Альфред Бестер

И живут не так, как прежде…

Дочь Севера, сидевшая за рулем джипа, выглядела просто божественно. Ее светлые волосы были собраны на затылке в хвост такой длины, что в эпитет «конский» он уже не умещался. Легкие сандалии, потрепанные синие джинсы — больше на ней не было абсолютно ничего. Разве что прекрасный загар. Сложена она была изумительно. Когда джип, свернув с Пятой Авеню, въезжал по ступенькам к дверям библиотеки, груди девушки восхитительно подпрыгивали.

Остановив машину у входа в библиотеку, она направилась было внутрь, как вдруг ее внимание привлекло нечто на противоположной стороне улицы. Она в нерешительности остановилась, пристально вглядываясь, затем уронила взгляд на свои джинсы и состроила гримаску. Не колеблясь более, она скинула брюки и швырнула их в голубей, обсиживавших, как всегда, ступени библиотеки. Голуби перепуганно вспорхнули, девушка же спустилась к проезжей части, перешла через улицу и остановилась у витрины, в которой было выставлено шерстяное платье темно-синего цвета — с высокой талией, длинной юбкой, и, ко всем прочим достоинствам, не слишком попорченное молью. На ценнике значилось: «79 долларов 90 центов».

Девушка принялась бродить по улице между остовами автомобилей, пока не нашла отвалившееся крыло. Она расколотила им стеклянную дверь магазина, аккуратно переступила осколки и, войдя, принялась перебирать покрытые слоем пыли платья. Найти подходящее по росту оказалось нелегко, и в конце концов она, оставив попытки отыскать платье темно-синего трикотажа, остановилась на платье из темной шотландки двенадцатого размера, уцененном со 120 долларов до 99 долларов 90 центов. Открыв учетную книгу, она сдула с нее пыль, взяла карандаш и старательно вывела: «В кред. 99 дол. 90 центов — Линда Нильсен».

Затем она вернулась к библиотеке и прошла сквозь парадные двери (которые ей целую неделю пришлось проламывать кувалдой). За пять лет вестибюль был до невозможности загажен обжившими его голубями, и чтобы не попасть под бомбардировку девушке пришлось промчаться через холл, прикрывая голову руками. Поднявшись на третий этаж, она прошла в отдел репродукций, где, как обычно, заполнила регистрационную карточку:

Дата — 20 июня 1981 года.

Имя — Линда Нильсен.

Адрес — Центральный Парк, павильон игрушечных кораблей.

Род занятий — Последний человек на Земле.

Когда она впервые прорвалась в библиотеку, с заполнением последней графы у нее были трудности. Строго говоря, ей следовало бы написать «Последняя женщина на Земле», но такая формулировка могла быть воспринята как проявление полового шовинизма, а вариант «Последняя личность» звучал на редкость глупо, как если бы выпивку назвать спиртными напитками.

Девушка сняла со стеллажей альбомы и принялась их просматривать. Она совершенно отчетливо представляла, что ей нужно: что-нибудь исполненное в теплых тонах, плюс чуть-чуть голубого, и чтобы влезло в рамку размером двадцать на тридцать. В ее спальне это смотрелось бы бесподобно. В бесценной коллекции репродукций Хирошига она обнаружила прелестненький пейзажик. Сделав отметку в карточке, она оставила ее на столе библиотекаря и вышла, унося репродукцию.

По пути вниз она сделала остановку в абонементном отделе и, подойдя к полкам, выбрала два учебника итальянского языка и итальянский же словарь. Затем она вышла через вестибюль, залезла в джип и сложила свои приобретения на переднем сидении около своей подружки — изысканной работы куклы из дрезденского фарфора. Вслед за тем она развернула листок-памятку, на котором значилось:

Яп. репр.

Итал.

Рам. карт. 20х30

Рак. суп.

Полир. паста

Стир. порошок

Меб. лак

Швабра

Первые две строчки она тут же вычеркнула, положила бумажку на приборный щиток, села за руль и съехала вниз по ступенькам. Путь ее лежал дальше по Пятой Авеню, ей приходилось прокладывать себе дорогу среди разбитых машин. Когда джип проезжал мимо развалин Собора Святого Патрика на Пятидесятой улице, прямо перед капотом бог знает откуда появился человек.

Он выступил из-за груды кирпичей и пошел через улицу, не озаботившись даже посмотреть по сторонам. Девушка ахнула, влепила ладонью в давным-давно сломанный гудок и так ударила по тормозам, что джип занесло и он врезался в останки автобуса номер три. Человек издал дикий вопль, подскочил футов на десять и застыл, уставившись на нее.

— Растяпа ненормальный! — завопила девушка. — Ты что, не видишь, куда тебя несет? Ты что, думаешь, что ты один во всем городе?

Он смотрел на нее, потеряв дар речи. Это был высокий мужчина, с густыми, чуть тронутыми сединой, волосами, обветренным лицом и рыжеватой бородой. На нем была старая армейская форма и лыжные ботинки, на спине висел туго набитый рюкзак с прикрученным к нему свернутым одеялом. В руках он держал снаряженную винтовку, а из карманов его что только ни высовывалось. Больше всего он напоминал золотоискателя.

— Господи, — пробормотал он хрипло. — Наконец-то хоть кто-нибудь. Я же знал, я всегда знал, что кого-нибудь я да найду… — Тут он заметил ее длинные чудесные волосы и лицо его приняло несколько озадаченное выражение. — Вот те раз! Девка. Не везет, так уж во всем…

— Что, совсем спятил? — спросила она. — Прешься, как дурак, на красный свет!

Он в замешательстве огляделся.

— На красный свет?..

— Ну да, да, да, да, светофора здесь нет, но по сторонам-то ты мог посмотреть?

— Виноват, леди. Честно говоря, я не подозревал, что здесь такое движение.

— Соображать надо хоть чуть-чуть, — проворчала она, выводя джип из развалин автобуса.

— Эй, леди, подождите, пожалуйста!

— Что такое?

— Послушайте, вы понимаете что-нибудь в ти-ви? В электронике и так далее…

— Ты что, издеваешься?

— Да нет, что вы. И не думал…

Она фыркнула и хотела было продолжить путь по Пятой Авеню, но он стоял на пути и не думал отойти в сторону.

— Пожалуйста, леди, — настойчиво повторил он. — У меня действительно есть причины спрашивать об этом. Так как?

— Нет.

— Проклятье! Невезуха сплошняком… Леди, вы меня простите, но нет ли у вас здесь каких-нибудь знакомых ребят?

— Никого здесь нет. Во всем городе только я. Я — последний человек на Земле.

— Забавно. Я всегда думал, что это я — последний…

— Тогда я — последняя.

Он затряс головой.

— Да нет, где-нибудь точно должны быть еще люди, не может быть, чтобы не было. Как же иначе? Может, на юге, как вы думаете? Я-то сам из Нью-Хэйвн, и, наверное, если идти туда, где слегка потеплее, то можно встретить парней, которые разбираются…

— В чем?

— А, женщинам все равно не понять… Не в обиду вам будет сказано, конечно.

— Ну, если вам нужно на юг, то это в другую сторону.

— Но юг ведь там, верно? — спросил он, указывая вдоль Пятой Авеню.

— Да, но там тупик. Манхэттэн пока еще остров. Вам нужно подняться выше по улице и по мосту Джорджа Вашингтона перейти в Джерси.

— Выше?

— Идите прямо по Пятой до Кафедрального Парка, потом через Вест-Сайд и Ривер-Сайд. Не заблудитесь.

Он беспомощно посмотрел на нее.

— Впервые в Нью-Йорке?

Он кивнул.

— Ладно, — сказала она. — Садитесь, подброшу.

Она переложила книги и куклу на заднее сидение и он устроился рядом с ней. Дав газ, она бросила взгляд на его изношенные ботинки.

— Все пешком?

— М-м.

— А почему не на колесах? Полно же машин на ходу, и бензин не проблема.

— Водить не умею, — уныло пояснил он, — только и всего.

Он вздохнул. Рюкзак тяжело качнулся возле ее плеча. Она принялась украдкой разглядывать незнакомца. Мощная грудь, крепкая спина, сильные ноги. Большие тяжелые руки. Мускулистая шея. С минуту она что-то прикидывала, затем кивнула своим мыслям и затормозила.

— Что такое? — спросил он. — Мы дальше не поедем?

— Как тебя зовут?

— Майо. Джим Майо.

— Я — Линда Нильсен.

— А-а, очень приятно. Так что, едем?

— Слушай, Джим, у меня к тебе дело.

— Дело? — он посмотрел на нее с некоторой тревогой. — Интересно узнать, какое, леди… Линда, то есть. Но дело, знаете ли, такое, мне тут кое-чем надо заняться, так что я все время буду занят, довольно дол… под ее пристальным взглядом его голос сошел на нет.

— Джим, если ты мне поможешь, то и я тебе помогу.

— В чем, например?

— Видишь ли, мне бывает ужасно тоскливо. Особенно по ночам. Днем-то еще ничего, днем всегда находится чертова уйма дел, но ночью…

— Бывает, — пробормотал он.

— Так вот, я все думаю — как бы с этим справиться?

— А я-то тут при чем? — нервно спросил он.

— Почему бы тебе не задержаться в Нью-Йорке? Чуть-чуть. Я научила бы тебя водить машину. И автомобиль помогла бы найти, чтобы тебе не пришлось добираться на юг автостопом…

— А что, это мысль. Трудно научиться водить?

— Ерунда, я научу тебя за пару дней.

— Не думаю, что у меня так быстро…

— Ладно, не пару дней, так пару недель — какая разница? Зато сколько времени ты потом выиграешь на машине!

— Ах ты, — сказал он. — Здорово.

Тут он спохватился.

— А что от меня потребуется?

На ее личике вспыхнула страсть.

— Джим, ты поможешь мне перетащить рояль.

— Рояль? Какой еще рояль?

— Большой «Стейнвей» красного дерева. Он на Сорок седьмой. Ум-мираю от желания поставить его у себя. Он прямо просится в гостиную…

— Ты обставляешь квартиру?

— Да, и как будет здорово сесть за клавиши после обеда… Нельзя же все время слушать записи! Я все продумала: самоучители, руководства по настройке — все есть, но я никак не могу перетащить к себе рояль.

— Да, но… Рояли-то, наверное, есть во многих квартирах, — сказал он. — Несколько сотен, не меньше, если подумать. Что бы тебе не поселиться в одной из таких квартир?

— Ни за что! Бросить мой домик?! Я пять лет его обставляла картинка, а не дом! И, потом, там вода рядом.

Он кивнул.

— Да, вода — это всегда проблема. Где это ты так устроилась?

— В Центральном Парке, в домике, где раньше хранились модели всяких парусников. Он стоит как раз возле пруда. Чудесный уголок, я там идеально все устроила. И вдвоем перетащить туда рояль будет совсем нетрудно.

— Ну, Лина, я не знаю…

— Линда.

— Да, прости, я…

— Я смотрю, ты сильный. Чем занимался до всего этого?

— Борец-профессионал.

— Ого! Я так и знала.

— Да ну, я уж давно это бросил. Открыл свое дело в Нью-Хэйвн. Бар «Мужской разговор». Не слыхала?

— Нет, к сожалению.

— Спортсмены его любили… А ты чем промышляла?

— Исследованиями для ББДО.

— Это еще что?

— Так, рекламное агентство… — отмахнулась она. — Потом расскажу, если захочешь. Научишься водить, перевезем сначала рояль, потом еще кое-что… но это терпит. И — на юг.

— Но, Линда, я не знаю…

Она взяла его за руку.

— Джим, будь же спортсменом. Остановишься у меня. Я отлично готовлю, и у меня есть миленькая комната для гостей…

— Для кого? Ты же была последним человеком на Земле…

— Что за глупый вопрос? Где ты видел приличный дом без комнаты для гостей? Тебе там понравится. На газонах у меня огород и садик, ты будешь купаться, найдем тебе новенький «ягуар»… Есть у меня один на примете как только что с фабрики.

— Мне бы лучше «кадиллак».

— Да что хочешь, то и будет! Ну, так что? По рукам?

— Ладно, Линда, — неохотно пробормотал он. — Будь по-твоему.

Домик был и вправду прелестный: многоярусная крыша, крытая позеленевшей медью, крупная кладка стен и окна в глубоких нишах. Мягкие лучи июньского солнца сверкали на голубом зеркале овального пруда; по воде, громко крякая, шлепали лапами одичавшие утки. Лужайки, поднимающиеся по склонам впадины вокруг пруда, были аккуратно разделены на террасы и обработаны.

Окнами фасада дом смотрел на запад, и Центральный Парк тянулся от него вдаль, как огромная запущенная усадьба.

Майо задумчиво поглядел на пруд.

— Здесь должны были быть модели кораблей…

— Когда я въехала, в доме их было полно, — сказала Линда.

— В детстве я всегда хотел получить модель корабля. Однажды даже… Майо оборвал себя. Откуда-то издалека донеслись пронзительные звуки: беспорядочные сильные удары, как будто камни перекатывались под водой. Все прекратилось так же неожиданно, как и началось.

— Это что? — спросил Майо.

Линда пожала плечами.

— Точно не знаю. Похоже, город разваливается. Ты же видел, там и сям разрушенные здания. Придется привыкать, — она вновь загорелась. — Заходи! Хочу все тут показать.

Она вся сияла от гордости и так и сыпала словами, поясняя детали планировки, в которых Майо ничего не понимал. Но даже на него произвели впечатление викторианская гостиная, спальня в стиле ампир, настоящая сельская кухня с печкой на керосине. Комната для гостей в колониальном стиле с кроватью под балдахином, задрапированной коврами и увешанной светильниками, привела его в замешательство.

— Все это такое… какое-то очень уж девичье, а?

— Еще бы. Я же девушка.

— Да-да, конечно. Я и говорю, — Майо беспокойно оглянулся. — Ну, у парней все вещи не такие хрупкие. Ты уж не обижайся.

— Не бойся, кровать выдержит. Теперь запомни, Джим: ноги на покрывало не клади, на ночь его убирают. Если обувь грязная, снимай ее у входа. Эти ковры я взяла в музее и хочу, чтобы они были в порядке. У тебя есть смена белья?

— Только то, что на мне.

— Завтра достанем тебе новую одежду. Та, что на тебе, так грязна, что ее и стирать не стоит.

— Слушай, — сказал он отчаянно. — Я, наверное, устроюсь в парке.

— Прямо на земле? Почему?

— Э-э, я как-то больше уж привык так, а не в домах… Но ты, Линда, не беспокойся. Если буду нужен — я рядом.

— Нужен? Для чего?

— Ты только свистни.

— Чушь, — твердо сказала Линда. — Ты мой гость и останешься здесь. Выметаемся отсюда: я собираюсь заняться обедом. Вот черт! Забыла раковый суп.

Она подала обед, приготовленный из консервов, но с большой выдумкой. Стол был сервирован изысканным фарфором Фарницетти и датским столовым серебром. Еда была девичья, и Майо, пообедав, остался голоден, хотя и промолчал из вежливости. Он слишком устал, чтобы, придумав убедительную причину, отлучиться и заправиться чем-нибудь более основательным. Он доплелся до кровати, вспомнил, что туфли надо переодеть, зато начисто забыл про покрывало.

Утром его разбудило громкое кряканье и хлопанье крыльев. Вскочив с кровати, он подбежал к окну и обнаружил, что всех уток разогнало нечто, издали похожее на красный мячик. Не без труда прогнав остатки сна, он понял, что это купальная шапочка Линды. Потягиваясь и зевая, Майо поплелся к пруду. Линда издала жизнерадостный визг, поплыла к берегу и выбралась из воды. Кроме купальной шапочки на ней не было ничего. Капли и брызги так и летели от нее, так что Майо даже попятился.

— Доброе утро! Выспался?

— Доброе. Еще не понял. Всю ночь в спину упирались какие-то рейки. Ух, вода, видать, холодная. Ты вся в пупырышках.

— Вода изум-мительная! — она стянула шапочку и тряхнула волосами. Где полотенце? А, вот оно. Ныряй, Джим! Получишь огромное удовольствие.

— Не люблю, когда холодно.

— Не будь размазней!

Удар грома расколол утреннюю тишину. Майо в изумлении глянул в чистое небо.

— Что за черт? — сказал он.

— Тихо, — скомандовала Линда.

— Похоже на сверхзвуковой самолет.

— Вот оно! — крикнула Линда, указывая на запад. — Видишь?

Один из небоскребов Вест-Сайда удивительным образом сминался, погружаясь сам в себя, словно складной стаканчик, и извергая из своих недр ливень кирпичей и карнизов. Обнажившиеся балки дрожали и гнулись. Мгновением позже они услышали грохот.

— Ох ты, вот так так… — потрясенно прошептал Майо.

— Упадок и Разрушение Имперского Города [так называют Нью-Йорк]. Привыкай. И все же окунись, Джим. Я принесу полотенце.

Она вбежала в дом. Он сбросил шорты и носки, но когда Линда вернулась с огромным купальным полотенцем, Майо все еще стоял на берегу, с несчастным видом пробуя воду ногой.

— Жутко холодно, Линда, — пожаловался он.

— Разве ты не принимал холодный душ, когда был борцом?

— Я? Только горячий. Кипяток.

— Джим, если ты будешь так и стоять столбом, ты никогда не решишься. Посмотри, ты уже дрожать начинаешь. Это что у тебя на поясе, татуировка?

— Что? А, ну да. Это питон, в пять цветов. Он обвился вокруг меня, видишь? — он гордо повернулся, демонстрируя питона со всех сторон. Заполучил его в армии. В Сайгоне, в шестьдесят четвертом. Азиатский питон. Элегантно, а?

— Больно было?

— Вообще-то нет. Кое-кто треплется, что татуировка — это китайская пытка, но это они просто пускают пыль в глаза. Разве что щекотно.

— Ты служил в шестьдесят четвертом году?

— Так точно.

— Сколько тебе было лет тогда?

— Двадцать.

— Значит, сейчас тридцать семь?

— Тридцать шесть, тридцать седьмой.

— То есть, ты поседел раньше времени?

— Надеюсь.

Она внимательно оглядела его.

— Знаешь что? Если все же решишься, постарайся не намочить волосы.

И побежала назад в дом. Майо, устыдившись своей нерешительности, заставил себя прыгнуть «солдатиком» в пруд. Когда Линда вернулась, он стоял по груди в воде и плескал водой на лицо и плечи. Линда принесла табурет, ножницы и гребешок.

— Разве не чудесно?

— Нет.

Она рассмеялась.

— Ладно, вылезай. Хочу тебя постричь.

Он выбрался из пруда, вытерся и покорно сидел на табурете, пока она его стригла.

— Бороду тоже. Хочу увидеть, как ты выглядишь на самом деле.

Он состригла бороду до такой степени, чтоб ее можно было сбрить, оглядела творение своих рук и удовлетворенно кивнула.

— Очень мило!

— Да ладно! — он покраснел.

— На плите бак горячей воды. Иди брейся. Одеваться не трудись. Мы достанем после завтрака новую одежду для тебя, ну а потом… Потом рояль!

— Не могу же я идти по улицам голый — он был шокирован.

— Не говори глупостей. Кто тебя увидит? Быстренько!

Они подъехали к универмагу «Аберкромби и Фитч» на угол Мэдисон Авеню и Сорок Пятой стрит. Майо был скромно опоясан полотенцем. Линда сообщила, что в этом магазине она многолетний клиент, и продемонстрировала кипу накопившихся за эти годы долговых расписок. Пока она, взяв дело в свои руки, пошла за покупками, Майо внимательно их изучал. К тому времени, когда Линда вернулась, нагруженная одеждой, вернулась, он почти успел потерять самообладание.

— Джим, я принесла чудесные мокасины из лосиной кожи, охотничий костюм, шерстяные носки, и матросские блузы, и…

— Постой, — перебил он. — Ты знаешь общую сумму своего долга? Почти тысяча четыреста долларов.

— Неужели? Сперва примерь шорты. Они непромокаемые.

— Ты, видно, рехнулась, Линда. На что тебе сдался весь этот утиль?

— Посмотри, носки не малы? Какой утиль? Я брала только самое необходимое.

— Да ну? К примеру… — он перебрал пачку расписок. — К примеру: «Подводная маска с очками из плексигласа, одна, девять девяносто пять»? Это зачем?

— Чтобы видеть под водой, когда буду чистить пруд.

— А «Комплект столовых приборов из нержавеющей стали на четыре персоны, тридцать девять-пятьдесят»?

— На случай, когда я ленюсь и не хочу кипятить воду. Нержавеющую сталь можно мыть холодной водой. Ох, Джим, ты только посмотри в зеркало, восхитилась она. — Ты просто романтический герой, прямо охотник на львов из рассказов Хэмингуэя!

Он покачал головой.

— Не понимаю, как ты будешь выбраться из долговой ямы. Надо следить за своими тратами, Линда. Может, лучше забыть о рояле, а?

— Никогда, — упрямо сказала Линда. — Неважно, сколько он стоит. Рояль — это капиталовложение на всю жизнь. Это всегда окупается!

В выставочных залах «Стейнвея» Линда то путалась под ногами и суетилась, не в силах противостоять азарту, то была на удивление деловой. После бесконечного дня, после изматывающих «Ну-ка, взяли! Ну-ка, еще раз!», сооружения сомнительных с инженерной точки зрения конструкций из аварийных блоков и рычагов, после марш-броска с разваливающейся тележкой по Пятой Авеню, они, наконец, водворили рояль в гостиную. Майо в последний раз попытался качнуть рояль, убедился, что тот стоит прочно, и, обессиленный, опустился на пол.

— О-хо-хо! — простонал он. — Уж лучше бы я шел на юг пешком!

— Джим! — Линда пылко бросилась ему на шею. — Джим, ты ангел! С тобой все в порядке?

— О'кей, — проворчал он. — Слезь с меня, Линда. Не вздохнуть.

— Мне тебя никогда не отблагодарить! Мечтала об этом целую вечность! Что для тебя сделать? Чего ты хочешь? Проси что угодно!

— Увы, — сказал он. — Постричь меня ты уже успела.

— Я серьезно!

— Водить-то меня научишь?

— Конечно. Буду изо всех сил стараться, чтобы ты побыстрее научился. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Линда пересела в кресло, ее взгляд вернулся к роялю.

— Столько шороху из ничего, — сказал он, поднимаясь на ноги. Сел за рояль, смущенно ухмыльнулся ей через плечо, выпрямился — и, спотыкаясь на каждой ноте, заиграл менуэт до-мажор.

Линда встрепенулась и уставилась на него.

— Ты играешь?! — прошептала она.

— Не-а. Так, брал уроки в детстве.

— И можешь читать ноты?

— Было дело.

— И смог бы научить меня?!

— Надеюсь… Вообще-то это нелегко. А вот еще такое я играл… — Он стал увечить «Зеленые рукава». Его ошибки в сочетании с расстроенным роялем создавали совершенно убийственный эффект.

— Прекрасно, — выдохнула Линда. — Просто прекрасно! — Ее взгляд уперся в его спину, и на лице постепенно утвердилось выражение твердо принятого решения. Она поднялась, тихо подошла к Майо и положила ему руку на плечо.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Ничего. Ты поиграй. Я приготовлю обед.

Но оставшуюся часть вечера она была так погружена в свои мысли, что Майо занервничал и ускользнул спать пораньше.

На следующий день они сумели найти машину на ходу не раньше трех часов, и это был не «кадиллак», а закрытый «шевроле»: Майо не улыбалось быть предоставленным всем ветрам в машине с открытым верхом. Они выехали из гаража на Десятой Авеню и вернулись в Ист-Сайд, где Линда чувствовала себя как дома. Она призналась, что границы ее мира простирались от Пятой до Третьей Авеню и от Сорок Второй до Восемьдесят Шестой Стрит. Вне этого квадрата она чувствовала себя неуютно.

Она передала руль Майо и заставила его болтаться туда-сюда по Пятой и Мэдисон Авеню, отрабатывая остановку и старт. Пять раз он застревал в завалах, одиннадцать раз мотор глох, а однажды, дав задний ход, Майо въехал в витрину, которая, к счастью, не была застеклена. Его била нервная дрожь.

— И впрямь тяжело, — пожаловался он.

— Дело практики — уверила она. — Не волнуйся. Потренируемся месяц будешь асом.

— Целый месяц!

— Ты же говорил, что медленно обучаешься? Так что я не виновата. Остановись-ка здесь на минутку.

Шевроле рывком остановился. Линда вышла.

— Подожди меня.

— Что стряслось?

— Сюрприз!

Она вбежала в магазин. Когда через полчаса она вернулась, на ней было тонкое черное платье, жемчужное ожерелье и вечерние туфли на высоком каблуке. Она соорудила себе высокую прическу. Майо в изумлении глядел, как она садиться в машину.

— Что это значит? — спросил он.

— Это часть сюрприза. Сверни на восток, на Пятьдесят Вторую.

Поднатужившись, он сумел тронуть с места и повел машину на восток.

— Что это ты вырядилась, как на вечеринку?

— Это платье для коктейля.

— Зачем?

— Там, куда мы едем, нужно выглядеть именно так. Осторожно, Джим! Линда рванула руль, и не дала Майо врезаться в кузов разбитого грузовика санитарной службы. — Приглашаю тебя в модный ресторан!

— Обедать?

— Выпивать, дурачок! Ты мой первый гость, и я должна тебя развлекать. Теперь налево. Поищи, где можно поставить машину.

Припарковался он отвратительно. Когда они выбрались из машины, Майо остановился и стал потешно принюхиваться.

— Чувствуешь, пахнет? — спросил он.

— Чем?

— Такой сладкий запах.

— Это мои духи.

— Нет, что-то в воздухе, вроде карамели или шоколада. Знакомый запах, но никак не могу вспомнить, где я его…

— Ладно тебе. Входи, — она ввела его в ресторан.

— Надо было тебе надеть галстук, — прошептала она, — но, может быть, сойдет и так.

Ресторанные интерьеры не произвели на Майо ни малейшего впечатления, но висящими в баре портретами знаменитостей он был очарован. Обжигая пальцы спичками, он восхищенно глядел на портреты: здесь бывали Мэл Аллен, Кази Штейнгель, Френк Гиффорд, Ред Барбер и Рокки Марчиано. Когда Линда вышла из кухни со свечой, он в нетерпении обернулся.

— Ты видела здесь этих, телезвезд? — спросил он.

— Да вроде видела. Как насчет выпивки?

— Конечно, конечно. Но я хочу поговорить про них. Про телезвезд.

Он подвел ее к стойке бара, смахнул пыль с сидения и усадил с наивозможнейшей галантностью. Затем перемахнул через стойку, выхватил носовой платок и профессиональным жестом протер красное дерево бара.

— Моя специальность, — ухмыльнулся он. Изобразил безадресно-дружелюбную повадку бармена.

— Добр' день, мэ-эм! Чудесный вечер! Что желаете?

— Боже, сегодня в магазине я просто сбилась с ног! Взбейте сухой мартини. Лучше сразу двойной.

— Разумеется, мэм! Маслинку?

— Луковку.

— Двойной мартини с луковкой, взбитый. Принято, — Майо поискал в глубине бара и наконец выставил виски, джин, несколько бутылок содовой, которая лишь чуть-чуть выдохлась сквозь пробки.

— Боюсь, что мартини мы уже приняли, мэм. Что еще желаете?

— О, мне вот этого. Шотландского, пожалуйста.

— Содовая выдохлась, — предупредил он. — И льда нет.

— Неважно.

Он прополоскал стакан содовой водой и налил ей виски.

— Спасибо. Выпейте, бармен, я угощаю. Как вас зовут?

— Джим, мэм. Не стоит благодарности. На работе я не пью.

— Кончайте работу и присоединяйтесь.

— И после работы не пью.

— Можете звать меня Линдой.

— Благодарю, мисс Линда.

— Ты серьезно не пьешь, Джим?

— Ну.

— Ну, за счастливые дни!

— И длинные ночи.

— Неплохо. Сам придумал?

— Ха! Не знаю. Обычный барменский треп, специально для парней. Понимаешь? Намеки там… Не обижайся.

— Проехали.

— Пчелы! — выпалил Майо.

Линда испуганно вздрогнула.

— Что пчелы?

— Тот запах! Как внутри улья.

— Да? Не знаю, — сказала она безразлично. — Еще один, пожалуйста.

— Сию секунду! Слушай, про этих телезнаменитостей, ты вправду их тут видела? Живьем?

— Почему бы и нет? Счастливых дней, Джим.

— Пусть все будут субботами.

Линда задумалась.

— Почему субботами?

— Выходной.

— А-а!

— Кого из телезвезд ты видела?

— Ты же знал их по именам, а я — только в лицо, — рассмеялась она. Ты как соседский пацан. Мне всегда приходилось рассказывать, кого из знаменитостей я сегодня встречала. Раз я сказала ему, что видела Джина Артура, а он уточнил: «И лошадь тоже?»

Соли Майо не уловил, но тем не менее был уязвлен. Только Линда собралась утешить его, оскорбленного в лучших чувствах, как бар стал тихонько подрагивать, и раздался слабый подземный гул. Он пришел издалека, казалось, медленно приблизился, и снова затих вдали. Вибрация прекратилась. Майо уставился на Линду.

— Бож-же! Как по-твоему, дом не рухнет?

Она покачала головой.

— Нет, когда они рушатся, всегда идет та звуковая волна, помнишь? А этот гул знаешь, на что похож? На подземку.

— Подземку?

— Ну. На пригородный поезд.

— Рехнуться. Как может работать подземка?

— Я не сказала: «это подземка», я сказала — звук похож. Еще один, пожалуйста.

— Надо сходить за содовой, — Майо отправился на поиски и вернулся с бутылками и обширнейшим меню. Он был бледен.

— Ты, Линда, конечно, не волнуйся, — сказал он, — но знаешь, сколько здесь дерут за выпивку? Доллар семьдесят пять. Гляди.

— Черт с ними, с ценами. Живем один раз! Бармен, сделайте двойной. Знаешь что, Джим? Если останешься в городе, я покажу тебе, где жили все твои герои. Благодарю. Счастливых дней. Возьму тебя в ББДО и покажу все их записи и фильмы. Как тебе, а? Звезды, как этот… Рэд… Как его?

— Барбер.

— Рэд Барбер, и Рокки Гиффорд, и Рокки Кази, и Рокки Белка-В-Полете!

— Ты меня просто дразнишь, — сказал вновь обиженный Майо.

— Я, сэр? Дразню? Зачем бы это? Просто хотелось быть любезной. Хотела тебя развлечь. Мать говорила мне, Линда, говорила она, помни о мужчинах вот что, носи, что он хочет и говори, что ему нравится, говорила мне она. Ты хочешь это платье? — потребовала она ответ.

— Оно мне нравится, если ты это имела в виду.

— Знаешь, сколько заплатила? Девяносто девять пятьдесят.

— Что?! Сотню долларов за такую черную тряпку, как эта?

— Это не «такая черная тряпка как эта». Это классическое черное платье для коктейля. А двенадцать долларов заплатила за жемчуг. Искусственный, — добавила она. — И шестьдесят за вечерние туфли. Сорок за косметику. Двести двадцать долларов, чтоб тебе было хорошо. Тебе хорошо?

— Факт.

— Хочешь меня понюхать?

— Я уже.

— Бармен! Мне еще один.

— Боюсь, не смогу обслужить вас, мэм.

— Почему?

— Вам уже хватит.

— Мне еще не «вам уже хватит», — оскорбленно заявила Линда. — Что за манеры? — она заграбастала бутылку вина. — Давай пропустим еще парочку глотков и обговорим, как нам разделаться с этими телезвездами. Счастливых дней. Могу взять тебя в ББДО и показать их записи и фильмы. Ну как?

— Ты уже спрашивала.

— А ты еще не ответил. Еще могу показать фильмы. Любишь фильмы? Я их не-на-ви-жу. Но не могу их теперь… пинать. Когда был Большой Бэмс, фильмы спасли мне жизнь.

— Как это?

— Секрет, понял? Между нами. Если пронюхает другое агентство… Линда оглянулась и понизила голос. — ББДО устроило секретный склад немых фильмов. Забытые фильмы, чувствуешь? Никто не знал, что там этих копий до потолка. Делать из них длинные сериалы. Меня и послали в ту старую шахту, в Джерси. Разобрать их все.

— В шахту?

— Ну! Счастливых дней.

— Почему в шахту?

— Старые копии. Еще нитратные. Обгорелые. Порванные, а как же. Выдерживали их, как вино. Вот почему. Так я взяла двух помощниц на выходные туда, вниз. Проверить их все.

— И вы сидели оба дня в шахте?

— Ну! Сидели. Три девки. Пятница-понедельник. Такой был план. Думали, повесимся. Счастливых дней. Вот. О чем я? Да. Взяли одеяла, белье, фонари, кучу еды, полный порядок, и за работу. Точно помню момент взрыва. Искала третью катушку американского фильма «Gerconter Blumenorden an der Pegnitz». Часть первая была, вторая была, четвертая была, пятая была, шестая была. Третьей не было. Тррах-тарарах! Счастливых дней.

— Боже! И что?

— Девки запаниковали. Не смогла их удержать внизу. Больше их не видела. Но я знала. Зна-ала! Растянула тот пикник, как смогла. И потом еще сидела, умирала с голода. Потом выбралась, а чего ради? Кого ради? — Она заплакала. — Ни для кого. Никого нет. И ничего. — Она взяла Майо за руку. — Почему ты не хочешь остаться?

— Остаться? Где?

— Здесь.

— Я же остался.

— Нет, надолго. Почему ты не хочешь? Разве у меня плохой дом? Снабжение — весь Нью-Йорк. Огород для цветов и овощей. Мы можем держать коров и кур. Рыбачить. Водить машины. Ходить в музеи. Галереи. Разве…

— Ты и так все это делаешь. Я тебе не нужен.

— Нет, нужен! Нужен!

— Для чего?

— Брать уроки музыки.

После длительного молчания он сказал:

— Ты пьяна.

— В стельку, сэр.

Она положила голову на стойку, кокетливо сверкнула глазами и закрыла их. Через некоторое время Майо понял, что она отключилась. Он поджал губы. Выбрался из бара, подсчитал расходы и оставил пятнадцать долларов под бутылкой виски.

Взял Линду за плечо и осторожно потряс. Она безжизненно обвисла в его руках, ее прическа растрепалась. Он задул свечу, поднял Линду и отнес ее в «шевроле». Затем, предельно сосредоточившись, повел машину сквозь ночь к пруду парусников, куда и добрался минут через сорок.

Он отнес Линду в спальню и посадил на кровать, вокруг которой аккуратно расселись ее куклы. Она мгновенно повалилась на постель, свернулась клубочком и, обняв сразу несколько кукол, замурлыкала колыбельную. Майо зажег свет и попытался посадить ее прямо. Хихикая, она повалилась вновь.

— Линда, — сказал он. — Надо раздеться.

— М-м.

— Нельзя спать в платье. Оно стоит сотню долларов.

— Дев-сто дев-ть п-сят.

— Вставай, милая!

— Ф-ф-ф.

Он раздраженно закатил глаза, потом раздел ее, аккуратно повесил на стул классическое черное вечернее платье и поставил в угол шестидесятидолларовые туфли. Ожерелье из жемчуга (поддельного) он расстегнуть не сумел, так что жемчуг отправился в постель вместе с ней. Обнаженная, в одном ожерелье, на белых до голубизны простынях, она выглядела скандинавской одалиской.

— Ты обидел моих кукол? — промычала она.

— Нет. Все с тобой.

— Х-шо. Ник-да без них не сплю. — Она вытянулась и любовно их погладила. — Счастливые дни. И длинные ночи.

— Женщины! — фыркнул Майо. Он погасил лампу и, тяжело ступая, вышел, хлопнув дверью.

На следующее утро Майо вновь разбудили напуганные утки. Красный мяч линдиной шапочки, ярко сияя в рассветных лучах июньского солнца, скользил по поверхности пруда. Майо предпочел бы увидеть вместо девчонки, напивающейся в барах, модель парусника. Он выполз на улицу и прыгнул в воду как можно дальше от Линды. Умываясь, он был схвачен за лодыжку и опрокинут. Вскрикнул и оказался лицом к лицу с сияющей Линдой.

— Доброе утро! — рассмеялась она.

— Очень смешно.

— Психованный ты сегодня какой-то.

Он негодующе хмыкнул.

— Я тебя не виню. Вчера я была ужасна. Хочу извиниться, что не приготовила обед.

— Обед ни при чем, — с тяжеловесным достоинством заявил он.

— Ни при чем? Так что же ты психуешь?

— Не могу жить рядом с женщиной, которая напивается.

— Кто напивается?

— Ты.

— Я?! Никогда! — негодующе сказала она.

— Нет? Кого мне пришлось раздевать, как ребенка?

— А у кого не хватило ума снять с меня жемчуг? — возразила она. Нитка порвалась и я всю ночь спала на этих бусах. Я вся в синяках! Гляди: вот, и вот, и вот…

— Линда, — сурово перебил он. — Я просто парень из Нью-Хэйвна. Мне не нужны испорченные девчонки, которые не следят за своими расходами, наряжаются с утра до ночи, шляются по модным кабакам и напиваются.

— Раз тебе не нравится мое общество, что же ты не уходишь?

— Я ухожу, — сказал он, вылез на берег и принялся вытираться. Сегодня же утром. На юг.

— С удовольствием представлю, как ты бредешь пешком.

— Я еду.

— На карусельной лошадке?

— На «шевроле».

— Джим, ты это не всерьез? — обеспокоенная, она вылезла из воды. Ведь ты еще не умеешь водить по-настоящему.

— Не умею? А кто привез тебя вчера домой, пьяную в дрободан?

— Ты попадешь в беду!

— Как попаду, так и выберусь. Так или иначе я не могу здесь вечно околачиваться. Ты бездельница, тебе все игрушки. А меня интересуют серьезные вещи. Мне надо на юг, найти парней, чтобы разбирались в телевизорах.

— Джим, не суди обо мне с кондачка. Я вовсе не такая. Ну посмотри, как я содержу дом. Могла бы я здесь все так обустроить, если бы только и шастала по вечеринкам?

— Ты хорошо поработала, — признал он.

— Прошу, не уезжай сегодня. Ты еще не готов.

— А-а, ты просто хочешь, чтобы я околачивался тут и учил тебя музыке.

— Кто это тебе сказал?

— Ты сама. Вчера ночью.

Линда нахмурилась, сняла шапочку, затем подобрала полотенце и стала вытираться. Наконец, она произнесла.

— Джим, буду откровенна. Конечно, я бы не прочь, чтобы ты задержался. Не буду этого отрицать. Но я вовсе не хочу, чтобы ты постоянно был рядом. В конце концов, что у нас общего?

— Ты чертовски задаешься, — проворчал он.

— Вовсе нет. Просто ты парень, а я девушка, и нам нечего предложить друг другу. Мы разные. У нас разные вкусы и интересы. Так?

— Ну.

— Но ехать тебе еще рано. Предлагаю вот что: по утрам мы будем учиться водить, а потом веселиться. Чего бы ты хотел? Глазеть на витрины? Купить еще одежды? Пойти в Музей Современного Искусства? Устроить пикник?

Его глаза загорелись.

— Эх, знаешь, что скажу? За всю свою жизнь не разу не был на пикнике. Был однажды барменом, когда ребята на морской прогулке пекли устриц, но ведь это совсем не то, правда? Не так, как если бы ты был ребенком…

Она была в восторге.

— Тогда мы устроим настоящий детский крик на лужайке!

И она принесла кукол.

Она несла их на руках, пока Майо волок корзинку для пикника к скульптурной композиции «Алиса в Стране Чудес». Скульптуры сбили Майо с толку. Он никогда даже не слышал о Льюисе Кэрролле. Пока Линда устраивалась так, чтоб ее дочки-матери расселись поудобнее и распаковывала корзину, она изложила Майо вкратце, в чем там было дело, и живописала, как бронзовые головы Алисы, Болванщика и Мартовского Зайца отполировали до блеска толпы детей, взбирающихся на них во время игры в «короля на горе».

— Интересно. Я никогда не слышал эту историю.

— Вряд ли у тебя было веселое детство, Джим.

— Почему ты сказала… — он прервал себя, поднял голову и внимательно прислушался.

— Что случилось?

— Слышала сойку?

— Нет.

— Слушай. Забавно звучит: будто сталь позвякивает.

— Сталь?

— Ага. Как… как бой на мечах.

— Ты как маленький.

— Нет, ей-богу…

— Птицы поют, а не позвякивают.

— Не всегда. Сойки часто имитируют разные звуки. И скворцы. Попугаи! Только вот почему она имитирует бой на мечах? Где она это слышала?

— Ты настоящий деревенский житель, Джим, правда? Пчелы, и сойки, и скворцы, и все такое…

— Пожалуй. Я хотел спросить: что ты сказала насчет того, что у меня не было никакого детства?

— Ну, ты никогда не слыхал про Алису, не был на пикнике, и всегда мечтал иметь модель парусника… — Линда открыла темную бутылку. — Хочешь попробовать вина?

— Ты бы не гнала, — предостерег он.

— Прекрати, Джим. Я же не пьяница.

— Прошлой ночью ты надралась или нет?

Она сдалась.

— Ну ладно, я надралась, но лишь потому, что выпила впервые за много лет.

Ему понравилось ее смирение.

— Конечно, конечно. Так и запишем.

— Ну так что? Присоединяешься?

— Да, черт возьми, почему бы и нет? — он ухмыльнулся. — Один раз живем! Слушай, пикник что надо! И посуда у тебя красивая. Где ты ее берешь?

— В «Аберкромби и Фитч», — произнесла Линда бесстрастно. — Сервиз на четыре персоны, нержавеющая сталь, тридцать девять-пятьдесят. Ну, будь!

Майо расхохотался.

— Все же я чокнутый, верно? Занудствую на пустом месте. За тебя!

— Взаимно!

Они выпили и продолжали закусывать в уютном молчании, тепло улыбаясь друг другу. Линда сняла свою блузку из индийского шелка и легла загорать под ярким полуденным солнцем, а Майо галантно повесил блузку на ветку. Внезапно Линда спросила:

— Так почему у тебя не было детства, Джим?

— Хм-м, вот уж не знаю… — он задумался. — Наверное, потому что моя мать умерла, когда я был маленьким. И еще — мне пришлось много работать.

— Почему?

— Мой отец был школьным учителем. Ты же знаешь, как им платят.

— А, так вот почему ты не высоколобый.

— Я?

— Конечно. Не обижайся.

— Да, наверное, — согласился он. — Какое разочарование для моего старика: все старшие классы я проиграл средним полузащитником, а ему бы хотелось иметь в доме чуть ли не Эйнштейна.

— Интересно было играть?

— Играть? Нет. Это не игра. Футбол — работа. А вспомни, когда мы были детьми, как вы разбивались на две команды? Считались: «Эники, беники, клоц»?

— Мы по-девичьи: «Эне, бене, раба».

— А помнишь: «Глупый Март! Тебя мы знаем: Ты глупей Апреля с Маем»?

— «Люблю пить кофе и чаи, Все мальчики вокруг — мои.»

— Спорим, что оно так и было, — торжественно произнес он. — Все были твои!

— Вот уж нет!

— Почему?

— Я для них была слишком велика.

Он был поражен.

— Но ты не велика, — стал он убеждать. — Ты как раз… нужного размера. Именно! И сложена на все сто. Я заметил, когда мы тащили рояль. Хорошие мускулы, для девушки, конечно. Особенно в ногах, а ведь там-то они и нужны!

Она вспыхнула.

— Брось, Джим!

— Нет. Честно.

— Еще вина?

— Давай. Себе тоже налей.

— Хорошо.

Удар грома потряс небеса, после паузы донесся грохот рушащихся стен.

— Еще небоскреб рухнул, — сказала Линда. — О чем мы говорили?

— Об играх, — подсказал Майо. — Извини, что говорю с набитым ртом.

— Да. Джим, а вы в своем Нью-Хэйвне играли в «урони платочек»? Линда напела: «Я шла, шла, шла, письмецо нашла. Не в картонке, не в ботинке, а в зелененькой корзинке…»

— Здорово! Ты классно поешь, — ее песня произвела на него впечатление.

— Да будет вам, сэр!

— Ну и буду. У тебя шикарный голосок. И не спорь со мной. Помолчи минутку. Мне надо кое-что обдумать, — он долго напряженно размышлял, допил вино и механически опрокинул второй стакан. Наконец, он объявил свое решение: — Тебе надо учиться музыке.

— До смерти этого хочу, Джим, ты ведь знаешь.

— Так что я задержусь. И обучу тебя. Всему, что сам умею. И молчи! Молчи! — поспешно добавил он, обрывая ее восторги. — Я не хочу жить у тебя в доме. Мне нужен свой собственный.

— Конечно, Джим! Все будет, как ты скажешь!

— И мне по-прежнему надо на юг.

— Я научу тебя водить, Джим! Слово.

— И никаких уловок, Линда!

— Конечно, никаких! Какие уловки?

— Знаешь, какие. Чтобы в последнюю секунду не появилась вдруг кушетка какого-нибудь Людоведа, о которой ты всю жизнь мечтала.

— Людовика, — Линда открыла от изумления рот. — Откуда ты знаешь о Людовиках?

— Ну уж не от сержанта, во всяком случае.

Они рассмеялись, чокнулись и прикончили вино. Внезапно Майо вскочил, взъерошил Линде волосы и побежал к фигурам «Страны Чудес». Во мгновение ока он вскарабкался на голову Алисы.

— Я Король на Горе! — воскликнул он голосом императора. — Я Король… — он оборвал себя и уставился за скульптуры.

— В чем дело, Джим?

Не говоря ни слова, Майо слез и шагнул к груде хлама, наполовину скрытой разросшимися кустами. Он встал на колени и стал осторожно перебирать обломки. Подбежала Линда.

— Джим, что-нибудь не так?

— Это были модели кораблей, — прошептал он.

— Верно. Господи, и все? Я думала, ты заболел, или еще что.

— Как они здесь очутились?

— Ну конечно же, это я из выбросила!

— Ты?!

— Я. Я же говорила. Надо было очистить склад парусников, когда я туда въезжала. Сто лет назад!

— Так это твоя работа?!

— Да. Я…

— Убийца, — прорычал Джим. Он встал во весь рост и сверкал на нее глазами.

— Убийца! Ты как все бабы, у тебя ни сердца, ни души. Сделать такое!

Он повернулся и побрел к пруду. Линда шла за ним, потерянная.

— Джим, не пойму, чего ты взбесился?

— Постыдилась бы!

— Но мне нужны были комнаты! Не хочешь же ты, чтобы я жила в доме, забитом моделями?

— Забудь все. Сейчас же собираюсь и еду на юг. Не останусь с тобой, хотя бы ты была единственным человеком на Земле!

Линда собралась с духом и внезапно рванула вперед, обогнав Майо. Когда он тяжело вошел в бывшее хранилище кораблей, она стояла перед дверью гостевой комнаты и держала в реке чудовищных размеров железный ключ.

— Вот так, — задыхаясь, проговорила она. — Проход закрыт!

— Дай сюда ключ, Линда.

— Нет.

Он шагнул к ней, но она только покрепче утвердилась на ногах.

— Ну, давай! — выкрикнула она с вызовом. — Ударь меня!

Он остановился.

— Никогда не бью тех, кто слабее.

Они стояли друг против друга. Ситуация была безвыходной.

— Мне что, очень нужны мои шмотки? — процедил, наконец, Майо. Наберу такого же хлама где угодно.

— Иди, собирайся. — Линда бросила ему ключ и отступила. Тут-то Майо и обнаружил, что замка на двери его спальни не было. Он открыл дверь, заглянул внутрь, закрыл. Уставился на Линду. Ухмыльнулся. И оба рассмеялись.

— Ну и ну, — сказал Майо. — Ты-таки сделала из меня идиота. Не хотел бы играть против тебя в покер.

— Да и ты неплохо блефуешь. До смерти перепугалась, что ты меня нокаутируешь.

— Пора бы понять, что я никого и пальцем не трогаю.

— Вот я и убедилась. А теперь сядем и обсудим все это без эмоций.

— Ай, да забудь ты, Линда. Я вроде как потерял голову из-за этих лодок, и…

— Я не про лодки, я про твой юг. Как начинаешь бесится, так сразу рвешься на свой юг. Зачем?

— Говорил же: найти парней, которые разбираются в телевизорах.

— Для чего?

— Ты не поймешь.

— Попробую. Почему бы тебе не объяснить, что ты такое особенное ищешь? Вдруг и я помогу.

— Ты не сможешь: ты девушка.

— У нас, девушек, свои возможности. По крайней мере, выслушать-то тебя я могу. Можешь мне доверять, Джим. Ведь мы же друзья? Расскажи мне все.

— Ну, когда бабахнуло, — сказал Майо, — мы с Гилом Уоткинзом были в Беркшире, в горах. Гил был мой дружок, настоящий, прекрасный парень… да, отличный парень. Учился два года в Массачусетском технологическом, пока не бросил. Он был кто-то вроде ведущего инженера на телестанции ВНХА, у нас в Нью-Хэйвне. У него был миллион увлечений. Одно из них — спи… спилл… не помню, в общем, изучение пещер.

Так, значит, мы были в горах, в Беркшире, в одном ущелье. Выходные провели в пещерах, изучали их и пытались определить, откуда течет подземная река. Набрали еды, и всякой прочей ерунды, походные постели взяли. Компас наш минут так на двадцать сошел с ума, это могло бы нас надоумить, да Гил завел свою шарманку о магнитных осях прочей ерунде. И лишь когда мы вышли наружу, в воскресенье ночью, ну тут уж, скажу я тебе, я здорово перетрусил. Гил сразу усек, в чем дело.

— Клянусь всеми святыми, — сказал он. — Они все разнесли по кочкам, как к тому и шло. К черту взорвали, отравили, заразили, облучили все вокруг! Лезем обратно в эту проклятую пещеру, пока все не разлетелось окончательно.

Так что мы с Гилом вернулись, затянули потуже пояса и просидели сколько смогли. Наконец, вылезли из пещеры и поехали обратно в Нью-Хэйвн. Город был мертв, как все вокруг. Гил набрал всякой радиоерунды и попробовал поймать какую-нибудь передачу. Ничего! Набрали консервов и стали разъезжать всюду: Бриджпорт, Уотербери, Хартфорд, Спрингфилд, Провиденс, Нью-Лондон… Хороший круг дали. Никого и ничего. Так и вернулись в Нью-Хэйвн, поселились там, и жили вполне сносно.

Днем искали еду и всякую ерунду, вылизывали дом, держали его в порядке. А вечером, после ужина, Гил отправлялся на телестанцию, часам к семи, и запускал трансляцию. Подключал станцию к аварийным генераторам. Я шел в свой «Мужской разговор», открывал заведение, наводил лоск и включал телевизор в баре. Гил установил мне генератор, чтобы можно было включать телевизор.

Смешно было смотреть его программы. Начинал он с новостей и с погоды, и с погодой ни разу не угадал. У него ведь было только несколько выпусков «Справочника фермера» и древний барометр — такой, здорово похожий на твои настенные часы. Вряд ли он работал, а может, Гил в своем технологическом погоду не проходил. А потом он запускал вечернее шоу.

Я в баре держал дробовик, от грабителей. Как увижу на экране какую-то собачью чушь, поднимаю ружье и разношу телевизор в щепки. Вышвыриваю его через парадную дверь, а на его место ставлю новый. В подсобке приходилось держать сотню-другую телевизоров на смену. Два дня из семи в неделю я только и делал, что телевизоры в бар свозил.

В полночь Гил выключал станцию, я запирал ресторан, и мы встречались дома за кофе. Гил всегда спрашивал, сколько я сегодня телевизоров прикончил, и смеялся. Говорил, что мой метод опроса общественного мнения самый удачный. Я его спрашивал о программе на будущую неделю и спорил… ох… спорил с ним, какое шоу, или там футбольный матч включать, а какое нет. Я эти вестерны не больно-то любил, а все высокоумные дискуссии просто ненавидел.

И тут удача задом повернулась, со мной всегда так. Через пару-тройку лет я остался с одним последним телевизором, и тут-то мне худо пришлось. Тут Гил как раз крутил одну из тех мерзких реклам, где этакая отважная женщина спасает свадьбу с помощью патентованного хозяйственного мыла. Достаю я, понятно, ружье, и лишь в последний миг вспоминаю, что стрелять нельзя. Потом пошел кошмарный фильм про композитора, непризнанного гения, и я опять! Когда вернулись мы оба домой, я сам был как взведенный курок.

— Что стряслось? — спросил Гил.

Объясняю.

— Я думал, ты любишь мои шоу, — говорит он.

— Я люблю их только расстреливать.

— Несчастный ублюдок, — смеется он. — Что, попал в ловушку, а?

— Гил, может изменишь программу, раз уж я так влип?

— Посуди сам, Джим. Наша студия должна давать разнообразную программу! Наш принцип — как в кафе: каждый должен найти себе что-нибудь по вкусу. Не любишь шоу — переключись на другой канал!

— В конце-концов, это глупо! Тебе чертовски хорошо известно, что в Нью-Хэйвне только один канал!

— Выключи телевизор.

— Не могу же я оставить бар без телевизора. Это часть обслуживания. Где тогда будет моя клиентура! Гил, тебя что, силком заставляют крутить эти мерзкие фильмы, как тот, вчерашний армейский мюзикл, где они все танцуют, поют и целуются на крыше танка «Шерман», господи прости!

— Женщины любят мундиры.

— А эти рекламы: то все смеются над чьим-то пояском, то блондинки смолят, как ненормальные, то…

— Караул! — сказал Гил. — Ну, напиши письмо в редакцию.

Так я и сделал, через неделю — ответ. Вот такой: «Дорогой м-р Майо. Рады узнать, что вы постоянный зритель нашего телеканала. Благодарим вас за внимание к нашим программам. Надеемся, что наши передачи будут нравиться вам и впредь. Искренне Ваш, Гилберт О.Уоткинз, Управляющий.» И приложено несколько билетов на телевстречи. Показал письмо Гилу, а он только пожал плечами.

— Понял, на кого руку поднял? — сказал он. — Никого не интересует, нравиться тебе что-то или не нравиться. Главное — смотришь ты это или нет.

Эти месяцы, скажу я тебе, было адски тяжело. Не включать телевизор я не мог, и смотреть его, не хватаясь за ружье по десять раз за вечер, тоже не мог. Всей моей выдержки едва хватало, чтобы не спустить курок. Я так распсиховался, что понял: пора с этим что-то делать, а то совсем слечу с катушек. И однажды ночью принес дробовик домой и застрелил Гила.

Назавтра почувствовал себя чуть получше, как стал в семь часов убираться в «Мужском разговоре», так даже что-то насвистывал. Подмел ресторан, протер стойку и включил телевизор, чтобы услышать новости и погоду. Не поверишь, но он накрылся. Я не смог его настроить. Даже звука не было! Мой последний телевизор, и он накрылся!

Сама видишь, зачем мне на юг, — объяснил Майо, — я ищу телемастера.

Майо завершил свой рассказ, и воцарилось долгое молчание. Линда внимательно вглядывалась в него, пытаясь скрыть блеск в глазах.

Наконец с деланной небрежностью спросила:

— Где он достал барометр?

— Кто? Какой?

— Твой друг Гил. Свой древний барометр. Где он его взял?

— Ну, не знаю. Древности — еще одно его увлечение.

— И он похож на эти часы?

— В точности.

— Он французский?

— Не знаю.

— Бронзовый?

— По-видимому. Как твои часы. Они бронзовые?

— Да. В виде восхода солнца?

— Нет, он в точности как твои…

— Это и есть восход солнца. Такого же размера?

— Точь-в-точь.

— Где он был?

— Разве я не сказал? У нас в доме.

— А где ваш дом?

— На Грант-Стрит.

— Номер?

— 3-15. Слушай, в чем дело?

— Неважно, Джим. Так, одно забавное совпадение. Не обижайся. А теперь, пожалуй, мне стоит собрать вещи.

— Ничего, если я прогуляюсь?

Она скосила на него глаз.

— Не пытайся водить в одиночку. Автомеханики сейчас еще большая редкость, чем телемастера.

Он ухмыльнулся и исчез. Истинная причина его исчезновения обнаружилась после обеда: он притащил гору нотных текстов, положил их на крышку рояля и подвел Линду к рояльному стульчику. Она была восхищена и тронута.

— Джим, ты ангел! Где ты это достал?

— В квартире дома напротив. Пятый этаж, со двора. Горовиц их фамилия. Там и записей целая куча. Ох и видок же у меня был, скажу я тебе, когда я там в темноте, как привидение, разнюхивал все это при свете спичек. Кстати, анекдот, конечно, но все верхние этажи дома заполнены каким-то студнем.

— Студнем?!

— Ну да. Какое-то белое желе, только тяжелое. Как жидкий бетон. Теперь смотри, видишь этот знак? Это «до». «До» средней октавы. Оно стоит здесь, за скрипичным ключом. Нам лучше сесть рядом. Подвинься…

Урок длился два часа, оба были предельно сосредоточены и так вымотались, что разбрелись по своим комнатам, едва пожелав друг другу спокойной ночи.

— Джим? — позвала Линда.

— А-а? — зевнул он.

— Хочешь взять в кровать одну из моих кукол?

— Нет, спасибо. Благодарю, Линда, но парни в дочки-матери не играют.

— Наверное. Ну, ладно. Завтра я для тебя приготовлю то, во что играют парни.

Утром Майо разбудил стук в дверь. Он сел на кровати и попытался открыть глаза.

— Да-да? Кто там?

— Это я. Линда. Можно войти?

Он поспешно огляделся. Комната в порядке. Ковры вычищены. Изысканный подсвечник и аккуратно свернутое покрывало убраны на шкаф.

— О'кей. Заходи.

Вошла Линда в броском современном платье. Она присела на краешек кровати и дружески хлопнула Майо по плечу.

— Доброе утро, — сказала она. — Слушай. Я на несколько часов уеду. Мне надо кое-что сделать. Завтрак на столе, а к ленчу я вернусь. Хорошо?

— Конечно.

— Ты не заскучаешь?

— А куда ты едешь?

— Скажу, когда вернусь, — она протянула руку и взъерошила ему волосы. — Будь хорошим мальчиком и не шали. Да, еще одно. Не входи в мою спальню.

— Зачем бы я стал…

— Вот ни за чем и не заходи.

Она улыбнулась и ушла. Минутой позже Майо услышал, как джип завелся и отъехал. Он сразу же встал, прошел в спальню Линды и огляделся. Комната была, как всегда, вылизана до блеска. Кровать застелена и все дочки-матери чинно рассажены по одеялу.

И тут он увидел.

— Ох-х ты! — выдохнул он.

Это была модель полностью снаряженного клипера. Оснастку не тронуло время, правда, краска слегка облупилась и материя парусов стала расползаться. Модель стояла перед чуланом, а рядом — корзиночка с шитьем. Линда уже успела выкроить из белого некрашенного полотна новые паруса. Майо опустился перед парусником на колени и нежно до него дотронулся.

— Она будет черная, с золотой полосой, — прошептал он. — Я назову ее «Линда Н.»

Джим был так тронут, что за завтраком сумел съесть лишь несколько кусков, да и то с трудом. Искупался, оделся, взял дробовик и пригоршню патронов и побрел в рассеянности по парку. Он шел, куда глаза глядят, сперва на юг, мимо игровых площадок, разваливающихся каруселей, разрушающегося катка, и наконец вышел из парка и тихо пошел вниз по Седьмой Авеню.

Он свернул на восток, на Пятнадцатую Стрит, и долго пытался разобрать надписи на превратившихся в лохмотья афишах, рекламирующих последнее представление в Мюзик-Холле Радио-Сити. Потом вновь повернул на юг. Внезапно звон стали бросил его в дрожь и заставил остановиться. Как будто исполинские мечи скрестились в поединке титанов. Из боковой улицы вынеслось небольшое стадо чахлых диких лошадок, вспугнутых лязгом. Неподкованные копыта глухо простучали по мостовой. Стальной лязг смолк.

— Вот что копировала сойка, — пробормотал Майо. — Но что это за черт такой?

Он направился на восток разведать, что это за черт, но загадка вылетела у него из головы, когда он дошел до квартала, где располагались магазины, торгующие драгоценностями. Его ослепили горящие на витринах бело-голубые камни. Дверь в ювелирный магазин косо свисала с петель, оставляя поход открытым, и Майо прокрался внутрь. Магазин он покинул, унося нитку подлиннейших прекрасно подобранных и обработанных жемчужин, которые стоили ему годового дохода от «Мужского разговора» (в кредит).

Прогулка привела Джима на Мэдисон Авеню, где он очутился перед универмагом «Аберкромби и Фитч». Он вошел внутрь и, оглядывая прилавки, добрался до оружейного отдела. Тут он полностью потерял ощущение времени, а когда пришел в себя, оказалось, что он идет по Пятой Авеню к пруду парусников. В его руках уютно устроилась итальянская автоматическая винтовка, в сердце — чувство вины, а в универмаге на прилавке — долговая расписка: «Одна автоматическая винтовка „Косми“, 750 долларов, 6 коробок патронов, 18 долларов. Джеймс Майо. В кредит».

Когда он добрался до бывшего хранилища парусников, было уже больше трех часов. Джим вошел, стараясь держаться как ни в чем не бывало, и надеясь, что сногсшибательное оружие в его руках пройдет незамеченным.

Линда сидела за роялем спиной к нему.

— Привет, — нервно сказал Майо. — Извини, что опоздал. Я… я принес тебе подарок. Эти — натуральные. — Он вытащил жемчуг из кармана и протянул ей. Тут он увидел, что она плачет.

— Э-э-э, да что случилось?

Она не ответила.

— Ты что, подумала, что я сбежал? Тут ведь, ну все мои шмотки здесь. И машина. Ты бы посмотрела сразу и убедилась.

Она обернулась и выпалила:

— Ненавижу!

Он уронил жемчуг и отшатнулся, пораженный ее неистовством.

— Что такое?

— Дрянной, паршивый врун!

— Кто?! Я?!

— Сегодня я ездила в Нью-Хэйвн, — ее голос дрожал от гнева. — На Грант-Стрит нет ни одного дома, одни развалины. Телестанции ВНХА не существует! Она разрушена!

— Нет!

— Да! И в твоем ресторане я была. Никакой горы телевизоров на улице нет! Только один, в бара. И он-то разбит в щепки! А в ресторане свинарник. Ты все это время жил в нем! Один! В задней комнате — только одна кровать. Ты врал! Все врал!

— Зачем мне врать?

— Никакого Гила Уоткинза ты не убивал!

— Убивал. Дуплетом. Он сам напросился.

— И телевизора, который можно было бы ремонтировать, у тебя нет.

— Нет, есть.

— Да даже если б ты его отремонтировал, все равно там нет телестанции!

— Думай, что говоришь! — рассердился он. — Зачем бы я убил Гила, раз там даже нет телестанции!

— А раз он мертв, как он может передавать программы?

— Ну вот! А говорила, что я его не убивал.

— Да ты псих! Ты невменяем! — рыдала она. — Ты описал тот барометр только потому, что бросил взгляд на мои часы! А я поверила в твою безумную брехню! Поехала, как дура, за этим барометром! Я такой всю жизнь искала, под пару к часам… — она подскочила к стене и грохнула кулаком рядом с часами. — Его место здесь! Здесь! А ты все наврал, ты, придурок! Никакого барометра там не было!

— Если кто здесь и псих, так это ты! — крикнул он. — Свихнулась на своем доме, и не видишь ничего вокруг!

Она пересекла комнату, сорвала дробовик и направила на Майо.

— Убирайся отсюда! Сию минуту! Убирайся, а не то убью! Чтобы я тебя больше не видела!

Отдача выбила ружье из рук, отшвырнув ее назад, и заряд дроби хлестнул по полкам в углу над головой Майо.

Фарфор с грохотом посыпался вниз. Линда побелела.

— Джим! Ради бога, ты в порядке? Я не хотела… Он сам выстрелил…

Он шагнул к ней, не в силах вымолвить слова от ярости. Вдруг, когда он уже занес руку для удара, в ответ на выстрел Линды послышалось как бы далекое эхо. «Блимм-блиммблимм!» Майо окаменел.

— Слышала? — прошептал он.

Линда кивнула.

— Это не дом рушится. Это сигнал!

Майо схватил дробовик, выбежал из дома и выпалил в воздух из второго ствола. Некоторое время было тихо. Затем вновь послышались три отдаленных взрыва: «Блимм, блимм, блимм!» У них был необычайный выхлюпывающий звук, как будто взрыв шел не наружу, а внутрь. В глубине парка в неба взвилась туча перепуганных птиц.

— Там кто-то есть! — вскричал Майо. — Господи, я же говорил, что кого-нибудь найду! Идем!

Они побежали на север. На бегу Майо нашарил в карманах патроны, чтобы перезарядить дробовик и снова дать сигнал.

— Молодец, что выпалила в меня, Линда!

— Я вовсе не палила в тебя! — запротестовала она. — Это был несчастный случай!

— Счастливейший в мире! Они бы прошли мимо и никогда о нас не узнали. Но что у них, дьявол, за пушки? Никогда таких не слышал, а я слыхал их все. Подожди.

На площадке перед «Алисой в Стране Чудес» Майо остановился и поднял ружье, собираясь выстрелить. Потом тихо опустил его, тяжело прерывисто вздохнул и резко сказал:

— Поворачивай! Идем домой.

Он развернул ее кругом, направив лицом на юг.

Линда уставилась на него. Во мгновенье ока она превратилась из милого косолапого мишки в леопарда.

— Джим, в чем дело?

— Я боюсь, — прорычал он. — Чертовски боюсь и не хочу пугать тебя. Тройной салют раздался вновь. — Не обращай внимания! — приказал он. — Идем домой. Быстро!

Она не двинулась с места.

— Но почему? Почему?

— Нам здесь делать нечего. Клянусь.

— Откуда ты взял? Объясни!

— О боже! Не обожжешься — не бросишь, а? Ладно. Хочешь объяснения пчелиному запаху, падающим домам и всему прочему? — взяв Линду ладонью за шею, он повернул ее, обратив взглядом к фигурам из Страны Чудес. — Валяй! Гляди!

Какой-то мастер из мастеров отвернул головы Алисы, Болванщика и Мартовского Зайца, и на их место поставил ужасные, как у саранчи, морды, ощетинившиеся жвалами и жесткими усами, со стрекозиными глазами. Отполированно, стальные, они сверкали с невыразимой свирепостью. Линда издала слабый писк и осела на руки Майо. Тройной взвыв опять разнесся по окрестностям.

Майо схватил Линду, перекинул через плечо и рванул, не разбирая дороги, назад к пруду. Она мгновенно пришла в себя и застонала.

— Заткнись! — рыкнул он. — Скулеж не поможет.

Перед дверью бывшего хранилища моделей он поставил ее на ноги. Она вся дрожала, но пыталась держать себя в руках.

— Здесь были ставни, когда ты въехала? Где они?

— Валяются, — ей приходилось выдавливать слова. — За садовой решеткой.

— Я принесу. Набери все ведра водой и тащи в кухню. Живо!

— Они нападут?

— Болтовня потом. Давай!

Она набрала ведра, потом помогла Майо забить последний ставень в амбразуру окна.

— Порядок. Внутрь! — приказал он. Они вбежали в дом, заперли и забаррикадировали дверь. Сквозь щели ставней прорывались слабые лучи послеполуденного солнца. Майо стал распаковывать обоймы для своей винтовки.

— У тебя есть оружие?

— Где-то был револьвер двадцать второго калибра.

— Патроны?

— Думаю, есть.

— Приготовься.

— Они нападут? — повторила она.

— Не знаю. Не знаю, кто они, что они и откуда явились. Знаю только, что надо готовиться к худшему.

Опять раздались дальние взрывы. Майо насторожено замер, прислушиваясь. Его лицо казалось высеченным из камня. Грудь блестела от пота. От него пахло мускусом — запах плененного льва. Линду переполняло желание прикоснуться к нему. Майо зарядил винтовку, поставил рядом с дробовиком, и начал перебегать от ставня к ставню, бдительно выглядывая наружу в терпеливом ожидании.

— Они нас найдут? — спросила Линда.

— Возможно.

— Может, они дружественно настроены?

— Возможно.

— Эти головы так ужасны!

— Да уж.

— Джим, я боюсь. Никогда в жизни так не боялась.

— Я тебя понимаю.

— Скоро мы узнаем?..

— Если дружелюбны — час, если нет — два-три.

— П-почему два-три?

— Если они собираются напасть — будут более осторожны.

— Джим, а что ты на самом деле думаешь?

— О чем?

— О наших шансах.

— На самом деле? Сказать?

— Пожалуйста.

— Нам конец.

Она начала всхлипывать. Он яростно тряхнул ее.

— Прекрати. Иди приготовь оружие.

Пошатываясь, Линда пересекла гостиную, заметила оброненное Майо ожерелье и подобрала его. Она была так огорошена, что механически его надела. Потом прошла в свою затемненную спальню и оттащила от дверей чулана парусник Майо. Обнаружила револьвер в шляпной картонке на полу чулана и, отодвинув ее, взяла маленькую коробку с патронами.

Она решила, что от платья в такой чрезвычайной ситуации толку не будет. Достала из чулана свитер с высоким горлом, жокейские бриджи и тяжелые ботинки. Начав переодеваться, прежде всего разделась догола.

Когда она потянулась расстегнуть жемчужное ожерелье, появился Майо, быстрым шагом подошел к закрытому окну и, выглянув, осмотрелся. Обернувшись, заметил ее.

Он круто остановился. Она не двигалась. Их глаза встретились, и она задрожала, пытаясь прикрыться руками. Он шагнул вперед, споткнулся о парусник и ногой отшвырнул его в сторону. В следующее мгновение он обнял ее, и ожерелье полетело туда же. Когда она повалила его на кровать, ожесточенно срывая с него рубашку, ее куклы отправились в ту же кучу отброшенного с дороги — туда, где уже лежали парусник, и жемчуг, и весь остальной мир.

Content

Альфред Бестер
И живут не так, как прежде…