Татьяна Корсакова

Слеза ангела

Избранница

«…И поднимался ангел все выше и выше на своих золотых крыльях. И плакал он, глядя сверху на гибнущий город. И рассыпались слезы его, превращаясь в сияющие камни…»

Конверт без обратного адреса Света нашла этим утром в своем почтовом ящике. Совершенно, можно сказать, случайно. Писем она не получала уже лет пять, да и газет не выписывала – зачем, если есть телевизор и Интернет? – поэтому и в ящик практически никогда не заглядывала. Ну, разве что время от времени, чтобы выгрести из него пачку никому не нужных политических листовок и рекламных проспектов. А сегодня ее точно магнитом потянуло.

Магнитом оказалось вот это странное письмо. Если бы не ее фамилия, выведенная мелким каллиграфическим почерком на длинном дымчато-сером конверте, Света, пожалуй, решила бы, что письмо – это происки каких-нибудь сектантов, а так получалось, что послание адресное, именно для нее, Светланы Корнеевой, предназначенное.

Только вот тайный смысл этого «письма счастья» она постичь не могла, как ни пыталась. Какие-то плачущие ангелы, сияющие камни, туманные намеки на приход девы-избранницы и грядущего искупления – все очень аллегорично, путано и почему-то тревожно. Именно колкое, ничем не объяснимое беспокойство в самый последний момент удержало Светину руку, уже тянущуюся к мусорному баку.

«Письмо счастья» казалось не просто странным, оно было загадочным. Расплодившиеся в Москве религиозные секты не стали бы тратить на привлечение новых адептов такую качественную, явно недешевую бумагу и не изъяснялись бы полунамеками. Секты действуют намного прямолинейнее: со свойственной всем подобного рода организациям безапелляционностью вещают о приходе очередного мессии, зазывают на семинары и тренинги. А тут ничего подобного. То, что лежало в конверте, и письмом-то назвать сложно, скорее уж цитатой из какой-то книги или отрывком из дневника.

Разбираться с посланием не было времени: занятия в универе начнутся через полтора часа, а она еще даже не умывалась после работы. Она подумает об этом как-нибудь потом. Возможно, на лекции…

На лекции уделить внимание таинственному посланию тоже не получилось. Стоило Свете развернуть хрусткий, испещренный бисерным почерком лист, как не ко времени активизировалась подружка Ритка. У Ритки случилась любовь с первого взгляда – как минимум пятая за семестр, – и теперь подружке не терпелось поделиться впечатлениями. Впечатления оказались, как всегда, незабываемыми, а кавалер – чистый эксклюзив.

– Прошлый был тоже чистый эксклюзив, – Света зевнула: сказывалась ночь, проведенная на ногах. Ну его к черту, это письмо-счастье, лучше подремать хоть немного.

– Это ты о том мажоре? – Ритка презрительно фыркнула. – Ну сравнила! Тот маменькин сынок, а этот настоящий мужик, солидный, красивый, щедрый.

Щедрый? Это что-то новенькое. Все предыдущие Риткины ухажеры, безусловно, были солидными и красивыми, но вот со щедрыми ей как-то не везло.

– Он меня в такое место водил, – подружка восторженно закатила глаза.

– Какое? – Света спрятала письмо между страницами конспекта, сдвинулась в сторону, так чтобы широкая спина сидящего впереди старосты группы Ивана Рожка загораживала ее от лекционной трибуны, положила голову на скрещенные руки и прикрыла глаза.

– Не могу пока сказать, – подружка перешла на заговорщицкий шепот, – он просил об этом не распространяться.

– Даже мне не скажешь? – Света открыла один глаз.

– Никому, – Ритка сокрушенно покивала головой. – Ты не представляешь, насколько у них там все круто, почти как взаправду.

– Где – там?

– Там, где я была. Ну, в том месте, о котором нужно молчать.

Света вздохнула. Что еще за тайны мадридского двора? Раньше Ритка делилась с ней всем-всем, даже такими интимными подробностями, о которых запросто можно было бы промолчать, а тут такая секретность.

– Корнеева, ты не обижайся. Хорошо? – подружка погладила ее по плечу. – Я там пообвыкнусь, присмотрюсь, а потом, может, он согласится и тебя с собой взять.

– Куда? – Света снова зевнула.

– Туда! Какая же ты непонятливая! Они особенные и почти как настоящие.

– Не нужно меня никуда с собой брать. И вообще, я спать хочу. Отстань, а?

Однако Ритка не отстала. С ловкостью фокусника она выдернула из Светиного конспекта сложенное вдвое письмо и прочла с придыханием:

– И сказал ангел деве: «Ты избрана, и дар мой – отныне ноша твоя». – Подружка черкнула острым ногтем по письму, оставляя на плотной бумаге глубокую царапину. – Корнеева, что это за ерунда такая?

– Не знаю, – спать Свете хотелось намного сильнее, чем разбираться с загадочным посланием. – Сегодня утром достала из почтового ящика.

– Почерк такой интересный, с завитушечками, – Ритка склонилась над письмом так низко, что едва не коснулась его кончиком носа. – И чернила странные, – она поскребла ногтем одну из букв, – бурые какие-то.

– Может, выцвели?

– Да ну, выцвели! Бумага-то совсем новая, – Ритка задумчиво посмотрела сначала на свой безупречный маникюр, потом снова на письмо и сказала уверенно: – Корнеева, а письмецо-то кровью писано.

– Ну, конечно, чем же еще, как не кровью, нынче письма писать?! – Света отобрала послание, сунула обратно в тетрадку с конспектами, но перед тем, как сунуть, все ж таки на секунду задержала взгляд на и вправду красно-бурых строчках. То, что писали не шариковой ручкой, – это факт. Ну так ведь и перьевые ручки сейчас не редкость. А чернила… Может, некачественные попались… – Рит, я ночь на ногах. Совесть поимей!

Подруга неодобрительно покачала головой, но развивать тему не стала, и на целых сорок минут Света погрузилась в сладкую дремоту. А потом все пошло наперекосяк. Она так расслабилась, что не заметила, как на втором часу лекции Иван Рожок сменил дислокацию, сдвинувшись в сторону. В результате этих его маневров перед Светой образовалась брешь, а сама она оказалась вся как на ладони.

– Корнеева! – Громогласный бас лектора, который по совместительству был еще и деканом их факультета, грубо вырвал Свету из объятий Морфея.

Она встрепенулась, осоловело посмотрела сначала на лектора, затем на что-то увлеченно калякающую в тетрадке Ритку – паразитка, хоть бы предупредила вовремя! – пнула ногой стул сидящего впереди Ивана. Тоже хорош гусь – о ближних не думает совсем!

– Корнеева, если вы думаете, что здесь вам зал ожидания, то сильно заблуждаетесь, – декан не поленился, выбрался из-за кафедры, сделал пару шагов по проходу и гневно взмахнул здоровенной деревянной указкой. – Это вам не зал ожидания, любезная! Это лекционный зал. И вести себя здесь надлежит подобающе, как в храме науки! А то привыкли у себя там… – он не договорил, но многозначительно пошевелил кустистыми бровями, давая понять, что в курсе Светиной двойной жизни.

Конечно, в курсе! У самого же рыльце в пушку. А может, хватит терпеть эти бесконечные придирки, взять да и слить весь компромат на уважаемого декана его дражайшей супруге? То-то она обрадуется…

– Встать, когда с вами преподаватель разговаривает! – гаркнул декан. Это ж надо, с виду сморчок сморчком, а бас – как у армейского командира, да и замашки соответствующие.

Света бросила еще один убийственный взгляд на притихшую Ритку, медленно встала из-за стола.

– А теперь покиньте аудиторию! – Декан уничтожающе улыбнулся. – Завтра жду вас у себя с конспектом лекции. И запомните, Корнеева, я сказал – с конспектом лекции, а не с ксерокопией конспекта.

Вот ведь урод! Света смахнула в рюкзак блокнот. Теперь придется потратить два часа на переписывание этой ахинеи. Декан любит, чтобы все было чистенько-красивенько, без сокращений и, упаси господь, без исправлений. Небось еще начнет красной ручкой грамматические ошибки править, извращенец… Она вышла из аудитории, не забыв при этом громко хлопнуть дверью. Глупо, конечно, конфликтовать с администрацией, но по-другому никак, у нее нервы не железные. Ладно, если станет совсем уж невмоготу, придется-таки прибегнуть к крайним мерам.

В отличие от мрачноватой прохлады университетского холла во дворе было тепло, если не сказать жарко. Света нацепила на нос черные очки, поглубже надвинула бейсболку, уселась в скверике, в уютной тени от развесистых лип, подсунула под ноющую поясницу рюкзак и закрыла глаза…

– …Корнеева, подъем! Царство небесное проспишь! – Кто-то нагло и фамильярно тряс ее за плечо.

Света открыла один глаз, проворчала:

– Изыди, нечистый.

Иван Рожок, а это именно он пытался призвать ее к порядку, совсем не обиделся, присел рядом и сказал ехидно:

– Извини, я как-то забыл, что на лекциях ты все время спишь. Увлекся.

– Увлекся он. – Света потянулась. – А меня из-за твоих увлечений с лекции турнули.

Иван многозначительно хмыкнул, но в полемику предпочел не вступать и спросил вполне миролюбиво:

– А чего он до тебя докопался?

– Кто?

– Декан.

– Работа ему моя, понимаешь ли, не нравится.

– А он знает, где ты работаешь?

– Как видишь. – Света, покрутив головой, запоздало поинтересовалась: – А Ритка где?

– Отпросилась. Занемогла наша красавица.

– Да что ты говоришь?! – Света всплеснула руками. – А на лекции была здоровее всех здоровых.

– Вот и училась бы у нее, как сухой из воды выходить, – посоветовал Иван. – Ритка никогда ни с кем не конфликтует. Не учит же ни хрена и при этом крепкая хорошистка. А все почему? – Он поднял вверх указательный палец. – Потому что понимает, что такое человеческий фактор.

– Человеческого фактора, Ваня, мне на работе выше крыши хватает, – Света решительно встала. – Пойдем, а то на пару опоздаем.

На пару они не опоздали, но Свету это не спасло. Интуиция не зря нашептывала, что если утро началось не с дуги, то и весь день пойдет наперекос. Так оно и вышло. В расписании занятий произошли изменения, и вместо милейшей Евгении Евгеньевны в аудиторию заявилась Марья Сановна, мымра, каких поискать, и, между прочим, супруга декана. Она окинула разом сникшую компанию орлиным взором, причем Свете показалось, что на ней взор задержался дольше, чем на остальных. Ох, не к добру это…

Интуиция не подвела. Вместо опроса Марья Сановна устроила фейсконтроль. Естественно, ей не понравился именно Светин фейс.

– Корнеева, что у вас с лицом? – прошипела она.

Вообще-то, с лицом у нее было все более или менее нормально, если не принимать во внимание синяки под глазами, появившиеся после бессонной ночи.

– А что с моим лицом? – на всякий случай уточнила Света.

– Оно у вас, как… – Марья Сановна не договорила, уставившись теперь на ее руки.

Руки как руки. Ну да, маникюр ярковат, но его в универе еще никто не запрещал, как и синяки под глазами. Можно подумать, ей самой так уж нравится алый лак. Это все издержки профессии – ее руки всегда должны находиться в идеальном состоянии и обращать на себя внимание в том числе ярким маникюром. Конечно, вернувшись домой, лак стоило стереть, но теперь уже что…

– Извольте покинуть аудиторию, – Марья Сановна взмахнула рукой в направлении двери.

– Почему? – Вот дурная у нее привычка докапываться до сути вещей. И без того же ясно – почему. Потому что эта мымра имеет на нее зуб. Наверняка супружник наябедничал.

– Потому что ваш внешний вид не соответствует высокому званию российского студента, – отчеканила Марья Сановна.

– Что-то я не видела в университетском уставе пункта, касающегося цвета ногтей, – буркнула Света, недовольно косясь на делающего ей предупредительные знаки Ивана.

– Корнеева, вам что-то не нравится? – Марья Сановна растянула губы в недоброй улыбке. – Так сходите в деканат, пожалуйтесь на преподавательский произвол.

Вот, значит, как! Выходит, у них там не только семейный подряд, но еще и круговая порука! Ладно, видит бог, она не хотела опускаться до грубого шантажа, но если миром не получается…

Света собрала вещи, посмотрела на застывшую каменным истуканом Марью Сановну.

– Всего хорошего! – В конце концов, ей же еще и лучше, сейчас поедет домой и выспится наконец по-человечески.

– Рано расслабились, Корнеева, – Марья Сановна мстительно блеснула очами. – Встретимся в субботу на отработке!

Все, если у Светы еще оставались сомнения, то после этих слов они рассеялись как предрассветный туман. Сегодня же надо будет попросить Лешку, чтобы сбросил ей на диск запись, на которой пьяный в зюзю декан обнимается с девицей легкого поведения и просаживает денежки из семейного бюджета за игральным столом. А на что он рассчитывал?! Думал, что будет ее прессовать, а она и ответить не сможет? Забыл, видать, старый хрыч, что в казино ведется постоянное видеонаблюдение. Хорошо бы Лешка работал сегодня в ночную смену, потому что с его напарником договориться не получится, а время идет, и хотелось бы к завтрашней встрече с деканом быть во всеоружии.

Несмотря на то что до полудня оставалось еще много времени, солнце уже палило вовсю. Света чертыхнулась, достала из рюкзака бейсболку, надвинула ее на самый нос. С солнцем у Светы с детства были очень сложные отношения. Солнце ее не любило, ну и она, разумеется, отвечала ему взаимностью.

А о какой любви может идти речь, когда ты – альбинос, и солнечный свет для тебя не то чтобы смертелен, но достаточно неприятен? Это только обывателям кажется, что альбинизм – чисто косметический дефект, а на самом деле проблема куда серьезнее. Светлую кожу можно запудрить или замазать тональным кремом. Волосы, брови и ресницы – покрасить. Проблема с чересчур светлыми, до прозрачности, глазами решается с помощью цветных контактных линз. Принимая во внимание арсенал имеющихся у современной женщины косметических средств, устранить недостатки во внешности легко. Основная же неприятность заключается в другом: в повышенной светочувствительности. Кожа, лишенная меланина, сгорает практически мгновенно, покрывается волдырями, потом очень долго шелушится. Примерно та же беда творится с глазами: от солнечного света на сетчатке могут появиться самые настоящие ожоги. Постоянно приходится щуриться, зимой и летом ходить в солнцезащитных очках. Казалось бы, мелочь, а очки многих раздражают. Людям гораздо комфортнее, когда они видят глаза собеседника. И с одеждой возникают проблемы: кофточки с коротким рукавом днем не поносишь, мини-юбки тоже. Вернее, поносить-то можно, но недолго. А вот расплачиваться за эту красоту и сексуальность придется много дней, потому что даже солнцезащитные кремы не спасают кожу от ожогов.

Вот именно из-за этих неприятностей Света предпочитала темное время суток и межсезонье, хотя глубоко в душе мечтала о море и жарком пляже. Это, конечно, и вовсе не достижимо, но так хочется…

В ее крохотной квартире царил кавардак. Ничего удивительного – она сама же это безобразие и сотворила. После ночной смены в казино между работой и учебой у нее оставалось чуть больше часа на то, чтобы принять душ, смыть с кожи и волос запах сигаретного дыма, переодеться и выпить чашечку кофе для бодрости. Времени на то, чтобы разложить вещи по своим местам, не оставалось. Единственное, чего она себе не позволяла ни при каком раскладе, – это грязную посуду в мойке. За грязную посуду ее особенно сильно ругал дед, пока был жив…

Обычно Свете не ставили две ночи подряд, но у сменщицы Лоры Степановой заболел ребенок, и прошлой ночью пришлось выйти сверхурочно. А будущая ночь – это уже ее законная. Две ночи на ногах и без сна она точно не выдержит, так что черт с ним, с порядком, сначала нужно отоспаться.

Отоспаться Свете не дали. Стоило только задремать, как затрезвонил мобильник. Не открывая глаз, она нашарила на тумбочке телефон, поднесла к уху и гаркнула во все горло:

– Ритка, я тебя убью!

В трубке послышалось сначала глупое хихиканье, а уже потом голос подруги:

– Угадай, куда я сейчас собираюсь.

– Не знаю, – застонала Света.

– Я собираюсь в то самое место.

– Какое то самое место?

– То самое, про которое мне никому нельзя рассказывать.

– Ну так и не рассказывай. Зачем звонишь-то?

– Как думаешь, какое мне платье надеть? – Ритка ничуть не смутилась. – Он сказал, чтобы обязательно было вечернее платье. Ну, так какое: бирюзовое или черное?

– Ритка, иди к черту! Мне через пару часов опять на работу, – свободной рукой Света помассировала раскалывающийся от боли висок. Кажется, придется пить обезболивающее, потому что если она не выпьет его сейчас, потом станет совсем плохо, а впереди еще одна бессонная ночь.

– Правильно, я тоже думаю, что бирюзовое больше подходит к случаю, – сказала Ритка. – Я в нем вся такая трогательно-невинная.

На мгновение Света даже позабыла про головную боль. Трогательно-невинная! И это после надцатой по счету «любви с первого взгляда».

– Но, с другой стороны, в черном я вся такая роковая, – не унималась подруга. – Опять же, черное стройнит.

– Иди в черном, – Света сползла с дивана, нашарила в сумке таблетки, побрела на кухню за стаканом воды.

– Или все-таки бирюзовое? – вопрошал тем временем мобильник.

– Ритка, иди вообще без платья – произведешь фурор!

– У них, кажется, без платьев не принято. Они ж не нудисты.

– А кто они?

– Не могу сказать, – подруга горестно вздохнула. Чувствовалось, что поделиться секретом Ритке хотелось до зарезу, но, похоже, таинственный незнакомец взял ее в нешуточный оборот, если она не рассказывает о своих планах даже лучшей подруге. – Ты бы видела его тачку! Это же бэтмен-мобиль, а не машина! – сообщила Ритка доверительным шепотом. – Снаружи черная-черная, а изнутри отделана красной кожей. Стоит, наверное, дурных денег. Корнеева, кажется, я влюбилась насмерть.

– В бэтмен-мобиль? – Таблетка застряла на полпути и не желала двигаться дальше. Света сделала глоток воды, покашляла.

– Да при чем здесь бэтмен-мобиль? – обиделась Ритка. – Я влюбилась в его хозяина. Он такой необычный.

– Рита, во-первых, ты повторяешься, – таблетка наконец проскользнула в желудок, – а во-вторых, будешь болтать – опоздаешь на свидание. Скажи хоть, это твое загадочное место, про которое нельзя говорить, в городе?

– За городом. Так что с платьем?

– Хоть бы что, – буркнула Света. – Ты там смотри, не позволяй этому бэтмену голову себе дурить и денег с собой на всякий случай возьми.

– Зачем? – удивилась Ритка.

– На обратную дорогу. А то мало ли, вдруг бэтмен-мобиль сломается.

– Вот умеешь ты поддержать, Корнеева. И откуда в тебе столько пессимизма?

– Я не пессимист, я реалист. И бэтменов всяких разных насмотрелась, причем в среде их естественного обитания.

– Мой не такой, – сказала Ритка убежденно.

– Не обольщайся, все они одинаковые. – Конечно, у подруги романтическое свидание, но нельзя же быть такой неисправимой идеалисткой. Кто-то должен отобрать у нее розовые очки. – Ладно, Рит, развлекайся и мне звони, если что.

– «Если что» не случится, – заверила ее подружка и отключилась.

Света покачала головой, положила мобильный на кухонный стол, сама уселась тут же на табуретку. Все, стараниями Ритки сон как ветром сдуло. Она осмотрелась – самое время для генеральной уборки. Завтра пятница, впереди выходные, пусть не совсем полноценные – в воскресенье в ночную смену выходить, – зато, если удастся разжиться диском с компроматом на декана, про субботнюю отработку можно будет забыть. Вряд ли декан захочет, чтобы запись попала в руки его благоверной. Света улыбнулась. Получается, что относительно свободными у нее будут и суббота, и воскресенье. Это ж какая роскошь! Сейчас надо только поднапрячься, сделать уборку, перегладить ворох скопившегося за неделю белья – в общем, поработать на благо своего светлого будущего. А то, что не выспалась… Ну что ж, как раз для таких форс-мажорных обстоятельств и придуманы энергетические напитки.

В казино Света пришла на полчаса раньше, специально, чтобы иметь возможность осуществить свой иезуитский план с компроматом. Хоть здесь ей повезло – на смене был Лешка, значит, есть шанс договориться. Лешка немного поартачился, но потом согласился-таки просмотреть запись за прошлую субботу.

– Ничего не обещаю, – сообщил он, включая аппаратуру. – Сначала сам гляну что к чему, а уж потом решу. Время-то хоть какое? С какой камеры смотреть?

Света нахмурилась, припоминая.

– Время около двенадцати ночи, вторая камера, – она осторожно погладила Лешку по плечу. – Лешенька, ну, пожалуйста, мне очень нужно.

– Всем что-то нужно, – проворчал тот, колдуя над клавиатурой, – а мне потом Борман башку снесет.

– А он и не узнает, я ж специально пораньше пришла, чтобы у тебя проблем с начальством не возникло.

– Предусмотрительная, да? – Лешка кивнул на монитор, на котором мелькали кадры ускоренной перемотки. – Ну, смотри, который из этих удальцов тебе нужен.

– Рано, – Света покачала головой. – Чуть вперед прокрути. Стоп!

Лешка нажал на паузу, и на экране застыла блаженно жмурящаяся морда декана.

– Этот?

– Он самый. Значит, мне нужно с этого момента и до того, как он закончит лапать проститутку.

– Подожди. Надо ей, видите ли, а кто он вообще такой?

– Да так, козел один.

– Он, может быть, и козел, но в первую очередь клиент казино. Смотри, Света, если ты задумала что-нибудь противозаконное…

– Леш, – она сложила руки в умоляющем жесте, – ну посмотри на меня! Я же олицетворение законопослушности.

– А этот, – Лешка кивнул на экран, на котором в этот самый момент декан гладил проститутку по заднице, – олицетворение чего?

– Вот тебе наглядная иллюстрация, – Света поморщилась. – В общем, он мой декан. Он мне прохода не дает, вот и решила подстраховаться.

– В каком смысле прохода не дает? Домогается, что ли? – Лешка грозно нахмурился.

Света на секунду задумалась. Конечно, о физическом насилии речь не идет, а как насчет морального?..

– Домогается, – сказала она и для пущей убедительности потупила очи.

– Так, может, я ему просто морду набью? – предложил сердобольный Лешка.

– Не надо ему морду бить, мы все цивилизованно решим. Пригрожу, что покажу это безобразие его жене, – и все дела.

– Физическое внушение – оно как-то надежнее, а то мало ли что? Вдруг жаловаться прибежит. Информация-то конфиденциальная.

– Не прибежит, ему же самому лишний шум не нужен.

– Эх, подведешь ты меня когда-нибудь под монастырь, – Лешка отправил в дисковод услужливо подсунутый Светой диск. – Имей в виду: если меня подпалят и с работы турнут, я к тебе жить приду.

– Не подпалят, – Света чмокнула его в щеку. – Спасибо, Лешенька, ты настоящий друг.

Лешка пробурчал в ответ что-то невразумительное и расплылся в довольной ухмылке:

– Вьешь ты из меня веревки, Корнеева.

Она не стала спорить, энергично покивала, сказала с придыханием:

– Алексей, ты мой герой!

– Да ладно тебе, – его улыбка стала еще шире. – Заходи почаще, а то тут скука неимоверная.

– Так уж и скука, – Света спрятала в сумочку диск с компроматом. – Может, математик сегодня придет, вот и повеселитесь.

«Математиками» они называли тех чудаков, которые играли в рулетку не просто так, а по системе. По роду службы Света была знакома с дюжиной таких «беспроигрышных» систем. В теории они выглядели гладко и иногда даже логично, но теория и практика – совершенно разные вещи. И Света, вот уже без малого три года отработав крупье, знала это как никто другой. В казино нет и не может быть системы. Выигрыш – это всегда случайность, улыбка фортуны. Иногда, правда, выигрыш может стать результатом нечистоплотной игры или использования подручных средств. На курсах им рассказывали про парочку английских парней, которые вмонтировали мини-компьютер в мобильный телефон. Компьютер этот вроде бы просчитывал скорость вращения рулетки и вероятность выпадения того или иного числа. Говорят, те ребята сорвали очень большой куш, правда, однократно, больше их на порог казино не пустили. Но тот случай – скорее исключение из правил, чем закономерность.

В постоянных Светиных клиентах числился один весьма приятный интеллигентный дяденька из числа вялотекущих лудоманов, который был абсолютно уверен, что выиграть можно, изучив и просчитав технику и силу броска крупье. Свои безобидные изыскания он проводил за Светиным столом, мелким выигрышам радовался как ребенок и приписывал их исключительно своей гениальной системе, хотя Света прекрасно понимала, что никакая это не система, а чистейшей воды теория вероятностей. Дяденька был безобидным, проигрывал гораздо больше, чем выигрывал, поэтому на его причуды администрация казино смотрела сквозь пальцы. А вот к остальным «математикам» отношение было не столь лояльным. Иногда, хоть и крайне редко, среди них попадались подозрительно везучие товарищи. За такими наблюдали с особенным вниманием и, когда их выигрыш достигал некоей «критической массы», вежливо, но настойчиво просили покинуть заведение. В случае, если клиент попадался особо непонятливый и строптивый, просьбы сопровождались физическим внушением. Как любила говаривать Светина начальница Ангелина Леонидовна: «Игорный дом – это не благотворительный фонд, это машина для зарабатывания денег, и задача персонала своевременно выявлять и нейтрализовывать всякого рода везунчиков».

Вот как раз один из таких «математиков»-везунчиков и нарисовался на горизонте четыре дня назад. Первый его визит пришелся на Светину смену, и стол для игры он выбрал именно ее. Наверное, решил, что если она самая молодая из крупье, то ничего подозрительного не заметит. Поначалу она и не заметила. Клиент как клиент, с виду ничего особенного. Лет около тридцати – тридцати пяти, из-за сизой щетины не определишь точнее. Лицо симпатичное, лишь самую малость мрачноватое, но не одержимое игрой, как у некоторых, а так, в меру заинтересованное. Одет без изысков: в джинсы и кожаный пиджак. Не пьет, не курит, пошлых шуток в ее адрес не отпускает – в общем, идеальный клиент. Был бы идеальным, если бы не оказался «математиком»…

«Математика» Света вычисляла по глазам. Когда человек в уме производит расчеты, это сразу видно: взгляд становится сосредоточенным и слегка отрешенным. С обычными игроками все иначе. На их лицах, как правило, отражается масса разнокалиберных страстей и эмоций, спектр которых весьма широк: от предвосхищения скорой победы до ярости из-за проигрыша.

Этот парень точно был «математиком», но как ни старалась Света вычислить его систему, ничего путного у нее не выходило. А система была, причем какая-то на удивление действенная. Он стал выигрывать примерно через час после начала игры, при этом старался не привлекать к себе излишнего внимания, ставки увеличивал по чуть-чуть, а еще через три часа, на самом пике везения, взял и свернул игру. Ни один нормальный игрок так не поступит. Если фортуна тебе улыбается, надо выжимать из ситуации все по максимуму. Этот выжимать не стал, потому что у него была система, а система – это антипод азарта. Никакой интуиции, никаких заклинаний богов, лишь трезвая голова и чистый расчет. А еще невиданная щедрость – двести долларов чаевых. Точно «математик».

Следующей ночью «математик» не пришел, но зато нарисовался днем и продолжил испытывать свою систему на деле, к слову, весьма успешно. А минувшей ночью парень вновь появился за Светиным столом. Вел он себя по-прежнему осторожно, но уже чуть наглее и ровно через четыре часа ушел с весьма приличной суммой, не забыв оставить хорошие чаевые.

Чаевые – это, конечно, очень приятно, лишние двести баксов в хозяйстве пригодятся, но работа есть работа, и Ангелину Леонидовну Света все-таки в известность о «математике» поставила. Правда, оказалось, что та в курсе, и что Борман, начальник службы безопасности, уже присматривается к подозрительному клиенту.

О том, какие меры могут быть приняты к «математику», Света предпочитала не задумываться. Скорее всего, для начала Борман просто побеседует с ним по-хорошему, разъяснит политику казино. Если клиент окажется сообразительным и благоразумным, дело закончится миром. Если же начнет упрямиться, парням из службы охраны придется использовать более действенные меры вразумления. Вот и весь расклад. У них казино, а не благотворительный фонд, и то, что клиент не жульничал, а всего лишь использовал «беспроигрышную систему», никого волновать не станет. Так даже еще хуже: «беспроигрышная система» – это же кошмар для владельцев игорных домов.

– Он уже пришел? – спросила Света, вглядываясь в лица посетителей на экране наблюдения.

– Рано еще, – Лешка до хруста в суставах потянулся. – Если и заявится, то часикам к двенадцати, не раньше. Свет, а ты в самом деле веришь, что у этого чудика есть система?

– Не знаю, – она пожала плечами.

– А может, с рулеткой что не так? Ну там крен какой?

– Нет никакого крена, ее на днях проверяли.

– А ты ему не подыгрываешь? – Лешка хитро сощурился.

– Я?! – Света задохнулась от возмущения. – Да ты что?!

– Ладно, не обижайся. Это я просто так спросил, не подумавши. Борман материал по нему уже несколько раз просмотрел – вроде все чисто.

– Ну, спасибо, успокоил, – фыркнула Света. – А что, Борман в самом деле считает, что я могу быть причастна?

От этих мыслей в желудке неприятно заныло. Начальника службы безопасности, недаром прозванного Борманом, боялись все сотрудники казино. Было в этом невысоком, лысом мужике, по слухам, отставном полковнике ФСБ, что-то такое, отчего хотелось сразу же раскаяться во всех грехах и начать сотрудничать со следствием. И то, что он обратил на Свету свой пристальный взгляд, было не очень хорошим предзнаменованием.

– Да что ты сразу скисла? – Лешка ободряюще улыбнулся. – У него же работа такая.

– Всех подозревать?

– Нет, следить за порядком. Иди-ка ты лучше, а то засечет тебя здесь – точно проблем не оберемся.

Просить дважды Свету не пришлось. Кому нужны лишние неприятности? Кивнув на прощание Лешке, она выскользнула в коридор. До начала смены оставалось пятнадцать минут, как раз на то, чтобы переодеться.

В игровом зале было непривычно малолюдно. Может, хоть на сей раз повезет и ночь выдастся спокойной.

– Корнеева, – послышался за спиной знакомый голос.

Света обернулась.

– Добрый вечер, Ангелина Леонидовна.

– Добрый, – начальница окинула ее придирчивым взглядом. – Ты сегодня работаешь за пятым столом.

Обычно Света работала за седьмым, но спрашивать, чем вызвано неожиданное перемещение, не стала. Скорее всего, это проверка на вшивость, способ выяснить, есть ли между ней и «математиком» связь. Тут возможны два варианта. Первый – для «математика» важна привязка к конкретному месту, и тогда придется еще раз осмотреть рулетку. И второй – «математик» завязан не на столе, а на крупье. Вот этот второй вариант для Светы самый неприятный. Конечно, она ни в чем не виновата, но попробуй доказать это Борману. Эх, лучше бы «математик» вообще не пришел…

Светины мольбы не были услышаны. «Математик» нарисовался в игровом зале в половине первого, постоял секунду-другую в раздумьях, окинул присутствующих ленивым взглядом и направился в ее сторону. Света мысленно застонала. Все, свидания с Борманом и допроса с пристрастием не миновать. Это в самом лучшем случае, а в худшем и до увольнения недалеко.

– Доброй ночи, – «математик» улыбался ей широко и безмятежно, как старой знакомой. Вот черт…

– Доброй, – Света растянула губы в ответной улыбке. Наверное, получилось не слишком убедительно, потому что «математик» удивленно вскинул брови.

– Вы сегодня не в духе? Что-то случилось?

Сказать бы этому уроду, что случилось! А может, и в самом деле сказать? Света скосила взгляд в сторону камеры наблюдения. Как раз и момент подходящий: Ангелина Леонидовна отлучилась из зала, а за игровым столом кроме них двоих никого нет. Конечно, это не по правилам, а шпынять ее из-за какого-то проходимца и подозревать в измене – это по правилам?!

– Играем? – Света улыбнулась, на сей раз совершенно искренне.

– Ну, разумеется, – «математик» выложил на стол фишки.

Действовать нужно было прямо сейчас, потом может быть уже поздно.

– По какой системе играете? – вежливо поинтересовалась она…

Сабурин

Девчонка-крупье улыбалась и таращилась на него своими светло-серыми, почти прозрачными глазами. Сабурин впервые в жизни видел у женщины такие глаза – холодные, бесстрастные, точно у наемного убийцы. Или это из-за прозрачности? Может, какая-нибудь генетическая аномалия? Скорее всего, так и есть. Глаза эти рыбьи, кожа бледная, волосы белые-белые, точно седые. Рановато ей еще седые волосы. Сколько ей – лет двадцать? Значит, и в самом деле аномалия. Альбинизм. Точно, похоже, что девчонка – альбинос. А то, что брови и ресницы темные, так это ерунда, их и покрасить можно.

Сабурин видел девчонку уже не первый раз, а все никак не мог привыкнуть к ее необычной внешности. Даже и не скажешь, хорошенькая она или уродина. Если смотрит куда-нибудь в сторону, так вроде и ничего, а если таращится прямо на тебя, вот как сейчас, то даже его нервы, крепкие и закаленные, не выдерживают.

Углубившись в эти умозаключения, Сабурин не сразу сообразил, что говорит ему девчонка-крупье. Раньше она с ним вообще не разговаривала, только улыбалась профессионально-отстраненной улыбкой.

– Прошу прощения? – Он нахмурился, пытаясь вникнуть в смысл сказанного.

– Я спрашиваю о вашей системе, – глаза-ледышки смотрели на него, не мигая. – У вас есть какая-то система, и она весьма действенная.

Сабурин мысленно чертыхнулся. Все-таки попался, вычислила какая-то малолетка, да еще так быстро…

А ведь Арсений предупреждал, что действовать нужно осторожно, что в казино не дураки работают, и если поймут, что он пытается кинуть заведение, будут проблемы. Сабурин тогда Арсению не то чтобы не поверил, просто не отнесся к предупреждению с должным вниманием. Конечно, Арсений – математический бог и знает о числах все, но ведь только в теории. А теория с практикой расходятся очень часто. Именно поэтому разработанную другом систему Сабурин всерьез не воспринимал, предпочитал относиться к ней как к забаве и на «полевые испытания» согласился легко. Ладно, одни разок можно попробовать, исключительно ради того, чтобы убедить упрямца Арсения в несостоятельности придуманной им системы. Можно даже баксов сто потратить на эту бесполезную идею, лишь бы друг успокоился и направил свою неуемную энергию в более перспективное русло.

В общем, об осторожности и конспирации в тот самый первый раз Сабурин не думал, потому как твердо верил, что играть в азартные игры с казино – равно как и с государством – дохлый номер. Не росли бы игорные дома как грибы после дождя, если бы содержание их было убыточным.

– Помнишь, как нужно считать? – спросил на прощание Арсений. Выглядел друг при этом так, точно это он сам, а не Сабурин отправляется на штурм казино.

– Помню.

– А поправку когда нужно использовать, помнишь?

– Да помню я все! Сеня, не переживай.

– И когда начнешь выигрывать, не суетись, держи себя в руках. Три-четыре раза выиграешь – и уходи.

– Договорились, – Сабурин, который в успех авантюры не верил, энергично кивнул, а мысленно добавил: «Уйду сразу, как только закончатся деньги, друг мой Сеня».

Он выбрал казино наугад, практически первое попавшееся. А чего суетиться, когда результат и так ясен? Был соблазн плюнуть на испытание и сыграть как бог на душу положит, но совесть взяла верх, и Сабурин решил играть по системе.

Нельзя сказать, что стол, за которым работала девочка-альбинос, он выбрал специально. Просто ее белая как лунь головка невольно привлекала внимание. Сабурин сделал ставку и проиграл. Ничего удивительного. Во-первых, теорию вероятностей еще никто не отменял, а во-вторых, Арсений предупреждал, что именно так все и будет: четыре проигрыша по мелочи, а потом крупная ставка и выигрыш, еще три-четыре проигрыша по мелочи и снова крупный выигрыш. А вот дальше, если вдруг зафартит, уже нужно применять поправку, но до этого дело не дойдет.

То ли фортуна в тот раз была на его стороне, то ли расчеты Арсения оказались верны, но все прошло как по нотам. Именно так, как и предсказывал друг. После того как перед ошалевшим от небывалого везения Сабуриным оказалась гора фишек, появился соблазн продолжить игру. Он уже почти поддался этому соблазну, но в самый последний момент передумал. Арсений расстроится, если чистота эксперимента будет нарушена. Он и так выиграл вполне приличную сумму: пришел с сотней баксов, а уходит почти с двумя тысячами. Чтобы умилостивить госпожу Удачу, Сабурин сунул девчонке-крупье двести долларов – кто знает, может, она тоже часть его фарта? – а по пути домой зашел в круглосуточный магазин, купил армянского коньяку и всевозможной закуси. Надо же как-то отметить начинание.

Несмотря на предрассветный час, Арсений не спал. В ответ на звонок дверь открылась почти незамедлительно.

– Ну как? – От нетерпения друг едва не подпрыгивал в своем инвалидном кресле. – Получилось?!

– Все, как ты и предсказывал! – Сабурин поставил пакеты с провиантом на пол, сбросил ботинки.

– А там что? – Арсений кивнул на пакеты.

– Там еда и выпивка. Или ты по ночам не ешь?

– Я вообще только по ночам и ем, – друг подхватил пакеты, покатился на кухню.

Что верно, то верно, Арсений вообще предпочитал ночной образ жизни. Днем мог не вылезать из постели, зато к вечеру активизировался и ночи напролет просиживал за компьютером. Вот и сейчас из комнаты доносилось тихое жужжание системника.

Они были знакомы давно, с самого детства. До пятого класса учились в одной школе, а потом с Арсением случилось несчастье: упал с велосипеда, ударился спиной о бордюр. В результате – перелом позвоночника, травма спинного мозга и паралич. Они тогда были в таком наивном возрасте, когда твердо веришь, что смерти нет, и самая опасная болезнь – это ангина, а тут такое страшное – паралич. И не на пару дней или недель, а на всю жизнь, навсегда. Арсений, кажется, понял это самым последним, долго не верил, пытался выбраться из ненавистного инвалидного кресла, падал, расшибал в кровь лицо, набивал синяки и шишки и снова пытался встать на ноги. Он сражался с неизбежным почти год, в одиночку, потому что остальные – родители, врачи и друзья – уже смирились, а потом вдруг успокоился. Или смирился. Сабурин никогда его об этом не спрашивал, не хотел бередить старую рану. В тот год, что Арсений боролся с неизбежным, друзья его забыли. И не потому, что такие плохие, а потому, что они были детьми, а дети – существа в равной мере искренние и жестокие. Изображать сострадание и тяготиться чужой бедой они не умеют. Зачем? Ведь намного проще и естественнее забыть. Да и видеть доказательства того, что жизнь далеко не так совершенна, не хочется.

Виталик Сабурин мало чем отличался от своих товарищей и наверняка последовал бы их примеру, если бы не одно «но» – с Арсением ему было интересно. Да, с ним больше не погоняешь на велике и не поиграешь в футбол. Зато он мог из бесполезных железок собрать самого настоящего робота на дистанционном управлении, мог починить плеер и построить удивительно красивый макет парусника. Но даже не это главное. Арсений не только создавал все эти чудесные вещи, но еще и учил Виталика самого делать их. И историй всяких разных он знал бесконечное множество, и рассказывать их умел так интересно, что аж дух захватывало. Особенно страшилки на ночь глядя. Виталик не знал, откуда берутся эти невероятные истории, наверное, большей частью из книг, которыми был заставлен огромный книжный шкаф в комнате Арсения. Самые же интересные и самые жуткие рассказы друг, скорее всего, придумывал сам. В этом Виталик почти не сомневался.

Они вместе взрослели, вместе вступили сначала в бестолковый подростковый период, а потом и во взрослую жизнь. Их симбиоз получился полноценным и взаимовыгодным, потому что через Виталика Арсений контактировал с внешним миром, получал необходимую информацию и впечатления. Сабурин, оказывается, был не хуже Всемирной паутины. Этим можно было гордиться, потому что Интернет со временем заменил другу реальность, отодвинул все другие радости жизни на второй план. Все, кроме дружбы с Сабуриным.

– О, и Силантия не забыл! – послышался из кухни радостный голос Арсения. – Эй, Силантий, Бурый тебе пожрать принес!

Он еще не успел договорить, как из комнаты вышел Силантий – здоровенный одноглазый котяра с порванным в бесчисленных дворовых боях ухом. Не удостоив гостя даже взглядом, Силантий проследовал на кухню. Вот ведь полосатый паразит! Знает же, что все самое вкусное ему приносит именно Сабурин, а все равно игнорирует его, не желает принимать в ближний круг. В ближнем кругу у Силантия числятся единицы: любимый хозяин, соседская кошка Люсинда, судя по регулярному и разномастному потомству та еще ветреница, и дворничиха тетя Дуся. Причем понять причину привязанности Силантия к этой крикливой, вечно пьяной даме Сабурин не мог, как ни старался. Сам неоднократно видел, как тетя Дуся охаживала Силантия веником и называла одноглазым иродом, а кот все равно души в ней не чаял, терся о ноги, преданно заглядывал в глаза. Наверное, в этом труднообъяснимом случае срабатывал принцип, озвученный еще Александром Сергеевичем: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Только применим он был не к женщинам, а к тонко организованной кошачьей душе.

В ту ночь они с Арсением на радостях напились. Причем друг по большей части прославлял теорию, а Сабурин – практику. Как ни крути, а две тысячи баксов на дороге не валяются. У Арсения вон кресло скрипит, того и гляди сломается, да и сабуринской «бээмвушке» не повредит кое-какой ремонт.

На следующий день Сабурин не пошел в казино: отчасти из-за жесточайшего похмелья, а отчасти из соображений осторожности. Арсений считал, что очередной набег можно повторить не раньше, чем через неделю, а Сабурин был убежден, что бояться нечего. Они же не играют по-крупному, а кто станет обращать внимание на мелочовку? В общем, через день он снова оказался в казино, а прошлой ночью за столом девочки-альбиноса выиграл аж целых шесть штук. Принимая во внимание то, что ставки на сей раз были посерьезнее, и учитывая заложенные в расчет обязательные проигрыши, выглядело это вовсе не подозрительно. Зря Арсений волновался, никто ничего не замечает…

…Оказывается, замечают. Вот, к примеру, девчонка-крупье заметила. И мало того что заметила, так еще и в лоб про систему спросила.

– Вы шутите? – Сабурин улыбнулся как можно безмятежнее.

– Не шучу, – в глазах-льдинках зажегся злой огонек. – Охрана казино в курсе, что вы – «математик».

– Кто я? – спросил он растерянно.

– «Математик» – человек, просчитывающий игру.

– В этом есть что-то противозаконное?

– Нет, но администрации ваши действия неприятны.

– Ваше заявление стоит расценивать как угрозу? – Сабурин нахмурился.

– Давайте вы сделаете ставку, а потом мы поговорим, – девчонка скосила глаза куда-то вверх и влево. Сабурин проследил за ее взглядом. Все понятно – камеры видеонаблюдения.

– Десять на черное, – он выложил на стол фишки.

– Ставка сделана, – девчонка крутанула рулетку, бросила шарик.

Сабурин проиграл.

– Поговорим? – спросил он, наблюдая, как уплывают его денежки.

– Хорошо, – девчонка улыбнулась самыми уголками губ. – Я не угрожаю, я вас просто предупреждаю. Если вы продолжите в том же духе, у вас могут возникнуть определенные неприятности.

– Какие именно?

– Наш начальник службы безопасности очень непредсказуемый человек, – намек на улыбку исчез с бледного лица, взгляд снова стал непроницаемым. – Еще ставка?

– Да, пожалуй.

Сабурин поставил двадцать на красное, просто так, безо всякой системы, и снова проиграл. Девчонка-крупье, как ему показалось, не без удовольствия заграбастала фишки.

– Вам лучше отказаться от своей системы, – сказала она шепотом, – по крайней мере, в нашем казино этот номер больше не пройдет, потому что… – Она не договорила, вся подобралась.

Сабурин затылком почувствовал, что за ними кто-то наблюдает. Оборачиваться и выяснять, чей это взгляд пытается просверлить в его черепе дырку, он не стал.

– Что-то мне сегодня не везет, – сказал он с тоской в голосе. – А давайте-ка попробуем еще раз.

– С удовольствием, – ему показалось, что девчонка вздохнула с облегчением. Интересно, ей-то чего бояться?

– Один момент, – Сабурин обернулся, сделал знак официанту и заодно осмотрел зал. Источник раздражения он вычислил безошибочно. Невысокий лысый мужик в наглухо застегнутом пиджаке стоял всего в паре метров от их стола. На Сабурина мужик не смотрел, что-то говорил поджарой даме средних лет, но и без того было ясно – вот он, главный здешний каратель.

– Зачем вы мне помогаете? – спросил Сабурин, когда начальник службы безопасности направился к выходу из зала.

– Я помогаю не вам, а себе. Из-за вашей подозрительной везучести у меня могут возникнуть неприятности, – девчонка поморщилась.

– Насколько серьезные?

– Еще не знаю.

Он все понял. Девчонка боится, что ее могут заподозрить в сговоре с ним и турнуть с работы, а то и еще чего похуже сделать, от этого типа, начальника службы безопасности, можно всякого ожидать. Сабурину доводилось встречать таких в своей беспокойной и насыщенной событиями жизни. Это не человек, это профессионал-фанатик. И еще неизвестно, чего там больше: профессионализма или фанатизма. Такой, будь его воля, ставил бы к стенке и за куда меньшие прегрешения, чем сговор с клиентом.

– Вы были моим талисманом, – сказал он девчонке доверительным шепотом, – но сегодня мне почему-то не везет.

– Может, есть смысл попытать удачу за другим столом? – вежливо осведомилась она.

– Пожалуй, вы правы. А не подскажете, какой стол у вас здесь наиболее перспективный?

В глазах-льдинках блеснул и тут же погас озорной огонек.

– Шансы на выигрыш не зависят от выбора игрового стола, равно как и от личности крупье.

– А от чего они зависят?

– Раньше я думала, что ни от чего, а сейчас даже не знаю, что и ответить, – это она, видимо, намекает на систему Арсения.

– Ну что ж, было очень приятно с вами пообщаться, – Сабурин галантно поклонился девчонке и, прихватив бокал с коктейлем, направился к соседнему столу.

Краем глаза он успел заметить, что начальник службы безопасности снова нарисовался в зале. Непонятно, следил ли этот тип непосредственно за ним, Сабуриным, или просто наблюдал за порядком. По правде говоря, Сабурин не был склонен преувеличивать значимость своей скромной персоны. Скорее всего, в глазах местных церберов он всего лишь мелкая сошка, но поостеречься все-таки стоит.

Избранница

Клиент попался сообразительный. Когда парень направился к другому столу, Света вздохнула с облегчением, украдкой вытерла об юбку вспотевшие ладони. Может быть, ей повезет и допроса с пристрастием удастся избежать. Главное, чтобы «математик» не взялся за старое или взялся – черт с ним, – но не в этом казино.

Дальше все пошло своим чередом, но надежда на то, что смена выдастся спокойной, не оправдалась. К полуночи народ повалил валом, и на мысли о «математике» просто не осталось ни сил, ни времени. К моменту долгожданного перерыва Света чувствовала себя как выжатый лимон. Вот он и сказывается – недосып. Сейчас самое время приложиться к баночке с энерготоником.

В комнате для отдыха никого не было. Света с мученическим стоном рухнула в глубокое кресло, вытянула гудящие ноги. Был соблазн сбросить туфли, но она не стала: ступни отекли, и засунуть их потом обратно в узкие лодочки будет весьма проблематично. Вместо этого Света пошарила в сумке в поисках мобильного. Скорее всего, Ритка звонила, и не один раз, надо бы перезвонить, узнать, как там у нее дела. Мобильника в сумке не оказалось. Да и откуда ему там взяться, если она забыла его на кухонном столе. Вот ведь незадача! Завтра Ритка изведет ее упреками, да и непривычно как-то без телефона.

Когда Света вернулась в зал, «математика» там уже не было. А может, и был, но затерялся в толпе посетителей. Конечно, Борман не дурак, может сложить два и два и заподозрить, что она предупредила клиента, но ведь доказательств-то никаких!

Энерготоника хватило еще на пару часов, а потом снова накатила усталость. И клиенты сегодня все как один противные. Замордовали уже, честное слово. Скорее бы закончилась смена!

– Корнеева, – ей на плечо легла мягкая ладонь.

– Слушаю вас, Ангелина Леонидовна, – Света попыталась улыбнуться максимально бодро и приветливо.

– Выглядишь усталой, – начальница неодобрительно покачала головой. – Синяки вон под глазами.

– Так ведь две ночи подряд без сна.

– А день тебе на что?

– На учебу.

– Ох, грехи мои тяжкие! – Ангелина Леонидовна возвела глаза к потолку. – Сплошные проблемы с этой молодежью. У одной ребенок каждый месяц болеет, второй выспаться некогда, третья соседей снизу затопила.

– Кто соседей затопил? – спросила Света не столько из любопытства, сколько из вежливости.

– Так ты, Корнеева, и затопила. Только что звонила какая-то истеричная тетка, орала, что у нее с потолка льется вода, а попасть к тебе в квартиру, чтобы перекрыть воду, аварийка не может, потому что ты, шалава такая, ночами по всяким злачным местам шастаешь, – процитировала начальница и поморщилась, не то от воспоминаний об истеричной тетке, не то от Светиной безалаберности.

– Соседка снизу? Аделаида Карловна!.. – У Светы похолодело внутри. Если она и в самом деле затопила эту мымру, ей конец. Ада ее со свету сживет, а перед этим по судам затаскает. Хобби у нее такое – со всеми судиться.

– Не знаю, эта ненормальная не представилась, – Ангелина Леонидовна нервно дернула плечом. – Орала как резаная, грозилась всех под суд отдать.

– Точно Ада, – Света лихорадочно дернула ворот блузки и с мольбой посмотрела на начальницу. – Ангелина Леонидовна, мне бы домой.

– Да я уж поняла, – фыркнула та. – Ладно, беги. От тебя сегодня толку все равно нет, квелая какая-то. Виктора за твой стол поставлю.

– Спасибо, – Света благодарно улыбнулась. Все-таки начальница у нее хорошая: требовательная, но не сволочная, может войти в положение. – Ну, я побежала?

– Беги. Нет, стой! – Ангелина Леонидовна поймала ее за рукав. – Что там с «математиком»? Видела, он за твоим столом начинал играть.

– Начинал, – Света рассеянно кивнула, в мыслях она уже была дома и выслушивала возмущенные вопли Ады.

– Ну и как? Есть там система?

– Вряд ли, – соврала она, – сегодня у него игра вообще не шла, он даже стол сменил. Сказал, что я перестала приносить ему удачу.

– Он тебя за талисман держал? – Начальница усмехнулась.

– Ну, что-то вроде того. Ангелина Леонидовна, можно, я уже полечу? – взмолилась Света.

– Лети, летчица, – начальница поманила пальцем входящего в зал Виктора.

– Витюша, я отработаю! – Света сложила ладони в умоляющем жесте.

– Нужны мне твои отработки, – Виктор флегматично пожал плечами и занял место за столом.

– Не бухти, – прикрикнула на него Ангелина Леонидовна, – сам на прошлой неделе с середины смены ушел. Или уже забыл?

– Так у меня ж причина была уважительная, вы же помните…

Света, не став слушать, какая такая причина побудила коллегу покинуть боевой пост, едва ли не бегом бросилась к выходу из зала.

После духоты казино воздух снаружи казался упоительно свежим, но Свете было не до него. Она повертела головой в поисках такси или хотя бы частника. Ничего! Что же делать? Общественный транспорт уже не ходит. Чтобы вызвать радиотакси, придется возвращаться, а это потерянное время. Ада небось уже строчит заявление в милицию. Нет, лучше бежать прямиком через скверик к таксопарку. Там точно можно будет поймать машину…

Едва ступив на засаженную старыми липами аллею, Света поняла, что совершила ошибку. Если у казино сквер освещался более-менее хорошо, то здесь с каждым шагом окружающая темнота делалась все гуще и осязаемее. Сначала глубокие тени жались по краям аллеи, но постепенно становились наглее и наглее: наползали со всех сторон, гасили желтый свет редких фонарей. В ночной тишине перестук каблуков казался оглушительно громким и каким-то жутким. Света остановилась – эхо ее шагов медленно, точно нехотя, угасло. И в этой зловещей тишине слух успел уловить какой-то другой звук, кажется, тоже шаги, только более тяжелые и размеренные – мужские. Сердце испуганно екнуло, спина моментально покрылась испариной. Света до рези в глазах всматривалась в темноту позади себя – никого. Может, показалось? Или не показалось, но это всего лишь шаги случайного прохожего, какого-нибудь загулявшего пьянчужки или, к примеру, клиента казино. Такси ведь на стоянке нет, вот человек и решил, как она, идти напрямик через сквер…

А что, если это маньяк? Какой-нибудь сумасшедший с огромным тесаком? Что их мало, этих ненормальных? Вон по телику каждый день показывают…

И шаги стихли… Притаился? Или просто сошел с дорожки и крадется сейчас по кустам? Вдруг он уже совсем близко? Ой, мамочки…

Бежать на высоких каблуках неудобно, а снимать туфли не было времени. Ничего, тут немного осталось, метров через сто пятьдесят таксопарк. Можно сказать, нет больше никакой опасности…

Опасность оказалась коварной. Она поджидала Свету впереди, тянула к ней длинные руки, скалилась в жуткой улыбке и пахла чем-то тошнотворным. Она не была похожа на загулявшего пьянчужку или на запоздалого прохожего или даже на маньяка. Она была похожа на… нежить. А еще она оказалась не одна, за спиной первой, самой жуткой, маячили еще две – черные, безмолвные.

Света всхлипнула, отступила на шаг. Осознание того, что от этих троих не уйти, парализовывало, делало ноги ватными. Когда на ее шее сомкнулись холодные пальцы, Света закричала. Крик был последним, что она могла противопоставить обрушившемуся на нее кошмару.

– Не надо бояться, Клер, – голос тягучий, успокаивающий и почти не страшный в отличие от лица.

Теперь она видела это лицо близко-близко. Белая кожа, черные провалы глазниц, растянутые в ласковой улыбке губы, острые клыки. А еще запах, приторно-сладкий, смутно знакомый.

– Все будет хорошо, Клер, – глаза отсвечивают красным, но при этом они совсем не страшные.

И лицо не страшное. Странно, что она испугалась… Вот только запах… запах плохой: бередит душу, выворачивает наизнанку…

– Ты должна пойти с нами, Клер, – пальцы на шее сжимаются чуть сильнее.

Тяжело дышать, но это неважно. Главное – смотреть, не отрываясь, в эти необычные глаза. Если она будет смотреть, то сумеет понять что-то очень важное, то, что постоянно ускользает…

– Вот, хорошая девочка, – в глазах незнакомца отражается луна. Луна красная, как запах. Пахнет красным и чуть-чуть черным. А шее уже не больно, только немного колко и щекотно.

– Я не Клер, – язык не слушается, чужое имя дается с трудом, вязнет на зубах, пахнет желтым.

– Ты получила послание? Где Слеза ангела? – Бледное лицо еще ближе. На губах что-то черное. Или красное, в темноте не разобрать. Ангелы – это такие белые, с крыльями, пахнут золотым… Разве ангелы плачут? Смешно… Смех царапает горло, вырывается изо рта сизым туманом. Смеяться больно. А смотреть на красные луны в глазах незнакомца интересно…

– …Рем, князь велел ее не трогать, – это уже другой голос, обычный, человеческий. Голос торопится и, кажется, боится.

– Ну, пойдем, девочка, – глаза с красными лунами становятся огромными, запах крови щекочет ноздри. Да, это кровь. Кровь пахнет красным и немного черным, если она запекшаяся…

Голова кружится, вместе с ней кружится лицо незнакомца. Как же она сможет пойти с ними, если земля уплывает из-под ног? Земля уплывает, она падает, а ангел плачет…

Рене де Берни. Прованс. Август 1096 г.

Я счастливейший из смертных! Отец нашел выход. Вчера они с аббатом Аланусом долго беседовали со мной и Гуго. Искупление – вот решение всех наших проблем, способ избавиться от родового проклятья. Искупление начнется пятнадцатого августа в день вознесения Богородицы. Так символично, так правильно. Крестовый поход в Святую землю, освобождение Гроба Господня от нечестивцев, очищение души от грехов предков, спасение рода де Берни.

Папа римский уже призвал свою паству восстать на борьбу со злом, и зов его был услышан тысячами сердец. До замка еще с весны стали доходить слухи, что огромное воинство Христово под предводительством бесстрашного рыцаря Вальтера и амьенского монаха Петра Пустынника уже вышло в поход на Иерусалим. Счастливчики! Как же я им завидовал. Представлял, как кто-то другой, а не я, обагрит верный меч кровью проклятых иноверцев, чтобы преклонить колени у Гроба Господня. Я завидовал им даже тогда, когда всю Францию всколыхнула чудовищная весть: в долине Дракона христианское воинство было разбито. Сельджуки, это отродье сатаны, не пощадили никого: ни стариков, ни женщин, ни детей. В той страшной битве пал благородный рыцарь Вальтер, а до стен Византии добрались лишь десятки из тысяч.

Каюсь, тогда я поддался отчаянию и едва не утратил надежду. А вчера… вчера надежда возродилась, а вера моя окрепла неимоверно. Крестовый поход – музыка для души истинно верующего!

Я слушал неспешный рассказ аббата Алануса, и сердце мое трепетало от радости и нетерпения. Сердце чувствовало: разговор этот зашел неспроста. А еще оно боялось, что выбор падет не на меня, а на Гуго. Гуго – старший сын, после смерти отца он унаследует все: и замок, и земли, и… родовое проклятье, следы которого уже видны на его бледной коже и в потухшем взгляде. Нет, отец должен понимать: Гуго нужен здесь, во Франции, а крестоносцем – Господи, какое дивное слово! – должен стать я. Мне всего семнадцать, я молод, я силен, и я пока еще здоров. Я смогу! Не хочу сидеть здесь, в стылом замке, гнить заживо и медленно превращаться в чудовище.

Господь услышал мои мольбы, я увидел ответы на свои вопросы в пристальном взгляде отца и обнадеживающей улыбке аббата.

– Я буду… крестоносцем? – Слова срываются с губ сами, помимо моей воли.

– Крестоносцем, – эхом повторяет Гуго и смотрит на свои скрещенные на груди руки.

– Я списался с епископом Ле Пюи, – аббат Аланус кивает. – Граф Раймунд Тулузский выступает через два дня. У нас мало времени, мой мальчик.

– Да, мало времени, – отец устало трет глаза. Видеть его руки, больше похожие на птичьи лапы, больно и страшно. – Времени никогда не хватает.

– Времени и золота, – снова подает голос Гуго.

Да, брат, как всегда, прав. Год выдался неурожайным, запасов зерна едва хватило, чтобы дотянуть до весны, виноградники вымерзли, крестьяне голодали и роптали. Если б не их суеверный страх перед отцом, не миновать бы беды.

– Я достану деньги, – отец гладит тяжелую золотую цепь на своей груди.

– А оружие? А лошадь и доспехи? – не унимается Гуго. Вечно он так – все портит, все подвергает сомнению.

– Рене, мальчик мой, встань, – голос отца непривычно мягок.

Я послушно поднимаюсь из кресла. Ноги дрожат, руки тоже.

– Я уже стар, – нетерпеливым жестом отец останавливает возражения аббата. – Домашний халат – вот отныне мои доспехи. Заберешь мой меч.

Меч! Настоящий меч, прошедший с отцом не одну битву, напившийся крови сотен врагов, семейная реликвия, которая должна была достаться Гуго, старшему сыну, а досталась мне, младшему. Сейчас Гуго станет возражать и…

– Отец, но как же?! – Старший брат тоже вскакивает с места, смотрит сначала на отца, потом на меня. Я получаю взгляд, полный ненависти.

– Молчать! – У отца страшные глаза, в отблесках горящих в зале факелов они отсвечивают красным. – Я сказал – мои доспехи, мой меч и твой конь!

Конь, черногривый Ураган, единственная любовь и гордость Гуго?.. От коня я лучше откажусь, так будет честнее и… безопаснее.

– И ты молчи! – Отец читает мои мысли еще до того, как я успеваю их озвучить. – Что за рыцарь без боевого коня?! Или ты собираешься идти к Гробу Господню пешком, нацепив рубище пилигрима?

Нет, я не хочу пилигримом, я хочу рыцарем. И чтобы обязательно на плаще был крест – символ веры.

– Все, разговор окончен, – отец сжимает в скрюченных пальцах кубок с густым, как кровь, вином, смотрит на нас с братом поверх кубка и говорит уже спокойнее: – Время позднее, дети мои, идите спать.

В ту ночь я так и не смог уснуть, все представлял себя верхом на черном как ночь Урагане с отцовским мечом в руке. Клер не поверит своим глазам, когда увидит меня.

Клер, моя любовь, сердце мое. Что с ней станется, когда до нее дойдет весть, что я отправляюсь в Святую землю? Она же плачет даже из-за коротких двухдневных разлук, а тут Крестовый поход. Ничего, она поймет. Я уничтожу всех врагов Господа нашего, а потом вернусь домой, богатый, осененный славой великого воителя.

Клер плакала. Видеть, как по румяным щечкам бегут ручейки слез, невыносимо. Мы стояли у старой часовни: Клер плакала, а я не знал, как ее утешить. Она поцеловала меня первой. Едва ощутимое касание губ, горечь слез на щеках – теперь и умирать не страшно.

Клер сказала, что нашьет крест на мой плащ, и обещала никому не отдавать свое сердце до моего возвращения. К замку я шагал окрыленный и опьяненный счастьем, наверное, поэтому слишком поздно заметил идущую мне навстречу тень.

– Радуешься, вор? – Гуго пьян, рыжая борода слиплась от пролитого вина.

Вор? Нет, я не вор, я всего лишь послушный сын.

– Брат, я выполняю волю отца.

– Крестоносец, – Гуго многозначительно смотрит на свой сжатый кулак, и мое сердце трусливо замирает. Гуго старше и сильнее, если будет драка, мне несдобровать. Прошлый раз дело закончилось сломанным ребром. Я неделю харкал кровью, по ночам скрипел зубами от боли и считал, что еще легко отделался.

– Крестоносец – вор, – Гуго прячет кулак за спину. – Ты всегда зарился на мое, маленький ублюдок.

Надо бы обидеться – и на вора, и на ублюдка, но я не обижаюсь. Страх перед братом сильнее гордости. Молчать, не злить его – вот основное правило. Очень скоро меня здесь не будет.

– Ты сдохнешь в своем Крестовом походе! – Гуго сплевывает мне под ноги. – А если тебе, щенок, вдруг удастся выжить, – его длинное, испещренное оспинами лицо теперь близко-близко, а глаза, чуть прищуренные, полыхают дьявольским огнем, – послушайся братского совета, не возвращайся! – Удар под дых сбивает меня с ног, заставляет распластаться на раскалившейся за день земле. – Ты украл моего коня, – доносится сверху шипящий голос, – а я отниму твою любовь.

О ком он? О Клер?.. Нет, Гуго не посмеет, Клер – воспитанница отца.

– Я посмею, – шипение змеей вползает в уши. – И, знаешь что, я разрешаю тебе вернуться, чтобы убедиться в этом…

Сабурин

Пожалуй, будет весьма подозрительно, если он уйдет из казино сразу после разговора с девчонкой. Гораздо разумнее еще пару часиков поиграть. Просто так, бессистемно. А потом надо искать новое казино и впредь быть осторожнее. Если его так легко вычислила какая-то малолетка, значит, хреновый из него конспиратор. Придется над этим подумать.

Без системы игра не шла. Сабурин просадил полторы тысячи, а выиграл какие-то жалкие триста баксов. Все, пора сворачивать лавочку! Он бросил прощальный взгляд на девочку-крупье. Та о чем-то беседовала с менеджером и выглядела при этом растерянной и несчастной. Может, ее отчитывают из-за него? Значит, его жертва в виде проигранных полутора тысяч оказалась напрасной? Ладно, бог с ней. Он сделал все, что в его силах, и в ее разборки с администрацией вмешиваться не собирается. Пора уходить.

Сабурин как раз обменивал фишки на деньги, когда краем глаза заметил девчонку-крупье, спешащую к выходу из казино. Что же все-таки случилось? Неужели отстранили от работы? Присмотреть за ней, что ли?

Пару секунд девчонка постояла на крыльце, повертела белобрысой головой, а потом двинулась в сторону сквера. Опрометчивый поступок: в городе и днем-то всякой швали полно, а тут глубокая ночь. Девчонка либо конченая дура, либо безмерно отважна и отчаянна, либо очень торопится. Сабурин поставил бы на третий вариант. Скорее всего, она просто решила выйти через сквер к таксопарку, чтобы поймать там такси. Он глянул на свою «бээмвуху», притулившуюся черным боком к бордюру. Подвезти, что ли, эту Белоснежку? Оказать, так сказать, ответную услугу? Или не вмешиваться?

Пока Сабурин раздумывал, девчонка перебежала дорогу и углубилась в сквер. Вот ведь бедовая! Он открыл дверцу машины, нашарил под водительским сидением «макаров», сунул его в карман пиджака. Скорее всего, пистолет – излишняя предосторожность, но береженого и бог бережет.

На аллее было темно, хоть глаз выколи. Даже полная луна светила как-то тускло, вполсилы. Приходилось полагаться больше на слух, чем на зрение. Дробный перестук каблуков Белоснежки служил прекрасным ориентиром. Судя по всему, она не просто шла, а бежала. Или боится, или просто очень спешит. Сабурин чертыхнулся, ускорил шаг. Он уже собрался было окликнуть девчонку, когда цоканье каблучков вдруг оборвалось, и почти в ту же секунду послышался сдавленный женский крик. Твою ж мать…

Сабурин достал из кармана пистолет, сошел с асфальтированной дорожки на мягкую землю, осторожно, стараясь не шуметь, двинулся на звук. В тусклом свете горящих далеко впереди фонарей замаячили четыре силуэта. Сабурин пригляделся. Трое были одеты во все черное и почти сливались с темнотой, а четвертой оказалась девчонка, Сабурин узнал ее по белоснежным волосам.

Там, на дорожке, происходило что-то странное. Фигуры стояли неподвижно: двое в черном чуть поодаль, третий, кажется, в обнимку с девчонкой. Этот третий что-то тихо говорил. Что именно, Сабурин не слышал, надо бы подобраться поближе.

От странной компании его отделяло метров пять, когда девчонка вдруг запрокинула голову к небу и засмеялась. Смех этот был таким жутким, что у бывалого и ко многому привычного Сабурина волосы встали дыбом. Если бы он не разговаривал с ней всего каких-то пару часов назад, точно бы решил, что она сумасшедшая, потому что нормальный человек не может так смеяться.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался, а девчонка стала медленно оседать на асфальт. Все, нужно как-то обозначиться, пока не поздно.

– Эй, ребята! А ну-ка оставьте девушку в покое! – Сабурин осторожно выглянул из-за липы. Он, конечно, смелый, но не до безрассудства. Сейчас время такое – отморозков развелось, не ровен час, и пальнуть могут.

…И пальнули. Пуля просвистела совсем близко, впилась в ствол дерева, Сабурин едва успел укрыться. Значит, вот оно как! Значит, по-хорошему эти ублюдки не понимают! Ну что ж, придется по-плохому. Согнувшись в три погибели, он перебрался за соседнюю липу, досчитал до трех, выглянул.

В стане врага произошли изменения. Двое пытались поднять девчонку с земли, третий медленно поворачивался вокруг своей оси, в руках у него что-то подозрительно поблескивало. Сабурин даже знал, что это такое. Получается как минимум один из троицы вооружен – это раз. Девчонку они оставлять в покое не собираются – это два. Похоже, она нужна нападающим настолько сильно, что они рискнули открыть пальбу едва ли не в центре города – это три. И первое, и второе, и третье одинаково плохо. Было бы разумнее оставить все как есть и не взваливать на себя чужие проблемы, но девчонка ему помогла. И неважно, что в первую очередь она заботилась о собственной шкуре. В конце концов, он мужик. Говорить о долге глупо и как-то пафосно. Ладно, скажем, у него перед ней не долг, а должок…

Для начала надо разобраться с тем, у которого ствол. Выстрел прозвучал оглушительно громко. Мужик с пистолетом взвыл, прижал раненую руку к груди. Что, собаки, не ожидали?! Забыли, что на каждую силу есть противосила? Так память легко освежить.

Не дожидаясь, когда по его укрытию начнут палить, Сабурин перекатился за кусты, ближе к аллее, приготовился сделать пару предупредительных выстрелов в воздух, но превентивные меры не понадобились – странная троица исчезла, точно сквозь землю провалилась. На дорожке, уткнувшись лицом в асфальт, осталась лежать девчонка.

По уму, надо было бы осмотреться, подождать, чтобы не стать легкой мишенью, если вдруг кто-нибудь из этих троих решил залечь в засаде, но Сабурин, наплевав на безопасность, рванул вперед. Безрассудно и глупо, но что поделаешь, если вот она, девочка, только руку протяни. Лежит себе и выглядит… неживой.

Так, первым делом проверить пульс. Он перевернул девчонку на спину, сжал шею в области сонных артерий. Пальцы тут же стали мокрыми и липкими. Черт, кажется, ее все-таки порезали. Но пульс вроде ровный.

Некогда разбираться, тут через пару минут народа будет – не протолкнуться, ментов понаедет. Доказывай потом, что стрелял в целях самообороны. Да и не хочется связываться с правоохранительными органами. Сабурин перекинул девчонку через плечо и бегом бросился обратно к казино. Когда до освещенного участка оставалось совсем ничего, усадил ее на землю, притулил спиной к дереву, еще раз осмотрел, теперь уже внимательнее. На шее действительно есть рана, но несерьезная, похожая на глубокую царапину, а больше никаких видимых повреждений. Скорее всего, девчонка просто в обмороке.

– Ну, Белоснежка, ты тут пока посиди, а я сейчас. Сгоняю за машиной и вернусь, – Сабурин вытер испачканную кровью ладонь о траву и неспешным шагом направился к казино.

Его «бээмвуха» стояла на месте. А где ж ей еще быть, родимой? Сабурин уселся за руль, включил зажигание. Он уже тронулся с места, когда вдали послышался рев сирен. Сейчас – за Белоснежкой, а потом – домой, разбираться, что к чему.

Девчонки на месте не было. Куда она, мать ее, подевалась?! Сабурин огляделся и вполголоса выругался. Метрах в десяти между липовых стволов маячило что-то белое.

– Далеко собралась? – Он догнал девчонку, дернул за рукав.

Та послушно остановилась, посмотрела сквозь него и сообщила доверительным шепотом:

– Ангелы умеют плакать.

Все ясно – шок, послестрессовый психоз. Или как оно там у специалистов называется? В общем, девчонка не в себе.

– Пойдем-ка со мной, – он потянул ее за рукав.

– Ангелы плачут, а луна красная, – девчонка сделала шаг.

Точно психоз. Хорошо хоть, что не буйная.

– Красная, красная, – Сабурин, подхватив ее под мышки, потащил к машине.

– И князь велел, чтобы они меня не обижали, – девчонка всхлипнула. – А тот человек сделал мне больно, – кончиками пальцев она пробежалась по шее.

– Разберемся, Белоснежка! – Сабурин запихнул ее на заднее сиденье «БМВ», сам уселся за руль. – Только сначала покатаемся…

– Вот, полюбуйся! – Сабурин кивнул на сидящую на самом краешке стула девчонку. – Что с ней такое, как думаешь?

– На хрена ты ее ко мне привез? – Арсений брезгливо поморщился.

– Я ее, вообще-то, сначала к себе привез. Думал, очухается, а она видишь какая!

Да, с девчонкой, определенно, было что-то не то. И шок тут совсем ни при чем. Может, те уроды вкололи ей какой-нибудь наркотик?

– Ну-ка! – Сабурин стащил с нее курточку, внимательно осмотрел кожу на руках. Если не считать царапины на шее, все остальное в порядке. Тогда почему она как автомат?

– Где ты ее откопал? – Арсений подкатился поближе, пощупал девчонке пульс.

– Долгая история.

– Пошли на кухню, расскажешь что к чему, а эта пусть пока тут посидит. Она хоть не буйная? – Он подозрительно сощурился.

– Была не буйной.

– Ну, смотри, если она мне тут что-нибудь учинит, с тебя спрошу.

Разговор оказался недолгим. Сабурин рассказал другу про то, как его вычислили в казино, а девчонка-крупье предупредила об этом, про то, что на нее напали какие-то странные типы, а когда он попытался вмешаться, открыли стрельбу.

– Сначала я думал, что они ее ранили, у нее на шее кровь была, – Сабурин щелкнул зажигалкой и, прикурив, глубоко затянулся сигаретой. Вообще-то, он бросил курить два года назад, но сегодня вдруг захотелось до дрожи в пальцах.

– Это из-за царапины, – Арсений задумчиво кивнул.

– Да, из-за царапины. А потом она очухалась и стала такой. Всю дорогу до дома твердила о каких-то плачущих ангелах, красной луне и князе, который велел ее не обижать.

– А раньше она такой не была? Ну, до встречи с теми ребятами? – поинтересовался Арсений.

– Раньше она производила впечатление адекватной, – заверил его Сабурин. – Что нам с ней делать, а?

– Нам? – Арсений многозначительно хмыкнул. – А при чем здесь я? Это ж ты ее от хулиганов спас.

– А ты мой друг. Сеня, ты же умный, помоги. Ну, что тебе стоит?

– Бурый, ты прекрасно знаешь, что мне все это очень не нравится, – сказал Арсений зловеще.

Да, Сабурин знал, что друг женщин на дух не переносит и к себе в квартиру пускает только мать, да и то лишь после долгих переговоров. И не потому, что он педик – господи упаси! Просто опыта общения с прекрасным полом у Арсения нет никакого. Болезнь породила массу комплексов, самым серьезным из которых стала нелюбовь к женщинам. Арсений не желал знакомиться ни с одной из многочисленных сабуринских подружек. Хуже того, он даже слышать о них не хотел. А тут такое безобразие – живая женщина в его логове. И неважно, что не совсем адекватная, сути это не меняет.

– Значит, не поможешь, – Сабурин встал из-за стола. – Ну ладно, извини, попробую сам.

– Подожди, – сказал Арсений со смесью решимости и обреченности. – Давай глянем, что можно сделать.

Девчонка сидела на том же стуле, на который сгрузил ее Сабурин, на ее коленях развалился Силантий. Вот уж где диво дивное! Похоже, котяра решил расширить свой ближний круг.

– Слышишь? – шепотом спросил Арсений.

– Что? – насторожился Сабурин.

– Он мурлычет.

– Силантий?

– Ну не я же?! Он вообще никогда не мурлычет. Я думал, у него какая-то врожденная аномалия, а он, оказывается, нормальный.

– Поздравляю вас с Силантием. А что с девчонкой?

– Сейчас посмотрим, – Арсений подкатился вплотную к стулу, спихнул кота на пол. Тот обиженно мяукнул и спрятался за системник. – Эй! – Арсений помахал рукой перед лицом девчонки – никакой реакции.

– Наркотики? – шепотом спросил Сабурин.

– Непохоже, зрачки нормальные.

– А что тогда?

– Транс.

– Какой транс?

– А хоть какой: религиозный, гипнотический.

– Гипнотический?

– Запросто. Сам же мне рассказывал, что она несла всякую ахинею про ангелов, князей и красную луну.

– И кто ее так… загрузил? – Сабурин присел перед девчонкой на корточки, заглянул в ее глаза: да, похоже на транс…

– Ну, если не ты, то, скорее всего, те, кто пытался ее похитить.

– А зачем?

– Чтобы весело было, – огрызнулся Арсений. – Слушай, а что это она вся какая-то блеклая? Кожа депигментированная, радужка прозрачная, волосы белые. Альбиноска, что ли?

– Похоже на то, – Сабурин пожал плечами.

– Любопытно, никогда не видел женщин-альбиносов.

Сабурин хотел было сказать, что друг и обыкновенных-то женщин нечасто видел, но вовремя прикусил язык.

– И как нам ее из этого транса выводить? – сказал он вместо этого.

– Понятия не имею. Я же не гипнотизер, – равнодушно пожал плечами Арсений.

– А если подумать?

– Пользуешься ты моей безграничной добротой, Бурый! – Арсений подкатился к компьютеру. – Сейчас спросим, что думает об этом Всемирная паутина.

Всемирная паутина думала много чего и вариантов выхода из ситуации предлагала целый вагон.

– Значит, так, – Арсений хлопнул ладонями по столу, – начнем с простейшего. Будем показывать нашей спящей красавице всякие картинки. Ну-ка, придвинь ее поближе к компу.

Сабурин поднял стул вместе с сидящей на нем девчонкой, поставил его перед монитором, на котором мелькали и истерично подмигивали неизвестно кому какие-то абстрактные картинки.

– Смотри! – Арсений тряхнул девчонку за плечо.

– Это что за метод? – От хаоса, творящегося на экране, в глазах зарябило, да и голова начала покруживаться.

– Этот метод называется «клин клином вышибают», – пояснил Арсений, внимательно наблюдая за девчонкой. – Типа, то, что может в транс ввести, то может из него и вывести.

– Я сейчас сам в транс впаду, – пожаловался Сабурин.

– Иди на тахте посиди, не мешай эксперименту, – буркнул друг.

Эксперимент длился минут пятнадцать, но результатов не принес. Девчонка тупо пялилась в экран и даже не моргала.

– С визуальной информацией вышел облом, – вынужден был констатировать Арсений. – Попробуем вербальную.

– Какую? – Сабурин зевнул.

– Вербальную, – друг, порывшись в забитой компакт-дисками коробке из-под обуви, выудил какой-то диск.

Через мгновение из колонок полилось невнятное бубнение – вербальная информация, надо полагать. От бубнения, определенно, был кое-какой эффект – Сабурина начало клонить в сон. Кажется, он даже успел подремать. Идиллию нарушил грубый тычок в бок и разочарованный голос Арсения:

– Ничего не выходит. Сидит истукан истуканом. Я ей уже и диск прокрутил, и картинки вместе с музыкой показывал, и маятником перед носом махал – дохлый номер!

Сабурин открыл глаза, посмотрел на застывшую перед компьютером девчонку и спросил:

– Она что-нибудь говорила?

– Говорила. Про какой-то ад. Жаловалась, что этот ад подаст на нее в суд.

– Про ад – это что-то новенькое, – Сабурин с кряхтением сполз с тахты, склонился над девчонкой, гаркнул: – Ау! Есть кто дома?!

– А в ответ – тишина, – прокомментировал ситуацию Арсений.

– И что делать будем? – Положение казалось патовым.

– Есть еще один способ, – Арсений взъерошил и без того растрепанные волосы. – Необходим физический контакт.

– Какого рода контакт? – насторожился Сабурин.

– Я же говорю – физического.

– А простым языком для не шибко грамотных?

– Попробуй ей врезать.

– Что?!

– Ну, ударь ее. Иногда это помогает, – сказал Арсений не слишком уверенно.

– Это помогает от истерик, а у нее транс.

– Не хочешь бить, вези в психушку. Пусть с ней специалисты разбираются.

Эта идея не нравилась Сабурину еще больше, чем предыдущая.

– Куда бить-то? – осторожно поинтересовался он, глядя на девчонку сверху вниз.

– Лучше, наверное, по голове. Только не очень сильно, а то мало ли, – Арсений в притворном ужасе вытаращил глаза.

– Хуже, чем есть, уже не будет, – пробормотал Сабурин, посматривая на свой кулак.

– Только не кулаком. Плашмя бей, – инструктировал друг.

– Ясное дело – не кулаком. А думаешь, поможет?

– Не навредит. Бей, чего смотришь?

– Да как-то не приучен я женщин бить, – Сабурин с сомнением покачал головой.

– А ты представь, что перед тобой не женщина, а боксерская груша, – хмыкнул Арсений. – Хотя стоп! Еще чего доброго увлечешься. Лучше представь, что она должна тебе десять штук баксов и не отдает.

– Лучше я ее просто так ударю, безо всяких прелюдий.

– Ну, дело хозяйское.

Сабурин постоял немного в раздумьях перед безучастной ко всему девчонкой, сделал глубокий вдох и шлепнул ее по щеке.

– Ерунда, – разочарованно сообщил Арсений. – Слабо ударил.

Сабурин и сам знал, что слабо, просто надеялся, что удастся обойтись малой кровью. Не вышло.

– Ну, извини, Белоснежка, – он погладил девчонку по мягким, как пух, волосам, – это для твоего же блага…

…А на сей раз, кажется, произошел перебор. От увесистой оплеухи голова девчонки откинулась назад, и Сабурин испугался, что сломал ей шею. Мгновение ничего не происходило, а потом по бледным щекам его жертвы потекли слезы, а взгляд утратил недавнюю отрешенность. Получилось?..

Порадоваться они с Арсением не успели – девчонка завизжала, бросилась на Сабурина разъяренной фурией. Арсений успел предусмотрительно откатиться на безопасное расстояние и сейчас следил за происходящим из-за шкафа.

– Как думаешь, это уже не транс? – Сабурин не без усилий сгреб вырывающуюся и вопящую девчонку в охапку, повалил на тахту, сам уселся сверху для пущей фиксации.

– Скорее всего, это уже истерика, – послышалось из-за шкафа.

– И что дальше? Как разбираться с истерикой?! – Девчонке удалось извернуться и больно куснуть его за руку. Сабурин взвыл.

– Надо посмотреть в Интернете.

– Очень ценный совет! Принеси воды!

– Много?

– Пол-литра.

Арсений опасливо выдвинулся из-за шкафа, попросил:

– Ты только держи ее покрепче. Ладно?

– Быстрее!

Девчонка орала как резаная, но зажимать ей рот не было ни малейшего желания, ему и так хватило прокушенной почти насквозь ладони.

– Не ори, зараза, соседей разбудишь!

– Вот вода, – Арсений сунул ему пол-литровую банку.

Избранница

Господи! Господи!! Господи!!!

Как же это она так попалась?! Где это она?..

Последнее, что Света помнила, были шаги за спиной и наступившая после этого темнота – вязкая, липкая, как кровь…

Ее похитили! Чем-то вырубили и привезли в эту ужасную дыру… Для чего?

Ее били… Точно били – грубо, по лицу. Челюсть болит, и щеку жжет огнем. Хорошо, если только били… Где ее куртка? Почему она раздета?..

Вопросов было много, они кружились в голове роем бестолковых мух. Из-за их мельтешения невозможно было сосредоточиться на главном…

А что сейчас главное? Главное – вырваться из лап маньяка, вот этого, который…

Света открыла глаза и завизжала.

«Математик»! На нее напал не какой-то абстрактный маньяк, а «математик», человек, которому она имела глупость помочь.

Под придавившей ее тушей было трудно дышать, мысли-мухи вылетели из головы и теперь мельтешили перед глазами, мешали смотреть. А на что смотреть? На рожу эту небритую?..

Света зажмурилась, впилась зубами в ладонь «математика». Вот так! Пусть знает, с кем связался! Она живой не дастся…

Боже, живой не дастся! Да кто ее будет спрашивать?! Он же маньяк, может, ему неживые больше нравятся?..

– Так, последний шанс, Белоснежка! – Голос злой, даже свирепый. – Если ты сейчас же не успокоишься…

Конечно, она не успокоится! Она хочет жить, а не успокаиваться…

Давление немного ослабло, и она тут же этим воспользовалась: с силой пнула маньяка коленом в пах. Послышался разъяренный вой, щедро приправленный нецензурной руганью, и на Свету обрушился каскад холодной воды!..

– Чокнутая! Истеричка! – Рев перешел в рычание. – Надо было оставить тебя подыхать в том сквере!

– Бурый, ты мне тахту водой залил! Придурок! – а это уже другой голос – высокий и истошный. Значит, маньяков двое…

Света рывком села, отбросила с лица мокрые волосы, осмотрелась. Комната большая, захламленная: много мебели, включенный компьютер, на столе перед монитором лежит полосатый кот и таращится на нее единственным глазом, на полу, в метре от тахты, корчится «математик». Так ему и надо, извращенцу проклятому! А вот и второй – хлюпик в инвалидном кресле, смотрит с ненавистью, бормочет что-то себе под нос. Банда отморозков…

– Ты чего, коза, друга моего покалечила?! – Хлюпик погрозил ей кулаком, но с места не сдвинулся. – Видал, Бурый, к чему доброта приводит?! Надо было ее сразу в психушку!

Ее в психушку?! Да это их надо в психушку, вместе с котом!

– Ну, чего вылупилась? – не унимался хлюпик. – Вставай давай! А то расселась тут, понимаешь! Всю тахту мне испоганила! На чем я теперь спать буду?

Света встала: не потому что испугалась хлюпика, а потому что на спинке стула увидела свою куртку, а там, в кармане, лежит газовый баллончик. Если «математик» попробует к ней еще раз сунуться, она его без глаз оставит.

– Все, встала. Успокойся, – она сделала осторожный шаг к стулу.

– Стоять! – Хлюпик оказался намного опаснее, чем она сначала подумала. Он целился в нее из пистолета…

Света замерла. Тут уже не до бравады…

– Сеня, да не пугай ты ее! – это уже «математик». Поднялся с пола, осторожно, бочком, уселся на стул. Да, с ударом она все верно рассчитала. Теперь этот урод еще как минимум день сидеть нормально не сможет.

– Добренький, да? – Хлюпик, которого «математик» называл Сеней, опустил пистолет. – Меня надо было слушаться, сейчас бы ничего не болело, – он ехидно ухмыльнулся, а «математик» страдальчески поморщился.

– Что происходит? – отважилась спросить Света. – Зачем я вам?

– Да ты нам на хрен не нужна, моль белобрысая! – сообщил Сеня. – Без тебя сто лет жили и еще столько же проживем.

– Тогда почему я здесь? – Она ничего не понимала и даже на «белобрысую моль» не обиделась.

– Потому что мой друг, – он кивнул на «математика», – из породы вшивых романтиков. Он считает, что если дама попала в беду, то ее обязательно нужно спасать.

– Какая дама?

– Вот и я говорю – какая дама?! Ладно бы там Анжелина Джоли или Мэрилин Монро, на худой конец, а то ты, карикатура нераскрашенная!

– Ты меня спасал? – Света перевела изумленный взгляд на «математика».

– Спасал, но уже об этом сожалею, – буркнул тот.

– А от кого?

– Тебе виднее. Я их рассмотреть не успел, они по мне сразу огонь открыли.

– Кто?!

– Те веселые ребята, которые хотели тебя похитить.

– Меня хотели похитить? – В голове завертелся калейдоскоп образов: черные провалы глазниц, острые клыки, красная луна и тошнотворный запах крови… Света сжала виски руками, зажмурилась.

– Вспомнила? – поинтересовался «математик».

Она молча кивнула.

– Ну, так, может, расскажешь нам, кто они такие?

– Я не знаю, – она открыла глаза. – Я просто шла-шла, а они как из-под земли появились.

– Они и исчезли, точно под землю провалились, – согласился «математик». – В общем, так, Белоснежка, собирай свои манатки и иди куда шла. А то, как я посмотрю, от тебя одни неприятности.

Света глянула в окно, поежилась.

– Там темно.

– Ясное дело – темно. Четыре часа ночи, как– никак. Но через полчасика начнет светать. Иди и скажи спасибо, что я тебя в сквере не бросил.

– Это они меня так? – Света потрогала ноющую челюсть. – Те люди?

– Нет, это я, – сообщил «математик» со злорадной усмешкой.

– Зачем?

– Затем, что после общения с веселыми ребятами ты стала как зомби, несла всякую ахинею про ангелов и на внешние раздражители не реагировала.

– Я?!

– Нет, моя бабушка! Слушай, Белоснежка, ты меня в казино выручила, я тебя в скверике от злодеев спас. Все, мы квиты! Иди уже, у нас еще дел полным-полно.

Она не хотела никуда идти. Эти двое, конечно, уроды и дегенераты, но по сравнению с теми страшными людьми все их недостатки кажутся вполне простительными.

– А можно я…

– Нет! – Сеня не дал ей договорить. – Вали отсюда. Виталик, ну что ты расселся?! Проводи даму до двери.

– Сама дойдет, – буркнул «математик», который, оказывается, никакой не «математик», а всего-навсего Виталик.

– Мне бы только до утра, – она заискивающе улыбнулась. К черту гордость, собственная шкура дороже!

– Ты глухая? – спросил «математик» Виталик и швырнул в нее курткой. – Переговоры закончены, Белоснежка!

– Я не Белоснежка!

– А мне без разницы! Дверь, надеюсь, найдешь!

…От бетонных ступенек лестницы тянуло холодом. Мокрая блузка противно липла к телу, а зубы выбивали барабанную дробь. Никуда она не пойдет на ночь глядя! И пусть скандалистка Ада затаскает ее по судам, она с места не сдвинется, пока не рассветет. Будет сидеть на лестнице в чужом подъезде, клацать зубами и ждать полноценного рассвета.

Где-то вверху хлопнула дверь, послышались шаги.

– Сидишь? – спросил «математик» Виталик.

– Сижу.

– А домой почему не идешь?

– Боюсь, – Света посмотрела на него снизу вверх и спросила без особой надежды: – Может, ты меня отвезешь?

– Куда?

– Домой?

– А такси вызвать не пробовала?

– У меня мобильного с собой нет.

– А у меня времени нет. Ладно, Белоснежка, я пошел. Через полчаса автобусы начнут ходить, недолго тебе осталось мучиться.

– Я не Белоснежка, – буркнула она и отвернулась.

– Да мне как-то все равно. Счастливо оставаться!..

Рене де Берни. Византия. Весна 1097 г.

Слава Господу нашему, мы достигли наконец Византии! Константинополь – город столь же прекрасный, сколь и чуждый моему взору. Роскошные белокаменные дворцы и убогие бедняцкие лачуги, диковинные растения и чудные животные. Но самое удивительное – люди. Мужчины в длинных одеждах, более подходящих женщинам, а женщины такие прекрасные, что, каюсь, на непозволительно долгое мгновение я позабыл о своей маленькой Клер. И все эти они – мужчины и женщины, аристократы и чернь – смотрят на нас со страхом и презрением. Для них мы, оказывается, не освободители от сельджукского ига, а варвары – непредсказуемые и опасные.

Но как же так?! Они же сами нас призвали! Я своими собственными ушами слышал, как епископ Ле Пюи упоминал о письме, которое византийский император Алексей прислал моему сюзерену Раймунду Тулузскому. В том письме говорилось о чудовищном положении империи, о том, что Византия терпит страшные бедствия от набегов печенегов и бесчинств сельджуков, что Константинополь, оплот христианства, под угрозой.

Где угроза?! Где бедствия и притеснения?! Город нежится в праздности и роскоши, а его жители смотрят на нас как на диких северных варваров.

А что они хотели? Мы не хитрые купцы со сладкими речами и набитыми золотом кошельками. И не благостные пилигримы в полуистлевших под жарким солнцем рубищах, со стертыми в кровь ногами. Мы воины Христовы! А воины не могут быть робкими и смиренными.

– Здешнее вино – дрянь! – Одноглазый Жан, не то сын, не то бастард графа де Моли, баюкает вывихнутую в недавней драке с заносчивыми греками руку и хмурится, но тут же светлеет лицом, замечая на противоположной стороне улицы хорошенькую девчонку. – Эй, красавица, не одаришь храброго рыцаря хотя бы улыбкой?

Девчонка испуганно вздрагивает и торопливо прячется от похотливого взгляда Жана в узком проулке.

– Не одарит, – в голосе Одноглазого нет сожаления. В огромном городе всегда сыщется добрая женская душа, согласная за пару монет, а то и просто так утешить доблестного рыцаря. – Слышал новость, Рене? – Жан залпом допивает остатки вина, а опустевший кубок швыряет в пыль у своих ног. Может, поэтому нас и называют варварами? – Кажется, мы скоро снова тронемся в путь. Греки пообещали переправить нас через Босфор.

– Скорее бы! – От новости на душе теплеет. Надоело просиживать штаны, пить дрянное вино и мечтать о подвигах. Нас ждут великие свершения, и лучше бы поторопиться.

– Рвешься в бой, сосунок? – Единственный глаз Жана смотрит снисходительно и, кажется, с жалостью.

Я не успеваю ответить, Жан хлопает меня по плечу с такой силой, что мне едва удается устоять на ногах.

– Будет тебе бой, Рене де Берни. Гляди, еще запросишься обратно домой, под мамкину юбку.

– Моя матушка умерла, – с силой сжимаю рукоять меча, мой жест не укрывается от Одноглазого.

– Горячий! Я сам таким был, лет этак двадцать назад. Плохо, что горячий, горячих убивают самыми первыми.

– Только не меня! – упрямо встряхиваю головой, и Жан неожиданно легко соглашается:

– Да, только не тебя. Ты бессмертный, – в черной с проседью бороде прячется хитрая улыбка. – Ладно, великий воин Рене де Берни, пойдем, я познакомлю тебя с цыпочкой, которая сделает из тебя еще и великого любовника…

Избранница

Входная дверь была открыта. Значит, товарищи из аварийной службы не стали дожидаться хозяйку, а просто взломали квартиру. С одной стороны, их можно понять – выдержать вопли Аделаиды Карловны по силам не каждому. А с другой – это что же получается? Вломились в чужое жилище, починили что нужно и ушли? Даже дверь плотно закрыть не удосужились. Приходи, значит, вор, бери что хочешь…

– По судам затаскаю, – проворчала Света, переступила порог и застонала.

Ее квартира пережила стихийное бедствие – это неоспоримый факт. На полу лужи и вереницы грязных следов. В воздухе пахнет отсыревшей штукатуркой. Обои в прихожей угрожающе пузырятся. А из комнаты доносится подозрительный шорох…

Сердце испуганно замерло, а перед глазами снова закружились мухи. Света попятилась обратно к двери. В этот момент в прихожую, зевая и потягиваясь, вышел дворник Митрич.

– Явилась, непутевая, – он укоризненно покачал головой. – Ну проходи, чего стала как статуй?

– А что вы тут делаете? – спросила Света, прислушиваясь к бестолковому трепыханию своего сердца.

– Охраняю, – Митрич приосанился.

– Что охраняете?

– Так квартирку твою. Тебя же черти всю ночь где-то носят, вот управдом и велел присмотреть за хозяйством.

– А что здесь случилось? – Света заглянула сначала на кухню, потом в ванную.

– Это ты меня спрашиваешь?! – возмутился Митрич. – Можно подумать, это я кран забыл закрыть и пробку из ванны вынуть! Эх, что за молодежь пошла непутевая!

– Я не включала воду.

– Аделаида Карловна, бедняжка, так кричала, так кричала, весь дом на ноги подняла. Вызвала пожарников, «Скорую» и милицию. Хотела еще телевидение, но там трубку никто не брал, она теперь на них в суд подавать будет.

– Кто бы сомневался, – Света поежилась. – Митрич, а вы своими глазами видели, что слив в ванне был закрыт?

– Конечно, когда вода начала через порог переливаться, хлопцы из аварийки решили дверь ломать. Кстати, Светуся, замок у тебя никчемный, такой ногтем подковырни, он и откроется. Надо бы…

– И слив был закрыт? – перебила его Света.

– Ясное дело – закрыт. В ванной воды по колено, и слив закрыт.

– А куда вода делась?

Митрич хитро зыркнул на нее и ударил себя кулаком в грудь:

– Говори мне спасибо, Светуся! Это я тут два часа с тряпкой ползал, воду убирал. Если бы не я, Аделаиду Карловну точно «Скорая» бы забрала, а так только укол какой-то сделали и посоветовали беречь нервы.

– Чьи? – ехидно поинтересовалась Света.

– Так свои. Чьи ж еще? Светусик, – голос Митрича стал заискивающим, – я тут это… тоже весь изнервничался. Сначала Аделаида Карловна меня за управдомом гоняла, потом воду убирал. Квартирку твою опять же без присмотра не бросил.

– Все поняла, Митрич, – она сунула дворнику сотенную бумажку, – вот вам за беспокойство.

– Ой, понятливая ты, Светуся, девка, – расплылся тот в довольной ухмылке. – Непутевая немножко, но то ж от молодости. Я тебе знаешь что скажу, – Митрич воровато огляделся и перешел на шепот: – Аделаида Карловна станет говорить, что ты ей мебель старинную попортила, не верь. Я у ней внизу был, ничего там не попорчено, только потолки. Так потолки – это дело плевое, у меня маляр есть знакомый, берет недорого.

– Спасибо, Митрич, – поблагодарила Света, распахивая входную дверь.

– А с водой ты в следующий раз поосторожнее.

– Конечно, конечно! – Она вытолкала наконец дворника из квартиры, защелкнула замок, прижалась спиной к отсыревшей стене.

Да что же это творится? Она точно помнила, что закрывала воду. Тогда откуда потоп? Может, Митрич спьяну что-то напутал, может, просто трубу прорвало. Надо проверить, еще раз все внимательно осмотреть.

Повторный осмотр ничего не дал. Ни в ванной, ни в туалете, ни на кухне не было видно никаких следов сварки. Значит, все-таки кран…

И уборку она зря делала – эти, из аварийки, тут так натоптали. Мысль об уборке стала последней каплей, Света плюхнулась на грязный пол посреди прихожей и разревелась.

Наплакавшись до икоты, она решила действовать. Для начала нужно насухо вытереть полы, потом принять душ и поесть. На занятия она сегодня не пойдет, пусть ее хоть из университета отчисляют. Сегодня она будет спать до самого вечера. Отключит звонок и телефон, чтобы на сей раз ей никто не смог помешать. Кстати, о телефоне…

Света прошлепала на кухню, просмотрела память мобильного. Шесть неотвеченных вызовов от Ритки. Подружка ее теперь живьем съест. Лучше отзвониться прямо сейчас, а то Ритка, чего доброго, заявится сама и снова не даст выспаться. Света набрала знакомый номер, прижала трубку к уху. «Аппарат абонента выключен или временно находится вне зоны действия сети», – сообщил механический голос. Правильно, Ритка не дура, она свой телефон предусмотрительно отключила, чтобы никто не потревожил ее сон. Вот к обеду отоспится и начнет названивать сама.

– А мой аппарат тоже вне зоны действия сети, – сообщила Света и выключила мобильный.

На то, чтобы привести в порядок себя и квартиру, понадобилось чуть больше часа. За окнами было уже совсем светло – в хлопотах она не заметила, как наступило утро. Осталось перекусить, и можно ложиться спать. Все равно мозги сейчас совсем не варят.

Света как раз дожевывала бутерброд, когда в дверь настойчиво позвонили. Аделаида! Как пить дать Аделаида. Пришла устраивать ей джихад за испорченное имущество. «Может, не открывать?» – мелькнула трусливая мысль.

– Светка, паскуда, открывай! – послышался из-за двери дребезжащий голос. – Я знаю, что ты дома, террористка! Слышала, как ты там топаешь! Открывай, а то милицию вызову!

Света сделала глубокий вдох, распахнула дверь, едва не пришибив ею соседку.

– Доброе утро, Аделаида Карловна, – сказала она как можно вежливее.

– Доброе?! Где ты тут видишь доброе утро?! – взвизгнула старушка, просачиваясь в квартиру.

– Аделаида Карловна, я все оплачу, – Света решила брать быка за рога.

– Что ты мне оплатишь? – подбоченилась соседка.

– Ремонт.

– Ремонт?! А кто оплатит мне загубленную антикварную мебель, персидский ковер и Васнецова? А? Я кого спрашиваю?

Вообще-то, мебель у Аделаиды Карловны была никакая не антикварная, а просто дряхлая. Там и мебели-то – продавленный диван, этажерка да скрипучий шифоньер. Ковров персидских у нее отродясь не водилось, так, синтетический половичок, затертый до дыр. А Васнецов? Ну, с Васнецовым дела обстояли сложнее. Поди сейчас отыщи репродукцию его «Аленушки» шестидесятого года выпуска. Вот это, пожалуй, антиквариат.

– Ну, что ты молчишь, проходимка?! – Аделаида Карловна схватилась за сердце и закатила глаза. – Кто нервы мои расшатанные вернет, здоровье загубленное?!

– Сколько? – спросила Света.

– Что – сколько? – алчно зыркнула на нее соседка.

– Сколько денег вам нужно, чтобы отреставрировать мебель, заменить персидские ковры и разобраться с расшатанными нервами?

– Откупиться надумала?! – Аделаида Карловна задохнулась от праведного гнева. – Ишь, богатейка выискалась! Знаем мы, чем ты по ночам зарабатываешь! Мне твои грязные деньги без надобности, греховодница! Деда своего, царствие ему небесное, в могилу свела и меня хочешь свести? Не дождешься!

– До свидания, Аделаида Карловна, – сказала Света с мрачной решимостью.

– Что?! Да как ты?.. Да я тебя!..

– По судам затаскаете – я в курсе. А сейчас дайте мне, пожалуйста, возможность побыть одной. Видите ли, после бурной ночи я хотела бы отдохнуть.

– Значит, по-хорошему мы не желаем, – прошипела Аделаида Карловна. – Значит, мы умные шибко. Ну-ну!

– Выйдите из моей квартиры, – отчеканила Света и распахнула дверь пошире, чтобы соседке было удобнее выходить.

– Ты еще пожалеешь!

– Не сомневаюсь.

– Да я в ЖЭК жалобу напишу, и на работу твою, и в институт, и в суд…

– Про Гаагский трибунал не забудьте, – подсказала Света, вежливо, но неуклонно тесня разбушевавшуюся соседку к выходу.

– Думаешь, ты от меня так просто отделаешься? Да я… – Выслушивать список мер, которые предпримет Аделаида Карловна, Света не стала, захлопнув дверь прямо у нее перед носом.

Увы, она недооценила борцовские качества соседки – через мгновение заверещал дверной звонок. Аделаида Карловна не желала сдаваться. Пришлось звонок отключить, но и это не помогло – дверь содрогнулась под градом ударов. И откуда у этой мымры столько энергии?!

Энергии хватило на пятнадцать минут активных действий, а потом из-за двери послышался страдальческий стон и причитания – началась вторая часть марлезонского балета. Света ни на секунду не сомневалась, что очень скоро к их дому подъедет «неотложка», спасать «умирающую от инфаркта» Аделаиду Карловну. Она «умирала от инфаркта» с периодичностью один раз в неделю, и сотрудники «Скорой» их дом уже тихо ненавидели, потому что «умирающая» регулярно строчила на них жалобы во все инстанции «за некачественное обслуживание, жестокосердие и врачебную халатность».

Предположения подтвердились: через десять минут с улицы послышался вой сирены. Света выглянула в окно. Аделаида Карловна лежала на скамейке перед подъездом – наверное, специально спустилась, чтобы медикам было сподручнее спасать ее от инфаркта – и оглашала окрестности душераздирающими стонами. Рядом суетился Митрич. Чуть поодаль стояла парочка «собачников» вместе с притихшими питомцами. Мысленно пожелав удачи врачам, Света закрыла окно и для надежности задернула шторы. Все, теперь спать.

Сон пришел сразу, едва только Светина голова коснулась подушки. Нельзя сказать, что он был безмятежным. Ей снился страшный незнакомец, пустынная аллея и красные луны в провалах черных глазниц. Ей снились Митрич с лысой метлой и что-то вещающая с трибуны Аделаида Карловна, а еще рулетка и «математик» Виталик – замечательный набор персонажей, просто великолепный. Поэтому, наверное, не было ничего удивительного в том, что проснулась она не вечером, как планировала, а в половине двенадцатого дня.

Света села в постели, потерла глаза, прислушалась к себе. В целом все было нормально, организм отдохнул и рвался в бой. Ей, кстати, было что ему предложить. Если поторопиться, то вполне можно застать декана на месте…

Диск декану не понравился настолько сильно, что он даже не стал его просматривать, а сразу зашвырнул в мусорку.

– У меня есть копия, – на всякий случай предупредила Света, – специально для вашей супруги.

– Это грязный шантаж! – Его лицо пошло багровыми пятнами.

– Да, – девушка согласно кивнула, – но вы не оставили мне выбора.

– Что ты хочешь, Корнеева?

– Проще сказать, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы вы прилюдно меня оскорбляли. А еще я не хочу ходить на субботние отработки.

– Это все? – Декан обмахнулся галстуком, как показалось Свете, с облегчением.

– Да.

– Я подумаю.

– Подумайте, пожалуйста, прямо сейчас, – она решила проявить настойчивость.

– Хорошо, – декан шумно выдохнул воздух, – но тебе, Корнеева, это с рук не сойдет, имей в виду.

– На том диске видно, как вы целуетесь с девушкой легкого поведения, – Света безмятежно улыбнулась. – Если это не заинтересует вашу жену, то в Интернете найдется немало желающих полюбоваться на чужие пороки. Всего хорошего, – дожидаться ответа не было смысла, все равно оппонент примет правильное решение.

Уйти домой незамеченной не удалось, в холле Света нос к носу столкнулась с Иваном.

– Корнеева! – он поймал ее за рукав куртки. – Это что еще за дела? Тебя почему сегодня на занятиях не было?

– Так вот она я, – бодро отрапортовала Света.

– Совесть только к обеду проснулась? – усмехнулся староста.

– Совесть и я вместе с ней. Ванечка, я сюда по делу забегала, можно я пойду?

– А учеба – это не дело? – Иван нахмурился. – Корнеева, ты что, с Ритки пример решила взять? Так смотри, этот пример до добра тебя не доведет.

– А при чем здесь Ритка?

– А при том, что эта оторва на занятия тоже не явилась.

– Ну, так у нее же новая любовь, – Света нашарила в сумке мобильный.

– Любовь новая, а «хвосты» старые, – изрек Иван. – Ты кому звонить собралась?

– Ритке, буду ее вразумлять, – она набрала номер подруги.

– Бесполезно, – Иван махнул рукой, – я уже пытался вразумить, но у нее телефон отключен.

– Наверное, еще не проснулась после вчерашнего свидания, – предположила Света, вслушиваясь в гудки вызова.

– Уже третий час дня! Что значит – не проснулась?

– А чего ты так переживаешь, Ванечка?

– Если не я, то кто? – буркнул Иван и нахмурился.

– И то верно. Если ты за нас, непутевых, не порадеешь, больше никто не порадеет. А давай заключим сделку. Я сегодня на последнюю пару не иду, а за это обязуюсь найти Ритку. Вань, ну физкультура ж последней парой! Ну, грех же ее не пропустить.

Иван поколебался, но скорее для проформы, а потом согласился:

– Хорошо, а физруку скажу, что у тебя живот разболелся.

– Он у меня уже на прошлой неделе болел. Давай лучше голова. Голова – это как-то элегантнее.

– И так же неправдоподобно, – отрезал Иван. – Ладно, иди, Корнеева, я что-нибудь придумаю.

Ритки дома не оказалось. Ее папаня-алкоголик, обдавая Свету ядреным перегаром, сообщил, что доча со вчерашнего дня не появлялась. Как убежала на свиданку в какой-то голубой – прости, господи! – ночнушке, так больше и не показывалась. И если вдруг Света эту шалаву раньше него встретит, то пусть передаст, что назад ей ходу нет, потому как не позволит он позорить свое честное имя.

Заверив разошедшегося родителя, что передаст блудной дочери все слово в слово, Света выскочила за дверь и со стоном облегчения высунулась в распахнутое настежь подъездное окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вволю надышавшись и налюбовавшись окрестностями, она задумалась о своих дальнейших планах. То, что Ритка до сих пор не объявилась, было подозрительно. То, что она даже не позвонила, казалось подозрительно вдвойне. После каждого своего романтического свидания подружка представляла Свете подробнейший отчет, в красках описывала, что они с кавалером делали, где бывали и о чем разговаривали, если, конечно, дело доходило до разговоров. Как правило, свидание начиналось и заканчивалось в постели возлюбленного, потому как возлюбленные Ритке неизменно доставались очень темпераментные и нетерпеливые. А что же случилось на сей раз? Неужели новый поклонник оказался настолько уникальным, что ради него Ритка решила наплевать и на отчий дом, и на учебу, и даже на лучшую подругу? Да еще и телефон отключила, чтобы ничто не омрачало ее новорожденного чувства.

Света еще раз набрала Риткин номер, но лишь затем, чтобы убедиться, что «аппарат абонента выключен». Остается только ждать, когда подруга сама пожелает выйти из подполья, а высвободившееся время провести с максимальной пользой для измученной недавними невзгодами психики. К примеру, весь вечер проваляться перед телевизором. Когда еще выдастся такое незатейливое счастье?

Рене де Берни. Малая Азия. Лето 1097 г.

Сегодня я убил человека. Нет, не так, сегодня я убил врага.

Турки напали первыми. Сначала это было лишь пыльное облачко на горизонте, а потом облачко внезапно превратилось в отряд всадников и обрушилось на нас дождем из стрел. Схватился за пробитое горло и захрипел Шарль де Конотье, еще совсем мальчик, моложе меня года на два. Я хотел его поддержать, но не успел – Шарль упал на растрескавшуюся от жары, твердую как камень землю. Я видел, как тяжелое копыто испуганно ржущей лошади опустилось ему на голову. Кажется, я даже слышал хруст… Все, для Шарля Крестовый поход закончился, а для нас начался ад…

Стрелы сыплются со всех сторон. Кричат раненые. Оставшиеся без седоков лошади нервно гарцуют на месте, а раскаленный воздух дрожит от жуткого, несущего смерть свиста.

– Арбалетчики! К бою! – зычный голос перекрывает этот адский свист. – К бою, я сказал!

Граф Раймунд! Слава Господу, у нас есть мудрый предводитель!

В грудь впивается вражеская стрела – все, мой Крестовый поход тоже подошел к концу. Как обидно… Но почему нет боли? Удар есть, стрела есть, а боли нет…

Кольчуга!

– Для чего тебе щит, сосунок? – Голос Одноглазого Жана совсем близко, но самого его не видно.

Щит тяжелый, отцовский. Стрелы втыкаются в него с недовольным дребезжанием. Руке больно, а сердце вдруг захлестывает ярость. Я не сосунок! Я крестоносец!

Смертельный дождь прекращается так же внезапно, как и начался, и в наступившей тишине мир становится ярким и четким, как гравюры в отцовских книгах. Убитых немного, погибли только те, кто, как юный Шарль, не успел укрыться от первой волны стрел. На земле, между телами павших рыцарей, бьются в судорогах несколько раненых лошадей. А впереди, на расстоянии полета стрелы, – сельджуки, бегущие с поля боя. Еще чуть-чуть – и отряд конников снова превратится в облако степной пыли.

– В погоню! Во имя Господа нашего!

Мой верный конь срывается с места, в ушах теперь свистят не стрелы, а ветер. Справа, припав к жилистой шее рыжего жеребца, скачет Одноглазый Жан. Он что-то кричит. Я тоже кричу. В голове бьется одна-единственная мысль – догнать, отомстить, уничтожить…

Теперь я вижу – врагов гораздо меньше, чем нас. И мы не оставим в живых ни одного.

…Мой враг был совсем юным, моложе бедного Шарля. Я запомнил лицо иноверца до последней черточки. Выдубленная ветром смуглая кожа, черные курчавые волосы, по-девчоночьи длинные и густые ресницы, а в глазах – ненависть пополам с обреченностью. Отцовский меч разрубил его почти до пояса – не мальчишку, а врага, нечестивца. Надо думать о нем именно так. А еще надо думать о Шарле, который никогда не увидит стен Священного города. Это война, на войне убивают…

Вечером я напился. Теплое вино опаляло нутро, разливалось по жилам, делало тело слабым и непослушным, но никак не хотело дарить забвение.

– Первый бой, сосунок, – рядом с кряхтением усаживается Одноглазый Жан, от него пахнет конским потом и кровью. Меня мутит.

– Я не сосунок, – язык делается большим и неповоротливым. Коварное вино.

– Да, ты уже не сосунок, – Жан треплет меня по волосам. – Теперь ты настоящий рыцарь.

Избранница

Дома Свету ждал сюрприз – на стене рядом с дверью в ее квартиру большими корявыми буквами было выведено: «Светка – шалава и проститутка!» Надпись эта свидетельствовала сразу о двух вещах. Во-первых, Аделаиде Карловне, в который уже раз, удалось выжить после сердечного приступа, а во-вторых, соседка приступила к активным боевым действиям. Исписанную стену Света вымыла, но интуиция подсказывала, что Аделаида Карловна на этом не остановится, и, скорее всего, завтра придется лицезреть новую надпись, возможно, еще более радикального содержания.

Вечер, несмотря на данное самой себе обещание, прошел бездарно: расслабиться никак не получалось, в голову постоянно лезли мысли, которые днем Свете удавалось более или менее удачно игнорировать. Да и глупо было отрицать существование очевидной проблемы. И даже не одной, а нескольких. Прокручивая в уме события минувшей ночи, Света находила все больше и больше странностей и удивительных совпадений.

Начинать, пожалуй, нужно со звонка Ады в казино. Нет, даже не с этого, а с того, что она совершенно точно помнила, что вода в ванной была закрыта, а слив, наоборот, открыт. Но тогда получалось, что в то время, пока Света была на работе, в ее квартиру проник посторонний и устроил потоп. На вопрос, как проник, ответил Митрич, когда сказал, что ее дверь можно открыть и ногтем. Гораздо актуальнее вопрос – зачем проник? Все вещи на месте, ничего не пропало, взломщик не тронул даже спрятанные в носок доллары. Значит, цель у него была вполне конкретной – он хотел устроить потоп. И эта цель только на первый взгляд кажется абсурдной, а если вдуматься, то все очень даже логично. Злоумышленник устраивает потоп, вода льется прямо на голову Аделаиде Карловне, а зная ее склочный характер, нетрудно предположить, что сидеть сложа руки старушка не станет и примется разыскивать виновницу случившегося. Вот и получается интересная цепочка: неизвестный устраивает потоп, Ада звонит в казино, Света, естественно, сломя голову бросается домой, а на дороге ее поджидают трое…

По позвоночнику пробежал липкий холодок. Света не видела лиц двоих нападавших, но вспомнив рожу третьего, девушка содрогнулась. Этот третий был похож на… вампира! Он выглядел как вампир, говорил как вампир, смотрел как вампир. А еще от него пахло кровью… И письмо это, кровью писанное. Где письмо-то?

Конверт исчез. Света перетряхнула конспекты, для надежности вывернула наизнанку сумку – ничего, словно его и не было. Но ведь было…

Секта! Как пить дать, на нее напали адепты какой-то секты. Или сатанисты. Да, скорее всего, сатанисты. И если бы не «математик» Виталик, она пошла бы за этими уродами, как бычок на веревочке. «Математик» сказал, что когда он ее нашел, она была в трансе. Надо же, оказывается, она так легко внушаема. Пальцы потянулись к шее, коснулись царапины. Скорее всего, ее поцарапал один из нападавших. А если не поцарапал, а укусил?..

Света бросилась к зеркалу, оттянула ворот блузки, внимательно изучила кожу. Царапина как царапина, совсем не похожа на укус. От укуса должны оставаться две ранки, а тут одна. Значит, в ближайшее время превращение в кровососа ей не грозит.

Господи, да о чем она?! Вампиров не существует, это фольклор, бабушкины сказки. Просто есть компания каких-то отморозков, рядящихся в вампиров и пугающих случайных прохожих.

Стоп, снова неувязочка. Получается, она была не случайной жертвой, ее специально выманили из казино, заранее все просчитали и подготовили.

Думать о том, что на нее кто-то целенаправленно охотится, было страшно, не думать – глупо. Если проблему игнорировать, она сама собой не рассосется. Вопрос – что же делать? Сходить в милицию и заявить, что на нее напала стая вампиров? Так ее на смех поднимут. И это в лучшем случае. А может, лучше ничего не говорить о вампирах, а поведать о трех странных типах? Ага, и все сразу же бросятся искать их…

Надо сменить замки – вот это будет самым разумным. А для начала лучше бы закрыть дверь на цепочку, просто так, на всякий пожарный случай. В идеале дверь тоже не мешало бы заменить, а то она и в самом деле уж больно хлипкая.

Света вышла в прихожую, проверила замки, набросила на крючок цепочку и вернулась в комнату. Тишина, обычно привычная и уютная, сегодня давила на психику, не позволяя расслабиться. Чтобы разрядить обстановку, Света включила телевизор и плюхнулась на диван.

Несмотря на то что настала ночь пятницы, самый что ни на есть прайм-тайм, по телику не показывали ничего интересного. Стандартный, набивший оскомину информационно-развлекательный набор: второсортные боевики, парочка шоу для олигофренов, немного музыки, много рекламы, чуток эротики и новости. Света остановилась на новостях. После того как новости государственного масштаба закончились, начались региональные, менее значимые, зато более актуальные для их города. Она прослушала репортаж о неуклонно растущих ценах на недвижимость, о перспективах дальнейшего градостроительства и о похождениях известной столичной тусовщицы, ознакомилась с прогнозом погоды на завтра и астрологическим прогнозом на будущую неделю и решила, что самое время перекусить. Есть на ночь глядя – это неразумно и чревато для фигуры, но такая уж у нее, у Светы, жизнь, вывернутая наизнанку.

К тому времени как Света вернулась к телевизору с бутербродом в руках, региональные новости подошли к концу и начались криминальные. Она уже хотела было переключить канал, когда ведущий, коротко стриженный мужик с лицом уголовного авторитета, сообщил о загадочном ритуальном убийстве, произошедшем в ближнем Подмосковье.

– …На сей раз жертвой стала молодая женщина, – ведущий нахмурился, – тело которой обнаружил в лесу местный житель.

На экране появилась картинка. Щуплый мужичок в кирзовых сапогах и телогрейке нервно курит папиросу и отводит глаза от камеры. Наверное, тот самый местный житель. За его спиной суетятся какие-то люди, слышен лай собак.

– У следствия есть все основания полагать, что убийство носит не только ритуальный, но еще и серийный характер, – сообщил голос за кадром. – Как и в трех предыдущих случаях, жертвой неизвестного злоумышленника стала молодая, красивая женщина. А само убийство поражает жестокостью и изощренностью. Тело девушки полностью обескровлено. Принимая во внимание отсутствие следов крови на месте обнаружения жертвы, можно сделать вывод, что, как и в предыдущих случаях, преступление было совершено в другом месте. На шее несчастной, в области левой сонной артерии, обнаружены прижизненные колотые раны, которые порождают предположение, что девушка стала жертвой человека с неустойчивой психикой…

Камера дрогнула и взяла крупным планом сначала тонкое запястье, а потом и все тело… Света выронила бутерброд, чтобы не закричать, зажала рот руками. Рыжие кудри, бирюзовое платье. Все-таки она надела бирюзовое…

– Если вам что-либо известно о личности погибшей, просим позвонить по указанным телефонам…

Известно. Света машинально подняла с пола бутерброд, положила на диван рядом с собой. Ей известно, что это ее лучшая подруга, которая ушла на свидание с необыкновенным мужчиной. Мужчина и в самом деле оказался необыкновенным, обыкновенные своих девушек не убивают…

Новости закончились, на экране замелькала реклама, а Света так и не успела записать номера телефонов, по которым нужно звонить, чтобы сообщить, что ее лучшую подругу убил необыкновенный мужчина.

Света сползла с дивана, бестолково закружила по комнате. Что делать? Может, позвонить по «02»? Она бросилась к телефону, поднесла трубку к уху и… не услышала гудков.

Это что-то значит? Да, это значит, что с телефонной линией что-то случилось, может, обрыв кабеля. Ничего особенного, такое происходит довольно часто. А в милицию можно позвонить и с мобильника.

Она обшаривала свою сумку в поисках сотового, когда в квартире погас свет. Вместе с темнотой пришла паника, липкая, удушающая, превращающая нервы в натянутые струны. Света чувствовала, как эти струны вибрируют, постанывают и грозят вот-вот порваться. Нельзя просто так стоять, надо срочно что-то предпринять. Не выпуская сумку из рук, она осторожно, на ощупь, двинулась в сторону двери, заглянула в глазок. На лестничной площадке тоже царила темнота. Наверное, электричество вырубилось во всем доме. Дом ветхий, еще сталинской постройки, проводка изношенная, короткие замыкания здесь обычное дело. Совпадение. Ну, ведь бывают же в жизни совпадения! Сейчас те, кому положено, во всем разберутся и устранят неполадку. Надо только немного подождать.

В шкафчике на кухне хранилась коробка со свечами, специально для таких вот непредвиденных случаев. У Светы получилось немного: робкий огонек свечи подрагивал и норовил погаснуть, но все же теперь это была уже не та кромешная темнота, от которой хочется забиться в самый дальний угол. Эта темнота была контролируемой, почти ручной. Надо зажечь все свечи, и тогда сразу станет не страшно.

Света не успела – зазвонил мобильный. Номер на определителе высветился знакомый, очень знакомый. Это был номер Ритки… Телефон заскользил в ставшей влажной ладони. Без паники. Сначала глубокий вдох, потом выдох. Вдох – выдох…

Как такое может быть? Ритка мертва, а телефон продолжает звонить. А вдруг это из милиции? Нашли Риткин мобильник, проверили записную книжку и сейчас обзванивают всех по списку. Ну и что, что уже глубокая ночь? А у них работа такая – круглосуточная. Они ж милиция…

– Алло, – Света поднесла трубку к уху. – Алло, кто это?

Сначала в телефоне слышались только помехи – треск и сухое пощелкивание, а потом раздался голос:

– Корнеева?..

Света зажмурилась, мобильник едва не выскользнул из руки.

Это был Риткин голос… Ритка умерла и продолжала ей звонить… с того света.

– Корнеева, ты чего молчишь? Тут темень такая, хоть глаз выколи.

– Где – тут? – спросила она шепотом.

– Перед домом твоим. Где же еще? У вас что, авария какая-то случилась? Или уже все спят?

– Я не знаю, – Света медленно подошла к окну, отодвинула штору.

На площадке перед подъездом в блеклом свете луны стояла девушка. Она приветственно вскинула вверх руку, точно фонариком, помахала мобильным телефоном, а потом поднесла телефон к уху.

– Ну, убедилась? Все, Корнеева, я к тебе поднимаюсь. Только ты дверь заранее открой, а то жутковато как-то без света.

– Рита, с тобой все в порядке? – Света потрясла головой, прогоняя стоящую перед глазами картину: тонкое запястье, рыжие кудри, бирюзовое платье… – Я тебе звонила.

– Я тебе, кстати, тоже звонила, но ты трубку не брала. Почему ты не брала трубку, Корнеева?

– Я телефон дома забыла.

– А мой разрядился. Светка, я тебе сейчас такое расскажу, закачаешься! Все, жди! – В трубке послышались гудки отбоя, а меньше чем через минуту по спящему подъезду разнеслось эхо торопливых шагов и нетерпеливый стук в дверь.

– Корнеева, я уже здесь. Открывай!

Света прильнула к глазку – ничего, кромешная тьма.

– Рит, я тебя не вижу, – сказала она жалобно.

– Конечно, ты меня не видишь! Здесь же темно, как в заднице у негра!

Голос Риткин, и манера говорить тоже Риткина. Почему же на сердце так неспокойно? Потому что всего несколько минут назад Света видела свою лучшую подружку в криминальной хронике, и она, Рита, была совершенно, ну просто абсолютно мертва…

– Свет, ну что с тобой такое? Впусти меня.

…А на шее у нее были ранки, точно от укуса вампира. И тело обескровлено. А еще вампир не может войти в дом без приглашения…

– Рита, подожди минутку. Ключи где-то затерялись, а в этой темноте ничего отыскать невозможно, – Света снова заглянула в глазок и сказала почти нормальным голосом: – А ты пока в мобильнике подсветку включи.

– Зачем?

Вообще-то, затем, чтобы убедиться, что там, за дверью, именно Ритка.

– Чтобы не было так страшно, пока я буду ключи искать.

– Не могу, – снаружи послышался странный звук, точно кто-то царапнул металлом по металлу.

– Почему? – в висках зашумело.

– Аккумулятор, кажется, сдох. Надо новый покупать.

Аккумулятор сдох?.. Надо новый покупать?.. Так Ритка уже меняла батарею в мобильнике на прошлой неделе…

– Корнеева, ну что ты там возишься?!

– Сейчас, сейчас… Рит, а ты отцу звонила? А то я у него сегодня была, он волнуется. Просил, чтобы ты ему на мобильный хотя бы эсэмэску скинула.

– Звонила я, не переживай. Лучше ключ побыстрее ищи.

Света прижалась влажным лбом к двери, сделала судорожный вдох. У Риткиного отца-алкоголика отродясь не водилось мобильных телефонов. Да и Ритка не испытывала к родителю особо нежных чувств и никогда не отчитывалась в том, где и с кем проводит свободное время. Значит, та женщина за дверью – не Рита…

– Нашла? – Дверная ручка нетерпеливо задергалась.

– Нет, они, наверное, в сумке, а сумка где-то в комнате.

Господи, что же делать?! Вызывать милицию? И что она им скажет? «Дяденьки-милиционеры, ко мне на чашечку кофе просится моя мертвая подружка. Ну, та самая, которую сегодня показывали в криминальных новостях».

– Корнеева, – дверь вздрогнула от удара. – Открывай! Сколько можно?

– Уходи!

– Что значит – уходи, подруга? – В голосе обида и раздражение.

– Ты не Рита.

– Я не Рита?! – От смеха, визгливого и скрипучего, заломило в висках.

– Рита погибла, ее тело сегодня показали по телевизору. Она недавно сменила аккумулятор в телефоне, а у ее отца нет мобильника! Кто ты, черт возьми?! – Света сорвалась на крик.

Смех оборвался на самой высокой ноте, и за дверью воцарилась пронзительная тишина.

Господи, пусть она уйдет! Сделай так, чтобы эта женщина… это существо оставило ее в покое…

– Ты не права, – голос изменился, стал вкрадчивым, успокаивающим. – Ты боишься, потому что многого не понимаешь.

– Уходи!

– Ты избранная, Клер. Он выбрал тебя.

– Я вызову милицию!

– Он тебя выбрал, и ты пойдешь со мной, – звук, похожий на скрежет металла по металлу, повторился, стал громче. – Будь умницей, Клер, не противься неизбежному.

Замок! Эта, которая за дверью, пытается вскрыть замок. Вот откуда этот звук.

Света отшатнулась от двери, в темноте больно ударилась боком о комод. Боль вернула ей способность соображать. Надо забаррикадировать дверь. Вот хотя бы этим комодом.

– Клер, князь ждет тебя, – голос просачивался в квартиру змеиным шипением.

– Я не Клер! – Она навалилась на комод, придвинула его к двери. С грохотом упала и разбилась стоявшая на нем хрустальная ваза. «Сейчас примчится Ада», – мелькнуло в голове.

Ада! Ну, конечно! Зачем ей милиция, когда у нее есть Аделаида Карловна!

Натыкаясь в темноте на вещи и мебель, Света бросилась в комнату, нашарила за тахтой дедову трость и со всей силы врезала ею по батарее. По квартире прокатилось гулкое эхо. Замечательно! Просто великолепно! Просыпайтесь, Аделаида Карловна!

– Клер, что ты творишь? – Это снова из-за двери.

Она не станет слушать эту тварь.

– А-де-ла-и-да Кар-лов-на! Подъ-ем!!!

Батарея отзывалась на каждый удар радостным звоном. Очень громким звоном, таким, что и мертвого из могилы поднимет, и всех соседей заодно.

Расчет оказался верен. Еще не затихло эхо ударов, как где-то внизу громко хлопнула дверь и округу огласил визгливый голос Аделаиды Карловны:

– Светка! Шалава! Тебе все неймется?! Да я сейчас в милицию… и в суд… и управдому! Да что ж ты творишь, террористка?!

Кричите, Аделаида Карловна! Громче кричите!

Когда Света вернулась в прихожую, дверь была уже открыта на длину цепочки, тяжеленный комод теперь стоял по косой, а снаружи не доносилось ничего, кроме проклятий Ады.

– Светка, да чтоб тебя черт… – Фраза оборвалась на полуслове, а потом с той стороны двери послышался душераздирающий вопль и, кажется, звук падающего тела. Еще через мгновение на лестничной площадке стало очень оживленно, замаячили огни свечек, по стенам зашарили лучи карманных фонариков – проснулись соседи. Какое счастье, что они проснулись! От облегчения Света едва не разревелась. Она бы, скорее всего, и разревелась, если бы не настойчивый стук в дверь.

– Кто там?

– Светка, паразитка, ты что устроила? – Голос Митрича вибрировал от радостного возбуждения. – Ты зачем весь дом на уши подняла?

– Я?! – От невероятного облегчения ноги сделались ватными. – Я, между прочим, две ночи подряд на ногах провела. Спала себе и никого не трогала, пока какая-то старая истеричка не стала орать на весь подъезд как резаная.

– Это не истеричка, это Аделаида Карловна, – Митрич понизил голос до шепота. – Она вампира увидела, и сейчас у нее сердечный приступ.

– Вампира?!

Господи, помилуй…

– Самого настоящего. Одет во все черное и с зубами. Он ее чуть не покусал, насилу вывернулась, бедняжка.

– А как она его разглядела, если в коридоре темно?

– Фонариком посветила. Как же еще? Ейное счастье, что фонарик с собой взяла. Эта ж нежить света боится. Светуся, а чего это мы с тобой через закрытую дверь разговариваем? – запоздало насторожился Митрич. – Ну-ка, открывай!

– Сейчас! – Света всем телом навалилась на комод, сдвинула его с места, приоткрыла дверь.

– Баррикады городишь? – Подсвечивая себе полусдохшим фонариком, Митрич протиснулся в квартиру.

– Горожу, – глупо отрицать очевидное.

– А зачем?

– Так испугалась я, Митрич. Кругом крик, ор, грохот. Мало ли что…

– Да, – дворник согласно покивал, – времена нынче неспокойные. Так ты и в самом деле по батареям не ляпала?

– А зачем? Мне что, десять лет, чтобы такой ерундой заниматься? И с чего вы вообще решили, что это я?

– Так Аделаида Карловна сказала.

– Аделаида Карловна! – Света закатила глаза. – Аделаиде Карловне вон вампиры мерещатся.

– А знаешь что, Светуся? – Митрич воровато оглянулся на закрытую дверь. – Я его тоже видел.

– Кого? – От дворника воняло перегаром, но Света мужественно терпела, чтобы не нарушать установившихся доверительных отношений.

– Вампира! Я как раз по лестнице поднимался, хотел посмотреть, что там за шум. Дошел до третьего этажа, когда Аделаида Карловна заголосила. А потом появился этот – вампир! Вынырнул нечистый, как черт из табакерки, меня оттолкнул, а сам шасть вниз по лестнице, только его и видели.

– Почему вампир? – спросила Света и поежилась.

– Ну, так Аделаида Карловна сказала… – растерялся дворник.

– Может, просто грабитель?

– А кого у нас тут грабить, Светуся?

Да уж, кого у них тут грабить?! Вампир – это же намного правдоподобнее…

– А девушку видели?

– Какую еще девушку? – удивился Митрич.

– Ну, такую рыжую, в бирюзовом платье.

– Не было никакой девушки. Вампир был, а девушки не было. А что это ты все расспрашиваешь?

Ответить Света не успела, с улицы донесся рев сирены.

– «Неотложка», – сообщил Митрич и взмахнул фонариком. – Приехали Аделаиду Карловну от сердечного приступа спасать. Ну ладно, Светуся, ты тут смотри, а я побег. Буду свидетельствовать… – Дворник выскочил из квартиры, оставляя Свету в темноте.

Минуту-другую она постояла в прихожей, прислушиваясь к творящемуся за дверью переполоху, а потом вернулась в комнату, поставила наполовину сгоревшую свечу на журнальный столик, села на диван. Надо думать. Надо решать, как быть дальше. Эти сатанисты ее в покое не оставят…

Точно в подтверждение ее слов зазвонил мобильник. Света посмотрела на определитель номера и застонала. Звонила Ритка, точнее, тварь, выдающая себя за Ритку. Ответить? А зачем? Что она хорошего услышит? Бред про то, что она избранная? Нет, не станет она добровольно впускать кошмар в свою жизнь!

Света отключила телефон. Вот так! И надо сменить номер, прямо завтра… А сначала сходить в милицию, рассказать про Ритку, заявить о вчерашнем нападении и о сегодняшней мистификации. Пусть разбираются. В конце концов, им за это деньги платят. А она больше не может, сил ее больше никаких нет.

Все, решено! Она дождется утра и пойдет в ближайший же участок. Скорее всего, эти сектанты имеют отношение к Ритиной смерти, в милиции должны будут заинтересоваться. Черт, когда же включат свет?! Так и с ума сойти можно, нервы на пределе.

Нервы и в самом деле были на пределе, потому что когда зазвонил телефон – на сей раз не мобильный, а стационарный, – Света не удержалась от испуганного вскрика.

Кто звонит? Кому она понадобилась посреди ночи?

Внутренний голос и здравый смысл уговаривали не отвечать на звонок, а рука уже сама тянулась к трубке. Нельзя же так: всего бояться, шарахаться от малейшего шороха, вздрагивать от телефонных звонков. Она смелая и никому не позволит над собой издеваться.

После секундного колебания и борьбы с самой собой Света поднесла трубку к уху и спросила, чеканя каждое слово:

– Что вам от меня нужно?

– Ты поступила глупо, Клер, – голос все тот же, Риткин. – Из-за твоей детской выходки у нас могли возникнуть неприятности.

Неприятности?! Да у нее благодаря их чертовой секте вся жизнь летит кувырком, а у них всего лишь неприятности!

– Оставьте меня в покое! Я пойду в милицию, если вы от меня не отстанете!

В трубке немного помолчали, а потом голос с упреком сказал:

– Это очень опрометчивое решение. Не надо этого делать, ради твоего же благополучия, Клер.

– Я не Клер!

– Он зовет тебя Клер.

– Кто – он?

– Князь.

– И какое дело до меня вашему князю?

– Еще увидимся, Клер, – в трубке послышались гудки отбоя…

Сабурин

Жизнь замерла. Недавнее приключение с девчонкой-крупье было единственным более-менее запоминающимся моментом. Бизнес встал и, кажется, не собирался сдвигаться с мертвой точки: за две недели ни одного клиента. Так и по миру пойти недолго. Или переквалифицироваться в профессионального игрока? Последнее однозначно выгоднее, хотя и рискованнее. Ничего, он готов рисковать. Ради интересов дела, разумеется. При чем здесь корысть?

Всю следующую ночь Сабурин провел за рулеткой. Казино на сей раз он выбрал другое, играл осторожно, стараясь не «светиться», поэтому чистой прибыли получилось меньше, чем раньше, – всего тысяча зеленью. Но, с другой стороны, столько он иногда и за неделю не зарабатывал. Да что там неделя! Бывали месяцы, когда приходилось сосать лапу и питаться сухим кормом кота Силантия. Работа у Сабурина такая: то густо, то пусто. По-умному, пока «густо», надо бы делать запасы на черный день, но у них с Арсением не получалось как-то.

После которой уже подряд бессонной ночи спать хотелось неимоверно, так сильно, что, несмотря на голодные подвывания желудка, Сабурин отказался от завтрака и сразу же завалился в постель.

Сон был приятным, легкомысленно-воздушным, с намеком на эротику, поэтому вынужденное пробуждение оказалось вдвойне неприятным. Не успевший отдохнуть организм сигнализировал, что положенной доли покоя и удовольствия ему явно недодали. Это во-первых, а во-вторых, жаль было прерывать сон на самом интересном месте.

Сабурин открыл один глаз, с неприязнью посмотрел на нетерпеливо ерзающий по прикроватной тумбочке мобильник. Если судить по мелодии, звонил кто-то незнакомый. Эх, лучше бы это был кто-нибудь из своих. Своего можно послать куда подальше или вообще на звонок не отвечать, а так придется все-таки вступить в переговоры, потому что незнакомец вполне может оказаться потенциальным клиентом, а клиентами разбрасываться нельзя. Даже если они настолько тупы и бесцеремонны, что без всяких угрызений совести звонят человеку в семь утра.

– Слушаю вас, – ему пришлось очень постараться, чтобы голос звучал если не приветливо, то хотя бы нейтрально.

– Это детективное агентство «Феникс»? – послышался в трубке женский голос.

Вот дура! Сабурин поморщился. Ведь в рекламном объявлении совершенно ясно написано: есть телефон секретаря, роль которого на полудобровольных началах исполняет Арсений, есть телефон офиса, в котором Сабурин честно отсиживает по четыре часа в день, и есть телефон директора агентства, то бишь его собственный мобильный телефон. Так какого хрена эта курица сразу же звонит директору?!

– Я звонила вам в агентство, но там никто не ответил, у секретаря телефон вообще отключен, – конечно, отключен, Арсений мобильник раньше часа дня не включает. – А в рекламе написано – звонить в любое время суток.

Вот же народ пошел! Ну неужели не понятно, что написано это для красного словца? Сабурин украдкой зевнул, а потом сказал бодро и деловито:

– Излагайте суть проблемы, сударыня.

Сударыня смешалась, посопела в трубку и, кажется, даже всхлипнула, а потом сообщила трагическим шепотом:

– У меня очень необычная проблема.

Ну, конечно, знает он такие «необычные» проблемы. Небось муженек загулял и вместо традиционной субботней рыбалки ломанулся к любовнице, а дамочка нашла в кармане пиджака благоверного чек из ювелирного магазина или след от чужой помады на вороте рубашки. Женское сердце – оно такое, оно же очевидным вещам не верит, ему дополнительный компромат подавай.

– Я вас внимательно слушаю, – Сабурин сел в постели, потянулся.

– Мы могли бы с вами сегодня встретиться? – почему-то шепотом спросила потенциальная клиентка.

– Через два часа вас устроит?

– Два часа? – переспросила она разочарованно.

– Ну, вообще-то, мой рабочий день начинается в десять утра, а сейчас еще только начало восьмого, – Сабурин решил быть строгим и непоколебимым, а то этим истеричным теткам, обманутым женам, только воли дай – сразу на шею усядутся, еще и погонять станут. В его нелегком сыскном деле главное – правильно расставить акценты, показать клиенту, что ситуация под контролем, и он очень серьезный мэн. – Но, коль вы уже все равно позвонили, можете пока обрисовать суть проблемы по телефону, – к непоколебимости будет нелишним добавить чуток снисходительности, женщинам это нравится.

– Давайте обсудим все при личной встрече.

Ишь ты, а дамочка-то осторожничает, личную встречу ей подавай. Наверное, хочет сначала на его рожу посмотреть, убедиться в его благонадежности, а уж потом вываливать скелеты из шкафа. Ну что ж, дело хозяйское – личная встреча, так личная встреча.

– Договорились, – Сабурин спустил ноги на прохладный пол, пошевелил пальцами.

– Куда мне подъехать? В ваш офис?

В офисе оно было бы, конечно, солиднее, да вот только с прошлого его визита там царил, мягко говоря, беспорядок. В отсутствие заказов Сабурин использовал офис не по прямому назначению, а для романтических свиданий. Последнее свидание получилось очень бурным и не совсем трезвым. Он вот уже два дня порывался ликвидировать его последствия, да все руки не доходили. А лететь в офис сломя голову, чтобы навести там порядок, – это уж извините. Сабурин подошел к окну, отдернул штору, спальню тут же оккупировало семейство солнечных зайчиков – красота!

– А давайте встретимся на нейтральной территории, – предложил он дамочке. – Погода чудесная, грех просиживать штаны в офисе.

– Диктуйте адрес.

Дамочка-то деловитая, с такой хлопот не оберешься. Может, лучше сразу послать ее к черту? Что-то на душе уж больно неспокойно, не к добру это. А с другой стороны, если он станет всех противных теток посылать, то лавочку можно закрывать. Нет, надо встретиться. Сабурин продиктовал адрес ближайшего к его дому кафе и отключил связь.

Так, значит, до встречи с клиенткой еще почти два часа. Он прошлепал в ванную, задумчиво посмотрел на свое отражение в зеркале: волосы всклокочены, морда помята и давно не брита – в общем, вид совсем непрезентабельный, женщину таким не очаруешь. Надо срочно приводить себя в порядок.

Клиентками детективного агентства «Феникс» в основном были дамы позднего бальзаковского возраста. У Сабурина этому факту имелось вполне логичное объяснение. Если принимать за данность расхожее утверждение про седину в бороду и беса в ребро, то так оно и получалось: в агентство обращались супруги этих «бесноватых» и «седовласых», сбившихся с пути истинного мужиков. Хотя случались и исключения. Иногда помощь была нужна уже самим стареющим ловеласам. Нарыть компромат на опостылевшую жену, чтобы уйти из семьи с чистой совестью и минимальными финансовыми потерями. Или присмотреть за любовницей, красивой, стройной, умопомрачительной, но в силу своей молодости, непозволительно ветреной и легкомысленной. Хотя, как ни крути, женщин в клиентах Сабурина числилось намного больше, чем мужчин. Вот именно для клиенток им и был разработан специальный, «особо располагающий имидж».

Для начала принять душ, потом побриться – трехдневная щетина приветствуется только старлетками, но никак не зрелыми дамами. Вихры прилизать и зачесать назад – прическа должна быть аккуратной. Очки с простыми стеклами, но в стильной оправе – для солидности. И главное – никаких джинсов и теннисок, это так легкомысленно. К сегодняшней погоде замечательно подойдут льняные брюки и белоснежная сорочка. Верхнюю пуговицу застегивать необязательно – должен же быть в его облике и неформальный штрих.

В общем, на встречу с клиенткой Сабурин собирался, как заправский альфонс на свидание с беспечной жертвой. С одной только разницей – он никогда, ни при каких обстоятельствах не спал со своими работодательницами. Как говорится, котлеты отдельно, мухи отдельно. Его рабочий инструмент – голова, ну, иногда еще и ноги. И «особо располагающий имидж» нужен ему исключительно для установления доверительных отношений.

Проведя ревизию собственной внешности и разработав план по устранению временных неполадок, Сабурин прошел на кухню. Холодильник грел душу и радовал глаз разнообразием своего содержимого. Очень хорошо, что вчера Сабурин не поленился, совершил марш-бросок в супермаркет и затарился под завязку. Теперь можно неделю не думать о хлебе насущном, а полностью посвятить себя работе.

Сабурин при полном параде – умытый, гладко выбритый, благоухающий дорогим парфюмом и во всех смыслах облагороженный – вот уже десять минут распивал кофе на веранде летнего кафе, исподтишка наблюдая за дамами, максимально подходящими под определение клиентки детективного агентства. До часа «Х» оставалось еще пятнадцать минут, так что позволительно немного расслабиться, полюбоваться чудесным субботним утром и стройными ножками официантки. А когда время подойдет к концу, можно просто позвонить дамочке на мобильный и обозначить себя как «высокого шатена в белом». Сабурин специально проверил – в кафе не было не то что ни одного «высокого шатена в белом», но и вообще ни одного мужика, достигшего половозрелого возраста. Так чтодамочка не ошибется.

Время шло, кофе давно закончился, на часах уже было без трех минут девять. Все, пора звонить. Сабурин нашарил в кармане брюк мобильный, еще раз украдкой осмотрелся. Скорее всего, дело придется иметь вон с той нервной дамой в цветастом сарафане и соломенной шляпке или вон с той холеной мадам в дорогом брючном костюме. Интересно, которая из них?

Сабурин искал в памяти телефона номер клиентки, когда за его столик плюхнулся какой-то пацан. Вытертые джинсы, толстовка с длинными рукавами, надвинутая на самый нос кепка, солнцезащитные очки на пол-лица – типичный тинейджер.

– Эй, парень, здесь занято, – буркнул Сабурин, набирая номер. – Вокруг полно свободных столиков, так что вали отсюда.

В трубке раздались гудки вызова, а через мгновение в рюкзаке парнишки запиликал мобильник. Игнорируя рекомендации взрослого дяди, паразит достал телефон, поднес к уху и сказал на удивление приятным женским голосом:

– Я уже здесь, господин детектив. Не знала, что у вас проблемы со зрением.

Сабурин чертыхнулся, отключил телефон, в упор посмотрел на пацана, который, оказывается, вовсе даже не пацан, и спросил мрачно:

– Это вы мне сегодня звонили?

– Я, – пацан, который вовсе даже не пацан, снял черные очки, и Сабурину стали очевидны сразу две вещи. Во-первых, перед ним сидела девица, а во-вторых, он уже имел несчастье с этой девицей познакомиться.

– Белоснежка?!

– Меня зовут Светлана, – девица снова нацепила очки, поддернула кепку так, что все лицо оказалось в тени. – Мне нужно с вами поговорить.

– Ничего не выйдет, – Сабурин решительно встал. – Я не занимаюсь благотворительностью.

– Я вам заплачу, – на его руку легла прохладная ладошка. – Прошу вас.

Надо было сразу послать ее к чертовой бабушке. Именно такого действия настойчиво требовали здравый смысл и профессиональная интуиция. Увы, помимо этих, безусловно, полезных в хозяйстве качеств, у Сабурина имелось еще одно, намного менее полезное, если не сказать вредное – любопытство. Любопытство вынуждало его прояснить ситуацию, узнать, как девчонка на него вышла и что ей нужно. Проклиная себя за мягкосердечие, Сабурин опустился обратно на стул и сказал, не скрывая раздражения:

– Как ты меня нашла?

– По объявлению в газете, – девчонка повертела головой, а потом попросила: – Давай пересядем, здесь людей много.

– Куда, например?

– Вон туда, – она кивнула на дальний угол веранды, утопающий в тени.

Сабурин не хотел в тень. Сабурин хотел нежиться на солнышке.

– У меня повышенная светочувствительность, – она правильно растолковала его молчание. – Прямые солнечные лучи опасны для кожи и глаз.

– Это что-то вроде вампиризма? – хмыкнул Сабурин, а девчонка вся вдруг подобралась, сжала кулачки.

– Это что-то вроде альбинизма, – сказала сухо. – В моем организме не хватает пигмента меланина, поэтому…

– Я в курсе, – перебил он ее, – поэтому у тебя бледная кожа, белые волосы и прозрачная радужка.

– А еще повышенная склонность к раку кожи. Я не хочу загнуться в тридцать лет от меланомы, поэтому, если вопрос для тебя не принципиален, давай перейдем в тень.

Крыть было нечем. Он же не зверь какой и не собирается брать грех на душу за чью-то преждевременную кончину.

– Заказать тебе кофе? – спросил Сабурин, когда они оказались за дальним столиком.

– Как хочешь, – девчонка равнодушно дернула плечом, побарабанила по столу длинными пальцами.

– Значит, в другой раз, – решил он, задетый ее равнодушием. – Рассказывай.

– Мне нужна помощь, – она подалась вперед, и ему захотелось снять с нее эти чертовы солнцезащитные очки, чтобы увидеть выражение глаз. Даже руки зачесались.

– Это я уже понял. Конкретизируй, что у тебя случилось? Любимая собачка потерялась? Бойфренд ушел в загул?

– За мной охотятся какие-то гребаные сектанты, – ее голос упал до шепота, – а мою лучшую подругу позапрошлой ночью убили. Из нее выпустили всю кровь, понимаешь? – Ее губы побелели так, точно это из нее самой выпустили всю кровь.

– Э, Белоснежка, – Сабурин покачал головой, – это тебе не к частному детективу, а прямиком в милицию.

– Я не могу.

– Почему?

– Я уже ходила сегодня, а там возле самого крыльца эти.

– Кто – эти?

– Сектанты.

– Откуда тебе знать, что они сектанты?

Девчонка поежилась.

– Просто они очень отличаются от нормальных людей. Одежда черная, глаза стеклянные…

– Они тебя видели?

– Не уверена, но они знали, что я собираюсь в милицию. Мне кажется, они все про меня знают. Помоги мне, пожалуйста. У меня есть деньги, я заплачу сколько скажешь.

– Чего ты конкретно от меня хочешь? – нахмурился Сабурин.

– Мне нужна охрана.

– Охрана?! Белоснежка, ты, кажется, плохо понимаешь специфику работы детективного агентства. Я сыскарь, а не телохранитель.

– Но у тебя же есть оружие!

Да, оружие – это железный аргумент. Оружие все меняет. Вот ведь дуреха…

– Ну и что?

– И ты умеешь им пользоваться. Ты же однажды меня уже спас.

– Да, только ты запамятовала, что в тот раз в моей шкуре едва не наделали лишних дырок. А шкура мне пока еще дорога.

– Тебе не нужны деньги? – спросила она зло.

– Мне нужны деньги, но я не собираюсь работать телохранителем. Не мой профиль, понимаешь ли. Белоснежка, послушайся доброго совета, заяви в милицию о смерти своей подруги. Там не дураки работают, разберутся.

– Она приходила прошлой ночью, – сказала девчонка обреченно.

– Кто приходил?

– Моя мертвая подруга звонила мне на мобильный и просила впустить ее в квартиру.

О, как все запущено! Да девчонке, кажется, надо не в милицию, а к психиатру.

– Твоя мертвая подружка приходила к тебе в гости? – осторожно уточнил Сабурин.

– Я ее не впустила.

– И правильно сделала.

– Ты мне не веришь? – Она сняла очки, посмотрела на него глазами-льдинками.

Сабурин невольно поежился.

– У меня в телефоне отмечены ее звонки. В час ночи в криминальных новостях сообщили о ее смерти, а в половине второго она позвонила.

– Откуда?! С того света?! Так у нее крутой роуминг! – Сабурин не удержался от сарказма.

– Ты мне не поможешь? – Девчонка встала, посмотрела сверху вниз.

– Белоснежка, иди в милицию, там тебе точно помогут, причем совершенно бесплатно.

– Мне показалось, что ты мужик, – она нацепила очки, забросила на плечо рюкзак.

– А я кто?

– А ты трусливый урод. Если бы я знала, что агентство принадлежит тебе, то не стала бы даже терять время.

– А ты, типа, не знала, – Сабурин неожиданно очень обиделся на «трусливого урода».

Она не удостоила его ответом и вышла из-за стола. Самонадеянная белобрысая шмакодявка!

Настроение было испорчено на весь оставшийся день. Интуиция, нашептывавшая, что встреча с клиенткой не приведет ни к чему хорошему, оказалась права….

Рене де Берни. У стен Антиохии. Зима 1098 г.

Те, кто говорит, что невозможно вынести жар здешнего солнца, или глупцы, или лгуны, или не были в этом проклятом месте зимой.

Холодно. Очень холодно. Мокрая от постоянных ливней одежда на ветру становится твердой, точно воловья шкура. Огонь костра не спасает, лишь добавляет холоду дымной горечи.

Антиохия неприступна – это ясно даже младенцу. Хитрый халиф Яги-Сиан перестроил городские стены. Теперь город охраняют четыреста пятьдесят башен, а еще вокруг – сплошные горы и болота.

Мы вступили в долину реки Оронт в октябре и уже мнили себя победителями. Мы бы, конечно, победили, если бы на военном совете предводители норманнов и лотарингцев послушались моего сюзерена, графа Раймунда, который предлагал сразу же штурмовать городские стены, если бы отказались от осады Антиохии.

Вот она – осада! Два месяца сидения у неприступных стен. Запасы провианта подошли к концу, а то, что можно купить у хитрых сирийцев и армян, стоит огромных денег. Сначала мы убили и съели всех ослов, потом пришла очередь лошадей, а дальше начались голодные междоусобицы. Люди забыли, что они крестоносцы. Это легко забыть, когда, просыпаясь утром, находишь все новые и новые трупы тех, кто не пережил ночь. Холод и голод – страшные враги, страшнее засевших в городе сельджуков.

Мы с Одноглазым Жаном спали по очереди: стерегли коней и собственные, теперь ничего не стоящие жизни. Горько, но мой меч уже обагрился кровью не только врагов, но и братьев по вере.

– Эй, Рене, у нас сегодня праздник! – Из темноты в освещенный костром круг вступает высокая тень. У тени голос Жана, и я опускаю меч. – Смотри, что я добыл!

На стылую землю у моих ног падает бычья голова, настоящее сокровище по нынешним временам. Я не спрашиваю, где Одноглазый ее взял. Мне даже почти безразлично, бычьей или человеческой кровью залита его одежда. Это не главное. Главное, что нынешней ночью мой живот не будет сводить судорогой от голода, и, может быть, нам с Жаном повезет дожить до утра…

Избранница

Какой же он все-таки урод, этот Виталий Сабурин, директор детективного агентства! И с чего она вообще решила, что он станет ей помогать?

Света и вправду не знала, что агентство «Феникс» принадлежит ему, просто увидела рекламу в газете и подумала – а почему бы и нет?

Едва дождавшись утра, она помчалась в отделение милиции. Там уже толклись те два мрачных типа. Девушка не сомневалась, что ждали они именно ее, кожей чувствовала. А еще нельзя было исключать возможность слежки. Если эти люди так много про нее знают, значит, они наверняка за ней наблюдают, и первое, что нужно сделать перед тем, как принимать какое-нибудь решение, – это избавиться от предполагаемого «хвоста». На этот счет у Светы даже имелись кое-какие идеи.

Сейчас, не суетясь, прогулочным шагом, пройти мимо отделения милиции, постоять минутку у киоска с газетами – можно даже купить что-нибудь для конспирации, а потом перейти дорогу и свернуть вон в ту подворотню.

В витрине киоска отражалась улица с немногочисленными по случаю раннего утра прохожими. Света присмотрелась: «хвостом» мог оказаться кто угодно. А может, и не было никакого «хвоста», просто на почве недавних событий у нее случился приступ паранойи. Сейчас это в любом случае не выяснишь. Надо действовать. Она купила газету с рекламными объявлениями, перешла на другую сторону улицы, нырнула в подворотню.

Эти места Света знала как свои пять пальцев: и дворы, и чердаки, и проходные подъезды. Вот, к примеру, третий подъезд проходной, и его жильцы ведут непрестанную битву с управдомом за то, чтобы заколотить наглухо дверь черного хода. Но управдом стоит насмерть, потому что по каким-то там управдомовским документам черный ход числится как аварийно-запасной и просто жизненно необходимый в случае пожара и экстренной эвакуации. Света была в курсе этого противостояния, потому что в подъезде с черным ходом жила Ритка. От мыслей о Ритке в животе свернулся тугой клубок. Сначала свернулся, а потом стал медленно раскручиваться. Света зажмурилась, крепко, до рези в глазах, и шагнула в полумрак подъезда. Пусть эти, из секты, думают, что она решила зайти к Риткиному отцу. А она не пойдет к нему, ей нужен черный ход…

Оторвавшись от возможного «хвоста», Света задумалась о том, как жить дальше. Выходило, что вернуться к прежней жизни у нее не получится, потому что она избранница и до зарезу нужна какому-то чертову князю. Возвращаться в квартиру тоже нельзя. Во-первых, за домом наверняка следят, а во-вторых, события прошлой ночи доказали, что там стало небезопасно. Из близких друзей, из тех, к кому можно явиться запросто и пожить недельку-другую, у нее только Ритка. А Ритка мертва, и это значит, что идти Свете не к кому. И спрятаться не получится, а придется принимать бой.

Принимать бой было страшно до дрожи в коленках. Ну какой из нее воин света?! Нет у нее ни сияющего джедайского меча, ни соответствующего боевого запала. Она обыкновенная, самая заурядная. Ну не приспособлена она для битвы с темными силами…

Света присела на скамейку, разложила на коленях купленную газету и принялась изучать объявления. Не то чтобы она искала что-то конкретное, скорее знак, хоть какой-нибудь намек на то, как жить дальше. Намек обнаружился во внутреннем развороте. «Детективное агентство «Феникс» поможет вам найти себя и своих близких». Вот то, что нужно! Во-первых, название такое обнадеживающее, намекающее на то, что возродить из пепла можно что угодно, даже свою загубленную жизнь. А во-вторых, в детективных агентствах, как правило, работают бывшие сотрудники милиции, люди опытные и знающие, как поступать в нетривиальных ситуациях.

Кто же мог подумать, что ей так не повезет, и директором детективного агентства «Феникс» окажется не матерый профессионал, а шут гороховый Виталик Сабурин?.. И ведь даже деньги его не заинтересовали, труса несчастного! Ему, видите ли, собственная шкура дороже. Ему, видите ли, с казино бабки срубать сподручнее и безопаснее. Так какого хрена он вообще открыл это агентство?!

Все, к черту Сабурина! План номер один накрылся медным тазом, и нужно срочно разрабатывать план номер два.

Идеальным решением было бы уехать на время из города, но как быть с работой и учебой? Кто ее отпустит? Единственный выход – взять липовый больничный. В прошлом году Ритка почти две недели не ходила в универ, летала в Египет с очередным ухажером, а справку ей тогда организовал Иван Рожок.

Ваня! Как же она про него-то забыла?! Он хоть и редкостный зануда, но человек надежный. Вот у кого можно попросить помощи.

Света набрала номер старосты. После череды длинных гудков в трубке послышался бодрый голос Ивана:

– Корнеева, тебе чего?

– Вань, надо встретиться, – она зашвырнула бесполезную газету в урну.

– Зачем?

– Поговорить. Вань, это вопрос жизни и смерти!

– И что же, никто, кроме меня, не может помочь тебе его решить? Ты, кстати, Ритку нашла?

– Нашла, – Света всхлипнула, а потом сказала решительно: – Все, Иван, я к тебе еду! – и, не дожидаясь ответа, отключила мобильник.

Иван Рожок жил у черта на куличках, зато в собственной двухкомнатной квартире, автономно от родителей. Из-за квартиры, хороших внешних данных и очевидной перспективности он числился далеко не на последнем месте в списках завидных женихов универа, но обременять себя брачными узами не спешил, объясняя это не душевной черствостью, а тотальной занятостью. Насчет занятости Иван душой не кривил, учеба отнимала у него львиную долю времени и сил. Он видел себя гениальным генетиком, вторым Вавиловым, только, разумеется, более удачливым. Дни напролет юноша просиживал в университетской лаборатории, измываясь над подопытными мышами, а когда невинные зверюшки казались ему недостаточно перспективными, принимался за одногруппников. Света была его любимым объектом для исследований, потому как «являлась носительницей уникального генетического материала». Не давал пытливому естествоиспытателю покоя ее альбинизм, все хотелось ему что-то там выяснить, изучить и отклассифицировать. Как будущий биолог, Света прекрасно понимала, что альбинизм неизлечим, но ради Ваниного гения была готова жертвовать «своим генетическим материалом».

Иван открыл сразу, едва Света нажала на кнопку звонка.

– Быстро ты, – сказал он, не здороваясь.

– Дело есть, – не дожидаясь приглашения, девушка юркнула в квартиру, захлопнула дверь, защелкнула замок.

– Это я уже понял, – Иван флегматично наблюдал за ее манипуляциями. – За тобой погоня?

– Нет, на меня облава! – буркнула Света и плюхнулась на стоящий в прихожей стул.

– Хочешь поговорить об этом прямо здесь? – тоном психоаналитика поинтересовался Иван.

– Да мне все равно где, главное – поговорить.

– Тогда пошли на кухню. Есть будешь?

– Только кофе. Я уже забыла, когда спала нормально, с ног валюсь.

Они сидели на крошечной кухне. Света пила невкусный растворимый кофе, а Иван рассеянно листал какой-то журнал, никаких вопросов не задавал, ждал, когда она сама «дозреет». В этом был весь Иван – неторопливый, обстоятельный, надежный. Она поступила правильно, когда обратилась за помощью именно к нему. Вот только с чего начать? Да и поверит ли ей этот вечный скептик?

Света начала с самого главного, со смерти Ритки. Потом перешла к ночному визиту женщины, говорившей Риткиным голосом и выдававшей себя за Ритку. И уже в самом конце рассказала про нападение в сквере. Иван слушал очень внимательно, не перебивал, давая ей возможность выговориться.

Она выговорилась. Не то чтобы ей сразу полегчало, но от осознания того, что в подробности ее кошмарной истории теперь посвящен еще кто-то, стало немного легче. Надо было сразу идти к Ване, он нормальный мужик, надежный и башковитый, не то что трус и пустозвон Виталий Сабурин.

– Что мне теперь делать, Вань? – закончила она свой рассказ самым животрепещущим вопросом и уставилась на Ивана в ожидании чуда.

– Ритку, дуру, жалко, – он встал из-за стола, отошел к окну, помолчал немного, а потом спросил: – Ты уверена, что все эти события связаны? Может, совпадения?

– Какие совпадения, Ваня?! – Света отодвинула чашку с недопитым кофе. – Те люди в сквере выглядели как вампиры, – она нервно передернула плечами.

– Вампиров не существует, это всего лишь легенды, – менторским тоном сообщил Иван.

– Да знаю я, что не существует! Но ты послушай сначала: люди из сквера были похожи на вампиров, из Ритки выпустили всю кровь, дворник Митрич клянется и божится, что прошлой ночью видел в нашем доме вампира…

– Пьет небось? – перебил ее Иван.

– Кто?

– Митрич твой.

– Пьет.

– Значит, свидетель из него никудышний, спьяну еще и не то может примерещиться.

– А мне тоже примерещилось? – взвилась Света. – Голос Риткин, интонации Риткины… Кто, по-твоему, ко мне приходил?

– Думаешь, Ритку покусали вампиры, и по закону жанра она стала одной из них? – Иван обернулся, посмотрел на нее с жалостью.

– Я не знаю что и думать, – Света сжала виски руками.

– Хорошо, тогда давай размышлять логически. Тело Риты сейчас должно быть в морге. Так?

Она молча кивнула.

– Думаешь, тамошние спецы позволят своим э… подопечным разгуливать по городу? Света, это фальсификация чистой воды. Просто кто-то очень хочет довести тебя до нервного срыва.

– Зачем?

– А это уже другой вопрос, – Иван взъерошил волосы. – Единственное, что могу сказать наверняка, это то, что твоей жизни ничто не угрожает. Во всяком случае, пока.

– Почему?

– Потому что, если бы эти люди хотели тебя убить, ты бы уже была мертва. Сама же рассказывала, что у них имелось оружие. Кстати, – Иван вернулся к столу, присел напротив Светы, – а что это за мужик, который тебя тогда якобы спас?

– Почему – якобы? Он меня спас, – пусть Сабурин трус и сволочь, но отрицать очевидное она не станет – он ее спас.

– А может, это был такой хитрый ход? Чтобы втереться к тебе в доверие, наладить контакт.

– Да не нужны ему никакие контакты!

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда! Перед тем как позвонить тебе, я имела разговор с ним, и он меня послал. Посоветовал не отвлекать занятых людей от работы, а сразу обратиться в милицию.

– Дельное предложение, вынужден с ним согласиться.

– А они меня в милицию не пускают!

– Кто?

– Те, которые вампиры. Сначала по телефону предупредили Риткиным голосом, чтобы не совалась, потом у участка дозор выставили. Я же рассказывала.

– Вот тебе и еще одно доказательство того, что никакие они не вампиры, а обычные люди. Вампиры при свете дня носу на улицу не кажут, спят себе тихонько в своих гробиках.

– Да понимаю я все! – Света в отчаянии рубанула кулаком по столу и, поймав неодобрительный взгляд Ивана, сказала уже спокойнее: – Но и ты меня пойми, там такой антураж…

– Вот именно что антураж. Они просто твою хрупкую девичью психику на прочность испытывают.

– И что мне теперь делать? – обреченно спросила она.

– Ясное дело что – пойти в милицию и все им рассказать. Не бойся, там не дураки работают, разберутся с твоими вампирами в два счета.

– Вань, я боюсь.

– Расслабься, Корнеева. Можно и не ходить, а просто позвонить, но, думаю, по телефону твой рассказ будет выглядеть не слишком убедительно. Ладно, я сам схожу. Эх, надо было все записать на диктофон, – запоздало посетовал Иван. – Ну ничего, думаю, они мне и на слово поверят.

– А что ты им собираешься сообщить? – спросила Света с надеждой.

– Все, что узнал от тебя. Если там и в самом деле серия, то менты обязательно заинтересуются.

– Какая серия?

– Серия – в смысле серийные убийства.

– А мне что делать?

– Сидеть и ждать, – Иван вышел из кухни, но уже через пару минут вернулся, переодетый в костюм, и велел: – К окнам не подходи, двери никому не открывай, на телефонные звонки не отвечай. Уяснила?

Света молча кивнула.

– Можешь поспать пока, а то выглядишь ты не очень.

– Я боюсь спать, – пожаловалась она.

– Нечего бояться! Ты же сама говорила, что от «хвоста» отвязалась, – успокоил Иван.

– Кажется.

– Когда кажется, креститься надо. Ложись, Корнеева, спать. Все будет хорошо.

Иван уже был у двери, когда Света его окликнула:

– Вань!

– Ну, что еще?

– Спасибо тебе.

– Да не за что, – он махнул рукой. – Вот когда разберемся с твоими вампирами, тогда и будешь благодарить. Двери за мной запри и ничего не бойся.

«Ничего не бойся», – повторила Света, закрывая дверь на замок. С Иваном можно уже не бояться. С Иваном вообще было легко. В его рациональной, подчиненной незыблемым законам бытия вселенной не было места вампирам и прочей нечисти. А предложение поспать очень актуальное. Света зевнула, прошла в гостиную, задернула шторы, отключила телефон, прилегла на старый диван и почти в то же самое мгновение провалилась в сон…

Рене де Берни. У стен Антиохии.

Весна 1098 г.

Весна! Слава Господу, мы пережили голод и холод! В марте из Константинополя прибыли корабли англичан. Они привезли дерево для осадных башен и провиант. Наши силы, а главное – наша вера окрепли.

Штурм Антиохии начался утром третьего июня. Подкупленный ренегат ночью впустил в город отряд князя Боэмунда, а следом ворвались мы, крестоносцы.

Это была не битва, а кровавая резня. К вечеру улицы города оказались завалены телами мертвецов: старики, женщины, дети… Их мертвые глаза смотрели на нас с ненавистью.

Плевать! Мне уже давно плевать на мертвецов, я стал таким же, как Одноглазый Жан – бывалым воином, пьянеющим от запаха крови.

Увы, наше ликование оказалось недолгим, через два дня завоеванный город превратился для завоевателей в ловушку. Мы знали, что на выручку Яги-Сиану выдвинулась армия эмира Кербоги, но не ожидали, что она доберется до города так быстро. Теперь уже мы, недавние завоеватели, оказались в осаде. Нас было слишком мало, чтобы выстоять, и души наши вновь охватило уныние.

Нас могло спасти лишь чудо, и чудо случилось! Марсельскому монаху Пьеру Бартелеми, сопровождавшему наше воинство в Крестовом походе, явился апостол Андрей и поведал о том, что где-то здесь, в Антиохии, спрятано копье Господне, то самое, которое, будучи брошенным рукой Лонгина, пронзило бедро нашего Спасителя. Мы нашли копье, зарытое в храме Святого Патрика, именно в том самом месте, на которое указал монах, и той же ночью в небе над вражеским лагерем зажглась новая звезда. Чудо, самое настоящее чудо! И воины, измотанные лишениями и осадой, вдруг почувствовали себя всесильными, готовыми к подвигам во имя Господа нашего.

Мы выступили из стен города двадцать восьмого июня. Фаланги выстроились поотрядно, граф Фландрский спешился и трижды простерся на земле, воззвав к Богу о помощи. Нам показали Святое копье, и вера наша укрепилась многократно.

О, это было великое сражение! Наше воинство устремилось на врага, точно огонь, что сверкает в небесах и сжигает горы. Нам помогал сам святой Георгий. Многие воины видели его, верхом на белогривом скакуне врывающегося в ряды неприятеля.

Мы победили! Сладость этой победы была сравнима с самым сладким вином.

Избранница

…Ей снился голос: тихий, убаюкивающий. Черный бархат голоса на черном бархате небытия. Голос называл ее чудным именем Клер и уговаривал отдать Слезу ангела. Нет, он не злился и не настаивал – бархатный голос не может злиться, – но ей все равно было очень страшно. Она барахталась в окружающей темноте, зажимала уши руками, чтобы ничего не слышать, но он продолжал звучать в ее голове.

– Слеза ангела. Девочка, верни мне ее…

На затылок легли горячие ладони, пробежались по волосам, скользнули на шею, кожу царапнуло чем-то острым. Света закричала…

– …Корнеева! Эй, Корнеева! – голос совсем не бархатный, а злой и немного испуганный. – Светка, вставай! Вечер уже.

Она рывком села, потрясла головой, прогоняя обрывки бархатного сна, и только после этого отважилась открыть глаза.

– Ну, проснулась? – Иван был не один, за его спиной маячил какой-то подозрительный мужик в джинсах и черной футболке.

– Кто это? – Света опасливо покосилась на мужика.

– Фу, Корнеева, как невежливо! – Иван неодобрительно покачал головой. – Это…

– Позвольте, я сам представлюсь, – мужик выступил вперед, чуть кивнул коротко стриженной головой и отрекомендовался: – Денис Борисович Золотарев, капитан уголовного розыска.

На сотрудника УГРО новоявленный знакомый совсем не походил. Он гораздо больше напоминал какого-нибудь братка. Почти двухметровый рост, лицо дегенерата и пудовые кулачищи, а еще этот прикид…

– Сомневаетесь, Светлана Ивановна, – Золотарев понимающе улыбнулся, и улыбка удивительным образом преобразила его угловатое лицо, оно вдруг стало обаятельным и – о чудо! – интеллигентным.

– Просто у меня мало опыта в общении с вашими коллегами, – поддаваться обаянию этого типа Света не собиралась. – Может, документик какой-нибудь покажете?

– Документик? А, ну да! – Он протянул ей удостоверение.

Света изучала удостоверение долго и очень внимательно, хотя прекрасно понимала, что в нынешний век высоких технологий запросто можно подделать любой документ. Из задумчивости ее вывело деликатное покашливание: капитан Золотарев смотрел на нее сверху вниз и продолжал улыбаться.

– Удовлетворены, Светлана Ивановна? – спросил он, пряча удостоверение в задний карман джинсов.

– Более-менее, – она пригладила растрепавшиеся со сна волосы. – А что вы тут делаете?

– Я?! – Капитан удивленно приподнял кустистые брови.

– Он здесь по моей просьбе, – вмешался в их диалог Иван. – Ты же не хотела идти в милицию.

– Не хотела, – эхом повторила Света.

– Ну вот, если гора не идет к Магомету, Магомет сам идет к горе. Давай-ка, повтори товарищу капитану все, что рассказывала мне, только с мельчайшими подробностями.

Свете не хотелось рассказывать, да еще с мельчайшими подробностями. Ей хотелось все поскорее забыть…

– Корнеева! – прикрикнул Иван, почувствовав ее колебания. – Ты давай не юли! Тут дело такое – серьезное.

– Хорошо. С чего начать? – смирившись с неизбежным, Света посмотрела на капитана Золотарева.

– Начните по порядку, со звонка вашей соседки в казино…

Разговор, или допрос – кто его разберет, как назвать их беседу? – длился больше часа. Капитан Золотарев ничего не записывал, просто поставил на стол между собой и Светой включенный диктофон. Вопросов сотрудник УГРО задавал очень много. Иногда они казались несущественными и даже глупыми. Например, его интересовало, что такое ужасное ей снилось перед тем, как Иван ее разбудил, и что она знает о Слезе ангела. Света сказала, что снился ей самый обыкновенный кошмар, мешанина образов, никакой конкретики, а про Слезу ангела она вообще понятия не имеет. Да и с какой стати ей забивать голову всякой ерундой? У нее хватает других, гораздо более насущных проблем: надо решать, где переждать это лихое время.

При этих словах капитан сочувственно покивал, а потом заявил тоном, не терпящим возражений:

– Собирайтесь, Светлана Ивановна.

– Куда? – Она испуганно вцепилась в руку сидящего рядом Ивана.

– Оставаться в городе вам небезопасно, – капитан отключил диктофон. – Мне приказано отвезти вас в надежное место.

– Что это за место? – спросила она упавшим голосом.

– Пансионат в пригороде. Там один коттедж принадлежит нашей конторе. Свежий воздух, пятиразовое питание, круглосуточная охрана – красота!

– Но мне нужно на учебу и на работу.

– Не переживайте, урегулируем.

– Знаю я, как вы урегулируете, – фыркнула Света. – В универе разбираться не станут, свидетель я или подозреваемая. Можно сразу документы забирать. Вань, ну что ты молчишь?! Скажи ему!

Иван неопределенно пожал широкими плечами: ни подтвердил ее слова, ни опроверг.

– Эх, Светлана Ивановна, – капитан Золотарев укоризненно покачал головой, – не о том вы, голубушка, думаете, не о том беспокоитесь. Мы вам больничный организуем дней этак на десять.

– Думаете, за десять дней все решится? – спросила она с надеждой.

– Почти не сомневаюсь.

– А Рита? – Света снова посмотрела на Ивана. – Вань, ты видел ее тело?

– Я? – Иван повел себя как-то странно: смутился и бросил вопросительный взгляд на капитана, точно прося у того поддержки. – Я видел фотографии, – наконец сказал он.

– А тело? Разве можно проводить опознание по одним только фотографиям?

– Светлана Ивановна, вот выпейте, – капитан Золотарев протянул ей невесть откуда взявшийся стакан воды. – Ваш друг не присутствовал на опознании, потому что тело Маргариты Завьяловой исчезло из судебно-криминалистической лаборатории.

Вода холодным потоком опустилась в желудок, и желудок тут же свело судорогой. Света часто задышала, точно выпила не обычную воду, а стопку крепчайшего самогона. Что значит «тело исчезло»? Как вообще может пропасть тело из стен такой серьезной организации?!

– Дежурный санитар клянется, что ночью в морге все было тихо-мирно, – сказал капитан, предвосхищая ее вопросы. – Окна закрыты, замки в полном порядке. Только на полу…

– Не надо ей таких подробностей! – Иван раздраженно махнул рукой.

– Каких подробностей? – спросила Света испуганно. – Говорите, что вы от меня скрываете?

– Да чертовщина это какая-то, – капитан выглядел растерянным. – Тело вашей подруги исчезло прямо с прозекторского стола, а на полу остались женские следы.

– Следы?.. – Несмотря на выпитую воду, в горле моментально пересохло.

– Да, следы, ведущие от стола к выходу.

Мама дорогая! У них там чертовщина и женские следы, а к ней вчера Ритка в гости приходила…

– Недоразумение, – заявил Иван и обнял Свету за плечи. – Просто какой-то придурок развлекается. Я бы на вашем месте, товарищ капитан, повнимательнее присмотрелся к своим сотрудникам.

– Вот только не надо учить меня, как нужно работать, – кисло улыбнулся Золотарев. – Как-нибудь без дилетантских советов разберемся.

– Еще неизвестно, кто здесь дилетант! – взвился Иван. – У меня, между прочим, подопытные крысы из лаборатории не исчезают! Ни живые, ни мертвые!

– Крысы и люди – несколько разные объекты.

– Вот именно! Крыса маленькая, ее можно в карман положить и умыкнуть. А вот как похитить из-под носа охраны тело взрослого человека?!

– Разберемся, гражданин Рожок! – рявкнул капитан. – Как-нибудь без вашего участия разберемся! Светлана Ивановна, собирайтесь, а то поздно уже, нам еще часа два ехать, – он демонстративно отвернулся от Ивана и ласково, точно отец родной, посмотрел на Свету.

– Прямо сегодня поедем? – всполошилась она.

– По мне так лучше бы завтра, но начальство велело доставить вас на место незамедлительно. А у меня сегодня дата – десять лет в законном браке. Уже и ресторан заказан, и гости приглашены, и жена любимая мне непременно секир-башка сделает. Не могли вы, гражданин Рожок, потерпеть до завтра со своей ценной информацией, – добавил он с упреком.

Иван на этот выпад ничего не ответил, лишь многозначительно хмыкнул, а капитан благоразумно решил не развивать тему.

Света собралась за пару минут – а что собираться, когда все ее пожитки уже давно сложены в рюкзак? – и умоляюще посмотрела на Ивана:

– Вань, поехали со мной, а. Мне одной страшно.

– А вы, Светлана Ивановна, не одна, – сказал капитан строго. – Вы под моей надежной защитой, и всяким там сомнительным товарищам, – язвительный взгляд в сторону Ивана, – нечего путаться у нас под ногами.

– Я поеду, – игнорируя выпад, Иван выступил вперед, закрывая своей широкой спиной Свету от всех житейских невзгод и капитана заодно.

– Пусть он тоже едет, – Света выглянула из-за Иванова плеча, просительно посмотрела на Золотарева.

Тот немного поколебался, а потом сдался:

– Ладно, черт с вами! Все равно день уже испорчен, хуже не будет. Сейчас только начальству отзвонюсь, а вы пока собирайтесь.

У капитана Золотарева был старенький, видавший виды «Опель», настолько хлипкий, что садиться в него было страшно.

– Крутая тачанка, – язвительно сказал Иван, плюхаясь на переднее сиденье.

– Пристегнитесь, гражданин Рожок, – буркнул капитан.

– А зачем? Она у вас что, больше сорока километров в час развивает?

– Пристегнитесь! – В голосе Золотарева послышались стальные нотки.

Света устроилась на заднем сиденье.

Ехали молча: капитан ловко маневрировал в субботних пробках, Иван дремал, а Света бездумно смотрела в окно. Погода стремительно портилась, небо затянуло тяжелыми тучами, поднялся ветер, в воздухе все отчетливее пахло приближающейся грозой. Только бы удалось проскочить до дождя.

Проскочить не удалось: сначала больше часа простояли в пробке на выезде из города, потом, уже за городом, заглох «Опель», и Золотарев с Иваном копались в его железных внутренностях минут сорок. Света нервно пританцовывала на обочине, испуганно поглядывала то на темно-зеленую стену леса, то на стремительно чернеющее небо и боролась с острым желанием поторопить этих двоих. Наконец машина завелась, и можно было вздохнуть с облегчением, но оказалось – главные неприятности еще впереди.

В сгустившейся темноте «Опель» едва не налетел на полосатое черно-оранжевое заграждение, перекрывающее дорогу. Капитан вполголоса ругнулся, выбрался из машины, зло пнул ногой брошенный на обочине асфальтоукладочный каток.

– Ремонт удумали устроить! Двадцать лет эта дорога на хрен никому не была нужна, а тут нате вам – раскурочили!

– Ну, что теперь делать, гражданин начальник? – выскочив вслед за Золотаревым из «Опеля», спросил Иван с плохо скрываемым злорадством. – Какие будут идеи у нашей доблестной милиции?

– Идеи найдутся, не переживайте, гражданин Рожок, – огрызнулся капитан. – По проселку поедем.

– По проселку увязнем, – заявил Иван и смахнул с носа первую дождевую каплю.

– Не увязнем. Тут ехать-то осталось километров десять. Проскочим!

– Мне бы ваш оптимизм, гражданин начальник, – усмехнулся Иван, возвращаясь обратно в машину. – Корнеева, ты как?

– Я нормально, – соврала Света и достала из рюкзачка ветровку.

Проселок был узкий. Глубокие колеи густо заросли травой, а кое-где даже молодым кустарником. Чувствовалось, что дорогой этой в последний раз пользовались еще при царе Горохе, и они на своем героическом «Опеле» теперь вроде как первопроходцы. Автомобиль натужно рычал, переползая с ухаба на ухаб, иногда цеплялся железным брюхом за кочки, но упорно полз вперед. Света уже почти поверила в торжество технического прогресса, когда где-то совсем близко громыхнуло, и тут же на «Опель» обрушилась стена дождя. Колеи проселка в мгновение ока заполнились мутной водой, автомобиль дернулся и заглох.

– Приплыли! – в сердцах сказал Иван и откинулся на спинку сиденья.

– Приплыли, – согласился с ним капитан Золотарев. – Надо переждать.

– Что переждать? – спросила Света.

– Дождь. Это ненадолго, через пару минут все закончится.

– И что мы будем после этого делать?

– До пансионата километра четыре, – Золотарев побарабанил пальцами по рулю.

– Великолепно! Подождем, пока закончится гроза, и ломанемся через мокрый лес пешкодралом, – подытожил Иван и выразительно посмотрел сначала на капитана, потом на свой щегольский костюм. – Гениальная идея, гражданин начальник! Корнеева, – он перегнулся через спинку сиденья, – надеюсь, ты не возражаешь против пешей прогулки?

Света возражала. Снаружи темно, сыро, холодно и грязно. В машине намного уютнее.

– А может, «Опель» потом заведется? – робко предположила она. – Ну, после того как дождь закончится.

– «Опель» не заведется, – «обнадежил» Иван. – Все, Корнеева, бобик сдох! Ты хоть не на каблуках?

Ответить Света не успела.

– Вам, гражданин Рожок, никуда ходить не придется. Я сам схожу, – сказал капитан, вглядываясь в тьму за лобовым стеклом. – В пансионате есть тягач, я за полчаса обернусь. А вы сидите тут, охраняйте даму.

– Всенепременно! – Иван жертвенный поступок капитана оценил и сразу подобрел. – А здесь безопасно?

– Здесь? – Золотарев повертел головой. – А вы сами-то как думаете? Глухомань кругом, ни единой живой души в радиусе нескольких километров.

– Я не о том, – обиделся Иван. – Я о зверье всяком.

– Крупного зверья нет, только мелочь, белки да зайцы. Надеюсь, вы не испугаетесь белки, гражданин Рожок?

– Я даже зайца не испугаюсь, – заверил его Иван.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Только что по крыше «Опеля» барабанили крупные капли, и вот уже тишина.

– Ну, ребята, я пошел, – в наступившей тишине голос капитана Золотарева показался непривычно громким. – Сидите здесь и никуда не выходите. Я скоро.

– Думаете, нам захочется прогуляться по окрестностям? – ехидно поинтересовался Иван.

– Я не думаю, я вас просто предупреждаю. Мне очень не хочется дополнительных неприятностей.

– Дополнительных неприятностей никому не хочется, – согласился Иван. – Нам уже и тех, что есть, хватило.

– Это не неприятности, это временные трудности, – буркнул капитан, выходя из машины. – Все, я пошел.

Его высокий силуэт какое-то время маячил в тусклом свете фар, а потом навалившаяся на лес темнота погребла все под своим черным брюхом. Света поежилась, посмотрела на Ивана.

– Не боись, Корнеева, прорвемся! – заверил он ее неестественно бодрым голосом. – Видала, какие у капитана ноги длинные? Да он на таких ходулях за пятнадцать минут до пансионата доскачет.

– Доскачет, – ей хотелось верить. – Просто темнота эта…

– А что темнота? Ночь скоро, вот и темнота. Обычное дело.

– Все равно неприятно. Жутковато как-то.

– Ерунда! Сейчас музыку включим, и сразу станет веселее, – Иван повозился с приемником, и салон «Опеля» заполнил незатейливый латиноамериканский мотивчик. – Так лучше?

– Лучше, – соврала Света.

– Ну вот, отдыхай, слушай музыку. Если хочешь, подремли, а я пока покараулю.

– Я уже выспалась.

– Тогда просто расслабься, не сиди с кислой миной.

Света откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Велено расслабляться, значит, нужно расслабляться. Веселая песенка сменилась какой-то заунывной балладой. Девушка уже хотела попросить Ивана переключиться на другую волну, когда в лирический мотив вплелись сначала помехи, а потом женский голос. От голоса этого тело покрылось гусиной кожей, а в горле моментально пересохло.

– Ты слышишь? – Света вцепилась в плечо Ивана.

– Помехи, сейчас настрою.

– Подожди! Ты голос слышишь?

– Какой голос? – Иван нахмурился.

Голос был тихий, едва различимый…

– …Здесь холодно… впусти меня… впусти, избранница…

– Что за хрень? – Иван, перегнувшись через спинку сиденья, удивленно посмотрел на Свету.

– Это ее голос, неужели не узнаешь?

– Чей?

– Риткин!

– Корнеева, не говори ерунды! Ритку убили, она в морге.

– Ее нет в морге! Ты забыл?

– Прекрати истерику! – рявкнул Иван. – Всему можно найти объяснение.

– …Ваня, Ванечка, ну хоть ты ее убеди… Она не понимает, а мне холодно…

– Черт! – Иван взъерошил волосы. – Этого не может быть, нас кто-то разыгрывает.

– По радио?!

– Этот голос не похож на Риткин.

– Похож!

– …Избранница, князь хочет тебя видеть… тебя и Слезу ангела… Принеси ему Слезу, и холод уйдет…

– Опять эта Слеза! Что еще за Слеза? – требовательно спросил Иван.

– Я не знаю.

– А кто такой князь?

– Господи, да я вообще ничего не понимаю. Вань, звони капитану, пусть возвращается.

– Хоть одна толковая мысль, – Иван порылся в кармане, достал мобильник, посмотрел на экран и чертыхнулся. – Связи нет.

– Почему?

– Откуда мне знать?! – взвился он. – Нет и все!

– Вань, ты только успокойся, все будет хорошо, – Света погладила его по плечу.

– Я спокоен, я совершенно спокоен. Все можно объяснить с рациональной точки зрения…

– …Мы идем к тебе, избранница…

Свете захотелось завизжать от ужаса. Ее мозг, как ни старался, не находил происходящему рационального объяснения. Сорваться в пучину бреда было легко, один только этот голос из приемника чего стоил…

– Корнеева, кажется, к нам гости, – Иван говорил спокойно, но от этого нарочитого спокойствия кровь в жилах превращалась в лед. – Смотри…

– Куда?

– Там на дороге что-то белое, – чтобы лучше видеть, Иван приник к лобовому стеклу.

Со своего заднего сиденья Света не видела ровным счетом ничего. Поколебавшись секунду, она перебралась на водительское место, всмотрелась в темноту за окном.

– Вань, тебе показалось.

– Ничего не показалось. Вон, смотри!

Да, Иван был прав. На самом краю освещенного фарами пространства стояла девушка: светлое платье, длинные волосы… Разглядеть цвет того и другого Света не могла, но была абсолютно уверена, что платье бирюзовое, а волосы рыжие…

– Ритка… – выдохнула она и торопливо перекрестилась.

– Корнеева, ты же атеистка, – Иван посмотрел на нее с укором.

– Я сомневающаяся, – она прижалась носом к стеклу. – Вань, это точно Ритка…

– Фигня! – Он неожиданно приободрился, расправил и без того широкие плечи. – Просто кто-то хочет, чтобы мы думали, что эта баба – Ритка.

– Кто?!

– А вот мы сейчас и узнаем! – Иван толкнул дверцу.

– В-а-а-ань! – завыла Света. – Не ходи туда! Вдруг это и в самом деле она?!

– Корнеева, я не верю в вампиров, оборотней и восставших мертвецов. Я верю в человеческую подлость и злонамеренность. Вот, смотри, почему она в темноте топчется, а к машине не приближается? Да потому что если она подойдет поближе, то мы ее маскарад сразу раскусим.

– Вань, даже если это не Рита, все равно опасно.

– Спокойно, Корнеева! Гляди, что у меня есть! – Из кармана пиджака он достал пистолет.

– Откуда это у тебя?

– Он газовый. Убить не убьет, но шкуру попортит.

– Вань, а если она там не одна? – Ох, и не хотелось Свете его отпускать, до дрожи в коленках не хотелось, до зубовного скрежета. – Давай дождемся Золотарева. У него, наверное, и оружие настоящее есть.

– Хочешь, чтобы этот мент меня трусом считал?

– Я хочу, чтобы ты остался в машине и не ввязывался ни в какие истории.

– Я уже ввязался в историю, – оборвал ее Иван.

– …Ванечка, я жду тебя, – зашуршало из приемника, и Света взвизгнула.

– Иду, красавица моя, иду! – зло сказал Иван и вышел из машины.

Он хлопнул дверью, и приемник тут же замолчал: ни помех, ни ужасного шепота – гробовая тишина. Света вцепилась в руль, подалась вперед, провожая тревожным взглядом широкую спину Ивана. Он шагал медленно, держа пистолет в вытянутой руке. Дурак! Ну какой же он дурак! Кому нужна эта бравада?!

Иван был уже на самой границе освещенного фарами участка, когда Ритка – или не Ритка – призывно махнула рукой и отступила в темноту.

– Вань! Не ходи за ней! – что есть мочи заорала Света.

Это было какое-то гиблое место, аномальное. Оно смяло и поглотило ее крик, сделав все возможное, чтобы Иван его не услышал. На мгновение молодой человек замер, а потом решительно шагнул в темноту. Света зажмурилась, крепко сжала руль.

Господи, Господи, Господи! Ну, сделай же хоть что-нибудь!

Тишину, напряженную, почти осязаемую, разорвал вопль ужаса. Света могла поклясться чем угодно, что кричит Иван. Вопль захлебнулся на самой высокой ноте, и черный лес вздрогнул от выстрела.

Иван! Что-то случилось с Иваном. Что-то страшное… Она предупреждала, а он не послушался… и сейчас там, в темноте, кто-то кричит и стреляет, а она здесь, заперта в «Опеле», и ничем не может помочь. Или может?..

Рука нашарила ключ зажигания, надо попробовать завести машину…

«Опель» раздраженно чихнул, и… мотор заработал. Слава тебе, господи! А капитан Золотарев считал, что машина заглохла окончательно…

Все, нет времени думать, нужно действовать. «Опель» дернулся и медленно пополз вперед, вспарывая светом фар кромешную темноту. Он полз, а время остановилось. Света вдруг почувствовала себя мухой, застывшей в капле янтаря. Она вроде бы пытается трепыхаться, а вокруг ничего не происходит. Только черный лес и темнота. Ванечка, ну где же ты?..

Темнота вдруг ожила, приобрела форму, объем и цвет. Темнота превратилась в Ритку, уперлась ладонями в лобовое стекло, прижалась к нему бледной щекой, улыбнулась самой жуткой в мире улыбкой…

– Ну что же ты, избранница? Как некрасиво…

Света уже не понимала, откуда доносится этот шуршащий, точно опавшая листва, голос: из приемника или снаружи. Она не могла оторвать взгляда от черного разверстого рта и длинных клыков. Ой, мамочки…

– Все равно ты будешь с нами, избранница…

Ногти, больше похожие на звериные когти, царапнули стекло.

– Отвали! – Инстинкт самосохранения, самый мощный из всех имеющихся инстинктов, взял управление Светиным телом на себя. Руки сжали руль, нога втопила в пол педаль газа. «Опель» рванул вперед. Жуткая женщина со змеиным шипением отшатнулась, оставляя на ветровом стекле кровавые отпечатки. Лес вдруг ожил и наполнился движением: черные тени, возникая словно из ниоткуда, тянули к Свете длинные руки, а потом отступали.

Четыре километра. Всего четыре километра – и будет пансионат. А там капитан Золотарев с оружием. Только вот поможет ли оружие против этой нечисти?.. Главное – не думать об этом, или думать, но потом, не сейчас. Света доберется до пансионата и найдет капитана. Он говорил, что его люди их уже ждут. Она им все расскажет, и они вернутся за Иваном. Только бы машина не заглохла, иначе всему конец…

«Опель», совершивший невероятное для такого бездорожья ускорение и вырвавшийся из грязевого плена, точно израсходовал все свои жизненные ресурсы и сейчас полз еле-еле. Если бы те твари из леса захотели, они, наверное, смогли бы ее догнать. От этой мысли по спине пополз холодок, в висках заломило.

Она предательница! Она бросила Ивана с этой… нежитью и даже не попыталась его спасти. А он так кричал… Нет ей теперь прощения…

Света ехала уже почти час. Даже по самым приблизительным прикидкам проселок давно должен был вывести ее к пансионату, но впереди маячили только черные стволы деревьев. И никакого намека на человеческое жилище. Глушь. Глухомань. Зачарованный лес…

А бензин на исходе, стрелка уже давно замерла за красной чертой. Ну, «опелечек», ну, родненький, не подведи! Дотяни хотя бы до трассы.

Машина проползла еще метров сто и встала. Света завыла в голос, не таясь и не опасаясь, что ее могут услышать. Все, это конец: одна в глухом лесу, кишащем всякими… вурдалаками. Что делать? Сидеть тут и ждать утра? А что, если эти монстры доберутся до нее раньше, чем рассветет? И еще не факт, что солнечный свет их остановит. Может быть, это не классические вампиры, а какие-нибудь нечувствительные к свету мутанты.

Господи, да о чем она?! Упыри, мутанты… Нет, если она так и будет сидеть без дела, то к утру просто свихнется. Надо действовать. Если есть дорога, значит, она рано или поздно обязательно куда-нибудь выведет… Наверное, капитан Золотарев ошибся в расчетах и до пансионата больше, чем четыре километра. А может, это вообще не тот проселок, в темноте ведь так легко заблудиться. Неважно, все равно у нее не осталось выбора.

Выходить в темноту и сырость было страшно, но она себя заставила: застегнула «молнию» на ветровке, набросила на голову капюшон, нашарила на заднем сиденье рюкзак, сделала глубокий вдох и распахнула дверь машины. Ночной лес встретил Свету шорохами и запахом сырой земли. Девушка поежилась и решительно двинулась вперед…

Рене де Берни. Антиохия. Осень 1098 г.

Все тщетно. Мучения, голод, кровопролития – для чего они?

Мы сидим в Антиохии уже больше двух месяцев: пьем, жрем, иногда совершаем набеги на окрестные поселения, а еще бьем от нечего делать друг другу морды. Антиохия, у стен которой было пролито столько христианской крови, оказалась никому не нужна: ни папе, ни византийскому императору. Зато город приглянулся нашим князьям. Франки, норманны и провансальцы готовы впиться друг другу в глотки за этот клочок опаленной солнцем земли, жестокой земли.

А может, и не жестокой. Может, это Господь наказал нас за непослушание страшной эпидемией, унесшей жизни многих храбрых рыцарей… Не для того мы выступили в Крестовый поход, чтобы собачиться из-за завоеванных земель. Наша главная цель – Иерусалим.

– Пишешь, Рене? – Одноглазый Жан заглядывает мне через плечо и неодобрительно качает головой. Ему, не ведавшему в своей жизни ничего, кроме войны, меня не понять.

– Пишу, – я хмурюсь, хоть Одноглазый и не умеет читать, мне все равно неприятно.

– Пустая трата времени, – Жан садится рядом.

Время? А на что его еще тратить?

– У меня новости, Рене.

– Какие? – Господи, пусть бы он сказал, что мы выступаем.

– Мы выступаем. Господа наконец договорились. Хватит просиживать штаны и марать бумагу! Нас ждут великие свершения, Рене де Берни!

Сабурин

Мобильник трезвонил нагло и громко. Сабурин, открыв один глаз, посмотрел на часы. Мать честная, да что же это творится?! Половина шестого утра! Он и спать-то лег всего пару часов назад. Взгляд скользнул по подпрыгивающему на прикроватной тумбочке мобильнику, и сон как ветром сдуло. Звонил Арсений – неслыханное дело! Для друга раннее утро было святым временем. Обычно в половине шестого он сладко спал после ночных бдений, а тут такое. Видать, произошло что-то в самом деле серьезное. Сабурин поднес телефон к уху.

– Приезжай немедленно! – рыкнул Арсений и тут же отключил связь.

Точно, что-то случилось, если друг бодрый и, по всей видимости, злой как черт. Сабурин нехотя сполз с кровати, натянул джинсы и водолазку, плеснул в лицо холодной воды, чтобы проснуться окончательно, и вышел из квартиры.

В окнах Арсения горел свет, на подоконнике маячил силуэт Силантия. Похоже, график нарушился не у одного только Арсения. Сабурин взбежал на четвертый этаж, нажал на кнопку звонка. Дверь открылась в ту же секунду.

– Приперся, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Арсений и откатился назад, пропуская его в квартиру.

– Что случилось? – Сабурин повертел головой.

– Случилось, – друг зловеще улыбнулся.

– А что конкретно?

– Сейчас увидишь! Оно там, – Арсений мотнул головой в сторону неплотно прикрытой кухонной двери.

– Оно? – переспросил Сабурин, сбрасывая кроссовки.

– Оно самое. Я вот только никак понять не могу, с какой стати оно приперлось ко мне, если ему нужен ты?

– Все, надоели загадки, – Сабурин толкнул дверь и удивленно присвистнул.

Оно сидело на табуретке посреди кухни и клацало зубами. Белые волосы торчали в разные стороны, плечи ссутулились, от сырой одежды шел пар. Белоснежка! Давно не виделись.

– Что это? – Он растерянно посмотрел на Арсения.

– Ты меня спрашиваешь?! – вскинулся тот. – Сначала приваживаешь каких-то чокнутых девиц, а потом еще спрашиваешь! Бурый, я только одного понять не могу, что твоя подружка делает на моей кухне?!

– Моя подружка?! – Сабурин перевел взгляд с друга на девчонку и спросил строго: – Белоснежка, что ты делаешь на его кухне?

– Он сам меня впустил, – буркнула она, выбивая зубами дробь.

– Впустил, – согласился Арсений. – А попробуй не впусти! Ты же своими воплями полподъезда перебудила. Приперлась посреди ночи к незнакомому мужику, вся мокрая, грязная, полы мне заляпала.

– Я уберу, – она дернулась было с места.

– Сидеть! – скомандовал Арсений. – Сам уберу, когда ты отсюда свалишь, убогая.

– Так, я не понял, – Сабурин хлопнул ладонями по столу. – Что здесь происходит?

– А то и происходит, что она заявилась ко мне посреди ночи. И мало того что заявилась, так еще несет всякую ахинею и тебя требует.

– Какую ахинею ты несешь, Белоснежка? – Сабурин уселся напротив девчонки и грозно нахмурился.

Ох и зря он задал это вопрос.

– Мне нужна помощь, – она всхлипнула, размазав слезы по грязному лицу.

– Всем нужна помощь, – Сабурин пожал плечами. – Думаю, тебе она точно нужна, но при чем здесь я, Белоснежка? Мы же с тобой, кажется, уже все обсудили. Или ты запамятовала?

– Я уже обращалась в милицию, – сообщила она, тараща на него свои бесцветные глаза.

– Молодец, и что сказали в милиции? – Он примерно догадывался, что сказали этой ненормальной, но не мешало бы укрепиться в собственной догадке.

– Они мне поверили.

– Поверили?!

– Да, и даже выделили охрану.

– Кому?

– Мне. Капитан Золотарев сказал, что я ценный свидетель и меня нужно охранять.

– От кого охранять?

– От этих… сектантов.

Час от часу не легче. Сначала ей мерещатся вампиры и мертвая подружка, а теперь вот какой-то капитан УГРО и сектанты.

– И где он? – осторожно поинтересовался Сабурин.

– Кто? – Девчонка поежилась.

– Твой телохранитель.

– Я не знаю. Он исчез, а у меня даже нет номера его мобильного.

– Как исчез? Типа, растворился в воздухе? – Сабурин многозначительно посмотрел на Арсения.

– Думаешь, я совсем свихнулась? – На мгновение затравленное выражение исчезло из бесцветных глаз, уступив место злости, но только на мгновение.

– Ну, извини, Белоснежка, – он развел руками. – Пока что у меня нет никаких оснований доверять твоим словам.

– Понимаю, – она кивнула, зажала ладони между коленками. – Я бы сама себе не поверила.

От ее одежды все еще шел пар. И где это она так вымокла?

Сабурин встал, включил электрочайник, сходил в комнату за пледом и, не обращая внимания на протестующее бурчание Арсения, набросил его на поникшие девчонкины плечи. Та благодарно кивнула, закуталась в плед и, кажется, даже перестала клацать зубами.

– Рассказывай, – он уселся на прежнее место. – Только по порядку.

– Ты собираешься слушать эту ненормальную? – возмутился Арсений.

– Собираюсь. Все равно я уже проснулся.

– Ты проснулся, а я, между прочим, еще даже не ложился. Знаешь что, а забирай-ка ты ее к себе, я разрешаю!

К себе?! Да на кой черт она ему сдалась? Одно дело – выслушивать ее бредни, так сказать, на нейтральной территории и совсем другое – впустить в свой мир чужого и не совсем вменяемого человека. Но и Арсения можно понять – незваный гость хуже татарина.

– Где ты живешь? – Сабурин навис над притихшей девчонкой.

– Ко мне нельзя.

Ишь ты, к ней нельзя!

– Это еще почему?

– За моей квартирой следят и вообще…

– Что – вообще?

– Там небезопасно. Они в нее однажды уже проникли, – в блеклых глазах закружился хоровод снежинок.

Красиво… Черт, не о том сейчас нужно думать.

– И что ты предлагаешь, Белоснежка?

Сейчас главное – не расслабляться, и чтобы голос звучал построже, а то эта белобрысая моментально почувствует слабину.

Она испуганно вздрогнула – кажется, со строгостью он переборщил, – а потом сказала умоляюще:

– Возьми меня к себе, а?

Нет, ну какова нахалка! Возьми ее к себе! А зачем она ему с этими своими байками про вампиров и хороводом снежинок в блеклых глазищах?!

– Я заплачу, честное слово, – девчонка, по-своему расценив его молчание, зачастила. – Мне бы пару дней где-нибудь отсидеться, а потом я уеду. Насовсем уеду. И хлопот со мной никаких не будет, обещаю!

– Два дня, – повторил Сабурин и сам себя укорил за слабохарактерность. – Два дня и две штуки баксов за хлопоты, – добавил он, немного подумав.

За деньги оно как-то правильнее получается. Вроде как нет никакого слюнявого альтруизма, а есть голый коммерческий расчет. Очень недурственный расчет, к слову. Если, конечно, девчонка согласится.

Она согласилась. Прямо просияла вся от радости, встрепенулась, плечики свои хилые расправила. За спиной неодобрительно хмыкнул Арсений. Ну да ладно, слово – не воробей, а две штуки баксов на дороге не валяются.

– Пошли, Белоснежка, – он, не особо церемонясь, сдернул девчонку с табуретки, плед спланировал на пол. Кот Силантий с недовольным мяуканьем спрыгнул с подоконника, разлегся поверх пледа.

Девчонка на грубость никак не отреагировала, покорно потрусила вслед за Сабуриным в прихожую, даже ехидное Арсеньево «скатертью дорожка» проигнорировала.

На дворе уже было полноценное утро, румяное, умытое недавним дождем, лениво кутающееся в обрывки рассветного тумана. Сабурин замедлил шаг, полной грудью вдохнул прохладный воздух. А красиво, черт возьми! Красиво и несуетно, совсем как в деревне у бабушки. Давненько он со своим бестолковым полуночным образом жизни не сталкивался с этакой красотой. И ведь еще долго не столкнулся бы, если бы не Белоснежка. Спасибо ей, что ли, сказать? Сабурин покосился на девчонку. В отличие от него она не испытывала радости от единения с природой, зябко ежилась, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и вертела по сторонам белобрысой головой.

– Что? – спросил он резко. От недавней умиротворенности не осталось и следа. Расслабишься тут, как же…

– А где твоя машина? – Девчонка посмотрела на ряд дремлющих у подъезда машин.

– А нетути, – усмехнулся Сабурин. Привыкла, понимаешь ли, на машинах разъезжать, а тут и идти-то всего ничего, каких-то пять минут. – Я рядом живу, пешком дотопаем.

Квартира встретила тишиной и застоявшимся воздухом. Сабурин поморщился, настежь распахнул окно на кухне и позвал:

– Эй, Белоснежка, сюда иди! Только разуйся.

Гостья, не заставив себя долго ждать, тут же нарисовалась на кухне и присела на краешек стула. Башкой своей белобрысой она, кстати, больше не вертела, уставилась на сложенные на коленях ладошки. Сабурину даже обидно стало: не ахает, не охает, не восхищается. На свою территорию он обычно девиц не пускал, предпочитал устраивать свидания в офисе, но уж если какая красотка оказывалась в его холостяцкой берлоге, то непременно принималась восхищаться, потому как берлога была трехкомнатной, по-мужски лаконичной, доведенной до совершенства светлой дизайнерской мыслью – в общем, если не принимать во внимание легкий творческий беспорядок, идеальной. А тут такое явное пренебрежение к рукотворной красоте.

– Можно кофе? – Девчонка оторвалась от разглядывания своих ногтей и просительно посмотрела на Сабурина.

– Можно даже позавтракать, – он решил быть гостеприимным. За две штуки зеленых не грех проявить минимум гостеприимства. – И горячий душ, если хочешь.

Она хотела, энергично закивала и даже робко улыбнулась.

– В таком случае я готовлю завтрак, а ты давай приводи себя в порядок. Ванная прямо по коридору, чистые полотенца на стиральной машине, – Сабурин помолчал, а потом спросил: – Переодеться тебе хоть есть во что?

– Есть, – девчонка встряхнула рюкзачок, который зачем-то притащила с собой на кухню.

– Все свое ношу с собой. Очень предусмотрительно.

– Я быстро, – она встала, замерла в нерешительности.

– Что-то еще?

– Ничего… просто спасибо.

– Просто пожалуйста, – надо бы ей про деньги напомнить, а то знает он таких: сначала в благодарностях рассыпаются, а когда наступает час расплаты, оказываются некредитоспособными. Аванс у нее, что ли, потребовать?

Сабурин бы потребовал, да вот девчонка, видимо, прочтя его меркантильные мысли, предпочла ретироваться. Ладно, время терпит, никуда ей не деться.

С завтраком Сабурин мудрить не стал: соорудил бутерброды с ветчиной, настрогал салат. Сойдет, он поваром не нанимался. Когда на плите вскипел кофе, явилась Белоснежка, свежая, как утренняя роса.

– Завтрак готов, – он снял с огня турку, разлил кофе по чашкам. – Что встала, присаживайся к столу!

Повторять приглашение дважды не пришлось. Девчонка, видать, сильно оголодала, потому что набросилась на бутерброды с завидным энтузиазмом. Она ела, а Сабурин размышлял над рассказанной ею историей. Интересно, что из всего этого правда, а что плод воспаленного сознания? Доля правды в рассказе, несомненно, присутствовала. В том, что на девчонку идет охота, он не сомневался, сам же был свидетелем. А вот все остальное: вампиры, мертвые подружки, исчезающие капитаны УГРО – с этим еще нужно разбираться. Стоп! Не станет он ни с чем разбираться, чужое сумасшествие иногда бывает заразным.

А если это не сумасшествие вовсе? Сабурин покосился на уплетающую салат гостью. Вдруг это последствия гипнотического внушения? Девчонка перехватила его взгляд, перестала жевать, промокнула губы салфеткой и сказала очень серьезно:

– У меня с психикой все в порядке.

– Кофе остывает, – буркнул Сабурин.

В ответ она нетерпеливо дернула плечом и спросила:

– Можно я тебе все по порядку расскажу? Только голые факты, никаких эмоций и домыслов?

«Нельзя!» – подумал Сабурин, а вслух неожиданно для себя сказал: – Только голые факты.

– Спасибо, – она обрадовалась так, словно он только что пообещал ей золотые горы: щеки порозовели, в глазах снова закружились снежинки. Ох уж эти снежинки! Гипнотизируют посильнее всех Арсеньевых компьютерных спецэффектов. Прямо хоть не смотри. Он и не стал смотреть, отвернулся к окну.

Голые факты, о которых торопливо, точно боясь, что он передумает, поведала Белоснежка, дурно пахли мистикой или скорее мистификацией, но их, по крайней мере, можно было проверить. Во всяком случае, некоторую их часть. Если хоть что-то из рассказанного окажется правдой, значит, с головой у девчонки все в порядке. С головой в порядке, а вот с жизнью – беда…

– Ты случайно наркотиками не балуешься? – спросил Сабурин, когда Белоснежка закончила.

– Я даже не курю, – она допила кофе. – Можно сделать один звонок?

– Кому?

– Ивану. Вдруг я и в самом деле того… – она нервно шмыгнула носом, – галлюцинирую. Вот сейчас позвоню, а Иван снимет трубку и начнет меня отчитывать за то, что звоню ни свет ни заря.

– Ты считаешь, что галлюцинации предпочтительнее? – усмехнулся Сабурин.

– Не знаю, – девчонка пожала плечами, – но, по крайней мере, они безопаснее.

«Ну, это смотря для кого, – подумал он, – жить под одной крышей с психопаткой – мало радости».

– Ладно, звони, – он положил перед ней телефон. – Не возражаешь, если я поприсутствую при разговоре?

– Нет.

Набрать номер Белоснежке удалось только с третьего раза. Обеими руками она прижала трубку к уху и невидящим взглядом уставилась куда-то поверх сабуринской головы.

– Ничего, – сказала она после минутного молчания.

– В каком смысле – ничего?

– Иван не берет трубку.

– А если на мобильник позвонить?

– Звонила, и не единожды. Никто не отвечает.

– А кто должен ответить?

– Не знаю, – ее взгляд остекленел. – У них есть мой номер телефона. Они мне уже звонили, Рита звонила. Я даже хотела выбросить телефон.

– Не выбросила? – спросил Сабурин.

– Нет.

– Вот и правильно, он еще может пригодиться.

– Для чего?

– Во-первых, входящие звонки с мобильника твоей подружки – это доказательство чьего-то преступного умысла. Может в дальнейшем понадобиться, – сказал он и удовлетворенно отметил, что в глазах девчонки снова ожили и закружились снежинки. – А во-вторых, если есть номер, то по нему всегда можно позвонить. Да хоть прямо сейчас.

– Ты хочешь позвонить по Риткиному номеру?!

– А почему бы и нет? Давай позвоним, спросим, где твой Иван.

– Нет! – Она испуганно затрясла головой и добавила шепотом: – Я боюсь.

– А я не боюсь. Дай сюда телефон, – Сабурин протянул руку.

Она долго рылась в своем рюкзачке, а потом с тяжким вздохом достала мобильник и положила ему на ладонь. Сабурин просмотрел меню, набрал номер. За время, которое понадобилось для этих несложных манипуляций, Белоснежка поникла и как-то даже съежилась, точно испугалась, что некто ужасный на том конце провода сумеет ее увидеть.

– Не дрейфь, – Сабурин ободряюще улыбнулся и прижал телефон к уху.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил механический голос. Да уж, если Белоснежка не врет и ничего не путает, то абонент, сто пудов, находится вне зоны действия сети…

– Расслабься, – Сабурин отключил мобильник. – Твоя подружка не хочет выходить на связь. Или просто спит, – добавил он со зловещей улыбкой и тут же пожалел о своих словах. И так на девчонке лица нет, а он еще масла в огонь подливает.

– А если она позже перезвонит?

– Вот когда перезвонит, тогда и начнешь пугаться, а пока нечего дурью маяться, – отрезал Сабурин.

После нескольких минут гробового молчания Белоснежка спросила:

– У тебя валерьянка есть?

Нервничает. Ну, понятное дело – тут любой не выдержит, когда вокруг такие дела творятся.

– Валерьянки нет, – Сабурин покачал головой, – но могу предложить водки. Тоже неплохо расслабляет.

– Тогда лучше святой воды, – она невесело усмехнулась.

А вот святая вода, как ни странно, у Сабурина имелась, стояла в холодильнике. Сам он, разумеется, такой ерундой бы заниматься не стал, это все мама Арсения, которая на прошлое Крещение одарила сына и дружка его до кучи бутылками со святой водой. Ну там, квартирку окропить, умыться, в чай добавить…

– Очень нужна? – спросил Сабурин.

– Думаю, в сложившейся ситуации не помешает.

– У меня еще и чеснок есть, сортовой.

– Чеснок тоже пригодится, – девчонка решительно встала.

– Далеко собралась? – В решительности этой Сабурину почудилось недоброе.

– Поеду его искать.

– Кого?

– Ивана.

– Зачем? Ты же ему уже звонила.

– А затем, – ее взгляд вдруг сделался колючим, точно февральский ветер, – что я его бросила одного с этими… вампирами. Он мне поверил, хотел меня защитить, а я… – на белесых ресницах задрожали слезинки, Сабурин поморщился, – а я его предала.

Ох, грехи его тяжкие! Вляпался по доброте душевной в историю. Вот теперь расхлебывай.

– Поехали! – Сабурин тоже встал.

– Куда? – Да прекрасно она знала куда – вон, как глазюки засияли!

– На квартиру к Ивану твоему. Тебе ж самой туда нельзя. Если все так серьезно, как ты рассказываешь, то там уже давно организовано наблюдение. Продиктуешь адрес, я схожу, а ты меня в машине подождешь.

– Спасибо, – сказала девчонка прочувствованно.

– Спасибо много, штуки баксов сверх оговоренной суммы будет достаточно, – буркнул Сабурин, выходя из кухни.

Разумеется, Ивана дома не оказалось. Сабурин понял это еще до того, как поднялся на нужный этаж. По рассказам Белоснежки, дружок ее был еще тем педантом, а в почтовом ящике лежит вчерашняя газета. Значит, корреспонденцию он не забирал ни вчера, ни сегодня. Вывод очевиден.

– Нет? – спросила девчонка, как только Сабурин плюхнулся за руль припаркованной в соседнем дворе «бээмвухи».

– Нет, – он завел мотор. – Помнишь дорогу, по которой тебя этот капитан Золотарев вез?

– Помню.

– Тогда показывай.

– Мы туда поедем? – В ее голосе послышался испуг, смешанный с отчаянной решимостью.

– Все равно другого плана у нас нет. Хоть место происшествия осмотрим.

До первого ориентира они добирались два с лишним часа. Сабурин уже начал подозревать, что девчонка неправильно указала дорогу, когда впереди замаячила дорожно-строительная техника и черно-оранжевое заграждение.

– Отсюда мы свернули налево, минут через десять будет тот проселок, – Белоснежка прижалась лбом к ветровому стеклу, а Сабурин испытал острое желание проверить, на месте ли пистолет. Уж больно вид у его подопечной был испуганный.

А чего бояться-то? Если придерживаться сугубо криминальной версии, то устраивать засаду в этом богом забытом лесу им вряд ли станут. Если же на секунду допустить возможность существования вампиров, то при свете дня им с Белоснежкой точно ничто не угрожает. А вот сама поездка по «местам боевой славы» может оказаться очень даже полезной в плане сбора улик и разъяснения ситуации. Наверняка остались какие-то следы. Да и Белоснежка рассказывала, что в машине закончился бензин. Значит, вполне вероятно, что «Опель» стоит там же, где его оставила девушка. А уж по номерам узнать хозяина – раз плюнуть. Опять же любопытно, что за пансионат такой загадочный, которого нет ни на одной карте. В общем, как ни крути, а без осмотра места происшествия полной картинки не получится.

– Ну что, едем? – спросил он скорее для проформы, потому что прекрасно понимал, что даже если девчонка сейчас даст обратный ход, он уже с намеченного пути не свернет. Не тот он человек, чтобы, однажды взявшись за дело – пусть даже без особой охоты, – не довести его до конца.

Она, судорожно вздохнув, сказала решительно:

– Вперед!

Проселок был заброшенный, заросший мелким кустарником. Чувствовалось, что дорогой этой уже давно не пользовались. Однако внимательный взгляд не мог не заметить, что кусты кое-где поломаны, а трава примята. Сабурин старался ехать медленно, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. Девчонка опустила стекло и едва ли не по пояс высунулась из машины – всматривалась.

– Где вы заглохли? – спросил Сабурин.

– Не могу точно сказать, – она оторвала взгляд от проплывающего за бортом ельника. – Было темно, да еще дождь.

Да, дождь подпортил картину, с этим не поспоришь. В городе лужи уже давным-давно высохли, а тут сыро, как на болоте. Птица вспорхнет с ветки – и вот уже локальный дождик. Какие уж здесь улики? Даже следов от протекторов не видно.

Девчонка пошуршала в рюкзачке и достала мобильный.

– Кому звонить собираешься? – поинтересовался Сабурин.

– В том месте связи не было, – ответила она, всматриваясь в экран телефона.

Сабурин глянул через ее плечо: да все нормально пока, есть связь, пусть не идеальная, но две черточки стабильно.

– И приемник сначала заглох, а потом стал принимать голос, – Белоснежка судорожно сжала мобильник в ладошке.

– Какой голос?

– Риткин, я же рассказывала.

– Хочешь, чтобы я включил приемник?

– Не хочу, но лучше включи.

С приемником тоже все было в полном порядке, радиостанция ловилась, хотя и не без помех.

– Тот раз так же было? – спросил Сабурин.

– Да, кажется.

– Тогда едем дальше.

Они проехали еще с километр, и вопреки ожиданиям радиосигнал стал более четким, а на экране мобильного появилось уже три черточки.

– А цивилизация, кажется, уже близко, – пробормотал Сабурин. – Хотя по лесу этого не скажешь. Дикое место.

– Дикое, – отозвалась девчонка и тут же заорала: – Тормози!

– Что? – Он нажал на педаль тормоза, «бээмвуха» дернулась и замерла.

– Смотри! – Белоснежка принялась нервно дергать ручку дверцы, пытаясь выбраться из машины.

– Эй, поаккуратнее! – Сабурин разблокировал двери, девчонка буквально вывалилась наружу и почти бегом бросилась к стоящей в отдалении старой ели.

Прежде чем выйти следом, Сабурин снял с предохранителя пистолет – береженого и бог бережет. Но, честное слово, непонятно, что она там такое особенное увидела. Долго мучиться в догадках ему не пришлось, девчонка уже мчалась обратно, точно заяц перепрыгивая с кочки на кочку.

– Видишь?! – Она разжала ладошку, демонстрируя Сабурину измятый клочок шелковой ткани.

– Что это?

– Это кусок от Риткиного платья. Видишь, он бирюзовый!

В цветовых оттенках Сабурин разбирался не так чтобы очень хорошо, и то, что огрызок ткани был бирюзового цвета, не значило для него ровным счетом ничего, но, похоже, девчонка придерживалась иного мнения.

– В ту ночь, когда Ритку убили, на ней было платье как раз из такой ткани, – сообщила она, задыхаясь, словно только что пробежала марафон.

– И что? – Он уже понял, куда она клонит.

– А то, что этой ночью Ритка находилась здесь!

– Или женщина в точно таком же платье, как у твоей подруги.

– Я видела ее, как тебя сейчас! Это была Ритка!

– Ты испугалась, и поэтому твои воспоминания не могут быть достаточно объективны, – Сабурин покрутил в пальцах обрывок ткани, – но кое-что мы уже знаем.

– Что?

– То, что события минувшей ночи тебе не примерещились. Пойдем-ка прогуляемся по окрестностям.

Прогулка ничего нового не принесла. Бирюзовый обрывок, который Сабурин предусмотрительно спрятал в карман куртки, оказался единственной зацепкой. Прошедший дождь, зараза, смыл все следы и улики.

– Поехали дальше, – он дернул Белоснежку за рукав. – Может, найдем «Опель» твоего капитана. Кстати, что со связью?

Она глянула на экран телефона и пробормотала:

– Все нормально. Ничего не понимаю, может, вчера связи не было из-за грозы?

– Может, – Сабурин пожал плечами и, не оглядываясь, направился в сторону своей «бээмвухи».

Вскоре проселок вывел их на оживленную трассу, но никакого брошенного автомобиля, а уж тем более намека на то, что где-то рядом находится пансионат, они не обнаружили. Расследование уперлось в тупик. Получалось, что либо хозяин «Опеля», загадочный капитан Золотарев, вернулся за машиной и отогнал ее в какое-нибудь укромное место, либо Белоснежка врет и не было никакого капитана и никакой машины. А лоскуток? Так никто не видел, откуда она его взяла. Может, из кармана достала? Кто ж ее, белобрысую, знает?

Сабурин начал потихоньку заводиться: не любил он ситуации, в которых чувствовал себя полным идиотом или как минимум слепым котенком, а эта конкретная ситуация была как раз из разряда вот таких неопределенных. Ничего, у него еще есть козыри в рукаве. Возможно, уже сегодня удастся вывести Белоснежку на чистую воду и расставить все точки над «i».

Рене де Берни. Поход на Иерусалим.

Весна 1099 г.

Я искал в походе к стенам Священного города успокоения и искупления грехов предков. Я даже посмел думать, что искупление мне уже даровано. Наивный глупец…

Чудовищные знаки на моем теле появились в начале весны. Первым их заметил Одноглазый Жан.

– Эй, Рене, а что это с твоим лицом? – Взгляд у Одноглазого равнодушный, но меня не обмануть, я научился различать все оттенки его равнодушия. К горлу подкатывает горячий ком, а руки, помимо воли, касаются щетины.

– Не там, повыше, – заскорузлым пальцем Жан вычерчивает в воздухе перед моим носом направленную вверх стрелу. – У тебя на щеках какие-то язвы.

Язвы?.. Господи милостивый…

– А я тебе говорил, что та девчонка из Триполи, с которой ты пытался забыть свою любезную Клер, какая-то подозрительная: лица не показывает, все время молчит. Подцепил небось заразу от этой молчуньи.

Девчонка из Триполи вовсе ни при чем. Я в отличие от Одноглазого Жана видел ее лицо, и не только лицо, но и все безупречное тело – никаких язв, кожа чистая и нежная, как лунный свет. Может, это со мной из-за солнца? Я давно уже не берегся его коварных лучей, думал, что за время похода привык.

– Да не пугайся ты так, Рене де Берни, – Жан смеется, хитро щуря единственный глаз. – Может, это и не из-за девчонки.

– А из-за чего? – Неужели он знает мою тайну, неужели догадался?

– Из-за чистоты! Ты скоблишь свою морду каждый день, она сияет у тебя ярче, чем доспехи у нашего графа Раймунда. – Жан подходит поближе, всматривается в мое лицо и добавляет: – А всем ведь известно, что от излишнего пристрастия к чистоте возникают многие беды и болезни. Вот я, например, купался последний раз еще во Франции во время переправы через Луару. Я бы и не замочился, если бы по пьяни не свалился с коня. Никогда не любил воду, а после зимовки у стен Антиохии так и вовсе ее возненавидел.

– Это все солнце, – говорю я как можно увереннее. – Ты не любишь воду, а я не люблю солнце.

– В таком случае, любезный мой Рене, Крестовый поход не для тебя, – в голосе Одноглазого чудится тень сочувствия, хотя заподозрить его в сочувствии к кому бы то ни было очень трудно. – На-ка вот, обмотай рожу. – Откуда-то из-за пазухи он достает белый, почти невесомый шарф и протягивает мне. – Хотел расплатиться этой штукой с очередной девчонкой, но тебе он нужнее.

– Спасибо, – шарф цепляется за отросшую щетину, но лучше так, чем мучиться под подозрительными взглядами приятеля.

Шарф Жана помог. Я уже начал надеяться, что во всем виновато солнце, а не моя дурная кровь, пока не увидел следы проклятья на своих руках. Это были не совсем язвы – просто пятна, распускающиеся алыми лилиями на моих ладонях. Сначала лилии лишь немного чесались, а потом, когда я посмел игнорировать их присутствие, стали гореть адским огнем. Именно адским, ибо причиной их появления была вовсе не болезнь. Во всяком случае, не болезнь тела – у меня хватило смелости признаться себе в этом. Мне оставалось одно – избегать солнца, молиться и надеяться, что в стенах Иерусалима проклятье развеется как утренний туман…

– …А ты полюбил ночь, Рене де Берни, – я смотрю на чужое небо, утыканное незнакомыми звездами, и не сразу замечаю, как рядом присаживается Одноглазый Жан.

Да, я полюбил ночь. Ночью лилии на моей коже перестают сочиться гноем и почти не болят. Они уже повсюду, эти проклятые лилии. Я не расстаюсь с подаренным Жаном шарфом ни на минуту. Только он теперь не белый, а красно-бурый от запекшейся крови. Стирать его бесполезно – я пробовал. Наверное, из-за этих чертовых знаков остальные рыцари меня сторонятся, пока еще не задирают в открытую, но уже и не приглашают на вечерние посиделки к костру. Со мной остается только Одноглазый Жан, пока еще остается.

– Зачем пришел? – Я не отрываю глаз от звезд, но все равно чувствую взгляд Жана.

– Просто поговорить. Хочешь? – Передо мной появляется полупустой бочонок вина.

Делаю жадный глоток. Вино густое и приторно-сладкое, но это лучше, чем ничего.

– Остальные думают, что ты чумной или прокаженный, – говорит Жан как ни в чем не бывало.

– А ты? – Теперь я смотрю прямо ему в лицо. – Что думаешь ты, Одноглазый?

– Я? – Жан прикладывается к бочонку и удовлетворенно крякает, вытирая мокрые усы. – Я видел прокаженных, мальчик. Это не твой случай.

– А чума? – спрашиваю я почти с надеждой. Лучше уж чума, чем то, что со мной творится.

– От чумы ты бы уже давно сдох, – замечает Жан и криво ухмыляется. От него пахнет потом и кровью. Кровью намного сильнее – я ощущаю это особенно остро. Так остро, что ноздри мои трепещут и жадно раздуваются. Запах крови намного приятнее запаха вина. И вкус, наверное, тоже… Господи праведный, о чем я?!

Избранница

Сабурин ей не поверил – это ясно как божий день. Достаточно только посмотреть на желваки, перекатывающиеся под сизой щетиной, да на глубокую вертикальную морщинку, залегшую между бровей. Не поверил и жалеет о потерянном времени.

А она не врет! И не сумасшедшая она! Кусочек Риткиного платья – надежнейшее доказательство ее психического здоровья. Ну и что, что больше ничего не найдено! Так ведь дождь какой прошел! Мог запросто смыть все следы. А за «Опелем», наверное, капитан Золотарев вернулся. Он пришел, а в машине – никого. Можно представить, что он подумал! Ему небось от начальства влетит за то, что потерял ценного свидетеля.

И Ивана они так и не нашли, ни Ивана, ни – господи, прости! – его тела. Может, это хороший знак? Вдруг Иван убежал от той нечисти и просто заблудился в ночном лесу, а потом, как и она сама, вышел к трассе и тормознул какого-нибудь водителя.

Не заблудился и не тормознул, потому что в этом случае он бы уже давно был дома, а дома его нет… Надо срочно искать капитана Золотарева! И, кажется, она даже знает, где именно.

Они уже въезжали в город, когда Света решилась заговорить:

– Нам нужно вернуться к дому Ивана.

– Зачем? – Вертикальная морщинка на лбу Сабурина стала еще глубже. – Я же тебе ясно сказал: твоего друга там нет.

– Его квартира – это единственное место, которое связывает меня и капитана Золотарева. Он должен прийти туда.

– Золотарева там тоже нет, а бензин, между прочим, не казенный. – Вот же жмот! Она ему тысячу долларов пообещала, а ему бензина, видите ли, жалко. – Или ты предлагаешь устроить засаду у квартиры твоего дружка?

– Не нужно никакой засады. Надо просто оставить в двери записку.

– Ага, а в записке указать адресок, по которому тебя можно найти, – хмыкнул Сабурин, – чтобы не только твой бравый капитан, но еще и те веселые ребята, которые на тебя охотятся, не парились в неведении.

А ведь он прав. Верх глупости так подставляться, да еще и подставлять другого. Надо было сразу об этом подумать. Но что же тогда делать?

– Значит, так, Белоснежка, план действий у нас такой, – изволил заговорить Сабурин. – Я отвожу тебя к себе домой, а сам отлучаюсь по делам.

– По каким делам?

– Неважно. Важно, чтобы ты сидела тихо как мышь под веником, никому больше не звонила, никому дверь не открывала. Вечером я приду, и мы все обсудим. Идет?

Можно подумать, у нее есть выбор? Но то, что Сабурин собирается что-то с ней обсуждать, уже обнадеживает.

– Идет, – она кивнула, поправила сползшие на нос солнцезащитные очки, а потом заискивающим тоном, от которого самой стало тошно, спросила: – А может, нам в милицию заявить о пропаже Ивана?

– Вы уже однажды заявили. Забыла, чем дело кончилось?

Забудешь тут, дело кончилось ночным нападением вампиров и исчезновением сначала Золотарева, а потом и Ивана. Но ведь нельзя же сидеть без дела!

– Тема закрыта! – объявил Сабурин. – А если тебе что-то не нравится, можешь валить на все четыре стороны. Поверь: никто печалиться не станет.

– Мне все нравится, – пришлось наступить на горло собственной гордости, потому что сидящий рядом беспринципный тип – единственный человек, согласившийся ей помочь, пусть и не бесплатно…

Сабурин ушел почти сразу после того, как отвез Свету к себе. Сделал пару звонков, выпил чашку кофе, еще раз напомнил ей о необходимости вести себя тише воды ниже травы и ушел. Даже ее робкий вопрос о том, когда он планирует вернуться, проигнорировал. Хам и невоспитанный мужлан…

Предоставленная самой себе, Света обошла квартиру. В первый визит было как-то не до экскурсий, а сейчас ведь все равно делать нечего.

Квартира оказалась под стать хозяину – такая же лощеная, продуманно небрежная. Даже валяющиеся на полу в гостиной журналы для автолюбителей выглядели как математически выверенная деталь интерьера, а не как последствия обычной мужской безалаберности. Даже брошенная в мойке чашка с недопитым кофе не нарушала гармонии этого маленького мира. Мир был всем хорош, за исключением одного – его хозяином являлся Сабурин.

Не о том она думает. Ей нужно разобраться со свом собственным миром, понять, что с ним случилось, по чьей жестокой прихоти он разрушен в одночасье, кто такой князь, и какую слезу какого ангела она должна ему принести.

Света плюхнулась на диван в гостиной, закрыла глаза. Да, надо думать! Последние дни у нее на это совсем не было времени. Она боялась, убегала, теряла друзей – какие уж тут размышления? Сейчас благодаря Сабурину появилась возможность остановиться, разложить все по полочкам, систематизировать факты. Она же умная, у нее должно получиться.

Первое, что придется признать, – она не случайная жертва. За ней охотятся, неспешно и планомерно загоняют в угол. Ее преследователи постоянно говорят о Слезе ангела. Что может называться так романтично и выспренно одновременно? Первое, что приходит на ум, – произведение искусства. Что конкретно? Картина, средневековый фолиант, ювелирное изделие? Если так, то те кровопийцы точно обратились не по адресу. У нее нет ни картин, ни старинных книг, ни уж тем более драгоценностей. Золотая цепочка с подвеской в виде подковы, подарок деда на совершеннолетие, не в счет.

Получается тупиковая ситуация: она, Света, должна пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что. А самое обидное, что эти люди – или не люди – совершенно уверены, что «то, не знаю что» у нее точно есть, просто она настолько тупа и упряма, что не хочет этим сокровищем поделиться. Господи, да она бы с радостью! Она бы все что угодно отдала, если бы это могло вернуть Ритку и Ивана.

А если происходящее как-то связано с казино? Глупая мысль, совсем безосновательная. Кто она такая? Мелкая сошка, девочка на побегушках. Единственным ее прегрешением был контакт с «математиком» Сабуриным, но за такие вещи не наказывают так жестоко и, главное, столь изощренно. При самом худшем раскладе ее бы просто оштрафовали и вышвырнули с работы. Значит, казино тут ни при чем.

Диван оказался мягким и удивительно удобным, думать на нем никак не получалось, зато спать захотелось неимоверно. Ничего удивительного, принимая во внимание тот ритм жизни, какой был у нее в последнее время.

Аделаида Карловна – вот человек, способный на изощренные и жестокие поступки. Например, натравить на врага милицию или исписать стену похабными надписями. Мысль эта была глупой и неконструктивной, наверное, потому, что оказалась последней мыслью, которая родилась в Светиной голове перед тем, как девушка провалилась в сон.

…Звук был негромкий, но настойчивый. Он бензопилой вгрызался в мозг, кромсая сон на мелкие кусочки. Еще не до конца проснувшись, Света села, затрясла головой. Источник раздражения не исчез, наоборот, он, кажется, стал еще настойчивее.

Мобильник. Это звонит ее мобильник. Мелодия знакомая, такая мелодия стоит в телефоне на звонки друзей. Не так-то и много у нее друзей – Ритка да Иван…

Господи праведный! Света сорвалась с места, нашарила в полумраке прихожей свой рюкзак, достала мобильник, перед тем, как глянуть на определитель номера, сделала глубокий вдох.

Иван!

– Ванечка! – заорала она в трубку, давясь подступающими к горлу слезами. – Ванечка, это ты?!

– Корнеева, спокойно! Не надо так кричать, – голос, безусловно, Ивана, только усталый. Или это по телефону так кажется?

– Вань, я тебе весь день звонила, почему ты не отвечал?

– Не мог. Корнеева, нам надо встретиться.

Встретиться? Ритка тоже хотела с ней встретиться. Не прежняя бестолковая Ритка, а та, другая, с когтями… Света осмотрелась – за окном уже темно, кажется, она проспала полдня. А Сабурин до сих пор не вернулся.

– Корнеева, ау! – послышался из трубки нетерпеливый голос Ивана. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – сказала она шепотом.

– Где ты сейчас? Куда мне подъехать?

– А где был ты, Ваня?

– Это долгий разговор. Собственно, я поэтому и хочу с тобой встретиться как можно быстрее.

– Я слышала, как ты кричал и стрелял… а потом ты исчез, и появились эти…

– Все понятно, – Иван тяжело вздохнул, – ты мне не веришь.

– Я очень хочу верить, но не могу. Прости, Иван.

– Хорошо, после недавних событий твои опасения вполне понятны. Ну, давай, спроси меня что-нибудь интимное, чтобы убедиться, что я никакой не зомби и с памятью у меня все в порядке.

Интимное? Да не было у них с Иваном ничего такого. Вся их предыдущая жизнь крутилась вокруг универа и студенческих проблем. Хотя…

– Вань, расскажи, как я сдала биохимию.

– На трояк, Корнеева.

– Все знают, что на трояк, а ты расскажи, как я этот трояк получила.

История была банальной и не очень красивой. Биохимию Света не понимала совершенно, не понимала и ненавидела. А препод по химии ненавидел тех, кто не понимает биохимию, таких бестолочей, как Света. Она бы, наверное, никогда не сдала тот экзамен, если бы не осторожные слухи о том, что с той же силой, с какой препод не любит неучей, он любит деньги. Двести долларов в аккуратном конверте решили проблему: Света сдала экзамен и получила возможность перейти на следующий курс. Посредником выступал Иван. Тогда ей пришлось поклясться, что никто из однокурсников не узнает о его моральном падении и пособничестве в мздоимстве. Она поклялась и никому ничего не рассказала, даже Ритке.

– Ну, Вань?..

В трубке повисла пауза, и чем дольше она длилась, тем сильнее колотилось Светино сердце.

– Двести баксов, Корнеева. Ты уговорила меня стать посредником в передаче взятки, – выдохнул Иван, а потом добавил с привычными своими ворчливыми интонациями: – Очень некрасиво с твоей стороны заставлять меня вспоминать те неприятные события.

– Ванечка! – От облегчения она едва не расплакалась.

– Удовлетворена? Так куда мне подъехать?

Света задумалась. Сюда, в квартиру Сабурина, Ивана приглашать не стоит. Лучше бы встретиться на нейтральной территории, желательно в многолюдном месте, таком, где ей никто не смог бы причинить вреда. Иван, конечно, парень надежный и на заковыристый «интимный» вопрос ответил, но береженого и бог бережет. Вдруг за ним следят или прослушивают его телефон…

Наручные часы показывали девять вечера. Где же Сабурин? Вот хорошо, если бы он ее подстраховал. Но теперь уж что…

– Вань, давай встретимся в кондитерской возле универа.

Выбор места встречи был не случайным. Недавно открывшаяся кондитерская быстро сделалась популярной. А главное в ней было хорошее освещение. Никаких уютных светильников и утопающих в тени закутков, все как на ладони. И работала она до одиннадцати вечера.

– За полчаса доедешь? – деловито поинтересовался Иван.

– За час, не раньше.

– Договорились, жду, – в трубке послышались гудки.

Света сунула мобильник в карман джинсов и в задумчивости прошлась по комнате. Сабурина нет, и неизвестно, когда он объявится, а встреча уже назначена, и время пошло. Уходить просто так, без объяснений, нельзя. Сабурин, может, и не самый лучший мужчина на свете, но он предоставил ей убежище, и проинформировать его об изменившихся планах все-таки стоит. Плохо, что он не оставил номера своего мобильного, один-единственный звонок мог бы решить проблему. А так придется по старинке, дедовскими методами.

На поиски бумаги и ручки ушло десять минут, еще столько же – на сочинение записки и переговоры с диспетчером такси. Света покинула жилище Сабурина в половине десятого и мысленно порадовалась, что один из замков на его двери английский, не хотелось оставлять квартиру открытой…

Рене де Берни. У стен Иерусалима.

Лето 1099 г.

Вот он – Священный город, моя последняя надежда. Смотреть на ослепительно-белые стены больно – мне уже давно мучителен дневной свет, – но я заставляю себя смотреть. Если будет на то воля Господа, здесь я найду прощение… или вечный покой. Даже не знаю, чего мне хочется больше.

– Уже скоро, – Одноглазый Жан читает мои мысли. В отличие от меня он смотрит на стены неприступного города не с надеждой, а с веселой яростью.

За нашими спинами слышен стук топоров – идет подготовка осадных орудий. Нас, крестоносцев, осталось совсем мало, да и цель похода уже почти выветрилась из наших голов за годы скитаний. Единственное, что мы точно знаем, – Иерусалим должен быть очищен от неверных. Мы его очистим.

– Скорее бы, – я говорю это просто так, не для того чтобы поддержать беседу. Ни мне, ни Жану не нужны собеседники.

– А шарфик-то не мешало бы сменить, – в голосе Одноглазого не слышно ничего… подозрительного, простая забота о боевом товарище. Но я-то знаю, что это не так. Мне даже кажется, что Одноглазый за мной следит.

– Скоро все пройдет, – мне хочется верить, что мой голос звучит уверенно.

– Думаешь?

– Убежден.

– Ну, тебе виднее, – не говоря больше ни слова, Жан уходит, обволакивающий его шлейф запахов становится слабее, я нервно сглатываю слюну и отворачиваюсь от обжигающе белых стен Иерусалима.

До штурма остается всего одна ночь. Как пережить эту ночь, я не знаю. Мне нужны силы, а сил хватает лишь на то, чтобы донести до рта кубок с вином. Вино дрянное, оно не может утолить разъедающую мое тело жажду. Если только не заменить его на…

Боюсь думать, не хочу вспоминать. Мой отец мужественный человек, но и он не смог противиться проклятью. Гораздо чаще, чем вино, в его кубке оказывалась кровь. Нет, не человеческая – боже упаси! – бычья, но от этого в глазах отца не прибавлялось радости, лишь адский огонь в них становился чуть тише.

В лагере нет быков, я это точно знаю, специально присматривался днем. Здесь вообще почти нет животных. Кроме лошадей…

Ураган косится на меня черным глазом и нервно всхрапывает. Ураган – верный друг и товарищ, он меня боится, но, как и Одноглазый Жан, по-прежнему остается рядом. Наверное, просто оттого, что у него нет выбора. Присматриваюсь к мускулистой, гордо изогнутой шее и понимаю, что не смогу предать своего последнего друга. Кого угодно, только не Урагана.

Пегая кобыла прибившегося к отряду монаха – старая. Сразу видно, что долго она не протянет, так что, возможно, я совершаю акт милосердия, избавляю бедное животное от мучений. Мне хочется думать именно так, потому что если я стану думать иначе, то сойду с ума. Кобыла меня не боится, доверчиво тянется бархатными губами к горсти овса на моей ладони. Кинжал в руке наливается тяжестью, но выбор уже сделан, и я точно знаю, что не отступлюсь.

Лошадиная кровь горько-соленая и горячая, она обжигает мое нутро и тут же огненной лавой растекается по жилам. Хорошо… упоительно хорошо. Я счастлив впервые за долгие месяцы.

– …Дозорные скоро будут делать обход, – опьяненный, я не сразу узнаю голос и с трудом понимаю, что он мне говорит, – так что тебе лучше бы убраться подобру-поздорову, Рене де Берни.

Неимоверным усилием заставляю себя оторваться от лошадиной шеи, вытираю рукавом окровавленные губы, запрокидываю вверх голову. Одноглазый Жан нависает надо мной грозовой тучей, всматривается в мое лицо, неодобрительно цокает.

– Все-таки я оказался прав, – он отступает на шаг, не от брезгливости и не от страха, а просто давая мне возможность встать на ноги.

– В чем прав? – Отнятая жизнь все еще бурлит во мне, делает меня глупым и бесстрашным.

– Ты болен, Рене де Берни, – в лунном свете лицо Одноглазого кажется страшным, может, даже страшнее, чем мое собственное. – Смертельно болен, – добавляет он.

– Болен, – не вижу смысла отпираться я.

– И с каждым днем тебе становится хуже, а божий свет уже давно не мил, – Жан не спрашивает, а констатирует очевидное.

– Все это сущие пустяки по сравнению с жаждой, – я с сожалением смотрю на распластанную у своих ног лошадь. Мне ее больше не жалко, мне жалко убегающей сквозь растрескавшуюся землю крови. – Расскажешь остальным? – Кинжал все еще в моей руке, и, видит бог, я готов пустить его в ход.

– Зачем? – Жан пожимает плечами. – У каждого из нас есть своя тайна. Твоя ничуть не хуже, чем у других, может быть, чуть более кровавая. – Он усмехается и делает шаг мне навстречу. Я пячусь. – Не бойся, Рене де Берни, я не стану на тебя нападать, мне просто любопытно, как выглядит настоящий вампир.

Вампир… Он называет меня тем словом, которое я боюсь допустить даже в мысли. Желудок сводит судорогой, я складываюсь пополам, и только что отнятая жизнь вырывается из меня горько-соленым потоком.

Избранница

Из огромных, на всю стену, окон кондитерской лился яркий электрический свет. Посетители были как на ладони. Прежде чем зайти внутрь, Света присмотрелась – Иван сидел за столиком у самого окна. Точно почувствовав направленный на него взгляд, он повернул голову, приветственно махнул рукой. Все, пути обратно нет, мосты сожжены, надо двигаться вперед. Света поправила рюкзак и решительно вошла в кондитерскую.

Внутри было уютно, журчала тихая музыка, обалденно вкусно пахло кофе и свежей выпечкой. Светин желудок тут же вспомнил, что последний раз она кормила его ранним утром, и требовательно взвыл.

– Опоздала на пять минут, – ворчливо сообщил Иван, когда она быстрой походкой подошла к его столику.

Выглядел он хорошо, точно и не было никаких ночных происшествий. Белоснежная рубашка, верхняя пуговица которой по случаю неформальной встречи расстегнута, прическа идеальная – волосок к волоску. На мгновение Свете показалось, что нет в ее жизни никаких ужасных вампиров, нет князя с его нелепыми претензиями, что все это всего лишь страшный сон, а реальность вот она – вкусно пахнет свежесваренным кофе и выглядит как английский денди. Но это только на мгновение, потому что потом она заметила и еще кое-что: осунувшееся Ванькино лицо, синие круги под глазами, чуть подрагивающие пальцы и пятно на скатерти от пролитого кофе.

– Извини, – она присела напротив. – Рада тебя видеть.

Иван невесело усмехнулся, кивнул и сказал совсем уж неожиданное:

– Значит, так, Корнеева, давай я сразу же продемонстрирую тебе свою человеческую сущность, чтобы никаких сомнений и недомолвок между нами не оставалось.

– Человеческую сущность?..

– Да. Ты же наверняка боишься, что я теперь один из них. Не зря ведь назначила встречу в таком многолюдном месте да еще с хорошим освещением. Хочешь меня как следует рассмотреть.

– Хочу, – она не стала кривить душой. – И ты должен меня понять. После того, что случилось с Риткой…

– Тогда поиграем в игру «найди десять отличий», – начал Иван очень серьезно. – Отличие первое – я помню свое прошлое в мельчайших деталях, а Ритка не знала, что у ее отца нет мобильника. Принимается?

– Принимается, – Света сделала знак официантке и пробормотала виновато: – Прости, есть хочу – умираю.

Иван кивнул.

– В критических ситуациях на тебя все время нападает жор.

– Еще одно доказательство? – улыбнулась она.

– Скорее дополнение к первому. Теперь второе, смотри внимательно, – Иван растянул губы в голливудской улыбке.

Света подалась вперед – да, зубы как зубы, никаких клыков.

– С ногтями тоже полный порядок, – он вытянул вперед руки. – Маникюра нет, но ногти вполне человеческие. Это третье. Ну и самое главное – меня никто не кусал, можешь удостовериться, – Иван потянул за ворот сорочки, обнажая мускулистую шею сначала с одной, потом с другой стороны.

– Минуточку, – Света улыбнулась подошедшей к их столику официантке, сделала заказ и только потом заговорила: – Ты даже не представляешь, как мне хочется тебе верить. Я сегодня весь день с ума сходила от мыслей, что с тобой могло случиться что-нибудь страшное. Но я собственными глазами видела, во что превратилась Ритка, и не могу рисковать.

– То есть ты намекаешь на то, что я вполне могу оказаться одним из них, просто в моем случае процесс трансформации не зашел еще так далеко, как в Риткином? – усмехнулся Иван и сделал большой глоток кофе. – Знаешь, как биолог, я тебя понимаю. Если предположить, что вампиризм – это какая-то диковинная болезнь, передающаяся, к примеру, неизвестным вирусом, то у любой инфекционной болезни есть инкубационный период, когда внешне она никак не проявляется, – он взъерошил густые волосы и добавил с отчаянием в голосе: – Господи, Корнеева, если бы мне еще вчера сказали, что я буду вот так всерьез рассуждать о теории возникновения вампиризма, я бы ни за что не поверил.

– А сейчас веришь? – шепотом спросила Света.

– Даже не знаю, что и ответить. Я привык доверять фактам, а факты говорят о том, что мы непозволительно мало знаем о человеческой и нечеловеческой сущности.

– Вань, а можно последнее испытание? – Она расстегнула рюкзачок. – Ты не обидишься?

– Валяй.

У Сабурина и в самом деле имелся чеснок, Света нашла его в холодильнике и прихватила с собой.

– Съешь это! – потребовала она, выкладывая перед Иваном несколько очищенных зубчиков.

– Издеваешься? – Он поморщился. – От меня же потом вонять будет.

– У меня есть вот это, – рядом с чесноком легла упаковка жевательной резинки. – Ваня, я очень тебя прошу.

– Корнеева, сдается мне, что фишка с чесноком и святой водой в нашем случае не прокатит, – сказал он. – Это скорее из области фольклора.

– Тогда ешь!

– Не думал, что ты можешь быть такой подозрительной.

– А я не думала, что вампиры существуют.

– Одного зубчика хватит? – Иван нехотя взял чеснок в руку.

– Хватит.

– Вьешь ты из меня веревки, Корнеева, – простонал он, забрасывая зубчик в рот.

Света затаила дыхание, но ничего ужасного не произошло. Не грянул гром и не запахло серой. Запахло чесноком, а Иван поморщился и потянулся к жевательной резинке.

– Надеюсь, теперь ты удовлетворена, и мы можем перейти к более серьезным вещам, – проворчал он, вытряхивая из упаковки на ладонь сразу пять подушечек.

К их столику уже торопилась официантка с подносом в руках, и Света ограничилась лишь кивком. То, что народное средство на Ивана не подействовало, обнадеживало, но кое-какие сомнения, как ни крути, остались. Увы, развеять их можно было лишь с помощью солнечного света. Да где же его взять в одиннадцатом часу вечера?

От запаха кофе и сдобы закружилась голова, а желудок заурчал так громко, что даже корректный Иван удивленно выгнул бровь.

– Я предупреждала, что голодна, – сказала она, впиваясь зубами в еще теплый круассан. – А ты не молчи, рассказывай.

– Давай ты сначала поешь, а то, боюсь, мой рассказ может отбить тебе аппетит, – Иван скрестил руки на груди, давая понять, что решение его окончательное и спорить с ним бесполезно. Пришлось спешным порядком запихивать в себя все три круассана, запивая их обжигающе горячим кофе. Наконец она отодвинула пустую тарелку и потребовала:

– Рассказывай!

Иван начал издалека. Из такого далека, что Света даже не сразу поняла, о чем он.

– Корнеева, ты думаешь, я – это я? – спросил он печально.

– Хотелось бы верить, – пробормотала она, лихорадочно вспоминая, каким еще способом можно вывести вампира на чистую воду.

– А я ведь теперь себе не принадлежу.

– А кому ты принадлежишь? – Внутри все похолодело.

– Князю.

– Господи… – Света инстинктивно отодвинулась.

– Не бойся, Корнеева, – Иван успокаивающе взмахнул рукой. – Это не в том смысле, что я один из них.

– А в каком?

– В том, что от князя теперь зависит моя жизнь, – сказал он и добавил: – От князя и от тебя.

Все-таки они его покусали… Может, не в шею, а в какое-нибудь другое место… После событий прошлой ночи Света была готова поверить во что угодно.

– Они меня не покусали, – Иван словно читал ее мысли. А может, и читал? – Они сделали мне инъекцию.

– Инъекцию чего?

Он пожал плечами.

– Какого-то яда. У меня в запасе три дня, а потом, если не ввести антидот, я помру. Вот так, как в американском боевике.

В голове зашумело: яд, антидот, три дня… На что-то же ему оставили эти три дня, что-то же он должен сделать?..

– Чего они от тебя хотят? – Света смахнула выступивший на лбу пот.

– Они хотят не от меня, а от тебя.

– Слезу ангела?

– Ее самую.

– Но я не…

– Корнеева, – перебил ее Иван, – давай я сначала расскажу тебе все, что со мной случилось, а потом мы вместе подумаем, как быть.

Иван говорил спокойно, точно читал доклад на заседании студенческого научного общества, но его спокойствие не могло ее обмануть. Он боится так же, как и она, просто не хочет этого показывать.

– Это и в самом деле была Ритка, – произнес он, и кадык на его шее нервно дернулся.

– Ты стрелял в нее?

– Стрелял и даже попал.

– А она?

– А она сказала, что я каким был занудой, таким и остался, и что, будь ее воля, уже давно стал бы одним из них. У нее были такие руки, – Иван поморщился, – холодные. Я сорвался, заорал как маленький.

– А дальше что?

– Дальше меня огрели чем-то сзади по голове, и я отключился, а когда пришел в себя, оказалось, что я уже не в лесу, а в каком-то подвале – сижу, привязанный к стулу, перед глазами туман, в голове треск и пить очень хочется. Я сразу как-то про Ритку и не вспомнил, подумал, что на нас с тобой какая-то местная шпана напала. А потом явилась эта гадина.

– Ритка?..

– Она самая, – Иван зажмурился, не то вспоминая, не то, напротив, прогоняя излишне болезненные воспоминания, и продолжил, не открывая глаз: – Я вот тут подумал, может, это не болезнь, а какая-то мутация, только очень быстрая, спровоцированная мощным внешним фактором. Если бы достать хоть немного ее крови…

– Вань, – простонала Света.

– Прости, – он открыл глаза. – Просто любопытно, как можно за такой короткий срок превратиться из человека в нечеловека, да еще со сверхспособностями.

– У Ритки были сверхспособности?

– Ну, летучей мышью она при мне не оборачивалась, но одно то, что выстрел почти в упор ее даже не напугал, уже о многом говорит. Может, у нее теперь метаболизм другой или регенерация повышенная. Как думаешь?

В этом весь Иван – неистребимый естествоиспытатель. Его чуть не убили, вкололи какую-то гадость, а он рассуждает о метаболизме вампиров.

– Может, на ней бронежилет был? – Света постаралась призвать на помощь остатки здравого смысла.

– Под вечерним платьем? – спросил Иван ехидно. – И потом, ты забываешь, что к моменту нашей встречи она уже была мертва, в общепринятом смысле этого слова. Хотя я лично думаю, что это не смерть, а какая-то разновидность анабиоза, как у земноводных. Поэтому у нее и руки такие холодные, – он нервно передернул плечами. – И голодная она была – это точно. Облизывалась на меня, как кошка на сметану, все принюхивалась, примерялась. Даже лизнула один раз, паскуда…

– Она всегда считала тебя очень перспективным юношей, – Света сочувственно кивнула.

– Нет, – отмахнулся Иван, – просто мне кажется, что на том этапе эволюции, на котором сейчас находится эта тварь, она еще плохо умеет себя контролировать. Наверное, она бы меня покусала, если бы ей позволили.

– А ей не позволили?

– Нет. Я уже попрощался с жизнью и даже попробовал молиться, когда зашли двое. По виду обычные мужики, одетые хорошо, я бы даже сказал, дорого. Один Ритку за загривок схватил и от меня оторвал, а второй сказал, что если со мной по ее вине что-нибудь случится, князь ее на пару минут в солярии запрет. Знаешь, она испугалась не на шутку, значит, одна вещь про вампиров все-таки верна – они боятся ультрафиолета. А потом первый закатал мне рукав и что-то ввел внутривенно. Я, конечно, начал орать, попробовал сопротивляться, а он просто мне в глаза посмотрел, и я снова вырубился.

Света вспомнила встречу на аллее, черные провалы глазниц, красные луны в них и сказала:

– Это гипноз.

– Я тоже так считаю, – Иван кивнул. – Вот и еще одна демонстрация их сверхспособностей. А знаешь, Корнеева, что на самом деле бабушкины сказки?

Она покачала головой.

– То, что днем они укладываются в аккуратные гробики и засыпают. У меня не забрали часы, так что я мог следить за временем. Ни хрена они не спят! Во всяком случае, еще в десять утра были бодрыми как огурчики. До одиннадцати я просидел в подвале, а потом, угадай, кто решил меня навестить?

– Кто?

– Капитан Золотарев собственной персоной, – Иван сжал кулаки. – Понимаешь, Корнеева, этот урод нас специально подставил, заманил в ту глушь и бросил. Знал, что никуда мы с тобой не денемся.

– Подожди, Вань, – Света покачала головой. К тому, что Золотарев оказался подонком, она подсознательно уже была готова, но один очень важный вопрос оставался по-прежнему открытым. – Золотарев ведь не вампир.

– Не вампир. Он их прихвостень. Или дневной шпион – это как тебе будет угодно. А может, – Иван поморщился, – специалист по связям с общественностью. Это именно он разъяснил мне, что в моем молодом и относительно здоровом организме включилась бомба с часовым механизмом, в связи с чем я должен вести себя хорошо и всячески с ними сотрудничать. И это еще, оказывается, очень гуманный поступок с их стороны, потому что для человека верующего, Корнеева, вот скажи, с чего они взяли, что я верующий? – Света пожала плечами. – Потому что для человека верующего смерть от яда гораздо предпочтительнее, чем вынужденный переход в стройные ряды богомерзкой нежити. Ладно, это все лирика, давай перейдем к главному, к тому, из-за чего весь этот сыр-бор разгорелся, и к тому, что от нас с тобой требуется.

Света кивнула. Конкретики в этой более чем странной истории ей хотелось уже давно.

– Значит, похитили меня не для того, чтобы покормить нашу с тобой бывшую подругу, – Иван скривился, точно от зубной боли, – а затем, чтобы я донес до тебя в максимально доступной форме очень важную информацию. Извини, Корнеева, не хотелось быть вестником дурных новостей, но мне не оставили выбора.

Да уж, инъекция яда – это достаточно весомый аргумент, чтобы любой индивидуум, даже такой принципиальный, как Иван Рожок, сделался послушным и сговорчивым. Нельзя его в этом упрекать.

– В общем, после разговора с капитаном Золотаревым меня прямо под белы рученьки отвели на аудиенцию к тому самому дядьке, которого они называют князем. Пока вели, глаза не завязывали, так что я сумел как следует рассмотреть обитель зла. Если судить по интерьеру, то это либо загородный дом, либо какой-то закрытый клуб. А возможно, и то и другое одновременно. Окна в доме имеются, но все они закрыты, кое-где просто плотными шторами, а кое-где так даже ставнями. А вот в комнате для аудиенций окон нет вовсе, только голые стены. И с мебелью явная напряженка: антикварное кресло для князя и заурядный офисный стул для его, гм.. гостей. Освещение тоже весьма архаичное – факелы. Я так думаю, это для пущего антуража, хотя, скажу тебе честно, там и без антуража жутко. Знаешь, что…

Иван говорил, говорил, а Света, даже не имея психологического образования, понимала – он готов долго и в красках описывать «комнату для аудиенций», нюансы цветовой палитры стен, расположение трещинок на полу и год изготовления мебели, лишь бы максимально оттянуть тот момент, когда придется рассказать о главном – о князе.

– Вань, кто он такой – этот князь? – оборвала она обстоятельный рассказ друга. – Ты прости, но я больше так не могу. Я хочу знать, что за человек имеет на меня виды.

– А он не человек, – Иван, несмотря на то, что в помещении было тепло, поежился. – Он вампир, самый настоящий. Смотрела Брэма Стокера? Так вот, тамошний граф Дракула нашему и в подметки не годится. Я себе даже представить не мог, что эволюция может пойти по такому нелогичному пути. Нет, внешне он вроде как человек, только очень уродливый. Но на инстинктивном уровне воспринимать его как человека просто невозможно. Корнеева, ты меня только не перебивай, – Иван предупреждающе взмахнул рукой, – мне выговориться надо, понимаешь? Если я из себя сейчас всю эту муть не выдавлю, то точно свихнусь.

Света кивнула. Про муть и жуть она очень хорошо понимала, сама не так давно уговаривала Сабурина ее выслушать.

– К уродству в обычном смысле слова я бы приспособился, но это какое-то неправильное уродство. Я даже возраст его определить не смог. Если судить по седым волосам, то он старик. Если по глазам – то молодой мужик. Только про глаза я потом отдельно скажу. У него морщин совсем нет, а кожа бледная и такая тонкая, что, кажется, сейчас треснет. Как у мумий. Пока он молчал, меня рассматривал, еще не так страшно было, а потом он улыбнулся… Корнеева, у него клыки, самые настоящие. И все зубы какие-то неровные, длинные, а губ почти нету – вот такая получается акулья пасть. Даже трудно представить, как с такой пастью можно разговаривать. Но он говорит, да еще так, что аж за душу берет. Кажется, что голос не снаружи, а внутри тебя. Понимаешь?

Света понимала. Еще свежа была в памяти ночная встреча в сквере. У одного из той троицы тоже был такой голос, который непонятно где звучит: в тебе или вне тебя. Сабурин сказал, что это гипноз, и она поверила. А вдруг не гипноз?..

– И руки у него страшные. Риткины когти по сравнению с его руками – просто креативный маникюр. Это не руки, а птичьи лапы. А в лапах этих у него – бокал с чем-то красным. Корнеева, я просто уверен, что это красное – не вино. Мне кажется, я даже запах почувствовал. И губы свои акульи он так облизывал… плотоядно, – Иван зажмурился. – Там вообще запах стоял странный. Не скажу, что противный, но какой-то непривычный. До сих пор думаю, что может так пахнуть, и не могу понять. – Он открыл глаза, в упор посмотрел на Свету и улыбнулся такой улыбкой, что на секунду ей показалось, что «чесночный тест» – это детское баловство, что теперь друг ее уже вовсе не прежний Иван Рожок, а какой-то совершенно другой человек или не человек… – Не бойся, Корнеева. – Его улыбка погасла, а на красивом лице появилось выражение смертельной усталости. – Это из меня муть выходит. А вообще, общество князя как-то странно действует. Вроде бы боишься так, что ни рукой, ни ногой пошевелить не можешь, и в то же время хочешь смотреть на него, не отрываясь, и слушать, и вдыхать этот запах…

– Может, наркотик какой? – предположила она.

– Он сам как наркотик. Я его теперь никогда забыть не смогу, даже если напьюсь до потери сознания. Это как яд замедленного действия, примерно такой, который сейчас у меня в крови.

– Прости меня, – она должна была извиниться, потому что именно из-за нее друг попал в такую страшную историю и никогда уже не станет прежним Иваном Рожком, педантом, естествоиспытателем и скептиком.

– Пустое, Корнеева, – он побарабанил пальцами по столу. – Сейчас я к главному перейду, и ты забудешь про все свои извинения. Князю нужна ты. Вернее, не ты сама, а вещь, которая у тебя есть, – Слеза ангела.

Света застонала. Ну не слышала она никогда раньше про эту ангельскую слезу и уж тем более понятия не имеет, где ее взять!

– Погоди, я еще не все сказал, – Иван нахмурился. – Князь предполагает, что ты можешь ничего о ней не знать, поэтому велел передать тебе кое-какие наводки. Слеза ангела – это старинный перстень с крупным камнем, изменчивым и живым. Князь сказал, что если такой камень однажды увидишь, то уже никогда не сможешь забыть.

– Нет, – Света затрясла головой. – У меня нет никаких старинных перстней, я точно знаю.

– У тебя нет, а у твоей матери?

– Мама умерла почти сразу после моего рождения. Я ее даже не помню!

Света не только маму свою не помнила, но даже историю ее гибели знала очень поверхностно. Дед не любил об этом рассказывать, на все внучкины вопросы отвечал с готовностью, а как только речь заходила о маме, мрачнел и отмалчивался. Но мир не без «добрых людей», о мамином темном прошлом десятилетнюю Свету просветила Аделаида Карловна.

«Мамашка твоя непутевая, царствие ей небесное, была самой обыкновенной шалавой. Соседушка-то мой думал, что доченька его в Ленинграде высшее образование получает, а она по койкам иностранцев прыгала, валюту зарабатывала, красоту свою, богом данную, транжирила. Три года, почитай, так жила, к отцу родному наведывалась только на пару дней. Я деду твоему всегда говорила, что Анжелка его – еще та штучка, а он ничего замечать не хотел, бедолага. Но время все по своим местам расставило, доказало, что я права была. Вернулась Анжелка в отчий дом брюхатая, залетела, видать, от кого-то из своих иностранцев. Подурнела ужасно, от былой красоты ничего не осталось. И умом, кажется, тронулась: ходила как неприкаянная, все что-то себе под нос бормотала. Потом к весне ты на свет появилась. Ты тогда такой же страшненькой была, как и сейчас, – не ребенок, а лягушонок какой-то, честное слово. Я так думаю, то, что ты такой уродиной родилась, и стало последней каплей. Пропала Анжелка-то, дед твой сначала сам ее по притонам разным искал, а потом в милицию заявил. Ее через неделю из реки выловили, следователи сказали, что это самоубийство, что мамашка твоя сама с моста в реку кинулась, не захотела жить на белом свете грешницей, да вот только умерла-то еще большей грешницей. Самогубство – это ж, почитай, самый страшный грех…»

Вот такая добрая была у нее соседка. Тогда Света немногое поняла из рассказа Аделаиды Карловны, лишь то, что мамочка ее сама, по доброй воле, ушла из жизни, а ее, совсем крошку, бросила. Первым делом Света тогда пошла к деду, чтобы увериться в том, что россказни Ады – неправда. А дед ничего не ответил, лишь очень сильно побледнел и схватился за сердце. Пришлось вызывать «Скорую», так ему было плохо, поэтому разговоров о маме Света больше не заводила, боялась, что дед тоже умрет, и тогда она останется совсем одна. Это уже потом, с годами, до нее окончательно дошел весь смысл сказанного соседкой: про проституцию, сумасшествие и смертный грех. И стало очевидно то, от чего пытался защитить ее дед. Она – дочка шлюхи, рожденная бог весть от какого мужика, наказанная за грехи матери уродливой внешностью и рискующая пойти по той же кривой дорожке. Яблочко от яблоньки…

С кривой дорожкой, слава богу, не сложилось, хотя лет в пятнадцать шаг в этом направлении Света сделала – связалась с уличной шпаной, с головой окунулась в бестолковую и бессмысленную ночную жизнь со всеми ее соблазнами. Неизвестно, куда бы ее эта дорожка завела, если бы не дед. У деда случился инсульт. Света узнала об этом только через неделю, все от той же «сердобольной» Аделаиды Карловны, забежала на минутку домой за теплыми вещами и встретила соседку на лестничной площадке.

– Допрыгалась, шалава малолетняя! – Аделаида Карловна улыбалась так радостно и так мерзко, что в душе сразу же родилось недоброе чувство. – Ты там «Момент» в подворотнях нюхаешь, а дед твой уже при смерти!

– Как при смерти? – У них с дедом были сложные отношения, вытекающие, скорее всего, из темного прошлого Светиной мамы, из-за недосказанности и недолюбленности, но дед оставался единственным родным человеком. Правда, Света об этом никогда особо не задумывалась – ну есть дед, и слава богу – а теперь вот… при смерти.

– Так удар у него, парализовало всего, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Помрет, наверное…

– В какой больнице?

– В пятой, а что, не терпится посмотреть, как старый человек по твоей милости умирает?

Руки так и чесались припечатать старую ведьму к стене, но времени было совсем мало – дед, единственный родной человек, умирает…

Дед выжил, но стал немощным инвалидом, передвигался он теперь только по квартире, да и то с помощью трости. И случившееся с ним изменило Свету до неузнаваемости. Старые друзья и ночные тусовки были забыты раз и навсегда. Жизнь приобрела смысл и упорядоченность. После школы домой – накормить деда, убраться в квартире. Потом на рынок в мясной павильон – до восьми вечера драить грязные, заплеванные, залитые кровью полы. Потом до поздней ночи уроки. За те годы дед и внучка сблизились как никогда раньше, но расспрашивать его о маме Света так и не решилась. А теперь вот, оказывается, у мамы была еще одна тайна – старинный перстень со странным названием Слеза ангела. А спросить-то не у кого, деда уже три года как нет в живых…

– Вань, кажется, я ничем не смогу помочь. После мамы ничего не осталось. Я никогда не видела в доме перстня. Может, ее похоронили с ним?

– Нет, твою маму похоронили без перстня, – Иван судорожно сжал кулаки.

– Откуда ты знаешь?

– Это не я, это князь. Он сказал, что ни на теле, ни в гробу твоей мамы не было никаких украшений, он проверял.

– Как проверял? Он присутствовал на ее похоронах?

– Света, ты только не волнуйся, мне показалось, князь убедился в этом уже после похорон.

– То есть, – во рту стало сухо и горько, – он провел эксгумацию?..

Иван неохотно кивнул.

– Но как же так?! Я навещала ее могилу три месяца назад – все было нормально. Если бы произошло то, о чем ты рассказываешь, мне бы сообщили. Это же надругательство, акт вандализма…

– Ты не представляешь, какой властью он обладает. Скорее всего, там сделали все так аккуратно, что никто ни о чем не догадался.

– Хорошо, – Света часто задышала, пытаясь взять себя в руки, – а зачем ему перстень моей мамы?

– Этот перстень принадлежал князю, а твоя мама его у него украла.

Мама украла перстень… Ее мама не только проститутка, душевнобольная и самоубийца, но еще и воровка…

Иван сочувственно улыбнулся и продолжил:

– Корнеева, у тебя всего три дня на то, чтобы найти перстень. Возможно, у твоего деда остались какие-то записи, архивы. Может, где-то в квартире есть тайник. Хотя нет, у тебя дома они уже все осмотрели – там чисто. Пойми: это не шутки, перстень князю жизненно необходим. Это не совсем украшение, это что-то большее, какая-то реликвия.

– А если я его не найду? Или найду, но не захочу отдавать?

– Тогда я умру, – сказал Иван и нервно сглотнул. – А твоя жизнь превратится в ад, потому что князь в покое тебя не оставит.

Неожиданно в Светиной голове зажглась яркая, как электрическая лампочка, мысль.

– Ваня, – она смахнула выступивший на лбу пот и подалась вперед, – а почему князь действует через посредников? Почему подсылает ко мне своих людей, убивает и мучает моих друзей, но не трогает меня саму? То есть он, конечно, пытается меня запугать, но как-то опосредованно и не очень настойчиво. Я вот сейчас думаю, при его-то власти и силе я уже давным-давно была бы в той «комнате для аудиенций», а я все еще на воле. Почему?

– Не знаю, – Иван пожал плечами. – Ты думаешь, он посвящал меня в свои планы?

– Но его поведение нелогично, согласись! Гораздо разумнее было бы прижать меня к стенке, надавить, напугать и все выведать, а он все ходит вокруг да около, сроки какие-то устанавливает…

– Со сроками-то как раз все понятно. Ты же у нас совестливая, друга в беде не бросишь, – невесело усмехнулся Иван. – Ты же сейчас землю грызть начнешь, только бы найти этот чертов перстень. Авось и отыщешь…

– Хорошо, ну, допустим, я его найду. Вань, а где гарантия, что князь заберет перстень, а нас с тобой не пустит на корм своим подопечным?

– Он дал слово.

– Ты считаешь, что этого достаточно?

– Я считаю, что у нас нет другого выхода.

– А антидот точно существует? Ну, от того яда, что тебе ввели?

– Хотелось бы верить. В любом случае через три дня мы это узнаем.

– А Ритка? Ее можно как-то обратно… трансформировать?

– Корнеева! – застонал Иван. – О чем ты только думаешь! Ты думай о том, как бы они нас с тобой не трансформировали. Ритка уже давно не Ритка. Лучшее, что мы можем для нее сделать, это вбить в ее сердце осиновый кол. Хотя не уверен, что это поможет, мне бы анализы кое-какие провести…

– Вань, а как они со мной свяжутся?

– Уж как-нибудь свяжутся, не переживай. Лучше подумай, где может быть этот перстень.

– Я подумаю, – пообещала она, а потом спросила: – Где тот дом, ты, конечно, не знаешь?

– Нет, меня обратно с завязанными глазами везли. Понятно только, что это где-то за городом, на дорогу два часа ушло.

– А может, просто по городу катали, чтобы с толку сбить?

– Нет, трасса была не слишком оживленная. Думаю, их логово где-то за городом. Все, Корнеева, – Иван, зевнув, посмотрел на наручные часы, – ты как хочешь, а я устал смертельно. Мне ж еще завтра на занятия.

Занятия? Как-то выпало у нее из головы, что в жизни, помимо вампиров, есть еще занятия. И работу никто не отменял.

Да, она сказала Сабурину, что собирается уехать из города, но это было еще до дурных новостей, принесенных Иваном. Теперь-то уж точно уезжать никуда нельзя, пока вся эта история не закончится. О том, каким именно образом она может закончиться, Света думать себе запретила. Проблемы нужно решать поэтапно. Задача номер один – отыскать злополучный перстень, а уж потом все остальное.

– Ванечка, – она преданно заглянула в глаза другу, – ты бы мне больничный организовал, хотя бы на эти три дня. Сдается мне, что Золотарев такой же капитан УГРО, как я английская королева, так что обещанная программа по защите свидетелей мне не светит.

Несколько секунд Иван задумчиво изучал пятно кофе на скатерти, а потом сказал:

– Корнеева, тебе ничего не угрожает. По крайней мере, в эти три дня. Князь обещал.

– Так-то оно, может, и так, да вот только, сам подумай, сколько времени мне останется на поиски этой треклятой Слезы, если день я буду просиживать в универе, а ночь – в казино. Вань, ну, если нужно, я заплачу.

– Не надо платить, – он махнул рукой. – Как-нибудь просто так, за «спасибо», договорюсь. Кстати, где ты сегодня весь день пропадала? Я тебе домой звонил.

Язык так и чесался рассказать про Сабурина и предпринятые ими следственные меры, но в самый последний момент Света передумала. И не оттого что не доверяла Ивану, а потому что очень хорошо помнила, на что способны те страшные люди. Под гипнозом у человека можно выведать любую тайну. Света уже подставила Ивана, не стоит подставлять еще и Сабурина.

– Да так, у одного знакомого, – уклончиво ответила она.

Иван ход ее мыслей раскусил безошибочно, понимающе улыбнулся и сказал:

– Что, Корнеева, меньше знаешь – крепче спишь?

– А разве это не так?

– Ладно, твое право. А ночевать где собираешься? Думаю, тебя и в твоей квартире пока никто не потревожит, но, если хочешь, можешь перекантоваться у меня.

Света уже почти согласилась, а потом вдруг подумала, что «чесночный тест» – это еще далеко не полное доказательство Ивановой человеческой сущности, лучше бы подождать и при дневном свете убедиться, что он не вампир.

– Домой поеду, – соврала она.

Иван вздохнул, как ей показалось, с облегчением, а потом предложил:

– Ну тогда давай я тебя хотя бы провожу.

– Не надо. Я на такси доберусь. А ты езжай домой, отсыпайся. Я завтра попытаюсь кое-какие меры принять, а потом тебе отзвонюсь. Или, может, встретимся?

– Эх, Корнеева, – Иван перегнулся через стол, взъерошил ее волосы, – хреновый из тебя конспиратор. Сказала б сразу, что хочешь увидеть меня при свете дня, убедиться в том, что я не вампир.

– Хочу. – Ну что ты поделаешь, если в друзья ей достался такой сообразительный парень?

– В таком случае у меня есть рацпредложение, – он хитро сощурился. – Тебе совсем необязательно для этого переться в универ. Достаточно просто позвонить на мобильный кому-нибудь из нашей группы, выбор я оставляю за тобой, и попросить, чтобы меня позвали к телефону. Или, если ребятам не доверяешь, на кафедру брякни. С половины третьего я буду в лаборатории. Таким образом ты без особых затрат сможешь убедиться в моей лояльности.

Свете вдруг стало невероятно стыдно. Человек из-за нее попал в такую историю, что врагу не пожелаешь, жизнью своей рискует, а она какие-то тесты выдумывает, в шпионов играет. Эгоистка…

– Прости, – сказала она покаянно.

– Да ладно тебе, Корнеева, – Иван встал из-за стола. – Я же все прекрасно понимаю. Сам бы на твоем месте вел себя точно так же. Так что не смей мучить себя угрызениями совести. Как-нибудь прорвемся.

– Прорвемся, – вяло согласилась Света, хотя не имела ни малейшего представления, как именно они будут это делать.

– Ну, я пошел? Или все-таки проводить?

– Не нужно. Иди, Ваня. И… спасибо тебе огромное.

– Спасибо через три дня скажешь, – усмехнулся он и быстрым шагом вышел из кондитерской.

Только на улице Света вдруг ясно осознала, что, согласившись на встречу с Иваном, оказалась в очень неприятной ситуации. Если предположить, что за Иваном установили слежку, а этот вариант был вполне вероятен, то теперь она тоже под колпаком. И пусть поблизости не видно никого подозрительного – это еще ни о чем не говорит, не такой уж она крутой специалист в этой области, чтобы с ходу определить, есть за ней «хвост» или нет. Вот и думай теперь, что делать. Ехать к Сабурину однозначно нельзя, потому что она уже твердо решила, что ни при каких обстоятельствах его не подставит. А возвращаться домой страшно. Пусть князь и обещал на время оставить ее в покое, еще неизвестно, чего стоят его обещания. Замкнутый круг получается…

Света в полной растерянности стояла у пешеходного перехода, когда рядом притормозила старенькая «девятка». Девушка сделала было шаг назад, давая понять бомбиле, что никуда ехать не собирается, но задняя дверца машины распахнулась, и рослый мужик в низко надвинутой на глаза кепке поймал Свету за руку и силой втащил в насквозь прокуренный салон…

Рене де Берни. Штурм Иерусалима.

Лето 1099 г.

Я плохо помню, как именно это было. Штурм Иерусалима начался на рассвете. Мне вспоминается свист стрел, шипение раскаленного масла и вопли умирающих. Я сражался отчаянно и неистово, не обращая внимания ни на жару, ни на солнце, и мечтал лишь о том, чтобы умереть…

Штурм закончился быстро, во всяком случае, для меня. Хотя Одноглазый Жан сказал, что проклятые мусульмане держали оборону три дня.

И вот мы идем по опустевшим улицам, заваленным телами убитых нечестивцев. Ничего особенного – я уже видел такое в поверженной Антиохии, у меня даже нет желания заглядывать в глаза мертвецам. Я знаю, что в них увижу, я сам наполовину мертвец.

– Вот он – Священный город, – в голосе Жана не слышно восторга, лишь усталость и сожаление, что великая битва закончена. Он переступает через пересекающий улицу кровавый ручеек, но все равно умудряется запачкать сапог.

А я борюсь с жаждой. Она накатывает внезапно, накрывает плотным саваном, таким, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все плывет и плавится перед глазами. Я зажмуриваюсь и бреду вслед за Жаном.

– Ух, ты! Глянь, какая цыпочка! – Голос Одноглазого доносится издалека, теперь в нем отчетливо слышится радость.

Цыпочка… В этом мертвом городе не осталось ни одной живой цыпочки. Мы, крестоносцы, постарались. Огнем и мечом, во имя Господа нашего…

Делаю еще пару шагов в сторону голоса и только потом заставляю себя открыть глаза.

Девушка зажата между стеной и Жаном. Из-за его спины вижу только ее лицо – худенькое, с глазами блекло-серого цвета, с резко очерченными скулами и совершенно седыми волосами. Она не кричит, не пытается вырваться из похотливых лап Одноглазого, она смотрит прямо на меня. В стылых глазах – мольба и еще что-то. Узнавание? Понимание?.. Своей уже наполовину сгнившей шкурой чую – незнакомке ведомы и моя боль, и моя жажда, и мои греховные мысли о самоубийстве. Она такая же, как я, и совсем другая: чистая, сильная, бесстрашная.

– Ну-ка, что у тебя есть для дяди Жана? – Тонкая ткань платья трещит, расползается под жадными пальцами Одноглазого, обнажая белое плечо и острую девичью грудь.

– Жан, не трожь ее!

Сколько их было: вот таких юных, беспомощных, обреченных на надругательство? Я уже давно сбился со счета и перестал ужасаться своему равнодушию, но эта девушка особенная. Еще не понимаю чем, но знаю, что Одноглазому она не достанется.

– Нравится цыпочка? – Жан оборачивается, на загорелом дочерна лице блестят капли пота, единственный глаз смотрит с дикой радостью. – После меня, Рене де Берни! После меня!

– Господин, – девичьи руки почти с нежностью оплетают бычью шею Жана, а прозрачные глаза смотрят прямо мне в душу. – Господин, прошу вас, возьмите это, – тонкая ладошка раскрывается, и я перестаю дышать…

Перстень очень крупный для женской руки. Грубая железная оправа не уродует, а лишь подчеркивает необычность камня. Теперь я понимаю, ради чего прошел через все ниспосланные небом испытания, зачем оказался в этом мертвом городе. Я пришел за камнем. Он звал меня, и я пришел.

Камень живой. В его переменчивой, как дым, сердцевине спрятана жизнь. Моя жизнь. Сердце пульсирует в такт камню, а в ушах слышится плач ангелов…

– А ну-ка, – Одноглазый перехватывает тонкое запястье, с силой разжимает, почти ломает хрупкие девичьи пальцы, целую вечность смотрит на перстень. Жан тоже это чувствует, он тоже слышит голоса ангелов… – Девка твоя, Рене де Берни, – голос Одноглазого незнакомый, хриплый, ломкий, как мартовский лед, а во взгляде – вожделение. Так сильно нельзя желать ни одну женщину на свете, так сильно можно желать только Чуда.

Перстень исчезает в мозолистой лапе Одноглазого. Небрежный замах – и девушка отлетает к стене. Ударившись головой о выбеленные солнцем камни, она затихает. А Жан улыбается камню, всматривается в сизый дым, клубящийся в его сердцевине, и что-то бормочет.

Рукоять отцовского меча привычно ложится в ладонь, я точно знаю, что должен сделать. Камень выбрал меня. Это мне поют ангелы…

Бью без замаха. Жан коротко вскрикивает, когда лезвие прошивает его насквозь, медленно оборачивается.

– Рене… – В единственном глазу удивление, а на губах уже пузырится кровь, предвестница близкого конца. – Из-за какой-то побрякушки…

– Это для тебя он побрякушка, – обхожу заваливающегося на бок Жана, протягиваю руку к перстню. Камень теплый на ощупь, он ластится ко мне, как пес к хозяину, делится своим теплом и жизнью, – а для меня это Слеза ангела…

…Девушка жива, смотрит на меня снизу вверх. Ее волосы не седые, а белые. Белые-белые, как лебяжий пух, а в прозрачных глазах кружатся снежинки, самые настоящие.

Красиво. Почти так же красиво, как туман в камне…

Сжатую ладонь сводит судорогой боли – камень ревнует.

– Господин, – ресницы у девушки тоже белые, точно припорошенные инеем, – господин, подарок…

Подарок… Кончиками пальцев касаюсь ее лица, глажу по волосам. Волосы мягкие – ну точно пух, – а лицо настороженное. Наверное, это из-за Одноглазого, из-за того, что мне пришлось с ним сделать.

– Не бойся, – я улыбаюсь, отступаю на шаг и вдруг понимаю: ей не страшно, ей меня жаль. Жалость затаилась в уголках прозрачных глаз, кривит бескровные губы в беспомощной улыбке и заставляет длинные пальцы нервно вздрагивать. – И не нужно меня жалеть!

Ярость обдает жаром, застит глаза красным туманом. Перстень довольно мурлычет, нагревается в ладони. Ухожу, не оглядываясь, убегаю от собственных страшных желаний. Или не собственных?..

Женский смех, громкий и безумный, летит мне вслед, догоняет, взъерошивает волосы на загривке, царапает спину…

Сабурин

Сабурин был зол и растерян. Он потерял уйму времени, и самое обидное – у него не возникло никакого, даже завалящего плана действий. Вернее, в самом начале, когда Сабурин велел девчонке сидеть и не высовываться, планы у него вырисовывались вполне конкретные, а вот дальше все пошло наперекосяк.

Первым делом он решил собрать как можно больше сведений о капитане УГРО Золотареве, благо, старые, еще ментовские, связи позволяли задавать нужные вопросы нужным людям без опаски быть посланным в далекое пешее путешествие. Конечно, перед тем как подкатывать к бывшим коллегам, стоило заглянуть в универсам, прикупить приличной выпивки и закуски для пущего конструктивизма и задушевности.

Расчет оказался верным, да и время посещения прежнего места службы было выбрано удачно. Выходной день – начальство сидит по домам и ренегата и перебежчика Виталия Сабурина не увидит, а кто-нибудь из знакомых обязательно окажется на дежурстве и сможет без лишней суеты и нервотрепки ответить на парочку вопросов.

На дежурстве оказался Мишка Шаманов, закадычный сабуринский приятель, так что проблем с получением нужной информации не возникло. Но пришлось уважить давнего товарища, пропустить с ним пару рюмашек, потолковать за жизнь. Разговор затянулся, расчувствовавшийся Мишка не желал отпускать Сабурина, все говорил и говорил: о жене-стервозе, которая ушла от него к адвокату, у которого бабок побольше, почти новая иномарка, и ночует он исключительно дома, а не на работе этой треклятой. О том, что с шестилетним сынишкой пообщаться теперь можно только по выходным, да и то под неусыпным надзором бывшей тещи. О том, что на работе вечный аврал, и в отпуск его не отпускают уже третий год, а в деревне у родителей бесцельно ржавеет лодочка, прикупленная для рыбалки. О «висяках», из-за которых каждый день приходится от начальства по шапке получать. О том, что Сабурин – молодец, вовремя свалил из их гнилой конторы на вольные хлеба и теперь сам себе хозяин, кум королю и сват министру. Сабурин слушал, сочувственно кивал и все порывался позвонить Белоснежке, узнать, как она там. Да только что звонить, если сам же велел сидеть тихо и к телефону не подходить! Эх, зря они не договорились о средствах коммуникации, сейчас не пришлось бы нервничать. А нервничать было с чего.

Ну, начать с того, что никакой капитан Золотарев в УГРО отродясь не работал. Ни в УГРО, ни в каких других смежных структурах – они с Мишкой специально все проверили. Значит, капитан этот – засланный казачок. Но Белоснежка-то об этом не знает, и если Золотареву вдруг вздумается ей позвонить, то эта доверчивая дура запросто может повестись на все его уловки или, и того хуже, ломануться к нему на встречу.

Но даже не эта новость оказалась самой неприятной. Гораздо хуже другое – девчонка не соврала про свою подружку. Была подружка. Была да сплыла… В том смысле, что тело этой самой Ритки действительно исчезло из морга судебно-криминалистической лаборатории пару дней назад, и теперь в связи с таким вопиющим безобразием в лаборатории грандиозный шухер и тотальные проверки. А тело, к слову, до сих пор не нашли, хоть и подняли на уши все сопричастные службы.

И вот еще новость не из приятных: Белоснежкина подружка, оказывается, не единственная жертва неизвестного маньяка. Таких вот, молодых, хорошеньких и обескровленных, в одном только Подмосковье найдено уже шесть человек, а еще добрый десяток девчонок числится пропавшими без вести, и те тоже молодые и привлекательные. А следствие в тупике: все чисто, никаких следов, никаких зацепок – просто мистика какая-то…

В общем, к тому моменту, как Сабурин вышел из некогда родных стен, на душе у него было крайне неспокойно, и мысли в голове роились одна хуже другой. Уж больно картинка получалась странная. И картинка эта, хочешь верь – хочешь не верь, очень даже удачно вписывалась в рассказанную Белоснежкой небывальщину про вампиров. Настолько удачно, что Сабурин, атеист и закоренелый скептик, начинал в нее верить.

А почему бы и нет? Ведь поверил же он в систему Арсения, а та тоже поначалу казалась небывальщиной и шарлатанством. Что если и здесь так? Вдруг обитают где-то на старушке-земле ночные твари. Может, и не те вампиры, как в кино, но что-то похожее? Не с пустого же места взялись всякие там легенды про упырей, вурдалаков и эту – как ее? – чупакабру.

Беспокойство сменилось самой настоящей паникой, когда, выйдя из машины, Сабурин увидел, что в окнах его квартиры не горит свет. Время-то еще детское, всего лишь десять вечера, вряд ли Белоснежка так рано улеглась спать. На сон у нее было полдня. Выводы, которые невольно напрашивались, получались очень нехорошими, настолько нехорошими, что, поднимаясь по лестнице, Сабурин достал из кармана и снял с предохранителя пистолет.

В квартире никого не обнаружилось. Следов борьбы не было, но, конечно, это ни о чем не говорило: девчонка могла уйти с тем же лжекапитаном вполне добровольно – с этой дурехи станется. От сердца немного отлегло, лишь когда Сабурин нашел записку. Впрочем, отпустило его ненадолго, потому что хрен редьки не слаще, и тот факт, что Белоснежка умчалась на встречу не с Золотаревым, а с внезапно объявившимся Иваном, был слабым утешением. Ведь нет никакой гарантии, что, побывав в лапах у предполагаемых – пока только предполагаемых – вампиров, Иван не окажется все тем же засланным казачком или, что тоже вполне вероятно, за ним не будет установлена слежка. Как ни крути, а получается, что девчонка снова вляпалась в историю. Хорошо хоть додумалась написать, где и когда они с этим Иваном встречаются. Сабурин глянул на часы и понял, что теряет драгоценное время. Надо срочно что-нибудь предпринять. Вот только что именно? То, что в кондитерскую ему соваться не стоит, – ясно как божий день. И «бээмвуху» свою «светить» тоже не нужно, а понаблюдать за Белоснежкиным дружком ох как хочется.

В сложившейся ситуации напрашивалось единственное решение, пусть не самое идеальное, но уж какое есть. Первым делом – конспирация. На серьезный грим с париками и переодеванием времени нет, придется обойтись подручными средствами. Кожаная куртка, очки в роговой оправе и надвинутая на самый нос кепка изменили его облик если не до неузнаваемости, то уж точно достаточно для того, чтобы с первого взгляда его не узнала даже родная мама. Вид получился не слишком презентабельный, даже слегка хулиганистый, но он же не на свидание с девушкой идет, а на дело.

«Бээмвуху» Сабурин припарковал в нескольких кварталах от кондитерской, в тихом дворике, примечательном не только своей тишиной и уединенностью, но еще и имеющейся в одном из домов узкой арочкой, из которой пеший человек мог запросто попасть с шумной улицы непосредственно во двор. Но только пеший, а вот автомобилистам, чтобы сделать это, приходилось объезжать целый квартал. Сабурин закрыл машину и через арочку вышел на улицу.

На отлов подходящего бомбилы ушло минут десять, но тут суетиться не следовало, а нужно было найти правильного товарища, согласного на некоторую авантюру. Парнишка на старой «девятке» оказался шестым водилой, который за эти десять минут тормознул перед стоящим у дороги Сабуриным. По хитрым глазищам было видно, что этот за приличные деньги согласится на любой финт – Сабурин таких людей нутром чувствовал и считал весьма удачным сочетанием изрядную долю предприимчивости с умеренной долей безбашенности. Сам такой же. Не вдаваясь в детали, он объяснил парнишке план действий и даже вскользь упомянул о возможных рисках, но сто баксов, как и следовало ожидать, с лихвой перевесили все вероятные опасности.

К кондитерской Сабурин все-таки решил подойти, велел парню ждать на углу и мотор не глушить, а сам выбрался в щедро разбавленные яркой иллюминацией городские сумерки.

Эти двое сидели возле самого окна и были видны с улицы как на ладони. Конспираторы хреновы… Кажется, они спорили. Во всяком случае, Белоснежка что-то весьма эмоционально доказывала рослому блондину, точно сошедшему с обложки модного журнала. Вот он, значит, какой – Иван Рожок. Сабурин представлял себе этого типчика по-другому. Думал, если тот отличник и зубрила, то должен выглядеть как заморыш – носить вытянутые свитера и непременно очки с толстенными линзами. А тут прямо Брэд Питт, а не Иван Рожок. И вид у него вовсе не запуганный, а очень даже самоуверенный: говорит неспешно, руками в отличие от Белоснежки не размахивает, хотя и заметно, что в чем-то пытается ее убедить. Узнать бы еще в чем. Кстати, на побывавшего в плену у вурдалаков он тоже не особо похож. Одет с иголочки, морда с виду не битая, не поцарапанная, даже румянец на гладко выбритых щеках наличествует. Может, Белоснежка приврала и ни в каком вражеском плену этот типчик не бывал?

А потом Иван протянул руку и потрепал Белоснежку по волосам, так по-свойски потрепал, даже по-хозяйски. И она вся разулыбалась, засветилась, как лампочка. Сабурину ни жест этот, ни реакция на него крайне не понравились. Вроде и не с чего переживать: ну проявил однокурсник знак внимания к барышне, что тут такого? Но вот претило Сабурину такое фамильярное отношение к его подопечной. Да и Белоснежка хороша – сидит, уши развесила, про опасность и думать забыла. Одно слово – баба. Эх, плохо – не слышно, о чем они там шушукаются, придется подождать девчонку и выжать информацию уже из нее. И еще хорошо, если она не попрется куда-нибудь с этим Брэдом Питтом. Вон, как на него смотрит, глаз не сводит.

К счастью, опасения Сабурина не подтвердились, Белоснежка оказалась чуть более разумной, чем можно было ожидать от женщины в данной ситуации. Брэд Питт вышел из кондитерской один. Сабурин с непонятным удовлетворением констатировал, что на прощание эти двое даже не поцеловались, а просто перебросились парой слов. Хотя почему удовлетворение непонятное? Вполне даже понятное – еще неизвестно, где и с кем Белоснежкин дружок провел ночь и какой заразы там нацеплялся. Может, он теперь тоже один из этих… вампиров. Еще куснул бы чего доброго эту доверчивую дурынду…

Кстати, о дурынде, ну вот о чем она думает? Стоит на крылечке, башкой своей белобрысой по сторонам крутит. Сейчас небось пойдет такси ловить и прямиком с наблюдателем на «хвосте» прирулит к нему, Сабурину, на квартиру. Все, нельзя стоять истуканом, надо действовать!

Парнишка-водитель попался исполнительный: как и было велено, двигатель не глушил, сам из машины не выходил.

– Вперед! – скомандовал Сабурин, плюхаясь на заднее сиденье. – Подруливай к кондитерской, там у дороги стоит белобрысая девица, возле нее притормози.

Парнишка инструкции выполнил, и уже через пару минут ничего не соображающая Белоснежка яростно сражалась с замаскированным Сабуриным на заднем сиденье «девятки», а сама «девятка» на всех парах мчалась прямиком к дому с арочкой.

– Белоснежка, уймись! Это я! – Было приятно прижимать к себе гибкое девичье тело и вроде как в порыве битвы иметь вполне законную возможность дать некоторую волю рукам, но ходить из-за этой маленькой вольности с расцарапанной физиономией не хотелось.

Еще пару секунд она трепыхалась по инерции, а потом затихла и с изумлением уставилась на Сабурина. Пришлось снять кепку и очки, чтобы успокоить ее окончательно.

– Ты?! – На бледном лице зажегся яркий румянец, заметный даже в полумраке салона. – А почему?..

– Потом! – Сабурин не дал ей договорить, потому что «девятка», визжа истертыми покрышками, притормозила как раз напротив арочки. – Выходи из машины, живо! – Он распахнул дверцу, толкнул Белоснежку в бок, сам проворно выбрался следом, махнул парнишке и, волоча девчонку на буксире, под затихающий рев удаляющегося авто нырнул под арочку.

Через пару секунд он уже заводил свою верную «бээмвуху» и выруливал со двора. Теперь их преследователям, а Сабурин в наличии погони не сомневался, придется попотеть, чтобы отыскать беглецов. Вот так нужно уходить от «хвоста»!

– Что это было? – едва придя в себя, набросилась на него Белоснежка.

– Это тактика и стратегия, – буркнул Сабурин, не глядя в ее сторону. – А теперь ты мне расскажи, что за самодеятельность устроила.

– Это не самодеятельность, а вынужденная необходимость, – по голосу было ясно, что каяться она не собирается. – Иван позвонил. Что, по-твоему, я должна была делать?!

– Сообщить мне!

– Каким образом? Ты оставил мне номер своего телефона?

– Значит, просто меня дождаться, а не мчаться, задрав хвост, на встречу с этим мутным типом, – сказал Сабурин зло.

– Это не мутный тип! Это Иван! Как я могла его бросить, после того как сама же втянула его в эту историю?!

– Обязательно при этом встречаться? Нельзя было поговорить по телефону?

– Тебе этого не понять, – сказала Белоснежка с такой убежденностью, что Сабурину стало обидно. Он ее спасает, жизнью своей рискует, а она, оказывается, вот так с ходу записывает его в непонятливые. Он, значит, непонятливый, а Брэд Питт понятливый… Вот и делай после этого людям добро!

– Ну, так ведь ты мне сейчас все расскажешь, непонятливому? – спросил он с угрозой в голосе.

– Может, дома, а? – Девчонка почувствовала его настрой и решила дать задний ход.

– Так мы все-таки едем домой? А то я грешным делом подумал, что ты решила заночевать у этого… у Ивана своего.

– Нет. С чего ты взял? – Она нахмурилась, а потом спросила: – Ты за мной следил, что ли?

– Не следил, а наблюдал. Если хочешь, страховал.

В салоне «бээмвухи» повисла долгая пауза, а потом Белоснежка сказала:

– Спасибо.

– Не за что, ты мне заплатила, я просто отрабатываю свои деньги. И учти на будущее: халтурить я не привык. Так что советую не утаивать от меня информацию. Для твоего же блага, – добавил он мрачно…

Информация оказалась занимательной и в некотором смысле удивительной. Настолько удивительной, что Сабурин поймал себя на том, что слушает Белоснежку с открытым ртом. Они сидели на его кухне за чашкой чая и держали военный совет. Точнее, совета пока никакого не происходило, девчонка просто излагала факты или то, что ее дружок Иван желал выдать за факты, потому что уж больно ошеломительно, если не сказать дико, все это звучало.

– …И если я не найду перстень в течение трех дней, Иван умрет, – закончила Белоснежка свой рассказ и всхлипнула.

– Так уж и умрет? – хмыкнул Сабурин, но под ее укоризненным взглядом смешался и, чтобы переломить возникшую неловкость, спросил: – А ты вообще уверена, что он не один из них?

– Ты уже веришь в существование вампиров? – Девчонка растянула бледные губы в ехидной усмешке.

– Я верю в существование банды, не брезгующей убийствами молодых девушек и обставляющей эти убийства с ритуальным размахом! – рявкнул Сабурин.

– А как же быть с Риткой? С тем, что я видела своими собственными глазами? И с тем, о чем рассказал Иван? Зачем я нужна этому князю? Для чего придумывать байки про какой-то там перстень? – Девчонка тоже перешла на крик, из чего Сабурин сделал вывод, что она уже на пределе.

Он бы и хотел ответить, агрументированно и красиво разложить все по полочкам, но ответов на поставленные вопросы у него не было. Перед этим странным делом пасовал не только его здравый смысл и природный скепсис, но даже немалый опыт разыскной деятельности. Это ведь сейчас он промышлял по большей части выслеживанием неверных супругов и шпионажем за нечистоплотными бизнес-партнерами, а раньше, всего каких-то пару лет назад, под ним земля горела, и делами он занимался отнюдь не тривиальными, а очень даже уголовными. И до сих пор бы занимался – что душой кривить? – если бы не чертова принципиальность да неумение прогибаться перед нужными людьми, закрывать глаза на то, на что велит начальство. Сабурин ушел из органов вовсе не из-за денег – это уже потом он понял, что при его связях и профессиональных навыках частным сыском можно заработать не только на хлеб насущный, но еще и на недоступные доселе излишества, – а из-за вот этой своей недипломатичности и негибкости. А сейчас что получается? Получается, вот оно дело – необычное, сложное, возможно, опасное, а он пасует и неуверенность свою прикрывает пошлым ерничаньем. Да если разобраться, Белоснежка в несколько раз смелее и отчаяннее его, бывшего опера, бравого молодца Виталия Сабурина, потому что без сомнения и без оглядки собирается сунуть свою хорошенькую голову туда, куда не всякий матерый мужик отважился бы сунуть. А он тут сидит и с умным видом обдумывает вопросы, на которые ответов быть не может по той простой причине, что для того, чтобы их получить, надо самому сунуть голову в петлю.

– Ладно, успокойся, – Сабурин поймал Белоснежку за руку, сжал тонкое запястье. – Давай по порядку. Значит, этот князь уверен, что перстень у тебя, а Иван – гарантия того, что ты никуда не денешься и станешь активно сотрудничать, так?

Она молча кивнула и попыталась убрать руку, но он не позволил, сжал пальцы чуть сильнее.

– А ты уверена, что о перстне этом ничего не знаешь? Вспомни, может, дед что-нибудь рассказывал? Или фотографии какие сохранились? Конечно, было бы лучше, если б не фотографии, а дневники твоей матери, но это, наверное, маловероятно?

Девчонка задумалась, и рука под пальцами Сабурина немного расслабилась.

– В квартире точно никаких фотографий и записей нет, – сказала она наконец.

– А где есть? – В ее голосе Сабурину почудилась неуверенность.

– Может, в Зябровке? – В глазах-льдинках, то ли от страха, то ли от напряженных раздумий сделавшихся дымчато-серыми, снова завихрился хоровод снежинок.

– У нас есть старый дом в Зябровке, – помолчав, пояснила Белоснежка. – Это небольшая деревушка километрах в трехстах от Москвы. Дед там родился, а я бывала всего пару раз в детстве и толком ничего не помню. Раньше, когда мама еще была маленькой и была жива моя бабушка, они часто проводили там лето, а потом традиция как-то угасла. Мне кажется, деду не хотелось приезжать в дом, где он когда-то был счастлив. Он вообще был очень сложным человеком, мой дед. Маму любил, несмотря ни на что, я это чувствовала, но любые разговоры о ней пресекал и все вещи, с ней связанные, из городской квартиры куда-то убрал. Меня он тоже любил, но как-то особо не воспитывал. До пятнадцати лет я росла как придорожная трава. Не в том смысле, что дед за меня не переживал, просто не контролировал совершенно. Точно для себя давно решил, что я при любом раскладе пойду по стопам своей мамы. Яблочко от яблоньки… Понимаешь?

Сабурин понимал: и про яблочко, и про яблоньку, и даже деда, пустившего воспитание единственной внучки на самотек и замкнувшегося в себе, тоже понимал. Но в данном случае его гораздо больше интересовал старый дом в деревеньке под названием Зябровка и то, что можно там найти. Потому что так же ясно он чувствовал, что старик не смог бы выбросить вещи, напоминающие ему о беспутной дочери, намного логичнее было запрятать их куда-нибудь подальше. С глаз долой – из сердца вон. Значит, надо ехать в Зябровку.

– Ты дорогу до деревни помнишь? – спросил он притихшую Белоснежку.

– Нет, – она тряхнула головой, – я же тогда совсем маленькой была. Знаю только, что это где-то в Тверской области. А что?

– А то, что завтра мы с тобой навестим ваше родовое гнездо.

– Да? – Она растерянно моргнула. – Ты поедешь со мной?

– Если ты захочешь, – сказал он как можно равнодушнее.

– Я захочу. Спасибо.

– Хватит меня благодарить, я еще ничего не сделал, – Сабурин нахмурился, стараясь скрыть внезапно возникшую неловкость. – А сейчас давай спать. Утро вечера мудренее.

Он постелил Белоснежке на диване в гостиной, а сам полночи промаялся без сна на своей холостяцкой кровати. Не так обидно, если бы, воспользовавшись внезапной бессонницей, он обдумывал план дальнейших действий. Но вот беда – в голову лезли исключительно бестолковые, если не сказать опасные мысли о всяких там снежинках, белых как лунь волосах и тонких запястьях. Дрыхнущая за стенкой девчонка приватизировала его бессонницу и нагло в ней хозяйничала, а потом, когда усталость наконец взяла свое и Сабурин отключился, оккупировала еще и его сон и такое там вытворяла, что проснулся он совершенно разбитый, с гудящей от крамольных воспоминаний головой и горьким сожалением от того, что воспоминания эти не имеют никакого отношения к реальности. А виновница его мучений к тому времени уже вовсю хозяйничала на кухне. Сабурин хотел возмутиться этаким самоуправством и уже открыл было рот, но вовремя прикусил язык, потому что с кухни доносились такие умопомрачительные ароматы, что скандалить и выяснять отношения сразу расхотелось.

– Доброе утро, – Белоснежка приветственно взмахнула ложкой и, виновато улыбнувшись, добавила: – А я тут подумала, что завтрак будет не лишним.

– Не лишним, – Сабурин милостиво кивнул и потянул носом. – Чем это у нас тут пахнет?

Пахло мясом и жареной картошкой – самое то для плотного завтрака. Сабурин был не из тех, кто по утрам ограничивается одной лишь чашкой кофе или, не приведи господи, овсянкой. Если позволяло время и в холодильнике имелся необходимый запас продуктов, он готовил себе полноценный завтрак, мало чем отличающийся от обеда. Годы сделали Сабурина мудрым и запасливым, научили наедаться впрок, потому что при его полукочевом существовании очень часто случалось так, что пообедать просто-напросто не удавалось. Девицы, которые иногда оставались у Сабурина на ночь, его пристрастия к плотным завтракам не разделяли. Да что там не разделяли, ни одна из его бывших пассий ни разу не изъявила желания что-нибудь приготовить. Наоборот, все требовали кофе в постель и искренне обижались, когда «любимый мужчина» отказывался исполнять их капризы. А Сабурин уже давно для себя решил, что он – домостроевец, уважающий патриархальный уклад жизни и плотные завтраки по утрам. Чего он не ожидал, так это того, что женщиной, разделяющей его взгляды на жизнь, окажется эта вот белобрысая строптивица. Впрочем, сейчас в облике Белоснежки никакой особой строптивости не наблюдалось, был даже некий намек на покорность и бабью покладистость. Чуден мир!

Действительность оказалась гораздо радужнее, чем самые смелые надежды Сабурина. Белоснежка не только сварганила мясо с картошкой и салат из свежих овощей, она еще и плюшек напекла: пушистых, тающих во рту, обалденных.

– Ну ты, мать, даешь! – Он засунул в рот последнюю плюшку и в блаженстве откинулся на спинку стула. – Давненько я так вкусно не ел.

– Я тоже, – она сжала в ладонях чашку с кофе.

– Не любишь готовить?

– Просто не успеваю. С работы прилетаю рано утром, времени остается только на то, чтобы принять душ, переодеться и наскоро перекусить бутербродом.

– А потом что? – лениво поинтересовался Сабурин.

– Потом учеба, – Белоснежка взглянула на часы и едва заметно нахмурилась. – Мне надо позвонить.

– Кому? – спросил он, делая большой глоток из своей чашки.

– Ивану.

– Зачем? – Кофе в одночасье утратил свой чарующий вкус и стал горьким, как осина.

– Мы так вчера договорились, – она смутилась, и смущение это наводило на всякие неприятные мысли. – Я должна убедиться, что он не один из них. Понимаешь?

– Ты собираешься проверять это, позвонив ему по телефону? Странный способ, не находишь?

– Я позвоню не ему самому, а кому-нибудь из одногруппников. Если Иван подойдет к телефону, значит, он на занятиях. Если он на занятиях, значит, не боится дневного света. Если он не боится…

– Все ясно, – перебил ее Сабурин. – Но давай договоримся, Белоснежка, не стоит посвящать его в наши планы. Не думай, что я ему не доверяю, – вообще-то, так оно и было, но тут очень тонкий момент, дипломатия не повредит, – просто не стоит обнадеживать человека. Мы сначала отыщем перстень, а уже потом решим, как поступить дальше.

Она немного подумала, а потом согласилась. Хотя по лицу было видно, что вся эта конспирация ей не по душе.

Иван, к величайшей радости Белоснежки, к телефону подошел. Мало того что подошел, так еще и вопросы всякие начал задавать.

– Молчи, – Сабурин понизил голос до едва слышного шепота и для пущей убедительности погрозил девчонке кулаком.

Она послушалась, соврала, что никаких планов у нее пока нет, что она все еще в раздумьях. Уши и щеки ее при этом стали бурачного оттенка, из чего Сабурин сделал вывод, что врать и блефовать она не мастер. И кто только такую честную взял работать в казино?

– Доволен? – Белоснежка отложила телефон и посмотрела на Сабурина с вызовом.

– Более-менее, – уклончиво ответил тот и решительно встал из-за стола. – Ну, давай собираться!

– А как же адрес? – Она растерялась. – Я же почти ничего не помню.

– Сам дом вспомнишь?

– Не знаю.

– Ладно, язык до Киева доведет. К тому же у меня есть подробнейший атлас автодорог. Не переживай, Белоснежка, прорвемся…

Рене де Берни. Прованс. Зима 1100 г.

Снег падает на лицо, тает и сбегает по щекам холодными ручейками, а я улыбаюсь. Ощущение давно забытое и оттого вдвойне радостное. Снег, самый настоящий февральский снег. А еще ветер: не опаляющий жаром и осыпающий мелким песком, а студеный и звонкий.

Провожу рукой по лицу – кожу привычно царапает перстень, и я снова улыбаюсь. Лилии на моем теле уже давно поникли, сразу, как только Слеза ангела стала моей. И жажда ушла. Вернее, притихла, перестала быть испепеляющей и невыносимой, а непрошеной гостьей бродила где-то на задворках сознания, заглядывала в глаза, но приблизиться боялась. Так будет всегда, до тех пор, пока перстень со мной. Он – оберег, спасение рода де Берни.

Задумавшись, я не замечаю, как впереди выросли стены родного замка: почерневшие от сырости и времени, но все еще грозные и величественные. Мой Крестовый поход окончен. Сердце неожиданно сжимается от острой боли, оно лучше меня понимает, что я стою на границе двух жизней: той, где я был никем, всего лишь младшим сыном графа де Берни, и той, где я – крестоносец, победитель, предатель и убийца единственного друга. Чтобы не думать, пришпориваю коня. Ураган радостно срывается с места и ретивым галопом мчит к замку.

Мое возвращение не остается незамеченным, вездесущая ребятня, которой даже февральская вьюга нипочем, мчится вслед за Ураганом по узкой деревенской улочке, оглашая окрестности радостным визгом. Немногочисленные взрослые испуганно жмутся к стенам своих лачуг, кланяются едва ли не до земли, провожают настороженными взглядами. Сердце перестает болеть, но бьется так часто, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Скоро я увижу свою маленькую Клер и отца, и аббата Алануса. Про Гуго стараюсь не вспоминать, не из страха, во мне давно не осталось страха, просто думать о нем противно.

Ворота замка гостеприимно распахиваются, а я морщусь от пронзительного скрипа – раньше ворота не скрипели. К Урагану, согнувшись в три погибели, подбегает старый Луи, слуга, которого я знаю с пеленок. Конь еще не успевает остановиться, а Луи уже виснет на поводьях, с невразумительным бормотанием жмется к лошадиному крупу.

– Господин, мой господин вернулся! – это первые слова, которые я могу разобрать.

Наклоняюсь, ободряюще хлопаю слугу по сгорбленной спине.

– Луи, Ураган тебя едва не затоптал, – говорю я со смесью укора и нежности.

– Рене, мой мальчик, – Луи поднимает ко мне лицо, по морщинистым щекам струятся слезы. Мне хочется думать, что это слезы радости. – Ты вернулся, и старый Луи может умереть, с чистой совестью последовать за своим господином.

– Последовать за господином? – Внутри становится холодно и пусто, я не спрыгиваю, а почти падаю с коня. – Отец?..

– Уже два года… – Луи втягивает седую голову в плечи, точно боится, что я его ударю, – два года мы живем в аду, мой господин, – теперь он смотрит мне прямо в глаза, и в его старческих морщинах мне чудится ненависть.

– А Клер? – боюсь спрашивать, потому что уже знаю ответ.

– Пройдем в дом, мой господин, – Луи снова опускает голову. – Здесь очень холодно.

– Где Клер? Она жива?

– Жива, мой господин, – Луи разворачивается и, не глядя на меня, семенит к замку.

Сабурин

К тому моменту, когда сборы были закончены, погода окончательно испортилась. Небо из ярко-голубого сделалось мрачно-серым и вот-вот собиралось разразиться мелким дождиком. В воздухе пахло сыростью и меланхолией. Не оставалось никаких надежд на то, что через часок-другой все устаканится. На ближайшую пару дней лето отменялось.

Сабурин такую погоду не любил. Он был человеком крайностей и мог адекватно воспринимать либо абсолютную жару, либо тридцатиградусный мороз. Ну, на худой конец, грозу – как неизбежное, но скоротечное зло. А всякие полутона не для него. Работоспособность сразу падает до критического уровня, и организм, игнорируя команды хозяина, начинает настраиваться на непозволительный лирический лад. А тут еще предстоит дорога. Да не триста километров, как утверждала вчера Белоснежка, а все триста восемьдесят. Это, между прочим, три часа за рулем, не считая времени, которое потребуется, чтобы выехать из города. Сейчас уже одиннадцатый час, значит, до родового гнезда они доберутся в лучшем случае часам к трем дня. Если накинуть еще пару часов на осмотр дома и отдых, то получится, что выезжать обратно придется ближе к вечеру, а вечером в Москве час пик – это всем известно. Выходит, день, по-любому, можно считать убитым. И еще хорошо, если им удастся хоть что-нибудь отыскать в той дыре, которую – Сабурин был в этом абсолютно уверен – представляет собой деревенька Зябровка. А то ведь вполне может статься, что смотаются они впустую, только бензин сожгут и драгоценное время потеряют.

Настроение испортилось окончательно. Сабурин мрачно следил за дорогой и с Белоснежкой почти не разговаривал. К тому моменту, когда они выбрались наконец за МКАД, пошел дождь. «Дворники» лениво шаркали по лобовому стеклу, сметая мерзкую, похожую на морскую пыль морось. Белоснежка, свернувшись клубочком, дремала на переднем сиденье, а Сабурин заводился все больше и больше.

Никогда раньше с ним такого не случалось, чтобы здравый смысл и здоровый прагматизм потеснила самая банальная жалость. Он принципиально не подавал милостыню, не подбирал на улице бездомных котят, не бросался очертя голову переводить через дорогу старушек, а тут какая-то белобрысая пигалица умудрилась, не прилагая к этому особых усилий, взять его в оборот. Да, сначала в его действиях присутствовала исключительно финансовая заинтересованность – не каждый день тебе предлагают три тысячи баксов за мелкую услугу в виде предоставленного на пару дней убежища, – но потом-то все пошло наперекосяк, он сам возомнил себя тимуровцем и взялся опекать совершенно незнакомую девицу. Да ладно бы опекать, это еще полбеды. Речь-то идет о куда более серьезных вещах, и дело, в которое он так глупо вляпался, вовсе не безопасное. А еще погода эта осенняя сбивает с правильного настроя, навевает нехорошие мысли, не позволяет расслабиться ни на секунду.

Километров через сто оказалось, что погода – еще не самое большое зло. Прав был классик, утверждавший, что в России всего две беды – дураки и дороги. В ряды дураков Сабурин недавно записался вполне добровольно, а сейчас вот убедился в верности и второй части высказывания. Желая сэкономить время и бензин, он выбрал самую короткую дорогу. Путь этот был указан на карте ярко-черной линией, не тонкой и не толстой, вполне проходимой. Но то на карте, а на деле выяснилось, что дорожка-то фронтовая, вся в выбоинах и колдобинах, не ведавшая ремонта со времен Первой мировой. И теперь, чтобы сохранить в целости и сохранности колеса и подвеску, приходилось ползти со скоростью пятьдесят километров в час.

Измученный дорогой Сабурин вполголоса матерился и проклинал все на свете: Белоснежку с ее родовым гнездом, погоду, дорожников, того козла, который рисовал карту, ну и себя, родимого, до кучи.

Тем временем девчонка успела выспаться и сейчас растерянно хлопала глазищами, созерцая мрачные окрестности. Мало того, она еще имела наглость спросить, скоро ли они доберутся до места. Сабурин буркнул, что к ночи, может быть, доберутся, чертыхнулся, объезжая угрожающего вида выбоину, и бросил на девчонку такой красноречивый взгляд, что она втянула голову в плечи и разговоров больше не заводила.

Наконец мучения подошли к концу, и с фронтовой дороги верная «бээмвушка» съехала пусть и не на идеальное, но все же достаточно проходимое шоссе. Дальше дело пошло веселее. Приободрившийся Сабурин втопил в пол педаль газа, рассчитывая хоть как-то наверстать упущенное время, но не тут-то было. Очередная неприятность в виде патрульной машины ГИБДД коварно пряталась в придорожных кустах. Служитель правопорядка, остановив «БМВ» и игриво помахав перед сабуринским носом радаром, призвал нерадивого автолюбителя к ответу. Пришлось отвечать. Ответ был стандартный, отработанный за годы немалого водительского стажа до автоматизма. Вложенная в права купюра должна была убедить гибэдэдэшника в полнейшем сабуринском раскаянии. Но то ли купюра была недостаточно крупной, то ли служитель закона оказался слишком принципиальным, только договориться с ним сразу не удалось. Пришлось выбираться из машины, демонстрировать содержимое багажника, а потом и аптечки, дышать в «трубочку», отвечать на десяток вопросов, чтобы в итоге с виноватой улыбкой сунуть вымогателю еще одну купюру, на сей раз гораздо большего достоинства. В итоге вырваться из лап гибэдэдэшника Сабурину удалось только спустя четверть часа, а дальше, опасаясь повторения инцидента, ехать почти не нарушая скоростной режим. Принимая во внимание все эти жизненные коллизии, не было ничего удивительного, что в Зябровку они въехали лишь в пятом часу вечера.

Сабурин, немало поколесивший по стране, был наслышан о существовании в российской глубинке деревень-призраков, кое-что даже видел собственными глазами. Полуобвалившиеся палисадники, подслеповатые, по самые крыши вросшие в землю избушки, кущи одичавшей малины, лебеда в человеческий рост и ощущение такого тотального запустения и безысходности, что впору завыть.

Зябровка была одной из таких вот призрачных деревень. Впрочем, назвать шесть притулившихся у обочины дороги домиков деревней язык не поворачивался. Однако вот он указатель, где синим по белому написано: «н. п. Зябровка». Сабурин остановил «бээмвуху» у первой же избушки, нажал на клаксон и вопросительно посмотрел на Белоснежку:

– Как думаешь, здесь есть кто-нибудь живой?

Ответить она не успела, из-под кособокой калитки с заливистым лаем выскочила маленькая вертлявая собачонка и отважно бросилась под колеса машины.

– Значит, есть, – констатировал Сабурин, с неохотой выбираясь из уютного салона в промозглую деревенскую сырость. – Ну что же, пойдем, пообщаемся с аборигенами.

Аборигены не заставили себя ждать: калитка с тоненьким скрипом приоткрылась, и вслед за собачонкой на улицу выглянула сухонькая старушка в резиновых сапогах и телогрейке. В искореженных артритом руках она сжимала длинную, похожую на посох палку.

– Чего шумите? – спросила старуха строго.

– Прости, мать, – сказал Сабурин покаянно. – Нам просто домик один нужно отыскать. Не подскажешь?

– А что за домик? – В подслеповатых глазах зажегся вялый интерес. – Тут нас осталось-то совсем мало. Я, соседка моя Кузьминична, – бабулька махнула клюкой в сторону соседней хаты, – да дед Скачок. Ты к кому пожаловал?

– Бабушка, – на помощь Сабурину пришла Белоснежка, – нам нужен дом Корнеевых.

– Ну, ты вспомнила, красавица! – Старушка поправила сползший на лоб шерстяной платок. – Так нету их уже давным-давно. Митька Корнеев, сын ихний, последний раз, дай бог памяти, лет пять назад наведывался. Он нынче в Москве, ему не до нас, зябровских.

– Он умер, – девчонка сделала шаг навстречу бабульке, – уже четыре года как. А я его внучка.

– Умер, значит. Ну что ж, все там будем. А ты, выходит, внучка?

– Внучка. Вот приехала на дом предков посмотреть.

– А этот кто? – Старушка кивнула на Сабурина.

– А я, бабушка, внучкин муж, – соврал тот.

– Наследнички, – старушка пожевала губами. – Да что ж вы за наследнички такие, коли не знаете, где дом-то свой искать?

– Так я же совсем маленькая была, когда сюда приезжала, – начала оправдываться Белоснежка. – Забыла.

– А что тут забывать? – смягчилась бабулька. – Сейчас за хатой деда Скачка дорога налево свернет, вы по ней езжайте. Через полверсты озеро будет и дом корнеевский. Он приметный, не пропустите. А вы там жить собираетесь или как? – В скрипучем голосе послышалась заинтересованность.

– Пока только переночевать, – ответил Сабурин. – Скажи, мать, там переночевать-то можно? Дом не шибко запущенный?

– А что с ним станется, с домом этим? Кому он здесь нужен? Тут в округе хат пустых живи – не хочу. Да и красть-то там особо нечего. Воры нынче больше на городских дачах в Липовке промышляют. А вот насчет переночевать, даже не знаю. Лектричества-то нету. Год назад столбы ураганом повалило, до сих пор не починили.

– А как же без электричества? – спросила Белоснежка растерянно.

– Как все – с керосинкой.

– А керосинку где взять?

– Можно у меня купить, – старушка хитро сощурилась. – Задешево отдам, еще и керосину отолью. Ну как, берете? – поинтересовалась она с надеждой.

– Керосинку? – Сабурин задумался: – Мать, а если мы в доме все осмотрим, а потом у тебя попросимся переночевать – пустишь? Ты не переживай, мы заплатим. Хочешь, прямо сейчас, авансом?

– Так ночуйте! Кто ж вас гонит-то? – оживилась бабулька. – Хозяин мой, царствие ему небесное, хату на большую семью строил, а вот как оно получилось – остались мы вдвоем с Мухой, – она кивнула на собачонку. – Я к вашему возвращению печь протоплю, ужин приготовлю. У меня все свое, домашнее: сальце, молочко, яйца, огурчики малосольные. Приезжайте, я вас забесплатно угощу, мне ж не жалко, – добавила она и вздохнула.

Вздох этот говорил о многом и в первую очередь – о глубоком, уже в кровь въевшемся одиночестве, о глухой стариковской безысходности. Интересно, есть ли у этой верткой бабушки дети, внуки?

– Не, мать, мы заплатим, – Сабурин тряхнул головой.

– Ну, дело хозяйское. Заплатите так заплатите. Меня Тихоновной зовут, а вас как?

– Я Виталий, а она, – Сабурин обнял за плечи притихшую девчонку, – Света. Мы сейчас, по свету, в старый дом наведаемся, посмотрим там, что к чему, а вечерком к тебе на огонек заявимся. Тут поблизости магазин есть? Может, купить надо чего к ужину?

– Поблизости нет, – старушка обреченно махнула рукой. – Только в Липовке, так он через час закроется.

– А Липовка далеко?

– Далеко, километров пять отсюдова. К нам раз в неделю автолавка приезжает, а так, если что очень нужно, дед Скачок на велосипеде в Липовку ездит. Только много ль он привезет на своей развалюхе? Вы, ребятки, знаете что, вы мне хлеба буханок восемь привезите и сахару два килограмма.

– Восемь? – переспросил Сабурин удивленно.

– Я денежки-то дам, ты не переживай, соколик, – зачастила бабулька.

– Не надо денег, – отмахнулся он. – А зачем восемь-то буханок?

– Так про запас. Комбикорм у меня закончился, поросенка нечем кормить, вот и приходится картошкой да хлебом.

– Так дорого же хлебом.

– Дорого, а что делать, сынок? Я уже сколько раз Зинке, продавщице из автолавки, заказ на комбикорм делала, а она все не привозит, зараза. А поросеночек – он же кормилец, – Тихоновна улыбнулась светло и грустно. – Так привезете хлеба-то?

– Привезем, мать, – пообещал Сабурин. – И хлеба, и сахара, и всего, чего еще нужно.

– А больше ничего и не нужно, сынок.

Конечно, не нужно. Сердце кольнуло болью. Это ж надо, в двадцать первом веке люди живут, как в Средневековье: без электричества, без связи, перебиваясь с хлеба на сахар. И ведь недалеко совсем от Первопрестольной, а словно другой мир.

– Ну, мать, мы поехали! – Он потрепал по загривку собачонку, та увернулась от ласки, предупреждающе тявкнула и спряталась за длинную юбку хозяйки. – Вернемся, наверное, как смеркаться начнет.

– Средневековье какое-то, – проворчала Белоснежка, оказавшись в салоне машины. – Неужели так еще живут?

– Еще и не так живут, – «успокоил» ее Сабурин. – В эту глухомань хотя бы автолавка приезжает.

– А электричества нет! Как же они без электричества?

– И без электричества, и без отопления, и без воды из-под крана прожить можно. Человек – существо живучее, приспосабливается к любым условиям.

– Вот именно, что приспосабливается, – она поежилась и спросила: – Куда сейчас?

– Давай сразу в Липовку, – Сабурин включил зажигание, – прикупим провианта, пока магазин не закрылся, а уж потом поедем родовое гнездо смотреть.

По сравнению с Зябровкой Липовка была настоящим островком цивилизации. Ладные кирпичные домики, кое-где даже двухэтажные, аккуратные садики, ухоженные огородики, асфальтированные дорожки, рядом сосновый лес – одним словом, рай для дачников.

Сабурин припарковал «бээмвушку» у приземистого здания с надписью «Универсам «Липовский», на узком крыльце которого под деревянным козырьком прятались от дождя, курили и вели неспешную беседу три мужика, одетых в брезентовые куртки и резиновые сапоги. Рядом, притулившись к стене магазина, стояли два велосипеда – видимо, излюбленное в здешних местах средство передвижения.

Магазин и в самом деле был универсальным. Конечно, не супермаркет, но и не совсем уж деревенская лавка. В нем имелось все необходимое для вполне комфортного дачного существования: от навесных замков и стирального порошка до аж трех сортов водки.

Под бдительными взглядами пышнотелой продавщицы Света и Сабурин неспешно изучили ассортимент.

– Мы же не ограничимся восьмью буханками хлеба? – спросила Белоснежка, рассматривая лежащую за стеклом холодильной витрины колбасу.

– Конечно, не ограничимся, – хмыкнул Сабурин. – Мы возьмем не восемь, а десять буханок. То-то бабушка обрадуется!

– Я не шучу, – огрызнулась она, – давай еще чего-нибудь купим.

– Ну, если не шутишь, то выбирай. – Он окинул взглядом представленный в магазине ассортимент, а потом широко улыбнулся продавщице: – Эй, красавица, а у вас случайно нет комбикорма?

– Случайно есть, – красавица, улыбнувшись в ответ, выплыла из-за прилавка. – Только он в подсобке. Вам сколько нужно?

– Нам много, – Сабурин не стал мелочиться. Вряд ли героический дед Скачок сможет довезти на своем велосипеде мешок комбикорма. А на автолавку, как стало ясно из рассказов Тихоновны, особой надежды нет.

Продавщица удивленно вскинула тонко выщипанные брови и заявила:

– В таком случае мне понадобится помощь. Я женщина хрупкая, мешок не донесу.

Хрупкой ее можно было назвать с очень большой натяжкой, но Сабурин возражать не стал. Хрупкая – не хрупкая, а, как ни крути, женщина. Зачем же даме таскать тяжести?

– Весь к вашим услугам, мадам!

Улыбка продавщицы сделалась игривой и хищной одновременно, за спиной Сабурина многозначительно фыркнула девчонка.

– А ты, Светлана, выбери пока все самое необходимое, – велел он не оборачиваясь.

Продавщица призывно качнула бедром и направилась к полуприкрытой двери, по всей видимости, ведущей в подсобку. Сабурин зашагал следом, затылком чувствуя гневный взгляд Белоснежки.

Мешок с комбикормом оказался тяжеленным, пришлось тащить его из подсобки волоком. Интересно, надолго ли этого деликатеса хватит бабушкиному кормильцу? Сабурин, отдуваясь, привалил мешок у входа в магазин, отряхнул присыпанные не то пылью, не то мукой джинсы и вопросительно посмотрел на девчонку. Оказывается, пока они с продавщицей сначала долго искали в складских залежах мешок с комбикормом, а потом взвешивали его на здоровенных напольных весах, она время даром не теряла. На прилавке перед кассовым аппаратом образовалась внушительная гора из всевозможных продуктов. Сабурин окинул взглядом восемь буханок хлеба, батарею тушенки и рыбных консервов, пятикилограммовый мешок сахара, две палки вяленой колбасы, пакеты с рисом и гречкой, несколько упаковок макарон, двухлитровую бутыль минеральной воды, плитку шоколада и удивленно присвистнул:

– Ну ты и размахнулась, Белоснежка.

– Не волнуйся, я все оплачу сама, – буркнула она, не глядя в его сторону.

– Я и не волнуюсь, – он усмехнулся, снял с прилавка бутылку водки и, поставив ее рядом с продуктовой баррикадой, озорно подмигнул зарумянившейся продавщице: – Это тоже посчитай, красавица.

– А это еще зачем? – тут же ощетинилась Белоснежка.

– На всякий случай, – туманно ответил он.

– За это я платить не буду!

– И не надо, – Сабурин плечом оттер девчонку от прилавка и достал из кармана куртки портмоне, – я сам заплачу, у меня командировочных аж три штуки баксов. Могу себе позволить.

Девчонка снова возмущенно фыркнула и отошла к залитому дождем окну. Сабурин расплатился за покупки, в задумчивости посмотрел на мешок комбикорма. По мокрой земле такой волоком не потащишь, придется на спине. С кряхтением он вскинул поклажу на плечо, скомандовал:

– Белоснежка, открой дверь!

Она не стала пререкаться, послушно распахнула дверь и даже придержала ее ногой. Мужики, толпившиеся на крыльце, молча расступились, пропуская Сабурина к машине. Под их внимательными взглядами он сгрузил мешок в багажник «бээмвухи», отряхнул куртку и вернулся в магазин за продуктами, которые продавщица рассовала по двум внушительного размера пакетам. Девчонка потянулась было к одному из пакетов, но Сабурин ее опередил, подмигнул продавщице, подхватил покупки и потрусил к машине. Часть провианта пришлось пристраивать на заднем сиденье, потому что мешок с комбикормом занял полбагажника. Наконец с шопингом «по-деревенски» было покончено, и Сабурин со стоном облегчения плюхнулся за руль. Рядом, отряхивая с волос капельки воды, пристроилась девчонка. Вид у нее был сердитый. А чего сердиться-то? Радоваться должна, что он сэкономил ее денежки, из собственного кармана оплатил все покупки. Или это она из-за продавщицы, из-за того, что тетка с ним кокетничала, да еще и уединялась в подсобке на непозволительно долгий срок? Мысль эта неожиданно развеселила Сабурина, развеяв прежнюю меланхолию.

– Чему ты радуешься? – Девчонка, поймав его улыбку, обиженно поджала бледные губы.

– Да так, – он неопределенно махнул рукой, завел машину, – иногда бывает полезно отвлечься от городской суеты, мешки с комбикормом потаскать.

– Очень увлекательное занятие, – она скрестила руки на груди и отвернулась.

– Не нравится? – делано удивился Сабурин. – Я думал, что шопинг – это любимое развлечение всех женщин, а оказывается, бывают исключения. Ладно, не нравится шопинг, поехали смотреть родовое гнездо. Надеюсь, это заинтересует тебя больше, чем поход по сельским магазинам.

Как и обещала Тихоновна, дом они нашли без труда. Он стоял на берегу наполовину затянутого ряской озера. Небольшой, приземистый, под крышей, крытой позеленевшим от времени и сырости шифером, но с виду абсолютно целый. Сабурин толкнул покосившуюся от времени калитку, но та даже не колыхнулась. Пришлось навалиться всем весом. Под его напором калитка пронзительно скрипнула и поддалась. Пропустив девчонку вперед, Сабурин шагнул за ней, и они оказались во дворе, заросшем бурьяном, красноречиво свидетельствовавшим о том, что в доме уже давным-давно никто не появлялся. Лопухи и крапива оккупировали все пространство, нагло заползали на крыльцо, тянулись вдоль промокших бревенчатых стен.

– Настоящие джунгли, – озадаченно пробормотал Сабурин, отодвигая в сторону мокрую лапу вымахавшего до гигантских размеров растения, не поддающегося идентификации. – Тут без мачете не обойтись.

– А у тебя есть? – с надеждой спросила девчонка. Все время, пока он рассматривал дом, она жалась к его плечу, нервно оглядывалась по сторонам и вздрагивала от малейшего шороха. Да, хорошо, что они напросились на постой к Тихоновне. В этом родовом гнезде и днем-то жутковато, а уж ночью да без электричества…

– Мачете нет, но есть вот это, – достав из-за пояса армейский нож, он безо всякой жалости полоснул по ботаническому монстру. Монстр с тихим хрустом сложился пополам, Белоснежка испуганно пискнула.

– Ты чего? – Сабурин обернулся.

– Ничего. Давай уже побыстрее зайдем внутрь, а то сыро тут.

Он очень сомневался, что в доме окажется уютнее, чем во дворе, но спорить не стал, а замахнулся еще раз. Через минуту его стараниями в густой стене бурьяна от калитки к крыльцу был прорублен узкий тоннель.

На входной двери висел здоровенный амбарный замок.

– Ключей у тебя, конечно же, с собой нет? – спросил Сабурин, разглядывая замок.

– Откуда? – В голосе Белоснежки послышались виноватые нотки.

– Я так и думал, – Сабурин достал из кармана связку отмычек, поискал нужную.

– Взломами на досуге промышляешь? – послышался за спиной ехидный голос.

– Ну почему же? – усмехнулся он, вставляя отмычку в замок. – Иногда еще и казино на деньги развожу.

Замок сопротивлялся недолго, через мгновение в нем что-то тихо щелкнуло.

– Прошу! – Сабурин толкнул дверь и отступил в сторону.

Секунду девчонка боролась со страхом, а потом решительно перешагнула через порог. Сабурин, не мешкая, последовал за ней. В то, что в доме может быть устроена засада, он не верил, сплошь заросший бурьяном двор – лучшая тому гарантия, но Белоснежка и так на взводе, не стоит лишний раз ее нервировать.

Они быстро миновали полутемные сени и оказались в просторной комнате, композиционным центром которой была внушительных размеров русская печь. В воздухе пахло сыростью, на углу сколоченного из струганых досок стола буйным цветом колосилась плесень. Сабурин запрокинул голову – штукатурка на потолке местами почернела и обвалилась от сырости. Без хозяйского присмотра дом медленно, но неуклонно умирал. Он был похож на старое дерево, крепкое и кряжистое снаружи, но совершенно трухлявое внутри. Жалко. Хорошее ведь место. Сюда бы на рыбалку или на охоту. Вон лес вокруг какой, зверья, наверное, завались…

Белоснежка сделала нерешительный шаг к столу, подгнившие половицы скрипнули, и она, испуганно вздрогнув, спросила растерянно:

– Где искать?

Если бы он знал, где… Наверное, первым делом надо заглянуть в платяной шкаф, старый, как и все в этом доме, покосившийся от времени, с тусклым, засиженным мухами зеркалом на дверце. В шкафу было пусто, ничего, кроме лохмотьев паутины. А больше и осматривать-то, собственно говоря, нечего. Из мебели в комнате лишь три колченогих табурета, железная кровать с проржавевшей сеткой да самодельная тумбочка, тоже пустая.

Не желая сдаваться, Сабурин заглянул на печь, не без брезгливости порылся в сваленной в кучу старой одежде, не поленился проверить карманы еще, наверное, дореволюционного мужского пиджака – без толку.

– В доме есть подвал? – спросил он, слезая с печи и отряхивая джинсы от вековой пыли.

– Есть подпол, в нем хранили картошку, – Белоснежка пристроилась на самом краешке табурета, на лице ее читалось уныние и безысходность.

– Где этот подпол?

– Вот тут, – она сползла с табуретки, подошла к печи, носком ботинка поддела вделанное в половицу железное кольцо.

Сабурин потянул за кольцо, и половица нехотя поднялась. В подполе было темно, хоть глаз выколи. Сабурин встал на колени, щелкнул зажигалкой и свесил голову вниз. Ничего – ни картошки, ни семейных реликвий.

– Ну что? – послышалось над головой.

– Хоть бы что, – буркнул он.

– А может, проверим чердак?

– Ну, давай, – он не верил, что дневники, фотографии или какие-либо документы могут сохраниться в этой сырости, но не хотел расстраивать и без того поникшую девчонку.

Вход на чердак был из сеней. Сабурин внимательно изучил крепкую с виду приставную лестницу и, ухватившись за перекладину, обернулся к Белоснежке:

– Ты тут пока постой. Я скоро.

Чувствовалось, что ей не хочется оставаться одной, что не запрети он, она бы тут же рванула следом. Но рисковать не стоит, крыша запросто могла сгнить, еще травм им не хватало.

На чердаке царили полумрак и запустение. Сабурин осмотрел сваленный в дальнем углу хлам: две плетенные из лозы этажерки, старый патефон, медный самовар с погнутым боком, прогнившее кресло, кипа изъеденных грибком, почерневших газет – вот и все богатство. Можно спускаться. Он уже поставил ногу на перекладину лестницы, когда снизу послышался радостный крик Белоснежки. С чего бы это она так оживилась?

Девчонки в сенях не было, голос доносился из комнаты. Сабурин переступил порог и удивленно присвистнул. Белоснежка, с ног до головы измазанная в золе, улыбалась ему белозубой улыбкой, прижимая к груди небольшой металлический сундучок.

– Нашла, – она радостно шмыгнула носом, поставила сундучок на стол и сняла крышку. – Я в печке решила посмотреть. А там – это!

Сабурин заглянул ей через плечо – в сундучке лежали связанные капроновой лентой старые фотографии и общая ученическая тетрадь. Больше он ничего рассмотреть не успел, девчонка захлопнула крышку и обернулась. Взгляд у нее был совершенно шальной, точно она только что нашла не старый семейный архив, а как минимум горшок с золотом.

– Поехали! – скомандовала она. – Больше нам тут делать нечего.

Сабурин не стал спорить. Умирающий дом действовал на него угнетающе. Казалось, за те полчаса, что они здесь пробыли, запах сырости и гниения деревянной плоти уже успел въесться в кожу. Интересно, у бабушки Тихоновны есть банька? Вслед за Белоснежкой он вышел на улицу, с наслаждением вдохнул пахнущий травой и дождем воздух, посмотрел в черный провал двери. Воровать здесь нечего, дом запросто можно не запирать, но он все же потратил пять минут на то, чтобы приладить обратно замок. Просто так, из уважения к прежним хозяевам.

Белоснежка уже ждала его у машины, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди сундучок. Короткие волосы, успевшие просохнуть, стояли торчком, и невесть каким чудом выглянувший из-за тучи солнечный луч золотил их, делая ярко-рыжими. Залюбовавшись этаким чудом, Сабурин замешкался, и девчонка недоуменно нахмурилась, запрокинула голову вверх.

– Что там? – спросила она настороженно.

– Ничего, – буркнул он, раскрывая перед ней дверцу.

Солнце снова спряталось, и золотистый нимб над белобрысой головой исчез. Наваждение какое-то…

Всю обратную дорогу Белоснежка молчала и рассеянно поглаживала крышку сундучка, но открывать пока не спешила.

– Как думаешь, это то, что мы ищем? – не выдержал пытки тишиной Сабурин.

– Не знаю, но здесь, – она постучала по железной крышке, – фотографии и дневник моей мамы. – Для меня это в любом случае очень важно. Я же говорила, что дед не мог уничтожить память о ней. Только никак не пойму, почему он спрятал документы в печь? Не слишком подходящее место для тайника, не находишь?

– Думаю, твой дед прятал документы не от людей, а от сырости, – Сабурин потер подбородок. – Ты же видела, во что превращается дом. Еще десяток лет – и от него мало что останется. Не хочешь глянуть, что там? – он кивнул на сундучок.

– Чуть позже, – Белоснежка посмотрела на свои грязные руки, – не хочу пачкать. У нас же еще есть время, правда?

Время? Сабурин нахмурился. Время – понятие относительное, смотря что принимать за точку отсчета. Один из трех отведенных им дней они уже потеряли. Или не потеряли, а потратили с умом – будущее покажет. А пока лично ему страшно хочется выпить, закусить и попариться в баньке, смыть с себя запах старого дома. Такие вот простые, немудреные желания.

Их возвращения ждали. Собачка лаяла не настороженно, а приветственно, над печной трубой многообещающе вился дымок. Сабурин с Белоснежкой еще не успели выбраться из машины, а Тихоновна уже гостеприимно распахивала калитку.

– Вернулись, – она вытерла о передник перепачканные мукой руки. – А говорили, что только к ночи. У меня еще и ужин-то не готов.

– А мы уже управились, – Сабурин открыл багажник и сказал тоном Деда Мороза: – Принимай гостинцы, мать!

Бабулечка заглянула в битком набитое багажное нутро и заохала:

– Да что ж вы столько-то накупили, детки? Да у меня же и денег-то таких нету, чтобы расплатиться!

– А это, Тихоновна, плата за постой и ужин, – Сабурин с кряхтением вытащил мешок комбикорма и спросил весело: – Куда нести-то?

– Ой, божечки! – засуетилась старушка. – Так в дом неси, в сени. Да зачем же было так много покупать? Да как же это?..

– По-другому, мать, не продавали, – он вскинул мешок на спину, протиснулся в узкую калитку.

Следом семенила Тихоновна, под ногами вертелась юркая собачонка, и Сабурин все боялся ненароком на нее наступить.

Наконец он пристроил комбикорм в углу сеней и, потянувшись до хруста в суставах, спросил:

– А что, мать, банька-то у тебя имеется?

– Имеется, как же в деревне без баньки-то? – кивнула Тихоновна, любовно оглаживая мешок.

– Так может, я бы воды наносил да протопил? – предложил Сабурин.

В сени, волоча набитые провиантом пакеты, ввалилась Белоснежка, и он раздраженно покачал головой. Вот ведь самостоятельная не в меру, не могла его подождать.

– Так протопи, – старушка испуганно посмотрела на пакеты и спросила шепотом: – А там у вас что?

– Да так, по мелочи, – отмахнулся он, – кое-чего к ужину, ну и восемь буханок, как заказывала.

– По мелочи, – Тихоновна мелко закивала и торопливо распахнула перед Белоснежкой дверь. – Что ж вы на пороге-то стоите?! Проходите, гости дорогие!

Из полутемных сеней вслед за хозяйкой они вошли в маленькую горницу. Или не горницу? Сабурин плохо разбирался в таких вещах. В общем, они оказались в деревенском аналоге кухни. У занавешенного вышитыми шторками окошка стоял стол, застеленный цветастой клеенкой. Из-под стола выглядывали табуретки. Рядом громко тарахтел старенький холодильник. В красном углу перед иконой мерцала зажженная лампадка, а от большой, в полкомнаты, печи волнами исходило тепло. Пахло печеной картошкой и еще чем-то вкусным. После разоренного и убитого временем родового гнезда эта уютная избушка с ее расшитыми занавесочками, теплом и запахами казалась верхом комфорта. Вот сидеть бы на лавке, прижавшись спиной к беленому боку печки, и никуда больше не ходить. Но в баньку Сабурину хотелось не меньше, поэтому он не позволил себе расслабиться, а, выслушав инструкции хозяйки и прихватив в сенях ведра, направился к колодцу за водой.

Избранница

Лишь оказавшись в тепле человеческого жилища, Света поняла, что замерзла, и идея Сабурина по поводу баньки не казалась ей больше неуместной. От волос и кожи пахло сыростью и еще чем-то неприятным – смыть этот запах хотелось как можно быстрее. Ящик с документами Света бережно поставила на подоконник. Она обязательно изучит его содержимое, прочтет все до последней строчки, но чуть позже, без суеты. А пока нужно помочь бабульке с ужином…

У них с Тихоновной уже давно все было готово. В печи томилась тушеная картошка, набирались особенного печного духу пышные блины, залитые сладкой домашней сметаной. На столе стояла тарелка с кружочками колбасы и полупрозрачными ломтиками сала, в глиняной мисочке лежали соленые бочковые огурчики, ждала своего часа бутылка водки. Изголодавшейся за день Свете не терпелось быстрее приступить к дегустации этого сельского великолепия. Терпение подходило к концу, когда наконец распахнулась дверь и Сабурин торжественно сообщил:

– Дамы, баня готова!

Никогда раньше Свете не доводилось мыться в настоящей деревенской бане, поливать себя горячей водой из алюминиевого ковшика, вдыхать смолистый воздух, а в конце, когда уже становится совсем невмоготу от жара, заворачиваться в шершавую льняную простыню, пить прохладный березовый сок и бездумно сидеть на пороге предбанника, рассматривая окрашенное красным закатное небо. Кажется, она могла бы сидеть так целую вечность, если бы не Сабурин. С этим не расслабишься, ему и дела нет до чужих слабостей, у него вместо мозгов калькулятор. Одно слово, «математик»…

– Белоснежка, хватит тут рассиживаться! – Сабурин навис над ней черной тенью, заслонив полнеба.

– Тебя-то самого никто не торопил, – буркнула она, поправляя на груди простыню.

– Так ужин стынет, – в его голосе послышалось раскаяние. – Есть охота, ты не представляешь как.

Света представляла. Отчего ж не представить, если сама принимала участие в приготовлении ужина.

– Сейчас, – она встала, – ты иди, я переоденусь.

К тому моменту, когда она вошла в хату, Сабурин и бабушка Тихоновна уже сидели за столом. Рядом на подоконнике за горшком разлапистой герани притаился толстый кот. Он не сводил янтарных глаз с угощений и явно планировал какую-то диверсию.

– С легким паром, внучка, – Тихоновна поставила перед Светой тарелку, полную дымящейся картошки, щедро посыпанной укропом. – Скоро и яишенка пожарится.

– Ну, за хозяйку! – Сабурин ловко откупорил бутылку и разлил водку по трем маленьким граненым стаканчикам.

Света водку не любила, но сегодня был какой-то особенный вечер, уютный и… безопасный. Хотелось хоть на время сбросить с плеч груз забот и воспоминаний и просто расслабиться.

Водка пошла на удивление легко, пощекотала нёбо, теплой волной стекла в желудок, и Свете почти в ту же минуту стало хорошо.

– Ты закусывай, девонька, – Тихоновна вытерла уголочком платка губы, подсунула ей мисочку с огурцами.

Света благодарно кивнула, откусила кусок от смачно хрустящего огурчика и поняла, что голодна не меньше Сабурина. Картошка с укропом оказалась просто упоительно вкусной. И жаренные на сале невиданно оранжевые яйца, и даже магазинная колбаса. Никогда в жизни Света не ела ничего вкуснее. Не было в ее воспоминаниях такого момента, когда хотелось не просто есть, а наслаждаться, ни в чем себе не отказывая, не думать о диете и о неминуемом похмелье, потому что она не только ела, но и пила, и с каждой стопочкой на душе становилось все легче, все спокойнее. Она даже помогла коту совершить диверсию. Когда Тихоновна отлучилась из-за стола за очередным деревенским разносолом, Света бросила ему кусок колбасы, а потом и еще один. Кот умял угощение в три секунды и теперь смотрел на Свету взглядом преданнее собачьего.

Кроме кота, на нее смотрел еще и Сабурин. Хотя вернее сказать – посматривал. Взгляд у него был задумчивый и какой-то рассеянный. Света решила, что это от водки. А потом водка как-то внезапно закончилась, и на место легкой расслабленности пришло едва ощутимое уныние, отражение которого Света заметила в серых сабуринских глазах.

– А у меня самогоночка есть! – Тихоновна спрятала пустую бутылку под стол и покосилась на гостей хитро и выжидающе. – Самогоночка-то – она получше водки будет. Я ее на двенадцати травах настаивала, чтоб польза была и уму, и сердцу. Нести, что ли?

– Неси, мать! – оживился Сабурин, и пока бабушка ходила в сени за настоянной на двенадцати травах самогоночкой, подмигнул Свете и бросил коту большой шмат сала.

Самогонка оказалась необычной, палево-непрозрачной, с желтовато-зеленым отливом, наверное, из-за травок. Света все порывалась спросить, что за травки, но как-то не получалось: приходилось то пить, то закусывать, то рассказывать слегка захмелевшей Тихоновне, как живется там, в городе. А потом, когда непривычно вытянутая, скорее всего старинная, бутыль опустела почти полностью, им вдруг захотелось петь – всем троим. Пели то, что знала хозяйка, большей частью русские застольные: про мороз да про калину, а еще щемяще-трогательную «Виновата ли я?». Свой голос Света практически не слышала, он терялся в сплетении сабуринского хорошо поставленного баритона и бабулькиного задорного сопрано, от которого наевшийся от пуза кот временами вздрагивал и удивленно смотрел на сидящих за столом гостей.

Самогонка, угощения и песни закончились далеко за полночь. Позевывающая, но все еще удивительно бодрая Тихоновна ушла в другую комнату «стелить гостям дорогим», кот перебрался с подоконника на печку, Сабурин вышел на крылечко «подышать свежим воздухом», а Света принялась убирать со стола. Ей тоже хотелось «на свежий воздух», хотелось посидеть рядом с Сабуриным, послушать тишину, посмотреть на звезды, но ее никто не приглашал, а напрашиваться она не стала. Девушка мыла руки, поливая себе из алюминиевой кружки, когда откуда-то из глубины дома послышался голос Тихоновны:

– Все, ребятки, идите спать! Время-то уже, чай, позднее.

Оба, и Света, и Сабурин, не сговариваясь, вернулись на кухню. У дверей, ведущих в комнату, Сабурин галантно посторонился, пропуская ее вперед.

В комнате горела настольная лампа, освещая тусклым оранжевым светом расстеленную постель. Кровать была знатная: железная, с позолоченными шишечками, застеленная самодельной, расшитой васильками простыней, с высоченными подушками и призывно откинутым ватным одеялом в таком же, украшенном васильками, пододеяльнике. Света огляделась в поисках еще одной кровати, но больше ничего не нашла.

– Не нравится? – Тихоновна поймала ее растерянный взгляд. – Ты не смотри, Светланка, что кровать старая. Эта кровать о-го-го какая удобная, и сны на ней снятся сладкие, и вообще… – старушка отвернулась, принявшись взбивать и без того пышные подушки.

– А где?.. – Света хотела спросить, где же еще одно спальное место, но Сабурин опередил ее, легонько толкнув в бок, сказал преувеличенно бодрым голосом:

– Ну что, жена, выбирай, где спать будешь: у стены или с краю?

Жена?! А, вот в чем дело… Они ж сами так представились, чтобы возникло меньше вопросов. Только ведь ночевать в Зябровке они не собирались, а теперь вот как выходит…

– С краю, – Света многозначительно посмотрела на Сабурина. Ничего, сейчас Тихоновна уйдет, а они как-нибудь по-родственному разберутся, кто где будет ночку коротать.

– Спокойной ночи, детки, – Тихоновна озорно улыбнулась, попятилась к выходу. – А я на печке лягу, кости старые погрею. Мешать вам не стану, вы не волнуйтесь.

– Мы и не волнуемся, – буркнула Света, но старушка ее уже не услышала.

– Эх, ядреная у бабульки самогонка, – Сабурин зевнул и принялся стягивать футболку.

– Эй, ты что делаешь? – Света растерянно наблюдала, как из-под футболки показалось сначала сабуринское пузо, а следом весьма рельефный торс.

– Спать в одежде неудобно, – отшвырнув футболку, он потянулся к ремню.

– А где ты собираешься спать?

– Ясное дело где – на кровати, как всякий уважающий себя человек. Всю жизнь мечтал поспать на перине.

– А я?

– А что – ты?

– Где буду спать я?

– Ты будешь спать с краю, сама же так решила, – он расстегнул ремень, и Света поспешно отвела глаза, принялась рассматривать васильки на льняной простыне. Васильки были как живые, любо-дорого посмотреть, гораздо более любо, чем разглядывать волосатые сабуринские ноги. Вообще-то, ног она как раз и не видела, но если у мужика волосатая грудь, то и ноги обязательно должны быть волосатыми, а еще кривыми…

– Ты стесняешься, что ли, Белоснежка? – кровать тихо скрипнула, одеяло с вышитыми на нем васильками поползло куда-то вверх. – Если стесняешься, можешь свет потушить, я разрешаю.

Разрешает он! Тоже еще разрешатель нашелся! Точно она девочка маленькая и мужиков в трусах никогда не видела! А она видела! И не только в трусах, а даже без трусов, пару раз… И свет выключать не будет, назло врагам!

Одежды на Свете было не так чтобы очень много, но она провозилась с ней гораздо дольше – руки дрожали, наверное, от настоянной на двенадцати травках самогоночке. Коварная вещь – эта самогоночка, ох коварная… Рефлексы нарушены, стыдливость забыта, ну почти забыта.

– Двигайся! – Света потянула на себя край одеяла и, толкнув по-барски разлегшегося Сабурина в бок, потянулась к лампе.

В разлившейся по комнате темноте послышалось недовольное ворчание и скрип кровати – барин изволил подвинуться. Сделав глубокий вдох, Света нырнула под тяжелое одеяло.

Под одеялом оказалось жарко и тесно, а все из-за наглого сабуринского тела. Тело было горячим и не так чтобы слишком волосатым, во всяком случае, бедро. Или не бедро?.. В темноте ориентироваться приходилось только на ощупь, а это, как ни крути, не самый лучший способ. Лучше затаиться, дождаться, когда Сабурин уснет, а потом как-нибудь, тихой сапой, отвоевать себе кусочек жизненного пространства.

– Спокойной ночи, Белоснежка, – затылок обожгло горячее, пахнущее двенадцатью травками дыхание. Захотелось отодвинуться, но двигаться было некуда – она и так висела на самом краю.

– Спокойной, – буркнула Света и зажмурилась.

В деревенских домах особенная тишина, она какая-то абсолютная, не нарушаемая бубнением соседей за стенкой, журчанием воды в трубах, тарахтением телевизора. С непривычки тишина кажется чуждой и опасной. Наверное, поэтому Света, горожанка до мозга костей, тихо взвизгнула, когда эту абсолютную тишину нарушило наглое «ку-ку». Мало того что взвизгнула, так еще и прижалась к чему-то горячему.

– Это часы с кукушкой, – горячее оказалось сабуринской рукой. Рука скользнула вверх по Светиному бедру, перебралась на талию, замерла на плече. – Не бойся, Белоснежка, я защитю тебя от всех кукушек.

Это по-детски наивное «защитю» вдруг одним махом смяло бастион Светиной добродетели. И рука, все еще поглаживающая ее плечо, и мускулистое бедро, каким-то непостижимым образом оказавшееся поверх ее ноги, и горячее дыхание с запахом двенадцати травок больше не казались чужими и наглыми…

Кукушка еще куковала, а они уже самозабвенно целовались под жарким, расшитым васильками одеялом. Неутомимой птице пришлось не один раз высунуться из часового нутра со своим сакраментальным «ку-ку», пока они наконец решили отдать должное сну на настоящей перине…

Утро началось странно: не с назойливого треньканья будильника, а с петушиного крика. Откуда в Москве петухи?..

Света потянулась, зевнула и открыла глаза. На низком беленом потолке плясали солнечные зайчики, расшитые занавески колыхал легкий ветерок, пахло чем-то вкусным, Сабурина рядом не оказалось. То есть его не было не просто рядом, а даже в комнате. Сердце испуганно сжалось, а потом взгляд остановился на часах с неугомонной кукушкой – часы показывали половину девятого утра. Драгоценное время уходит, а она дрыхнет! Света выбралась из-под одеяла, торопливо натянула одежду, застелила постель, вышла из комнаты.

У печи суетилась Тихоновна. Несмотря на вчерашние возлияния, выглядела бабушка бодро, если не сказать свежо.

– Проснулась, внучка! – Она широко улыбнулась. – Ну, как спалось на новом месте?

В вопросе не было никакого скрытого смысла, но Света все равно покраснела, вспоминая, как им с Сабуриным спалось.

– Спасибо, Тихоновна, замечательно, – сказала она и нисколько не погрешила против истины: ночь и в самом деле была замечательной.

– А то ж! – Бабушка взмахнула деревянной ложкой, которой разводила тесто для блинов. – Это ж вам не город, здесь воздух – дыши не хочу.

– А где, – Света осмотрелась, – где Са… мой муж?

– Так на дворе где-то. Может, умывается. Он сказал, что надо торопиться, да все жалел тебя будить.

Жалел будить… На душе стало легко и радостно. Раньше ее никто не жалел, даже в таких вот бытовых мелочах. Захотелось сию же минуту отыскать Сабурина, сказать что-нибудь незначительное, но такое, чтобы он сразу понял – как она ценит эту его заботу.

На дворе было свежо и солнечно, от вчерашней непогоды не осталось и следа. А она солнцезащитные очки дома забыла. Ладно, это не беда, им все равно скоро уезжать.

– …Арсений, да что ты, в самом деле?! – Голос Сабурина доносился из-за покосившегося сарайчика, Света невольно затаилась. – Да, я решил помочь той самой чокнутой девице! – Дышать вдруг стало больно. – А что ты хотел? Три тысячи баксов на дороге не валяются, и дурехи, готовые разбрасываться такими суммами, попадаются не каждый день. – Горло сжало что-то холодное и шипастое. Света прижалась затылком к влажной стене сарайчика. – Кто сказал, что я особо заинтересован?! Кем там можно заинтересоваться?! Просто у меня работа такая…

Дальше Света слушать не стала. А что слушать, если и так все ясно: и про чокнутую, и про три тысячи баксов, и про сабуринскую работу… Просто у него работа такая, специфическая, а она – дура! Ведь знала же, что все это из-за денег…

Обида душила, не давая вздохнуть полной грудью. Чтобы унять боль, Света зачерпнула из стоящего здесь же, на крылечке, ведра студеной воды и плеснула себе в лицо. Стало зябко и колко, сжимающие грудь тиски слегка разжались.

К тому моменту, когда Сабурин вернулся в дом, она уже успела взять себя в руки. Ей даже удалось улыбнуться, когда он, не стесняясь Тихоновны, по-хозяйски чмокнул ее в шею, и не врезать по его самодовольной небритой роже, когда, уже наедине, в полумраке сеней, он прижал ее к стене и облапил, как безмозглую деревенскую девку. Ничего, она все понимает – у него работа такая… Ей сейчас о другом надо подумать. О том, как она будет дальше одна со всем справляться. Времени в обрез, осталось меньше двух суток, а она еще ни на шаг не приблизилась к разгадке того, как можно найти эту проклятую Слезу ангела.

С Тихоновной они прощались как с родной. Старушка даже всплакнула, по очереди расцеловала их с Сабуриным, перекрестила на дорожку, махнула сухонькой ручкой вслед отъезжающей машине. Света немного полюбовалась окрестностями Зябровки, которые при свете дня выглядели вовсе не так уныло, как показалось вчера, и с легким душевным трепетом открыла ящик с документами.

– Не хочешь терять времени? – Голос Сабурина раздражал.

– Угу, – отвечать ему не было сил, – просмотрю по дороге…

Почерк был ей не знаком, но Света точно знала, что эти торопливые, сползающие вниз строки много лет назад написала ее мама…

«…Он был красив как бог. Никогда раньше я не встречала таких необычных мужчин. Волосы черные с благородной проседью – соль с перцем, небрежно длинные, блестящие. Подбородок такой, что невозможно отвести от него взгляд, – четко очерченный, решительный. Бледность, о которой в дамских романах пишут – аристократическая. А глаза, господи, что у него были за глаза!.. Мне трудно их описать, я их просто не помню. Помню только, что они какие-то необычные, заглядывающие на самое дно твоей души. Я тогда еще испугалась, что он все про меня поймет. Для человека с такими глазами не может быть никаких тайн…

Этот клиент оказался первым иностранцем в списке моих жертв. Раньше я работала с командированными, большей частью провинциальными лохами. Их мне было не жалко. Они, эти вонючие, потные мужики, урвавшие из семейного бюджета деньги на дорогую шлюху, не заслуживали снисхождения. Затрапезный гостиничный номер, продавленная кровать, сырое постельное белье, похотливые взгляды, слюнявые губы, жадные руки… С ними я никогда не спала. Призывные взгляды, обещание райского блаженства и пару капель клофелина в стакан дешевого пойла. Они отключались, так и не поняв, что происходит. Мне хватало времени, чтобы очистить их бумажники.

Этот мужчина был совсем другим. Он разговаривал по-русски почти безупречно, с едва уловимым, дразнящим французским акцентом. От него пахло дорогим одеколоном и деньгами. У него было много денег – я успела заглянуть в его бумажник, когда он расплачивался в ресторане. Но главное не акцент, не парфюм и не деньги: в нем чувствовалась какая-то тайна, что-то такое, что не позволяло назвать его жертвой, то, что делало его самого охотником.

Это казалось необычным, интриговало и выбивалось из привычного расклада вещей. Он пригласил меня к себе – единственный предсказуемый момент. Я была особенной, мимо меня не мог пройти ни один мужчина. Не прошел и этот француз…

Его люкс разительно отличался от тех номеров, в которых мне доводилось работать. Не было сырых простыней, дешевого пойла и мерзкого запаха порока. На столе стояли живые цветы, французское шампанское в серебряном ведерке, клубника со сливками – тогда я впервые попробовала клубнику со сливками. Тревожно мерцали медленно оплывающие свечи.

Он смотрел на меня так, как не смотрел раньше ни один мужчина. Я забыла цвет его глаз, но так и не смогла забыть, как он на меня смотрел, точно душу наизнанку выворачивал. И я решилась…

Он стал моим первым мужчиной. Смешно, я – прожженная бестия, клофелинщица и аферистка – умудрялась сохранять невинность в этом чертовом городе. Я зарабатывала умом и сноровкой, но никак не собственным телом. Хотя, надо думать, телом было бы безопаснее…

Он удивился – я точно это помню. Помню, как расширились его зрачки, как напряглась спина, а на влажный лоб упала длинная прядь волос. Но удивление длилось недолго, он принял мой дар как данность, тут он ничем не отличался от остальных мужиков. Нет, кое-чем отличался – он был щедрее.

До сих пор не могу забыть хруст пяти стодолларовых купюр, которые он положил на столик рядом с бутылкой шампанского. Помню, как что-то больно царапнуло кожу, когда мужчина хозяйским жестом погладил меня по щеке. Его равнодушное «мерси». Это «мерси» меня и добило. Не деньги, а лощеная аристократическая вежливость, не позволяющая говорить шлюхе, что она шлюха, но позволяющая предлагать ей деньги за ночь любви. С этого момента он перестал быть для меня мужчиной, а стал клиентом, очередной жертвой.

Дальше все произошло, как обычно: милая улыбка, трепетный взмах ресниц, и клофелин в бокале французского шампанского. А еще липкий страх, что он догадается. Не догадался, позволил превратить себя в беспомощную жертву.

Я забрала все, что показалось мне ценным: деньги, золотые запонки, прихватила даже флакон духов, тех самых, французских. На прощание я его поцеловала. Маленькая блажь оскорбленной женщины – прощальный поцелуй.

Я уже хотела уходить, когда увидела это – старинный перстень, крупный полупрозрачный камень в неброской, мне показалось, железной оправе. Может, самая обыкновенная дешевка, память о любимом дедушке, а может, что-то стоящее. Я плохо разбиралась в камнях, но точно знала, что этот камень мне нужен…

…Все люди совершают ошибки. Моя ошибка оказалась роковой. Я поняла это, когда убили Эльку, мою единственную подружку. Элька лежала посреди комнаты и казалась большой фарфоровой куклой – такой белой была ее кожа. Я так и не поняла, что ее убило, но точно знала, что это убийство и что связано оно со мной. Это произошло из-за перстня, который я, жадная идиотка, теперь носила, не снимая.

Я убралась из города в тот же день, месяц отсиживалась в Выборге, в дешевой съемной халупе. Мне понадобился месяц, чтобы понять, что с перстнем я не расстанусь ни за что на свете, пусть из-за него убьют хоть десять Элек, что отныне я его хозяйка и его рабыня. Была и еще одна новость – забеременеть можно от разового случайного секса. Я решила, что это плата за перстень, и не стала делать аборт…

…Отец меня осудил, но позволил вернуться. Я была его единственным ребенком, он не мог поступить иначе. Он же не знал, что девочка изменилась…

…Они пожирали меня, высасывали все соки: камень, который с каждым днем становился все ярче, все живее, и существо, которое росло в моем животе. Камень я боготворила, а существо ненавидела. Когда оно родилось, ничего не изменилось. Нет, стало только хуже. Это была девочка, уродливая, непохожая ни на меня, ни на своего отца. Орущая дни напролет кукла с кроличьими глазами, прозрачной кожей и белыми волосами. Я отказалась кормить ее грудью, я вообще отказалась брать ее на руки. Если бы не отец, я бы оставила ее в роддоме. Но он настоял, и мне приходилось делать вид, что я нормальная мать. Пеленки, распашонки, молочные смеси… Как же я ненавидела ее! С каждым днем все сильнее. Я даже знала причину своей ненависти – ревность. Камень любил этого белобрысого заморыша больше, чем меня. Я чувствовала его любовь кожей, видела, как камень наливается жизнью и воркует, как только я приближаюсь к дочери. Честное слово, он пел ей колыбельные. Он пел, а мое бедное тело корчилось в судорогах.

Говорят, есть вещи, которые сами выбирают себе хозяина. Теперь я верю, что это правда. Камень сделал свой выбор и сейчас методично избавлялся от меня – случайной владелицы. Я противилась этому как могла. Я все еще надеялась и даже решилась на убийство…

Я стояла над детской кроваткой с подушкой в руках. Прижать подушку, досчитать до ста – это будет легко…

Камень мне не позволил.

Теперь я знаю – его нельзя украсть или отобрать силой. Он обязательно отомстит. Он уже придумал наказание за ослушание…

Мне не страшно. Наоборот, без перстня с каждой минутой становится все легче. Смерть – это освобождение, я хочу умереть. Осталось только решить как…»

Рене де Берни. Прованс. Зима 1100 г.

– Значит, все-таки вернулся, – Гуго недобро улыбается и салютует мне кубком. В кубке плещется вовсе не вино, я это точно знаю. – А у нас здесь, как видишь, перемены, – его костлявая лапа по-хозяйски ложится на плечо Клер.

Клер вздрагивает, смотрит на меня с обреченностью приговоренного к смертной казни. Она изменилась, моя маленькая девочка: со щечек исчез румянец, теперь они бледные и запавшие, в некогда васильковых глазах тусклым пламенем горит какое-то незнакомое, мутное чувство, губы скорбно поджаты, роскошные волосы убраны под строгий чепец, а тонкие руки беспомощными птицами лежат на огромном животе.

– Видишь, – Гуго ловит мой взгляд, – ждем первенца. Два года господь детей не давал. Я уже было начал волноваться, а потом заметил, что уж больно часто моя дражайшая супруга наведывается в Лисий лес к старой ведьме.

От этих слов Клер съеживается, а я вижу, как похожие на орлиные когти пальцы Гуго впиваются в ее худенькое плечо. В моей душе закипает ярость, та, что позволила мне выжить сначала у стен Антиохии, а потом еще в доброй сотне стычек.

– От бремени избавлялась, – свободной рукой Гуго сжимает подбородок Клер и всматривается в ее безучастное лицо, – думала, я не узнаю, хотела лишить меня наследника.

Его когти оставляют на нежной коже красные следы. Чтобы не убить брата на месте, прячу руки под стол, нервно верчу на пальце перстень. Перстень нагревается, я чувствую, как мечется моя жизнь, заключенная в камне.

– Но Гуго не проведешь, посадил ее под замок, и вот, гляди-ка – случилось чудо, моя бесплодная женушка понесла, – рука-лапа с плеча Клер спускается на ее живот.

Я уже знаю, что убью этого зверя. Двоим нам не ужиться, а уезжать из замка я не собираюсь.

– А ты изменился, Рене, – Гуго понимающе улыбается, – стал настоящим воином в этой своей Палестине. Я даже начинаю тебе завидовать. Небось золота награбил немерено. Хватит, чтобы купить новый замок?

Золота хватит, но я предпочитаю промолчать, смотрю только на Клер, пытаясь поймать ее ускользающий взгляд, ободрить, дать понять, что больше никогда ее не оставлю.

– Жаль, что отец тебя не дождался, – Гуго впивается острыми зубами в сочащуюся жиром свиную ляжку.

– От чего он умер?

– От чего? От того же, от чего умрем все мы, – брат хмурится и тянется за кубком. – Отец умер от жажды. Не захотел последовать моему совету, слушал этого дурака аббата Алануса, верил в вечное спасение – вот и прибрал Господь его грешную душу.

Он делает жадный глоток и нарочно не стирает с губ густую, точно молодой мед, кровь. Клер бледнеет еще сильнее и пытается отстраниться. Луи, прислуживающий нам за столом, торопливо крестится, бормочет что-то себе под нос.

– Мне кажется, твоей супруге, – слова даются с трудом, язык не поворачивается назвать Клер его супругой, – не интересен наш разговор. Уже поздно, пусть она идет спать.

– Ты прав, брат, брюхатым бабам нужно побольше отдыхать, – Гуго участливо улыбается, а в глазах его плещется безумие, цветом похожее на кровь в его бокале. – Можешь идти, жена, – он убирает руку с живота Клер, и та, ни на кого не глядя, неуклюже выбирается из-за стола.

«Я убью тебя, Гуго де Берни, – мысленно обещаю я брату. – Видит Бог, я тебя убью…»

Комната стылая и сырая, огонь в камине не справляется с холодом, гобелены на стенах колышутся от сквозняков, рука, сжимающая под одеялом меч, ледяная. Я давно привык спать с оружием, еще со времен Антиохии.

Гуго придет, я кожей ощущаю его ненависть и его нетерпение, помню жадный взгляд, направленный на перстень. Брат такой же, как я, он чувствует исходящую от камня силу и непременно захочет его отнять. Он придет, я знаю и жду…

Когда дверь бесшумно отворяется, огонь в камине уже едва горит. Сквозь ресницы наблюдаю за приближающейся тенью. Ноздри ловят горько-соленый запах крови, рот наполняется слюной и такой же соленой горечью – это зверь, дремлющий во мне, рвется наружу. Перстень недовольно ворчит, и наваждение исчезает. Тень соскальзывает со стены, приближается, запах становится невыносимым.

Пора!

Клинок с привычной легкостью входит в человеческую плоть. Нажимаю на рукоять сильнее, открываю глаза. Лицо Гуго совсем близко, в бесцветном взгляде – детское удивление, крапленную болезнью кожу заливает смертельная бледность, кинжал со звоном падает на каменные плиты.

– Ублюдок…

Не хочу слышать, отталкиваю от себя умирающее тело, набрасываю на плечи плащ, выхожу на замковую стену.

Над головой звезды: колючие, чужие. Камень пьет их холодный свет, а я чувствую его бесконечную, веками копившуюся усталость. Камень – хозяин и пленник, он мечтает о свободе так же сильно, как мы, человечки, мечтаем о бессмертии…

Повинуясь порыву, снимаю перстень с пальца. Размахнуться со всей силы, швырнуть камень в черноту, освободить…

Не могу. Я слишком слаб, чтобы стать освободителем, хотя точно знаю, что рано или поздно час расплаты наступит. За чудеса нужно платить…

Сабурин

Что-то его беспокоило. Сабурин еще не до конца разобрался, что именно, но отчетливо понимал, что беспокойство связано с Белоснежкой. Может, это оттого, что первый раз в жизни он пренебрег собственными же правилами, вступив в связь с клиенткой. Так ведь, чего греха таить, он с самого первого дня не мог относиться к Белоснежке как к клиентке, с привычной профессиональной отстраненностью. Минувшая ночь – лучшее тому подтверждение. Сам того не ведая, он давно уже все решил. В том смысле, что будет помогать ей просто так, бескорыстно, что пойдет до конца, чтобы разобраться во всей этой чертовщине и защитить Белоснежку от любой нечисти. Вот именно – защитить. Раньше ему никогда и никого не хотелось защищать. Ну разве что Арсения. С Арсением все ясно, он друг, человек сложный, обидчивый, но понятный. А Белоснежка для него до сих пор, даже после минувшей ночи, терра инкогнита.

Терра инкогнита смотрела прямо перед собой, сжимая в пальцах пожелтевшую от времени фотографию. На фотографии – очень красивая молодая женщина курит тонкую сигаретку и улыбается кому-то за кадром. Скорее всего, это и есть Белоснежкина мама. А они чем-то похожи. Кажется, в деталях больше отличий, чем сходства, но общее впечатление… В обеих какая-то загадка и надлом. Пожалуй, в женщине на фото надлом этот чуть более заметен, хотя сколько ей тут – лет двадцать пять? Разве это возраст для такого вот физически ощутимого отчаяния? И Белоснежка молчит, за всю дорогу ни единого словечка.

– Нашла что-нибудь интересное?

– Что? – Она встрепенулась, оторвала взгляд от дороги, посмотрела на Сабурина. В прозрачных глазах больше не было снежинок, в них бушевала настоящая буря, кружились снежные смерчи.

Сабурин поежился.

– Я спрашиваю, удалось ли тебе найти что-нибудь важное?

– Ничего, – она спрятала фотографию в сундучок и захлопнула крышку. – Прочла дневник мамы, но там нет ни слова о Слезе ангела.

– На фотографии она?

– Она.

– Красивая.

– Да, красивая, – голос Белоснежки неожиданно дрогнул. Сабурину на мгновение показалось, что она сейчас расплачется.

Не расплакалась, наоборот, улыбнулась. Сильная девочка, умеет держать удар. Ничего, они что-нибудь придумают, у них еще есть время.

– Белоснежка, – он коснулся выбившейся из-под кепки прядки волос.

– Да? – Смерчи исчезли из ее глаз, но и снежинок там больше не было. Только непривычная, пугающая пустота.

– Мы с этим разберемся. Ты, главное, не бойся.

– Я не боюсь. Следи за дорогой, пожалуйста.

Обратный путь занял едва ли не в два раза меньше времени. Вот и верь после этого дорожным картам. Сабурин вел машину, изредка посматривая на дремлющую Белоснежку, и пытался выстроить план дальнейших действий. План все никак не выстраивался. В голову лезли воспоминания: кукование неугомонной механической птицы, белое тонкое тело, в лунном свете кажущееся полупрозрачным, собственное нетерпение, дыхание – одно на двоих… Черт, он становится романтиком, а излишняя сентиментальность вредит работе. Как там в песне? «Первым делом, первым делом самолеты! Ну а девушки, а девушки потом…» Если оставить за скобками безусловно приятную романтическую составляющую прошлого дня, то можно с чистой совестью сказать, что в плане получения информации половину отведенного князем времени они благополучно профукали. И, если довериться профессиональной интуиции, то начинать надо не с поиска камешка, а со сбора информации.

Придется подключать к делу Арсения. То-то он обрадуется! Друг ревнив и обидчив, а еще дьявольски прозорлив. Он раскусил опасность, которую таило в себе знакомство с Белоснежкой, едва ли не с первой встречи. Девчонка для него – угроза благополучию, разрушительница крепкой мужской дружбы, разлучница. У Арсения никого, кроме него, Сабурина, нет, в своем вынужденном затворничестве он эгоистичен. Он запросто может отказаться помогать. Утренний звонок – наглядное тому подтверждение.

Вспоминать разговор было неприятно, пришлось врать и изворачиваться, пришлось даже назвать Белоснежку идиоткой. И как только язык не отсох… А все ради вшивой дипломатии, ради того, чтобы сохранить хрупкую веру друга в то, что с появлением Белоснежки в их жизни ничего не изменилось, и заставить его работать. Ничего, потом, когда с этой дурно пахнущей историей будет покончено, Сабурин все Арсению объяснит. Друг обидчив, но отходчив. Конечно, Белоснежке никогда не стать его любимицей, но на нейтралитет все-таки можно надеяться. Главное – Арсений пообещал порыться в Сети и поискать информацию, хоть каким-то боком касающуюся резвящейся на территории Москвы и Подмосковья вампирской банды, а заодно и секты отследить, сатанистов там всяких. Еще Мишке неплохо бы позвонить, поспрошать о новостях. Может, тоже что интересное удастся узнать. В общем, дел невпроворот, только успевай вертеться.

К его намерению отлучиться «часика на два-три» Белоснежка отнеслась спокойно, если не сказать равнодушно. Сабурина даже задело это ее равнодушие. Он старается, из кожи вон лезет, а она никак на это не реагирует. Хоть бы поцеловала своего рыцаря на дорожку. Не поцеловала, махнула ручкой на прощание и опять принялась рыться в старых фотографиях. А что рыться-то? Сама же сказала, что нет там ничего интересного…

Арсений встретил его обиженным молчанием, забрал пакеты с провиантом и укатил на кухню. Силантия нигде не было видно, наверное, ушел по своим кошачьим делам. Сабурин прошел в комнату, придвинул стул к работающему компьютеру.

– Сутки из-за тебя не сплю, – послышался за спиной недовольный голос друга, – горы хлама уже перелопатил.

– Нашел что-нибудь? – Сабурин подвинулся, давая Арсению возможность пристроить инвалидное кресло перед монитором.

– Как сказать, – друг щелкнул мышкой, – тебе информацию официальную или неофициальную?

– Мне всю.

– Тогда начнем с официальной. Два месяца назад неизвестные напали на станцию переливания крови. Угадай, что сперли?

– Кровь?

– Кровь, эритроцитарную массу.

– Много сперли?

– Об этом в официальных источниках ни слова, написано только, что ущерб станции нанесен весьма значительный.

– Думаешь, наши вампиры? – Сабурин рассеянно поскреб щетину. – Если наши, то они какие-то гуманисты, донорской кровью промышляют.

– Были гуманистами, – Арсений недобро усмехнулся. – Да только, похоже, консервы им не очень-то понравились. Вот, смотри. – На экране развернулась фотография светловолосой девушки, обнаженной, однозначно мертвой, бледной до синевы. – У меня таких фоток еще семь штук. Способ убийства одинаковый – почти полное обескровливание.

– Где взял? – Сабурин посмотрел на друга со смесью удивления и уважения.

– Неважно, – отмахнулся тот. – Базу кое-какую взломал.

– А сопроводиловка к этой базе была?

– Была. Можешь потом сам почитать, а пока я в двух словах расскажу. Значит, девушки начали пропадать два месяца назад. Одна неделя – одна девушка. Тела находили всегда в разных местах, так что никакой привязки к конкретному району нет.

– Но всегда в Подмосковье? – уточнил Сабурин.

– В Подмосковье. Помимо раны на шее, которая во всех случаях и послужила причиной смерти, имеются еще следы от внутривенных уколов.

– Им что-то кололи?

– Скорее, наоборот, – Арсений поморщился. – Из них выкачивали кровь. Так сказать, порциями. Крови хватало на неделю, а потом приходилось искать нового донора.

– Погоди! – Сабурин в нетерпении подался вперед. – В сводках упоминалось только пять девушек. Откуда еще три?

– Это свежие, найденные за два последних дня. Думаю, о них пресса пока не пронюхала. Кстати, девушек на самом деле не восемь, а всего лишь семь.

– Не понял.

– Вот эту, – картинка на экране сменилась, – первый раз нашли в конце прошлой недели, потом тело из криминалистической лаборатории исчезло, а вчера снова обнаружилось в каком-то лесу.

Девушку на фото Сабурин никогда не видел, но был уверен, что это Ритка, подружка Белоснежки, та самая, превратившаяся в вампиршу. Выходит, не превратившаяся. Если судить по фотографии, барышня мертва не первый день, уже видны следы разложения. Чертовщина какая-то. Что там про вампиров говорят: что они не живые, не мертвые? И кто это ее так? Свои, что ли?..

– С официальными источниками все? – спросил он Арсения.

– Есть еще кое-что. Между прочим, пришлось потрудиться. Помониторил я тут ситуацию с вампирами и знаешь что обнаружил? Во Франции, в Провансе, примерно год назад происходила такая же петрушка. Ну, с девчонками молоденькими… Только расклад тогда был несколько иной: один месяц – одно тело. А примерно четыре месяца назад все вдруг затихло. Ваш вывод, Холмс?

– Считаешь, это наши вампиры резвились?

– Граф Дракула сменил прописку! – Арсений хлопнул ладонями по подлокотнику своего кресла.

– Граф Дракула вроде бы из Трансильвании, а не из Прованса. Да и наш упырь себя князем величает.

– Ну, князь еще покруче графа будет. Интересно, чего он к нам-то приперся?

Чего приперся? А вот тут, пожалуй, все понятно. Приперся за Слезой ангела, которую у него много лет назад стащила Белоснежкина маман. Кстати, смена климата не пошла этому уроду на пользу: судя по количеству трупов, аппетиты у него выросли. Вот черт, во что же они вляпались?

– В неофициальных источниках что-нибудь интересное есть? – спросил Сабурин.

– Немного, в основном по мелочам. Активировались местные отморозки, ну там, сатанисты, чернокнижники всякие. На своих форумах в один голос бубнят о пришествии князя тьмы.

– Прямо князя тьмы?! Высоко мужик замахнулся, – Сабурин поморщился. – Ну и что, кто-нибудь из них этого князя воочию видел?

Арсений пожал плечами:

– Разное пишут, но, по-моему, все брехня. Не станет князь тьмы со всякой шушерой знаться. Если, конечно, он вообще существует.

– Думаешь, девочек тень отца Гамлета убивает?

– Не тень, а банда отморозков. Один человек, даже если это и не совсем человек, тут не управится. Знаешь, как за ним следы хорошо подчищают? Даже на тех же самых сатанистских форумах упоминания о князе модерируются.

– Что значит модерируются?

– А то и значит, что стоит какому-нибудь оккультному выродку сболтнуть что-нибудь лишнее, как его сообщение почти сразу же удаляется администрацией сайта. Так что на первый взгляд там тишь да гладь, никакой информационной волны, никакого князя тьмы.

– Но ты-то про князя откуда-то узнал.

– Узнал, – Арсений кивнул, – кое-чего взломал, кое-где подольше посидел, в чатах покрутился, вот и собралась информация. Только понимаешь, Бурый, информация-то пустая, никакой конкретики. Даже то, что мне удалось нарыть, больше похоже на сплетни. Зацепиться не за что.

– А модераторы? – спросил Сабурин. – Кто-то же дал отмашку администрации этих оккультных сайтов сообщения особо ретивых адептов подтирать.

– Кто-то дал, но выйти на этого «кого-то» практически невозможно. Я еще с грехом пополам попробую выцепить кого-нибудь из модераторов или обычных пользователей, но и на это уйдет уйма времени.

– Времени у нас как раз и нет.

– Да и не факт, что простая сошка будет знать что-то важное. Так, слышал звон, но не знаю, где он… А тебе и этой твоей белобрысой, – в голосе Арсения зазвучали ревнивые нотки, – удалось что-либо узнать?

– Нашли кое-какие записи ее матери. Белоснежка их просмотрела, сказала, что там нет ничего интересного.

– Белоснежка просмотрела?

– Ну, клиентка… – Сабурин смутился.

– А ты теперь всех клиенток такими ласковыми прозвищами награждаешь?

Ну что тут поделать?! Как объяснить категоричному и упертому Арсению, что, помимо мужской дружбы, в жизни мужчины бывают еще и другие интересы? То есть, с точки зрения физиологии, объяснить-то как раз можно, но ведь то, что происходит между ним и Белоснежкой, – это не одна только физиология. У него не было времени анализировать, что же это такое на самом деле, но то, что обычные инстинкты тут ни при чем, – это сто процентов…

– Не всех, – Сабурин, побарабанив пальцами по столу, с вызовом посмотрел на друга.

– Я так и знал, – Арсений поморщился. – Рано или поздно это должно было случиться.

– Что – это?

– То, от чего у мужиков крышу сносит, любовь эта долбаная!

– Любовь? При чем тут любовь?

– Бурый, вот только не надо мне зубы заговаривать! Я ведь не на Луне живу. Понимаю кое-что, книжки умные почитываю на досуге.

– И что там – в твоих книжках?

– А там много чего про таких вот идиотов, как ты, понаписано. Причины, симптомы – все сходится.

– А как это лечится, там написано? – Сабурин едва заметно улыбнулся.

– Лечится тяжело и долго. И вообще, возможны рецидивы, – Арсений обреченно махнул рукой, – вплоть до разрушения ядра личности.

– Так, может, не стоит и пытаться? Как же я без ядра? – Сабурин похлопал друга по спине.

– Ты из-за этой девицы не то что без ядра, ты без башки можешь остаться! – вскинулся Арсений. – У тебя уже разжижение мозгов началось. Вот скажи на милость, почему ты ей на слово поверил, что в записях нет ничего интересного? Почему сам все не перепроверил? Ты же бывший опер!

А ведь друг прав: не перепроверил, даже не попытался. И Белоснежка всю дорогу как-то странно себя вела… Ой, идиот!..

– Мне пора! – Сабурин резко встал. – Я тебе попозже отзвонюсь.

– Отзвонится он, как же, – хмыкнул Арсений, а потом сказал уже совершенно другим, озабоченным, тоном: – Бурый, флэшку забери! Я тебе на нее всю информацию скинул! И осторожнее там со своей Белоснежкой, не нарвитесь на злобных гномов!..

…Ее не было дома! Ни ее, ни вещей, ни сундучка с документами. Зато на кухонном столе, прижатые сахарницей, лежали три тысячи баксов – плата за услуги…

Рене де Берни. Прованс. 1118 г.

За все нужно платить, человеческое счастье не может длиться вечно. Мое счастье длилось восемнадцать лет и закончилось со смертью моей ненаглядной жены.

Ноябрьский снег падает на могильный холмик, укрывая последнее пристанище Клер белым саваном. В небе кружит воронье. Кружит, но молчит, словно чувствует мою боль и нерешительность. Я знаю, что смерть Клер – это плата за мои грехи, за желание во что бы то ни стало иметь наследника.

Арман не считается. Этот волчонок не мой сын, он сын Гуго, и этим все сказано. Если бы не Клер, ублюдок ни на минуту не задержался бы в замке, но спорить с материнским сердцем бесполезно, и я смирился. Смирился, но с каждым годом все отчетливее понимал, как сильно мне хочется своего собственного сына, плоть от плоти, кровь от крови. Первенца, наследника, которому я смогу передать перстень.

Я хотел сына, а Клер никак не могла понести. Бедная моя девочка, она слишком долго страдала, так долго, что разучилась радоваться жизни, стала тенью от себя прежней. Видит бог, я пытался ее излечить. Лучшие лекари, лучшие лекарства, даже снадобья ведьмы из Лисьего леса. Тщетно, погаснувшая однажды свеча не желала разгораться вновь.

А потом случилось чудо. Я не сразу понял, что оно случилось, думал, что это продолжение той самой неизлечимой болезни, пока однажды Клер не призналась, что ждет ребенка. Чудо новой жизни зажгло в моей душе надежду, заставило поверить в дарованное наконец прощение.

Мой первенец родился в срок, крепкий, горластый, жадный до жизни, а моя любимая жена ушла… навсегда. Мне остались только припорошенный снегом холмик кладбищенской земли и боль воспоминаний.

Холодно, северный ветер забирается под плащ, шершавым языком облизывает щеки. Не могу заставить себя уйти, падаю на колени, молю Клер о прощении. Снегопад усиливается, за серой пеленой мне чудится женский смех. Я не слышал, как смеется Клер, больше двадцати лет, я почти забыл…

В библиотеке темно, свет от зажженного камина не в силах разогнать тени. А горящей на столе свечи хватает только на то, чтобы осветить лист бумаги, измаранный неровным почерком: чтобы забыться и обмануть бессонницу, я опять взялся за дневник. На сердце неспокойно, в завываниях ветра чудятся голоса. Клер, Гуго, Одноглазый Жан… Их душам неведом покой. Все из-за меня.

Порыв ветра гасит свечу, перстень светится в темноте недобрым багряным светом. Упрекает, предупреждает? Сколько лет он со мной, а я так и не научился его понимать. Единственное, что знаю доподлинно, это то, что, если я желаю счастья своему любимому мальчику, рано или поздно с перстнем придется расстаться. Мне почти сорок, в запасе еще восемнадцать лет до того момента, как мальчику понадобится помощь камня. Мысли о сыне выводят меня из полудремы-полузабытья. Надо посмотреть, как он, убедиться, что с ним все хорошо.

В галерее гуляют тени и сквозняки. Шаги тонут в стариковских стонах спящего замка. Я научился ходить бесшумно, как призрак. Из-под двери детской пробивается тонкая полоска света. Я запретил кормилице гасить на ночь свечи в комнате своего сына и строго велел присматривать за огнем в камине. Мальчику должно быть светло и уютно. Я делаю все, чтобы в его жизни не было теней и сквозняков.

Не хочу будить сына, поэтому приоткрываю дверь осторожно, бесшумно. Кормилица плохо справляется со своей работой – в детскую прокралась тень. Она нависает над колыбелью, раскачивается из стороны в сторону, что-то шепчет. У тени лицо Армана и кинжал Гуго. Тень пришла отнять моего мальчика.

Перстень обжигает палец, торопит, подталкивает. Я делаю шаг. У меня нет с собой оружия, но я справлюсь. Пальцы сжимаются на тощей шее пасынка и оттаскивают его от колыбели.

– Ненавижу! – Арман смотрит на меня глазами Гуго, скалит зубы в предсмертной усмешке. Мерзкое отродье…

Смотреть, как в чужих глазах гаснет пламя жизни, не страшно и не интересно. Сколько раз я уже видел такое? Скольких врагов и друзей проводил в мир иной? Чтобы бояться, нужна душа, а у меня ее нет. Я бездушный. Я отдал душу камню и пообещал ему своего новорожденного сына. Когда-нибудь камень устанет быть слугой рода де Берни и найдет себе нового хозяина-раба. Когда-нибудь…

Избранница

Знания умножают печали…

Сегодня Света на собственной шкуре убедилась в правдивости этого изречения. Теперь она понимала, почему дед с такой неохотой говорил о маме: оберегал ее, Свету, от лишних знаний. Это страшно – то, что она прочла в старом дневнике. Страшно со всех точек зрения. Оказывается, она с самого начала никому не была нужна, она оказалась жертвой, принесенной в угоду проклятому перстню. Вот вам правда номер один. Родная мама ненавидела ее так сильно, что хотела убить.

А ведь есть еще и правда номер два. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сопоставить факты и понять, что таинственный князь и француз из маминого прошлого – это один и тот же человек, настоящий хозяин перстня и ее, Светин, биологический отец. Господи, помоги… Ее отец – чудовище…

Нет, она не будет об этом думать. Во всяком случае, не сейчас. Сейчас самое время подумать о главном. Она знает, где искать Слезу ангела. Света видела ее едва ли не каждый день на протяжении всей своей жизни, видела, но не обращала внимания. Только сегодня, после прочтения маминого дневника, все встало на свои места. Надо спешить, может быть, еще есть шанс что-то исправить.

Руки дрожали, когда Света отсчитывала стодолларовые купюры – обещанную Сабурину плату. Ей больше не нужна его помощь, дальше она справится своими силами. А он – правда номер четыре – пусть валит ко всем чертям!

На стене возле двери опять красовалась гадкая надпись. Света мазнула по ней равнодушным взглядом и вставила ключ в замочную скважину. В квартире все еще пахло сыростью и побелкой, на полу и стенах виднелись грязные разводы, но теперь это мало ее волновало. Она здесь ненадолго, ей нужно забрать одну вещь, и можно уходить.

Где же?! Света обошла квартиру, вспоминая, когда держала это в руках последний раз. Получалось, что не так давно, всего пару дней назад, как раз в ночь визита мертвой Ритки.

Дедова трость! В ту ночь Света барабанила тростью по батареям. Барабанила, а потом что? Куда трость могла деться потом? На привычном месте ее нет, в комнате и на кухне тоже. По спине пополз липкий холод – а что, если трость не найдется? Нет, этого не может быть! Надо только поднапрячься и вспомнить.

Света вспомнила. Это было даже не воспоминание, а скорее догадка. Тяжелый комод в прихожей поддался с неохотой. Удивительно, что той страшной ночью ей удалось сдвинуть его с места, и не просто сдвинуть, а дотолкать до двери. Дедова трость лежала на полу за комодом. От облегчения закружилась голова – нашла!

Трость была необыкновенной. Света помнила ее еще с раннего детства, дед с ней практически никогда не расставался. Твердое, как камень, блестящее дерево, серебряный набалдашник. Света совершенно случайно узнала, что набалдашник с секретом: однажды, еще крошкой, она играла тростью и нечаянно нажала на какую-то пружинку… Под куполом из черненого серебра скрывалось маленькое чудо – полупрозрачный камень. Камень был теплый на ощупь и озорно подмигивал Свете гладким боком.

Дед, заставший внучку на месте преступления, очень сильно разозлился. Так сильно, что впервые в жизни поднял на нее руку. Было больно и обидно, а еще очень грустно из-за того, что ее лишили возможности смотреть на удивительный камень. Потом Света еще несколько раз пыталась добраться до трости, но дед всегда оказывался настороже. Со временем случившееся почти стерлось из памяти. Даже после смерти деда, когда трость оказалась в полном Светином распоряжении, она ни разу не вспомнила о камне. Не вспомнила бы и сейчас, если бы не записки матери…

Влажные пальцы скользили по холодному металлу набалдашника, ощупывали, изучали. Если она смогла открыть тайник, будучи ребенком, то сможет и сейчас. Едва слышный щелчок заставил Свету вздрогнуть.

Камень выглядел точно так же, как и в далеком прошлом. Как она вообще могла забыть о нем?! Он был похож на рождественский хрустальный шар, только вместо бутафорских снежинок в нем кружились серебристые искры: сначала по часовой стрелке, потом против. Их неспешное кружение успокаивало, убаюкивало. Прогоняя наваждение, Света зажмурилась, затрясла головой.

Теперь она понимала свою маму. Бедная мамочка – кто бы мог пройти мимо такого чуда? И деда понимала тоже. Но дед оказался осторожнее. Да, он был не в силах расстаться с камнем – может, его держали вот эти волшебные искорки, а может, память о единственной дочери, – но он сумел себя обезопасить, упрятав камень в серебряную ловушку. Пришло ее, Светино, время…

Это было похоже на кощунство – то, что Света собиралась сделать, но у нее не оставалось другого выхода. Трость слишком заметна и громоздка, а ей нужен только камень. На то, чтобы разжать крепления, ушло минут десять, камень выскользнул из своего серебряного ложа, удобно улегся в Светиной ладони. Теперь, лишенный обрамления, он и в самом деле походил на слезу. Если ангелы и плачут, то вот такими слезами…

Кофе был горячим и крепким. Света пила его маленькими глотками и не сводила взгляда с лежащего на столе мобильника. Она знала, что делать дальше. Оставались еще сутки, но зачем медлить, когда вот она – Слеза ангела, маленькое искристое чудо? Сейчас она допьет кофе, соберется с духом и позвонит…

Пальцы дрожали, когда Света набирала Риткин номер.

– Я ждал твоего звонка, Клер, – голос, как черный бархат, плотный, обволакивающий. Голос из ее сна. Это не Ритка, это он – князь…

– Я нашла, – в горле сухо и колко, выпитый кофе не помог. – Слеза ангела у меня.

– Очень хорошо, – бархат чужого голоса стал еще плотнее. – Ты должна отдать ее мне.

– Где мне тебя найти?

– За тобой заедут. Через десять минут.

– Подожди! Мне нужны гарантии.

– Гарантии?..

– Антидот для Ивана.

– А, это… Пустое, Клер, глупый мальчишка не стоит твоей заботы.

– Я сказала – антидот, – ей хотелось кричать, но она сдерживалась из последних сил. – Либо твои люди привозят Ивану противоядие, либо…

– Либо что? – Голос больше не был бархатным, он шуршал как линялая змеиная кожа.

– Я избавлюсь от камня! Это просто, достаточно спустить его в канализацию.

– Ты не посмеешь!

– Посмею! Мне нечего терять.

– Всегда есть, что терять. Поверь мне, Клер.

– Верю, но ты потеряешь гораздо больше. Камень нельзя забрать силой, ты это знаешь.

Света блефовала. Записки полусумасшедшей женщины – еще не доказательство. Но, с другой стороны, Свету запугивали, мучили ее друзей, ставили условия, но ни разу не попытались оказать сколь-либо ощутимого физического давления. Почему? Ведь это намного проще: боль выдержит далеко не каждый, и она не исключение. Родственные связи можно смело оставить за рамками. Между ней и князем нет и не может быть ничего общего, возможно, он даже не догадывается о том, что она его дочь. Ему нужен перстень, и она единственная, кто в силах ему помочь. Если согласится…

– Хорошо, – голос-шелест сделался нетерпеливым, – обещаю оставить твоего друга в покое.

Князь не врал, каким-то шестым чувством Света знала, что он сдержит обещание. Камень, зажатый в ладони, был надежнее любого детектора лжи. Ивану больше ничто не угрожает, а вот что ждет ее?..

В дверь позвонили ровно через десять минут. Света открыла, не спрашивая, кто там. На пороге стоял мужчина. Она помнила его. Помнила красные луны в провалах глазниц и холодные пальцы на своей шее… Сегодня на госте не было балахона. Вместо него – деловой костюм, модный галстук, начищенные до зеркального блеска туфли. И глаза самые обыкновенные: глубоко посаженные, темно-карие, на фоне бледной кожи кажущиеся черными.

– Князь послал меня за вами, Клер, – тонкие губы раздвинулись в вежливой улыбке, обнажая два ряда крепких зубов. Никаких вампирских клыков, все очень пристойно.

– Я готова, – камень в ладони нагрелся чуть сильнее – почувствовал ее страх.

На улице было уже темно, Света и не заметила, как наступил поздний вечер.

– Нам сюда, – посланец князя взмахнул рукой, и в темноте желтыми звериными глазами зажглись фары.

Теперь она знала, как выглядит бэтмен-мобиль, так впечатливший бедную Ритку. Машина припадала к земле и нетерпеливо порыкивала, ее красное кожаное нутро пахло дорогим табаком и еще чем-то незнакомым. Света села на переднее сиденье и закрыла глаза. Выбор сделан, бояться уже поздно…

Дорога черной змеей ныряла под колеса бэтмен-мобиля. О лобовое стекло бились мотыльки и мелкие пичужки. Скорость… это все из-за скорости. На спидометре больше ста шестидесяти. Ее спутник – или конвоир? – не сводил взгляда с дороги, тонкие, аристократические руки крепко сжимали руль. На среднем пальце правой руки перстень, похожий на коготь. Вот чем он ее поцарапал тогда на аллее.

Обитель зла стояла на берегу реки. Ничего особенного, самое обычное загородное имение: кованые ворота, кирпичный забор с выглядывающей из-за него красной черепичной крышей. Ворота бесшумно открылись, пропуская бэтмен-мобиль во двор. Двор тоже самый обычный, только очень большой: заасфальтированная площадка для машин, гараж, хозпостройки, в центре приземистое, одноэтажное здание – сам дом. Все окна забраны металлическими рольставнями, поэтому понять, горит ли внутри свет, невозможно.

– Князь ждет вас, Клер, – глаза ее спутника сверкнули недобрым огнем. Или ей это почудилось?..

Изнутри дом был больше, чем снаружи. В просторном холле гуляло эхо, скудный свет настенных светильников даже не пытался разогнать густые тени. Тени копошились по углам, шуршали, переговаривались. От страха ладони взмокли, камень сделался прохладным и скользким, но Света не решалась переложить его в карман, боясь, что, если выпустит камень, паника, и без того близкая, накроет ее с головой.

– Нам сюда, – ее спутник пошарил рукой в темноте, и тени бросились врассыпную, напуганные тонкой полоской света, просочившейся из-за приоткрывшейся двери. – Прошу! – Мужчина склонился в шутовском поклоне, пропуская Свету вперед.

Сразу за дверью начиналась лестница, крутые ступени вели вниз – в подвал. Ей не хотелось в подвал. Даже воздух здесь, казалось, был гуще и холоднее, а свежеоштукатуренные стены и современные светильники выглядели куда более зловеще, чем царящий в холле полумрак. На плечо легла тяжелая рука, перстень-коготь предупреждающе царапнул шею.

– Поторопитесь, Клер…

Чтобы справиться со страхом, Света начала считать ступени. На сто тринадцатой лестница уперлась в тяжелую дубовую дверь.

– Дальше вы пойдете одна…

За дверью была густая, беспросветная тьма. Паника стиснула горло стальными пальцами, взъерошила волосы холодным дыханием, выбила из легких остатки воздуха. Ладонь, судорожно сжимавшая камень, разжалась, выпуская на свободу хоровод серебристых искр.

– …Вот ты и пришла, Клер, – голос, такой же глухой и плотный, как окружающая темнота, спугнул искры. – Рад тебя видеть, девочка.

От внезапно вспыхнувшего пламени глазам стало больно, Света зажмурилась…

Князь

Вот он – мой камень, мое спасение! Сияет и переливается на вытянутой девичьей ладошке. Сердце сжимается от радости и нетерпения. Я думал, что у меня больше нет сердца, а оно, оказывается, есть: ворочается в груди, трепыхается. Совсем как в далекой юности, когда я еще не был князем, а был всего лишь Арманом, графом де Берни, последним из рода.

Мне повезло, мой отец умер рано. Обычная автокатастрофа, никакого злого умысла. Я стоял у закрытого гроба и благодарил небеса за ниспосланный мне подарок – за Слезу ангела. Теперь перстень мой, я его хозяин, и мне нечего бояться чудовищной болезни, проклятья моего рода.

Камень – это наше спасение, узда, вот уже тысячу лет удерживающая спящих в каждом из де Берни демонов, не позволяющая душе окунуться в пучину мрака, а телесной оболочке истлеть раньше срока. Увы, у Слезы ангела может быть только один хозяин – старший в семье. Удел наследника – ждать и надеяться на скорую смерть родителя. Поэтому роду де Берни никогда не бывать многочисленным. Богатым, влиятельным – да, но не многочисленным.

Я родился, когда моему отцу исполнилось сорок шесть. И это было ужасно. Если бы не катастрофа, отец прожил бы еще как минимум тридцать лет, а что ждало бы меня? Болезнь выпускала свои когти в канун совершеннолетия. Душа сопротивлялась чуть дольше, а телу хватало десяти лет, чтобы превратиться в жуткую, вечно голодную мумию.

Увы, камень мог справиться с жаждой, мог остановить процесс разрушения, но не в его силах было обратить время вспять. А кому в этом мире нужен богатый и титулованный монстр?

Спасибо небесам, я стал хозяином камня в неполных девятнадцать. Я был молод, богат, и надо мной больше не висело дамокловым мечом родовое проклятье. Весь мир лежал у моих ног. И я с благодарностью принял дарованное мне счастье.

В Санкт-Петербург я влюбился сразу, с первого взгляда. Язык не поворачивался называть его Ленинградом, убивая тем самым живущую на его улицах поэзию. Выбранная дипломатическая стезя завела меня в Москву, но сердце постоянно рвалось в Санкт-Петербург. Мне говорили, что это рискованно, что Россия – непредсказуемая страна, что иностранца здесь могут поджидать тысячи опасностей. Я ничего не боялся, ведь со мной был камень.

И тогда я встретил ее.

Это не было любовью. Многовековой естественный отбор лишил представителей моего рода способности любить, но де Берни всегда умели тонко чувствовать красоту. Девушка была очень красива, она казалась мне воплощенной душой северного города. И я забыл об осторожности…

Я приходил в себя долго и мучительно, разгонял сизый туман беспамятства, пытаясь понять, что случилось и откуда во мне взялась эта физически ощутимая тоска, пока не понял… Перстень исчез, а моя душа уже сделала первый шаг в темноту…

Я искал ее – мерзкую воровку. Я даже решился на убийство, но так ничего и не узнал. Метания и поиски не принесли результатов. Когда я вернулся на родину, мне было уже сорок, и тень приближающегося кошмара понемногу сводила меня с ума. Три года я беспробудно пил, пытаясь вином заглушить все возрастающую жажду. Потом, когда моей кожи уже коснулось дыхание тлена, я пришел в церковь. Не грянул гром, небеса не упали на землю, а земля не загорелась под моими ногами, но и ответа на мучивший меня вопрос «За что?» я тоже не получил.

Был еще один шанс, последняя надежда на торжество разума и прогресса. Меня обследовали в лучших клиниках мира, мою кровь и мои гены изучали лучшие иммунологи и гематологи. Почти год я чувствовал себя подопытной крысой, но терпел, в надежде, что все еще можно исправить, что когда-нибудь солнце перестанет быть мне врагом, кожа обретет былую упругость, а невыносимая жажда и бессонница, мои верные подружки, отступят.

Оказалось, у моего проклятья есть научное название – порфирия. Всего лишь маленький генетический дефект, сбой в каком-то там синтезе – и такие катастрофические последствия. Меня уверяли, что это лечится, и пытались лечить. Тщетно. Мой случай врачи цинично назвали казуистикой, необъяснимым и не поддающимся коррекции медицинским феноменом. Я не хотел быть феноменом, я хотел жить, как живут все нормальные люди: не бояться солнечных лучей, не извиваться от невыносимой боли, не биться в конвульсиях и не мечтать о крови.

Мне понадобилось десять лет, чтобы понять, что я другой. Я вампир! Такова моя сущность и мое проклятье. И выбор у меня невелик: смириться или покончить жизнь самоубийством. Я склонялся ко второму, потому что растерял остатки сил в борьбе со своими демонами, но судьба все решила за меня.

Судороги и следующее за ними беспамятство участились. Чтобы прислуга – к тому времени в замке со мной осталось всего трое: водитель Жульен, кухарка, имени которой я не знал, и старая экономка мадам Клотильда – не видели, во что я превращаюсь в минуты слабости, на ночь я всегда запирал дверь своей комнаты на ключ. Видимо, той ночью приступ начался раньше, чем я успел принять меры предосторожности, потому что, когда я пришел в себя, надо мной сияли звезды. Голова кружилась, но не так, как это обычно случается после припадка, а как от дорогого вина, и телу, привыкшему к постоянной боли, было так легко, будто за спиной выросли крылья.

Девушку я заметил уже потом: рыжие волосы, тонкая кожа, запрокинутое к ночному небу лицо и рана на шее. Вокруг раны – запекшаяся кровь. Вот они – мои крылья. Судьбу не обманешь. Можно противиться, сколько угодно убеждать себя в нормальности, но естество рано или поздно возьмет свое, найдет лекарство и противоядие.

Крыльев, дарованных рыжей незнакомкой, мне хватило на два месяца. Я по-прежнему не мог находиться на солнце, но в остальном чувствовал себя нормальным человеком.

– Вижу, месье Арману лучше? – Верная Клотильда первой заметила произошедшие во мне перемены и, я в этом уверен, догадалась об их причинах. Большую часть жизни она провела в замке и кое-что знала о родовом проклятии.

Наверное, я бы ее убил, но во взгляде экономки не было ни осуждения, ни отвращения, лишь тревога за меня.

– Ты права, мне намного лучше, – моя улыбка была ужасна, болезнь уже давно превратила меня в чудовище, но Клотильда лишь деловито кивнула.

– Месье, я приготовлю вам бульон и рассчитаю кухарку.

Я так и не понял, о ком она заботилась больше в тот момент: о моей безопасности или о жизни глупой курицы, имени которой я даже не знал. По большому счету, мне было все равно. Тогда я еще не ведал, что крылья – это не навсегда, что теперь чужая жизнь – это и моя жизнь тоже.

Я приспособился. Говорят, человек ко всему привыкает, а вампир и подавно. Найти верных людей оказалось не так уж сложно. Болезнь даровала мне дар прозрения – маленький бонус взамен отнятого здоровья. Теперь я мог видеть собеседника насквозь, чувствовать его самые потаенные мысли. Я даже был в силах влиять на ход его мыслей.

Водителя пришлось уволить, но очень скоро ему нашлась куда более достойная замена. Сын Клотильды Пьер был верен мне как собака, почитая меня чуть ли не как божество. Меня, выродка и изгоя… Пьер стал посредником между мной и внешним миром, он подыскивал мне крылья.

Сначала это были проститутки. Так я мог оправдать свою жестокость: я очищал мир от скверны и порока. Но очень скоро я перестал нуждаться в оправдании. Чем виноват волк, задирающий косулю? Тем, что Господь создал его таким?

А проститутки… это лежалый товар. Наркотики, болезни – гнилая кровь, помогающая выжить телу, но не приносящая удовлетворения душе. Я помнил ту, самую первую, рыжеволосую, помнил легкость и дарованную ею свободу. Больше никаких проституток!

Деньги и власть творят чудеса. Из изгнанника я шаг за шагом превращался в сверхсущество. У меня появились не только верные слуги, но и последователи. Я стал Князем. Удивительно, как наивны и доверчивы люди, как сильно им хочется верить в чудеса. Их не останавливает даже то, что чудеса замешаны на крови. Главное, чтобы это была чужая кровь. Да что там люди, глупые человечки, я, сверхсущество, тоже захотел поверить в чудо, захотел вернуть себе Слезу ангела и потерянную свободу.

Одиночество располагает к размышлениям и созерцанию. Замковая библиотека – лучшее место и для того, и для другого. Я изучал ее неспешно и вдумчиво, пока не добрался до семейных архивов. На расшифровку дневника Рене де Берни, моего далекого предка, ушло больше года. Ветхие листы, свидетели чужого прошлого, подарили мне надежду. Камень способен на многое. Да, он не вернет мне человеческий облик – слишком долго мы были с ним в разлуке, – но поможет мне стать еще могущественнее.

На поиски перстня ушло несколько лет. В России деньги значат не меньше, чем во Франции, а я не скупился и щедро платил за любую, даже ничтожную на первый взгляд информацию. Я узнал имя воровки, узнал, почему не нашел ее тогда в Санкт-Петербурге. Ей хватило ума уехать из города, спрятаться в Москве. Единственное, что она не смогла сделать, – это избавиться от перстня и от… ребенка. Информация еще нуждалась в подтверждении и уточнении, но я уже знал, что это мой ребенок.

Девочка. В роду де Берни никогда не рождалось дочерей. Только мальчики, наследники огромного состояния и семейного проклятья. А тут – девочка, еще одна насмешка злого рока. И имя – Светлана… По-французски – это Клер. Совпадение или судьба?..

С переданной по Интернету фотографии на меня смотрели удивительные глаза: дымчато-прозрачная радужка и серебряные искры вокруг зрачка. Похоже, камень разделил со мной отцовство, поделившись с девчонкой частью своей мистической красоты. Правда, красоты хватило только на глаза, все остальное внушало омерзение и напоминало о порочных генах де Берни. Моя дочь была альбиносом: бесцветные волосы, прозрачная кожа и страх перед солнечным светом. Что это: причудливая генетическая комбинация или новая интерпретация проклятья?

Душа моя оставалась глуха к увиденному. Слеза ангела – вот единственное, что заставляло меня думать о девчонке. Камень у нее, и моя задача сделать так, чтобы она сама захотела с ним расстаться. Работа предстояла нелегкая и требовала моего личного присутствия в Москве. Давно я не путешествовал…

Жилье, неприметный дом в Подмосковье, мне уже подыскал Рем. Рем на тот момент был единственным верным мне человеком. Умному, хваткому, амбициозному, не лишенному оккультных талантов, ему не хватало сущего пустяка – денег и власти. Я мог дать ему и первое, и второе, в обмен на собачью преданность. Он был хитрее и расторопнее Пьера, здесь, в России, он стал моей правой рукой.

А Пьер… Пьера я убрал. Этот недоумок обленился и потерял нюх: последние полгода он подыскивал мне крылья в Провансе, едва ли не в окрестностях замка. Только мой банкир знает, сколько мне пришлось тогда заплатить, чтобы замять тот скандал. Да, решение перебраться в Москву было очень своевременным.

Рем ошибся только однажды. Кровь в серебряном кубке оказалась мертвой и пахла консервантами. Слуга решил, что я могу удовлетвориться жалким полуфабрикатом. Больше осечек не было. Пожалуй, когда все закончится и Слеза ангела вернется к своему законному хозяину, я заберу Рема с собой во Францию. Он талантливый мальчик, но наивный – смеет надеяться, что я превращу его в вампира…

Сабурин

Сабурин опоздал, квартира Белоснежки была пуста. Он так волновался, что едва не попался. Замок был простеньким, но нужная отмычка все никак не находилась. Шаги он услышал в самый последний момент и едва успел спрятаться за угол. По лестнице с помойным ведром в руках прошаркала старушенция в допотопной газовой косынке поверх накрученных на бигуди волос. В доме нет лифта, и это осложняет дело. Надо торопиться, пока его не застукали. Замок поддался, но Сабурин все равно опоздал.

На кухонном столе стояли чашка с недопитым кофе и железный сундучок. Арсений был прав, когда упрекал друга в нерадивости. Как он мог пустить все на самотек?

Желтые листочки чужого дневника подрагивали в руках, строчки фиолетовыми ручейками скатывались вниз, норовя убежать прочь. То, что Белоснежка нашла Слезу ангела, Сабурин понял сразу. Намного сложнее было понять, почему она ничего ему не сказала, почему сбежала. Решила действовать на свой страх и риск? Но это же глупость несусветная! Да что там глупость! Это чертовски, просто убийственно опасно! Она же не представляет, с чем придется иметь дело: не видела тех страшных фотографий, не читала криминальные сводки. Поперлась в логово зверя в одиночку, на ночь глядя.

Ох он дурак! Следовало приковать девчонку к себе наручниками и не отпускать ни на шаг. У них же был еще целый день в запасе. За день можно сделать очень многое: переговорить с нужными людьми, собрать информацию, разработать стратегию. А сейчас что?! Времени не просто мало, его катастрофически мало. И с каждой минутой бездействия становится все меньше. От того, какое решение он примет, сейчас зависит очень многое. Осечка – и через неделю Белоснежку, как и тех несчастных девочек, найдут в подмосковном лесу…

Аналитика никогда не была его сильной стороной. Наитие, решительность, удачливость – вот три кита, три составляющие его профессиональных достижений. Значит, придется без плана, наобум… Для начала стоит нанести визит Белоснежкиному дружку Ивану. Ох, как был прав Арсений, когда упрекал Сабурина в пренебрежении своими профессиональными обязанностями. Раньше надо было с дружком разговаривать. Глядишь, и не пришлось бы сейчас, высунув язык, метаться по городу в поисках этой дурехи белобрысой.

Озарение настигло Сабурина, когда он гнал свою «бээмвуху» по вечернему городу. Кусочки головоломки кружились, кружились, пока вдруг не сложились. Это была лишь часть мозаики, самый ее краешек, но теперь Сабурин точно знал, как действовать дальше. Сейчас все зависит от скорости и везения. А еще от того, сколь быстро справится с поставленной задачей друг Мишка.

Сабурину повезло: он только въехал в нужный двор, как из подъезда вышли двое. Первого он знал – Иван Рожок собственной персоной. А второй, высокий бритоголовый детинушка, уж больно подходил под описание капитана Золотарева. Вот и подтверждение его, сабуринской, догадки. Жаль только, что мозги включились слишком поздно. Ведь сказал же ему Мишка, что никакого капитана Золотарева в УГРО отродясь не водилось, так что же помешало завершить эту логическую цепочку? Если Золотарев не работал в органах, тогда где его нашел Белоснежкин дружок?! А ответ-то лежал на самой поверхности: эти двое были уже знакомы. Мало того, они состояли в сговоре! Ладони, сжимавшие руль, взмокли, на лбу выступила испарина. Ну же, ребятки-заговорщики, не подведите дядю Сабурина, проводите к боссу!

Ребятки не подвели, погрузились в раздолбанный «Опель» – вот и машинка нашлась! – и вырулили со двора. Дальше было просто: сесть на «хвост», не светиться, держать Мишку в курсе происходящего.

Эти двое явно куда-то спешили: «Опель» мчался по городу очень резво, только успевай догонять, а за городом так и вовсе развил невиданную для такой развалюхи скорость. Дорога была Сабурину знакома, он уже ездил по ней с Белоснежкой, когда искал ее «пропавшего» дружка. Очень скоро покажется тот самый проселок.

Проселок «Опель» миновал. Ну конечно, зачем ему мотаться по бездорожью, когда вот оно, замечательное шоссе! Кстати, никакой техники не видно, дорога открыта. Ближе к полуночи «Опель» выскочил к дачному поселку, но у самого указателя резко свернул на уходящую влево грунтовую дорогу. Сабурин выключил двигатель: торопиться опасно, надо переждать. Минуты тянулись медленно, сердце трепыхалось где-то в горле, мешая дышать. Все, хватит сидеть – вперед!

Дом вынырнул из темноты внезапно, Сабурин едва успел ударить по тормозам. Дальше на машине никак нельзя. Теперь только пешком. А верную «бээмвушку» пока стоит припрятать.

Душа отчаянно, точно у необстрелянного пацана, рвалась в бой, но здравый смысл и опыт советовали повременить, осмотреться перед началом решительных действий. На первый взгляд дом князя казался неприступной крепостью: высокий забор и стальные ворота не оставляли ни малейшего шанса проникнуть туда непрошеным гостем. Без специальной альпинистской экипировки тут делать нечего. Надо бы попробовать обойти эту замаскированную под дачку цитадель по периметру, только осторожно, лесочком.

На окончательную рекогносцировку ушло полчаса, но зато Сабурин нашел-таки слабое место во вражеской обороне. От берега в реку уходил дощатый пирс, Сабурин даже сумел рассмотреть мерно покачивающуюся на волнах моторную лодку. Вот если бы добраться до пирса, а там уж короткими перебежками…

Он все еще обдумывал это, когда со стороны упирающейся прямиком в запертые ворота гравийки послышался рев мотора. Роскошная иномарка нетерпеливо посигналила, и ворота медленно отползли в сторону. Спустя еще пару минут у дома, свирепо поблескивая фарами, замер огромный внедорожник. За неполных двадцать минут во двор – резиновый он, что ли? – въехало двенадцать автомобилей. Кажется, у князя намечается вечеринка, и главным блюдом на этом вампирско-сволочном сборище наверняка будет Белоснежка…

Избранница

– …Вот ты и пришла, Клер. Рад видеть тебя, девочка. Открывать глаза страшно, но по-другому никак.

Подвал очень большой. Каменные плиты под ногами, неоштукатуренные стены, к которым жмутся тени, гораздо более живые и опасные, чем те, что обитают наверху, в холле. Огромный камин, в камине – огонь. Только пламя в нем не привычно оранжевое, а мертвенно-синее. Когда она вошла, камин не горел, а теперь вот зажегся, сам…

– Ну что же ты стоишь? Подойди поближе, – голос, тот самый, плотный, как бархат, льется из темноты. – Нам есть о чем поговорить.

Звук собственных шагов кажется оглушительным, набатом бьет по натянутым нервам. Шаг, еще один – и вот уже сгусток темноты обретает плоть, а ноздри щекочет незнакомый запах. Что-то такое Иван говорил про запах…

– А ты смелая девочка, – в голосе слышится сожаление. – Самая смелая из всех, кого я знал.

Глаза уже привыкли и могут различить высящееся на постаменте кресло и сидящего в нем человека. У человека нет лица, голос просачивается из-под низко надвинутого капюшона, а руки, скрюченные, с длинными ногтями, нетерпеливо поглаживают подлокотники. В голове бьется одна-единственная мысль – только бы он, этот страшный человек, не вздумал снять капюшон. Она не хочет видеть то, что скрывается в темноте, с нее достаточно голоса.

– Принесла, – собеседник скорее утверждает, чем спрашивает.

Камень, который она продолжает держать в раскрытой ладони, нервничает, меняет цвет с дымчатого на багряный.

– Принесла.

– Очень хорошо. Отдай его мне, Клер, – рука-лапа взлетает с подлокотника, тянется к амулету.

Камень пульсирует, он такой горячий, что больно коже. Света сжимает ладонь.

– Мне нужны гарантии! – Собственный голос кажется незнакомым.

– Гарантии? – Фигура в кресле неуловимо меняется, становится больше и выше.

– Если я отдам тебе камень, ты меня отпустишь?

– Нет, – сожаление в бархатном голосе становится отчетливее, – но я обещаю, что ты умрешь быстро и без мучений, моя Клер.

Она умрет… От мысли этой почему-то совсем не страшно. Князь сказал, что ей не будет больно… но есть еще кое-что – Иван…

– Мой друг – ты обещал.

– Друг… – раздраженный вздох, и пламя в камине становится чуть ярче. – Я не забыл про него, но тебе решать, нужен ли такой друг.

За спиной лязгает дверь, сноп электрического света на время разгоняет темноту.

– Вы звали нас, князь?

Теперь в подвале их уже пятеро: она, существо в кресле и еще трое.

– Подойдите! – Голос, до этого бархатный, звучит как щелчок хлыста, на стенах вспыхивают факелы. – Вот твои друзья, девочка.

Одна из задрапированных в черные балахоны теней приближается к Свете.

– Привет, Корнеева, – капюшон балахона сползает на плечи – Иван выглядит напуганным, но улыбается.

– Ванечка…

– Клер, мне нужен камень! – От хлесткого, как пощечина, крика кожа на щеках загорается огнем. – Я ему – противоядие, ты мне – Слезу ангела. Честный обмен.

– Ты меня обманешь, – расставаться с камнем тяжело.

– Обещаю.

– Корнеева, сделай, что он велит, – в глазах Ивана мольба.

Вот он выбор: на одной чаше весов – жизнь друга, на другой – камень. Камень перевешивает…

– Корнеева…

Все, она решила. Пальцы разжимаются с трудом, не хотят слушаться. Камень пульсирует, как маленькое сердце.

– Иди ко мне, девочка, – рука-лапа требовательно вытянута.

Света повинуется. Этому голосу невозможно не подчиниться.

На скрюченной ладони камень кажется совсем маленьким. Он уже не пурпурный, он опять дымчато-серый, почти неживой. Желтый коготь нежно скользит по его поверхности – успокаивает, приручает. Горло сводит судорогой не то боли, не то отчаяния. А может, это из-за запаха – он такой сильный, приторно-сладкий, муторный до обморока.

– Свершилось, – полувздох-полустон – и Слеза ангела исчезает в складках балахона, в подвале становится в два раза темнее. – А теперь спрашивай, Клер.

О чем спрашивать? Самое главное она уже знает: камень у князя, а ее ждет легкая смерть…

– Я тебе помогу, – князь взмахивает рукой, и вторая тень отделяется от стены, подходит вплотную.

У тени Риткино лицо, но это не Ритка…

– Ты права, – князь с легкостью читает ее мысли. – Твоя подруга мертва, а эта, – небрежный кивок в сторону тени, – всего лишь бутафория, не лишенная талантов актрисулька.

– Зачем? – На глаза наворачиваются слезы.

– Чтобы ты поверила, что она с нами, – губы лже-Ритки растягиваются в улыбке, обнажая неестественно длинные клыки. Теперь видно, что перламутрово-бледная кожа – это всего лишь грим. У самозванки нет ничего общего с ее подругой.

Слезы мгновенно высыхают.

– Где Ритка?!

– Ее больше нет. Но ты не переживай, она не мучилась. Я умею быть великодушным, – это уже князь, чудовище, способное превратить смерть в удовольствие. – Ты, наверное, хочешь спросить о теле? Принимая во внимание здешнее разгильдяйство и некоторые способности моих последователей, выкрасть тело из морга не составило труда. Что еще ты хочешь узнать, Клер? Спрашивай – я готов ответить на любой твой вопрос.

– Милиционер?.. – Во рту сухо, и говорить все труднее.

– Тоже мой человек.

От стены отделяется третья тень – капитан Золотарев.

– Приветствую тебя, избранница.

Снова избранница…

– Радио в машине, – она смотрит только на Золотарева, с человеком разговаривать проще, чем с чудовищем. – Что это было?

– На сей раз никакой мистики. Торжество технического прогресса – переносной радиопередатчик в лесу, недалеко от автомобиля. Очень эффектно получилось, правда? Вы же поверили?

Да, они поверили, и Иван едва не поплатился за это жизнью…

– Что еще? – В голосе князя отчетливо слышно нетерпение.

– Отпусти Ивана.

– Отпустить? А ты спроси своего друга, хочет ли он уходить.

– Вань?..

Лицо Ивана больше не растерянное, на нем застыло торжество, а в глазах – незнакомый фанатичный блеск.

– Прости, избранница, – и голос чужой, не Иванов.

– Что ты с ним сделал?! – Ненависть заставляет забыть о страхе.

– Ничего особенного, Клер. Я просто пообещал твоему другу деньги, много денег. Он очень смышленый, а мне нужно было, чтобы за тобой кто-нибудь присматривал. Я изучал тебя, девочка. У тебя очень необычная кровь. Наверное, ты могла бы стать спасением нашего рода.

– Корнеева, – Иван пытается коснуться ее руки, Света брезгливо морщится, – ты не представляешь, какая сила в нем… в князе! Он поделится с тобой! Ты избранница, особенная. В тебе его кровь.

– Ты же ученый, как ты можешь верить в такое?! – Она стряхивает руку Ивана, отступает на шаг. – Он же монстр! Он людей убивает! Он Ритку… – Сердце пронзает догадка. – Это ты?..

– Ритка оказалась пустышкой, – Иван равнодушно пожимает плечами. – Она хотела острых ощущений, я их ей дал. Думаешь, ей был нужен мужчина? Нет, ее интересовали статус и бабки…

– Ты и Ритка?..

– Не я – Рем. Он другой, особенный. Это Рем встретил тебя тогда на аллее. Ему бы удалось убедить тебя присоединиться к нам, и многих проблем удалось бы избежать. Но тот придурок, этот твой новый дружок, он все испортил. Князь, – в глазах Ивана обожание и подобострастие, – с ним обязательно нужно разобраться!

– Молчать! – Под сводчатым потолком грохочет эхо. – Я сам решу, что мне делать. Подойди ко мне, Клер.

Она не хочет, но ее, мягко и настойчиво, подталкивают вперед. Вот он – князь. Протяни руку – и коснешься черной инквизиторской мантии.

– Не бойся, девочка. Не надо меня бояться… – Капюшон ползет вниз.

Света пытается зажмуриться, чтобы не видеть это страшное лицо, но тело больше не подчиняется ей.

У князя черные глаза, в них можно отыскать свое отражение. Смотреть на отражение интереснее, чем на красные луны, безопаснее… Только бы устоять, не рассказать этому гаду о Сабу…

– …Тебе не будет больно, моя Клер, – голос доносится издалека, он как-то связан с отражениями, вот только как?.. – Скоро все закончится…

Сабурин

Лезть в реку не хотелось, но выбора нет: к дому иным путем не подобраться. Сабурин сбросил кроссовки, снял куртку и футболку. Со штанами решил не расставаться, в штанах оно как-то солиднее. А мобильник с собой в воду не потащишь. Значит, контрольный звонок – и прощай, чудо техники. Придется по старинке, без связи.

Вода была теплой, и это радовало. Супермен, клацающий зубами от холода, на героя не тянет. Ему приходилось заставлять себя думать о всякой ерунде, лишь бы избавиться от мыслей о Белоснежке. Он не аналитик, он человек действия. Пришло его время.

От зажатого в зубах «макарова» успокаивающе пахло смазкой. Эх, тут бы не пистолет, а «калаш», да еще чтобы пули были серебряными, для надежности…

Сабурину повезло: пирс никто не охранял. На всякий случай минут десять пришлось посидеть под склизким от постоянной сырости настилом и понаблюдать за домом. Все спокойно, можно выдвигаться.

Земля мягко пружинила под босыми ногами, скрадывая звук шагов. Сейчас главное – добежать вон до того сарайчика, спрятаться в спасительной темноте, снова осмотреться, а дальше уж действовать по обстоятельствам. Луна, собака, так ярко светит! В городе ее почти незаметно, а здесь, смотри ты. Пожалуй, до сарайчика придется не бежать, а ползти на пузе.

Ползти было неприятно: холодно и колко, зато относительно безопасно. До спасительного укрытия, которое при ближайшем рассмотрении оказалось лодочным ангаром, Сабурин добрался без происшествий. Прижался мокрой спиной к стене, отдышался, хотел уже двигаться дальше, когда услышал голоса.

– Лодка готова, хозяин, – голос молодой, уверенный и самую малость подобострастный.

– Гости? – А вот этот сиплый, неприятный.

– Все собрались, ждут вас.

– Взрывчатку проверил?

– Проверил, осечки не будет. Ровно через полчаса все здесь взлетит на воздух.

– А ставни?

– Уже опустил, остались только двери.

– Рем, ты должен еще кое-что для меня сделать, – в сиплом голосе никаких эмоций, разве что легкое недовольство. – Эти олухи ждут обряда посвящения. Девочка готова. К тому моменту, когда дом взлетит на воздух, она должна быть уже мертва. Я обещал ей легкую смерть, ты уж постарайся.

– Сделаю, хозяин. А что с теми двумя?

– Их тоже нужно убрать, чтобы не подняли паники раньше времени. Все, иди, Рем. Встретимся в городе.

Вода с волос тонкими ручейками стекала на лоб и щеки. Сабурин вытер лицо и осторожно выглянул из-за ангара. На пирсе стояли двое: высокий мужик в костюме с «дипломатом» в руке и какое-то недоразумение в черном балахоне. Поверх балахона в лунном свете что-то поблескивало. Эх, жаль, что эти двое далеко, лиц не рассмотреть.

– Поторопись, Рем, – мужик в костюме развернулся и быстрым шагом пошел в сторону моторной лодки, а тот, что в балахоне, постоял немного и направился к дому – убивать Белоснежку…

Вот и пришло время для решительных действий. Тут уже не до анализа, тут главное – не опоздать.

Сабурин двигался бесшумно, как кот, но Балахон все равно почувствовал его приближение. Почувствовать-то почувствовал, но среагировать не успел. Легкий тычок рукояткой «макарова» в затылок сбил его с ног. Хорошо, если только оглушил, а не отключил окончательно. Балахон нужен ему в здравом уме и твердой памяти, без этого урода на поиски Белоснежки может уйти уйма времени, а его-то как раз и нет.

Мужик оказался тяжелым, чтобы перекатить его тушу с живота на спину, пришлось поднапрячься. Зато удар Сабурин рассчитал верно: жив Балахон, вон как глазюками зыркает.

– Кто ты такой? – еще и вопросы задает. А глазюки-то какие черные.

– Будешь орать – убью, – сейчас не до церемоний, там Белоснежка одна с этими упырями.

– Смотри… – Голос у Балахона изменился, стал тягучим, как сироп. – В глаза мне смотри…

Сабурин посмотрел: глаза как глаза, только черные.

– Опусти пистолет… медленно, – это ему что ли? Ой, какой затейник этот вампирский прихвостень! – В глаза смотри, пистолет опусти… Черт!

От удара кулаком в челюсть голова Балахона откинулась назад, изо рта вырвался стон боли и, кажется, удивления.

– Загипнотизировать меня решил? – Сабурин сжал пальцы на бычьей шее, посильнее надавил на кадык. – Так тебе не повезло – не гипнабельный я.

Их проверяли на гипнабельность еще во время учебы в академии. Тщедушный мужичок с просвечивающей сквозь редкие волосенки лысиной вырубил практически всех сабуринских однокурсников. Самых стойких осталось всего пять человек, и с каждым мужичок работал индивидуально. Двое из пятерых оказались стопроцентно нечувствительны к гипнотическому внушению. Сабурин был одним из этих двоих. А теперь, пожалуйста, – Балахон пытается превратить его в зомби, так же, как совсем недавно Белоснежку. Вот кто был на той аллейке…

– Где она? – Сабурин с силой тряхнул мужика, тот испуганно моргнул. – Слушай, упырь недоделанный, я с тобой шутки шутить не буду, – ствол «макарова» уперся Балахону в подбородок. – Где девушка?

– В подвале.

– Как туда попасть?

– В холле слева от входа есть дверь, за ней лестница.

– Зачем закрывать ставни?

– Чтобы, когда придет время, из дома никто не смог выйти.

– От свидетелей решили избавиться? – Сабурин понимающе усмехнулся. – Лихо, одним махом семерых убивахом.

Упырь ничего не ответил, лишь скривил губы в презрительной улыбке.

– Взрывчатка где?

– Везде, – черные глазюки сверкнули злым огнем.

– Значит, взрывчатка везде, а взрыватель? – Сабурин надавил на рукоять пистолета чуть сильнее. – Лучше скажи сам, потому что времени на церемонии у меня нет, бить буду больно и жестоко, могу и убить ненароком.

– В кармане.

Взрыватель оказался похож на мобильный телефон, на экране которого красным мигали цифры. Обратный отсчет начался, и времени, если верить цифрам, оставалось в обрез.

– Отключай! – Сабурин сунул взрыватель упырю. – И смотри мне без сюрпризов.

Палец с похожим на коготь перстнем ткнул в какую-то кнопку, и цифры на экране «мобильника» погасли. Сабурин вздохнул с облегчением, хоть одной проблемой меньше.

– А это что? – Он сдернул с шеи упыря медальон и поднес к глазам, чтобы рассмотреть получше. Ничего особенного, обычная побрякушка с какими-то каббалистическими символами.

– Украшение.

– Не ври!

– Знак отличия. Я – правая рука Князя.

– Князь – это тот старый хрен, который тебе ценные указания раздавал? – Надо же, ничего мистического, обычный мужик: туманом ночным не оборачивается, по воздуху летучей мышью не летает, предпочитает заурядную моторку.

– Он знает о тебе. Он до тебя доберется…

– Ага, – Сабурин нетерпеливо дернул плечом. – Лучше расскажи, что за ритуал. Быстро!

– Девчонка – дочь Князя, – голос упыря сделался хриплым, то ли от злости, то от бессилия. – Она особенная. Эти… гости, думают, что Князь хочет ее инициировать, сделать своей преемницей.

– А что он хочет на самом деле? – Сабурин уже знал ответ, но все равно спросил. – Я так понимаю, Слезу твой босс уже получил?

Упырь молча кивнул.

– А родительские чувства, значит, побоку? Девочку можно и в расход пустить, а заодно и всю честную компанию вместе с ней.

– Не в расход, – кажется, упырь даже обиделся. – Князь велел убить ее аккуратно, до того, как дом взорвется, чтобы не мучилась. Смерть – она же всякая бывает.

– О да, смерть всякая бывает! – Чтобы не нажать на курок, пришлось до крови прикусить губу. – Раздевайся!..

Одежда пришлась в самый раз: в складках черного балахона хорошо умещался и пистолет, и «мобильник», и связка ключей от дома, и позаимствованный у упыря нож, а глубокий капюшон полностью скрывал лицо.

Сабурин склонился над багажником внедорожника, в который предварительно запихнул раздетого и связанного врага.

– Еще у кого-нибудь такая побрякушка есть? – он помахал в воздухе медальоном.

Упырь отрицательно мотнул головой.

– Выходит, после Князя ты тут главный? – Не дожидаясь ответа, Сабурин повесил медальон на шею. – Значит, так, кровопийца доморощенный, расклад у нас такой: ты тут тихонечко лежишь, а я иду в дом за девушкой. Если вдруг ты забыл что-то мне сказать, говори сейчас. Все гости в доме? Взрывчатка точно обезврежена?

Упырь затряс головой. Трусливая сволочь, и куда только весь кураж подевался? Конечно, с вооруженным мужиком, да еще негипнабельным, воевать посложнее, чем с беспомощными девочками.

– Ну, тогда я пошел…

В этом чертовом месте душу грело только одно: успокаивающая тяжесть верного «макарова». Сабурин огляделся: просторный холл, горящие в четверть силы настенные светильники, из-за полуприкрытой двери доносится приглушенный гул голосов – гости, мать их… Упырь сказал, что вход в подвал слева.

Дверь почти незаметна, тонет в полумраке, не знал бы, где искать, не сразу бы и нашел. Сабурин подергал за ручку – заперто. На связке, отобранной у упыря, четыре ключа. Подошел самый первый, не пришлось терять драгоценное время.

За дверью – ярко освещенная лестница, ступеньки деловито убегают вниз. Сквозь ткань балахона Сабурин нащупал рукоять пистолета и мысленно усмехнулся. Все-таки он оказался прав: нет никаких вампиров, а есть шайка подлецов и выродков. С выродками разбираться проще, им не нужны серебряные пули и святая вода. Стараясь ступать как можно тише, он спустился по лестнице, замер у еще одной закрытой двери, прислушался. С той стороны не доносилось ни звука. Сабурин пониже надвинул капюшон, поправил на груди каббалистическую побрякушку и нажал на ручку. Дверь открылась бесшумно. После яркого электрического света царящий в подвале сумрак ослеплял. Пришлось на секунду зажмуриться.

Когда Сабурин открыл глаза, оказалось, что тьма в подвале не такая уж и кромешная, источники освещения есть, но уж больно мрачные: едва тлеющий огромный камин, чадящие факелы на стенах. Света мало, но вполне достаточно, чтобы сориентироваться.

Белоснежку он узнал сразу. Вообще-то, в закутанной в серебристый балахон фигурке было мало общего с девушкой его мечты, но два остальных фигуранта, широкоплечие, рослые, на Белоснежку походили еще меньше. Эти двое, тоже в балахонах, только черных, точно верные псы, стояли по бокам от здоровенного кресла, на котором полусидела-полулежала девчонка.

– Рем! – Один из псов сделал шаг вперед. – Время пришло?

Пришло-пришло, и время пришло, и час расплаты настал…

Сабурин ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Сейчас главное – не суетиться, не спугнуть этих двоих раньше срока.

Балахон лип к мокрым джинсам. От каменных плит тянуло холодом. Эх, надо было одолжить у упыря еще и ботинки.

– А что Князь? – Второй сбросил капюшон, смотрит настороженно. Это не Иван – капитан Золотарев собственной персоной.

Сабурин нетерпеливо махнул рукой, мол, не до вас мне, подошел вплотную к креслу и наклонился над сидящей в нем фигуркой. Из-под капюшона выбивалась белая прядь. Этого мало, надо знать точно. Тяжелый атлас заскользил по волосам, мягкой волной опустился на узкие плечи.

Белоснежка… Лицо бледное, рот приоткрыт, а в глазах уже знакомая пустота: ни тебе снежинок, ни искорок. Опять загипнотизировали, сволочи.

Челюсть свело судорогой ненависти, пальцы сжали рукоять «макарова».

– Так что сказал Князь, скоро начнем?

Сабурин, кивнув, поманил Золотарева пальцем. Тот сделал шаг навстречу и от усердия вытянул шею.

– А вот прямо сейчас и начнем!

Бить надо было точно, так, чтобы вырубить сразу и потом уже не отвлекаться. Удар кулаком пришелся лжекапитану под дых. Тот с тихим стоном сложился пополам, начал медленно заваливаться на бок. Короткий тычок в затылок ускорил процесс.

– Рем, ты что?! – Второй, тот, которого Белоснежка считала своим другом, и не думал нападать. Медленно, прижимаясь спиной к стене, он двигался по направлению к выходу.

Проще было бы завалить его из пистолета. Проще, но громче, а лишний шум сейчас ни к чему. Пришлось марать руки об эту двуличную сволочь. Чертов балахон сковывал движения, но Сабурин успел поймать засранца за грудки и как следует приложить башкой о каменную кладку. Второго удара не потребовалось: агент тьмы оказался хоть и плечист, но головою слаб. С тихим хрюканьем он сполз на пол и улегся у босых сабуринских ног. Хоть лежачих бить и некрасиво, но Сабурин не удержался, пнул гаденыша в живот и, только удовлетворив жажду мести, развернулся к креслу.

Белоснежка сидела неподвижно, уставившись в пустоту, и на произошедшие в подвале перемены не реагировала, только тонкие пальчики едва заметно подрагивали.

– Горе ты мое, – Сабурин заправил под капюшон белую прядку и выдернул девчонку из кресла. Нынче не до церемоний, им еще из дома надо как-то выбраться.

Дверь в подвал он закрыл на замок и, перепрыгивая через две ступеньки, рванул вверх по лестнице.

Снаружи слышались голоса. Эх, не получится выйти незамеченным, а с бесчувственной девчонкой на руках особо не повоюешь. Остается полагаться на удачу. Сабурин перебросил Белоснежку через плечо, свободной рукой нашарил в кармане пистолет и толкнул дверь.

В холле отирались двое: молодой хлыщ с выражением лица в равной мере пресыщенным и испуганным и рыжая девица. Девицу Сабурин узнал сразу – Белоснежкина пропавшая подружка, вернее, тварь, выдающая себя за нее.

– Рем! – Тварь театральным жестом прижала руки к груди, и Сабурин вздрогнул от омерзения: у девицы были самые настоящие когти длиной чуть ли не в полпальца. Это где ж такой безобразный маникюр делают?

Хлыщ отпрянул к стене, лицо у него сделалось белым и настороженным. Видать, упырь в этой тусовке и в самом деле птица высокого полета. Значит, церемониться не стоит.

Жестом, уже начинающим входить в привычку, Сабурин отмахнулся от адептов тьмы и двинулся к входной двери.

– Рем, а куда ты ее? – В голосе твари, помимо страха, отчетливо слышалось подозрение. – Инициация откладывается?

Сабурин замер и, медленно развернувшись в сторону парочки, склонил голову набок. Наверное, получилось достаточно грозно, потому что тварь заткнулась, испуганно схватила за руку своего тщедушного дружка. Вот и хорошо…

За то время, которое Сабурин провел в подвале, холл, казалось, увеличился вдвое. С Белоснежкой на руках он все шел-шел, а проклятая дверь никак не приближалась.

– Рем, твои ноги… – Тварь, может, и испугалась, но бдительность не утратила.

Сабурин посмотрел вниз и мысленно чертыхнулся – из-под балахона торчали босые ноги и край мокрых джинсов.

Все, тут уж не до жира. Бегом!

Он выскочил из дома под аккомпанемент душераздирающих воплей рыжей бестии, не особо церемонясь, притулил бесчувственное Белоснежкино тело к стене, привалился к двери спиной, нашарил в кармане связку ключей. Когда нужный ключ наконец отыскался и попал-таки в замочную скважину, тяжеленная, окованная металлом дверь уже содрогалась от мощных ударов. То ли хлыщ оказался не таким хлипким, как казалось, то ли на крики сбежались остальные. Неважно, в этом вампирском гнезде есть еще черный ход, надо срочно его проверить. Дверь черного хода была заперта, упырь оказался предусмотрительным, чем значительно облегчил Сабурину работу. Вот и славненько!

Белоснежка, свернувшись калачиком, лежала на крылечке и на внешние раздражители не реагировала. Сабурин взял ее на руки, сдул с влажного лба длинную белую челку и еще раз внимательно всмотрелся в лицо. Ничего, никаких проблесков сознания – девочка-кукла. Кажется, все гораздо хуже, чем в прошлый раз.

Ладно, не о том сейчас нужно думать: главное – побыстрее унести ноги. Мало ли что, вдруг упырь оказался из славного рода камикадзе и про то, что взрывное устройство обезврежено, соврал? Сабурин глянул на часы и рванул с места в карьер. Если таймер все еще работает, в запасе у них с Белоснежкой каких-то полторы минуты…

Полутора минут хватило на то, чтобы добежать до лодочного ангара, шлепнуться в сырую от поднимающегося предрассветного тумана траву, прикрыть Белоснежку собственным телом и затаиться.

Белоснежкины волосы щекотали щеку и пахли жасмином, не давая сосредоточиться на главном – ожидаемом апокалипсисе. Сабурин лежал, вдыхал запах жасмина и считал секунды. По его расчетам выходило, что дом уже как минимум несколько раз должен был взлететь на воздух, но тишину не нарушало ничего, кроме плеска речных волн.

Князь

Мотор заглох на середине реки. Чертов Рем! Велел же все как следует перепроверить. Хорошо хоть в лодке есть весла, не придется добираться до берега вплавь.

Гладкое дерево скользит в ладонях. Искореженным пальцам больно и неловко, и ногти мешают. Пронзительный скрип уключин раздирает барабанные перепонки.

Что толку от моей исключительности, если нет такой малости, как примитивная физическая сила? Иногда обычные человечки могут больше, чем я, сверхсущество. Я привык, что грязную работу за меня делают другие: избаловался, расслабился, потерял хватку. Теперь пожинаю плоды своей беспечности: точно малое дитя, не могу справиться с ржавой посудиной.

Бессилие…

Нет, не бессилие! Со мной Слеза ангела, как я мог забыть?!

Кусочек вселенной, заключенной в камне, покоится на моей ладони, жадно пьет лунный свет, становится все ярче, все сильнее. Сейчас он напьется и поделится со мной своей силой…

– …Предлагаю вам сдаться, – усиленный громкоговорителем голос доносится с берега, со стороны пирса.

Отмахиваюсь от голоса. Еще чуть-чуть – и у меня получится.

– …будем вынуждены применить силу…

Всматриваюсь в кружение живых искр, забываю о времени, о страхе и боли. Я уже внутри этой сияющей вселенной, я ее господин…

Не получилось. Выстрелы разрывают мою вселенную и мою плоть.

Больно. И обидно. Такая нелепость…

Лодка раскачивается. Камень скользит на ладони, а я могу лишь смотреть, я не в силах остановить это скольжение…

С тихим всплеском моя вселенная уходит под воду…

Я вижу ее – яркую искру на илистом дне, нужно только протянуть руку, чтобы вернуть свое. Слеза моя на веки вечные! Никому не отдам…

Вода теплая и ласковая, словно материнская утроба. Она прошита нитями лунного света. Нити похожи на паутину, я вижу их переплетения, чувствую, как они вибрируют. Источник этой силы – Камень, он зовет меня. Еще чуть-чуть – и потерянное счастье вернется…

Серебряные нити свиваются в кокон. Я – в самом центре. Камень – в моей руке.

Теперь я знаю: чтобы освободиться от боли и мучений, нужно всего лишь умереть. Умирать не страшно, когда сжимаешь в кулаке целую вселенную…

Сабурин

Благословенная тишина длилась недолго. Не успел Сабурин сбросить ненавистный балахон и отряхнуть прилипшие к мокрым джинсам травинки, как со стороны реки послышались выстрелы, а со стороны гравийки – рев моторов. Не подвел друг Мишка, четко сработал. Молодец!

Оставлять Белоснежку одну не хотелось, но и таскать ее за собой – мало радости, а там, у дома, скоро начнется самое интересное.

В лодочном ангаре было темно, едко пахло соляркой. Сабурин пристроил девчонку за стоящей вверх днищем лодкой и с головой укрыл своим балахоном. Все, теперь можно и на благо родной милиции потрудиться. Эх, плохо, что мобильник пришлось оставить, без связи оно как-то стремно. Ребятки из группы захвата церемониться не станут, сначала по почкам наваляют, а уж потом начнут разбираться, кому наваляли. Но должен же кто-то обрисовать им сложившуюся ситуацию, да и ворота открыть будет не лишним.

Интуиция не подвела. Стоило только Сабурину привести в действие механизм, открывающий ворота, как на двор посыпались едва различимые в темноте тени. Причем сыпались тени в буквальном смысле – со стен. Стоило ли стараться, обеспечивать удобные подступы к объекту…

Самым разумным в сложившейся ситуации было поднять руки и громко сообщить вновь прибывшим, что он свой и бить его не за что. Увы, готовность сотрудничать с правоохранительными органами помогла не особо. Не прошло и пары секунд, как Сабурин оказался впечатанным в землю и грубо попранным рифленой подошвой армейского ботинка. Эх, лучше бы отсиделся в ангаре, а не искал приключений на свою пятую точку…

Недоразумение разрешилось довольно быстро, но не так скоро, как того бы хотелось. Над головой послышался сердитый шепот друга Мишки:

– Сабурин, ты, что ли?

Разговаривать было неудобно, из разбитого носа хлестала кровь, и верхний резец, кажется, шатался, но Сабурин собрал волю в кулак и выступил с программным заявлением. Заявление сводилось к одному: все козлы и с добропорядочными гражданами обращаться не умеют. Как ни странно, но давление на спину ослабло и чьи-то по-матерински заботливые руки помогли ему принять вертикальное положение. Друг Мишка, опасливо выглядывая из-за широченной спины спецназовца, многозначительно косил глазом в сторону какого-то типа без опознавательных знаков. Тип, надо полагать, в этой веселой компашке был за главного, стало быть, с ним и разговоры разговаривать…

Штурм цитадели зла закончился, едва начавшись. Упыри-извращенцы сопротивления практически не оказывали: сбились в испуганное стадо, блеяли что-то о своих связях «на самом верху», требовали адвокатов. К огромному удовлетворению Сабурина, горячие омоновские хлопцы с этими гадами не особо церемонились, и «по почкам» получили почти все действующие лица.

Дальше было неинтересно: обыск дома, сбор вещественных доказательств, поиск тела князя. Мужик, тот, что без опознавательных знаков, спешным порядком вызвал водолазов, но в то, что главный злыдень мог вот просто так взять и утонуть, верилось с трудом. Да и, честно говоря, на данный момент Сабурина гораздо больше беспокоило состояние Белоснежки, чем какой-то там упырь.

Девочка так и лежала в ангаре, смотрела в никуда и бормотала что-то неразборчивое. Конечно, можно было попытаться вывести ее из транса уже проверенным способом, но, во-первых, на любимую женщину рука не поднималась, а во-вторых, терзали смутные подозрения, что привычный способ может оказаться не только неэффективным, но еще и опасным. Все та же интуиция подсказывала, что на Белоснежкино подсознание воздействовал не любитель, а профессионал, и бороться против этого вампирского наваждения дилетантскими способами не стоит…

Профессор психиатрии, тот самый тщедушный дядька, который тестировал Сабурина в Академии, по случаю раннего утра был не особо приветлив, но вникнуть в суть проблемы все же согласился. Он долго рассматривал безучастную к происходящему Белоснежку, задумчиво потирал переносицу, бормоча что-то себе под нос, а потом голосом, не терпящим возражений, велел посторонним покинуть помещение.

Сабурин нервно мерил шагами лестничный пролет, добивал отобранную у Мишки пачку сигарет и со всевозрастающим беспокойством поглядывал на дверь профессорской квартиры. Может, не стоило тащить сюда Белоснежку? Может, нужно было для начала попробовать самому? Что-то уж больно долго…

Когда его душевные терзания достигли апогея, дверь наконец распахнулась. Профессор, замученный, с растрепанными волосами и испариной на высоком лбу, уселся на ступеньку, прямо у ног застывшего в ожидании Сабурина и многозначительно посмотрел на полупустую пачку сигарет. Сабурин, протянув ее профессору, молча пристроился рядом. Ему бы спросить, как там, что там, но язык точно прилип к нёбу.

Профессор держал сигарету в горсти, совсем не по-профессорски, глубоко, затягивался и молчал. Сабурин уже начал терять надежду, когда услышал:

– Феноменально, исключительно, – профессор аккуратно загасил бычок, сунул его в карман домашнего халата, смахнул со лба испарину.

– Что? – От недоброго предчувствия в горле тут же пересохло.

– Человек, который подверг гипнотическому внушению вашу знакомую, невероятно силен. Мне еще не доводилось встречать столь мощных гипнотизеров, – профессор сглотнул, и кадык на тонкой шее нервно дернулся. – Девушку запрограммировали на самоуничтожение.

– Самоуничтожение?..

– Грубо говоря, если бы ее попытались вывести из транса, сработала бы заложенная установочная программа, направленная на разрушение ядра личности.

Разрушение ядра личности… Сабурин вытащил из пачки еще одну сигарету. То есть сделать ничего нельзя? Белоснежка так и останется на веки вечные бездумным манекеном?

– Любопытно, очень любопытно, – профессор резко встал. – Я вынужден просить вашу знакомую о согласии на некоторые тесты. Это настоящая сенсация…

– А как вы собираетесь ее просить, если она в трансе? – Сабурин, тоже встав, заглянул собеседнику в глаза. Тот не производил впечатления вменяемого человека. С кем поведешься, от того и наберешься…

– Кто сказал, что она в трансе? – Профессор обиженно поджал губы.

– Вы.

– Я сказал, что случай крайне сложный, но не безнадежный. Конечно, понадобилось все мое мастерство и опыт, но…

Слушать дальше Сабурин не стал, рванул к закрытой двери…

Белоснежка сидела в глубоком кожаном кресле. Сначала Сабурину показалось, что ничего не изменилось, с совсем не мужественным всхлипом он рухнул на колени, сжал в руках прохладные узкие ладошки и только потом отважился заглянуть ей в лицо. Лицо было бледное, с синими тенями на скулах, с бескровными губами, но в широко распахнутых глазах больше не стояла пустота, в них жизнеутверждающе кружились хороводы снежинок…

Избранница

Вода в озере прозрачная, изумрудно-зеленая. Ходить по берегу босиком щекотно и приятно. И солнечные зайчики на озерной глади не заставляют глаза болезненно щуриться – даже странно. Это место вообще уникальное – радостное и какое-то родное.

Света обернулась, «козырьком» приложила ко лбу ладошку, посмотрела на старый дом. За последний год он сильно изменился, его уже и старым-то не назовешь. Сабурин говорил, что раньше строили на века и нужно только кое-что подправить, освежить, обновить. Он занимался домом в одиночку, готовил Свете сюрприз.

Сюрприз удался. Из замшелого монстра родовое гнездо превратилось в веселый и жизнерадостный дом. Он смотрел на мир вымытыми, сияющими на солнце окнами, улыбался свежесрубленным крыльцом, кокетливо обмахивался тяжелыми гроздьями сирени, попыхивал сладким березовым дымком. Внутри тоже все изменилось: сени встречали хозяев терпким запахом свежей краски, янтарно-желтые половицы радостно поскрипывали под ногами, свежепобеленная печка щедро делилась теплом, просторная кровать сияла до блеска начищенными шишечками на изголовье, а набитый свежим сеном матрас пах летом и напоминал о двенадцати травках бабушки Тихоновны. Сегодня Света повесила на окна веселые занавески, застелила круглый дубовый стол крахмальной скатертью, а рядом с кроватью поставила апельсиново-рыжий торшер. Осталась самая малость – провести к дому электричество. Впрочем, им с Сабуриным здесь нравилось и так. Темнота в доме была какая-то особенная, совсем не страшная, даже уютная. Она прекрасно ладила с новыми хозяевами и одолженной у Тихоновны керосинкой.

За спиной послышался плеск, и на плечи легли прохладные ладони. Света не стала оборачиваться, лишь склонила голову набок, подставляя Сабурину щеку для поцелуя. От него пахло солнцем и еще чем-то непонятным, кожу нежно царапала неистребимая щетина.

– Пошли купаться, Белоснежка, – в хриплом голосе слышалась нежность и… подвох.

С подвохом стоило бы разобраться, но Света не успела – задохнулась от веера обрушившихся на голову брызг и вслед за хохочущим Сабуриным рухнула в щекотную озерную воду.

– Я нашел лилии, – Сабурин, подхватив ее на руки, прижал к себе. – Поплыли, покажу…

Content

Татьяна Корсакова
Слеза ангела

Избранница

Сабурин

Избранница

Сабурин

Избранница

Избранница

Избранница

Сабурин

Избранница

Избранница

Сабурин

Избранница

Избранница

Сабурин

Сабурин

Избранница

Сабурин

Избранница

Князь

Сабурин

Избранница

Сабурин

Князь

Сабурин

Избранница