Альберт Валентинов

Седьмое пришествие

Удивительно не то, что появившиеся неизвестно откуда пятнадцать тысяч лет назад кроманьонцы, наши прямые предки, вытеснили с планеты неандертальцев, – удивителен ход эволюции этих людей Археологи стали в тупик древние поселения кроманьонцев гораздо богаче и культурнее более поздних В силу каких-то загадочных причин кроманьонцы с высокого уровня развития скатились на самый низ эволюционной лестницы, а затем снова начали подниматься

(Из популярной лекции по археологии)

– …И нам ничего не оставалось, как переселиться на другую планету. Мы тщательно готовились к эмиграции. Даже по самым осторожным расчетам выходило, что еще двум поколениям не угрожала катастрофа. Плюс двадцать лет резервных. Но мы были уверены, что времени у нас гораздо больше. Самонадеянные недоучки!

Солон замолчал, спохватившись, что опять говорит для себя – словами, которых они не поймут. Его тоскливый взгляд утонул в глубине пещеры. Стрельнуло, выбросив сноп искр, орошенное в костер сырое полено, и на мгновение из полумрака выступили лица… Тупые, сытые рожи! Загнали медведя, наелись до полной прострации, хоть вяжи всех поодиночке. И никто не подумал оставить кусок на завтра. Завтра! Их куцые мозги порываются за сиюминутным мгновением. Да и остались ли какие-нибудь в них мысли? Может, живут уже только ощущениями? Предел их желаний – поваляться с набитым брюхом у костра на мягких шкурах. Если бы еще не расталкивал сытую дремоту этот никчемный бессильный старик… Стоит ли облекать самые сокровенные воспоминания в примитивные слова, раз они бесследно исчезают, не достигнув сознания? Так камни, брошенные в вязкую болотную жижу, не оставляют после себя расходящихся кругов.

Солон судорожно прижал ладони к глазами… Хоть на мгновение уйти в себя и не видеть этого сытого, тупого довольства. Под веками заплясали огненные зайчики – насмотрелся на пламя, – и он поспешно отнял руки, боясь, что потеряет равновесие и упадет в костер. Надо говорить, надо в последний раз попытаться разбудить их любопытство, чтобы прорвать сумеречную пленку, все более плотно затягивающую сознание жалких потомков некогда великого народа. Надо спешить, потому что сегодня он проглотил последнюю каплю напитка жизни.

– Зегвера была суровей планетой, как и любая планета, жизнь на которой развивается естественным путем. Мало лесов, и мало зверей, много камня и голой, твердой земли, из которой корни растений не могут вытянуть живительные соки. Каждая ступенька на лестнице эволюции, каждая крупица знания и могущества давалась людям ценой непрерывной борьбы и жертв. Зато человек достиг совершенства в своем развитии. Мы научили мозг работать всеми клетками, всеми до единой.

Не так, не так. Разве они знают, что такое клетки? И что такое мозг? Желудок – вот что их интересует из анатомии. Впрочем, сейчас он говорит не для них – для себя. Он должен вновь пробежать всю неимоверную дистанцию памяти, чтобы понять…

– Надеюсь, вы не забыли, как много лет назад ваши отцы уговаривали меня быть шаманом. И ваши деды уговаривали, и прадеды. Я умел летать, мог предсказать, удачно ли кончится охота, взглядом усмирял любого зверя. Мне возносили молитвы, как доброму духу племени. Еще ваши отцы приносили жертвы в мою честь, хотя я всегда протестовал против этого. А ведь каждый из вас мог бы делать то же самое, достаточно лишь вспомнить…

Может, зря он отказался быть шаманом? Не все ли равно, какими средствами вытаскивать их из пропасти!

– Ты летал потому, что в твоем теле был злой дух Богирики, – крикнул шаман Иор, и охотники зашумели, восхищаясь такой смелостью. – А добрый дух Котири победил Богирики, и теперь ты не можешь летать, Безбородый.

– Не могу?! Посмотрим.

Это было что-то новое. Впервые племя усомнилось в его возможностях. Надо им доказать… Немедленно.

Солон напрягся, зажмурив глаза. Все мускулы его застонали, но он заставил себя приподняться на локоть от пола и провисеть в воздухе несколько мгновений.

Женщины завизжали и зарылись лицами в шкуры. Даже охотники побледнели и с надеждой смотрели на Иора: найдет ли он выход?

– Когда снова придет солнце, убьем оленя и отдадим его Котири, пусть он опять победит Богирики, – заявил Иор, и всем стало легко и радостно.

– И пусть Котири сотворит побольше оленей, чтобы мы каждый день были сыты, – сказал один из охотников.

А другой со смехом добавил:

– Научи нас приваживать к пещере медведей, и оленей, и вкусных жирных кабанов, Безбородый, и мы будем слушать тебя.

– Глупцы! – с горечью сказал Солон, не боясь, что они рассвирепеют: в их лексиконе не осталось уже этого слова. – Глупцы! Все, что есть на этой планете – и оленей, и медведей, и птиц, и рыб, – все создали мы, ваши предки. Я же говорил, что мы вынуждены были искать другую родину. И мы подобрали две планеты в разных звездных системах, в точности соответствующих Зегвере по массе и количеству падающей на них солнечной энергии. Только они были совсем голые, без жизни. Мы, конечно, могли перенести на одну из них флору и фауну, взятые с Зегверы. И тогда она не отличалась бы от старой планеты. Но мы решили сделать новую родину цветущей и изобильной, жемчужиной космоса. Поэтому планете, где мы сейчас живем, была отведена роль испытательного полигона. Мы не собирались здесь оставаться надолго.

Какие-то звуки мешали Солону. Начинаясь с низких басовых нот, они тяжело отрывались от пола, причудливо переплетаясь под потолком, и опадали, чтобы тут же начать новый взлет. В такт им вздрагивало и пригибалось пламя костра, и по пещере прокатывались тяжелые волны ужасных запахов первобытной стоянки – с рождения не мытых тел, гниющих остатков пищи, экскрементов, – запахов, к которым Солон так и не смог привыкнуть.

Он приложил ладонь ко лбу и, щурясь от пламени, стал вглядываться в глубь пещеры, куда свет доходил уже слабыми отблесками. Так и есть: спят, развалившись на шкурах. Не все, но спящих будет больше и больше. Зато дети замерли, боясь пропустить хоть слово. Грязные, голодные дети в струпьях и коросте. Половине из них не суждено вырасти из-за болезни и постоянного недоедания. Даже сегодня им не хватило мяса, чтобы наесться вдоволь. Для них он и будет говорить. Может быть, хоть в одной детской душе не слова – они их не понимают, – но его страсть, его убежденность высечет искру. А если нет, он передаст эту свою убежденность будущим поколениям. Телепатически введет ее детям в генную память. И даже деформированные, преображенные, его мысли послужат людям, помогут выработать идеи добра и зла, без которых невозможен ход духовной эволюции.

– Все, что окружает разумное существо, должно служить ему: кормить, одевать, помогать работать и отдыхать. И не таить угрозы. Человек должен идти по своей планете без оружия и страха. К сожалению, природа не заботится о нуждах своих разумных детей, когда дарит жизнью планеты. – Он замолчал, вглядываясь в блестевшие из полумрака глаза. Как объяснить им великий закон мироздания? – Каждое небесное тело, будь то звезда, планета или комета, должно проходить определенные стадии развития. И уже на ранней стадии должна возникнуть органическая жизнь. Без этого небесное тело не может нормально эволюционировать. Даже, на пылающих звездах есть элементы органики, кометы просто набиты ею. Что касается планет, то на них органическая жизнь появляется чуть ли не сразу, как только сгусток газа и пыли затвердеет, примет шарообразную форму. Мы так и не сумели выяснить, какая тут связь, но лишь с появлением органики на планете начинают бушевать вулканы, вздымаются и проваливаются горы, возникают моря. Планеты, обойденные органикой, так и остаются мертвыми. Но, даруя жизнь, природа придерживается принципа суровой рационализации: ничего лишнего. Из первичных комочков, коацерватов, плавающих в первобытном океане, подчиняясь законам конвергенции, развиваются схожие между собой вещества. Рожденные из одинаковых клеток, эволюционирующие в сходных условиях, они превращаются в конце концов в считанное количество видов. Образуется единая цепь, каждое последующее звено которой питается предыдущими. Для природы большего и не требуется. Ответвлений такая цепь почти не дает. Если какой-либо вид сильно размножается или, наоборот, оказывается на грани вырождения, это бьет по всем остальным. Потому-то планеты так бедны растительностью и животным миром.

Закопченные участки стен, вырываемые из темноты пламенем, куча обглоданных костей, розово-белая вверху и все более чернеющая к основанию, застывшие лица детей, все же оживляемые проблесками мысли, – все это вдруг расплылось, размазалось в радужную пленку, растворилось в черной бездне космоса, и Солон вновь увидел эту планету такой, какой она впервые появилась на экранах, – сплошь залитая темной водой, блестевшая в лучах солнца, ждущая своего часа… Вновь рядом встали товарищи – сто мужчин и сто женщин, лучшие сыны и дочери Зегверы, впитавшие все знания и весь интеллект поколений, пра-пра-пра… этих тупоголовых.

Дерзкая и гордая идея вела их – превратить эту планету в гигантскую лабораторию, вывести на ней все возможные виды жизни и в процессе эволюции отбирать и переносить на новую родину только то, что будет служить человеку и для человека. Они не могли рассчитать в таких масштабах генетические возможности эволюции и шли методом проб и отбора. Как давно это было! Миллиард раз обошла планета-лаборатория вокруг своей звезды, а Солон отчетливо помнит, как опускались исследовательские зонды в первичный океан, как пробегали по экранам символы химических веществ и величины их концентраций. Для зарождения жизни здесь было почти все, не хватало лишь некоторых ферментов и аминокислот. Зато они были на корабле.

Корабль мчался над самой поверхностью, огибая планету по экватору, а за ним тянулся, расходясь веером, туманно-серебристый шлейф. Это в теплые мертвые воды падала органика – основа жизни. Виток за витком делал корабль, и вода под ним покрывалась тончайшей цепкой пленкой – начинались химические реакции.

А потом мощным ударом антиполя они заперли на несколько мгновений молнии в их тучах. Какая тишина нависла над планетой! Все замерло перед великим актом творения. И вдруг чудовищная молния, вобравшая в себя весь заряд атмосферы, охватила планету ветвистыми пальцами, будто хотела раздавить ее. И заветный экран в углу рубки вспыхнул торжествующим алым сиянием: на планете зародилась жизнь! А корабль взмыл вертикально вверх и растворился в координированном времени.

Это было величайшее достижение разума – координирование хода времени. Солон был еще мальчиком, когда ученые Зегверы открыли, что время не едино во Вселенной У каждой галактики, у каждой звезды, у каждой планеты время свое, и скорость его зависит от скорости небесного тела и от его массы, а ход времени – от прошлого к будущему – от направления разбегания галактик после Большого взрыва. Когда галактики остановятся в своем движении, встанет и время. Когда они двинутся назад, стягиваясь в точку Взрыва, время потечет вспять. И все процессы на звездах и планетах потекут в обратную сторону. Как образно сказал один из ученых Зегверы: "Тогда мертвецы начнут вставать из могил" [Эта фраза принадлежит английскому ученому Эллингтону]. Время – неиссякаемый источник энергии. за счет которой живут звезды [Гипотеза советского астрофизика Н.А.Козырева. (Примеч. авт.)]. А когда звезда, превратившись в коллапсар, схлопывается, проваливается сама в себя, время останавливает свой ход. Так же неподвижно оно в тех районах космоса, где нет никаких небесных тел. Все это и дало возможность людям координировать ход собственного корабельного времени. На планете-лаборатории сменялись геологические эпохи, на Зегвере – месяцы, а на корабле – считанные дни. И космонавты застали бы родных и друзей, вернувшись домой. Вернувшись… Они были уверены, что вернутся, ведь все рассчитано. Одержимые гордостью всемогущества, они забыли, что Вселенная не знает счета случайностям.

Шесть раз выходили они из координированного времени, направляя буйное развитие неисчислимого разнообразия жизни. Меняли экологическую среду, поддерживая одни виды, убирая другие, задерживая развитие третьих, оставляя их как курьезы для будущих заповедников. В седьмой раз пришлось остаться здесь навсегда.

– Безбородый, зачем ты сотворил тапи?

Солон вздрогнул и очнулся. Опять этот вопрос, таящий угрозу. Тапи-махайрод был кошмаром племени. Люди убивали медведей и оленей, тапи убивал людей. Позавчера опять погибли двое.

– Зачем ты сотворил тапи, Безбородый?

Кто это говорит? Ну конечно, Кор, сын Иора, шамана, рыжий, жестокий и коварный мальчишка, весь в отца. Из всех детей он один не знает недостатка в еде, безжалостно отбирая куски у более слабых. К тому же, как подозревал Солон, Иор тайком подкармливал его.

Он не стал отвечать. Несмотря на немощь, он еще не полностью утратил дар предвидения. Лучше промолчать, сбить их с толку. Их внимание не может долго задерживаться на одном предмете. Каждое новое явление вытесняет из их сознания все предыдущее.

– Мы боялись лишний раз спускаться сюда с неба, – снова заговорил Солон, теперь он тщательно подбирал наиболее понятные им слова. – Там, на небе, мы не старели, здесь начинали стареть. А нас ждали на той земле, где мы родились.

Зегвера… Прекрасная суровая планета. Черные пики гор, редкие леса, животные- каждое наперечет… Здесь они долго не могли привыкнуть к тому, что можно вот так запросто есть натуральное мясо, пахнущее кровью, и корни, вырытые из почвы. Там, на родине, люди не могли позволить себе такой роскоши и ели пищу, изготовленную в синтезаторах. Родная планета… Несчастная планета двойной звезды. Страшные гравитационные силы разорвали ее на куски. Погибли прекрасные города, погибло поколение, так и не успевшее обеспечить перелет своих детей на другую планету. Если бы не этот гигантский болид, внезапно вторгшийся в систему звезд Зегверы! Его масса явилась той песчинкой, что перетягивает чашу весов…

– Зачем, Безбородый, ты сотворил тапи?

Это уже не мальчишка. Это Иор, шаман, незаметно подошел сбоку и навис над ним, опираясь на узловатую дубину. Для чего ему дубина здесь, в пещере? Испугать или… Испугать. Солон может теперь заглядывать в будущее только на пять локтей передвижения солнечной тени, но за это время, он знает, смерть не угрожает ему. Иор нагнул голову, и плечи его вздыбились безобразным горбом.

– Ты боишься, Безбородый. Мы спрашиваем, а ты не отвечаешь. Но ты ответишь, когда придет солнце. Мы все тебя спросим. И зачем тапи, и зачем грибы, после которых умирают от боли в животе, и зачем ката, у которого нет ног, но который всегда догоняет и душит, обвивая кольцами. Иди на свое место, Безбородый, и держи при себе слова, которые никто не понимает, но которые лишают силы охотника, заставляя вспоминать то, чего не знаешь. Иди, старик, и, когда уйдет ночь, ты ответишь нам.

Он шаг за шагом теснил Солона в самый дальний от костра угол, где валялись две старые потертые шкуры. В крошечных глазках под выпирающими надбровными дугами сверкало непонятное торжество. Как разительно изменились потомки! Солон даже застонал от отчаяния. Его товарищи, совершеннейшая гармония пропорций, – и эта неуклюжая обезьяна… Будто существо с другой планеты. А может, так оно и есть? Другая планета… Может, в этом и таится страшная разгадка?

Солон сел на шкуры, прислонился к холодной, сырой стене пещеры. Мозг его заработал ясно и четко, каждой клеточкой, как когда-то. Он понял, что не увидит завтрашнего заката солнца, но это его не испугало. Он даже почувствовал облегчение. Все кончено, но все было не напрасно. Да, в этом, и только в этом, разгадка: другая планета…

Время мгновенно передает информацию через любые расстояния. Разлитое по Вселенной, оно как вода в сообщающихся сосудах: в одном конце надавишь – в другом тотчас отзывается. Поэтому они узнали о конце Зегверы в тот самый момент, когда планета начала разваливаться. С остановившимся сердцем принимали они на хроноскопах последний привет гибнущей родины. Эфеназия, любимый комментатор Зегверы, не вытирая слез, включала для них то экватор, то средние широты, то полюса. Она молчала – надо ли было комментировать то, что они видели: как рвется почва и в огромных трещинах исчезают здания, машины и люди, кричащие в смертельной тоске! Но вот изображение на экранах задрожало, размазалось, пропал звук, потом мелькнуло искаженное лицо Эфеназии, и все исчезло – Зегвера перестала существовать.

Оставшиеся в живых, за тысячи световых лет от родной Зегверы, не пали духом. Каждый переживал трагедию в одиночку, но все вместе держались стойко. Свой долг им был ясен: основать новый народ. И лучше всего остаться здесь, на планете-лаборатории. Лететь к другой звезде, переносить на новую планету отобранную флору и фауну – у них не хватило бы на это сил. Правда, на этой планете таилась другая опасность: избыток растений и животных, многие из которых были отнюдь не дружественны человеку.

Как им казалось, они предусмотрели все. Двести человек образуют сто супружеских пар. У каждой пары будет по три ребенка – итого триста новых граждан, с рождения дышащих воздухом этой планеты, ставшей их родиной. Каждые двадцать пять – тридцать лет население удваивается, а дальше численность будет нарастать в геометрической прогрессии: новые поколения, освоившись на родной планете, не будут ограничивать себя в деторождении. И, владея могучими знаниями, они создадут здесь такое же гармоничное общество, как на Зегвере.

Но жизнь человека – крохотная капля в океане жизни человечества. И дети нового поколения умрут раньше, чем постигнут все знания предков. На Зегвере действовали специальные телепатические обучающие машины, без которых невозможно было удержать в памяти постоянно увеличивающийся объем информации. Чем дальше уходила в своем развитии цивилизация, тем длиннее делался срок обучения. Уже только к тридцати годам человек становился полезным членом общества со средним уровнем знаний. На корабле таких машин не было, но, если бы и были, навряд ли они справились бы со своей задачей. Питательная среда для основы знаний создается окружающей обстановкой. С первых осмысленных шагов человек проникается духом своего времени. Это фундамент, на который ложатся кирпичи знания. А здесь фундамент иной. Он приспособлен под знания грубые, примитивные, служащие лишь для поддержания жизни. И высший интеллект, накопленный эволюцией на Зегвере, ляжет на плечи людей бесполезным грузом, пока они будут делать первые шаги на пути покорения природы. Будущие поколения неминуемо постараются избавиться от лишнего груза на трудной дороге жизни. Они просто вынуждены будут это сделать. Значит… Значит, надо устроить так, чтобы эти знания сопровождали людей в их долгом пути и люди могли в любой момент почерпнуть из живой сокровищницы то, что им нужно.

У них было средство продлевать жизнь. Маленькие голубые камешки, предварительно облученные, выделяли тяжелые синие капли со странным привкусом. Одна такая капля вызывала в организме бурный процесс, заставляя обновляться все клетки тела. И человек получал в дар вторую жизнь. Но никакое благо не дается даром: у человека, лизнувшего камень жизни, менялись гиены, и он терял ряд качеств, приобретенных на долгом пути эволюции. Потомство такого человека как бы скатывалось на одну ступень к предкам. Поэтому тем, кто хоть раз лизнул камень, иметь детей запрещалось. Да и у него самого притуплялись эмоции, снижалась восприимчивость к радости, рассудок брал верх над сердцем. И он видел мир все в более и более тусклых красках. Поэтому не многие продлевали свою жизнь. Только крупные ученые, для которых весь смысл существования был в работе, шли на это. Остальные предпочитали прожить один век, но насладиться им полностью. Лишь один из пленников новой родины получал миллионы лет жизни, но он знал, что каждый последующий год будет для него тягостнее и скучнее предыдущего.

Выбор пал на самого мудрого – научного руководителя экспедиции Солона. Он должен был сопровождать сменяющиеся поколения, пока они не создадут прочную базу из полученных знаний и накопленного опыта. Первый раз он лизнул камешек, когда родился его третий ребенок, второй раз – когда этот ребенок умер глубоким стариком…

И вот Солон валяется на вонючих, прогнивших шкурах, дрожа от сырости, струящейся с каменных стен пещеры. В удушливом мраке храпят сытые, грязные дикари – тысяча шестьсот восьмидесятое поколение могучих космонавтов. Когда же, когда это началось?

Память не подвластна человеку. Прихотливо и своенравно, подчиняясь причудливым переплетениям ассоциаций, выгребает она из своих кладовых то, чему лучше быть навек похороненным, и предъявляет как грозный счет. Перед мысленным взором Солона вдруг встали белые, изгибающиеся на ветру столбы дыма над погребальными кострами. На фоне неподвижных деревьев они казались пальцами гигантской руки, в отчаянии царапающими небо. Дымок за дымком в багровой топи заката. Это умирали товарищи. Их не могли, по обычаю, расщепить на атомы в дезинтеграционных камерах, их просто сжигали. И с каждым костром между Солоном и еще живущими, будто кирпич за кирпичом, возводилась невидимая стена отчуждения. Не все его решения были одобрены, и чем меньше единомышленников оставалось, тем более сомневались остальные в правильности выбранного пути. Солон подавлял все сомнения, хотя не раз и в его сердце закрадывался страх перед будущим и зависть к тем, чей пепел развеяли над планетой. Им выпал легкий путь: они умирали с надеждой. А он крепился, продолжая периодически слизывать капли с голубых камешков, пока они, один за другим, уменьшаясь в размерах, не исчезали в его руках. Он не жил, он существовал во имя долга.

Память сделала еще один зигзаг. Погребальные дымки переплелись, сгустились, и из них выступило лицо – угловатое, почти лишенное лба и подбородка, с выпирающими скулами и приплюснутым носом, лицо, будто вырубленное неумелым каменотесом. Оно надвинулось на Солона, и он судорожно откинулся назад, вжался в стену. Но даже боль от острых камней, вонзившихся в тело, не прогнала страшное видение.

Это случилось сразу после того, как хроноскопы сообщили о гибели родины. Кажется, это случилось в тот же день. Космонавты обнаружили на планете существа, стоящие на самой низкой ступени умственного развития, но, несомненно, разумные. Они даже обликом походили на зегверцев и хотя не имели еще языка как средства общения, но уже научились звуковыми сигналами передавать необходимую информацию, в их пещерах горел огонь, который они похищали у лесных пожаров. Как протекала их эволюция? Эта проблема занимала бы космонавтов, если бы планета оставалась лабораторией. Теперь же, когда она стала родиной, присутствие чужого разума таило грозную опасность. Выросшие среди дикой и свирепой природы, такие же дикие и свирепые, они обладали большей жизнестойкостью, чем хрупкие и утонченные зегверцы. Что будет, когда эволюция поставит их на более высокие ступени? Две чуждые цивилизации на одной планете… Воспаленному воображению Солона чудились потоки крови. И он, подавив сомневающихся своим авторитетом, настоял, чтобы неандертальцев убрали с планеты. Это было деяние, недостойное высшего разума, и это было роковой ошибкой. Вооруженные парализаторами, они собирали дикарей в корабль, как собирают в мешок опавшие орехи. У них уже был опыт. Точно так же в пятое пришествие собирали они в корабль неуклюжих ящеров, когда убедились, что эти гиганты подавляют своим могуществом всю остальную жизнь планеты. Так же отправляли они на следующую от Солнца планету многие другие формы жизни, уводящие эволюцию в нежелательном направлении.

Автоматы повели корабль с усыпленными дикарями. Что произошло в космосе, почему корабль не вернулся? Удалось ли ему добраться до намеченной планеты и высадить свой страшный груз? Никто не узнает этого. Может быть, потомки, когда овладеют космическим пространством… Во всяком случае, сбылось предсказание Бийрина, инженера двигательных установок, который дольше всех сопротивлялся переселению дикарей.

– Неандертальцы нужны нашим потомкам, они будут стимулировать их эволюцию! – кричал он на последнем собрании. – Да и не только их. Вы хотите вынуть самое необходимое звено из жизни этой планеты. Потомки будут вынуждены собой заполнить опустевшее место.

Он оказался прав, Бийрин. Оказался прав, хотя все происходило гораздо сложнее, чем он предполагал.

Темнота залила пещеру, как гнилая болотная вода. Она навалилась на костер, прижала его к полу, сделав почти невидимой фигуру стража, экономно подбрасывающего сучья. Хорошо, что тучи заслонили маленькую планету-спутник, неведомо как заброшенную сюда из недр космоса. Хотя два поколения сменилось с тех пор, но люди все еще не могут привыкнуть к ее мертвенному свету. В лунные ночи они вздрагивают во сне, кричат, скрипят зубами и наутро встают с мутными глазами и жаждой убийства. Пусть они сегодня выспятся, потому что завтра…

Нет, разумеется, этого он не сделает. Мысли, обрушившиеся на него, тут же умчались прочь, но Солон испугался. Значит, завтра страх может толкнуть его на непоправимый поступок… Да и зачем он нужен будет здесь один? Трясущимися руками Солон вынул из-под шкур лучевой карабин. Одно движение пальцев, и оранжевый кристалл выдран из гнезда и заброшен в середину пещеры между спящими. Теперь грозное оружие, так часто спасавшее племя от хищных зверей, бесполезнее дубинки самого плохого охотника.

Живы ли другие племена – те, кого некому было оберегать? Каждый раз, как племя разрасталось и в радиусе двух дней пути на всех не хватало добычи, вспыхивали раздоры – и часть людей уходила. Уходили не оглядываясь, с глухим ворчанием, загнав в середину женщин и детей. Сколько раз уже было так, Солон не помнил, но ни разу никто не вернулся. Интересно, как шло их развитие?

И вдруг он понял: так же. Точно так же. Он ничего не дал племени, не мог дать. Напрасной была его жертва – мучительное существование интеллектуала среди угасающего разума. Он не мог их спасти, потому что они не могли погибнуть.

Это открытие ошеломило его, но тут же наполнило торжеством. Ради такого прозрения стоило жить десятки тысяч лет! Бийрин не мог предвидеть всего: они заполнили опустевшее место в биосфере планеты, потому что другого пути не было. И дело тут не в неандертальцах. С ними было бы то же самое, хотя, может быть, две цивилизации в невольной конкуренции эволюционировали бы гораздо быстрее. Просто высокий интеллект не может существовать в первобытных условиях, если не вооружен машинами и приспособлениями, облегчающими жизнь. Он должен либо погибнуть, либо приспособиться. И он приспособился: оставил только то, что необходимо, чтобы выжить. Ничего лишнего. И, опустившись до уровня биосферы, слившись с ней, организм эволюционирует вместе со всем окружающим. Сейчас как раз переломный момент. Люди кончили долгий путь деградации и снова начали подниматься вверх. Тому порукой – его завтрашняя смерть. Он уже мешает племени, невольно пытается вести не по тому пути, который начертала эволюция. И люди почувствовали потребность жить самостоятельно. А первое, что делают в таких случаях, – убирают с дороги старые авторитеты. Происходят качественные изменения в племенных отношениях. Шаман Иор и его сын… До этого мужчины не только не обращали внимания на своих детей, но даже не знали их. Все дети в племени были общими. И вдруг у мужчины что-то зашевелилось в сердце, заговорил голос крови. Мужчина отличил своего сына. Племя стало распадаться на семьи. Начался процесс, который через тысячи лет приведет к государству.

Так можно ли упрекать опустившихся до первобытного уровня потомков? Ведь он сам, впитавший все знания старой мудрой цивилизации, сейчас чувствует себя невежественным дикарем перед законами и загадками эволюции. Недаром древние мудрецы утверждали, что путь к истине бесконечен. И если бы не этот жестокий, бессмысленный поступок с неандертальцами, Солон умер бы с безмятежным сердцем. Но тут же он невольно усмехнулся, подумав, как будут удивляться потомки через необозримую толщу лет, когда, откопав доисторические стоянки, обнаружат, что более древние племена стояли на более высокой ступени развития, чем молодые. И как, предположив, что человек произошел от обезьяны, будут тщетно искать недостающее звено – и не найдут. И как, введя в компьютер данные и о планете, и о живых существах, ее населяющих, получат ошеломляющий ответ, что такого изобилия жизни на этой планете естественным путем развиться не могло. Какие, должно быть, появятся забавные гипотезы, чтобы объяснить эти парадоксы! Докопаются ли они до истины?

Очевидно, докопаются. Ведь им предстоит вернуть то, что вынуждены были потерять предки, включить в работу все до одной клетки мозга. И тогда они опять научатся рассчитывать относительную вероятность тех или иных событий, запоминать навечно все, что хоть раз видели или слышали, мгновенно производить математические действия с любыми числами и, наконец, летать… Вернее, перемещаться в пространстве путем переориентации молекул тела в гравитационном поле планеты. Эта способность быстрее всего утрачивается организмом, но память о ней живет долго. Еще и сейчас некоторые из этих дикарей летают во сне. Но сколько тысячелетий пройдет, пока сны станут явью! Потерять было легко, гораздо труднее – восстановить.

…Пламя костра рванулось к потолку, развернулось гигантским веером и розовой колышущейся стеной надвинулось на Солона. Это уже не пламя, это рассвет над Зегверой. Те непередаваемо нежные краски, которые льются по утрам на планету в конце жаркого периода, когда на небе все еще остаются два солнца, но они уже не поднимаются высоко над горизонтом, и прозрачные шарики росы не испаряются сразу, а долго сверкают на траве. Родная планета, не разорванная страшными силами тяготения двух звезд на безобразные куски, кувыркающиеся в черном космосе, а прежняя прекрасная Зегвера снова под ним. И он летит над ней навстречу заре, молодой и полный сил, как когда-то.

Он спешит. Его ждут. Ждут с нетерпением те, кого он оставил так много лет назад, – жена, дети, мать… Время сошлось, закольцевалось в пространстве, снова и снова возрождая всех, кто жил, и все, что ушло. Ибо время – это начало и конец всего сущего, из него все рождается, и в него все уходит… Внизу проносятся обширные плоскости гидропонных полей, ниточки рек, островки селекционированных рощ. Вдали синеет заповедный пояс – кусок первозданной природы, где человек не вмешивался в ход эволюции. Здесь интернаты для дошкольников. Дальше, дальше… Город. Пронзающие облака здания, выше любой из оставшихся гор, ввинчиваются в небо строго ориентированными плоскостями. Сотни тысяч ячеек-квартир лепятся на плоскостях, и каждая открыта свету и воздуху. Но это не его город, тот дальше, гораздо дальше. Надо прибавить скорость. Солон напрягает волю, но что-то мешает ему. Черная туча встает на горизонте и мчится навстречу, еще издали обдавая леденящим ветром. Туча окутывает его мраком, ветер тащит назад, опрокидывает, прижимает к земле. Последний луч света раскалывает мрак, и Солон видит вдали знакомые, такие родные лица. Они тоже заметили его. С радостным криком устремляется он к ним, но луч растворяется во мраке, и безжалостный ветер швыряет его в бездну.

Он открывает глаза и не может понять, сон это был или последняя вспышка умирающего организма вернула на миг былое могущество и он впрямь пропутешествовал в обратном течении времени на родную планету. Но ему не дают долго раздумывать. Заслоняя пламя костра, плотной стеной стоят охотники. Грязные, бородатые, как валуны, поросшие мхом. Они опираются на тяжелые дубины, и лица их торжественно-угрюмы. Впереди рыжий Иор. На мгновение Солон ужасается тому, что сейчас произойдет, но только на мгновение. Его путь окончен. Потомки космонавтов нашли свой поток в реке эволюции, и тянуть свое существование дальше было бы предательством по отношению к тем, чьи погребальные костры потухли давным-давно.

– Ты умрешь, – сказал Иор, и голос его гулко прокатился под сводами пещеры. – Ты умрешь, потому что ты много ешь и ничего не делаешь. Ты не можешь догнать оленя, не можешь выследить и убить кабана, а можешь только есть их мясо, отнимая пищу у молодых и здоровых. Ты даже не можешь соскрести жилы со шкур, как это делает любая женщина.

Он говорил громко, почти кричал, срываясь на визг, поминутно оборачивался к остальным, и охотники мрачно кивали.

"А ведь он боится, – догадался Солон. – Боится, потому и кричит, подбадривая себя". Он решил потянуть игру. Какое имеет значение, если он умрет чуть-чуть позже?

– Зато я много знаю, – возразил он.

– Ты ничего не знаешь, – загремел Иор. – Не знаешь, как пахнет олений след и как надо рыть ловушку для медведя. Ты знаешь только слова, которые как вода: протекают – и следа от них не остается. Не ты сотворил землю, леса и зверей. Жалкий старик с длинным языком! Это сделал добрый Котири. Солнце приходило столько раз, сколько пальцев на руке и еще один палец на другой руке, и Котири сотворил сначала свет, потом землю, потом деревья…

Солон закрыл глаза. Вот, значит, как трансформировалась в их сознании история предков. Шесть раз высаживались космонавты на землю, чтобы на седьмой остаться здесь навсегда… Первая теория происхождения жизни. Сколько их еще сменится, пока люди познают истину…

Неподотчетное воле подсознание подало сигнал опасности. Солон вздрогнул и открыл глаза. Иор медленно поднимал дубину. Ну нет, этого он не допустит. Его смерть, как и жизнь, должна служить людям. Ум дикаря трогает только необычное, только то, что может дать толчок для размышлений. Превратили же они геологические эпохи в шесть дней творения. Он даст еще один толчок.

Вопль ужаса потряс пещеру. Охотники побросали дубины и рухнули ничком. Рыжие космы Иора встали дыбом. Солон исчез. Над шкурами, где он только что лежал, вился сероватый прозрачный дымок, постепенно вытягиваясь к выходу. Иор на четвереньках бросился прочь, визжа, как женщина. Ведь он видел душу старика, вылетевшую из исчезнувшего тела, своими глазами видел, и легенды об этом пойдут отныне вместе с людьми…

…Последним усилием воли Солон расщепил себя на атомы.

Content

Альберт Валентинов
Седьмое пришествие