Филлис Дороти Джеймс

«Маяк»

Памяти моего мужа

Коннора Бэнтри Уайта

1920–1964

От Автора

Великобритания — счастливый обладатель множества прибрежных островов, радующих глаз своей красотой и разнообразием. Однако близ берега Корнуолла среди них невозможно было бы отыскать остров Кум — место действия романа «Маяк». И сам остров, и злополучные события, описанные в романе, и все персонажи книги, живые и умершие, целиком и полностью вымышлены и существуют лишь в интереснейшем психологическом феномене, имя которому — воображение автора детективных романов.

Ф. Д. Джеймс

Пролог

1

Коммандер Адам Дэлглиш давно уже привык к неотложным вызовам на незапланированные встречи с неожиданными людьми и в самое неудобное для него время. Однако причина у таких вызовов обычно была одна и та же: он мог с уверенностью сказать, что где-то обнаружено мертвое тело, требующее его — Дэлглиша — внимания. Разумеется, случались и другие срочные вызовы, другие встречи, иногда — на самом высшем уровне. Дэлглиш, как постоянный и ближайший помощник комиссара Скотланд-Ярда, должен был выполнять целый ряд функций, количество и значимость которых все возрастали, так что в конце концов стало практически невозможно определить круг его обязанностей, и многим из его коллег пришлось оставить всякие попытки на этот счет. Но стоило ему сделать лишь первый шаг в кабинет Харкнесса — заместителя комиссара, — находящийся на седьмом этаже Скотланд-Ярда, как стало очевидно, что на этой встрече, созванной в десять пятьдесят пять утра, в субботу, 23 октября, речь пойдет именно об убийстве. И дело вовсе не в том, что лица, обращенные к нему, были напряжены и серьезны (провал в каком-нибудь из отделов мог вызвать еще большую тревогу), а, пожалуй, в том, что насильственная смерть всегда порождает какую-то странную неловкость, тревожное осознание того факта, что на свете существует нечто, не поддающееся контролю государственных чиновников.

Только три человека ждали Дэлглиша в этом кабинете, и он был удивлен, что увидел среди них Александра Конистона из министерства иностранных дел и по делам Содружества. Ему нравился Конистон — это был один из тех немногих оригиналов, каких еще можно было изредка встретить в министерской среде, день ото дня становившейся все более конформистской и политизированной. Конистон славился своим умением разрешать кризисные ситуации. Отчасти это основывалось на его уверенности в том, что не бывает чрезвычайных происшествий, которые не подлежали бы объяснению посредством ссылки на прецедент или на ведомственные установления; если же такие ортодоксальные объяснения ничего не объясняли, Конистон выказывал оригинальную и опасную способность проявлять творческую инициативу, каковая в соответствии с чиновничьей логикой должна была бы неминуемо привести к беде, но никогда к ней не приводила. Лишь очень немногие из лабиринтов вестминстерского чиновничьего аппарата оставались Дэлглишу неизвестны, и он давно уже сделал для себя вывод, что двойственность характера Конистона унаследована им от предков. Целые поколения Конистонов были военными. Зарубежные поля сражений времен имперских устремлений Британии были удобрены телами бесчисленных, ушедших в небытие жертв прежних Конистонов, отлично умевших разрешать кризисные ситуации. Даже экстравагантный вид Александра Конистона говорил об этой двойственности. Он — единственный среди своих коллег — носил строгий темный костюм в тонкую полоску, соблюдая традицию государственных служащих тридцатых годов прошлого века, тогда как лицо его — широкоскулое, худое и веснушчатое — и шапка непослушных волос, более всего напоминавших солому, делали его похожим на фермера.

Он сидел рядом с Дэлглишем, напротив одного из широких окон кабинета. Первые десять минут этой встречи прошли удивительно немногословно, что было не вполне обычно. Конистон сидел, слегка наклонив стул назад, спокойно разглядывая панораму шпилей и башен, освещенных не по сезону яркими лучами утреннего солнца, грозящего вот-вот скрыться за облаками. В кабинете, кроме Дэлглиша и Конистона, были еще заместитель комиссара Харкнесс и розовощекий молодой человек из МИ-5, представленный старшим коллегам как Колин Ривз. Из этих четверых Конистон, которого более всех касалось сегодняшнее дело, высказывался крайне редко, а Ривз, изо всех сил старавшийся запомнить то, о чем здесь шла речь, не прибегая к унижающей достоинство процедуре записывания за говорящими, вообще не произнес ни слова. Наконец Конистон собрался резюмировать сказанное.

— Убийство в данном случае — самое неприятное для нас событие; самоубийство тоже не менее неприятно при сложившихся обстоятельствах. Случайная смерть… Это мы, пожалуй, могли бы пережить. Поскольку есть жертва, огласки нам не избежать, независимо оттого, какова причина смерти, но мы легко могли бы держать все под контролем, если только это не убийство. Проблема в том, что у нас не так уж много времени. Точная дата еще не определена, но премьер-министр хотел бы провести там сверхсекретную международную встречу в начале января. Удачное время. Парламент не заседает, ничего особенного после рождественских праздников обычно не происходит, никто и не ждет ничего особенного. Премьер-министр, по всей видимости, твердо решил провести запланированную встречу именно на острове Кум. Так что вы возьметесь за это дело, да, Адам? Прекрасно.

Прежде чем Дэлглиш успел ответить, вмешался Харкнесс:

— Уровень секретности, если встреча состоится… выше просто не бывает.

«И даже если тебе известно, в чем я сильно сомневаюсь, — подумал Дэлглиш, — кто будет на этой сверхсекретной конференции и с какой целью, ты не намерен мне об этом сообщать». Секретность всегда основывается на принципе «знает тот, кому необходимо». Он мог, пожалуй, кое о чем догадаться, но особого любопытства не испытывал. Однако, с другой стороны, его ведь просили расследовать дело о насильственной смерти, и некоторые вещи ему было просто необходимо знать.

Прежде чем Колин Ривз успел осознать, что настал его черед высказаться, снова заговорил Конистон:

— Обо всем этом, естественно, позаботятся. Мы не ожидаем никаких сложностей. Мы уже сталкивались с похожей ситуацией несколько лет назад — еще до вас, Харкнесс, — когда один весьма известный политик решил, что ему следует отдохнуть от своего начальника охраны, и зарезервировал себе на две недели коттедж на Куме. Высокопоставленный гость смог вытерпеть всего два дня в покое и одиночестве острова, а затем осознал, что его жизнь совершенно бессмысленна без красного министерского чемоданчика. Я склонен полагать, что остров Кум и был предназначен для того, чтобы рождать у людей такие мысли, но гость этого не понял. Нет, я не думаю, что нам стоит беспокоить наших друзей с южного берега Темзы.

Ну что ж, так будет гораздо легче. Подключать службу безопасности — только напрашиваться на лишние проблемы. Дэлглиш считал, что после того, как — в ответ на публичные требования большей открытости — служба безопасности сбросила покров таинственности, она, подобно монархии, отчасти утратила ту полусвященную патину всемогущества, какая обычно окутывает тех, кто имеет дело с тайнами, доступными лишь немногим. Сегодня всем известно не только имя главы этой службы: его фотографии публикуются в прессе, а его предшественница даже написала автобиографическую книгу, где изобразила и само главное управление — эксцентричный, восточного вида, памятник модернизму, занимающий господствующее положение в своем районе на южном берегу Темзы и скорее привлекающий любопытные взгляды, чем их избегающий. Отказ от таинственности имел свои недостатки: на эту организацию стали смотреть как на обычное бюрократическое учреждение, укомплектованное обычными людьми, которым — как и всем нам — свойственно ошибаться и запутываться. Впрочем, Дэлглиш не ожидал никаких проблем со стороны службы безопасности. То, что МИ-5 здесь представлял чиновник среднего звена, позволяло догадываться, что единичная смерть на одном из прибрежных островов вовсе не являлась для них первоочередной заботой в данный момент.

— Я не могу заняться этим делом, не имея должной информации, — сказал он. — Вы не сообщили мне ничего, кроме того, кто погиб, где погиб и как — по всей видимости — погиб. Расскажите мне об острове. Где точно он находится?

Харкнесс был на этот раз в одном из своих самых неприятных настроений. Он едва мог скрыть дурное расположение духа, приняв важный вид и пускаясь в многословные объяснения. Большая карта на столе перед ними лежала чуть криво. Харкнесс уложил ее поаккуратнее, выровняв вдоль края стола, подтолкнул к Дэлглишу и ткнул в нее указательным пальцем:

— Вот он. Остров Кум. Близ берега Корнуолла, примерно в двадцати милях к юго-западу от острова Ланди и милях в двенадцати — это по довольно грубым подсчетам — от материка, в данном случае — от Пентворти. Ближайший большой город — Ньюки. — Харкнесс взглянул на Конистона. — Продолжайте теперь вы. Эту кашу все-таки не нам, а вам расхлебывать надо.

Конистон заговорил, обращаясь непосредственно к Дэлглишу:

— Придется потратить какое-то время на предысторию. Она поможет объяснить, что такое остров Кум, а если этого не знать, вы можете оказаться там в незавидном положении. Более четырех столетий этот остров принадлежал семейству Холкумов: они приобрели его в шестнадцатом веке, хотя, кажется, никто понятия не имеет, каким именно образом. Возможно, какой-то из Холкумов просто приплыл туда с горсткой вооруженных слуг, поднял там свой личный штандарт и завладел островом. Вряд ли у него нашлось много конкурентов. Право на владение было позднее подтверждено Генрихом Восьмым, когда удалось избавиться от средиземноморских пиратов, устроивших там перевалочный пункт, — они занимались работорговлей у берегов Девона и Корнуолла. После этого Кум был более или менее заброшен, вплоть до восемнадцатого века, когда Холкумы снова им заинтересовались и стали наезжать туда — понаблюдать жизнь птиц или устроить пикник. Потом некий Джералд Холкум, родившийся в конце девятнадцатого века, решил использовать остров для семейных каникул. Он восстановил на острове коттеджи и в 1912 году построил там дом и дополнительные помещения для обслуги. Семья отправлялась туда каждое лето — это были головокружительные времена перед Первой мировой войной. Война все изменила. Два старших сына погибли: один — во Франции, другой — на Галлиполи. Холкумы никогда не умели делать деньги на войнах, они умели там погибать. Так что остался один, самый младший сын — Генри: у него была чахотка, и к военной службе он оказался непригоден. По-видимому, после гибели обоих братьев он был преисполнен чувства собственной абсолютной никчемности и не испытывал особого желания воспользоваться наследством. Деньги Холкумам поступали не от земельных владений, а от разумного помещения капитала, так что к концу двадцатых годов их ручеек более или менее иссяк. И в 1930 году с тем, что у него осталось, Генри Холкум основал благотворительный фонд, нашел нескольких богатых сторонников и передал остров вместе с недвижимостью этому фонду. Идея его заключалась в том, чтобы остров стал местом отдыха и уединения для людей, чей пост требовал большой ответственности, для тех, кто хотел укрыться от трудностей своей профессиональной жизни.

Тут он впервые за все время наклонился и, открыв портфель, достал из него папку с грифом «Секретно». Перелистав документы, он вынул из папки одну страничку.

— Вот здесь у меня имеется точная формулировка. Она дает совершенно ясное представление о намерениях Генри Холкума.

«Для мужей, исполняющих опасное, трудное и требующее большой ответственности дело служения Короне и своей стране, будь то в вооруженных силах, в политике, науке, промышленности или в искусстве; для тех, кому может потребоваться время для восстановления сил в тишине, покое и уединении».

Как мило и как типично для того времени, не правда ли? И разумеется, ни малейшего упоминания о женщинах. Тридцатые годы, не следует забывать об этом! Тем не менее принято считать, что слово «мужи» все же включает в себя и женщин. Они там, на острове, принимают одновременно не более пяти человек, которых расселяют по своему выбору либо в главном доме, либо в каком-нибудь из каменных коттеджей. То, что предлагает гостям остров Кум, — это главным образом покой и безопасность. В последние несколько десятилетий безопасность, по всей видимости, приобрела наибольшее значение. Те, кому необходимо время для размышлений, могут отправляться туда без охраны, в полной уверенности, что там им ничто не угрожает и никто их не побеспокоит. На острове имеется посадочная площадка для вертолетов, которые доставляют гостей, и небольшая пристань — единственное место, где можно высадиться на берег с моря. Случайные визитеры на остров не допускаются, запрещено даже пользоваться мобильными телефонами… Впрочем, туда все равно сигнал не дошел бы. Они там себя не афишируют, всячески стараются держаться в тени. Люди едут к ним обычно по личной рекомендации кого-либо из основателей фонда, или постоянного клиента, или кого-то, кто там уже побывал. Так что вы понимаете, почему Кум так привлекателен для премьер-министра.

— А чем его Чекерс[1] не устраивает? Что там плохого? — выпалил вдруг Ривз.

Каждый из троих обратил на него светлый заинтересованный взор человека взрослого, стремящегося приободрить не по летам развитого ребенка.

— Да ничего, — ответил Конистон. — Очень приятный дом, как я себе представляю, со всеми возможными удобствами. Только гостей, приглашенных в Чекерс, обычно сразу замечают. Не в этом ли главная цель их появления там?

— А как на Даунинг-стрит[2] узнали про остров? — спросил Дэлглиш.

Конистон аккуратно вложил страничку обратно в папку.

— От одного из друзей премьер-министра, которого совсем недавно возвели в дворянское достоинство. Он съездил на остров отдохнуть от опасного, трудного и требующего большой ответственности дела по созданию еще одной сети бакалейных магазинов для своей личной империи и по добавлению еще одного миллиарда к своему личному состоянию.

— Но на острове предположительно должен быть какой-то постоянный штат обслуги. Или все эти важные персоны сами моют за собой посуду? — спросил Дэлглиш.

— Там имеется ответственный секретарь — Руперт Мэйкрофт, раньше он был городским юрисконсультом в Уорнборо. Нам пришлось посвятить его в наши планы и, разумеется, информировать попечителей фонда о том, что на Даунинг-стрит будут им весьма признательны, если где-то в начале января на острове смогут принять нескольких важных гостей. Пока все это лишь ориентировочно, но мы попросили Мэйкрофта в ноябре уже не принимать заказы на размещение отдыхающих. Остров обслуживает постоянный штат — лодочник, экономка, повариха. Мы кое-что знаем о каждом из них. Пара-тройка из тех гостей, что уже побывали на острове, были персонами достаточно важными, чтобы потребовалась проверка благонадежности обслуги. Ее провели очень осторожно и тщательно. Есть там и постоянно живущий врач — доктор Гай Стейвли с женой, хотя, как мне представляется, она чаще отсутствует, чем присутствует на острове. Явно не выносит тамошнюю скуку. Стейвли был практикующим врачом в Лондоне, но сбежал. Похоже, поставил неверный диагноз, и ребенок умер, вот он и нашел себе работку в таком месте, где худшее, что может случиться, — это если кто-нибудь со скалы свалится, а он тут будет совершенно ни при чем.

— Только один из обслуги имел судимость, — вмешался Харкнесс. — Это лодочник, Джаго Тэмлин. Осужден в 1968-м за нанесение тяжких телесных повреждений. Насколько я понимаю, там были какие-то смягчающие обстоятельства, но нападение оказалось весьма серьезным. Он отсидел год. С тех пор ни в чем дурном не замечен.

— А когда прибыли те гости, что сейчас там живут? — спросил Дэлглиш.

— Все пятеро — на прошлой неделе. Писатель Натан Оливер, с дочерью Мирандой и литературным редактором Деннисом Тремлеттом, приехал в понедельник. Немецкий дипломат в отставке — доктор Раймунд Шпайдель, бывший посол Германии в Пекине, прибыл на частной яхте из Франции в среду, а доктор Марк Йелланд, директор научно-исследовательской лаборатории Хейз-Сколлинга — она находится в одном из центральных графств, и ее облюбовали для своих нападок активисты Движения за освобождение животных — явился в четверг. Мэйкрофт вполне сможет дать вам полную картину происходящего.

Тут снова вмешался Харкнесс:

— Лучше вам поменьше людей с собой взять. Во всяком случае, до тех пор, пока не выясните, с чем именно приходится иметь дело. Чем вторжение немноголюднее, тем лучше.

— Вряд ли это будет похоже на вторжение, — сказал Дэлглиш. — Я все еще жду замены Тарранта, но со мной могут поехать инспектор Кейт Мискин и сержант Бентон-Смит. Возможно, на этом этапе мы сумеем обойтись без офицера спецсвязи и без официального фотографа, но, если окажется, что это убийство, мне придется вызвать подкрепление или обратиться к местной полиции, чтобы они взялись за это дело. И мне понадобится патологоанатом. Я поговорю с Кинастоном, если смогу до него дозвониться. Если он расследует какое-то дело, его может не быть в лаборатории.

— В этом нет необходимости. Мы пригласим Эдит Гленистер. Вы, конечно, с ней знакомы.

— Разве она все еще работает?

Дэлглишу ответил Конистон:

— Официально она ушла на пенсию два года назад. Но она время от времени работает, главным образом в тех случаях, когда расследование связано с высокой секретностью, особенно за рубежом. Ей ведь шестьдесят пять, она уже достаточно походила с оперативниками местной уголовной полиции по размокшим полям в увязающих в глине резиновых сапогах, довольно насмотрелась на разлагающиеся трупы в сточных канавах.

Дэлглиш сомневался, что именно это стало причиной ухода профессора Гленистер на пенсию. Он никогда с ней вместе не работал, но ему была хорошо известна ее репутация. Ее считали одной из самых высоко ценимых судебных патологоанатомов-женщин; она отличалась тем, что могла установить время смерти с прямо-таки сверхъестественной точностью, ее заключения о проведенной аутопсии составлялись без промедления и были исчерпывающими, а показания, которые она давала в качестве судебного медэксперта, — удивительно четкими и ясными. Еще она отличалась от других тем, что настойчиво проводила грань между функциями патологоанатома и офицера полиции, ведущего расследование. Насколько он знал, профессор Гленистер никогда не стала бы выслушивать подробности об обстоятельствах убийства, прежде чем сама не осмотрит тело жертвы, чтобы не подойти к обследованию трупа с предвзятым мнением. Перспектива работы с ней Дэлглиша сразу же заинтересовала, и он не сомневался, что в данном случае инициатива пригласить именно ее исходила от министерства иностранных дел. Тем не менее он все же предпочел бы работать со своим всегдашним патологоанатомом.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что Майлз Кинастон не умеет держать язык за зубами? — спросил он.

— Разумеется, нет! — резко возразил Харкнесс. — Просто Корнуолл — никак не его участок. Юго-западом сейчас занимается профессор Гленистер. Да и все равно Кинастона сейчас нет на месте, мы проверяли.

Дэлглиш чуть было не сказал: «Как удобно для министра иностранных дел! Тут им уж точно времени терять не пришлось».

А Харкнесс продолжал:

— Вы сможете заехать за ней на военный аэродром в Сент-Могане, это рядом с Ньюки, а они там предоставят вам специальный вертолет, чтобы отправить тело в морг, где она часто работает. Она понимает, что это весьма срочное дело. Вы должны получить ее заключение завтра утром.

— Значит, Мэйкрофт позвонил вам сразу, как только смог, после того, как они обнаружили тело? — спросил Дэлглиш. — Я полагаю, он следовал инструкциям?

— Ему еще раньше дали номер телефона, предупредили, что номер сверхсекретный, и настоятельно рекомендовали позвонить попечителям фонда в том случае, если на острове произойдет что-либо неподобающее. Ему уже сообщили, что вы прибудете вертолетом и что ожидать вас следует после полудня.

— Ему трудно будет объяснить коллегам, почему расследовать эту смерть прислали коммандера столичной полиции и детектива-инспектора, а не сотрудников местного отделения уголовной полиции, — сказал Дэлглиш. — Впрочем, я полагаю, вы об этом позаботились.

Харкнесс ответил:

— Насколько это было возможно. Начальник полиции графства, разумеется, введен в курс дела. Нет смысла спорить о том, кто должен взять на себя ответственность, до тех пор, пока не выясним, что мы расследуем — убийство или нет. Пока что они вполне согласны сотрудничать. Если мы имеем дело с убийством, а остров действительно такое закрытое и безопасное место, как они утверждают, подозреваемых будет не так уж много. Это должно ускорить расследование.

Только человек, не имеющий представления о том, как ведется расследование убийства, или благополучно забывший не вполне удачные эпизоды своего прошлого, мог позволить себе высказать столь неверное мнение. Немногочисленная группа подозреваемых, если каждый из ее членов достаточно умен и предусмотрителен, чтобы хранить тайну, и способен противостоять роковому стремлению сообщить больше, чем спрашивают, может осложнить какое угодно расследование и совершенно запутать дело.

От двери Конистон обернулся к Харкнессу:

— Надеюсь, на острове прилично кормят? Постели удобные?

Харкнесс холодно отозвался:

— У нас не было времени спросить об этом. Откровенно говоря, мне это и в голову не пришло. Я склонен думать, что вопрос о качестве поварихи и состоянии матрасов скорее в вашей компетенции, чем в нашей. Нас прежде всего интересует труп.

Конистон принял эту колкость вполне добродушно:

— Верно. Мы проверим все эти прелести, если с этой конференцией все получится. Первое, чему обучаются богатые и властные, — это важность комфорта. Мне надо было упомянуть, что последняя представительница рода Холкумов постоянно живет на острове. Это мисс Эмили Холкум, ей за восемьдесят, ученая дама, в былые годы преподавала в Оксфорде. Кажется, историю. Это ведь и ваш предмет, верно, Адам? Впрочем, вы в другом каком-то месте работали, да? Она либо станет вашим союзником, либо — может статься — будет вам досаждать. Насколько я знаю ученых дам, второе гораздо более вероятно. Спасибо, что взялись за это дело. Будем поддерживать связь.

Харкнесс поднялся со своего места — проводить Конистона и Ривза к выходу из Скотланд-Ярда. Простившись с ними у лифтов, Дэлглиш пошел в свой кабинет позвонить Кейт и Бентону-Смиту. Потом ему нужно было сделать еще один, гораздо более трудный звонок. Этот вечер и весь завтрашний день они с Эммой Лавенэм собирались побыть вдвоем. Если она намеревалась провести первую половину дня в Лондоне, то, должно быть, уже выехала из дома. Придется дозваниваться ей по мобильному телефону. Это будет далеко не первый звонок подобного рода, и, как всегда, он окажется ожидаемым. Она не станет жаловаться — Эмма никогда не жалуется. У них обоих порой возникали неотложные обязанности, и то время, которое они могли провести вместе, обретало еще большее значение из-за того, что не всегда можно было с уверенностью считать, что встреча состоится. И было три слова, которые Адам хотел сказать ей, но понимал, что никогда не сможет произнести их по телефону. Так что и словам этим придется подождать.

Он приоткрыл дверь в комнату секретаря.

— Свяжите меня с детективом-инспектором Мискин и с сержантом Бентоном-Смитом, ладно, Сюзи? Потом мне понадобится машина — поеду на вертодром, в Баттерси, по пути захвачу сначала Бентона-Смита, потом — инспектора Мискин. Ее следственный чемоданчик — у нее в кабинете. Будьте добры, позаботьтесь, чтобы его положили в машину.

Этот вызов не мог случиться в более неудачный момент. Дэлглиш уже целый месяц работал по шестнадцать часов в сутки, чувствовал себя усталым и, хотя умел преодолевать усталость, единственное, о чем он мечтал, был отдых, покой и два благословенных дня вдвоем с Эммой. Он говорил себе, что сам виноват в том, что выходные испорчены. Никто не заставлял его браться за расследование предположительного убийства, какое бы политическое или общественное значение ни представляла собой жертва, каким вызывающим ни было бы это убийство. Были среди его начальства люди, предпочитавшие, чтобы он сконцентрировал свои усилия на проектах, с которыми он уже был теснейшим образом связан, которые касались сложных условий работы полиции в многонациональном обществе, где наркотики, террористическая деятельность и международные криминальные корпорации представляют весьма существенную опасность; он должен был разработать предложения по созданию новой сыскной полиции для расследования тяжких преступлений в общенациональном масштабе.[3] Эти планы извращались политическими соображениями — обычное дело в высших полицейских кругах. Столполу нужны были старшие офицеры, которые чувствовали бы себя независимо в этом двойственном мире. Дэлглиш опасался, что ему грозит риск стать еще одним чиновником, членом постоянного комитета, советником, координатором — кем угодно, только не детективом. Если такое случится, сможет ли он остаться поэтом? Разве не в плодородной почве расследования преступлений, не в захватывающем дух срывании покровов, укрывающих истину, не в совместном напряжении сил и ощущении грозящей опасности и не в сострадании несчастным сломанным судьбам зарождаются ростки его стихов?

Однако сейчас, когда Кейт и Бентон-Смит уже, очевидно, в пути, нужно многое сделать, и к тому же как можно скорее. Нужно тактично отменить кое-какие встречи, убрать под замок кое-какие бумаги, ввести в курс дела сотрудников отдела по связям с общественностью. Для таких неотложных случаев у него всегда был наготове небольшой чемодан, но он остался дома, в Куинхите, и Адам обрадовался, что ему надо туда заехать. Он никогда еще не звонил Эмме из Скотланд-Ярда. Она обычно уже по его голосу понимала, что он собирается сказать. Она, разумеется, сама решит, как ей провести выходные, может быть, даже выкинув всякую мысль о нем из головы так же, как он оказался на это время выкинут из ее общества.

Десять минут спустя он запер кабинет и впервые оглянулся на закрытую дверь, словно прощаясь с давно знакомым местом, которое, возможно, ему больше никогда не придется увидеть.

2

В своей квартире над Темзой детектив-инспектор Кейт Мискин была еще в постели. Обычно она задолго до этого часа уже сидела за столом у себя в кабинете и даже в дни отдыха успевала принять душ, тщательно одеться и позавтракать. Кейт привыкла вставать очень рано. Отчасти это был ее сознательный выбор, отчасти — наследие детства, когда каждодневное пугающее предчувствие воображаемой катастрофы заставляло ее, как только она просыпалась, натягивать на себя одежду в отчаянной попытке успеть избежать несчастья — вдруг пожар в какой-нибудь из квартир ниже этажом и нельзя будет спастись, вдруг самолет врежется в окно или землетрясение покачнет высотку, задрожат балконные перила и обломятся под ее руками… Облегчение наступало, стоило ей заслышать голос бабушки, вечно недовольный и какой-то хрупкий, зовущий девочку пить утренний чай. У бабушки были причины для недовольства: смерть дочери, которую она и рожать-то не хотела, жизнь в тесных комнатушках многоэтажного дома, где ей вовсе не хотелось жить, тяжкая ноша — незаконнорожденная внучка, заботу о которой она совсем не хотела на себя брать, и боль любви к ней — к этой боли она вряд ли была готова. Но бабушка умерла, а так как прошлое не умирает, потому что просто не может умереть, Кейт за долгие и мучительные годы научилась признавать и принимать его со всеми его хорошими и плохими чертами, со всем тем, что оно с ней сделало.

Теперь она видела перед собой совсем иной Лондон. Ее квартира на берегу реки находилась в торце дома, окна выходили на две стороны, и балконов тоже было два. Из гостиной Кейт могла смотреть на юго-запад, видеть реку с непрерывно идущими по ней судами: проплывали баржи, прогулочные яхты, катера речной полиции и управления лондонского порта, круизные лайнеры, идущие вверх по течению, чтобы встать на якорь у Тауэрского моста. А из окна спальни открывалась панорама пристани Канари-Уорф; ее верхушка — маяк — словно гигантский карандаш, стоячая вода старого вест-индского дока, доклендская узкоколейка, чьи поезда походили на детские заводные игрушки. Ей по душе был этот стимулирующий контраст, здесь она могла по собственному желанию переходить от старого к новому, наблюдая жизнь реки, со всеми ее противоречиями, от рассвета до самых сумерек. Когда спускалась ночь, Кейт любила стоять у перил балкона, глядя, как меняется город, превращаясь в блистательную живую картину, полную света, заставляющего гаснуть звезды, пятнающего небо малиновым заревом.

Эта квартира, которую она так давно планировала купить и так удачно приобретенная с помощью тщательно продуманной ипотечной ссуды, стала теперь ее домашним очагом, ее прибежищем, гарантией безопасности, воплощением долголетней мечты, обретшей реальность в кирпиче и штукатурке. Никто из ее коллег ни разу не был приглашен в эту квартиру, а ее первый и единственный любовник, Элан Скалли, давно уехал в Америку. Он хотел, чтобы Кейт поехала с ним, но она отказалась, — отчасти из боязни связать себя обязательствами, но прежде всего потому, что самым главным для нее всегда была работа. Однако сегодня, впервые после их последней проведенной вместе ночи, она была не одна.

Она с удовольствием потянулась на удобной двуспальной кровати. За прозрачными занавесями утреннее небо сияло бледной голубизной над тучей, разделившей его надвое узким серым мазком. Вчерашний прогноз погоды обещал еще один солнечный день поздней осени, с переменной облачностью и незначительными дождями. Из кухни доносились приятные негромкие звуки — шипение воды, наливаемой в чайник, щелчок закрывающейся дверцы буфета, позвякивание чашек о блюдца. Детектив-инспектор Пьер Таррант готовил кофе. Впервые оставшись одна с тех пор, как они вместе вошли в ее квартиру, она перебирала в памяти последние, двадцать четыре часа, ни о чем не сожалея, а лишь поражаясь тому, что такое вообще могло случиться.

В понедельник Пьер позвонил ей на работу рано утром, чтобы пригласить ее пообедать с ним в пятницу вечером. Звонок был совершенно неожиданным: с тех пор, как Пьер ушел из группы в антитеррористический отдел, они ни разу не разговаривали. Они работали в спецотделе Дэлглиша много лет, уважали друг друга, их стимулировало полупризнанное обоими соперничество, которое, как она понимала, коммандер Дэлглиш умело использовал; они порой спорили — яростно, но без озлобления. Кейт тогда — как, впрочем, и теперь — считала Пьера одним из самых сексуально привлекательных мужчин, с которыми ей когда-либо приходилось работать. Но даже если бы он осторожно попытался дать ей понять, что она его интересует как женщина, она не откликнулась бы на его призыв. Завести интрижку с ближайшим сотрудником означало бы рискнуть чем-то большим, чем собственная дееспособностъ: одному из них пришлось бы уйти из спецотдела. Но ведь именно работа освободила ее от комплекса Эллисон-Феаруэзер-билдингз. Она не собиралась подвергать опасности все, чего смогла добиться, ступив на соблазнительную, но весьма скользкую дорожку.

Она убрала мобильный телефон, немного удивившись, что так легко приняла приглашение, и озадаченно подумала, что же может стоять за этим? Может быть, Пьер хочет о чем-то ее попросить или что-то с ней обсудить? Непохоже. Столполовская молва, обычно вполне информативная, доносила слухи о том, что новая работа не приносит ему удовлетворения, но ведь мужчины обычно рассказывают женщинам о своих успехах, а не о неудачных решениях. Он предложил встретиться в половине восьмого в ресторане «У Шики», спросив сначала, любит ли она рыбу. Выбор ресторана, пользовавшегося в Лондоне высокой репутацией и, конечно, далеко не дешевого, несомненно, о чем-то говорил, только не ясно было, о чем. То ли Пьер собирался отпраздновать что-то, то ли такая экстравагантность была у него в обычае, когда он приглашал женщину с ним пообедать? В конце концов впечатление всегда было такое, что он не испытывает недостатка в деньгах, впрочем, судя по всему, и в женщинах тоже.

Он уже ждал ее, когда она пришла. Кейт заметила быстрый одобрительный взгляд, которым он окинул ее, поднимаясь к ней навстречу, и порадовалась, что постаралась уложить в высокую прическу свои густые волосы, которые она, выходя на работу, обычно туго затягивала назад и заплетала в косу или закалывала узлом на затылке. На ней была блузка из светлого матового шелка, а в качестве украшения Кейт надела свою единственную драгоценность — старинные золотые серьги: в каждой сережке светилось по одной жемчужине. Ее заинтересовало и немного позабавило то, что Пьер тоже постарался принарядиться. Она не могла припомнить, чтобы хоть раз видела его в строгом костюме и при галстуке, и едва удержалась, чтобы не сказать: «Ох и почистили же мы с тобой перышки!»

Их усадили за угловой столик, очень удобный для доверительных разговоров, но этого почти не потребовалось. Обед прошел очень удачно: оба они не торопясь, без всякого стеснения наслаждались вкусной едой. Как она и ожидала, Пьер мало рассказывал о новой работе. Немного поговорили о недавно прочитанных книгах, о фильмах, которые нашли время посмотреть. Кейт понимала, что это не более чем обычная беседа не очень близких людей на первом свидании. Потом ступили на более знакомую обоим почву — заговорили о делах, которые расследовали вместе, о последних столполовских сплетнях и даже решились рассказать друг другу кое-какие подробности своей личной жизни.

Покончив с главным блюдом — дуврской камбалой, — Пьер спросил:

— Ну, как идут дела у красавчика сержанта?

Кейт не подала виду, что этот вопрос ее позабавил. Пьеру никогда не удавалось как следует скрыть свою неприязнь к Фрэнсису Бентону-Смиту. Кейт подозревала, что дело даже не столько в необычайно привлекательной внешности Бентона, сколько в одинаковом отношении обоих к работе: сознательно сдерживаемое честолюбие, интеллектуальность, тщательно рассчитанный путь наверх, опирающийся на уверенность, что поскольку их работа приносит пользу правоохранительной деятельности в целом, это в конечном счете будет признано и отмечено быстрым продвижением по службе.

— Да вполне нормально. Пожалуй, чуть слишком старается угодить, но ведь мы все тоже старались, когда А.Д. нас к себе взял, разве не так? Нет, он вполне годится.

— Слух прошел, что А.Д. готовит его на мое место.

— На твое бывшее место? Думаю, это возможно. Он ведь еще никого на твое место не взял. А может быть, наверху выжидают, пока решатся дела с нашим отделом. Могут вообще его закрыть, кто знает? Они вечно пристают к А.Д. с предложениями всяких мест повыше да поважней — вот теперь планируют создать общенациональный департамент уголовного розыска, ты, конечно, слышал, все об этом говорят. А.Д. то и дело должен присутствовать то на одной встрече на высшем уровне, то на другой.

За пудингом разговор становился все более бессвязным. Неожиданно Пьер произнес:

— Не люблю пить кофе сразу после рыбы.

— Или после такого вина, но мне надо бы протрезветь.

Однако Кейт сама поняла, что это прозвучало неискренне: она всегда пила не очень много, не желая утратить контроль над собой.

— Можем поехать ко мне, это довольно близко.

И она откликнулась:

— Или ко мне. У меня — вид на Темзу.

И ее предложение, и то, как он его принял, прозвучало просто и естественно. Он ответил:

— Тогда — к тебе. Только мне надо по дороге домой заскочить.

Он отсутствовал всего пару минут. Кейт сама предложила подождать его в машине. Двадцать минут спустя, отпирая дверь своей квартиры и входя вместе с Пьером в просторную гостиную с целой стеной окон, выходящих на Темзу, Кейт вдруг увидела эту комнату свежим взглядом: абсолютно стандартная, вся мебель новая, никаких сувениров, никаких признаков того, что у хозяйки есть личная жизнь, родители, семья, вещи, передававшиеся от поколения к поколению; все чисто прибрано, безлично — словно квартира, выставленная на продажу и хитроумно обставленная так, чтобы ее поскорее купили. Но Пьер, не глядя вокруг, сразу прошел к окнам и через стеклянную дверь вышел на балкон.

— Теперь вижу, почему ты ее выбрала, Кейт.

Она не вышла вместе с ним, стояла и смотрела на его спину и дальше — за него, на черную колышущуюся воду, иссеченную, изрезанную серебряными бликами, на шпили и башни, на огромные темные здания на том берегу, испещренные прямоугольниками света. Пьер прошел на кухню вместе с ней и стоял рядом, пока она молола кофейные зерна, доставала кружки, подогревала взятое из холодильника молоко. К тому времени, когда, сидя на диване, они покончили с кофе и он наклонился к ней и нежно, но решительно поцеловал в губы, она уже поняла, что должно произойти. Но если честно, разве она не поняла этого в самый первый момент их встречи в ресторане?

— Хотелось бы душ принять, — сказал он.

— Господи, Пьер, какая проза! — засмеялась она. — Ванная вон за той дверью.

— А ты ко мне не хочешь присоединиться, а, Кейт?

— Места не хватит. Иди ты сначала.

Все было так легко, так естественно, так лишено всяких сомнений и волнений, даже простого обдумывания, сознательной мысли о том, что происходит. И вот теперь, лежа в постели при мягком свете ясного утра, слыша шум водяных струй, доносящийся из душа, она думала о прошедшей ночи, оставившей приятную путаницу воспоминаний и обрывки недосказанных фраз.

— А я думала, тебе нравятся безмозглые блондинки.

— Они не все безмозглые. И ты тоже блондинка.

Она ответила:

— Светло-каштановая, а не золотистая.

Он тогда снова повернулся к ней и, погрузив пальцы в ее волосы, провел по голове руками — жест был неожиданный, неожиданной была и его медлительная нежность.

Кейт ожидала, что Пьер — опытный и искусный любовник; однако она не ожидала, что их радостное плотское единение будет таким простым, без комплексов и стресса. Они легли вместе со смехом и с проснувшимся в обоих желанием. А потом, слегка отстранившись в широкой постели, она лежала, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя идущее к ней его тепло, и ей казалось таким естественным, что он здесь. Она понимала, что их любовное единение начало размягчать жесткий, застывший в ее душе сгусток недоверия к себе, настороженности, стремления защититься, который она постоянно носила словно тяжкий груз, к которому после разоблачительного доклада Макферсона[4] добавились еще и негодование, и ощущение предательства. Пьер, более циничный и более искушенный в политических делах, чем Кейт, не скрывал своего отношения к этому докладу.

— Все комиссии, ведущие официальное расследование, прекрасно знают, чего от них ждут. Некоторые их представители, не отличающиеся особым умом, делают это слишком усердно. Смешно бросать из-за этого любимую работу и нельзя допустить, чтобы это подорвало твою веру в собственные силы или нарушило душевное равновесие.

Дэлглиш тактично и без лишних слов убедил Кейт не подавать в отставку. Но она понимала, что в последние годы ее преданность делу, сознание выполняемого долга и наивный энтузиазм, с которыми она начинала свою работу в полиции, постепенно ослабевают. Она по-прежнему была высоко ценимым и весьма компетентным специалистом. Она любила эту работу и не могла вообразить себе никакого иного дела, для которого была бы столь же пригодна и какое могла бы выполнять столь же профессионально. Но ее стала пугать эмоциональная вовлеченность, требовавшая большей самозащиты, постоянного осознания того, что жизнь может сделать с человеком. Сейчас, лежа одна в постели и прислушиваясь к тому, как ходит по квартире Пьер, она ощутила почти забытое чувство радости.

Кейт проснулась первой и впервые — без привычной, оставшейся с детства тревоги. Она лежала целых полчаса, наслаждаясь ощущением физического, телесного довольства, следя, как крепнет утренний свет, прислушиваясь к первым дневным звучаниям реки, и только потом выскользнула из постели и направилась в ванную. Ее движения разбудили Пьера. Он пошевелился, протянул руки, ища ее, и вдруг резко сел в кровати, словно взлохмаченный йо-йо — «чертик из коробочки». Оба рассмеялись. На кухне они оказались вместе, он выжимал сок из апельсинов, пока она готовила чай, а потом они вынесли хрустящие подсушенные хлебцы с маслом на балкон и бросали крошки крикливым чайкам, слетавшимся к ним в шуме яростно хлопающих крыльев и с жадно раскрытыми клювами. А затем снова вернулись в постель.

Шум и журчание воды в ванной прекратились. Пора наконец встать, пора встретить лицом к лицу сложности нового дня. Она едва успела спустить ноги с кровати, как зазвонил ее мобильный телефон. Звонок рывком вывел ее из состояния покоя, будто она услышала его впервые в жизни. Из кухни вышел Пьер с обернутым вокруг бедер полотенцем, в руке он держал кофейник.

— О Господи! — сказала Кейт. — Нашел же момент!

— А может, это что-то личное?

— Только не по этому телефону.

Кейт протянула руку к ночному столику и взяла трубку. Она молча и напряженно слушала, потом произнесла: «Да, сэр» — и выключила телефон. И сказала, зная, что не может скрыть радостное волнение, звучащее в голосе:

— Новое дело. Подозревается убийство. Какой-то остров у побережья Корнуолла. Значит, лететь вертолетом. Машину оставлю здесь. А.Д. посылает полицейскую за Бентоном, а потом за мной. Встречаемся в Баттерси, на вертодроме.

— А твой следственный чемоданчик?

Кейт уже собиралась, быстро и четко, твердо зная, что надо делать и в каком порядке. Она ответила из двери ванной:

— Он в кабинете. А.Д. скажет, чтобы его в машину положили.

Пьер заметил:

— Раз он за тобой полицейскую машину посылает, мне надо побыстрей смываться. Если за рулем Нобби Кларк, не дай Бог, он меня увидит — вся шоферская мафия услышит эту новость в тот же момент. Не думаю, что нам стоит давать им повод развлекать друг друга сплетнями в столовой.

Через несколько минут она шлепнула на кровать небольшой матерчатый чемодан и принялась быстро и методично укладывать вещи. Как обычно, она наденет шерстяные брюки и твидовый пиджак, а к нему — кашемировый джемпер с высоким горлом. Даже если теплая погода удержится, нет смысла брать с собой что-нибудь полотняное или хлопчатобумажное: на острове — каким бы он ни был — редко бывает слишком тепло. Прочные уличные туфли улеглись на дно чемодана, за ними — трусики и бюстгальтер, всего одна смена — их же можно стирать каждый день. Она аккуратно сложила еще один джемпер, более теплый, и добавила, свернув так, чтобы не помять, шелковую блузку. Сверху легла пижама, затем — шерстяной халат. Кейт поместила в чемодан и туалетную сумку: она всегда держала ее наготове со всеми необходимыми принадлежностями. Последними она швырнула в чемодан пару чистых тетрадей, полдюжины шариковых ручек и недочитанную книгу в мягкой обложке.

Минут через пять оба они были уже одеты и готовы в путь. Кейт прошла с Пьером к подземному гаражу. У двери своего «альфа-ромео» он поцеловал ее в щеку и сказал:

— Спасибо тебе, что согласилась со мной пообедать, спасибо за завтрак и за все, что было в промежутке. Пошли мне открыточку с твоего таинственного острова. Всего шесть слов — этого вполне хватит. Более чем хватит, если они окажутся искренними. «Жаль, что тебя здесь нет. Кейт».

Она рассмеялась, но не ответила. В заднем окне «воксхолла», выезжавшего из гаража впереди Пьера, красовалась карточка: «В МАШИНЕ МЛАДЕНЕЦ!» Такое всегда приводило Пьера в бешенство. Он выхватил из бардачка карточку, надписанную от руки, и приставил ее к ветровому стеклу: «В МАШИНЕ ИРОД!» Потом прощальным жестом поднял руку и уехал.

Кейт стояла, глядя ему вслед, пока он не просигналил ей на прощание, выруливая на дорогу. И вот теперь ею овладевало совершенно иное, менее сложное и гораздо более привычное чувство. Какие бы проблемы ни породила эта необычайная ночь, сейчас не время было думать о них. Где-то на острове, в холодной абстракции смерти, лежало человеческое тело, пока лишь воображаемое. Небольшая группа людей ожидала прибытия полицейских, некоторые — в горе, большинство — в страхе, а кто-то один, несомненно, с таким же, как у нее, смешанным чувством возбуждения и решимости. Ей всегда было мучительно сознавать, что для того, чтобы она испытала это полувиноватое пьянящее возбуждение, кто-то должен был умереть. И ее ожидало то, что более всего доставляло ей радость, — встреча в конце дня с участниками расследования, когда А.Д. соберет их вместе и они втроем — она сама, Бентон-Смит и А.Д. — станут размышлять над показаниями свидетелей, отбирая, отбрасывая, сопоставляя улики, укладывая нужное на нужное место, словно мелкие фрагменты головоломки. Однако она понимала, где кроется корень слабенького ростка ее вины. Хотя они никогда об этом не говорили, она подозревала, что А.Д. испытывает то же самое чувство. Фрагментами этой головоломки были сломанные человеческие судьбы, погубленная жизнь мужчин и женщин.

Через три минуты, выйдя с чемоданом в руке к парадному входу, она увидела, как с дороги на боковую дорожку сворачивает приехавшая за ней полицейская машина. Рабочий день вступил в свои права.

3

Сержант Фрэнсис Бентон-Смит жил на шестнадцатом этаже многоквартирного дома: после войны целый квартал таких домов вырос к северо-западу от района Шепардз-Буш. Под его квартирой располагалось пятнадцать этажей точно таких же квартир, точно таких же балконов. Балконы тянулись во всю длину каждого этажа, они не давали человеку возможности уединиться, но Фрэнсиса соседи беспокоили мало. Один из них пользовался своей квартирой лишь как pied-a-terre[5] и бывал там очень редко, а другой, занятый какой-то таинственной деятельностью в Сити, уходил еще раньше, чем Бентон, и возвращался, по-конспираторски бесшумно, уже под утро. Этот дом когда-то принадлежал районному жилищному управлению, но затем районный совет его продал, новые владельцы дом подновили и выставили квартиры на продажу. И хотя вход и вестибюль были реконструированы, лифты модернизированы и пока еще не попорчены вандалами, а все внутри было свежеокрашено, дом по-прежнему представлял собой неудачный компромисс расчетливой экономичности с городской заносчивостью и популистской конформностью. Впрочем, с архитектурной точки зрения он хотя бы не оскорблял глаз. Он не вызывал никаких эмоций, кроме, пожалуй, удивления, что кто-то вообще захотел его построить.

Даже широкий вид, открывавшийся с балкона, был ничем не примечателен. Перед Бентоном простирался скучный индустриальный пейзаж в серых и черных тонах, в котором доминировали прямоугольники многоквартирных высоток, невыразительные промышленные строения и узкие улочки упрямо силившихся выжить террасных домов[6] девятнадцатого века, в наши дни ставших тщательно оберегаемой средой обитания честолюбивых молодых профессионалов. Над тесно набитой стоянкой жилых автофургонов дугой поднимался Уэстуэй. На стоянке, под бетонными столбами, жили временные обитатели города, люди, переезжающие с места на место в поисках работы или по каким-то иным причинам; они редко покидали свои жилища. Еще дальше виднелась огороженная площадка, заполненная искореженным металлом брошенных автомашин — мешанина ржавых останков с торчащими во все стороны острыми обломками, символ хрупкости человеческой жизни и человеческих надежд. Но когда спускалась ночь, этот вид преображался, утрачивал реальность, становился иллюзорным, ночные огни делали его странно мистическим. Сменялись цвета светофоров, машины мчались по призрачным дорогам, словно заводные игрушки, высотные подъемные краны, каждый с единственным огоньком на верхушке, угловато сгибались, как молящиеся жуки-богомолы, как гротескные циклопы ночи. В иссиня-черном небе самолеты бесшумно снижались, направляясь к аэропорту Хитроу; небо было исчерчено облаками, крашенными заревом огней, и по мере того, как сгущалась тьма, в высотных домах загорались окна.

Но ни ночью ни днем этот пейзаж не был уникальным лондонским пейзажем. Бентон чувствовал, что он мог бы отсюда смотреть на любой другой большой город. Никаких привычных лондонских вех здесь не было и в помине: ни мерцания реки, ни залитых светом мостов над ней, ни знакомых башен, ни куполов. Однако именно к этой сознательно выбранной анонимности он и стремился. Ведь он не стремился пустить здесь корни — у него не было родной почвы.

Фрэнсис переехал в эту квартиру полгода назад, когда стал работать в полиции. Он не мог бы отыскать ничего менее похожего на родительский дом на осененной густой листвой улице в Южном Кенсингтоне — дом с белыми ступенями и колоннадой перед входом, радующий глаз свежей краской и безупречной штукатуркой. Он решил уехать из своей небольшой отдельной квартиры на самом верху этого дома отчасти потому, что считал унизительным после того, как ему исполнилось восемнадцать лет, все еще жить с родителями, но главным образом потому, что не мог даже представить себе, как он пригласит кого-нибудь из сослуживцев к себе домой. Ведь стоило только войти в парадное, как сразу становилось ясно, о чем говорит этот дом: деньги, привилегии, культура, уверенность, свойственные преуспевающим либеральным представителям крупной буржуазии. Но он понимал, что его теперешняя очевидная независимость иллюзорна: и квартира, и все вещи в ней были куплены его родителями; на свою зарплату он не мог бы позволить себе никуда переехать. А устроился он здесь с полным комфортом. Он с грустной иронией говорил себе, что только гость, хорошо разбирающийся в современной меблировке, смог бы догадаться, сколько на самом деле стоят обманчиво простые предметы обстановки в его новом обиталище.

Однако никто из его сотрудников не приходил к нему в гости. Как и подобает новичку, он поначалу старался быть как можно более тактичным, понимая, что он проходит испытательный срок, гораздо более длительный и отличающийся гораздо более строгими требованиями, чем предварительная оценка его пригодности со стороны старших офицеров. Он надеялся если уж не на дружбу, то хотя бы на терпимость, уважение и признание коллег, во всяком случае, в той мере, в какой он этого заслуживал. Но он сознавал, что пока на него посматривают с некоторой настороженностью. Ему представлялось, что его окружает целый ряд разнообразных структур, включая и уголовное право, призванных защищать, в частности, его национальное самосознание, будто его так же легко оскорбить, как девицу викторианских времен, узревшую, как эксгибиционист обнажает перед ней гениталии. Он хотел бы, чтобы эти защитники расового равноправия оставили его в покое. Чего они, в конце концов, добиваются — продемонстрировать, что нацменьшинства болезненно обидчивые, психически неустойчивые параноики? И все же Бетон готов был согласиться, что отчасти он сам создает эту проблему, что его сдержанность, более глубокая, чем робость, и не столь простительная, мешает сближению. Они не понимали, кто он такой на самом деле: он и сам этого не понимал. И дело не просто в том, что он полукровка, думал Бентон. Лондон, тот мир, где он жил и работал, тот мир, который он знал, был населен множеством женщин и мужчин, вышедших из смешанных семей — разными в этих семьях были и национальность, и религия, и цвет кожи. Но все они, как ему казалось, умели уживаться.

Его мать была индианка, отец — англичанин. Она — врач-педиатр, он — директор единой средней школы. Они влюбились друг в друга и поженились, когда ей было семнадцать, а ему на двадцать лет больше. Оба тогда были страстно влюблены, да и сейчас тоже. Фрэнсис по свадебной фотографии видел, как изысканно красива была его мать. Она и теперь все еще изысканно красива. Она принесла с собой в этот брак не только красоту, но и деньги. Сын с самого детства чувствовал, что непрошено вторгся в этот замкнутый, самодостаточный мир двоих. Они вечно были заняты сверх головы, и мальчик очень рано научился понимать, что время, проводимое вдвоем, было для них драгоценно. Он знал, что родители его любят, что они хотят, чтобы ему было хорошо, заботятся о том, чтобы у него было все, что нужно. Однако если ему случалось тихо и неожиданно войти в комнату, где отец и мать были вдвоем, он замечал облачко разочарования на их лицах, быстро — но недостаточно быстро — сменявшееся приветливыми улыбками. Разница в вере, казалось, никогда им не мешала. Отец был атеистом, мать — католичкой, и Фрэнсиса воспитали в этой вере, он и образование получил соответствующее. Однако уже в подростковом возрасте он отошел от веры, как бы оставив ее в покинутом навсегда детстве. Ни мать, ни отец этого вроде бы не заметили или, если заметили, не считали себя вправе задавать ему вопросы.

Они брали его с собой в ежегодные поездки в Дели, но и там он чувствовал себя чужаком. Представлялось, что его ноги, с мучительным усилием расставленные на вращающемся земном шаре, не могут обрести прочного места ни на одном из двух континентов. Отец Фрэнсиса любил снова и снова приезжать в Индию, чувствовал себя там как дома, его встречали там с возгласами радостного восхищения, он смеялся и всех поддразнивал, его тоже поддразнивали, он носил индийскую одежду, совершал садам с большей легкостью, чем пожимал руки у себя, в Англии, и когда наступало время отъезда, все плакали, прощаясь. Когда Фрэнсис был ребенком, а потом и подростком, вокруг него все суетились, над ним восклицали, восхищались его миловидностью, его умом, а он стоял, ощущая неловкость, вежливо возвращая комплименты и понимая, что здесь он не на своем месте, что он — чужой.

Он надеялся, что раз его отобрали в спецотдел Адама Дэлглиша, это поможет ему почувствовать себя на своем месте на работе и, может быть, даже в своем разъединенном мире. Вероятно, так оно и оказалось, во всяком случае, до какой-то степени. Он знал, что ему повезло: работа в этом отделе считалась несомненным достоинством, если речь заходила о повышении в должности. Последнее дело, которое ему пришлось расследовать (оно, кстати говоря, было и самым первым его делом) — смерть при пожаре в Хэмпстедском музее, — было проверкой, которую, как ему казалось, он прошел вполне успешно. Со следующим вызовом могли возникнуть проблемы. Поговаривали, что инспектор Пьер Таррант — руководитель требовательный и работать с ним порой совсем непросто, но Бентон чувствовал, что сможет сотрудничать с Таррантом, потому что разглядел в нем черточки, которые были ему вполне понятны: честолюбие, некоторый цинизм и жесткость — эти качества он замечали в самом себе. Однако теперь, когда Таррант перешел в антитеррористический отдел, Бентону придется работать под руководством инспектора Кейт Мискин. А Кейт Мискин — это совсем другое дело. С ней будет гораздо сложнее, и не только потому, что она женщина. Она всегда корректна по отношению к нему и не так откровенно критична, как Таррант, но он чувствовал, что она постоянно испытывает какую-то неловкость, работая с ним. И дело вовсе не в цвете его кожи, не в том, что он мужчина, и даже не в его социальном статусе, хотя он догадывался, что у нее есть какие-то комплексы на этот счет. Просто он ей не нравится, и все тут. С этим ничего не поделаешь. Надо будет как-то научиться с этим справляться, и как можно скорее.

А теперь он решил подумать о планах на сегодняшний свободный день. Он уже съездил на велосипеде на фермерский рынок у Ноттинг-Хилл-Гейта и купил свежих фруктов, овощей и мяса на выходные; часть продуктов он собирался отвезти матери во второй половине дня. Он уже шесть недель и носа домой не показывал, пора было туда заехать, хотя бы для того, чтобы утихомирить неотступное чувство вины из-за того, что он не так уж пунктуально выполняет свои сыновние обязанности.

А вечером он приготовит обед для Беверли. Беверли — актриса, ей двадцать один год. Ей удалось, чуть выйдя из школы драматического искусства, заполучить небольшую роль в длиннющем телесериале, действие которого происходит в Суффолк-Виллидж. Познакомился он с ней в местном супермаркете, хорошо известном как место знакомств, — последний ресурс людей одиноких или временно обездоленных. Она незаметно изучала его минуту-другую, прежде чем сделать первый шаг, и попросила достать ей с полки банку томатов, очень удобно стоявшую слишком для нее высоко. Фрэнсис был очарован ее внешностью: нежным овалом лица, прямыми темными волосами, челкой спадавшими на миндалевидные глаза, — все это придавало ей обворожительную, какую-то восточную изысканность. На самом же деле она была настоящей, очень здравой англичанкой и происходила из почти такой же среды, как его собственная. Беверли чувствовала бы себя абсолютно на своем месте, окажись она в гостиной у его матери. Но она постаралась избавиться от характерных черточек и акцента выходцев из среднего класса и ради карьеры поменяла немодное имя, данное ей при крещении. Ее роль в сериале — роль сбившейся с пути дочери хозяина сельского паба — имела оглушительный успех у зрителей. Прошел слух, что персонаж получит дальнейшую разработку с увлекательными приключениями — с изнасилованием, с незаконнорожденным ребенком, романом с церковным органистом, может быть, даже и с убийством, хотя убьют, разумеется, не ее и ни в коем случае не ребенка. Ведь публика, объясняла она Бентону, не любит видеть убитых младенцев. На эфемерном, вульгарно блистающем небосводе поп-культуры Беверли становилась звездой.

После секса, в котором Беверли нравилось проявлять изобретательность, она обычно занималась йогой, а Бентон оставался в постели и, опершись на руку, зачарованно смотрел на ее странные извивания, испытывая к ней какую-то снисходительную нежность. В такие моменты он чувствовал, что опасно близок к тому, чтобы влюбиться всерьез, но понимал, что их роман не продлится долго. Беверли, громко и яростно, словно священник, предрекающий адские муки грешникам, обличавшая половую распущенность, предпочитала периодическую моногамность с тщательно определяемым сроком длительности для каждого партнера. Она с готовностью предупреждала, что обычно ей становится скучно через шесть месяцев. Они пробыли вместе уже пять, и, хотя Беверли еще не заговаривала о разрыве, Бентон не надеялся, что его ласки или умение готовить еду обеспечат ему право на продление срока.

Он все еще распаковывал покупки и отыскивал им место в холодильнике, когда на прикроватном столике зазвонил специальный мобильный телефон. Каждую ночь Бентон протягивал руку, чтобы убедиться, что трубка на месте. По утрам, отправляясь на работу в столпол, он засовывал трубку в карман, всей душой желая, чтобы телефон зазвонил. Сейчас, поспешно захлопнув дверцу холодильника, он бросился к столику, будто опасаясь, что трубка вдруг замолкнет. Он выслушал короткое сообщение, ответил только: «Да, сэр» — и выключил телефон. День преобразился.

Его матерчатый чемодан, как всегда, был заранее упакован. Ему сказали, что следует взять с собой фотокамеру и бинокль: оба эти предмета были лучшего качества, чем те, что имелись у остальных членов группы. Значит, они будут действовать самостоятельно, не вызывая группу поддержки, фотографа или офицера спецсвязи, если только это не окажется совершенно необходимым. Таинственность усиливала его возбуждение. Теперь ему ничего больше не оставалось делать, как только быстро позвонить по двум телефонным номерам: матери и Беверли. Оба разговора, как он подозревал, могут вызвать некоторую неловкость, но вряд ли сильно огорчат хотя бы одну из них. В полурадостном-полуиспуганном ожидании он обратился мыслями к предстоящему ему новому испытанию, к новой пробе сил, ожидавшей его на пока еще неведомом прибрежном острове.

Книга первая

Смерть на прибрежном острове

1

В семь часов утра, за день до описанных событий, в коттедже «Атлантик» Эмили Холкум вышла из душа, обернула вокруг талии махровое полотенце и принялась втирать увлажняющий крем в кожу шеи и рук. В последние годы это стало ежедневной процедурой, с тех пор как — пять лет назад — ей исполнилось семьдесят пять. Правда, она не питала оптимистических надежд, что крем сможет на сколько-нибудь длительное время умерить разрушения, наносимые возрастом… Впрочем, это ее не очень-то и заботило. В юности и позднее, в зрелом возрасте, она мало беспокоилась о том, как выглядит, и теперь порой задумывалась, имеет ли смысл и к тому же не унизительно ли приниматься за требующие такой затраты времени ритуалы, результаты которых могут доставить удовольствие только ей самой. Но в конце концов, когда и кому еще, как не себе самой, хотелось ей доставлять удовольствие? Она всегда была женщиной импозантной, некоторые даже считали ее красивой, хотя вовсе не миловидной: волевое лицо с высокими скулами, большие карие глаза под прямыми бровями, тонкий, с небольшой горбинкой, нос и крупный, хорошей формы, рот, который казался обманчиво щедрым. Некоторые мужчины ее побаивались, других — чаще всего более интеллектуальных — привлекали ее язвительное остроумие и скрытая сексуальность. Все ее любовники давал и ей наслаждение, ни один не причинил боли, а та боль, которую причиняла она, была давно уже забыта и даже в те давние времена не вызывала у нее угрызений совести.

Теперь, когда угасли страсти, Эмили Холкум вернулась на любимый остров своего детства, в каменный коттедж на краю отвесной скалы, в котором она намеревалась прожить все оставшиеся ей годы. Она не собиралась никому уступать этот коттедж, а уж Натану Оливеру тем более. Она ценила его как писателя — в конце концов, он во всем мире считался крупнейшим прозаиком нашего времени, — но она вовсе не могла согласиться с тем, что большой талант или даже гениальность дает этому человеку право быть еще более эгоистичным и еще чаще потворствовать своим капризам, чем это свойственно большей части представителей его пола.

Эмили застегнула ремешок часов. К тому времени как она возвращалась к себе в спальню, Рафтвуд уже успевал убрать поднос с утренним чаем, который подавался каждое утро ровно в шесть тридцать, а стол в столовой бывал уже накрыт к завтраку: домашнее мюсли с апельсиновым джемом, несоленое сливочное масло, кофе, подогретое молоко. Хлебцы подсушивались лишь после того, как Рафтвуд слышал, что она прошла мимо кухонной двери. О Рафтвуде она всегда думала не только с удовлетворением, но и с каким-то теплым чувством. Она приняла совершенно правильное решение по отношению к ним обоим. Он был шофером ее отца, и когда она, последняя из всей семьи, какое-то время жила в доме рода Холкумов на краю Эксмура,[7] уточняя детали договора с аукционером и отбирая те немногие вещи, которые хотела бы оставить себе, Рафтвуд попросил ее уделить ему время для разговора.

— Раз уж вы собираетесь постоянно поселиться на Острове, мадам, — сказал он, — мне хотелось бы попросить вас взять меня на должность дворецкого.

И члены семьи Холкумов, и их слуги всегда называли Кум не иначе, как Остров, а Кум-Хаус для них был просто «Большой дом».

— Господи, Рафтвуд, — ответила она тогда, поднявшись с кресла, — да зачем же мне там дворецкий? У нас и тут не было дворецкого с тех самых пор, как не стало дедушки, а шофер мне на Острове тем более ни к чему. Там вообще автомашины запрещены, кроме автотележки, которая по коттеджам еду развозит. Вы и сами это прекрасно знаете.

— Мадам, я употребил слово «дворецкий» как обобщающий термин. На самом деле я имел в виду выполнение обязанностей личного слуги, но, понимая, что эти слова могут быть восприняты как слова человека, служившего джентльмену, я счел, что термин «дворецкий» в данном случае гораздо более удобен, не говоря уже о том, что он совершенно точно выражает смысл сказанного.

— Вы слишком увлекаетесь Вудхаусом, Рафтвуд. А готовить вы умеете?

— Мои возможности в этом плане несколько ограниченны, мадам, но я надеюсь, что вы найдете результаты моих стараний удовлетворительными.

— Ну хорошо. Возможно, вам и не придется слишком много готовить. Вечером там все обедают в Большом доме, я скорее всего зарезервирую там себе место. Но как у вас со здоровьем — все в порядке? Откровенно говоря, я не представляю себя в роли сиделки: у меня просто не хватает терпения возиться с болезнями, как с моими собственными, так и с чужими.

— Вот уже двадцать лет, как я не испытывал необходимости обращаться к врачу, мадам. И я на двадцать лет моложе, чем вы. Простите, пожалуйста, что позволил себе упомянуть об этом.

— Естественно, это в порядке вещей — предполагать, что я покину этот мир раньше вас. Если такое случится, на Острове может не оказаться дома для вас. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы вы в шестьдесят лет остались без крова над головой.

— С этим не будет проблем, мадам. У меня имеется дом в Эксетере,[8] который я в настоящее время сдаю со всей обстановкой на условиях краткосрочной аренды. Обычно университетским ученым. Я предполагаю со временем поселиться там, когда уйду на покой. Должен сказать, я испытываю привязанность к этому городу.

Почему вдруг Эксетер? — с удивлением подумала она тогда. Какую роль играл этот город в загадочном прошлом Рафтвуда? Что в этом городе такого, что может породить к нему привязанность у кого-либо, кроме его постоянных обитателей?

— Что ж, можно провести эксперимент. Но мне надо будет проконсультироваться с другими попечителями фонда. Это ведь означает, что фонд должен выделить мне два коттеджа, возможно, примыкающих друг к другу. Вряд ли кому-то из нас захочется пользоваться одной и той же ванной.

— Вне всяких сомнений, я предпочел бы отдельный коттедж, мадам.

— Ну что ж, я посмотрю, как это можно будет устроить, и мы попробуем поэкспериментировать примерно с месяц. Если окажется, что мы друг другу не подходим, расстанемся без обоюдных претензий.

Это происходило пятнадцать лет назад, а они все еще были вместе. Рафтвуд оказался превосходным слугой и на удивление хорошим поваром. Все чаще по вечерам она обедала не в Доме, а у себя, в коттедже «Атлантик». Он брал отпуск два раза в год, каждый раз ровно на десять дней. Эмили не имела ни малейшего представления о том, куда он ездил или что делал, а он ей никогда об этом ничего не рассказывал. Она всегда полагала, что те, кто выбирает сколько-нибудь длительную жизнь на острове, бегут от чего-то, пусть даже, как в ее собственном случае, перечень причин для бегства был обычным, принятым на вооружение всеми «мятежниками» ее поколения: шум, мобильные телефоны, вандализм, пьяные дебоши, политкорректность, неэффективность одних и нападки на высокое мастерство других путем приклеивания им ярлыка «элитизм», то бишь аристократическое высокомерие. Сейчас она знала о своем дворецком ничуть не больше, чем в те годы, когда он возил ее отца; а в то время она видела его очень редко: массивное неподвижное лицо, глаза, наполовину скрытые козырьком шоферской фуражки, волосы, необычайно светлые для мужчины, аккуратно подстриженные и полумесяцем лежащие на толстой шее. У них установился распорядок, устраивавший обоих. Каждый вечер, в пять часов, они усаживались в ее коттедже играть в скраббл, а после игры выпивали по паре бокалов красного вина — это был единственный момент, когда они пили или ели вместе, — и Рафтвуд возвращался к себе в коттедж, готовить обед для мисс Эмили Холкум.

Рафтвуда на Куме приняли, он стал частью жизни острова, но она чувствовала, что его привилегированное, не слишком обремененное тяжелой работой существование вызывает у других штатных сотрудников молчаливое негодование. У него были свои, четко обозначенные, хотя и неписаные обязанности, но даже в тех редких случаях, когда происходило что-то непредвиденное, он никогда не предлагал помочь. Все считали, что он предан своей хозяйке как последней из рода Холкумов; она же думала, что это вряд ли возможно, да и вряд ли стала бы приветствовать такую преданность. Однако она признавалась себе, что побаивается, как бы он не стал ей совершенно необходим — настолько, что обойтись без него она уже не сможет.

Вернувшись в спальню, где было два окна — одно смотрело на море, другое на противоположную сторону, на остров, — она прошла к северному окну и распахнула створки. Ночь была бурной, но сейчас ветер утихомирился, сменившись легким бризом. Там, где кончалась площадка, ведущая к переднему крыльцу, земля полого поднималась вверх, и на гребне взлобка она увидела молчаливую фигуру, стоящую твердо и неподвижно, словно статуя. Человек стоял всего-то футах в шестидесяти от нее, и Эмили поняла, что он, должно быть, ее заметил. Она отодвинулась от окна, но продолжала наблюдать за ним так же пристально, как — она это знала — он наблюдает за ней. Он стоял недвижимо, его темная, застывшая фигура представляла резкий контраст с развевающимися волосами, которые метались из стороны в сторону под ветром. Он походил бы на изрыгающего проклятия ветхозаветного пророка, если бы не вызывающая замешательство неподвижность. Он неотрывно глядел на коттедж с таким яростным вожделением, какое — она явственно ощущала это — не могло объясняться причинами, которые он приводил, требуя, чтобы этот коттедж предоставили ему. Он говорил, что всегда приезжает на остров в сопровождении своей дочери Миранды и литредактора Денниса Тремлетта, поэтому ему требуются два смежных коттеджа. На острове Кум только коттедж «Атлантик» состоял из двух отдельных помещений, соединенных общей стеной, и был поэтому самым желанным из всех. Может быть, этому человеку так же, как и ей, было необходимо жить на грозном краю отвесной скалы, слышать, как в тридцати футах под ней днем и ночью грохочет прибой, швыряя об утес волны? Ведь это тот самый коттедж, где этот человек родился и жил, пока ему не стукнуло шестнадцать, когда он покинул Кум, ничего никому не сказав, и в полном одиночестве взялся пробивать себе дорогу к писательству. Не это ли кроется за его требованием? Неужели он убедил себя, что его талант увянет, если он не получит коттедж «Атлантик»? Он на двенадцать лет младше ее, так неужели же у него родилось предчувствие, что его творчество и его жизнь близятся к концу? Что дух его не найдет покоя, если только он не поселится в том доме, где был рожден?

Впервые Эмили ощутила угрозу в яростной силе его желания. И ведь она никак не могла почувствовать себя свободной от этого человека. В последние семь лет он завел обычай приезжать на остров через каждые три месяца, на две точно обозначенные недели. И хотя ему не удалось выселить ее из коттеджа — да и как он мог бы этого добиться?! — его постоянно повторяющееся появление на острове Кум нарушало ее покой. Ее мало что пугало, пожалуй, только иррациональность, абсурдность. Может быть, это вожделение Оливера — угрожающий симптом чего-то еще более страшного? Не сходит ли он с ума? Она все еще медлила, не в силах спуститься к завтраку, пока Оливер стоял там, на гребне, и прошло целых пять минут, прежде чем он повернулся к ней спиной и зашагал прочь.

2

В Лондоне Натан Оливер жил по строго установленному распорядку дня, который мало менялся во время его ежеквартальных наездов на остров Кум. Здесь и он, и его дочь следовали обычной практике гостей острова. Каждое утро Дэн Пэджет доставлял в коттедж легкий ленч, который чаще всего состоял из супа, холодных мясных закусок и салата: Миранда заказывала ленч экономке миссис Бербридж по телефону, а та передавала инструкции кухарке. Обедать можно было либо у себя в коттедже, либо в Большом доме, но Оливер предпочитал обедать в Перегрин-коттедже. Обеды готовила Миранда.

Утром в пятницу Оливер четыре часа работал — вместе с Деннисом Тремлеттом он редактировал рукопись нового романа. Он предпочитал править рукописи по уже набранной верстке — с этой его экстравагантностью, несмотря на некоторое неудобство, издателям приходилось мириться. Правка бывала обильной, он порой даже вносил изменения в сюжет, записывал новый текст мелким почерком без наклона на оборотной стороне набранных страниц, а затем отдавал их Тремлетту, чтобы тот переписал все более разборчиво на втором экземпляре верстки. В час дня они сделали перерыв на ленч. К двум часам с несложным ленчем было покончено, Миранда вымыла посуду и поставила судки из-под ленча на полку на крытом крыльце, чтобы их забрали. Тремлетт несколько раньше ушел — он ел вместе с другими штатными работниками в столовой для обслуживающего персонала. В середине дня Оливер обычно ложился отдыхать и спал до половины четвертого, когда Миранда будила его к вечернему чаю. Сегодня же он решил отказаться от дневного отдыха и пройти к маленькой гавани, чтобы не пропустить момент, когда лодочник Джаго приведет туда катер. Ему было необходимо убедиться, что анализ крови, который Джоанна Стейвли взяла у него накануне, благополучно прибыл в больничную лабораторию.

В половине третьего Миранда исчезла: повесив на шею бинокль, она сказала отцу, что пойдет на северо-западную оконечность острова — понаблюдать за птицами. Почти сразу после этого, аккуратно уложив оба экземпляра верстки в ящик письменного стола и оставив дверь коттеджа незапертой, Оливер отправился по гребню скалы к круто спускавшейся вниз тропе, ведущей к маленькой гавани. Миранда, по всей вероятности, шла очень быстро: оглядывая поросшее кустарником пространство вокруг, он нигде ее не обнаружил.

Оливеру было тридцать четыре года, когда он женился, и решение жениться он принял не потому, что это было ему необходимо в силу психологических или физиологических побуждений, а скорее из убеждения, что это выглядит подозрительно, когда гетеросексуал долго остается холостяком: окружающие начинают думать, что такой человек большой оригинал или — а это было бы тем более постыдно — что он не способен привлечь подходящую партнершу. Как раз в этом смысле он не предвидел никаких особых трудностей, но и торопиться вовсе не собирался. В конце концов, женихом он был завидным и не предполагал, что ему придется пережить позорный отказ. Однако намеченное предприятие, осуществлявшееся без особого энтузиазма, дало непосредственные и неожиданно быстрые результаты. Понадобилось всего два месяца совместных обедов и не очень частых поездок на сутки в ту или иную мало известную сельскую гостиницу, чтобы он смог убедиться, что Сидни Беллинджер — правильный выбор; Сидни — она совершенно ясно дала это понять — вполне разделяла эту точку зрения. К тому времени она уже обрела устойчивую репутацию как выдающаяся политжурналистка: путаница, время от времени возникавшая из-за ее имени, которое могло принадлежать как женщине, так и мужчине, шла ей только на пользу. И пусть ее артистически красивая внешность была не столько даром природы, сколько результатом свободного распоряжения деньгами, искусного макияжа и умения одеваться с великолепным вкусом, Оливер ничего большего и не требовал, как не требовал и романтической влюбленности. Хотя он всегда стремился сдерживать свои сексуальные аппетиты, так чтобы не оказаться в их неодолимой власти, ночи, проводимые с Сидни, давали ему то наслаждение, какое он и ожидал от женщины. Сидни сама задавала тон, ему оставалось лишь молча соглашаться. Он пришел к выводу, что она, как и он, видит обоюдную выгоду в их браке; это казалось ему вполне резонным: самые удачные браки всегда основываются на уверенности обоих партнеров, что каждому из них повезло.

Так могло бы продолжаться и до сих пор — хотя Оливер никогда не верил в постоянство, — если бы не рождение Миранды. Здесь он принял главную ответственность на себя. Когда ему исполнилось тридцать шесть, им впервые в жизни овладело совершенно иррациональное желание иметь сына или даже не обязательно сына, а вообще ребенка: это было как бы приятием идеи, что таким образом он — убежденный атеист — обретет надежду на пусть не буквальное, но все же бессмертие. Отцовство, как и материнство, есть, в конце концов, одна из абсолютных ценностей человеческого существования. Его собственное рождение от него никак не зависело, смерть неизбежна и, вполне возможно, будет столь же неприятной, как рождение, сексуальные потребности ему удалось более или менее успешно контролировать. Оставалось сладить с отцовством. Не отдать должное этому всеобщему человеческому оптимизму для него, как для писателя, означало бы оставить такой пробел в жизненном опыте, который ограничил бы возможности его таланта. Рождение дочери стало катастрофой. Хотя был выбран дорогой роддом, роды оказались длительными и трудными, а врачи недостаточно компетентными: в конце концов пришлось накладывать щипцы, что причинило еще больше боли, анестезия не принесла того облегчения, на которое надеялась Сидни. Инстинктивная нежность, вспыхнувшая слабой искоркой, когда Оливер впервые взглянул на свою голенькую, вымазанную слизью и кровью дочь, быстро угасла. Он сомневался, что Сидни вообще успела что-то подобное почувствовать к новорожденной. Может быть, то, что девочку сразу же забрали в отделение интенсивной терапии, тоже сыграло свою роль.

Когда Оливер пришел навестить Сидни в палате, он спросил:

— Тебе не хочется подержать ребенка?

Сидни не могла лежать спокойно — голова ее металась на подушках.

— О Господи, дай же мне отдохнуть! Не думаю, что девочке хочется, чтобы ее тут мучили, если ей так же паршиво, как мне сейчас!

— А как ты хотела бы ее назвать?

Это был вопрос, который они еще не обсуждали.

— Думаю, Миранда.[9] Это же удивительно — настоящее чудо, что она осталась жива. И что я тоже жива. Просто кровавый кошмар какой-то… Кровавый — самое подходящее слово. Слушай, приходи лучше завтра. Мне надо поспать. И скажи им там — пусть ко мне никого не пускают. А если ты мечтаешь о фотографиях в семейном альбоме — жена сидит в постели, сияя от материнской гордости, с очень презентабельным младенцем на руках, — выбрось это из головы. И я сразу тебе заявляю — с этим жутким кошмаром покончено раз и навсегда!

Сидни была матерью, по большей части отсутствовавшей. Правда, когда она появлялась в их доме в Челси, она проявляла к дочери гораздо больше нежности, чем он мог ожидать, однако дома она бывала редко, часто уезжала за границу. Теперь у него были деньги; доходы их обоих позволяли держать няню, экономку и приходящую домработницу. Кабинет Оливера на верхнем этаже дома стал территорией, куда вход ребенку был запрещен, но когда отец спускался оттуда, девочка следовала за ним, как собачонка — не приближаясь, почти не заговаривая, но явно довольная. Однако долго так не могло продолжаться.

Когда Миранде исполнилось четыре года, Сидни в один из ее редких приездов домой сказала:

— Нельзя, чтобы все шло так, как идет. Девочке необходимо общество других детей. Есть начальные школы, куда детей принимают уже с трех лет. Скажу Джудит, чтобы она все разузнала.

Джудит была личным референтом Сидни и славилась невероятной расторопностью и деловитостью. А тут она проявила не только деловитость и расторопность, но и поразительную чуткость. Она затребовала проспекты, она посещала школы, она собирала рекомендации. Под конец ей удалось созвать мужа и жену вместе и с бумагами в руках доложить им о результатах.

— Школа «Высокие деревья», близ Чичестера, кажется наиболее подходящей. Приятный дом с большим садом, почти рядом с морем. Дети выглядели веселыми и довольными, когда я там была, и я заходила на кухню, а потом поела вместе с младшими в помещении, которое они называют «ясельное крыло». Родители очень многих детей работают за границей, а директриса, как мне показалось, больше заботится о здоровье и хорошем настроении детей, чем об их успехах в учебе. Возможно, это не так важно, вы же сами сказали, что Миранда не проявляет особых талантов в этом плане. Я полагаю, ей будет там хорошо. Могу договориться о вашем посещении школы, если вы хотите познакомиться с директрисой и увидеть все своими глазами.

После этой беседы Сидни сказала:

— Я смогу освободить вторую половину дня в следующую пятницу, и тебе лучше тоже поехать. Не очень-то хорошо будет выглядеть, если узнают, что мы выпихнули Миранду в школу, и при этом только один из нас оказался достаточно заботлив, чтобы посмотреть, куда это она отправляется.

Так что они поехали туда вместе, настолько отдалившиеся друг от друга, настолько чужие, что казалось — они два школьных инспектора, приехавших с официальной проверкой. Сидни великолепно играла роль взволнованной матери. Ее рассказ о том, что необходимо их дочери, и о том, на что они — родители — надеются, посылая девочку именно в эту школу, произвел огромное впечатление. Оливер просто не мог дождаться того момента, когда он окажется у себя в кабинете и сможет все это записать. Но дети там и правда выглядели непринужденно-веселыми и довольными, и через неделю Миранду отправили в школу. Ученики могли жить там не только в течение учебного года, но и во время каникул, и похоже было, что Миранда скучала о «Высоких деревьях» в тех редких случаях, когда всем им оказывалось удобно, чтобы часть каникул девочка провела дома. После этой школы ее отправили в частную среднюю школу-пансион, где давали приличное образование и обеспечивали что-то вроде «материнской» заботы: Сидни считала такую заботу весьма желательной. Образование там не выходило за рамки экзаменов на получение аттестата об общем образовании, но Оливер уговаривал себя, что Миранда вряд ли тянет на Челтнемский женский колледж или на школу Святого Павла.

Миранде было шестнадцать лет, когда Натан и Сидни развелись. Он был потрясен тем, с какой страстью Сидни перечисляла его несовершенства.

— В действительности ты ведь человек отвратительный, — говорила она, — эгоистичный, грубый, жалкий. Неужели ты и вправду не осознаешь, как ты досуха высасываешь жизнь из других людей, как ты их используешь? Зачем тебе надо было присутствовать, когда я рожала Миранду? Ведь кровь и грязь — это не для тебя, не так ли? И ты был там вовсе не ради меня. Если ты тогда и чувствовал что-то ко мне, так только чисто физическое отвращение. Нет, тебе надо было быть там потому, что ты мог захотеть написать о родах, и ты написал о родах. Тебе просто надо было присутствовать, разве не так? Тебе надо слушать, видеть, наблюдать. Ведь только тогда, когда тебе ясны физиологические подробности, ты способен достичь всех тех психологических прозрений, той человечности, за которые тебя так ценят. Что там в «Гардиан» писал недавно один из твоих рецензентов? Что тебя можно было бы назвать — насколько это вообще возможно! — почти что современным Генри Джеймсом![10] И ты, конечно же, прекрасно владеешь словом, не правда ли? Не могу не согласиться. Но ведь и я прекрасно владею словом. И мне не нужен ни твой талант, ни твоя слава. Не нужны твои деньги и даже — время от времени — твоя внимательность в постели. Лучше давай цивилизованно разведемся. Я не очень-то стремлюсь афишировать неудачи. Так что новая работа в Вашингтоне подвернулась очень кстати. Это свяжет меня определенными обязательствами на целых три года.

В ответ он только спросил:

— А как быть с Мирандой? Она, кажется, хочет бросить школу.

— Это ты так считаешь. Со мной она почти не общается. Ребенком общалась, теперь не хочет. Бог знает, что ты сможешь с ней поделать. Насколько я могу понять, она ни к чему не проявляет интереса.

— Мне кажется, ее интересуют птицы. Во всяком случае, она вырезает их изображения и прикрепляет на доске у себя в комнате.

Оливер тогда ощутил в душе некоторое ликование: ему удалось заметить в Миранде что-то такое, чего не увидела Сидни. Его слова прозвучали как подтверждение родительской ответственности.

— Что ж, в Вашингтоне она вряд ли найдет так уж много птиц. Лучше ей остаться здесь. Да и что мне там с ней делать?

— А мне что? Ей надо быть с матерью.

Тут Сидни расхохоталась:

— Да что ты, право?! Неужели не найдешь ей применения? Она могла бы вести для тебя дом, не так ли? Вы могли бы проводить отпуск вместе на том острове, где ты родился. И там, должно быть, хватает птиц, так что она будет просто счастлива. К тому же тебе не придется платить экономке.

Ему действительно не пришлось платить экономке, и на острове Кум действительно хватало птиц, хотя повзрослевшая Миранда уже не проявляла к ним такого интереса, как в детстве. В школе она хотя бы научилась готовить. Она ушла из школы в шестнадцать лет, без каких-либо профессиональных навыков, кроме готовки, и с весьма невыразительными оценками по успеваемости. Следующие шестнадцать лет она жила с отцом и путешествовала вместе с ним, молчаливо и добросовестно выполняя обязанности экономки. Она никогда не жаловалась и была вроде бы всем довольна. Оливеру и в голову не приходило советоваться с ней по поводу ежеквартальных и прямо-таки ритуальных выездов из их дома в Челси на остров Кум, как не приходило в голову советоваться об этом с Тремлеттом.

Он считал само собой разумеющимся, что каждый из этих двоих — всего лишь добровольный придаток его писательского дара. Если бы от него потребовали объяснений — но никто никогда их не требовал, даже неудобный внутренний голос, который, как он знал, кто-то другой мог бы назвать голосом совести, ничего от него не требовал, — у него был готов ответ: они сами выбрали свой образ жизни, им хорошо платят, они хорошо питаются, у них удобное жилье. Когда он едет за границу, они путешествуют вместе с ним в роскошных условиях. Ни одному из них, очевидно, не требуется ничего лучшего, да и данных для чего-то лучшего ни у той ни у другого просто нет.

Когда он семь лет назад впервые вернулся на Кум, его поразило, что стоило ему только ступить с борта катера на берег, как он ощутил неожиданное радостное и удивленное возбуждение. Он воспринял эту эйфорию, словно романтический юнец, вообразивший себя завоевателем, вступившим во владение тяжко завоеванной территорией, путешественником-первооткрывателем, отыскавшим наконец легендарный брег. И в тот вечер, стоя у Перегрин-коттеджа и глядя в сторону далекого корнуоллского побережья, он понял, что поступил правильно, вернувшись на остров. Здесь, в пронизанном шуршанием моря покое, неумолимый ход физического увядания может быть замедлен, здесь слова могут к нему вернуться.

А еще он понял, с самого первого взгляда на коттедж «Атлантик», что ему во что бы то ни стало нужно заполучить именно этот коттедж. Здесь, в этом каменном строении, которое, казалось, вырастало из отвесной скалы, опасно обрывавшейся в море, он, Оливер, был рожден, и здесь ему предстоит умереть. Это непреодолимое желание подкреплялось необходимостью получить более удобное и более просторное жилье, но в нем крылось и что-то стихийное, словно сама кровь Оливера откликалась на неизбывное ритмическое биение, на немолчный пульс моря. Дед Оливера был моряком и погиб в море. Отец в прежние времена на Куме водил катер, и Натан жил с отцом в коттедже «Атлантик» до тех пор, пока ему не исполнилось шестнадцать, пока он не смог убежать от пьяных отцовских скандалов, сменявшихся приступами слезливой пьяной любви. Тогда-то он и ступил на одинокую дорогу к писательству. Все те годы, полные трудностей, разъездов и одиночества, стоило ему подумать о Куме, он вставал в его памяти как остров, полный неукротимых эмоций и опасностей, как место, куда не следует возвращаться, потому что оно хранит под спудом все забытые страдания и травмы прошлого. Теперь, шагая по склону утеса к гавани, Оливер думал о том, как это странно, что он смог вернуться на Кум совершенно спокойно, в полной уверенности, что возвратился домой.

3

Было чуть позже трех часов дня, и в своем кабинете на третьем этаже, в башне Кум-Хауса, Руперт Мэйкрофт работал, составляя смету на следующий финансовый год. У дальней стены, за точно таким же столом, Адриан Бойд в полном молчании проверял счета за квартал, закончившийся тридцатого сентября. Ни тот ни другой не мог бы сказать, что занимается своим любимым делом, и оба работали молча: тишину нарушал лишь шелест бумаг. Но вот Мэйкрофт откинулся на спинку стула и, давая глазам отдохнуть, устремил взгляд на вид, открывавшийся из высокого, закругленного сверху окна. Теплая не по сезону погода все еще держалась. Подувал слабый ветерок, море, морщась, простиралось под почти безоблачным небом, синее, словно в разгаре лета. Справа, на выступе скалы, высился старый маяк; его стены сверкали белизной, верхушку венчал красный фонарь с теперь уже навсегда угасшим огнем — изящный фаллический символ прошлого, любовно отреставрированный, но совершенно ненужный.

Порой эта символичность вызывала у Руперта какое-то тревожное чувство. Слева, словно раскрытые для объятия руки, едва виднелся вход в гавань с низкорослыми башенками причальных фонарей. Именно этот вид и этот кабинет утвердили Мэйкрофта в решении приехать на остров Кум.

Даже теперь, после полутора лет пребывания на острове, он обнаруживал, что это его по-прежнему удивляет. Ему всего пятьдесят восемь, на здоровье жаловаться не приходится, мозги, насколько он способен судить, работают нормально. И вопреки всему он решил рано уйти с должности городского юрисконсульта, и сделал это с радостью. Его решение ускорила смерть жены. Она погибла два года назад в автокатастрофе. Это был неожиданный тяжкий удар, какими обычно и бывают смертельные катастрофы, как бы о них ни предупреждали, как бы от них ни предостерегали. Она ехала из Уорнборо в соседнюю деревню на собрание книжного клуба, слишком быстро вела машину по опасно узкой дороге. На крутом повороте ее «мерседес», не снижая скорости, врезался в трактор. Целую неделю после этого происшествия его горе притуплялось необходимостью проходить через множество формальностей, связанных с гибелью жены: расследование, похороны, бесконечные письма людей, выражающих ему соболезнования, на которые надо было отвечать, затянувшееся пребывание сына и его жены, желавших обсудить будущее устройство его домашнего быта… Иногда ему казалось, что сам он при всем этом вовсе не присутствует. Когда же примерно через два месяца после смерти жены им вдруг овладело беспредельное горе, он был потрясен его силой и его неожиданностью. В этом горе было все — и раскаяние, и сожаление, и чувство вины, и смутная, какая-то беспредметная тоска. Фонд попечителей острова Кум числился среди клиентов его фирмы. Зачинатели фонда относились к Лондону с недоверием, считая его средоточием черного двоедушия и ловких махинаций, цель которых — заманивать в ловушку простодушных провинциалов; они были счастливы, что им удалось обратиться в местную, давно существующую адвокатскую фирму. Фирма и теперь продолжала осуществлять операции для фонда, и когда Мэйкрофту предложили временно заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода на пенсию постоянного ответственного секретаря, и поработать до назначения нового, он ухватился за эту возможность и оставил адвокатскую практику. Через два месяца после его назначения ему сообщили, что должность останется за ним, если он пожелает ее получить.

Он рад был уехать из Уорнборо. Городские дамы — по большей части они были подругами Хелен — стремились смягчить скуку провинциального домашнего быта эйфорией благожелательных попыток его женить. Порой он повторял в уме фразу Джейн Остен: «Вдовцу, имеющему собственный дом и вполне приличный доход, обязательно нужна жена». Они, разумеется, желали ему добра, но с тех пор, как погибла Хелен, он просто задыхался от их доброты. Он стал страшиться регулярных еженедельных приглашений на ленч или на обед. Неужели он и вправду бросил работу и укрылся в изолированности острова, чтобы избавиться от непрошеных заигрываний местных вдовушек? В минуты такого вот самоанализа он признавался себе, что — вполне возможно — так оно и было. Казалось, что предполагаемые преемницы Хелен все на одно лицо, их было просто невозможно отличить друг от друга: все его возраста или чуть моложе, приятной внешности, некоторые даже очень привлекательные, отзывчивые, прекрасно одетые и ухоженные. И на каждом званом обеде он боялся, что забудет чье-то имя, станет задавать те же безобидные вопросы о детях, о каникулах, о любимых занятиях, которые уже задавал раньше, и с точно таким же притворным интересом. Он мог себе представить, как очередная хозяйка дома, выждав хорошо рассчитанное время, звонит своей гостье: «Ну, как у вас складываются отношения с Рупертом Мэйкрофтом? Мне показалось, он с огромным удовольствием разговаривал с вами! Он вам звонил?» Он не звонил, но понимал, что в один прекрасный день, в момент тихого отчаяния, одиночества или слабости, может позвонить.

Его решение отказаться от партнерства в фирме и переехать, поначалу лишь временно, на остров Кум было воспринято с всеобщим вполне ожидаемым сожалением. Ему говорили о том, как им всем будет его недоставать, как высоко все они его ценят, но теперь, по прошествии некоторого времени, его поразило, что никто тогда не попытался его отговорить. Он утешался мыслью, что его уважали, а может быть, даже любили клиенты, с которыми он работал долгие годы, и многие перешли к нему от отца. Он был для них воплощением старомодного семейного поверенного в делах, задушевного друга и хранителя семейных секретов, защитника и советника. Он составлял для них завещания, помогал осуществлять имущественные сделки, представлял их интересы, если их вызывали к мировому судье (а всех судей города он знал лично) за мелкие нарушения, в большинстве случаев за неправильную парковку или за превышение скорости. Самым серьезным делом в его практике, какое он мог припомнить, была мелкая кража в магазине, совершенная женой местного священника. Этот скандал дал богатую пищу для сплетен всему приходу, прихожане с наслаждением обсуждали происшествие целую неделю. В результате его ходатайства о смягчении наказания дело рассматривали весьма сочувственно, затребовали медицинское заключение и приговорили к уплате вполне умеренного штрафа. Разумеется, его клиенты станут о нем скучать, будут вспоминать его с сентиментальным ностальгическим чувством, но не очень долго. Фирма «Мэйкрофт, Форбс и Макинтош» разрастется, возьмет новых партнеров, оборудует новые помещения. Молодой Макинтош, который через год должен получить диплом, уже представил свой план развития фирмы. Сын Мэйкрофта — у них с Хелен был только один ребенок — должен был отнестись к этому вполне сочувственно. Он теперь работал в Лондоне, в одной из фирм в Сити, в штате которой было сорок адвокатов: она отличалась высокой степенью специализации, весьма выдающейся клиентурой и пользовалась широкой известностью в стране.

К сегодняшнему дню Мэйкрофт пробыл на острове уже полтора года. Оторванный от установившегося, вселяющего спокойную уверенность образа жизни, служившего опорой его внутреннему «я», он, как бы иронически это ни воспринималось, обрел здесь больше душевного покоя, зато его стали одолевать непривычные ранее вопросы к самому себе. Поначалу остров вызвал у него настоящее смятение чувств. Как это всегда свойственно красоте, Кум одновременно и успокаивал, и лишал покоя. Он обладал какой-то необычайной властью побуждать человека к самоанализу, вовсе не обязательно мрачному, но достаточно глубокому, чтобы рождать беспокойство. Как предсказуемо, как, по сути, безмятежно прошли его пятьдесят восемь лет! Любовно оберегаемое детство, с особым тщанием выбранная приготовительная школа, потом, до восемнадцати лет, небольшая, но весьма уважаемая частная средняя школа, вполне ожидаемый диплом второго класса с отличием в Оксфорде. Он решил пойти по стопам отца не потому, что горел желанием стать юристом, и даже — как понял теперь — не в результате осознанного выбора, а из сыновнего почтения и потому, что знал — его ждет заранее обеспеченное место работы. Даже женился он не столько из-за страстной любви, сколько по сознательному выбору из небольшого круга подходящих девушек — посетительниц теннисного и литературного клубов города Уорнборо. Ему никогда не приходилось принимать по-настоящему трудных решений, он не сталкивался с мучительными проблемами трудного выбора, не занимался опасными видами спорта, не пытался достичь ничего выходящего за пределы его профессии. Неужели все это, размышлял он, из-за того, что он был единственным, обожаемым и всячески оберегаемым ребенком? Из его детства чаще всего ему вспоминались слова матери: «Не надо это трогать, дорогой, это опасно». Или: «Не ходи туда, милый, ты можешь упасть!» Или еще: «На твоем месте я не стала бы слишком часто встречаться с ней, дорогой, она не совсем в нашем духе».

Руперт полагал, что его первые полтора года на острове прошли довольно успешно, ведь никто не сказал ему, что это не так. Но он признавал, что сделал две большие ошибки, обе — с приемом новых людей на работу. В обоих случаях он поступил вопреки здравому смыслу. Дэниел Пэджетт и его мать приехали на Кум в июне 2003 года. Пэджетт написал ему, хотя и не прямо на его имя, желая узнать, нет ли на Куме места для кухарки и не нужен ли им человек, выполняющий всякие мелкие поделки. Тогдашний мастер как раз собирался уйти с работы, и письмо Пэджетта, хорошо написанное и сопровожденное рекомендацией, пришло, как казалось, в самый нужный момент. Кухарка на острове тогда не требовалась, но миссис Планкетт намекала, что лишняя пара рук на кухне ей бы не повредила. Принятое решение оказалось ошибкой. Миссис Пэджетт уже тогда была очень больна, жить ей оставалось всего несколько месяцев, и эти последние месяцы она твердо решила провести на острове, который она в детстве видела, приезжая на побережье, и который в ее мечтах превратился в фантастическую страну Шангри-ла. Большую часть времени Дэн Пэджетт проводил, ухаживая за матерью. Ему чаще всего помогала Джоанна Стейвли, а иногда и экономка, миссис Бербридж. Никто не жаловался, но Мэйкрофт понимал, что им приходится расплачиваться за его ошибку. Дэн Пэджетт был действительно мастером на все руки, но ему каким-то образом удалось без слов дать всем ясно понять, что жизнь на острове ему совершенно не по душе. Мэйкрофт как-то услышал разговор миссис Бербридж с миссис Планкетт. «Ну конечно, — говорила она, — Дэн никакой не островной житель, и теперь, когда его матери не стало, он вряд ли здесь надолго задержится».

«Он не островной житель» — на Куме это был совершенно убийственный приговор.

А тут еще восемнадцатилетняя Милли Трантер. Мэйкрофт принял ее, потому что лодочник Джаго встретил ее в Пентворти, бездомную и просящую милостыню. Он позвонил Руперту оттуда — спросить, нельзя ли привезти Милли на остров, чтобы она побыла там, пока не удастся для нее что-нибудь устроить. Было ясно, что если не это, придется либо оставить девчонку одну и ее подберет первый попавшийся хищник в мужском обличье, либо передать ее в полицию. Милли прибыла, и ей выделили комнату в конюшенном корпусе и дали работу — помогать миссис Бербридж с постельным и столовым бельем, а также миссис Планкетт на кухне. На этот раз все прошло нормально, но будущее Милли постоянно волновало Руперта своей абсолютной неопределенностью. Детей на Кум теперь не допускали, а Милли, хотя формально и считалась взрослой, была непредсказуема и своенравна, как ребенок. Не могла же она вечно оставаться на острове!

Мэйкрофт взглянул в ту сторону, где сидел его коллега, на его чуткое, тонкое лицо с бледной кожей, не поддававшейся ни солнечным лучам, ни островным ветрам, на прядь темных волос, упавшую на лоб… Это было лицо ученого. Бойд уже несколько месяцев работал на острове, когда приехал Мэйкрофт: он тоже бежал от жизни. Бойд появился на Куме благодаря ходатайству миссис Эвелин Бербридж. Она была вдовой приходского священника, и у нее до сих пор сохранились связи в церковных кругах. Мэйкрофт никогда не задавал прямых вопросов ни ей, ни Бойду, но знал, как, по-видимому, знали почти все на острове, что Бойд, англиканский священник, вынужден был оставить свой приход либо из-за утраты веры, либо в результате алкоголизма, а может быть, из-за того и другого вместе. Мэйкрофт сознавал, что не способен понять, как такое могло произойти. Вино всегда давало ему наслаждение, не становясь необходимостью, а былые воскресные посещения церкви вместе с Хелен служили подтверждением его «английскости» и принятого в обществе поведения, являлись исполнением довольно приятных обязанностей, совершенно лишенных религиозного рвения. Его родители не верили в религиозный экстаз, не верили и в необузданные церковные инновации, угрожавшие их удобной и безмятежной ортодоксальности. Его мать отвергала их, спокойно говоря; «Мы ведь принадлежим к АЦ — к англиканской церкви, милый, мы таких вещей просто никогда не делаем». Мэйкрофт находил странным, что Бойд решил сложить сан, не столь давно усомнившись в каких-то догматах; утрата веры в догматы была профессиональной опасностью у англиканских священников, если судить по высказываниям некоторых епископов в средствах массовой информации. Однако то, что в данном случае потеряла церковь, оказалось для Руперта настоящей находкой. Теперь он не представлял себе, как он мог бы работать на Куме без Адриана Бойда, сидящего за столом напротив.

С чувством вины он вдруг подумал, что смотрит в окно вот уже минут пять, а то и больше. Он решительно обратил взгляд и мысли на лежащую перед ним работу. Но его благие намерения рассыпались в прах. Раздался громкий стук в дверь, и в комнате возникла Милли Трантер. Она редко здесь появлялась, но всегда одним и тем же способом; казалось, она материализуется по эту сторону двери прежде, чем уши Руперта успевают расслышать ее стук.

Милли сказала, не пытаясь скрыть возбуждение:

— Ох и беда у нас на причале, мистер Мэйкрофт. Мистер Оливер говорит, чтоб вы срочно пришли. Ох он и разозлился! Вроде как из-за того, что Дэн его анализ крови утопил.

Казалось, Милли нечувствительна к холоду. Сейчас она решила отпраздновать теплый день, нарядившись в сидящие низко на бедрах и украшенные многочисленными пряжками джинсы и надев короткую тенниску, едва прикрывавшую детскую грудь. Живот у нее был голый, а в пупке светилась золотая запонка. Мэйкрофту подумалось, что, пожалуй, стоит поговорить с миссис Бербридж о том, как одевается Милли. Можно согласиться, что гости не так уж часто встречают Милли, одетую или раздетую, но он не сомневался, что его предшественник ни минуты не стал бы терпеть этот голый живот. А сейчас он сказал:

— И что же ты делала у причала, Милли? Разве ты не должна была помочь миссис Бербридж управиться с бельем?

— Так я же все уже сделала, а то нет, что ли? Она сказала, беги давай. Ну я и пошла помочь Джаго разгружаться.

— Джаго вполне способен сам справиться с разгрузкой. Думаю, тебе лучше вернуться к миссис Бербридж, Милли. Она найдет тебе полезное занятие.

Милли не стала спорить, но попыталась выразить свое отношение к его словам пантомимой: она возвела очи к небу и молча ушла. А Мэйкрофт сказал:

— И что это я всегда разговариваю с Милли, как школьный учитель? Как вы думаете, может, я лучше понимал бы ее, если бы у меня была дочь? И как по-вашему, она и правда может быть счастлива здесь?

Бойд поднял глаза от бумаг и улыбнулся:

— На вашем месте я не стал бы беспокоиться, Руперт. Миссис Бербридж находит, что девочка приносит пользу, и у них установились добрые отношения. Хорошо, когда рядом есть кто-то молодой. Когда Милли надоест на Куме, она уедет.

— Мне кажется, главное, что ее здесь держит, — это Джаго! Она вечно торчит в коттедже «У пристани». Надеюсь, там не возникнет никаких осложнений. Ведь без него будет невозможно обойтись.

— Я думаю, Джаго в силах сладить с подростковой влюбленностью. Если вас беспокоит, не соблазнит ли ее Джаго или она его, что было бы более вероятно, не волнуйтесь. Этого не случится.

— Думаете, не случится?

Адриан ответил очень мягко:

— Нет, Руперт. Не случится.

— Ну хорошо, тогда уже легче. Не думаю, что именно это меня на самом деле волновало. Я все-таки сомневался, что у Джаго хватит времени или сил этим заняться. Впрочем, на секс большинство людей как-то находят и время, и силы.

— Мне прийти в гавань? — спросил Адриан.

— Да нет, я лучше сам пойду.

Бойд был последним из всех, кого можно было бы попросить утихомирить Оливера, и Мэйкрофт на миг почувствовал раздражение из-за того, что Адриан это предложил.

Тропа, ведущая к гавани, была одной из его самых любимых. Обычно Руперт ощущал прилив радости, уже выходя через передний двор Кум-Хауса на усыпанную гравием дорожку и шагая по направлению к крутым ступеням, идущим по склону утеса к причалу. И вот внизу под ним открывалась гавань, словно цветная картинка из книжки сказок: две низкорослые, увенчанные фонарями башенки по обе стороны узкого устья, опрятный коттедж Джаго Тэмлина с аккуратным рядком больших терракотовых горшков перед ним, куда Джаго высаживал летние герани, свернутые в бухты канаты и вычищенные до блеска швартовые тумбы, спокойная вода бухты, а за устьем гавани — беспокойное море и в отдалении волновая толчея противотока. Иногда Мэйкрофт вставал из-за письменного стола и отправлялся к пристани, чтобы встретить катер. Он молча стоял, ожидая появления суденышка, испытывая атавистическое нетерпение островитян былых веков, встречающих долгожданный корабль. Однако сейчас он медленно спускался по последним ступеням лестницы, сознавая, что за его приближением внимательно наблюдают.

У причала, оцепенев от ярости, стоял Оливер. Джаго, не обращая на него никакого внимания, занимался разгрузкой. Дэн Пэджетт, с серым как пепел лицом, стоял, прижимаясь спиной к стене каюты, словно перед расстрельным взводом.

— Что-нибудь случилось? — спросил Мэйкрофт. Глупый вопрос. Гнетущая тишина, побелевшее от гнева лицо Оливера — все говорило о том, что проступок Пэджетта был далеко не пустячным.

— Ну же, скажите ему! Что вы там стоите?! Пусть кто-то из вас скажет! — проговорил Оливер.

Ответил Джаго. Голос его звучал совершенно бесстрастно.

— Библиотечные книги миссис Бербридж, несколько пар туфель и сумок миссис Пэджетт, которые Дэн вез в магазин в Оксфаме, а также кровь мистера Оливера, взятая для анализа, упали за борт и утонули.

Оливер заговорил, пытаясь сдерживаться, но голос его от злости звучал стаккато:

— Обратите внимание на порядок. Библиотечные книги миссис Бербридж — явно невосполнимая утрата для местной публичной библиотеки. Какая-нибудь несчастная пенсионерка будет ужасно разочарована, не обнаружив на благотворительной распродаже пары дешевых туфель. А то, что мне снова придется сдавать кровь на анализ, не идет абсолютно ни в какое сравнение с этими двумя тяжелейшими катастрофами.

Джаго начал было что-то говорить, но Оливер указал на Пэджетта:

— Пусть он сам отвечает. Он уже не ребенок. Тем более что это он виноват.

Пэджетт пытался сохранить достоинство. Он произнес:

— Пакет с образцами крови и с другими вещами был в моей матерчатой сумке. Я ношу ее на плече. Я наклонился над поручнями — поглядеть на воду, и сумка соскользнула.

Мэйкрофт взглянул на Джаго:

— А вы катер не остановили? Разве нельзя было сумку крюком подцепить?

— Да все это из-за туфель получилось, мистер Мэйкрофт. Они очень тяжелые и быстро в воду ушли. Я услышал, как Дэн закричал, да только уже поздно было.

Тут вмешался Оливер:

— Мне надо поговорить с вами, Мэйкрофт. Сейчас же. И не здесь, а у вас в кабинете.

Мэйкрофт повернулся к Пэджетту:

— С вами я поговорю позже.

Опять этот учительский тон! Ему очень хотелось добавить: «Да не волнуйтесь вы так», но он понимал, что его желание успокоить Дэна только усилит антагонизм Оливера. Ужас, написанный на лице парня, встревожил Мэйкрофта. Он никак не соответствовал незначительности проступка. За книги можно будет заплатить, пропажа туфель и сумок вряд ли заслуживает чего-то большего, чем сентиментального сожаления, и то лишь со стороны самого Пэджетта. Вероятно, Оливер — один из тех несчастных, кто патологически боится шприцов, но если это действительно так, зачем ему надо было сдавать кровь на анализ здесь, на острове? В какой-нибудь больнице на побережье наверняка есть более современные методы забора крови, может, достаточно было бы просто палец проколоть. Эта мысль привела на память анализы крови, которые пришлось делать Хелен года четыре назад, когда она лечилась от тяжелого тромбоза, вызванного долгим перелетом. Воспоминание, пришедшее в такой неподходящий момент, не могло облегчить тревогу. Побелевшее от злости лицо Оливера, его обтянувшиеся, словно окаменевшие скулы и пришедшая на память картина их совместного с женой ожидания в амбулаторном отделении больницы только усилили у Руперта ощущение собственной неадекватности. Хелен могла бы сказать ему: «Не уступай этому человеку. Здесь ты — главный. Не позволяй ему тебя унижать. С ним ничего страшного не случилось. Никто не причинил ему особого вреда. И не умрет Оливер, если еще раз сдаст кровь на анализ». Так отчего же у него сейчас возникло такое ощущение, что это может случиться?

Они шли по тропе к Кум-Хаусу в полном молчании. Мэйкрофт старался умерить шаг, приспособиться к шагам Оливера. В последний раз он виделся с ним всего два дня назад, когда у них состоялся заранее запланированный разговор по поводу коттеджа «Атлантик». Сейчас, опуская взгляд на этого человека, чья великолепная голова с шапкой седых, развеваемых ветром волос едва доставала ему до плеча, он с сочувствием отметил, что даже за этот короткий промежуток времени Оливер вроде бы стал выглядеть гораздо старше. Казалось, что-то, всегда ему свойственное, исчезло, испарилось, но что? Уверенность, высокомерие, надежда? Сейчас он тяжело шел наверх, голова его, так часто появлявшаяся на фотографиях, выглядела слишком тяжелом для тщедушного, одряхлевшего тела. Что происходит с этим человеком? Ведь ему всего шестьдесят восемь, по современным меркам он едва перевалил за средний возраст, а вид у него такой, словно ему за восемьдесят.

Когда они вошли в кабинет, Бойд поднялся из-за стола и в ответ на кивок Мэйкрофта вышел из комнаты. Оливер, отказавшись сесть на предложенный ему стул, остался стоять, ухватившись обеими руками за его спинку и глядя через стол Мэйкрофту прямо в глаза. Теперь он вполне овладел голосом и спокойно и четко произносил каждое слово:

— Мне нужно сказать вам только две вещи, так что я буду краток. В своем завещании я разделил то, что министерство финансов соблаговолило мне оставить, на две равные части между дочерью и фондом острова Кум. У меня нет других родственников, и меня не интересует благотворительность: я не собираюсь облегчать государству его обязанности по отношению к малоимущим. Я родился на этом острове и верю в то, что он дает, или ранее давал людям. Если я не могу быть уверен, что меня ждет здесь радушный прием в любое удобное для меня время и что мне предоставят здесь жилье, удобное для моего проживания к работы, я изменю завещание.

— Не слишком ли это суровый ответ на то, что было всего лишь несчастной случайностью? — спросил Мэйкрофт.

— Это не случайность. Он сделал это намеренно.

— Разумеется, нет. Зачем это ему? Он небрежен и глуп, но такого намерения у него просто не могло быть.

— А я уверяю вас — он сделал это нарочно. Нельзя было допускать Пэджетта на остров и тем более разрешать ему привезти сюда мать. Она же была тогда при смерти, а он ввел вас в заблуждение, не сообщив о ее состоянии и неспособности выполнять какую бы то ни было работу. Однако я здесь не затем, чтобы обсуждать Пэджетта или учить вас, как вам следует выполнять ваши обязанности. Я уже сказал все, что хотел сказать. Если здесь ничего не изменится, я изменю завещание, как только вернусь на материк.

Тщательно выбирая слова, Мэйкрофт ответил:

— Это, вне всякого сомнения, решать вам. Могу только сказать, что мне очень жаль, если вы считаете, что мы не оправдали ваших ожиданий. Вы имеете право приезжать сюда, когда бы вы ни пожелали, это соответствует положениям акта об учреждении фонда. Любой человек, родившийся на острове, обладает этим правом и, насколько мне известно, вы единственный из живущих в данное время людей, к кому это положение применимо. Эмили Холкум имеет моральное право на коттедж «Атлантик». Если она согласится переехать, этот коттедж будет предоставлен вам.

— Тогда я предлагаю вам сообщить ей о том, во что фонду обойдется ее упрямство.

— Это все? — спросил Мэйкрофт.

— Нет, не все. Я же предупредил — мне нужно сказать вам две вещи. Вторая заключается в том, что я предполагаю проживать на острове Кум постоянно и перееду сюда сразу же, как только будут сделаны необходимые приготовления. Мне, конечно, потребуются более подходящие условия проживания. На то время, пока я буду ожидать решения вопроса о коттедже «Атлантик», предлагаю сделать пристройку к Перегрин-коттеджу, чтобы он стал более приемлемым хотя бы на время.

Мэйкрофт делал отчаянные попытки не показать Оливеру, какое смятение его охватило. Он сказал:

— Я, разумеется, сообщу об этом попечителям фонда. Однако я не уверен, что постоянное проживание на острове может быть разрешено кому-то, кроме тех, кто числится в нашем штате как постоянный сотрудник. Пребывание здесь Эмили Холкум, разумеется, специально оговорено в акте об учреждении фонда.

— В акте буквально говорится, что ни одному человеку, родившемуся на этом острове, не может быть отказано в проживании здесь. Я родился на Куме. В акте нет запретительной статьи о длительности пребывания на острове. Я полагаю, вы убедитесь, что то, что я собираюсь предпринять, имеет законные основания и не потребует изменений в уставе фонда.

Не произнеся больше ни слова, он повернулся и вышел из кабинета. Пристально глядя на дверь, которую Оливер закрыл так решительно, что еще чуть-чуть, и можно было бы сказать, что он ею намеренно хлопнул, Мэйкрофт опустился на стул, прямо-таки физически ощутив, как депрессия тяжким грузом ложится ему на плечи. Это была катастрофа. Неужели теперешняя его работа, за которую он взялся, считая, что она будет легким временным занятием, полным успокоения промежутком, во время которого он попытается примириться со своей утратой, оценить прошедшую жизнь и решить, что делать с будущим, окончится таким провалом, таким унижением? Попечители фонда прекрасно знают, что Оливер — человек трудный, но ведь предшественнику Руперта удавалось с ним справиться.

Мэйкрофт не слышал, как в дверь постучала Эмили Холкум: когда он поднял глаза, она уже шла через комнату прямо к нему.

— Я разговаривала с миссис Бербридж на кухне, — сказала она. — Там Милли все еще болтает про какую-то неприятность на пристани. Кажется, Дэн уронил за борг взятую для анализа кровь Оливера.

— Оливер только что был здесь. Жаловался, — ответил Мэйкрофт. — Он очень тяжело это воспринял. А я попытался объяснить ему, что это просто несчастный случай. — Мэйкрофт не сомневался, что его смятение и — конечно же — его неспособность справиться с ситуацией, ясно написаны на его физиономии.

— Какой же это несчастный случай? — возразила она. — Это странно. Я полагаю, он способен сдать кровь на анализ еще раз. Наверняка даже в его иссохших от злобы венах осталось хоть немного крови. Вам не кажется, что вы принимает все это слишком всерьез, Руперт?

— Это еще не все. У нас проблема. Оливер грозится исключить фонд из своего завещания.

— Это неприятность, но вовсе не катастрофа. Нужда нам не грозит.

— Он угрожает не только этим. Он хочет поселиться здесь как постоянный житель.

— Ну, этого он не сможет сделать. Совершенно абсурдная идея.

— Она вовсе не так абсурдна, — печально произнес Мэйкрофт. — Придется мне внимательно просмотреть акт. Вполне вероятно, что законным образом нам не удастся его остановить.

Эмили Холкум направилась было к двери, но снова вернулась и, глядя в глаза Руперту, сказала:

— Законным образом или незаконным, его надо остановить. Если ни у кого не хватит духа это сделать, я сделаю это сама.

4

Место, которое Миранда Оливер и Деннис Тремлетт отыскали для своих встреч, показалось им таким благоприятным и неожиданным, будто для них свершилось маленькое чудо: поросшая густой травой ложбинка в нижней части скалы, ярдах в ста от древней, сложенной из камня часовни, и не более чем в трех ярдах от отвесного обрыва к лежащему футах в сорока внизу небольшому заливу, где пенилось море. Неглубокую ложбинку со всех сторон охраняли гранитные глыбы, и попасть в нее можно было, только с трудом пробираясь и скользя вниз по крутому, усыпанному валунами и поросшему густыми кустами склону. За ветви кустов удобно было держаться, и спуск был не таким уж трудным даже для прихрамывающего Денниса. И все же этот склон вряд ли мог привлечь кого-то, кто не стремился отыскать укромное убежище, а увидеть их вдвоем можно было бы лишь в том случае, если бы наблюдатель стал вглядываться вниз с самого гребня опасно выветрившегося, нависающего над ложбинкой утеса. Миранда, в счастливом упоении, совершенно исключала такую возможность: желание, радостное возбуждение, переполнявший ее оптимизм и надежда на будущее опьяняли, не позволяя допустить и мысли о практически невозможных случайностях и иллюзорных страхах. Деннис пытался разделить ее уверенность, всячески стараясь, чтобы в его голосе звучал тот энтузиазм, какого Миранда ждала от него, который был ей так нужен. Ей представлялось, что близость отвесного обрыва и опасного гребня утеса лишь увеличивает неуязвимость их укрытия и добавляет их ласкам особую эротическую остроту.

Сейчас они лежали рядом, ощущая тепло друг друга, но мысленно уже отдалившись, обратив лица к голубой умиротворенности неба, к наплывающим время от времени белым кучевым облакам. Необычное для осени тепло солнечных лучей нагрело окружавшие ложбину каменные глыбы, и оба были обнажены до пояса. Деннис уже натянул джинсы, хотя молния не была застегнута, а смятая вельветовая юбка Миранды едва прикрывала ей бедра. Другие предметы ее одежды лежали небрежной кучкой сбоку, на них был брошен бинокль. Сейчас, когда страстное желание было удовлетворено, все другие чувства Денниса необыкновенно обострились, в ушах звучала — так всегда случалось здесь, на острове, — какофония самых разнообразных звуков: биение моря, грохот разбивающихся о камень волн, журчание воды и, время от времени, дикий вскрик чайки. Он ощущал запах раздавленной травы и твердой почвы полей, слабый, неопределимый, полусладкий-полукислый запах, идущий от каких-то растений с круглыми мясистыми листьями, ярко-зелеными на фоне серебристого гранита, запах моря и терпкий запах разгоряченной плоти и секса.

Он услышал негромкий, умиротворенно-счастливый вздох Миранды. Это вызвало у него прилив благодарной нежности; он повернулся к ней и вгляделся в ее спокойный профиль. После их ласк она всегда выглядела именно так: довольная, загадочная улыбка, гладкое, на несколько лет помолодевшее лицо, будто какая-то волшебная рука стерла с него едва заметные следы начинающегося старения. Он был ее первым мужчиной, когда они стали близки, но в их безрассудном соитии не было ни неуверенности, ни пассивности. Она открыла ему себя, словно этот миг мог компенсировать ей все бесплодные, лишенные жизни годы. И сексуальное удовлетворение высвободило в ней нечто большее, чем полуосознанную телесную потребность, чтобы рядом была теплая, чуткая живая плоть, нечто большее, чем жажду любви. Украденные ими обоими часы давали им возможность не только удовлетворить неодолимое желание физической близости: они проводили эти часы в разговорах, порой отрывочных и бессвязных, но чаще всего позволявших им излить накопившиеся и давно скрываемые обиды и огорчения.

Деннису было известно кое-что о ее жизни с отцом, он наблюдал все это вот уже двенадцать лет. Но если тогда он и испытывал к ней жалость, это было лишь мимолетное, быстро проходившее чувство, не окрашенное ни малейшей привязанностью. В ее слишком явной деловитости, в ее сдержанности, в ее манере порой вести себя с ним скорее как со слугой, чем с доверенным помощником ее отца виделось что-то пугающе непривлекательное. Порой ему даже казалось, что она вообще не замечает его присутствия. Он говорил себе, что она дочь своего отца. Оливер всегда был весьма требовательным работодателем, особенно когда отправлялся в рекламные поездки за границу. Деннис часто раздумывал над тем, зачем Оливер берет на себя этот труд: с коммерческой точки зрения такие поездки вряд ли были необходимы. Деннис подозревал тут существование совсем иных резонов. Такие турне удовлетворяли потребность Оливера в публичном подтверждении уважения к нему многих тысяч читателей, более того — даже их преклонения перед ним.

Однако эти поездки требовали страшного напряжения сил, оборачивавшегося нервозностью и раздражительностью, наблюдать которые дозволялось только дочери и Тремлетту. Миранда завоевывала всеобщее неодобрение постоянными критическими замечаниями или требованиями, которые сам отец никогда никому прямо не высказывал. Это она тщательно проверяла каждый предоставленный ему гостиничный номер, она наполняла водой ванну, когда сложное устройство, контролирующее подачу горячей и холодной воды, включение душа или крана над ванной, оказывалось выше его понимания. Она хранила его священный покой в свободные от встреч часы, добивалась, чтобы ему подавали ту еду, которую он любил, незамедлительно и в то самое время — пусть и неудобное для отеля, — когда он этого хотел. У Оливера были странные причуды. Миранда и сопровождавшая их девушка из рекламного агентства должны были следить, чтобы каждый читатель, желавший получить его автограф с посвящением на купленной книге, передавал ему записку со своим именем, четко написанным большими буквами. Он заставлял себя терпеливо высиживать долгие часы, доброжелательно подписывая желающим книги, но терпеть не мог, если к нему, когда он уже отложил ручку, обращались с запоздалыми просьбами об этом работники книжного магазина или их друзья. Тогда Миранда тактично забирала их книги с собой в отель, обещая, что они будут подписаны к следующему утру. Тремлетт знал, что на нее смотрят как на неприятное приложение к рекламному туру, как на человека, чья безапелляционная деловитость резко контрастирует с доброжелательной готовностью ее знаменитого отца пойти всем и каждому навстречу. Самому Деннису всегда снимали в отелях номера похуже. Эти номера были гораздо роскошнее, чем все то, к чему он привык, и у него не было причин жаловаться. Он подозревал, что и к Миранде относились бы точно так же, если бы ее отцу не было необходимо, чтобы она находилась в соседнем номере.

А сейчас, молча лежа рядом с ней, он вспоминал, как начался их роман. Это случилось в отеле в Лос-Анджелесе. Тот день был долгим и трудным, и в половине двенадцатого, когда Миранда наконец удобно устроила отца на ночь, Деннис увидел, что она стоит перед своим номером, прислонившись к двери и устало опустив плечи. Казалось, у нее нет сил вставить карточку в замок, и, подчинившись порыву, Деннис взял карточку из ее рук и отпер дверь. Он заметил, что лицо ее осунулось от изнеможения и что она вот-вот расплачется. Инстинктивно он обнял ее за плечи и помог войти в комнату. Она прижалась к нему, и через несколько минут — он теперь не мог четко вспомнить, как это произошло — их губы встретились и они стали страстно целовать друг друга, бормоча между поцелуями бессвязные слова любви. Он был смущен, он растерялся в сумятице охвативших его эмоций, но неожиданно проснувшееся желание оказалось сильнее всего, и они оба двинулись к кровати так естественно, словно давно были любовниками. Однако это Миранда вскоре овладела ситуацией, это Миранда мягко высвободилась из его объятий и, взяв телефон, заказала в номер шампанское — «для двоих и, пожалуйста, сейчас же!». Это Миранда сказала ему, чтобы он подождал в ванной, пока шампанское доставят, и это Миранда повесила на дверь снаружи табличку «Просьба не беспокоить!».

Сейчас все это уже не имело значения. Она влюбилась. Тремлетт пробудил ее к жизни, за которую она ухватилась с упрямой решимостью человека, прежде этой жизни лишенного. Она не собиралась выпускать ее из рук, а это означало, что она не собирается выпустить из рук и его — Денниса. Но он убеждал себя, что сам не хочет, чтобы она его отпустила. Ведь он ее любит. Если это не любовь, то как же еще можно это назвать? Ведь и в нем проснулись чувства и ощущения, прямо-таки пугающие своей силой: чисто мужской триумф обладания, благодарность за то, что он может дать — и получить — такое наслаждение, нежность, уверенность в себе, освобождение от страха, что одинокий секс — единственное, что ждет его в будущем, единственное, на что он способен, единственное, чего он заслуживает.

Но сейчас, когда он лежал на траве, ощущая приятную усталость после соития, его вдруг снова охватило волнение. Опасения, надежды, планы теснились в его голове, наталкиваясь друг на друга, словно шарики лотереи. Он знал, что нужно Миранде: брак, свой домашний очаг, дети. Он убеждал себя, что и он этого хочет. Она просто излучала оптимизм, тогда как ему все это представлялось далекой, несбыточной мечтой. Когда они говорили об этом, он выслушивал ее планы, стараясь их не разрушить, однако разделить ее веру в успех он не мог. Когда Миранда изливала ему свои мечты, рисуя картины воображаемого счастья, он с тревогой сознавал, что она на самом деле вовсе не знает своего отца. Казалось странным, что она, дочь Оливера, всю жизнь жившая с ним вместе, объехавшая с ним весь мир, гораздо меньше знает о сущности этого человека, чем узнал он всего лишь за двенадцать лет. Тремлетт понимал, что Оливер ему недоплачивает, нещадно его эксплуатирует, не полностью ему доверяет, если речь не идет о совместной работе над очередным романом. Но ведь зато он так много получил, работая с ним: возможность уйти от шума, от насилия, от унизительной должности учителя в единой средней школе перенаселенного бедняцкого района, а затем — от неопределенности и нищенских заработков нештатного литредактора; а что уж говорить об удовлетворении от участия, пусть даже малого и непризнанного, в творческом процессе, когда видишь, как множество несвязных мыслей связываются друг с другом и объединяются в роман. Деннис редактировал придирчиво: каждая четкая буква, каждое вписанное в текст добавление и каждое вымарывание доставляли ему прямо-таки физическое наслаждение. Оливер не разрешал издательским литредакторам править его рукописи, и Деннис понимал, что на самом деле его работа выходит далеко за пределы простого редактирования. Оливер ни за что их с Мирандой не отпустит. Никогда.

Он задавал себе вопрос о том, насколько возможно будет и дальше продолжать эти их отношения. Они могли бы что-то придумать, чтобы продлить краденые часы. Продлить свою тайную жизнь, которая помогала легче переносить все остальное. Из-за того, что их связь была плодом запретным, секс дарил Деннису особую остроту ощущений. Однако и это казалось невозможным. Даже сама мысль об этом была предательством: он предавал любовь Миранды, ее доверие к нему. Вдруг на память ему пришли давно забытые слова, строки стихотворения… Кто это был — поэт Джон Донн?

Кто в безопасности такой, как мы с тобой сейчас?

Кто может нас предать с тобой? Увы, один из нас!

Даже сейчас, когда он лежал, ощущая тепло ее обнаженного тела, предательство проскользнуло в его мысли и свернулось там тяжелыми кольцами, словно спящая змея, изгнать которую оттуда невозможно.

Миранда подняла голову. Она знала, пусть только отчасти, о чем он думает. Таково пугающее свойство любви: он чувствовал, что отдал Миранде ключи от своих мыслей, и теперь она могла входить туда, как только ей заблагорассудится.

— Дорогой, все будет хорошо, — сказала она. — Я знаю, ты беспокоишься. Не надо. Ни к чему. — И снова повторила с настойчивостью, граничившей с упрямством: — Все будет хорошо.

— Но ведь мы нужны ему. Он от нас зависит. Он нас не отпустит. Он не допустит, чтобы наше счастье перевернуло все его существование, нарушило установившийся образ жизни, то, как он работает, то, к чему он привык. Я знаю, некоторым людям такая перемена пошла бы на пользу, только не ему. Он не способен измениться. Как писателя это его сломает.

Миранда приподнялась на локте и посмотрела на Денниса:

— Но, дорогой, это же смешно! И даже если бы ему пришлось бросить писать, неужели это было бы так ужасно? Некоторые критики давно говорят, что он уже создал свои лучшие работы. Да и все равно, ему не придется обходиться без нас. Мы сможем жить в твоей квартирке, хотя бы поначалу, и каждый день ходить к нему. Я найду хорошую экономку, чтобы она жила в Кенсингтон-Хаусе и он не оставался один в доме по ночам. Он даже может счесть, что так ему удобнее. Я знаю, как он тебя уважает, и, мне думается, он к тебе очень привязан. И он захочет, чтобы я была счастлива. Я же его единственная дочь. Я люблю его. А он любит меня.

Деннису было очень трудно заставить себя сказать ей правду. Однако в конце концов он все-таки решился и медленно произнес:

— Мне кажется, он не любит никого, кроме себя. Он — трубопровод. Чувства протекают через него. Он может их описывать, но не способен ничего чувствовать, во всяком случае, по отношению к другим людям.

— Но, дорогой, это вовсе не так. Вспомни всех его героев: какое разнообразие характеров, какая глубина? И все рецензии говорят об этом. Он не смог бы так писать, если бы не понимал характера своих персонажей и не сочувствовал им!

— Конечно, он сочувствует своим персонажам, — ответил Деннис. — Его персонажи — это он сам!

Миранда потянулась к нему и легла сверху, глядя прямо ему в глаза; ее груди, покачиваясь, почти касались его щек. Но вдруг она словно застыла. Он взглянул ей в лицо, теперь поднятое кверху, и увидел, что оно стало серым, как гранит, и словно окостенело от страха. Неловким движением он высвободился из-под нее и схватился за джинсы. Потом тоже посмотрел вверх. На миг сбитый с толку, он сначала ничего не увидел, кроме какой-то фигуры, черной, зловещей и неподвижной, словно вросшей в самый гребень верхнего утеса: эта фигура заслоняла свет. Но вот действительность вступила в свои права. Фигура обрела реальные черты и стала узнаваемой. На гребне стоял Натан Оливер.

5

Марк Йелланд приехал на остров Кум уже в третий раз и, как и в предыдущие свои приезды, попросил поселить его в Маррелет-коттедже, самом северном из коттеджей на северо-восточном берегу. Хотя коттедж стоял несколько дальше от края отвесной скалы, чем «Атлантик», он тоже был построен на возвышении и перед ним открывался один из самых замечательных на острове пейзажей. В свой первый приезд сюда — это было два года назад — Йелланд пенял сразу же, как только вошел в укрытую каменными стенами умиротворенность этого коттеджа, что он наконец-то отыскал место, где повседневные волнения его полной опасностей жизни могут на две недели его оставить и он будет способен обдумать свою работу, свои отношения с людьми и свою жизнь в покое, которого не знал ни на работе, ни дома. Здесь он оказался свободен от проблем — как значительных, так и тривиальных, — которые ему приходилось решать изо дня в день. Здесь ему не нужен был ни офицер охраны, ни бдительные полицейские. Здесь он мог спать по ночам, оставив дверь незапертой, а окна — открытыми небу и морю. Здесь не было ни вопящих голосов, ни лиц, искаженных ненавистью, ни писем, которые опасно вскрывать, ни телефонных звонков, угрожавших ему смертью, а его семье — всяческими бедами.

Он приехал вчера, взяв с собой только самые необходимые вещи и несколько тщательно отобранных компакт-дисков и книг: только на Куме он мог располагать временем, чтобы слушать музыку и читать. Его радовала относительная уединенность коттеджа, и в прошлые приезды сюда он за две недели отдыха ни с кем не сказал ни слова. Еду ему доставляли согласно его письменной инструкции, которую он вместе с пустыми судками и термосами оставлял на крыльце; у него не было ни малейшего желания присоединяться к другим гостям острова, чтобы участвовать в официальных обедах в Кум-Хаусе. Одиночество стало для него открытием. Ему никогда даже в голову не приходило, что полное одиночество может принести не только удовлетворение, но и исцеление. Впервые приехав сюда, он задавался вопросом, сможет ли выдержать такое, но хотя уединение побуждало к самоанализу, это приносило скорее чувство освобождения, чем боль. И он возвратился к травмам профессионального существования изменившимся, хотя в чем именно и как, он объяснить бы не смог.

Как и в прошлый раз, он оставил в лаборатории весьма компетентного заместителя. Согласно установлению министерства внутренних дел, глава лаборатории или его заместитель, имеющие специальный допуск, всегда должны находиться на месте или быть достижимы по телефону; его заместитель — человек опытный и надежный. Конечно, какая-нибудь критическая ситуация непременно возникнет — без этого не бывает, — но заместитель, несомненно, справится, ведь справляться ему придется всего две недели. И только в случае крайней необходимости он позвонит Йелланду в Маррелет-коттедж.

Как только Йелланд начал распаковывать книги, ему сразу же попалось письмо Моники, вложенное между двумя верхними томиками. Сейчас он снова взял его с крышки бюро и принялся перечитывать, медленно и очень внимательно, вдумываясь в каждое слово, будто за строками письма таилось скрытое содержание, понять которое можно было бы, только тщательно изучив текст.

Дорогой Марк,

наверное, мне надо было набраться мужества и поговорить с тобой прямо или хотя бы отдать тебе это письмо перед твоим отъездом, но я поняла, что не смогу этого сделать. А может быть, так все-таки лучше. Ты сможешь прочесть письмо в таком месте, где тебе не придется притворяться, что оно огорчает тебя больше, чем на самом деле, а мне не нужно будет испытывать потребность снова и снова оправдывать свое решение, которое следовало принять уже много лет назад. Когда ты возвратишься с острова Кум, меня в Лондоне уже не будет. Писать, что я «уезжаю домой, к маме» унизительно и до смешного сентиментально, но именно это я и предполагаю сделать и считаю, что это разумное решение. Свободного места у нее достаточно, а дети всегда любили старую детскую и сад. Раз уж я решилась покончить с нашим браком, лучше, чтобы это произошло прежде, чем они пойдут в среднюю школу. Недалеко от мамы есть неплохая начальная школа, там готовы их принять, как только это потребуется. И я уверена, что там они будут в безопасности. Мне кажется, что ты так никогда и не понимал, в каком неизбывном страхе я живу изо дня в день, не столько за себя, сколько за Софи и Генри. Я понимаю, что ты никогда не оставишь свою работу, да я и не прошу тебя об этом. Я знаю, что ни дети, ни я не числимся в списке твоих главных приоритетов. Ну что ж, у меня тоже есть свои приоритеты. Я больше не хочу жертвовать Софи и Генри, да и собой тоже, из-за твоей одержимости работой. Нет нужды торопиться с официальным разводом или сообщением о нашем разъезде — мне все равно, что это будет, — но, мне кажется, нам лучше заняться этим, как только ты вернешься в Лондон. Я сообщу тебе имя моего адвоката, когда устроюсь. Пожалуйста, не трудись отвечать на это письмо. Хорошего тебе отдыха.

Моника

Прочитав письмо в первый раз, Йелланд поразился тому, с каким спокойствием он воспринял решение жены. Удивило его и то, что он не имел ни малейшего представления о ее планах. А этот поступок, несомненно, планировался заранее. Моника и ее мать были, разумеется, заодно. Нашли новую школу, детей подготовили к переезду… Все это происходило у них дома; но он ничего не заметил. Он даже подумал, а не принимала ли теща участия в сочинении этого письма? Что-то такое в холодной четкости текста было гораздо более свойственно ей, чем самой Монике. На какой-то момент он позволил себе вообразить, как они обе сидят рядышком, работая над первым наброском письма. А еще ему показалось интересным, что он больше сожалеет о разлуке с Софи и Генри, чем о крахе своего брака. Особого негодования по отношению к жене он не испытывал, но жалел, что она не выбрала более удобного момента для объявления о своем решении. Она все-таки могла бы дать ему спокойно провести отпуск, не добавляя лишнего повода для волнений. Однако постепенно им стал овладевать холодный гнев. Будто какое-то ядовитое вещество вливалось в его мозг, леденя кровь и разрушая ощущение покоя. И он понимал, против кого направлена все возрастающая сила этого гнева.

Очень удачно, что Натан Оливер оказался сейчас на острове. Очень удачно, что Руперт Мэйкрофт упомянул о других гостях, когда встретил Йелланда на пристани. И Йелланд принял решение. Он изменит свои планы, позвонит экономке, миссис Бербридж, и спросит, кто собирается присутствовать на обеде сегодня вечером. И если Натан Оливер будет среди обедающих, он — Марк Йелланд — нарушит свое одиночество и тоже будет там. Ему необходимо кое-что сказать Натану Оливеру. Только сказав это, он сможет умерить все нарастающие в нем гнев и горечь и в одиночестве возвратиться в Маррелет-коттедж, чтобы дать острову совершить присущее ему таинство исцеления.

6

Отец стоял к ней спиной, глядя в окно, выходящее на юг. Когда он повернулся, Миранда увидела лицо, застывшее и безжизненное, словно маска. Только пульсирующая над правым глазом жилка выдавала злобу, с которой он пытался совладать. Миранда с трудом заставила себя встретиться с ним взглядом. На что она надеялась? На проблеск понимания? На жалость? Она сказала:

— Мы не хотели, чтобы ты вот так узнал об этом.

Голос отца был спокоен, слова полны яда:

— Разумеется, не хотели. Вы собирались объяснить мне все это после обеда. Мне не надо рассказывать, сколько времени это продолжается. Я еще в Сан-Франциско понял, что ты наконец нашла себе трахаля. Но, должен признаться, мне и в голову не приходило, что ты можешь унизиться до того, чтобы воспользоваться услугами Тремлетта — калеки, не имеющего ни гроша за душой, моего наемного работника. В твоем-то возрасте спариваться с ним в кустах, как вертихвостка-школьница… Это непристойно! Тебе что, обязательно было связаться с первым оказавшимся под рукой мужиком, или ты это назло мне задумала, чтобы причинить мне неудобство? В конце концов, могла бы найти себе кого-нибудь получше. У тебя же есть определенные преимущества — ведь ты моя дочь, это что-нибудь да значит; после моей смерти ты будешь довольно богатой женщиной. Ты умеешь вести дом. В наши дни, когда, как мне говорят, очень трудно найти хорошую кухарку, твое умение готовить тоже большое преимущество.

Миранда ожидала, что разговор будет трудным, но никак не думала, что он будет таким, что ей придется выносить такой ослепляющий гнев, такую злобную горечь. Всякая надежда на то, что отец окажется способен здраво рассуждать, что они смогут все обсудить и спланировать так, чтобы всем было удобно, исчезла в пучине отчаяния.

Она сказала:

— Папа, но мы ведь любим друг друга. Мы хотим пожениться.

Миранда оказалась неподготовленной к такому разговору. С больно сжавшимся сердцем она поняла, что голос ее звучит, как голос капризного ребенка, выпрашивающего конфетку.

— Тогда женитесь. Вы оба совершеннолетние. Тебе не нужно мое согласие. Я так понимаю, что у Тремлетта нет никаких законных препятствий к браку.

И тут все ее невероятные планы, мечты о воображаемом счастье вырвались наружу. Но то, что она говорила, все ее слова будто бы тотчас же обращались в мелкие камешки безнадежности, ударявшиеся, как о стену, о его безжалостное лицо, о его гнев и ненависть.

— Мы не хотим оставлять тебя. Это ничего не изменит. Я буду днем к тебе приходить. Деннис тоже. Мы могли бы найти женщину, которой можно доверять, чтобы она жила в моей части дома и ты бы не оставался один ночью. А когда ты поедешь в рекламный тур, мы будем с тобой, как всегда. — И она снова повторила: — Это ничего не изменит.

— Значит, ты собираешься приходить днем? Мне не нужна поденщица, и ночная нянька не нужна. А если бы были нужны, найти их не составило бы труда, была бы оплата достаточно высокой. Я так понимаю, что ты не жалуешься, что я мало тебе плачу?

— Ты всегда очень щедр.

— И Тремлетт не жалуется?

— Мы о деньгах не говорили.

— Потому что вы, очевидно, заключили, что будете жить за мой счет, что ваша комфортабельная жизнь будет идти, как шла все это время. — Он помолчал. Затем заявил: — У меня нет намерения нанимать супружескую пару.

— Ты хочешь сказать, что Деннису придется уйти?

— Ты слышала, что я сказал. Поскольку, как мне представляется, вы обсудили ваши планы и решили вопрос о моем будущем, могу я поинтересоваться, где вы предполагаете жить?

Она ответила дрогнувшим голосом:

— Мы думали — в квартире Денниса.

— Вы только не учли, что не Тремлетт хозяин этой квартиры. Она принадлежит мне. Я приобрел ее, чтобы он мог жить в ней, когда он стал работать у меня на полной ставке. Он снимает у меня эту квартиру с меблировкой за смехотворную цену, согласно условиям нотариально заверенного договора, в котором имеется пункт о том, что я могу прекратить аренду, предупредив жильца за месяц до этого. Разумеется, он может купить у меня эту квартиру по ее теперешней цене. Мне она больше не будет нужна.

— Но ведь она теперь должна стоить вдвое дороже!

— Значит, вам с ним не повезло.

Она попыталась что-то сказать, но слова застревали у нее в гортани. Гнев и горе, еще более страшное, потому что она не могла понять, из-за себя она горюет или из-за отца, тошнотворной слизью поднялись к горлу, не позволяя говорить. Оливер снова отвернулся к окну. В комнате воцарилась абсолютная тишина, Миранда могла расслышать лишь собственное хриплое дыхание, но вдруг, словно вечное звучание моря до этого момента на какое-то время умолкло, она снова услышала его певучий голос. И тогда неожиданно и пагубно для себя самой она проглотила ком в горле и обрела собственный голос.

— А ты так уверен, что сможешь обойтись без нас? Разве ты и правда не понимаешь, сколько я делаю для тебя, когда ты путешествуешь, — проверяю твой номер в отеле, наполняю для тебя ванну, жалуюсь вместо тебя, если какие-то мелочи тебя не устраивают, помогаю организовать подписание книг, оберегаю твою репутацию — репутацию гения, который не считает себя слишком великим для того, чтобы заботиться о своих читателях, добиваюсь, чтобы тебе подавали ту еду и то вино, которые ты любишь? А Деннис? Ну ладно, он всего лишь твой секретарь и литредактор, но ведь он делает для тебя гораздо больше, разве не так? Почему ты всегда хвастаешься, что твои романы не нуждаются в правке? Да потому, что он помогает тебе их править. И не просто корректировать, а редактировать. И при этом так тактично, что тебе не приходится даже самому себе признаваться, как он для тебя важен. Построение сюжета — не самое сильное твое место, не правда ли? Особенно в последние годы. Сколькими идеями ты обязан Деннису? Не слишком ли часто ты используешь его для того, чтобы проверить, как звучит то, что ты написал? Кто еще будет делать для тебя столько, сколько он, за такую жалкую плату?

Отец не обернулся от окна, так что лица его она не увидела, но хотя он и стоял к Миранде спиной, сказанные им слова донеслись до нее очень ясно, правда, голоса его она узнать не могла.

— Тебе лучше бы обсудить с твоим любовником, что точно вы предполагаете делать. Если ты сделала свой выбор и решила связать свою судьбу с Тремлеттом, то чем скорее, тем лучше. Я не ожидаю, что ты вернешься в мой дом в Лондоне, и буду весьма признателен, если Тремлетт отдаст мне ключи от квартиры как можно скорее. А пока ни с кем не говори об этом. Я достаточно ясно выразился? Ни с кем не говори. Этот остров мал, но на нем хватит места для того, чтобы мы не попадались друг другу на глаза в ближайшие двадцать четыре часа. Через сутки мы пойдем каждый своим путем. Я имею право оставаться здесь еще десять дней. Могу питаться в Кум-Хаусе. Я предполагаю заказать катер на завтра, на вторую половину дня, и ожидаю, что ты и твой любовник окажетесь на борту.

7

Нельзя сказать, что Мэйкрофт с нетерпением ждал пятничного обеда. Он не очень любил, когда кто-то из гостей острова изъявлял желание обедать в Кум-Хаусе. И волновало его вовсе не высокое положение гостей, а необходимость играть ответственную роль хозяина, не давать угаснуть беседе, стараться, чтобы вечер прошел успешно. Его жена нередко отмечала, что он не умеет вести застольную беседу ни о чем. Профессиональная осторожность адвоката не позволяла ему участвовать в самом обычном светском разговоре — в обмене хорошо обоснованными и слегка непристойными сплетнями; он стремился, порой безнадежно, избегать банальных расспросов о том, хорошо ли прошел переезд на остров и какая погода стоит на материке. Его гости, каждый из которых был лицом выдающимся в своей области, вне всякого сомнения, могли бы много интересного рассказать о своей профессиональной деятельности, и он с увлечением слушал бы их рассказы, но ведь они приехали на Кум именно для того, чтобы уйти от своей профессиональной деятельности. Время от времени вечера в Кум-Хаусе удавались: гости, отбросив осторожность, разговаривали свободно и оживленно, даже со страстью. Обычно они хорошо уживались: люди очень богатые и очень знаменитые могут не всегда доброжелательно относиться друг к другу, но в любом случае они чувствуют себя как дома в сложной топографии привилегированной жизни каждого, кто принадлежит к их кругу. Однако Мэйкрофт сомневался, что сегодня два его гостя получат хоть какое-то удовольствие от встречи за обедом. После дневного вторжения Оливера к нему в кабинет, после его угроз Мэйкрофт с ужасом думал, что ему придется развлекать этого человека на протяжении целого обеда из трех блюд. А тут еще Марк Йелланд. Он приезжает на остров уже в третий раз, но впервые заказал себе обед в Кум-Хаусе. Конечно, для этого могла быть вполне объяснимая причина, например, желание пообедать в более торжественной обстановке, но Руперту почему-то почудилось, что в этом желании таится угроза.

Перед зеркалом в коридоре он в последний раз поправил галстук, вошел в лифт, идущий вниз от его квартиры в центральной башне Кум-Хауса, и спустился в библиотеку, где обычно перед обедом подавали напитки.

Доктор Гай Стейвли и его жена Джоанна были уже там. Гай стоял перед камином с бокалом хереса в руке, а Джо сидела, элегантно устроившись в кресле с высокой спинкой; ее бокал, пока еще не тронутый, стоял на столике рядом с ней. Она всегда тщательно одевалась к обеду, особенно после длительного отсутствия, как будто продуманно подчеркнутая женственность должна была продемонстрировать всем, что она вернулась и снова обосновалась на острове. Сегодня на ней был шелковый брючный костюм — узкие брюки и жакет с поясом. Цвет было трудно определить — нежный, золотисто-зеленоватый. Хелен, конечно, знала бы, как этот цвет называется, даже могла бы сказать, где Джо купила костюм и сколько он стоил. Если бы Хелен была здесь, рядом, обед, даже в присутствии Оливера, не казался бы Руперту таким страшным.

Открылась дверь, и появился Марк Йелланд. Несмотря на то что гости могли заказывать автотележку, Йелланд явно шел от Маррелет-коттеджа пешком. Сняв пальто, он перекинул его через спинку одного из кресел. Марк никогда еще не встречался с Джоанной Стейвли, и Мэйкрофт представил их друг другу. Оставалось еще целых двадцать минут до гонга, призывающего на обед, но они прошли довольно легко. Джо, как это всегда бывало в присутствии интересного мужчины, старалась выказать себя с самой привлекательной стороны, а Гаю Стейвли довольно быстро удалось выяснить, что они с Йелландом учились в Эдинбургском университете, хотя и не в одно и то же время. У Стейвли обнаружилось множество академических тем для обсуждения, общие воспоминания об университете, даже общие знакомые, так что беседа шла вполне оживленно.

Было уже около восьми, и Мэйкрофт понадеялся, что Оливер передумал, но в тот самый момент, как прозвучал гонг, дверь отворилась и он вошел в библиотеку. Коротко кивнув собравшимся и буркнув «добрый вечер», он снял пальто и положил его на спинку кресла рядом с пальто Йелланда. Все вместе они спустились на один этаж — в столовую, находившуюся прямо под библиотекой. В лифте ни Оливер, ни Йелланд не произнесли ни слова, только обменялись кивками, как бы признавая присутствие друг друга: похоже было, что они противники, соблюдающие правила вежливости, но экономящие слова и силы для предстоящего поединка.

Как всегда, им подали меню, написанное изящным почерком миссис Бербридж. Предлагалось начать с дынных шариков в апельсиновом соусе, за ними следовало главное блюдо — цесарка, запеченная с овощами, а на десерт — лимонное суфле. Тарелки с первым блюдом уже стояли на столе. Оливер взял в руки ложку и вилку и принялся рассматривать свою тарелку, сердито хмурясь, словно его раздражало, что кто-то не пожалел времени, чтобы вырезать шарики из дынной плоти. Разговор не клеился, пока не появились миссис Планкетт и Милли с цесаркой и овощами. Подали главное блюдо.

Марк Йелланд взял нож и вилку, но так и не приступил к еде. Вместо этого, поставив локти на стол и держа в руке нож, словно оружие, он поднял глаза на сидящего напротив Натана Оливера и с грозным спокойствием произнес:

— Я полагаю, что прообразом директора лаборатории в вашем романе, который должен выйти в будущем году, по замыслу автора являюсь я. Этот персонаж вы постарались изобразить настолько высокомерным и бесчувственным, насколько это было возможно, не делая его абсолютно недостоверным.

Не поднимая глаз от тарелки, Оливер ответил:

— Высокомерным? Бесчувственным? Если у вас именно такая репутация, думаю, в умах читателей может возникнуть некоторая путаница. Но будьте совершенно уверены — у меня в голове такой путаницы не возникло. Я никогда не встречал вас до сего времени. Я вас не знаю. И не имею особого желания вас узнать. Я не занимаюсь плагиатом у жизни, мне достаточно одной модели для творчества, и эта модель — я сам.

Йелланд опустил нож и вилку. Он по-прежнему не сводил глаз с лица Оливера.

— Не станете же вы отрицать, что вы встречались с моим младшим сотрудником и расспрашивали его о том, что происходит в моей лаборатории? Между прочим, мне хотелось бы выяснить, откуда вы узнали его имя? Скорее всего через участников Движения за освобождение животных, которые безжалостно разрушают его жизнь, да и мою тоже. Вам, разумеется, удалось произвести на него впечатление, ведь вы человек известный, и вы вынудили его сообщить вам, насколько, с его точки зрения, обоснованна наша работа, насколько оправданно то, что он сам делает, и сколько страданий приходится переносить приматам.

Оливер ответил:

— Я предпринимал необходимые изыскания. Мне нужно было ознакомиться с определенными фактами: как организована лаборатория, каков ее штат, сколько в нем звеньев, в каких условиях содержатся животные, чем их кормят, как их получают. Я не задавал ему вопросов о личностях. Я исследую факты, а не чувства. Мне необходимо знать, как люди поступают, а не что они чувствуют. Я знаю, что они чувствуют.

— Вы что, не понимаете, как высокомерно все это звучит? О, разумеется, мы способны чувствовать, еще как! Я сочувствую пациентам, страдающим болезнью Паркинсона и кистозно-фиброзным перерождением тканей. Вот почему мы с коллегами тратим наше время, пытаясь отыскать способы лечения, зачастую принося в жертву свои личные интересы.

— Ну, я бы полагал, что в жертву приносятся животные. Они страдают от боли, вы зарабатываете себе славу. Разве это не правда, что вы с радостью наблюдали бы, как умирает сотня мартышек, и притом не очень легкой смертью, ради того, чтобы первым опубликовать результаты? Борьба за научную славу столь же безжалостна, как борьба на рынке товаров. К чему делать вид, что это не так?

— Ваша тревога о животных не приносит вам больших неудобств в повседневной жизни, — заметил Йелланд. — Судя по всему, вы с удовольствием едите цесарку, носите кожаные вещи и, конечно, не откажетесь налить молока в кофе. Может быть, вам стоило бы обратить внимание на то, какими способами умерщвляются некоторые животные — и, как мне говорили, огромное их число, — когда их забивают на мясо. В моей лаборатории, уверяю вас, они умирали бы гораздо более легкой смертью и гораздо более оправданно.

Оливер с великим тщанием разрезал цесарку.

— Я — животное плотоядное. Все существующие виды охотятся друг на друга: таков, как мне представляется, закон природы. Я хотел бы, чтобы мы убивали ради еды более гуманно, но когда я ем, я делаю это без угрызений совести. Это, на мой взгляд, резко отличается от использования примата для экспериментов, которые вряд ли послужат ему на пользу и проводятся на том основании, что homo sapiens по своей природе настолько выше всех других видов, что мы имеем право использовать их, как нам заблагорассудится. Мне известно, что министерство внутренних дел проводит постоянный мониторинг допустимых уровней боли и обычно требует детального разъяснения, какие именно обезболивающие средства применяются в ваших экспериментах, это хоть какое-то облегчение. Не поймите меня неправильно — я не член и даже не сторонник организаций, которые причиняют вам неприятности. И не мне их поддерживать, поскольку я и сам получаю пользу от открытий, сделанных благодаря экспериментам на животных, и без всяких сомнений воспользуюсь успешными результатами таких экспериментов в будущем. Кстати говоря, я никак не думал, что вы человек религиозный.

— Я не религиозен, — коротко ответил Йелланд. — Я не верю в сверхъестественное.

— Вы меня удивляете. Я заключил, что вы придерживаетесь взглядов Ветхого Завета на подобные вещи. Вы же, как я понимаю, знакомы с первой главой Книги Бытия:

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над зверями земными, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.[11]

Это единственная из Божественных заповедей, которой нам никогда не было трудно придерживаться. Человек — величайший хищник, высочайший эксплуататор, вершитель жизни и смерти, и все это — по Божьему соизволению.

Мэйкрофт не ощущал вкуса цесарки, словно во рту у него оказался кусок глины. Это была катастрофа. И в самом диспуте крылось что-то странное. Он походил не столько на спор, сколько на соревнование двух чередующихся ораторов, лишь один из которых, Йелланд, говорил с глубоким возмущением. А то, что волновало Оливера, явно не имело никакого отношения к Йелланду. Руперт видел, что глаза Джо ярко блестят, будто она следит за необычайно долгим обменом ударами во время игры в теннис. Пальцы ее правой руки крошили булочку, и она, не сводя глаз со спорящих, отправляла мелкие кусочки в рот, забыв намазать их маслом. Он чувствовал, что кто-то должен вмешаться, но Стейвли сидел, не произнося ни слова, и неловкое молчание становилось все более гнетущим; тогда он сказал:

— Вероятно, мы все отнеслись бы к этому иначе, если бы страдали от какого-нибудь неврологического заболевания или от него бы страдал наш ребенок. Вероятно, только такие люди вправе судить о моральной обоснованности подобных экспериментов.

— Не имею ни малейшего желания говорить от их имени, — заявил Оливер. — Не я начал этот спор. Сам я не имею четко сформулированных взглядов ни за, ни против. Мои персонажи их имеют, но это совсем другое дело.

— Это отговорка! — воскликнул Йелланд. — Это же вы даете им высказываться. И порой их высказывания очень опасны. И вы неискренни, когда утверждаете, что вас интересовала только рутинная информация об обстановке в лаборатории. Мой молодой сотрудник рассказал вам такие вещи, о которых вообще не имел права говорить.

— Не могу же я контролировать то, что люди сами предпочитают мне сообщить.

— Что бы он вам ни сообщил, он теперь сожалеет об этом. Ему пришлось уйти с работы. А он был одним из самых способных моих сотрудников. Теперь он потерян для очень важного исследования и, возможно, вообще потерян для науки.

— Тогда скорее всего вам следовало бы усомниться в том, насколько он действительно предан науке. Между прочим, ученый в моем романе — человек, гораздо более симпатичный и сложный, чем, как мне представляется, вам удалось понять. Вероятно, вы читали верстку недостаточно внимательно. И конечно, возможно, что вы как бы накладывали свой образ — или то, что могло бы, как вы опасаетесь, быть воспринято как ваш образ — на созданный мною персонаж. Кстати, мне очень хотелось бы знать, как в ваши руки попала верстка романа. Распространение экземпляров верстки строго контролируется издательством.

— Не так уж строго. Не только в лабораториях есть подрывные элементы, они есть и в издательствах.

Джо решила, что настало время вмешаться.

— Я не думаю, — сказала она, — что кому-нибудь из нас нравится, когда приматов используют для экспериментов. Мартышки и шимпанзе слишком похожи на нас, чтобы мы относились к этому спокойно. Может быть, вам следовало бы использовать для ваших экспериментов крыс? Очень трудно испытывать сердечное расположение к крысам.

Йелланд устремил на нее взгляд, как бы оценивая, заслуживает ли подобное невежество хоть какого-то ответа. Оливер не поднимал глаз от тарелки. Йелланд сказал:

— Более восьмидесяти процентов экспериментов проводятся на крысах. И есть люди, которые испытывают сердечное расположение к крысам. Это исследователи.

Но Джо настаивала на своем:

— Все равно, некоторыми из тех, кто протестует, должно быть, движет искреннее сочувствие. Я не говорю о самых яростных, стремящихся к насилию, о тех, кому это доставляет какое-то извращенное удовольствие. Но ведь наверняка есть такие, кого искренне возмущает жестокость, и они стремятся ее остановить.

На это Йелланд сухо заметил:

— Мне трудно в это поверить, поскольку они должны знать, что своими насильственными действиями и запугиванием они приведут к тому, что эти исследования станут проводиться вне пределов Соединенного Королевства. Исследования будут проводиться, но в таких странах, где отсутствует предусмотренная у нас законом защита животных. Наша страна понесет экономические потери, а животные станут страдать гораздо больше.

Оливер покончил с цесаркой. Он аккуратно уложил нож и вилку бок о бок на тарелке и поднялся на ноги.

— Я нахожу, что вечер оказался весьма стимулирующим. Надеюсь, вы простите меня, если я вас теперь покину. Мне надо вернуться в Перегрин-коттедж.

Мэйкрофт поднялся было с кресла, спросив:

— Может быть, вызвать вам автотележку?

Он чувствовал, что голос его звучит успокаивающе, чуть ли не подобострастно, и ненавидел себя за это.

— Нет, спасибо. Я пока еще не развалина. Но вы, разумеется, не забудете, что завтра во второй половине дня мне понадобится катер.

Даже не кивнув остальным гостям, Оливер вышел из столовой.

— Я должен извиниться перед вами, — сказал Йелланд. — Мне не следовало заводить этот разговор. Я вовсе не для этого приехал на Кум. Мне не было известно, что Оливер находится на острове, пока я не сошел на берег.

В столовую уже вошла миссис Планкетт с подносом, на котором стояли вазочки с суфле; она начала убирать со стола тарелки. Стейвли сказал:

— Оливер в каком-то странном настроении. Очевидно, произошло что-то такое, что вызвало у него страшную тревогу.

Джо, единственная из всех, продолжала спокойно есть.

— Да он всегда живет в состоянии страшной тревоги, — небрежно заметила она.

— Только не такой, как на этот раз. А что он имел в виду, когда спросил вас про катер на завтра? Может, он уезжает, а?

— Очень надеюсь, что уезжает, — ответил Мэйкрофт и взглянул на Марка Йелланда. — Вы полагаете, его новый роман принесет вам неприятности?

— Роман, несомненно, окажет свое влияние, ведь он выйдет из-под пера Оливера. Книга станет настоящим подарком Движению за освобождение животных. Мои исследования всерьез оказались под угрозой, да и моя семья тоже. У меня нет ни малейшего сомнения, что образ якобы придуманного им директора будет воспринят как мой портрет. Разумеется, я не смогу подать на Оливера в суд, и он прекрасно это знает. Огласка — последнее, чего мне не хватает. Ему сообщили такие вещи, какие он не имел права знать.

— Но разве не все мы имеем право знать такие вещи? — тихо спросил Стейвли.

— Нет, не имеете, если их могут использовать для того, чтобы сорвать исследования, спасающие людям жизнь. Нет, если они попадают в руки невежественных идиотов. Надеюсь, он и правда собирается уехать с острова завтра. Кум слишком мал для нас двоих. А теперь, если вы позволите, я не стану ждать кофе.

Йелланд скомкал салфетку, бросил ее на тарелку и, кивнув Джо, тотчас же ушел. Наступившую тишину нарушил звук закрывающейся двери лифта.

— Прошу прощения, — сказал Мэйкрофт. — Это просто катастрофа. Я должен был каким-то образом это прекратить.

Джо доедала суфле с явным удовольствием.

— Да что вы все время извиняетесь, Руперт? Вы вовсе не обязаны отвечать за все, что происходит на этом острове. Марк Йелланд решил пообедать в Кум-Хаусе только для того, чтобы схватиться с Натаном, и Натан ему подыграл. Принимайтесь за суфле, вы оба! Оно оседает!

Мэйкрофт и Стейвли взялись за ложки. В этот момент раздался неожиданный гулкий треск, словно звуки отдаленного ружейного залпа, и поленья в камине вдруг ожили, ярко вспыхнув. Джо Стейвли сказала:

— Ветреная будет ночь.

8

Когда жена Гая Стейвли уезжала в Лондон, он терпеть не мог ночные бури: какофония стонов, воплей и завываний поразительно напоминала человеческие рыдания о его собственных утратах. Но сегодня, когда Джо была дома, неистовство бури за каменными стенами коттеджа «Дельфин» лишь успокаивающе подчеркивало уют и защищенность домашнего очага. Однако к полуночи самое худшее было уже позади, и остров спокойно лежал под выступающими на небе звездами. Гай взглянул на одну из двух одинаковых кроватей, где, поджав под себя ноги, сидела Джо. Ее розовый атласный халат туго облегал тело под самой грудью. Она часто одевалась вызывающе, порой до неприличия, и при этом казалось, что она не осознает производимого этим эффекта; но после любовных ласк Джо всегда тщательно прикрывала свою наготу с застенчивостью невесты викторианских времен. Это была одна из ее причуд, которую Гай после двадцати лет семейной жизни полуосознанно находил милой и трогательной. Ему хотелось бы, чтобы кровать была двуспальной, чтобы можно было просто протянуть к Джо руки и как-то, без слов, выразить свою благодарность за ее открытую, щедрую сексуальность. Уже четыре недели, как она возвратилась на Кум и, как всегда, вернулась так, будто никогда и не уезжала, будто их семейная жизнь была вполне обычной семейной жизнью. Гай влюбился в Джо с их первой встречи — а он был не из тех, кто легко влюбляется, не из тех, кто способен к переменам. Других женщин для него не существовало. Он понимал, что у нее все это совершенно иначе. Она сказала ему об этом утром, перед тем, как, отбросив в сторону условности, они вместе вышли из квартиры, чтобы зарегистрировать брак.

— Я люблю тебя, Гай, и думаю, что не перестану любить тебя, но я не влюблена. Со мной такое уже случилось однажды. Это была сплошная мука, унижение и — предостережение. Так что теперь я собираюсь спокойно жить с человеком, которого уважаю, к которому отношусь с нежностью, с которым хочу прожить всю свою жизнь.

Тогда это условие показалось ему вполне приемлемым, да и теперь он считал точно так же.

А сейчас она сказала старательно небрежным тоном:

— Знаешь, в Лондоне я заходила к твоим компаньонам по практике. Виделась с Майклом и Джун. Они хотят, чтобы ты вернулся. Они так и не помещали объявления о вакансии, и пока не собираются, во всяком случае, в ближайшее время. Они просто завалены работой. — Джо помолчала. Потом добавила: — Твои бывшие пациенты все время о тебе спрашивают.

Гай молчал. А она продолжала:

— Это все прошло и быльем поросло. Я имею в виду историю с тем мальчиком. Во всяком случае, его семья уехала из этого района. И всем от этого только легче стало, как мне кажется.

Гаю очень хотелось возразить ей: «Он был не „тот мальчик“, а Уинстон Коллинз. Он жил в кошмарных условиях, а улыбка у него была такой радостной и счастливой, какой я ни у одного другого мальчишки в жизни не видел».

— Дорогой, нельзя вечно жить с чувством вины. В медицине такое случается очень часто, даже в больницах. И всегда случалось. Мы же люди. Мы делаем ошибки, выносим неверные суждения, ошибаемся в расчетах. В девяноста девяти случаях из ста наши просчеты замалчиваются. С такой нагрузкой, как в наши дни, чего еще можно ожидать? А мать этого мальчика слишком нервничала, все время чего-то требовала, не переставала тебя дергать — нам всем это известно. Если бы она тебя тогда не вызывала от него без всякой нужды, вполне вероятно, что ее сын был бы сейчас жив. А ты на расследовании ничего об этом не сказал.

— Я не собирался сваливать свою вину на плечи убитой горем матери, — сказал Гай.

— Ну и хорошо. Важно, чтобы ты сам для себя это признавал. А после эта жуткая неразбериха, обвинения в том, что все было бы по-другому, если бы мальчик был белый… Все быстрее утихло бы, если бы борцы против расовой дискриминации не ухватились за этот случай.

— А я не собираюсь утешать себя тем, что меня несправедливо упрекали в расовых предубеждениях. Уинстон умер от перитонита. Сегодня это непростительно. Я должен был пойти, когда его мать позвонила. Это одно из самых первых требований, которым нас учит медицина: ничего не оставлять на волю случая, если речь идет о ребенке.

— Значит, ты думаешь остаться здесь, на острове, навсегда? Ублажать ипохондрика Натана Оливера, ждать, когда кто-нибудь из новичков-скалолазов Джаго свалится со скалы? Повременные работники пользуются услугами врача в Пентворти, Эмили никогда ничем не болеет и явно намерена дожить до ста лет, а гости не приезжают сюда, если им нездоровится. Что это за дело для человека с твоими способностями?

— По крайней мере сейчас я чувствую, что это единственное дело, с которым я способен справиться. А как насчёт тебя, Джо?

Он спрашивал не о том, как она собирается использовать свой опыт медсестры, когда вернется в их пустой дом в Лондоне. И насколько пустой? Как насчет Тима, и Макси, и Курта, о которых она порой упоминала в разговорах, ничего не объясняя и явно не испытывая чувства вины? Она мимоходом упоминала о вечеринках, о спектаклях, о концертах и ресторанах, но оставались вопросы, которые — боясь ее ответов на них — он не решался ей задавать. С кем она ходила? Кто платил? Кто провожал ее домой? Кто проводил с ней ночь? Ему казалось странным, что интуиция не подсказывает ей, как велика его потребность об этом знать и как он боится узнать об этом.

А Джо ответила небрежным тоном:

— О, я работаю, когда бываю в Лондоне. В прошлый раз — в больнице Святого Иуды, в отделениях «А» и «Е».[12] Теперь ведь все ужасно перерабатывают, так что я делаю что могу, только не на полную ставку. Моя социальная ответственность имеет некоторые пределы. Если хочешь увидеть жизнь без прикрас, поработай в «А» или «Е» в субботнюю ночь: пьяницы, наркоманы, разбитые головы… А сквернословят так, что в глазах темнеет. Мы очень зависим от персонала, ввозимого из других стран. Я считаю, что это непростительно: наши администраторы, путешествуя с полным комфортом, объезжают весь мир, вербуя самых лучших докторов и медсестер, каких только могут отыскать в странах, где потребность в таких медиках в чертовы разы выше, чем у нас здесь. Это просто бесчестно.

Гаю хотелось сказать: «Ведь их не всех вербуют. Многие так или иначе приехали бы — из-за более высокой оплаты, ради того, чтобы жить получше, и кто мог бы их за это осуждать?» Но ему было не до политических дискуссий — он очень хотел спать. И он спросил, хотя это его не слишком заботило:

— Так что теперь будет с анализом крови Оливера? Ты, конечно, слышала о том, какой фурор произвел этот дурень Дэн, утопив пробирки в море? Оливер был в ярости.

— Ты же сам мне все рассказал, дорогой. Оливер придет завтра, в девять утра, чтобы снова сдать кровь на анализ. Он не очень-то жаждет этого, да и я, признаться, тоже. Он ужасно боится иглы. Пусть благодарит свою счастливую звезду за то, что у меня есть профессиональный опыт и я вхожу в вену с первого раза. Сомневаюсь, что у тебя это так легко получилось бы.

— Я уверен, что не получилось бы.

— Мне в свое время приходилось наблюдать, как некоторые доктора берут кровь. Неприятное зрелище. Да и вообще Оливер может завтра не явиться.

— Он явится. Он боится, что у него анемия. Хочет, чтобы анализы были сделаны. С чего бы ему не явиться?

Джо спустила ноги с кровати и повернулась к нему спиной. Сбросив халат, потянулась за пижамной курткой и сказала:

— Если он и правда собирается уехать завтра, он скорее всего предпочтет подождать и сделать анализы в Лондоне. Это было бы разумно. Не знаю, почему-то у меня такое странное чувство. Я не удивлюсь, если не увижусь с Оливером завтра, в девять утра.

9

Оливер не торопился возвращаться в Перегрин-коттедж. Гнев, владевший им с тех самых пор, как он разговаривал с Мирандой, вызывал в нем радостное возбуждение, так как был, с его точки зрения, оправдан и справедлив. Однако Натан по опыту знал, как быстро он может упасть с живительных вершин этого гнева в трясину безнадежности и депрессии. Он испытывал потребность побыть в одиночестве, умерить ходьбой это рождающее энергию, но опасное смятение чувств, это смешение ярости и жалости к себе. Целый час, подталкиваемый порывами ветра, он шагал взад и вперед по гребню скалы, пытаясь совладать с мятущимися мыслями. Время, когда он обычно ложился в постель, уже миновало, но ему нужно было дождаться, чтобы погас свет в спальне Миранды. Он мало задумывался над спором с Марком Йелландом. В сравнении с предательством дочери и Тремлетта спор этот был всего лишь упражнением в бессодержательном красноречии. Йелланд был бессилен причинить ему — Оливеру — вред.

Наконец он бесшумно вошел в коттедж через незапертую дверь и тихо закрыл ее за собой. Миранда, если она еще не спит, приложит все старания, чтобы не появиться ему на глаза. Обычно, в тех редких случаях, когда он поздно вечером возвращался домой с одинокой прогулки, она прислушивалась, даже лежа в постели, не щелкнет ли дверной замок. Она оставляла гореть неяркую лампу, чтобы ему не пришлось бродить в темноте, и спускалась вниз — приготовить ему горячее молоко перед сном. Сегодня гостиная была погружена во тьму. Оливер представил было себе, как пойдет его жизнь без ее неусыпной заботы, но тут же убедил себя, что этого не случится. Завтра Миранда увидит, как это неблагоразумно. Тремлетта придется выгнать, и на этом все кончится. Если надо, он прекрасно обойдется без Тремлетта. Миранда поймет, что она не может поставить на карту защищенную и обеспеченную жизнь, комфорт и роскошь их заграничных поездок, привилегию быть его единственной дочерью, перспективу получения наследства ради непристойных и, несомненно, неумелых ласк Тремлетта в какой-нибудь захудалой квартирке с единственной узкой кроватью, в одном из нездоровых и небезопасных районов Лондона. Вряд ли Тремлетт сэкономил хоть что-то из своей зарплаты. У Миранды нет ничего, кроме того, что она получает от отца. Ни тот ни другая не обладают такой квалификацией, какая дала бы им возможность найти работу, позволяющую жить, хотя бы очень скромно, в центре города. Нет, Миранда останется дома.

Уже раздетый и готовый лечь в постель, он задернул на окне полотняные занавеси. Как всегда, он оставил просвет между ними — неширокий, примерно в полдюйма, чтобы в комнате не было совершенно темно. Уютно укутавшись одеялом, он лежал тихо, радуясь завываниям ветра, пока не почувствовал, что скользит вниз по плоскогорьям сознания гораздо быстрее, чем ожидал.

Он проснулся неожиданно, рывком, от громкого, визгливого вопля и понял, что кричал он сам. Черноту окна по-прежнему прорезала более светлая полоса. Оливер протянул дрожащую руку к ночнику и отыскал выключатель. Комната осветилась, успокаивая, возвращая к нормальной жизни. Оливер нащупал на столике часы — было три часа ночи. Буря улеглась, и теперь Оливер лежал в странной, казавшейся какой-то противоестественной и грозной тишине. Его разбудил кошмар, который год за годом превращал его постель в средоточие непреодолимого ужаса, приходя порой по несколько ночей подряд, но в большинстве случаев навещая Натана так редко, что он успевал забыть о его власти над собой. Кошмар никогда не менялся. Оливер сидел на огромном, неоседланном, сером, в яблоках, коне, высоко над морем; спина коня была такой широкой, что ноги седока не могли крепко сжать конские бока, и его отчаянно швыряло из стороны в сторону, когда конь вздымался на дыбы и устремлялся вверх, в яркое сияние звезд. Не было поводьев, и Оливер отчаянно пытался ухватиться руками за гриву, чтобы удержаться на коне. Ему видны были уголки огромных, пылающих огнем глаз этого зверя и пена, падающая у него изо рта, он слышал его громовое ржание. Натан понимал — падение неизбежно: он будет падать, беспомощно размахивая руками, падать в невообразимый ужас под черной поверхностью лишенного волн моря.

Порой, просыпаясь, он обнаруживал, что лежит на полу, однако сегодня он только наполовину сбил одеяло, и оно запуталось вокруг ног. Иногда крик отца будил Миранду, и она входила в комнату как ни в чем не бывало, успокаивающим голосом спрашивала, все ли в порядке, не нужно ли ему чего-нибудь и не сделать ли им обоим по чашке горячего чая. Он тогда отвечал: «Просто плохой сон. Это просто плохой сон. Иди, ложись». Но сегодня он знал — Миранда не придет. Никто не придет. И он лежал, не сводя глаз с узкой светлой полоски, пытаясь отдалиться от этого ужаса, потом очень медленно выбрался из постели, еле волоча ноги, подошел к окну и распахнул раму в безбрежное сияние звездного неба и моря.

Он чувствовал себя неизмеримо малым, словно его мозг и его тело резко уменьшились и на вращающемся земном шаре он остался один и один вглядывается в беспредельность Вселенной. Звезды по-прежнему были там, двигаясь по мировым физическим законам, но их сияние существовало лишь в его собственном мозгу, в мозгу, который стал ему изменять, и в его глазах, которые уже не способны были ясно видеть. Ему всего лишь шестьдесят восемь, но его свет медленно и неостановимо угасает. Он чувствовал себя совершенно одиноким, словно больше никого не существовало вокруг. Никто не мог ему помочь ни на земле, ни на далеких мертвых вращающихся мирах, окутанных иллюзорным сиянием. Никто его не услышит, если даже он даст волю порыву и громко закричит в эту бесчувственную ночную тьму: «Не отбирай у меня власть над словом! Верни мне мои слова!»

10

У себя в спальне, на верхнем этаже башни, Мэйкрофт то и дело просыпался. Каждый раз, проснувшись, он зажигал свет и смотрел на часы в надежде, что вот-вот займется рассвет. Десять минут третьего; без двадцати четыре; двадцать минут пятого… Соблазн встать, выпить горячего чая и послушать международные новости по радио был велик, однако Руперт ему не поддался. Он попытался уговорить себя поспать еще хотя бы час или два, но сон не шел. Поднявшийся вечером ветер к одиннадцати часам дул уже не все время, а порывами, с неравномерными промежутками между ними; он то и дело завывал в трубе, и наступавшая время от времени тишина не приносила облегчения: она казалась странно зловещей. Но ведь в те полтора года, что Мэйкрофт прожил на острове, ему приходилось переживать и гораздо более бурные ночи, однако он спал спокойно и крепко. Обычно немолчное биение моря его успокаивало; сегодня же оно наполняло спальню назойливым вибрирующим грохотом, басовым аккомпанементом завыванию ветра. Мэйкрофт попытался привести в порядок мысли, но все то же беспокойство, все те же дурные предчувствия возвращались при каждом его пробуждении.

На самом ли деле Оливер собирается осуществить свою угрозу и навсегда поселиться на острове? Если так, найдется ли законный способ не допустить этого? Сочтут ли попечители его, Мэйкрофта, виноватым в произошедшем скандале? Мог ли сам он лучше справиться с Оливером, как-то с ним договориться? Его предшественнику явно удавалось справляться и с Оливером, и с его меняющимися настроениями, почему же у него это вызывает такие трудности? И зачем Оливер заказал на сегодня катер? Наверняка собирается уехать. На миг эта мысль приободрила Руперта, но если Оливер уедет злой и рассерженный, это плохо скажется в будущем. И попечители фонда сочтут, что это его, Мэйкрофта, вина. После первых двух месяцев работы на острове его назначение было утверждено, но Руперт по-прежнему считал, что испытательный срок не окончен. Он мог сам уволиться или быть уволенным через три месяца после официального предупреждения об этом. Не справиться с работой, которую все считали поистине синекурой, на которую он сам смотрел как на спокойный промежуточный период, обещавший возможность заглянуть в себя, означало бы опозориться и в собственных глазах, и публично. Потеряв всякую надежду заснуть, он взял в руки книгу.

Проснулся он, вздрогнув от неожиданности, когда твердый переплет романа Антони Троллопа «Последняя хроника Барсета» ударился об пол. Нащупав часы, Руперт в ужасе увидел, что уже тридцать две минуты девятого — необычайно позднее для него начало дня.

Было почти девять часов, когда он позвонил, чтобы принесли завтрак, и лишь через полчаса после этого он спустился на лифте в свой кабинет. К этому времени ему отчасти удалось как-то разобраться с неотступными ночными страхами, но они оставили неприятный осадок, словно дурное предчувствие, от которого он не мог избавиться даже во время успокаивающе привычной церемонии утреннего завтрака. Несмотря на то что Мэйкрофт запоздал, миссис Планкетт явилась буквально через пять минут после его звонка: небольшая вазочка с черносливом, бекон, зажаренный до хруста, но не затвердевший — как раз такой, как он любит, яичница на квадратном ломтике хлеба, поджаренном в беконном сале. Кофейник с кофе и подсушенный хлебец были доставлены в тот самый момент, когда до них дошла очередь, вместе с домашним апельсиновым джемом. Он съел свой завтрак, не испытывая всегдашнего удовольствия. Казалось, эта еда во всем ее совершенстве будто специально приготовлена, чтобы подчеркнуть физический комфорт и гармоничный порядок его жизни на Куме. Мэйкрофт не чувствовал себя готовым снова начать все сначала, его пугали сложности и напряжение сил, связанные с приобретением собственности и устройством нового дома теперь, когда он остался в полном одиночестве. Но если Натан Оливер приедет, чтобы поселиться на острове Кум навсегда, в конце концов именно так ему — Руперту — и придется сделать.

Войдя в кабинет, Мэйкрофт увидел, что Адриан Бойд уже сидит за своим столом, пощелкивая клавишами счетной машинки. Его удивило, что Бойд работает в субботу, но он тут же вспомнил, как Адриан упомянул накануне, что ему придется прийти на пару часов, чтобы закончить работу над декларацией по НДС и проверку счетов за последний квартал. И все равно, начало дня было каким-то необычным. Оба они пожелали друг другу доброго утра, и в кабинете воцарилось молчание. Мэйкрофт взглянул на стоящий напротив стол, и ему вдруг показалось, что он видит за ним совершенно незнакомого человека. То ли у него разыгралось воображение, то ли и на самом деле Адриан выглядел как-то по-другому: лицо было напряженным и еще более бледным, чем обычно, вокруг тревожных глаз темные круги, движения какие-то скованные. Он взглянул еще раз. Рука его сотоварища застыла на бумагах. Неужели и он провел беспокойную ночь? Неужели и у него возникло зловещее предчувствие несчастья? И Руперт с новой силой осознал, до какой степени он привык полагаться на Бойда: на его спокойную деловитость, на молчаливую товарищескую поддержку в совместной работе, на его благоразумие, которое казалось самым привлекательным и полезным из всех достоинств, на его смирение, ничего общего не имевшее с самоуничижением или раболепием. Они оба никогда не касались чего бы то ни было из личной жизни каждого. Почему же тогда Руперт чувствовал, что Адриан понимает и принимает его неуверенность, его горе о погибшей жене, о которой он мог не думать по многу дней, а потом вдруг ощутить такую тоску по ней, с какой просто невозможно совладать? Он не разделял религиозных убеждений Бойда. Может быть, он просто чувствовал, что рядом с ним по-настоящему хороший человек?

Все, что ему было известно об Адриане, он услышал от Джо Стейвли в момент ее никогда больше не повторявшегося порыва откровенности. «Бедняга, смертельно пьяный, упал ничком, служа Божественную литургию. Благочестивая старушка как раз преклонила колена, потир уже был у ее губ, но Адриан, падая, сбил ее с ног. Вино расплескалось. Поднялся крик. Прихожане остолбенели от ужаса. Самые наивные решили, что священник умер. Я так понимаю, что до тех пор и прихожане, и епископ мирились с его маленькой слабостью, но на этот раз он сильно перебрал».

Однако спасла его именно Джо. Бойд пробыл на острове больше года и оставался трезвым до той страшной ночи, когда наступил рецидив. Через три дня он покинул Кум. Джо жила тогда в своей лондонской квартире: это был один из тех периодов, когда она уезжала в Лондон от наскучившего ей покоя и затишья. Она приютила Адриана, уехала с ним подальше в деревню, они поселились в одиноком коттедже, где она провела ему курс лечения от алкоголизма. И перед самым приездом Мэйкрофта на остров привезла Бойда обратно на Кум. Об этом никто никогда не упоминал, но вполне вероятно, что Бойд был обязан Джо Стейвли жизнью.

На столе Мэйкрофта зазвонил телефон, заставив его вздрогнуть. Было двадцать минут десятого. Руперт не сознавал, что до сих пор сидел словно в трансе. Голос Джо звучал раздраженно:

— Вы не видели Оливера? Он, случайно, не у вас? Он должен был явиться в медпункт в девять часов, сдать кровь на анализ. Я предполагала, что он может не прийти, но он мог мне хотя бы позвонить, что передумал.

— Может быть, он проспал или забыл?

— Я звонила в Перегрин-коттедж. Миранда сказала, что слышала, как он вышел из дома около двадцати минут восьмого. Она была у себя в комнате, и они не разговаривали. Она понятия не имеет, куда он пошел. Вчера вечером он ничего ей не говорил о том, что собирается сдать кровь на анализ.

— Он ушел с Тремлеттом?

— Тремлетт уже в Перегрин-коттедже. Он пришел вскоре после восьми, доделать то, что не успел накануне. Он говорит, что со вчерашнего дня Оливера и в глаза не видел. Разумеется, Оливер мог выйти пораньше с намерением прогуляться перед визитом в медпункт, но, если так, почему же он до сих пор не явился? И он ушел без завтрака. Миранда говорит, он выпил чаю — чайник был еще горячий, когда она пришла на кухню, — но съел он только банан. Может, он просто обиду на весь мир демонстрирует, ради собственного удовольствия, но Миранда беспокоится.

Значит, его предчувствие оправдывается. Вот и новая беда. Конечно, непохоже, что с Оливером случилось что-то плохое. Если он просто решил вызвать всеобщее беспокойство, не явившись на анализ, и вместо этого пошел на прогулку, то нельзя послать людей его разыскивать — это вызовет еще большее раздражение. И вполне обоснованно: этические установки на Куме требовали, в частности, чтобы гостей оставляли в покое. Но ведь Оливер уже не молод. Он, никого ни о чем не предупредив, отсутствовал уже почти два часа. А вдруг с ним случился удар или сердечный приступ и он лежит где-то один? Как тогда Мэйкрофт, отвечающий за благополучие острова, оправдает свое бездействие? И он сказал:

— Надо его поискать. Скажите Гаю, ладно? Я обзвоню людей и вызову их сюда. А вам лучше остаться в медпункте. Дайте мне знать, если он появится.

Он положил трубку и повернулся к Бойду:

— Оливер пропал. Он должен был зайти в медпункт в девять часов, сдать кровь на анализ, но не пришел.

— Миранда будет волноваться, — сказал Бойд. — Я могу зайти в Перегрин-коттедж, а потом осмотреть северо-восточную часть острова.

— Пожалуйста, Адриан! И если встретите его, не подавайте вида, что мы тут что-то затеваем. Если он просто перетрусил из-за анализа, поисковая группа — последнее, о чем он может мечтать.

Через пять минут небольшая группа людей, вызванных по телефону, собралась перед Кум-Хаусом. Рафтвуд, как всегда не желавший ни в чем участвовать, сказал Адриану, что он слишком занят и ничем помочь не может, но пришли доктор Стейвли, Дэн Пэджетт и Эмили Холкум; Эмили — потому, что оказалась в медпункте в девять пятнадцать, явившись туда для ежегодной прививки от гриппа. Джаго тоже вызвали из дома, но он еще не появился. Все члены маленькой группы смотрели на Мэйкрофта, ожидая инструкций. Он собрался с духом и стал решать, каким будет их следующий шаг.

И тут капризно и неожиданно, как это обычно и бывало на острове, все окутал туман: местами он был почти прозрачен, словно тонкая, легкая вуаль, но местами сгущался в плотную, сырую, все вокруг поглощавшую мглу. Мгла словно саваном укрыла синеву моря, превратила массивную башню Кум-Хауса в призрачную тень, почти невидимую, — сохранялось лишь ощущение, что башня здесь, рядом; мгла отделила красный купол на верхушке маяка от самого здания так, что казалось — какой-то странный красный предмет плывет в воздушном пространстве.

Туман продолжал сгущаться, и Мэйкрофт сказал:

— Нет смысла отправляться далеко, пока туман не рассеется. Давайте начнем с маяка и пока что на маяке и закончим.

Они двинулись в путь все вместе, Мэйкрофт шел впереди. Он мог слышать приглушенные голоса позади себя, но людские фигуры одна за другой исчезали в стирающем все тумане, и мало-помалу голоса стали затихать, а потом умолкли совсем. И вот с обескураживающей неожиданностью перед Рупертом возник маяк — полая стрела, нацеленная в никуда. Он поднял голову, посмотрел наверх и на секунду почувствовал сильное головокружение, но побоялся опереться руками о блестящую поверхность стены, опасаясь, как бы все здание, казавшееся нереальным, словно сон, содрогнувшись, не растворилось в тумане. Дверь оказалась приоткрытой. Мэйкрофт осторожно надавил на тяжелое дубовое полотно двери и дотянулся до выключателя. Не задерживаясь внизу, он поднялся по первому пролету лестницы, через помещение, где хранилось горючее, а потом прошел и половину второго пролета, окликая Оливера по имени, сначала не очень громко, будто боясь нарушить пронизанную туманом тишину. Преодолевая нерешительность и сознавая тщетность призывов вполголоса, он остановился на ступенях лестницы и громко выкрикнул имя Оливера во тьму, царившую наверху. Ответа не было. Не видно было ни огонька. Спустившись вниз, он встал в проеме двери и крикнул в туман:

— Кажется, его здесь нет. Оставайтесь на месте.

Но и теперь ответа не последовало. Ни о чем не думая и не сознавая ясно, с какой целью, Мэйкрофт двинулся вокруг маяка в сторону моря и остановился у волноотбойной стенки. Он стал смотреть наверх, благодарно подумав о том, как хорошо, что можно опереться спиной о надежную твердость гранита.

И в этот момент так же загадочно, как опустился, туман стал рассеиваться. Его легкие, прозрачные пряди плыли на фоне маяка, то сгущаясь, то растворяясь в воздухе. Постепенно предметы и цвета выступали из тумана, загадочное и неосязаемое становилось узнаваемым и обретало реальность. И тут он увидел. Сердце его на миг замерло, а затем заколотилось о ребра так, что сотрясалось все тело. Должно быть, Руперт закричал, но не услышал ни звука, кроме дикого вскрика одинокой чайки. И вот постепенно ужасное зрелище открылось перед его глазами, сначала за тонкой пеленой плывущего тумана, а затем с абсолютной четкостью. Цвета возродились, но стали ярче, чем ему помнилось: сияющие белые стены, высокий красный фонарь, окруженный белыми поручнями, синий простор моря, небо ясное, как в летний день.

И высоко на фоне белой стены маяка — висящее тело: красно-синяя нить альпинистской веревки, туго затянутой на поручне, шея, неровно покрасневшая и вытянувшаяся, словно шея лысой индейки, гротескно крупная голова, упавшая набок, руки, повернутые ладонями наружу пародийным жестом благословения. На ногах Оливера были башмаки, но, на какой-то миг утратив ощущение реальности, Мэйкрофт подумал, что видит его безжизненно повисшие босые ступни, трагические в своей наготе.

Мэйкрофту казалось, что прошло много минут, но он понимал, что время остановилось. А потом он услышал тонкий и долгий вопль. Он взглянул направо и увидел Джаго и Милли. Девушка смотрела вверх, на Оливера, и вопль ее все длился и длился, так долго, что она никак не могла перевести дыхание.

А теперь, огибая башню маяка, сюда шли участники поисковой группы. Руперт не мог различить слов, но ему казалось, что воздух вибрирует от смешения стонов, тихих вскриков, восклицаний, рыданий и всхлипов, от приглушенных причитаний по покойнику; и все это звучало еще страшнее из-за воплей Милли и диких криков чаек.

Книга вторая

Пепел в камине

1

Был уже почти час дня. Руперт Мэйкрофт, Гай Стейвли и Эмили Холкум впервые после того, как было обнаружено тело, уединились, чтобы обсудить происшедшее. Мэйкрофт специально просил Эмили Холкум вернуться из коттеджа «Атлантик» в Кум-Хаус, и она выполнила его просьбу. Перед этим, поняв, что ее попытки утешить и успокоить Милли только усиливают ее громогласное горе, Эмили заявила, что, поскольку совершенно очевидно, что ничего полезного она здесь сделать не может, она отправляется домой и вернется, если и когда понадобится ее помощь. Милли, не упускавшая возможности в истерическом порыве уцепиться за Джаго, была осторожно от него оторвана и отдана под более приемлемое попечение миссис Бербридж, которая и взялась успокаивать девушку здравыми советами и горячим чаем. Постепенно все пришло в хотя бы кажущуюся норму. Нужно было отдать какие-то распоряжения, сделать несколько телефонных звонков, успокоить сотрудников. Мэйкрофт знал, что все это он сделал, и сделал с удивительным для него самого спокойствием, но он не мог ясно вспомнить ни того, что именно говорил, ни последовательности событий. Джаго вернулся в гавань, а миссис Планкетт, у которой работы было по горло, принялась готовить ленч и делать сандвичи. Джоанна Стейвли была в Перегрин-коттедже, но Гай с каким-то посеревшим лицом старался держаться поближе к Мэйкрофту; говорил он и двигался как бы автоматически, и реальной поддержки от него ждать не приходилось.

Мэйкрофту казалось, что время распалось и что он пережил два прошедших часа не как нечто непрерывное, а скорее как серию отдельных ярких, не соединенных друг с другом сцен, каждая из которых была моментальной и неизгладимой, словно фотографический снимок. Адриан Бойд, стоящий у носилок и глядящий на мертвого Натана Оливера. Вот он медленно поднимает правую руку — с трудом, будто это какая-то тяжесть, и осеняет труп крестным знамением. Вот Руперт сам идет вместе с молчащим Гаем Стейвли к Перегрин-коттеджу, чтобы сообщить страшную новость Миранде, и репетирует в уме, какие слова он должен будет сказать. Все они кажутся ему неподходящими, банальными, или слишком сентиментальными, или жестоко короткими; повешен, веревка, умер. Миссис Планкетт с мрачным лицом разливает чай из огромного чайника, какого он раньше вроде бы никогда не видел. Дэн Пэджетт, который вел себя очень благоразумно на месте происшествия, вдруг требует, чтобы все подтвердили, что он не виноват в том, что мистер Оливер покончил с собой из-за утонувших пробирок с кровью. И свой собственный раздраженный ответ; «Не будьте смешным, Пэджетт! Умный человек не кончает жизнь самоубийством из-за того, что ему надо второй раз сдать кровь на анализ. То, что вы сделали или чего не сумели сделать, никакого значения не имеет». И лицо Пэджетта, сморщившегося и по-детски залившегося слезами. Вот он, Мэйкрофт, стоит в изоляторе рядом с кроватью, а Стейвли плотнее укрывает простыней тело Оливера; и неожиданно он впервые обострившимся от отчаяния зрением отмечает, что стены изолятора оклеены обоями в стиле «Уильям Моррис».[13] Но ярче всего, словно высвеченное прожектором на фоне белой стены маяка, — покачивающееся на веревке тело, вытянутая шея и трагически повисшие босые ступни, хотя мысленно Руперт твердил себе, что ступни не были босыми. И он сознавал, что именно так смерть Оливера навсегда останется в его памяти.

Наконец-то теперь у Мэйкрофта появилась возможность собраться с мыслями и обсудить с людьми, которые, по его мнению, имели на это право, как подготовиться к приезду полиции. Для совещания выбрали гостиную в его квартире: это было не его собственным решением, а скорее результатом не высказанного словами общего желания. Он тогда предложил:

— Нам надо поговорить сейчас, до приезда полиции. Пойдем туда, где нас никто не побеспокоит. Я оставлю в кабинете Адриана. Он справится. Отвечать на телефонные звонки не будем. — И, обратившись к Стейвли, спросил: — В ваш коттедж, Гай, или ко мне?

А Стейвли ответил:

— А не лучше ли нам остаться в Кум-Хаусе? Тогда все мы будем на месте, когда приедут полицейские.

Мэйкрофт попросил Бойда позвонить миссис Планкетт, чтобы та принесла наверх, в гостиную, суп, сандвичи и кофе, и все вместе они направились к лифту. В кабине, пока лифт нес их на самый верх башни, царило молчание.

В гостиной Мэйкрофт сразу же плотно закрыл дверь, и все уселись кто где. Эмили Холкум выбрала двухместный диван, рядом с ней сел Стейвли. Гай повернул одно из стоявших перед камином кресел лицом к дивану. Этот жест, в нормальных условиях привычный и какой-то домашний, теперь показался торжественным и даже зловещим. Да и сама гостиная, где они трое так часто собирались вместе, в этот момент выглядела обескураживающе незнакомой, словно временное прибежище, словно гостиничный вестибюль. Комната была обставлена давно знакомыми Руперту вещами, которые он перевез сюда из гостиной жены, — удобные кресла, обитые мебельным ситцем, такой же диван и занавеси в тон обивки; овальный столик красного дерева, на нем фотографии в серебряных рамках: свадебная — его с Хелен, фотография их сына, изящные фарфоровые статуэтки и явно любительские акварели Озерного края, написанные бабушкой Хелен. Он привез все это сюда в надежде воссоздать атмосферу уютных вечеров, проведенных с женой. Однако сейчас его неожиданно ошеломило воспоминание о том, как ему всегда не нравились эти вещи, не нравился каждый предмет этой женственной, ситцевой, загромождающей пространство обстановки.

Глядя на сидящих напротив коллег, он чувствовал себя неловким и непривлекательным, как неумелый хозяин, принимающий гостей. Гай Стейвли сидел, напряженно выпрямившись, словно незнакомец, сознающий несвоевременность своего визита. Эмили, как было ей всегда свойственно, чувствовала себя вполне непринужденно и сидела, закинув одну руку на спинку дивана. На ней были черные брюки, сапожки и большой свободный джемпер из тонкой шерсти цвета беж. А еще она надела длинные янтарные серьги. Мэйкрофта удивило, что она дала себе труд переодеться, но ведь и он, и Стейвли сделали то же самое; тут, видимо, сказалось реликтовое представление, что субботняя демократичность одежды неуместна в присутствии смерти.

Он сказал, сознавая, что его дружелюбный тон звучит не вполне естественно:

— Что вы будете пить? Есть херес, виски, вино, все как обычно.

«Зачем, — задавал он себе вопрос, — зачем я говорю все это? Они же сами прекрасно знают, что здесь можно предложить». Эмили Холкум попросила херес, Гай Стейвли, как ни удивительно, — виски. Воды под рукой не оказалось и, пробормотав какие-то извинения, Мэйкрофт пошел за ней на крохотную кухню. Вернувшись, он наполнил бокалы гостей и налил себе «Мерло». Потом сказал:

— В столовой для персонала в двенадцать тридцать подавали горячий ленч для тех, кто способен был есть. Но я подумал, что будет лучше, если нам принесут что-нибудь прямо сюда. Сандвичи не заставят себя долго ждать.

Миссис Планкетт предугадала их желание. Почти в тот же момент раздался стук в дверь, и Стейвли поднялся, чтобы ее открыть. Миссис Планкетт вошла, катя перед собой столик на колесиках, уставленный тарелками, чашками, блюдцами, кувшинчиками; тут же высились два огромных термоса, а на нижней полочке стояли два блюда, прикрытые салфетками. Мэйкрофт тихо произнес «Спасибо», и все они стали смотреть, как миссис Планкетт накрывает на стол, ставя на него еду и посуду с таким почтением, словно это предметы какого-то священного ритуала. Мэйкрофт прямо-таки ожидал, что, прежде чем уйти, она сделает у двери глубокий реверанс.

Подойдя к столу, он поднял с блюд влажные салфетки:

— Главным образом, кажется, с ветчиной, но есть с яйцом и кресс-салатом, если кому-то не хочется мяса.

— Не могу представить себе ничего менее привлекательного. — произнесла Эмили. — И отчего это насильственная смерть вызывает у человека такое чувство голода? Впрочем, «голод» — неподходящее слово. Скорее — потребность в еде, но съесть хочется что-нибудь особенно аппетитное. Сандвичи эту потребность удовлетворить не могут. А что там в термосах? Думаю, суп, а может быть, кофе. — Она подошла к одному из термосов и отвинтила крышку. — Куриный бульон. Не очень изобретательно, зато питательно. Впрочем, с этим можно подождать. Нам нужно решить, как мы будем разыгрывать эту партию. Времени у нас осталось не так уж много.

Разыгрывать партию? В воздухе прямо-таки повисло невысказанное: «Но ведь это не игра!»

Как бы признавая, что ее слова прозвучали неуместно, Эмили пояснила:

— Надо решить, как вести себя с коммандером Дэлглишем и его группой. Я так поняла, что он приедет с группой?

— Я ожидаю, что их будет трое, — ответил Руперт. — Из столичной полиции позвонили и сообщили, что коммандер Дэлглиш привезет с собой детектива-инспектора и сержанта. Больше никого.

— Получается, что это группа довольно высокого ранга, не правда ли? Коммандер столичной полиции, и с ним — детектив-инспектор. А почему не местные силы? Им, по-видимому, дали какие-то объяснения?

Руперт ожидал этого вопроса, и ответ у него был готов:

— Думаю, это объясняется значительностью жертвы и тем, что попечители фонда настаивают на предельной осмотрительности и закрытости. Что бы ни сделал Дэлглиш, его действия вряд ли вызовут столько волнений и такую огласку, какие неминуемо возникли бы, если бы мы привлекли местные силы.

— Но это не очень порядочно, Руперт, — возразила Эмили. — Как в столичной полиции узнали, что Оливер умер? Очевидно, вы им позвонили? А почему не в управление полиции Девона и Корнуолла?

— А потому, Эмили, что по имеющейся у меня инструкции я обязан позвонить по определенному номеру телефона в Лондоне, если на острове случится что-либо, неприятно выходящее из ряда вон. Насколько я себе представляю, такова принятая здесь процедура.

— Да, но что это за номер? Чей это номер?

— Мне не сообщили чей. По инструкции я обязан доложить, без дальнейших разговоров. Прошу прощения, Эмили, но это согласуется с давно установившимся порядком действий, и я не собираюсь этот порядок нарушать. Я его не нарушил.

— Давно установившийся порядок? Впервые о таком слышу.

— Вероятно, потому, что ни одной кризисной ситуации такого значения раньше не возникало. Это совершенно разумная процедура. Вам лучше других известно, какие высокие гости иногда отдыхают на нашем острове. А принятая процедура имеет целью справиться с выходящей из ряда вон ситуацией эффективно, быстро и с максимальной осмотрительностью.

— Скорее всего Дэлглиш захочет допросить нас всех вместе, — сказала Эмили. — Я имею в виду всех — и сотрудников, и гостей.

— Понятия не имею, — ответил Мэйкрофт. — Наверное, сначала всех вместе, а потом, позднее, я думаю, и каждого по отдельности. Я уже связался с сотрудниками и договорился, чтобы все были здесь, в Кум-Хаусе. Это мне показалось целесообразным. Лучше всего будет воспользоваться библиотекой. И конечно, коммандеру надо будет допросить и гостей. Я не хотел тревожить Миранду Оливер, и она с Деннисом Тремлеттом сейчас у себя, в Перегрин-коттедже. Она ясно дала понять, что хочет побыть одна.

— Для Тремлетта, по-видимому, сделано исключение, — заметила Эмили. — Кстати, как Миранда приняла эту новость? Я полагаю, это вы с Гаем сообщили ей о смерти отца? Вы — как самый главный на Куме, а Гай — на случай какой-нибудь естественной реакции на шок. Очень разумно.

Мэйкрофту показалось, что в ее тоне слышатся иронические нотки. Он взглянул на Стейвли, но ответной реакции не получил.

— Да, — сказал он. — Мы пошли туда вместе. Это оказалось не так тяжело, как я опасался. Миранда, конечно, была потрясена, но нервного срыва не произошло. Она оставалась совершенно спокойной — стоически спокойной. На Тремлетта наше сообщение подействовало гораздо сильнее. Он взял себя в руки, но выглядел совершенно раздавленным. Я боялся, что он в обморок упадет.

— Он был ужасно испуган, — тихо сказал Стейвли.

А Мэйкрофт продолжал:

— Я заметил там одну довольно странную вещь. На мой взгляд, похоже было, что сегодня утром Оливер что-то сжег, перед тем как ушел из дома. В камине в гостиной была куча пепла и почерневшие остатки бумаги.

— А Миранда или Тремлетт что-нибудь по этому поводу сказали? — спросила Эмили. — Или вы им?

— Нет. Время казалось не очень подходящим для этого, тем более что сами они ничего не сказали.

— Очень сомневаюсь, что полицейские позволят им быть такими молчаливыми, — отреагировала на это Эмили.

Гай Стейвли молчал. Через несколько секунд Мэйкрофт снова заговорил, обращаясь к Эмили:

— Мисс Оливер настаивала на том, чтобы увидеть мертвого отца. Я попытался ее разубедить, но понимал, что не имею права запретить ей это. Мы втроем пошли в изолятор. Гай отогнул простыню так, чтобы видно было лицо до самого подбородка, но не была видна полоса от веревки. Мисс Оливер настояла, чтобы он отогнул простыню еще дальше. Она пристально разглядывала следы на шее, потом сказала: «Благодарю вас», и отвернулась. К отцу она не прикоснулась. Гай закрыл его простыней, и мы ушли.

— Полицейские могут счесть, что вам следовало проявить большую твердость, — заметила Эмили.

— Несомненно. Они обладают не только авторитетом, но и властью, которой у меня нет. Я согласен, что было бы лучше, если бы я сумел ее отговорить, но не вижу, как я мог бы это сделать. Он выглядел… Впрочем, вы знаете, как он выглядел, Эмили. Вы же видели.

— Только мельком, слава Богу. Что мне хотелось бы от вас услышать, Руперт, так это совет, как отвечать на расспросы. Вполне очевидно, что мы будем говорить правду. Но всю ли? Например, если коммандер спросит, искренне ли Миранда горюет об отце, что мы должны отвечать?

Тут Мэйкрофт почувствовал себя на гораздо более твердой почве.

— Мы не можем отвечать за других. Он обязательно с ней встретится. И сможет вынести собственное суждение — он же детектив.

А Эмили сказала:

— Что до меня, я не понимаю, как ее горе может быть искренним. Дочь была рабыней собственного отца, да и Тремлетт, если вы меня спросите, тоже был его рабом. Но здесь отношения гораздо более сложные. Предполагалось, что он литредактор и личный секретарь, но, я думаю, он делал более важную работу, чем простая правка. Предпоследний роман Оливера — «Дочь могильщика» — был принят уважительно, но большого энтузиазма не вызвал. Это тоже Натан Оливер, только явно не в период расцвета. Не та ли это книга, которую он заканчивал, когда Тремлетт лежал в больнице — ему пытались что-то сделать с ногой? Кстати, что с ней не так?

Гай ответил коротко и резко:

— Полиомиелит, когда он был ребенком. Осталась хромота.

Мэйкрофт посмотрел на Эмили Холкум:

— Не хотите же вы сказать, что это Тремлетт пишет романы?

— Разумеется, он их не пишет. Пишет Натан Оливер. Я хочу сказать, что Тремлетт играет более важную роль в жизни Оливера и делает гораздо более существенную работу, чем простая правка, какой бы тщательной она ни была, и не только помогает ему разбираться с письмами поклонников его таланта. Ходят сплетни, что Оливер отказывался от издательского редактирования. А зачем оно ему? У него же был Тремлетт. А как быть с самим Оливером? Вряд ли имеет смысл делать вид, что его здесь принимали с радостью и что он был человеком приятным. Я что-то сомневаюсь, что на Острове найдется хоть один человек, который на самом деле жалеет, что Оливер умер.

Гай Стейвли до сих пор сидел молча. Сейчас он сказал:

— Я думаю, разумно будет подождать с обсуждением, пока не придет Джо. Она должна скоро быть здесь. Адриан скажет ей, что мы собрались у Руперта.

— Зачем она нам нужна? — возразила Эмили. — Предполагалось, что это встреча постоянных жителей Острова, а не вспомогательного персонала. Джо вряд ли считается постоянной жительницей Кума или нашим постоянным сотрудником.

— Она считается моей женой, — тихо произнес Гай Стейвли.

— Тоже не вполне постоянной.

Серое лицо Стейвли залилось краской. Он приподнялся с дивана, как бы собираясь встать, но, поймав умоляющий взгляд Мэйкрофта, снова сел.

Мэйкрофт спокойно сказал:

— Мы ни к чему не придем, если станем бросаться друг на друга еще до приезда полиции. Это я просил Джо присоединиться к нам. Дадим ей еще пять минут.

— А где она?

— В Перегрин-коттедже. Я знаю, Миранда говорила, что желает побыть одна, но мы с Гаем сочли, что ей может захотеться, чтобы с ней побыла женщина. Мог случиться отложенный шок. Джо все-таки профессиональная медсестра. Она сразу же отправится назад, как только мы закончим разговор. Конечно, если сочтет, что мисс Оливер может понадобиться ее помощь. Возможно, Миранда захочет, чтобы Джо осталась в Перегрин-коттедже на ночь.

— Спать на кровати Натана? Ну, это вряд ли!

Но Мэйкрофт настаивал:

— Миранде не следует оставаться одной, Эмили. Я даже предполагал, когда мы с Гаем шли сообщить ей страшную новость, что она может захотеть перебраться в Кум-Хаус. У нас два люкса свободны. Однако она горячо возражала против моей идеи. Это проблема. Возможно, она согласится, чтобы Джо осталась. Джо сказала, она не против провести ночь в кресле в гостиной, если это поможет.

Эмили протянула Мэйкрофту пустой бокал. Он пошел взять графин с хересом.

— Я так благодарна, что вам не пришло в голову призвать меня, чтобы я могла по-женски утешить страдалицу. Поскольку я придерживаюсь взгляда, что наш Остров — а именно он заботит меня более всего — станет много счастливее без периодических наездов сюда Натана Оливера, мне было бы трудно произносить лицемерные банальности.

— Я надеюсь, — ответил Мэйкрофт, — вы не станете столь же прямо высказывать это мнение коммандеру Дэлглишу.

— Если он так умен, как об этом говорят, то этого не потребуется.

Как раз в этот момент послышались шаги. Дверь отворилась, и появилась Джоанна Стейвли. Как всегда, когда она появлялась, Мэйкрофт чувствовал, что она несет с собой живительную энергию откровенной сексуальности, которую он находил не столько вызывающей, сколько привлекательно-трогательной. Густые светлые волосы с более темной узкой полоской пробора были затянуты назад и перевязаны голубым шелковым шарфиком, придавая ее загорелому лицу выражение искреннего простодушия. Синие джинсы туго облегали сильные бедра, распахнутая хлопчатобумажная куртка открывала белую тенниску, обтягивавшую ничем не стесненную грудь. Рядом с ней, такой живой и яркой, ее муж казался погасшим и явно стареющим мужчиной, и даже прекрасной лепки лицо Эмили Холкум было похоже на обтянутый кожей череп. Мэйкрофт вспомнил, что сказала Эмили как-то раз, когда Джо вернулась на остров: «Жаль, что мы не ставим здесь самодеятельные спектакли. Джо просто идеально подходит на роль блондинки-барменши с золотым сердцем». Но сердце у Джо Стейвли и правда было золотое, а вот насчет сердца Эмили Холкум он был вовсе не так уверен.

Джо плюхнулась в свободное кресло и со вздохом облегчения вытянула вперед ноги.

— Слава Богу, с этим покончено, — сказала она. — Бедная девочка! Я там вовсе и не нужна была, да с чего бы вдруг я ей понадобилась? Если бы еще мы были с ней хорошо знакомы. Я оставила ей две таблетки снотворного и велела выпить на ночь с теплым молоком. Она из дома никуда двигаться не желает, и тут ее не переубедишь. А что у вас в той бутылке, Руперт? Ваше всегдашнее «Мерло»? Налейте мне, ладно, лапочка? Это как раз то, что мне нужно!

Налив вина и подав ей бокал, Мэйкрофт сказал:

— А я как раз говорил, что нехорошо, чтобы Миранда оставалась в доме одна сегодня ночью.

— Так она одна и не останется. Она говорит, Деннис Тремлетт перейдет в Перегрин-коттедж. Она будет спать на кровати отца, а он займет ее комнату.

— Если она так хочет, это прекрасное решение проблемы. В создавшихся обстоятельствах вряд ли следует беспокоиться о приличиях, — заметила Эмили.

Джо рассмеялась:

— Они и не беспокоятся о приличиях! У них же роман. Не спрашивайте меня, как это им удалось, но так оно и есть.

— Ты уверена, Джо? Они что, сами тебе сказали? — Тон Гая Стейвли был на удивление резким.

— А зачем им было говорить? Пять минут в комнате вместе с ними — и все стало ясно. Они любовники. — Джо взглянула на Эмили Холкум: — Жаль, вы не пошли с ребятами сообщить Миранде про отца, Эмили. Вы бы сразу разглядели, что происходит.

— Весьма вероятно. Продвинутый возраст еще не полностью лишил меня остроты восприятий, — с сухой иронией откликнулась та.

Внимательно глядя на обеих, Мэйкрофт заметил, как они обменялись быстрым взглядом — взглядом, как ему показалось, заинтересованного и веселого женского соучастия. Эти две женщины были поразительно не похожи между собой. Он полагал, что если они и питали какое-то чувство друг к другу, это могла быть только неприязнь. Однако сейчас он понял, что, возникни в обществе четверых находящихся в его гостиной людей какое-то несогласие, эти две женщины окажутся союзницами. Это был один из тех моментов, когда Мэйкрофт вдруг прозревал в человеке непредсказуемые черты: такие моменты редко осознавались им до приезда на остров и до сих пор продолжали сильно его удивлять.

А Эмили сказала:

— Это, конечно, осложняет дело. Если не для нас, то для них. Интересно, говорили они об этом Оливеру или нет? Если говорили, это могло послужить мотивом.

Воцарившееся после ее слов молчание длилось всего несколько секунд, но оно было абсолютным.

Рука Джо Стейвли застыла, не донеся бокала с вином до рта. Потом Джо поставила бокал на стол так медленно и осторожно, словно малейший звук мог оказаться гибельным.

Казалось, Эмили Холкум не сознает, какой эффект произвело произнесенное ею неприятно обвиняющее слово. Она продолжала:

— Это могло послужить мотивом самоубийства Оливера. Джо рассказала мне про вчерашний скандал за обедом. Такое поведение необычно для Натана даже в худшие его минуты. Добавьте к этому, что его последний роман вызвал разочарование, что сам он чувствовал, что стареет и талант его иссякает. Можно понять, почему он решил, что настало время покончить с собой. Совершенно очевидно, что он почти полностью зависел от своей дочери и, вероятно, в не меньшей степени от Тремлетта. Если он только что узнал, что они собираются его покинуть ради удовлетворения более тривиальных потребностей, это могло сыграть роль катализатора.

— Но ведь если бы Тремлетт женился на Миранде, Оливер его вряд ли бы потерял, — возразила Джо Стейвли.

— Может быть, и нет, но приоритеты Тремлетта вполне могли в этом случае измениться, а такое, как мне представляется, Оливер никак не стал бы приветствовать. Все же я допускаю, что это не наше дело. Если полицейские захотят исследовать столь увлекательную боковую линию, пусть делают собственные открытия.

Тут, медленно и тихо, словно разговаривая с самим собой, Гай Стейвли произнес:

— Есть признаки, противоречащие версии о самоубийстве.

И снова воцарилось молчание. Мэйкрофт решил, что наступило время положить конец рассуждениям. Разговор грозил окончательно вырваться из-под контроля.

— Думаю, нам следует оставить все это на усмотрение полиции, — сказал он. — Их дело — расследовать факты, наше — оказывать полицейским всяческое содействие.

— И даже сообщить им, что у двоих подозреваемых роман? — спросила Джо.

— Здесь нет подозреваемых, Джо, — возразил Мэйкрофт. — Нам пока еще неизвестно, как именно умер Оливер. И нам надо избегать высказываний такого рода. Они неуместны и безответственны.

Однако Джо не отступала:

— Извините, Руперт, но если это — убийство, а такую вероятность мы не можем исключить, и Гай так или иначе сказал об этом, то все мы здесь становимся подозреваемыми. Я просто спрашиваю, насколько откровенными нам следует быть с полицейскими? Что мы можем сказать им по собственной воле? Например, говорить ли этому коммандеру, что мало кто станет горевать по усопшему, что для всех, кто имел с ним дело, он был как заноза в заднице? Признаваться им, что он собирался поселиться здесь навсегда и превратить нашу жизнь на острове в настоящий ад? И самый важный для меня вопрос — сообщать ли им об Адриане Бонде?

Ответ Мэйкрофта прозвучал необычайно твердо:

— Мы станем отвечать на его вопросы, и отвечать правдиво. Мы будем говорить за себя, а не за других, не исключая и Адриана. Если кто-то почувствует, что рискует скомпрометировать себя, то каждый имеет право отказаться отвечать на дальнейшие вопросы в отсутствие адвоката.

— И, как я понимаю, адвокатом можете быть вы? — спросила Джо.

— Ни в коем случае. Если это смерть при подозрительных обстоятельствах, то я становлюсь таким же подозреваемым, как и все остальные. За адвокатом пришлось бы посылать на материк. Будем надеяться, до этого не дойдет.

— А как насчет двух других гостей — доктора Йелланда и доктора Шпайделя? Им сказали, что Оливер умер?

— Нам пока не удалось с ними связаться. Когда они услышат эту новость, они, возможно, захотят сразу уехать. Если все пойдет нормально, не думаю, что коммандер Дэлглиш сможет помешать их отъезду. В конце концов, остров перестанет быть приютом спокойствия и уединения, если повсюду будут шнырять полицейские. Скорее всего он захочет их допросить перед отъездом. Кто-то из них мог видеть, как Оливер входил в башню маяка.

— А что, этот коммандер и его помощники собираются надолго остаться на Острове? — спросила Эмили Холкум. — Мы что, должны оказать им гостеприимство? Вряд ли можно предположить, что они с собой собственную еду привезут. И нам придется их кормить за счет фонда? Кто они вообще такие? Их имена известны?

— Как я уже сказал, их всего трое. Коммандер Дэлглиш, женщина — детектив-инспектор Кейт Мискин, и сержант — Фрэнсис Бентон-Смит. Я уже посоветовался с миссис Бербридж и миссис Планкетт. Мы решили, что подчиненных можно поселить в конюшенном корпусе, а коммандеру Дэлглишу предоставить коттедж «Тюлень». С ними будут обращаться как со всеми другими жителями острова. Завтрак и ленч будут доставлять им на дом, а обедать они смогут вместе с нами в Кум-Хаусе или у себя, как предпочтут. Я думаю, это приемлемо?

— А как быть с еженедельно приезжающей обслугой? Их предупредили, что приезжать не надо?

— Мне удалось им дозвониться. Сказал, что они могут взять оплачиваемый отпуск на неделю. В понедельник никакой катер в Пентворти не пойдет.

— Вы, несомненно, действуете по инструкции из Лондона, — сказала Эмили. — А как вы объяснили им это необычайное благодеяние?

— Я не объяснял. Просто сказал, что, поскольку на острове всего два гостя, их услуги не нужны. Известие о смерти Оливера будет, по-видимому, отдано в СМИ сегодня вечером и, наверное, слишком поздно для воскресных газет. Мисс Оливер согласилась с назначенным временем и с тем, что нам не хотелось бы подключать местные газеты в первую очередь.

Эмили Холкум пододвинулась к столу.

— Убийство это или не убийство, утром в понедельник мне понадобится катер: у меня в Ньюки в одиннадцать тридцать назначен визит к зубному врачу.

— Это будет неудобно, Эмили, — нахмурился Мэйкрофт. — Там вас могут перехватить газетчики.

— В Ньюки? Вряд ли. Они будут ждать на пристани в Пентворти, если вообще будут где-то ждать. И я могу заверить вас, что вполне способна справиться с газетчиками — и с местными, и с неместными: опыта у меня более чем достаточно.

Мэйкрофт не стал возражать. Он чувствовал, что, судя по всему, провел это совещание гораздо успешнее, чем опасался. Гай не очень-то ему помог. Казалось, что доктор стремится эмоционально дистанцироваться от этой трагедии. И может быть, это не так уж удивительно: избежав ответственности, связанной с работой практикующего врача, он, по-видимому, старался избегать и всякой иной ответственности. Но такая отрешенность беспокоила Мэйкрофта. Он очень рассчитывал на поддержку Стейвли.

— Если кто-то из вас хочет есть, лучше сразу приняться за сандвичи, — сказала Эмили. — Полиция с минуты на минуту будет здесь. А потом, если вы не против, я пойду к себе, хорошо, Руперт? Предлагаю оставить все остальное делать мужчинам, Джо. Встречающая комиссия из двух человек выглядит вполне представительно. Зачем создавать у наших новых гостей чувство особой значимости? Нам тут, на Острове, приходилось встречать гораздо более значительных персон. И не считайте меня в числе тех, кто соберется в библиотеке. Если коммандер захочет меня увидеть, пусть договорится со мной о встрече.

Открылась дверь, и вошел Адриан Бойд. На груди у него висел бинокль. Он сказал:

— Я только что обнаружил вертолет. Полицейские подлетают.

2

Вертолет тарахтел над Южной Англией; его тень отпечатывалась на осенних полях, словно извечный грозный знак грядущей беды. Капризная, не соответствующая времени года погода, установившаяся на прошлой неделе, все еще держалась. Время от времени над вертолетом клубились черные тучи; периодически они роняли свой груз, освобождаясь от него с такой яростной силой, что казалось — вертолет с трудом пробивается сквозь водяную стену. Потом вдруг тучи расходились, и омытые дождем поля простирались под вертолетом, купаясь в солнечном свете, мягком и теплом, будто в разгаре лета. Разворачивавшийся под ним пейзаж выглядел как коллаж из аккуратно подобранных вышивок: участки, поросшие лесом — вышивка темно-зеленой шерстью, выполненная узелками; льняная пряжа полей — местами приглушенных коричневых тонов, местами бледно-золотых и зеленых оттенков; вьющиеся по краям полей дороги и реки — словно поблескивающие полоски шелкового шитья. Небольшие городки с квадратными башнями церквей — чудо вышивального искусства. Взглянув на Бентона-Смита, Дэлглиш увидел, что его глаза прикованы к поражающей воображение панораме, плывущей под ними, и подумал — может быть, и молодой сержант видит ее так же, как он, столь же искусно распланированной и изукрашенной, или в своем воображении он летит над иным пейзажем, просторным, но не таким зеленым, не таким совершенно домашним?

Дэлглиш не испытывал ни малейших сожалений, что принял Бентона-Смита в свою группу, придя к выводу, что сержант принес с собой те качества, какие Адам очень ценил в детективе: интеллект, смелость и здравомыслие. Такое сочетание встречается не так уж часто. Он надеялся, что Бентону-Смиту свойственна еще и чуткость, но это качество не так легко распознается: это, несомненно, покажет время. Дэлглиша немного беспокоило, как сработаются Кейт и Бентон теперь, когда Пьер Таррант ушел из группы. Ему вовсе не нужно было, чтобы Кейт и Фрэнсис нравились друг другу; но ему требовалось, чтобы они друг друга уважали и тесно взаимодействовали как коллеги. Правда, Кейт интеллекта тоже вполне хватает. Она прекрасно понимает, как разрушителен открытый антагонизм для успеха дела, как он мешает расследованию. Дэлглиш спокойно мог на нее положиться.

Он видел, что Кейт читает тоненькую книжку в бумажной обложке — «Женское сыскное агентство № 1». Она читала с таким сосредоточенным вниманием, что было легко понять — Кейт терпеть не может вертолеты. Крылатый фюзеляж по крайней мере внушает человеку уверенность, что столь похожая на птицу машина сконструирована, чтобы летать. А сейчас они были заключены в тесном грохочущем аппарате, который казался даже не сконструированным, а составленным как попало из разных частей в сумасбродной попытке преодолеть земное тяготение. Кейт не отрывала глаз от книги, но страницы переворачивала очень редко: подвиги Александра Маккол-Смита, привлекательного и доброго сыщика из Ботсваны, занимали ее мысли явно гораздо меньше, чем доступность спасательного жилета и его очевидная неэффективность. Кейт была уверена, что, если двигатель откажет, вертолет камнем рухнет на землю.

А Дэлглиш во время этой шумной паузы между вызовом и прибытием на остров выбросил из головы служебные проблемы и задумался о своих личных делах, о постоянно мучивших его опасениях.

Когда впервые он признался в любви Эмме Лавенэм, он сделал это не устно, а написав ей письмо. Не было ли это проявлением трусости, боязни увидеть отказ в ее глазах? Но отказа не последовало. Время, которое они проводили вместе, которое ухитрялись вырвать друг для друга из своей раздельной и сверхзанятой жизни, давало им обостренное ощущение полного и почти пугающего счастья: сила взаимной страсти, физическая близость, не омраченная никакими комплексами; тщательно спланированные вечера вдвоем — походы в ресторан, в театр, в музей или на концерт, когда компания других знакомых не только не нужна, но и нежелательна; простая еда у него дома, узкий балкон, где они часто стоят вместе, с бокалами в руках, а в пятидесяти футах под ними бьются о стену волны Темзы; долгие разговоры… и молчание, которое гораздо больше, чем простое отсутствие слов. Конец этой недели они собирались провести вместе. Но это далеко не первое разочарование, не первый случай, когда его работа потребовала отбросить все остальное. Оба уже привыкли к таким неудачам: они лишь обостряли радостное торжество их следующей встречи.

Однако он сознавал, что жизнь вместе только по выходным дням — вовсе не совместная жизнь, и его одолевал невысказанный страх, что Эмме этого достаточно. В своем письме он совершенно ясно говорил о браке, а не о любовной связи. Ему казалось, что она приняла его предложение, но разговора о браке после этого между ними так и не было. Он пытался объяснить самому себе, почему это ему так важно. Что это — страх ее потерять? Но если их любовь не может выжить без законного оформления взаимных обязательств, есть ли у такой любви будущее? Какое право он имеет связывать Эмму обязательствами? Он не отваживался заговорить о браке, извиняя свою трусость мыслью о том, что назначить дату — ее прерогатива. Но он хорошо представлял себе ответ, которого так боялся: «Ну, дорогой, что за спешка? Неужели нужно сейчас это решать? Мы же с тобой и так вполне счастливы, правда ведь?»

Дэлглиш заставил себя вернуться мыслями в настоящее и, глянув вниз, пережил знакомую иллюзию: городской пейзаж вздыбился, поднимаясь навстречу вертолету. Они очень мягко сели на вертодроме Ньюки и, когда лопасти винта замерли, отстегнули ремни в надежде, что из-за задержки им всем удастся несколько минут передохнуть и размять ноги. Надежда оказалась напрасной. Почти тотчас же из зала ожидания появилась доктор Гленистер и энергично зашагала к вертолету. Через плечо у нее висела сумка, в руке она несла коричневый кожаный саквояж. Ее черные брюки были заправлены в высокие кожаные сапоги, жакет из твида сидел ловко, плотно облегая фигуру. Когда она подошла ближе и подняла голову, Дэлглиш увидел бледное, с тонкими чертами, изящной лепки лицо, почти скрытое под черной широкополой шляпой, с некоторым кокетством надетой чуть набекрень. Она поднялась на борт, отвергнув попытку Бентона-Смита помочь ей с вещами, и Дэлглиш познакомил ее со спутниками.

Она сразу же обратилась к пилоту:

— Избавьте меня от болтовни про правила безопасности. Я, кажется, всю жизнь провожу в этих штуковинах и скорее всего в какой-нибудь из них и умру.

У нее был замечательный голос, один из самых красивых голосов, какие Дэлглишу приходилось слышать. Такой голос — мощное оружие, когда судмедэксперт дает показания в суде. Нередко, когда ему приходилось присутствовать на судебных заседаниях, он с интересом следил за выражением лиц присяжных, обольщенных красотой человеческого голоса и ошеломленно соглашающихся принять решение, которого не собирались принимать. Разнообразные отрывки не связанных меж собой сведений о докторе Гленистер, сами собой доходившие до Адама в течение многих лет — по большей части в тех случаях, когда она становилась героиней особенно громких расследований, — были интригующими и на удивление подробными. Она была замужем за государственным служащим, занимавшим весьма высокий пост. Прошло уже много лет с тек пор, как он ушел в отставку, получив в утешение все надлежащие почести и награды. Затем он некоторое время занимал весьма выгодную должность неправительственного директора какой-то компании в Сити, а теперь проводил свои дни, плавая на яхте «Оруэлл» и наблюдая жизнь птиц. Жена не приняла его имени и никогда не использовала его титул. Да и зачем ей было бы это делать, по правде говоря? Однако тот факт, что их брак дал жизнь четырем сыновьям, каждый из которых сейчас вполне успешен в своей сфере деятельности, позволял предположить, что в этом считавшемся полураздельным браке все-таки бывали моменты близости.

У доктора Гленистер была общая с Дэлглишем черта: хотя изданная ею работа по судебной патологоанатомии была широко востребована, она никогда не разрешала помещать свою фотографию на обложке книги, никогда не принимала участия в рекламных мероприятиях. Дэлглиш тоже, поначалу — к великому огорчению своих издателей. Руководители издательства «Герн и Иллингворт», справедливые, но строгие во всем, что касалось авторских договоров, и сугубо практичные во всем, что касалось бизнеса, в других вопросах были обезоруживающе наивны и не от мира сего. Свой ответ на настояния издателей, требовавших от него фотографий, участия во встречах с читателями, подписания книг, чтения стихов и других публичных выступлений, Дэлглиш считал результатом осенившего его вдохновения. Он тогда сказал, что такая деятельность не только поставит под угрозу его работу в Скотланд-Ярде, но может сделать его мишенью для тех, кто стремится ему отомстить, то есть для убийц, аресту которых он способствовал и самые известные из которых должны вскоре быть досрочно-условно освобождены. Издатели согласно, с понимающим видом покивали головами и никогда больше не заводили об этом речи.

Они летели в полном молчании: грохот двигателей и краткость путешествия избавляли их от необходимости искать повод для беседы. Прошло всего несколько минут, а они уже видели внизу морщинистую синеву Бристольского залива, и почти тотчас же под ними появился остров Кум, совершенно неожиданно, словно только что возник из вод морских — многоцветный и четко очерченный, как на цветной фотографии; его серебристые скалы башнями поднимались из белой пены разбивающихся об утесы волн. Дэлглишу подумалось, что невозможно смотреть на прибрежный остров с воздуха без того, чтобы у человека не захватывало дух. Омытый осенним солнечным светом, под ними простирался отстраненный водной гладью, совершенно иной мир, обманчиво спокойный и возрождающий мальчишеские воспоминания о книжных тайнах, волнениях и опасностях. Любой остров для ребенка — это остров сокровищ. Даже в уме взрослого Кум, как всякий небольшой островок, рождал парадоксальный образ: его спокойная уединенность контрастировала с дремлющей мощью моря, которое и охраняло, и грозило нарушить этот самодостаточный и такой соблазнительный покой.

Дэлглиш повернулся к доктору Гленистер:

— Вы когда-нибудь уже бывали здесь, на острове?

— Нет, никогда, хотя кое-что о нем мне известно. Посещение острова посторонним запрещено, кроме тех случаев, когда такое посещение — настоятельная необходимость. На северо-западном окончании острова имеется современный автоматический маяк, а это означает, что Тринити-Хаус, организация, отвечающая за работу маяков, должна время от времени посылать своих служащих на Кум. Наш визит сюда станет одной из самых нежелательных необходимостей.

Пока вертолет снижался, Дэлглиш старался запечатлеть в уме наиболее важные характерные черты островного ландшафта. Если окажется, что важно будет знать точные расстояния, им, разумеется, предоставят карту острова, но сейчас у Адама была прекрасная возможность познакомиться с его топографией. Остров протянулся почти точно с северо-востока на юго-запад, отстоял от материка миль на двенадцать, а его восточная сторона была слегка вогнута. На острове высилось только одно большое здание, оно господствовало над юго-западным окончанием Кума. Кум-Хаус, как любое крупное здание, видимое с воздуха, своей абсолютной, упорядоченной гармонией походил на макет архитектора. Это было довольно необычное каменное сооружение с двумя крыльями и массивной центральной башней, столь похожее на крепость, что отсутствие на нем башенок и бойниц казалось результатом забывчивости строителя. На фасаде, обращенном к морю, сверкали на солнце четыре высоких, закругленных сверху окна, а позади виднелись параллельно стоящие строения, по виду напоминающие конюшни, преобразованные в жилые корпуса. За ними, ярдах в пятидесяти, виднелась посадочная площадка для вертолетов, с посадочным знаком в виде креста. На выступе скалы, к западу от дома, стоял маяк: его элегантный, крашенный белой краской обелиск венчал алый фонарь.

Дэлглишу удалось проговорить так, что пилот расслышал его слова:

— Вы не могли бы сделать круг как можно ниже над островом, прежде чем мы сядем? Мне нужен его общий вид.

Пилот кивнул. Вертолет поднялся выше, повернул в сторону от главного здания, а затем снова снизился и затарахтел над северо-восточной береговой линией Кума. На острове располагались восемь коттеджей, неравномерно отстоящие друг от друга: четыре на скалах северо-западной стороны, и четыре — на юго-восточной. Центральную часть острова занимала многоцветная растительность, в основном кустарники и кое-где рощицы худосочных деревьев, меж которыми шли тропинки, едва заметные, словно следы диких животных. Остров и в самом деле выглядел нетронутым — ни пляжей, ни отступающей от берега полосы кружевной пены. Скалы казались более внушительными на северо-западе, где иззубренные утесы чередой уходили в море и, словно обломки зубов, выступали из беснующихся вокруг них волн. Дэлглиш заметил, что вдоль всей южной части острова идет низкая и более узкая скальная полоса, лишь в одном месте прерванная входом в гавань. Глядя вниз, на узкий залив и аккуратную пристань кукольного городка, трудно было представить себе мучительный страх захваченных в рабство людей, которых когда-то высаживали на этот берег ужаса.

Но вот внизу появились первые признаки жизни. Коренастый темноволосый человек в рыбацких сапогах и вязаной водолазке вышел из коттеджа у пристани. Он с минуту постоял у двери, прикрывая глаза козырьком ладони и глядя вверх, на вертолет, а затем с обескураживающим безразличием к прибытию полиции быстро повернулся и снова ушел в дом.

Других признаков жизни они не видели, но когда круг над островом был завершен и вертолет завис над посадочным знаком, из большого дома появились три человека и направились им навстречу, шагая четко, словно солдаты на параде. Те двое, что шли впереди, казались одетыми более строго, чем, по-видимому, было принято на острове, — воротнички сорочек выглядели безупречно, галстуки тщательно вывязаны. «Неужели переоделись к моему приезду?» — подумал Дэлглиш. Вероятно, это тщательное соблюдение приличий должно было ненавязчиво дать ему понять, что его официально приветствуют с прибытием не на место преступления, а в дом, где скорбят по умершему. Кроме этих трех мужчин, никого кругом не было видно. Задняя сторона большого дома за их спинами была незамысловата и выходила в широкий, вымощенный каменными плитами двор, по сторонам которого параллельно друг другу выстроились каретные сараи: судя по занавесям на окнах, переоборудованные в жилые помещения.

Пригибаясь под замедляющими ход лопастями, Дэлглиш и его спутники направились к группе ожидавших их мужчин. Было совершенно очевидно, кто в этой группе главный. Он выступил вперед.

— Коммандер Дэлглиш, я — Руперт Мэйкрофт, здешний ответственный секретарь. Это мой коллега и постоянно живущий здесь врач — Гай Стейвли, а это — Дэн Пэджетт. — Он на миг замолчал, словно колеблясь, как охарактеризовать Пэджетта. Потом добавил: — Он позаботится о ваших вещах.

Пэджетт был длинный и тощий молодой человек, с лицом неожиданно бледным для островного жителя; коротко остриженные волосы не скрывали очертаний слегка удлиненного куполообразного черепа. На парне были синие джинсы и белая тенниска. Несмотря на внешнюю хрупкость, мышцы на его длинных руках казались крепкими, ладони были крупные. Он кивнул в знак приветствия, но не произнес ни слова.

Дэлглиш представил своих спутников; все, как принято, обменялись рукопожатиями. Профессор Гленистер решительно отказалась расстаться со своими вещами. Дэлглиш и Кейт оставили себе свои следственные чемоданчики, а остальной багаж Пэджетт легко вскинул на плечи, взял в руку чемодан Бентона и направился к ожидавшей их автотележке. Мэйкрофт сделал рукой жест в сторону дома, явно приглашая всех последовать за собой, но его голос потонул в возобновившемся тарахтении вертолета. Они смотрели, как он медленно взлетает, делает над ними круг, по-видимому, в качестве прощального жеста, и поворачивает прочь, летя уже над морем.

— Я так понимаю, что вы прежде всего захотите пройти к мертвому телу? — спросил Мэйкрофт.

— Я хотела бы завершить обследование до того, как коммандер Дэлглиш услышит что бы то ни было об обстоятельствах этой смерти, — сказала доктор Гленистер. — Труп переместили?

— В один из наших двух изоляторов. Надеюсь, мы не сделали ничего плохого. Мы его сняли, и нам показалось, что как-то… ну… бесчеловечно оставить его одного там, у подножия маяка, если даже укрыть его простыней. Казалось, что совершенно естественно будет положить его на носилки и принести в дом. Веревку мы оставили в башне маяка.

— Без охраны? — спросил Дэлглиш. — Я хотел спросить, маяк запирается?

— Нет. Не запирается, у нас теперь нет ключа. Был один, когда маяк отреставрировали — во всяком случае, мне говорили, что был, — но уже много лет никто не знает, где он. Всегда считалось, что нет никакой необходимости башню запирать. Детей на острове нет, случайных посетителей мы сюда не допускаем, так что нет причины держать маяк запертым. Внутри есть засов. Гость острова, который заплатил за реставрацию — он был энтузиастом, любителем маяков, — обычно сидел на площадке под фонарем, зная, что его никто не побеспокоит. Мы так и не собрались снять этот засов, но я сомневаюсь, чтобы им вообще кто-то пользовался.

Говоря все это, Мэйкрофт вел их не к черному входу в дом, а, огибая левое крыло, к парадному крыльцу с колоннами. Центральная часть Кум-Хауса, с высокими, закругленными сверху окнами на втором и третьем этажах под массивной квадратной башней, вздымалась над ними, создавая впечатление гораздо более грозное, чем когда они смотрели на это здание с воздуха. Почти против воли Дэлглиш остановился и посмотрел наверх.

Как бы приняв это за приглашение нарушить ставшее неловким молчание, Мэйкрофт сказал:

— Замечательно, не правда ли? Архитектор был учеником Леонарда Стоукса и после смерти учителя спроектировал этот дом по проекту дома, который Стоукс построил для леди Дигби в имении Минтерне-Магна, что в Дорсете. Там главный фасад находится сзади, и в дом входят оттуда, но Холкум хотел, чтобы и главные комнаты в доме, те, что с высокими закругленными окнами, и парадный вход смотрели на море. Те из наших гостей, кто разбирается в архитектуре, любят подчеркивать, что проект был принесен в жертву претенциозности и что у Кум-Хауса нет той блистательной скоординированности стилей, какой Стоуксу удалось достичь в Минтерне. Из-за того, что закругленных окон не два, а четыре — по два на каждом этаже — и из-за конструкции входа, башня представляется слишком тяжелой. Сам я не видел Минтерне, но, думаю, они правы. Однако мне это здание кажется довольно величественным. Может быть, я просто к нему привык.

Парадная дверь — темный дуб, щедро отделанный металлом, — стояла раскрытой. Они вошли в квадратный холл. Пол здесь был выложен плиткой, узор — строгий, но вовсе не простой. В дальнем конце холла широкая лестница разветвлялась вправо и влево, открывая доступ к внутреннему балкону — «галерее менестрелей», над которой шел витраж с романтизированным изображением короля Артура и рыцарей Круглого стола. Холл был негусто обставлен тяжелой мебелью резного дуба, что заставляло предположить в первом хозяине дома стремление скорее выставить напоказ баронскую пышность, чем добиться комфорта. Трудно было представить, что кто-то станет сидеть на этих тяжелых креслах или на длинной скамье с высокой, украшенной искусной резьбой спинкой.

Мэйкрофт сказал:

— У нас есть лифт. В эту дверь, пожалуйста.

Помещение, в которое они вошли, явно служило отчасти рабочей комнатой, отчасти раздевалкой и кладовой. Здесь стоял письменный стол, которым, несомненно, пользовались, по стене тянулся ряд крючков с висящими на них дождевиками, под ними — низкая полка для обуви. С самого прибытия Дэлглиш и его спутники так и не видели вокруг ни малейшего признака жизни.

— Куда же все подевались? — спросил Дэлглиш. — Где ваши гости и постоянный персонал?

— Сотрудников предупредили, что они понадобятся для опроса, — ответил Мэйкрофт. — Они ждут здесь, в Кум-Хаусе, или у себя дома. Я просил всех несколько позже собраться в библиотеке. Кроме дочери Оливера, Миранды, и его литредактора и секретаря, Денниса Тремлетта, у нас сейчас только два гостя. С этими двумя гостями связаться не удается. Естественно: нельзя же ожидать, что они будут сидеть дома в такую погоду. Они могут быть где угодно на острове, но мы, несомненно, сможем им дозвониться, когда начнет темнеть. Ни тот ни другой не заказывали себе обед в Кум-Хаусе.

— Мне может понадобиться увидеть их до этого времени, — сказал Дэлглиш. — Разве нет другого способа как-то связаться с ними?

— Только если выслать поисковую группу. Но я решил этого не делать. Я счел, что лучше, чтобы все находились вместе, здесь, в доме. На острове не принято беспокоить гостей или как-то связываться с ними, пока это не станет абсолютной необходимостью.

Дэлглишу очень хотелось сказать, что убийство порождает свои собственные необходимости, но промолчал. Двух упомянутых гостей так или иначе придется допросить, но с этим можно подождать. Сейчас было гораздо важнее собрать вместе постоянно живущих на острове сотрудников.

— Два наших изолятора, — пояснил Мэйкрофт, — находятся в башне прямо под моей квартирой. Может, и не очень практично, но на том же этаже — медпункт, и там очень спокойно. Носилки едва входят в лифт, но раньше нам никогда не приходилось этого делать. Лифт заменили три года назад. Пожалуй, пора им опять заняться.

— А записки мистера Оливера вы не нашли? — спросил Дэлглиш. — На маяке или еще где-нибудь?

Мэйкрофт ответил:

— На маяке — нет. Но мы и не подумали искать. Мы не посмотрели, например, у него в карманах. Если откровенно, нам это даже в голову не пришло. Это выглядело бы совершенно неуместно.

— А мисс Оливер не упоминала о какой-нибудь записке, оставленной им дома?

— Нет. И мне не хотелось бы задавать ей такой вопрос. Я пришел сообщить мисс Оливер, что ее отец умер. Пришел как друг, не как полицейский.

Его слова, сказанные тихим, спокойным тоном, тем не менее звучали язвительно, и, взглянув на Мэйкрофта, Дэлглиш увидел, что тот покраснел. Дэлглиш промолчал. Ведь Мэйкрофт первым обнаружил труп Оливера; если учесть все обстоятельства, он еще хорошо держится.

К его удивлению, на колкость откликнулась доктор Гленистер. Она сказала:

— Будем надеяться, что остальные ваши коллеги во достоинству оценят это различие.

Лифт с панелями резного дерева и скамьей с мягким кожаным сиденьем у задней стенки оказался просторным. Две его стены украшали зеркала. Пока лифт нес их всех наверх, Дэлглиш, разглядывая лица Мэйкрофта и Стейвли, отраженные в бесконечности, был поражен их несходством. Мэйкрофт выглядел моложе, чем можно было ожидать. Разве он приехал на Кум не после того, как вышел на пенсию? Либо он ушел с работы раньше положенного возраста, либо годы милостиво с ним обошлись. Впрочем, почему бы и нет? Жизнь провинциального адвоката не так уж часто подвергает его риску быть приглашенным на дознание в случае насильственной смерти. Волосы Мэйкрофта, светло-каштановые и шелковистые, уже начинали редеть, но в них не было видно ни малейшего признака седины. Его глаза под прямыми бровями были светло-серые, ясные, кожа гладкая, почти без морщин, если не считать трех параллельных неглубоких линии на лбу. Однако молодой энергии в нем не ощущалось. У Дэлглиша создалось впечатление, что перед ним — честный и добросовестный человек на пороге пожилого возраста, который всегда стремился не столько выигрывать жизненные битвы, сколько избегать их; семейный поверенный в делах, с которым можно проконсультироваться и получить надежный совет в том случае, если вам нужен компромисс, поскольку сам он не годится для битвы.

Гай Стейвли, несомненно, гораздо более молодой, выглядел лет на десять старше своею коллеги. Его волосы уже теряли цвет из-за густой проседи, на макушке светилась тонзура небольшой лысины. Он был высок, выше метра восьмидесяти, насколько мог судить Дэлглиш. Походка у Стейвли была неуверенная, костлявые плечи постоянно опущены, подбородок выставлен вперед, словно доктор все время ждал встречи с несправедливостями, уготованными ему жизнью. Дэлглиш вспомнил слова Харкнесса, сказанные легким тоном: «Стейвли поставил неверный диагноз, и ребенок умер, вот он и нашел себе работку в таком месте, где худшее, что может случиться, — это если кто-нибудь со скалы свалится, а он тут будет совершенно ни при чем». Дэлглиш знал, что с человеком может случиться такое, что оставит свой след на всю жизнь, травмирует его и умственно, и физически, такое, что никогда не забывается, в чем невозможно переубедить, что не облегчить ни разумными доводами, ни раскаянием. Ему приходилось видеть на лицах неизлечимо больных людей то самое выражение, которое он видел теперь на лице Стейвли: стоическое долготерпение без проблеска надежды.

3

Лифт мягко остановился, и Дэлглиш со спутниками прошли вслед за Мэйкрофтом направо по коридору с крашенными в кремовый цвет стенами и выложенным плиткой полом и остановились у двери.

Мэйкрофт достал из кармана ключ с ярлыком и сказал:

— Это единственная комната, которая запирается, и, к счастью, мы еще не потеряли от нее ключ. Я полагал, что вам необходимо будет убедиться, что к трупу никто не прикасался.

Он отодвинулся, давая им войти, и вместе с доктором Стейвли остался стоять в дверях.

Комната оказалась неожиданно просторной, с двумя высоко расположенными окнами, глядящими в сторону моря. Верхняя часть одного из окон была открыта, и тонкие кремовые занавеси, которыми оно было задернуто, трепетали неровно, словно от затрудненного дыхания. Обстановка представляла собой компромисс домашнего комфорта с больничной практичностью. Обои в стиле «Уильям Моррис», два мягких викторианских кресла со стегаными спинками и письменный стол — английский ампир, — стоящий под одним из окон, вполне соответствовали успокаивающей неофициальности комнаты для гостей, тогда как столик для хирургических инструментов, надкроватный столик-поднос и больничная кровать с рычагами, с поднимающимся изголовьем и опорой для спины говорили о холодной безликости больничной палаты. Кровать помещалась под прямым углом к окнам. Они располагались так высоко, что пациент мог видеть только небо, но можно было предположить, что даже такой ограниченный вид служил успокаивающим напоминанием о том, что за стенами больничного изолятора мир по-прежнему существует. Несмотря на ветерок, подувавший из открытого окна, и непрестанное биение моря, Дэлглишу казалось, что воздух здесь затхлый, а комната тесная, словно тюремная камера.

Подушки с кровати были убраны на одно из кресел; труп, укрытый простыней, лежал, четко вырисовываясь под ней, как бы в ожидании человека из похоронного бюро. Профессор Гленистер поставила саквояж на надкроватный столик и достала оттуда полиэтиленовый халат, запечатанный пакет с перчатками и лупу. Никто не произнес ни слова, пока она надевала халат и натягивала тонкий латекс на свои длинные пальцы. Подойдя к кровати, она кивнула Бентону-Смиту, и он стал снимать простыню, педантично складывая ее от изголовья к изножью, а затем — от одного бока к другому, и лишь потом, осторожно, будто участвуя в религиозном ритуале, отнес этот аккуратный квадрат полотна к креслу и положил на подушки. Затем, не дожидаясь указаний, он зажег одиночную лампу над кроватью.

Профессор Гленистер обернулась к двум мужчинам, стоявшим в дверях:

— Благодарю вас, вы мне больше не понадобитесь. Через некоторое время сюда прибудет специальный вертолет для перевозки умерших. Я отправлюсь с ним. Может быть, вы подождете мистера Дэлглиша и его сотрудников у себя в кабинете?

Мэйкрофт вручил Дэлглишу ключ от изолятора.

— Мой кабинет — на третьем этаже, напротив библиотеки. Лифт останавливается на площадке между ними.

Он поколебался с минуту, бросил последний долгий взгляд на труп Оливера, будто думал, не нужно ли сделать какой-то прощальный жест, выразить уважение, хотя бы склонить голову. Потом, ни слова не говоря, Мэйкрофт и Стейвли ушли.

Лицо Оливера не было Дэлглишу незнакомо: он многие годы видел его на фотографиях достаточно часто, и тщательно отобранные изображения запечатлелись в памяти своими крупными чертами, отмеченными мощным интеллектом и даже благородством. Теперь всего этого не было видно. Остекленевшие глаза были полуоткрыты, придавая лицу Оливера выражение хитрости и злорадства; вдобавок чувствовался слабый запах мочи, исходивший от пятна на брюках — последнее унижение, наносимое человеку внезапной насильственной смертью. Нижняя челюсть отвисла, а верхняя губа приподнялась над зубами, словно в злобной усмешке. Тонкая струйка крови вытекла из левой ноздри и засохла, почернев, так что казалось — это выползает какое-то насекомое. Серо-седая копна волос, пронизанная серебряными прядями, даже теперь, после смерти, блестела под падающим из окон светом и казалась бы ненатуральной, если бы брови не представляли собой столь же диссонирующее смешение оттенков.

Дэлглиш отметил, что Оливер невысок — чуть выше метра пятидесяти, насколько он мог судить; голова была непропорционально велика по сравнению с небольшими кистями рук с тонкими пальцами. В это утро писатель надел викторианского стиля охотничью куртку из толстого серо-голубого твида, с поясом и четырьмя большими накладными карманами — клапаны были аккуратно застегнуты, серую рубашку с открытым воротом и серые вельветовые брюки. Коричневые уличные башмаки, ярко начищенные, выглядели нелепо тяжелыми для такого тщедушного тела.

Профессор Гленистер с минуту стояла, молча разглядывая труп, потом осторожно коснулась мышц лица и шеи, затем принялась проверять суставы каждого из пальцев, согнутых на нижней простыне так, словно они пытались уцепиться за нее перед смертью.

Она склонилась над трупом пониже, потом выпрямилась и сказала:

— Окоченение полностью установилось. Я бы определила время смерти между семью тридцатью и девятью часами. Возможно, ближе к семи тридцати. При такой степени окоченения вряд ли имеет смысл пытаться его раздеть. Если попозже мне удастся более точно установить время смерти, я это сделаю, но сильно сомневаюсь, что получу более точные данные, даже если предположить, что в желудке окажется содержимое.

Странгуляционная полоса на тощей белой шее была так четко видна, что выглядела ненастоящей, казалось — это симуляция смерти, а не сама смерть. Под правым ухом Дэлглиш увидел ссадину, весьма значительную, примерно в пять квадратных сантиметров величиной, очевидно, от узла веревки. След веревки вокруг шеи, высоко под подбородком, был ярок, словно татуировка. Профессор Гленистер вгляделась в след, затем передала лупу Дэлглишу.

— Вопрос вот в чем: смерть наступила в результате повешения или удушения руками? Ничего полезного от узла справа на шее мы не получим. Ссадина обширная, предположительно от большого, достаточно жесткого узла. Для нас интересна другая сторона его шеи, левая, где мы видим два четких округлых кровоподтека, по всей вероятности, оба — от пальцев. Я ожидала бы такого же кровоподтека от большого пальца справа, но его скрывает ссадина от узла. Я заключаю, что нападавший — правша. Что касается причины смерти, коммандер, вы вряд ли нуждаетесь в моем заключении. Он был, несомненно, задушен. Повесили его уже позже. Имеется четкий поверхностный след от веревки, которая отличается определенным повторяющимся рисунком. Рисунок более четкий и не похожий на тот, какого я могла бы ожидать от обычной веревки. Это могла быть веревка с весьма прочной основой, например, из нейлона, и узорной внешней оплеткой. Альпинистская веревка, например.

Она говорила, не глядя на Дэлглиша. Он подумал: «Вероятно, она знает, что мне сообщили, как он умер, но не хочет спрашивать. Да ей и незачем, ведь все произошло здесь, на острове, с этими его скалами…» И тем не менее ее выводы были сделаны поразительно быстро.

Дэлглиш глядел на затянутые в перчатки руки профессора Гленистер, обследовавшие Оливера, а мысли его шли своим собственным неизбежным путем даже тогда, когда он откликался на требования настоящего момента. Его и теперь, как когда-то давно, когда он, молодой полицейский детектив, участвовал в своем первом расследовании убийства, поражала абсолютность смерти. Как только тело становилось холодным и посмертное окоченение начинало неизбежно и предсказуемо им овладевать, становилось почти невозможно поверить, что эта затвердевающая груда плоти, костей и мышц когда-то была живым человеком. Никакое животное никогда не бывает таким мертвым, как человек. Неужели дело в том, что гораздо больше теряется во время этого последнего окоченения — не только и не просто плотские влечения, страсти, потребности, но и вся заключенная в плотской оболочке жизнь человеческого ума? Это мертвое тело все же оставило после себя память о своем существовании, но даже богатое наследие писательского воображения и прекрасного владения словом казалось детской безделушкой перед лицом столь абсолютного отрицания.

Профессор Гленистер повернулась к Бентону-Смиту, который молча стоял чуть поодаль:

— Это ведь не первое расследование убийства, в котором вы участвуете, сержант?

— Нет, мадам. Но первое посредством удушения руками.

— Тогда вам лучше потратить время и посмотреть поподробнее.

Она передала ему лупу. Бентон-Смит не торопясь осмотрел труп, потом вернул лупу, не произнеся ни слова. Дэлглиш помнил, что Эдит Гленистер в свое время была замечательным преподавателем. Теперь, когда у нее под рукой оказался потенциальный ученик, она не могла устоять перед соблазном снова принять на себя знакомую роль педагога. Но Дэлглиш вовсе не чувствовал раздражения от того, что профессор Гленистер инструктирует его подчиненного. Наоборот, этот ее поступок показался ему довольно привлекательным.

А она продолжала, обращаясь к Бентону-Смиту:

— Удушение руками — один из наиболее интересных аспектов в судебной медицине. Оно, разумеется, не может быть совершено самой жертвой: наступает потеря сознания и сдавление ослабевает. Это означает, что удушение всегда считается убийством, если нет убедительных доказательств обратного. В большинстве случаев удушение совершается руками, и мы ожидаем увидеть на шее следы сдавления. Иногда остаются царапины или след ногтя — в тех случаях, когда жертва пытается ослабить захват. Здесь мы не видим таких следов. Два почти идентичных кровоподтека на левой стороне шеи, над верхней границей щитовидной железы, убедительно указывают, что это было удушение, совершенное взрослым человеком, правшой, с использованием только одной руки. Сдавление большим и указательным пальцами означает, что гортань была сдавлена и за ней могут оказаться повреждения. У людей пожилых, таких, как эта жертва, может обнаружиться разрыв наружной капсулы щитовидной железы у ее основания. Только там, где сдавление оказывается особенно грубым, возникают более существенные разрывы тканей. Смерть может наступить при совсем небольшом насилии и вполне может произойти неумышленно. Сильное сдавление подобного рода может пережать ствол блуждающего нерва или вызвать церебральную анемию, что повлечет за собой смерть вовсе не от асфиксии. Вам понятны термины, которые я употребила?

— Да, мадам. Можно задать вам вопрос?

— Конечно, сержант.

— Возможно ли судить по величине руки, мужская она или женская, и отличается ли она какой-либо ненормальностью?

— Иногда возможно. Но с определенными оговорками, особенно когда речь идет о ненормальности руки. Если имеются четкие кровоподтеки от большого и указательного пальцев, можно приблизительно рассчитать размах, но только приблизительно. Следует остерегаться слишком настойчивых утверждений о том, что возможно и что невозможно. Попросите коммандера рассказать вам о деле Харолда Лафанса в 1943-м.

Во взгляде, брошенном ею на Дэлглиша, таился вызов. На этот раз Адам решил не давать ей спуску. Он сказал:

— Харолд Лафанс задушил хозяйку паба, Роуз Робинсон, и украл вечернюю выручку. У подозреваемого на правой руке не было пальцев, но судебный патологоанатом Кит Симпсон дал показания, что удушение было бы возможно, если бы Лафанс сел верхом на свою жертву так, чтобы вес его тела усиливал давление руки. Это объясняло, почему на шее жертвы не было повреждений от пальцев. Лафанс виновным себя не признал, а Бернард Спилсбери выступил экспертом-свидетелем со стороны защиты. Присяжные поверили его свидетельству, что Лафанс физически не мог задушить миссис Робинсон, и тот был оправдан. Позже Лафанс признался.

— Это дело, — заметила профессор Гленистер. — предупреждение для всех экспертов-свидетелей, а также для всех присяжных, которые не могут устоять перед знаменитостями. Бернард Спилсбери считался непогрешимым, главным образом потому, что как свидетель был совершенно великолепен. Это был не единственный случай, когда он оказался не прав. Но это обычно выяснялось позднее. — Она посмотрела на Дэлглиша. — Я думаю, это все, что мне нужно было здесь увидеть или сделать. Надеюсь провести аутопсию завтра утром. Тогда к полудню я смогу дать вам предварительное устное заключение.

— У меня с собой ноутбук, — сказал Дэлглиш, — а в коттедже, где меня поместили, будет телефон. Это вполне надежно.

— Тогда я вам позвоню.

Бентон-Смит готовился снова накрыть труп простыней. Дэлглиш спросил:

— А разве сейчас не ведется работа по получению отпечатков пальцев с кожи жертвы?

— Там полно сложностей. Я недавно разговаривала с одним из ученых, ведущих эти эксперименты; единственный успех пока что достигнут только в Америке, где более высокая влажность способствует большему выделению пота, который и отлагается на коже. Кожа и ткани в области шеи слишком мягки, чтобы принять различимые отпечатки, и вряд ли будет возможно получить необходимо четкий рисунок бороздок. Другая возможность — промокнуть тампоном поврежденную область кожи и взять ДНК, однако я сомневаюсь, что это выстоит в суде, если учесть вероятность загрязнения третьим лицом или жидкими выделениями жертвы во время посмертного вскрытия. Этот метод — путем анализа ДНК — особенно ненадежен. Разумеется, если убийца попытался передвинуть труп и брался руками за какие-либо другие участки открытой кожи, это могло бы обеспечить более удачную поверхность для отпечатков пальцев или для ДНК, чем шея. Или если у преступника руки были в масле или сале, это тоже увеличило бы возможность найти отпечатки. Не думаю, что в нашем случае есть хоть какая-то надежда на это. Жертва явно была полностью одета, и я очень сомневаюсь, что обнаружатся какие-либо следы контакта на его куртке.

Тут впервые заговорила Кейт:

— А если предположить, что это было самоубийство, но Оливер хотел, чтобы оно выглядело, как убийство. Мог ли он сам оставить такие следы пальцев на собственной шее?

— Судя по силе сдавления, необходимой для того, чтобы оставить такие кровоподтеки, я бы сказала, что это невозможно. По моему мнению, Оливер был уже мертв, когда его перебросили через поручни. Но я узнаю больше, когда вскрою шею.

Доктор Гленистер собрала инструменты, защелкнула саквояж и сказала:

— Я полагаю, вы не захотите вызывать вертолет, пока не осмотрите место преступления. Там могут оказаться вещественные доказательства, которые вам надо будет отправить в лабораторию. Так что мне представляется возможность прогуляться. Я вернусь через сорок минут. Если понадоблюсь вам раньше — я пойду по тропе вдоль гребня северо-западной скалы.

И она ушла, даже не обернувшись на лежащее на кровати тело. Дэлглиш подошел к своему следственному чемоданчику и достал перчатки. Затем поочередно проник пальцами в карманы куртки Оливера. Он ничего там не обнаружил, кроме чистого, аккуратно сложенного носового платка в нижнем левом кармане и твердого футляра для очков с лежащими в нем очками-полулинзами в правом. Не очень надеясь, что они окажутся полезны, он поместил их в отдельный пакет и положил на труп. Оба брючных кармана оказались пусты, если не считать небольшого, странной формы камня, который, судя по пушинкам, прилипшим к его поверхности, пролежал в кармане довольно долго. Одежду и башмаки снимут в секционном зале перед аутопсией и отошлют в лабораторию.

Кейт сказала:

— Все-таки удивительно, что у него не было с собой даже бумажника. Впрочем, думаю, здесь, на острове, он ему был не нужен.

— И нет прощальной записки, — откликнулся Дэлглиш. — Разумеется, он мог оставить ее у себя в коттедже, но, если бы оставил, дочь, конечно, к этому времени уже сообщила бы об этом.

— Он ведь мог положить ее в ящик письменного стола или просто не очень заметно, — возразила Кейт. — Вряд ли ему хотелось, чтобы за ним кто-то пошел еще до того, как он доберется до маяка.

Бентон укрывал труп простыней. Он спросил:

— Но разве мы и в самом деле считаем, что это — самоубийство, сэр? Ведь нет сомнений, что он не мог нанести себе эти повреждения сам?

— Нет, сержант, я не считаю, что он сам это сделал. Но нам лучше не теоретизировать, пока не получим заключения по результатам аутопсии.

Они были готовы уйти. Укрывавшая Оливера простыня, казалось, стала мягче и скорее очерчивала, чем скрывала острый кончик носа, костлявость неподвижно застывших рук. Дэлглишу пришло на ум, что вот теперь эта комната вступит во владение умершим. Ему казалось — впрочем, так бывало всегда, — что сам воздух здесь пропитан окончательностью смерти, ее непостижимой тайной, а узорные обои, продуманно поставленные кресла, стол в стиле Регентства — их нормальность, их прочность и неизменность словно осмеивали преходящность человеческой жизни.

4

Доктор Стейвли зашел в кабинет вслед за ними. Мэйкрофт сказал:

— Мне хотелось бы, чтобы Гай остался здесь, с нами. Он фактически мой заместитель, хотя формально этот статус никогда не оговаривался. Может случиться, что ему придется добавить какие-то детали к тому, что буду говорить я.

Дэлглиш понимал, что Мэйкрофт предлагает это не столько для того, чтобы помочь им, сколько для того, чтобы оберечь себя самого. Ведь Мэйкрофт — юрист, и сейчас он беспокоится о том, чтобы при разговоре, который произойдет между ними, присутствовал свидетель. Дэлглиш не видел законных оснований для отказа и не стал возражать.

Первое впечатление от кабинета — что это удобно обставленная гостиная, не очень успешно приспособленная к тому, чтобы здесь можно было заниматься служебными делами. Господствующее место в комнате занимало огромное, закругленное сверху окно, из-за этого странная двойственность помещения привлекала взгляд не сразу, а с некоторым запозданием. Две створки окна были широко открыты на сверкающую под солнцем гладь моря, которое прямо на глазах у Дэлглиша из бледно-голубого становилось все более и более синим. Грохот разбивающихся о скалы бурунов доносился сюда лишь приглушенно, но в воздухе постоянно звучал низкий, стонущий гул. Казалось, неукротимое на какое-то время умиротворилось и дремлет, а уютная комната в полном согласии с ним хранит безмятежное спокойствие.

Долгая практика научила Дэлглиша быстро и без видимых проявлений любопытства видеть, что говорит комната о тех, кто ее занимает. Здесь впечатление было довольно неопределенным: все в комнате казалось полученным в наследство, а не оборудованным по собственному вкусу. Письменный стол красного дерева и стул с круглой спинкой стояли против окна, а у дальней стены — письменный стол поменьше, стул и прямоугольный столик с компьютером, принтером и факсом. Рядом с ними расположился большой черный сейф с секретным замком. На противоположной окну стене выстроились четыре серых картотечных шкафа, их современный вид никак не вязался с невысокими застекленными книжными шкафами, стоявшими по обе стороны нарядного, облицованного мрамором камина. На полках шкафов вперемежку разместились переплетенные в кожу тома и более необходимые с практической точки зрения книги. Дэлглиш отметил красные корешки справочника «Кто есть кто?» и «Оксфордского толкового словаря английского языка»; между рядами каталожных коробок был втиснут географический атлас. На стенах висело несколько небольших картин маслом, но лишь одна, над камином, привлекала внимание: групповой портрет на фоне дома, с хозяином, его женой и детьми, продуманно перед ним размещенными. Здесь было трое сыновей — двое из них в военной форме, третий стоял чуть в стороне, держа под уздцы коня. Краски были положены слишком старательно и слишком густо, но то, что картина говорила о семье, звучало совершенно недвусмысленно. Она, несомненно, провисела здесь много десятилетий, оправдывая свое место не столько художественными достоинствами, сколько скрупулезным живописанием уважения к семье и ностальгическим напоминанием об ушедшем поколении.

Как бы почувствовав, что комната нуждается в каких-то пояснениях, Мэйкрофт сказал:

— Я занял этот кабинет после предыдущего ответственного секретаря, полковника Ройд-Мэтьюса. Мебель и картины принадлежат Кум-Хаусу. Когда я принял приглашение работать здесь, я большую часть своих собственных вещей отдал на хранение.

«Значит, он приехал сюда, ничем не обремененный. Интересно, что еще оставил он в прошлой жизни?» — подумал Дэлглиш.

А Мэйкрофт сказал:

— Вам, конечно, надо бы сесть. Если мы переставим один из рабочих стульев к камину, поближе к четырем креслам, нам всем будет удобнее.

Бентон-Смит так и сделал. Все уселись полукругом перед нарядно облицованным устьем пустого камина, и Дэлглишу подумалось, что они похожи на группу людей, собравшихся для молитвы, но не уверенных, кто произнесет первую молитву. Бентон-Смит поставил свой стул чуть поодаль от кресел и, стараясь не привлекать к себе внимания, достал блокнот.

Разговор начал Мэйкрофт:

— Мне нет необходимости говорить вам, как искренне мы стремимся помочь вашему расследованию. Смерть Оливера и особенно то, как ужасно он умер, потрясли весь остров. История острова полна насилия, но ведь это давно в прошлом. У нас здесь не было ни одной насильственной смерти, да и вообще ни одной смерти, с конца последней войны, если не считать миссис Пэджетт, которая умерла две недели назад. Кремировать ее отвезли на побережье в прошлую пятницу. Ее сын по-прежнему с нами, но мы ожидаем, что он скоро уедет.

— Мне, конечно, необходимо будет поговорить с каждым в отдельности, — сказал Дэлглиш, — помимо встречи со всеми вместе в библиотеке. Мне рассказали кое-что об истории острова, в частности, и о создании фонда. Мне также известно кое-что о людях, живущих здесь. Но мне необходимо знать, насколько Натан Оливер вписывался в их общество и каковы были отношения между ним и вашими сотрудниками и гостями. Мне не свойственно преувеличивать значение личных наклонностей или искать мотивы преступления там, где их нет, но мне очень нужна ваша откровенность.

Предупреждение прозвучало недвусмысленно.

— Вы ее получите. — В голосе Мэйкрофта слышалась едва заметная нотка негодования. — Я не собираюсь делать вид, что взаимоотношения с Оливером были хоть сколько-то гармоничными. Он приезжал сюда регулярно, каждые три месяца, и в мое время — но, впрочем, и во время работы моего предшественника тоже — его приезд не доставлял никому удовольствия. Откровенно говоря, он был человеком тяжелым, требовательным, придирчивым, не всегда бывал вежлив с сотрудниками, ему было свойственно носиться со своими обидами, реальными или придуманными — несущественно. В акте об учреждении фонда говорится, что никому из родившихся на острове не может быть отказано в приеме, но там не оговорено, как часто и на какой срок они могут сюда приезжать. Оливер является… был… единственным родившимся на острове человеком из ныне живущих, и мы не могли ему отказать, хотя, откровенно говоря, я сомневаюсь, что его поведение оправдывало соблюдение этой статьи акта. С возрастом он становился все более трудным в общении, и у него, вне всякого сомнения, были свои проблемы. Последний его роман был не так хорошо принят, как предыдущие, и, возможно, он чувствовал, что талант его угасает. Его дочь и его секретарь-литредактор, наверное, смогут вам больше рассказать об этом. Для меня весьма обременительной проблемой было то, что он хотел поселиться в коттедже Эмили Холкум, то есть в коттедже «Атлантик». На карте вы увидите, что «Атлантик» ближе всего к прибрежным скалам, из него открываются прекрасные виды. Мисс Холкум — последняя из семейства Холкумов, и, хотя она покинула свой пост в правлении фонда несколько лет назад, по условиям фонда она имеет право жить на острове до конца своих дней. У нее нет намерения выехать из коттеджа «Атлантик», а я не намерен просить ее переехать.

— Не был ли мистер Оливер особенно трудным в последние дни? Вчера, например?

Мэйкрофт взглянул на Гая Стейвли. Доктор ответил:

— Вчерашний день, вероятно, был для Оливера самым несчастливым из всех, что он провел на острове. В четверг он сдал кровь на анализ, кровь взяла моя жена — она медсестра. Он попросил ее сделать это потому, что чувствовал себя переутомленным и подозревал, что у него анемия. Я счел, что это разумная предосторожность, и решил назначить несколько анализов взятого образца крови. Мы пользуемся услугами частной патологоанатомической службы при больнице в Ньюки. Пробирки с кровью были потеряны — Дэн Пэджетт уронил их за борт, когда вез некоторые вещи своей матери в магазин в Оксфаме. Совершенно очевидно, что это была несчастная случайность, но Оливер отреагировал необычайно бурно. За обедом он ввязался в яростный спор с одним из наших гостей — доктором Марком Йелландом, директором Хейз-Сколлингской лаборатории, о его исследовательской работе с животными. Я сомневаюсь, что мне когда-нибудь в жизни приходилось испытывать такую неловкость и замешательство, присутствуя на обеде. Оливер ушел из столовой до конца обеда, заявив, что сегодня в середине дня ему понадобится катер. Он не сказал ничего определенного насчет того, что собирается уезжать, но намек был совершенно ясен. Это был последний раз, когда я видел его живым.

— А кто начал спор за обедом, Оливер или доктор Йелланд?

Мэйкрофт вроде бы задумался, прежде чем ответить. Потом сказал:

— Мне кажется, начал доктор Йелланд. Но вам лучше спросить у него самого, когда вы с ним встретитесь. Я не очень четко помню. Любой из них мог начать этот спор.

Дэлглиш не был склонен придавать слишком большое значение нежеланию Мэйкрофта отвечать определенно. Известный ученый не станет прибегать к убийству из-за спора во время обеда. Ему было кое-что известно о репутации Марка Йелланда. Этот человек привык к яростным дискуссиям вокруг избранной им профессии и, несомненно, успел выработать определенную тактику для того, чтобы справляться с этим явлением. Вряд ли эта тактика включала такой метод, как убийство. Он спросил:

— Вам не подумалось, что мистер Оливер был настолько иррационален, что это могло свидетельствовать о психической неустойчивости?

Воцарилось молчание. Потом Стейвли сказал:

— Я недостаточно компетентен, чтобы высказать определенное мнение, но не думаю, что психиатр мог бы зайти так далеко. Поведение Оливера за обедом было враждебным, но не иррациональным. Оливер поразил меня тем, что выглядел как глубоко несчастный человек. И я не удивился бы, если бы он решил покончить со всем этим.

— Даже так театрально? — спросил Дэлглиш.

Теперь заговорил Мэйкрофт:

— Я думаю, никто из нас не понимал его по-настоящему.

Доктор Стейвли как будто жалел о своем последнем утверждении. Теперь он добавил:

— Как я уже сказал, я недостаточно компетентен, чтобы высказывать мнение о психическом состоянии Оливера. Я заметил, что меня не удивило бы его самоубийство, думаю, потому, что он совершенно явно выглядел несчастным, а что-то другое в таких случаях просто невозможно вообразить.

— А что было предпринято по поводу Дэна Пэджетта?

— Я, разумеется, поговорил с ним, — ответил Мэйкрофт. — Оливер хотел, чтобы мы его уволили, но об этом и речи не могло быть. Как я уже сказал, это была несчастная случайность. За такой проступок не увольняют, тут не о чем было и говорить. Я собрал свою волю в кулак и высказал предположение, что ему пришлось бы больше по душе, если бы он нашел себе работу на побережье. Дэн ответил, что теперь, когда умерла его мать, он собирается уехать с острова. Он решил отправиться в Лондон и постараться, чтобы его зачислили для сдачи экзаменов на степень бакалавра в одном из новых университетов. Он уже посылал запрос о требованиях и выяснил, что отсутствие у него отличных оценок их там не очень волнует. Я сказал ему, что он поступает мудро, решив уехать с острова и начать новую жизнь. Он явился ко мне в кабинет, ожидая выволочки, а ушел гораздо более веселым, чем я когда-либо его видел. Впрочем, веселый — неточное слово. Он просто ликовал.

— И на острове нет никого, кто мог бы считаться врагом Оливера? Никого, кто ненавидел его настолько, что мог бы желать ему смерти?

— Нет. Я все же не могу поверить, что это — убийство. Я чувствую, что тут должно найтись какое-то другое объяснение, и очень надеюсь, что вам удастся его отыскать. А тем временем вы, по-видимому, сочтете нужным, чтобы никто не покидал острова. Я думаю, что могу обещать вам всяческое сотрудничество со стороны персонала, однако мне не дано повлиять на наших гостей — на доктора Раймунда Шпайделя, немецкого дипломата, бывшего посла в Пекине, и на доктора Марка Йелланда, а также, естественно, на мисс Оливер и Тремлетта.

— В данный момент не в моей власти помешать кому-либо уехать, — сказал Дэлглиш. — Но я, конечно, очень надеюсь, что никто этого не сделает. Если же кто-то все-таки решит уехать, им все равно придется явиться для опроса, но это будет для них менее удобно и огласки будет гораздо больше, чем если они останутся на острове.

— У мисс Холкум в понедельник утром назначен визит к зубному врачу, — сказал Мэйкрофт. — В Ньюки. Если не считать этого, катер будет стоять у причала.

— Насколько вы можете быть уверены, что никто не высадился на остров незамеченным? — спросил Дэлглиш.

— На памяти ныне живущих — никто и никогда. Наша гавань — единственное безопасное место высадки с моря. В доме и в окрестностях хватает людей, чтобы постоянно, хотя и не специально, вести наблюдение. Как вы увидите, вход в гавань очень узкий, а на обеих сторонах установлены камеры слежения. Если в гавань ночью войдет какое-то судно, зажгутся огни. Коттедж Джаго — прямо на набережной. Джаго спит с отдернутыми шторами и тотчас же проснулся бы, если бы такое случилось. Но до сих пор такого не случалось. Мне думается, есть только два места, куда во время отлива можно добраться вплавь со стоящей недалеко от берега лодки, но я не представляю себе, как человеку удастся взобраться на скалы без помощи соучастника, живущего на острове. К тому же оба они должны быть опытными скалолазами.

— А кто у вас на острове опытный скалолаз?

Было ясно видно, что Мэйкрофт с неудовольствием отвечает на этот вопрос.

— Джаго. У него лицензия альпиниста-инструктора, и время от времени некоторые гости, если он сочтет их достаточно подготовленными, занимаются с ним скалолазанием. Мне кажется, вы можете оставить всякую мысль о том, что мы здесь укрываем нежелательного посетителя. Это утешительная гипотеза, но она неправдоподобна.

Впрочем, проблема была не только в невозможности высадиться на берег незамеченным. Если убийца заманил Оливера на маяк, это должен был быть кто-то, кто мог получить туда доступ и, возможно, поджидал его там всю ночь; он должен был знать, что маяк не запирается, должен был знать, где найти альпинистские веревки. Дэлглиш не сомневался, что предполагаемый убийца — один из живущих на Куме, но вопрос о высадке на берег следовало задать. Эта тема обязательно будет поднята защитой, если кто-то попадет под суд.

— Мне нужна карта острова с размещением коттеджей и их теперешних жителей, — сказал он.

Мэйкрофт прошел к письменному столу, открыл ящик и сказал:

— У нас таких карт много. Понятно ведь, что нашим гостям они всегда нужны, чтобы не заблудиться на острове. Вот эти, как мне кажется, достаточно подробны и могут дать четкое представление и о строениях, и о местности.

Он вручил сложенные карты Дэлглишу, Кейт и Бентону-Смиту. Дэлглиш подошел к столу и развернул карту, а Кейт и Бентон встали рядом с ним, чтобы ее рассмотреть.

— Я пометил теперешних жителей коттеджей, — пояснил Мэйкрофт. — Длина острова — четыре с половиной мили, он протянулся с северо-запада на юго-восток. По карте вы увидите, что самое широкое место острова — около двух миль — посередине и что он сужается к северу и к югу. Моя квартира здесь, в доме, и здесь же живут экономка — миссис Бербридж, и кухарка — миссис Планкетт. Милли Трантер, которая помогает миссис Бербридж, мы поселили в переоборудованных конюшнях, там же живет Деннис Тремлетт, секретарь-литредактор мистера Оливера. Повременный персонал, работающий у нас еженедельно и приезжающий с побережья, тоже размещается в конюшенных корпусах. В настоящее время никого из них нет. В Большом доме имеются две квартиры для гостей, которые предпочли бы жить здесь, а не в коттеджах, но они обычно пустуют, как и сейчас. Джаго Тэмлин — наш лодочник, а еще он следит за генератором. Он живет в коттедже «У пристани», что на набережной. Двигаясь на восток, мы находим Перегрин-коттедж, где сейчас находится мисс Оливер. Затем, примерно в трехстах ярдах к востоку, — коттедж «Тюлень», он сейчас пустует, и, возможно, вы захотите его занять. Дальше за ним — коттедж «У часовни», в нем живет Адриан Бойд, мой секретарь. Коттедж так называется потому, что стоит недалеко от квадратной часовни, которая находится в пятидесяти ярдах севернее. Дальше всех на юго-востоке Маррелет-коттедж, который в настоящее время занимает доктор Йелланд. Он приехал в четверг.

Переходим на западный берег: здесь самый северный коттедж — «Буревестник», где остановился доктор Шпайдель. Он прибыл в прошлую среду. Южнее, примерно в четверти мили оттуда, — «Атлантик» с мисс Эмили Холкум. Ее коттедж самый большой, это фактически два коттеджа с одной общей стеной. Меньший из них занимает дворецкий мисс Холкум, Артур Рафтвуд. Дальше — коттедж «Чистик», где до своей смерти проживала Марта Пэджетт. В коттедже только одна спальня, так что ее сын, Дэн, получил комнату в конюшенном блоке. После смерти матери он переехал в коттедж, чтобы разобраться с ее вещами. И наконец, коттедж «Дельфин», прямо к северо-западу от маяка. — Он взглянул на своего коллегу. — Его занимают Гай Стейвли и его жена, Джоанна. Джо — медсестра, они с Гаем ухаживали за Мартой Пэджетт до самой ее смерти.

— Сейчас у вас, кроме доктора Стейвли, шесть постоянных сотрудников, — сказал Дэлглиш. — Само собой разумеется, что этого не может быть достаточно, когда все коттеджи заняты.

— Мы нанимаем повременных работников на побережье, в основном для уборки. Они приезжают на неделю. Все они работают у нас уже много лет, на них вполне можно положиться, и все они, разумеется, очень тактичны и сдержанны. По выходным, в конце недели, они обычно не работают, но сейчас мы вообще сокращаем число гостей в связи с подготовкой к приезду высоких персон, которых, как сообщили, нам следует вскоре принять. Скорее всего вам об этом известно больше, чем мне.

Не прозвучала ли в его тоне нотка обиды? Не обращая на это внимания, Дэлглиш продолжал:

— Мне хотелось бы получить имена и адреса повременных работников, хотя, мне думается, они вряд ли смогут чем-то помочь.

— Уверен, что не смогут. Они почти не встречались с гостями и никогда с ними не разговаривали. Я разыщу их адреса в регистрационных документах, но, мне кажется, только двое из них были здесь в то время, когда Оливер жил в своем коттедже. Думаю, ни один из них его и в глаза не видел.

— Расскажите мне, что вам известно о здешних жителях, — попросил Дэлглиш.

Наступила долгая пауза. Мэйкрофт ответил:

— Я в некотором затруднении. Если существует предположение, что кто-то из нас подозревается в убийстве, мне следует посоветовать ему или ей позвонить и пригласить адвоката. Я не могу выступать для них в этой роли. — Он помолчал. Потом продолжил: — Впрочем, и для себя самого тоже. Положение у меня весьма незавидное. Ситуация тяжелая, уникальная.

— Она такова для нас обоих, — заметил Дэлглиш. — До тех пор пока я не получу заключения по результатам аутопсии, я не могу быть уверен, что именно я расследую. Я ожидаю звонка от доктора Гленистер завтра. Пока она не доложит о результатах, я предполагаю, что это смерть при подозрительных обстоятельствах. Что бы это ни оказалось в результате, расследование все равно нужно вести, и чем скорее мы получим ответ, тем лучше для всех. Кровоподтек на шее Оливера — кто первым его увидел?

Двое мужчин переглянулись. Гай Стейвли ответил:

— Думаю, я. Я не могу сказать с уверенностью. Помню, что когда я его впервые заметил, я поднял глаза на Руперта и встретил его взгляд. У меня создалось впечатление, что мы подумали об одном и том же, но никто из нас не заговорил об этом, пока мы не отнесли труп в изолятор и не остались одни. Однако каждый, кто видел тело, мог заметить кровоподтеки. Мисс Оливер наверняка заметила. Она настояла на том, чтобы увидеть мертвого отца, и заставила меня отогнуть простыню.

— Но ни вы, ни мистер Мэйкрофт никому не говорили об этом?

Ответил Мэйкрофт:

— Я счел, что очень важно не поощрять рассуждения о происшедшем до приезда полиции. Вполне естественно, что я ожидал какого-то расследования. Я пошел в свой кабинет и позвонил по номеру, который был мне дан для особых случаев. Мне сказали, чтобы я закрыл доступ на остров и ждал дальнейших инструкций. Через двадцать минут мне позвонили и сообщили, что вы вылетаете. — Он остановился. Потом снова заговорил: — Я знаю всех людей на этом острове. Разумеется, я понимаю, что пробыл здесь всего полтора года, но это достаточно долгий срок, чтобы увидеть какие-то главные вещи. Мысль о том, что кто-то из них мог убить Оливера, представляется мне странной. Тут должно быть какое-то иное объяснение, каким бы невероятным оно ни казалось.

— Так расскажите, что вы о них знаете.

— Миссис Бербридж — вдова священника. Она пробыла на острове шесть лет. Лили Планкетт, кухарка, — двенадцать. Насколько мне известно, ни у той ни у другой не было особых причин недолюбливать Оливера. Адриан Бойд, мой секретарь, бывший священник. Он уезжал с острова в отпуск и вернулся незадолго до моего приезда. Сомневаюсь, что он вообще способен убить какое-либо живое существо. Полагаю, вы знаете об Эмили Холкум. Как единственный ныне живущий потомок семьи Холкум, она имеет право жить здесь в соответствии с актом о создании фонда, и она привезла с собой слугу, Артура Рафтвуда. Еще у нас есть Джаго Тэмлин, лодочник и электрик. Его дед когда-то работал здесь, на Куме, лодочником.

— А Милли Трантер? — спросила Кейт.

— Милли — единственная молодая особа среди наших сотрудников, и, мне кажется, ей очень нравится это различие. Ей всего восемнадцать лет. Она помогает миссис Планкетт на кухне, прислуживает за столом и старается быть всячески полезной миссис Бербридж.

— Мне надо повидать мисс Оливер, — сказал Дэлглиш. — Как вы думаете, она достаточно хорошо себя чувствует, чтобы поговорить со мной? С ней кто-нибудь есть сейчас?

— Только Деннис Тремлетт, литредактор Оливера. Мы с Гаем вместе ходили сообщить ей о смерти отца. Джо зашла к ней позже, посмотреть, не нужно ли чем-то помочь. Деннис Тремлетт все еще там, так что Миранда не одна.

— Я хотел бы, чтобы вы оба прошли со мной в здание маяка, — сказал Дэлглиш. — Может быть, вы позвоните в библиотеку и скажете собравшимся там людям, что я приду к ним, как только смогу? Или, может быть, вы предпочли бы отпустить их, чтобы они могли заняться своими делами, и созовете всех, когда я освобожусь?

Но Мэйкрофт ответил:

— Я думаю, они предпочли бы подождать. Прежде чем мы уйдем отсюда, может быть, вам еще что-то нужно?

— Вы очень помогли бы нам, если бы разрешили пользоваться сейфом. Могут обнаружиться вещественные доказательства, требующие хранения в сейфе, пока не представится возможность отправить их в лабораторию. Боюсь, это потребует смены шифра. Это будет вам очень неудобно?

— Нисколько. Акт об учреждении фонда и другие важные документы не хранятся на острове. Информация о побывавших здесь гостях, разумеется, конфиденциальна, но эти документы будут столь же сохранны в картотечных шкафах, как и в сейфе Места в нем для ваших нужд должно быть вполне достаточно. Я иногда задавал себе вопрос, не был ли этот сейф сделан для того, чтобы прятать в нем труп?

Мэйкрофт вдруг покраснел, словно осознав, что его шутка на редкость неуместна. Чтобы скрыть свое замешательство, он коротко произнес:

— К маяку!

Бентон открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрыл. Возможно, он хотел упомянуть Вирджинию Вулф, но удержался. Взглянув на лицо Кейт, Дэлглиш подумал, что Бентон поступил мудро.

5

Дэлглиш, двое его коллег и Мэйкрофт со Стейвли вышли из Кум-Хауса через парадный вход и направились вперед по узкой тропе вдоль гребня скалы. Дэлглиш увидел, что примерно пятнадцатью футами ниже идет другая скала, которую он впервые заметил еще с вертолета. Сверху это узкое плато, поросшее буйной растительностью, казалось нарядным, словно тщательно спланированный парк. Покрытые травой небольшие участки между утесами были ярко-зелеными, огромные гранитные глыбы с серебристыми поверхностями выглядели так, будто их специально там разместили, а из расщелин в изобилии свисали желтые и белые цветы с мясистыми листьями. Взглянув на все это более прозаическим взглядом, Дэлглиш отметил, что подножие скалы предоставляло другой, весьма укромный путь к маяку любому, кто был достаточно подвижен и ловок, чтобы преодолеть трудный спуск.

Мэйкрофт, шагавший между Дэлглишем и Кейт, подробно рассказывал историю реставрации маяка. Дэлглиш задавался вопросом, была ли такая словоохотливость попыткой преодолеть смущение или Мэйкрофт пытался, пока они шли по тропе, установить хоть какую-то нормальность общения, как бы обращаясь к более привычным и не грозящим никакими неприятностями гостям.

— Наш маяк повторяет проект знаменитого смитоновского маяка, который был снесен в 1881 году, а затем снова построен на Плимутском мысу как памятник архитектору Смитону. Наш — такой же элегантный и почти той же высоты. Он был заброшен после того, как на северо-западном окончании острова построили современный маяк, а во время последней войны, когда всех с острова эвакуировали, на нем случился пожар, разрушивший три верхних этажа. Довольно долго он так и оставался заброшенным. Один из наших гостей, увлекавшийся маяками, дал деньги на его восстановление. Реставрацию осуществили с поразительной тщательностью и вниманием к деталям, и, насколько это возможно, он точная копия того маяка, которым пользовались до появления нового. Работающий маяк — автоматический, им управляет Тринити-Хаус. Их катер время от времени приходит сюда с инспекцией, — закончил он свой рассказ.

Они уже сошли с тропы и поднимались на поросшую травой насыпь, окружающую башню, затем спустились к входной двери маяка. Дверь была массивная, дубовая, с декоративной ручкой, расположенной так высоко, что до нее трудно было дотянуться, с железным засовом и замочной скважиной. Дэлглиш отметил (он был уверен, что и Кейт, и Бентон-Смит заметили то же самое), что дверь невозможно увидеть за поросшей травой насыпью. Сейчас, с близкого расстояния, маяк производил еще большее впечатление, чем издали. Слегка вогнутые, блестящие стены, яркие, словно только что покрашенные, поднимались футов на пятьдесят к изящной надстройке, в которой должен был гореть огонь; ее граненые стены, в свою очередь, поднимались к крыше, похожей на шляпу китайского мандарина, увенчанную помпоном. На крыше помешался еще и флюгер. Все верхнее сооружение, выглядевшее эксцентричным, наивным и каким-то детским, было выкрашено в красный цвет и окружено огороженной поручнями площадкой. Высоко над входной дверью располагались четыре узких застекленных окна, два верхних были такими маленькими и далеко отстоящими друг от друга, что походили на смотровые щели.

Толчком открыв тяжелую дверь, Мэйкрофт посторонился и дал Дэлглишу вместе со всеми остальными первыми войти в башню. Круглое помещение нижнего этажа явно использовалось как кладовая. С одной стороны у стены были сложены примерно полдюжины складных стульев, над ними виднелись крючки, на которых висели непромокаемые куртки и рыбацкие сапоги. Справа от двери стоял тяжелый сундук, а над ним — шесть крюков, на которых висели альпинистские веревки, пять из них были аккуратно свернуты. Шестая, на последнем крюке, была свернута небрежно, ее болтающийся конец образовывал петлю шириной не более шести дюймов. Узел — булинь с двумя полуштыками над ним — очень странное сочетание. Вне всякого сомнения, человек, умеющий вязать булинь, должен был бы знать, что этот узел не подведет. И почему с самого начала не воспользоваться простым скользящим узлом на одном конце веревки, чтобы сделать петлю? Слишком сложный узел заставлял предположить, что человек либо не умел пользоваться веревкой, либо был так растерян или так волновался, что не был способен достаточно связно думать.

— Эта петля и узел выглядят так же, как раньше, когда вы их впервые увидели после того, как сняли тело? — спросил Дэлглиш.

Ему ответил Стейвли:

— Точно так же. Я помню, что узел показался мне неуклюжим, и я удивился: Оливер знал, как вязать булинь.

— А кто свернул веревку и повесил ее на место?

— Джаго Тэмлин, — сказал Мэйкрофт. — Когда мы собрались катить носилки к Кум-Хаусу. Я обернулся и крикнул ему, чтобы позаботился о веревке. Сказал, чтобы он повесил ее на крюк, туда же, где висят другие веревки.

При том, что дверь маяка не запирается, любой, кому надо было приложить к веревке руку, имел к ней доступ. Веревка будет отправлена в лабораторию в надежде, что обнаружатся если не отпечатки пальцев, то ДНК, оставленная потными руками. Но любое из этих вещественных доказательств теперь будет поставлено под сомнение.

— Мы пройдем на галерею, — сказал Дэлглиш. — Я хотел бы услышать, что точно произошло с того момента, как обнаружилось, что пропал Оливер.

Следуя гуськом друг за другом, они начали нелегкое восхождение по деревянной винтовой лестнице, идущей вплотную к стенам. Одно помещение сменялось другим, каждое следующее — меньшего размера, чем предыдущее, каждое тщательно отреставрировано. По мере того как они поднимались все выше, Мэйкрофт, заметив нескрываемый интерес Бентона, давал пояснения:

— Первый этаж, как вы могли заметить, теперь используется в основном для хранения альпинистского снаряжения Джаго. В сундуке хранятся альпинистские ботинки, перчатки, обвязки, карабины, крюки, закладки и прочее снаряжение. Первоначально в этом помещении находилась вода, которую качали наверх и согревали на плите, если смотритель маяка хотел помыться.

А сейчас мы входим в помещение, где генерировалось электричество и хранились инструменты. Дальше идет помещение для хранения горючего, а над ним — комната, служившая кладовой для пищевых продуктов, в основном консервированных. Сегодня в маяках имеются холодильники и морозилки, но в прежние дни смотрителям приходилось питаться консервами. Теперь мы идем через помещение подъемника, а дальше будет комната, где находятся батареи. Батареи питают фонарь, если выйдут из строя генераторы. Здесь мало такого, на что стоит смотреть, но дальше будет жилая комната — я думаю, она более интересна. Смотрители обычно готовили здесь еду и ели. Они пользовались печкой — топили углем — или плитой, работавшей на баллонном газе.

Пока они поднимались по лестнице, никто, кроме Мэйкрофта, не сказал ни слова. Наконец они вошли в спальную комнату. Круглое помещение было таким маленьким, что хватало места лишь для узкой двухъярусной кровати с ящиком для хранения вещей под нижней койкой. Обе койки были покрыты одинаковыми клетчатыми шерстяными одеялами. Приподняв уголок одного одеяла, Дэлглиш увидел, что под ним — только жесткий матрас. Постели были аккуратно застелены, одеял, по-видимому, никто не касался. В попытке воссоздать домашнюю атмосферу реставратор повесил здесь фотографию семьи смотрителя и две небольшие круглые пластины из фарфора с религиозными текстами: «Благословен будь этот дом» и «Мир и благоволение». Лишь эта единственная комната дала Дэлглишу ощущение того, какой жизнью, должно быть, жили здесь давно ушедшие в небытие люди.

Теперь они шли вверх по узким ступеням винтовой лестницы через служебное помещение, где находились модель радиотелефона, барометр, термометр и огромная морская карта Британских островов, укрепленная на стене. У стены стоял складной стул. Мэйкрофт сказал:

— Некоторым из наших самых энергичных гостей нравится выносить стул на площадку, идущую вокруг фонаря. Им тогда не только открывается самый лучший вид на остров, но они могут наслаждаться чтением в полном уединении, здесь никто их не потревожит. К фонарю мы добираемся по этим вот ступеням и проходим на галерею через эту дверь.

Все окна в помещениях, через которые они прошли, были закрыты, и, хотя ничем дурным здесь не пахло, воздух был затхлый, а постепенно уменьшающиеся в размерах комнаты вызывали клаустрофобию. Сейчас Дэлглиш полной грудью вдыхал свежий, пропитанный запахом моря воздух, такой бодрящий, что он почувствовал себя как узник, которого только что выпустили на свободу. Вид отсюда открывался захватывающий: внизу простирался остров; приглушенные зеленые и коричневые тона его поросшей лесом и кустарниками центральной части своей трезвой умеренностью создавали контраст отливающему серебром граниту утесов и сверкающему морю. Дэлглиш и его спутники обошли фонарь и оказались на той стороне галереи, что выходила на море. Острые гребни волн были до самого горизонта испятнаны белым, словно чья-то гигантская рука встряхнула кисть с белой краской над этой беспредельной синевой. Их встретил порывистый ветер, который на этой высоте порой обретал пугающую силу, отчего все пятеро инстинктивно схватились за поручни. Глядя на Кейт, Адам заметил, что она с жадностью вдыхает свежий воздух, словно и она чувствовала себя как заключенный, долго просидевший в душной камере. Затем ветер утих, и Дэлглишу показалось, что в тот же момент испещренное белыми пятнами, взволнованное море стало спокойнее.

Взглянув вниз, он увидел, что там, на морской стороне, нет ничего, кроме нескольких футов вымощенной каменными плитами земли, ограниченной сложенной из камня волноотбойной стенкой, а за ней — голая скала из чередующихся, отполированных морем гранитных пластов, круто обрывающаяся вниз. Он наклонился над поручнем и на миг ощутил головокружение, лишившее его возможности ориентироваться. В каком безысходном отчаянии или в приступе разрушительного восторга способен человек броситься в эту беспредельность? И отчего самоубийца может выбрать унизительный ужас повешения? Почему просто не кинуться в бездну?

— Где точно была закреплена веревка? — спросил он.

И снова инициативу взял на себя Мэйкрофт:

— Мне кажется, он упал вот тут, с этого места. Он висел примерно футах в двенадцати или четырнадцати ниже поручней, более точно сказать невозможно. Он заплел веревку за поручни, пропустив ее взад и вперед между стойками, а затем перекинул через верх. Оставшаяся часть веревки просто валялась здесь, на полу.

Дэлглиш ничего не сказал. Любое обсуждение с коллегами в присутствии Мэйкрофта и Стейвли было невозможно, с этим следовало повременить. Жаль, что он не мог видеть, как именно веревка была привязана к поручням. Это должно было потребовать времени, и тот, кто это сделал — сам Оливер или кто-то другой, должен был представить себе длину падения. Он повернулся к Гаю Стейвли:

— Вам тоже так помнится, доктор?

— Да. Вообще-то говоря, в состоянии шока мы могли бы не обратить внимания на детали, но ведь нам пришлось распутывать веревку, отвязывать ее от поручней, чтобы спустить тело Оливера вниз. Это заняло довольно много времени. Мы попытались сдернуть ее со стоек силой, не распутывая, но ничего не вышло; в результате нам пришлось взяться за лежавший на полу конец и, с трудом ее распутав, снять со стоек.

— А здесь, у фонаря, вас было только двое?

— За нами наверх пошел Джаго. Мы втроем попытались было втащить тело на галерею, но сразу же отказались от этого. Это было ужасно — еще больше вытягивать ему шею. Не понимаю, почему мы с самого начала решили поднимать его сюда. Думаю, потому, что оно находилось гораздо ближе к фонарю, чем к земле.

— Больно даже подумать об этом, — сказал Мэйкрофт. — Меня на миг тогда охватила паника: мне и в самом деле показалось, что так мы можем оторвать голову от тела. Единственно правильным было, разумеется, осторожно спустить его вниз. Мы размотали веревку, а потом Джаго продел ее под подпорку стойки, чтобы та была вроде тормоза. Тогда мы с Гаем вдвоем смогли достаточно легко справиться с перекинутой через верх поручня веревкой, и я сказал Джаго, чтобы он пошел вниз — принять тело.

— А кто еще был там в это время? — спросил Дэлглиш.

— Только Дэн Пэджетт. Мисс Холкум и Милли ушли.

— А что же остальные сотрудники и гости?

— Я не звонил ни миссис Бербридж, ни миссис Планкетт, чтобы сообщить, что Оливер исчез. Так что они не могли присоединиться к поисковой группе. А с доктором Шпайделем и с доктором Йелландом я мог бы связаться только в том случае, если бы каждый из них оставался в своем коттедже. Но я, разумеется, и пытаться не стал. Они ведь гости и не отвечают за благополучие Оливера. Да и вообще не было смысла в том, чтобы без нужды их беспокоить. Позже, после того, как я позвонил в Лондон и узнал, что вы уже в пути, я им позвонил, но ни тот ни другой не ответил. Скорее всего они прогуливались где-нибудь в северо-западной части острова. Полагаю, они все еще не вернулись с прогулки.

— Значит, поисковая группа состояла из вас двоих, Джаго, мисс Холкум, Дэна Пэджетта и Милли Трантер?

— Я не просил ни мисс Холкум, ни Милли помочь нам искать Оливера. Милли пришла позже, вместе с Джаго, а мисс Холкум была в медпункте, когда Джо мне позвонила. Мисс Холкум пришла туда потому, что Джо должна была сделать ей ежегодную прививку от гриппа. Адриан Бойд и Деннис Тремлетт отправились обыскивать юго-восточную часть острова, а Рафтвуд заявил, что слишком занят и ничем помочь не может. Однако настоящие поиски так и не начались. Мы собрались все вместе перед Кум-Хаусом, но в этот момент пал туман, и нам показалось бессмысленным идти куда-либо еще, кроме маяка, пока туман не рассеется. На Куме обычно так и случается — он рассеивается довольно быстро.

— И вы были фактически первым, кто увидел труп?

— Да. А прямо за мной — Дэн Пэджетт.

— Что заставило вас подумать, что Оливер может быть в башне маяка или рядом с ним? Он часто приходил сюда?

— Не думаю. Но ведь весь смысл острова именно в том, чтобы человек мог побыть наедине с самим собой. Мы не следим за нашими гостями. А в тот момент мы были ближе всего к маяку, и мне пришло в голову прежде всего посмотреть именно там. Дверь не была заперта на засов, так что я поднялся на один этаж и крикнул наверх, позвав его по имени. Подумал, что, если он там, он меня услышал бы. Не могу с уверенностью сказать, почему я решил обойти вокруг маяка. Тогда мне подумалось, что это вполне естественно. Ну, во всяком случае, к этому времени туман сгустился, и продолжать поиски явно не имело смысла. И как раз когда я вышел к стене, глядящей в сторону моря, туман вдруг стал рассеиваться и я увидел труп. Милли и Джаго огибали башню со стороны пристани. Милли начала кричать. Тогда появились Гай и мисс Холкум.

— А что с веревкой?

На это ответил Стейвли:

— Когда мы увидели, что Джаго подхватил тело и положил его на дорожку, мы оба тотчас же спустились вниз. Дэн стоял, а Джаго опустился на колени у тела. Он сказал: «Он умер, сэр. Нет смысла искусственное дыхание делать», Джаго к тому времени успел ослабить веревку вокруг шеи Оливера и через голову снять петлю.

— Я послал Джаго и Дэна за носилками и простыней, — сказал Мэйкрофт. — Мы с Гаем ждали ни слова не говоря. Мы оба отвернулись от Оливера и глядели на море. Ну, во всяком случае, я смотрел на море. У нас не было ничего, чем накрыть тело, и это казалось мне… ну… неприличным смотреть на его искаженное лицо. Прошло много времени, прежде чем Джаго и Дэн вернулись, а к этому моменту подошел Рафтвуд. Должно быть, его послала мисс Холкум. Он помог Дэну и Джаго уложить Оливера на носилки. Мы направились к дому. Дэн и Рафтвуд катили носилки, мы с Гаем шли по обе стороны. Я обернулся к Джаго и крикнул: «Подберите веревку и отнесите ее в маяк, ладно? Не прикасайтесь к узлу и петле. Будет расследование, и веревка может стать одним из вещественных доказательств».

— А вам не пришло в голову взять веревку с собой? — спросил Дэлглиш.

— Но зачем? Какой был бы смысл в этом? Ведь мы все думали, что имеем дело с самоубийством. Веревка — слишком громоздкая вещь, она могла не уместиться в ящик стола, а в башне маяка она была бы в такой же безопасности, как где бы то ни было еще. Честно говоря, мне действительно не пришло в голову, что оставлять ее в маяке небезопасно. И что, по здравом размышлении, мог бы я с ней сделать? Она могла вызвать у всех ужас и отвращение. Лучше всего было убрать ее подальше от людских глаз, — объяснил Мэйкрофт.

Подальше от людских глаз, но не от людских рук. Дверь маяка не запирается, и любой житель острова мог получить к веревке доступ. Чем больше окажется людей, трогавших веревку, тем труднее будет определить, кто первым вывязал булинь и два полуштыка. Надо поговорить с Джаго Тэмлином. Если предполагать, что это действительно убийство, Джаго — единственный, кто может сказать, как и когда веревка была повешена обратно. Было бы полезно, если бы Джаго поднялся вместе с ними на маяк с самого начала, но Дэлглиш не хотел, чтобы на месте преступления оказалось больше народу, чем совершенно необходимо, не хотел и осложнять расследование, уже на этой стадии дав понять, пусть и не прямо, в каком направлении идут его мысли.

— Ну что ж, — сказал он. — Думаю, это все, что мы пока можем сделать. Благодарю вас.

По лестнице они спускались в полном молчании, Гай Стейвли ступал осторожно, как очень старый человек. Наконец они снова оказались в помещении первого этажа. Небрежно свернутая веревка из красных и синих нейлоновых жил, с небольшой, болтающейся на конце петлей, на взгляд Дэлглиша, как бы загадочно изменилась, превратившись в предмет, наделенный скрытой зловещей силой. Он уже не раз переживал такое, когда внимательно рассматривал орудие убийства, размышляя об ординарности обычной стали, дерева или веревки и об их страшной силе. Словно по общему согласию, все трое рассматривали веревку, не произнося ни слова. Дэлглиш взглянул на Мэйкрофта:

— Мне хотелось бы поговорить с Джаго Тэмлином до того, как я встречусь с остальными жителями острова. Можно с ним связаться побыстрее?

Мэйкрофт и Стейвли переглянулись. Ответил Стейвли:

— Он мог пойти в Кум-Хаус. Сейчас большинство наших уже должны были собраться в библиотеке, но Джаго не из тех, кто станет ждать, ничего не делая. Возможно, он все еще на катере. Если он там, я ему помашу.

Дэлглиш повернулся к Бентону-Смиту:

— Найдите его, сержант, будьте добры!

От Дэлглиша не ускользнуло, что лицо Стейвли внезапно покраснело. Возможно, Гай угадал ход его мыслей. Не пытался ли Дэлглиш помешать ему проинструктировать или предупредить Джаго перед их первой встречей? А Бентон-Смит ответил: «Хорошо, сэр», быстро обогнул маяк и скрылся из виду. Ему придется обойти гребень скалы, чтобы выйти к пристани. Волноотбойная стенка, казалось, тянется бесконечно, но не прошло и пяти минут, как по каменным плитам дорожки зазвучали шаги и из-за округлой стены маяка появились две человеческие фигуры.

И вот сейчас к ним приближался человек, которого они видели с вертолета: он наблюдал с пристани за тем, как они садились. Первым впечатлением Дэлглиша было, что этот человек красив уверенной мужественной красотой. Джаго Тэмлин был невысок — Дэлглиш прикинул, что не выше метра семидесяти, — мощного телосложения; его коренастость подчеркивал темно-синий рыбацкий свитер из толстой шерсти с искусным узором. Свитер свободно спадал на вельветовые брюки, засунутые в черные резиновые рыбацкие сапоги. Джаго был темноволос и очень смугл, с волевыми чертами продолговатого лица, обрамленного короткой бородкой; его вьющиеся волосы были взлохмачены, глаза щурились под нахмуренным лбом, их радужки на фоне загорелой кожи голубели ярко, словно сапфиры. Он смотрел на Дэлглиша пристально, настороженным и вдумчивым взглядом; встретив ответный взгляд Дэлглиша, он тотчас стал бесстрастным и все по необходимости принимающим, как у солдата, распекаемого офицером. Это было лицо, которое ничего не выдавало.

Мэйкрофт представил Дэлглиша и Кейт, назвав их имена, фамилии и звание вполне официальным тоном, который как бы предполагал, что они должны обменяться с Джаго рукопожатиями. Однако ни они, ни Джаго этого делать не стали. Джаго кивнул, ни слова не говоря. Дэлглиш повел всех вокруг маяка, на морскую сторону. Там без всяких предисловий он сказал:

— Мне надо, чтобы вы рассказали, что произошло с того момента, как вас позвали присоединиться к поисковой группе.

Джаго молчал секунд пять. Дэлглиш подумал, что ему вряд ли необходимо освежить в памяти все происшедшее. Когда он заговорил, его речь звучала гладко, без запинок.

— Мистер Бойд позвонил мне из конторы и сказал, что мистер Оливер не явился в медпункт в назначенное время, и попросил меня прийти помочь его искать. К тому времени стал спускаться туман, и я не видел смысла в поисках, но все-таки пошел вверх по тропе, ведущей от пристани. Милли Трантер была у меня в коттедже и побежала за мной. Когда мы завидели маяк, туман вдруг начал рассеиваться и мы увидели труп. Там были мистер Мэйкрофт и Дэн Пэджетт. Дэна трясло, и он всхлипывал. Милли начала кричать, и тогда доктор Стейвли и мисс Холкум вышли к нам из-за стены маяка. Мистер Мэйкрофт, доктор Стейвли и я вошли в башню и поднялись наверх, на галерею. Там мы стали втягивать тело наверх, потом доктор Стейвли сказал, что лучше спустить его вниз, на землю. Мы обмотали веревку вокруг поручня, чтобы контролировать спуск. Мистер Мэйкрофт сказал мне, чтобы я опять спустился вниз — подхватить тело. Я так и сделал. Когда я его подхватил, мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли отпустили веревку и она упала на землю.

Джаго замолчал. После паузы Дэлглиш спросил:

— Когда вы, подхватив тело, клали его на землю, вам никто не помогал?

— Нет, сэр. Дэн подошел помочь, но этого не потребовалось. Мистер Оливер был не такой уж тяжелый.

И снова молчание. Ясно было, что Джаго решил ничего не сообщать по собственному желанию, только отвечать на вопросы. Дэлглиш задал вопрос:

— А кто был с вами, когда вы положили его на землю?

— Только Дэн Пэджетт. Мисс Холкум увела девочку, и правильно.

— А кто ослабил веревку и снял петлю?

Новая пауза длилась дольше прежних.

— Кажется, я.

— Разве в этом можно сомневаться? Мы же говорим про сегодняшнее утро. Такие моменты вряд ли можно забыть.

— Я. Мне думается, Дэн мне помогал. Ну, я хочу сказать, что я взялся за узел, а он начал проталкивать сквозь него веревку. Мы как раз снимали ее через голову, когда подошли мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли.

— Так что вы снимали ее вместе?

— Считаю, что так.

— Зачем вы это сделали?

Тут Джаго посмотрел Дэлглишу прямо в глаза. Он ответил:

— Это казалось естественным. Веревка глубоко впивалась ему в шею. Мы не могли его так оставить. Это было бы нехорошо.

— А потом?

— Мистер Мэйкрофт сказал мне и Дэну, чтобы мы сходили за носилками. Мистер Рафтвуд — дворецкий мисс Холкум — был уже здесь, когда мы вернулись.

— Вы тогда в первый раз увидели мистера Рафтвуда на месте преступления?

— Я уже сказал вам, сэр. После того как мисс Холкум и Милли ушли, нас осталось здесь всего трое и еще Дэн. Рафтвуд появился, когда мы прикатили носилки.

— А что случилось с веревкой?

— Мистер Мэйкрофт крикнул мне, чтобы я повесил ее туда, где висят другие, так что я ее свернул и повесил обратно на крюк.

— Но вы свернули ее довольно небрежно. Другие свернуты гораздо более тщательно.

— Я присматриваю за альпинистским снаряжением. Я отвечаю за веревки. Они всегда хранятся в таком виде. А эта — другое дело. Не было смысла ее как следует свертывать. Я не собирался больше ею пользоваться. Теперь эта веревка несчастливая. Я не доверил бы ей свою жизнь или жизнь кого другого. Мистер Мэйкрофт сказал, чтоб я узел не трогал. Потому что должно быть расследование и, наверное, коронер захочет посмотреть на эту веревку.

— Но вы ведь уже трогали ее, и, как вы сказали, Дэн Пэджетт тоже ее трогал.

— Может, и так. Я за нее взялся, чтобы ослабить петлю и стянуть ее через голову. Я знал, что он уже мертвый и ему уже не поможешь, но было неправильно его так оставить. Считаю, Дэн так же подумал.

— Он смог вам помочь, несмотря на то что был так расстроен? А в каком состоянии он был, когда появился?

Кейт видела, что этот вопрос Джаго неприятен. Но Джаго ответил не колеблясь:

— Он был расстроен, как вы и сказали. Вы про его чувства лучше его самого спросите, сэр. Наверное, такое же состояние, как у меня. Это был шок.

— Спасибо большое, мистер Тэмлин. Вы отвечали очень ясно. Мне хотелось бы, чтобы вы сейчас очень внимательно посмотрели на узел.

Джаго стал всматриваться в узел, как его просили, но ничего не говорил. Кейт знала, что Дэлглиш умеет ждать, когда ожидание может лучше всего иного дать результаты. Он ждал. Наконец Джаго произнес:

— Мистер Оливер знал, как вязать булинь. Только на этот раз он, кажется, ему не доверился. Тут над ним еще два полуштыка есть. Нескладно.

— Как вы думаете, мистеру Оливеру было известно, что булинь — надежный узел?

— Я считаю, он умел вязать булинь, сэр. Его отец был здесь лодочником и воспитывал его после того, как его мамаша умерла. Он жил на Куме, пока война не началась и всех не эвакуировали отсюда. А после он жил здесь с отцом до шестнадцати лет, а потом уехал. Папаша наверняка научил его булинь вязать.

— А веревка? Вы можете сказать, она выглядит сейчас также, как когда вы ее сюда повесили?

Джаго посмотрел на веревку. Лицо его ничего не выражало. Он сказал:

— Почти так же.

— Не почти. Выглядит ли она так же, насколько вы помните, мистер Тэмлин?

— Ну, на этот вопрос трудно ответить. Я не очень большое внимание обратил, как она выглядит. Просто свернул ее и повесил. Это — как я сказал, сэр. Кажется, почти так, как я ее оставил.

— На этом пока все, — сказал Дэлглиш. — Спасибо, мистер Тэмлин.

Мэйкрофт кивнул Джаго, разрешая ему уйти. Джаго повернулся к нему и сделал жест, который, по-видимому, следовало истолковать как выражение полного пренебрежения к Дэлглишу и всему, чем он занимается.

— Нет смысла возвращаться сейчас на катер, сэр, — сказал он. — Нужды нет, я так считаю. Двигатель сейчас работает как надо. Я буду в библиотеке вместе со всеми.

Они смотрели, как он энергично шагает вверх по насыпи и исчезает из виду. Дэлглиш кивнул Кейт. Открыв следственный чемоданчик, она натянула резиновые перчатки, вытащила большой пакет для вещественных доказательств и, осторожно приподняв веревку, сняла ее с крюка, опустила в пакет и запечатала его. Достав из кармана ручку, она взглянула на часы и указала на ярлыке время и содержимое пакета. Бентон-Смит добавил свою подпись. Мэйкрофт и Стейвли наблюдали за всеми этими действиями молча, стараясь не встречаться друг с другом глазами, но Дэлглиш неожиданно ощутил в каждом из них чуть заметный трепет тревоги, будто они только теперь полностью осознали, зачем он и его коллеги находятся на острове.

Неожиданно Стейвли проговорил:

— Пожалуй, мне лучше пойти в Кум-Хаус, убедиться, что все собрались в библиотеке. Эмили не придет, но все остальные должны быть на месте.

Не дожидаясь ответа, он поспешил выйти за дверь и неуклюже побежал вверх, за гребень насыпи, с удивительной быстротой. С минуту все молчали. Потом Дэлглиш обратился к Руперту Мэйкрофту:

— Мне нужно, чтобы маяк был заперт. Есть ли какая-то возможность отыскать ключ?

Мэйкрофт все еще глядел вслед Гаю Стейвли. Он вздрогнул.

— Я могу попытаться. До сих пор, разумеется, это никого не беспокоило. Я не очень надеюсь на успех. Ключ мог быть потерян много лет назад. Дэн Пэджетт или Джаго, возможно, смогли бы заменить замок целиком, но сомневаюсь, что на острове найдется хоть один, достаточно прочный для такой двери. И это заняло бы слишком много времени. Если не удастся, можно было бы сделать прочные засовы с внешней стороны, но это никого не остановит — люди смогут туда входить все равно.

Дэлглиш повернулся к Бентону:

— Займитесь этим, сержант, будьте добры. Сразу, как только мы закончим в библиотеке. Если нам придется полагаться на засовы, их надо будет опечатать. Это тоже никому не помешает войти в башню, но мы по крайней мере будем знать, что кто-то туда входил.

— Хорошо, сэр.

На данный момент они покончили с обследованием маяка. Пора было познакомиться с жителями острова Кум.

6

Дэлглиш и его спутники прошли через широкий холл к двери в библиотеку. Прежде чем открыть дверь, Мэйкрофт сказал:

— Большинство теперешних жителей острова должны быть уже здесь, кроме мисс Холкум и мистера Тремлетта. По очевидным причинам я не хотел их беспокоить. Мисс Холкум и Рафтвуд — у себя дома, в коттедже «Атлантика», с ними можно будет переговорить позднее. Когда вы здесь закончите, я еще раз попытаюсь связаться с доктором Шпайделем и Марком Йелландом.

Они вошли в комнату, по форме и размеру совершенно такую же, как кабинет Мэйкрофта. Здесь тоже было огромное, закругленное сверху окно и беспредельный вид на небо и море. Однако эта комната, вне всяких сомнений, была библиотекой: каждая стена в ней, от пола и почти до потолка, была занята застекленными книжными шкафами красного дерева. Справа от двери книжный шкаф был переделан так, чтобы на полках помещались не книги, а целая коллекция компактных дисков. Перед камином стояли два кожаных кресла с высокими спинками, другие, более легкие, располагались вокруг овального стола в центре комнаты. Здесь и сидели собравшиеся, кроме двух женщин в креслах перед камином, и еще одной, более молодой, крепкого сложения блондинки, смотревшей в окно. Рядом с ней стоял Гай Стейвли. Когда Дэлглиш и его спутники входили в комнату, она повернулась и устремила на Адама откровенно оценивающий взгляд замечательных глаз — ярких, с карими радужками, темными, словно патока.

Не ожидая, пока их познакомят, она сказала:

— Я — Джоанна Стейвли. Гай занимается болезнями, а я наклеиваю пластыри и выдаю слабительные и плацебо. Медпункт — на третьем этаже башни, если мы вдруг вам понадобимся.

Никто не произнес ни слова. Слышалось только негромкое шарканье: это четверо сидящих за столом задвигали стульями, собравшись было встать, но передумали. Массивная дверь красного дерева была слишком толстой, чтобы, когда Дэлглиш со спутниками остановились за ней в холле, пропустить хоть какой-то звук голосов, но теперь тишина была абсолютной, и трудно было представить себе, чтобы она когда-либо нарушалась. Все оконные рамы, кроме одной, были закрыты, и Дэлглиш специально прислушался, чтобы снова уловить биение моря.

Мэйкрофт, очевидно, успел мысленно отрепетировать то, что ему придется говорить, и, хотя явно чувствовал себя немного смущенным, представил присутствующих друг другу со спокойной уверенностью и более авторитетным тоном, чем можно было ожидать.

— Это коммандер Дэлглиш из Скотланд-Ярда и его коллеги, детектив-инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит. Они прибыли к нам, чтобы расследовать обстоятельства трагической смерти мистера Оливера, и я заверил коммандера Дэлглиша, что все мы готовы всячески содействовать ему в том, чтобы установить истину. — Он повернулся к Дэлглишу: — А теперь я хотел бы представить вам моих коллег. — Мэйкрофт повернул голову в сторону двух женщин, сидевших в креслах перед камином. — Миссис Бербридж, наша экономка. Она отвечает за все, что делается в доме. И миссис Планкетт, наша кухарка.

Миссис Планкетт была крепкая женщина с пухлыми щеками, с простым, но приятным лицом. На ней был белый халат, застегнутый по самую шею и туго облегающий ее плотную фигуру. Халат был так жестко накрахмален, что Дэлглишу подумалось, уж не надела ли она его, чтобы недвусмысленно и жестко указать свое место в островной иерархии? Ее темные волосы с первыми блестками седины лежали упругими волнами, которые придерживал обруч: такой стиль прически Дэлглиш видел на фотографиях 1930-х годов. Она сидела в полном спокойствии, происходящее ее явно не волновало; ее сильные руки с чуть красноватой кожей и полными, округлыми, как сосиски, пальцами покоились на обширных коленях. Взгляд ее глаз, небольших и очень блестящих — но вовсе не враждебных, как подумалось Дэлглишу, — был устремлен на него с испытующим вниманием кухарки, оценивающей потенциальные достоинства и недостатки судомойки, которая желает поступить к ней на работу.

Миссис Бербридж выглядела настоящей домоправительницей, так сказать, дуайеном островного персонала. Небольшого роста, складная, с полной, высокой грудью, с изящными щиколотками и кистями рук, она сидела в кресле совершенно прямо, будто позируя для портрета. Ее руки, бледные, с коротко подстриженными и ненакрашенными ногтями, лежали спокойно, без малейшего признака напряженности. Голубовато-седые волосы, аккуратно заплетенные в косу, были уложены пучком высоко на затылке, острый взгляд, устремленный на Дэлглиша сквозь очки в серебряной оправе казался не столько оценивающим, сколько вопрошающим. Твердая складка полных губ позволяла понять, что миссис Бербридж легко справляется со своей авторитетной должностью: она из тех женщин, которые всегда добиваются желаемого результата не потому, что настаивают на своем, а потому, что просто не представляют себе, что это вообще может быть подвергнуто сомнению.

Обе женщины не двинулись с места, но их лица на миг сморщила заученно вежливая улыбка.

Теперь Мэйкрофт обратил свое внимание на группу, сидевшую за столом.

— Вы уже познакомились с Джаго Тэмлином. Он работает не только как лодочник, ответственный за катер, он еще и квалифицированный электрик, обслуживает и ремонтирует наш генератор, без которого мы были бы совершенно отрезаны от побережья, не имея ни света, ни электроэнергии вообще. Рядом с Джаго — Адриан Бонд, мой личный помощник, за ним — Дэн Пэджетт, садовник; кроме того, он выполняет всякие необходимые на острове работы; а в конце стола — Милли Трантер. Милли помогает с бельем, а также на кухне.

У Дэлглиша не было намерения делать вид, что ситуация предвещает дурное, но он не питал никаких иллюзий. Он понимал, что не сможет сделать ничего, чтобы эти люди чувствовали себя легко и свободно, что любые его попытки окажутся просто смехотворными. Он приехал сюда не с дружеским визитом, и никакие формальные соболезнования по поводу смерти Оливера, никакие банальные сожаления о причиняемом неудобстве не скроют этой неприятной истины. Гораздо больше он надеялся узнать позже, во время индивидуального опроса, но если кто-нибудь видел Оливера сегодня утром, особенно когда тот шел к маяку, то чем скорее он услышит об этом, тем лучше. Однако не только это: в таком групповом опросе было еще одно преимущество. Открыто сделанные заявления могут сразу же вызвать вопросы или сомнения, пусть даже выраженные не столько словами, сколько взглядами. Подозреваемые скорее всего будут разговаривать более доверительно позднее, оставшись с ним наедине, однако именно здесь их взаимоотношения должны проявиться яснее. Кроме того, Дэлглишу было необходимо возможно точнее определить время смерти. Он не сомневался, что аутопсия подтвердит точность заключения доктора Гленистер: Оливер умер сегодня, в восемь часов утра или около того. Но разница в десять минут поможет провести различие между твердым алиби и таким, что вызывает сомнения, между сомнением и определенностью, между невиновностью и виной.

— Я и кто-нибудь из моих коллег поговорим с каждым из вас лично сегодня, несколько позже, или же завтра. Может быть, вы сообщите мистеру Мэйкрофту, если собираетесь на какое-то время уйти из Кум-Хауса или из дома. Но сейчас, раз мы здесь все вместе, я хочу спросить, видел ли кто-нибудь из вас мистера Оливера после того, как он ушел из столовой около четверти десятого вчера вечером или в какое-то время сегодня утром?

Все молчали. Переводили взгляд с одного лица на другое, но не произносили ни слова. Затем тишину нарушила миссис Планкетт.

— Я видела его за обедом. Он ушел, когда я вошла в столовую, чтобы убрать тарелки после главного блюда. Подала кофе здесь, в библиотеке, в девять тридцать, как обычно это делаю, но он не вернулся. За обедом — вот когда я его видела в последний раз. Сегодня утром я была занята на кухне — готовила завтрак для мистера Мэйкрофта и все для ленча. — Она помолчала. Потом добавила: — Никто его даже не попробовал, а жаль: к ленчу я готовила осетрину в кляре. И нет никакого толку потом ее разогревать. Так что, считай, пропало. Жаль, ничем не могу помочь.

Она взглянула на миссис Бербридж, как бы подавая ей знак. Миссис Бербридж приняла эстафету.

— Я обедала у себя дома, потом читала до четверти одиннадцатого, а потом вышла подышать свежим воздухом перед сном. Я никого не видела. За некоторое время до этого поднялся ветер, и его порывы оказались сильнее, чем я ожидала, так что я пробыла вне дома не долее пятнадцати минут. Сегодня утром я оставалась у себя в квартире, главным образом в комнате для шитья, до тех пор, пока мистер Мэйкрофт не позвонил мне, чтобы сообщить, что мистера Оливера нашли повешенным.

— В каком направлении вы пошли вчера вечером? — спросила Кейт.

— К маяку и обратно, вдоль гребня верхней скалы. Я часто там прогуливаюсь перед сном. Как я уже сказала, я никого не видела.

Адриан Бойд сидел, заставляя себя казаться спокойным, слегка ссутулив плечи и держа руки под крышкой стола. Из четверых сидевших за столом он — единственный, кому не пришлось увидеть висящий труп Оливера, — выглядел более всего расстроенным. Его лишенное красок лицо блестело от пота, повлажневшая прядь очень темных волос прилипла ко лбу и казалась такой театрально черной, словно ее покрасили. До сих пор он все время смотрел на свои руки, но теперь поднял глаза и устремил пристальный взгляд на Дэлглиша.

— Я ужинал один у себя в коттедже и после этого никуда не выходил. Сегодня утром рано ушел на работу, незадолго до восьми, и прошел почти весь остров, но никого не видел, пока в кабинет не пришел мистер Мэйкрофт — примерно в восемь двадцать.

Теперь все взгляды обратились к Дэну Пэджетту. Его бесцветные, полные страха глаза обегали лица сидящих, как бы прося подтверждения, что настало его время говорить. Он закусил губу. Остальные ждали. Когда он наконец заговорил, его речь была краткой и слова он произносил с показной бравадой, отчего они звучали неожиданно враждебно. Дэлглиш был слишком опытен, чтобы считать такую враждебность доказательством вины: очень часто люди, совершенно ни в чем не виновные, оказывались более всех напуганы расследованием убийства. Однако его интересовала причина, вызвавшая этот страх. Он уже понимал, что всеобщая неприязнь к Оливеру имела более глубокие корни, чем его тяжелый характер или споры о предоставлении того или иного коттеджа. Мисс Эмили Холкум, опираясь на престиж своего имени, несомненно, могла противостоять Оливеру. Дэлглиш с нетерпением ждал беседы с мисс Холкум. Может быть, Пэджетт был более ранимой жертвой Оливера? А Пэджетт говорил:

— Я выходил на прогулку перед ужином, но в восемь часов уже вернулся к себе в коттедж и больше никуда не ходил. Я не видел мистера Оливера ни вчера вечером, ни сегодня утром.

— И я не видела, — сказала Милли и бросила взгляд на Кейт, словно предлагая опровергнуть свои слова.

Дэлглиш подумал о том, как удивительно, что девушка, выглядевшая едва ли не ребенком, выбрала себе работу на Куме — или была выбрана для такой работы. Наверняка этот небольшой, изолированный от всего мира и строго контролируемый остров большинству подростков должен казаться истинным проклятием. На ней была очень короткая хлопчатобумажная куртка линялого голубого цвета, украшенная множеством значков, и оттого, что Милли все время ерзала на стуле, Дэлглишу порой становилась видна полоска нежного девичьего тела между краем куртки и поясом ее джинсов. Светлые полосы девочки были затянуты в конский хвост, а пряди непослушной челки наполовину скрывали не только беспокойные небольшие глаза, но и лицо с мелкими, довольно острыми чертами. От ее недавнего горя не осталось и следа, а маленький сердитый рот был воинственно сжат. Дэлглиш рассудил, что сейчас не самое подходящее время дальше расспрашивать Милли, но, если тактично поговорить с ней наедине, она может сообщить гораздо больше полезной информации, чем те, кто значительно старше ее.

Настала очередь Джаго — все смотрели на него. Он сказал:

— Учитывая, как мистер Оливер был жив и здоров во время обеда, вас не будет интересовать день пятницы. А поужинал я дома, у себя в коттедже. Сосиски с пюре, если вам интересно знать. Сегодня утром вывел катер в море минут на сорок или вроде того — проверить двигатель. Он меня беспокоил — чуть-чуть барахлил в последнее время. Проверка заняла от семи сорока пяти до двадцати минут девятого, это довольно точно.

— А куда вы направлялись? — спросила Кейт. — Я имею в виду, в каком направлении вы шли?

Джаго взглянул на нее так, будто она задала совершенно невразумительный вопрос.

— Прямо в море и прямо обратно, мисс, — ответил он. — Это ж было не чтобы ради удовольствия прокатиться.

Кейт ничем не выдала раздражения.

— Вы прошли мимо маяка?

— С чего бы я там прошел, как вы думаете? Никак, если прямо в море и прямо обратно.

— Но вы ведь могли видеть маяк?

— Мог бы, если бы в ту сторону смотрел, да только я не смотрел.

— Вряд ли он так уж незаметен, не правда ли?

— Я катером был занят. Ничего не видел и никого. Вернулся к себе в коттедж и был там один, пока Милли не явилась, примерно в полдесятого. А тут новое беспокойство — мистер Бойд позвонил и сказал, что мистер Оливер пропал и чтоб я к поискам подключился. А остальное я вам уже рассказал.

Тут вмешалась Милли:

— А ты говорил, что не выйдешь катер проверять до полдесятого. Ты обещал меня с собой взять.

— Ну так я передумал. И это не было обещание, Милли.

— И ты даже не хотел, чтоб я с тобой на поиски пошла. Сказал, чтоб я в коттедже оставалась. Не понимаю, чего ты так обозлился. — Казалось, она вот-вот расплачется.

Ни Стейвли, ни его жена так и не сели. Глядя на них, все еще стоявших вместе у окна, Дэлглиш поражался, насколько они не соответствуют друг другу. Гай Стейвли производил впечатление человека, испытывающего постоянное внутреннее напряжение, сдерживаемое сознательно культивируемой ординарностью, что лишь подчеркивало энергичность и бросающееся в глаза жизнелюбие его жены. Джоанна была всего на пару сантиметров ниже его ростом. Свои светлые волосы, более темные у корней, настолько же густые, насколько редкими они были у ее мужа, она заколола двумя красными гребнями. Рыжеватые пряди завитками спускались ей на лоб и обрамляли лицо, на котором первые следы неумолимого хода времени еще более усиливали, а вовсе не ослабляли ее уверенную в себе женственность. Легко было бы представить ее как стереотип красивой, сексуально требовательной женщины, держащей под каблуком более слабого и неудачливого мужа. Однако Дэлглиш, всегда опасавшийся стереотипных суждений, подумал, что действительное положение вещей в этом случае скорее всего гораздо сложнее и интереснее. А может быть, и гораздо опаснее. Среди всех, присутствовавших в библиотеке, она единственная вела себя вполне непринужденно. Ради этой встречи она переоделась, надев что-то более строгое, чем то, что, по-видимому, обычно носила по рабочим дням. Кремовый стеганый жакет поверх узких черных брюк отсвечивал шелком. Он был расстегнут, открывая черную блузку с таким низким вырезом, что видна была ложбинка меж грудей.

— Вы, конечно, уже познакомились с моим мужем, — сказала она, — когда ходили на место преступления. Или теперь самоубийство больше не считается преступлением? Впрочем, способствование самоубийству считается, правда ведь? По правде говоря, я не думаю, что Оливер нуждался в чьей-то помощи. Это — единственное, что он должен был сам для себя сделать.

— Не могли бы вы ответить на заданный вопрос, миссис Стейвли? — спросила Кейт.

— Вчера вечером я была здесь на обеде вместе с мужем. Мы оба остались выпить кофе в библиотеке. Потом вернулись в коттедж «Дельфин» и были там вдвоем, пока не пришло время ложиться спать — около одиннадцати часов. Ни мой муж, ни я из коттеджа не выходили. Я не разделяю страстного желания подышать свежим воздухом перед сном. Мы позавтракали вдвоем, дома: грейпфрут, кофе и подсушенные хлебцы, а после я пошла в медпункт — ждать Оливера. Он должен был сдать кровь на анализ в девять часов. Когда в двадцать минут десятого он так и не появился, я начала всех обзванивать, чтобы выяснить, что его задержало. Он был человек одержимый, и, хотя он иглу терпеть не мог, я ожидала, что он либо позвонит, чтобы отказаться, либо будет пунктуален. В поисках я не участвовала, но мой муж участвовал. Я впервые услышала о том, что случилось, когда Гай вернулся и сказал мне об этом. Но вы и так все знаете.

— Нам полезно услышать это от вас, — сказал Дэлглиш.

Она улыбнулась:

— Мой рассказ вряд ли будет отличаться от того, что рассказал мой муж. Если бы нам понадобилось сфабриковать себе алиби, у нас до вашего приезда вполне хватало для этого времени.

Ее откровенность явно привела всю компанию в замешательство. В наступившей за ее словами тишине можно было прямо-таки расслышать прошедший по комнате ошеломленный трепет. Все усердно избегали встречаться друг с другом глазами. Потом миссис Бербридж сказала:

— Но мы, разумеется, собрались здесь не для того, чтобы обеспечить друг другу алиби? В случае самоубийства никакие алиби не нужны.

Тут заговорил Джаго:

— В случае самоубийства к вам не прилетает вертолетом высокое начальство из столпола. Что не так с корнуоллской полицией? Как на мой взгляд, так они вполне могут справиться с расследованием самоубийства. — Он помолчал. — Да и с расследованием убийства тоже, между прочим.

Все взгляды устремились на Дэлглиша. Он ответил:

— Никто не подвергает сомнению компетентность местной полиции. Я здесь с согласия полицейского управления Корнуолла. У них очень много работы, как почти у всех полицейских органов в наше время. А еще дело в том, что все случившееся необходимо прояснить как можно скорее и с минимумом огласки. В данный момент то, что я здесь расследую, определяется как смерть при подозрительных обстоятельствах.

— Но мистер Оливер был значительной фигурой, знаменитым писателем, — мягко возразила миссис Бербридж. — Говорили, что он вот-вот получит Нобелевскую премию. Скрыть смерть невозможно, тем более — его смерть.

— Мы не пытаемся ее скрыть, мы стараемся ее объяснить, — ответил Дэлглиш. — Сообщение о его смерти уже было передано издателям мистера Оливера и, вероятно, появится сегодня вечером в новостных программах радио и телевидения, а также, возможно, и в завтрашних газетах. Но на остров не будет допущен ни один журналист, и ходом расследования будет заниматься отдел столичной полиции по связям с общественностью.

Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша и, словно по подсказке, произнес:

— Нет сомнений, что могут возникнуть всяческие домыслы, однако я надеюсь, что никто из вас не станет подливать масла в огонь, общаясь с внешним миром. К нам сюда приезжают люди, обремененные колоссальной ответственностью, чтобы обрести здесь уединение и покой. Члены фонда хотят иметь возможность заверить их, что они по-прежнему смогут обрести здесь то же уединение и тот же покой. Наш остров выполнял и выполняет то, для чего прежний владелец его предназначил, но исключительно потому, что все работающие здесь — а именно вы — люди лояльные, преданные, благоразумные и весьма сдержанные. Я прошу вас сохранять эту лояльность, преданность и сдержанность и помочь коммандеру Дэлглишу выяснить истинную причину смерти мистера Оливера как можно быстрее.

Как раз в этот момент открылась тяжелая дверь библиотеки. Все глаза обратились к новопришедшему. Он со спокойной уверенностью прошел к столу и сел на один из свободных стульев.

Дэлглиша удивило — а это часто бывало с ним при встречах с выдающимися учеными, — как молодо выглядит доктор Йелланд. Он был высок, пожалуй, выше метра восьмидесяти, светлые вьющиеся волосы, довольно длинные и непослушные, подчеркивали его моложавость. Выступающий подбородок и твердая складка тонкогубого рта уберегли его красивое лицо от банальной, невыразительной миловидности. Дэлглишу редко приходилось видеть лицо, столь изможденное усталостью, на котором столь явно виделись следы длительного испытания ответственностью и слишком напряженной работой. Однако при взгляде на лицо Марка Йелланда нельзя было усомниться в его авторитетности.

— Я — Марк Йелланд, — сказал он. — Я услышал сообщение о смерти Оливера на автоответчике, только когда вернулся в Маррелет-коттедж к ленчу. Я так понимаю, что цель нашего собрания — попытаться установить время смерти.

— Мой вопрос, — ответил Дэлглиш, — видели ли вы мистера Оливера после обеда вчера вечером или в какое-либо время сегодня утром?

Голос у Йелланда был тоже удивительный: резковатый, с призвуком легкого восточно-лондонского акцента.

— Вам должны были сказать о нашей небольшой размолвке за обедом. Сегодня утром я не видел ни одного человека — ни живого, ни мертвого, пока не вошел в эту комнату. Не могу ничем помочь в определении времени, кроме как этим сообщением.

Воцарилось молчание. Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша.

— Это пока все, коммандер? Тогда спасибо всем, что пришли. Пожалуйста, сделайте так, чтобы я или кто-нибудь из группы мистера Дэлглиша знал, где найти каждого из вас, когда это понадобится.

Все, кроме миссис Бербридж, стали подниматься со своих мест и гуськом потянулись к двери с понурым видом взрослых студентов после особенно неудачного семинара. Миссис Бербридж, энергично встав с кресла, взглянула на свои часики и, проходя к двери мимо Руперта Мэйкрофта, сделала в его сторону прощальный выпад:

— На мой взгляд, вы весьма умело провели все это, Руперт, но ваш призыв к лояльности и сдержанности был вряд ли необходим. Разве кто-нибудь на нашем острове за время нашего пребывания здесь был хоть когда-то нелоялен и несдержан?

Дэлглиш тихо сказал Йелланду, когда тот подходил к двери:

— Доктор Йелланд, будьте добры, задержитесь, пожалуйста.

После того как Бентон-Смит закрыл дверь за последним из уходивших, Дэлглиш объяснил:

— Я попросил вас остаться, потому что вы не ответили, когда я спросил, говорили ли вы с мистером Оливером вчера после девяти тридцати. Мне все же хотелось бы услышать ваш ответ на этот вопрос.

Йелланд посмотрел на него твердо и прямо. Дэлглиш снова поразился силе воли этого человека.

— Я не очень люблю, когда меня допрашивают, особенно в присутствии других людей, — сказал Йелланд. — Поэтому я не торопился явиться. Я не видел Оливера и не разговаривал с ним сегодня утром, а именно утро можно считать временем, относящимся к расследованию, если только он не предпочел позднюю ночь для того, чтобы броситься в последнюю, конечную тьму. Но я виделся с ним после обеда. Когда он ушел, я вышел вслед за ним.

А вот об этом ни Мэйкрофт, ни Стейвли не сочли нужным упомянуть, — подумал Дэлглиш.

— Я пошел за ним, потому что наш спор был более саркастическим, чем проливающим свет на сам предмет спора. Я заказал обед в Кум-Хаусе только потому, что проверил и убедился, что Оливер там будет. Мне хотелось вызвать его на разговор о его новой книге, хотелось, чтобы он нашел оправдание тому, что он написал. Но я вдруг понял, что гнев, направленный мной против него, имел совершенно иной источник. Я обнаружил, что есть еще немало такого, что мне нужно ему сказать. Будь на его месте кто-то другой, я не стал бы утруждаться. Я приучился не реагировать на невежество и злобу… ну, может быть, и не приучился, но в большинстве случаев психологически могу с ними справиться. Однако Оливер — совсем другое дело. Он единственный из современных романистов, чьи книги я читаю, отчасти потому, что у меня не хватает времени для развлекательного чтения, но главным образом потому, что время, потраченное на чтение его книг, не бывает потрачено зря. Он не занимается тривиальными вещами. Мне представляется, он осуществляет как раз то, о чем говорил Генри Джеймс: цель романа — помочь душе человека познать себя. Пожалуй, немного претенциозно, но, если человек нуждается в софистике художественного вымысла, в этой фразе есть доля правды. Я пошел за ним не для того, чтобы оправдать в его глазах то, что я делаю: в конце концов, единственный человек, которого мне необходимо убеждать, что я прав, — это я сам. Но я и правда хотел, чтобы он понял, или, во всяком случае, какая-то часть меня этого хотела. Я очень устал и выпил слишком много вина за обедом. Пьян я не был, но мыслил не очень четко. Кажется, у меня возникли два противоположных мотива — помириться с человеком, чью беспредельную преданность профессии я не только понимал, но и восхищался ею, и предостеречь его оттого, что, если он снова станет мешать работе кого-либо из моих сотрудников или моей лаборатории в целом, я привлеку его к ответственности по суду и потребую наложить запрет на его книги. Разумеется, я не стал бы этого делать. Это вызвало бы ту самую огласку, которой мы всегда стремились избежать. Но я был все еще сердит. Он остановился, когда я поравнялся с ним, и даже повернулся ко мне в темноте — выслушать, что я скажу.

Он замолчал. Дэлглиш ждал. Йелланд заговорил снова.

— Я объяснил, что могу использовать — и это слово вполне здесь уместно — пять приматов в ходе определенного эксперимента. За ними будут должным образом ухаживать, хорошо их кормить, выводить гулять, с ними будут играть, их даже будут любить. Смерть их окажется гораздо более легкой, чем любая смерть в природных условиях. И эта их смерть может со временем помочь облегчить боль, а возможно, и окончательно от нее вылечить сотни тысяч людей, может помочь покончить с некоторыми из самых страшных и трудноизлечимых болезней, известных человечеству. Неужели не должно существовать арифметики страданий? Мне хотелось задать ему один вопрос: если бы использование пяти моих животных могло спасти от пожизненных страданий, а может быть, даже от смерти пятьдесят тысяч других животных — не людей, а животных, — разве он не счел бы потерю этих пятерых особей оправданной с точки зрения разума и человечности? Тогда почему же не людей? А он ответил: «Меня не интересуют страдания других, будь они люди или животные. Я был просто увлечен спором». А я сказал: «Но вы же большой, гуманный писатель. Вы понимаете страдание». Я очень ясно помню, что он мне ответил: «Я пишу о нем; я его не понимаю. Я не могу вчуже испытывать страдание. Если бы я мог его испытывать, я не смог бы о нем писать. Вы зря тратите время, доктор Йелланд. Мы оба делаем то дело, которые должны делать. Ни для вас, ни для меня нет выбора. Но есть конец. Что касается меня, то конец очень близок». Он говорил с такой невероятной усталостью, будто ему это было уже безразлично.

Я повернулся и пошел прочь, оставив его одного. Мне подумалось, что я говорил с человеком, который не в силах больше терпеть. Он вроде бы ощущал себя сидящим в клетке, как одно из моих животных. И мне все равно, какие улики могут служить опровержением того, что это самоубийство. Я убежден, что Натан Оливер покончил с собой.

— Благодарю вас, — тихо проговорил Дэлглиш. — Значит, на этом закончилась ваша беседа, и это было в последний раз, что вы видели мистера Оливера и говорили с ним.

— Да, в последний раз. Может быть, последний раз, когда вообще кто-то его видел. — Он помолчал. Потом добавил: — Разумеется, если это не убийство. Но я рассуждаю наивно. Возможно, я придаю слишком большое значение его последним словам. Начальство столпола не прислало бы своего грозного поэта-детектива расследовать предполагаемое самоубийство на малюсеньком прибрежном острове.

Если эти слова и не были намеренной колкостью, они прозвучали достаточно язвительно. Кейт стояла совсем рядом с Бентоном, и ей показалось, что она слышит негромкое рычание, будто ворчание рассерженного щенка. Звук был таким забавным, что она с трудом сдержала улыбку. А Йелланд продолжал:

— Вероятно, мне следует сказать, что до вчерашнего обеда и нашего разговора после него я никогда не встречался с Натаном Оливером. Я уважал его как писателя, но он мне не нравился. А теперь, если вы не собираетесь больше ни о чем меня спрашивать, я хотел бы вернуться к себе, в Марредет-коттедж.

Он вышел из библиотеки так же стремительно, как и вошел.

— Довольно подозрительно, сэр, — заметил Бентон. — Сначала он заявляет, чпо заказал обед в Кум-Хаусе, только чтобы спровоцировать скандал с Оливером, потом выходит вслед за ним, чтобы либо помириться с ним, либо посильнее припугнуть. Он вроде бы и сам не знает, чего хотел, а ведь он ученый.

— Даже ученые способны совершать иррациональные поступки, — ответил Дэлглиш. — Он живет и работает в условиях, когда ему и его семье постоянно угрожают. Лаборатория Хейз-Сколлинга — чуть ли не главный объект нападок участников Движения за освобождение животных.

— Поэтому он приезжает на Кум и оставляет жену и детей одних, без всякой защиты? — спросил Бентон.

Тут вмешалась Кейт:

— Мы ведь ничего про это не знаем! Но одно совершенно ясно, сэр. Если учитывать показания доктора Йелланда, никого не удастся убедить, что это убийство. Он был очень решителен, доказывая нам, что Оливер убил себя сам.

— Возможно, потому, что сам искренно верит в это, — сказал Бентон. — В конце концов, он ведь не видел те следы на шее Оливера.

— Нет, но Йелланд ведь ученый. Если это сделал он, он должен знать, что они там остались.

7

Миранда Оливер сообщила по телефону, что готова к беседе, если коммандер Дэлглиш сможет прийти к ней сейчас. Поскольку Дэлглиш предполагал, что будет опрашивать убитую горем дочь писателя, он счел тактичным взять с собой только Кейт Мискин. К тому же Бентон должен был выполнить несколько заданий: проверить расстояния между коттеджами и маяком, сделать снимки нижней скалы, особенно в тех местах, где человеку было бы сравнительно легко на нее подняться или спуститься сверху. Нижняя скала, разумеется, будет постоянной проблемой. Она густо поросла кустарником, так что те, кто живет в коттеджах, расположенных на западном берегу острова, легко могут пройти последнюю четверть мили, или чуть больше, до маяка, никем не замеченные.

Перегрин-коттедж оказался значительно больше по размеру, чем представлялось с воздуха, когда они видели его рядом с огромным по сравнению с ним Кум-Хаусом и даже рядом с коттеджем «Тюлень». Он стоял в неглубокой впадине, наполовину скрытый в ней от тропы, и значительно более удаленный от края скалы, чем другие коттеджи. Построенный по тому же проекту, с каменными стенами и крытым крыльцом, с двумя окнами первого этажа и двумя такими же на втором, под крытой сланцевой плиткой крышей, он все же отличался от других коттеджей: в его традиционности виделась какая-то угрюмость, недружелюбная неприступность. Вероятно, это удаленность от края скалы и уединенность впадины, в которой он стоял, создавали впечатление преднамеренной изолированности, сделавшей его менее привлекательным, чем соседние с ним коттеджи.

Занавеси на нижних окнах были задернуты. Кейт чуть тронула чугунный дверной молоток, и дверь тотчас же открылась. Миранда Оливер посторонилась и неловким жестом пригласила их войти.

Перед тем как вылететь на Кум, Дэлглишу понадобилось всего полминуты, чтобы проверить основные факты биографии Натана Оливера в словаре «Кто есть кто?». Он знал поэтому, что Оливер женился в 1970-м и что ему было тридцать шесть лет, когда родилась его дочь. Но молодая женщина, сейчас спокойно смотревшая на него, выглядела гораздо старше своих тридцати двух лет. У Миранды была высокая грудь, и она уже начинала приобретать статность женщины почтенного возраста. Дэлглиш не видел в ней большого сходства с отцом, кроме, пожалуй, крупного носа и высокого лба; ее густые и пышные светло-каштановые волосы были зачесаны от лба назад и протянуты сквозь шерстяное кольцо чуть ниже затылка. Рот у нее был маленький, но твердый, щеки — чуть одутловатые. Самой замечательной чертой на этом лице были серо-зеленые глаза, сейчас взиравшие на него спокойно оценивающим взглядом. Не видно было ни малейшего признака недавних рыданий.

Дэлглиш представился и назвал фамилию и должность Кейт. За время работы в уголовной полиции ему приходилось переживать подобные моменты множество раз, и они никогда не давались ему легко, как, впрочем, и кому-либо еще из знакомых ему полицейских детективов. Официальные соболезнования необходимо было выразить, но, с его точки зрения, они всегда звучали в лучшем случае неискренне, а в худшем — неуместно сентиментально. Но на этот раз инициативу перехватила Миранда Оливер. Она сказала:

— Конечно, моя утрата велика. Ведь я его дочь и была его ближайшим компаньоном в работе практически с тех пор, как стала взрослой. Но смерть моего отца — великая утрата и для литературы, и для всего мира. — Она помолчала. — Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Чай?

Дэлглишу все это показалось довольно странным. Он ответил:

— Нет-нет, спасибо. Мне очень жаль, что приходится тревожить вас в такое время, но я уверен — вы понимаете, насколько это необходимо. — И так как Миранда никому из них сесть не предложила, он добавил: — Может быть, мы все сядем?

Комната, где они теперь сидели, тянулась во всю длину дома; часть ее, выделенная для столовой, находилась рядом с дверью, ведущей — как предположил Дэлглиш — на кухню, а противоположный конец комнаты был отведен под рабочий кабинет Оливера. Тяжелый дубовый письменный стол стоял перед окном, выходившим в сторону моря, квадратный столик рядом с ним занимали компьютер и принтер, а по двум стенам тянулись дубовые книжные полки. Та часть, что была выделена для столовой, могла также служить и небольшой гостиной: два кресла с прямыми спинками располагались по обе стороны выложенного камнем камина, а под окном стоял диван. Вся эта обстановка создавала впечатление аскетизма и безрадостного неуюта. В камине лежали горка белой золы и обгорелые бумаги, но запаха, который говорил бы о том, что здесь недавно что-то жгли, не чувствовалось.

Они уселись за обеденный стол, Миранда — с таким спокойствием, как будто принимала гостей, явившихся с обычным визитом. И тут они услышали чьи-то затрудненные шаги вниз по лестнице, и в комнату вошел молодой человек. Он должен был слышать, как они постучали в дверь, должен был знать, что они пришли, и все же его взгляд перебегал с Дэлглиша на Кейт и обратно так, будто он поражен их присутствием. Он был в голубых джинсах и темно-синем ворсистом свитере, чей лохматый ворс лишь подчеркивал хрупкость его фигуры. В отличие от Миранды Оливер молодой человек выглядел совершенно подавленным то ли горем, то ли чувством страха, а может быть, и тем, и другим. У него было юношеское лицо, лицо человека уязвимого, и совершенно бесцветные губы. Каштановые волосы, короткая челка над глубоко посаженными глазами, придавали ему вид монастырского послушника. Дэлглиш прямо-таки ожидал увидеть тонзуру.

— Это Деннис Тремлетт. Он был литредактором и секретарем моего отца, — представила его Миранда Оливер. — Думаю, мне надо сказать вам, что мы с Дэннисом помолвлены и собираемся пожениться… впрочем, возможно, мой отец упоминал об этом вчера за обедом.

— Нет, — ответил Дэлглиш. — Нам об этом не говорили. — На миг он задумался, не следует ли поздравить молодых людей с этим событием. Вместо поздравления он сказал: — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, мистер Тремлетт.

Тремлетт подошел к столу. Дэлглиш заметил, что он прихрамывает. Поколебавшись немного, он выбрал стул рядом с Мирандой. Она взглянула на него — взгляд был собственнический и чуть-чуть угрожающий — и протянула ему руку. Казалось, он не уверен, следует ли взять эту руку в свою; их пальцы на миг соприкоснулись, затем Деннис спрятал руки под крышкой стола.

— Вы помолвлены недавно? — спросил Дэлглиш.

— Мы поняли, что любим друг друга, во время папиной последней поездки в Штаты. Если точно, это случилось в Лос-Анджелесе. Но мы не объявляли о нашей помолвке до вчерашнего дня. Я сказала об этом отцу вчера вечером.

— Как он воспринял эту новость?

— Он сказал, что довольно давно подозревал, что мы начинаем все больше нравиться друг другу, и эта новость его не удивила. Он обрадовался за нас, а я вкратце рассказала ему о наших планах на будущее, что мы могли бы жить в лондонской квартире, которую он купил, чтобы Деннис мог ею пользоваться, и что мы позаботимся о том, чтобы за ним хорошо ухаживали, и что мы с Деннисом будем по-прежнему приходить к нему каждый день. Он понимал, что не сможет обойтись без нас, и мы собирались сделать все, чтобы такого не случилось, но, конечно, это означало бы, что какие-то перемены в его жизни все-таки произойдут. С тех пор мы все думаем, может, он только делал вид, что рад за нас, что на самом деле гораздо больше беспокоился, что будет вынужден жить один. Но ведь ему не пришлось бы! Мы собирались найти надежную экономку, и мы все равно целый день были бы у него… Но может быть, эта новость потрясла его в тот момент гораздо больше, чем мне представлялось.

— Значит, вы одна пришли сообщить эту новость вашему отцу? — спросила Кейт. — Вы не захотели противостоять ему вместе?

Глагол «противостоять» был выбран явно неудачно. Лицо Миранды Оливер залилось краской возмущения, и она ответила Кейт резко, едва разжимая губы:

— Я не противостояла ему. В конце концов, я ведь его дочь. Не было у нас никакого противостояния. Я сообщила ему эту новость, а он был счастлив ее услышать, во всяком случае, мне так тогда подумалось.

Кейт обратилась к Деннису Тремлетту:

— Вы разговаривали с мистером Оливером после того, как ваша невеста сообщила ему о помолвке?

Тремлетт часто моргал глазами, словно пытаясь сдержать слезы, и было совершенно очевидно, что ему трудно встречаться с Кейт взглядом.

— Нет, не представилось возможности. Он обедал в Кум-Хаусе и вернулся домой, когда я уже ушел. А когда я пришел утром, его уже не было дома. Я его больше не видел.

Голос Тремлетта задрожал.

Кейт повернулась к Миранде Оливер:

— А как чувствовал и вел себя ваш отец, с тех пор как вы приехали на остров? Он не казался вам расстроенным, обеспокоенным, как-то не похожим на себя?

— Он был очень молчалив. Я знаю, что он беспокоился, что стареет, беспокоился, что его талант ослабевает. Он об этом не говорил. Но ведь мы были очень близки. Я чувствовала, что он несчастлив. — Она повернулась к Тремлетту: — Ты ведь тоже чувствовал это, милый?

Это нежное обращение, почти шокирующее своей неожиданностью, Миранда произнесла смущенно, как новое для нее слово, не совсем еще освоенное, и прозвучало оно не столько ласково, сколько демонстративно. Казалось, Тремлетт не обратил на это никакого внимания. Взглянув на Дэлглиша, он сказал:

— На самом деле он не очень-то со мной откровенничал. Не такие у нас с ним установились отношения. Я был всего лишь его литредактором и секретарем. Я знаю — его тревожило то, что последняя книга не имела такого успеха, как предыдущие. Конечно, он уже стал частью нашего литературного канона, критики все его творчество воспринимают с должным уважением. Но сам он не чувствовал удовлетворения. Писание занимало гораздо больше времени, и слова рождались не так легко, как прежде. Но он все еще был замечательным писателем. — Голос его дрогнул.

Тут снова заговорила Миранда:

— Я предполагаю, что мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли, да и все остальные тоже, скажут вам, что мой отец был человеком трудным. Так он имел полное право быть трудным. Он родился здесь, на острове, и по уставу фонда мог приезжать сюда, когда ему было угодно. Это ему должны были предоставить коттедж «Атлантик». Коттедж нужен был ему для работы, и он имел на него право. Эмили Холкум легко могла бы переехать, но не пожелала. А еще сначала возникли трудности, потому что папа настаивал, чтобы и Деннис, и я жили здесь вместе с ним. А полагается, чтобы каждый гость приезжал сюда один. Отец считал, что раз Эмили Холкум могла привезти с собой Рафтвуда, то он может взять Денниса и меня. Да ему и нельзя было иначе: он не мог бы без нас обойтись. По-настоящему этим островом управляют двое — мистер Мэйкрофт и Эмили Холкум. Они, кажется, так и не поняли, что папа — великий писатель… был великим писателем. Дурацкие правила на него не должны распространяться.

— Вам не казалось, что ваш отец настолько подавлен, что может сам лишить себя жизни? — спросил Дэлглиш. — Простите меня, пожалуйста, но мне необходимо задать вам этот вопрос.

Миранда взглянула на Денниса Тремлетта, как будто этот вопрос было бы естественнее задать ему, а не ей. Тремлетт сидел, напряженно выпрямившись, не сводя взгляда со своих стиснутых рук, и не поднял на нее глаз. Она сказала:

— Ваше предположение ужасно, коммандер. Мой отец не из тех людей, которые кончают жизнь самоубийством, а если бы он был из их числа, не совершил бы этого таким страшным образом. Ему было отвратительно всякое уродство, а повешение уродливо. У него было все, ради чего живет человек. У него была слава, у него были средства, у него был талант. У него была я. Я его любила.

Тут вмешалась Кейт. Она никогда не была бесчувственной и очень редко поступала бестактно, но в ней не было излишней чувствительности, которая могла бы помешать ей задать, если надо, прямой вопрос.

— Вероятно, он был более расстроен вашим решением вступить в брак, чем дал вам понять, — сказала она. — В конечном счете это вызвало бы существенный переворот в его жизни. Если у него были и другие причины для огорчений, которые он от вас утаивал, ваше решение могло оказаться последней каплей.

Миранда повернула к ней вспыхнувшее лицо. Когда она заговорила, ясно было, что она едва удерживается от крика.

— То, что вы говорите, ужасно! Вы намекаете, что мы с Деннисом виноваты в смерти папы. Это жестоко и к тому же нелепо. Вы что думаете, я не знала собственного отца? Мы жили вместе с тех пор, как я окончила школу, и я заботилась о нем, делала все, чтобы ему было удобно жить, служила его таланту.

— Именно это и имела в виду инспектор Мискин, — мягко возразил ей Дэлглиш. — Вполне очевидно, что вы с мистером Тремлеттом твердо решили, что ваш отец никак не должен пострадать, что вы не перестанете заботиться о нем, за ним ухаживать, а мистер Тремлетт продолжит свою работу в качестве его секретаря. Но нельзя исключить, что ваш отец не смог осознать, насколько глубоко и серьезно вы все это продумали. Инспектор Мискин задала вам вполне оправданный вопрос — не жестокий и не бесчувственный. У нас есть свидетельства, что в тот вечер, когда вы сообщили ему эту новость, ваш отец обедал в Кум-Хаусе — а ведь это было для него не совсем обычно — и выглядел явно расстроенным. Кроме того, он заказал катер на сегодняшний день. Он не уточнил, собирается ли он уехать с острова, но это, видимо, подразумевалось. Он говорил кому-нибудь из вас, что намеревается уехать?

На этот раз Миранда и Деннис посмотрели друг на друга. Дэлглиш заметил, что этот вопрос был для них не только неожиданным, но и неприятным. Все молчали. Немного погодя Деннис Тремлетт ответил:.

— Он говорил мне раньше, в начале недели, что собирается уехать на материк на целый день. Он не сказал: зачем. У меня было такое чувство, что это связано с его разысканиями к роману.

Кейт возразила:

— Заказ катера на вторую половину дня не мог обеспечить ему целый день на материке. А он когда-нибудь раньше выезжал на материк после того, как приехал, на остров?

И снова воцарилось молчание. Если Тремлетт или мисс Оливер намеревались солгать, им стоило лишь минуту подумать и оба сообразили бы, что полиция сможет проверить все, что они скажут, у Джаго Тэмлина. Наконец Тремлетт ответил:

— Он время от времени выезжал туда, но не очень часто. Не могу припомнить, когда он это делал в последний раз.

Дэлглиш вдруг почувствовал какую-то перемену, трудно уловимую, но несомненную, в направлении задаваемых вопросов и в тоне ответов. Он сменил тему:

— А ваш отец говорил вам что-нибудь о своем завещании? Например, есть ли какие-то организации, которым может быть выгодна его смерть?

Он увидел, что с этим вопросом им было легче справиться. Ответила Миранда:

— Я его единственный ребенок и, естественно, главная наследница. Он сказал мне об этом несколько лет назад. Он мог оставить что-то Деннису — в знак благодарности за его службу в последние двенадцать лет, кажется, он даже упоминал об этом. А еще он говорил, что оставляет два миллиона фунтов фонду острова. Кум: частично они должны будут использовать эти деньги на строительство еще одного коттеджа, которому присвоят его имя. Не знаю, изменил он свое завещание в последнее время или нет. Если и изменил, то мне он об этом не сказал. Я знаю, что его все больше огорчал отказ фонда предоставить коттедж «Атлантик» в его распоряжение. Полагаю, фонд действовал по совету мистера Мэйкрофта. Здесь никто ни малейшего представления не имеет, что этот коттедж значил для папы. Ему всегда было очень важно, где он работает, и этот наш дом на самом деле совсем неудобное место. Я признаю, что здесь имеются две спальни, в то время как в большинстве других коттеджей этого нет, но папа никогда не чувствовал себя здесь как дома. Мистер Мэйкрофт и Эмили Холкум, как представляется, никогда не понимали, что мой отец — один из величайших писателей Англии и что существуют вещи, которые необходимы ему для успешной работы — соответствующий дом, соответствующий вид, достаточно места и настоящая уединенность. Ему нужен был коттедж «Атлантик», и они очень легко могли бы это устроить. Если он исключил фонд из своего завещания, я буду только рада.

— В какое точно время вы сообщили вашему отцу новость о помолвке? — спросила Кейт.

— Вчера, примерно в пять часов вечера, может быть, чуть позже. Мы с Деннисом выходили на прогулку по гребню скалы, и я вернулась домой одна. Папа был дома, читал; я приготовила ему чай и тогда же все ему рассказала. Он был очень добр со мной, хотя не так уж много сказал в ответ, только что рад за нас и что он видел — все идет к этому. Потом сказал, что пообедает в Кум-Хаусе и чтобы я позвонила миссис Бербридж и дала ей знать, что за обедом будет еще один человек. Он сказал, там будет гость, с которым он хочет специально встретиться. Наверное, он имел в виду доктора Шпайделя или доктора Йелланда, ведь, кроме них, других гостей на острове сейчас нет.

— А он не говорил вам, зачем ему это было нужно?

— Нет, не говорил. Он сказал, что пойдет к себе — отдохнуть до того времени, когда надо будет одеваться к обеду. Я больше его не видела, пока он не сошел вниз чуть раньше половины восьмого, чтобы отправиться в Кум-Хаус. Он сказал только, что вернется не поздно.

Дэлглиш обратился к Тремлетту:

— А когда вы видели его в последний раз?

— Незадолго до часу дня. Я, как обычно, уходил к себе — у меня квартира в конюшенном корпусе, — было как раз время ленча. Он сказал, что я не буду ему нужен во второй половине дня: так всегда бывало по пятницам. Тогда-то я и решил пойти на прогулку. Я сказал Миранде, куда пойду, и понял, что она выйдет встретиться со мной, чтобы мы могли обсудить наши планы. Потом она согласилась, что ей надо поговорить с отцом, а я пошел к себе, в конюшенный корпус. Я вернулся сюда в восемь часов, ожидая, что он будет дома и мы пообедаем все вместе, но Миранда сказала, что он ушел в Большой дом. Больше я его не видел.

На этот раз он говорил быстро и легко находил нужные слова. Может быть, его речь отрепетирована заранее?

Кейт взглянула на Миранду и спросила:

— Должно быть, ваш отец вернулся очень поздно?

— Он вернулся позднее, чем я ожидала, но я слышала, как открылась дверь, и взглянула на часы, стоявшие на тумбочке рядом с кроватью. Было чуть позже одиннадцати. Он не зашел ко мне пожелать спокойной ночи. Обычно он заходит, но не всегда. Думаю, он не хотел меня беспокоить. Сегодня я видела в окно, как он уходил в двадцать минут восьмого. Я как раз в это время только вышла из душа и одевалась. Спустившись вниз, я увидела, что он приготовил себе чай и съел банан. Я подумала, что он вышел на раннюю прогулку и скоро вернется, чтобы, как обычно, съесть приготовленный мной горячий завтрак.

Она ни разу не упомянула о груде обгорелых бумаг, оставшихся в камине. Дэлглиша несколько удивило, что их не убрали оттуда, однако вполне вероятно, что Миранда Оливер и Тремлетт понимали, что это было бы бессмысленно, ведь Мэйкрофт и Стейвли наверняка должны были уже сообщить о том, что видели в доме.

— Были сожжены какие-то бумаги, — сказал Дэлглиш. — Вы можете рассказать мне об этом?

Тремлетт проглотил ком в горле. Он умоляюще посмотрел на Миранду, но та была вполне готова к ответу:

— Это были гранки последней книги моего отца. Он работал над ними, внося очень существенные изменения. Мой отец никогда не сделал бы такого. Вероятно, кто-то ночью забрался к нам в дом.

— Разве дверь не была заперта?

— Нет. Она очень редко бывает заперта — на острове в этом нет необходимости. Когда вчера он вернулся поздно вечером, то он должен был бы ее запереть просто по привычке, но, наверное, забыл или, если и не забыл, не дал себе труда это сделать. Дверь не была заперта, когда я встала сегодня утром, да этого и не нужно было. Папа всегда оставлял ее незапертой, когда уходил.

— Но ведь он наверняка заметил, что уничтожены гранки. Это должно было его ужаснуть. Разве не естественнее было бы разбудить вас и спросить, как это случилось?

— Возможно. Но он этого не сделал.

— Вы не находите, что это выглядит довольно странно?

Теперь на Дэлглиша был устремлен откровенно враждебный взгляд.

— Все, что произошло со вчерашнего дня, выглядит странно. Странно, что мой отец умер. Он мог ничего не заметить, а если заметил, мог не захотеть меня беспокоить.

Дэлглиш обратился к Деннису Тремлетту:

— Насколько важна эта потеря? Если это верстка, то в доме должен быть второй экземпляр, а в издательстве еще несколько?

К Тремлетту вернулся голос:

— Эта верстка была очень важна. Сам он никогда бы ее не сжег. Он всегда настаивал на том, чтобы ему присылали верстку, потому что предпочитал править текст на этой стадии работы, а не в рукописи. Это, конечно, сильно затрудняло работу издательства, а ему обходилось достаточно дорого, но он никогда ничего не переделывал, пока не получал верстку. И он вносил очень много правки. Именно так он любил работать. Иногда он даже вносил изменения между переизданиями. Он никогда не мог до конца поверить, что роман совершенен. И он отказывался от издательского редактора. Мы работали над исправлениями вместе. Он вносил свои исправления карандашом, а я вписывал их чернилами в мой экземпляр гранок. Мой экземпляр тоже пропал, так же как и его.

— А где они хранились?

— В верхнем ящике его письменного стола. Он их не запирал. Ему и в голову не могло прийти, что это необходимо.

Дэлглиш хотел поговорить с Тремлеттом наедине, но понимал, что это будет нелегко сделать. Он обратился к Миранде:

— Кажется, мне придется передумать насчет чая или кофе. Может быть, чашечку кофе, если это вас не очень затруднит?

Если его просьба и была ей неприятна, она сумела скрыть раздражение и, не произнеся ни слова, вышла из гостиной. Дэлглиш с облегчением увидел, что Миранда закрыла за собой дверь. Правильно ли он сделал, что выбрал кофе? Если Оливер был придирчив, ей скорее всего придется молоть зерна, а это займет некоторое время, но, если Миранда не намерена особенно себя утруждать, он может рассчитывать всего на несколько минут ее отсутствия.

Без всяких предисловий он спросил Тремлетта:

— Каково было работать с мистером Оливером?

Тремлетт поднял на него глаза. Казалось, что сейчас он просто горит желанием говорить.

— С ним было нелегко, на почему должно быть обязательно легко? Я хочу сказать, он не сделал меня поверенным своих тайн, он порой раздражался, но я не придавал этому значения. Я проработал у него двенадцать лет, и эти годы были самыми лучшими годами моей жизни. Я всем ему обязан. Я был нештатным литредактором, когда он меня нанял, и работал главным образом для его издательства. Я часто болел, так что мне было трудно найти себе постоянное место. Он видел, что я работаю добросовестно, так что, когда я отредактировал одну из его книг, он взял меня на постоянную работу. Он заплатил за меня, чтобы я пошел на компьютерные курсы. Работать для него, находиться рядом с ним изо дня в день было настоящей привилегией. У Элиота я прочел слова, которые, как мне кажется, абсолютно к нему подходят: «И ты по-прежнему пребываешь в невыносимой схватке со словами и смыслами». О нем говорили, что он современный Генри Джеймс, но на самом деле это не так. В его книгах встречались такие же длинные, сложные предложения, но мне всегда казалось, что у Джеймса они затмевают истину. А у Натана Оливера они ее высвечивали. Мне никогда не забыть, чему я у него научился. Не могу представить себе, как без него жить.

Он был готов разрыдаться. Дэлглиш мягко спросил:

— Вы во многом ему помогали? Я имею в виду, обсуждал ли он с вами когда-нибудь развитие сюжета, то, что он пытается сделать?

— Ему не нужна была моя помощь. Ведь он был гений. Но иногда он и вправду спрашивал — например, о каком-то действии: «Вы этому верите? Как вам кажется, это обоснованно?» И я ему говорил. Мне думается, он не очень любил выстраивать сюжет.

Оливеру повезло: он нашел себе в помощники восторженного поклонника, по-настоящему влюбленного в литературу и обладающего литературным вкусом, равным его собственному, — человека, по всей вероятности, готового пожертвовать своим, менее значительным, талантом ради служения гению. И горе Тремлетта было явно искренним, так что видеть в нем убийцу Оливера было бы трудно. Однако Дэлглишу приходилось встречать убийц с такими же актерскими способностями. Горе, даже вполне искреннее, — самое сложное из чувств, оно редко бывает однозначным. Можно горевать о смерти таланта, в то же время радуясь смерти человека. Но то, что были сожжены гранки, — совсем другое дело. Это свидетельствовало о такой ненависти к самой работе и о такой мелочности души, каких Дэлглиш в Тремлетте вовсе не видел. О чем же на самом деле горевал этот человек — о страшной гибели своего наставника или о груде обгорелой бумаги с карандашной правкой великого писателя? Дэлглиш не мог бы разделить с ним горе, но вполне разделял возмущение таким надругательством.

Тут как раз появилась из кухни Миранда. Кейт поднялась с места — помочь ей разгрузить поднос. Кофе, который разливала Миранда и которого ему вовсе не хотелось, был превосходным. После кофе, с которым Дэлглиш и Кейт покончили очень быстро, беседа естественным образом подошла к концу. Тремлетт встал из-за стола и, сильно хромая, вышел из комнаты, а Миранда проводила Дэлглиша с Кейт до двери и плотно закрыла ее за ними.

Они направились к коттеджу «Тюлень». Помолчав с минуту, Дэлглиш сказал:

— Мисс Оливер очень аккуратно оставила решение за нами, не правда ли? Твердо убеждена, что ее отец не мог совершить самоубийство, а в то же время изложила массу причин, почему он мог бы покончить счеты с жизнью. Тремлетт подавлен и испуган, а она вполне владеет собой. Легко понять, кто главенствует в этом союзе. Как вы думаете — Тремлетт лгал?

— Нет, сэр. Но я думаю, что, возможно, лгала она. То есть я имею в виду все эти разговоры о помолвке: «Папа меня любит, папа хочет, чтобы его доченька была счастлива…» Похоже это на Натана Оливера, каким мы его знаем?

— Не каким мы его знаем, Кейт. Только таким, каким, нам его описали другие.

— И вообще, вся история этой помолвки с самого начала показалась мне очень странной. Сначала меня поразило, что они не отправились поговорить с Оливером вместе, и то, почему Тремлетт так старался не попадаться Оливеру на глаза после того, как Миранда сообщила отцу эту новость. Потом мне пришло в голову, что это, по всей вероятности, не так уж странно. Возможно, Миранда хотела сообщить об этом отцу наедине, рассказать ему о своих чувствах, изложить их планы на будущее. А если бы он грубо ее оборвал, она могла бы скрыть это от Тремлетта. Она могла солгать Тремлетту, сказать, что отец обрадовался, что они решили пожениться. — Кейт на миг задумалась, потом добавила: — Впрочем, большого смысла в этом все равно не было бы. Он узнал бы правду очень скоро, сразу как пришел бы работать с Оливером сегодня утром. Папа все ему сказал бы.

— Да, уж он сказал бы, — ответил Дэлглиш, — если только Миранда не была уверена, что на следующее утро папы тут уже не будет и некому будет сказать.

8

К четырем часам дня Дэлглиш и его группа получили ключи, в том числе и ключ к боковой двери Кум-Хауса, и устроились в предоставленных им помещениях: Дэлглиш — и коттедже «Тюлень», а Кейт и Бентон — в двух соседних квартирах в конюшенном корпусе. Дэлглиш решил дать Кейт и Бентону возможность опросить Эмили Холкум, хотя бы поначалу. Как последняя представительница рода Холкумов, дольше всех других гостей прожившая на острове, она, по всей вероятности, могла рассказать ему о жителях острова гораздо больше, чем остальные, и, помимо прочего, он сам очень хотел поговорить с ней. Но с беседой можно было подождать, и это он, а не она, будет направлять ход разговора. Было очень важно, чтобы все подозреваемые осознали, что Кейт и Бентон, как члены его команды, тоже участвуют в расследовании.

Вернувшись а контору, чтобы уладить кое-какие административные вопросы, Дэлглиш был несколько удивлен тем, что Мэйкрофта вовсе не беспокоит отсутствие доктора Шпайделя; однако, по-видимому, причиной тому была привычка оставлять гостей острова в покое. Доктор Шпайдель находился на острове во время убийства: раньше или позже, но его уединение придется нарушить.

Когда Дэлглиш пришел, Мэйкрофт был в кабинете один, но почти сразу же в дверь заглянул Адриан Бонд.

— Доктор Шпайдель уже здесь, — сообщил он. — Он не гулял, а спал, когда вы позвонили, и получил ваше сообщение только после трех.

— Проведите его наверх, Адриан, будьте добры. А он уже знает про Натана Оливера?

— Не думаю. Я его встретил, когда он входил в дом с черного хода. Я ничего ему не сказал.

— Очень хорошо. Пожалуйста, попросите миссис Планкетт прислать нам чаю. Минут через десять. А где сейчас доктор Шпайдель?

— В нижнем холле. Сидит там на дубовой скамье. Он не очень-то хорошо выглядит.

— Мы сами к нему зашли бы, если бы он дал нам знать. Почему он не вызвал автотележку? Коттедж «Буревестник» довольно далеко отсюда.

— Я у него спросил об этом. Он ответил, что подумал — прогулка пойдет ему на пользу.

— Скажите ему, я буду очень признателен, если он сможет уделить нам несколько минут. Это не займет много времени. — Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша. — Он только в среду прибыл, и это его первый приезд на остров. Вряд ли он сможет сообщить вам что-то полезное.

Бойд исчез. Они ждали молча. Дверь открылась, и Бойд произнес, как бы официально представляя важную персону:

— Доктор Шпайдель.

Дэлглиш и Мэйкрофт встали. Взглянув на Дэлглиша, доктор Шпайдель, казалось, на миг растерялся, как бы недоумевая, знаком ли ему этот человек. А Мэйкрофт медлил, не представляя Дэлглиша. Вероятно, почувствовав, что его позиция — ведь он стоял за письменным столом — выглядит слишком официальной и даже несколько угрожающей, он жестом указал Шпайделю на одно из кресел перед пустым камином и сам сел напротив. Доктор Шпайдель и правда выглядел больным. Его красивое лицо, на котором ясно отпечатались долгие годы власти, горело и было влажным от пота, капли пота пузырьками покрывали лоб. Вероятно, он слишком тепло оделся для такой мягкой погоды. Плотные брюки, толстый шерстяной свитер с высоким горлом, шарф и кожаная куртка больше подошли бы зимнему холоду, чем теплому осеннему дню. Дэлглиш повернул свой стул к гостю, но, прежде чем сесть, дождался, чтобы его представили. Мэйкрофт сказал:

— Это коммандер Дэлглиш, офицер полиции из Скотланд-Ярда. Он здесь потому, что у нас на острове произошла трагедия. Из-за этого я и был вынужден вас побеспокоить. Мне очень жаль, но я должен сообщить вам, что умер Натан Оливер. Мы обнаружили его тело сегодня, в десять часов утра, свисающим с поручней верхней площадки маяка.

К общему смущению, доктор Шпайдель прореагировал на это сообщение, встав с кресла и пожав Дэлглишу руку. Вопреки горящему лицу его ладонь оказалась неожиданно холодной и влажной. Снова опустившись в кресло и медленно разматывая шарф, он, по-видимому, обдумывал наиболее подходящий ответ. Наконец он произнес с почти незаметным немецким акцентом:

— Это трагедия для его семьи, для его друзей и для литературы. Его высоко ценили в Германии, особенно романы его зрелого периода. Вы хотите сказать, что его смерть — самоубийство?

Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша и промолчал, давая ответить ему.

— По всей видимости, это так, хотя есть кое-какие противоречащие этому детали. Вполне очевидно, что их необходимо прояснить, и, если возможно, до того, как новость распространится по всей стране.

Тут вмешался Мэйкрофт:

— Речь идет не о том, чтобы скрыть происшедшее. Такая смерть, несомненно, вызовет международный интерес. И опечалит весь мир. Фонд надеется, что, если все факты станут известны достаточно быстро, жизнь нашего острова будет нарушена на не слишком длительное время. — Он замолк, и Дэлглишу показалось, что он на миг пожалел о сказанном. — Разумеется, эта трагедия нарушит гораздо больше, чем мирное существование острова Кум, тем не менее в общих интересах, включая и семью мистера Оливера, чтобы все факты стали полностью известны как можно скорее и чтобы можно было предотвратить слухи и досужие разговоры.

— Я задаю всем живущим здесь один и тот же вопрос, — сказал Дэлглиш. — Видели ли они мистера Оливера вчера вечером после обеда или — что еще важнее — сегодня рано утром. Нам очень помогло бы, если бы мы могли узнать о состоянии его психики в часы, предшествовавшие смерти, и, если это возможно, когда именно эта смерть произошла.

Ответ Шпайделя остановил приступ резкого кашля. Потом он некоторое время пристально разглядывал свои стиснутые руки, лежавшие на коленях, и несколько секунд как будто обдумывал ответ. Молчание тянулось непомерно долго. Дэлглиш подумал, что оно вряд ли могло объясняться печалью из-за гибели человека, на личное знакомство с которым Шпайдель вовсе не претендовал. Его первой реакцией на сообщение о смерти Оливера были вполне банальные соболезнования, высказанные без всяких эмоций. И вряд ли можно было предположить, что единственный вопрос Дэлглиша требовал длительного обдумывания. Но может быть, этот человек серьезно болен? Его кашель явно был очень болезненным. Доктор Шпайдель снова закашлялся, прижав к губам платок, на этот раз кашель оказался более продолжительным. Возможно, молчание доктора Шпайделя объяснялось попыткой удержаться от кашля. Наконец он поднял голову и сказал:

— Пожалуйста, извините меня. Кашель этот довольно мучительный. Я почувствовал себя неважно уже на борту, когда плыл сюда, однако не настолько, чтобы отменить поездку. Ничего особенного. Это просто недомогание, которое отдых и свежий воздух не могут не вылечить. Мне было бы очень жаль причинить всем здесь беспокойство, привезя на остров грипп.

— Может быть, вам лучше побеседовать со мной позже? — предложил Дэлглиш.

— Нет-нет. Очень важно говорить сейчас. Думаю, я могу помочь вам насчет времени смерти. Что касается состояния его психики, об этом я не имею понятия. Натан Оливер не был знаком мне лично, и я не могу считать, что понимаю его как человека, если исключить то, в какой мере я понимаю его как писателя. Что же касается времени смерти, то здесь я могу быть полезен. Я договорился встретиться с ним на маяке сегодня, в восемь часов утра. Ночь я провел беспокойно, меня лихорадило, и я вышел чуть позже, чем собирался. Было шесть минут девятого, когда я подошел к маяку. Я не смог получить туда доступ. Дверь была заперта.

— А как вы добрались до маяка, доктор Шпайдель? Вы поехали на автотележке?

— Нет, я шел пешком. После того как я миновал ближний ко мне коттедж — кажется, он зовется «Атлантик», — я спустился вниз и шел по тропе вдоль нижней скалы, пока она не стала непроходимой, примерно в двадцати метрах от маяка. Я надеялся, что меня никто не заметит.

— А сами вы видели кого-нибудь?

— Никого, ни по дороге туда, ни на обратном пути.

Воцарилось молчание. Без всяких напоминаний с их стороны Шпайдель продолжал:

— Когда я подошел к двери маяка, я посмотрел на часы. Несмотря на то что я опоздал на шесть минут, я ожидал, что мистер Оливер меня подождет либо перед дверью, либо в самой башне. Однако, как я уже сказал, дверь была заперта.

Мэйкрофт поглядел на Дэлглиша.

— Должно быть, она была заперта на засов изнутри, — сказал он. — Как я уже объяснил мистеру Дэлглишу, ключ к двери маяка существовал, но уже несколько лет никто не знает, куда он девался.

— А вы не слышали, как задвинули засов? — спросил Дэлглиш.

— Я ничего не слышал. Я стал стучать в дверь как можно громче, но ответа не последовало.

— Вы не обошли вокруг маяка?

— Мне это в голову не пришло. В этом наверняка не было бы никакого смысла. Первое, о чем я подумал, — что мистер Оливер прибыл вовремя и, обнаружив, что дверь заперта, пошел за ключом. Другими возможностями могло быть, во-первых, что он просто не пожелал со мной встретиться, а во-вторых — что он не получил моего сообщения.

— А как вы передали ему свое предложение о встрече? — спросил Дэлглиш.

— Если бы я достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы присутствовать на обеде, я сам поговорил бы с мистером Оливером. Мне сообщили, что он будет на обеде. Вместо этого я написал ему записку. Когда молодая женщина привезла мне заказанный суп и виски, я отдал ей записку и попросил ее доставить. Она села за руль автотележки, а так как я стоял у двери, я мог видеть, как она положила записку в кожаную сумку с надписью «Почта», укрепленную рядом с приборной доской. Она сказала, что передаст записку мистеру Оливеру лично в Перегрин-коттедже.

Дэлглиш не сказал доктору Шпайделю, что никакой записки на теле Оливера не нашли. Он только спросил:

— А вы написали в записке, что просите сохранить в тайне договоренность об этой встрече?

Шпайделю удалось изобразить ироническую улыбку, тотчас же прерванную новым приступом кашля, на этот раз менее продолжительным. Он сказал:

— Я не стал добавлять «сожгите эту записку или проглотите ее по прочтении». Я не прибегал к драматическим ухищрениям мальчишек школьного возраста. Я просто написал, что хочу обсудить с ним проблему личного характера, важную для нас обоих.

— Вы можете вспомнить, какие точно слова вы написали? — спросил Дэлглиш.

— Разумеется. Я написал записку вчера, перед тем как молодая женщина — Милли, правильно? — явилась с провизией, которую я заказал. Это меньше чем двадцать четыре часа назад. Я использовал лист простой белой бумаги, надписав сверху свое имя и номер телефона моего коттеджа, а также указал время и дату. Я написал, что сожалею о том, что приходится нарушить его уединение, но что есть дело, представляющее большую важность для меня, а также интерес для него, и я хотел бы обсудить это дело с ним наедине. Не сможет ли он оказать мне любезность и встретиться со мной на маяке завтра утром, в восемь часов? Если это покажется ему неудобным, я был бы признателен, если бы он позвонил мне в коттедж «Буревестник», чтобы мы могли договориться о другом времени.

— Вы указали время, написав «восемь часов» словами или цифрами?

— Словами. Когда я обнаружил, что маяк заперт, мне пришло в голову, что молодая женщина могла забыть передать записку, но меня это не особенно тревожило. Мистер Оливер и я — мы оба здесь, на острове. Он вряд ли смог бы избежать встречи со мной.

Последняя фраза, произнесенная довольно небрежно, все же прозвучала неожиданно и, как показалось Дэлглишу, довольно многозначительно. Все молчали. Дэлглиш спросил:

— Конверт был запечатан?

— Нет, он не был запечатан, но клапан был заправлен внутрь. Обычно я не запечатываю конверт, если послание должно быть передано из рук в руки. А у вас разве это не в обычае? Конечно, записку могли прочитать, но мне и в голову не приходило, что кто-то может это сделать. Конфиденциальным было дело, которое мне надо было обсудить, а вовсе не тот факт, что мы собираемся встретиться.

— А что потом? — Дэлглиш задавал вопросы таким мягким тоном, словно расспрашивал легкоранимого ребенка.

— Потом я решил посмотреть, может быть, мистер Оливер дома. Когда я прибыл на остров, я узнал у экономки, где он остановился. Я пошел к его коттеджу, но потом передумал. Я не очень хорошо себя чувствовал и решил, что, вероятно, правильнее будет отложить встречу, которая могла оказаться очень неприятной, до тех пор, пока не почувствую себя лучше. Срочности ведь никакой не было. Как я уже сказал, он вряд ли мог избежать встречи. Однако я решил вернуться к себе в коттедж по той дороге, что идет мимо маяка, и проверить еще раз. На этот раз дверь была приотворена. Я толкнул ее, она открылась, и я поднялся на первые два пролета, окликая Оливера. Ответа не было.

— Вы не поднимались на верхнюю площадку маяка?

— В этом не было особого смысла, а я устал. Меня стал беспокоить кашель. Я понял, что прошел слишком большое расстояние.

«Так, — подумал Дэлглиш. — Теперь — главный вопрос». Он тщательно обдумывал слова, какие собирался произнести. Бесполезно спрашивать Шпайделя, не заметил ли он каких-либо изменений на первом этаже, ведь это было его первое посещение маяка. И хотя существовал риск, что его вопрос может оказаться наводящим, следовало спросить Шпайделя об этом прямо.

— Вы заметили мотки альпинистских веревок, висевшие на стене прямо против входа?

— Да, я их заметил, — сказал Шпайдель… — Под ними стоял деревянный сундук. Я заключил, что в нем хранят другое скалолазное снаряжение.

— А вы обратили внимание, сколько там висело веревок?

— Там их висело пять, — ответил Шпайдель. — На самом дальнем от двери крючке веревки не было.

— Вы в этом уверены, доктор Шпайдель?

— Абсолютно уверен. Я обычно замечаю такие детали. К тому же я немного занимался скалолазанием в юности, и мне было интересно увидеть, что здесь, на острове, есть такие возможности. После этого я закрыл дверь и пошел обратно к себе в коттедж, через лесок и кустарники: этот путь, разумеется, значительно легче, не приходится карабкаться вниз, на нижнее плато.

— Так что вы не обошли вокруг маяка?

Кашель доктора Шпайделя и явно высокая температура не лишили его сообразительности. Он ответил с некоторой резкостью:

— Если бы я это сделал, коммандер, я полагаю, что смог бы заметить висящее тело, несмотря на утренний туман. Я не обошел вокруг маяка, я не смотрел наверх, и я его не видел.

Дэлглиш спокойно задал следующий вопрос:

— Что за дело вы хотели обсудить наедине с мистером Оливером? Я сожалею, что мой вопрос может показаться вмешательством в ваши личные дела, но уверен — вы понимаете, что мне необходимо это знать.

И снова воцарилось молчание. Потом Шпайдель сказал:

— Это — чисто семейное дело. Оно никак не может иметь отношение к его смерти, коммандер, могу вас заверить в этом.

Любому другому подозреваемому — а Шпайдель, разумеется, был подозреваемым, как каждый на этом острове, — Дэлглиш непременно указал бы на неумолимые требования, предъявляемые расследованием убийства. Однако Шпайдель не нуждался в напоминаниях, Дэлглиш ждал, пока тот отирал пот со лба и, казалось, собирался с силами. Взглянув на Мэйкрофта, Дэлглиш сказал:

— Если вы чувствуете, что вам трудно продолжать разговор, мы можем поговорить позже. Впечатление такое, что у вас высокая температура. Вы ведь знаете — на острове есть врач. Пожалуй, вам стоит повидать доктора Стейвли.

Он не добавил, что особой срочности в продолжении опроса нет. Разумеется, опрос надо было закончить срочно, тем более если доктор Шпайдель мог оказаться в изоляторе медпункта. С другой стороны, помимо того, что Дэлглиш не желал волновать больного человека, продолжение разговора могло стать опасным, если Шпайдель был серьезно нездоров.

Однако в голосе Шпайделя прозвучала раздраженная нотка.

— Со мной все в порядке. Это просто кашель и небольшая температура. Я бы предпочел, чтобы мы продолжили. Но сначала — один вопрос, если позволите. Правильно ли я понимаю, что этот опрос сейчас превращается в расследование убийства?

— Такая возможность существует всегда, — ответил Дэлглиш. — Но пока я не получу заключения патологоанатома, я расследую это дело как смерть при подозрительных обстоятельствах.

— Тогда мне лучше ответить на ваш вопрос. Можно мне выпить воды?

Мэйкрофт двинулся было к графину с водой, стоявшему на боковом столике, когда раздался стук в дверь и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошла миссис Планкетт, катившая небольшой столик на колесах. На нем стояли три чашки, чайник, молочник и сахарница.

— Спасибо, — сказал Мэйкрофт. — Думаю, нам понадобится еще свежая вода. И как можно холоднее, пожалуйста.

Пока они ждали воду, Мэйкрофт разливал чай. Шпайдель отрицательно покачал головой. Дэлглиш последовал его примеру. Ждать пришлось недолго. Миссис Планкетт вернулась с кувшином и стаканом.

— Вода очень холодная, — сказала она. — Налить вам?

Доктор Шпайдель поднялся с кресла, и она протянула ему стакан. Они коротко кивнули друг другу, затем она поставила кувшин на столик и сказала:

— Вы не слишком хорошо выглядите, доктор. Я думаю, сейчас самым лучшим местом для вас была бы постель.

Доктор Шпайдель снова опустился в кресло, жадно выпил воду и сказал:

— Так уже лучше. Мой рассказ не займет много времени. — Он подождал, пока миссис Планкетт выйдет из кабинета, потом поставил стакан и продолжал: — Как я уже упоминая, это семейная проблема такого характера, что я надеялся сохранить все это в тайне. Мой отец погиб на этом острове при обстоятельствах, которые моя семья никогда до конца так и не выяснила. Причина в том, что брак моих родителей начал разваливаться еще до моего рождения. Моя мать была родом из знатной прусской фамилии, и ее брак с моим отцом считался мезальянсом. Во время войны отец служил в оккупационных войсках, расквартированных на острове Гернси — одном из Нормандских островов. Это само по себе не вызывало чувства гордости у родителей моей матери: они предпочли бы для своего зятя более знаменитый полк, более значительную роль. По слухам, мой отец вместе с двумя товарищами-офицерами отправился сюда на экскурсию, как только стало известно, что жители острова Кум эвакуированы. Мне не было известно, почему это случилось и совершили ли они экскурсию сюда с разрешения своего начальства. Я подозревал, что такого разрешения не было. Никто из троих не вернулся. После расследования, в ходе которого обнаружилась эта эскапада, было сделано заключение, что они без вести пропали в море. Семейство благодарило судьбу, что с этим браком покончено без бесчестья и без развода, который они считали недопустимым, но в результате весьма удобной гибели на военной службе, пусть даже и без громкой славы, традиционной для этой семьи.

Мне очень мало рассказывали о моем отце, когда я был ребенком, и я уже тогда понимал — это часто случается с детьми, — что вопросы о нем не поощряются. После смерти моей первой жены я снова женился, и теперь моему сыну двенадцать лет. Он задает мне вопросы о своем деде и, как мне представляется, ему очень неприятно, что подробности жизни деда не зафиксированы, что о них даже не говорят, будто они почему-то позорны. Я обещал ему выяснить, что на самом деле произошло. Официальные источники мне мало помогли. В документах говорится, что трое молодых людей отправились в самовольное увольнение, взяв тридцатифутовую яхту, снабженную мотором. Они так и не вернулись и считались пропавшими без вести, предположительно утонувшими. Мне больше повезло, когда удалось отыскать офицера, служившего вместе с моим отцом. Отец поделился с ним своим планом, взяв с него обещание сохранить тайну. Офицер сказал, что отец с товарищами намеревались поднять германский флаг на небольшом острове близ Корнуоллского побережья, по-видимому, просто для того, чтобы доказать, что это возможно сделать. Кум оказался единственным подходящим островом и первым пунктом моих розысков. В прошлом году я уже приезжал в Корнуолл, но не на Кум. Я познакомился с рыбаком-пенсионером, ему было значительно за восемьдесят, который смог дать мне кое-какую информацию, хотя это было нелегко. Люди здесь весьма подозрительны, словно мы еще находимся в состоянии войны. При вашей британской одержимости нашей недавней историей, особенно эпохой Гитлера, мне порой кажется, что так оно и есть. — В его голосе звучала горечь.

— Вам вряд ли удалось бы многое узнать о Куме от местных жителей, — заметил Мэйкрофт. — У этого острова долгая и несчастливая история. Существует фольклорная память о его прошлом, и то, что он находится в частном владении и сюда не допускают туристов, ничуть не улучшает ситуацию.

— Я узнал достаточно, чтобы стоило приехать сюда, — возразил Шпайдель. — В частности, что здесь родился Натан Оливер и что он наезжает сюда каждый квартал. Он признался в этом в апреле 2003 года в одной из своих статей. Газеты много тогда шумели про его мальчишеские годы в Корнуолле.

— Но ведь он был совсем ребенком, когда началась война, — сказал Мэйкрофт. — Как он мог бы вам помочь?

— В 1940-м ему было четыре года. Он мог бы запомнить. А если не запомнил, его отец мог что-нибудь ему рассказать про то, что делалось на острове во время эвакуации. Мой осведомитель сказал мне, что Оливер покидал остров почти последним.

— А почему вы выбрали местом встречи маяк? — спросил Дэлглиш. — Ведь здесь, на острове, уединенное место можно найти практически где угодно. Почему не у вас в коттедже?

В этот момент он почувствовал, что что-то изменилось, едва заметно, но несомненно. Вопрос был Шпайделю неприятен.

— Я всегда испытывал большой интерес к маякам. Это у меня что-то вроде хобби. Я полагал, мистер Оливер сможет показать мне маяк.

«Почему же не Мэйкрофт? Или Джаго?» — подумал Дэлглиш. И сказал:

— Значит, вам известна его история? Что он копия более старого и более знаменитого маяка, созданного тем же строителем, Джоном Уилксом, который построил Эддистон?

— Да, я это знаю.

Голос Шпайделя вдруг стал совсем слабым, капли влаги у него на лбу слились, и пот потек по лицу струйками так сильно, что казалось — его воспаленное лицо тает.

— Вы нам очень помогли, — сказал Дэлглиш, — особенно в уточнении времени смерти. Если возможно, не могли бы вы помочь нам совершенно четко определить время всех ваших действий? Вы подошли к маяку — когда?

— Как я уже сказал, я немного опоздал. Взглянул на часы. Было шесть минут девятого.

— И дверь была заперта на засов?

— По всей вероятности, так. Я не мог войти, и моего стука никто не услышал.

— А потом вы вернулись к маяку — когда?

— Примерно через двадцать минут. Это должно было занять примерно такое время, но на часы я не посмотрел.

— Значит, примерно в восемь тридцать дверь была открыта?

— Приоткрыта, да.

— А в течение всего этого времени вы кого-нибудь видели — у маяка или пока шли?

— Я никого не видел. — Он прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза.

— Благодарю вас, — сказал Дэлглиш. — Это пока все.

— Я думаю, — сказал Мэйкрофт, — разумнее всего попросить доктора Стейвли посмотреть вас. Изолятор в медпункте был бы сейчас удобнее для вас, чем коттедж «Буревестник».

Как бы желая наотрез отказаться от этого предложения, Шпайдель поднялся на ноги. Он пошатнулся, и Дэлглиш, бросившись к нему, успел его поддержать и помог ему снова сесть в кресло.

Шпайдель проговорил:

— Со мной все в порядке. Это просто кашель и небольшая температура. Я легко поддаюсь легочным инфекциям. Я предпочел бы вернуться к себе в коттедж. Если можно воспользоваться автотележкой, может быть, коммандер Дэлглиш согласится меня туда отвезти?

Просьба была совершенно неожиданной. Дэлглиш заметил, что она удивила Мэйкрофта. Да и сам он тоже был удивлен, но ответил:

— С удовольствием. — Посмотрев на Мэйкрофта, он спросил: — Автотележка у подъезда?

— У черного хода. Вы способны идти, доктор Шпайдель?

— Абсолютно способен, благодарю вас.

И в самом деле, казалось, он снова обрел силы, и они с Дэлглишем спустились на лифте вместе. В тесном пространстве лифта дыхание Шпайделя было несвежим и горячим. Автотележка стояла на заднем дворе, и они поехали к коттеджу, скачала по неровной дороге, а затем, мягко потряхиваясь на ухабах, по равнине через кустарник. У Дэлглиша оставались еще вопросы, которые ему хотелось задать, но интуиция подсказывала ему, что момент совершенно неподходящий.

В коттедже он помог Шпайделю пройти в гостиную и поддерживал его, когда тот, чуть ли не падая, садился в кресло. Потом спросил:

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Вполне, благодарю вас. Спасибо за помощь, коммандер. Есть два вопроса, которые мне надо вам задать. Первый — такой. Что, Натан Оливер оставил записку?

— Никакой записки мы не нашли. А второй вопрос?

— Вы верите, что его смерть — это убийство?

— Да, — ответил Дэлглиш. — Верю.

— Спасибо, — сказал Шпайдель. — Это все, что я хотел знать.

Он встал. Дэлглиш хотел помочь ему подняться по лестнице, но Шпайдель ухватился за перила, отказавшись от его предложения.

— Я сам справлюсь, спасибо, — проговорил он. — Ничего особенного. Крепкий ночной сон все вылечит.

Дэлглиш подождал, пока Шпайдель благополучно доберется до спальни, затем закрыл за собой дверь коттеджа и поехал назад, в Кум-Хаус.

Вернувшись в кабинет, он согласился выпить чаю и, взяв чашку, сел в кресло перед камином.

— Шпайдель ничего не знает о маяках, — сказал он. — Я сам придумал имя «Джон Уилкс». Он никак не мог построить ни ваш маяк, ни Эддистон.

Мэйкрофт сел в кресло напротив Дэлглиша, тоже с чашкой в руке. Он задумчиво помешивал ложечкой чай, потом, не поднимая глаз на Дэлглиша, произнес:

— Я понимаю, что вы позволили мне присутствовать при опросе только потому, что доктор Шпайдель — гость Кума и я от имени фонда отвечаю за его благополучие. Я также понимаю, что если это — убийство, я такой же подозреваемый, как и все остальные. Я не надеюсь, что вы скажете мне что-нибудь, но есть кое-что, что я хотел бы сказать вам. Я думаю, что он говорил правду.

— Если бы он говорил неправду, то из-за того, что я опрашивал его, когда он мог заявить, что физически не в состоянии отвечать на вопросы, могли бы возникнуть проблемы.

— Но ведь он сам настаивал на том, чтобы продолжать. Мы оба спрашивали его, хочет ли он этого на самом деле. Его никто не принуждал. Какие тут могли бы возникнуть проблемы?

— Проблемы у обвинения, — ответил Дэлглиш. — Защита могла бы утверждать, что он был слишком болен для того, чтобы подвергнуться опросу или понимать, что он отвечает.

— Но он не сказал ничего такого, что пролило бы свет на смерть Оливера. Он все время говорил о прошлом, про прежние, далекие, несчастные судьбы да про давние бои, отгремевшие много лет назад.

Дэлглиш ничего не ответил. Он жалел, что Мэйкрофт присутствовал при опросе. Было бы слишком трудно запретить ему находиться в его собственном кабинете или просить явно больного человека перейти в коттедж «Тюлень». Однако если Шпайдель говорил правду, у них было теперь очень существенное подтверждение времени смерти, которое ему хотелось бы сохранить в тайне от всех, кроме членов своей группы. Оливер умер сегодня утром, в промежутке между без четверти восемь и четвертью девятого. В то время, когда к маяку в первый раз подошел Шпайдель, убийца Оливера еще находился где-то в башне, за запертой на засов дверью, а на фоне стены, выходящей к морю, по всей вероятности, уже медленно покачивалось тело Оливера.

9

Дэлглиш попросил у Мэйкрофта разрешения снова воспользоваться его кабинетом — для опроса Милли. Он считал, что это могло бы меньше напугать девушку, чем просьба явиться в коттедж «Тюлень», и к тому же было бы быстрее. Мэйкрофт согласился, сказав:

— Я хотел бы присутствовать, если вы не против. Может быть, и миссис Бербридж могла бы к нам присоединиться. Она больше всех оказывает влияние на Милли. Присутствие здесь женщины может быть полезным. Я имею в виду, другой женщины, не офицера полиции.

— Милли восемнадцать лет, — ответил Дэлглиш. — Она уже не подросток. Однако если вы считаете, что она нуждается в защите…

— Дело не в этом, — поспешно объяснил Мэйкрофт. — Просто я чувствую себя ответственным за то, что взял ее сюда. Скорее всего в то время это было ошибкой, но ведь она теперь здесь, и втянута в эту историю, и к тому же пережила шок — ведь она видела труп Оливера… Ничего не могу с собой поделать — для меня она все еще ребенок.

Дэлглиш вряд ли мог запретить Мэйкрофту остаться в его собственном кабинете. Он сомневался, что Милли обрадуется присутствию миссис Бербридж, но экономка произвела на него впечатление женщины здравомыслящей и, как он надеялся, поймет, когда надо будет промолчать. Он по радио вызвал Кейт и Бентона-Смита. С Мэйкрофтом и миссис Бербридж их при опросе Милли будет пятеро — больше, чем хотелось бы, но у него не было намерения исключить Кейт и Бентона из этой процедуры. Показания Милли обещали быть крайне важными. Он сказал:

— Тогда, пожалуйста, позвоните миссис Бербридж и спросите ее, не будет ли она добра найти Милли и привести ее сюда?

Мэйкрофт выглядел совершенно растерянным: уж слишком легко ему удалось добиться своего. Он поднял трубку и позвонил миссис Бербридж. Затем, нахмурив брови, оглядел кабинет и принялся устанавливать стулья с прямыми спинками полукругом перед камином, присоединив их к уже стоявшим там мягким креслам. Он явно намеревался создать атмосферу ничем не грозящей неофициальности, но, поскольку в камине не горел огонь, расставленные перед ним стулья и кресла выглядели довольно нелепо.

Миссис Бербридж и Милли явились через десять минут. Дэлглиш подумал, что они, видимо, поспорили по дороге. У миссис Бербридж на щеках горели красные пятна, а губы были плотно сжаты. Настроение Милли прочесть было еще легче. Оно менялось: удивление тем, как выглядит кабинет, сменилось грубостью, а затем хитроватой настороженностью, сопровождаемой многословием актера, явившегося на прослушивание для получения роли в «мыльной опере». Дэлглиш усадил ее в одно из мягких кресел, предоставив; другое — прямо напротив — Кейт Мискин. Сам он сел по правую руку от Кейт, миссис Бербридж — рядом с Милли, а Мэйкрофт и Бентон заняли оставшиеся два стула.

Дэлглиш начал без всяких предисловий:

— Милли, доктор Шпайдель говорит, что вчера днем он дал тебе конверт, чтобы ты передала его мистеру Оливеру. Это так?

— Может, и дал.

Вмешалась миссис Бербридж:

— Не будь смешной, Милли. И не трать зря время Либо он дал тебе конверт, либо нет.

— Ага, ладно. Он дал мне записку. — Тут она вдруг взорвалась: — Почему это миссис Бербридж и мистер Мэйкрофт должны здесь находиться? Я вам не подросток!

Значит, Милли не так уж незнакома с уголовным законодательством, трактующим права и ответственность несовершеннолетних. Дэлглиша это не удивило, но он не собирался углубляться в прошлое и отыскивать совершенные ею и скорее всего незначительные нарушения закона. Он сказал:

— Милли, мы тебя ни в чем не обвиняем. Никто не предполагает, что ты сделала что-нибудь дурное. Но нам нужно точно знать, что произошло в день перед смертью мистера Оливера. Ты помнишь, в какое время доктор Шпайдель дал тебе записку?

— Вы же сами сказали — днем. — Она помолчала. — Перед чаем.

— Думаю, тут я могу помочь, — вмешалась миссис Бербридж. — Доктор Шпайдель позвонил и сказал, что не будет обедать, но будет признателен, если ему пришлют немного супа, чтобы приободриться, и виски. Он сказал, что не очень хорошо себя чувствует. Милли помогала на кухне, когда я пошла сказать миссис Планкетт про суп. У нее почти всегда имеется наготове суп. Вчера был куриный бульон, домашний, разумеется, и очень питательный. Милли предложила отвезти суп в коттедж «Буревестник» на автотележке. Она любит водить автотележку. Она отправилась туда в три часа.

Дэлглиш посмотрел на Милли:

— Итак, ты привезла суп и виски, а потом что произошло?

— Доктор Шпайдель, он дал мне записку, а то нет, что ли? Он сказал, может, отвезешь ее мистеру Оливеру? Ну, я сказала — да ладно, отвезу.

— А потом что ты сделала?

— Убрала ее в почтовую сумку, а то нет, что ли?

— Это такой мешок для писем, — объяснила миссис Бербридж. — Он прикреплен к приборной доске автотележки. Дэн Пэджетт доставляет всякую почту в коттеджи и забирает там письма, чтобы Джаго отвез их на материк.

Теперь вопросы стала задавать Кейт.

— А после этого, Милли? Ты сразу поехала в Перегрин-коттедж? И не говори, что, может, и поехала. Поехала или нет?

— Нет, не поехала. Доктор Шпайдель ничего про нее не сказал, что она срочная. Ничего не сказал про то, что ее сразу надо мистеру Оливеру отвезти. Просто сказал — передать. — И она сердито добавила: — Да я все равно забыла.

— Как это ты забыла?

— Просто забыла, и все. Все равно мне надо было к себе в комнату вернуться. Мне в уборную надо было, а еще я подумала, надо топ переодеть и джинсы. Думаю, в этом ничего плохого нету, а?

— Конечно, нет, Милли. А где стояла тележка, когда ты была у себя в комнате?

— А я ее на дворе оставила, а то нет, что ли?

— И записка доктора Шпайделя по-прежнему была в почтовой сумке?

— Наверно, была, а как же? Иначе как бы я ее передала, если б не была?

— Когда же ты это сделала?

Милли не ответила. Кейт продолжала опрос:

— Что случилось после того, как ты переоделась? Куда ты потом отправилась?

— Ну ладно. Я поехала Джаго повидать. Я знала, что он сегодня утром катер должен в море выводить, двигатель проверить, а я хотела с ним поехать. Так что я поехала к коттеджу «У пристани». Он дал мне кружку чаю и печенье какое-то.

— Ты поехала на автотележке?

— Ага, точно. На тележке. Поехала на тележке и оставила ее на набережной, пока с Джаго у него в коттедже разговаривала.

Тут снова вступила миссис Бербридж:

— А тебе не пришло в голову, Милли, что в этом конверте могло быть что-то срочное и что доктор Шпайдель полагал, что ты передашь его на обратном пути в Большой дом?

— Так он же не сказал ничего, что это срочное. Да и вовсе не срочное это было, а то нет, что ли? Встреча же была на восемь часов сегодня утром! — Все молчали. Милли произнесла: — Ох, черт!

— Значит, ты прочла записку? — спросила Кейт.

— Может, и прочла. Да ладно, прочла. Ну, я хочу сказать, она же не запечатана была. Зачем он ее незапечатанной оставляет, если не хочет, чтоб ее другие читали? Нельзя человека к суду привлечь за то, что он записки читает.

— Нет, Милли, нельзя, — сказал Дэлглиш. — Но смерть мистера Оливера может привести нас в суд, и, если это случится, ты, вероятно, станешь одним из свидетелей. Ты понимаешь, как важно будет говорить в суде правду. Ты ведь будешь говорить под клятвой. Если ты сейчас станешь нам лгать, тебе потом может быть очень трудно. Так, значит, ты прочла записку?

— Ага. Да я ведь сказала. Я ее прочла.

— А ты говорила мистеру Тэмлину, что ты ее прочла?

Наступила долгая пауза. Потом Милли ответила:

— Ага, говорила.

— И что он сказал?

— Да ничего он не сказал. Я чего хочу сказать, он ничего не сказал про встречу эту. Велел мне взять да прямо сейчас отвезти записку мистеру Оливеру.

— А потом?

— Ну я села за руль — а то нет, что ли? — и поехала в Перегрин-коттедж. Никого там не увидела, так что положила конверт в почтовый ящик на крыльце. Так что если он ее не забрал, я б так сказала, что она все еще там и есть. Мне слышно было, как мисс Оливер разговаривает с кем-то в гостиной, только мне не хотелось ей записку передавать. Она воображала, больно много о себе понимает, и злая как собака, а записка все равно не для нее была. Так что я ее в ящик опустила. Доктор Шпайдель сказал, чтоб я ее мистеру Оливеру отдала, я и отдала бы, если б его увидала. А так, я села в тележку и вернулась в Большой дом, помочь миссис Планкетт с обедом.

— Спасибо, Милли, — сказал Дэлглиш. — Ты нам очень помогла. Ты уверена, что тебе больше нечего сказать такого, что нам полезно было бы знать? Что-нибудь, что ты делала или говорила или что тебе говорили?

И вдруг Милли стала кричать:

— И зачем я только взяла эту е… эту чертову записку? Зачем я ее не порвала?! — Она повернулась к миссис Бербридж и теперь кричала на нее: — А вам нисколько не жалко, что он умер! Никому из вас не жалко! Вы все хотели выгнать его с острова, это и дураку ясно было. А мне он нравился. Он хороший был для меня. Мы с ним на прогулки ходили. Мы с ним… — Ее голос вдруг понизился до сердитого шепота: — Мы с ним были друзья.

В последовавшей за этим тишине Дэлглиш мягко спросил:

— Когда же началась ваша дружба, Милли?

— Когда он здесь прошлый раз был — в июле, что ли? Это очень скоро случилось после того, как Джаго меня на остров привез. Вот когда мы с ним познакомились.

Во время новой долгой паузы Дэлглиш видел, как сметливый взгляд Милли перебегает с одного лица на другое. Она швырнула им свою словесную бомбу и была удовлетворена, а может быть, и слегка напутана непредсказуемыми последствиями взрыва. Она могла почувствовать силу реакции по воцарившемуся в тот же миг молчанию и по обеспокоенно нахмуренному лицу миссис Бербридж.

Миссис Бербридж нарушила молчание, и в голосе ее звучали суровые нотки:

— Значит, вот чем ты занималась по утрам, когда мне надо было, чтобы ты проверяла белье! Ты говорила, что ходишь гулять. Я думала, ты у Джаго, в коттедже «У пристани».

— Ага. Какой-то раз — у Джаго, а то нет, что ли? А другие разы я с мистером Оливером виделась. Я же говорила — гулять хожу, вот и ходила на прогулку. С мистером Оливером. И ничего плохого в этом нету.

— Но, Милли! Я же говорила тебе, когда ты приехала к нам на остров, что ты не должна беспокоить гостей. Они приезжают сюда, чтобы найти покой и уединение. Особенно мистер Оливер.

— А кто сказал, что я его беспокоила? Никто ему не навязывался. Ему нравилось со мной видеться, он сам это говорил.

Дэлглиш не прерывал миссис Бербридж. Пока что она делала за него его работу, и к тому же неплохо. На ее щеках снова вспыхнули два не идущих ей красных пятна, но голос звучал вполне решительно:

— Милли, он что, пытался… так сказать… заняться с тобой любовью?

Реакция Милли была абсолютно драматической. Милли закричала от возмущения:

— Это отвратительно! Вот уж точно нет! Он же старый! Он еще старше, чем мистер Мэйкрофт. Грязь какая! Ничего подобного не было. Он до меня даже не дотронулся ни разу. Вы что хотите сказать, что он извращенец какой-нибудь или еще кто? Думаете, он был педо?

К всеобщему изумлению, ее перебил Бентон. В его юношеском голосе звучали нотки веселого недоумения и здравого смысла.

— Он никак не мог быть педофилом, Милли, ты ведь уже не ребенок. Но некоторые пожилые люди иногда влюбляются в молодых девушек. Помнишь того старого богатого американца — о нем много газеты писали на прошлой неделе? Он четыре раза женился на молоденьких, они все с ним развелись и стали очень богаты, а теперь он женился на пятой.

— Ага, я читала. Я думаю, это прям грязь какая-то. Мистер Оливер был не такой.

— Мы уверены, что он таким не был, Милли, — сказал Дэлглиш. — Но нас интересует все, что ты можешь о нем рассказать. Когда человек умирает при загадочных обстоятельствах, очень полезно бывает узнать, что он чувствовал, был ли обеспокоен чем-нибудь или расстроен, может быть, кого-то боялся. Нам представляется, что ты, вполне вероятно, знала мистера Оливера лучше, чем кто-нибудь другой на острове Кум, кроме его дочери и мистера Тремлетта.

— Так чего вы у них не спросите?

— Мы спрашивали. А теперь спрашиваем тебя.

— Даже если это личное?

— Даже если это личное. Тебе нравился мистер Оливер. Он был твоим другом. Я уверен, что ты хочешь помочь нам выяснить, отчего он умер. Так что вернись к вашей первой встрече и расскажи, как началась ваша дружба.

Миссис Бербридж встретила взгляд Дэлглиша и проглотила слова, уже вертевшиеся у нее на языке. Всеобщее внимание сосредоточилось на Милли. Дэлглиш видел, что девушка начинает наслаждаться непривычной скандальной славой. Он мог лишь надеяться, что она удержится от соблазна использовать ее слишком вольно.

Милли чуть наклонилась вперед, глаза ее сияли, она переводила взгляд с одного лица на другое.

— Я загорала на верхушке скалы, там, подальше за часовней. Там есть такая выемка в траве и кусты, так что никому не видно. Ну и вообще, туда никто не ходит. А если б и ходили, мне-то что? Ну, как я сказала, я загорала там. Ничего плохого в этом нету.

Миссис Бербридж не выдержала:

— В купальнике?

— Какой еще купальник? Ни в чем. Я лежала на полотенце. Ну вот, так я и лежала, грелась на солнышке. У меня был выходной на полдня, так что, я думаю, это в четверг было. Я хотела в Пентворти съездить, а Джаго катер в тот день не выводил. Ну, все равно, я просто лежала там, как вдруг услышала этот шум. Вроде крика какого, или, может, это было больше на стон похоже. Я подумала — животное, что ли, какое-то? Открываю глаза, а он стоит надо мной. Я как завизжу и полотенце стала на себя натягивать и в него завернулась. А он выглядел ужасно. Я думала, он прямо сейчас в обморок упадет, такой бледный был. Никогда не видала, чтоб взрослый мужчина так испугался. Он сказал — прошу прощения и все ли со мной в порядке. Ну, со мной-то все было в порядке. Я на самом деле не так чтобы очень испугалась, совсем не так, как он. Ну, я тогда сказала, ему лучше сесть и он себя получше будет чувствовать. И он сел. Потом он сказал, что ему жаль, что он меня испугал и что ему показалось, что я — это другая девушка, которую он когда-то знал, и она лежала на пляже, грелась на солнышке, как я. А я спросила: «Вы в нее влюблены были?» А он ответил что-то такое странное про то, что это было в другой стране и девушка давно умерла… Только он сказал не «девушка», а какое-то другое слово.

Дэлглиш понял, что Милли — совершенно адекватный свидетель, из тех, кто обладает почти фотографической памятью. Он сказал:

— «Но было то в другой стране, и дева та мертва давно».

— Ага, правильно. Вот удивительно, как вы это знаете. Странно, правда? Я думала, он сам это сочинил.

— Нет. Милли, человек, который это сочинил, умер более четырехсот лет назад.

Милли помолчала. Нахмурив брови, она размышляла над странностью случившегося. Дэлглиш мягко напомнил:

— А потом?

— А я спросила, откуда он знает, что она умерла? А он говорит, если бы она не умерла, она бы ему не снилась. Он сказал — живые никогда к нему во сие не приходят, только мертвые. Я спросила, как ее звали, а он сказал, что не помнит, а может, она ему вообще не говорила. И он сказал, имя не имеет значения. Он звал ее Донна, только это было из книжки.

— А после этого — что?

— Ну, мы стали разговаривать. Больше про меня — как случилось, что я на остров попала. У него тетрадка была, и иногда, когда я какие-то вещи говорила, он в нее писал что-то. — Милли сердито посмотрела на миссис Бербридж. — Да я одежки к тому времени уже надела.

Миссис Бербридж, по-видимому, очень хотелось выразить сожаление, что Милли вообще их снимала, но она удержалась.

А Милли и продолжала:

— Ну, потом мы оба встали, и я пошла обратно в дом. Но он сказал, может, мы сможем еще встретиться и поговорить? И мы встречались. Он обычно звонил мне рано утром и говорил, где мы встретимся. Он мне нравился. Он иногда рассказывал мне про то, что он делал, когда путешествовал. Он ведь весь мир объехал. Говорил, он встречал разных людей и учился у них, как писателем быть. А иногда он больше молчал, так что мы просто гуляли.

— А когда ты виделась с ним в последний раз? — спросил Дэлглиш.

— В четверг. В четверг днем.

— И каким он тебе тогда показался?

— Каким всегда.

— О чем он говорил?

— Он меня спросил, счастлива я или нет? А я сказала, со мной все в порядке, не в порядке только, когда я несчастная бываю. Например, когда бабулю в приют забрали или когда моя кошка умерла, Тапка, — у нее лапки белые были. Или когда Джаго меня на катере в море не берет, или миссис Бербридж меня за белье ругает. Из-за всяких таких вещей. А он сказал, с ним все совсем наоборот. Он почти всегда несчастный бывает. Он про бабулю спросил и когда у нее Альцгеймер начался, так что я ему рассказала. А он сказал, что старые люди, все и каждый, боятся Альцгеймера. Потому что он отбирает самую великую власть, которая есть у человека. Он сказал, эта власть так же велика, как у какого-нибудь тирана или даже Бога. И что мы сами можем быть собственным палачом.

Наступившее молчание было абсолютным. Дэлглиш нарушил его, сказав:

— Ты нам очень помогла, Милли. Есть у тебя еще что-нибудь, что ты могла бы рассказать нам про мистера Оливера?

— Нет, нету. — В голосе Милли вдруг зазвучали агрессивные нотки. — Я бы вам и этого не рассказала, если б вы меня не заставили. Он мне нравился. Он был мне друг. И я тут единственная, кому жалко, что он умер. И я больше не хочу здесь оставаться.

Ее глаза наполнились слезами. Она встала, и миссис Бербридж тоже поднялась с места и заботливо, медленными шажками повела Милли прочь из кабинета, бросив на Дэлглиша осуждающий взгляд.

Тут впервые заговорил Мэйкрофт. Он сказал:

— Это, несомненно, все меняет. Это наверняка самоубийство. Надо каким-то способом выяснить, как появились следы на шее. Либо он сам нанес себе эти кровоподтеки, либо кто-то еще сделал это уже после его смерти — кто-то, желавший, чтобы это выглядело как убийство.

Дэлглиш ничего не ответил.

— Но он чувствовал себя несчастным, он сжег гранки…

— Я получу подтверждение завтра, — сказал Дэлглиш. — Но я думаю, что вам не следует испытывать облегчение от показаний Милли.

Мэйкрофт принялся расставлять по местам стулья.

— Оливер, разумеется, как-то использовал Милли, — сказал он. — Он не стал бы тратить столько времени ради удовольствия с ней беседовать.

«Но ему именно это и было нужно — ее беседа, — подумал Дэлглиш. — Если он задумал создать литературную Милли — персонаж своего нового романа, он уже знал ее характер лучше, чем свой собственный. Он уже знал, что она чувствует, что она думает. Но ему нужно было узнать, какими словами она это выражает».

Кейт заговорила, только когда они оказались в кабине лифта.

— Так, значит, с того времени, как Милли вернулась к себе в комнату, и до того, как она опустила записку в почтовый ящик Перегрин-коттеджа, любой желающий мог получить к ней доступ.

— Но, мадам, — сказал Бентон, — как такой желающий мог знать, что в почтовом мешке — записка? Разве кто-нибудь полез бы в этот мешок просто из любопытства? Никто не мог рассчитывать отыскать там хоть что-то ценное.

— Такую возможность следует учитывать, — заметил Дэлглиш. — Нам теперь известно, что Джаго совершенно точно знал о встрече, назначенной на восемь часов, и что Миранда и Тремлетт вполне могли знать о ней тоже, как и любой, кто видел, что в автотележке никого нет. Я могу понять, почему Джаго ничего не сказал, — он прикрывал Милли. Но если другие двое нашли и прочитали записку, почему они ничего не сказали? Конечно, возможно, что Оливер заглянул в почтовый ящик только утром, когда уходил из дома. Он мог выйти на раннюю прогулку, чтобы избежать встречи с дочерью. Прочитав записку Шпайделя, он обрел предлог, чтобы изменить свой план, и решил пойти к маяку пораньше.

Они пришли к Дэлглишу, в коттедж «Тюлень», и уже оттуда позвонили в Перегрин-коттедж. Трубку взяла Миранда Оливер. Она сказала, что вчера не слышала, как подъехала автотележка, но что тележка вообще никогда не подъезжала к крыльцу — дорожка слишком узкая, так что она и не могла бы ее услышать. Ни она, ни мистер Тремлетт не заглядывали в ящик для писем, и никто из них никогда не стал бы читать письма, адресованные ее отцу.

Кейт с Бентоном отправились вниз, в гавань, к коттеджу «У пристани». Они застали Джаго, когда он ощипывал сухие листья с гераней, росших в шести керамических горшках перед его домом. Герани выросли высокие, лохматые, с деревянистыми стеблями, но большая часть листвы была еще зеленой и сочной, а на тонких веточках еще виднелись некрупные цветы, создавая иллюзию лета. Выслушав пересказ признания Милли, Джаго сказал:

— Да, она рассказала мне про записку, и я посоветовал ей сразу же отвезти ее в Перегрин-коттедж. Я эту записку в глаза не видел и не читал. Не так уж это меня интересовало. — По его тону можно было предположить, что и сейчас это его не так уж интересует.

— Может в тот момент и не интересовало, — возразила Кейт, — но после смерти мистера Оливера вы наверняка поняли, что это жизненно важная информация. Не сообщить такую информацию — значит совершить нарушение закона, все равно что препятствовать полиции в проведении расследования. Вы же умный человек. Вы должны бы знать, как это выглядит.

— Я подумал, доктор Шпайдель сам вам об этом расскажет, когда объявится. Он ведь так и сделал, верно? Что тут делают гости, с кем они встречаются и где — меня не касается.

— Вы и потом ничего не сказали, когда вас после ленча всех вместе опрашивали, — заметил Бентон. — Вы ведь тогда могли нам рассказать или потом поговорить с нами наедине.

— Меня спросили, видел я мистера Оливера вчера вечером или сегодня утром. Я его не видел. И Милли тоже не видела.

— Вы же прекрасно знаете, — снова вступила Кейт, — что такую информацию следует немедленно сообщить. Почему вы этого не сделали?

— Я не хотел, чтобы кто-то добрался до Милли. Она ничего дурного не сделала. Жизнь здесь, на Куме, не очень-то легкая для девочки. И это означало бы подставить доктора Шпайделя, верно ведь?

— И вы этого делать не хотели?

— Ну не при всех же. И не в его отсутствие. Мне все равно, кто убил Натана Оливера, если его убили. И я считаю, вас бы тут не было, если бы он сам себя прикончил. Это ваша работа — найти, кто его подвесил. Вы за это зарплату получаете. Лгать вам я не буду, но помогать вам — не моя забота, тем более других подставлять и в дерьмо их окунать.

— Вы так ненавидели Оливера? — спросил Бентон.

— Можно и так сказать. Натан Оливер, может, и родился на этом острове, да только его папаша и мамаша приезжие были. Ни один из них корнуолльцем не был — ни Натан, ни его родители, чего бы он там ни говорил. Может, он не понимая, что в наших местах у людей долгая память. Да только я не убийца.

Он вроде бы собирался сказать что-то еще, но вместо этого снова склонился над горшками с геранью. Кейт взглянула на Бентона. Сейчас от Тэмлина ничего больше не услышишь. Она не без иронии в голосе поблагодарила Джаго, и они оставили его заниматься цветами.

10

Мэйкрофт предложил Дэлглишу и его сотрудникам пользоваться на острове велосипедами. На Куме имелось четыре велосипеда для гостей, всегда готовых к использованию. Однако Кейт, хотя и понимавшая, что время подгоняет, заявила, что они с Бентоном-Смитом пойдут в коттедж «Атлантик» пешком. Было что-то комическое в самой мысли о том, как они вдвоем жмут на педали, катя по узкой тропе опрашивать подозреваемых в убийстве. Она знала, что Дэлглиша вряд ли могла обеспокоить проблема потери лица, скорее его позабавил бы такой необычный способ передвижения. Сама же Кейт, хотя и сожалевшая, что не обладает его уверенностью в себе, предпочла пойти к Эмили Холкум пешком. В конце концов, идти придется не больше полумили. Им с Бентоном будет полезно прогуляться.

Первую сотню ярдов тропа шла почти у самого края скалы, и время от времени они ненадолго останавливались — посмотреть вниз на истрескавшийся слоистый гранит, на острые зубы утесов и на омывающий их прибой. Затем тропа свернула вправо, и теперь они шли по узкому, поросшему травой проходу, с правой стороны ограниченному резко поднимающимся вверх склоном взлобка, а с левой — невысокой живой изгородью из кустов боярышника и ежевики. Если бы Кейт сейчас сопровождал Пьер Таррант, они наверняка обсуждали бы ход расследования, свои первые впечатления от людей, странный узел на веревке… Но сейчас она предпочитала молчать, не размышлять вслух, пока Дэлглиш, по своему обыкновению, не соберет группу, а это скорее всего случится сегодня лишь поздно вечером. А завтра к полудню он получит заключение доктора Гленистер, и, если все сложится удачно, они смогут быть уверены, что расследуют не что иное, как убийство. Она понимала, что у Дэлглиша уже нет сомнений на этот счет. Не было их и у нее. Она предполагала, что и Бентон чувствует так же, но какой-то барьер, не вполне объяснимый ее более высоким чином, удерживал Кейт от того, чтобы спросить его, что он по этому поводу думает. Она понимала, что ей придется тесно сотрудничать с Бентоном. При том, что на острове их всего трое, без обычных участников расследования убийства — фотографов, специалистов по отпечаткам пальцев, оперативников — смешно соблюдать формальности, касается ли это статуса или распределения обязанностей. Проблемой, с точки зрения Кейт, было то, как сделать их отношения, какими бы официальными они ни были, наиболее гармоничными; главная же трудность заключалась в том, что никаких отношений просто не было. Бентон до этого работал с ней как член оперативной группы, расследовавшей убийство, лишь однажды. Тогда он проявил себя как знающий и расторопный сотрудник, не боящийся высказывать свое мнение и умеющий сосредоточить явно недюжинный интеллект на расследовании дела. Но она пока даже не начала узнавать или понимать его. Ей казалось, что он возвел вокруг себя некую ограду и вывесил на ней табличку: «Входа нет!»

Наконец впереди показался коттедж «Атлантик». Еще глядя на него с вертолета, Кейт обратила внимание на то, что это самый большой из всех каменных коттеджей острова и стоит он ближе всего к краю скалы. Теперь она разглядела, что это фактически два коттеджа. Справа — тот, что побольше, с выложенным плиткой крытым крыльцом, с двумя эркерами по обе стороны дома и еще двумя над ними, под островерхой сланцевой крышей. Тот, что поменьше, был без крыльца, с плоской крышей и четырьмя небольшими окнами. Перед обоими коттеджами тянулась длинная цветочная грядка примерно в три фута шириной, упиравшаяся в сложенную из камня ограду. Из щелей между камнями выглядывали небольшие красные цветы и тянулись вниз ползучие растения, а справа от крыльца стоял высокий куст фуксии, весь в цвету. Красные лепестки фуксий пятнали дорожку, словно капли крови.

На стук Кейт дверь открыл Рафтвуд. Он был среднего роста, но широк в плечах; его массивное, с полными губами лицо выглядело угрожающим; глаза его, голубовато-серые, глубоко посаженные, казались слишком бледными на фоне несколько поблекших, но все еще замечательно рыжих, золотистого оттенка, волос и ресниц. Кейт редко приходилось встречать у мужчин такой цвет волос. На Рафтвуде были строгий черный костюм, спокойных тонов полосатый галстук и сорочка с высоким воротничком; все это делало его похожим на служащего похоронного бюро. «Неужели это его всегдашний наряд в ранние вечерние часы? — удивилась Кейт! — Или он специально переоделся, так как считает, что именно такую одежду следует носить на погруженном в траур острове? Но в трауре ли остров?»

Они вошли в небольшой квадратный холл. Приоткрытая по левую руку дверь позволяла видеть кухню, а комната справа была явно столовой. Внимание Кейт привлекло то, что всю стену позади сверкающего полированной крышкой продолговатого стола украшают корешки книг в кожаных переплетах.

Рафтвуд открыл дверь в дальнем конце холла и произнес:

— Полицейские прибыли, мадам. Они явились на шесть минут раньше.

Голос мисс Холкум — сильный, авторитетный и, несомненно, принадлежащий представительнице высшего общества — донесся до них очень ясно:

— Тогда проведите их ко мне, Рафтвуд. Мы же не хотим, чтобы нас обвинили в нежелании сотрудничать с полицией.

Рафтвуд отступил в сторону и официально представил пришедших:

— Инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит, мадам.

Комната оказалась больше, чем можно было ожидать при первом взгляде на коттедж. Прямо впереди они увидели четыре окна и застекленную дверь на террасу. По левую руку — камин и перед ним небольшой столик и два стула. Здесь шла игра в скраббл: она явно была в самом разгаре. Сопротивляясь соблазну обвести взглядом комнату, чтобы не проявить неподобающего любопытства, Кейт ограничилась лишь общим впечатлением: насыщенные теплые тона, полированное дерево, коврики на каменных плитах пола, на стенах — картины маслом, а одна стена, так же как в столовой, почти от пола до потолка уставлена книгами в кожаных переплетах. В камине горели поленья, наполняя комнату терпким осенним ароматом.

Мисс Холкум так и осталась сидеть перед доской для игры в скраббл. Она выглядела моложе, чем Кейт ожидала: у нее было волевое, прекрасной лепки лицо, почти без морщин, и огромные, нисколько не замутненные возрастом глаза под изогнутыми бровями. Серо-стальные, с серебряными прядями волосы она зачесала назад и уложила тяжелым, искусно заплетенным узлом пониже затылка. На Эмили Холкум была расклешенная юбка из шерстяной фланели в черную, серую и белую клетку, белый джемпер с высоким горлом и тяжелое янтарное ожерелье с крупными, словно детские стеклянные шарики, камнями. Длинные мочки ушей украшали искусно выделанные янтарные серьги-запонки. Мисс Холкум сделала едва заметный жест в сторону Рафтвуда, и он опустился на стул напротив нее. Затем на какой-то миг она устремила на него пристальный взгляд, будто желая убедиться, что он не двинется с места. И обратилась к Кейт:

— Как видите, инспектор, мы как раз заканчиваем нашу субботнюю игру в скраббл. Сейчас моя очередь делать ход, а у меня осталось семь букв. У моего оппонента… Сколько букв у вас осталось, Рафтвуд?

— Четыре, мадам.

— А в мешке уже ничего нет, так что мы не задержим вас слишком долго. Садитесь, пожалуйста. Я чувствую, что у меня на подставке есть слово из семи букв, но оно мне в голову не приходит. Слишком много гласных. «О», два «И», правда, одно из них краткое, и «Е». Единственная согласная — «М», если не считать «З» и «С». Совершенно необычная история — под конец такие слова редко остаются. И я только что уже подобрала одно.

Наступила пауза. Мисс Холкум разглядывала костяшки с буквами на своей подставке, потом принялась их передвигать. Суставы ее изящных пальцев были искривлены артритом, на внешней стороне ладоней лиловатыми шнурами выделялись вены.

— «МЕЙОЗИС»,[14] мадам, — тихо произнес Бентон-Смит, — третья строчка наверху, справа.

Она повернулась к Бентону. Приняв вопросительный взлет ее бровей за приглашение, он подошел ближе и стал разглядывать доску.

— Если вы поставите «З» на дубль над словом «ЛАК», вы получите еще двадцать два очка за слово «ЗЛАК», тогда «М» попадает на дубль за шесть очков, и слово из семи букв тоже окажется на дубле.

Мисс Холкум произвела подсчет в уме с поразительной быстротой.

— В целом девяносто шесть плюс мои прежние двести пятьдесят три… — Она повернулась к Рафтвуду: — Думаю, это результат, к которому никак не придерешься. Так что вычтите очки за ваши четыре буквы, Рафтвуд, и с чем вы в результате остаетесь?

— У меня двести тридцать девять, мадам, но я должен внести возражение. Мы никогда не оговаривали тот факт, что допускается помощь.

— Мы никогда не оговаривали тот факт, что она не допускается. Мы играем по своим собственным правилам. Это абсолютно согласуется с разумным принципом английского законодательства, гласящим, что дозволено все, что не запрещено законом, в отличие от практикуемого в континентальной Европе принципа, что запрещается все, что законом не санкционировано.

— По моему мнению, мадам, сержант не обладает никаким статусом в нашей игре. Никто не просил его вмешиваться.

Мисс Холкум явно осознала, что беседа принимает оборот, грозящий нежелательной конфронтацией. Она принялась собирать костяшки и укладывать их в мешок, говоря:

— Ну, хорошо. Мы примем предыдущий счет очков. Все равно я остаюсь в выигрыше.

— Но, мадам, я бы предпочел объявить эту игру недействительной и не засчитывать ее результаты при подведении итогов за месяц.

— Ну хорошо, раз вы так упрямитесь. Вы, как мне представляется, не учитываете, что я вполне могла бы и сама найти это слово, если бы сержант не вмешался и меня не перебил. Я была близка к этому.

Молчание Рафтвуда было весьма красноречивым. Чуть погодя он снова проговорил:

— Сержант не имел права вмешиваться. Нам следует установить новое правило: «Никакой помощи».

Бентон-Смит извинился перед мисс Холкум:

— Простите меня, пожалуйста, но вы же понимаете, как это бывает при игре в скраббл. Стоит только заметить слово из семи букв, как молчать об этом становится невозможно.

Мисс Холкум решила взять сторону своего дворецкого.

— Когда человек не участвует в игре, более дисциплинированный ум мог бы подсказать ему, что следует промолчать. Ну что ж, это вмешательство, несомненно, привело наше состязание к быстрому завершению, что, очевидно, и входило в ваши намерения. Обычно после игры мы выпиваем по бокалу вина. Полагаю, не имеет смысла предлагать его вам. Кажется, у вас существует такое правило — не компрометировать себя, выпивая с подозреваемыми? Если мистер Дэлглиш отличается излишней щепетильностью в этом вопросе, его пребывание на Острове окажется не очень приятным: мы гордимся своим винным погребом. Однако, я думаю, вы не сочтете взяткой чашечку кофе?

Кейт приняла предложение. Теперь, когда появилась надежда на то, что беседа наконец состоится, не было нужды спешить. Вряд ли мисс Холкум сможет предположить, что они злоупотребляют ее временем, раз они станут пить предложенный ею кофе, хотя бы и в своем собственном темпе.

Рафтвуд вышел из гостиной, не выказывая признаков какого-либо недовольства. Когда дверь за ним закрылась, мисс Холкум сказала:

— Поскольку мы с Рафтвудом скорее всего должны будем обеспечить друг другу алиби, лучше подождать с вопросами, пока он не вернется. Так мы сможем сэкономить время друг друга. Пока вы ожидаете кофе, может быть, вам захочется выйти на террасу? Вид отсюда открывается поразительный.

Она продолжала собирать костяшки, не двинувшись с места, чтобы провести их на террасу. Они встали и вместе прошли к двери. Верхняя ее часть была застеклена, однако дверь оказалась тяжелой, стекло — очень толстым, и Бентону пришлось сделать некоторое усилие, чтобы ее открыть. У двери имелись петли для ставней, и Кейт увидела, что все четыре окна были снабжены деревянными ставнями. Край скалы отстоял не более чем на пять футов от террасы, вдоль него шла невысокая, по пояс, сложенная из камня ограда. Рокот океана ударил им в уши. Кейт инстинктивно подалась на шаг назад, прежде чем приблизиться к ограде и посмотреть вниз. Далеко под ними облаками белого тумана поднимались брызги от волн, разбивавшихся о скалу с похожим на беспрестанные взрывы грохотом.

Бентон-Смит подвинулся поближе к Кейт. Он произнес, стараясь перекричать грохот:

— Это чудо какое-то! Нет ничего между нами и Америкой! Неудивительно, что Оливер так хотел жить в этом месте.

Кейт расслышала, что в его голосе звучит благоговейный ужас, но ничего не ответила. Ее мысли были далеко — у той лондонской реки, что текла под окнами ее квартиры, у мощной, коричневой, пульсирующей Темзы, исколотой и ослепленной городскими огнями. Ее течение порой казалось таким ленивым, словно это не река, а застойный пруд, и все же, глядя вниз на воду Темзы, Кейт содрогалась от пугающего предчувствия, представляя себе, как скрытая мощь внезапно вырывается наружу, чтобы смыть с лица земли весь город, и взбаламученная вода уносит прочь обломки ее квартиры. И это не было просто капризом воображения. Если растает шапка полярного льда, от прибрежного Лондона мало что останется. Но мысли о квартире неминуемо влекли за собой мысли о Пьере, о постели, согретой его телом, о его руке, протянутой к ней утром. Что он сейчас делает? Насколько эта ночь, проведенная ими вместе, была преднамеренна? Занимает ли она — Кейт — такое же место в его мыслях, как он — в ее? Жалеет ли он о том, что произошло, и не была ли эта ночь всего лишь последним эпизодом в череде его легких побед? Кейт решительно выбросила столь неприятную мысль из головы. Здесь, где сам коттедж, казалось, вырастал прямо из гранитной скалы, пульсировала иная сила, бесконечно более мощная, потенциально гораздо более опасная, чем Темза. Как странно, что эта река и этот океан принадлежат одной и той же стихии, рождают один и тот же вкус соли на губах, один и тот же острый запах. Крохотный клочок пены опустился ей на щеку и высох, прежде чем она успела поднять руку, чтобы его стереть.

Проходили минуты, но вот, как бы одновременно осознав, что они находятся здесь с определенной целью, Кейт и Бентон возвратились в коттедж. Неистовство ветра и океана было тотчас же заглушено. Они снова вошли в мирную домашность гостиной, вдохнули аромат свежесваренного кофе. Столик, на котором шла игра в скраббл, был сложен и убран. Рафтвуд подошел к двери, ведущей на террасу, и встал около нее, как бы желая предотвратить дальнейшую разведку на местности, а мисс Холкум осталась по-прежнему сидеть в кресле, но теперь повернулась к вошедшим. Она сказала:

— По-моему, вон на том диване вам будет вполне удобно. Не думаю, что это займет больше пяти минут. Я полагаю, вы захотите узнать, что мы делали в то время, когда предположительно умер Натан Оливер. Так в какое время это случилось?

— Мы пока не можем сказать с полной уверенностью, — ответила Кейт, — но нам сообщили, что его видели выходящим из Перегрин-коттеджа сегодня утром, примерно в двадцать минут восьмого. Он договорился о том, что придет в медпункт в девять часов, чтобы сдать кровь на анализ, но так туда и не явился. Я предполагаю, что вам уже говорили об этом. Нам необходимо знать, где был каждый из живущих на острове между тем временем, когда мистера Оливера в последний раз видели вчера, и десятью часами сегодняшнего утра, когда было обнаружено тело.

— Что касается нас, на это легко ответить. Я обедала дома, так что я не видела его вчера. Рафтвуд принес мне утренний чай в шесть тридцать и подал завтрак через час. Я больше не видела Рафтвуда до тех пор, пока он не пришел сюда снова — убрать посуду после завтрака и забрать мое серебро, чтобы почистить. Он делает это у себя, в соседнем коттедже, потому что я не выношу запаха чистящих средств.

Серебряные безделушки на круглом столике справа от камина совершенно определенно сверкали, но это вовсе не означало, что их начистили только что. Кейт подозревала, что они всегда блистают чистотой: достаточно просто протереть их мягкой тряпкой, и они снова засверкают.

— А это было в какое время, мисс Холкум?

— Не могу точно указать время. Поскольку я не могла предвидеть, что стану участницей расследования дела об убийстве, я не вела учета времени. Думаю, это могло быть между четвертью и половиной девятого. Я в это время находилась на террасе, дверь в гостиную была открыта. Я слышала Рафтвуда, но я его не видела.

Кейт обратилась к Рафтвуду:

— Не могли бы вы более точно указать время, мистер Рафтвуд?

— Я бы сказал, что было поближе к четверти девятого, инспектор. Но, точно так же как мадам, я не вел учет времени.

А мисс Холкум продолжала:

— Я не видела Рафтвуда до девяти часов, когда заглянула сюда, уходя в медпункт: сегодня мне нужно было сделать ежегодную инъекцию от гриппа.

— И никто из вас не выходил утром из дома, пока вы, мисс Холкум, не ушли в медпункт? — спросила Кейт.

— Я точно никуда не выходила, только на террасу. Лучше вы сами за себя отвечайте, Рафтвуд.

— Я оставался у себя в коттедже, чистил серебро на кухне. Телефон зазвонил вскоре после того, как мадам ушла. Звонил мистер Бойд, чтобы сообщить мне, что мистер Оливер пропал. Он попросил меня принять участие в поисках.

— Но на самом деле вы с ними не пошли? — спросил Бентон.

— Нет. Мне хотелось закончить то, что я делал, и я счел, что спешить ни к чему. Вполне достаточно людей собралось искать мистера Оливера. Гости Острова любят выходить на длительные прогулки и вряд ли ожидают, что какие-то люди бросятся им вдогонку. Мне было непонятно, с чего вдруг такая паника. К тому же я работаю у мадам, а не у мистера Бойда и даже не в Большом доме.

— Но позже вы все-таки пришли к маяку? — спросила Кейт.

— Да, когда вернулась мадам и сказала мне, что мистера Оливера нашли мертвым. Мадам попросила меня пойти туда — посмотреть, может быть, я смогу как-то помочь. Я пришел как раз вовремя, чтобы помочь с носилками.

— А вы или мадам могли бы знать, если кто-то выходил из своего коттеджа сегодня утром? — спросила Кейт.

Ей ответила мисс Холкум:

— Вряд ли. Мы здесь живем почти совсем независимо друг от друга. Вы говорите, что Оливера видели выходящим из Перегрин-коттеджа примерно в двадцать минут восьмого. Ему по меньшей мере понадобилось бы минут пятнадцать, чтобы дойти до маяка. Если бы Рафтвуд был в башне маяка в восемь часов с целью убить Оливера, что, как я понимаю, вы сейчас предполагаете, он вряд ли мог успеть вернуться сюда к половине девятого. А это ведь, как мы считаем, самое позднее, когда он мог явиться забрать серебро. Вероятно, вы сами уже обнаружили, что мы находимся на расстоянии полумили от Большого дома и чуть меньше полумили — от маяка.

— Но ведь у мистера Рафтвуда, конечно, есть велосипед? — возразил Бентон.

— Значит, теперь вы предполагаете, что он туда и обратно ездил на велосипеде? Может быть, вы к тому же предполагаете, что он и меня вез туда, усадив в корзину?

— Мы не делаем никаких предположений, мисс Холкум, — сказала Кейт. — Мы спрашиваем, как и должны спрашивать, о том, где вы находились в эти часы, и то, что мы сейчас расследуем, называется «смерть при подозрительных обстоятельствах». Никто пока не произнес слово «убийство».

— Я нисколько не сомневаюсь, что вы весьма осторожны в этом вопросе и очень стараетесь не произносить это слово. Команда из Скотланд-Ярда — коммандер, детектив-инспектор и полицейский детектив — вряд ли примчалась бы сюда на вертолете расследовать самоубийство или смерть от несчастного случая. Ну хорошо, вам нет нужды прибегать к объяснениям, я понимаю, что никаких толковых объяснений не получу. Если требуется какая-то дополнительная информация, я сообщу ее самому коммандеру Дэлглишу. Подозреваемых на Острове не так уж много, вряд ли он сможет сослаться на то, что слишком занят.

— Он просил меня передать вам, что встретится с вами позже, — сказала Кейт.

— Пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания. Если он считает, что я могу ему еще чем-то помочь, может быть, он будет настолько любезен, что позвонит мне — договориться о времени, которое было бы удобно нам обоим. Утром в понедельник это будет невозможно — у меня назначен визит к зубному врачу в Ньюки. Между тем, я думаю, Рафтвуд будет счастлив показать вам свой велосипед. А теперь, инспектор, я была бы вам весьма признательна, если бы могла остаться в своей гостиной одна.

Велосипед хранился в небольшой каменной пристройке к коттеджу Рафтвуда. По всей вероятности, прежде здесь была прачечная, и медный котел, вделанный в каменную печь, по-прежнему стоял на своем месте. На одной из стен были развешаны инструменты и садовые орудия — в гораздо большем количестве, как подумалось Кейт, чем требовала небольшая полоска возделанной земли перед обоими коттеджами. Все было тщательно вычищено и аккуратно развешано по местам. Велосипед, старый и тяжелый «Рейли», с большой плетеной корзиной, укрепленной впереди, был прислонен к противоположной стене. Передняя шина была спущена.

Бентон-Смит опустился на колени осмотреть шину.

— Здесь разрез чем-то острым, мэм, — сказал он. — Примерно в полдюйма длиной.

Кейт присела на корточки рядом с ним. Трудно было поверить, что этот единственный и точный разрез мог быть сделан чем-то еще, кроме ножа. Однако она ничего не сказала. Только спросила у Рафтвуда:

— Когда же это случилось?

— Два дня назад, инспектор, когда я ездил в Большой дом, чтобы взять там кое-какие чистящие средства.

— Вы видели, чем был сделан разрез?

— В самой покрышке ничего не застряло. Я подумал, что наехал на острый осколок кремня.

Кейт на минуту задумалась, не стоит ли забрать машину прямо сейчас в качестве возможного вещественного доказательства, но отказалась от этой мысли. Велосипед вряд ли мог исчезнуть, а на этой стадии расследования Рафтвуд, как, впрочем, и кто-либо другой, не был главным подозреваемым. Она хорошо представляла себе, какой была бы реакция островных жителей, если бы Бентон-Смит покатил велосипед прочь. «Ну вот, теперь они забрали старый велик несчастного Рафтвуда. Бог знает, что они еще удумают сделать». Кейт лаконично поблагодарила Рафтвуда за помощь, и они ушли.

Несколько минут они шли молча, потом Кейт сказала:

— Я и не подозревала, что вы такой эксперт по игре в скраббл. Вам надо было упомянуть об этом в автобиографии. А другие таланты, о которых вы нам не сообщили, у вас имеются?

Голос Бентона был лишен всякого выражения:

— Сразу как-то не припомню, мэм. Я часто играл в скраббл в детстве, с бабушкой. С бабушкой-англичанкой.

— Ну и отлично. Ничего страшного, что вы не смогли удержаться и решили блеснуть перед ними. Она ведь не приняла нас с вами всерьез, да и он тоже. И ни тот ни другая не постеснялись это продемонстрировать. Устроили нам спектакль. Тем не менее мы получили ту информацию, которую нас просили получить: где они находились сегодня, с семи тридцати утра. А мистер Дэлглиш сам получит все, что ему будет нужно. Ему-то они спектакля не устроят. А что вы о ней думаете?

— Как о подозреваемой?

— А как иначе? Мы же к ней не в гости ходили.

Наконец-то они собираются обсуждать ход расследования как коллеги. Наступила пауза. Минуту спустя Бентон сказал:

— Я думаю, если бы она решила кого-то убить, она была бы совершенно безжалостна. И не думаю, что потом очень мучилась бы сознанием вины. Но где мотив убийства?

— Как говорит Миранда Оливер, ее отец решил во что бы то ни стало выдворить Эмили Холкум из этого коттеджа.

— Нет никаких причин думать, что это ему удалось бы. Она же — Холкум, попечители фонда будут всегда на ее стороне. И ей ведь вроде бы восемьдесят? Возможно, она способна сравнительно легко одолеть лестницу в башне маяка — она показалась мне очень крепкой для своего возраста, но я не могу представить себе, что ей хватило сил перебросить труп Оливера через поручни или втащить его наверх с предыдущего этажа. Я прихожу к выводу, что именно там он и умер. Кто бы ни заманил его на маяк, вряд ли планировал убить его на площадке, идущей вокруг фонаря. Слишком велик риск, что их там увидят.

— Да нет, вряд ли, на морской-то стороне! — возразила Кейт. — И это было бы легче, чем тащить мертвый груз по последнему пролету на верхнюю площадку. Она могла предложить ему побеседовать на свежем воздухе. И он ведь был не такого уж крупного телосложения. Думаю, она могла перевалить его через поручни. Впрочем, тогда ей надо было бы его поднять. А это не так легко.

— Как вы полагаете, Рафтвуд мог бы совершить убийство ради нее? — спросил Бентон-Смит. — Или помочь ей в этом?

— Откуда мне знать, сержант? Не так уж много смысла рассуждать о мотиве или о сговоре, прежде чем мы не проверим все алиби, если они действительно алиби, и не узнаем, кто по-настоящему чист. Главное, что нам нужно, это факты. Если предположить, что он воспользовался велосипедом, каковы шансы, что его могли заметить?

— Шансов не так уж много, мэм, особенно в этом узком проходе. Он укрыт склоном и изгородью, так что если Рафтвуд держал голову низко над рулем, его не было бы видно. А та дырка в покрышке могла быть прорезана ножом. Взгляните на дорожку, жесткая трава, песчаная почва, гладкая галька, кроме каких-нибудь двух-трех камушков. Или же он мог поехать вдоль нижней скалы. На том пути он с полной гарантией мог проколоть шину. Острый кремень прорезал бы ее точно так же, как нож. Но я сказал бы, что разрез сделан специально, не так важно чем.

— Но это не обязательно указывает на вину. Он мог сделать разрез, потому что ему пришло в голову устранить всякие подозрения на его счет, в надежде что тогда мы оставим их обоих в покое.

— Тогда почему бы не сделать это более убедительно? — возразил Бентон-Смит.

— Времени не было. Эта идея могла прийти ему в голову незадолго до нашего к ним прихода. В сарайчике были инструменты и пара больших ножниц. Любой острый предмет подошел бы.

— Но, мэм, если и убийство, и алиби были преднамеренными, разве он не мог испортить велосипед гораздо раньше?

— Вот тут вы правы, сержант.

Остаток пути до Кум-Хауса они шли молча, но Кейт чувствовала, что молчание было дружелюбным, что одна из секций ограды была осторожно приотворена.

11

Дэлглишу показалось удивительно интересным то, какими разными, хотя бы внешне, были коттеджи, которые он успел увидеть. Похоже было, что архитектор, получив простой план, всячески старался избежать ведомственного однообразия. Коттедж «Тюлень» обещал быть одним из наиболее привлекательных. Построенный всего футах в тридцати от края скалы, он, несмотря на незамысловатую планировку, отличался приятной симметрией в расположении окон и тщательно продуманной соразмерностью стен и крыши. Главных комнат в коттедже было всего две: большая спальня с современной душевой — наверху и гостиная с кухней — внизу. Окна выходили на две стороны, так что комнаты были полны света. Все было сделано для того, чтобы Дэлглиш мог здесь чувствовать себя удобно; он заключил, что это миссис Бербридж не пожалела усилий. Перед широким, облицованным камнем камином, на каменной плите, — плоская корзина из древесной дранки, полная поленьев и бездымных брикетов, с уже приготовленной растопкой; слева, в углублении, Дэлглиш заметил железную дверцу духовки для хлеба и, открыв ее, увидел, что там тоже лежит запас растопки.

Обстановки в гостиной — минимум, но она хорошо продумана: два мягких кресла перед камином и простой обеденный стол посреди комнаты, у стола — два стула с прямыми спинками. Под окном, выходящим на море, — письменный стол в современном функциональном стиле. Кухонька крохотная, словно кухня на борту самолета, но хорошо оборудованная, с небольшой электроплитой и микроволновой печью. Здесь обнаружился щедрый запас апельсинов и соковыжималка, а в холодильнике — молоко, полдюжины яиц и четыре порции бекона, не в целлофане, а в специальном пластмассовом контейнере; кроме того — крем-брюле и полбатона хлеба явно домашней выпечки. На полке шкафчика лежали пакетики овсянки и кукурузных хлопьев для завтрака и стояла банка с завинчивающейся крышкой, полная мюсли. В другом шкафчике — столовая и чайная посуда и столовые приборы, а также стаканы и три бокала для вина. Там же стояли шесть бутылок: три — белого новозеландского «Совиньона» и три — «Шато батай» 1994 года — качество этих вин не допускало питья на ходу. Кто же за них заплатит? — подумалось ему. — А то еще может случиться, что люди мелочные захотят счесть это вино побуждением к выпивке или сознательной попыткой споить полицейских. Насколько же, по мысли хозяев, должно хватить этого вина? Были ли эти бутылки результатом дружелюбного расчета миссис Бербридж, решившей, что именно столько вина могут выпить трое полицейских офицеров за пару дней, и — если бутылки окажутся пустыми раньше — заменят ли их полными?

Были здесь и другие признаки стараний миссис Бербридж, чтобы ему было удобно. Они позабавили его, так как ясно говорили о ее попытках понять, что он такое как личность, и представить себе его вкусы. В нишах по обе стороны камина располагались встроенные книжные полки, которые, как можно было предположить, обычно стояли пустыми, чтобы гости могли заполнить их привезенными с собой книгами. Миссис Бербридж выбрала для него книги из библиотеки: «Миддлмарч» — надежная опора, привычный и удачный выбор для чтения на безлюдном острове, и четыре томика стихов — Броунинг, Хаусман, Элиот и Ларкин. Хотя телевизора в гостиной не было, здесь имелся современный стереофонический музыкальный центр, и на другой полке миссис Бербридж разместила целую коллекцию специально отобранных компакт-дисков, или, может быть, она просто взяла их из шкафа фонотеки как придется? Их разнообразие вполне могло удовлетворить, хотя бы на некоторое время, не слишком капризный вкус: месса си-минор Баха и его виолончельные сюиты в исполнении Поля Тортелье, песни Финци, вокальные пьесы Генделя и Вивальди в исполнении Джеймса Баумэна, Девятая симфония Бетховена и «Женитьба Фигаро» Моцарта. Но миссис Бербридж, как видно, не смогла догадаться о любви Дэлглиша к джазу и пойти ему навстречу также и в этом.

Дэлглиш не предложил своей группе пообедать вместе и за обедом обсудить ход расследования. Обеденный ритуал — необходимость подавать еду, пытаться справиться с незнакомой кухней и в конце концов еще и посуду мыть — был бы бесполезной тратой времени и неминуемо заставил бы отложить серьезное обсуждение. Кроме того, он рассудил, что Кейт и Бентон скорее предпочтут поесть в своих апартаментах, каждый у себя, а может быть, и вместе. Впрочем, «апартаменты» — не очень подходящее слово, слишком объемное для служебных квартир в конюшенном корпусе. Ему хотелось бы знать, как строятся отношения между его сотрудниками, когда они вдвоем работают без него. Кейт вполне могла справиться с подчиненным ей мужчиной, тем более с человеком, явно интеллектуальным и к тому же обладающим привлекательной внешностью. Однако Дэлглиш проработал с ней достаточно долго, чтобы почувствовать, что оксфордское образование Бентона в сочетании с нескрываемым честолюбием вызывало у нее чувство некоторой неловкости. Бентон всегда был безупречно корректен, но Кейт не могла не заподозрить, что за этими темными внимательными глазами кроется всегдашняя готовность судить вышестоящих сотрудников и аккуратный расчет карьерных возможностей.

Миссис Бербридж, очевидно, предвидела, что они будут есть отдельно. Она не добавила лишних тарелок или столовых приборов, только бокалы для вина и пару кружек, что позволяло предположить, что она допускает — пить они все же могут и втроем. На полке шкафчика лежала написанная ее рукой записка: «Пожалуйста, позвоните, если Вам понадобится что-нибудь еще». Дэлглиш решил, что нужно свести просьбы к минимуму. Если он и его коллеги решат поесть вместе, нетрудно будет принести все необходимое из конюшенного корпуса.

Обед был оставлен ему в металлическом контейнере с судками, стоявшем на полке под деревянным ящиком с надписью «Для писем». В записке, прикрепленной к большему судку, говорилось:

«Пожалуйста, разогрейте оссо букко[15] и печеный картофель в духовке в течение тридцати минут при 160 градусах. Крем-брюле — в холодильнике».

Следуя инструкции и накрывая на стол, он с грустной иронией размышлял о странности ситуации. В прежние годы, с тех пор как сержантом он поступил на службу в управление уголовной полиции, ему уже приходилось вспоминать свои «трапезы» на дежурстве, торопливые или не очень, на воздухе или в помещении, в одиночестве или вместе с коллегами, довольно вкусные или едва съедобные. Большинство из них, конечно, давно забылись, но некоторые, особенно из тех времен, когда он был молодым полицейским детективом, по-прежнему порой тревожили его память: зверское убийство ребенка стало навсегда нелепейшим образом ассоциироваться с бутербродами с сыром, которые с яростной энергией делала мать ребенка; гора никому не нужных квадратных ломтиков все росла и росла, когда вдруг с пронзительным криком женщина схватила нож обеими руками и вонзила его в разделочную доску, а затем, рыдая, упала лицом в рассыпающуюся гору хлеба с сыром. Или — он, вместе со своим напарником, сержантом-детективом Нобби Кларком, прячется под мостом от проливного дождя, пока они ждут прибытия судебного патологоанатома. Нобби Кларк достает из следственного чемоданчика два пирожка с мясом: «А ну-ка, пожуй малость, сынок. Жена спекла. Сразу оживешь». Дэлглишу до сих пор вспоминалось чувство покоя, исходящее от еще теплых пирожков, зажатых в замерзших руках; никогда больше еда не казалась ему такой вкусной. Но трапезы на острове Кум, похоже, будут из самых странных. Неужели он и его коллеги станут получать пищу по милости убийцы? Вне всякого сомнения, управление уголовной полиции когда-нибудь заплатит — кто-нибудь из чиновников Скотланд-Ярда возьмет на себя труд выяснить, сколько надо заплатить, а в Кум-Хаусе, как можно предположить, уже имели место взволнованные консультации мистера Мэйкрофта с миссис Бербридж по поводу беспорядка, привнесенного приездом полицейских в домашний уклад острова. Совершенно очевидно, что их решили принять как обычных гостей. Но значило ли это, что они могут обедать в Большом доме, если предупредят о своем желании заранее? Хотя бы в этом Дэлглиш мог уберечь Мэйкрофта от неловкости. Однако он был благодарен, что сегодня вечером миссис Бербридж или миссис Планкетт решили, что после ленча, состоявшего из сандвичей и чая, им полагается горячий обед.

И все же, когда оссо букко было готово, аппетит Дэлглиша вопреки стимулирующему запаху лука, помидоров и чеснока, заполнившему кухню, загадочным образом угас. После нескольких кусочков телятины, такой нежной, что мясо само отделялось от кости, он понял, что слишком устал, чтобы есть. Убирая со стола, он убеждал себя, что это неудивительно. Он неделями перерабатывал, пока неожиданно не возникло теперешнее дело, и здесь, на Куме, даже в те минуты, что он оставался один, остров рождал в нем странное беспокойство. Неужели он, Дэлглиш, не поддается спокойствию этого острова из-за того, что утратил свой собственный покой? Сейчас в его душе бушевал вихрь надежд, тоски и отчаяния. Он стал вспоминать о женщинах, которые ему когда-то нравились, которых он уважал, дружбой которых дорожил, близостью с которыми наслаждался. Отношения с ними не требовали иных обязательств, кроме сохранения тайны, и не рождали иных ожиданий, кроме стремления дарить и получать наслаждение. Женщины, которые ему нравились — утонченные, интеллектуальные, — не искали постоянства. Они занимались престижной работой, у них были доходы повыше, чем у него, а также собственные дома. Час, проведенный с детьми друзей, усиливал их убежденность в том, что материнство — пожизненный приговор, и они были благодарны судьбе за то, что психологически к этому не приспособлены. Они признавались в эгоизме без всякого стеснения, и если потом жалели об этом, никогда не отягощали Адама своими жалобами. Его отношения с женщинами обычно заканчивались из-за требований, предъявляемых его работой, и если с той или другой стороны возникала обида, гордость обязывала это чувство скрывать. Однако сейчас, полюбив, как ему казалось, впервые после смерти совсем еще молодой жены во время родов, Дэлглиш нуждался в недостижимых гарантиях, в доказательствах, что любовь не угаснет — не менее того! Как все-таки странно, что секс — это так просто, а любовь — сплошные сложности!

Усилием воли он заставил себя выбросить из головы образы прошлого и личные проблемы настоящего. Надо было заняться делом: Кейт и Бентон явятся сюда через пять минут. Вернувшись на кухню, он заварил крепкий кофе, откупорил бутылку красного и раскрыл дверь коттеджа в мягкий, ароматный вечер, ярко освещенный звездами, высыпавшими на синий полог неба.

12

Кейт и Бентон-Смит ели каждый у себя, забрав судки с обедом на кухне Кум-Хауса после телефонного звонка миссис Планкетт. Кейт подумала, что если бы она работала здесь с Пьером Таррантом, они обедали бы вместе, на время забыв о соперничестве, и спорили бы о расследовании дела. Но с Бентоном-Смитом все было иначе, и вовсе не потому, что он младший по чину — это никогда ее не беспокоило, если коллега был ей по душе. Но А.Д., как обычно, прежде всего спросит мнение младшего, и если Бентон настроен похвастать своим интеллектом, она не намерена устраивать ему генеральную репетицию. В конюшенном корпусе им предоставили квартиры бок о бок. Кейт мельком посмотрела обе, прежде чем сделать свой выбор, и знала, что квартира Бентона — зеркальное отражение той, что получила она. Комнаты были обставлены довольно скупо; как и у нее, гостиная Бентона была небольшая, размером около двенадцати футов на восемь, крохотная кухонька, где можно было лишь разогреть еду и приготовить горячее питье, а наверху — спальня с одной кроватью и душевой за стенкой.

Она понимала, что эти квартирки обычно занимают сотрудники, работающие поденно или понедельно. Несмотря на то что миссис Бербридж, видимо, с помощью Милли, приготовила комнаты для этой неожиданной и вряд ли желанной гостьи — постель свежезастелена, кухня блистает чистотой, хлеб и молоко в холодильнике, — в квартире все же оставались следы пребывания предыдущей обитательницы. Справа от кровати висела гравюра Рафаэлевой Богоматери с младенцем, а слева — семейная фотография в дубовой рамке. Все семейство, обездвиженное сепией, продуманно расположилось у поручней морского пирса: бабушка и дедушка (дедушка — в инвалидном кресле) широко улыбаются, родители в праздничной летней одежде и трое ребятишек, круглолицых, с одинаковыми челками, напряженно смотрят прямо в объектив фотокамеры. Можно было предположить, что одна из этих фигур и есть та, что обычно занимает эту квартиру. Ее домашний халат из розовой шенили[16] висел в стенном шкафу, тапочки стояли наготове прямо под ним, а на книжной полке Кейт обнаружила романы Кэтрин Куксон в бумажных обложках. Снимая с плечиков этот халат и вешая вместо него свой собственный, Кейт почувствовала, что непрошено вторгается в чужую личную жизнь.

Она приняла душ, сменила блузку и энергично расчесала щеткой волосы, а затем снова заплела их в косу и постучала в дверь Бентону, подавая сигнал, что готова. Он немедленно вышел к ней, и она увидела, что он тоже переоделся: на нем был костюм в стиле Неру, такого темного зеленого цвета, что казался черным. В этом костюме Бентон был похож на священнослужителя и казался полным достоинства чужестранцем. Однако он не стеснялся своего наряда, будто давно привык его носить и надел его сейчас просто потому, что чувствовал себя в нем удобно и легко. Возможно, так оно и было. Кейт очень хотелось спросить: «Зачем было переодеваться? Мы ведь не в Лондоне и идем не на прием!» — но она понимала, что он может вполне справедливо принять ее слова за мелочную придирку. И кроме того, разве сама она не сделала то же самое?

Они молча пошли через мыс по тропе, ведущей к коттеджу «Тюлень». Позади них светящиеся окна Большого дома и отдаленные огоньки коттеджей только усиливали тишину вечера. Заход солнца словно стер иллюзию лета. Воздух был пропитан запахами позднего октября, по-прежнему не по сезону теплого, но с первыми признаками осеннего холодка, и от земли поднимался слабый аромат, словно угасающий свет вытягивал с поверхности мыса благоухание ушедшего дня. Темнота была бы абсолютной, если бы не звезды. Никогда еще они не казались Кейт такими бесчисленными и сверкающими или такими близкими. Они заполняли мохнатую тьму свечением, так что, глядя вниз, можно было разглядеть узкую тропу, вьющуюся чуть поблескивающей лентой, и даже отдельные травинки, мерцающие в свете звезд серебром, словно крохотные копья.

Открытая дверь коттеджа «Тюлень» находилась на его северной стороне, и свет из нее падал на выстланный каменными плитами дворик. Кейт заметила, что Дэлглиш совсем недавно зажег огонь в камине. Растопка еще потрескивала, и пламя пока еще не тронуло нескольких бездымных брикетов. На столе стояли открытая бутылка вина и три бокала. Комнату наполнял аромат свежесваренного кофе. Кейт и Бентон предпочли вино, и, пока Дэлглиш наполнял бокалы, Бентон придвинул рабочее кресло к обеденному столу.

Эту часть расследования Кейт любила больше всего и всегда ждала ее с нетерпением: спокойные минуты, обычно в конце каждого дня работы, когда оценивается сделанное и обсуждаются планы дальнейших действий. Это время разговоров и молчаний, с по-прежнему растворенной в ночь дверью коттеджа, с пляшущими на каменном полу красными отблесками горящего в камине огня, с запахом вина и кофе, давало Кейт пусть не совсем полную, но все же возможность ощутить уют и безопасность домашнего очага, которых она никогда не знала в детстве и которые, как ей представлялось, должны составлять самую суть семейной жизни.

А.Д. уже расстелил на столе карту острова.

— Разумеется, — начал он, — мы можем считать, что расследуем убийство. Мне не хочется использовать это слово в разговоре с кем-либо из живущих на острове до тех пор, пока мы не получим подтверждения от доктора Гленистер. Если все сложится удачно, оно может прийти завтра, примерно к полудню. Давайте пока рассмотрим имеющиеся факты, насколько они нам сейчас известны. Только сначала нам надо придумать имя предполагаемому убийце. Какие будут предложения?

Кейт была знакома эта неизменная манера Дэлглиша. Он терпеть не мог таких прозвищ, как «приятель» и ему подобных, широко используемых в повседневной полицейской практике. Ей следовало бы подготовиться, но сейчас в голове не было ни одной подходящей идеи. А Бентон сказал:

— Мы могли бы называть его «Смитон», сэр, по имени создателя маяка на Портландском мысу. Ведь здешний маяк — копия Портландского.

Дэлглиш не счел нужным его поправить, только сказал:

— Это, пожалуй, слишком жестоко по отношению к такому блистательному архитектору.

— А можно — Калкрафт, — снова предложил Бентон, — был такой вешатель в девятнадцатом веке.

— Что ж, пусть будет Калкрафт. Итак, Бентон, что нам известно?

Бентон отодвинул свой бокал чуть в сторону и встретил взгляд Дэлглиша.

— Жертва, Натан Оливер, приезжал на остров Кум регулярно, каждые три месяца, и оставался всегда на две недели. В этот раз он прибыл в понедельник, вместе с дочерью Мирандой и секретарем Деннисом Тремлеттом. Так обычно и бывало. Некоторые известные нам факты получены в результате информации, которая может быть не вполне точной или совсем неточной, но его дочь утверждает, что Оливер вышел из Перегрин-коттеджа сегодня утром, около двадцати минут восьмого, без всегдашнего горячего завтрака. Его труп был обнаружен в десять часов утра Рупертом Мэйкрофтом, к которому очень скоро подошли Дэниел Пэджетт, Гай Стейвли, Джаго Тэмлин, Милли Трантер и Эмили Холкум. Очевидная причина смерти — удушение, имевшее место либо в помещении под фонарем маяка, либо выше — на круглой площадке. Затем Калкрафт принес альпинистскую веревку, завязал ее узлом вокруг шеи Натана Оливера, закрепил веревку за поручни и перебросил через них тело жертвы. Следовательно, Калкрафт должен обладать достаточной силой для того, чтобы если и не втащить мертвый груз — труп Оливера — по недлинному лестничному пролету на верхнюю площадку, то хотя бы для того, чтобы перевалить его через поручни.

Вы говорили, сэр, что показания доктора Шпайделя поразили вас тем, что были далеко не полными. Он написал Оливеру записку, прося его о встрече на маяке сегодня утром, в восемь часов. Эту записку он вручил Милли Трантер, которая утверждает, что передала ее, опустив в ящик для писем у двери Перегрин-коттеджа. Она признает, что рассказала о поручении Джаго Тэмлину. Миранда Оливер и Тремлетт могли прочесть записку, как и всякий, кто мог иметь доступ к автотележке. Однако получил ли Оливер эту записку? Если нет, зачем он пошел к маяку? Если встреча была назначена на восемь часов, почему он отправился туда в семь двадцать? Было ли время встречи, указанное в записке, изменено, и если так, то кем? Восемь нельзя легко изменить на семь тридцать, если не зачеркнуть и не надписать новое время над зачеркнутым. А это было бы до смешного нелепо. Это дало бы Калкрафту всего тридцать минут — при условии, что Оливер пришел вовремя, — чтобы встретиться с ним, подняться на самый верх башни, совершить убийство и уйти. Разумеется, Калкрафт мог уничтожить оригинал и заменить записку. Но все равно было бы нелепо изменить назначенное время всего на тридцать минут.

Помимо всего прочего, имеется дополнительное доказательство — дверь маяка. Шпайдель утверждает, что она была заперта, когда он пришел. Это означает, что кто-то находился внутри башни: Оливер, его убийца или они оба. Когда он вернулся, примерно через двадцать пять минут, она была открыта, и он заметил, что одной веревки на крюке нет. Он ничего не слышал. Но с другой стороны, могли он что-нибудь услышать внизу, на расстоянии 120 футов от помещения, где совершилось убийство? Однако возможно, что Шпайдель лгал. У нас ведь имеется только его утверждение, что дверь была заперта и что он так и не встретился с Оливером. Оливер мог ждать его, как было запланировано, а Шпайдель мог сам его убить. Кроме того, у нас есть только показания Шпайделя, подтверждающие время смерти Оливера. Но почему он выбрал маяк для этой встречи? Мы знаем, что он солгал, сказав мистеру Дэлглишу, что маяки — его хобби.

— Предполагалось, что вы представите нам факты, — сказала Кейт. — А вы отклонились и перешли к предположениям. Есть еще вещи, которые нам определенно известны. Оливер всегда был трудным гостем, но в этот раз он, кажется, был еще более несговорчив, чем обычно. Был скандал у причала, когда он узнал, что пробирки с кровью, сданной им на анализ, потеряны, затем последовала его жалоба Мэйкрофту, повторное требование переселить Эмили Холкум и предоставить ему коттедж «Атлантик» и сцена за обедом в пятницу. Кроме того — помолвка Миранды с Тремлеттом. При этом все трое ведут себя весьма странно, не правда ли? Оливер возвращается домой после обеда поздно, когда Миранда уже легла, и уходит утром, пока она еще не встала с постели. Похоже, он решил не видеться с ней. И зачем он заказал катер на сегодня? Для кого? Можем ли мы поверить рассказу Миранды, что он примирился с этим браком? Разве это характерная реакция для человека, который был столь эгоистично поглощен своей работой, что категорически исключал малейшее неудобство, способное ему помешать? А может быть, мотив убийства кроется гораздо глубже, в далеком прошлом?

— Но если так, — возразил Дэлглиш, — зачем Калкрафту было ждать до этих выходных? Оливер регулярно приезжал на остров. У большинства наших подозреваемых было более чем достаточно времени и возможностей совершить свою месть гораздо раньше. А если это месть, то за что? Этот конец недели вовсе не такой уж удачный выбор: на острове всего два других гостя, приходящие сотрудники — все на материке, возможных подозреваемых всего тринадцать человек. Пятнадцать, если мы добавим к ним миссис Планкетт и миссис Бербридж.

— Но ведь это как посмотреть, сэр, — возразил Бентон. — Меньше тех, кого можно заподозрить, но ведь и больше шансов передвигаться по острову незамеченным.

А Кейт сказала:

— Но ведь дело выглядит так, будто Калкрафт мог быть вынужден действовать именно в эти выходные. Так что же изменилось с прошлого приезда Оливера на Кум? Приехали два человека, которых в прошлый визит Оливера, три месяца назад, здесь не было, — это доктор Шпайдель и доктор Йелланд. Произошел инцидент с потерянными пробирками с кровью, приведший к тому, что Оливер пригрозил поселиться здесь навсегда. И кроме того — помолвка Тремлетта и Миранды. Трудно увидеть в ней убийцу, но она могла спланировать это вместе с Тремлеттом. Вполне очевидно, что из них двоих она более сильная.

— Давайте-ка взглянем на карту, — сказал Дэлглиш. — Калкрафт мог пойти к маяку либо потому, что у него была отдельная договоренность с Оливером о встрече, что кажется маловероятным совпадением, хотя мы знаем и более неправдоподобные случаи, либо потому, что он прочел записку и изменил время, или же потому, что случайно увидел идущего по тропе Оливера и последовал за ним. Само собой разумеющийся маршрут — вдоль нижней скалы. Люди, которым удобнее всего пользоваться этой дорогой, живут либо в Кум-Хаусе, либо в коттеджах на юго-западной стороне острова. Это муж и жена Стейвли, Дэн Пэджетт, Рафтвуд и мисс Холкум. Есть еще нижняя скала на восточной стороне, она тянется дальше коттеджа «У часовни», но ее прерывает гавань. Нам следует помнить, что записка была доставлена накануне вечером. Калкрафт мог отправиться на маяк ночью в пятницу, под покровом темноты, и оставаться там в ожидании до раннего утра субботы. Кроме того, вполне возможно, что его вовсе не беспокоило, увидят его или нет, поскольку есть вероятность, что тогда убийство в его намерения не входило. Он мог убить Оливера непреднамеренно, тогда это скорее убийство по неосторожности или случайное убийство. В настоящий момент нам приходится работать практически в полной темноте. Нам необходимо получить заключение доктора Гленистер о результатах аутопсии, а еще — снова опросить доктора Шпайделя. Будем надеяться, что он достаточно хорошо себя чувствует.

Прошел час и настало время прекратить рассуждения. Завтра их ждал трудный день. Дэлглиш встал, Кейт и Бентон последовали его примеру.

— Увидимся утром, после завтрака, — сказал он, — и определим программу действий. Нет, оставьте бокалы, Бентон, я сам ими займусь. Добрых снов вам обоим.

13

Бокалы были вымыты и убраны на место, огонь в камине догорал. Он решил послушать перед сном Моцарта. Выбрал второй акт «Женитьбы Фигаро», и голос Кири Теканава, сдержанный, сильный и такой необычайной красоты, что замирало сердце, заполнил весь коттедж. Этот си-ди они с Эммой слушали в его квартире над Темзой. Пространство внутри каменных стен коттеджа было слишком замкнутым, чтобы вместить такую красоту, и Дэлглиш снова растворил дверь в ночь, и страстная тоска графини по мужу поплыла над мысом, поднимаясь все выше и выше — к звездам. У стены коттеджа было что-то вроде скамьи, и Адам сидел и слушал. Он дождался конца второго акта и только затем вернулся, чтобы выключить проигрыватель, а потом снова вышел — в последний раз взглянуть на ночное небо.

Через мыс, от коттеджа Адриана Бойда, шла женщина. Увидев Дэлглиша, она остановилась. По уверенной походке и поблескиванию золотистых волос в свете звезд он тотчас же узнал Джо Стейвли. А она, всего лишь миг поколебавшись, направилась к нему.

— Так вы все-таки выходите из дома по ночам? — с улыбкой спросил он.

— Только когда есть причина. Я подумала, что сегодня вечером не следует оставлять Адриана одного. Этот день был кошмарным для всех нас, но для него он оказался особенно ужасным. Так что я пошла поесть оссо букко с ним вместе. К сожалению, он совсем не пьет. А мне не помешал бы бокал вина, если это не доставит вам слишком много хлопот. Гай скорее всего уже лег, а я не люблю пить одна.

— Ну что вы, какие же это хлопоты?

Джо вошла в коттедж вслед за ним. Дэлглиш откупорил вторую бутылку красного и поставил на стол вместе с двумя бокалами. На Джо был красный жакет с поднятым воротником, обрамлявшим ее лицо. Теперь она сбросила его и повесила на спинку стула. Они сели друг против друга, ни один из них не произнес ни слова. Дэлглиш наполнил бокалы. Сначала Джо принялась пить вино большими глотками, как воду, словно пытаясь утолить жажду. Потом поставила бокал на стол, вытянула ноги и удовлетворенно вздохнула. Камин угасал, лишь тоненькая струйка дыма поднималась от последнего обугленного полена. Наслаждаясь тишиной, Дэлглиш подумал, а не бывало ли так, что порой гости острова оказывались пресыщены этой тишиной и уединением и стремились как можно скорее вернуться к соблазнительному блеску своей обычной, подстегиваемой тестостероном жизни? Он задал этот вопрос Джо Стейвли. Она рассмеялась:

— Такое бывало, во всяком случае, мне об этом говорили. Но очень редко. Они же знают, на что идут, еще до того, как сюда приезжают. Они же платят именно за тишину, и — можете мне поверить — она им недешево обходится. Разве у вас никогда не возникает такое чувство, что если вам надо будет ответить на еще один вопрос, услышать еще один телефонный звонок, увидеть еще чье-то лицо, вы начнете визжать, как сумасшедший? И кроме того, здесь ведь абсолютно безопасно. С этими теперешними террористами, с существующей угрозой похищения, должно быть вершиной счастья спать, не запирая двери и окна и не имея у дома спецохранника или полицейского, следящего за каждым вашим движением.

— Вы не думаете, что смерть Оливера положит коней этим иллюзиям? — спросил Дэлглиш.

— Сомневаюсь, — ответила она. — Кум оправится. Этот остров сумел позабыть гораздо более ужасные события, чем то, что положило конец Натану Оливеру.

— Такую дружную неприязнь к Оливеру, как мне представляется, должно было вызвать что-то более серьезное, чем его нежелание считаться с другими и вести себя не так, как подобает гостю острова, — сказал Дэлглиш. — Что-то произошло между ним и Адрианом Бойдом?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что мистер Бойд — ваш друг. Вероятно, вы понимаете его лучше, чем кто бы то ни было на этом острове. Это значит, что скорее всего именно вы знаете правду.

— И что именно я скорее всего сообщу ее вам?

— Не исключено.

— А у него вы спрашивали? Вы разговаривали с Адрианом? — Сейчас Джо пила вино гораздо медленнее, явно им наслаждаясь.

— Нет. Пока еще нет.

— Тогда не надо. Послушайте! Никто, даже вы сами, на самом деле не верит, что Адриан имеет хоть какое-то отношение к смерти Оливера. Он не более способен на убийство, чем вы и я… Может быть, даже в тыщу раз меньше. Зачем причинять ему боль? Зачем ворошить прошлое, которое никак не связано со смертью Оливера, не связано с тем почему вы здесь, не связано с вашей работой?

— Очень боюсь, что ворошить прошлое — это часть моей работы.

— Вы же опытный детектив. Мы знаем о вас. Так что не надо мне говорить, что вы всерьез считаете Адриана подозреваемым. Похоже, вы просто раскапываете грязь ради развлечения… ради наслаждения властью, если хотите. Я хочу сказать, должно быть, вам дает какое-то удовлетворение то, что вы можете задавать вопросы, а мы должны на них отвечать. А если мы не отвечаем, мы выглядим виновными; если же отвечаем, вторгаемся в чью-то личную жизнь. И ради чего? Не надо мне говорить, что все это ради торжества справедливости или истины. «Что есть истина?» — насмешливо спросил Пилат и не стал дожидаться ответа. Он кое-что знал о жизни, этот Пилат.

Джо удивила Дэлглиша этой цитатой, но с какой стати он предположил, что она не читала Бэкона? Кроме того, его поразила страстность ее речи, и все же, несмотря на горячность, с какой она произносила свои слова, он не чувствовал в них личного антагонизма. Он, Дэлглиш, был всего лишь заменителем. Истинный враг навсегда ушел туда, где ее ненависть уже не могла его настигнуть.

— У меня нет времени на квазифилософские споры об истине и справедливости, — сказал он мягко. — Я способен с уважением относиться к доверительным сообщениям, но лишь до определенной степени. Убийство разрушает закрытость личной жизни — личной жизни подозреваемых, близких жертвы, любого человека, оказавшегося в контакте с этой смертью. Я начинаю уставать от того, что вынужден то и дело повторять это людям, но это так или иначе приходится принять. Вы чувствуете, что имеете право защищать вашего друга. Натану Оливеру уже ничья защита не поможет.

— А если я скажу вам, вы обещаете поверить, что я говорю правду, и оставить Адриана в покое?

— Я не могу вам это обещать. Я могу сказать, что, если мне станут известны факты, мне будет легче опрашивать его, не причиняя слишком больших страданий. Причинять боль не входит в наши задачи.

— Неужели? Да ладно, ладно, я признаю, что вы не специально это делаете. Одному Богу известно, какими бы вы оказались, если бы это входило в ваши задачи!

Дэлглиш поборол желание резко ей ответить, но это не стоило ему большого труда. Он вспомнил, что ему говорили в высоком кабинете Скотланд-Ярда. По вине ее мужа умер восьмилетний мальчик. Это был результат медицинской ошибки, но местная полиция, видимо, все же была привлечена, хотя бы и в самой малой степени. Хватило бы одного сверхусердного офицера полиции, чтобы вызвать такое горькое негодование.

Джо подтолкнула к нему свой бокал, и он снова его наполнил. Потом спросил:

— Адриан Бойд — алкоголик?

— Как вы узнали?

— Я не знал. Расскажите мне, что произошло.

— Он отправлял какой-то очень важный обряд, служил Божественную литургию или что-то вроде того. Он сначала уронил потир, а потом и сам упал, смертельно пьяный. Или сам сначала упал, смертельно пьяный, и уронил потир. Некоторое время до этого он принял храм и приход, где до него служил священником муж миссис Бербридж, а один из церковных старост знал, что миссис Бербридж переехала на Кум, и, вероятно, кое-что об этом острове слышал. Он написал нашему тогдашнему ответственному секретарю и попросил, чтобы Адриану дали здесь какую-нибудь работу. Адриан — человек способный и знающий. Он и тогда уже умел пользоваться компьютером, и он прекрасно разбирается в математике. Сначала все шло хорошо. Он жил здесь больше года, совершенно трезвый, и мы надеялись, что так теперь будет всегда. И вот тут-то все и произошло. Натан Оливер совершил свой ежеквартальный наезд на остров. Однажды вечером он пригласил Адриана поужинать с ним и дал ему вина. И случилось неизбежное. Все, чего смог здесь добиться Адриан, было уничтожено за один вечер.

— Оливер знал, что Бойд — алкоголик?

— Конечно, знал. Он потому его и пригласил. Он все спланировал заранее. Он как раз писал книгу, где один из персонажей был пьяница, и ему хотелось своими глазами увидеть, что бывает, когда ты поишь алкоголика вином.

— Но почему здесь? — спросил Дэлглиш. — Он мог своими глазами увидеть, как пьяница погружается в алкогольный ступор, в десятке лондонских клубов, известных мне поименно. Нельзя сказать, что это так уж редко встречается.

— Или на улицах, в любой субботний вечер, — заметила Джо. — Ох, но ведь это совсем не то же самое, верно ведь? Ему нужен был человек, который пытался справиться с одолевавшими его демонами. Ему нужно было время и уединение, дававшие ему возможность контролировать ситуацию и наблюдать ее ежеминутно. И я думаю, он хотел, чтобы его жертва была под рукой и являлась к нему по первому зову, как только он подошел к этой фазе своего сюжета.

Дэлглиш заметил, что она вся дрожит. Ее переполняло такое мощное моральное негодование, что ему казалось — оно просто физически, как волны об утес, ударяется о твердый камень стен и, отпрянув от них, заполняет комнату сгущенной до предела ненавистью. Он подождал немного, затем спросил:

— Что было дальше?

— Кто-то, возможно, сам Оливер вместе с этим его редактором или с дочерью, отнес Адриана в его коттедж. Ему потребовалось целых два дня, чтобы протрезветь. Мы и не знали о том, что на самом деле случилось, только — что он пил. Предполагалось, что он каким-то образом добрался до вина в Большом доме, только не могли понять как. Через два дня он отправился вместе с Джаго на материк получить зарплату за неделю и исчез. В том же месяце, только чуть позже, я поехала домой, в Лондон, и как-то вечером обнаружила Адриана у собственной двери, мертвецки пьяного. Я забрала его к себе и ухаживала за ним несколько недель. Потом привезла его обратно на Кум. Таков конец истории. Пока мы жили вместе, он рассказал мне о том, что произошло.

— Вам пришлось нелегко.

— Ему тоже. Меня вряд ли можно считать идеальной соседкой по комнате, особенно когда мне даже выпить нельзя. Я поняла, что моя лондонская квартира — место для этого совершенно невозможное, так что я сняла коттедж на отшибе, близ Бодмин-Мура. Сезон еще не начался, так что легко было найти что-то не очень дорогое. Мы оставались там шесть недель.

— А здесь кто-нибудь знал, что происходит?

— Я позвонила Гаю и Руперту и сказала, что со мной все в порядке и что Адриан у меня. Я не сообщила им, где нахожусь, но Джаго я сказала. Он стал приезжать и отпускать меня, когда у него выдавался свободный конец недели. Без него я бы не справилась. Мы не выпускали Адриана из виду ни на минуту — либо я, либо Джаго. Господи, до чего же это в то время надоедало! Но, странно сказать, теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, я тогда была счастлива, счастливее, чем чувствовала себя многие годы до этого. Мы ходили на прогулки, разговаривали, готовили еду, играли в карты, часами сидели у телевизора, просматривая видеопленки старых сериалов Би-би-си; некоторые из них, как, например, «Жемчужина в короне», длились много недель подряд. Ну и конечно — книги. С Адрианом было легко. Он добрый, умный, чуткий и забавный. И никогда не ноет. Когда он почувствовал, что пришло время возвращаться, мы вернулись. Никто не задавал никаких вопросов. Вот так они здесь живут. Они не задают вопросов.

— Эта алкоголизм заставил его отойти от церкви? Он с вами говорил об этом?

— Да, насколько мы могли общаться на этом уровне. В религии я ничего не понимаю. Отчасти — из-за алкоголизма, но главным образом потому, что утратил веру в некоторые догмы. Не могу понять, почему это его так беспокоит. Я-то всегда думала, что самая замечательная вещь в нашей славной старушке АЦ — это то, что ты можешь более или менее верить, во что хочешь. Ну, в общем, он уверился, что Бог не может быть одновременно добрым и всемогущим: жизнь есть борьба между двумя силами — добром и злом, Богом и дьяволом. А это вроде какой-то ереси, длинное такое слово, на «М» начинается.

— Манихейство, — подсказал Дэлглиш.

— Да, звучит похоже. Мне это кажется вполне разумным. Во всяком случае, это объясняет страдания ни в чем неповинных людей, иначе нужно к софистике всякой прибегать, чтобы это какой-то смысл имело. Если бы у меня была какая-то религия, я выбрала бы эту. Думаю, я стала манихейкой — это так называется? — сама того не зная, еще в детстве, когда увидела, как умирает от рака ребенок. Но видимо, человек не должен верить в это, если он христианин и, я думаю, особенно — если он священник. Адриан очень хороший, добрый человек. Может, я сама не такая, но отличить одно от другого я могу. Оливер был зло. Адриан — добро.

— Если бы все было так просто, — сказал Дэлглиш, — моя работа была бы совсем легкой. Спасибо, что вы мне все это рассказали.

— Так что вы не будете задавать Адриану вопросы о его алкоголизме? Ведь такой был уговор?

— Никакого уговора не было. Но я не стану упоминать об этом в разговоре с ним, во всяком случае — пока. Возможно, это вообще не понадобится.

— Я скажу ему, что вы все знаете, мне кажется, это будет только справедливо. Спасибо за вино. А теперь — спокойной ночи. Вы знаете, где меня найти.

Дэлглиш смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Она уверенной походкой шла по тропе в свете звезд. Потом он ополоснул бокалы и запер дверь коттеджа. Итак, вот три человека, у которых мог быть мотив для этого убийства. Адриан Бойд, Джо Стейвли и, возможно, Джаго Тэмлин, отказавшийся от своих выходных, чтобы дать отдохнуть Джо. Такое великодушие заставляло предположить, что он разделял ее возмущение жестокостью Оливера. Но стала бы Джо разговаривать так откровенно, если бы знала или хотя бы подозревала, что один из двух ее друзей виновен? Возможно и стала бы, если бы сознавала, что рано или поздно он неминуемо докопается до правды. Ни один из этих троих не казался способным на убийство, но ведь то же самое можно сказать о любом из живущих на острове Кум. Дэлглиш знал, что опасно слишком сосредоточиваться на мотиве преступления, забывая о modus operandi[17] и средствах, однако ему представлялось, что в данном случае суть дела кроется прежде всего в мотиве. Старый Нобби Кларк когда-то говорил ему, что мотивы всех убийств сводятся к четырем: страсть, нажива, ненависть и любовь. Тогда это звучало вполне здраво. Однако на самом деле мотивы невероятно разнообразны, а некоторые из наиболее жестоких убийств совершаются вообще без рационально объяснимых причин. На ум Дэлглишу пришли слова, сказанные, как ему подумалось, Джорджем Оруэллом:

«Такое уникальное преступление, как убийство, должно всегда порождаться сильным чувством».

И разумеется, так оно всегда и бывает.

Книга третья

Голоса из прошлого

1

Утром в субботу Дэлглиш проснулся как раз перед рассветом. С мальчишеских лет он всегда просыпался неожиданно, без заметного перехода от момента забытья к полному сознанию: его мозг тотчас же начинал четко воспринимать виды и звуки нового дня, тело жаждало поскорее сбросить с себя спеленавшие его простыни. Но в это утро он лежал в сонном покое, желая продлить тихую поступь медленного пробуждения. Два больших окна с настежь распахнутыми рамами только начинали бледно вырисовываться на стенах спальни, и сама спальня постепенно открывала взгляду формы и цвета. Прошедшей ночью биение моря создавало успокаивающий аккомпанемент последним минутам его уже полуосознаваемого бодрствования, но сейчас это биение казалось более спокойным, скорее чуть ощутимым дрожанием воздуха, чем осознанно слышимым звуком.

Дэлглиш принял душ, оделся и спустился вниз. Приготовил себе свежий апельсиновый сок, решил обойтись без горячего завтрака и с миской мюсли в руке обошел гостиную, оценивая этот необычный, замкнутый в каменных стенах «командный пункт» более неторопливо и внимательно, чем это было возможно накануне вечером, а затем вышел в теплый, пропахший морем воздух раннего утра. Погода стояла тихая, бледно-голубые заплаты ясного неба проглядывали над низкими полосами облаков, светло-серых, чуть подкрашенных розовым. Море, испещренное серебристыми пятнами светало самого горизонта, походило на картину художника-пуантилиста. Дэлглиш стоял неподвижно, глядя на восток — туда, где Эмма. Даже когда он выезжал на расследование, как невероятно быстро завладевала она его мыслями. Прошедшей ночью было чуть ли не мукой представлять ее в своих объятиях, но теперь ее присутствие не так мучительно тревожило его душу: она просто спокойно находилась рядом, ее темные волосы спутались после сна. Вдруг ему страстно захотелось услышать ее голос. Но он знал — что бы ни принес этот новый день, она не позвонит. Можно ли считать такое ее молчание в то время, когда он работает, подтверждением его права на то, чтобы его не беспокоили, признанием отдельности деловой жизни их обоих? Жена или любовник, звонящие по телефону в самый неудобный или неловкий момент, — избитая ситуация дешевой комедии. Он сам мог бы сейчас ей позвонить, ее-то рабочий день наверняка еще не начался, но он понимал, что звонить не станет. Казалось, что между ними заключен не облеченный в слова пакт, разделявший в ее мыслях любовника-детектива и любовника-поэта. Первый периодически исчезал на чужой, не отмеченной на карте территории, которую она не желала — а может быть, считала, что не имеет права, — исследовать или даже задавать о ней вопросы. Или дело было в том, что Эмма, как и он сам, понимала, что его работа питает его поэзию, что лучшие его стихи прорастают из боли, ужаса и жалких обломков трагических и изломанных судеб, составляющих самую плоть его работы. Может быть, именно это понимание и заставляло ее хранить молчание, когда он работал? Ему как поэту всегда было недостаточно красоты природы, красоты человеческих лиц. Ему, как поэту Йейтсу, всегда была необходима мусорная лавка этого вечного старьевщика — сердца. А еще ему хотелось бы знать, чувствует ли Эмма, какое смятение вызывает в нем полустыдливое признание того факта, что он, так упорно отстаивающий закрытость собственной личной жизни, выбрал для себя работу, позволяющую и даже требующую вторжения в личную жизнь других людей, как мертвых, так и живых.

Однако сейчас, взглянув в северном направлении, туда, где высилась сложенная из камня часовня, он увидел женщину, решительно шагавшую по тропе и напомнившую ему целеустремленную поступь одного из прихожан его отца: тот с сознанием выполненного долга, утолив свой духовный голод, спешил утолить горячим завтраком голод земной. Дэлглишу понадобилась всего секунда, чтобы узнать в этой женщине миссис Бербридж, но это была миссис Бербридж преображенная. На ней было пальто из синего, с бежевым, твида, строгого старомодного покроя, синяя фетровая шляпка с кокетливым перышком, а затянутая в перчатку рука держала книгу, которая не могла быть не чем иным, как молитвенником. Должно быть, она присутствовала на церковной службе, которую в какой-то форме отправлял Адриан Бойд. Значит, Бойд уже освободился и, вероятно, находится у себя дома.

Спешки никакой не было, и Дэлглиш решил сначала пройти мимо его коттеджа, к часовне, стоявшей ярдах в пятидесяти за ним. Часовня была построена гораздо более примитивно, чем коттеджи, — ничем не приукрашенное строение, площадью не более пятнадцати квадратных футов. Дверь часовни, наполовину не доходившая до притолоки, словно дверь стойла в конюшне, была снаружи заперта на щеколду, и, когда он ее отворил, в лицо ему пахнул более прохладный, пропахший сыростью воздух. Пол здесь был вымощен потрескавшимися каменными плитами, а единственное окно высоко под потолком, с таким грязным стеклом, что почти не пропускало света, давало возможность лишь смутно увидеть клочок неба. Точно под окном помещался тяжелый валун с плоским верхом: его явно использовали в качестве алтаря, хотя он ничем не был накрыт и стоял пустой, если не считать двух приземистых серебряных подсвечников и небольшого деревянного распятия. Свечи в подсвечниках догорели почти до конца, но Дэлглишу показалось, что он различает удержавшийся здесь слабый запах их едкого дымка. Поразительно, как этот валун сюда попал. Должно быть, понадобилось не менее полудюжины сильных мужчин, чтобы втащить его в часовню. Здесь не было скамей, лишь два складных деревянных стула, прислоненных к стене; один из них был явно припасен для миссис Бербридж, как видно, единственной ожидаемой в часовне верующей. Только небольшой каменный крест на верхушке крыши позволял предположить, что это строение было когда-то освящено; Дэлглиш подумал, что поначалу оно было построено как укрытие для животных и лишь несколькими поколениями позже стало использоваться в качестве места для богослужения. Он не ощущал здесь того мистического благоговения, которое в древних храмах рождают пустота и застывшее в молчащем воздухе эхо песнопений. Но все же он обнаружил, что закрывает дверь часовни тише и осторожнее, чем обычно, и поразился тому, как глубоко и надолго укоренилось в нем влияние детских впечатлений, когда для него — сына священника — год делился не на школьные семестры и каникулы, даже не на месяцы, а согласно церковному календарю: Пришествие, Рождество, Пасха, Пятидесятница, а после Троицы — череда воскресений, которые казались бесконечными.

Дверь в коттедж «У часовни» была открыта, стучать не было необходимости, так как на миг затмившая свет высокая фигура Дэлглиша и без того дала знать о его приходе. Бойд сидел перед окном за обеденным столом, которым он пользовался как письменным, и тотчас же повернулся, чтобы поздороваться с пришедшим. Комната была полна света. Дверь в центре стены, с двумя окнами по обе стороны, открывалась на вымощенный каменными плитами дворик на самом гребне скалы. По левую руку находился большой, облицованный камнем камин с духовой печью, горкой растопки рядом с ним с одной стороны и несколькими поленьями — с другой. Перед камином стояли два кресла с высокими спинками, при одном из них — столик для книг и современная угловатая лампа для чтения. На столе Дэлглиш заметил тарелку из-под еды, в комнате пахло беконом.

— Надеюсь, я вас ни от чего не отрываю, — сказал Дэлглиш. — Я увидел, как миссис Бербридж идет из часовни, и подумал, что сейчас, может быть, самое подходящее время к вам зайти.

— Да, — ответил Бойд. — По воскресеньям она обычно приходит к обедне в семь часов.

— Только она одна?

— Да. Думаю, это никому просто в голову не приходит. Даже тем, кто когда-то регулярно посещал церковь. А может быть, они считают, что священник, который уже не работает — то есть священник, лишившийся прихода, — больше уже не священник. Я не объявляю о службе. На самом деле это было мое личное совершение обряда, но миссис Бербридж узнала об этом, когда мы с ней помогали ухаживать за матерью Дэна Пэджетта. — Бойд улыбнулся. — Ну, а теперь я секретарь Руперта Мэйкрофта. Может, так даже лучше. Могло случиться, что работа в качестве неофициального священника здесь, на острове, оказалась бы мне не по силам.

— Особенно если бы они все решили сделать из вас своего духовника.

Дэлглиш произнес эту реплику без задних мыслей. Он позволил себе на минуту представить забавное зрелище: постоянные жители Кума изливают Бойду свои далеко не милосердные мысли друг о друге или о гостях острова, особенно об Оливере. Но реакция Бойда его поразила. На секунду он испугался, что допустил непростительную бестактность, хотя у него не создалось впечатления, что Адриан — человек, ищущий поводов для обиды. Но Бойд снова улыбнулся и сказал:

— Тогда у меня появился бы соблазн сменить церковь, стать твердым приверженцем церкви евангелической и направить их всех к отцу Майклу в Пентворти. Однако я ужасно негостеприимен. Садитесь, пожалуйста. Я готовлю кофе. Выпьете чашечку?

— Спасибо, пожалуй, да.

Дэлглиш подумал о том, что одним из наименьших зол в расследовании убийства является невообразимое количество кофеина, который он вынужден потреблять, опрашивая подозреваемых. Но ему хотелось, чтобы разговор с Бондом носил как можно менее официальный характер, а еда или питье в таких случаях всегда приходят на помощь.

Бойд скрылся на кухне, оставив дверь приоткрытой. Послышались знакомые кухонные звуки. Шипение наполняемого водой чайника, металлическое постукивание кофейных зерен в кофемолке, позвякивание чашек о блюдца. Дэлглиш опустился в одно из кресел перед камином и принялся рассматривать картину маслом, висевшую над пустой каминной полкой. Неужели Коро? Это был французский пейзаж: прямая дорога меж двумя рядами тополей, в отдалении — деревенские крыши, церковь со шпилем, поблескивающим в лучах летнего солнца.

Бойд вернулся с подносом в руках. Запах моря и горящих поленьев смешался с запахом кофе и горячего молока. Адриан локтем подтолкнул столик так, чтобы тот оказался между креслами, и поставил на него поднос.

— Я с восхищением рассматривал вашу картину, — сказал Дэлглиш.

— Мне ее завещала бабушка. Она была француженка. Это ранний Коро, он писал ее в 1830 году, недалеко от Фонтенбло. Единственная ценная вещь, которой я обладаю. Одно из преимуществ пребывания на Куме — сознание, что здесь она не будет украдена или злонамеренно испорчена. Я никогда не мог позволить себе ее застраховать — средств не хватало. Особенно мне на ней нравятся деревья. Очень скучаю по деревьям, здесь, на острове, их так мало. Приходится даже поленья для камина с материка ввозить.

Они пили кофе молча. Дэлглиша охватило странное чувство покоя: в присутствии подозреваемого такое случалось с ним очень редко. «Вот человек, — думал он, — с которым я хотел бы разговаривать, человек, который мог бы прийтись мне по душе». Однако он чувствовал, что, несмотря на радушие Бойда, у них обоих нет доверия друг к другу.

Минуту спустя он поставил чашку на столик и сказал:

— Когда я встретился со всеми в библиотеке и спросил вас о том, где вы были вчера утром, вы — единственный из всех — сказали, что перед завтраком ходили прогуляться по мысу. Мне необходимо снова задать вам вопрос: видели ли вы кого-нибудь во время этой прогулки?

Избегая встретиться с Дэлглишем глазами, Бойд тихо ответил:

— Нет. Я никого не видел.

— А где вы точно находились?

— Я шел через мыс до коттеджа «Атлантик», а затем, обратно сюда. Это было чуть раньше восьми.

Снова наступило молчание. Бойд взял со столика поднос и отнес на кухню. Прошло минуты три, прежде чем он вернулся в свое кресло; казалось, он обдумывает то, что хочет сказать.

— Вы согласитесь, что нам не следует делиться своими подозрениями, они могут лишь запутать или повести по ложному следу и нанести огромный вред человеку, которого вы заподозрили?

— На самом деле подозрения всегда на чем-то основаны, — возразил Дэлглиш. — Совершенно необходимо, чтобы мне сообщали о таких фактах. Это я должен решать, насколько они значительны, если они и правда имеют значение. — Он взглянул на Бойда и спросил без обиняков: — Отец Адриан, вы знаете, кто убил Натана Оливера?

Обращение к Бойду как к священнику было спонтанным и удивило самого Дэлглиша в тот же миг, как он услышал, что произносит эти слова. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать всю значимость этой, как ему казалось, случайной оговорки. Бойд прореагировал на них незамедлительно. Он поднял на Дэлглиша полные боли глаза; они, казалось, молили его о чем-то.

— Клянусь, я не знаю. И клянусь, что я никого не видел на мысу.

Дэлглиш ему поверил. Он понимал, что сейчас больше ничего не сумеет узнать, а может быть, и нечего было больше узнавать. Через пять минут, после вполне банальных разговоров, перемежавшихся довольно долгими периодами молчания, он ушел из коттеджа «У часовни», чувствуя себя неудовлетворенным. Нужно время, чтобы проведенная беседа совершила свою работу, а затем он должен будет встретиться с Бойдом еще раз.

Была уже четверть десятого, и, подойдя к двери своего коттеджа, Дэлглиш увидел Кейт и Бентона, шагающих через поросшее деревьями и кустарником пространство мыса. Он пошел им навстречу, и обратный путь они проделали вместе.

Входя в дом, они услышали телефонный звонок. Звонил Гай Стейвли:

— Мистер Дэлглиш? Я звоню вам, чтобы предупредить, что вы не сможете снова опросить доктора Шпайделя, во всяком случае, в ближайшее время. Ночью его состояние ухудшилось. Мы перевели его в изолятор.

2

Было без чего-то одиннадцать. Дэлглиш решил провести опрос миссис Планкетт вместе с Кейт. Однако когда она позвонила кухарке, чтобы договориться о встрече, та спросила, не согласятся ли они прийти к ней на кухню. Дэлглиш с готовностью согласился. Он рассудил, что это будет более удобно для миссис Планкетт, в том числе и с точки зрения экономии времени, а кроме того, в привычной для нее рабочей обстановке она может стать более разговорчивой, чем в коттедже «Тюлень». Не прошло и пяти минут, как они уже сидели бок о бок за длинным кухонным столом, а миссис Планкетт возилась у газовой плиты фирмы «Ага».

Кухня напомнила Дэлглишу о его детстве: такая же плита, только чуть более современная, такой же чисто выскобленный деревянный стол и виндзорские стулья и длинный дубовый кухонный шкаф с рядами открытых полок для посуды, уставленных множеством разнообразных тарелок, кружек и чашек. Один конец комнаты явно представлял собой убежище самой миссис Планкетт: здесь стояли кресло-качалка гнутого дерева, низенький столик и бюро, верхняя полка которого была занята выстроившимися в длинный ряд поваренными книгами. Эта кухня, так же, как кухня в пасторском доме его детства, была пропитана целой амальгамой запахов: пахло только что испеченным хлебом, свежемолотым кофе, поджаренным беконом… Такие запахи всегда несли с собой предвкушения и обещания, которые сама еда никогда не могла полностью осуществить. Он вспомнил кухарку их семьи — немногословную женщину под девяносто килограммов весом, носившую несообразную фамилию Лайтфут.[18] Она с постоянным радушием приветствовала появление мальчика на кухне, позволяя ему выскрести из миски остатки приготовленной для кекса смеси, предлагая кусочки теста, чтобы он мог слепить имбирных человечков для пряников, и терпеливо выслушивала его бесконечные вопросы. Иногда она отвечала: «Про это ты лучше спроси у его преподобия». Она всегда называла отца мальчика не иначе, как «его преподобие». Отцовский кабинет был неизменно открыт для маленького Адама, но мальчик считал центром всего дома именно кухню.

Вести опрос он почти целиком предоставил Кейт. Миссис Планкетт не переставала работать. Она срезала жир со свиных отбивных, обваливала подготовленные куски мяса в смешанной со специями муке, затем подрумянивала и переворачивала их на сковороде, полной горячего жира. Дэлглиш внимательно смотрел, как она вынимает мясо из сковороды и укладывает в керамическую кастрюлю. Потом она подошла к столу, села напротив них и принялась чистить и нарезать лук и вынимать семена из зеленых перцев.

И только теперь Кейт, которой вовсе не хотелось беседовать со спиной миссис Планкетт, спросила:

— Как долго вы работаете здесь, миссис Планкетт?

— Двенадцать лет стукнуло в прошлое Рождество. До меня тут кухарила мисс Дьюберри. Из тех первоклассных дам-поваров, которые с голубыми дипломами и все у них «очень мило, благодарю вас». Ну, я скажу, она хорошо готовила. Не могу отрицать. А соусы! Она тщательней всего к соусам относилась, эта мисс Дьюберри. Я от нее про соусы очень много узнала. Обычно я приезжала сюда понедельно, когда у нее особенно много работы бывало. Помогала на кухне. Судомойкой чаще всего. Только не сказать, что так уж много у нее работы было — откуда много-то, ведь гостей, самое большее, всего шесть, а обслуживающий персонал в основном сам о себе заботится. И все равно: она же привыкла подсобной работой пользоваться в тех шикарных ресторанах, где раньше работала, а я уже тогда овдовела, и детей у меня нет, только и было на руках что время свободное. И я всегда хорошо готовила, да и сейчас тоже. Я это от матушки своей взяла. Ничего такого на кухне не было, к чему матушка моя руки приложить не сумела бы. Когда мисс Дьюберри решила на пенсию уйти, она предложила, чтоб я на ее место пошла. К тому времени она уже знала, на что я способная. Мне дали две недели пробного сроку, и это решило дело. И обе стороны оказались довольны. Я им дешевле обхожусь, чем мисс Дьюберри, и мне не нужна постоянная помощница, нет уж, благодарю покорно. Я люблю в своей кухне одна управляться. Да и все равно, в наши дни от молодых девчонок больше беспокойства бывает, чем работы. Если они и берутся еду готовить, так только для того, чтоб в один прекрасный день их по телику показали с каким-нибудь знаменитым шеф-поваром. Ну, я не скажу, что недовольна бываю, когда мне Милли порой помогает, но ведь она больше времени проводит, за Джаго бегая, чем у меня на кухне.

Говоря все это, она продолжала работать. Потом поднялась с места и снова вернулась к плите, спокойно и методично двигаясь по кухне с характерной уверенностью мастера в привычной ему мастерской. Однако у Дэлглиша создалось впечатление, что между этими привычными действиями и ее мыслями нет сейчас связи, что она использует успокаивающую и не требующую особых усилий рутину, да и рассказ об особенностях характера мисс Дьюберри, чтобы избежать непосредственной конфронтации с полицейскими, уйти от необходимости снова сидеть перед ним и Кейт за чисто выскобленным столом, встречаться с ними взглядом. Воздух кухни наполнился аппетитным запахом, и Дэлглиш расслышал негромкое шипение горячего жира.

— Замечательно пахнет, — сказала Кейт. — Что это вы готовите?

— Свиные отбивные с соусом из томатов и зеленого перца. К сегодняшнему обеду. Но я подумала, лучше займусь ими сейчас. Люблю вздремнуть в середине дня. Отбивные, может, тяжеловаты — погода-то на тепло переменилась, но доктор Стейвли любит время от времени свининки покушать, да и всем чего-нибудь горячего надо будет поесть. Людям надо силы поддерживать, когда несчастье случается. Правда, никто, кроме мисс Оливер, очень уж горевать не станет, но, видно, сам этот бедняга ужасно несчастным себя чувствовал, раз такой страх над собой сотворил.

— В таких случаях, как этот, — сказал Дэлглиш, — нам надо знать об умершем человеке как можно больше. Мне говорили, что мистер Оливер много лет приезжал сюда регулярно, через каждые три месяца, в течение года. Я думаю, вы смогли его узнать.

— На самом-то деле не очень. Наши разговоры с гостями тут не приветствуются. Разве только сами гости этого захотят. Это вовсе не потому, что к нам дружелюбия не проявляют или что мы всего-навсего обслуга. Никакого там чванства или чего еще такого. Мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли с гостям и тоже редко видятся. Они же приезжают сюда, чтоб уединиться, ради тишины и безопасности. Чтоб в одиночестве побыть. И вы заметьте, у нас даже один раз премьер-министр гостил, целых две недели. Ох и суеты было из-за его безопасности, но он всю свою охрану на материке оставил. А как же иначе?! Ему бы и приехать сюда не разрешили. Он много времени у меня на кухне проводил: сидел за этим самым столом, просто глядел, как я работаю. Говорил мало. Думаю, ему тут лучше всего отдыхалось. Я даже как-то сказала: «Если у вас занятия получше нету, сэр, так, может, вы вот эти яйца мне собьете?» Он и сбил.

Дэлглишу очень хотелось спросить, какой это был премьер-министр, из какой страны? Но он понимал, что вопрос может показаться грубым, а ответа он все равно не получит. Вместо этого он спросил:

— Если гости проводят свое время в одиночестве, как все устраивается с едой? Когда их кормят?

— В каждом коттедже имеются холодильник и микроволновка. Да вы же у себя в коттедже это видели. Гости сами заботятся о том, когда им завтракать, а когда полдничать. Дэн Пэджетт фургончик водит и накануне вечером доставляет им все, что надо для завтрака и ленча. Они яйца получают свежие, прямо из-под наших собственных кур, хлеб я сама пеку, и бекон им доставляют. У нас мясник свой есть на побережье, он сам и солит, и коптит, и свиньи у него свои. Так что из его бекона никакой молочной жидкости не сочится, как из расфасованного. А для ленча им запеченные овощи зимой привозят, а еще пирог или мясное ассорти холодное — буженину, баранину, колбасу разную или ветчину. Ну, еще обед, конечно, здесь в Доме, в восемь часов, если кто хочет. Всегда из трех блюд.

— Мистер Оливер обедал здесь в пятницу. Это было для него обычным делом? — спросила Кейт.

— Нет, не обычным. Он до этого за все годы, что к нам приезжал, раза три всего здесь обедал. Он любил есть у себя дома, в Перегрин-коттедже. Ему мисс Оливер готовила, она все, что надо, накануне днем мне заказывала.

— А как вам показалось, он выглядел за обедом, как обычно? Ведь, вероятно, это было в последний раз, что кто-то его видел живым, кроме его близких, разумеется. Какое-нибудь необычное поведение или что-то еще могло бы подсказать нам, каково было его психическое состояние, — сказал Дэлглиш.

Миссис Планкетт отвернулась к плите, но недостаточно быстро. Ему показалось, что на ее липе он разглядел облегчение.

— Я бы не сказала, что он вел себя… ну, так, чтоб вы могли назвать это «нормально», а только я ведь не знаю, что для него было нормально. Как я уже сказала, мы обычно не очень-то знаем наших гостей. Только обычно у нас за обедом довольно тихо бывает. Тут не принято говорить о том, чем кто занимается или почему сюда приехал. И вовсе не предполагается, что кто-то из них голос повысит. А там доктор Стейвли и мистер Мэйкрофт были. Так что вы лучше у них спросите.

— Да, конечно, — сказала Кейт. — Но сейчас мы спрашиваем о вашем впечатлении.

— Ну так ведь я-то не очень долго в столовой находилась. Никогда там долго не задерживаюсь. Мы начали с дынных шариков с апельсином, я разложила их на тарелках еще до того, как в обеденный гонг ударила. Так что я и не заходила в столовую, пока мы с Милли не пошли туда с цесаркой и овощами и посуду от первого блюда стали убирать. И можно было заметить, что доктор Йелланд и мистер Оливер спорить начинают. Кажется, это касалось лаборатории доктора Йелланда. Другие трое вроде растерянные или смущенные сидели.

— Вы имеете в виду мистера Мэйкрофта и доктора Стейвли с женой? — спросила Кейт.

— Правильно, как раз этих троих. Мисс Холкум и миссис Бербридж обычно у нас в Доме не обедают. Надеюсь, доктор Йелланд вам сам про все это расскажет. А вы думаете, это показывает, что мистер Оливер был не в себе в пятницу? Что его что-то другое расстроило?

— Это представляется вполне вероятным, — сказал Дэлглиш.

— Ну, если подумать, бывает, что я некоторых из гостей знаю лучше, чем все другие, потому как я обед подаю. Лучше, чем мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли, по правде-то говоря. Ну, конечно, имен их и фамилий я бы назвать не смогла, да если б и знала, все равно называть не стала бы. Вот, например, был у нас один джентльмен, говорили, что он вроде магнат промышленный, так вот он любил хлебом жир со сковороды подбирать. Если у нас ростбиф был — а мы тогда часто ростбиф готовили, особенно зимой, — он, бывало, шепнет мне: «Миссис П., я заскочу к вам на кухню прямо перед сном». Я к тому времени уже все приберу и сажусь с чашкой чаю спокойно посидеть перед камином. А он обожал хлебом жир со сковороды подбирать. Он говорил мне, что мальчишкой еще так делал. Он мне много рассказывал про кухарку, которую его семья держала. Никогда ведь не забудешь тех, кто с тобой в детстве добрым был, верно, сэр?

— Да, — ответил Дэлглиш. — Это верно.

— Как жалко, миссис Планкетт, — заметила Кейт, — что мистер Оливер не был с вами так дружелюбен, как этот человек, и не доверялся вам так, как он. Мы надеялись, что вы нам сможете что-нибудь о нем сказать, помочь понять, почему он умер так, как умер.

— По правде, так я его и в глаза-то редко видела. Даже и представить себе не могу, чтоб он на кухню заходил — поболтать да хлебом жир со сковородки подобрать.

— А какие отношения у него были с другими жителями острова? — спросила Кейт. — Я имею в виду штатных сотрудников и постоянных жителей.

— Ну я уж сказала — я и в глаза-то его редко видела, да и другие наши работники тоже не больно часто. До меня слух дошел, что он на постоянно сюда переехать собирался. Надеюсь, мистер Мэйкрофт вам про это расскажет. Это нашим всем не очень-то по нраву пришлось бы, и я не думаю, что мисс Холкум сильно порадовалась бы. Конечно, все мы знали, что он с Дэном Пэджеттом вовсе не ладит. Не то чтобы он его так уж часто видел, но ведь Дэн еду развозит по коттеджам и всякие там починки и другие дела на себя берет, которые рук требуют, так что, думаю, он чаще с мистером Оливером встречался, чем остальные. И вот в том, что мистера Оливера касалось, Дэн просто все делал не так. То мистер Оливер, то мисс Оливер звонят мне и жалуются, что Дэн заказанные продукты не доставил или что они недостаточно свежие, а уж это-то и вовсе неправда была. Так не бывает, чтоб из моей кухни несвежая еда выходила. Похоже, мистеру Оливеру обязательно с кем-нибудь поругаться надо было, и, я думаю, Дэн из всех самым подходящим ему казался.

— А тут еще неприятность с образцами крови для анализа, которые за борт упали, — подсказала Кейт.

— Да, я про это тоже слыхала. Что ж, мистер Оливер, конечно, имел полное право рассердиться. Это же означало, что ему снова надо кровь на анализ сдавать, а кто ж из людей любит, чтоб в них иглу всаживали? Да вот не пришлось ему опять кровь сдавать — видите, как все обернулось! А все-таки над ним это, видно, все время висело. А со стороны Дэна это небрежность была, тут уж ни отнять, ни прибавить.

— А вы не думаете, — спросила Кейт, — что Дэн это нарочно сделал, чтобы счеты с мистером Оливером свести за его придирки?

— Да нет, я тут такого не вижу. Я бы сказала, он слишком мистера Оливера боялся, чтобы такое сделать. И все ж таки этот случай очень странный. Дэн моря не любит, так зачем ему было с борта свешиваться? Я скорей бы подумала, что он в каюте сидел, это больше на него похоже. Там он и сидел всегда в те разы, что я вместе с ним на катере была, хоть это и не очень часто случалось.

— А он когда-нибудь говорил с вами про то, как это вышло, что он тут оказался? Дэн Пэджетт то есть? — спросила Кейт.

Миссис Планкетт задумалась, видимо, прикидывая, как ответить и стоит ли вообще отвечать. Потом сказала:

— Ну, я считаю, это вы у него будете спрашивать, и он вам обязательно расскажет.

— Надеюсь, что расскажет, миссис Планкетт, — вмешался Дэлглиш. — Но всегда бывает полезно услышать два мнения о человеке, когда расследуешь дело о смерти при подозрительных обстоятельствах.

— Но ведь мистер Оливер самоубийство совершил. То есть, я хочу сказать, его нашли повесившимся. И я не вижу, какое это к кому отношение имеет, кроме как к нему самому и, может, еще к его дочери.

— Может быть, и не имеет, но на его психическое состояние скорее всего могли повлиять другие люди — то, что они говорили, то, что они делали. И мы пока еще не уверены, что это было самоубийство.

— Вы что, хотите сказать, что это могло быть убийство?

— Да, могло, миссис Планкетт.

— Ну, если и могло, Дэна Пэджетта из головы сразу можете выбросить. У этого мальчика духу не хватит даже курицу убить. Не то чтоб он и в самом деле был мальчик. Ему уж, наверно, под тридцать, хоть он и выглядит совсем молодым. Но я о нем всегда как о мальчике думаю.

— А мы вот думали, может быть, он когда-нибудь откровенно говорил с вами, миссис Планкетт? — сказала Кейт. — Большинству из нас бывает нужно поговорить с кем-то о своей жизни, о своих проблемах. У меня такое впечатление, что Дэн никогда не чувствовал себя дома здесь, на острове.

— Да, это верно, так оно и было. Это ведь его мать настояла, чтоб они сюда приехали. Он мне говорил, что его матушка, когда ребенком была, каждый год в августе приезжала с родителями на две недели в Пентворти. Конечно, на Кум и тогда нельзя было приехать, но она мечтала остров посмотреть. И это стало для нее чем-то вроде такой мечты романтической. Когда она так тяжело заболела и поняла, что скоро умрет, это у нее стало прямо наваждением каким-то, так она хотела на остров. Может, она поверила, что остров ее вылечит. Дэну не хотелось ей отказывать, он же видел, как она тяжко больна. Только оба они неправильно сделали — они ведь не сообщили мистеру Мэйкрофту, что она такая больная, когда заявление на работу прислали. Это несправедливо было по отношению к нему… да и ко всем нам, если уж на то пошло. Миссис Стейвли в Лондоне была, но она под конец приехала и ухаживала за ней. Мистер Бойд тоже с ней какое-то время находился: он-то, я думаю, потому что раньше священником служил. Большинство наших женщин помогали за ней ухаживать, да и Дэн не очень много положенной ему работы делал в тот последний месяц. Мне кажется, он на мать под конец сердиться стал. Я как-то прибирала там, в коттедже, после того, как миссис Пэджетт умерла. Миссис Стейвли ее обмыла и одела, как надо приготовила, и она лежала на кровати в ожидании, чтоб ее на причал отнесли. Дэн сказал, он хочет прядку волос взять, так что я пошла конверт ему найти, куда ту прядку положить. А он прямо как вырвал у нее эту прядку, и я его лицо увидела… Выражение на нем такое было, что любящим никак не назовешь.

Мне думается, Дэн обоих своих родителей не больно любил, а это ведь очень грустно. Он мне говорил, что они должны были бы вполне обеспеченными быть. У его отца небольшой бизнес был, издательское дело, что ли, Дэн вроде сказал, которое его батюшка от своего отца унаследовал. Да только он не очень умелым дельцом оказался. Он взял себе партнера, который его обманул, и все кончилось банкротством. А потом у него рак оказался, точно как у матери Дэна, только у него это было в легких, и он умер. А после его смерти обнаружилось, что он даже о том, чтобы жизнь свою застраховать, не позаботился. Дэну тогда всего три года было, так что он отца своего не помнит. Так и пришлось им с матерью отправиться жить к ее старшей сестре замужней. У нее с мужем своих детей не было, и можно было бы подумать, что они малыша Дэна полюбят, так вот ведь нет! Они принадлежали к какой-то пуританской секте, которая считает, что все, что доставляет удовольствие, — это грех. Они его даже имя изменить заставили. При крещении его назвали «Уэйн», а «Дэниел» на самом деле его второе имя. Детство у него было ужасное, да и потом все шло как-то наперекосяк. Его дядя научил его плотничать и всякие ремонтные работы делать. Руки у этого Дэна, я вам скажу, просто золотые. И все-таки он никакой не островной житель, никогда им не был и никогда им не станет. Конечно, он мне все это про свое детство рассказал не сразу. Это выходило из него как-то по кусочку, с перерывами, много месяцев подряд. Точно как вы сказали — всем нам нужно бывает с кем-то поговорить.

— Но теперь, когда его мать умерла, зачем ему оставаться на острове? — спросил Дэлглиш.

— Ох, да он и не собирается оставаться. Мать оставила ему немного денег, которые ей удалось скопить, и он хочет поехать в Лондон, чтобы за учение взяться. Кажется, он заявление в один из новых университетов подал, чтобы экзамены на степень сдавать. Ему прямо не терпится отсюда уехать. По правде говоря, я не думаю, что наш прежний секретарь принял бы его к нам. Но мистер Мэйкрофт тогда совсем недавно приступил, и у него как раз было два свободных места — одно для мастера, чтобы всякий мелкий ремонт делал, а одно — для женщины, чтобы миссис Бербридж немного помогала. У него опять свободное место будет, когда Дэн уедет… конечно, если остров как есть останется.

— А что, кто-нибудь предполагает, что не останется?

— Ну, был такой разговор. Самоубийство ведь людей отвращает, вы не думаете? Да и убийство тоже. А только не убивают человека за то, что он кого-то порой раздражал. И вообще, мистер Оливер всего-то на две недели сюда всегда приезжал, так что скоро бы уехал, уже меньше двух недель оставалось. Так что если его убили, кто-то должен был на остров незаметно пробраться, а мы всегда считали, что такое невозможно сделать. А как он с острова бы выбрался? Думаю, он может все еще на острове быть, прячется где-нибудь. Не очень приятно об этом думать, правда?

— А как насчет Милли? Мистер Мэйкрофт и ее взял на работу, верно ведь?

— Верно. Только, как я понимаю, у него и выбора-то особого не было. Джаго Тэмлин ее в Пентворти на улице нашел, она милостыню просила, он и пожалел девчонку. Он сердцем очень мягкий, наш Джаго, особенно к молодым. У него сестренка была, так она повесилась после того, как ее соблазнил один мужчина. Она от него забеременела, а он женатый был. Это шесть лет назад случилось или вроде того, но я не думаю, что он уже справился с горем этим. Может, Милли немножко на его сестру похожа. Так что он позвонил мистеру Мэйкрофту и спросил, можно ли ее на остров привезти и может ли мистер Мэйкрофт дать ей комнату и работу какую-нибудь, пока он определит, что лучше всего сделать надо. Выбор-то был — либо так, либо в полицию ее сдать. Вот мистер Мэйкрофт и нашел для нее работу — помогать миссис Бербридж с бельем да мне на кухне. А с Милли все не так уж плохо. Девочка хорошо работает, если ей работа под настроение попадает, я не могу пожаловаться. А все-таки остров не совсем подходящее место для молодой девушки. Ей нужно быть с такими, как она сама, и работа нужна настоящая. Милли больше делает по шитью, чем у меня на кухне, и я знаю, что миссис Бербридж о ней беспокоится. Да и не так уж плохо, что молодая жизнь на Куме завелась.

Новый вопрос Кейт решила задать без обиняков:

— А как у вас сложились отношения с Мирандой Оливер, миссис Планкетт? Она такой же тяжелый человек, как ее отец?

— Я бы не сказала, что она такой уж легкий человек. Больше покритиковать любит, чем «спасибо» говорить. Ну все ж таки жизнь у нее, бедняжки, не очень легкая была: накрепко к стареющему отцу привязана, вечно у него на побегушках. Миссис Бербридж говорит, что она с этим секретарем помолвлена, который у ее отца служил. С Деннисом Тремлеттом. Вы-то с ним уже, наверно, встречались. Если она и правда этого хочет, ну, я конечно, надеюсь, что они будут счастливы. Нехватки денег у них не будет, как я полагаю, а это всегда сильно помогает.

— Эта помолвка вас удивила? — спросила Кейт.

— Да я об этом и слыхом не слыхала до сегодняшнего утра. И не так уж много их видела, чтоб у меня мнение в ту или другую сторону сложилось о ней или о нем. Как я уже сказала, у нас полагается гостей не беспокоить, и я всегда так и делаю. Если им охота на кухню заходить, это другое дело, а сама я встречи с ними не ищу. Да и времени у меня все равно нет. Не много бы я тут успевала, если б люди то и дело ко мне на кухню заходили.

Она произнесла все сказанное легко, без явного намерения намекнуть на их присутствие, но Кейт взглянула на Дэлглиша, и он кивнул ей в ответ. Самое время было уходить.

Кейт предстояло еще много чего сделать. Она пошла искать Бентона, а Дэлглиш направился к себе в коттедж — ждать звонка от доктора Гленистер. Миссис Планкетт сообщила им гораздо больше информации, чем, по-видимому, сама понимала. Дэлглиш впервые услышал о планах Оливера переехать на Кум, чтобы жить там постоянно. Другие постоянные жители острова скорее всего отнеслись бы к этому как к настоящему бедствию, а не просто как к неудобству. Особенно Эмили Холкум. И было в полученной информации что-то еще. Ему досаждала уверенность, от которой он никак не мог отделаться, что где-то посреди домашней болтовни миссис Планкетт он услышал что-то такое, что имело ключевое значение. Эта мысль застряла в мозгу, как тоненькая нитка, которую невозможно вытянуть: если бы только ему удалось ухватить ее за кончик, она распуталась бы и вывела его к истине. Дэлглиш стал повторять в уме всю беседу: обездоленное детство Дэна Пэджетта, Милли, просящая милостыню на улицах Пентворти, промышленный магнат и хлеб с жиром со сковородки, ссора Оливера с Марком Йелландом. Нитка пряталась совсем не здесь. Он твердо решил выкинуть эту проблему из головы, хотя бы на данный момент, в надежде, что рано или поздно его мозг станет работать более четко.

Точно в полдень зазвонил телефон. В трубке раздался голос доктора Гленистер — сильный, спокойный, авторитетный, и без запинки, будто читая с листа, она произнесла:

— Натан Оливер умер от асфиксии, вызванной удушением руками. Внутренние повреждения весьма значительные. Полное заключение по аутопсии еще не напечатано, я перешлю вам его по электронной почте, как только оно будет готово. Анализ некоторых внутренних органов еще не закончен, но там не может быть ничего существенного. Физически он был в довольно хорошей форме для своих шестидесяти восьми лет. Имеются признаки обширного артрита правой руки; это должно было вызывать определенный дискомфорт, если он писал рукой, а именно так он и делал, как свидетельствует небольшая омозолелость на указательном пальце. Хрящи обезызвествлены, что не редкость у людей пожилого возраста, и имеется разрыв наружной капсулы щитовидной железы. Такой локализованный разрыв неизменно вызывается локальным сдавливанием — в том месте, где применен резкий захват. В данном случае не было необходимости в применении слишком большой силы: Оливер оказался более хилым, чем выглядел, и шея у него, как вы сами видели, была сравнительно тонкой. Обнаружен также небольшой синяк на задней стороне шеи, под затылком, там, где его голову, по-видимому, прижали к чему-то твердому. С учетом всех полученных данных исключается всякая возможность того, что он сам повредил себе шею, пытаясь выдать самоубийство за убийство, если было выдвинуто такое фантастическое предположение. Одежда Оливера сейчас в лаборатории, но, как вы знаете, при таком удушении, когда голова жертвы прижата к твердому предмету, может не произойти физического соприкосновения жертвы с нападающим. Но это уже ваша забота, а не моя. Однако есть один интересный факт: мне надо было позвонить в лабораторию в связи с другим расследованием, и они сказали, что успели предварительно осмотреть веревку. Боюсь, ничего полезного они там не получат. Была сделана попытка начисто протереть веревку по всей длине. Они, возможно, найдут какие-то данные о материале, которым ее протирали, но это почти невероятно при такой поверхности.

— Включая и узел? — спросил Дэлглиш.

— Очевидно. Они пошлют вам e-mail, как только у них будет о чем докладывать, но я обещала, что скажу вам про веревку. Позвоните мне, если сочтете, что я еще чем-то смогу вам помочь. Всего хорошего, коммандер.

— Всего хорошего. Спасибо вам.

Трубку тотчас же положили. Доктор Гленистер выполнила свою задачу; намерения обсуждать задачи Дэлглиша у нее не было.

Дэлглиш вызвал Кейт и Бентона в коттедж «Тюлень» и сообщил им новости.

— Значит, мы вряд ли узнаем что-нибудь полезное от этой веревки, — сказала Кейт, — кроме того, что Калкрафт, вероятно, подумал, что в лаборатории с веревки могут снять отпечатки пальцев, то есть он кое-что знает о судебной медицине. Он даже может знать о том, что из следов пота можно получить ДНК. Джаго и Пэджетт оба брались за веревку, когда тело спустили вниз, но надо ли было им потом ее протирать? После того как веревку вернули на место, в незапертую башню маяка, до нее мог добраться любой.

— Веревку мог протереть не сам убийца, а кто-то, кто пытается его оберегать, — предположил Бентон.

Они все устроились вокруг стола, и Дэлглиш изложил программу действий на этот день. Необходимо было измерить расстояния, выяснить, возможно ли было Дэну Пэджетту из коттеджа «Чистик» увидеть Оливера, шедшего к маяку, и проверить время, которое могло потребоваться ему, чтобы дойти до маяка по нижней скале; нужно было тщательно обследовать всю башню маяка — могли обнаружиться какие-то улики — и провести индивидуальный опрос подозреваемых. Всегда существует вероятность, что после ночных размышлений от них удастся узнать что-то новое.

Теперь, когда доктор Гленистер официально подтвердила, что в данном случае было совершено убийство, настало время звонить в Скотланд-Ярд, Джеффри Харкнессу. Дэлглиш не питал надежд, что заместителю комиссара понравится такое заключение, да и сам он не очень-то этому радовался.

А Харкнесс сказал:

— Вам теперь понадобятся техническая поддержка, офицеры спецсвязи, специалисты по снятию отпечатков пальцев. Разумно было бы передать дело Девону и Корнуоллу, но некоторые господа в Лондоне этого не одобрят, и, разумеется, есть аргументы в вашу пользу — раз вы начали расследование, вам его и вести. Есть ли возможность, что вы получите результаты, скажем, в течение следующих двух дней?

— Этого нельзя сказать.

— Но у вас нет сомнений, что тот человек находится на острове?

— Думаю, у нас есть основания полагать, что это так.

— Тогда это дело не должно занять слишком много времени, учитывая ограниченное число подозреваемых. Как я сказал, настроение в Лондоне скорее всего такое, что вам следует продолжать расследование, но я дам вам знать, как только мы получим определенное решение. А пока — желаю удачи.

3

Кабинет миссис Бербридж был мал и находился в западном крыле Кум-Хауса, на втором этаже, а ее личные апартаменты — этажом выше. Поскольку лифт обслуживал только башню, попасть туда можно было, поднявшись с первого этажа либо по лестнице, идущей от черного хода, либо на лифте к кабинету Руперта Мэйкрофта, а затем пройдя через библиотеку. На сияющей белой краской двери, над кнопкой звонка, красовалась медная именная табличка, подтверждающая статус экономки-домоправительницы и ее право на уединение. Дэлглиш договорился о встрече заранее, и миссис Бербридж открыла дверь почти в тот же момент, как прозвучал его едва слышный звонок. Она приветствовала его и Кейт так, будто они были ожидаемыми гостями, но не такими, которых она так уж сильно желала бы у себя видеть. Однако она не была нелюбезна: следовало соблюдать правила гостеприимства. Холл, в который она их провела, оказался неожиданно просторным, и Дэлглиш, еще прежде, чем за ними закрылась входная дверь, успел почувствовать, что входит во владения гораздо более личного характера, чем какие-либо другие, которые он мог увидеть на острове Кум. Переехав на остров, миссис Бербридж привезла с собой реликвии нескольких поколений: семейные памятки о недолговременных или более длительных увлечениях, тщательно отреставрированную мебель в стиле определенного времени, сохраняемую не потому, что она подходит к теперешнему обиталищу хозяйки, но из почитания семейных традиций. Вогнутое бюро красного дерева демонстрировало коллекцию стаффордширских фарфоровых фигурок, не согласующихся между собой ни по размеру, ни по содержанию. Джон Уэсли[19] возглашал что-то с кафедры рядом с большим скульптурным портретом Шекспира, элегантно скрестившего ноги и поддерживающего одной рукой свой внушительный лоб, а другой опиравшегося на стопку томов в твердых переплетах. Ноги разбойника Дика Терпина свисали с боков крохотной лошадки, над которой возвышалась двухфутовая фигура королевы Виктории в регалиях императрицы Индии. За бюро виднелся непривлекательный ряд стульев — два элегантных, остальные просто чудовищные по размерам и виду. Выцветшие обои над ними почти целиком скрывались под картинами: ничем не выдающиеся акварели, небольшие полотна маслом в претенциозных рамах, несколько фотографий сепией, гравюры, изображающие жизнь викторианской деревни, которую ни один сельский житель того времени не смог бы узнать, пара изящных миниатюр маслом — резвящиеся нимфы — в золоченых овальных рамках.

Вопреки явному излишеству у Дэлглиша не возникло ассоциации с антикварной лавкой, вероятно, потому, что все эти предметы были расставлены без учета их особой привлекательности или соблазнительных коммерческих преимуществ. В те несколько секунд, которые он оглядывал холл, следуя за миссис Бербридж и Кейт, он думал: «Поколение наших родителей несло с собой свое прошлое, запечатлев его в красках, фарфоре и дереве, мы же его отбрасываем. Даже история нашей страны преподается или вспоминается по нашим худшим деяниям, а вовсе не по лучшим». Мысли его устремились к его собственной, скупо обставленной квартире высоко над Темзой, и он вдруг испытал что-то вроде чувства вины, слишком иррациональной, чтобы не вызвать беспокойства. Картины, принадлежавшие его семье, и предметы обстановки, которые он отобрал, чтобы сохранить и пользоваться ими, были исключительно те, что нравились ему самому, те, на которых он мог с удовольствием остановить свой взгляд. Семейное серебро хранилось в банковском сейфе: у него не было в нем нужды, да и времени его чистить тоже не было. Картины своей матери и теологическую библиотеку отца он раздал их друзьям. А что, задавал он себе вопрос, станут дети этих друзей делать с нежеланным наследством? Для молодежи прошлое всегда обуза. Что Эмма, захочет — если вообще захочет — принести с собой в их совместную жизнь? И тут в его мысли снова прокралось сомнение: да будет ли у них когда-нибудь совместная жизнь?

Тем временем миссис Бербридж говорила:

— Я как раз заканчивала приводить в порядок свою рабочую комнату, где я занимаюсь шитьем. Может быть, вы согласитесь пройти со мной туда, а потом мы перейдем в гостиную, где вам будет удобнее.

Ома ввела их в комнату в самом конце коридора, настолько отличавшуюся от перегруженного вещами холла, что Дэлглиш с трудом смог скрыть удивление. Это была комната изящных пропорций, очень светлая, с двумя большими окнами, смотрящими на запад. С первого же взгляда становилось ясно, что миссис Бербридж — талантливая вышивальщица. Вся комната была отдана ее искусству. Два деревянных стола, расположенные под прямым углом друг к другу и застеленные белой тканью, а также одна стена комнаты были уставлены коробками; сквозь их целлофановые крышки Дэлглишу были видны поблескивающие шелком катушки разноцветных ниток. У другой стены стоял комод с рулонами шелковых тканей. Рядом с ним доска для заметок была увешана небольшими образцами и цветными фотографиями алтарных покровов, вышитых риз и епитрахилей. Здесь были эскизы крестов — около двух десятков, символические изображения четырех апостолов-евангелистов и других святых, рисунки голубей, возносящихся к небу и слетающих вниз. В дальнем конце комнаты стоял портняжный манекен, на который была наброшена вышитая риза из великолепного зеленого шелка, ее передние вставки были расшиты двойным узором из изящных листьев и весенних цветов.

За ближним к двери столом, трудясь над кремового цвета епитрахилью, сидела Милли. Дэлглиш и Кейт увидели сейчас совсем иную девушку по сравнению с той, которую опрашивали накануне. На ней сиял чистотой белый халат, волосы, зачесанные назад, были стянуты белой повязкой, а безупречно чистые руки осторожно втыкали тоненькую иголку в край нанесенного на шелк рисунка будущей аппликации. Она едва подняла глаза на вошедших и снова склонилась над работой. Ее детское, с острыми чертами лицо так изменилось от серьезности задачи, что она выглядела не просто очень молоденькой, но почти красивой.

Миссис Бербридж подошла к ней и вгляделась в стежки, которые Дэлглишу показались совершенно невидимыми. Ее голос прозвучал так, словно она тихо присвистнула в знак одобрения.

— Да-да, Милли, это просто прекрасно! Очень красиво! Можешь теперь оставить работу на некоторое время. Приходи во второй половине дня, если захочешь.

А Милли вдруг снова обрела свою воинственность.

— Может, приду, а может, и нет. У меня других дел хватает.

Епитрахиль лежала на куске белого полотна. Милли воткнула иголку в уголок ткани, прикрыла краями полотна свою работу, затем, освободившись от белого халата и повязки, повесила их в шкаф у двери. Она была готова к прощальному залпу.

— Я не думаю, что легавые должны приходить сюда и беспокоить нас, когда мы делом заняты.

Миссис Бербридж ответила ей очень спокойно:

— Они пришли сюда, потому что я их пригласила.

— Меня-то никто не спросил. А я ведь тоже здесь работаю. Мне этих легавых уже вчера вот так хватило.

И Милли ушла.

— Она, разумеется, придет во второй половине дня, — сказала миссис Бербридж. — Она любит шить и стала по-настоящему хорошей вышивальщицей за то короткое время, что пробыла здесь. Ее еще бабушка учила, а я нахожу, что так и нужно обращаться с молодыми. Я пытаюсь уговорить ее пойти учиться на курсы при Институте Сити и гильдий,[20] но это трудно. И разумеется, встанет вопрос о том, где ей жить, если она уедет с острова.

Дэлглиш и Кейт сели у длинного стола, а миссис Бербридж ходила по комнате, скатывая прозрачную бумагу с рисунком, очевидно, предназначенным для алтарного покрова, раскладывая катушки шелковых ниток в коробки по цвету и убирая отрезы шелка в комод.

Глядя, как она движется по комнате, Дэлглиш сказал:

— Эта риза очень красива. Вы не только вышиваете, но и рисунок сами придумываете?

— Да, и это, пожалуй, самая увлекательная часть работы. После войны в церковной вышивке произошли очень значительные перемены. Может быть, вы помните, что на алтарных покровах раньше были просто две полосы плетеной тесьмы, чтобы прикрыть швы, и стандартный центральный мотив — ничего оригинального или нового. А в пятидесятые годы поднялось движение за большую изобретательность, за то, чтобы отражать художественные тенденции середины двадцатого века. Я как раз тогда сдавала экзамены в Институте Сити и гильдий и была взволнована и обрадована тем, что там увидела. Но ведь я всего лишь дилетант. Я вышиваю только шелком. Есть люди, которые выполняют гораздо более оригинальные и сложные работы. Я начала вышивать, когда алтарный покров в церкви моего мужа стал разлезаться и церковный староста предложил, чтобы я взяла на себя труд сделать новый. В большинстве случаев я работаю для своих друзей, хотя они, конечно, оплачивают материал и помогают с деньгами, которые я даю Милли. А эта риза — прощальный подарок: знакомый епископ покидает свой пост. Цвет, конечно, зеленый — это цвет для литургии на Крещение и на Троицу, но я подумала, что епископу будут приятны весенние цветы.

— Эти облачения, когда они закончены, становятся очень тяжелыми и очень ценными. Как же вы доставляете их адресатам? — поинтересовалась Кейт.

— Обычно их отвозил Адриан Бойд. Это давало ему возможность, редкую, но, как мне кажется, желанную, на некоторое время покидать остров. Надеюсь, через неделю он сумеет доставить епископу эту ризу. Думаю, мы можем рискнуть.

Последние слова она произнесла очень тихо. Дэлглиш ждал. Вдруг она сказала:

— Ну вот, я здесь закончила. Не хотите ли теперь пройти в гостиную?

Миссис Бербридж провела их в комнату поменьше и почти так же тесно заставленную вещами, как холл, но на удивление приветливую и уютную. Она усадила Дэлглиша и Кейт у камина, в низкие викторианские кресла с бархатной обивкой и стегаными спинками, а сама придвинула табурет и поместилась напротив них. Затем, как и ожидалось, предложила им кофе, от которого оба с благодарностью отказались. Дэлглиш не спешил начинать разговор о смерти Оливера, но был уверен, что от миссис Бербридж они смогут узнать что-то полезное. Она была человеком сдержанным и тем не менее наверняка могла рассказать об острове гораздо больше, чем сравнительно недавно приехавшие Руперт Мэйкрофт и Гай Стейвли.

А она сказала:

— Милли привез сюда в конце Мая Джаго Тэмлин. Он взял выходной и уехал с острова, чтобы повидать приятеля в Пентворти. Когда они возвращались из паба, они увидели Милли. Девочка просила милостыню на набережной. Она выглядела голодной, и Джаго с ней заговорил. Он всегда сочувствовал молодым. Ну, во всяком случае, они с приятелем отвели ее в лавку, где рыбу с жареной картошкой продают. Она была такая голодная — никак наесться не могла — и рассказала им свою историю. Боюсь, история вполне банальная. Отец их бросил, когда она была еще маленькая, и она не смогла ужиться со своей матерью и нескончаемой чередой материнских дружков. Она уехала из Пекема и отправилась в деревню неподалеку от Плимута, к своей бабушке с отцовской стороны. Это получилось удачно, но два года спустя старушку поразила болезнь Альцгеймера, и ее забрали в приют, а Милли оказалась без крыши над головой. Кажется, она сказала социальным службам, что уезжает домой, в Пекем, и никто проверять не стал. В конце концов, она ведь уже не считалась подростком, а у них, как я полагаю, и так дел хватало. Никакой возможности остаться в том доме, где она жила с бабушкой, у нее не было: владелец дома давно хотел от них избавиться, да и платить за квартиру она никак не смогла бы. Некоторое время она бродяжничала, пока не вышли все деньги, и вот тут-то и встретила Джаго. Он из Пентворти позвонил мистеру Мэйкрофту и спросил, можно ли привезти Милли на Кум, временно. Одна из комнат в конюшенном корпусе пустовала, а миссис Планкетт и правда нужна была кое-какая помощь на кухне. Мистеру Мэйкрофту трудно было бы сказать «Нет!». Помимо присущей ему человечности, надо было учитывать, что без Джаго на Куме просто невозможно обойтись, а предположить в данном случае сексуальный интерес к девушке было совершенно невероятно.

Неожиданно она сама прервала себя:

— Но разумеется, вы здесь не затем, чтобы говорить о Милли. Вы хотите еще раз расспросить меня о смерти Оливера. Простите, если вчера я была несколько резка, но то, как этот человек эксплуатировал Милли, очень типично. Он, несомненно, ее использовал.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Могу, мистер Дэлглиш. Именно так он работал. Именно так он жил. Он наблюдал за другими людьми и использовал их. Если ему нужно было посмотреть, как человек спускается на самое дно своего личного ада, он делал все возможное, чтобы это увидеть. Все это есть в его романах. А если ему не удавалось найти кого-то для своих экспериментов, он мог поставить эксперимент на самом себе. Думаю, именно так он и умер. Если ему захотелось написать о ком-то, кого повесили или кто планировал уйти из жизни таким способом, ему понадобилось бы подобраться как можно ближе к такому поступку. Он мог даже зайти так далеко, что накинул петлю себе на шею и шагнул за поручень. Край площадки выступает за поручнем дюймов на восемь или даже больше, а он, конечно, мог держаться за тот самый поручень. Я понимаю, мое предположение звучит глупо, но я много думала об этом, да и все мы об этом думали. И я верю, что это все объясняет. Это был эксперимент.

Дэлглиш мог бы возразить, что это был бы невероятно глупый эксперимент, но в его словах не было нужды. Миссис Бербридж продолжала, глаза ее смотрели на него напряженно, будто она страстно желала его убедить.

— Он, должно быть, крепко держался за поручень. И вот тут у него мог возникнуть мгновенный порыв — перешагнуть ограду, ощутить прикосновение смерти к своей щеке, в то же время твердо веря, что ты сам владеешь ситуацией. Разве не в этом кроется удовольствие, какое получают мужчины от реально опасных игр, в которых они участвуют?

Высказанная ею мысль была не такой уж фантастической. Дэлглиш мог представить себе смешанное чувство ужаса и радостного возбуждения, с которым Оливер мог бы стоять на узкой полоске камня, где лишь его собственная рука, ухватившаяся за поручень, способна была помешать его падению. Но он не мог сам оставить такие следы у себя на шее. Он был мертв еще до того, как канул в эту бездну.

С минуту миссис Бербридж сидела молча, видимо, принимая решение. Потом взглянула Дэлглишу прямо в глаза и сказала почти со страстью:

— Ни один человек из живущих на нашем острове не скажет, что хоть кому-то нравился Натан Оливер, — ни один. Но большинство неприятностей, которые он доставлял другим, в действительности не имели большого значения: раздражительность, неблагодарность, жалобы на нерасторопность Дэна Пэджетта, на запоздания с доставкой еды, недовольство тем, что он не всегда мог воспользоваться катером, если ему хотелось объехать вокруг острова… Все это были мелочи. Но один из его поступков — настоящее зло. Зло — слово, которое жители нашего острова не употребляют, коммандер. Но я его употребляю.

— Думаю, я знаю, что вы имеете в виду, миссис Бербридж, — сказал Дэлглиш. — Миссис Стейвли со мной говорила.

— Очень легко критиковать Джо Стейвли, но я этого никогда себе не позволяю. Если бы не она, Адриан мог погибнуть. Сейчас он старается забыть о произошедшем, и мы, естественно, никогда об этом не упоминаем. Я убеждена, что и вы не станете. Это не имеет никакого отношения к смерти Оливера, но никто никогда не забудет, что он тогда сделал. А теперь, если вы позволите, мне нужно вернуться к своим делам. Простите, что я не смогла как следует вам помочь.

— Вы нам очень помогли, миссис Бербридж, — ответил Дэлглиш. — Спасибо вам.

Когда они шли через библиотеку, Кейт сказала:

— Она думает, что это сделала Джо Стейвли. Миссис Стейвли, несомненно, очень близко к сердцу принимает то, что случилось с Адрианом Бойцом, но ведь она медсестра. Зачем ей убивать таким способом? Она могла бы сделать Оливеру смертельный укол, когда брала у него кровь на анализ. Впрочем, это смешно. Она стала бы главным подозреваемым.

— И разве это не шло бы вразрез с естественными для нее чувствами? — спросил Дэлглиш. — Кроме того, следует помнить, что убийство могло быть импульсивным, а не предумышленным. Но у нее, конечно, хватило бы сил перекинуть тело Оливера через поручни, и она легко могла бы пройти из коттеджа «Дельфин» к маяку вдоль нижней скалы. Однако я как-то не вижу Джо Стейвли в роли убийцы. И к тому же, мне думается, нам никогда еще не приходилось иметь дело с такой невероятной компанией подозреваемых.

4

Как миссис Бербридж и ожидала, во второй половине дня Милли вернулась, но не для того, чтобы продолжать работу над епитрахилью. Вместо этого они обе потратили целый час, укладывая мотки цветных шелковых ниток в коробки в определенном порядке, а затем упаковали ризу в длинный картонный ящик, перед тем с волнением и заботой обернув ее в папиросную бумагу. Почти всю работу они проделали в молчании. Потом обе сняли белые халаты и вместе отправились в безукоризненную кухню миссис Бербридж, где она вскипятила чай. Две вышивальщицы пили чай, сидя за кухонным столом.

Бурное горе Милли по поводу смерти Натана Оливера утихло, и теперь, после того как ее опрашивал Дэлглиш, оно сменилось угрюмо-молчаливым приятием случившегося. Но было кое-что, о чем миссис Бербридж должна была с ней поговорить. Сидя напротив Милли, она собиралась с силами, чтобы сказать ей это.

— Милли, — начала она, — ты ведь сказала мистеру Дэлглишу правду о том, что случилось с запиской доктора Шпайделя? Я не имею в виду, что ты говорила не вполне честно, но иногда мы забываем какие-то важные подробности, а иногда говорим не все, что знаем, пытаясь защитить кого-то другого.

— А как же еще, я ему правду сказала. Кто это говорит, что я наврала?

— Никто не говорит, Милли. Я просто хотела знать точно.

— Ну вот, теперь вы знаете точно. И чего вы все меня из-за этого пилите — то вы, то мистер Мэйкрофт, то полицейские, да все вообще?!

— Я тебя вовсе не пилю. Раз ты говоришь, что сказала правду, это все, что мне нужно знать.

— Ну так я сказала правду, а то нет, что ли?

Миссис Бербридж заставила себя продолжать:

— Просто дело в том, что я порой беспокоюсь о тебе, Милли. Мы рады, что ты здесь, с нами, но на самом деле наш остров — не вполне подходящее место для молодой девушки. У тебя впереди целая жизнь. Тебе нужно быть с молодежью, нужна настоящая работа.

— Да получу я настоящую работу, когда сама захочу. И между прочим, у меня и сейчас настоящая работа. Я для вас работаю и для миссис Планкетт.

— И мы рады, что ты с нами. Но здесь у тебя нет особых перспектив, Милли, ты понимаешь? Я иногда задаю себе вопрос, может, ты остаешься на острове, потому что тебе по душе Джаго?

— С Джаго все в порядке. Он мой друг.

— Разумеется, он твой друг, но он не может быть тебе больше чем другом, ты это понимаешь? Я хочу сказать, у него же есть кто-то в Пентворти, к кому он ездит, ты ведь знаешь? Его приятель, с которым он был, когда тебя впервые встретил.

— Ага, Джейк. Он физиотерапевт в больнице. Крутой парень.

— Так что нет никакой надежды, что Джаго может в тебя влюбиться, верно?

— Не знаю. Может, и есть. Он же может еще и в ту, и в другую сторону повернуться.

Миссис Бербридж чуть не спросила: «И ты думаешь, он повернется к тебе?», но вовремя удержалась. Она уже жалела, что вообще затеяла этот небезопасный разговор. И потухшим голосом произнесла:

— Просто тебе надо встречаться с другими людьми, Милли, жить более полной жизнью, чем ты живешь здесь. Завести друзей.

— Так у меня же есть друзья, а то нет, что ли? Вы — мой друг. У меня есть вы, а у вас есть я.

Эти слова неожиданно пронзили ее такой всепоглощающей радостью, что она потеряла дар речи. Она заставила себя взглянуть на Милли. Ладони девушки обнимали чашку с чаем, глаза она опустила. И тут миссис Бербридж увидела, как детские губы изогнулись в совершенно взрослой улыбке — улыбке насмешливой и — увы — презрительной. Эти слова, как почти все слова, что произносила Милли, были сказаны походя, за ними не было ничего, кроме минутного побуждения. Миссис Бербридж тоже опустила взгляд и, пытаясь унять дрожащие руки, обняла ладонями чашку с чаем и осторожно поднесла ее ко рту.

5

Клара Бекуит стала ближайшей подругой Эммы Лавенэм. Они познакомились, когда обе учились на первом курсе Кембриджского университета. И Клара была единственным человеком, кому Эмма рассказывала обо всем. На свете просто не могло существовать двух более разных женщин: одна — гетеросексуалка, обремененная смуглой женственной красотой, другая — коренастая, с коротко стриженными волосами над полнощеким, украшенным очками лицом и, на взгляд Эммы, наделенная доблестной стойкостью и силой горняцкой лошадки. Эмма была не вполне уверена в том, что именно привлекало в ней Клару, полуподозревая, что объяснение могло быть чисто физиологическим. Сама же она ценила в подруге честность и порядочность, ее здравый смысл и способность без сентиментальности воспринимать непредсказуемые капризы жизни, любви и страсти. Эмма знала, что Клару влекло как к мужчинам, так и к женщинам, но вот уже пять лет она жила в счастливом союзе с нежнолицей Энни, настолько же хрупкой и ранимой, насколько сама Клара была неуязвима и сильна. Раздвоенность чувств, которую вызывали у Клары отношения Эммы и Дэлглиша, могла бы повредить дружбе, если бы Эмма заподозрила, что причина этому — ревность, а не инстинктивное недоверие подруги к побудительным мотивам мужчин. Клара и Дэлглиш никогда не встречались. И никто из троих даже не предполагал, что им следует встретиться.

Клара окончила университет с наивысшей наградой по математике и теперь работала в лондонском Сити, весьма преуспевая в качестве управляющего фондом. Однако она по-прежнему жила в Патни,[21] в квартирке, которую купила, когда окончила университет, и очень мало денег тратила на одежду. Единственным излишеством, какое она себе позволяла, был ее «порше», да еще отпуска, которые они обычно проводили вместе. Эмма подозревала, что значительная часть зарабатываемых Кларой денег идет на благотворительность и что, помимо этого, она откладывает какие-то суммы на некое совместное с ее возлюбленной предприятие, пока еще конкретно не запланированное. Работа в Сити рассматривалась как временная: Клара не желала быть втянутой в соблазнительный мир сверхзависимости от предательской ненадежности больших денег.

Подруги только что побывали на вечернем концерте в Ройял-Фестивал-Холле. Концерт закончился рано, и в пятнадцать минут девятого, пробившись сквозь очередь в гардеробе, они влились в толпу, направлявшуюся по набережной Темзы к Хангерфордскому мосту. Они обычно говорили о прослушанной музыке не сразу. Сейчас, когда музыка все еще продолжала звучать в их памяти, они шли молча, глядя на яркие огни, ожерельем обнимающие противоположный берег. Немного не дойдя до моста, обе остановились и облокотились о каменный парапет — посмотреть на темную, пульсирующую реку, чья поверхность казалась мягкой и волнистой, словно шкура какого-то животного.

Эмма всей душой отдавалась Лондону. Она любила этот город не со страстной преданностью Дэлглиша, знавшего как самые лучшие, так и самые худшие стороны избранной им для себя территории, а с глубокой и прочной привязанностью, столь же сильной, как та, что она питала к Кембриджу, ее родному городу, однако иного рода. Лондон скрывал какую-то часть своей тайны даже от тех, кто его искренне любил. Лондон был сама история, отвердевшая в кирпиче и камне, иллюминованная витражами, прославленная памятниками и статуями. И все же Эмма воспринимала Лондон скорее как дух, а не как конкретное место, как постоянно меняющуюся атмосферу, дышащую в дальних аллеях парков и в переулках, владеющую тишиной опустевших городских храмов, тихо дремлющую под самыми шумными его улицами. Она смотрела за реку, на лунный циферблат Большого Бена, на украшенный огнями Вестминстерский дворец с флагштоком, на котором сейчас не развевался флаг, на башню с часами, где не горел свет. Субботний вечер: заседаний в парламенте нет. Высоко в небе заходил на посадку самолет, огни на его крыльях были словно движущиеся звезды. Пассажиры в салоне наверняка вытягивают шеи, чтобы взглянуть на черную извивающуюся реку, на ее сказочные мосты, расцвеченные яркими огнями.

Эмме хотелось бы знать, что сейчас делает Дэлглиш. Все еще работает, спит или вышел пройтись по этому не названному им острову и поглядеть на ночное небо? Звезды над Лондоном тускнеют от городских огней, но на одиноком острове тьма должна светиться под усыпанным звездам и пологом неба. Неожиданно ее охватила тоска о нем, такая сильная и такая телесная, что кровь бросилась ей в лицо. Ей хотелось сейчас снова оказаться в Куинхите, в той самой квартире высоко над Темзой, в его постели, в его объятиях. Но в этот вечер они с Кларой сядут в поезд подземки на станции «Эмбанкмент» и по линии «Дистрикт-лайн» доедут до Патни-бридж, почти до самой квартирки Клары на берегу реки. Тогда почему не к Дэлглишу? Ведь до его квартиры можно чуть ли не пешком дойти! Эмме никогда даже в голову не приходило пригласить туда Клару, да и ее подруга, казалось, вовсе на это не рассчитывала. Куинхит — это для Эммы и Адама. Впустить туда кого-то еще означало бы впустить чужого в его личную жизнь, в его и ее личную жизнь. Но сама Эмма — чувствовала ли она себя дома в его квартире?

Ей вспомнился случай, в самом начале их любви, когда, выйдя из душевой, Адам сказал:

— Я оставил запасную зубную щетку у тебя в ванной. Ты не возражаешь, если я ее заберу?

Она ответила со смехом:

— Конечно, дорогой. Я ведь теперь живу здесь — хотя бы какую-то часть времени.

Он подошел к ней сзади — она сидела на стуле, — обвил руками, наклонив к ней темноволосую голову, и сказал:

— Ты живешь здесь, любовь моя, и я не перестаю удивляться этому чуду.

Она чувствовала, что Клара уже давно смотрит на нее.

А подруга сказала:

— Я поняла, что ты думаешь о твоем коммандере. И я рада, что поэзия не подменяет действия. Как это там, у Блейка, про черты утоленной страсти? Это точно про тебя. Но я просто счастлива, что сегодня ты возвращаешься со мной в Патни. Энни будет приятно с тобой повидаться. — Клара помолчала, потом спросила: — Что-то не так?

— Нет, все нормально. Но время, которое мы проводим вместе, так коротко. Хотя эти встречи чудесны, лучшего и желать нельзя. Но ведь нельзя вечно жить на таком накале. Клара, я хочу выйти за него замуж. Я сама не понимаю, почему я так этого хочу. Вряд ли мы станем счастливее, чем сейчас, или будем теснее связаны друг с другом. Я вполне в нем уверена. Так зачем мне нужны законные узы? Это что-то совершенно иррациональное.

— Ну, он ведь сделал тебе предложение, к тому же не просто на словах, а на бумаге, да еще до того, как вы отправились вместе в постель. Это наводит на мысль о такой его уверенности в собственных сексуальных достоинствах, которая граничит с высокомерием. Разве он больше не хочет на тебе жениться?

— Не могу с уверенностью сказать. Возможно, он чувствует, что жить и работать отдельно друг от друга, как это происходит с нами сейчас, и так чудесно, пусть даже так недолго. Проводить время вместе — это все, что нужно каждому из нас.

— Вы, гетеросексуалы, ужасно осложняете себе жизнь, — посетовала Клара. — Ведь вы же разговариваете друг с другом? Я хочу спросить, вы как-то общаетесь или нет? Он сделал тебе предложение. Так скажи ему — пора уже назначить дату.

— Я не уверена, что знаю, как это сделать.

— Могу предложить несколько вариантов. Ты могла бы, например, сказать: «В декабре я буду занята, поскольку начинаются собеседования к приему следующего года. Если ты обдумываешь, как нам провести медовый месяц, а не просто конец недели в твоей квартире, самое лучшее время — это Новый год». Или ты могла бы взять этого твоего коммандера и представить его своему отцу. Я так понимаю, что ты до сих пор берегла его от такого испытания. И тут пусть старый профессор поинтересуется, каковы его намерения. У этого варианта оригинальный старомодный привкус, он может прийтись ему по вкусу.

— Сомневаюсь, что он может прийтись по вкусу моему отцу… То есть в том случае, если он сумеет отвлечься от своих книг на достаточно долгое время, чтобы воспринять то, что говорит Адам. И мне очень хочется, чтобы ты перестала называть его «твой коммандер».

— В тот последний и единственный раз, что мы с тобой о нем говорили, я, помнится, называла его подонком. Мне кажется, придется еще немалый путь пройти, прежде чем мы начнем друг друга по имени называть. Если не хочешь швырнуть его без подготовки в пасть профессору, как насчет небольшого шантажа? «Больше не будет выходных в твоей квартире, пока на моем пальце не появится кольцо. У меня, в конце концов, есть моральные принципы». Этот вариант отличался большой эффективностью на протяжении многих веков. Нет смысла от него отказываться только потому, что его уже раньше использовали.

Эмма рассмеялась:

— Боюсь, у меня не получится. Я же не мазохистка. Я, пожалуй, смогла бы выдержать не больше двух недель.

— Ну, тогда придумай свой собственный метод, но прекрати мучиться. Не боишься же ты, в самом деле, что он откажется?

— Да нет, дело не в этом. Просто в душе он может не желать брака, в отличие от меня.

Они уже шли через Патни-бридж, приближаясь к дому. Помолчав, Клара спросила:

— А если бы он был болен — потный, дурно пахнущий, в рвоте, перепачканный… Ты смогла бы его вымыть, успокоить, утешить?

— Конечно.

— А если бы это ты была больна? Что тогда?

Эмма не ответила. А Клара сказала:

— Все. Я поняла твою проблему и поставила тебе диагноз. Ты боишься, что он любит тебя потому, что ты красива. И ты не способна вынести мысль о том, что он может увидеть тебя не такой красивой.

— Но разве это не важно? Во всяком случае, поначалу? Разве у вас с Энни это было не так? Разве не так возникает любовь — не с физического влечения?

— Разумеется. Но если это все, что вас связывает, тогда вы оба в беде.

— Это не все, что нас связывает. Вот в этом я уверена.

Но Эмма понимала, что где-то в дальнем уголке ее мозга поселилось предательское сомнение.

— Дело не в его работе, — сказала она. — Я прекрасно понимаю, что нам приходится расставаться, когда мы этого не хотим. Я понимаю, что он должен был уехать в эти выходные. Только на этот раз я чувствую, что он какой-то другой. Я боюсь, что он не вернется, что он может умереть на этом острове.

— Послушай, это же смешно! С какой это стати? Он же там не с террористами дело имеет. Я думала, его специальность — элитарные убийства, дела слишком секретного свойства, чтобы позволить местным полицейским тугодумам в них вмешиваться. Этот остров скорее всего не более опасное для него место, чем для нас — поезд подземки, ведущей в Патни.

— Я понимаю, что это иррациональное чувство, но не могу от него избавиться.

— Тогда идем скорее домой.

А Эмма подумала: «Она так спокойно может пользоваться этим словом. Почему же я не могу, когда бываю с Адамом?»

6

Руперт Мэйкрофт говорил Дэлглишу и членам его группы о том, что после смерти матери Дэн Пэджетт переехал из конюшенного корпуса в коттедж «Чистик», где, помимо гостиной, была только одна спальня и который стоял на северо-западном берегу, между коттеджами «Дельфин» и «Атлантик». Рано утром в понедельник Кейт позвонила туда и договорилась встретиться с Дэном в полдень. Он открыл им дверь сразу же, как только услышал их стук, и, не произнося ни слова, отступил в сторону, давая им пройти.

Первой реакцией Бентона была мысль о том, чем же занимает себя Пэджетт, когда находится дома. В гостиной не было ни признака каких бы то ни было интересов, да если уж на то пошло, и вообще какой-либо деятельности. Кроме мебели, в комнате не было ничего, только несколько книжек в мягких обложках на верхней полке дубового стеллажа и рядок фарфоровых фигурок на каминной полке. Большая часть мебели — из тяжелого дуба: посреди гостиной — раздвижной стол с ножками в форме луковицы, шесть стульев того же стиля и такой же тяжеловесный сервант, с дверцами и верхней панелью, украшенными искусной резьбой. Еще один предмет обстановки — диван, покрытый лоскутным пледом, — стоял под окном. Бентон подумал, не здесь ли лежала прикованная к постели миссис Пэджетт, оставив единственную спальню тем, кто за ней ухаживал по ночам? В гостиной не чувствовалось запаха болезни, однако воздух был затхлый, возможно, потому, что все три окна были плотно закрыты.

Пэджетт выдвинул три стула, и все сели за стол так, что Кейт и Бентон оказались прямо напротив Дэна. К облегчению Бентона, ни чая, ни кофе им не предложили. Пэджетт сидел, держа руки под столом, словно послушный ребенок, глаза его часто моргали. Тонкая шея поднималась из ворота вязанного жгутом массивного свитера, подчеркивавшего бледность лица и тонкую лепку костей лба и куполообразного черепа Дэна, которых не могли скрыть коротко стриженные волосы.

Разговор начала Кейт:

— Мы пришли, чтобы еще раз послушать то, что вы говорили нам в субботу в библиотеке. Вероятно, вам легче всего будет начать с обычных дел субботнего утра, с того самого момента, как вы встали с постели.

Пэджетт начал рассказывать так, будто излагал письменные показания, выученные наизусть:

— Моя работа — развозить еду, заказанную гостями накануне по телефону, это я и делал в семь часов утра.

Единственный человек, которому требовались продукты, был доктор Йелланд в Маррелет-коттедже. Ему нужны были холодный ленч, молоко, яйца и несколько компакт-дисков из музыкального отдела библиотеки. У его коттеджа, как почти у всех, есть крытое крыльцо, так что я оставил еду там. По инструкции мне так и полагается делать. Доктора Йелланда я не видел и вернулся в Большой дом на автотележке к семи сорока пяти. Оставил тележку во дворе, на обычном месте, и возвратился сюда. Я подавал заявление в один из лондонских университетов о разрешении пройти там курс психологии, и мой куратор попросил меня написать обоснование такого выбора. У меня нет высших оценок, но это, по-видимому, не имеет значения. Я был дома, работал до тех пор, пока мистер Мэйкрофт не позвонил чуть позже девяти тридцати, чтобы сказать, что мистер Оливер пропал и мне надо принять участие в поисках. К тому времени стал подниматься туман, но я, конечно, все равно пошел. Я присоединился к группе, собравшейся во дворе перед домом. Я как раз был у маяка, позади мистера Мэйкрофта, когда туман рассеялся и мы увидели труп. Потом услыхали, как закричала Милли.

— И вы совершенно уверены, что никого не видели — ни мистера Оливера, ни кого-либо другого — до того, как присоединились к поисковой группе? — спросила Кейт.

— Я уже говорил вам. Я никого не видел.

В этот момент зазвонил телефон. Пэджетт вскочил на ноги.

— Я обязан взять трубку, — сказал он. — Телефон — на кухне. Мы перенесли его туда, чтобы мать не беспокоить.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Кейт заметила:

— Если это миссис Бербридж пытается его застать, то разговор будет недолгим.

Дэн не возвращался. Кейт и Бентон поднялись со своих мест, и Кейт подошла к стеллажу.

— Это, вероятно, книги его матери, — сказала она, — в основном любовные романы. Но есть и одна книга Натана Оливера — «Пески Трувиля». Похоже, ее читали, но не так уж часто.

— Заглавие звучит как название блокбастера, — откликнулся Бентон. — Необычно для Оливера. — Он стоял у камина, разглядывая фарфоровые фигурки. — А эти-то наверняка принадлежали матери, так почему они все еще здесь? Они должны были стать первыми кандидатами на поездку в благотворительную лавку в Ньюки, если только Пэджетт не хранит их из сентиментальных соображений.

Кейт подошла к нему поближе.

— И правда, можно было бы подумать, что они первыми отправятся за борт.

Бентон задумчиво поворачивал в руке одну из фигурок — даму в кринолине и шляпе, украшенной многочисленными лентами. Дама томно пропалывала садовую дорожку изящной мотыгой.

— Вряд ли подходящий наряд для такой работы, правда? — спросила Кейт. — Эти туфельки и пяти минут не продержатся за пределами спальни, а шляпу сдует первым порывом ветра. А что вас заинтересовало?

— Думаю, самый обычный вопрос, — ответил Бентон. — Почему я с презрением отношусь к таким вещам? Не похоже ли это на культурный снобизм? Я вот что имею в виду: не потому ли я презираю эти вещи, что меня научили так судить о культурных ценностях? В конце концов, ведь эта фигурка хорошо сделана. Она сентиментальна, но существуют и настоящие произведения искусства, которые тоже можно назвать сентиментальными.

— Какие произведения искусства?

— Ну Ватто, например. «Лавка древностей», если подумать о литературе.

— Лучше поставьте-ка ее на место, — посоветовала Кейт. — А то еще сломаете. Но вы правы насчет культурного снобизма.

Бентон поставил фигурку, и они вернулись за стол. Дверь открылась, в гостиную вошел Пэджетт. Он сел напротив них и сказал:

— Мне очень жаль, что я задержал вас. Это из колледжа звонили. Я пытаюсь уговорить их принять меня пораньше. Конечно, учебный год уже начался, но только что, они могли бы принять меня в виде исключения. Но я думаю, это зависит от того, как долго вы предполагаете здесь пробыть.

Бентон знал: Кейт могла бы объяснить Пэджетту, что полиция пока не имеет права задерживать его на острове, однако она этого не сделала.

— Вам надо будет поговорить об этом с коммандером Дэлглишем, — посоветовала она. — Ведь понятно, что если нам пришлось бы опрашивать вас в Лондоне, а возможно, и в колледже, это было бы гораздо неудобнее для вас, да и для них тоже, чем разговаривать с нами здесь, на острове.

На взгляд Бентона, это было сказано не очень искренне, но, по-видимому, оправданно. Они снова расспросили Дэна о том, что произошло после того, как был обнаружен труп Оливера, и его рассказ полностью совпал с тем, что говорили им Мэйкрофт и Стейвли. Он помог Джаго снять веревку с шеи Оливера и слышал, как Мэйкрофт велел Джаго повесить ее обратно на крюк, но после этого ее не видел и до нее не дотрагивался. Он не имел ни малейшего представления о том, кто снова входил в башню маяка — если вообще кто-то туда входил.

Под конец Кейт сказала:

— Нам известно, что мистер Оливер рассердился на вас за то, что вы уронили за борт пробирки с образцами его крови для анализа. Кроме того, нам говорили, что он вообще относился к вам критически. Это правда?

— Все, что я для него делал, всегда было не так. Конечно, мы не так уж часто с ним общались. Нам ведь не полагается разговаривать с гостями, если только они сами того не пожелают. А он тоже был гость, хоть и вел себя так, будто он здешний житель и по какому-то особому праву на острове находится. Но если он со мной заговаривал, то обычно для того, чтобы жалобу высказать. Иногда он сам или мисс Оливер были недовольны продуктами, которые я им привозил, или он утверждал, что я неправильно заказ выполнил. Я чувствовал, что он просто меня недолюбливает. Он такой человек… Он был таким человеком, которому обязательно надо к кому-то придираться. Только я его не убивал. Я даже животное не мог бы убить, не то что человека. Я знаю, некоторые на острове хотели бы, чтобы виновным оказался я, потому что я тут так и не прижился: они это имеют в виду, когда говорят, что я не островной житель. А я и не хотел никогда им быть. Я сюда приехал потому, что моя мать так решила, и рад буду уехать, начать новую жизнь, получить квалификацию и настоящую работу. Я лучшего заслуживаю, чем всякую случайную работу выполнять.

Эта смесь жалости к самому себе и агрессивности выглядела весьма непривлекательно. Бентону пришлось себе напомнить, что это все-таки не делает Пэджетта убийцей. Он спросил:

— А вы больше ничего не хотите нам сказать?

Пэджетт некоторое время рассматривал поверхность стола, потом произнес:

— Еще только про дым.

— Какой дым?

— Ну, наверно, кто-то в Перегрин-коттедже рано встал и за дела принялся. Камин разжег. Я в спальне был, в окно выглянул и увидел дым.

Голос Кейт звучал предельно сдержанно:

— В какое время это было? Поточнее, пожалуйста.

— Это было вскоре после того, как я вернулся. Во всяком случае, еще до восьми. Я это знаю потому, что обычно слушаю восьмичасовые новости, если успеваю домой вернуться.

— Почему же вы раньше об этом не упоминали?

— То есть когда мы все в библиотеке собрались? Мне это не казалось таким уж важным. Я подумал, это меня дураком выставит. То есть я хочу сказать, а почему бы мисс Оливер и не разжечь камин?

Пора было заканчивать опрос и возвращаться в коттедж «Тюлень» — доложить Дэлглишу о результатах. Некоторое время они молча шли рядом, потом Кейт сказала:

— Не думаю, что кто-то рассказал ему про то, что верстку сожгли. Надо будет это проверить. Но интересно, почему никто этого не сделал? Скорее всего он прав — они не считают его своим, не считают островным жителем. И ему никогда ничего не говорят, потому что он не стал одним из них. Однако если Пэджетт действительно видел дым, идущий из трубы Перегрин-коттеджа незадолго до восьми, тогда он вне подозрений.

7

В понедельник, после завтрака, Дэлглиш позвонил в Маррелет-коттедж и сказал Марку Йелланду, что хотел бы его видеть. Йелланд ответил, что собирается выйти на прогулку, но если особой срочности нет, то он зайдет в коттедж «Тюлень» примерно в полдень. Дэлглиш предполагал, что сам пойдет в Маррелет-коттедж, но решил, что поскольку Йелланд явно не желал, чтобы нарушали его уединение, нет смысла настаивать. Адам провел беспокойную ночь, то сбрасывая с себя одеяло из-за неприятной жары, то, час спустя, просыпаясь от того, что дрожит от холода. Утром он проспал и, когда наконец, чуть после восьми, проснулся, почувствовал, что начинает болеть голова, а руки и ноги наливаются тяжестью. Как многие здоровые люди, он относился к болезни как к личному оскорблению, наилучший способ борьбы с которым — отказ принять болезнь как данность. Не могло быть ничего такого, с чем не справилась бы хорошая прогулка на свежем воздухе. Но в это утро он не жалел, что уступил возможность совершить такую прогулку доктору Йелланду.

Йелланд явился своевременно. На нем были прочные ботинки на толстой подошве, джинсы и хлопчатобумажная куртка, а в руке он нес рюкзак. Дэлглиш не стал извиняться за то, что нарушил его утренние планы: это не было бы ни необходимо, ни оправданно. Дверь коттеджа он оставил открытой, впустив внутрь поток солнечного света. Йелланд водрузил рюкзак на стол, но садиться не стал.

Без всяких предисловий Дэлглиш сказал:

— В субботу утром кто-то сжег верстку нового романа Оливера. Я должен спросить вас: это сделали вы?

Йелланд воспринял вопрос спокойно и тут же ответил:

— Нет, это не я. Я способен сердиться, негодовать, жаждать отмщения, способен быть несправедливым, я обладаю и другими отрицательными человеческими качествами, несомненно, свойственными многим людям, но я не инфантилен и не глуп. Сжечь верстку не значит помешать изданию романа. Вероятнее всего, это даже не вызвало бы больших неприятностей, лишь минимальное неудобство от задержки с публикацией.

— Деннис Тремлетт говорит, что Оливер сделал в этих гранках весьма существенные исправления. Теперь они утрачены, — объяснил Дэлглиш.

— Это неудача для литературы и для поклонников Оливера, но я сомневаюсь, что это может потрясти мир. Сожжение гранок, несомненно, акт личной неприязни, но не с моей стороны. В субботу я был у себя, в Маррелет-коттедже, до тех пор, пока не отправился на прогулку примерно в половине девятого. У меня было о чем подумать и без Натана Оливера с его романом. Я не знал, что он взял с собой верстку; впрочем, вы можете сказать, что вполне естественно было бы сделать такое предположение.

— И нет ничего, что случилось здесь со времени вашего приезда на Кум, пусть даже совсем мелкое и, по видимости, незначительное, но что вы считали бы нужным довести до моего сведения?

— Я ведь уже рассказал вам о размолвке, случившейся в пятницу вечером. Но — поскольку вас интересуют детали — я видел, как кто-то посетил Эмили Холкум в четверг поздно вечером, вскоре после десяти. Я возвращался с прогулки по острову. Естественно, было темно, и я мог разглядеть только его фигуру, когда Рафтвуд открыл ему дверь. Это не был кто-то из постоянных жителей острова, так что я предположил, что это, должно быть, доктор Шпайдель. Не представляю, какое отношение это имеет к вашему расследованию, но это единственное событие, какое я могу припомнить. Мне сказали, что доктор Шпайдель сейчас в изоляторе, но я надеюсь, что он почувствует себя лучше и сможет подтвердить то, что я вам сообщил. Это все?

Дэлглиш ответил, что это все, добавив привычное «на данный момент».

У двери Йелланд остановился.

— Я не убивал Натана Оливера. Вряд ли можно ожидать, что я стану горевать о нем. Я обнаружил, что мы способны по-настоящему горевать об очень немногих людях. И для меня он вовсе к таковым не относится. Но мне жаль, что он умер. Надеюсь, вы отыщете того, кто его повесил. Вы знаете, где я, если вам нужно будет еще что-то мне сказать.

И он ушел.

Телефон зазвонил, как раз когда Кейт и Бентон подошли к двери. Взяв трубку, Дэлглиш услышал голос Мэйкрофта:

— Боюсь, у вас не будет возможности еще раз поговорить с доктором Шпайделем и, по-видимому, довольно долгое время. Ночью у него так поднялась температура, что это вызвало серьезную тревогу и Гай договорился, чтобы его забрали в одну из больниц в Плимуте. У нас здесь недостаточно возможностей выхаживать тяжело больных пациентов. Мы ждем вертолета с минуты на минуту.

Дэлглиш положил трубку и тут же услышал отдаленный рокот. Снова выйдя на свежий воздух, он увидел Кейт и Бентона, глядящих вверх, и вертолет, громко жужжащий на фоне нежной голубизны утреннего неба, словно огромный черный жук.

— А я думала, вертолет только для экстренных случаев, — сказала Кейт. — Мы же не просили о подкреплении.

— Это и есть экстренный случай, — ответил Дэлглиш. — Доктору Шпайделю стало хуже. Доктор Стейвли полагает, что ему необходимо лечение, которого здесь ему не смогут обеспечить. Это неудача для нас, но, как легко понять, еще большая неудача для него самого.

По-видимому, Шпайделя вынесли из Кум-Хауса поразительно быстро, так как уже через несколько минут после того, как вертолет совершил посадку, они в полном молчании наблюдали, как он снова поднялся в воздух и, летя низко над ними, медленно описал круг.

— Ну вот и увозят от нас одного из наших подозреваемых, — вздохнула Кейт.

А Дэлглиш подумал: «Вряд ли он главный подозреваемый, но его показания о времени смерти имеют жизненно важное значение. И кроме того, он сообщил мне не все, что знает».

Рокот вертолета затих вдали, и они вернулись в коттедж.

8

Дэлглиш договорился о встрече с мисс Эмили Холкум в восемь часов, и в семь тридцать он погасил свет в коттедже «Тюлень» и закрыл за собой дверь. Выросший в норфолкском пасторском доме, он никогда не чувствовал себя чужаком под беззвездным небом, но ему редко приходилось идти сквозь такую непроглядную тьму. Не светились окна коттеджа «У часовни»: Адриан Бойд, по-видимому, ушел обедать в Кум-Хаус. Не было видно и лучиков света из дальних коттеджей, и ничто не подсказывало ему, в правильном ли направлении он идет. Приостановившись на миг, чтобы сориентироваться, он достал фонарик и решительно шагнул в темноту. Боль в руках и ногах преследовала его весь день, и он подумал, что его недомогание может быть заразным, а если так, то было бы несправедливо заходить к мисс Холкум. Впрочем, ни насморка, ни кашля у него нет, и он постарается держаться поодаль от хозяйки, насколько это будет возможно. Кроме того, если то, что рассказал Йелланд, верно, она уже принимала в своем коттедже доктора Шпайделя.

Со стороны острова коттедж «Атлантик» был укрыт взлобком, поэтому Дэлглиш оказался почти у самой двери коттеджа прежде, чем смог увидеть свет в окнах первого этажа. Рафтвуд провел его в гостиную, храня снисходительную мину высоко ценимого вассала, вводящего в дом держателя, явившегося уплатить за аренду. Гостиная была освещена лишь огнем камина и одной настольной лампой. Мисс Холкум сидела в кресле перед камином, опустив руки на колени. Отсветы огня играли на тусклом шелке ее блузки с высоким горлом, на черной шерстяной юбке, мягкими складками ниспадавшей до самых щиколоток. Когда Дэлглиш бесшумно вошел в гостиную, она, казалось, очнулась от забытья и, протянув ему руку, едва коснулась его ладони, а затем жестом указала на кресло у камина, стоявшее напротив.

Если бы Дэлглиш мог вообразить, что Эмили Холкум способна проявлять сочувствие и внимание к кому-то, он заметил бы все это в ее проницательном взгляде и в том, что она тут же озаботилась, чтобы ему было удобно. Тепло, шедшее от горящих в камине поленьев, приглушенный шум разбивающихся о скалы волн, подушки удобного кресла помогли ему вновь обрести силы, и он со вздохом облегчения откинулся на высокую стеганую спинку. Мисс Холкум предложила ему на выбор вино, кофе или чай с настоем ромашки, и он с благодарностью выбрал последнее. Он выпил вполне достаточно кофе за эти сутки.

Рафтвуд принес ромашковый чай, и мисс Холкум сказала:

— Жаль, что уже так поздно. Отчасти, хотя и не совсем, это потому, что так мне было удобнее. У меня был назначен визит к зубному врачу, и мне не хотелось его отменять. Кое-кто на нашем острове, если только решится говорить откровенно, чего здесь никто никогда не делает, скажет вам, что я старая эгоистка. Хотя бы это у меня общее с Натаном Оливером.

— Вы его не любили?

— Он был из тех, кто не выносит, чтобы их любили. Я никогда не считала, что гениальность может служить оправданием дурному поведению. Оливер был иконоборец. Он приезжал каждые три месяца, с дочерью и литредактором, жил здесь по две недели, нарушая привычный нам спокойный образ жизни. Ему удавалось убедить всех постоянных обитателей Кума, что мы — сборище ничтожеств, бегущих от реальной жизни; что мы, подобно старому маяку, всего лишь символы, реликвии прошлого. Он взрывал наш душевный покой. В этом смысле ему и правда удавалось осуществить свои иконоборческие цели. Можно было бы сказать, что он — неизбежное зло.

— А разве он сам не бежал бы от реальной жизни, если бы переехал и стал жить на Куме постоянно? — спросил Дэлглиш.

— Так вам и об этом сказали? Я не думаю, что он так охарактеризовал бы свой переезд. По отношению к себе самому он сказал бы, что ему, как писателю, уединение необходимо для того, чтобы осуществить свои творческие замыслы. Он отчаянно жаждал написать роман, который был бы не хуже предпоследнего, хотя сам понимал, что его талант угасает.

— Он это чувствовал?

— О да! Боязнь утратить талант и боязнь умереть — вот его величайшие страхи. И разумеется, чувство вины. Если вы решаете обойтись без своего личного бога, то абсолютно нелогично обременять себя сознанием иудео-христианского греха. Тогда вы обречены страдать от психологического дискомфорта, испытывая чувство вины без утешительной надежды на отпущение грехов. У Оливера было много причин испытывать чувство вины, как, впрочем, и у каждого из нас.

Мисс Холкум помолчала. Поставив свой бокал на столик, она смотрела на угасающий в камине огонь. Потом продолжала:

— Весь Натан Оливер — это его талант… его гениальность, если считать, что это более подходящее слово. Если бы он это утратил, осталась бы лишь пустая оболочка. Так что он страшился двух смертей сразу. Я видела, как такое происходило с блестящими, замечательно успешными людьми, с которыми была знакома, с которыми знакома и до сих пор. Мне кажется, что женщины встречают неизбежное с гораздо большим стоицизмом. Этого нельзя не заметить. Каждый год я езжу в Лондон на три недели, повидаться с теми из моих друзей, которые еще живы, и напомнить себе, от чего я бегу. Оливер был перепуган, не уверен в себе, но он не мог совершить самоубийство. Нас всех привела в замешательство его смерть, мы по-прежнему пребываем в замешательстве. Какими бы ни были улики, противоречащие версии о самоубийстве, именно самоубийство представляется всем единственно возможным объяснением. Но я этому не верю. К тому же он никогда не выбрал бы такой способ убить себя, это уродство, ужас, унижение, этот метод самоустранения, словно в зеркале отражающий образ всех несчастных повешенных, вот уже много веков болтающихся на виселицах. Да и образ их палачей, использующих тела своих жертв, чтобы лишить их жизни… Не потому ли мы все находим этот способ таким отвратительным? Нет, Натан Оливер не стал бы удушать себя. Его метод был бы таким же, какой выбрала бы я: вино, таблетки, удобная кровать, должным образом облеченное в слова прощание, если бы у него было настроение прощаться. Он тихо и благородно отошел бы в вечную добрую ночь.

Она снова помолчала, потом сказала:

— Я была там, как вы знаете. Разумеется, не тогда, когда он умер, но когда его сняли. Только его не просто сняли. Гай и Руперт никак не могли решить, спустить ли его вниз или поднять наверх. Несколько минут, которые, казалось, тянулись бесконечно, он болтался на веревке, как детская игрушка «йо-йо» — чертик на ниточке! Вот тогда-то я и ушла. Я, как и многие, тоже довольно любопытна, но вдруг обнаружила в себе атавистическое отвращение к неуважительному обращению с мертвым телом. Смерть устанавливает определенные нормы поведения. Вы-то, конечно, к такому привыкаете.

— Нет, мисс Холкум, — возразил Дэлглиш. — Мы к такому не привыкаем.

— Моя неприязнь к Оливеру носила более личный характер, чем всеобщее неодобрение дурных черт его натуры. Он жаждал выставить меня из этого коттеджа. Согласно уставу фонда я имею право жить здесь, но устав не определяет, какое именно жилье должно быть мне предоставлено и могу ли я взять с собой слугу. В этом смысле, я полагаю, можно утверждать, что у него имелись некоторые причины выражать недовольство, хотя он сам тоже всегда приезжал с сопровождающими. Руперт, разумеется, скажет вам, что Оливеру действительно невозможно было отказать, и уж никак не на том основании, что он ведет себя на Острове вызывающе. В уставе фонда говорится, что ни одному человеку не может быть отказано в приеме, если этот человек, будь это женщина или мужчина, родился на острове Кум. Это вполне безопасное условие. С восемнадцатого века начиная, никто не был рожден на этом Острове, кроме Натана Оливера, да и он подпадал под это условие только потому, что его мать приняла родовые схватки за несварение желудка и он явился на свет на две недели раньше срока, к тому же, как я понимаю, более или менее впопыхах. Оливер был особенно настойчив в этот приезд. Его предложение заключалось в том, что я должна переехать в коттедж «Чистик», чтобы он смог занять мой коттедж. Все это звучит вполне обоснованно, только я не имела и по-прежнему не имею намерения переезжать.

В ее словах не было ничего для Дэлглиша нового, и не ради этого он явился в коттедж «Атлантик». Он чувствовал, что Эмили Холкум знает, почему он пришел. Она наклонилась положить небольшое полено в догорающий камин, но он предупредил ее попытку и осторожно пододвинул полено поближе к огню. Голубые язычки пламени принялись лизать дерево, и огонь ожил, заблистав на полированном красном дереве, бросая отсветы на кожаные корешки книг, на каменные плиты пола и высвечивая великолепные краски ковров. Эмили Холкум наклонилась и протянула к огню ладони с длинными, в тяжелых кольцах, пальцами. Теперь он видел ее лицо в профиль, тонкие черты вырисовывались на фоне пламени, словно камея. С минуту она хранила молчание. Дэлглиш, прислонившись затылком к спинке кресла, ощущал, как боль в руках и ногах потихоньку ослабевает. Он понимал, что скоро ей придется заговорить и что ему нужно быть готовым ее выслушать, не пропустив ни слова из того, что она наконец решила ему рассказать. Жаль только, что голова у него такая тяжелая, что он с трудом преодолевает желание закрыть глаза и целиком погрузиться в этот покой и комфорт.

Немного погодя она сказала:

— Пожалуй, я готова выпить еще немного вина, — и протянула ему свой бокал.

Дэлглиш наполнил бокал до половины и налил себе вторую чашку чая. Чай казался ему безвкусным, но горячая жидкость поддерживала силы. А Эмили Холкум начала говорить:

— Я откладывала нашу с вами встречу, потому что есть два человека, с которыми мне нужно было сначала посоветоваться. Однако теперь, когда Раймунда Шпайделя отправили в больницу, я решила считать, что он все равно дал бы мне разрешение рассказать вам эту историю. Однако, решившись это сделать, я полагаю, что вы придадите ей не больше значения, чем она того заслуживает. История эта давняя, и знаю о ней главным образом я одна. Она вряд ли может пролить свет на причину смерти Оливера, но в конечном счете это вам самому придется решать.

— Я разговаривал с доктором Шпайделем в субботу вечером, — сказал Дэлглиш. — Он не сообщил мне, что уже говорил с вами. У меня создалось впечатление, что он человек, скорее доискивающийся правды, чем ее нашедший, но, мне думается, он все же не был вполне откровенен. Разумеется, он уже тогда плохо себя чувствовал. Возможно, он полагал, что разумнее всего подождать развития событий.

— А теперь, когда он серьезно болен и ему повезло оказаться недосягаемым для вас, — сказала мисс Холкум, — вам хотелось бы узнать правду — всю правду, и ничего, кроме правды. Вероятно, это самая напрасная клятва, какую кто-либо когда-либо бывает вынужден приносить. Мне неизвестна вся правда, но я могу рассказать вам то, что мне известно.

Она откинулась на спинку кресла, пристально глядя на языки пламени в камине. Дэлглиш сидел, не сводя глаз с ее лица.

— Я уверена, что вам рассказывали кое-что об истории острова Кум. Наша семья приобрела его в семнадцатом веке. Даже в те времена Остров имел дурную славу и вызывал полусуеверный страх. В шестнадцатом веке он был захвачен средиземноморскими пиратами, которые грабили южные берега Англии, похищали женщин и мужчин и продавали их в рабство. Они захватывали тысячи людей, и Кум вызывал ужас как место заключения, изнасилований и пыток. До сегодняшнего дня он не очень любим жителями этих мест, и у нас возникали определенные трудности, когда мы искали для Кума повременных работников. Те, что сейчас с нами, — преданные люди, на них вполне можно положиться, но они не коренные жители побережья, и исторический фольклор их не волнует. Нашу семью во все годы, что мы владели этим Островом, он тоже не волновал. Это мой отец построил здесь дом, и я каждый год приезжала сюда ребенком, а потом и подростком. Отец Натана Оливера — Сол — был у нас лодочником и мастером на все руки. Он был прекрасным моряком, но очень тяжелым человеком, чья злоба и агрессивность подогревались еще и выпивкой. После смерти жены он остался один и воспитывал сына сам. Я довольно часто видела Натана, когда он был еще ребенком, а я уже подростком. Он был странным, очень замкнутым мальчиком, необщительным, но очень решительным. Как ни удивительно, у меня установились неплохие отношения с его отцом, хотя в те времена все, что хотя бы отдаленно могло походить на настоящую дружбу между мной и кем-то из слуг, не только не поощрялось, но было просто немыслимо.

Мисс Холкум замолчала и протянула Дэлглишу бокал. Он налил ей вина. Прежде чем продолжить рассказ, она отпила несколько глоточков.

— Когда разразилась война, решено было Остров эвакуировать. Никто не считал, что Кум обязательно подвергнется нападению, но у нас не было горючего для катера. Весь тот год, что шла «странная война»,[22] мы оставались на Куме, но к октябрю 1940-го, после падения Франции и гибели моего брата под Дюнкерком, родители решили, что самое умное — это уехать. Мы переехали в главный дом рода Холкумов близ Эксмура, а на следующий год я должна была поступить в Оксфордский университет. Эвакуацией оставшегося у нас небольшого штата слуг руководил Сол Оливер вместе с нашим тогдашним управляющим. Когда он доставил последних наших людей на побережье, он вместе с сыном вернулся на Остров, потому что, как он говорил, у него еще оставались там кое-какие дела и, кроме того, он беспокоился, что дом недостаточно надежно заперт. Сол предполагал провести там еще одну ночь. Вернулся он на своем собственном парусном суденышке, а не на моторном катере, который у нас тогда был.

— А вы помните, какого числа это было? — спросил Дэлглиш.

— Десятого октября 1940 года. С этого места я буду пересказывать то, что мне много лет позже рассказал Сол Оливер. Говорил он не очень связно — жить ему тогда оставалось всего две недели. Не знаю, хотел ли он сделать признание или похвастаться, а может быть — и то и другое, и не понимаю, почему он выбрал для этого меня. Я потеряла его из виду во время войны, да и после нее тоже. Я прервала учебу в университете и отправилась в Лондон — водила санитарную машину, потом вернулась в Оксфорд и очень редко наезжала в западные края. Натан к тому времени давно уже уехал с Кума и принялся осуществлять добровольно взятую на свои плечи тяжкую задачу: он делал из себя писателя. Не думаю, что он когда-нибудь снова виделся с отцом. История, рассказанная Солом, не во всем была для меня новой. Давно уже ходили всякие слухи — слухи всегда ходят. Однако мне кажется, что я услышала ровно столько правды, сколько он был готов мне рассказать.

Ночью десятого октября трое немцев с оккупированных островов Ла-Манша высадились на Кум. До нынешней недели я не знала имени ни одного из троих. Это было необычайно рискованное предприятие: возможно, трем молодым офицерам просто стало скучно и они отважились провести рекогносцировку или планировали какое-то свое собственное мероприятие. Им либо стало известно, что Остров эвакуирован, либо это выяснилось случайно. Шпайдель полагает, что они планировали установить на верхушке старого заброшенного маяка флаг Германии. Это, несомненно, вызвало бы некоторый испуг. Чуть рассвело, они поднялись на верх башни, предположительно чтобы высмотреть землю. Пока они там находились, Сол Оливер обнаружил их яхту и догадался, где они находятся. В те времена нижний этаж маяка использовался как хранилище корма для животных и был буквально набит сухой соломой. Сол поджег солому, пламя и дым устремились в верхние помещения маяка. Скоро все внутри башни пылало огнем. Они не могли выбраться на самый верх, к фонарю. Считалось, что поручни ненадежны, и дверь на площадку была давно забита во избежание несчастных случаев. Все три немца погибли, возможно, задохнувшись в дыму. Сол дождался, пока огонь выгорел, отыскал в башне тела погибших — где-то на полпути наверх — и отнес обратно в их яхту. Затем он вывел эту яхту в море, прихватив с собой ялик со своего парусника, и затопил ее на глубине.

— А были какие-то доказательства правдивости этого рассказа? — спросил Дэлглиш.

— Только трофеи, которые Сол сохранил: револьвер, бинокль и компас. Насколько мне известно, никакая другая лодка не подходила к острову во время войны, а после войны никто не делал никаких запросов. Трое молодых офицеров — я полагаю, это были офицеры, раз они могли взять ту яхту — скорее всего были признаны пропавшими без вести, предположительно утонувшими. Приезд доктора Шпайделя на прошлой неделе стал первым подтверждением правдивости этой истории, помимо сувениров, которые Сол отдал мне перед смертью.

— И что же вы с ними сделали?

— Я бросила их в море. Я сочла его поступок убийством и не желала, чтобы хоть что-то напоминало мне об этой истории. Я очень жалела, что она была мне рассказана. Я не видела смысла в том, чтобы как-то связаться с немецкими властями. Семьи погибших офицеров — если у них были семьи — не получили бы никакого утешения, узнав о том, как они погибли. Их гибель была ужасной и бессмысленной.

— Но это ведь не все, правда? — спросил Дэлглиш. — Сол Оливер не был стар, и, по всей вероятности, он был достаточно сильным человеком, но даже если он мог снести троих молодых людей — одного за другим — вниз по всем этим лестницам, а потом к причалу, как ему удалось в одиночку затопить их яхту и догрести до самого берега в темноте? Разве с ним на острове не оставалось никого, кто мог бы ему помочь?

Мисс Холкум взяла медную кочергу и чуть пошевелила ею полено. Огонь вспыхнул, оживая. А она сказала:

— Он взял с собой сына, Натана, и еще одного человека — Тома Тэмлина, деда Джаго.

— А Натан Оливер когда-нибудь говорил с вами об этом? — спросил Дэлглиш.

— Со мной — никогда. И насколько я знаю, ни с кем другим тоже. Если бы ему запомнилось то, что тогда произошло, я думаю, он так или иначе использовал бы эту историю. После того как яхта была затоплена и большая часть улик уничтожена, Сол и Том вернулись на Кум и чуть позже, вместе с мальчиком, отправились на материк. К тому времени совсем стемнело. Том Тэмлин так и не вернулся на сушу. Ночью штормило, плыть было трудно. Моряку послабее Сола не удалось бы довести парусник до берега. Он сказал мне, что Том Тэмлин помогал ему управлять лодкой, но упал за борт. Недель через шесть его труп вынесло значительно ниже по берегу. От него осталось слишком мало, чтобы можно было получить сколько-нибудь существенную информацию, но затылочная часть черепа была размозжена. Сол утверждал, что это случилось, когда произошло несчастье, но коронер вынес открытый вердикт — причина смерти была установлена, но осталось неясным, явилась ли она результатом несчастного случая или убийства. Все Тэмлины всегда считали, что Сол Оливер убил Тома. Мотивом, разумеется, было стремление скрыть то, что произошло на острове.

— Но в те дни поступок Оливера мог быть сочтен вполне оправданным действием военного времени, — возразил Дэлглиш, — особенно если бы Сол заявил, что немцы ему угрожали. В конце концов, они ведь были вооружены. Если Том Тэмлин был убит, должна быть какая-то более веская причина этому. Интересно прежде всего, почему Сол Оливер настаивал на том, чтобы остаться на острове последним. Ведь нет сомнений, что управляющий сам проверил бы, надежно ли заперт дом. И куда они с Томом девали мальчика — четырехлетнего Натана, — пока избавлялись от трупов? Не могли же они оставить его бродить по острову?

— Сол говорил мне, — сказала мисс Холкум, — что они заперли мальчика в моей детской, на самом верху дома. Они оставили ему молоко и какую-то еду. В детской была кроватка и множество игрушек. Сол посадил его на моего старого коня-качалку. Я хорошо помню этого коня. Я обожала моего Пегаса. Это был огромный волшебный конь. Но он был продан вместе со многими другими детскими вещами. Больше не будет детей Холкумов. Я — последняя из нашего рода.

Не прозвучала ли в ее голосе нотка сожаления? Дэлглиш подумал, что нет, но судить об этом было трудно. С минуту мисс Холкум пристально глядела в огонь, потом снова заговорила:

— Когда мужчины вернулись, оказалось, что мальчик каким-то образом сполз с коня и подобрался к окну. Они застали его крепко спящим, или, может быть, он был без сознания. Когда они плыли назад, на побережье, его держали запертым в каюте. По словам отца, мальчик ничего не помнил.

— И все-таки остается неясность с мотивом убийства, — сказал Дэлглиш. — Сол Оливер признался вам, что убил Тома Тэмлина?

— Нет. Для этого он был недостаточно пьян. Он твердо держался истории с несчастным случаем.

— Но он ведь еще что-то вам сказал, правда?

Теперь мисс Холкум посмотрела Дэлглишу прямо в глаза.

— Он сказал мне, что это мальчик поджег солому в маяке. Он играл с коробкой спичек, которую нашел в доме. Потом он, разумеется, испугался и утверждал, что и близко не подходил к маяку, но Сол сказал, что он его видел.

— И вы ему поверили?

Она снова помолчала.

— Тогда я ему поверила. Теперь я не так уверена. Однако правда это или нет, это никак не может иметь отношение к смерти Натана Оливера. Раймунд Шпайдель — цивилизованный, гуманный, разумный человек. Он не стал бы мстить ребенку. Джаго Тэмлин никогда не скрывал своей неприязни к Натану Оливеру, но если он хотел бы его убить, у него нашлась бы масса возможностей это сделать в последние несколько лет. То есть в том случае, если Оливер был убит. Но я полагаю, сейчас вы уже знаете точно, не правда ли?

— Да, — ответил Дэлглиш. — Мы знаем.

— Тогда, возможно, причина кроется в прошлом, но не в этом прошлом.

Рассказ ее явно утомил. Она снова откинулась на спинку кресла и сидела, не произнося ни слова.

— Благодарю вас, — сказал Дэлглиш. — Это объясняет, почему Шпайдель хотел встретиться с Натаном Оливером на маяке. Это было для меня загадкой. На самом-то деле маяк не единственное уединенное место на Куме. Вы рассказали доктору Шпайделю все, что рассказали мне?

— Абсолютно все. Как и вы, он не мог поверить, что Сол Оливер действовал в одиночку.

— Он знал, что Сол Оливер утверждал, что это его сын устроил пожар?

— Да. Я передала ему все, что Сол рассказал мне. Я сочла, что доктор Шпайдель имеет право знать.

— А что остальные на острове? Что из этой истории известно другим жителям Кума?

— Ничего, если только Джаго об этом не говорил. Но не похоже. Откуда он мог бы узнать? Отец Натана Оливера ничего не говорил сыну, а сам Натан никогда не говорил о своей жизни на Куме до тех пор, пока семь лет назад вдруг не решил, что довольно обездоленное и полусиротское, без матери, детство может стать интересным дополнением к тому немногому, что он разрешал читателям знать о своей биографии. Тогда-то он и стал пользоваться преимуществами, предоставляемыми ему тем пунктом в уставе фонда: ему разрешалось приезжать на Кум, когда бы он того ни пожелал. До 2003 года он соблюдал то условие, что все приезжающие на Кум обязуются хранить тайну существования этого острова. Но в апреле 2003-го он дал интервью журналисту одной из воскресных газет. К несчастью, его рассказ был подхвачен бульварной прессой. Они ничего особенного в нем не усмотрели, но это был неприятный акт злоупотребления доверием, что никак не прибавило Оливеру популярности у жителей острова.

Пора было уходить. Поднявшись с кресла, Дэлглиш почувствовал такой приступ слабости, что ему пришлось схватиться за спинку кресла. Миг — и слабость прошла. Боль в руках и ногах усилилась, он даже побоялся, что не сможет дойти до двери. Неожиданно он осознал, что в дверях стоит Рафтвуд с его плащом, перекинутым через руку. Рафтвуд поднял руку и включил в гостиной люстру. Яркий свет на миг ослепил Дэлглиша. Потом их взгляды встретились. Рафтвуд смотрел на него, даже не пытаясь скрыть неприязнь. Он проводил Дэлглиша к выходу, словно узника под конвоем, а его прощальное «доброй ночи, сэр» на слух Дэлглиша звучало вызывающе, как угроза.

9

Дэлглиш не помнил, как шел через поросшее деревьями и кустарником пространство мыса. Казалось, что его тело было таинственным образом в один миг перенесено из освещенной огнем камина гостиной Эмили Холкум в монашескую пустоту каменных стен его коттеджа. Он подошел к камину, держась за спинки кресел, чтобы не упасть, опустился на колени и поднес горящую спичку к растопке. Из камина выплыло облачко терпкого дыма, и огонь тут же занялся. Голубые и красные язычки пламени поднялись над потрескивающими деревяшками. В коттедже «Атлантик» ему было слишком жарко, а сейчас его лоб покрывали капли холодного пота. Искусно и тщательно он уложил мелкие сучья вокруг огня, затем построил над ним пирамиду из более крупных поленьев. Ему казалось, что руки его как-то совсем не имеют отношения к остальному телу, и когда он протягивал ладони с длинными пальцами к разгорающемуся пламени, пальцы просвечивали красным — прозрачные, хрупкие, бестелесные образы, неспособные ощутить жар огня.

Через несколько минут он встал и выпрямился, довольный, что сейчас тверже держится на ногах. И хотя его тело откликалось на приказания воли с болезненной неловкостью, голова оставалась ясной. Он понимал, что с ним происходит. Он подхватил грипп доктора Шпайделя. Он надеялся, что не заразил Эмили Холкум. До сих пор, насколько ему помнилось, он, пока находился у нее в коттедже, ни разу не чихнул и не кашлянул. А руки ее коснулся только раз, по приходе, да и то лишь на миг, и сидел от нее на некотором расстоянии. За свои восемьдесят лет она, по всей вероятности, сумела приобрести здоровую сопротивляемость к большинству инфекций, и, кроме того, ей уже была сделана ежегодная противогриппозная прививка. Так что, если повезет, все должно обойтись благополучно. Он очень надеялся на это. Однако имеет смысл отменить встречу с Бентоном и Кейт или по крайней мере держаться от них подальше, да и разговор должен быть как можно короче.

Из-за встречи с мисс Эмили Холкум ежевечернее совещание с Кейт и Бентоном было назначено позднее обычного — в десять часов. Должно быть, уже время. Он взглянул на часы: без десяти десять. Они уже идут через мыс. Он открыл дверь и вышел во тьму. Звезд не было видно, низкие, плотные тучи скрывали даже луну. Видно было лишь море, оно, слабо светясь, спокойно простиралось под черной пустотой неба, еще более грозное и непреодолимое, чем отсутствие света. Легко было поверить, что даже дышать будет трудно в этом сгустившемся воздухе. В коттедже «У часовни» не светились окна, зато Кум-Хаус украшали светлые прямоугольники — будто сигналы с далекого корабля, замершего посреди невидимого океана.

Но тут он увидел какую-то фигуру, возникшую из тьмы и уверенно направлявшуюся к двери коттеджа «У часовни». Это Адриан Бойд возвращался домой. На плече он нес длинный узкий ящик. Ящик был похож на гроб, однако вряд ли можно было бы с такой легкостью — почти весело — нести сколько-нибудь тяжелый предмет. И Дэлглиш догадался, что это такое. Он видел этот ящик чуть раньше, в рабочей комнате миссис Бербридж. Разумеется, это должна быть коробка с вышитой ризой. Он смотрел, как Бойд осторожно опускает ящик на землю и открывает дверь. Потом Бойд вдруг приостановился и, поколебавшись несколько секунд, поднял ящик и направился к часовне.

Теперь Дэлглиш разглядел другой огонек — небольшой кружок света, словно сошедшая на землю луна, мягко покачиваясь, двигался к нему через мыс. На минуту он скрылся в небольшой роще, а затем снова стал ясно виден. Кейт и Бентон явятся вовремя. Он вернулся в коттедж и расставил стулья: два у стола и один подальше, у стены, — для себя. Поставил на стол бутылку вина и два бокала и стал ждать. Он передаст Кейт и Бентону то, что рассказала ему мисс Холкум, и на сегодня этого будет достаточно. Когда они уйдут, он примет горячий душ, согреет себе молока, примет пару растворимых таблеток аспирина, и вся инфекция выйдет к утру вместе с потом. Он уже не раз так делал. Кейт и Бентон могут и без него справиться с работой, требующей беготни, но он должен достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы руководить расследованием. И он будет достаточно хорошо себя чувствовать.

Они вошли, на ходу сняв плащи и оставив их на крыльце. Взглянув на Дэлглиша, Кейт спросила:

— С вами все в порядке, сэр?

Она старалась, чтобы ее голос не выдал беспокойства: ведь она знала, как он не любит болеть.

— Не совсем, Кейт. Боюсь, я подхватил грипп доктора Шпайделя. Возьмите вон те два стула и садитесь и не вздумайте подходить ко мне ближе. Не можем же мы все тут разболеться. Бентон, займитесь вином, пожалуйста, и подбросьте поленьев в камин. Я расскажу вам то, что узнал от мисс Холкум, а потом нам лучше будет пожелать друг другу спокойной ночи.

Они слушали его молча. Сидя поодаль и откинувшись на спинку стула, он видел их так, словно они были незнакомцами или актерами в какой-то пьесе, — придуманная, неспешно разыгрываемая ими сцена казалась весьма тщательно аранжированной: светлые волосы Кейт, ее зарумянившееся в отблесках пламени лицо; серьезное смуглое лицо Бентона, наливающего вино в бокалы.

Когда Дэлглиш закончил свой рассказ, Кейт сказала:

— Это интересно, сэр, но ведь это не дает нам какой бы то ни было возможности дальше продвинуться с расследованием. Это лишь подтверждает существование мотива у доктора Шпайделя. Однако я не вижу его в роли Калкрафта. Он приехал на Кум попытаться разузнать правду о смерти своего отца, а не для того, чтобы осуществить месть за то, что совершил — или не совершил — четырехлетний ребенок более шестидесяти лет назад. В этом нет никакого смысла.

— Но это усиливает довод о существовании мотива у Джаго, — заметил Бентон. — Думаю, он знал что, по слухам, старый Оливер убил его деда, когда они вместе шли на паруснике в Пентворти.

— Еще бы, — ответил Дэлглиш. — Он знал об этом с детства. Вполне очевидно, что все моряцкое братство в Пентворти знало или подозревало об этом. Такое не забывается.

А Бентон продолжал:

— Но если Джаго планировал месть, зачем ему было ждать до сих пор? Ему вряд ли удалось бы выбрать более неудачное время — ведь остров наполовину пуст. И почему маяк и такое странное повешение? Почему бы не устроить еще одну ложную катастрофу с Оливером на борту катера? В этом была бы хоть какая-то доля справедливости. А мы снова и снова упираемся в ту же проблему. Почему именно сейчас?

— А разве не странно, — сказала Кейт, — что Сол Оливер захотел вернуться на остров? Вы не думаете, что здесь оставалось что-то ценное, что он собирался украсть или, возможно, спрятать на острове до конца войны, когда он сможет это забрать? Может быть, он и дед Джаго договорились об этом, а потом Оливер убил напарника, чтобы не делиться добычей? Или у меня фантазия разыгралась?

— Но даже если это верно, — возразил Бентон, — это нам никак не может помочь. Мы ведь не расследуем убийство дедушки Джаго. Что бы ни случилось на их обратном пути, нам все равно не узнать правды.

— Я думаю, — заговорил Дэлглиш, — что корни этого убийства действительно кроются в прошлом, но не в далеком прошлом. Нам следует задавать себе один и тот же вопрос: не случилось ли чего-то в промежутке между предыдущим приездом Натана Оливера на Кум в августе этого года и его прибытием на остров на прошлой неделе? Что заставило одного или нескольких человек на острове прийти к решению, что Натан Оливер должен умереть? Не думаю, что сегодня нам следует идти дальше в наших рассуждениях. И я хочу, чтобы завтра утром вы первым делом отправились к Джаго и поговорили с ним, а затем пришли сюда и доложили о результатах. Конечно, это может его сильно расстроить, но нам необходимо знать правду о самоубийстве его сестры. И еще одно. Почему он так противился тому, чтобы Милли участвовала в поисках Натана Оливера? Почему не хотел, чтобы она помогала? Может быть, оберегал ее, чтобы она не видела висящего на маяке трупа? Знал ли он уже, что они там найдут, когда его позвали присоединиться к поисковой группе?

Книга четвертая

Под пологом тьмы

1

Кейт знала, где можно найти Джаго: на катере. Когда во вторник утром, незадолго до восьми, они с Бентоном спускались к пристани по крутой, усыпанной гравием дорожке, они увидели коренастую фигуру Джаго, деловито двигавшегося по палубе. Вдали, за спокойными водами гавани, играли волны. Поднимался ветер, неся с собой сложные запахи острова: пахло морем, землей, первыми, едва различимыми знаками осени. Легкие, словно обрывки бумаги, облака плыли по утреннему небу.

Джаго, должно быть, видел, что они идут к гавани, но, бросив один быстрый взгляд наверх — на тропу, больше не глядел на них, пока они не оказались на пристани. К тому времени как они подошли к катеру, он успел скрыться в каюте. Они дождались, пока он счел нужным появиться, неся в руках пару подушек, которые он тут же швырнул на сиденье на корме катера.

— Доброе утро, — сказала Кейт. — Хотелось бы поговорить.

— Тогда покороче, — ответил он и добавил: — Не хочу никого обидеть. Просто времени нет.

— У нас тоже. Пойдем к вам в коттедж?

— А тут чем плохо?

— В коттедже нам никто не помешает.

— Здесь тоже никто не помешает. Никто сюда зазря не приходит, если я на катере. Да ладно, мне без разницы.

Они пошли за ним вдоль набережной к коттеджу «У пристани». Кейт и сама точно не знала, почему предпочла вести опрос в коттедже, а не на катере. Вероятно, потому, что катер был для Джаго особым, принадлежавшим лично ему местом. Коттедж, разумеется, тоже, но он все-таки больше походил на нейтральную зону. Дверь стояла открытой. Солнечный свет рисовал узоры на каменных плитах пола. Во время первого разговора Кейт с Бентоном не заходили в дом. А сейчас каким-то загадочным образом атмосфера комнаты, в которую они вошли, окутала Кейт, создавая у нее впечатление, что она знает эту комнату давным-давно: ничем не покрытый, чисто выскобленный стол, два виндзорских стула, открытый камин, большая пробковая доска почти во всю стену, с прикрепленной к ней крупномасштабной картой острова; на ней же — график приливов и отливов, плакат с изображениями птиц, несколько записок, приколотых канцелярскими кнопками, а рядом с доской, в деревянной раме, — увеличенная фотография бородатого человека. Сходство с Джаго не вызывало сомнений. Отец или дед? Скорее всего дед: фотография выглядела старой, поза неестественной.

Джаго махнул рукой в сторону стульев, и они сели. На этот раз Бентон, уловив взгляд Кейт, не стал доставать блокнот. А Кейт начала разговор:

— Мы хотим поговорить о том, что произошло на маяке в первые годы войны. Нам известно, что там погибли трое немецких офицеров и что их трупы и яхта были затем затоплены в море. Нам сообщили, что это совершил отец Натана Оливера и что сам Натан Оливер находился в это время на острове. Ему тогда, видимо, было не больше четырех лет, он не так уж давно начал ходить.

Кейт замолчала. Джаго взглянул на нее и сказал:

— Это вы скорей всего с Эмили Холкум говорили.

— Не только с ней. Кажется, доктору Шпайделю удалось выяснить большую часть этой истории.

Тут Кейт взглянула на Бентона, и он сказал:

— Но отец Оливера никак не мог все это совершить в одиночку. Снести тела трех взрослых человек вниз по крутым лестницам маяка, а потом на яхту, да еще, по-видимому, камнями их утяжелить и яхту потопить. К тому же парусник самого Сола Оливера должен был идти рядом, чтобы после всего доставить его обратно на берег. Кто-то ведь был с ним? Ваш дед?

— Точно. Мой дед был с ним. Они с Солом Оливером последними ушли с Кума.

— Так что же произошло?

— Зачем меня-то спрашивать? Похоже, вы все от мисс Холкум узнали, а она, должно быть, от самого Сола слыхала. Он здесь лодочником служил, когда она ребенком была. Он мало чего от мисс Холкум мог бы утаить.

— А вы как об этом узнали?

— Отец узнал, когда вырос. Он рассказал мне. Больше всего от самого Сола слыхал, когда тот напивался. А еще пара-тройка стариков была в Пентворти, которые про Сола Оливера знали. Истории всякие ходили.

— Какие истории? — спросил Бентон.

— Дед мой живым в Пентворти так и не вернулся. Сол Оливер его убил и сбросил за борт. Он говорил — это был несчастный случай. Только дед был не таким человеком, с кем несчастные случаи на борту случаются. Моряк он был получше, чем Сол Оливер. Ну, конечно, ничего доказать нельзя было. Но так оно и есть.

— А как давно вам стали известны эти факты, если это факты? — спросила Кейт.

— Это точно факты. Как я уже сказал, ничего в то время доказать не удалось. Труп с размозженным черепом, а свидетелей никаких. Полиция у мальчика пыталась чего-то добиться, но ему нечего было сказать. Либо так, либо он в шоке был. Только мне никаких доказательств не надо. Отец Натана Оливера убил моего деда. В Пентворти тогда это все прекрасно знали, да и сейчас знают — те, которые еще живы, как мисс Холкум.

Все сидели молча. Потом Джаго сказал:

— Если выдумаете, что у меня был мотив Натана Оливера убить, так вы правы. Мотив у меня был, это точно. Мотив у меня с тех пор, как я первый раз эту историю услышал. Мне тогда было лет примерно одиннадцать, так что, если бы я хотел отомстить за деда, у меня в распоряжении почти двадцать три года для этого дела имелось. И я бы его вешать не стал. Он же у меня на катере сколько раз совсем один был. Вот как надо было бы это сделать. За борт его свалить, как деда моего. И я время для этого другое выбрал бы, а не когда остров на четверть пустой.

— Мы теперь знаем, — сказала Кейт, — что Оливер умер скорее всего чуть позже восьми, когда вы, по вашим словам, вывели катер в море — проверить двигатель. Скажите нам еще раз, в каком вышли направлении.

— Я вышел в открытое море примерно на полмили от гавани. Этого расстояния хватило, чтобы двигатель проверить.

— С этого расстояния вы должны были четко видеть маяк. Туман сгустился лишь незадолго до десяти. Вы наверняка могли бы увидеть труп.

— Мог бы, если бы посмотрел. У меня дел хватало и без того, чтоб на берег глядеть — надо было с катером управляться. — Джаго поднялся со стула. — А теперь, если вам достаточно того, что было сказано, я к себе на катер пойду. Вы знаете, где меня найти.

— Нет, недостаточно, Тэмлин, — возразил Бентон. — Почему вы пытались не дать Милли участвовать в поисках? Зачем было приказывать ей, чтобы она оставалась в коттедже? Бессмысленно. Концы с концами не сходятся.

Джаго смерил Бентона жестким взглядом.

— А если я его и видел, что тогда? Что я мог бы сделать? Было слишком поздно его спасать. Его все равно скоро нашли бы. А мне надо было свою работу доделать.

— Значит, вы признаете, что видели тело мистера Оливера, висящее на поручнях маяка?

— Я ничего не признаю. А вам лучше хорошо запомнить одну вещь. Если я в восемь часов был на катере, я не мог в то же время находиться на маяке и вешать Оливера. А теперь, если позволите, я хотел бы вернуться на катер.

Но Кейт ответила таким мягким тоном, на какой только была способна:

— Есть еще один вопрос, который мне необходимо вам задать. Прошу простить меня, если он вызовет у вас печальные воспоминания. Это правда, что несколько лет назад повесилась ваша сестра?

Джаго устремил на нее взгляд, полный такой мрачной силы, что на секунду Кейт испугалась, что он может ее ударить, а Бентон невольно двинулся было к ней, но тут же сдержал себя. Однако голос Джаго был спокоен, хотя его взгляд впивался Кейт прямо в глаза.

— Ага. Дебби. Шесть лет назад. После того, как была изнасилована. Ее не соблазнили. Ее изнасиловали.

— И вы почувствовали необходимость отомстить?

— Так я и отомстил, вы разве не знаете? Год отсидел за нанесение тяжких телесных. Что ж это вам никто не сообщил, перед тем как вы сюда приехали, что у меня судимость была? Я его в больницу отправил на три недели — днем меньше, днем больше, не так важно. А еще похуже для него было, что огласка его гаражному делу не очень на пользу пошла, да и жена его бросила. Я не мог вернуть Дебби, но, Богом клянусь, я заставил его за это заплатить.

— Когда вы на него напали?

— На другой день, как Дебби мне рассказала. Ей только исполнилось шестнадцать. Можете об этом в местной газете прочитать, если вам интересно. Он-то говорил, что соблазнил ее, но не отрицал того, что сделал. Вы что, хотите сказать, что подумали — это Оливер был? Чепуха какая!

— Нам просто нужно было знать факты, мистер Тэмлин, вот и все.

Джаго хрипло рассмеялся:

— Говорят, месть — это такое блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Да ведь не настолько же холодным. Если бы я хотел убить Оливера, он очутился бы за бортом давным-давно, точно как мой дед.

Он не стал дожидаться, пока они поднимутся со своих мест, решительно зашагал к двери и исчез. Выйдя на солнце, они увидели, как он легко вспрыгнул на борт катера.

Кейт сказала:

— Он, разумеется, прав. Если бы он хотел убить Оливера, зачем было ждать более двадцати лет? Зачем выбирать самый неподходящий конец недели и почему именно такой способ? Он же не знает всей истории про маяк, верно? Либо не знает, либо не говорит. Он ведь даже не упомянул о том, что это сам мальчик мог поджечь солому и устроить пожар.

— Но разве это могло хоть как-то обеспокоить Джаго, мэм? — возразил Бентон. — Разве кто-нибудь станет мстить пожилому человеку из-за того, что он совершил четырехлетним ребенком? Если он ненавидел Оливера — а я думаю, что ненавидел, — то за что-то совсем недавнее, что не оставляло ему иного выбора, как сделать это сейчас.

В этот момент запищал радиотелефон Кейт. Она выслушала сообщение, потом пристально посмотрела на Бентона. Должно быть, он все прочел в ее взгляде. Она смотрела на его лицо: оно менялось на глазах — шок, неверие и ужас словно в зеркале отражали ее собственные чувства. Она сказала:

— Звонил А.Д. У нас еще один труп.

2

Прошлой ночью, после ухода Кейт и Бентона, Дэлглиш запер дверь, не столько потому, что думал о возможной опасности, сколько по привычке избегать любого вторжения в свою личную жизнь. Огонь в камине угасал, но он все равно поставил перед ним защитный экран. Вымыл два бокала, убрал их в кухонный шкафчик и проверил пробку на бутылке с вином. Оставалось еще полбутылки — они допьют вино завтра. Все эти незначительные действия потребовали непомерного количества времени. Он вдруг обнаружил, что стоит посреди кухни, пытаясь вспомнить, зачем он там находится. Ну конечно же — горячее молоко! Однако он решил, что не станет его пить, так как понял, что запах разогретого молока вызовет у него тошноту.

Лестница показалась ему необычайно крутой: пришлось ухватиться за перила и буквально втаскивать себя наверх. Горячий душ потребовал таких усилий, что не доставил никакого удовольствия, но тем не менее прекрасно было наконец избавиться от кислого запаха пота. Наконец он достал из аптечки две таблетки аспирина, раздвинул занавеси на полуоткрытом окне и улегся в постель. Прохладные простыни и наволочки на подушках были успокаивающе приятны. Лежа на правом боку, он глядел во тьму, видя лишь прямоугольник окна, бледно отпечатавшийся на темной стене.

Дэлглиш проснулся с первым светом, его волосы и подушка были влажными от пота. Аспирин хотя бы сбил температуру. Надо надеяться, все обойдется. Однако боль в конечностях усилилась, к тому же им владела невероятная усталость, делавшая непереносимой самую мысль о необходимости встать с постели. Он закрыл глаза. Приснившийся ему сон не уходил, заполоняя мозг обрывками воспоминаний, проплывающими в сознании, словно грязные тряпки, почти уже скрывшиеся под водой, но все еще достаточно ясно видимые, чтобы оставить после себя чувство тревоги.

Он венчался с Эммой, не в церкви ее колледжа, а в том норфолкском храме, где служил его отец. Был разгар лета, день стоял знойный, палило солнце, но Эмма была в черном платье с высоким воротником и длинными рукавами, позади тяжелыми складками тянулся шлейф. Адам не видел ее лица — оно было скрыто густой узорной вуалью. Здесь же была его мать, жалобно твердившая, что Эмме следовало бы надеть ее подвенечное платье, ведь она специально бережно хранила его для невесты сына. Но Эмма отказывалась переодеться. Комиссар и Харкнесс тоже были там, в полной служебной форме, галуны сверкали на их плечах и фуражках. Но сам он не был одет. Он стоял на лужайке перед домом священника в одних трусах и майке. Тем не менее никто не видел в этом ничего необычного. Адам никак не мог отыскать свою одежду, а церковный колокол уже звонил, и отец, облаченный — совершенно фантастически — в зеленую ризу и митру, говорил ему, что собравшиеся его ждут. Они группами шли по лужайке к церкви: прихожане, которых он знал с детства, люди, которых отпевал его отец, убийцы, которых он сам помогал отправить в тюрьму, Кейт в розовом наряде подружки невесты. Ему необходимо найти свою одежду, он должен явиться в церковь. Надо как-то ухитриться и заставить колокол замолчать.

Но звон не умолкал. Вдруг, совершенно проснувшись, Дэлглиш понял, что звонит телефон. Он с трудом спустился по лестнице и снял трубку. Голос в трубке произнес:

— Это Мэйкрофт. Адриан не у вас? Я пытался ему дозвониться, но у него в коттедже никто не отвечает. Он не мог еще уйти на работу.

Голос звучал настойчиво, громче, чем обычно. Дэлглиш не узнал бы его, если бы Мэйкрофт не назвал себя. И тут он распознал в этом голосе кое-что еще — в нем, вне всякого сомнения, звучал непреодолимый страх.

Он ответил:

— Нет, его у меня нет. Я видел его вчера. Он шел домой примерно в десять вечера. Может быть, он вышел на утреннюю прогулку.

— У него нет такой привычки. Он иногда выходит из дома еще до половины девятого и приходит в кабинет не сразу, но сейчас еще слишком рано. У меня для вас обоих довольно огорчительные новости. Мне необходимо с ним поговорить.

— Не вешайте трубку, — сказал Дэлглиш. — Я посмотрю.

Он прошел к двери и посмотрел вокруг и в сторону коттеджа «У часовни». Нигде ни признака жизни. Придется пойти к коттеджу, а может быть, даже заглянуть в часовню. И то и другое здание, на его взгляд, как-то загадочно отдалились. Казалось, что ноги, причинявшие ему такую боль, больше ему не принадлежат. Поход к коттеджу займет довольно много времени. Дэлглиш вернулся к телефону.

— Пойду посмотрю, нет ли его в часовне или в коттедже, — сказал он и добавил: — Это может занять какое-то время. Я позвоню вам.

Его непромокаемая куртка висела на крыльце. Он натянул ее поверх халата и сунул босые ноги в уличные башмаки. Легкий утренний туман поднимался с дальней оконечности мыса, обещая еще один ясный день, воздух был душистым и влажным. Утренняя свежесть придала Дэлглишу бодрости, и ноги его ступали более твёрдо, чем он ожидал. Дверь коттеджа «У часовни» была не заперта. Он открыл ее и крикнул. Крик вызвал сильную боль в горле, но ответа не последовало. Пройдя через гостиную, Дэлглиш с трудом поднялся по деревянной лестнице — посмотреть в спальне. На кровати лежало покрывало. Отвернув его, он понял, что постель застелена.

Он не помнил, как прошел пятьдесят ярдов до часовни по усыпанной камнями траве. Не доходившая до притолоки дверь была закрыта на щеколду, и он на миг прислонился к ней, радуясь возможности отдохнуть.

А потом он поднял глаза и увидел лежащее на полу тело. Еще только открывая запор, Дэлглиш понял, что Бойд мертв. Он лежал на каменных плитах пола примерно в футе от импровизированного алтаря, левая рука высунулась из-под края ризы, бледные пальцы были согнуты, словно манили Дэлглиша подойти поближе. Ризу набросили, а возможно, и специально положили так, чтобы укрыть ею все тело, и сквозь зеленый шелк проглядывали темные пятна крови. Складной стул был раскрыт, на нем стояла длинная картонная коробка, из которой со всех сторон высовывалась папиросная бумага.

Теперь Дэлглиш стал действовать инстинктивно. Он не должен ничего касаться, пока не наденет следовательские перчатки. Шок придал ему силы, и он обнаружил, что, не замечая боли в ногах, почти бегом, хотя и спотыкаясь, возвращается к себе в коттедж. Там он подождал несколько секунд, чтобы успокоилось дыхание, и поднял трубку.

— Мэйкрофт, боюсь, у меня ужасная новость. Еще одна смерть. Убили Бойда. Я обнаружил его труп в часовне.

В ответ Дэлглиш услышал молчание, такое полное, что почти поверил в обрыв на линии. Он ждал. Потом раздался голос Мэйкрофта:

— Вы уверены? Это не несчастный случай? Не самоубийство?

— Я уверен. Это убийство. Мне нужно, чтобы все, кто есть на острове, были собраны вместе, и как можно скорее.

— Не вешайте трубку, пожалуйста, — сказал Мэйкрофт. — У меня тут Гай.

Послышался голос Стейвли:

— Руперт звонил вам, потому что у него было сообщение для вас обоих, — сказал он. — Боюсь, это сильно осложнит вашу работу. Выяснилось, что у доктора Шпайделя САРС, в просторечье — атипичная пневмония. Я предполагал такую возможность, когда отправлял его в Плимут, и диагноз подтвердился. Я не уверен, что вам удастся теперь получить подкрепление. Самое разумное — объявить на острове карантин. Я уже связался с властями по этому поводу. Мы с Рупертом сейчас звоним по всем телефонам, чтобы сообщить о случившемся, и соберем всех вместе, чтобы я мог объяснить с медицинской точки зрения характер заболевания и что следует делать. Для паники нет оснований. А ваша новость делает эту затруднительную ситуацию по-настоящему трагической. К тому же станет еще труднее справляться с медицинскими проблемами.

Слова Стейвли звучали как обвинение, а может быть, они и были обвинением. И кроме того, голос у Стейвли изменился. Дэлглиш никогда еще не слышал, чтобы в нем звучала такая спокойная и авторитетная уверенность. Он замолчал, но Дэлглишу были слышны их голоса. Мэйкрофт и Стейвли что-то обсуждали. Затем Гай снова взял трубку.

— А с вами все в порядке, коммандер? Вы вполне могли вдохнуть то, что выдохнул Шпайдель, подхватив его, когда он пошатнулся, да и потом, когда пошли отвести его в коттедж. Вы и Джо — она ведь за ним ухаживала — больше всех рискуете заболеть.

О себе он не говорил — незачем было. Дэлглиш спросил очень тихо:

— А каковы симптомы?

— Поначалу такие же, как у обычного гриппа, — высокая температура, боль в конечностях, потеря сил. Кашля может и не быть, он приходит позже.

Дэлглиш ничего не ответил, но его молчание говорило само за себя. Голос Стейвли зазвучал более настойчиво:

— Мы с Рупертом приведем автотележку. Тем временем постарайтесь не охлаждаться.

Дэлглиш снова обрел голос:

— Я должен срочно вызвать к себе коллег. Автотележка понадобится им. А я могу идти сам.

— Не смешите. Мы выезжаем.

Трубку положили. Теперь у него болели все члены тела, и он ощущал, как иссякают силы, будто сама кровь медленно истекает из его жил. Он опустился на стул и позвонил Кейт.

— Вы у Джаго? — спросил он. — Направляйтесь сюда как можно скорее. Реквизируйте автотележку и не позволяйте Мэйкрофту или Стейвли вас задержать. Ничего Джаго не говорите. У нас еще один труп — Адриан Бойд.

Пауза длилась одно мгновение. Кейт ответила:

— Да, сэр. Мы сейчас будем.

Дэлглиш щелкнул замком следственного чемоданчика, достал резиновые перчатки, натянул их на руки и пошел к часовне. Он всматривался в землю, по которой шел, ища необычные следы. Надежды отыскать на песчанистом дерне следы, которые поддавались бы опознанию, было мало, он их и не увидел. Войдя в часовню, он присел на корточки рядом с головой Бойда и осторожно приподнял ворот ризы. Нижняя часть лица Адриана была совершенно размозжена, правый глаз скрылся под вздувшейся коркой засыхающей крови. Левого глаза не было. Вместо носа торчали обломки костей. Дэлглиш осторожно пощупал шею Адриана, потом пальцы откинутой левой руки. Как может человеческая плоть быть такой холодной? Ладонь окоченела, также как и мышцы шеи. Rigor mortis[23] установилось полностью: очевидно, Бойд умер вчера вечером. Убийца, по всей вероятности, мог ждать его в часовне, или прятался в непроглядной тьме снаружи, или видел, как Бойд вышел из Кум-Хауса, и последовал за ним по тропе через мыс. Одна мысль была для Дэлглиша особенно горькой. Если бы только он простоял у двери своего коттеджа чуть дольше, он мог бы заметить еще одну человеческую фигуру, возникшую из темноты. И пока он разговаривал с Кейт и Бентоном, убийца, вероятно, уже делал свое страшное дело.

Он с трудом поднялся на ноги и встал у ног убитого. Было как-то сверхъестественно тихо, слышался лишь мерный шум моря. Дэлглиш слышал этот шум, но не осознавал, что это волны ритмично бьют в нерушимые гранитные скалы, а как бы вбирал вечные звуки моря в иной, более глубокий пласт сознания, чтобы они обратились в вечный плач о неизлечимых страданиях этого мира. Он думал, что человек, увидевший его столь неподвижно стоящим над телом убитого, мог бы решить, что он склоняет голову в глубоком почтении. В каком-то смысле так оно и было. Его переполняло чувство непереносимой печали, смешанное с ощущением провала, тяжкое бремя которого он вынужден будет принять, с которым ему придется отныне жить. Бойд не должен был умереть. И Дэлглиш не мог найти утешения, сколько бы ни повторял себе, что ведь не было ни малейшего повода подозревать, что после смерти Оливера кому-то еще может грозить опасность, что у него самого не было полномочий задержать подозреваемого на основании слабо обоснованных подозрений в его виновности, не было полномочий даже не позволить кому-то уехать с острова, не имея достаточных доказательств, чтобы обосновать арест. Он знал только одно: Бойд не должен был умереть. На острове мог быть только один убийца. Если бы он, Дэлглиш, раскрыл убийство Оливера за прошедшие три дня, Адриан Бойд остался бы жив.

Но вот его слух уловил звук приближающейся автотележки. Ее вел Бентон. Рядом с ним сидела Кейт, а сзади — Мэйкрофт и Стейвли. Значит, они добились своего. Тележка остановилась футах в тридцати от часовни. Кейт и Бентон направились к Дэлглишу. А он крикнул:

— Не подходите ближе, Кейт. Это означает, что вам придется взять все на себя.

Их взгляды встретились. Казалось, Кейт было трудно говорить. Потом она спокойно произнесла:

— Да, сэр, разумеется.

— Бойд был забит до смерти, — сказал Дэлглиш. — Лицо совершенно размозжено. Орудием мог послужить камень. Если так, Калкрафт мог забросить его в море. Последним видевшим Бойда, по всей вероятности, был я — вчера вечером, как раз перед тем, как вы пришли. А вы его не видели, когда шли через мыс?

— Нет, сэр, — ответила Кейт. — Было очень темно, мы не сводили глаз с тропы. У нас был фонарь, но у него скорее всего фонаря не было. Думаю, мы заметили бы движущийся луч света.

А теперь к Дэлглишу весьма целеустремленно двигались Мэйкрофт и Стейвли. Они были без плащей, с шеи у каждого свисала маска. В нарастающем, нереально ярком свете автотележка выглядела странно, будто луноход. Сам Дэлглиш казался себе актером в какой-то причудливой театральной постановке, где на его долю выпала главная роль, а он не знает сюжета и в глаза не видел сценария. Он крикнул им, не узнавая собственного голоса:

— Сейчас иду. Но мне нужно закончить разговор с коллегами.

Мэйкрофт и Стейвли кивнули, не произнося ни слова, и отступили немного назад. Дэлглиш продолжал говорить с Кейт:

— Я попробую позвонить мистеру Харкнессу и доктору Гленистер, когда буду в Кум-Хаусе. Но вам лучше тоже с ними связаться. Доктор Гленистер сможет осмотреть труп и забрать его в лабораторию, если и она, и вертолет будут держаться подальше от людей. Вам придется оставить все это на ее усмотрение. Вещественные доказательства можно отправить в лабораторию вместе с ней. Если будет возможность без особого риска осмотреть прибрежную полосу, чтобы поискать орудие убийства, вам понадобится Джаго. Не думаю, что он тот, кого мы ищем. Сами скалолазанием не занимайтесь — ни вы, Кейт, ни вы, Бентон. Только если это будет безопасно. — Он достал записную книжку и нацарапал несколько слов. — Прежде чем эта новость распространится, не сможете ли вы позвонить Эмме Лавенэм по этому номеру и постараться ее успокоить? Я попытаюсь поговорить с ней из Кум-Хауса, но вполне вероятно, что это окажется невозможным. И еще, Кейт. Не позволяйте им увезти меня с острова, если вам удастся это сделать.

— Хорошо, сэр. Не позволю.

Они помолчали. Потом Дэлглиш произнес с таким трудом, будто слова застревали у него в горле:

— Скажите ей… — Он замолк. Кейт ждала. А он сказал: — Передайте ей… привет.

Он пошел к автотележке, стараясь ступать как можно тверже, а двое мужчин, стоявшие поодаль, натянули маски на лица и двинулись к нему. Дэлглиш сказал им:

— Мне не нужна тележка. Я вполне способен идти сам.

Ни тот ни другой ему не ответили, но автотележка покачнулась, ожила и двинулась в обратном направлении. Дэлглиш пошел рядом. Неподвижные, словно вросшие в землю, Кейт и Бентон смотрели ему вслед. Он смог пройти ярдов тридцать, потом пошатнулся, и его подсадили в тележку.

3

Кейт и Бентон смотрели, как автотележка медленно скрывается из виду. Кейт сказала:

— Нам нужны перчатки. Можем пока воспользоваться перчатками мистера Дэлглиша.

Дверь коттеджа «Тюлень» была открыта. Следственный чемоданчик, тоже открытый, стоял на столе. Они натянули перчатки и вернулись в часовню. Кейт присела на корточки у тела Бойда, Бентон стоял рядом с ней. Она приподняла край ризы и всмотрелась в месиво из раздробленных костей и запекшейся крови, которое так недавно было лицом Адриана Бойда. Потом осторожно коснулась пальцев, скованных rigor mortis. Она чувствовала, что ее сотрясает дрожь, понимала, что должна как-то справиться со своими эмоциями — с тошнотворным ужасом, гневом и жалостью, которую было гораздо труднее вынести, чем гнев или отвращение. Она слышала над собой дыхание Бентона, но не решалась поднять голову и встретить его взгляд.

Подождав немного, чтобы справиться с собственным голосом, она сказала:

— Он умер здесь, вероятно, вскоре после того, как вернулся вчера домой. Калкрафт, возможно, бросил в него камнем или чем-то еще, Бойд упал, а Калкрафт решил докончить дело. Это ненависть. Либо ненависть, либо он уже не владел собой.

Ей приходилось видеть такое: убийцы, чаще всего те, кто совершает убийство впервые, испытывая ужас перед чудовищностью совершенного и не веря своим глазам, в безумном неистовстве набрасываются на жертву, будто, уничтожив лицо, могут уничтожить и само преступление.

— Бойд не мог сам надеть ризу, — сказал Бентон. — Раз он упал назад, она должна была бы оказаться под ним. Значит, по-видимому, это Калкрафт вынул ее из коробки. Возможно, коробка была открыта, когда он явился в часовню. Здесь есть папиросная бумага, но нет бечевки. Это ведь странно, мэм, правда?

— Вообще странно, что риза оказалась здесь, — ответила Кейт. — Надо надеяться, миссис Бербридж сможет объяснить это. Нам нужно собрать всех жителей острова, успокоить их, насколько это возможно, и дать им ясно понять, что мы уполномочены продолжать расследование. Мне бы нужно, чтобы вы были со мной, но ведь мы не можем оставить труп без присмотра. Сейчас мы сделаем все, что следует, на месте преступления, а потом вызовем носилки. Мы могли бы запереть его в коттедже «У часовни», но мне это как-то не по душе. Слишком далеко от Большого дома. Конечно, можно воспользоваться тем изолятором, куда они привезли тело Оливера, но это значит, что он окажется рядом с палатой мистера Дэлглиша.

Бентон возразил ей:

— В сложившихся обстоятельствах, мэм, это вряд ли обеспокоит того или другого. — И, как бы пожалев о бестактности сказанного, он тут же добавил: — Но разве доктор Гленистер не захочет осмотреть тело in situ?[24]

— Мы даже не уверены, что нам удастся ее заполучить. Это может оказаться местный патологоанатом.

— Почему бы не перенести его в мою квартиру, мэм? — предложил Бентон. — У меня есть ключ, и он будет под рукой, когда прилетит вертолет. А до тех пор тело может оставаться на носилках.

Кейт была поражена тем, что ей такая мысль даже в голову не пришла. Почему вопреки здравому смыслу она заключила, что изолятор в башне Кум-Хауса просто обречен превратиться в морг?

— Отличная идея, сержант, — похвалила она.

Очень осторожно она опустила край ризы на место, поднялась на ноги и немного постояла так, стараясь привести в порядок мысли. Сделать надо было так много, но в какой последовательности? Нужно позвонить в Лондон и, кроме того, в управление полиции Девона и Корнуолла; сфотографировать все до того, как унесут труп; собрать жителей острова и поговорить сначала со всеми вместе, а попозже опросить каждого по отдельности; обследовать место преступления, включая и коттедж Бойда; предпринять всяческие усилия, чтобы отыскать орудие убийства, если это окажется возможным. А.Д. почти наверняка прав: естественным решением Калкрафта было бы зашвырнуть орудие убийства за край утеса, а орудием этим мог послужить гладкий камень — песчанистый дерн здесь просто усыпан ими. И Кейт сказала:

— Если он упал в море, то его не найти. Это зависит от силы броска и от того, швырнул он камень с края утеса или с нижней скалы. У вас есть хоть какое-то представление о здешних приливах и отливах?

— Я нашел у себя в гостиной график приливов и отливов, мэм. Думаю, теперь полная вода придет примерно через девяносто минут.

— Интересно, с чего бы начал А.Д.? — сказала Кейт.

Она просто думала вслух и не ожидала ответа, но после недолгой паузы Бентон ответил ей:

— Вопрос не в том, с чего начал бы мистер Дэлглиш, мэм. Вопрос в том, что вы сейчас решите делать.

Она взглянула на него и сказала:

— Идите к себе в квартиру как можно быстрее и принесите фотокамеру. Можете заодно захватить мой следственный чемоданчик. Воспользуйтесь велосипедом — возьмите один из тех, что в конюшенном корпусе. Я позвоню Мэйкрофту и попрошу, чтобы сюда через двадцать минут доставили носилки. Это даст нам время сделать снимки. После того как его перевезут, мы встретимся с жителями. Потом вернемся сюда и посмотрим, есть ли шанс спуститься на прибрежную полосу. А еще надо будет обследовать коттедж «У часовни». Можно почти с уверенностью сказать, что у Калкрафта на руках должны были остаться следы крови. В этом коттедже он их и смывал.

Бентон бросился прочь. Он бежал через мыс легко и быстро, а Кейт вернулась в коттедж «Тюлень». Нужно было сделать два телефонных звонка, оба — очень трудные. Первый — заместителю комиссара Харкнессу, в Скотланд-Ярд. Ее соединили с ним не сразу, но вот наконец он отозвался — быстро, нетерпеливо. Однако разговор был не столь неприятным, как она ожидала. Можно было понять, что Харкнесс воспринял сообщение об атипичной пневмонии как личное оскорбление, за которое Кейт была каким-то образом в ответе, но она почувствовала, что заместитель комиссара удовлетворен хотя бы тем, что первым услышал эту новость. И тем, что она пока еще не прозвучала на всю страну. А когда Кейт доложила ему о ходе расследования во всех деталях, его окончательное решение, хотя и последовало не сразу, было вполне определенным.

— Расследовать двойное убийство вам с сержантом — далеко не идеальный выход. Не вижу оснований для того, чтобы вам не вызвать техническую поддержку из местного полицейского управления. Если офицеры спецсвязи и специалисты по отпечаткам пальцев будут держаться подальше от тех, кто заразился, они не подвергнутся сколько-нибудь серьезному риску. Но конечно, нужно будет получить добро от министерства внутренних дел.

Однако Кейт сказала:

— Сержант Бентон-Смит и я пока не знаем, заразились мы или нет, сэр.

— Да, пожалуй, вы правы. Ну, во всяком случае, контроль за распространением инфекции — не наша забота. А вот двойное убийство — наша. Я свяжусь с начальником полиции Эксетера. Они хотя бы умеют справляться с вещественными доказательствами всякого рода. А вам лучше продолжать расследование с Бентоном-Смитом, во всяком случае, в следующие три дня. Да, кстати, а как там мистер Дэлглиш?

— Не знаю, сэр, — ответила Кейт. — Мне не хотелось беспокоить доктора Стейвли вопросами. Надеюсь, я смогу поговорить с ним попозже днем и узнать, что там нового.

— Я сам позвоню доктору Стейвли и поговорю с мистером Дэлглишем, если он достаточно хорошо себя чувствует, — сказал Харкнесс.

«Только если очень повезет», — подумала Кейт. У нее было такое чувство, что Гай Стейвли станет оберегать своего пациента весьма эффективно.

Повесив трубку, она собрала всю свою волю для следующего звонка. Попыталась отрепетировать то, что она скажет Эмме Лавенэм, но все казалось ей не тем, что нужно. Все слова звучали либо слишком пугающе, либо слишком ободряюще. На листке, переданном ей А.Д., было два номера — мобильного телефона Эммы и стационарного. Кейт смотрела на эти номера и никак не могла выбрать, какой из них предпочесть. В конце концов она решила сначала позвонить по домашнему телефону. Еще рано, Эмма может быть у себя, в комнате при колледже. Возможно, А.Д. уже поговорил с ней, но она решила, что непохоже. Мобильного телефона у него нет, ему пришлось бы воспользоваться телефоном в медпункте, а доктор Стейвли вряд ли сочтет это делом первостепенной важности.

Телефон прозвонил всего пять раз, и раздался голос Эммы Лавенэм, ясный, уверенный и спокойный, неся с собой мешанину воспоминаний и чувств. Но стоило Кейт назвать себя, как голос изменился.

— Что-то с Адамом, да?

— Боюсь, что да. Он просил меня дать вам знать, что он нездоров. Он позвонит вам, как только сможет. Просил передать привет.

Эмма пыталась держать себя в руках, но в напряженном голосе звучал страх.

— Как это — нездоров? Что с ним — несчастный случай? Это серьезно? Кейт, пожалуйста, скажите мне все!

— Нет, это не несчастный случай. Я думаю, вы услышите об этом по радио в ближайших новостях. Один из гостей острова приехал с атипичной пневмонией. Мистер Дэлглиш заразился. Он сейчас в изоляторе.

Раздавшееся в ответ молчание казалось бесконечным, тишина такой полной, что Кейт забеспокоилась, не отключилась ли связь. Потом послышался голос Эммы:

— Ему очень плохо? Прошу вас, Кейт, вы должны мне сказать!

— Это случилось только что, — ответила Кейт. — Я на самом деле мало знаю. Я надеюсь выяснить, как он, когда пойду в Большой дом попозже. Но я уверена, что с ним все будет в порядке. Он в хороших руках. Я хочу сказать, САРС ведь не такая страшная вещь, как азиатский птичий грипп. — Она говорила, ничего по-настоящему об этом не зная, просто пытаясь успокоить и не желая лгать. Но как она могла сказать правду, если она ее не знала? И она добавила: — Он ведь очень сильный человек.

А Эмма сказала с рвущим душу отсутствием жалости к себе самой:

— Он был очень усталым, когда взялся за это расследование. А мне нельзя приехать к нему, я это понимаю. Я даже не могу попытаться поговорить с ним. Думаю, мне не разрешат, а он, наверное, волнуется из-за меня, из-за того, что я могу чувствовать. Но это ведь теперь не важно. Я надеюсь, вы сможете ему передать. Передайте ему — я о нем думаю. Передайте ему мой привет. И еще, Кейт, вы ведь позвоните мне, да? И скажете мне правду, какой бы страшной она ни была? Ничто не может быть хуже того, что я сама могу вообразить.

— Да, Эмма. Я буду звонить вам, и я всегда буду говорить вам все, что сама смогу узнать. Всего хорошего.

Кладя трубку, Кейт подумала: «Не „скажите ему, что я его люблю“, а просто — „передайте ему мой привет“? Такое мог бы сказать любой приятель». Но какие же еще существуют на свете слова, кроме тех, что могут быть сказаны только наедине? А еще она подумала: «Мы обе хотели бы произнести одни и те же слова. Я всегда понимала, почему я не могу их произнести. Но ведь ее-то он любит, почему же она не может?»

Кейт вернулась в часовню и начала обыск, осторожно ступая вокруг тела Бойда, тщательно рассматривая каменный пол, двигаясь очень медленно, не отрывая глаз от пола. Потом вышла из часовни на свежий утренний воздух. Неужели это лишь ее воображение, или воздух снаружи в самом деле пахнет слаще? Ведь еще не время — слишком рано для того, чтобы в часовне появился первый, едва уловимый, но несомненный запах смерти? Она пыталась осознать все значение предстоящего ей испытания — расследования двух убийств своими силами, без должных ресурсов, с помощью одного лишь Бентона. Ставки были очень высоки для них обоих, но независимо от результата в конце концов вся ответственность ляжет на нее. И внешний мир — их с Бентоном мир — не примет никаких оправданий в случае провала. Эти два убийства — словно убийства из учебника: небольшое закрытое сообщество, недоступное для вторжения извне, и ограниченное число подозреваемых, ставшее еще более ограниченным теперь, поскольку у Шпайделя появилось алиби в отношении гибели Бойда. Провал расследования может быть оправдан, только если они с Бентоном станут жертвами атипичной пневмонии. Разумеется, они оба рискуют заболеть. Оба больше часа сидели с Дэлглишем в закрытом помещении — у него в гостиной, в коттедже «Тюлень». Теперь они должны будут вести расследование под угрозой болезни, которой все так боятся. Но Кейт прекрасно понимала, что риск подхватить САРС ей — как, несомненно, и Бентону — гораздо менее страшен, чем риск провалить расследование, уехать с Кума, не раскрыв убийства.

Вдали показался Бентон. Он энергично крутил педали велосипеда, на шее у него висела фотокамера, одна рука держала руль посередине, в другой был следственный чемоданчик Кейт. Прислонив велосипед к стене коттеджа «Тюлень», Бентон направился к ней. Она не сказала ему о звонке Эмме Лавенэм, но сообщила о разговоре с Харкнессом. Бентон заметил:

— Удивительно, что он не сказал, что, если число трупов будет постоянно возрастать, мы очень скоро решим дело за счет процесса выбывания. Какие снимки вы считаете нужным сделать, мэм?

Следующие четверть часа они работали вместе. Бентон сфотографировал труп с наброшенной на него ризой, затем — размозженное лицо, часовню, местность вокруг нее, верхнюю и нижнюю скалу, держа в фокусе полуразрушенную, сложенную из камня стену. Затем они перешли в коттедж «У часовни». Как странно, думала Кейт, что тишина может быть такой гнетущей, что присутствие Бойда теперь, когда он умер, кажется ей гораздо более ощутимым в пустоте коттеджа, чем когда он был жив.

— Постель застелена, — сказала она. — Он не спал на ней этой ночью. Это означает, что он умер там, где мы его обнаружили, — в часовне.

Они вошли в ванную. Ванна и раковина были сухи, все полотенца — на месте.

Кейт сказала:

— На головке душа и на кранах могли остаться отпечатки пальцев, но это уже для экспертов подкрепления, если они смогут приехать сюда без риска заболеть. Наше дело — уберечь улики. Значит, придется запереть и опечатать коттедж. Самое лучшее, если на полотенцах осталась ДНК, так что надо нам отправить их в лабораторию.

В открытую дверь до них донеслось погромыхивание автотележки. Выглянув наружу, Кейт сказала:

— Руперт Мэйкрофт в полном одиночестве. Вряд ли он мог взять с собой доктора Стейвли или Джо. Они, должно быть, в изоляторе. Я рада, что Мэйкрофт один. Жалко, что он увидит ризу, но зато лицо будет прикрыто.

В автотележку сзади были наискось втиснуты носилки. Бентон помог Мэйкрофту их вытащить. Кейт и Бентон покатили носилки к часовне, а Мэйкрофт остался ждать. Через несколько минут печальная процессия тронулась в путь по тропе через мыс, Мэйкрофт за рулем автотележки ехал впереди, Кейт и Бентон шли позади тележки по обе стороны носилок, время от времени их подталкивая. Вся эта картина казалась Кейт совершенно нереальной, словно какой-то странный, чуждый ритуал перехода в мир иной: свет солнца, то и дело скрывающегося за облаками, уже не такой яркий, как раньше; порывистый ветер, лохматящий Мэйкрофту волосы; зеленая риза, словно нелепо яркий саван; сама она и Бентон с мрачными лицами, будто родственники усопшего на похоронах; подскакивающая на камнях автотележка; мертвое тело, время от времени подрагивающее на носилках, когда колеса ударяются о какой-нибудь бугорок; тишина, нарушаемая лишь звуками их собственного движения, мерным шумом моря и почти человеческими вскриками стаи чаек, с хлопаньем крыльев следующих за процессией, словно в надежде получить от этого странного кортежа куски хлеба.

4

Было почти половина десятого. Кейт с Бентоном провели около двадцати минут с Мэйкрофтом, обсуждая программу действий, которых требовала сложившаяся ситуация, а теперь наступило время встретиться с остальными обитателями острова. У двери в библиотеку Бентон увидел, как Кейт приостановилась, и услышал, что она глубоко дышит, пытаясь успокоиться и собраться с силами. У него возникло такое чувство, будто это дышит он сам. Он заметил, как напряглись ее плечи и шея, когда она с поднятой головой шагнула к массивной двери, чтобы лицом к лицу встретить то, что ждало их за этой преградой из гладкого красного дерева. Позже, оглядываясь назад, он будет поражен тем, сколько мыслей и опасений вместилось тогда в три краткие секунды. У него перехватило горло от жалости к Кейт; их расследование для нее жизненно важно, и она это понимает. Оно и ему очень важно: важен успех, страшен провал. Но ведь это она за все теперь отвечает. И будет ли она готова снова работать с Дэлглишем, если провалит дело и подведет не только себя, но и А.Д.? И вдруг он словно воочию увидел Дэлглиша, на прощание произносившего какие-то слова у часовни, а также лицо Кейт. «Да она влюблена в него! — подумал он. — Она боится, что он умрет». Однако пауза перед дверью длилась всего несколько секунд: Кейт взялась за ручку и решительно ее повернула.

Бентон закрыл за собой дверь. В лицо ему ударил запах страха, кислый, словно миазмы больничной палаты. Как это возможно, чтобы воздух так легко становился затхлым? Он убеждал себя, что у него просто разыгралось воображение. Скорее всего дело в том, что все окна закрыты. Собравшиеся дышали затхлым воздухом, заражая друг друга страхом. Сцена, представшая перед его глазами, резко отличалась от той, что встретила их в библиотеке в первый раз. Неужели это было всего лишь три дня назад? Тогда они сидели за длинным прямоугольным столом, словно послушные дети, ожидающие прихода директора школы. Тогда он чувствовал их потрясение и ужас, но, кроме того, возбуждение и интерес. Большинство из собравшихся тогда в библиотеке знали, что им нечего бояться. Для людей, оказавшихся рядом с убийством, втянутых в его пространство, но ни в чем не виновных, это преступление может порой обладать каким-то поразительным обаянием. Однако теперь он чувствовал в них только страх.

Словно не желая встречаться глазами, сидя напротив друг друга за столом, собравшиеся расселись по всей комнате. Только трое из них сели вместе — миссис Планкетт рядом с Милли Трантер, их руки лежали на столе, ладошка девушки — в большой ладони кухарки. Джаго поместился слева от Милли. В конце стола, напряженно выпрямившись, сидела с побелевшим лицом миссис Бербридж — истинное воплощение ужаса и горя. Эмили Холкум выбрала одно из кресел с высокой спинкой у самого камина, позади нее, словно по стойке «смирно», стоял верный страж Рафтвуд. Марк Йелланд, напротив них, сидел, откинув голову на спинку кресла, руки свободно лежали на подлокотниках: он казался спокойным и словно готовым погрузиться в дремоту. Миранда Оливер и Деннис Тремлетт поставили два библиотечных стула поменьше перед книжным шкафом и сели бок о бок. Дэн Пэджетт, тоже на стуле поменьше, сидел совершенно один, понурив голову, свесив руки между колен.

Когда вошли Кейт и Бентон, все глаза обратились к ним, но никто сначала даже не пошевелился. Мэйкрофт, вошедший вслед за ними, прошел к столу и сел на один из свободных стульев.

— Нельзя ли открыть окно? — спросила Кейт.

С места поднялся Джаго и стал переходить от окна к окну, распахивая рамы. Прохладный воздух заполнил комнату, и мерное биение моря стало гораздо слышнее.

— Не все окна, Джаго, — сказала Миранда. — Двух вполне достаточно!

В ее голосе звучало раздражение. Она обвела взглядом присутствующих, как бы ища поддержки, но никто не произнес ни слова. Джаго невозмутимо закрыл все окна, кроме двух.

Кейт ждала. Потом она сказала:

— Есть две причины, почему мы снова собрались здесь — все, кроме доктора Стейвли и его жены, но они вскоре присоединятся к нам. Мистер Мэйкрофт уже сообщил вам, что на острове произошла еще одна смерть. Коммандер Дэлглиш обнаружил тело Адриана Бойда в часовне сегодня, в восемь часов утра. Вам, конечно, уже известно, что доктор Шпайдель сейчас помещен в больницу и у него САРС — тяжелый острый респираторный синдром, его еще называют атипичной пневмонией. К несчастью, мистер Дэлглиш тоже заболел. Это означает, что теперь я провожу расследование, вместе с сержантом Бентоном-Смитом. Это также означает, что все мы здесь оказываемся в карантине. Доктор Стейвли объяснит вам, сколько времени может продолжиться карантин. В течение этого времени мой коллега и я, разумеется, будем расследовать как убийство мистера Оливера, так и убийство Адриана Бойда. А пока мы полагаем, что было бы разумно и удобно, если бы те, кто живет в коттеджах, переехали на время в конюшенный корпус или в Большой дом. Может быть, теперь вы хотите что-то сказать, мистер Мэйкрофт?

Мэйкрофт поднялся на ноги. Прежде чем он успел заговорить, Марк Йелланд задал вопрос:

— Вы произнесли слово «убийство». Следует ли понимать вас так, что вторая смерть не могла быть ни самоубийством, ни несчастным случаем?

— Мистер Бойд был убит, — сказала Кейт. — В данный момент я не готова сообщить вам ничего больше того, что уже было сказано. А вы, мистер Мэйкрофт?

Однако никто не произнес ни слова. Бентон уже готовил себя к тому, чтобы как-то прореагировать на разрозненные недовольные замечания, на возгласы ужаса или удивления, но собравшиеся были, видимо, в шоке. Все, что он услышал, — это всеобщий вздох, такой тихий, будто шелест посвежевшего ветерка. Все взоры обратились на Мэйкрофта. Он снова встал и ухватился за спинку стула, локтем оттолкнув Джаго, вроде бы не сознавая его присутствия. Костяшки пальцев у него побелели и резко выделялись на темном дереве, а его лицо, лишенное, казалось, не только красок, но и жизни, было лицом глубокого старика. Но когда он заговорил, голос его был ясным и сильным.

— Инспектор Мискин представила вам факты. Гай и Джо Стейвли в настоящий момент ухаживают за мистером Дэлглишем, но доктор Стейвли через некоторое время придет сюда, чтобы рассказать вам, что такое САРС. Все, что я сам хочу сказать, так это выразить сотрудникам полиции — от имени всех присутствующих — наш ужас и потрясение, вызванные смертью замечательного человека, который был частью нашего сообщества, а также заверить инспектора Мискин, что мы станем всячески способствовать проводимому ею расследованию, как способствовали коммандеру Дэлглишу. Я уже обсудил с ней, какие меры нам следует предпринять в отношении устройства нашего быта. В связи с новым и, как представляется, немотивированным убийством все те, кто ни в чем не повинен, оказываются в опасности. Вероятно, мы все слишком готовы были считать, что наш остров неприступен и неуязвим. Но мы ошиблись. Я должен подчеркнуть, что это мое личное мнение, а не мнение офицеров полиции, однако и они беспокоятся о том, чтобы мы находились вместе. В доме имеются два свободных люкса, есть и помещения в конюшенном корпусе. У всех у вас есть ключи. Так что я предлагаю всем запереть свои коттеджи и взять с собой то, что вам может здесь понадобиться. Полиции скорее всего будет необходимо иметь доступ в коттеджи, чтобы искать незваного пришельца, поэтому я передаю инспектору Мискин набор соответствующих ключей. Есть ли у кого-нибудь вопросы?

Голос Эмили Холкум звучал твердо и уверенно. Среди всех, находившихся в библиотеке, она, как показалась Бентону, изменилась меньше всего. Она сказала:

— Мы с Рафтвудом предпочтем остаться в коттедже «Атлантик». Если мне понадобится охрана, он вполне способен ее обеспечить. У нас достаточно прочные запоры, чтобы помешать вторжению ночных мародеров. Поскольку нам вряд ли удастся заточить себя в этом доме, не вызывая всеобщего неудобства, те из нас, кто чувствует себя должным образом защищенным, могут спокойно оставаться там, где живут.

Миранда Оливер вступила в разговор чуть ли не прежде, чем мисс Холкум закончила, и взоры всех присутствующих автоматически обратились к ней.

— Я хочу остаться на своем месте. Деннис переехал ко мне в коттедж, так что я буду в безопасности. Я полагаю, всем теперь известно, что мы собираемся пожениться. Пока еще мы не можем объявить об этом в газетах — это было бы слишком рано после папиной смерти, но мы же помолвлены. И я, естественно, не хочу разлучаться со своим женихом в такое трудное время.

Бентон решил, что ее заявление было заранее отрепетировано, и все же оно его поразило. Неужели она не понимает, насколько торжественное объявление о помолвке неуместно в такой момент? Он почувствовал, что смущены все. Как странно, что публично допущенная оплошность может смутить людей даже тогда, когда они столкнулись с убийством и смертельной опасностью для самих себя!

— А как вы, доктор Йелланд? — спросила Эмили Холкум. — Ведь ваш коттедж — самый дальний и стоит отдельно.

— О, я перееду сюда. На острове сейчас только один человек может чувствовать себя в безопасности от убийцы — это сам убийца. И поскольку я — не он, я бы предпочел находиться здесь, в Кум-Хаусе, а не в одиноком Маррелет-коттедже. Мне представляется вполне вероятным, что полиция имеет дело с психически неуравновешенным убийцей, который может выбрать следующую жертву вовсе не из разумных соображений. Я предпочел бы один из гостевых люксов в доме, а не в конюшенном корпусе. И так как я привез с собой работу, мне понадобится письменный стол.

— Джаго нужно будет остаться в коттедже «У пристани», — сказал Мэйкрофт. — Он должен наблюдать за гаванью. Вы довольны, Джаго?

— Кому-то же надо быть в коттедже, сэр, и мне уж никак не понравилось бы, если бы это был кто-то другой, а не я. Я могу сам о себе позаботиться.

С тех пор как Мэйкрофт закончил свою речь, Милли тихонько плакала, ее всхлипывания были негромкими и жалобными, как мяуканье котенка. Миссис Планкетт время от времени крепче сжимала ладонью маленький кулачок девушки, однако не делала никаких других попыток ее утешить. Больше никто не обращал на ее плач внимания, но вдруг Милли выкрикнула:

— А я не хочу сюда переезжать! Я хочу вообще убраться с этого острова! Я тут не останусь — тут людей убивают! И вы меня не заставите тут оставаться! — Она повернулась к Джаго: — Джаго, ты ведь меня отвезешь, правда? Ты отвезешь меня на катере? Я могу пожить у Джейка. Я куда угодно могу поехать. Вы меня тут не можете удерживать!

— Полагаю, с точки зрения формальностей она права, — сказал Йелланд. — Мы ведь остаемся в карантине сугубо добровольно. Соответствующие органы — те, что ответственны за этот остров, — вряд ли имеют право предпринимать меры принуждения, пока мы реально не заразились инфекционной болезнью. Сам я вполне готов остаться здесь, я спрашиваю лишь о том, какие существуют правовые установки на этот счет.

Бентон подумал, что теперь голос Мэйкрофта зазвучал гораздо более твердо, чем ему приходилось слышать когда-либо раньше.

— Уточняю правовые установки. Если кто-то действительно уехал бы отсюда, по моим представлениям, ему было бы настоятельно рекомендовано не выходить из дома и держаться подальше от других людей до окончания инкубационного периода. Полагаю, он длится около десяти дней, но мы узнаем подробности от доктора Стейвли. Однако это чисто академический вопрос. Никакие суда с посетителями обычно не прибывают на Кум, и, разумеется, в настоящее время ни одно не будет допущено на остров.

— Так что фактически мы оказываемся здесь пленниками, — уточнила Эмили Холкум.

— Едва ли в большей степени, чем когда поднимается густой туман, Эмили, или когда море сильно штормит. Катером распоряжаюсь я. Я не намерен разрешать им пользоваться, пока не окончится инкубационный период. Кто-нибудь желает это оспорить?

Никто оспорить этого не пожелал, но голос Милли возвысился до крешендо:

— Не хочу тут оставаться! Вы не можете меня заставить!

Джаго пододвинул свой стул поближе к ней и зашептал что-то ей на ухо. Никто не слышал, что он сказал, но Милли стала постепенно успокаиваться. Потом она жалобно спросила:

— Тогда почему я не могу остаться в коттедже «У пристани», вместе с тобой?

— Потому что ты останешься в Большом доме вместе с миссис Бербридж. Никто не причинит тебе вреда. Будь смелой и разумной, и, когда все это закончится, ты станешь настоящей героиней.

Все это время миссис Бербридж сидела молча. Сейчас она заговорила, но голос ее срывался:

— Ни один из вас ни слова не сказал об Адриане Бойде. Ни один. Он был зверски убит, а все, о чем мы способны думать, — это наша собственная безопасность: не станем ли мы следующей жертвой, не подхватим ли САРС. А он сейчас лежит где-то в морге, в ожидании, когда его разрежут, и навесят ярлык, и сделают из него вещественное доказательство по делу об убийстве!

Мэйкрофт ответил, не теряя самообладания:

— Эвелин, я ведь сказал, что он замечательный человек, таким он и был. Но вы правы. Я был слишком озабочен необходимостью как-то справиться с двумя чрезвычайными событиями сразу и не смог найти должные слова. У нас еще найдется время погоревать о нем.

Но тут на ноги вскочила Миранда:

— У вас не нашлось и минуты, чтобы погоревать о моем отце! Вам было совершенно все равно, жив он или мертв! Некоторые из вас даже рады, что он умер. Я знаю, как вы все о нем думали, так что не надейтесь, что я отстою две минуты молчания в память мистера Бойда, если вы это имели в виду. — Миранда повернулась к Кейт: — И не забывайте, что мой отец умер первым. Предполагается, что вы его смерть тоже должны расследовать.

— Мы ее расследуем.

А Бентон подумал: «Мы должны добиться, чтобы они все были собраны вместе. Мы не сможем охранять их всех по отдельности, одновременно расследуя двойное убийство. Сейчас нам выпала единственная возможность употребить свою власть. Если сейчас мы не овладеем положением, мы никогда больше не сумеем контролировать ситуацию. Нельзя позволить Эмили Холкум всем здесь распоряжаться».

Он взглянул на Кейт, и она каким-то образом осознала силу его волнения. Она спросила:

— Вы хотите что-то добавить, сержант?

— Всего несколько слов, мэм. — Он обратился ко всем, но взгляд устремил на Эмили Холкум. — Мы просим вас переехать из коттеджей не только потому, что так вы будете в большей безопасности. Теперь, когда мистер Дэлглиш заболел, нам будет необходимо как можно эффективнее использовать имеющиеся людские резервы. Будет не только безопаснее, но в этом смысле еще и экономнее, если все вы поселитесь в одном месте. Тот, кто не пожелает способствовать нам в этом, серьезно осложнит ход расследования.

Бентону привиделось — он не мог быть полностью в этом уверен, — что на лице мисс Холкум промелькнуло выражение какого-то мрачного веселья. Она сказала:

— Если вы так ставите вопрос, сержант, полагаю, у нас не остается выбора. Я не желала бы оказаться в роли козла отпущения в случае провала расследования. Мне хотелось бы занять спальню моих родителей в Кум-Хаусе. Рафтвуд будет жить в конюшенном корпусе. А вам, Миранда, лучше последовать моему примеру и переехать в Кум-Хаус. Мистеру Тремлетту и раньше было вполне удобно в конюшенном корпусе. Вы, я думаю, сможете как-то пережить пару ночей друг без друга.

Прежде чем Миранда успела ей ответить, дверь библиотеки открылась и вошел Гай Стейвли. Бентон почему-то ожидал увидеть его в белом халате, и теперь коричневые вельветовые брюки доктора и пиджак из твида показались ему совершенно неподходящими к случаю. В комнату Стейвли вошел молча. Лицо его было таким же серьезным, как у Мэйкрофта, и прежде, чем заговорить, он посмотрел на своего коллегу, будто ища у него поддержки. Однако голос его был тверд, и говорил он на удивление авторитетным тоном. Гай Стейвли стал теперь совершенно другим человеком по сравнению с тем, которого Бентон увидел вначале. Все глаза сейчас были устремлены на доктора. Переводя взгляд с одного лица на другое, Бентон видел на этих лицах надежду, волнение и молчаливую мольбу, какую ему уже приходилось видеть в глазах других людей: отчаянную потребность в том, чтобы их успокоил и ободрил эксперт.

Стул в торце стола был свободен, и Стейвли сел напротив миссис Бербридж. Мэйкрофт подвинулся и оказался рядом с ним справа, а те из группы собравшихся, что все еще стояли, в том числе и Кейт, нашли себе стулья. Не стал садиться только Бентон. Он подошел к окну, наслаждаясь льющимся оттуда прохладным, несущим с собой запах моря ветерком.

— Инспектор Мискин, по-видимому, уже сообщила вам, — начал Гай Стейвли, — что мы теперь знаем — у доктора Шпайделя САРС. Он помещен в специальный изолированный блок в Плимуте, и ему обеспечен хороший уход. Из Германии приезжают его жена и некоторые члены семьи. Они увидятся с ним, но, конечно, только под контролем врачей и при определенных условиях. Он все еще в тяжелом состоянии. Кроме того, я должен вам сообщить, что коммандер Дэлглиш заразился от доктора Шпайделя и в настоящее время находится здесь, в изоляторе. У него будут взяты анализы, чтобы можно было подтвердить или опровергнуть диагноз, но, боюсь, здесь сомнений быть не может. Если его состояние ухудшится, он тоже будет отправлен в Плимут на вертолете.

Прежде всего хочу заверить вас, что САРС главным образом распространяется посредством тесного личного контакта с заболевшим человеком, очевидно, воздушно-капельным путем, когда инфицированный человек кашляет или чихает или если кто-то касается поверхностей или предметов, загрязненных инфицированными брызгами, а затем подносит руки к носу, ко рту или к глазам. Не исключено, что САРС может переноситься по воздуху каким-то иным способом, но пока что, как мне представляется, уверенности в этом ни у кого нет. Можно считать, что серьезному риску заболеть подвергаются лишь те из вас, кто близко соприкасался с доктором Шпайделем или с мистером Дэлглишем. И тем не менее будет правильно, если все и каждый на Куме подвергнутся карантину на срок около десяти дней. Органы здравоохранения имеют право принудительно подвергнуть карантину заразившегося человека, а в некоторых случаях и тех, кто находился с ним в тесном контакте и рискует заболеть. Я не знаю, поступят ли они так с теми из вас, кто не общался ни с доктором Шпайделем, ни с мистером Дэлглишем, однако я полагаю, что самое разумное для всех нас — это принять карантин добровольно и остаться здесь, на острове, пока не будет безопасно отсюда уехать. В конце концов, нас же не помещают в карантин вдали от дома. Для всех нас, кроме офицеров полиции и гостей, Кум и есть дом. Нас просто просят временно отказаться от поездок на материк, пока не минует опасность инфекции. Если кто-нибудь захочет высказать возражения, пожалуйста, дайте мне знать.

Никто ничего не сказал. На какой-то миг показалось, что вот-вот взбунтуется Милли, но ее возмущение быстро улеглось, и его сменило мрачное смирение.

Но тут вдруг заговорил Дэн Пэджетт. Голос его звучал громко и визгливо:

— А меня это не устраивает. Кум мне вовсе не дом, во всяком случае, теперь. У меня собеседование в Лондоне назначено — о поступлении в университет. Теперь, когда моя мать умерла, я решил уехать с острова, и мне никак нельзя задержаться здесь еще на десять дней. Если я пропущу собеседование, я могу потерять место.

К всеобщему удивлению, ему ответил Йелланд:

— Это смешно. Они, несомненно, оставят за вами ваше место. И вряд ли были бы рады вашему появлению, если бы полагали, что вы можете оказаться носителем такого инфекционного заболевания, как САРС.

— Я не могу быть носителем, доктор Стейвли это только что объяснил.

— Но ведь коммандер Дэлглиш вас опрашивал, верно? Либо он сам, либо его коллеги, а они могли заразиться от него. Почему бы вам не принять неизбежное и не перестать хныкать?

Пэджетт покраснел и собрался было что-то сказать. Но заговорил доктор Стейвли:

— Итак, мы соглашаемся добровольно подвергнуться карантину. Я дам об этом знать попечителям фонда. Разумеется, пока все это происходит, должна начаться активная международная кампания по розыску тех, кто летел вместе с доктором Шпайделем из Пекина, будут сделаны попытки отыскать его друга, вместе с которым он отдыхал на юге Франции. Слава Богу, это не моя забота. В настоящее время мы с женой заботимся о коммандере Дэлглише, но, возможно, мне придется через некоторое время перевести его в Плимут. Между тем, если кто-нибудь из вас почувствует себя плохо, прошу сразу же явиться в медпункт. САРС обычно начинается с температуры и симптомов, похожих на симптомы гриппа, — головная боль, общее недомогание, боли в разных частях тела. У некоторых пациентов, но не у всех, с самого начала появляется кашель. Думаю, это все, что я пока могу вам сказать. Убийство Адриана Бойда, которое в нормальной обстановке прогнало бы из наших голов все другие тревоги и соображения, теперь в руках инспектора Мискин и сержанта Бентона-Смита. Надеюсь, мы все будем сотрудничать с ними, как сотрудничали с коммандером Дэлглишем. Может быть, у кого-нибудь есть вопросы? — Он повернулся к Мэйкрофту: — Вы не хотели бы еще что-то сказать, Руперт?

— Только несколько слов об огласке. Эта новость пройдет по радио и телевидению в час дня, в новостных программах. Боюсь, это положит конец уединенности нашего острова. Мы пытаемся сделать все возможное, чтобы свести нарушения обычного порядка до минимума. Наши номера телефонов не внесены в телефонную книгу, однако это не означает, что некоторым любопытствующим не удастся их узнать. Отдел Скотланд-Ярда по связям с общественностью занимается сейчас тем, чтобы ограничить сообщения об убийствах. Их линия такова: расследование продолжается, но пока рано говорить о результатах. Следствие по делу об убийстве мистера Оливера отложено, и, если оно возобновится, его скорее всего снова отложат. Те, кто интересуется новостями и желает понаблюдать драматические события со стороны, вероятно, смогут уговорить миссис Планкетт разрешить им смотреть программы по ее телевизору. Газеты и необходимые продукты сбросят нам с вертолета завтра. Не могу сказать, что я с нетерпением жду их появления.

— А как насчет ваших временных работников, — спросил доктор Йелланд, — тех, что работают понедельно и приезжают с материка? К ним журналисты приставать не станут?

— Я не думаю, что их имена широко известны. И даже если представители прессы с ними свяжутся, сомневаюсь, что им удастся получить какую-то информацию. Реальной возможности, что кто-то высадится на остров, практически нет. Посадочная площадка для вертолетов будет закрыта, кроме тех случаев, когда прибудет санитарная машина или нам доставят продукты. Вероятно, нам будет досаждать шум вертолетов, кружащих над островом, но с этим придется примириться. Вы не хотели бы еще что-то сказать, инспектор?

— Только кое-что в добавление к тому, что уже было сказано. Всем жителям острова нужно как можно больше быть вместе. Если вам захочется прогуляться, возьмите с собой одного-двух компаньонов и старайтесь не отходить слишком далеко от Большого дома, так чтобы он всегда был вам виден. У всех есть ключи от ваших коттеджей или комнат в доме и в конюшенном корпусе, вы, вероятно, предпочтете теперь держать двери на запоре. Нам с сержантом Бентоном-Смитом хотелось бы получить ваше согласие на обыск любых занимаемых вами помещений в случае необходимости. Я стремлюсь сэкономить время. У кого-нибудь имеются возражения? — Все промолчали. — Тогда я буду считать, что все согласны. Благодарю вас. Прежде чем мы разойдемся, я просила бы вас всех написать, где каждый из вас находился между девятью часами вчерашнего вечера и восемью часами сегодняшнего утра. Сержант Бентон-Смит принесет вам бумагу и ручки, а затем соберет ваши рукописи.

— Мы будем выглядеть как группа университетских студентов-переростков, пишущих выпускную экзаменационную работу. А кто будет следить за нами — сержант Бентон-Смит?

— Никто, мисс Холкум, — ответила Кейт. Она обратилась ко всем собравшимся: — Вот пока и все. Благодарю вас.

Листы бумаги и ручки были заранее приготовлены на столе у Мэйкрофта. Переходя на другую сторону коридора, чтобы забрать их из кабинета, Бентон думал, что первая их с Кейт встреча с подозреваемыми — вдвоем, без Дэлглиша — прошла не так уж плохо. Он чувствовал, что все предположения теперь сводятся к удобной теории, что на остров каким-то образом проник чужак. А если так, то нет никакого смысла лишать их этой иллюзии. Страх перед разгуливающим на свободе убийцей-психопатом заставит их держаться вместе. Кроме того, в таком их заблуждении было еще одно преимущество: убийца, почувствовав себя в большей безопасности, обретет больше уверенности в себе. А именно тогда, когда убийца особенно уверен в себе, он более всего подвергается риску. Бентон взглянул на часы. Полная вода придет очень скоро — меньше чем через сорок минут. Но сначала им нужно еще повидать миссис Бербридж. Ее показания могут сделать опасный спуск к подножию скалы ненужным.

В отличие от остальных миссис Бербридж не стала писать показания, но аккуратно сложила лист бумаги и убрала в сумочку. Сейчас она с трудом, словно вдруг стала дряхлой старухой, поднялась на ноги и засеменила к выходу. Открывая ей дверь, Кейт сказала:

— Нам хотелось бы поговорить с вами, миссис Бербридж. Это довольно срочно. Может быть, прямо сейчас?

Не взглянув на них, миссис Бербридж ответила:

— Если вы дадите мне пять минут. Прошу вас. Только пять минут.

Она ушла. Бентон бросил взгляд на часы.

— Будем надеяться, что не дольше, мэм, — сказал он.

5

Миссис Бербридж встретила их у дверей своей квартиры и, к некоторому удивлению Кейт, провела их не в гостиную, а в рабочую комнату. Там она села за большой стол. В библиотеке Кейт была слишком озабочена тем, чтобы найти нужные слова, и не могла обращать внимание на лица собравшихся. Теперь она видела перед собой женщину, которую так изменило горе, что узнать в ней ту, что они впервые увидели после убийства Оливера, было совершенно невозможно. Кожа на ее лице походила на серо-зеленый пергамент, изрытый глубокими морщинами, а полные боли глаза, утратившие цвет, словно плыли в непролившихся слезах. Но Кейт увидела и нечто более страшное — безысходное отчаяние, опустошенность души, которой нет и не может быть утешения. Она никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной и настолько не на своем месте. Как ей хотелось, чтобы здесь был А.Д.! Уж он-то знал бы, что сказать, — он всегда знал.

В голове, словно движущийся коллаж горя, мелькали образы прошлых встреч с людьми, понесшими тяжкую утрату. Их было так много, столько дурных новостей приходилось ей сообщать с тех пор, как она стала женщиной-полицейским! Столько дверей, открывавшихся еще до того, как она успевала нажать кнопку звонка или постучать: жены, мужья, дети, читавшие правду в ее глазах, прежде чем она успевала произнести хоть слово, ее торопливые попытки приготовить в незнакомой кухне традиционную «чашечку хорошего чая», который никогда не получался хорошим и который человек, понесший утрату, выпивал просто из надрывающей душу вежливости.

Но эту горюющую душу нельзя было отогреть преходящим теплом горячего сладкого чая. Оглядывая рабочую комнату, будто видя ее в первый раз, Кейт испытывала истинное смятение чувств, ее охватили и жалость, и гнев, и возмущение; мотки яркого цветного шелка, пробковая доска, увешанная образцами и вырезками, фотографиями и символами, и — перед самой миссис Бербридж — небольшой, аккуратно свернутый кусок ткани, укрывающий полосу вышитого шелка, над которой в прошлый раз трудилась Милли Трантер. Все это были свидетельства недавней, невинной и счастливой творческой деятельности. Теперь эта деятельность навсегда будет запятнана ужасом и кровью.

Вероятно, они молчали всего секунд десять, но время, казалось, остановило свой ход; потом печальные глаза взглянули прямо в глаза Кейт.

— Все ведь из-за ризы, да? Это как-то связано с ризой. А это я дала ему ризу.

Кейт мягко ответила:

— Ризу положили на тело мистера Бойда, но ею не воспользовались для убийства.

«Господи, неужели она и вправду все это время так думала?»

И Кейт поспешно добавила:

— Его не задушили. Ризу просто положили на него, чтобы его накрыть.

— А на ней… На ней остались пятна его крови?

— Да. Боюсь, что остались.

Потом Кейт открыла было рот, чтобы сказать: «Но я думаю, ее можно почистить», однако вовремя остановилась. Она слышала, как Бентон коротко вздохнул, будто охнул. Неужели он тоже понял, что ей удалось избежать ошибки, столь же оскорбительной, сколь и глупой? Миссис Бербридж горевала вовсе не о вещи, которую создавала с такой любовью, не о времени и силах, которые на нее потратила.

Теперь и сама миссис Бербридж оглядывала комнату, словно видела ее впервые, словно комната казалась ей незнакомой. Она сказала:

— Все это бессмысленно, правда? Здесь нет ничего реального, ничего настоящего. Это всего лишь разукрашивание собственных фантазий. Я дала Адриану это облачение. Если бы я не дала ему ризу… — Голос ее прервался.

Кейт ответила ей:

— Это ничего бы не изменило. Поверьте мне, убийца все равно нанес бы свой удар независимо от того, была там риза или нет. Убийство никак не связано с ризой.

И тут она услышала, что говорит Бентон, и удивилась, каким мягким и добрым может быть его голос.

— Это сам убийца положил ризу на его тело, но ведь это правильно, правда? Адриан был священником. Может быть, шелк этой ризы — последнее, что он почувствовал. Разве это не могло послужить ему утешением?

Старая женщина подняла на него глаза, потом протянула к нему дрожащие руки и взяла смуглую ладонь молодого человека в свои.

— Да, — сказала она. — Могло. Спасибо вам.

Кейт тихонько пододвинула один из стульев поближе и села рядом с миссис Бербридж.

— Мы поймаем этого человека, — сказала она. — Но для этого нам нужна ваша помощь, особенно теперь, когда мистер Дэлглиш заболел. Нам нужно знать, что произошло вчера вечером. Вы сказали, что дали мистеру Бойду ризу.

Сейчас миссис Бербридж была чуть более спокойна. Она ответила:

— Он пришел ко мне после обеда. Сама я обедала у себя, как я всегда делаю, но я знала, что он придет. Мы заранее об этом договорились. Я сказала ему, что закончила облачение, и ему хотелось на него посмотреть. Если бы все сложилось иначе, если бы не убийство мистера Оливера, Адриан должен был бы отвезти ризу епископу. Он сам это предложил, потому что для него это было бы чем-то вроде проверки, испытания воли. Мне кажется, он был готов к тому, чтобы уехать с острова, хотя бы на несколько дней.

— Так вот почему риза была упакована в коробку? — спросила Кейт.

— Она была уложена в коробку, но не для того, чтобы увезти ее с острова. Мы знали, что это невозможно, во всяком случае — пока. Просто я подумала, что Адриан, может быть, захочет ее надеть, может быть, во время вечерни. Он часто служил вечерню. Он не стал бы надевать ее во время обедни, это было бы не совсем к месту. Когда он с таким восхищением смотрел на ризу, я поняла — ему хотелось бы ее надеть, так что я сказала, мол, хорошо было бы узнать, как она сидит, удобно ли в ней службу отправлять. На самом-то деле это просто предлог был. Мне хотелось, чтобы он удовольствие получил, надев облачение.

— Вы помните, сколько было времени, когда он ушел от вас с ризой?

— Он не очень долго тут пробыл. Я чувствовала, что ему хочется поскорее пойти к себе домой. После того как он ушел, я погасила здесь свет и пошла в гостиную послушать радио. Помню, что посмотрела на часы, потому что боялась пропустить программу. Было без пяти девять.

— Вы чувствовали, что ему хочется поскорее пойти к себе домой, — повторил Бентон. — Это обычно? Я имею в виду, вам не казалось, что он сильнее торопится, чем обычно? Вас удивило, что он не задержался подольше? Не создалось ли у вас впечатления, что он собирается зайти к кому-то по дороге домой?

Вопрос был очень существенный, ответ мог иметь решающее значение, и похоже было, что миссис Бербридж это понимает. Помолчав немного, она сказала:

— В тот момент это не показалось мне необычным. Я подумала, что ему надо поработать или он хочет какую-то программу по радио послушать. Он обычно не спешил уйти, это действительно так. Но нельзя сказать, что он так уж торопился. Он пробыл у меня двадцать пять минут.

— О чем же вы беседовали? — спросил Бентон.

— О ризе, о епитрахили, о других вещах, над которыми я работала. Ему очень нравились мои алтарные покровы. Это была просто легкая беседа. Мы не упоминали об убийстве мистера Оливера. Но мне думается, он был поглощен своими мыслями. Его глубоко поразила гибель мистера Оливера. Само собой, мы все были поражены, только на него это подействовало гораздо сильнее. Но ведь так оно и должно быть, правда? Он понимал, что такое зло.

Поднимаясь со стула, Кейт сказала:

— Не нужно, чтобы вы одна находились в квартире, миссис Бербридж. Я знаю, что все переберутся сюда, в Дом, но все равно я предпочла бы, чтобы вы не оставались ночью в квартире одна.

— Но я не буду одна. Миссис Планкетт тоже не хочет оставаться одна, и она предложила мне перебраться к ней. Джаго и Дэн собираются перенести туда мою кровать. Я знаю, она бы и сама ко мне перешла, но она так любит свой телевизор… Боюсь, нам обеим будет не очень покойно. Даже те, кто обычно не интересуется телевидением, захотят теперь смотреть новости. Все вдруг очень сильно изменилось, не так ли?

— Да, — согласилась Кейт. — Боюсь, что так.

— Вы просили меня написать, что мы делали вчера вечером. Я унесла с собой лист бумаги, но ничего с ним не сделала. Не могла заставить себя записать то, что случилось. Это важно?

— Сейчас уже не важно, миссис Бербридж, — мягко ответила Кейт. — Вы ведь уже рассказали все, что нам нужно было узнать. Боюсь, вам позже придется дать письменные показания по всей форме, но пока что вам незачем об этом беспокоиться.

Они поблагодарили ее и ушли, услышав, как за ними заперли дверь.

— Значит, он целый час потратил, чтобы дойти до своего коттеджа, — сказал Бентон. — А дойти туда по тропе через мыс даже в темноте ему понадобилось бы всего-то полчаса, если не меньше.

— Вам надо будет проверить, и лучше всего в темноте, сколько точно времени это занимает. У нас есть основания полагать, что Бойд не пошел прогуляться: вечер был пасмурный, беззвездный, а он к тому же нес большую коробку. Он заходил к кому-то, и когда мы узнаем, к кому именно, мы получим Калкрафта. — Она глянула на часики: — Потребовалось целых двадцать минут, чтобы получить эту информацию, но мы же не могли ее торопить, а то, что она сообщила, очень важно. Мне надо быть на месте, когда прибудет доктор Гленистер. Нам придется держаться от нее как можно дальше, однако я думаю, мы должны быть там, когда будут увозить труп.

Они как раз входили в квартиру Кейт, когда зазвонил телефон. Доктор Гленистер выступает свидетелем в Олд-Бейли[25] и будет занята еще два дня. Но при местном управлении полиции есть вполне компетентный патологоанатом, и она предлагает воспользоваться его услугами. А вещественные доказательства можно отправить в лабораторию, когда будут перевозить тело Бойда.

Положив трубку, Кейт заметила:

— Что ж, может, это не так уж плохо. Нам самим надо еще много чего сделать на месте преступления, и мне нужен тот камень, если только его можно отыскать. Если прилив уже идет, то мы напрасно потеряли так много времени.

— Не напрасно, мэм, — сказал Бентон. — Нам необходимо было увидеть всех живущих на острове и обеспечить их безопасность. И нам было необходимо выслушать показания миссис Бербридж. Если бы Бойд хотя бы намекнул ей, куда он собирался зайти, наше расследование было бы уже закончено. Есть пределы тому, что мы одни можем сделать, — нас ведь только двое. И у нас должно быть достаточно времени до полной воды: если вчера приливная волна изменила направление около десяти вечера, то у нас остается примерно час до прилива.

— Ну что ж, будем надеяться, что вы правы. — Кейт мгновение поколебалась, потом сказала: — У вас хорошо получилось там, у миссис Бербридж. Вы нашли нужные слова, знали, что может ее успокоить.

— Я получил религиозное воспитание, мэм. Иногда оно приносит пользу.

Кейт вгляделась в его красивое смуглое лицо. Оно было бесстрастно, словно маска. И Кейт сказала:

— А теперь — звонить Джаго. Попросим его встретить нас с автотележкой и скалолазным снаряжением. Мы не сможем спуститься с утеса без его помощи. Кому-то, думаю — Мэйкрофту, придется подменить его в коттедже «У пристани».

6

Бентону казалось, что Мэйкрофт тратит непомерное количество времени на то, чтобы освободиться от других своих дел и отправиться в гавань — отпустить Джаго, объяснив ему, зачем он им понадобился. Чувствуя, что Мэйкрофт предпочитает поговорить с Джаго наедине, они ждали у автотележки, не входя в башню маяка. Бентон с трудом преодолевал соблазн ежеминутно смотреть на часы — это раздражающее желание лишь заставляло время тянуться еще дольше. Сам того не ожидая, он вдруг сказал:

— Надеюсь, будет не слишком рискованно воспользоваться его помощью, мэм.

— Если только мы не позволим ему увидеть, что именно мы нашли, — если, конечно, найдем.

— Я имел в виду спуск и подъем, мэм.

— У нас нет выбора. А.Д. говорил, что не видит Джаго в роли убийцы. А он до сих пор никогда не ошибался.

Но вот появился Джаго. Вместе с Бентоном они погрузили скалолазное снаряжение в автотележку, и Кейт села за руль. Тележка, подпрыгивая на камнях и неровностях почвы, двинулась через мыс. Все молчали. Бентон понимал, что Кейт захочет сохранить площадку вокруг места преступления в ее первоначальном виде, и действительно, она остановила тележку ярдах в двадцати от часовни и обратилась к Джаго:

— То, что мы ищем, вероятно, было переброшено либо через верхнюю, либо через нижнюю скалу, где-то недалеко от часовни. Сержанту Бентону-Смиту или мне самой придется спуститься вниз с утеса на веревке, чтобы обыскать берег. Нам потребуется ваша помощь.

Однако Джаго молчал. Кейт, оскользаясь, двинулась сквозь кусты и торчащие повсюду каменные глыбы вниз, к нижней скале, Бентон и Джаго последовали за ней. Потом она пошла дальше по узкому плато до того места, где, глянув наверх, сочла, что они находятся как раз под часовней. Все трое подошли к краю скалы и посмотрели вниз. Слоистый гранит, местами выветрившийся, местами гладкий, как начищенное серебро, отвесной стеной обрывался к морю футов на восемьдесят, кое-где из стены торчали острые зубцы, словно висячие корзины, — в их трещинах угнездились зеленые листья и гроздья небольших белых цветов. У подножия утеса виднелась бухточка, практически без берега — все пространство до самого утеса было завалено крупными глыбами и камнем. Прилив уже начался, вода быстро прибывала. Кейт посмотрела на Джаго:

— Тут можно спуститься? Как вы думаете, с этим не будет проблем?

Джаго наконец заговорил:

— Со спуском — вряд ли. Тут, я думаю, проблем не будет. А как вы намереваетесь наверх подняться? Здесь нужен опытный скалолаз.

— А другого пути в эту бухту нет? — спросила Кейт.

— Пройдите подальше и сами посмотрите, инспектор, — ответил Джаго. — Она всегда недоступна, независимо от прилива и отлива.

— А вокруг мыса подплыть туда нельзя?

Выражение лица Джаго было весьма красноречиво. Он пожал плечами:

— Только если вы захотите, чтобы вас разрезало на куски. Подводные камни там острые как бритва.

— Мой дед был альпинистом, — сказал Бентон. — Он учил меня скалолазанию. Если бы вы согласились со мной спуститься, мы смогли бы подняться обратно. То есть если здесь есть склон для восхождения.

— Есть один такой, примерно в тридцати ярдах к югу от часовни. Это единственный путь наверх, только он не для новичка. Какое восхождение было у вас самым трудным?

— Татра на побережье Дорсета. Около мыса Святого Ансельма, — ответил Бентон, подумав: «Только, ради Бога, не надо спрашивать, когда это было».

И тут впервые за все время Джаго посмотрел ему прямо в лицо:

— Вы — внук Хью Бентона-Смита?

— Да.

Несколько секунд оба молчали. Потом Джаго сказал:

— Ладно. Надо за дело браться. Помогите-ка мне со снаряжением. Времени не так много осталось.

Кейт оставалась на краю скалы. Им понадобилось всего несколько минут, чтобы вернуться наверх. Джаго уверенно шагал впереди, неся на плече свернутые кольцом веревки. Следуя за ним с остальным снаряжением, Бентон думал: «Он знает каждый дюйм этой скалы. Он явно не раз здесь спускался и поднимался».

Бросив веревки на землю, Джаго сказал:

— Вам лучше снять куртку. Ботинки вроде нормальные. Попробуйте, какой из шлемов вам подойдет. Тот, что с красным значком, — мой.

Каменные глыбы здесь были крупнее, а нижняя скала уже, чем в других частях острова, которые Бентон успел увидеть. Джаго надел шлем, быстро выбрал подходящую глыбу, потом, пока двое других внимательно за ним наблюдали, взял три кольца широкой тесьмы, скрутил их вместе, обмотал вокруг каменной глыбы и закрепил карабином. Глядя, как Джаго закручивает массивную металлическую муфту, Бентон подумал, что не вспоминал слово «карабин» уже лет десять, а то и больше. А тесьма называется «стропа». Ему надо вспомнить все названия, Джаго развернул веревку, пропустил ее середину через карабин и широкими взмахами рук снова свернул кольцом обе половины веревки и перебросил ее через край скалы. Она падала, ритмично разворачиваясь, красно-сине сверкая в солнечном воздухе.

Время для Бентона остановилось и, на одну секунду потеряв ориентацию и контроль над собой, он укрылся в воспоминаниях. Ему снова было четырнадцать и вместе с дедом он стоял на гребне той скалы у побережья Дорсета. Дед, которого он всегда называл не иначе, как Хью, был во время Второй мировой войны летчиком-истребителем. Он был дважды награжден за боевые заслуги и после тех бурных лет никак не мог примириться с бескрылой жизнью на земле, где гибель лучших из его друзей оставила о нем чувство невольной вины за то, что он жив. Еще подростком Бентон, любивший деда и изо всех сил старавшийся ему угодить, ощущал, что под его резковатой, полунасмешливой манерой держаться, как под жестким панцирем, кроется чувство утраты и стыда. Хью был фанатичным альпинистом-любителем, видевшим в альпинизме — этой ничейной полосе между небом и скалами — нечто такое, что, как понимал мальчик, было гораздо больше, чем спорт. Фрэнсис (Хью никогда не называл его Бентоном) страстно жаждал разделить увлеченность деда, уже тогда понимая, что то, чему учил его дед, было преодоление страха.

Когда Фрэнсис учился на первом курсе университета, Хью погиб, упав со скалы в Непале, и увлечение Фрэнсиса отвесными скальными стенами поколебалось. Никто из его друзей не занимался альпинизмом. Жизнь его полнилась другими, более неотложными интересами. Но сейчас, в этот миг возвращения памяти, Бентон снова услышал голос деда: «Восхождение здесь высокой сложности — B.C., но, я думаю, ты к нему готов, Фрэнсис. Верно?» — «Да, Хью. Я готов».

Но голос, который он слышал сейчас, был голосом Джаго:

— Восхождение здесь — B.C. Но раз вы поднимались на Татру, вы должны быть к нему готовы. Порядок?

Бентон понимал, что это его последний шанс отказаться. Очень скоро ему придется стоять на узкой кромке каменистого, исхлестанного морем берега, готовясь к опасному восхождению, да еще, возможно, с убийцей. Он повторил в уме слова Кейт: «А.Д. говорил, что не видит Джаго в роли убийцы. А он до сих пор никогда не ошибался».

Он взглянул на Джаго и ответил:

— Я готов.

Бентон снял куртку и сквозь тонкую шерсть свитера тут же почувствовал прикосновение ветра, будто на спину ему положили холодный компресс. Надев и застегнув на себе снаряжение с привешенными к поясу карабинами, оттяжками и закладками, он примерил два шлема, надел тот, что подошел по размеру, и отрегулировал ремешок. Потом взглянул на Кейт. Лицо ее словно застыло от волнения, но она не произнесла ни слова. Он подумал, что она, возможно, хочет сказать: «Вам не обязательно это делать, я вам этого не приказывала». Однако он понимал, что переложить выбор на него означало бы для Кейт отказаться от ответственности. Она могла его остановить, но не могла приказать ему спускаться. И он сам не мог понять, почему это его так радует. Кейт достала из чемоданчика пластиковый пакет для вещественных доказательств и пару резиновых перчаток и протянула ему. Ничего не говоря, он сунул все это в карман брюк.

Он смотрел, как Джаго проверяет, надежно ли закреплены стропы вокруг каменной глыбы, потом продел веревку в карабин у себя на поясе. Теперь былые навыки возвращались легко и просто: веревку за правое плечо и вокруг спины. Никто ничего не сказал. Он вспомнил, что такие рутинные приготовления к скалолазанию всегда делались в молчании: это было формой целенаправленной мобилизации мужества и решимости, как если бы, думал он, дед был священнослужителем, а он сам мальчиком-прислужником и вместе они совершали некий безмолвный, но давно привычный священный обряд. Однако Джаго вовсе не был похож на священнослужителя. Пытаясь укротить страх с помощью черного юмора, Бентон сказал себе, что сам он скорее всего кончит тем, что станет священной жертвой.

Он подошел к самому краю утеса, размял ноги и, повернувшись спиной, завис над бездной. Это был момент свершения, и он принес с собой запомнившееся с давних пор смешанное чувство страха и радостного возбуждения. Если страховка подведет, он сорвется вниз и ему останется всего лишь восемьдесят футов до смерти. Но веревка натянулась и надежно держала. На секунду, оставаясь почти в горизонтальном положении, он поднял взгляд к небу. Гонимые ветром облака мчались в бело-голубом вихре, а внизу море било в лицо скалы с немолчным шумом, казалось, волны этого шума только что впервые достигли слуха Бентона. Но теперь все стало легко, и после более чем десятилетнего перерыва, скользя по веревке и отталкиваясь ногами от скалы, он ощущал то веселое возбуждение, какое испытывал мальчишкой: левая рука контролирует веревку сзади, правая — на веревке перед собой… Бентон чувствовал, как веревка идет сквозь карабин, и был уверен, что владеет ситуацией.

Но вот его ступни коснулись земли. Он быстро освободился от веревки — выстегнулся — и крикнул, что он внизу. Натянув резиновые перчатки, Бентон принялся осматривать узкую полоску выглаженных морем камней и гальки, оценивая, откуда лучше всего начать поиски. Прилив близился неукротимо, с плеском заливая дальние, до тех пор обнаженные гладкие камни, заполняя глубокие каменистые воронки, наступая, а затем снова ненадолго отступая, заставляя сверкать предательски скользкие глыбы и острозубые осколки ломаного гранита. Время работало против Бентона. С каждой новой волной поле поиска сужалось. Не отрывая глаз от земли, он осторожно, полуприсев, двигался вперед ярд за ярдом. Он знал, что ищет: тяжелый камень, но сравнительно небольшой, такой, чтобы можно было держать в руке — орудие убийства, на котором, если им повезет, еще могут остаться следы крови. С каждым ярдом на душе у него становилось все тяжелее и тяжелее. Даже на этой, такой узкой кромке берега были навалены тысячи камней, многие — как раз нужного размера и веса, и большинство из них вымыты и за многие века выглажены морем. Он зря тратит время на бесплодные поиски, а ему еще предстоит опасное восхождение.

Проходили минуты, и надежды Бентона таяли. Он представлял себе Кейт, представлял, с каким нетерпением она ждет его крика, знаменующего успех. Но сейчас она услышит лишь крик, дающий Джаго знать, что можно спускаться.

И тут он увидел у самого подножия утеса что-то такое, чего никак не должно было быть здесь, на узкой полоске берега, где не ступала ничья нога: почти бесцветный обрывок чего-то трепетал на ветру. Подходя ближе, Бентон не мог отвести глаз от этого предмета и чуть было не поддался соблазну воздеть руки к небу и издать торжествующий вопль. Он увидел камень яйцевидной формы, наполовину облепленный чем-то, явно походившим на остаток хирургической перчатки. Почти весь тонкий латекс порвался, по-видимому, тогда, когда камень упал и стал перекатываться в отступающих водах отлива, обрывки латекса сдуло ветром, но один палец и небольшая часть ладони остались нетронуты. Очень осторожно Бентон поднял камень и осмотрел его поверхность. Красноватое пятно, которое вряд ли было естественным цветом камня, могло быть только пятном крови. Должно быть, это кровь. Это должна быть кровь!

Он уложил свой трофей в пластиковый пакет для вещественных доказательств, закрыл его и, спотыкаясь, побежал к веревке. Привязал к ней пакет и, поднеся руки рупором ко рту, издал торжествующий вопль:

— Нашел! Поднимай!

Посмотрев наверх, он увидел лицо Кейт, глядевшей вниз. Она махнула ему рукой, и веревка с привязанным к ней пакетом пошла вверх, мягко ударяясь о гранитную стену.

Почти тотчас же она снова оказалась внизу, и Джаго стал спускаться — быстро, словно в свободном падении, казалось, этот коренастый человек просто танцует на отвесном склоне утеса. Он выстегнулся и сильно дернул веревку. Она упала к его ногам, свернувшись змеей.

— Подъем всего в тридцати футах отсюда, вон за тем скальным выступом, — сказал он. — Я налажу страховку.

Над ними громоздился слоистый, испещренный трещинами утес. Прибой уже бился об их ноги.

— Идите первым, — сказал Джаго. — Раз вы поднимались на Татру, вам будет не так уж трудно. Утес крутой и голый, но в ключевых местах стоят надежные точки страховки. Главный ключ — козырек над вон той трещиной. Там над ней крюк вбит, прямо под козырьком. Только встегиваться не забывайте. И не беспокойтесь — это свес, так что, если сорветесь, по крайней мере на скалу не упадете.

Бентон не ожидал, что пойдет первым. «Джаго запланировал это с самого начала, — подумал он. — Однако ведь это он контролировал каждую деталь спуска». Он был слишком горд, чтобы спорить о порядке восхождения, но Джаго наверняка именно на это и рассчитывал. Пока Джаго старательно налаживал страховку, используя огромный валун у подножия утеса, Бентон вывязал булинь на конце веревки и прикрепил ее к снаряжению. Джаго взялся за веревку и сказал:

— Порядок. Если вы готовы.

И тут, словно подчеркивая неизбежность восхождения, большая волна с грохотом накатилась на берег, чуть не сбив их обоих с ног. Бентон начал подъем. Первые пятнадцать футов были не слишком трудными, но он рассчитывал каждое движение, тщательно обдумывая, куда поместить руку или ногу, нащупывая трещины в скале и продвигаясь наверх лишь тогда, когда был уверен, что есть надежная опора. Пройдя пятнадцать футов, он достал из сетки у пояса закладку и вставил ее в трещину, покачав и сильно дернув вниз, чтобы закладка заклинилась. Прикрепил к ней оттяжку и продернул сквозь оттяжку веревку — встегнулся, а затем уже более уверенно двинулся дальше вверх. Скала стала круче, но была по-прежнему сухой и твердой. Бентон отыскал еще одну трещину, вставил еще одну закладку с оттяжкой и снова встегнулся.

Он поднялся уже футов на тридцать над берегом, когда внезапно застыл от ужаса, утратив всю свою уверенность. Он обнаружил, что слишком широко раскинул руки, ища, за что бы уцепиться, и оказался распластан на отвесной стене, а плечи его напряглись так, что он чувствовал в них резкую боль. Он боялся нащупывать другую опору для ног, ведь он мог потерять теперешнее ненадежное равновесие. Щека его крепко прижималась к граниту, который сейчас был мокрым и холодным как лед, и Бентон понял, что камень отсырел от его собственного пота. Джаго не окликал его снизу, но он вспомнил голос деда, крикнувшего ему сверху, во время их четвертого совместного восхождения: «Это пробитый B.C., так что здесь найдутся точки страховки. Не торопись, помедленнее, Фрэнсис. Это тебе не гонки». И сразу же после этого, когда прошла уже, как ему казалось, целая вечность, а в действительности — не более полуминуты, напряжение стало ослабевать, боль в плечах исчезла. Медленно и осторожно он продвинул вверх правую руку и нашел зацепку чуть выше, а затем отыскал и пару опор для ног. Паника прошла, и стало ясно, что она уже не вернется.

Через пять минут его шлем мягко ударился о нависший над ним козырек. Это ключ, самое трудное место. Выдающийся вперед, словно полка, гранитный козырек был весь в трещинах, из которых фестонами свисали зеленые растения. На самом краю козырька, в серо-белом элегантном наряде, неподвижно сидела яркоклювая чайка. Совершенное создание господствовало над всей скалой, по-видимому не замечая взмокшего от пота непрошеного гостя, замершего всего двумя футами ниже. Чуть погодя она взлетела в мелькании крыльев и шуме взбитого ими воздуха, и Бентон скорее почувствовал, чем увидел, как белые крылья чайки промчались над его головой. Он знал, что над самой трещиной вбит крюк с кольцом. Если ему не удастся подняться на козырек, крюк должен его удержать. Он нашел крюк, продернул в кольцо конец длинной оттяжки, крикнул вниз: «Крепи!» — и почувствовал, как натянулась веревка. Глянув вниз и пользуясь туго натянутой веревкой, чтобы держать равновесие, он протянул правую руку наверх из-под козырька и попытался нащупать над ним зацепку на гранитной стене. Полминуты он, волнуясь, скреб по граниту, пока не нашел за что зацепиться — сначала для правой руки, а потом и для левой. Свободно повиснув в воздухе, он подтянулся на руках, нашел опоры для ног и снова обрел равновесие. Затем надел еще одну оттяжку на тонкий, торчащий из скалы зубец и встегнулся. Теперь он был в безопасности.

И не было больше страха, только хорошо помнившаяся радость. Остальная часть склона была по-прежнему отвесной, но поверхность скалы — чистая, с хорошими опорами на всем пути наверх. Бентон выбрался на край утеса и с минуту лежал в изнеможении, впивая благословенный запах травы и земли, ощущая шершавость песка у самых губ. Поднявшись на ноги, он увидел спешившую к нему Кейт. Глядя в ее сияющее от радости и облегчения лицо, он с трудом подавил нелепый порыв броситься ей в объятия. А она сказала: «Поздравляю, Бентон», — и отвернулась, будто боялась, как бы он не увидел, что сделало с ней страшное напряжение, пережитое в последние тридцать минут.

Он нашел рядом с краем утеса большую каменную глыбу, наладил страховку, продернул веревку в карабин, взялся за нее и крикнул вниз — Джаго:

— Давай, если готов!

Он был уверен, что Кейт сделала с уликой все, что нужно, пока Джаго был внизу, у подножия утеса. Камень и остаток рваного латекса наверняка уже запечатаны в мешке для вещдоков. А теперь в его руках была жизнь Джаго. Он ощущал, как его заливает чувство былого веселого возбуждения, словно вся кровь в нем взволновалась, как море. Вот это и есть самое главное: разделенная опасность, взаимное доверие, братство восхождения.

Джаго присоединился к ним с поразительной быстротой. Он вытащил наверх и снова свернул веревки, собрал снаряжение и сказал:

— Вы справились как надо, сержант.

Он решительно зашагал к автотележке, неся снаряжение, но вдруг приостановился и повернул назад. Подойдя к Бентону, Джаго протянул ему руку. Бентон схватил ее и пожал. Ни тот ни другой не произнесли ни слова. Вместе они забросили скалолазное снаряжение в тележку и забрались в нее сами. Кейт села за руль, повернула ключ зажигания и, сделав широкий разворот, затряслась по гравию в направлении Большого дома. Взглянув на ее лицо, Бентон вдруг — в момент удивленного озарения — понял, что Кейт вполне можно назвать красивой.

7

Всю оставшуюся часть вторника краешком сознания Кейт владело беспокойство о том, что происходит в незнакомом ей изоляторе на самом верху башни Кум-Хауса. Ей приходилось удерживать себя от того, чтобы позвонить Гаю или Джо Стейвли и спросить об этом. Но она понимала, что, если бы им было что сообщить ей, они сами нашли бы время позвонить. А между тем у них есть свои дела, а у нее — свои.

Миссис Бербридж, стараясь найти в домашних заботах хоть какое-то облегчение от мыслей о двойной опасности — об убийце, свободно разгуливающем по острову, и о предположительно смертельной болезни, спросила Кейт и Бентона, что они хотели бы на ужин и не доставить ли им еду в коттедж «Тюлень». Мысль об этом показалась Кейт невыносимой. Сидеть за столом, за которым недавно сидел Дэлглиш, видеть его плащ, висящий на крытом крыльце, ощущать его отсутствие острее, чем его присутствие, — все это воспринималось бы так, словно они вошли в дом покойника. Ее квартирка в конюшенном корпусе маловата, но может подойти. Кроме всего прочего, Кейт стремилась быть поближе к Кум-Хаусу, а еще — чтобы Бентон находился по соседству. И дело не только в том, что так было бы удобнее: пришлось признать, что она чувствует себя более спокойно и уверенно, когда он рядом. Вместе с этой мыслью пришла и другая: он стал для нее настоящим коллегой, надежным напарником. Кейт сказала ему, какое решение она приняла. А Бентон ответил:

— Если вы не против, мэм, почему бы мне не перенести свое кресло и все, что нам может понадобиться, к вам в гостиную. Тогда мы сможем использовать ее как рабочую комнату, а есть будем у меня. Я очень неплохо готовлю завтрак. У нас у обоих имеется по маленькому холодильнику, там хотя бы молоко помещается, это может пригодиться, если придется работать допоздна и мы захотим выпить кофе. В других квартирах нашего корпуса и таких холодильников нет. Сотрудникам приходится брать то, что им нужно, из большого холодильника в их общей столовой. Я поговорил с миссис Планкетт, она обещала прислать нам салат и холодное мясо. Или мы сами можем все это забрать. В час дня будет нормально?

Кейт не чувствовала голода, но видела, что Бентон очень настроен подкрепиться. А ленч, когда Бентон принес еду, оказался великолепным. Салат и холодная баранина сопровождались печеным картофелем, за которым следовал компот-ассорти из свежих фруктов. К собственному удивлению, Кейт съела все с большим аппетитом. Потом они принялись обсуждать дальнейшую программу действий.

— Надо определить, что следует сделать в первую очередь, — сказала Кейт. — Можно начать с сокращения числа подозреваемых, по крайней мере на данный момент. Джо Стейвли не стала бы убивать Бойда, то же самое, я думаю, можно сказать и о ее муже и Джаго. Мы всегда полагали, что миссис Бербридж, миссис Планкетт и Милли в этом смысле чисты. Таким образом, у нас остаются Деннис Тремлетт, Миранда Оливер, Эмили Холкум, Рафтвуд, Дэн Пэджетт и Марк Йелланд. По логике вещей нам надо бы включить в их число и Руперта Мэйкрофта, но его мы пока что считать не будем. Мы, разумеется, исходим из предположения, что на острове находится только один убийца, но, может быть, нам следует придерживаться более гибкой позиции.

— Мы были настроены и Йелланда не считать, мэм, — возразил Бентон, — или, во всяком случае, не сосредоточивать на нем внимание. А ведь у него нет алиби, зато есть столько же причин ненавидеть Оливера, сколько у любого обитателя Кума. И я не думаю, что нам следует исключить Джаго, хотя бы на данный момент. Ну и, конечно, есть еще доктор Шпайдель. Мы ведь можем полагаться только на его собственные слова о времени встречи с Оливером.

— Давайте для начала сосредоточимся на Тремлетте, Рафтвуде, Пэджетте и Йелланде. Все четверо терпеть не могли Оливера, но здесь в отношении трех из них мы снова упираемся в старую проблему: зачем было ждать до этих выходных, чтобы совершить убийство? И вы правы в том, что касается доктора Шпайделя. Нам придется снова его опрашивать, когда он поправится — если поправится, — но бог знает сколько времени у него на это уйдет.

Затем они просмотрели письменные показания. Как можно было ожидать, никто не признался в том, что находился на мысу после девяти вечера, кроме супругов Стейвли, которые обедали в Большом доме с Рупертом Мэйкрофтом и Адрианом Бойдом. Бойд присоединился к ним в библиотеке, чтобы, как обычно, выпить свой предобеденный томатный сок. Он выглядел подавленным и погруженным в свои мысли, но это никого не удивило: Бойд больше, чем все остальные, был расстроен гибелью Оливера. Потом он оставался в столовой лишь до тех пор, пока не покончили с горячим блюдом, и ушел, как они считали, чуть раньше половины девятого. Гай и Джо Стейвли вместе с Мэйкрофтом пили кофе в библиотеке, затем Стейвли ушли, выйдя через парадный вход, и направились к себе домой. Они не могли точно сказать, сколько тогда было времени, но предполагали, что около половины десятого.

— Завтра мы снова опросим каждого в отдельности, — сказала Кейт, — и посмотрим, можно ли еще что-то от них узнать. Нам надо сверить указанное в показаниях время.

Однако им предстояло принять еще кое-какие, более трудные, решения. Например, следует ли просить всех подозреваемых предоставить полиции одежду, которая была на них вчера вечером, и отослать ее в лабораторию, когда будут увозить тело Бойда и уже имеющиеся вещественные доказательства?

Будто почувствовав, что Кейт стоит перед такой дилеммой, Бентон сказал:

— Вряд ли есть смысл начинать отбор одежды, мэм, пока мы не выявили главного подозреваемого. Ведь, в конце концов, если мы не отберем весь гардероб, у нас не может быть гарантии, что они предоставили нам ту одежду, которая была на них именно тогда. Да и к тому же Калкрафт мог раздеться до пояса. Ему ведь не надо было спешить. У него вся ночь была, чтобы отмыться после убийства.

— Могли остаться отпечатки на кранах и на головке душа в коттедже «У часовни», — сказала Кейт. — Но все, что мы можем сделать, — это не допускать никого в дом и сохранить улики, пока не прибудет техническое подкрепление, если оно все-таки прибудет. Я просто начинаю жалеть, что теперь не былые времена, когда полицейский, ведущий расследование, имел у себя в следственном чемоданчике напылитель и другие приспособления для снятия отпечатков и мог продолжать работу, ни от кого не завися. Но мы запечатаем полотенца и отправим их в лабораторию, в надежде обнаружить ДНК, а еще надо будет отправить одновременно с трупом и картонный ящик из-под ризы. Правда, я не думаю, что у нас найдется достаточно большой пакет для вещдоков, чтобы его запечатать. Придется взять пластиковый мешок в Кум-Хаусе. Попросим не у миссис Бербридж, а у мистера Мэйкрофта.

Вертолет прибыл чуть позже половины четвертого, и как только он приземлился, они отперли квартиру Бентона и выкатили носилки. Кейт с Бентоном заранее укрыли тело Бойда простыней, чтобы не видно было ризы, хотя понимали, что миссис Бербридж вряд ли о ней умолчит.

Кейт жалела, что не взяла с пожилой женщины обещания сохранить тайну. Это было ошибкой, к тому же такой, которую теперь уже поздно исправлять. Милли, разумеется, спросит о ризе, как только снова окажется в рабочей комнате миссис Бербридж, а ожидать сдержанности от Милли совершенно безнадежно. Кейт и Бентон надели перчатки на руки Бойда, чтобы сохранить возможные улики под ногтями, но больше ничего с ним не сделали. Стоя бок о бок поодаль от вертолета, они наблюдали, как люди в масках уложили тело Бойда в мешок для трупов, задернули молнию и подняли его, а затем и запечатанные в пакеты вещдоки на борт.

Большой дом за их спинами был погружен в глубокое молчание, им казалось даже, что ничьи глаза не смотрят на происходящее из окон. Это странно контрастировало с сегодняшним утром, когда дом был полон суеты: жители острова перебирались в Кум-Хаус и в конюшенный корпус. Автотележка ездила взад и вперед, нагруженная чемоданами и книгами, которые Эмили Холкум сочла необходимым взять с собой на время пребывания в Большом доме, или вещами из Перегрин-коттеджа, с Тремлеттом за рулем и Мирандой Оливер рядом с ним. Миранда сидела очень прямо и каждым дюймом своей неподвижной фигуры выражала неодобрение. Йелланд сам принес свои чемоданы, решительно пройдя в дом через черный ход и ни с кем не общаясь. Кейт подумала, что все выглядит так, как если бы на острове ждали вторжения, варварские полчища были уже ясно видны и жители искали убежища в Кум-Хаусе, готовясь сопротивляться до последнего.

Но вот из дома вышли Гай и Джо Стейвли, а следом за ними появился Джаго за рулем автотележки. С упавшим сердцем Кейт увидела, как из вертолета осторожно выгружают два кислородных баллона и два больших ящика, явно с медицинским оборудованием. Гай Стейвли и Джаго приняли их и уложили в кузов автотележки. Примерно в двадцати ярдах от вертолетной площадки заранее установили стол, за которым могли быть оформлены должные документы. Все надели маски и держались как можно дальше друг от друга, чтобы без риска завершить необходимые формальности, включавшие в том числе и передачу вещдоков. Это заняло некоторое время. Минут через десять вертолет оторвался от земли. Кейт и Бентон стояли, глядя ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом молча пошли прочь.

Близился вечер. Теперь дел у них оставалось мало, поскольку Кейт решила отложить индивидуальные опросы подозреваемых на среду. Сегодняшний день у всех и каждого вызвал потрясение. А Кейт с Бентоном получили их письменные показания, и, вероятнее всего, начинать новый опрос сейчас было бы непродуктивно.

Дневной свет уже угасал, когда Кейт сказала:

— Я собираюсь подняться в медпункт. Пора нам узнать, как дела у мистера Дэлглиша, и, кроме того, надо выяснить, как хранятся хирургические перчатки и кто мог иметь к ним доступ.

Она приняла душ и переоделась, прежде чем отправиться в башню, но сначала пошла взглянуть на море, ощутив неодолимую потребность побыть несколько минут в одиночестве. Кейт и желала, и боялась узнать правду. Сумерки быстро окутывали остров, стирая знакомые предметы. За ее спиной, в Кум-Хаусе, одно за другим зажигались окна, но все коттеджи и весь конюшенный корпус, если не считать окон в ее и Бентона квартирах, скрывались во тьме. Последним исчез из виду маяк, но даже когда его башня бледным призраком расплылась в воздухе, волны все еще закручивали белую пену, ударяясь о чернеющие скалы.

Кейт отперла боковую дверь Кум-Хауса и прошла через холл к лифту. Поднимаясь вверх, она рассматривала свое отражение в зеркале. Лицо показалось ей состарившимся на несколько лет, глаза — усталыми. Ее светлые волосы были гладко зачесаны назад, и лицо выглядело беззащитным, словно обнаженным.

Джо Стейвли была в медпункте. Кейт оказалась там впервые, но глаза ее сейчас не воспринимали никаких деталей обстановки, кроме стальных шкафчиков с аккуратно отпечатанными наклейками. Она спросила:

— Как мистер Дэлглиш?

Джо Стейвли в белом халате стояла у письменного стола, углубившись в бумаги. Она обратила к Кейт лицо, в котором больше не видно было присущей ей живости и энергии. Закрыв лежавшую перед ней историю болезни, Джо сказала:

— Думаю, общепринятым ответом было бы «он чувствует себя так, как и следовало ожидать». Или я могла бы сказать «прилично». Только он вовсе не чувствует себя «прилично», и температура у него выше, чем нам хотелось бы. Пока ведь еще самое начало. Скачущая температура в таких случаях может и не быть атипичной. У меня нет опыта в выхаживании пациентов, заболевших САРС.

— А можно мне увидеться с ним? Это важно.

— Не думаю. Сейчас с ним Гай. Он зайдет сюда через минуту. Почему бы вам не сесть и не подождать, пока он придет?

— А как доктор Шпайдель?

— Жить будет. Это хорошо, что вы спросили. Почти все здесь вроде бы совсем про него забыли.

Без всяких предисловий Кейт задала ей вопрос:

— Как это бывает, если кому-то из гостей нужно получить что-то в медпункте — какие-нибудь таблетки, бинт, что-то в этом роде?

Внезапная смена темы, почти повелительный тон вопроса явно удивили Джо. Она ответила:

— Обычно они обращаются с просьбой ко мне. Проблем в таких случаях не бывает.

— Но медпункт обычно открыт? То есть я хотела бы знать, они могут зайти сюда и взять то, что нужно, сами?

— Только не наркотические средства. И лекарства, для которых требуется рецепт, тоже хранятся под замком.

— Но дверь в медпункт не запирается?

— Если и так, я не представляю себе, чтобы люди запросто сюда забредали. А если даже и забредали бы, что плохого? Какой вред они могли бы причинить себе или другим? Лекарства, которые бывают в открытой продаже, такие, как аспирин, я тоже запираю. — Теперь Джо смотрела на Кейт с явным любопытством.

Кейт настойчиво продолжала расспрашивать:

— А бинты или хирургические перчатки?

— Не думаю, чтобы они могли кому-то из гостей понадобиться, но такие вещи у нас не запираются. Если же они оказались бы кому-то нужны, то, как я себе представляю, человек попросил бы их у меня или у Гая. Это было бы и вежливо, и разумно.

— Но вы знали бы, если бы чего-то не хватало?

— Не обязательно. Есть вещи, которые были нам необходимы, когда мы ухаживали за Мартой Пэджетт. Иногда нам помогала миссис Бербридж. Она брала отсюда все, что ей было нужно. А почему вдруг такая любознательность? Вы что, наркотики обнаружили? Если так, то они не из нашего медпункта.

— Нет, наркотиков я не обнаружила.

Открылась дверь, и вошел Гай Стейвли. Джо сказала:

— Инспектор Мискин хочет повидать мистера Дэлглиша. Я сказала ей, что, по моему мнению, сегодня это вряд ли возможно.

— Боюсь, что невозможно. В настоящий момент он спокойно отдыхает, и очень важно его не беспокоить. Может быть, в какое-то время завтра, если у него упадет температура и если он все еще будет здесь. Я предполагаю переправить его на материк завтра утром.

— А разве он не предупредил вас, что хочет остаться на острове? — спросила Кейт.

— Он очень настаивал на этом, именно по этой причине я просил доставить нам кислород и оборудование, которое может мне понадобиться! Пока мы с Джо справляемся, но если температура к утру не упадет, боюсь, его придется отправить. У нас на острове нет достаточных возможностей для лечения столь опасно больного человека.

У Кейт сжалось сердце. В голову ей пришла сердитая мысль: «И вам, конечно, лучше, чтобы он умер не здесь, а в больнице». Она спросила:

— А если он наотрез откажется уезжать, неужели вы решитесь переправлять его против его воли? Не станет ли более вероятным риск, что он умрет, если вы это сделаете?

В ответе Гая Стейвли послышались раздраженные нотки:

— Простите, но я не могу взять на себя такую ответственность.

— Но вы же врач! Разве в ваши обязанности не входит брать на себя ответственность?

Ответом ей было молчание. Гай отвернулся. Кейт заметила, что Джо пристально смотрит на мужа, но ни один из них не произнес ни слова. Что-то, к чему она — Кейт никак не могла быть причастна, происходило в этот момент между ними. Потом она услышала слова Гая:

— Ну ладно. Пусть остается на острове. А теперь я должен к нему вернуться. Доброй ночи, мисс Мискин, и удачи вам в расследовании.

Теперь Кейт обратилась к Джо:

— А вы не могли бы передать ему кое-что, когда он почувствует себя лучше?

— Это я могу сделать.

— Скажите ему, что я нашла то, что, как он и предполагал, мы могли бы найти, и что оно уже отправлено в лабораторию.

— Хорошо, я ему скажу, — ответила Джо, не проявляя любопытства.

Кейт больше нечего было здесь делать, и она не находила что сказать. Сейчас ей предстоял второй звонок Эмме. Она сможет сообщить ей, что А.Д. спокойно отдыхает. Это, наверное, хорошо, это, несомненно, ее немного утешит. Но для Кейт, выходившей сейчас в ночную тьму, утешения не было.

8

Кейт провела беспокойную ночь, а в пять часов уже проснулась. Она лежала, глядя во тьму за окном, и пыталась решить, то ли ей повернуться на другой бок и попытаться поспать еще пару часов, то ли признать поражение, встать и приготовить чай. День обещал быть полным огорчений и разочарований. Ее радостное возбуждение из-за обнаруженного камня таяло. Судебный биолог скорее всего сможет определить, что кровь на камне — это кровь Бойда, но что это даст, если эксперт по отпечаткам пальцев не сумеет получить отпечатки с камня или с остатков резиновой перчатки? Лаборатория придает этому расследованию первостепенную важность, но Кейт не надеялась, что какие-то из пятен крови на ризе могут быть еще чьими-то, кроме Бойда. Этот убийца знал свое дело.

Их расследование целиком основано на предположениях. Из четырех подозреваемых, на которых они с Бентоном решили сосредоточить внимание, Рафтвуду и Пэджетту было легче всего дойти до маяка незамеченными, если воспользоваться нижней скалой. Тремлетт — в Перегрин-коттедже к северу от гавани — не имел такого преимущества, однако из всех подозреваемых он скорее всего мог прочесть записку Шпайделя. Он также мог увидеть, как ранним утром Оливер выходит из дома, и последовать за ним, понимая, что как только они окажутся в башне маяка, ему придется действовать быстро, но зато ни у кого не будет возможности сразу его обнаружить. Ведь благодаря запертой на засов двери он будет в безопасности и, кроме того, может рассчитывать как раз на то, что на самом деле и произошло: Шпайдель, обнаружив, что попасть на маяк невозможно, оставил свою затею и ушел.

Беспокойно ворочаясь в постели, подавленная почти неодолимой уверенностью в неизбежности провала, Кейт пыталась выстроить порядок действий на сегодняшний день. Она отвечает за это расследование. Она подведет и А.Д., и Бентона, и себя. А в Лондоне Харкнесс уже, наверное, обсуждает с управлением полиции Девона и Корнуолла, какое подкрепление можно обеспечить на Куме с минимальным риском заражения, возможно, даже обсуждает с министерством внутренних дел, не следует ли передать расследование целиком в руки местной полиции. Он говорил ей, что дает им время до пятницы. А пятница всего через два дня…

Встав с постели, она протянула руку за халатом. Как раз в этот момент зазвонил телефон.

Она сбежала вниз по лестнице в гостиную за считанные секунды и услышала голос Джо Стейвли:

— Простите, что бужу вас так рано, инспектор, но ваш начальник хочет вас видеть. И вам лучше поторопиться. Он говорит, это срочно.

9

Последние несвязные воспоминания Дэлглиша об утре понедельника были о чьих-то лишенных тел руках, помогающих ему подняться в автотележку, о тряском пути через мыс под небом, вдруг ставшим обжигающе жарким, об облаченном в белое человеке в маске, укладывающем его в постель, и об успокаивающей прохладе укрывших его простыней. Ему вспоминались ободряющие голоса, но не произносимые ими слова и свой собственный настойчивый голос, убеждавший их, что они просто обязаны оставить его на острове. Было очень важно донести это утверждение до сознания загадочных, облаченных в белое незнакомцев, которые, по-видимому, теперь распоряжались его жизнью. Они должны были осознать, что ему нельзя покидать Кум. Как сможет Эмма отыскать его, если он без следа исчезнет, отправленный в грозное никуда? Но была еще одна причина, почему он не мог уехать, что-то такое, связанное с маяком и работой, которая еще не закончена.

К вечеру в среду сознание Дэлглиша стало ясным, но он ощущал невероятную слабость во всем теле. Ему трудно было менять положение головы на высоких подушках, и весь день его то и дело сотрясали приступы кашля, надрывавшие грудь так, что было трудно дышать. Перерывы между такими пароксизмами становились все короче, кашель резче, пока во второй половине дня не явились Гай и Джо Стейвли. Они засуетились вокруг его кровати, устанавливая аппаратуру, ввели ему в ноздри трубки, и он стал дышать струящимся в легкие кислородом. А теперь, вечером, он лежал спокойно и тихо, ощущая, как болят руки и ноги, как горит тело от высокой температуры, но испытывая блаженство от того, что освободился от невыносимо тяжелых приступов кашля. Он не имел никакого представления о днях недели, о том, сколько прошло времени. Он попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на часы у кровати, но даже такое незначительное усилие сразу же его утомило. Должно быть, сейчас вечер или глубокая ночь, подумал он.

Кровать стояла под прямым углом к высоко расположенным окнам. Значит, как ему помнилось, эта комната — соседняя с той, где он стоял, глядя на лежавший на кровати труп Оливера. Сейчас Дэлглиш смог вспомнить каждую подробность этой сцены, смог вспомнить и то, что происходило потом. Он лежал здесь, скованный тьмой, словно в ловушке, устремив глаза на два еле различимых прямоугольника, отпечатавшихся высоко на стене, которые под его пристальным взглядом постепенно превращались в окна, прорисованные звездным узором. Под окнами он разглядел глубокое кресло и в нем женщину в белом халате, со спущенной на шею маской. Женщина сидела, откинувшись головой на спинку кресла, видимо, задремав. Дэлглиш вспомнил, что она — или кто-то вроде нее — была здесь каждый раз, как он просыпался. Теперь он понял, что это Джо Стейвли. Он лежал тихо, пытаясь освободить мозг от осознанных мыслей, наслаждаясь коротким отдыхом от рвущей грудь боли.

И вдруг, без чувства открытия, без радостного волнения, но с абсолютной определенностью, он увидел решение загадки. Как будто деревянные кусочки сферической игрушки-головоломки беспорядочно кружились у него в голове, а потом один за одним, пощелкивая, соединились друг с другом, сложившись в совершенной формы шар. Истина являлась ему из отрывков бесед, голоса звучали в мозгу так четко, будто слова произносились прямо ему в уши. Миссис Планкетт у себя на кухне: «Я скорей бы подумала, что он в каюте сидел, это больше на него похоже. Он слишком его боялся…» Голос доктора Шпайделя, его тщательно выверенный английский: «Я знал, что Оливер наезжает сюда каждый квартал. Он признался в этом в газетной статье, в апреле 2003 года» Тонкий девичий голосок Милли, описывающей свою встречу с Оливером, словно она заучила все наизусть, и свой собственный голос, произносящий: «Но было то в другой стране, и дева та мертва давно». Пэджетт, увидевший дым из трубы Перегрин-коттеджа. Единственная книга Натана Оливера среди дешевых любовных романов в коттедже «Чистик».

Они все трое рассматривали это убийство с неверной стороны. Вопрос был не в том, кто приехал на Кум ко времени последнего приезда Оливера на остров или чей приезд привел к столь поспешному убийству. Вопрос был в том, кто покинул остров. Никто из троих не вспомнил о старой, беспомощной, лежавшей при смерти женщине, которую увезли с этого острова в гробу. А образцы крови, оброненные за борт, — было ли это случайностью или заранее продуманным действием? — размышляли они. Но истина заключается в том, что кровь для анализа вовсе не была потеряна, ее просто не было в сумке. На самом деле Дэн Пэджетт уронил в море всего лишь старые туфли, дамские сумочки и библиотечные книги. Именно эти два события — смерть Марты Пэджетт и случай с образцами крови, на первый взгляд никак не связанные друг с другом, должны были стать сердцевиной расследования. Кроме того, Пэджетт действительно сказал правду — или часть правды, — сообщив, что видел дымящуюся трубу Перегрин-коттеджа около восьми утра. Он действительно видел поднимающийся из трубы дым, но не из своего окна, а с верхней площадки маяка. В полутьме изолятора Дэлглиш снова видел полные боли глаза Бойда, глядящие в его, Дэлглиша, глаза, молящие его поверить, что в субботу по дороге через мыс он никого не встретил. Однако был кто-то, с кем ему нужно было встретиться. Он зашел в коттедж «Чистик» поговорить с Пэджеттом, но Пэджетта там не оказалось.

Только в одном их размышления были правильными: мотив убийства возник недавно. Перед смертью Марта Пэджетт доверила свою тайну единственному человеку, которому могла верить безусловно: Адриану Бойду. Она сказала ему, что Дэн — сын Натана Оливера. Бойд помогал ухаживать за больной женщиной, а на острове только она и миссис Бербридж относились к нему как к священнику, как к человеку, которому можно довериться, потому что он обязан хранить тайну исповеди. А что потом? Не Бойд ли убедил Марту, что Дэн имеет право знать правду? Но сам Бойд был связан тайной исповеди. Скорее всего он убедил Марту и в том, что она сама должна сказать сыну, что человек, которого он ненавидит, его отец.

Разумеется, именно поэтому Марта Пэджетт так стремилась попасть на Кум в последние месяцы своей жизни. Они с Дэном приехали на остров в июне 2003-го. А в апреле того же года в широко разошедшемся газетном интервью Оливер сообщил, что регулярно ездит на Кум, тем самым нарушив договоренность с фондом о том, что сведения об острове не подлежат разглашению. Неужели Марта надеялась, что ее сын встретится с отцом и каким-то образом у них сложатся нормальные отношения, что хотя бы в конце жизни она сможет убедить Оливера признать сына? Своим злополучным интервью Оливер положил начало практически неизбежному ходу событий, повлекших за собой две насильственные смерти. Почему же Марта не взялась действовать раньше? Почему молчала все эти годы? Оливер был знаменит, скрыть его местонахождение было бы невозможно. Когда родился Дэн, способ установления родства посредством анализа ДНК еще не открыли. Если Оливер сказал своей любовнице, что не признает ребенка, а доказать, что это его ребенок, она не сможет, она, вероятно, верила этому всю свою жизнь. И только в последние годы Марта лицом к лицу столкнулась с двумя новыми фактами: она узнала о ставших широко известными возможностях тестирования по ДНК и — значительно позже — о том, что ей недолго осталось жить. Очень показательно, что она сохранила и, совершенно очевидно, перечитывала только одну книгу Оливера. Не та ли это книга, где он рассказывает о соблазненной, а может быть, даже изнасилованной девушке? О ней самой?

Когда произошло убийство, Бойд, по-видимому, заподозрил Пэджетта. Он не мог открыть то, о чем услышал на исповеди, но в субботу утром, после того, как обнаружил, что коттедж Дэна пуст, мог бы сообщить полиции о столь уличающем факте. Почему же он ничего не сказал? Неужели считал своим пастырским долгом убедить Пэджетта покаяться и тем излечить свою душу? Было ли это результатом уверенности, а может быть, даже самонадеянности человека, привыкшего применять то, что он считал уникальной, дарованной священнослужителю духовной властью? Вероятно, вечером в понедельник Адриан пошел в коттедж «Чистик», чтобы в последний раз попытаться убедить Дэна, но добился лишь того, что парень заставил священника умолкнуть навеки. Подозревал ли Бойд, что такое возможно? А может быть, он даже знал это? И вернулся сначала в часовню, вместо того чтобы войти к себе в дом, не потому ли, что слышал в темноте крадущиеся следом шаги?

Факт за фактом, соединяясь друг с другом, укладывались в одно целое. Слова миссис Планкетт: «…он прямо как вырвал у нее эту прядку, и я его лицо увидела… Выражение на нем такое было, что любящим никак не назовешь». Разумеется, он не стал отрезать прядку. Ему, видимо, сказали, что для анализа ДНК нужны корни волос. И он мог чувствовать неприязнь, даже ненависть к матери из-за того, что она своим молчанием обрекла его на нищее детство, полное обид и унижений. И сам Дэлглиш, и его коллеги с самого начала полагали, что убийство Оливера могло быть импульсивным, а не преднамеренным. Если бы записка Шпайделя была изменена, встреча была бы назначена не на полчаса раньше, а на более удобное время. Пэджетт, возможно, из окна своего верхнего этажа или просто выйдя из коттеджа увидел, как Оливер твердым шагом направляется к маяку. По-видимому, он решил, что ему представляется возможность наконец-то объявить этому человеку правду о его отцовстве, сообщить, что он — Дэн Пэджетт — обладает доказательствами и требует, чтобы Оливер признал его и позаботился о его будущем. Не это ли крылось за его уверенностью, что его ждет совсем иное будущее? Какая сумятица надежд, гнева и решимости, должно быть, царила в его голове, когда он, поддавшись порыву, пошел по короткой, укрытой от посторонних глаз тропе вдоль нижней скалы! А потом — встреча лицом к лицу, ссора, роковой рывок к горлу Оливера, злополучная попытка сделать все, чтобы убийство выглядело как самоубийство.

Дэлглиш лежал совсем тихо, но Джо вдруг быстро подошла к его кровати и положила ладонь ему на лоб. Адам думал, что медсестры делают так только в книгах и кинофильмах, однако прикосновение прохладной ладони Джо было успокаивающе приятным. А она сказала.

— Знаете, коммандер, вы совершенно атипичный пациент. Вы что, ничего не умеете делать по правилам? Температура у вас скачет, как йо-йо.

Дэлглиш взглянул на нее и вдруг обрел голос:

— Мне необходимо поговорить с Кейт Мискин. Это очень важно. Мне надо ее увидеть.

Каким-то образом, несмотря на одолевавшую его слабость, ему, очевидно, удалось выразить безотлагательность своей просьбы, Джо ответила:

— Что ж, надо так надо, но ведь сейчас пять часов утра. Неужели нельзя подождать хотя бы до света? Дали бы девушке отдохнуть немного.

Но ждать было нельзя. Его мучили опасения, как он сам понимал, не вполне рациональные, но от которых он не мог избавиться: вдруг возобновится кашель, вдруг ему станет хуже и Кейт не разрешат с ним увидеться, вдруг он опять не сможет говорить, вдруг забудет то, что сейчас ему видится так предельно ясно. А один из фактов был ему яснее всех остальных: Кейт и Бентон должны найти ту пробирку с кровью и прядь волос Марты Пэджетт. Дело выстроилось четко, но все это пока что были одни лишь предположения, ненадежное сооружение из косвенных доказательств. Недостаточно наличия мотива и средств для совершения преступления. У Пэджетта была причина ненавидеть Оливера, но ведь были причины для ненависти к нему и у других жителей острова. Пэджетт мог незамеченным пройти на маяк, но ведь и другие тоже могли. Без пробирки с кровью и пряди волос дело может никогда не дойти до суда.

А тут еще предположение миссис Бербридж, что Оливер мог погибнуть случайно, проводя эксперимент. Существует достаточно доказательств, что Оливер вполне был способен совершать такие поступки. Конечно, доктор Гленистер будет свидетельствовать, что синяки на шее Оливера не могли быть нанесены им самим, и, учитывая ее высокую репутацию, ее показания будут иметь вес. Но посмертное исследование синяков и ссадин, особенно по прошествии некоторого времени после смерти, может дать противоречивые результаты. У защиты тоже будут судебные патологоанатомы, которые выскажут противоположное мнение. И он сказал:

— Прошу вас. Она нужна мне немедленно.

10

Начинать обыск в коттедже «Чистик» в такой ранний час неминуемо означало бы вызвать досужие домыслы, а возможно, и помехи. Среди погруженных во тьму коттеджей свет в окнах «Чистика» сверкал бы, как предупреждающий сигнальный огонь. Было очень важно, чтобы Пэджетт не знал, что у него дома идет обыск. Если улик в доме не окажется, предательский свет в окнах даст ему возможность перепрятать пробирку и прядь волос, а то и уничтожить их вовсе. Но для Кейт и Бентона ранние утренние часы никогда еще не тянулись так мучительно долго.

Когда настало время, они бесшумно и быстро вышли из квартиры Кейт и, словно пара заговорщиков, поспешно зашагали через мыс. Дверь в коттедж «Чистик» была заперта, но на ключах в связке, которую дал им Мэйкрофт, имелись четкие ярлыки. Тихо прикрыв и заперев дверь изнутри, Кейт испытала давно знакомое чувство неловкости. Эта часть работы с самого начала была ей особенно не по душе. За многие годы она провела уже столько обысков в самых разных домах — от зловонных лачуг до безупречно убранных дорогих апартаментов, но всегда испытывала иррациональное чувство мучительной вины, будто это она сама была под подозрением. Сильнее всего ей претило насильственное вмешательство в личную жизнь жертв, необходимость непристойно копаться, словно хищник, в вещах, часто трогательных или жалких, принадлежавших погибшим. Но этим утром чувство неловкости охватило ее лишь на миг, сменившись чувством гнева и эйфорией надежды. Вспомнив изувеченное лицо Бойда, Кейт была готова собственными руками и с большим удовольствием разорвать все в этом коттедже на куски.

В доме по-прежнему сохранялась атмосфера гнетущей консервативности, а из-за задернутых штор гостиная выглядела мрачной, словно была по-прежнему погружена в траур. Но что-то здесь изменилось. В нарастающем свете Кейт разглядела, что все украшения с каминной полки убраны, а книжный шкаф опустел и рядом с ним стоят два картонных ящика.

— Я подумал, что было бы полезно прочесть тот роман, — сказал Бентон. — Так что я взял книгу в библиотеке. У них тут есть все книги Оливера — в твердых обложках. Я кончил читать ее около двух ночи. Один из эпизодов — изнасилование Донны, шестнадцатилетней девушки, во время школьной экскурсии. Написано с необычайной силой. Ему удается передать происходящее сразу с двух точек зрения — мужчины и девушки — одновременно, в смешении эмоций… Мне такое в романах раньше никогда не встречалось. Как литературный прием это просто блестяще.

— Избавьте меня от литературных приемов, — сказала Кейт. — Займемся делом. Начнем с хлебной духовки в камине. Он мог вынуть пару кирпичей.

Железная дверца духовки была закрыта, внутри — темно. Бентон достал фонарик из следственного чемоданчика Кейт и принес его в гостиную. Сильный луч осветил пустую духовку.

— Взгляните, не вынимаются ли какие-нибудь кирпичи, — сказала Кейт.

Бентон принялся перочинным ножом обследовать залитые раствором швы между кирпичами. Кейт молча ждала. Примерно через минуту он сказал:

— Кажется, я что-то нашел. Один кирпич вынимается, а за ним — отверстие.

Засунув в отверстие руку, он вытащил конверт. В конверте лежали два листка бумаги: свидетельства о рождении Бэллы Марты Пэджетт, появившейся на свет 6 июня 1962 года, и Уэйна Дэниела Пэджетта, родившегося 9 марта 1978 года. В свидетельстве о рождении Дэна Пэджетта графа, где должно стоять имя отца, пустовала.

— Интересно, почему он решил их спрятать? — сказал Бентон.

— А он счел их уличающими доказательствами. Поскольку он убил Оливера, их родственная связь из возможности вытащить счастливый билет превратилась в опасную улику. Вот ведь ирония судьбы, а? Если бы тетка Дэна не настояла на том, чтобы Пэджетт и его мать отказались носить свои первые имена, ее бы по-прежнему звали Бэлла. Может быть, это задело бы какие-то струны в душе Оливера. Ну что, есть там, в отверстии, еще что-нибудь?

— Ничего, мэм. Я просто проверяю остальные кирпичи.

Но больше ничего обнаружить не удалось. Они уложили свидетельства в пакет для вещдоков и перешли на кухню. Кейт поставила следственный чемоданчик на столешницу около раковины, а Бентон положил рядом свой фотоаппарат.

Кейт сказала так тихо, будто боялась, что ее кто-то может услышать:

— Попробуем поискать в холодильнике. Если образцы крови все еще у Пэджетта, он мог подумать, что кровь надо держать в холодном месте.

Голос Бентона был более естественным, уверенным и сильным.

— Но разве кровь обязательно должна быть свежей для анализа ДНК, мэм?

— Надо бы это знать, но я не помню. Может быть, и нет. Но он мог так подумать.

Они натянули перчатки. Кухня была маленькая, очень просто обставленная, с деревянным столом и двумя стульями. Рабочие поверхности, пол и плита были чистые. Рядом с дверью стоял мусорный бачок с ножной педалью. Бентон поднял крышку, и они увидели осколки фарфоровых фигурок. Дама с мотыгой была обезглавлена, голова ее нелепо жеманилась на горке изорванных страниц.

Бентон пошевелил пальцем обрывки бумаги:

— Значит, он разбил последние принадлежавшие матери безделушки и изорвал роман Оливера. Уничтожил то, что оставалось от двух людей, которых он винит в том, что они испортили ему жизнь. От его матери и Натана Оливера.

Они перешли к холодильнику. Он был того же типа и размера, что на кухне у Кейт. Открыв дверцу, они увидели там коробочку мягкого масла, пинту полужирного молока и полбатона хлеба с отрубями. Однако было какое-то несоответствие между содержимым холодильника и самой кухней, которой, казалось, не пользовались уже много недель. Вероятно, Пэджетт перестал готовить для себя после смерти матери, питаясь главным образом в общей столовой для персонала. Открыли маленькую морозильную камеру в верхней части холодильника. Она была пуста. Кейт вынула хлеб в целлофановой обертке. Оставшиеся восемь ломтиков были еще свежими, и она отделила их друг от друга, чтобы проверить, не спрятано ли что-то между ними. Вернув хлеб на место, Кейт перенесла на стол коробочку масла. Ни она, ни Бентон не произнесли ни слова, пока она снимала пластмассовую крышку. Под крышкой находился листок жиронепроницаемой бумаги с логотипом фирмы. Его, по-видимому, не трогали. Кейт отогнула бумагу: открылась гладкая поверхность мягкого масла. Кейт сказала:

— Бентон, посмотрите, пожалуйста, нет ли в каком-нибудь из ящиков тонкого ножа или шпажки.

Не отрывая глаз от масла, она слышала, как Бентон выдвигает и задвигает ящики. Но вот он оказался рядом и протянул ей шампур. Он внимательно смотрел, как Кейт осторожно прокалывает масло. Шампур вошел в коробку не глубже чем на полдюйма.

Не в силах скрыть волнение в голосе, Кейт сказала:

— Тут внутри что-то есть. С этого момента нам понадобятся фотографии: холодильника, коробки…

Она ждала, пока Бентон фотографировал, потом осторожно стала выскребывать верхний слой масла из коробки, складывая его на крышку. Копнув чуть глубже, она увидела листок фольги, а под ним — два аккуратных маленьких свертка, тоже в фольге. Бентон сделал еще одну фотографию, когда Кейт аккуратно разворачивала фольгу. В одном свертке была пробирка с кровью. На пробирке — ярлык с именем и фамилией Оливера и датой забора крови. В другом свертке — прядь волос, завернутая в папиросную бумагу.

— Здесь еще должно быть направление с подробными указаниями, какие именно анализы хотел получить доктор Стейвли. Но Пэджетт, конечно, не потрудился его сохранить. Впрочем, ярлыка будет вполне достаточно. Имя и дата надписаны от руки, так что идентификация будет простой и точной.

Они посмотрели друг на друга. Кейт увидела на лице Бентона торжествующую улыбку, которая — она это прекрасно понимала — была точно такой же, как ее собственная. Однако теперь нужно было действовать четко и слаженно, а не предаваться радости. Бентон сделал еще несколько снимков, включая и бачок для мусора, а Кейт уложила пробирку, прядь волос и коробку с маслом в пакет для вещдоков и запечатала его. Они оба подписали ярлык.

Никто из них не мог бы потом сказать, что именно заставило их заметить мелькнувшее в окне кухни лицо. Они не слышали ни звука, но, возможно, это было почти незаметное, длившееся всего миг уменьшение силы света, падавшего из окна. Человек исчез прежде, чем они могли быть уверены, что видели хоть что-то, кроме двух перепуганных глаз и коротко стриженных волос.

Бентон ругнулся, и оба они бросились к двери. Связка ключей была у Кейт, но потребовалось секунды три, чтобы выбрать нужный. Она ругала себя зато, что не оставила ключ в скважине. Теперь, попытавшись его вставить, она обнаружила, что он не входит в отверстие. Она сказала:

— Он заблокировал замок снаружи своим ключом.

Бентон рывком отдернул занавеси на правом окне, открыл защелку и толкнул деревянную раму. Раму заело, она не открывалась. Он сделал еще две попытки — безуспешно! Вдвоем они бросились к другому окну. Оно тоже не открывалось. Схватив один из двух стульев, Бентон ударил спинкой стула по раме. Окно с треском распахнулось. Кейт сказала:

— Поймайте его! Вы бегаете быстрее. А я позабочусь об уликах и фотокамере.

Но Бентон не дожидался указаний. Он подтянулся на руках и исчез за окном. Схватив фотоаппарат и следственный чемоданчик, Кейт подбежала к окну и, сев на подоконник, перекинула ноги наружу.

Пэджетт бежал к морю, вдогонку ему мчался Бентон, однако тридцать-сорок секунд задержки дали беглецу значительную фору. Пэджетт успел бы скрыться из глаз, если бы вдруг из-за угла дома не появился Джаго. Столкнувшись, они оба растянулись на земле. Но прежде чем потрясенный Джаго успел подняться, Пэджетт снова вскочил на ноги. Они бежали к маяку, но теперь Бентон отставал всего ярдов на тридцать. Взбираясь на насыпь, Кейт с ужасом увидела, что уже слишком поздно. Хуже того: из-за башни маяка вышла Милли. На миг показалось, что время остановилось. Кейт видела две мчащиеся друг за другом фигуры, видела Милли, замершую, словно в столбняке, с широко раскрытыми от удивления глазами, видела, как Пэджетт сгреб Милли в охапку и швырнул ее в открытую дверь маяка. Через несколько секунд, добежав до двери, Кейт с Бентоном успели услышать крик Милли и скрежет задвигаемого засова.

Они стояли перед дверью, стараясь отдышаться. Когда Кейт смогла говорить, она сказала:

— Отнесите вещдоки в сейф, потом приведите сюда Джаго. Ему надо будет помочь. Мне нужна самая длинная приставная лестница, какая у него есть, и еще одна, покороче, чтобы добраться до вон тех нижних окон.

— Если он затащит ее на верхнюю площадку, — сказал Бентон, — никакая лестница не поможет его достать.

— Я знаю, но если он и в самом деле затащит ее на самый верх, а я думаю, он так и сделает, он будет уверен, что никому до него не добраться. Но он с удовольствием станет наблюдать, как мы тут валяем дурака. А нам нужно его занять чем-нибудь, да подольше.

Бентон тотчас же поспешил прочь, но теперь стали слышны людские голоса. Должно быть, погоню увидели из Большого дома. К маяку приближались Рафтвуд и Эмили Холкум, за ними следовали миссис Бербридж и миссис Планкетт. Мисс Холкум спросила:

— Что случилось? Где Пэджетт?

— На маяке. И он затащил туда Милли.

— Вы хотите сказать, что это он убил Адриана? — спросила миссис Бербридж.

Кейт не ответила. Только сказала:

— Пожалуйста, я очень прошу вас всех сохранять спокойствие и делать то, что я скажу.

В этот момент они услышали громкий, высокий вскрик, точно крик чайки, но он был таким коротким, что поначалу только Кейт взглянула наверх. Затем и остальные подняли глаза к верхушке маяка; миссис Бербридж издала стон и, закрыв лицо руками, опустилась на землю.

— О Господи! — выдохнул Рафтвуд.

Пэджетт поднял Милли над поручнями верхней площадки и поставил ее на внешний выступ, шириной не более шести дюймов. Она стояла, ухватившись за поручень и кричала, а Пэджетт держал ее за руку пониже плеча. Он тоже что-то кричал, но слова уносил ветер. Очень медленно он стал подталкивать Милли, заставляя ее боком двигаться вдоль выступа к морской стороне башни. Группка людей у подножия маяка следовала за ними, едва осмеливаясь смотреть наверх.

Теперь к ним присоединился и Бентон. Тяжело дыша, он произнес:

— Вещдоки в сейфе. Джаго идет от причала за лестницами. Ему понадобится помощь — нести длинную лестницу. Для этого нужны двое.

Им уже был виден Джаго, бегущий через двор Большого дома. Кейт сказала:

— Так пойдите, помогите ему.

Она не сводила глаз с двух фигур на верхней площадке. Казалось, хрупкая фигурка Милли съеживается под рукой схватившего ее Пэджетта. «О Господи, не дай ей потерять сознание!» — взмолилась Кейт.

Тут она услышала шаги, поскрипывание дерева, и вот, выйдя из-за маяка, появились Джаго, Бентон и Рафтвуд с длинной лестницей. Следом за ними шел Тремлетт с лестницей покороче — эта была всего футов двенадцать. Кейт обратилась к Бентону:

— Нам нужно сделать все, чтобы он оставался спокоен. Не думаю, что он ее сбросит вниз, если у него не будет зрителей. Я хочу, чтобы Джаго с Рафтвудом приставили к стене длинную лестницу. Если он станет переходить на другую сторону, следуйте за ним с лестницей. Всех остальных прошу уйти отсюда.

Потом она повернулась к Джаго:

— Мне нужно пробраться внутрь. Мы не сможем использовать автотележку, чтобы протаранить дверь — она слишком широкая, есть тут что-нибудь, что можно было бы использовать как таран?

— Нет, мисс. В этом-то вся трудность. Я уже думал, что бы такое использовать. Ничего такого тут нет.

Кейт снова заговорила с Бентоном:

— Тогда мне придется пролезть в одно из нижних окошек. Думаю, это возможно.

Рафтвуд и Джаго передвигали лестницу вокруг маяка, и Кейт пошла вслед за ними. Они с трудом снова и снова устанавливали лестницу, и один раз она соскользнула со стены и грохнулась о землю. Кейт показалось, что она слышит издевательский смешок Пэджетта, и понадеялась, что оказалась права. Ей нужно было, чтобы его отвлекали.

Она бегом вернулась к Бентону.

— Вы быстрее всех, Бентон. Бегите в медпункт, отыщите Джо Стейвли. Мне нужна самая большая банка вазелина, какая у них там есть. Годится любой жир, но вазелин больше всего подходит. Мне понадобится очень много. И принесите молоток.

Ничего не ответив, он бросился бежать. Кейт быстро подошла к группке людей, в молчании застывших у двери маяка.

— Может быть, вызвать вертолет? — спросил Мэйкрофт.

Именно такого решения Кейт и опасалась. Это был бы самый безопасный выбор. Никто не стал бы винить ее за то, что, не сумев проникнуть в башню, она вызвала вертолет с командой спасателей и экспертов. Но разве это не та самая аудитория, не те зрители, которые нужны Пэджетту, приветствуя которых он швырнет Милли вниз и сам бросится за ней в бездну? Жаль, что она не знает, как поступил бы А.Д. на ее месте. Она вдруг осознала, что люди, беспомощно стоящие у маяка, не сводят глаз с ее лица.

— Пока не надо, — сказала она. — Я думаю, это заставит его запаниковать и совершить последний шаг. Если он решит сбросить Милли вниз, он сделает это, либо работая на публику, либо оттого, что испугался. — Кейт повысила голос: — Пожалуйста, прошу всех женщин вернуться в Дом. Не нужно создавать Пэджетту слишком большую аудиторию. И скажите доктору Стейвли, что он нам понадобится, если только сможет покинуть мистера Дэлглиша.

Маленькая группа рассеялась. Миссис Планкетт шла, обняв миссис Бербридж, Эмили Холкум шагала, напряженно выпрямив спину, чуть поодаль от остальных.

Но вот на насыпь взбежал Бентон, держа в руках молоток и большую банку вазелина. Кейт осмотрела окна. Те, что располагались наверху, выглядели как узкие щели, а те, что ближе к земле, были самыми большими из всех. Бентон установил лестницу под ближайшим к двери окном, находившимся футах в двенадцати над землей, и взобрался наверх. Взглянув на окно, Кейт прикинула, что оно должно быть фута три в высоту и дюймов восемнадцать в ширину. Кроме того, там посередине шел вертикальный железный прут, который в нижней части окна пересекали два параллельных горизонтальных прута.

Бентон разбил стекло и принялся молотком выбивать железные прутья. Но затем, быстро спустившись с лестницы, он сказал:

— Глубоко вбиты в камень, мэм. Тут ничего не выйдет. Между прутьями пролезть вряд ли возможно — слишком узкий промежуток.

Кейт уже разделась, оставив на себе только трусики и бюстгальтер, носки и туфли. Открыв банку с вазелином, она принялась горстями черпать блестящую гущу из банки, накладывая ее толстым слоем на все тело. Бентон пришел ей на помощь. Она не сознавала, что по ее телу движутся его руки, чувствовала только, как холодные пласты жира ложатся на ее плечи, спину и бедра. И вдруг заметила, что рядом стоит Гай Стейвли. Он ничего не говорил, просто стоял, молча наблюдая за происходящим.

Не обращая на него внимания, Бентон сказал:

— Жалко, что он Милли схватил, а не вас, мэм. Мы бы в один миг протолкнули девочку в эту дырку.

— Если меня надо будет проталкивать, толкайте ради Бога! — сказала Кейт. — Я должна пролезть внутрь!

Надо было лезть ногами вперед: нельзя рисковать, нельзя свалиться головой вниз. Кейт не имела представления, как высоко от пола комнаты расположено окно, но за нижние прутья можно будет держаться. Гораздо труднее, чем она ожидала, было протискивать собственное тело наискось сквозь узкое пространство. Бентон стоял на лестнице позади Кейт, крепко держа ее за талию сильными руками, но вазелин сделал ее тело таким скользким, что применить силу оказалось практически невозможно. Кейт уперлась в его плечи и протискивалась, протискивалась… Проблем с бедрами не было, грудь тоже была достаточно мягкой, но вот плечи застряли. Она понимала, что даже вес ее висящего на окне тела не сможет их вытянуть.

— Господи, да толкайте же! — произнесла она и ощутила руки Бентона сначала у себя на голове, а потом на плечах. Боль была ужасающей, она почувствовала, как вывихнулось плечо — краткий и мучительный миг, заставивший ее вскрикнуть от боли. Но ей удалось выдохнуть: — Толкайте, это приказ. Сильнее. Сильней!

И вдруг неожиданно Кейт оказалась внутри башни. Инстинктивно она ухватилась за прут здоровой рукой и соскользнула вниз. Ее охватило необоримое желание лечь, просто рухнуть на пол и лежать без движения; левая рука была теперь бесполезна, боль в поврежденных мышцах и кровавых ссадинах почти невыносима. Но она с трудом поднялась с пола и, едва держась на ногах, спустилась по недлинному лестничному пролету в помещение нижнего этажа, к запертой на засов двери. Как только она с трудом отодвинула тяжелый засов, вошел Бентон и, следом за ним, Стейвли.

— Моя помощь нужна? — спросил Стейвли.

Ответил ему Бентон:

— Пока нет, доктор. Но будьте рядом, пожалуйста.

Однако Стейвли обратился к Кейт:

— С вами все в порядке? Сможете подняться по лестнице?

— Должна смочь. Нет, вы не ходите. Оставьте это нам.

Бентон держал в руках ее брюки и куртку. Ему не терпелось двинуться наверх. Кейт попыталась вдеть руки в рукава куртки, но не смогла сделать это без помощи Бентона. Она сказала:

— Пошли, бросьте брюки, и так прилично.

Но услышала его спокойный голос:

— Лучше наденьте их, мэм. Возможно, вам придется произвести арест.

Он помог ей и с брюками тоже и почти нес ее на руках после первого же лестничного пролета. Восхождение на верхний этаж казалось бесконечным, полузнакомые помещения оставались незамеченными. И были бесконечные ступени, ступени, ступени… Наконец они добрались до последнего помещения. Бентон сказал:

— Слава Богу, дверь — со стороны острова. Если Пэджетт все еще там, где был, он, возможно, нас не слышал.

Они выбрались на галерею. Дневной свет почти совсем ослепил Кейт, и она на миг прислонилась к стеклу фонаря — голова кружилась от слепящего света, от яркости красок и морской синевы, от бледно-голубого неба с плывущими по нему облаками, похожими на белые клубы дыма, от многоцветья острова. Всего этого оказалось слишком много для ее глаз. Кейт заставила себя дышать спокойнее. Они не слышали ни звука. Оставалось пройти всего несколько футов, чтобы узнать, жива ли еще Милли. Но несомненно, если бы он сбросил ее вниз, они даже на этой высоте услышали бы крик ужаса от подножия башни — ведь там за происходящим следили мужчины, переставлявшие длинную лестницу.

— Я пойду первой, — сказала Кейт, и они бесшумно двинулись вперед по галерее.

Однако к этому моменту Пэджетт их уже услышал. Он по-прежнему держал Милли за руку пониже плеча, а другой рукой сам ухватился за верхний поручень, будто ему тоже грозила опасность свалиться вниз. Он устремил на Кейт сверкающий взгляд, в котором она прочла страх и ненависть, но, кроме того, и ужасающую решимость. Вся ее боль была напрочь забыта в этот момент истины. То, что она сейчас сделает, то, что скажет, будет означать жизнь или смерть для Милли. Даже то, как она обратится к Пэджетту, может оказаться неправильным решением. Важно было говорить спокойно и тихо, но на этой высоте ветер переменчив. И совершенно необходимо, чтобы Пэджетт ее услышал.

Кейт шагнула чуть ближе к Пэджетту и сказала:

— Мистер Пэджетт, нам нужно поговорить. Вы ведь не хотите убить Милли, да вам и нет необходимости это делать. Это вам не поможет. И вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Пожалуйста, послушайте, что я вам скажу.

Милли стонала. Стоны были тихие, дрожащие, изредка прерываемые тоненькими всхлипываниями, словно мяукал котенок, которому причиняют боль. И тут на Кейт излилась целая лавина слов, поток непристойной брани, яростной, грязно-похотливой, полной ненависти.

Спокойный голос Бентона прошептал ей в ухо:

— Лучше дайте мне попробовать, мэм.

Кейт кивнула. Он обошел ее и двинулся вдоль поручней более уверенно и целеустремленно, чем осмеливалась это делать она. Проходили секунды. Но вот Бентон оказался настолько близко, что смог быстро протянуть руку и схватить Милли повыше локтя. Держа ее за руку, он начал что-то говорить, наклонив смуглое лицо очень близко, почти вплотную к лицу Пэджетта. Кейт не слышала, что говорил Бентон, но Пэджетт его не прерывал, и у нее создалось совершенно нелепое впечатление, что беседуют двое знакомых людей, хорошо понимающих друг друга. Время тянулось, но вот разговор прекратился, Бентон слегка отступил назад и, схватив Милли обеими руками, перенес ее через поручни на галерею. Кейт бросилась вперед и, наклонившись, здоровой рукой обняла рыдающую девушку. Взглянув поверх головы Милли, Кейт увидела лицо Пэджетта. Оно по-прежнему было полно ненависти, однако теперь его выражение было более сложным: в нем виделось что-то похожее на смирение, но вместе с тем и торжество. Кейт повернулась к Бентону, который принял от нее Милли, затем заставила себя выпрямиться и, глядя прямо в глаза Пэджетту, произнесла полагающиеся при аресте слова.

11

Они поместили его в квартиру Бентона, и Бентон остался его караулить. Пэджетт сидел на стуле с прямой спинкой, свесив между колен руки в наручниках, устремив неподвижный взгляд в пространство. Только когда в комнате появлялась Кейт, он выказывал какие-то чувства, обращая в ее сторону глаза, полные презрения и отвращения. Кейт ушла к себе в гостиную и оттуда позвонила в Лондон, а потом в управление полиции Девона и Корнуолла, чтобы договориться о транспортировке Пэджетта. САРС тут или не САРС, он не должен оставаться на острове. Ожидая ответного звонка, Кейт представляла себе консультации, происходящие в этот момент, представляла, как они там взвешивают возможные риски, обсуждают необходимые юридические процедуры. Она радовалась, что теперь решение от нее не зависит. Но на самом деле риск, связанный с транспортировкой Пэджетта, не слишком велик. Дэлглиш не проводил с ним личной беседы, а ни она сама, ни Бентон не выказывают никаких симптомов заболевания. Ответный звонок раздался сравнительно скоро. Достигнуто решение увезти Пэджетта с острова. Вертолет прибудет примерно через сорок пять минут.

Теперь Кейт могла подняться в медпункт, где ее ждали Джо и доктор Стейвли. Джо держала Кейт, а доктор Стейвли резко дернул ее руку, и вывих был вправлен. Ее заранее предупредили, что будет больно, и она решила, что выдержит боль и ни за что не станет кричать. Боль была невыносимой, но длилась всего миг. Почти такой же болезненной, но гораздо более долгой оказалась перевязка кровавых ссадин на обеих руках и на бедрах. А еще ей было больно дышать, и доктор Стейвли определил перелом ребра. Но его, по всей видимости, можно было лишь оставить заживать самостоятельно. Кейт испытывала благодарность к обоим за их профессионализм, но ей легче было бы переносить лечение, если бы они не были так добры и ласковы с ней. Она изо всех сил старалась не разрыдаться.

Когда увозили тело Бойда, вокруг царила почти абсолютная тишина; присутствовали только Кейт и Бентон, в окнах дома не видно было наблюдающих лиц. Сегодня, когда на борт вертолета поднимали Пэджетта, все было иначе. Стейвли и Мэйкрофт стояли у дверей, а за их спинами Кейт могла разглядеть следящие за этим процессом глаза. Кейт с Бентоном уже успели выслушать поздравления. Постоянные обитатели и гости острова были охвачены эйфорией, испытывая долгожданное облегчение. Они избавились от гнета подозрений, покой был восстановлен. Только доктор Йелланд, казалось, остался ко всему этому довольно равнодушен. Но все поздравления, хотя и искренние, и сердечные, были как бы приглушены. Казалось, что все, даже Милли, осознают, что они сейчас празднуют успех, но не победу. Кейт едва слышала тихие голоса, коротко пожимала тянувшиеся к ней руки, изо всех сил стараясь держаться, не дать волю слезам усталости и боли. Она согласилась взять у Джо обезболивающее, но не стала глотать таблетки, так как боялась, что они лишат ее мысли четкости. Ей ведь нужно доложить обо всем А.Д. Пока этого не произойдет, ей нельзя расслабляться.

Войдя в рабочую комнату после того, как улетел вертолет, она спросила Бентона:

— Как он вел себя, пока вы его караулили?

— Совершенно спокойно. Был весьма доволен собой. Разумеется, почувствовал облегчение, как это обычно бывает, когда человеку больше нечего опасаться самого худшего, потому что оно уже произошло. Думаю, он с нетерпением ждет момента скандальной славы и в то же время наполовину страшится этого момента. Он до сих пор не может осознать всей чудовищности того, что совершил. Наверное, тюрьма представляется ему невысокой платой за собственный триумф. В конце концов, он почти всю жизнь провел в тюрьме. Хотя и в открытой. Его отвергали и унижали с того самого дня, как он появился на свет. Эта ужасная тетка, ее ни на что не годный муж… Они его даже имя заставили поменять. И его мать тоже. Бэлла — это никак не могло прийтись по вкусу милой тетушке!

— Ну, она, вероятно, считала, что делает все ради их блага, — сказала Кейт. — Всегдашнее оправдание. Люди оправдывают добрыми намерениями самые худшие свои дела. А Пэджетт рассказал вам, что случилось, когда он встретился лицом к лицу с Оливером?

— Оливер поднялся наверх, к самому фонарю, а Пэджетт пошел за ним следом. Он выложил ему свою историю, но получил в ответ лишь презрение. Оливер сказал: «Если бы ты был ребенком, я взял бы на себя обязанность как-то тебя поддерживать. Ничего другого я не мог бы тебе дать. Но ты взрослый человек. Я ничего тебе не должен, и ты ничего не получишь. Если ты думаешь, что одномоментная глупость с вертихвосткой-школьницей может заставить меня взять на себя такую обузу и валандаться с тобой всю оставшуюся жизнь, то лучше тебе еще разок как следует подумать. В конце-то концов, ты вовсе не такой сын, каким отец мог бы гордиться. С презренными шантажистами я никаких дел не имею». Вот тут-то Пэджетт бросился на Оливера и схватил его за горло.

Они помолчали. Потом Кейт спросила:

— А что вы ему сказали? — На миг она снова очутилась высоко на галерее маяка, снова пыталась подчинить себе израненное тело и стоять прямо, снова ощущала, как слепит глаза сияние красок земли, и моря, и неба. И добавила: — Там, на галерее?

— Я пытался сыграть на самом сильном из его чувств — на его ненависти к отцу. И кое на чем еще, что ему очень важно, — на его потребности быть кем-то, стать хоть сколько-то значительным. Я сказал ему: «Если ты убьешь Милли, тебе никто не станет сочувствовать. Она тебе ничего дурного не сделала. Она ни в чем не виновата. Тебе пришлось убить Адриана Бойда, это можно как-то понять. Но не Милли. Если ты хочешь добиться своего, сейчас как раз есть шанс это сделать. Твой отец всю жизнь не признавал тебя и твою мать, он презирал вас обоих, и ты не мог никак его затронуть. Но сейчас ты можешь. Ты можешь показать всему миру, каков он был на самом деле, что он творил. Ты будешь знаменит так же, как он, и тебя будут так же долго помнить. Когда станут упоминать его имя, тотчас же вспомнят и о тебе. Неужели ты выкинешь за борт этот шанс, реальную возможность отомстить, ради удовольствия столкнуть эту девочку вниз, чтобы она разбилась насмерть?»

— Умно. И цинично, — сказала Кейт.

— Да, мэм. Но ведь сработало.

Как мало она понимала его, как трудно было разобраться в этом сочетании безжалостности и чуткости. Ей припомнилась сцена перед маяком, его руки, размазывающие вазелин по ее полуобнаженному телу. Это вроде бы их сблизило. Но его душа оставалась для нее закрытой. И не только его душа. Живет ли он один? Каковы его отношения с родителями? Есть ли у него братья и сестры? Что заставило его пойти работать в полицию? Кейт предполагала, что у него есть девушка, но казалось, что он не вступает ни в какие отношения с кем бы то ни было. Даже теперь, когда они стали настоящими коллегами, он все еще был для нее загадкой.

— А что насчет Бойда? — спросила она. — Как он попытался оправдать это убийство — если хоть как-то пытался?

— Он утверждает, что это было сделано импульсивно, а не преднамеренно, что он снял куртку и подобрал камень задолго до того, как пошел за Бойдом в часовню. Только это ему с рук не сойдет. Он же пришел туда подготовленным — с перчатками. Перчатки были среди предметов ухода за больной матерью, оставшихся у него в коттедже. Он говорит, что Бойд стоял на коленях, но поднялся и повернулся к нему лицом. Он не пытался бежать, не защищался. Пэджетт считает, что Бойд хотел умереть.

Они некоторое время молчали. Потом Кейт спросила:

— О чем вы подумали?

Вопрос был вполне обычный, но Кейт задавала его очень редко, считая это вторжением в святая святых.

— О стихе из Одена «Те, кому зло творили, творят его в ответ».

— Это — оправдание негодными средствами, — возразила она. — Миллионы детей оказываются незаконнорожденными. С ними плохо обращаются, их отвергают, они нежеланны. Но не все они вырастают убийцами.

Кейт пыталась заставить себя почувствовать жалость, но все, на что у нее хватило воображения, была малая толика понимания, окрашенного презрением. Она представила себе его жизнь: неудачливая мать, погруженная в фантазии о любви, которая была не чем иным, как безрадостным совращением, или — хуже того — просто насилием, единственным актом соития, преднамеренного или импульсивного, оставившим ее, беременную, бездомную и без гроша в кармане, во власти мелочной садистки. Кейт обнаружила, что способна ярко вообразить их мрачный дом в пригороде, темную прихожую, парадную гостиную, пропахшую полировкой для мебели, где поддерживается безупречный порядок в ожидании гостей, которые никогда здесь не появляются. Жизнь маленькой семьи в задней комнатушке, где застоялся запах готовящейся еды и неудавшейся жизни. Учеба в школе и гнет благодарности, потому что какой-то филантроп решил насладиться возможностью вершить чью-то судьбу и стал выплачивать скудное ежегодное пособие, чтобы мальчик мог учиться в благотворительной школе. Но ему куда лучше было бы в местной средней школе, однако это, разумеется, не пришлось бы тетушке по вкусу. А потом целая цепь неудач с работой. Нежеланный с рождения, он так и шел по жизни нежеланным — всюду, кроме этого острова. Но и здесь он чувствовал вечное недовольство, свойственное людям, которых недостаточно уважают, считают недостаточно квалифицированными. Впрочем, как могло бы все сложиться иначе? Неудачливость, полагала Кейт, болезнь заразная. Человек несет с собой запах неудач, словно вполне различимый запах страшной болезни.

Но ведь Пэджетт — ребенок 1970-х, рожденный десятилетие спустя после освободительных шестидесятых. А история его жизни звучит сейчас словно кошмар из далекого прошлого. Трудно поверить, что такие люди, как его безлюбая тетка, могут реально существовать до сих пор, могут обладать такой властью. И все же они, конечно, не только реально существуют, они реально обладают властью. Но ведь так не обязательно должно было случиться. Иная мать, умная, уверенная в себе, сильная физически и психологически, могла бы иначе построить и свою жизнь, и жизнь своего ребенка. Тысячам людей это удавалось. А ее собственная мать? Сумела ли бы она сделать это для нее — для Кейт, если бы осталась жива? Кейт с ужасающей ясностью припомнились слова бабушки, которые она случайно услышала, открыв дверь их квартирки на верхнем этаже муниципального дома в бедняцком районе Лондона. Бабушка разговаривала с соседкой: «И без того худо, что мне ее пащенка всучили, но она могла хотя бы остаться жить и заботиться о ребенке сама!»

Бабушка никогда не сказала бы этих слов ей в лицо. Но Кейт с детства знала, что ее считают обузой, и только под конец поняла, что, пусть весьма своеобразно, но бабушка ее любила. И Кейт удалось уйти из Эллисон-Фэаруэзер-билдингз, от дурного запаха, от безнадежности, от страха, обуревавшего ее, когда лифты в который раз были злонамеренно и бессмысленно выведены из строя и надо было долго взбираться наверх, а на каждом этаже ее могло подстерегать физическое насилие. Она сама построила свою жизнь. Ей удалось благодаря упорной работе, честолюбию и — надо признать — некоторой безжалостности уйти от бедности и неудач. Но уйти от своего прошлого ей не удалось. Бабушка наверняка хотя бы раз упомянула имя матери, но Кейт никак не могла его вспомнить. Ни один человек не знал, кто был ее отцом, и никто никогда этого не узнает. Чувство было такое, будто она родилась без пуповины и свободно плавает в этом мире, невесомая и ничтожная. Но даже ее путь наверх, продвижение в карьере были омрачены чувством вины. Избрав эту работу, разве она не пренебрегла доверием и — хуже того — не совершила предательства по отношению к тем, с кем была тесно связана братством бедных и обездоленных?

— А я часто задаю себе вопрос, — сказал Бентон так тихо, что ей пришлось напрягать слух, чтобы расслышать его слова, — бывает ли детство когда-нибудь по-настоящему счастливым? Да может статься, что это вовсе не так плохо. Быть блаженно счастливым с таких ранних лет означало бы, что человек обречен вечно искать возможность снова пережить то, что недостижимо. Подобно тем людям, чьи самые счастливые годы прошли в школе или в университете. Они вечно возвращаются назад. Ни одной встречи выпускников не пропускают. Мне это всегда казалось довольно трогательным и вызывающим жалость. — Он помолчал. Потом добавил: — Большинство из нас получают гораздо больше любви, чем заслуживают.

И снова воцарилось молчание. Кейт спросила:

— А как та цитата звучит полностью? Вы же знаете. В конце концов, у вас же ученая степень имеется — по английской литературе, верно?

Она снова ощутила чуть заметный укол неприязни, от которой так и не смогла до конца освободиться. Бентон спокойно ответил:

— Это из стихотворения Одена «Первое сентября 1939 года»:

Всех нас давно научили —

Мы знаем со школьных лет:

Те, кому зло творили,

Творят его в ответ.

— Не все. Не всегда, — сказала Кейт. — Но они не забывают и платят той же монетой.

12

Джо Стейвли была непреклонна. Спросив Кейт о том, как обстоят дела с ее травмами, она сказала:

— Он в настоящий момент не кашляет, но, если вдруг начнет, наденьте эту маску. Думаю, вам необходимо с ним повидаться, но обоих вместе я вас к нему не пущу. Сержант может и подождать. Он настоял на том, чтобы встать с постели, так что постарайтесь покороче.

— А он достаточно хорошо себя чувствует? — спросила Кейт.

— Конечно, нет! Если вы можете хоть как-то повлиять на этого ужасного человека, объясните ему, что это я распоряжаюсь в медпункте. — Однако в голосе Джо звучало теплое сочувствие.

Кейт вошла в изолятор одна. Дэлглиш в халате сидел в кресле рядом с кроватью. В носу у него уже не было трубок от кислородного баллона, но лицо закрывала маска. Когда Кейт вошла в комнату, Дэлглиш с трудом поднялся на ноги. Этот знак внимания вызвал у нее на глазах жгучие слезы, но она смахнула их ресницами и нарочно медленно прошла к другому креслу, которое Джо позаботилась поставить подальше от больного. Кейт старалась двигаться не слишком скованно, чтобы А.Д. не заметил, какую сильную боль причиняют ей полученные сегодня травмы.

— Мы с вами просто двое калек, верно? — произнес он приглушенным маской голосом. — Как вы себя чувствуете, Кейт? Мне сказали про сломанное ребро. Наверное, чертовски болит?

— Не все время, сэр, — ответила она.

— А Пэджетта, я так понимаю, уже увезли? Я слышал вертолет. С ним было трудно?

— Не очень трудно, сэр. По-моему, он рад возможности так или иначе прославиться. Могу я доложить вам подробно, сэр? Я хочу спросить, хорошо ли вы себя чувствуете для этого?

— Да, Кейт, — ответил он мягко. — Я в порядке. Не торопитесь.

Кейт не нужно было заглядывать в записи. Она постаралась прежде всего изложить факты, начиная с обнаружения в холодильнике пробирки с кровью и пряди волос, захвата Пэджеттом Милли, а затем почти поминутным описанием произошедшего на маяке. О своей роли во всем этом она говорила по возможности мало. Затем наступило время сказать что-то о Бентоне. Но как это сказать? Сержант Бентон-Смит вел себя отлично? Вряд ли такое возможно. Слишком похоже на полугодовую оценку поведения подлизы из четвертого класса.

Она помолчала. Потом сказала просто:

— Я не смогла бы ничего сделать без Бентона.

— Он делал то, чего от него ожидали, Кейт.

— Я думаю, он сделал гораздо больше, сэр. Нужно было огромное мужество, чтобы проталкивать меня в башню.

— И мужество, чтобы вытерпеть это.

Того, что она сказала, было явно недостаточно. Раньше она недооценивала Бентона. Сейчас наступил момент исправить положение. И она продолжала:

— А еще он очень добр с людьми. Миссис Бербридж была ужасно расстроена из-за гибели Бойда. Я не надеялась, что мы хоть что-нибудь от нее узнаем. Он знал, что ей сказать, а я не знала. Он проявил человечность.

Дэлглиш улыбнулся ей, и Кейт показалось, что в его улыбке было нечто большее, чем похвала: не просто чувство товарищества по только что завершенной работе, а чувство дружбы. Инстинктивно он протянул ей руку, и она подошла пожать ее. Они впервые коснулись друг друга с тех пор, как много лет назад, когда умерла ее бабушка, она с разрывающимся от раскаяния и горя сердцем бросилась к нему в объятия. А он сказал:

— Если бы наши будущие старшие офицеры не могли проявлять человечность, всем нам не на что было бы надеяться. То, что сделал Бентон, не останется незамеченным. Пришлите его ко мне сейчас, Кейт, я ему скажу.

Дэлглиш тяжело поднялся с кресла и, все еще держась на расстоянии, пошел к двери, словно провожая почетного гостя. Однако на полпути, пошатнувшись, остановился. Кейт пошла с ним назад, к креслу, уже не соблюдая дистанции, бдительно следя за ним, но старательно избегая поддерживать его под локоть.

Опустившись в кресло, Дэлглиш сказал:

— Мы не можем считать это дело успешным, Кейт. Адриан Бойд не должен был погибнуть.

Кейт очень хотелось напомнить ему, что они не могли предотвратить это убийство. У них не было достаточных доказательств для ареста Пэджетта или кого-либо еще, не было права ограничить передвижения подозреваемых, и было недостаточно людей, чтобы организовать тайное круглосуточное наблюдение за ними. Но ему самому все это было известно.

У двери она обернулась и сказала:

— Пэджетт думает, что Бойд знал, что ему грозит, и мог бы помешать этому. Он думает, что Бойд хотел умереть.

А Дэлглиш ответил:

— Очень хочется сказать, что если бы Пэджетт был способен хотя бы отчасти понять, что думал и чувствовал Бойд, он бы его не убил. Но с какой стати я полагаю, что понимаю больше, чем он? Если неудачи нас чему-нибудь да учат, то это быть скромными. Дайте мне пять минут, Кейт, потом скажите Бентону — я готов его принять.

Эпилог

1

Уже в те самые дни — между арестом Пэджетта и окончанием карантина — Кейт понимала, что станет вспоминать о них как о самом удивительном и счастливом периоде своей жизни. Порой при воспоминании о том, что привело ее на остров Кум, сердце ее сжималось от чувства вины из-за того, что горе и ужас могут так быстро раствориться в чисто физическом, радостном ощущении молодости, бьющей ключом жизни, неожиданного успеха. Поскольку некоторым членам островного сообщества предстояло выступать свидетелями на процессе, решено было не проводить обсуждения убийств и не говорить о них, иначе как между собой и наедине. И по-видимому, без ведома Дэлглиша было принято политическое решение считать его вместе с его группой высокими гостями, прибывшими на Кум ради отдыха и уединения: очевидно, только такие отношения и могли быть признаны на острове нормальными.

Спокойно и ласково Кум являл им свою загадочную силу. Бентон продолжал готовить завтраки. Они с Кейт забирали на кухне то, что было нужно для ленча, потом проводили время в одиночестве или вместе — как им могло заблагорассудиться. Милли перевела свое внимание с Джаго на Бентона и следовала за ним по пятам, как собачонка.

Бентон стал заниматься с Джаго скалолазанием. Во время своих одиноких прогулок по гребню скалы Кейт порой бросала взгляд вниз и видела того или другого из них, опасно распластавшегося на отвесном граните какого-нибудь утеса.

Когда Дэлглиш смог ходить, он перешел к себе, в коттедж «Тюлень». Кейт с Бентоном оставили его в покое, но она порой, проходя мимо, слышала музыку, доносившуюся из коттеджа. К тому же было ясно, что он много работает — коробки с файлами из Скотланд-Ярда регулярно доставлялись вертолетом, и Джаго относил их к Дэлглишу. Кейт подозревала, что телефон А.Д. редко молчит. Свой она отключила, дав острову творить волшебство, излечивая ее душу и тело. В отчаянии оттого, что не может дозвониться, Пьер Таррант прислал одно поздравительное письмо, веселое, нежное и чуть ироничное, а она послала в ответ открытку. Пока еще она не была готова встретиться лицом к лицу с проблемами лондонской жизни.

Хотя светлое время дня обитатели острова проводили порознь, по вечерам они собирались в библиотеке — выпить перед обедом, а потом переходили в столовую, чтобы насладиться замечательным искусством миссис Планкетт, прекрасным вином и обществом друг друга. В теплом свете свечей Кейт с удовольствием переводила взгляд с одного оживленного лица на другое, удивляясь тому, что может чувствовать себя здесь так легко, с такой готовностью вступать в разговор. Ведь обычно все свое рабочее время и большую часть досуга она проводила в компании полицейских. Полицейские, так же как крысоловы, воспринимаются как служители общества, без которых невозможно обойтись, от которых требуется в случае необходимости являться по первому зову, которые периодически удостаиваются похвалы, но весьма редко общаются с теми, кто не связан с их опасной профессией, и их всегда окутывает едва заметная тень осторожной подозрительности. В эти дни на Куме Кейт вдыхала воздух большей свободы, привыкала к более широкому кругозору. Здесь она впервые почувствовала, что ее принимают такой, какая она есть, принимают как женщину, а не как детектива-инспектора. Это волшебное превращение делало ее более свободной и было удивительно приятным.

Как-то под вечер, сидя в рабочей комнате миссис Бербридж в своей единственной шелковой блузке, Кейт призналась, что ей хотелось бы к вечеру переодеваться. Но она привезла с собой все, что необходимо, так что нет причин просить, чтобы ей доставили смену одежды на вертолете. Тогда миссис Бербридж сказала:

— У меня есть отрез шелка — зеленоватый, цвета морской волны, он очень подошел бы к вашим волосам, да и к лицу тоже. Я могла бы дня за два сшить вам другую блузку, Кейт, если хотите.

Блузка была сшита, и в тот же вечер, когда, надев ее, Кейт явилась в библиотеку, она заметила одобрительные взгляды мужчин и довольную улыбку миссис Бербридж. Она догадалась — и это ее позабавило, — что миссис Бербридж заметила или вообразила себе, что Руперт Мэйкрофт проявляет некий романтический интерес к детективу-инспектору, и теперь пожилая женщина наивно радуется возможности чуть-чуть посводничать.

Однако про споры о будущем Кума Кейт доверительно сообщила более разговорчивая миссис Планкетт.

— Некоторые из попечителей фонда, — говорила она, — думали, что остров нужно сделать домом отдыха для детей из бедных семей, но мисс Холкум ни за что не соглашается. Она говорит, что в нашей стране и так много делается для бедных детей, а привозить их из Африки мы вряд ли сможем. Потом миссис Бербридж предложила принимать на острове переутомившихся священников из больших городов, вроде как в память Адриана Бойда. Но мисс Холкум и на это несогласная. Она боится, что переутомленные городские священники скорее всего люди молодые и увлекаются новыми формами богослужения — всеми этими банджо и укулеле. Мисс Холкум в церковь не ходит, но зато она очень сильно уважает Книгу общей молитвы.[26]

Тут Кейт подумала, а не прозвучала ли в этих словах некоторая ирония? Но, взглянув на простодушное лицо миссис Планкетт, решила, что не похоже. А миссис Планкетт продолжала:

— А теперь наши прежние гости пишут и спрашивают, когда мы снова открываемся. В конце концов, устав фонда не так уж легко изменить. Джо Стейвли говорит, что политики так привыкли посылать сотни людей на гибель во всяких там войнах, что пара трупов их никак не обеспокоит, и, я вам скажу, она права. Тут поговаривали, что нам надо готовиться к приему очень важных гостей и что они будут совсем одни, без охраны, да только теперь, кажется, этого уже не случится. Ну так всем в этом случае только легче будет, если вы меня спросите. А еще, думаю, вы уже слышали, Джо с Гаем Стейвли в Лондон возвращаются. Он свою старую практику обратно берет. Ну, меня это не удивляет. Он сейчас настоящим героем стал, потому как все газеты твердят, какой он умный, что так быстро диагноз про САРС поставил. И благодаря ему вспышку эпидемии остановили. Чего ж ему теперь здесь зря жизнь тратить?

— А Милли?

— О, Милли останется у нас. Это вовсе не плохо, тем более что теперь Дэна Пэджетта с нами нету. Миссис Бербридж и друг Джаго пытаются найти ей какое-нибудь место на побережье, где она сможет жить, но это требует времени.

Из гостей острова только Миранда Оливер и Деннис Тремлетт держались отдельно от остальных. Миранда объявила, что она слишком занята, чтобы присоединиться к компании, собиравшейся за обедом: у нее множество дел, которые следует обсудить по телефону с адвокатами отца и с его издателем, ей надо руководить организацией богослужения в память погибшего и заняться подготовкой к свадьбе. Кейт подозревала, что она далеко не единственная, кто радуется отсутствию Миранды.

И лишь ночью, в постели, уже совсем перед сном, этот странный, почти противоестественный покой нарушался мыслями о Дэне Пэджетте, лежащем на тюремной койке и предающемся своим опасным фантазиям. Она снова встретится с ним во время процедуры помещения его в психиатрическую больницу, а затем в коронном суде, но сейчас она упорно отодвигала мысль о совершенных им убийствах на задворки сознания. Во время одной из своих одиноких прогулок она зашла в часовню и застала там Дэлглиша. Он стоял, пристально глядя на оставшиеся на полу пятна крови.

— Миссис Бербридж подумывала попросить кого-нибудь оттереть кровь с пола, — произнес он. — В конце концов она решила держать дверь часовни раскрытой, оставив пятна на волю времени и стихий. А я вот думаю, исчезнут ли они когда-нибудь совсем?

2

За три дня до отъезда с острова Кум доктор Марк Йелланд смог наконец ответить на письмо жены. Раньше он просто сообщил ей, что прочел его, и обещал над ним подумать, но до сих пор хранил молчание. Взявшись за ручку, он принялся писать, тщательно обдумывая каждое слово.

Эти несколько недель на Куме убедили меня, что я должен взять на себя ответственность за страдания, которые я причиняю не только моим животным, но и тебе. Я могу оправдать то, что я делаю на работе, по крайней мере в своих собственных глазах, и я буду продолжать свое дело, чего бы мне это ни стоило. Но ты вышла замуж за меня, а не за мою работу, и твое решение столь же обоснованно, как и мое. Надеюсь, наше расставание будет означать разъезд, а не развод, но это решать тебе. Когда я вернусь, мы поговорим, и на этот раз я обещаю это всерьез. Мы поговорим. Что бы ты ни решила, я надеюсь, что дети по-прежнему будут чувствовать, что у них есть отец, а ты — что у тебя есть друг.

Письмо было отправлено, решение принято. Йелланд в последний раз оглядел гостиную, которая, теперь уже совершенно пустая, неожиданно стала совсем чужой. Он лицом к лицу встретит то, что ему предстоит встретить, но он еще сюда вернется. Вскинув на плечо сумки, он энергично зашагал к гавани.

3

В Перегрин-коттедже Деннису Тремлетту понадобилось не более десяти минут, чтобы вынуть из шкафа то немногое, что он привез с собой, и аккуратно сложить все вещи в матерчатый чемодан. Он задернул молнию и оставил чемодан в своей комнате, чтобы потом вместе с остальным багажом отправить его на катер. Миранда, тщательно подсчитав сравнительную стоимость железнодорожных билетов и поездки на такси, заказала машину с водителем — встречать их в Пентворти.

В гостиной Миранда все еще укладывала книги Оливера в небольшие картонные коробки. Ничего не говоря, Деннис принялся снимать оставшиеся книги с полки и относить их Миранде. Она сказала:

— Мы больше сюда не приедем.

— Конечно. Тебе не захочется. Это было бы слишком больно. Слишком много воспоминаний. — Он помолчал и добавил: — Но, дорогая, ведь не все они были плохими.

— Для меня — все. Мы будем отдыхать в отелях, где останавливались с папой. В пятизвездочных. Мне хотелось бы снова увидеть Сан-Франциско. Теперь все будет совершенно по-другому. В следующий раз там узнают, кто платит по счету.

Деннис усомнился, что «там» это кого-то заинтересует, раз по счету будет уплачено. Но он понимал, что Миранда имеет в виду. Теперь она — богатая дочь знаменитого писателя, а не вызывающая раздражение прихлебательница. Он опустился рядом с ней на колени и сказал, поддавшись порыву:

— Жаль, что мы солгали полицейским.

Сидевшая на корточках Миранда отстранилась и уперлась взглядом ему в лицо:

— Мы не солгали. На самом деле мы говорили правду. Я сказала им то, что мой папа хотел бы, чтобы я им сказала. Он в конце концов изменил бы свое отношение, он бы согласился. Он расстроился сначала, когда узнал. Это был шок. Он бы захотел, чтобы я была счастлива.

«Но будешь ли? И буду ли я?» — эти вопросы так и остались незаданными и ответа не получили. Однако было еще что-то, о чем он должен спросить ее, что бы ему в результате ни грозило. И он сказал:

— Когда нам сообщили об этом, когда ты осознала, что он и в самом деле умер, не было ли такого момента, когда — всего на одну-две секунды — ты почувствовала радость?

Она устремила на него взгляд, в котором он с ужасающей ясностью смог прочесть все ее моментально сменяющие друг друга эмоции: удивление, возмущение, непонимание, сопротивление, упрямство.

— Какую ужасную вещь ты произнес! Разумеется, нет! Он мой отец. Он меня любил, и я его любила. Я всю свою жизнь ему посвятила. Что заставило тебя спросить такое? Это так больно, так ужасно!

— Такие вещи интересовали твоего отца. Например, различие между тем, что мы чувствуем, и тем, что, по нашему мнению, мы должны чувствовать.

Миранда захлопнула крышку коробки и поднялась на ноги.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Будь добр, принеси липкую ленту и ножницы. Я положила их в маленький саквояж, на самый верх. Думаю, надо запечатать эти коробки.

— Я буду о нем скучать, — тихо произнес Тремлетт.

— Да оба мы будем скучать. Но ты ведь был у него просто служащим, а я-то — его дочь. Только он был уже не так молод. Шестьдесят восемь лет! И он успел сделать себе имя. А тебе теперь нет смысла искать новую работу. У тебя и так будет много дел: переоборудовать дом, подготовить все к свадьбе, отвечать на письма, которые мы будем получать. Давай-ка лучше позвони в контору и скажи, что наши вещи почти готовы. Нам, конечно, нужна автотележка. Ох, чуть было не сказала, чтобы Пэджетт ее привел. Так странно думать, что его тут больше нет. Никогда его не прощу. Никогда.

Был еще один, последний вопрос, который Тремлетт не решался задать Миранде, да и не было необходимости: он уже знал ответ. Он думал о гранках, поля которых были испещрены карандашными пометками Оливера, написанными его аккуратным, но трудно читаемым почерком. Тщательно продуманные исправления должны были сделать его последнее произведение настоящим шедевром. И Деннис не знал, сможет ли он когда-нибудь ее простить.

Он смотрел на незаполненные полки: их пустота усиливала чувство его личной утраты. Интересно было бы знать, как относился к нему Оливер. Как к сыну, которого у него никогда не было? Он смог позволить этому самонадеянному предположению прийти себе на ум только теперь, когда Оливера не стало. Но Оливер никогда не относился к нему как к сыну. Деннис всегда был для него не более чем слугой. Да разве это важно? Они — оба вместе — участвовали в непостижимо загадочном, полном приключений путешествии в язык. В обществе Оливера Деннис обрел новую жизнь.

Вслед за Мирандой он прошел к двери и остановился, молча, долгим взглядом оглядывая комнату в последний раз, и понял, что здесь он был счастлив.

4

Наступил день, когда они могли наконец покинуть остров Кум. Дэлглиш был готов к отлету очень рано, однако оставался у себя, в коттедже «Тюлень», до тех пор, пока в небе не появился вертолет. Тогда он положил ключ от двери на стол, и ключ лежал там, словно талисман, обещающий, что Адам сюда вернется. Но Адам понимал, что больше никогда не увидит Кум. Закрыв за собой дверь, он прошел через мыс к Большому дому. Им владела целая буря чувств: тоска, надежда, страх. В последние две недели он говорил с Эммой по телефону очень редко. Он, так любивший язык, вдруг утратил доверие к словам, особенно к тем, что говорились по телефону. Правда между теми, кто любит, должна быть выражена письменно, слова должны быть взвешены неспешно, в полном одиночестве или, что еще того лучше, произнесены лицом к лицу. Однажды он уже написал ей, предложив выйти за него замуж, решиться на брак, а не на долговременную связь, и полагал, что получил ответ. Но писать снова, прося о том же, означало бы приставать к ней и клянчить, как капризный ребенок, к тому же писать во время болезни… Было бы очень похоже, что он напрашивается на жалость. А тут еще эта ее подруга Клара, которой он не нравится и которая станет настраивать Эмму против него. Конечно, Эмма — человек самостоятельный, но кто знает, вдруг Клара всего лишь выражает вслух ее собственные полуосознанные опасения? Он знал, что, когда они встретятся, Эмма скажет ему, что она его любит. В этом он по крайней мере мог быть уверен. Но что потом? На ум ему приходили слова из прошлого, сказанные другими женщинами и выслушанные без боли, а порой и с облегчением. Они звучали в мозгу, словно унылый напев о провалах и неудачах:

«Дорогой, это было прекрасно, лучше всего на свете, но мы же всегда знали, что это долго не продлится. Мы ведь даже живем в разных городах. А теперь, когда у меня новая работа, я не могу сама себе портить свободные вечера».

«То, что у нас с тобой было, было чудесно, но твоя работа для тебя всегда на первом месте, правда? Либо она, либо твои стихи. Почему не взглянуть правде в глаза и не положить этому конец, пока один из нас не причинил другому боль? А если боль тебе все-таки причинили, ты всегда сможешь излить ее в стихах».

«Я всегда буду любить тебя, Адам, но ведь ты не способен отдаваться другому целиком, не так ли? Ты всегда утаиваешь что-то и, может быть, как раз то, что в тебе самое лучшее. Так что давай с тобой попрощаемся».

Эмма найдет свои собственные слова, и он собирался с духом, чтобы услышать о крушении надежд с достоинством и без нытья.

Вертолет завис над посадочной площадкой, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем он сел точно в центре намалеванного на площадке креста. Новое долгое ожидание — пока перестали вращаться лопасти. Наконец открылась дверь и появилась Эмма. Она сделала несколько неуверенных шагов, а затем бросилась к нему в объятия. Он почувствован, как бьется у его груди ее сердце, услышал ее шепот: «Я люблю тебя, люблю, люблю!» — и, наклонив голову, ощутил на своих щеках теплоту ее слез. Но когда она взглянула в его глаза, голос ее был ясен и тверд:

— Дорогой, если мы хотим, чтобы нас обвенчал отец Мартин — и если ты не возражаешь, я бы сама очень этого хотела, — нам лучше побыстрее назначить дату, не то он может сказать, что слишком стар для переездов. Ты сам ему напишешь или я?

Он обнял ее еще крепче и наклонил свою темноволосую голову еще ближе.

— Ни я, ни ты. Мы вместе съездим к нему. Завтра.

Кейт, стоявшая с чемоданом у ног в дверях Большого дома, услышала прозвучавший над мысом радостный смех Дэлглиша.

Теперь и они с Бентоном были готовы к отъезду. Бентон взбросил на плечо свою сумку и сказал:

— Назад, в реальную жизнь!

Миранда и Тремлетт отбыли на катере еще накануне, Йелланд уехал вместе с ними. Но Дэлглишу нужно было обсудить с Мэйкрофтом последние организационные вопросы, и члены его группы радовались немногим доставшимся на их долю часам, когда они были предоставлены самим себе. Неожиданно остававшиеся на острове люди окружили их. Все пришли их проводить. До этого они успели попрощаться с каждым в отдельности, и прощальные слова Руперта Мэйкрофта тогда очень удивили Кейт.

Он был в кабинете один и, пожимая ее ладонь, сказал:

— Жаль, что я не могу пригласить вас сюда снова, не могу предложить вам погостить у нас, это не разрешается. А я должен подчиняться правилам, если хочу, чтобы им следовал персонал. Но было бы хорошо опять увидеть вас здесь.

Кейт рассмеялась:

— Я ведь не ВИП, не очень важная персона. Но я не забуду Кум. Не все воспоминания будут дурными. Я была здесь счастлива.

Последовала долгая пауза. Потом Мэйкрофт сказал:

— Мы с вами не как два корабля, разошедшиеся в ночи, а скорее как два корабля, какое-то время шедшие рядом, но навсегда приписанные к разным портам.

Дэлглиш и Эмма ждали их, стоя бок о бок. Кейт понимала, что для нее наконец что-то закончилось, исчез крохотный остаток надежды, питая которую она все же знала, насколько эта надежда нереальна: почти так же нереальна, как ее детские мечты о том, что ее родители не умерли, что они могут вот-вот приехать, ее красавец отец — за рулем сверкающего автомобиля, который навсегда увезет ее из Эллисон-Фэаруэзер-билдингз. Эта давняя иллюзия, в детстве так ее утешавшая, с годами исчезла благодаря ее работе, квартире, удовлетворению достигнутым, и ее сменила более реалистичная, хотя и не менее хрупкая надежда. Теперь Кейт прощалась с этой надеждой — с сожалением, но без боли.

Коротенькое второе бабье лето давно закончилось, над мысом нависла низкая гряда облаков. Вертолет поднимался словно нехотя, затем сделал прощальный круг над островом. Махавшие им на прощание люди превратились в крохотных человечков и один за другим покидали двор. Кейт вглядывалась в знакомые строения, которые теперь казались маленькими, будто детские игрушечные макеты: вон большие закругленные окна Кум-Хауса, конюшенный корпус, где она жила, коттедж «Тюлень» с оставшимися в памяти поздневечерними совещаниями, квадратная часовня с так и оставшимся на полу кровавым пятном и ярко-белый маяк с красным куполом фонаря — самая очаровательная из всех игрушек. Остров Кум очень изменил Кейт: как — она пока не могла понять. Однако она знала, что никогда больше его не увидит.

Для Дэлглиша и Эммы, сидевших позади Кейт, этот день ознаменовал начало новой жизни. Наверное, и для нее тоже будущее несет беспредельные новые возможности. И Кейт решительно повернулась лицом к востоку — к Лондону, к своей работе, а вертолет взлетел над белым нагромождением облаков в пронизанный солнечными лучами воздух.

Примечания

1

Чекерс (Чекерс-Корт) — летняя резиденция премьер-министра Великобритании.

2

Даунинг-стрит, 10 — лондонская резиденция премьер-министра Великобритании.

3

Современная полиция Великобритании не является общенациональной: определенные территории страны имеют свои полицейские силы, управляемые местными полицейскими властями. Столичная полиция подчиняется министерству внутренних дел.

4

Сэр Уильям Макферсон, известный судья, член палаты лордов, в своем докладе в Британском парламенте в 1999 г. признал, в частности, что обвинения сотрудников столичной полиции в расизме, раздающиеся со стороны этнических меньшинств, имеют под собой почву. Одним из решений, принятых по этому докладу, было значительное увеличение числа полицейских, набираемых из представителей этих меньшинств.

5

Временное место пребывания, «место, где ногу поставить».

6

Террасный дом — один из непрерывного ряда небольших стандартных домов, построенных вдоль улицы (особенно в рабочих районах).

7

Эксмур — невысокое гранитное плато в северной части полуострова Корнуолл, на юго-западе Великобритании.

8

Эксетер — один из древнейших городов Англии, находится в графстве Девоншир.

9

От лат. — чудесная, удивительная, восхитительная.

10

Генри Джеймс (1843–1916) — американский писатель.

11

Не вполне точное воспроизведение текста Книги Бытия (Быт., 1:6, 28).

12

Отделение «А» (accidents) занимается пострадавшими в результате несчастного случая; отделение «Е» (emergency) — скорая помощь.

13

Моррис, Уильям (1834–1896) — английский писатель, теоретик искусства, художник.

14

Мейозис, или мейосис (от греч. meiosis — уменьшение, убывание), — ироническая недоговоренность.

15

Телятина на мозговой кости, тушенная в вине с помидорами, луком, чесноком, морковью и специями.

16

Недорогая бархатистая ткань с ворсом.

17

Способ действия (лат.).

18

От англ. lightfoot — легконогая.

19

Уэсли Джон (1703–1791) — англиканский священник, лидер оксфордской группы глубоко верующих ученых, ставший основателем методистской церкви в Англии.

20

Высшее техническое учебное заведение; входит в состав Лондонского университета.

21

Южный пригород Лондона. Известен многочисленными гребными клубами на Темзе.

22

Период Второй мировой войны с сентября 1939 г. по май 1940 г.

23

Трупное окоченение (лат.).

24

На месте, в месте нахождения (лат.).

25

Центральный уголовный суд в Лондоне; назван по названию улицы и здания, где расположен.

26

Официальный молитвенник и требник англиканской церкви.

Content

Филлис Дороти Джеймс
«Маяк»

От Автора

Пролог

1

2

3

Книга первая Смерть на прибрежном острове

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга вторая Пепел в камине

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Книга третья Голоса из прошлого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Книга четвертая Под пологом тьмы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог

1

2

3

4

Примечания