Наталья Андреева

Дети Белой богини

Книга от начала и до конца лишь вымысел автора, любые совпадения имен и событий случайны.

В первый день

ЛУННОГО МЕСЯЦА

Город n можно было бы пересечь на хорошей машине всего за пятнадцать минут, если бы не отвратительные дороги. Сеть транспортных артерий, кровеносная система города, стремительно дряхлела, и оттого, не будучи еще безнадежно больным стариком, N старательно избегал сколько-нибудь резкого движения.

N вырос также, как и многие его ровесники, города-стотысячники, из небольшого поселения, чье месторасположение издавна привлекало торговцев и завоевателей. И по сию пору там красуется храм, вокруг которого сгрудились приземистые купеческие дома. Дата их рождения теряется в позапрошлом, девятнадцатом, веке. Великовозрастное сердце N, его исторический центр, по мере сил оберегалось городскими властями, в то время как новые микрорайоны были предоставлены самим себе.

Линия границ разросшегося города чем-то напоминала человеческий силуэт. На въезде в N гостей встречала широкая улыбка: двух и трехэтажные кирпичные коттеджи могли ввести приезжего в заблуждение, что с N все в полном порядке. Что он бодр, здоров, весел и процветает. Поселок, в котором жил весь городской бомонд, с горькой иронией звался в народе «Долиной Бедных».

Здесь жизнь била ключом. Начальники словно устроили соревнование: кто больше удивит N. Но тому, похоже, было уже все равно. Микрорайон, именуемый Фабрикой, тянулся вдоль широкой дороги и когда-то был правой рукой N. Он строился при швейной фабрике, крупном и весьма прибыльном предприятии. Но теперь, большинство цехов закрылись, микрорайон захирел.

Заводская застава, а в просторечье просто Заводская, левая рука N, выросла вокруг военного завода. Пока не грянула конверсия, новые пятиэтажки сдавались регулярно, раз в год. И снабжение там .было лучше, чем везде в городе. Теперь Заводская оказалась рукой отрезанной. Общественный транспорт изо всех сил делал вид, что ее не существует. Но рука жила, сдаваться не собиралась, и каждый рыночный день цепочка заводских тянулась к главной магистрали города, которая вела к рынку.

Был в N и частный сектор. За два века он слился с городом настолько, что они составляли теперь единое целое. Одна деревенька звалась Ольховка, другая - Мамоново. И мамоновские, и ольховские разводили скот, выращивали овощи на прилегающих к домам клочках земли. На этих деревеньках, как на ногах, старых, но все еще крепких, прочно держалось благополучие N. Ни в молочных продуктах, ни в мясе, ни в картофеле недостатка не было.

Мамоновские были покрепче, и дома у них получше. Ольховские им завидовали, даже на рынке рядом не вставали. И драки затевали они. Объединяла жителей окраин ненависть к обитателям Долины Бедных. В этом и фабричные, и заводские, и мамоновские с Ольховскими были едины, но поделать ничего не могли. Долина Бедных их просто-напросто не замечала. Или делала вид, что не замечает. За ее презрением скрывались страх и отчаяние. Многие жители Долины вышли кто из Фабрики, кто из Заводской, а кто из Мамоново и Ольховки, и боялись они своего прошлого так же, как и будущего. Ибо каждый день видели остовы недостроенных особняков, обглоданные ветром кости фундаментов. Недаром говорят —как пришло, так и ушло. И еще—чем выше взлетишь, тем больнее падать. А когда весь N только этого и ждет, а потом радуется, как ребенок, больнее вдвойне. Но о страхах своих Долина Бедных молчала, в то время как о победах, что больших, что маленьких, звонила во все колокола.

И N все сильнее сжимал кулаки.

Крайний коттедж, один из самых небольших и неброских в поселке, принадлежал старшему следователю городской прокуратуры по особо важным делам Герману Георгиевичу Горанину…

Вопросом - откуда? - в N давно уже никто не задавался. Если человек построился, значит, в состоянии объясниться с властями, на какие деньги. А если он - представитель власти, то сам с собой уж как-нибудь разберется. Три года назад Герман Георгиевич объявил о том, что получил большое наследство. Город сделал вид, что поверил. Проверять старшего следователя прокуратуры -занятие небезопасное. До сих пор он считался одним из самых завидных в городе женихов, хотя по возрасту и вследствие особой любви к женскому полу мог уже раз десять стать и мужем, и отцом. Может, отцом-то он и стал, только задавать и этот . вопрос Герману Георгиевичу было небезопасно. Роста он был под два метра, сложения атлетического. Горанина в городе любили, хотя поводов завидовать ему было более чем достаточно. Но без него в N поселилась бы откровенная скука, ибо ни о ком так много не сплетничали, как о старшем следователе прокуратуры. С чего бы ни начинался разговор, он неизбежно сводился к подвигам Горанина. Бремя славы Герман Георгиевич нес с достоинством. Женщины N, не сговариваясь, считали его самым красивым мужчиной в городе. А если прибавить к этому наличие машины-иномарки, двухэтажного коттеджа и перспективы занять со временем прокурорскую должность, то понятно, что никто не мог взять в толк, почему Горанин до сих пор не женат. В N не нашлось бы женщины, способной ему отказать. Городские чиновники, у которых были дочки на выданье, в очередь стояли, зазывая следователя в гости.

Похоже, что, перебирая красивых и богатых невест, Герман Георгиевич слегка переборщил. Теперь все понимали: это должно быть что-то особенное! Брак десятилетия! Событие, о котором будут складывать легенды! Что-то из ряда вон выходящее, если даже с дочкой мэра у Горанина ничего не получилось, хотя она-то была не прочь. Слухи бродили разные, но правды не знал никто. Даже сам мэр. С Гораниным они и теперь здоровались, но как-то прохладно. Герман Георгиевич изо всех сил демонстрировал свою независимость, он это любил. А мэр помнил о том, что дочка рано или поздно вернется из-за границы, но остынет она к Горанину или нет, неизвестно. Герман Георгиевич обладал поистине магической властью над слабыми женскими сердцами. Ухаживал он широко, любил красиво, а расставался театрально. Так в N не умел больше никто.

В тот холодный апрельский вечер они с другом засиделись допоздна, и никаких женщин на этот раз в гостях у Германа Георгиевича не было. Следователь Горанин и старший оперуполномоченный по борьбе с особо тяжкими преступлениями капитан Завьялов вели разговор по делу. Конкретно по тому, которое в ближайшее время надо было закрыть, написать обвинительное заключение и передать в суд. Горанин на этом настаивал. А Завьялов возражал. Он был одним из немногих, кто мог возражать Герману Георгиевичу. Погодки, оба вышли в люди из Фабрики, пятиэтажные дома, в которых росли Герка и Сашка, стояли параллельно. Окна выходили во двор, по которому целыми днями носились с мячом мальчишки. До десятого класса Герман и Саша играли в футбол в одной команде, потом Завьялов первым поступил в областной университет, на юридический факультет. На следующий год туда же приехал Горанин. За прошедшие вслед за тем двадцать лет Герман дорос до старшего следователя прокуратуры и Долины Бедных, построив там дом, Александр Завьялов так и остался жить на Фабрике, разменяв после женитьбы родительскую квартиру. Окна доставшейся ему однокомнатной выходили на Долину Бедных, на улицу Восточную, первый с краю дом по которой принадлежал лучшему другу.

Отношения Завьялова и Горанина были ровными. Один умел тщательно скрывать свои тайные мысли, другой делать вид, что никаких тайных мыслей не существует. Все жители Долины Бедных, если чего не хотели видеть, то и не видели.

Так и не придя к соглашению, друзья немного выпили, чтобы снять напряжение. Так, чуть-чуть, граммов по двести на брата. Выпить Горанин мог много, потому, глянув на недопитую бутылку, потянулся за рюмкой Завьялова.

- Не, не могу, — покачал головой тот и накрыл рюмку ладонью. - Меня Маша ждет.

- А оно помешает? - подмигнул Горанин.

- Чему? - пьяно улыбаясь, спросил капитан. Он был не так крепок на выпивку. А уж если смешивал водку с пивом, то пьянел моментально.

- Процессу. Процессу любви.

- Гора, почему ты не женишься? — лениво спросил Завьялов. - Узаконил бы процесс. А то слухи по городу ходят. Очень неприятные слухи.

- Э, нет! - погрозил пальцем Горанин. - Нет, Зява, не выйдет! Не хочешь мучиться в одиночку? Женитьба - первая древнейшая пытка, придуманная людьми.

- Почему мучиться? Я ее люблю.

- Машку? Машку любишь? Да что в ней особенного? Эх, Зява! Если бы ты знал, какие у меня бабы были!

- Слушай, поздно уже. - Завьялов потер ладонями лицо. - Глаза слипаются. Давай о бабах как-нибудь* в другой раз? А?

- А о деле? - Вполне трезвым голосом спросил Горанин. - Что с делом?

- Чутье мне подсказывает, парень никого не убивал. Ну перепил, отключился, а утром проснулся рядом с трупом. Но не он это. Я чувствую.

- На х... твое чутье. Косвенных навалом.

- А прямых нет.

- Вот я и хочу, чтобы ты мне их нашел. Или собрал столько косвенных, что хватило бы с лихвой на обвинительное заключение. Но лучше прямые.

- А если их нет?

- Надо, чтоб были, - с нажимом сказал Герман.

- Слушай, Гора, я чего-то не понимаю. Мы о людях или о ком?

- Люди, люди... Они о тебе много думают? Вообще не думают. Если я его не посажу, думаешь, спасибо скажет? Он скажет: справедливость, мол, восторжествовала. Не Горанин благодетель, а Господь Бог. Понятно? А что Горанин по шапке получит за очередной висяк, так это его, Горанина, проблемы. А теперь прикинь: если каждый из подследственных оставит мои проблемы при мне, что будет? Долго я продержусь в прокуратуре? А?

- Не понимаю.

- Ладно, черт с ними со всеми. Ночь на дворе. В понедельник договорим. У меня в кабинете.

- Значит, ты хочешь надавить.

- Да ничего я не хочу, упрямая твоя башка! Я добра тебе хочу, понимаешь? У меня не так много друзей, чтобы ими разбрасываться. Мне с тобой работать легко, ты, Зява, голова. У тебя ума больше, чем у всех нас вместе взятых. И чутье твое... Да верю я! Верю! Только меня сроки поджимают, пойми. Второй месяц заканчивается. Срок предварительного следствия на исходе. Тебе проспаться надо, а в понедельник утром мы на трезвую голову все обсудим. Пойдем, я тебя провожу. Там канава. Сосед слева все чего-то роет. Туннель в Америку, не иначе, мать его! К Бушу хочет в гости ездить. На уик-энд. А что? Денег - куры не клюют! Зато мы все ходим, спотыкаемся. Но попробуй скажи, он - директор городского рынка!

- А ты следователь прокуратуры!

- Имеешь в виду, что я могу его посадить? И по этой причине он меня хоть капельку, да боится? - И Горанин расхохотался.

Капитан Завьялов знал, что противостояние закончится так же, как всегда: он уступит. И тайные мысли оставит при себе. Дело отправится в суд, парень - за решетку на длительный срок. Давить друг Герман умел. Еще со школы к нему прилипло это прозвище: Гора. Во-первых, Герман был выше ростом и сильнее всех. Во-вторых, всего в нем было чересчур. И силы, и бахвальства, и уверенности в себе. Противостоять Горе было невозможно.

Самого Завьялова в детстве звали Зявой. Он был почти на голову ниже друга, худой интеллигентный мальчик с некрасивым умным лицом. Хорошо учился, вечерами много читал вместо того, чтобы бегать на свидания с девочками, а по выходным водить их на дискотеки. Теперь багаж его знаний и опыта был настолько велик, что придавливал к земле. И без того невысокий Зява постоянно сутулился, в то время как огромный Герман ходил прямо, расправив широкие плечи. Им бы с Гораниным теперь поменяться местами, того бы на оперативную работу, а капитана - в прокуратуру, да не сложилось. Зяву считали человеком неудобным. Есть такое понятие: молчаливое сопротивление. Зява никогда не поднимал голоса, был, что называется, вещь в себе, и это отпугивало людей. Зяву обходили и симпатией, и должностями. Хотя умнее его человека на оперативно-розыскной работе не было. Капитан Завьялов молча тянул свою лямку, а раз в неделю, под выходные, слушал циничные откровения Германа за бутылкой водки. Зачем ходил к нему? Сам не мог понять. Но продолжал ходить. Странная дружба продолжалась. Зява словно испытывал собственное терпение.

...Они вышли на крыльцо, Герман достал сигареты, предложил другу. Вообще-то Горанин не курил, но в пятницу вечером позволял себе этакую шалость. После выпитой водки и выплеснутой из души грязи одна-две затяжки приводили его в состояние, сходное с натянутой гитарной струной. Смог бы зазвенеть, запеть, если попросят. Был месяц апрель, снег растаял, но солнце еще не прогрело землю, по ночам бывали сильные заморозки. До минус десяти. Промороженный воздух звенел, словно горный хрусталь. Казалось, любой громкий звук способен разбить его вдребезги. Горанин, немного хмельной, накинув на плечи кожаную куртку, стоял на крыльце без шапки и не спеша с наслаждением затягивался сигаретой. Темная прядь волос картинно падала на высокий лоб, карие глаза влажно блестели. Холода он не чувствовал. Завьялов невольно поежился: бывают же на свете такие красивые люди! И тоже потянулся за сигаретой. Он курил много, особенно когда нервничал. У Александра Завьялова было потрясающее чутье на неприятности. Вот и сегодня лихорадило. Он ждал, что вот-вот раздастся оглушительный звон, и хрупкая хрустальная тишина в один миг превратится в осколки. Но было тихо. «Почудилось», - подумал он. В отличие от Горанина, холод почувствовал моментально и начал трезветь.

- Пойдем, что ли, - кивнул Герману. - Холодно стоять.

- Ну пойдем.

Когда они вышли за ворота, Горанин споткнулся в темноте и начал материться. Завьялов молча улыбался. Герман выпустит пар и успокоится. С соседом связываться не будет, в этом он осторожный. Потому и положение его такое прочное.

Ночь была безлунной. Дорога впереди не освещена, только в районе Фабрики, у первых домов, - одинокие огни. Завьялов обернулся: над воротами соседнего особняка горел яркий фонарь. Там было светло, и трехэтажный добротный коттедж виднелся, как на ладони. На первом этаже темно, окна на втором светились. Вдруг Завьялов увидел под фонарем человека. Мужчина выше среднего роста, плотного сложения, небритый, узкогубыи, замер на мгновение у калитки, потом решительно толкнул ее и вошел во двор.

- Постой-ка, - пробормотал Завьялов. И замер.

- Что? Что такое? - остановился и Герман.

- Этот человек мне знаком. На прошлой неделе была попытка ограбить валютного кассира. Она дала описание. Показали альбом. Женщина без колебаний опознала Косого. Он с месяц назад вернулся из колонии. Выходит, опять за старое. Так вот, мужик, который только что вошел в соседний Дом, - Косой.

- Зява, брось! - поморщился Герман. - Это дом директора городского рынка!

- Ну и что? К нему преступник не может зайти? Так, по-твоему? Одного поля ягоды. Пойдем проверим.

- Зява, брось, - повторил Горанин. - Тебе домой надо. Ночь на дворе.

- Ну и что? Это моя работа. - Завьялов решительно повернул к соседнему дому.

- У тебя оружие при себе? - крикнул ему вслед Герман.

Сделав несколько шагов, тот остановился, а потом отмахнулся:

- На работе. В сейфе.

- Ну и куда ты собрался?

- Да вдвоем мы его быстро! Если это, конечно, он.

- Я все-таки пойду возьму ствол, - пробормотал Горанин.

Увидев, что Герман направился к своему дому, Завьялов крикнул:

- Эй, Гора! Ты быстрее давай! А то все лавры мне достанутся! - и рассмеялся.

Он уже представил себе, как задержит сейчас опасного преступника, завтра напишет отчет, получит благодарность, может быть, и премию выпишут. Маша будет довольна. Опьянение еще не прошло окончательно, а нервной лихорадке значения он не придал. В голове пронеслись тысячи самых разных мыслей, но ни одной об опасности. Потому что по большому счету в серьезную переделку капитан Завьялов еще не попадал. До сих пор обходилось.

Пройдя через участок, он решительно поднялся на крыльцо и надавил на кнопку электрического звонка. Повисла долгая пауза. За дверью было какое-то движение. Показалось, что вскрикнула женщина. Завьялов позвонил еще раз.

- Кто там? - раздался наконец испуганный женский голос.

- Откройте, милиция!

- У нас все в порядке, — испуганно сказала женщина.

И Завьялов этот испуг сразу же уловил. И повторил настойчиво:

- Откройте. К вам только что зашел человек. Он находится в розыске. - И обернулся:

- Гора, где ты?

За высоким забором послышались тяжелые шаги. Герман. Теперь все будет в порядке.

И тут капитан увидел ослепительную вспышку. Потом воздух будто взорвался, оказавшись вдруг неимоверно тяжелым, его осколки больно обрушились на голову. Так больно, что ослепили и оглушили одновременно. Потом наступила тишина. Такой еще в его жизни не было. Абсолютная тишина, лишенная каких-нибудь признаков жизни. Понял одно: его больше нет. И успокоился.

Но, как потом оказалось, с этим Александр Завьялов поспешил. Ранение оказалось не смертельным.

НОВОЛУНИЕ

День первый

ОКОНЧАТЕЛЬНО ОН ПРИШЕЛ В СЕБЯ ТОЛЬКО через месяц, до этого все было, как в тумане. Да и потом долгое время смотрел на окружающие предметы словно бы со стороны. Другие люди трогали их, переносили с места на место, суетились, говорили что-то. Говорили тихо, точно боялись его побеспокоить. Глупые люди. Все, что происходило, не имело к нему, Александру Завьялову, ни малейшего отношения. Увидев в окне зеленую листву, очень удивился. А как же мороз? Ночные заморозки? В апреле не бывает зеленых листьев на деревьях. Тут он вспомнил, что умер. Потом почувствовал боль. Но у мертвых не болит... Значит, жив. Жив?

У постели с вязаньем в руках сидела женщина. После новой вспышки боли вспомнил* что это жена. Маша. Маша?

- Ма... ша...

- Господи, Саша! - встрепенулась она. И вдруг заплакала: - Ну наконец-то!

Ему показалось, что звук идет, как сквозь вату, которой заткнули уши. Жена едва шевелила губами.

- Что... случилось?

Она молча плакала. Он поднял руку, потрогал повязку на голове. Болит там.

-  Нет, нет, нет... - испуганно забормотала Маша, спохватилась, вскочила со стула и выбежала из палаты.

Завьялов растерялся. С трудом вспомнил, как сидели у Германа, потом вышли на улицу. Перекопанная дорога, темнота, фонарь над воротами соседнего дома. Он поднялся на крыльцо и позвонил. Вспышка света. Темнота. И вот теперь дорога в никуда, которая начинается сразу у порога того дома. Он шел по ней долго, но, кажется, так и не дошел до цели. Вернули. Кто? Зачем?

Все несчастья, приключившиеся с ним за последнее время, вспомнил первыми. Год назад умерла после долгой тяжелой болезни мать, отец сошелся с другой женщиной. Оба пьют. Теперь отношения с ними... Да о каких отношениях может идти речь, если бывать у них и пить с ними не хочется? Интересно, не заходили они? Да лучше бы не заходили! Он застонал, закрыл глаза. Не надо бы всего этого. Не надо.

Дверь хлопнула, в палату вернулась Маша. За ней шел человек в белом халате. Лицо его показалось знакомым. Но напрягаться, вспоминать кто это, не хотелось. Ничего не хотелось. Только уснуть.

- Вот, Степан Ильич! Он очнулся!

- Да-а... - несколько растерянно протянул врач.

- Я же вам говорила! Говорила!

- Здоровый организм творит чудеса. Кто бы мог подумать? А? Безнадежный случай.

- Что... это... было? - с трудом выговорил он. Тот, которого назвали Степаном Ильичем, присел у кровати. Спросил участливо:

- Что-нибудь помните?

- Да. Кажется... В меня стреляли?

- Именно, - кивнул Степан Ильич. - Пулевое ранение в голову. Хорошо, что по касательной. Но... с близкого расстояния. Почти в упор. Снимок дал неутешительный прогноз. Пришлось делать трепанацию черепа. Медицина может вами гордиться.

-  Когда? - прохрипел он. - Когда... это... было?

- В середине апреля. Почти месяц назад. Сейчас май на дворе. Все это время вы были без сознания.

«Неправда! Я все о вас знаю, все видел и все помню!»

- Сейчас вы в реанимационной палате. Честно сказать, никто не ожидал. Но... Хороший уход, здоровый организм... Жене спасибо скажите.

- А вам?

- Мне... Это моя работа.

«Это моя работа», - вспомнил вдруг он. Теперь только понял, как же все это глупо. И далеко. Далеко и глупо. Герман прав. Герман...

- Где Герман?

- Что? - зашевелила губами жена.

- Почему... Почему ты так тихо говоришь? Почему вы все так тихо говорите?

Они переглянулись. Заметил тревогу в глазах жены. Что-то с ним не так. И где Герман?

- Саша, тебе надо отдохнуть, - заботливо сказала жена.

Он и сам чувствовал, что устал. Маша взяла шприц, вновь переглянулась с доктором. Тот еле заметно кивнул. Укола не почувствовал, голова болела сильнее. Потом любимая темнота приняла в свои прохладные объятия. Жаль, что теперь она лишена абсолюта. В ней появились звуки. И золотые мухи. Они мелькали, суетились, жужжали и не давали забыться. Иногда жалили. Больно.

Проснувшись, вновь увидел солнечный свет и зеленые листья. День продолжался. Время для человека здорового и человека больного течет по-разному. У больного оно раскалывается на две части: до болезни и после. Та, что после, сливается в сплошную полосу. Неделящуюся на временные отрезки. Весь ее смысл - вернуться к нормальной жизни. К той, что была до болезни. Той, в которой есть дни недели, часы, минуты...

В какой-то момент этого бесконечного дня в палате появился Герман и целиком заполнил ее маленькое пространство. Большой, шумный, веселый. Или кажущийся веселым? Принес фрукты, конфеты, минеральную воду и принялся раскладывать все это на тумбочке. Маша молча следила за ним. Не хотелось бы поймать ее взгляд. Герман был все также красив. Светлая рубашка оттеняла золотой загар, губы, как всегда, с началом весны и тепла потемнели, словно на них запеклась кровь.

— Ему нельзя конфеты, — сказала Маша.

- Ты съешь, - широко улыбнулся Герман. -Женщины любят сладкое.

Маша покраснела. Завьялов застонал. «Ну зачем все это? Зачем?»

- Что, Зява, болит? — заботливо спросил Герман, присев у кровати.

Маша отошла к окну. Но из палаты не ушла. Он бы на ее месте сбежал, рядом с Германом ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности.

- Расскажи, - попросил он.

Горанин все понял. Заговорил неторопливо, явно подбирая слова:

- Понимаешь, какая штука вышла. Косой решил вытрясти из моего соседа деньги. Как-никак директор рынка! Хотел нагрянуть ночью, прижать его маленько и расколоть на кругленькую сумму. Ворвался в дом с оружием... А тут мы.

- Это он так говорит? - спросил, поморщившись.

- Кто он?

- Директор. Рынка.

- Ну да. А есть основания ему не верить? Нет оснований, - весело сказал Герман.

- Значит, ты его взял? Косого?

- Да видишь ли... Ушел он. -- Как так? - спросил вяло.

- Я выстрелил. Но не попал. Разнервничался. Из-за тебя. Мне в тот момент важен был ты, понимаешь? Если бы тебя вовремя не доставили в больницу...

- Благодетель, - криво усмехнулся Завьялов.

- Думаешь, я испугался? - Горанин расправил широкие плечи. - Да я этого Косого из-под земли достану!

- Надо было тогда... целиться лучше.

- В городе говорят, что Герман Георгиевич -настоящий герой, - вмешалась Маша. - Спас семью соседа. Они ему так благодарны! Ты себе даже не представляешь! И еще Герман Георгиевич теперь везде ходит с оружием. На него ведь могут напасть! - Жена испуганно округлила глаза.

Маше недавно исполнилось двадцать пять лет, Горанина, которому через два года должно было стукнуть сорок, она называла по имени-отчеству: молва о его подвигах уже витала по городу, когда Маша Завьялова еще училась в школе.

- Как все это... неприятно. Да, неприятно, -выдавил он. И тут же подумал: «Я его ненавижу».

- Что, Саша, плохо? - встрепенулся Герман. -Вижу: плохо. Знаешь, я, пожалуй, пойду, не буду тебе мешать. Вам. - И посмотрел на Машу. Маша покраснела.

Заметил, что жена упорно не смотрит Гора-нину в глаза. Если бы он, Зява, был женщиной, выдержал бы он его взгляд? Вот Германа смутить невозможно, в этом его сила. Когда Герман смотрит на женщину, взгляд у него ласкающий и наглый. В нем не просьба, а приказ. Александр застонал, сжав зубы.

- Уходи, - сказал, отвернувшись к стене.

- Вижу, ты не в себе, - поднялся со стула Герман. - Но ничего, пройдет.

Понял уже: не пройдет. Вот он, Герман Горанин. Здоровый, красивый. И — герой! Надо же! Ему все сходит с рук! Ведь это ложь от первою до последнего слова! Если бы в дом директора рынка ворвались, угрожая оружием, были бы слышны крики! А было тихо. Он прекрасно помнит, что было тихо. До того, как хрусталь морозного апрельского воздуха вдребезги разбил выстрел.

- Проводи меня, - велел Горанин Маше.

- Останься, — попросил Завьялов.

- Сашенька, мне надо зайти к Степану Ильичу, - ласково сказала Маша и вслед за Германом вышла из палаты.

Вот так. Хоть ты умри здесь. Не умер. Ни в тот день, ни после. А в середине лета его выписали из больницы.

День второй

Сумерки его жизни продолжались. Диагноз, с которым выписали, оказался неутешительным. Долго изучал медицинскую карту, пытаясь разоб1-рать каракули врачей. Те словно соревновались в отвратительно сти почерка. Растолковала Маша, которая работала в той же больнице медсестрой.

- Ты больше не можешь работать в милиции, Саша. Ты больше вообще не можешь работать, -сказала жена.

Приговор медиков потряс до глубины души:

- Как так?

- Тебе надо пройти медкомиссию.

- Да меня каждый день врачи осматривают! До дыр уже засмотрели! - неловко попытался пошутить он.

- Ты не понял. Тебе надо пройти ВТЭК.

- Что сие значит? - наморщил он лоб.

- Консилиум врачей, который определяет, может ли человек работать, - осторожно сказала Маша и поспешила добавить: — Я уже обо всем договорилась. И Герман Георгиевич... - Она вдруг запнулась.

- То есть... Ты хочешь сказать, что...

Он боялся выговорить это вслух. Ему ведь и сорока еще нет!

- Не надо волноваться, Саша. И с этим люди живут.

Он подошел к зеркалу. Повязку уже сняли, на обритой голове отрастал седой ежик волос. Седой... Потрогал шрам и невольно поморщился. «Не болит, но отчего же так не по себе?» Вслух сказал:

- Я чувствую себя абсолютно здоровым. Жена вздохнула.

Процедура, которую пришлось пройти, была отвратительна. В коридоре сидели люди, много людей. Оказалось, что на комиссию, которая дает группу инвалидности, огромная очередь. Даже безрукие и безногие должны приезжать сюда каждый год, как будто ампутированная конечность со временем могла отрасти. Маша, знавшая членов комиссии по работе, договорилась, чтобы его приняли без очереди, но он воспротивился:

- Почему это больные должны весь день торчать здесь, в коридоре, а я, здоровый, идти вне очереди? Нет уж, я хочу быть, как все, - упрямо заявил он.

- Меня-то хоть пожалей, - покачала головой Маша. - Мне же в ночь дежурить.

- А ты можешь идти. Я сам.

Жена не ушла. Сидели вместе до конца, до того момента, когда его пригласили в кабинет. О том, что стал глуховат на оба уха, он догадался уже давно. Но научился определять по губам, о чем говорят люди. А будучи человеком упорным, надеялся со временем развить эту способность до совершенства. Тренировки и напряженная работа ума уже приносили плоды.

Но врачи оказались хитрыми. Велели ему отвернуться, а потом оказалось, что в это время говорили какие-то слова, проверяя его слух. Говорили тихо, и он ничего не услышал.

- А как вообще себя чувствуете? - спросил председатель комиссии.

- Я абсолютно здоров.

- Голова не болит?

- Нет.

- Бессонница не мучает?

Их нельзя было обмануть. Выйдя из больницы, он столкнулся с этим чудовищем, которое не убивало сразу, но и не давало покоя. Утром вставал разбитый, хотелось спать. Ложился снова, закрывал глаза - и начинались мучения. Усталость накапливалась, перерастая в раздражительность. Бороться с этим становилось все труднее и труднее.

- Вы нездоровы, Александр Александрович, -ласково сказал председательствующий. - Вам надо годок-другой отдохнуть. Выйдите, пожалуйста, мы посовещаемся.

Ему дали вторую группу. Оказалось, что получить ее не так-то легко, и многим, которых он посчитал бы действительно больными, отказывали.

Маша же откровенно обрадовалась:

- Вот видишь, Сашенька, как все хорошо! Ты будешь получать пенсию. Да и Герман Георгиевич обещал помочь. Ты столько лет прослужил в милиции, что...

- Я хочу работать.

- Будешь работать. Через год.

...Утром следующего дня он отправился к Горанину. Знакомый охранник, сидевший на проходной, отвел глаза. Потом потянулся к телефону внутренней связи.

Все-таки, Герман его принял. Не струсил. Но глаза прятал:

- Как дела? Как здоровье? Как Маша? Горанин поправил галстук. Костюм сидел на нем ладно, - ни складочки, не морщинки. Герман был сложен наподобие греческого бога или титана Прометея, только ему-то никакой орел не клевал ночами печень. Будь Герман Горанин Прометеем, люди и по сию пору сидели бы в пещерах без огня.

- Меня уволили с работы.

- Отправили на пенсию по состоянию здоро- -вья, - мягко поправил Герман.

- Ты считаешь, это справедливо?

- Побойся Бога, Саша. Ты хорошую пенсию будешь получать. Подумай сам, на работу не вставать, в засадах не сидеть и голодать-холодать не придется.

- Замолчи! Не надо всех равнять с собой! Я знаю, как ты относишься к работе, к людям! Они для тебя мусор! Да ты после всего случившегося ко мне и близко не подойдешь!

-Я ходил к твоему начальству, - спокойно сказал Герман. — К прокурору ходил. И даже к мэру. Чтобы засчитали твое ранение как полученное на боевом посту. Тебе дадут выходное пособие. Это большие деньги. Ну и благодарность в приказе. В газете про тебя напишут. - Он помолчал. - У тебя в сейфе лежит оружие. Пойди оформи все, как полагается.

- Ты-ы...

Завьялов дернулся, таким сильным оказалось желание что-нибудь сделать с Германом. Задушить или, на худой конец, просто ударить. Горанин перегнулся через стол, захватил его руки. - Спокойно, Саша, спокойно. Все в порядке.

Хватка была железная. Держал долго, пока глаза у друга не погасли.

Когда дыхание Завьялова выровнялось, отпустил его руки: -Ну, все?

- Почему ты со мной не пошел?

- Я вернулся за «Макаровым». Только идиот мог пойти на матерого рецидивиста без оружия. Ты потерял осторожность.

- А ты совесть.

- Ладно, можешь ругаться, - миролюбиво скачал Герман. - Я же все понимаю. Обещаю, помогу, чем могу. Ну ты подумай, дурачок, нормально все устроилось. Хорошие деньги будешь получать, у нас в городе зарплата у многих меньше, чем твоя пенсия. А через годик подыщу тебе не пыльную работенку.

-Где?

- Придумаю что-нибудь. Ну, все?

- Ладно. Мне уже лучше.

- Пойди сдай оружие.

- Черт бы тебя...

- Не беспокойся, он обо мне уже позаботился, - грустно сказал Герман. - Так что ты особо не напрягайся.

Завьялов подумал вдруг, что Горанин никогда не был откровенным до конца. Даже в рассказах о том, как приходилось выкручиваться и приспосабливаться к обстоятельствам, он все равно выглядел героем. Вот, мол, как я могу. А ты не можешь. И сага о любовных похождениях наталкивала на ту же мысль. Понять, что у него на душе, было невозможно. При том, что каждый его шаг тут же становился известен всему городу, Герман оставался самой большой загадкой в N. И чего он пошел к мэру? Ведь, по слухам, осенью должна была вернуться из-за границы мэрова дочка. Могла бы остаться там, у дедушки - профессора, но почему-то возвращается?

Горанин обладает какой-то неведомой притягательной силой. Вот ведь и завидуешь ему, и ненавидишь, и презираешь тайком, но, очутившись рядом, неизменно попадаешь под его влияние. Словно гигантское космическое тело он не только притягивает, но и удерживает тебя на заданной им орбите.

Оружие Завьялов сдал и на некоторое время успокоился, затих. Врач-невропатолог, к которому отвела жена, выписал ему несколько рецептов. Разложив перед собой коробочки и пузырьки, Александр усмехнулся: действительно, больной! И убрал таблетки в ящик стола. Вскоре их нашла Маша:

- Почему ты не принимаешь лекарства?

- Потому что не хочу.

- Ты делаешь невыносимой не только свою жизнь, но и мою, - тихо сказала жена.

Отношения их и в самом деле осложнились до предела. А когда-то была любовь. У Маши это был второй брак. В восемнадцать выскочила замуж за такого же юнца и полтора года мальчик и девочка играли в семью. Пока позволяли родители. Потом у тех кончились деньги и терпение, Маше, уже получившей диплом медицинского училища, пришлось пойти на работу, а муж, еще не окончивший институт, оставшись один на один с горой немытой посуды и грязного белья, откровенно струсил. Через месяц семейная жизнь кончилась.

N славился своими женщинами. То ли воздух или вода здесь были особенными, то ли коровы давали особенное молоко, но красавиц в городе хватало. И выйти замуж, тем более по второму разу, было не так-то просто. Маша была девушкой симпатичной, но, как правильно отметил знающий толк в женщинах Герман, «ничего из ряда вон». Милая, тихая, скромная.

После развода она вернулась к родителям. С Александром Завьяловым скромную медсестричку Машу Круглову свел Его Величество Случай. Случай неприятный: у Кругловых обокрали находящийся рядом с домом сарай. Надо отметить, что за всю. историю города N в нем не совершалось бессмысленных кровавых злодеяний, маньяков не водилось. Все, что ни происходило, подпадало под категорию «на бытовой почве». На бытовой почве зять выбрасывал зловредную тещу из окна, на бытовой почве перепившийся мужик, 4 повздорив, топором в лапшу крошил собутыльников, на бытовой почве в результате пьяной драки несколько подростков попадали в больницу. Все зависело от количества и качества выпитого. И воровство на дачах, и вскрытие сараев с припасами на зим}' было делом обычным. К выпивке, как известно, нужна закуска.

Вот в ГУВД Маша и столкнулась с капитаном Завьяловым. Заметив симпатичную девушку, заглянул к коллеге, снимавшему показания.

Застенчивый капитан Завьялов сразу понял, что лучшей жены ему не найти. Не девица уже, замужем побывала, одета неброско, значит, без больших запросов. Сказала, что отпросилась с работы, значит, на шее сидеть не будет. Семья есть семья: от каждого по способностям, всем по потребностям. У кого меньше потребностей, тот и внакладе.

Завьялов был уже не мальчиком, человеком серьезным. Обжегшись по молодости пару раз, в любовь давно уже не верил. А друг Герман говорил так:

- Любовь к женщине, которую знаешь много лет, со временем проходит. Но остаются уважение, благодарность и привязанность. Привязанность к памяти о тех годах, которые прожили вместе, уважение - за то, что она сумела остаться. Женщиной, благодарность - за то, что столько лет мучилась с тобой и терпела.

Герман умел говорить правильно и красиво, когда того хотел. А рубахой-парнем, употребляющим матерные и жаргонные слова, только притворялся. Завьялов давно уже раскусил его, хотя причины такого поведения понять не мог. В Германе благополучно уживались два человека, такие разные, что приходилось только удивляться. Недаром же он родился под знаком Близнецов.

- Ты-то откуда все это знаешь? - вздохнул Завьялов. - Ты ж никогда не был женат!

- По-твоему, все дело в штампе, который ставят в паспорте? Вот это самая большая глупость, на которую способен мужчина.

Штамп в паспорте Завьялов поставил вопреки мнению друга. И Машу полюбил уже после того, как стал ей благодарен за оказанное доверие. Жили они хорошо, но с детьми решили не спешить. Когда все наладится, тогда и случится. И вот теперь случилось. Только не наладилось, а развалилось. Он не признавался себе в том, что раздражительность - следствие отказа от приема лекарств. Все дело в бессоннице. Нервничая, он начал много курить. Маша возмутилась:

- Что ты делаешь?! Тебе же нельзя!

- А что мне, вообще, можно? Пить, как я понимаю, тоже нельзя. Работать нельзя. Что дальше? В чем смысл моей жизни?

Маша была не настолько умна, чтобы рассуждать о смысле жизни вообще и его в частности. Она была простой русской женщиной, которой откровенно не повезло в первом браке, а теперь разваливался и второй. Она умела молчать и терпеть, — качества в нашей жизни самые ценные. Но терпеть проще на расстоянии. И Маша стала чаще дежурить в больнице по ночам. Он же начал ее ревновать. Когда первый раз появился ночью в больнице, Маша обрадовалась. Во второй, насторожилась. А после пятого спросила:

- Ты что, меня проверяешь?

- С чего ты взяла? - пробормотал он.

- Неужели ты думаешь, что я способна тебя бросить вот такого... такого... - она замялась, а он моментально вышел из себя.

- Больного, да? А если бы я был здоров? Ушла бы, да? Ну, скажи!

- Саша, перестань.

- Ты либо прячешься от меня, либо...

Он боялся произнести вслух свое подозрение, что у Маши появился любовник, поэтому, громко хлопнув дверью, выскочил на улицу.

Городская больница находилась на самой окраине N, на пересечении двух дорог. Одна огибала Фабрику, другая вела в Долину Бедных. От дома, где жили Завьялов и Маша, до больницы было минут пять-семь быстрым шагом и столько же от нее до коттеджа, в котором жил Герман. Завьялов, выйдя от Маши, направился было к нему, но передумал и развернулся на полпути. Ничто теперь так не выводило его из себя, как вид благополучного и здорового друга, который благоразумно не полез под пулю в отличие от глупого и безрассудного Зявы,

«Мне надо чем-то себя занять, - думал он по дороге к дому. - Иначе можно запросто сойти с ума». Денег им с Машей хватало. Даже оставалось, и они открыли счет в банке. Жена работала сверхурочно, хватаясь за любую возможность подработать, он получил солидную сумму при отставке, да и ежемесячные выплаты были по максимуму. Не многие пенсионеры в городе столько получали. Завьяловых теперь считали людьми зажиточными, он даже начал чувствовать скрытую неприязнь фабричных. От бедности и безысходности люди невольно обесценивали такие вещи, как здоровье, любовь и тихое семейное счастье. Зато деньги, которых ни у кого не было, возводились в культ.

Завьялов понимал, что в этом нет их вины. Сам он к деньгам стал равнодушен. И к неприязни окружающих тоже.

По ночам, мучаясь бессонницей, он пытался разобраться в случившемся и приходил всегда к одному и тому же. «Господи, прости их, - произносил мысленно, глядя за окно, в темноту. (С тех пор, как побывал по ту стороны жизни, стал тайно верить в Бога.) - Господи, прости! Ибо они, как дети. И, как детям, им хочется конфет. А достается только черный хлеб и слезы. Слезы...»

Так было и в ту ночь: он мучился бессонницей, а утром встал, доехал на автобусе до центра и в городском универмаге купил краски.

День третий

Его рисунки Маше не понравились. Поначалу она обрадовалась, что муж бросил хандрить и с упоением предался новому увлечению. Но однажды, увидев одну из акварелей, невольно вздрогнула:

- Саша, что это?

- Темнота, - коротко пояснил он.

- Темнота? - удивленно переспросила жена.

Да, черного цвета на альбомном листе хватало. Но фон был весь испещрен какими-то точками, черточками и кружками. Она смотрела и не могла понять. Так и сказала растерянно:

-  Я не понимаю... Ребенок нарисовал бы лучше.

- Чего тут не понять? - разозлился он, - Это моя мечта! Дай сюда! - И вырвал рисунок из ее рук.

Мечтал он теперь только о сне. И рисовал сны. Те, которых не было. Долго гулял, пытаясь устать настолько, чтобы вечером упасть замертво и провалиться в забытье. Падал, но не проваливался. Но сдаваться не собирался. Когда-нибудь это должно было кончиться.

Бродя по улицам, Завьялов приглядывался к людям, заходил без особой нужды в магазины, кафе, на почту, в Сбербанк и впитывал все, как губка. Учился читать по губам, что говорят, но наряду с этим научился слышать не только слова, но и мысли. Оказывается, люди думали не то, что говорили, и движения губ их выдавали.

У человека, утратившего хотя бы наполовину одно из пяти чувств, взамен развивается интуиция. Тот, кто не может слышать или видеть, невольно пытается угадать. И временами он более близок к истине, чем тот, кто обладает слухом и зрением идеальным.

Во время одной из прогулок он увидел красивую машину. Такая была у Германа. Серебристая иномарка, формами напоминающая хищную рыбу со спойлером вместо хвоста. Попав на сушу, она не задыхалась, напротив, нахально грелась на солнце, подставляя дневному светилу гладкие бока, и ему до смерти захотелось разбить ее и выпотрошить. Герману должно быть от этого больно.

Он прошел мимо, но мысль о машине не давала покоя. Хотел закурить, но вспомнил, что дал слово жене. Дома все ходил взад - вперед, нервничал. Собиравшаяся на дежурство Маша сказала взволнованно:

- Саша, да на тебе лица нет! Что случилось?

- Ничего. - Он скрипнул зубами.

- Нет, так дело не пойдет. Выпей лекарство, увидишь, тебе сразу станет лучше. Один раз. Ради меня.

- Ну хорошо, — согласился он и послушно проглотил две таблетки снотворного.

Маша ушла на работу успокоенная, уверенная в том, что ночью муж не будет страдать. Он, действительно, спал. Но спал беспокойно. А утром первым делом взял папку с ватманом, достал чистый лист и начал рисовать.

На этот раз темнота подарила образ. Искореженная машина с разбитым лобовым стеклом жалобно смотрела на него выбитым оком правой передней фары. Огромная рыбина словно попала в схватку с другой такой же хищницей и потерпела сокрушительно поражение. Он ведь так этого хотел! Подумал вдруг - что будет, если Маша увидит рисунок. Его фантазии перешли границы дозволенного. Спустившись вниз, он отошел подальше от дома и, скомкав акварель, выбросил ее в мусорный контейнер. Вздохнул с облегчением - ну, вот и все. И запретил себе об этом думать.

Но однажды, совершая свою обычную прогулку, решил вдруг, что напрасно избегает той улицы, на которой видел серебристую иномарку. Боль прошла, насолить Герману уже не хотелось. Он теперь то любил его, то ненавидел. Был день, когда восхищался ловкостью друга, был день, когда готов был того убить.

Сегодня ярко светило солнце, сентябрь подходил к концу, и все понимали, что после вспышки тепла наступят долгие сумерки осенних холодов. Все спешили насладиться хорошей погодой, пока не зарядили дожди. Он шел по улице и улыбался. Ненависть - это сумерки, а солнечный свет рождает любовь. Круглый год в городе N гуляли ветра, невольно вызывая в людях тревогу, сегодня же было безветренно и тихо. Совсем как в ту ночь, когда стояли на крыльце с Германом.

И тут он увидел машину. Ту самую машину, которая недавно сияла и радовала глаз. Теперь машина была разбита. На лобовом стекле — дыра, от которой паутиной расходились трещины, фары выбиты. Точь-в-точь, как на его рисунке. Он замер, не в силах отвести взгляд. Объяснение было только одно: кто-то нашел его рисунок. И воплотил жестокие фантазии в реальность.

Сидевшие на лавочке женщины вдруг оборвали беседу. Догадался, что из-за него. Пришлось подойти поздороваться.

- Ничего, если я посижу здесь и покурю? -спросил, доставая из кармана пачку «ЛМ», купленную тайком от жены.

- Чего ж, сидите, - переглянулись они.

Его, родившегося и выросшего на Фабрике, здесь знали все. Представляться было не надо. Женщины заговорили о здоровье, потом перекинулись на местную милицию. Он понял, что в этом подъезде живет любовница сотрудника ГАИ. Одного из больших начальников. И что по ночам тот оставлял машину у дома, нисколько не опасаясь. Ведь все в городе знали, чья это машина. Покуситься на нее мог разве что сумасшедший.

- Той ночью-то как сигнализация завоет! -пожаловалась одна из женщин. - В трусах из дома выскочил! Сама видала. Да куда там! Пока с пятого этажа спустился, тот-то уже убежал.

- Быстро он ее, - счастливым голосом сказала ее собеседница.

- Ломом раздолбал. За пять минут. Ломик-то здесь же и валялся.

- Ругался, небось, начальник?

- У-у-у! Матерился, страсть! А Верка-то как рыдала! Она ведь его сколь времени заманивала! С женой хотела развести. Почитай с неделю уж у ней ночевал. Но теперь - все. Как отрезало. По бабе бы так не убивался, как по машине.

- Что баба, - вздохнула женщина, - сегодня одна, завтра другая.

- Не пойму, что в Верке они находят? Я тебе, знаешь, что скажу...

Сплетница понизила голос, но по движению губ он понимал все. Затянулся глубоко, сделал безразличный вид.

-... сам Горанин.

-Ну-у-у?

- Я тебе говорю. Был он здесь. Точно. -Может, неон?

- Ну разве нашего Германа с кем-нибудь спутаешь? Ему бы, шельмецу, в киноартисты, а не в следователи. Я, как увижу, прямо обмираю! А он, ты подумай, к Верке шастает! Когда на мэровой дочке запросто мог жениться! А Верка-то - разведенка! И годков ей... Дай прикину... Да постарше Германа будет! Машины у них похожи.

- У кого? - не поняла собеседница.

- У гаишника этого и у Горанина.

- Так, может, кто перепутал?

- Может, и перепутал. У нашего Германа ненавистников много.

У него перехватило дыхание - не в бровь, а в глаз! Но тут одна из кумушек всплеснула руками:

- Ой! Сериал же начался! Заболтались мы с тобой!

- Пойдем ко мне, муж-то аккурат опосля сериала с работы придет, я уж привыкла. Как по часам сверяюсь. А потом мы на дачу. Тебя не подвезти?

- Спасибо, выручите. Капуста-то еще сидит.

- Да и мы по капусту. Только не рано ли? С месяцок бы еще посидеть.

- А говорят, у соседей половину кочанов уже срезали. Надо бы поспешить.

-Да что ты?!

Продолжая обсуждать животрепещущую тему, воровство на дачах, обе направились к подъезду. Он нагнулся, чтобы завязать шнурок, и тут увидел это. Ломик, о котором говорили женщины. Кто-то засунул его под лавку да так там и оставил. Вытащив ломик, повертел его в руках. Гм-м-м... Что-то знакомое. Вещицу эту он уже держал когда-то в руках. Знакомая вещица...

Его размышления были прерваны вышедшим из-за угла дома человеком. Высокий широкоплечий мужчина, насвистывая, направлялся к разбитой машине. Его темные волосы ласково трепал ветерок, накинутая на плечи кожаная куртка подчеркивала ладность мощной фигуры. Так выглядеть и вести себя мог только один человек в городе - Герман Горанин. Пришлось быстренько зайти в подъезд и уже оттуда понаблюдать за ним. Тот подошел к машине, потрогал разбитую фару. Потом присел на корточки, осмотрел бампер, поднявшись, внимательно стал разглядывать лобовое стекло.

На улице было тихо и безлюдно: популярный сериал уже начался. Оглянувшись по сторонам, Герман Горанин подошел к лавке и заглянул под нее. Когда распрямился, лицо у него было озадаченное.

- Не это ищешь? — спросил Завьялов, выходя из подъезда.

Герман вздрогнул:

- Зява, ты? Что ты здесь делаешь?

- Гуляю. Прогулки на свежем воздухе полезны для моего здоровья, - усмехнулся он. - Разве не так?

- В общем-то...

Герман выглядел растерянным. И не отводил глаз от ломика в его руке.

- Так ты это ищешь? - Александр качнул тяжелой железкой.

- В общем-то... Да. Это.

- На. Возьми.

- Откуда он у тебя? - с опаской спросил Горанин, не притрагиваясь к ломику.

- Нашел. Под лавкой.

- А зачем ты туда полез?

- Шнурки хотел завязать. Гляжу - он лежит Думаю, хорошая вещь, в хозяйстве пригодится. А ты здесь какими судьбами? Вроде бы должен быть на работе. Это я человек свободный.

- Да вот, проходил случайно, - растерянно пробормотал Герман, но потом быстро взял себя в руки: - Решил посмотреть, не осталось ли здесь еще каких-то вещдоков. Владелец машины рвет и мечет. Скандал устроил у меня в кабинете. С ним надо осторожно: большой начальник.

- Ну да. Ты с такими не ссоришься.

- А тебе, как я вижу, не полегчало, — мрачно сказал Герман.

- Ты ломик-то возьми. И думай, кому можно врать, а кому нет. Ты ж старший следователь, вещдоки собирать и носить их к эксперту - не твоя работа.

Горанин взял железку, взвесил ее в руке.

- Что, тяжеленькая? - усмехнулся Завьялов. -Такой если садануть по башке, мало не покажется? А?

- Слушай, ты бы шел домой. Все люди сериал смотрят...

- Да уж с тобой ничто не сравнится, никакие сериалы. Ты - самый главный в городе сериал. Сто серий, и все про любовь. Какая им в жарких странах и не снилась. Вот и к Верке ходишь по ночам. С большим начальником бабу делишь.

- Кто сказал? - зло выпалил Герман.

- Засекли тебя. Так что ты того, осторожнее. |Говорят, мэрова дочка на днях возвращается.

- Ты бы не лез не в свое дело, Зява, - нахмурился Горанин.

- Что, и на свадьбу не позовешь?

Герман быстро с собой справился. Сказал миролюбиво:

- Что ж ты в гости не заходишь? Я все жду, жду...

— А я тебе теперь нужен?

- Ты мне всегда нужен.

Взгляд у Горанина.был чист, как у ребенка, карие глаза ласково сияли. Если бы он не был таким великим актером, перессорился бы уже с доброй половиной города. Но даже несмотря на многочисленные романы с чужими женщинами до сих пор обходилось.

- Ладно, зайду как-нибудь, - кивнул Александр. - А сейчас пойду. Сериал смотреть. Мое дело пенсионерское. А тебе ж, друг Герман, на работу надо. Так?

- Да. На работу, - эхом откликнулся Герман.

- Ну, давай.

Завьялов вяло пожал Горанину руку. В другой тот держал ломик. Зимой сам он таким же разбивал ледяную корку, очищая дорожку к сараю. Теща как-то поскользнулась и сломала ногу, подобного решили больше не допускать. А однажды он видел, как таким же ломиком орудовал Герман. Ворота его гаража заледенели, чтобы открыть их, надо было потрудиться, но Горанин расправился со льдом в два счета, силы в нем было не меряно.

Такие ломики были почти в каждом доме. Любой автовладелец держал их в багажнике: зимы в N снежные, частые оттепели перемежаются с лютыми морозами. Лед намерзает у порогов многоэтажных домов, и во избежание несчастных случаев городская администрация издала распоряжение: колоть и убирать.

Как бывший оперативник Завьялов знал: здесь ничего не поймаешь. Если человек покусился на машину такого большого начальника, да еще и сотрудника ГАИ, значит, был либо очень уж уверен в собственной безнаказанности, либо сошел с ума. Ловить что суперменов, что сумасшедших -занятие практически безнадежное. За первым -сила тугого кошелька и большой должности, за вторыми - непостижимость и нелогичность безумия. Какая выгода разбивать машину? Никакой! Если б угнали, тогда другое дело. Вора поймать гораздо проще.

Чутье подсказывало: все только начинается. Если бы найти тот рисунок! Если бы найти... Герман уходил, беззаботно насвистывая.

День четвертый

Прошло какое-то время, и погода испортилась. Начался октябрь. После светлой солнечной полосы наступила темная, не делящаяся на временные отрезки. Просто ПОЛОСА. Еще один долгий день бесполезной теперь жизни, только на этот раз пасмурный, мрачный. Настроение Завьялова сильно зависело от капризов погоды. Он стал брюзжать, раздражаться. Самое ужасное, что не мог с собой справиться. Ну не мог, и все тут!

Маша молчала. Разговор их теперь сводился к фразам, в быту необходимым:'«Есть будешь?», -«Буду» или «Нет, не буду», «Я ухожу на работу», -«Хорошо». Если бы хоть один из диалогов они попытались развить, все окончилось бы ссорой.

Например:

- Я ухожу на работу.

- Ах, ты намекаешь на то, что мне никуда не надо! Что я бездельник!

- Перестань цепляться к словам!

На то, чтобы до этого не доводить, ума у жены хватало. Она уходила молча, приходила, когда он еще спал. Вернее, валялся в постели. Из всех удовольствий, доступных простому человеку, это самое безобидное. А еще сон. Но со сном были проблемы. Он боялся увидеть в очередном сне что-• нибудь отвратительное. Например, разбитую витрину. В последние дни это стало навязчивой идеей. В магазине мужской одежды давно уже висел костюм. Серый, из плотной немнущейся ткани в мелкий рубчик. Заходил туда как-то с Машей и модную вещь отметил. Потом магазин отремонтировали, продавцы оформили новую витрину и выставили костюм там. Манекен напоминал Германа, правда, был Слишком уж худощав, хотя в правильных чертах лица прослеживалось сходство.,И в том, как сидел на манекене костюм – ни единой морщинки. Костюм стоил очень дорого, но Александр прекрасно знал, у Германа такой есть. И костюм, и галстук. Одежду ему подбира^ ли в этом магазине. По слухам одну из молоденьких продавщиц Горанин не обошел своим вниманием.

Теперь мимо этого магазина Завьялов не мог ходить спокойно. Хотелось взять камень и запустить им в красивое лицо Германа или в того, кто казался ему Германом. Ненависть на этот раз затопила берег души, не оставив ни единого сухого клочка. Он ею просто захлебывался.

Очередная стычка с Машей произошла из-за сигарет.

- Ты бросишь наконец курить? - возмутилась жена.

После истории с разбитой машиной он вновь подсел на сигареты и стал курить еще больше. Словно изголодавшийся, набросился на никотин. Маша проявила характер: выкинула все сигареты. Ссориться он не стал. Что толку? Жена права, курить ему нельзя. Заботится о его же здоровье. А о душе кто позаботится?

Чтобы забыться, вновь выпил снотворного. Не слышал, как ушла жена, так крепко уснул. Очнулся часа в три ночи, включил свет и нашел папку с листами ватмана. Ему до смерти захотелось нарисовать разбитую витрину. Ну просто сил не было! И он это сделал. Теперь в витрине лежал растерзанный манекен. Раздетый. Удовлетворенный, он положил рисунок на стол, лег в постель и вновь забылся. Стало вдруг так легко! Дело сделано. Герман теперь не будет ходить таким пижоном. Почему-то возникло чувство, что этим рисунком здорово тому насолил.

Разбудил его аромат кофе. С ночного дежурства пришла Маша, значит, скоро будет завтрак. Он почувствовал голод и вскочил с постели. Краем глаза отметил, что рисунка на столе нет. Нет? Должно быть, жена выбросила. Такое отвратительное художество нельзя держать в доме. Разбитая витрина, поломанный манекен, словно мертвец. Похоже на действия какого-нибудь маньяка. Бр-р-р...

Увидев его в дверях кухни, жена не смогла скрыть испуг.

- Что? Что такое? В чем дело? - разозлился он.

- Нет, ничего.

- Почему ты пьешь кофе? Ты же с дежурства! Легла бы да поспала.

- Я... Мне надо к маме.

- К маме? А что с ней такое?

- Ничего. Просто давно не была.

- А позвонить нельзя? - буркнул он.

- Мы живем в нескольких минутах ходьбы друг от друга, а я вот уже месяц отделываюсь звонками. Это нехорошо, Саша.

- Ты хочешь сказать, что я эгоист? Завладел твоим вниманием целиком и полностью, так? Но твоя мама не инвалид. Здоровая женщина, которая...

- Ей пятьдесят шесть лет, — тихо напомнила Маша.

- В конце концов, у тебя есть брат.

- У него двое детей.

- Да на что ты все время намекаешь?!

- Ну почему в последнее время мы не можем нормально разговаривать? - с отчаянием сказала Маша. - Почему?

- Потому же самому, почему не можем нормально заниматься любовью! Стоит мне до тебя дотронуться, как ты вся сжимаешься в комок! Почему?

- Ты болен.

- Но ты-то здорова!

- Тебе это не надо…

- Да откуда ты знаешь, что мне надо, а что нет?! Ну, откуда?!

- Перестань на меня кричать!

- Перестань обращаться со мной,, как с маленьким ребенком!

- Ну, все. Любое терпение имеет предел, даже мое. Я ухожу. Завтрак на столе.

И Маша выскочила в прихожую. Он услышал, как хлопнула входная дверь. Звук оказался слишком громким. Все. Ушла. Вот ведь какая странность: выхаживала его, больного, ночи не спала, от постели не отходила. Спасла, А зачем? Чтобы теперь мучить? Выходив тебя и отдав тебе часть себя и своей жизни, принесший жертву вольно или невольно начинает мстить. И ты тоже мстишь за то, что вынужден был жертву эту принять. За свою беспомощность. Но ведь это же абсурд! Получается то, что получается.

Он подумал, что надо бы вернуть жену. Но сначала позавтракать. Остыть. И ей тоже. Кофе...

Надо его выпить, хотя кофе ему тоже, кажется, нельзя. Машинально он подошел к раковине, открыл дверцу, за которой стояло мусорное ведро. Посмотрел, нет ли там рисунка. Его не было. Исчез. За завтраком думал только об этом. Надо бы найти жену, помириться с ней и спросить про рисунок.

Еще часа три он провел дома, сидя как на иголках. Решил что, бросившись за женой, потеряет лицо, и заставил себя сдержать порыв. Мужчина не должен так себя вести. Особенно если он ни в чем не виноват.

Потом он шел к теще, ежась от холода и прикрываясь от дождя и ветра черным зонтом. Теща жила на другом конце Фабрики. Перед тем, как пересечь центральную улицу, неизбежно очутишься возле того самого магазина. Уже издали завидев семиэтажный дом, Александр замедлил шаги, а выйдя из-за угла, остановился. У разбитой витрины толпился народ.

- Что случилось? - спросил он, заметив в тол-. пе бывшего сослуживца.

- Да вот, говорят, костюм с витрины украли. Ночью сигнализация сработала. Хорошо, что не в мое дежурство.

—Ночью? - вздрогнул он.

- Ну да. Не рассвело еще.

Во сколько же Маша пришла из больницы? И куда делся рисунок? А может, кто-то тайно проник в квартиру, и пока он спал... Нет! Жена взяла, не иначе. Но как тогда он узнал, что изображено на рисунке? Как смог осуществить задуманное?

Глядя на разбитую витрину и поломанный манекен, знал только одно: в городе есть человек, который так же сильно ненавидит Германа. И человек этот не в себе. Ибо подумать, что совершить подобное мог сам Горанин...

- Горанин... — уловил вдруг он. Поистине, о чем бы ни заходила речь, друг

Герман тут как тут! -... видели здесь.

- Кого? Германа? - хрипло спросил он, уставившись на бывшего сослуживца.

- Ну да. Сигнализация сработала, когда витрину разбили. Но пока сообразили, что к чему, пока доехали, преступник уже убежал. У разбитой витрины стоял только.следователь Горанин.

- И как он это объяснил?

- Шел мимо, — пожал плечами приятель.

- Ночью?

- А что, у нас в городе запрещено ночью по улицам ходить? Вестимо, шел от бабы. От какой именно, ни за что не скажет.

- А преступника он видел?

- Говорит, что не видел. Но последнее время странные события у нас на Фабрике происходят. Машину на днях разбили. Иномарку. Не угнали, не на колеса позарились, не на магнитолу. Разбили. Теперь вот витрину. И исчез один-единственный костюм! Как будто брать больше нечего! В магазине товара - полно!

- Может быть, просто не успели? - В Завьялове вдруг заговорил оперативник: эх, расследовать бы это дело!

- Может, и не успели... Не пойму, топором он это манекен, что ли?

«А может, ломиком? - мелькнула вдруг мысль. На сей раз, орудия разрушения на месте преступления нет. Мог и топором».

- Как себя чувствуешь, Саша? - спохватился вдруг приятель.

- Более или менее, - кисло сказал Завьялов.

- Не хватает нам тебя. Разве что как частное лицо привлечь.

- Привлекайте. Только я этой ночью спал. Крепко.

О рисунке он, разумеется, умолчал. Нелепая история. Сказать, что в городе появился фанатик, которому здорово насолил Герман Горанин? Хотя при чем здесь Герман? Почему все опять сводится к его персоне? Сначала разбили похожую машину, теперь исчез похожий костюм. Сняли с манекена. Сам манекен изломан. Оба раза Горанин оказывался рядом. Первый раз пришел искать ломик на место преступления, сегодня просто проходил мимо. Совпадение?

Дождь, утихший было, вновь усилился. Поднялся ветер. Стоящие у разбитой витрины люди стали расходиться. Он тоже пошел своей дорогой.

Теща с тестем жили в длиннющей девятиэтажке, одном из последних домов, построенных Фабрикой. Оба проработали там всю жизнь и после двадцатилетнего ожидания получили хорошую трехкомнатную квартиру. Через несколько лет умерла старенькая бабушка, сын переехал к жене, потом и дочь перебралась к новому мужу. Квартира, о которой столько мечталось, оказалась для двоих слишком просторной. Все хорошо в свое время. А прошло оно - и вместо радости новые проблемы. Теща не раз предлагала произвести обмен: свою трехкомнатную и однокомнатную Завьяловых - на две двухкомнатные, но он был упрям. Благодеяний ни от кого принимать не хотел, ибо никому не хотел быть обязанным. Что есть, то есть.

А вдруг Маша задумает уйти? Ее комнатка, изолированная, светлая, поддерживается в идеальном порядке. Он испугался. А если уже случилось? Три часа промедления могут дорого ему обойтись! Терять Машу не хотелось. Ведь останется совсем один! Общение с отцом сводится к редким телефонным звонкам, когда тот просит денег. Получается, нет у него никого, кроме Маши.

Увидев его на пороге, теща слегка удивилась. Вниманием зять не баловал, приходил крайне редко. Капитолина Григорьевна была полная, видная женщина с огромными натруженными руками. Всю жизнь она проработала ткачихой, вышла на пенсию, но руки эти и теперь никогда не оставались в покое. Если не были заняты работой, беспокойно теребили край передника или ворот халата. И от этого ему все время казалось, что теща нервничает и что-то скрывает.

Завьялов уставился ей в лицо, как на допросе, и спросил:

- Маша здесь?

- Нет. - Рука метнулась к золотой цепочке на полной шее, пальцы начали нервно ее крутить.

Дети Белой Богини

- Как это - нет? Она три часа назад ушла, сказала, что пойдет сюда! А ну-ка, пустите!

Капитолина Григорьевна невольно попятилась, он вошел в прихожую и закричал:

- Маша! Маша, ты здесь? Я пришел за тобой!

- Она здесь была, — начала объяснять теща, — но недолго.

- Вот как? И куда она ушла?

- Сказала, что на рынок.

- Ах, да! Сегодня же суббота! Но на рынок мы ходим вместе!

- Саша, я не знаю, что там у вас произошло, но...

- Хватит вам врать, Капитолина Григорьевна! Где моя жена? Где? Отвечайте! Вы знаете, я по лицу вижу!

-  Маша звонила... - испуганно забормотала она, - но я...

- Кому?

- Не хочешь ли ты сказать, что я подслушивала? — обиделась теща.

- Не хочу ли я сказать?! Да я это знаю! Вы до сих пор считаете ее маленькой! У вас в квартире параллельный телефон! Вы и в детстве ее подслушивали, и сейчас подслушиваете! Все интриги против меня плетете!

- Саша! Машенька говорила, что ты болен, но...

- Кому она звонила?!

-  Она называла его «Герман Георгиевич». Я думаю, что...

Не дослушав, он выскочил из квартиры. Маша звонила Герману! Так и есть! Что между Ними? Между женой и бывшим другом? Он так и подумал о Германе - бывший друг. Из-за Маши. Значит, мужу она в интимной близости отказывает, ищет отговорки, бережет себя для любовника. Вот в чем причина, а вовсе не в его болезни! А как она смотрела на Германа там, в больнице! Неужели же думают, что он, Зява, слепой? Глухой - да, но не слепой!

Ревность накрыла с головой, словно морская волна. Захлебнулся жгучей обидой. На улице хотел было поймать такси, чтобы побыстрее добраться до Долины Бедных, но вспомнил, что не взял деньга. Пришлось' идти пешком. Они сговорись против него. Маша и.Герман. Жена и друг. Встречаются тайно, занимаются любовью. И плетут интриги. Неужели же хотят упрятать его в сумасшедший дом? Для того и рисунки воруют. Не выйдет! Не будут они вместе!

...Калитка была не заперта, но входная дверь закрыта на ключ изнутри. Завьялов барабанил в нее кулаками, крича при этом:

- Открой, я знаю, что она здесь! Открой! Наконец дверь распахнулась, на пороге появился Герман. Босой, рубашка не заправлена в джинсы, застегнута только на две пуговицы. Видно было, что одевался он наспех. Поежившись от хлынувшего в распахнутую дверь холода, Горанин растерянно спросил:

- Что случилось?

- У тебя моя жена! Вот что случилось! Где она?! Ах, у тебя в постели? А ну-ка, пусти!

И с неизвестно откуда взявшейся силой Завьялов отпихнул Германа и кинулся к лестнице, ведущей на второй этаж.. Он знал, где находится спальня. Она там. Маша. Маша-а-а-а!!!

- Сашка! Ты с ума сошел! Мать твою! - кричал Герман, бросившись следом.

Но он оказался проворнее. Взлетел по лестнице и рывком распахнул дверь спальни. И тут Горанин, догнав, схватил его за плечо, дернул резко. Завьялов успел разглядеть в постели перепуганную блондинку. Бледную, худосочную, чем-то похожую на Машу. Но не Машу. Увидев его, блондинка испуганно вскрикнула и натянула одеяло до самого носа. Разглядеть, что из одежды на ней ничего нет, он все-таки успел.

- Извините, - пробормотал Александр, и в следующую секунду Горанин захлопнул дверь и потащил его обратно к лестнице, ругаясь:

- У тебя крыша поехала! Псих! Убил бы тебя! Псих ненормальный!

Уже в самом низу, на первой ступеньке лестницы, Завьялов неожиданно для себя резко развернулся и ударил Герману по уху. От души, с наслаждением. Тот растерялся. Потер щеку и растеряно спросил:

- Зява, да ты что?!

- Где Машка?! Где?!

- Ну, ты даешь! Вот уж не думал, что ты такой ревнивый! Пойдем поговорим. Давай, двигай вперед.

Горанин слегка подтолкнул его в спину. Только потом сообразил: друг Герман не дал сдачи. Значит, чувствует себя виноватым. Маша здесь была. Но ничего! Он их выведет на чистую воду! Тяжело дыша, направился на кухню. Если в постели у Германа юная блондинка, значит, Маши здесь нет, и нет смысла обыскивать дом.

- Ты только это... никому. Что застукал у меня мэрову дочку, - попросил Герман, заходя следом за ним на кухню.

- Так это дочь мэра?!

- А ты ее не узнал?

- Без одежды трудно. Она ведь вся такая... Модная, - сказал, почти уже успокоившись. Вол-.  на отхлынула.

- Ну, ты даешь! Такую девушку и не узнать!

- Главное ее украшение — это папа. Благодаря ему в первых красавицах ходит, а без него она такая же, как все. Не лучше и не хуже. А может, и хуже, -добавил назло Герману за то, что тот не лучшим образом отозвался когда-то о внешности Маши.

- Но-но! Ты смотри, при Веронике это не ска--   жи! Правдолюбец! И о сегодняшнем - молчок. Я

тебя попросил. Отец еще не знает, что она вернулась.

- Как это не знает? Что, с поезда прямо к тебе?

- Она по телефену сказала отцу, что приедет вечерним. А приехала утренним. Взяла на вокзале такси - и прямиком сюда.

- А зачем такие тайны?

- Да ты присядь. Присядь. Александр тяжело опустился на табурет:

- Водички бы попить.

- А может, водочки?

- Я теперь не пью. Мне нельзя.

- Ну тогда я тебе клюквенного морса налью. Хочешь морса?

И Герман полез в холодильник. Жил он один, но в двухэтажном коттедже всегда было чисто и уютно. И клюквенный морс в холодильнике имелся всегда. А ведь его еще надо приготовить! Не Герман же этим занимается? И уж конечно не мэ-рова дочка. Родители Германа, жившие раньше на Фабрике, выйдя на пенсию, продали квартиру и уехали в родную деревню. Деньги отдали единственному сыну. Остаться рядом не захотели. Деревня, откуда оба были родом, находилась километрах в сорока от N. Мать наведывалась к Герману редко и поддерживать идеальный порядок в этом доме, естественно, не могла. Впервые задумался: кто она, женщина, о которой Герман иногда говорит с такой грустью и нежностью? На которой не женится, но и от услуг ее не отказывается? Вот уже долгие годы ее присутствие чувствуется везде. Еще одна тайна. И сколько же их еще в жизни Германа?

Морс оказался очень холодным. И приятным на вкус. Собранная в этом году клюква созрела еще не вся, и чтобы приготовить напиток, надо было тщательно перебирать ягоды. Какие на морс и варенье, какие в лежку. Кто-то же этим занимается. Для Германа.

- Ну что, успокоился? - миролюбиво спросил Горанин. — Напился?

- Ты меня выгоняешь?

- Сашка, почему с тех Пор, как ты вышел из больницы, в каждом моем слове ищешь подвох?

- А ты не догадываешься?

- Догадываюсь, что я самый для тебя виноватый. Ну убей меня за это!

- Это не так-то просто. — Завьялов прищурившись, посмотрел на Германа. Медвежья шерсть на его широкой груди курчавилась, и сам он был такой же могучий, как лесной зверь. Попробуй убей такого!

- Ты чего прилетел-то? - зевнул Герман, словно не услышав последней фразы.

- Я знаю, что утром тебе звонила моя жена.

- И что с того? -насторожился Герман.

- Как муж я имею право знать, зачем? Что это был за разговор?

- Деловой разговор, - пожал плечами Герман.

- Какие могут быть дела у тебя с моей женой? - Он сделал упор на слове «моей».

- Ты хочешь сказать... Постой-ка... Хочешь сказать, что я и Маша... Что я могу с Машей... Да ну тебя! - И Герман расхохотался.

- Она что, не так хороша для тебя, как мэрова дочка? - неожиданно обиделся за жену Завьялов.

- Да не в том дело! Ну что ты задираешься? В городе хватает красивых женщин, и уж конечно мне незачем крутить роман с твоей женой. Не в обиду ей будет сказано, а просто... Да зачем я перед тобой оправдываюсь?—разозлился вдруг Герман.

- А затем, что ты передо мной виноват!

Герман вдруг побледнел. Да-да! Горанин испугался! Камень у него на душе лежал! Стопудовый! Чутье подсказало. Ах, это чутье!

- Ну хорошо, мы говорили о твоей работе. Маша просила чем-то тебя занять.

- Вот как?

- Слушай, Зява, ты извини, но... меня женщина ждет. Приходи завтра. И мы договорим.

- А рисунок она тебе не передавала?

- Нет. - Герман поспешно отвел глаза и вдруг спохватился: - Какой рисунок?

-Ладно, не прикидывайся! Тот, что я нарисовал этой ночью. Разбитая витрина.

- Сашка, чес-слово! Знал, что ты чего-то малюешь, но стены своей спальни этим украсить не спешу.

- Что, может помешать процессу? - усмехнулся Завьялов.

- Какому процессу? - рассеянно спросил Герман.

- Процессу любви. Значит, не брал рисунок?

- Нет.

- Ладно. Возвращайся к своей Веронике. Тебя ждет сто первая серия. Про любовь. Но учти, я тебя предупредил. Насчет Маши. .

- Ну, Зява, ты просто зверь! Знавал я ревнивых мужей, но такого...

- Вот когда женишься, я посмотрю, какой ты будешь.

- А я никогда не женюсь, - бахвалясь, сказал Горанин. И тут же осекся. В дверях кухни стояла блондинка. Она проходила так тихо, что они заметили ее только когда девушка громко ойкнула.

Она уже успела одеться и была теперь в алом свитерке, модных расклешенных джинсах и остроносых полусапожках на высокой шпильке. Фигурка у девушки была стройная, весьма привлекательная, а вот лицо, с которого от жарких любовных ласк успела сойти косметика, бледное, невыразительное. Щеки впалые, подбородок скошен, а носик вздернут слишком уж высоко. Алый цвет свитера только подчеркивал бледность. Словно мертвец стоял на пороге.

- Значит, ты мне врешь! - зло сказала она. -Все время врешь!

- Ника, ты зачем спустилась? - растерянно спросил Герман.

- А меня все равно уже видели! Мне нужны сигареты!

- Я не люблю, когда девушки курят.

- А мне на это плевать!

- Вот твои сигареты. - Герман потянулся к пачке, лежащей на холодильнике. - Только не надо так кричать.

- Значит, ты всем рассказываешь, что я только твоя любовница, и что ты никогда на мне не женишься. Очень хорошо! - Вероника, глубоко затянулась.

- Ты знаешь, что это не так!

- А как?! Как?! Да я из-за тебя с родителями поссорилась, а ты... ты...

- Я, пожалуй, пойду, - поднялся из-за стола незваный гость. - Вы уж меня извините.

- Вот, я понимаю, мужчина! - высоким напряженным голосом сказала девушка. - Никому не даст в обиду свою жену! Даже тебе! А ведь я знаю, что она...

- Замолчи! - заорал вдруг Герман. - Хватит устраивать истерики! Зява, выйди! Это семейная сцена!

- Да никогда ты не будешь моей семьей! Ничьей не будешь! И не очень-то надо было!

- Завьялов поспешил уйти. Подсматривать в замочную скважину нехорошо, некрасиво. Вероника продолжала скандалить, а Герман пытался ее успокоить. Мол, образумься, соседи услышат.

- Ну и пусть! Пусть! Пусть все слышат! Я никого не боюсь! В отличие от тебя!

Александр кубарем скатился с крыльца'. Подумал: «Герману не позавидуешь. Как он умудрился связаться с такой истеричкой? Разве что дочь мэра!»

Так была здесь Маша или не была? Завьялов не нашел ничего лучшего, как спросить у нее в упор:

- Ты была у Германа?

Когда он вернулся, жена была уже дома, готовила обед, изо всех сил дедая вид, что ничего не произошло. Вопрос мужа обидел ее:

- Как ты мог такое подумать?

- Что подумать?

- Что я и Герман...

Она покраснела. А он разозлился:

- В том, что я это подумал, нет ничего удивительного! Всем известно, что он первый в городе кобель! И я видел, как ты на него смотришь!

- И что в этом такого? - тихо сказала Маша. - Он красивый.

Завьялов не выдержал, с надрывом закричал:

- Вы все с ума посходили! Все бабы в городе! От своих дурацких сериалов! Вы чокнутые! Беситесь со скуки, от серости жизни, от тоски! Вам хочется изменить свою жизнь, ох, как хочется! А как изменить? Как? Бежать некуда. Ваша единственная отрада - сплетни. Й единственный способ хоть что-то поменять - это одного мужа на другого. Или любовника. Потому что с работой горазда сложнее. Ее в городе нет, а вот мужиков, сколько угодно! И устраиваете в городе Санта-Барбару, не замечая, что это только жалкая пародия! Пародия на жизнь и на любовь!

- Саша, что ты такое говоришь?!

- То, что думаю! Я теперь много думаю!

- Ты болен, - сочувственно сказала Маша. -Тебе надо пить лекарства.

- Ты взяла рисунок?- резко спросил он.

- Какой рисунок?

- Тот, что я нарисовал сегодня ночью?

- Нет, - поспешно отвела глаза жена.

- Куда же, интересно, он делся? Испарился? А витрина разбита! И манекен изломан! Ты хотя бы понимаешь, что все это значит?

-Что?

-В городе скоро будет труп! Мертвец! Покойник! Со следами насильственной смерти! Я полагаю, что все вертится вокруг Германа. А его ли это будет труп...

- О, Господи! - вскрикнула Маша.

- Ага! Я так и знал! Он тебе не безразличен!

- Я не то подумала, - оправдываясь, сказала жена.

-Дате! То!

Александр забегал по кухне, ища сигареты. Потом вспомнил: Маша их выкинула. Жена напряженно за ним следила. Когда остановился, сказала так тихо, что пришлось читать по ее губам:

- Хорошо. Мы говорили о работе. О твоей работе. Я попросила Германа Георгиевича куда-нибудь тебя устроить. Ведь он может все.

- Ну разумеется! Герман может все! Молодцы! Хорошо придумали! Складно врете!

- Саша!

- Я все-таки в милиции работал. Понимаю, что к чему.

- Да ничего ты не понимаешь!

- Ну так объясни! Чего именно я не понимаю? Маша молчала. Характер у тихой женщины - кремень. Терпение обточило камень так, что он стал абсолютно гладким. Но камнем остался. Кого она так бережет? Его? Себя? Или Германа?

- А ты знаешь, что у него сейчас любовница в постели? - мстительно сказал Завьялов.

- Перестань! Немедленно перестань!

- Ах, тебе обидно! А уж как мне обидно, ты себе даже представить не можешь!

- Хорошо, что у нас нет детей, - вздохнула Маша.

- Что? - опешил он.

- Хорошо, что у нас нет детей, - отчетливо повторила она.

И он ничего не смог на это сказать. Ни-че-го. Слова застряли в горле. На этом ссора закончилась. Он затаил зло, а что на душе у жены, по ее лицу было не понять. Мысленно поставил веху: закончился еще один день долгой безлунной ночи. А насчет трупа он не пошутил. Чутье подсказывало - к этому все идет.

День пятый

Герман позвонил через несколько дней и пригласил к себе в прокуратуру. Завьялов удивился, но пошел. Что еще придумал бывший друг? Уж не к себе ли хочет его устроить?

- Нет - вздохнул Горанин. И поспешно добавил: - Пойми меня правильно. Твое здоровье...

- Ну да! - перебил Завьялов.

- Хочешь работать страховым агентом?

- Кем-кем? - удивился он.

- Страховым агентом. Ограничений по здоровью нет, большой нагрузки тоже. Сейчас многие страхуют свои дачи. Лето было жаркое, сухое. Дома горели, как спички.

- Да, я помню, - поморщился Александр. При воспоминании об июльской жаре голова вновь нестерпимо заболела. — У соседей тоже дача сгорела.

- Ну, вот видишь! Страховая контора расширяется, хотят открыть филиал у нас на Фабрике.

- Ты хотел сказать: у вас на Фабрике, - поправил Завьялов.

- Да хватит тебе к словам цепляться! У вас, у нас. Открывают филиал. И точка.

- Это женская работа. Хочешь меня унизить?

- Я хочу тебе помочь. Ты человек умный, с высшим образованием. По домам ходить не трудно. Тебе привычно и на Фабрике тебя все знают.

- А как же инвалидность? Врачебная комиссия признала меня никуда не годным.

Завьялов заметил тревогу в глазах Горанина. Неужели и тут без Германа не обошлось? Уважаемый Герман Георгиевич поспешил отправить друга на пенсию? Во избежание неприятностей.

- А ты сам как считаешь? - осторожно спросил Горанин. - Можешь работать или нет?

- Надо попробовать, - вяло сказал Завьялов. -Не в художники же.. Жена говорит, что я бездарность.

- Где бездарность, а где и... - не удержался Герман.

Видел он рисунок, точно! И записал друга Зяву в прорицатели. Но предсказывать убийства что-то неохота. Опасное это занятие.

- Ладно, звони, — буркнул он.

- Ну вот и отлично! - обрадовался Герман. -Только учти, это не завтра. Пока они откроются, пока обучишься. Главное - застолбить место. Желающих много. Зарплата у них крохотная, но зато процент от сделки солидный. И проездные.

-  У меня проезд бесплатный, — напомнил Александр.

- Ах, да! Я, Зява, не могу воспринимать тебя как больного человека. Для меня ты по-прежнему Сашка Завьялов, молодой, энергичный, талантливый. Кто за меня контрольные-то писал? - лихо подмигнул Герман.

- Так и бывает: одни контрольные пишут, а другие на их горбу в большие люди выезжают, -не удержался Завьялов.

- Ох, и язва ты, Зява! Ох, и язва! - покачал головой Герман и, сняв телефонную трубку, зарокотал: - Мне бы Валентину Владимировну... Валюта, ты? Привет. Горанин беспокоит. Как жизнь, как здоровье? Мое? Здоровье мое на букву «ха», только ты не подумай, что хорошее. Да шучу я, шучу! Что мне сделается!

Шутки его были пошлые, но женщины все равно смеялись. Александр представил себе, как на том конце провода зашлась в хохоте полногрудая Валюта. Видел ее мельком, но лицо не запомнил. Крупная женщина, высокая, под стать Горанину. За считанные секунды Герман договорился, что подвезет сейчас своего человечка. Он так и сказал: «человечка». Потом положил трубку, подмигнул:

- Ну, вот и все. Поедем, я: тебя с будущей начальницей познакомлю. Мировая баба, между прочим.

- А не мировые бабы у тебя есть?

- Всяких хватает, - усмехнулся Герман.

Ехали в контору, или, как модно сейчас говорить, в «офис» на иномарке Горанина. По дороге думал: «Зачем Герман это делает? Из-за Маши? Хочет убедить друга, что оба они не соврали? Что отношения между ними только деловые? По логике вещей все обстоит именно так: налицо сговор». А логика капитана Завьялова никогда еще не подводила.

«Офис» оказался темной, мрачной комнатой с обшарпанной мебелью, а Валюта улыбчивой брюнеткой лет сорока. Орлиный нос, яркие губы, на пышной груди огромный золотой крест лежал, как на подносе. Увидев Германа, она поднялась из-за стола и, оглядев его с ног до головы, сказала:

- Хорош! Сколько не виделись? Не звонишь, не заходишь.

- Я работаю, - важно сказал Герман и поправил галстук.

Подошедшая Валюта, никого не стесняясь, чмокнула его в щеку. Так вкусно, что сидевшая за соседним столом худосочная девица невольно облизнула губы.

- Вот мой товарищ, Завьялов Александр Александрович, - сказал Герман, положив руку ему на плечо.

- Это про которого в газете писали? - прищурилась Валюта.

- Он самый.

-Что ж. Можно попробовать. Мне многие звот нили, но в память о нашей давней дружбе...

- Выходит, я злоупотребляю? - улыбнулся Герман.

- Да ты, шельмец, всем злоупотребляешь. И всеми. Ну да ладно. Тебя все одно не переделаешь. Жениться-то не собрался?

- Разве что на тебе. Да ты ведь откажешь!

- А вдруг да не откажу?

Они кокетничали друг с другом как люди, между которыми давно все решено, и потому можно теперь чувствовать себя свободно. Окружающие прекрасно это понимали. Завтра весь город узнает: Горанин приходил к бывшей любовнице устраивать кого-то на работу, а потом сказал: «С меня ужин в ресторане». Поход в ресторан тоже будет обсуждаться со смакованием всех подробностей. Что ели, что пили, сколько раз танцевали и куда потом поехали. Самое интересное, что Германа никто не осудит: лихой мужик. А Валюте все кости перемоют. Но ей, похоже, все равно. Она свободная видная женщина, при должности, при своей квартире, и случаем воспользуется обязательно. К такой женщине никто не подступится. Только Герман, который уверен в собственной неотразимости на сто один процент. А Валюта ждет, по лицу видно. Его ли, кого другого, но ждет.

- Сколько я тебе должен? - спросил Завьялов у Германа, когда они вышли.

- Да брось! - отмахнулся Герман. - Пустяки.

- Но ты же в ресторан ее собрался вести.

- И что?

- А потом еще куда-нибудь.

- Куда-нибудь... Эх, Зява, ты прямо, как девка красная! В нашем возрасте пора называть вещи своими именами, - наставительно сказал Герман. .- Она приятная баба, чес-слово. Разумеется, жениться я на ней не могу. И она это прекрасно понимает.

- А почему не можешь?

- Ну, ты как ребенок! - с откровенным удивлением посмотрел на него Герман.

- Ах, да: никто не поймет.

- Вот именно. Ладно, забыли. Куда тебя отвезти?

- Тебе на работу надо, а я и на автобусе доеду.

- Ну, как знаешь. Если будут какие-то проблемы, звони.

- Скажи, есть вещи, которые ты не можешь?

- В смысле?

- В нашем городе. Где ты, похоже, царь и бог.

- Ну, Зява, ты преувеличиваешь!

- Да ничуть. Мне просто интересно, как люди этого добиваются?

Горанин молчал, лицо его было мрачно. Он уехал, так и не ответив на вопрос.

Неожиданно Завьялов заметил на противоположной стороне улицы его. Высокого молодого человека в серой куртке, который тоже смотрел вслед уехавшему Герману. Парень сжимал кулаки и что-то бормотал себе под нос. Он решил, что сказанное относится к Горанину. И, читая по губам, понял суть. Парень посылал вслед уехавшему следователю проклятия. Несколько минут они так и стояли, потом парень увидел, что с противоположной стороны улицы за ним внимательно наблюдают. Вздрогнув, разжал кулаки, поднял капюшон и быстрым шагом направился к автобусной остановке. Завьялов чуть ли не бегом пересек улицу и - следом. Чутье подсказывало: он, человек, который также сильно ненавидит Германа. Пока дошел до остановки, сильно запыхался. Увидев его, парень поспешно отвернулся. Подошел автобус. Парень сел в него, Завьялов тоже. Как в те времена, когда работал в милиции, по

чувствовал себя охотником, взявшим след. Исподтишка наблюдал за преступником. Хотя с чего он взял, что парень имеет отношение к разбитой машине и поломанному манекену? Допустим, ненавидит Германа. Разумеется, ненависть - плохое чувство. Отвратительное. Но за это не сажают. Все жители N ненавидят обитателей Долины Бедных, тем не менее, все стекла в коттеджах целы, фонари на улице тоже, да и головы с плеч не полетели. Можно плюнуть вслед проехавшей иномарке, можно прошипеть: «у-у-у... буржуй недорезаный...» Как все и делают. Но паритет в городе сохраняется: они сами по себе, мы - сами. Никто не собирается переступать черту.

У парня безумные глаза. Такой может и фару разбить и витрину тоже. А ударить человека? Есть у Германа шанс .выжить?

Пока автобус колесил по городу, Завьялов подсчитывал шансы бывшего друга. И думал, как поступить. Только что Горанин оказал ему услугу. Может быть, сделал это не столько для него, сколько для себя. Но сделал. Спасти Герману жизнь? А если это ошибка? Словно рентгеном прощупывал он взглядом лицо человека, одержимого желанием отомстить. Несправедливо осужденный не без участия следователя Горанина? Методы работы Германа известны. Ревнивец? Завистник? Правильный овал лица, длинный хрящеватый нос, тонкие губы. ГлаЗа коньячного цвета. Крепость та же: взгляд режет, словно ножом. Симпатичный молодой человек, высокий, худой, в движениях чувствуется скрытая сила. Хороший спортсмен? Не исключено. Думай, Зява, думай. Пока человек не вынул руки из карманов и не пустил в ход кулаки, он еще не преступник. Может, с ним стоит просто поговорить?

Из автобуса они вышли вместе. На Пятачке.

В каждом городе есть свой Пятачок, самое бойкое место, где по ночам кипит жизнь. Водку ли, сигареты, женщин - все можно получить круглосуточно. Рядом стоят такси с зелеными глазками: свободно. Как только одна машина уезжает, ее место тут же занимает другая. Жизнь продолжается, и вот уже другую пару увозят в ночь. В N такой Пятачок находился на Фабрике. Здесь переваривались крутившиеся в городе деньги, и потому он мог считаться желудком N. Сейчас, средь бела дня, было тихо, желудочный сок не выделялся вследствие отсутствия пищи. Красивые, модно одетые девушки, вероятно, спали после бурной ночи, в стоящих без работы такси дремали водители. Днем их услугами пользовались редко.

Сойдя с автобуса, парень свернул в сторону рынка. Поблизости от Пятачка круглые сутки шла торговля, только с наступлением темноты с прилавков исчезали вещи, появлялось спиртное.

Завьялов, не спускал глаз с серой куртки.

Парень подошел к одному из прилавков и неожиданно нырнул под него. Завьялов приблизился, и увидел его рядом с полной женщиной, на вид лет пятидесяти.

- Что желаете? - тут же спросила она, глядя с надеждой - неужели покупатель?

Лицо женщины показалось знакомым.

- Нет, ничего, - пробормотал Александр и сделал шаг назад.

У соседнего лотка купил пачку сигарет.

- Сашка, ты? - спросила продавщица, кивая. -Э-э-э...

- Да мы в одном классе учились! И в детский садик вместе ходили! Эх ты! Я Ольга Соловьева, помнишь?

- Оля? - Он растерялся.

За двадцать лет хрупкая блондинка превратилась в дородную тетю с выбеленными перекисью волосами. А сам-то он разве не изменился? Совсем седой. Приглядевшись, узнал: точно, она. Оля Соловьева. И удивленно спросил:

- Как? И ты здесь? На рынке?

- Да все мы теперь здесь, - вздохнула женщина. - Куда ж деваться?

- Постой... Ты вроде бы уезжала?

- С мужем. Он военный. - (Пауза, глубокий вздох). -Вернулись. Он уволился со службы. Вот, квартиру купили на воинский сертификат. - (Пауза, вздох). - А работы нет. Торгуем помаленьку.

- И как торговля?

- Как у всех. Не идут дела. — (Пауза, вздох). — Денег у народа нет. Крутимся, как можем, едва концы с концами сводим. Но ничего! Не помирать же?

И Ольга, тряхнув головой, лихо рассмеялась. На передних зубах блеснули металлические коронки.

- Послушай. - Он оглянулся, - вон там женщина. Рядом с ней парень в серой куртке. Мне ее лицо показалось знакомым. Может, тоже наша одноклассница?

- Да что ты! Ей пятьдесят с гаком! Это наша бывшая воспитательница, разве не узнал? Она тогда молоденькая-молоденькая была. После техникума. В старшей группе работала. Ну? Вспомнил?

- Ирина...

- Михайловна.

- Да. Ирина Михайловна. А рядом кто?

- Ее сын. Младший. Старшему-то лет тридцать. Уехал в Москву. Говорят, хорошо устроился. А младший областной университет недавно окончил. Юрфак.

- Юрфак? Постой... Я ведь тоже там когда-то учился!

- С красным дипломом окончил. А школу — с золотой медалью. Все говорили не поступит. Деньги, мол, большие нужны. А он взял, да и поступил. Сам. Голова! А теперь вот рядом с матерью на рынке стоит.

- Почему?

- А куда?

- Ну как же. Юрист, с красным дипломом.

- Эх, Сашка! Ничуть ты не изменился! Все такой же идеалист! Я ему про жизнь, а он мне про диплом. Сам-то как?

- Потихоньку.

- Слышала, ранили тебя. - Пристально глянула на него бывшая одноклассница.

-  Было... Так, значит, Ирина Михайловна. А сына зовут...

- Павел. Что, протекцию хочешь составить?

- Да я сам теперь без работы... - И тут он вспомнил про Горанина. - Хотя, кое с кем поговорить могу.

- Ты о Германе? Слышала, дружите вы. Я еще в школе поняла далеко пойдет Горанин. Так и вышло. Не мужик - танк. Вот за кем как за каменной стеной, а?

- Слишком уж много вас там прячется. За этой стеной, - пробормотал Завьялов.

Ольга, блеснув коронками, расхохоталась:

- Ты никак завидуешь! А ведь в школе он к тебе с контрольными бегал, не ты к нему.

- Дались вам эти контрольные! - в сердцах сказал Александр. - Напомни, как ее фамилия?

- Кого?

- Ирины Михайловны.

- Павнова.

- А он, значит, Павел Павнов.

- Молодцом будешь, если парню поможешь. Он, действительно, умница. Не место ему здесь.

- А кому здесь место? Дуракам?

- Эх, Сашка, Сашка! - покачала головой Ольга. - Все философствуешь. Думаешь много, вон, аж поседел весь!

- Это не от ума. От горя.

- А какое у тебя горе? Говорят, пенсию хорошую получаешь, жена работает... Ой, извини! Я что-то не то сказала? Извини.

- Ничего. Все нормально. Ну, я пошел. Счастливо тебе.

- И тебе.

- Да, мне еще зажигалку-Он полез в карман за мелочью. Тут же разорвал пачку, жадно закурил.

Маша будет ругаться, ну да ладно. Встречи с бывшими одноклассниками оптимизма не прибавляют. Все считают, что он хорошо устроился. И за той же каменной стеной, за Германом Гораниным.

День шестой

Жена ушла на ночное дежурство и Завьялов отправился к Герману, на огонек. Огонек этот виден издалека. Герман дома. Надо отблагодарить за услугу. Горанин теперь ходит по улицам с опаской, и с оружием за пазухой, во всяком случае, всем так говорит. Но не знает, кого и чего надо бояться. Или знает? Может, стоит только назвать ему имя - Павел Павнов, и все встанет на свои места? О том, что он, может быть, не один, тоже подумал, но все же решил пойти без предварительного звонка. Кто бы там ни был, лишь бы не Маша. А если Маша? Он сам не понимал, хочет этого или не хочет. Застать их вдвоем и поставить точку? Конец подозрениям, да здравствует факт! Факт супружеской неверности. Неведение - это, конечно, блаженство, но сомнительное. Тот, кто не хочет знать правду, подставляет себя под удар... Доброжелателей хватает. Лучше правду в глаза, чем нож в спину.

Шел быстро и на дорогу затратил не больше десяти минут. Входная дверь была не заперта, но он все равно вежливо постучал. Вспомнив, как в прошлый раз ворвался в дом и испугал девушку, почувствовал стыд. Нельзя быть таким. Это отвратительно. На стук никто не отозвался, он же подумал, что просто не расслышал и толкнул дверь: разумеется, Герман крикнул «Войдите!», он же не знает, что за дверью стоит его глуховатый приятель.

В холле первого этажа никого не было, но в кухне, куда он прошел, суетилась высокая худая женщина с красивым, но уже поблекшим лицом. Телевизор работал, герои популярного сериала говорили громко, не удивительно, что женщина не услышала стука. Увидев его, она испуганно ойкнула. Сдавленно, тихо. И тут же зажала ладонью рот. Что ее так напугало? Потом кинулась к . пульту и убрала звук.

- А Герман дома? - спросил он. Женщина закивала: да, да, да! И тут же кинулась к плите, где варился борщ. Когда обернулась, он понял: что-то говорила. Но с ним нельзя разговаривать, повернувшись спиной. Горанин и Маша это знают, с ними проблем нет. Переспросил:

- Что, простите? Я не расслышал.

- ...прибираюсь здесь. Герман...

Теперь женщина смотрела ему за спину. Обернувшись, Завьялов увидел Германа. Горанин, в голубых джинсах, но голый по пояс и босой, смущенно проговорил:

- Сашка, ты? А я вот переодевался. Только-только с работы.

«Врет!», - тут же подумал Завьялов.

- Вера Васильевна, вы закончили? - официальным тоном спросил Герман.

- Да, - растерянно сказала женщина. Видимо, Герман делал ей за его спиной какие-то знаки, потому что она вновь стала объяснять: - Я здесь прибираюсь. И стираю. И...

- Саша, - тронул его за плечо Герман. -А? Что?

- Мне неловко всем объявить, что у меня домработница. Понимаешь?

- Почему неловко?

- Потому. Вера Васильевна вот уже много лет Помогает мне по хозяйству. То есть помогала. А потом... Словом, она собиралась выйти замуж, но теперь вновь оказалась в сложном финансовом положении...

Герман тщательно подбирал слова, но Завьялов и половины не услышал, потому что внимательно приглядывался к Вере Васильевне. Лицо знакомое. Но это не удивительно. Прожив столько лет на Фабрике, трудно встретить человека, лицо которого незнакомо. Женщине чуть за сорок. Бледна, щеки впалые. Когда-то была красива, но теперь в темных волосах мелькает седина, кожа сухая, вокруг глаз заметны морщинки. Она старше Германа. Нет, не любовница. Косметикой не пользуется, седину не закрашивает, одета плохо - в старые джинсы и свитер ручной вязки. Даже Валюша по сравнению с ней — королева. Чего они оба так испугались?

- Меня дочка ждет, - просительно посмотрела на Германа Вера Васильевна. - Ей рожать скоро. Мало ли что. Я пойду?

- Конечно, - кивнул Горанин. - Сколько я вам должен? - Давайте выйдем в коридор и там рассчитаемся.

Как хлопнула входная дверь, он не услышал. Должно быть, Вера Васильевна прикрыла ее аккуратно, тихо. Завьялов сидел, уставившись в телевизор. Ему показалось странным - Горанин ходит по дому босой, полуодетый. И женщину, похоже, это нисколько не смущает.

- Значит, это твоя домработница? - спросил он, когда Герман вернулся.

- Ну да. - сказал бывший друг, натягивая рубашку.

- Постой... Та самая Верка, которая...

- Сплетни о нас - чушь собачья. Вера Васильевна ходит ко мне. Тайком. Я не хочу объявлять об этом. У нее двое детей. Сыну двадцать два, он учится. Дочь скоро родит. Сам понимаешь, деньги нужны.

- Не знал, что ты такой--Какой?

- Добрый. И стеснительный.

Герман смущенно кашлянул и виновато сказал:

- Соседи немного в курсе. Слух-то по городу идет, но не все правильно понимают.

- Я понял правильно.

- Слушай, что случилось, зачем пришел-то? -резко сменил тему Герман.

- Да ты же сам в гости звал!

- Может, поужинаешь со мной? Вера борщ сварила. Вкусный. Она хорошо готовит. Налить?

Герман предложил выпить водочки, под борщ, но Завьялов отказался, он все раздумывал, как заговорить о деле. Горанин выпил один, и пока они ели, нахваливал кулинарные способности своей домработницы. Что-то здесь было не то.

- Послушай, имя Павел Павнов тебе ни о чем не говорит? — спросил, наконец, Александр.

- Нет. А кто это? - Герман с хрустом откусил соленый огурец...На светлую рубашку капнул рассол.

- Выпускник юрфака. С красным дипломом окончил.

- Да? И что? - равнодушно спросил Горанин, аккуратно промокнув салфеткой яркие, чувственные губы.

- Ты вспомни. Нигде не пересекались? Быть может, ты дело вел, в котором он фигурировал?

- Павнов? Выпускник юрфака? Не было такого, - уверенно сказал Герман.

- А на бытовой почве? Девушку, например, у него не уводил?

- Я? Девушку? У какого-то сопливого мальчишки? Тоже мне, соперник!

- Тем не менее, он за тобой следит.

- Да ну тебя, - отмахнулся Горанин. - Ты, Зява, стал ревнивым и мнительным.

- Смотри. Я тебя предупредил.

- Так ты за этим пришел?

- Сам посуди, разбили машину, похожую на твою. Манекен, похожий на тебя, сломали, украли костюм. Возможно, изрезали его на куски. Дальше что?

Горанин даже рот раскрыл. Уставился на приятеля, словно привидение увидел. Выражение лица у него было странное.

- И еще рисунки, - напомнил Завьялов.

- Какие рисунки?

- Мои. То ли между нами телепатическая связь, то ли он их находит и...

- Зява, ты бы пошел показаться врачу, - ласково сказал Герман. - Хочешь, я договорюсь?

- Ты что, мне не веришь?

- Все это последствия контузии. Твои, гм-м-м... галлюцинации.

- Павел Павнов реально существует. Я видел его сегодня. Сначала в городе, потом на Пятачке, на рынке. Можешь спросить у Оли Соловьевой.

- Кто такая Оля Соловьева?

- Моя бывшая одноклассница. Она там сигаретами торгует. На рынке.

- Ну хорошо. Я наведу справки.

- Только поспеши. Он опасен.

- Я, знаешь ли, тоже, - самодовольно сказал Герман.

- А если у него оружие?

- Да хватит меня пугать!

- Только не говори потом, что я не предупреждал. Ты знаешь мое чутье. Скоро в городе будет труп.

- Чей? - пристально глянул на него Герман.

- Этого я не знаю. Но предполагаю, что твой.

Горанин расхохотался. До слез. Потом поднялся и направился к шкафчику, где на одной из полок лежала пачка сигарет. Открыв, протянул Александру:

- Закурим?

- У меня свои.

- Значит, ты пришел меня предупредить, - сказал Герман, глубоко затянувшись. - Вот видишь, нервничаю. Чаще курю. За предупреждение спасибо. Только убить меня не так-то просто. Не хвастаясь, стреляю я лучше сопливого мальчишки, который только думает, что может убить человека. А если он на меня с ножом набросится...

Горанин привычно расправил широченные плечи. «Медведь, - подумал Завьялов. - Такой заломает».

—Ну так что, Зява? - пристально посмотрел на него Герман. - Ты успокоился?

- Я, пожалуй, пойду, — Александр затушил сигарету и поднялся.

- Тебя проводить?

- Нет, спасибо. - Вспомнилась та апрельская ночь, когда в него стреляли. - Сам дойду.

«И зачем пришел? - думал он, шагая в сторону Фабрики. Убедиться, что Герман по-прежнему силен? Что убрать его с дороги можно только проявив чудеса изобретательности? По словам Ольги, Павел Павнов - умница, круглый отличник. Рано ли, поздно способ он найдет...»

День седьмой

Прошло три недели, ночи стали такими длинными и темными, что на жителей N постепенно нападала спячка. Даже молодежь, собирающаяся на Пятачке, поутихла. После работы все спешили по домам. Осень, сумерки года, перевалила за половину, приближалась его ночь, долгая зима. А зиму в N откровенно не любили. При хроническом безденежье зима, что тяжелая ноша, придавливает к земле и заставляет экономить силы.

По настоянию Маши Завьялов вновь бросил курить. Уже в который раз. Но теперь твердо. Носил в кармане лекарства, словно страховой полис. «Если станет хуже - выпью, - думал он, - но надо держаться. Здоровый ты, пока не признаешь себя больным.» Три недели они с женой вели себя сдержанно, словно нашалившие дети, примерное поведение которых доставляет удовольствие родителям, а меж тем зреет новый конфликт. Алек-• сандр чувствовал, как внутри сжимается пружина. Ну сколько можно молчать?

Если неглупые люди чувствуют, что друг другом недовольны, они идут на уступки. Кто-то делает шажок назад в надежде, что другой это оценит. И отблагодарит. Но тот, другой, не хочет оказаться проигравшим, он делает свой шажок назад. Так они пятятся, пятятся, пока расстояние между ними не станет таким же, как в первый день знакомства. Тогда окажется, что стоят друг перед другом совершенно чужие люди, но каждый почему-то ждет благодарности!

Так, без ссор и без скандалов с битьем посуды, они с Машей дошли до точки. До конечной точки маршрута. И он не выдержал. Спросил с надрывом:

- Ну почему ты молчишь? Нам давно надо поговорить. .

-О чем?

- О нас.

- Мне пора на дежурство.

- Ты прячешься от меня на работе, я давно это понял. Вместо того, чтобы объясниться, уходишь, оправдывая свое безразличие занятостью. Скажи честно, ты хочешь развода?

- Ты же знаешь, что это невозможно.

- Но хочешь.

- Нет, - Маша отвела глаза.

- Ладно, я понял. Не так давно ты сказала: «Хорошо, что у нас нет детей.» И я узнал, что ты ходила к Герману. Не перебивай, я думал об этом три недели. Ты к нему ходила. Но я не могу так просто тебя отдать.

-Я не вещь.

-А я вещь? Неодушевленный предмет, с которым можно так обращаться?

Завьялов попытался взять себя в руки.

- Подожди немного, - попросил он. - Я скоро пойду на работу, буду при деле, и все изменится.

- Ничего не изменится. Дело не в работе, а в тебе. Ты ненавидишь Германа;

- Ты не права.

- Да у тебя это на лице написано! С тобой невозможно разговаривать. О чем бы мы ни заговорили, ты переходишь на Горанина, бесконечно твердишь, что ему повезло, а тебе нет. Что он сильный, умный, необыкновенный, а ты нет. И сам жить без него не можешь! Думаешь, что можешь, что без него жить было бы лучше. Ты предсказываешь, что его убьют... Может, сам собрался его убить? Может быть, ты уже это делаешь?

- Я?! Что ты от меня скрываешь?! Договаривай!

- Я скажу тебе. Завтра, потому что мне на работу надо. Я действительно скрываю от тебя очень важное. Не хотела расстраивать.

- Маша!

- Мне надо идти.

- Нет, постой, - попытался он удержать жену.

- Саша, перестань. Я опаздываю. Утром.

- Ну хорошо. Утром, так утром, - сдался он.

- Все, пока.

Ушла, даже не поцеловав его на прощание. А вот раньше... Раньше, раньше! Заладил! Александр нервно ходил по комнате, сунулся было в буфет, где обычно лежали сигареты, но вспомнил, что их больше нет, и с досадой захлопнул дверцу' Попытался смотреть телевизор, но с раздражением выключил. Все одно и тоже. Сериалы перемежаются выпусками новостей и ток-шоу. Сладкая ложь, горькая правда и публичное перетряхивание грязного белья. Это раньше предпочитали хор из избы не выносить, а теперь им гордятся. Гляньте-ка, что у меня есть! Какая умопомрачительно прекрасная мерзость! Люди придумывают себе проблемы, а настоящих словно бы не замечают. Смешно! Слушать их - смешно. Жизнь проходит мимо. Вот в чем проблема. Надо бы изменить эту жизнь, но как? От неумения найти ответ на этот мучительный вопрос и рождаются все беды.

Он злился. Потом злился на себя за то, что злится, ворчит, как старый дед. Остался, мол, за бортом жизни, а жизни-то никакой и нет. Выходит, и борта нет. Отчего так больно? Замкнутый круг. Проскрипев кое-как до десяти часов вечера, лег спать. Но уснуть не смог. Лежал, ворочался с боку на бок. Маша сказала - все утром. Она собирается рассказать что-то важное. Быть"может, о Германе? О том, что уходит к нему? Не выдержал, вскочил и стал собираться. Не позволит он так с собой обращаться!

...Дверь открыл Герман, и, видимо, поняв все по его лицу, с усмешкой сказал:

- О! Я вижу у нас опять приступ ревности!

- Скажи честно, она уходит к тебе?

- Кто? - удивился Герман.

- Маша.

- Маша? Да ты что? Входи. Тебе надо успокоиться. — Герман посторонился.

Войдя Александр уловил наверху какое-то движение. Не услышал - почувствовал.

- У тебя кто-то есть? - спросил с подозрением.

- Нет, — покачал головой Герман. — Я один. Выпить хочешь?

- Выпить? Да, пожалуй, хочу. Да, хочу. Потом они сидели на кухне и разговаривали

довольно спокойно.

- Понимаешь, — сказал Завьялов, выпив первую рюмку, - она собирается утром мне что-то рассказать. Что-то очень важное. Я так понимаю, ты в курсе.

- А почему я должен быть в курсе?

- Ну как же. Ты и она...

- Эх, Сашка, Сашка! Как же плохо ты обо мне думаешь! Ты вот что, иди-ка спать. Утро вечера -мудренее.

- Да не могу я там оставаться!

- Ночуй здесь.

- Сон нейдет.

- Выпей лекарство. У тебя снотворное есть?

- Да, в кармане куртки.

- Выпей, - твердо сказал Герман. - И ложись. Утром все выяснится.

- Водка, теперь таблетки, - поморщился Александр и потрогал шрам на голове. - Болит...

- Ничего. Ты же мужчина. Терпи. Я сейчас принесу.

- Я сам, - поднялся было Завьялов, но Гора-нин уже нес из прихожей коробочку с лекарством.

- Знаешь, - сказал он, - ложись-ка здесь внизу, тут теплее.

«Определенно у него кто-то есть, - мелькнуло, как в тумане. - А если подняться наверх?» Но ноги не слушались. Расслабился, называется!

Горанин постелил ему в столовой. Уложив, выключил свет, сказав:

- Спокойно ночи. Завтра воскресенье, так что я весь день дома. Спи долго.

Прислушался. Герман поднимается наверх. Естественно, самих шагов он не слышит, но чувствует вибрацию, ибо Баранин очень тяжел. Все, наверху. Еле ощутимое дуновение. Словно жаркий шепот пронесся по дому. Эхо любовных ласк.

Там женщина. Он не может этого знать. Ну никак. И не может ничего услышать. Интуиция подсказывает.

Лежал, чувствуя себя странно. Голова по-прежнему гудела от напряженных мыслей. Думал о Маше,' думал о ее тайне. Вот кто-то вновь спускается по лестнице. Та же едва ощутимая вибрация. Нет, показалось...

Очнулся он глубокой ночью, включил свет и подошел к яркому плакату, висевшему на стене. Красивая женщина и красивая машина. Красное и красное. Герман обожает такие яркие картинки. Может, в угоду ему Вероника носит красное, которое ей откровенно не идет? Повинуясь какому-то непонятному, но чрезвычайно мощному импульсу, он снял со стены плакат, положил его на обеденный стол яркой картинкой вниз. Теперь перед ним была белая гладкая поверхность. В стенном шкафу, за стеклом, заметил карандаши и ручки в пластмассовом стаканчике. Достал и принялся делать карандашный набросок. Работал около получаса и вдруг ужаснулся. Он рисовал убийство. Жертвой была... Маша! Да, да, да! Он был никудышным портретистом, но некоторое сходство угадывалось. Пышные каштановые волосы, тонкая нижняя губа, близко посаженные глаза. И огромные пятна, заштрихованные красным.

Рядом нарисовал ломик. Тот самый ломик, которым разбили машину. Который держал в руке Герман. На нем тоже были красные штрихи.

Внимательно разглядев рисунок, он понял, что это больница. Первый этаж. Обычно Маша спускалась, когда ее вызывали. Палаты, в которых лежали больные, находились на втором этаже, а внизу был приемный покой, кабинет старшей сестры, гардероб и подсобные помещения. Ночью первый этаж был пуст, входная дверь заперта. Но ему Маша отпирала. Надо только бросить камешек в ее окно на втором этаже. Или позвонить, чтобы ждала и заранее спустилась вниз. Но последнее время он предпочитал появляться без предупреждения.

«Господи, да неужели же я желаю ей смерти! - подумал с ужасом. — Нет, нет, нет! Я люблю ее! Чтобы ни говорил, что бы ни делал, я по-прежнему ее люблю! Это какая-то ошибка! Так быть не должно!» И тут он заметил, что его руки испачканы красным. Чернила. Стержень, кажется, потек. Так увлекся, что надавил слишком сильно. И. весь перепачкался. Пошел в ванную, которая тоже находилась на первом этаже, стал отмывать руки. Потом увидел в зеркале свое перепуганное лицо, странный блестящий взгляд. Расширенные зрачки почти целиком поглотили светлую радужку. Должно быть, из-за снотворного. Вид у него был усталый, больной.

Вернувшись в столовую, он решил спрятать рисунок в холле, в одном из платяных шкафов. Открыв его, увидел куртку Германа, его обувь. Вновь зацепило за живое, внутри дрогнуло, но ни думать, ни делать что-то сил не было. Хотелось только одного: спать. Смертельная усталость парализовала все тело. Свернув плакат в трубку, поставил его в шкаф, решив, что подумает об этом завтра. Поплелся обратно в столовую, рухнул на диван и провалился в глубокий сон. Теперь уже настоящий.

Ночные кошмары у него и раньше случались. Причем, проснувшись, не мог понять, сон это был или реальность. Так бывает у нервных людей, живущих в постоянном напряжении. Очнувшись, они первое время даже видят то же самое, что и во сне. И не сразу возвращаются в реальность. Вот и он не мог утром понять, что же на самом деле случилось. Помнил, что выпил водки, потом снотворное, а перед этим беседовал с Германом. О Маше. И вот вам, пожалуйста! Ночной бред!

Поворочавшись с боку на бок, отметил, что плакат висит на стене. Как это висит?! Да, да, да! Женщина в красном платье, улыбаясь, изгибалась пр-змеиному у красной машины. Но ведь ночью он снял плакат со стены, сделал рисунок, потом спрятал его в шкафу, в холле! Паранойя! Значит, это был всего лишь сон! Ну разумеется! После такой дозы снотворного и двух рюмок водки и не такое приснится! Перевел взгляд на часы. Ого! Половина десятого! Маша уже вернулась с ночного дежурства! Увидит, что его нет дома, и начнет волноваться. Сегодня у них должен состояться серьезный разговор. Она собиралась что-то ему рассказать. Что-то очень важное... Тут только заметил, что в доме подозрительно тихо. То есть для него всегда тихо, но есть живая тишина, а есть мертвая. Когда одиночество. Он давно уже научился определять одиночество по отсутствию вибрации. Иногда даже казалось, что чувствует, как люди дышат. Сейчас тишина была мертвой. Но ведь Герман сказал, что на работу не пойдет. Выходной. А женщина, которая была у него ночью? Где она? Да что это он! Не было никакой женщины. И не было рисунка. Он поругался с женой, расстроился, пришел ночевать к другу, выпил немного, расслабился и лег спать. Все остальное только приснилось.

Поднявшись, невольно застонал: голова болела. Не надо было вчера принимать снотворное на спиртное. Это все Герман. Он виноват. Но где ж он сам? Где хозяин? Александр пошел в ванную, стал умываться. Увидев свое лицо в зеркале, снова вспомнил ночной кошмар. Его передернуло от отвращения. Приснится же такое! Выйдя из ванной, громко и отчетливо прокричал:

- Герман! Я уже встал! Спускайся!

Ответа не было или он не расслышал. Удобно ли будет подняться наверх и заглянуть в спальню? Вспомнил голую блондинку в постели у Германа и лодумал, что неудобно. Крикнул еще раз:

- Герман! Гора! Хватит дрыхнуть! Спускайся! И вновь нет ответа, Прислушался к своим ощущениям: вибрации тоже нет. Тишина. Мертвая. Пожав плечами, прошел на кухню, включил телевизор. Какое-то время подождал. Поставил чайник, чувствуя, что начинает раздражаться. Уйти, не предупредив хозяина? Нет, так нельзя. Надо подняться наверх.

Он уже направился к лестнице, когда входная дверь неожиданно открылась. Оказывается, она и не была заперта. Горанин, хмурый и неприветливый был в кожаной куртке на меху, в джинсах, забрызганных грязью. Темные волосы намокли под дождем.

- Ты же говорил, что сегодня выходной! - как можно веселее сказал Завьялов. - А сам гуляешь! Да еще под дождем! Романтики захотелось?

- Как себя чувствуешь? - спросил Герман, вешая куртку в шкаф. Лица его при этом не было видно. Голос звучал глухо.

- Нормально. А что такое?

- Кажется, чайник кипит.

- Я не слышу.

- Кипит, - уверенно сказал Герман и пошел на кухню.

Чайник уже отключился, из носика шел пар. Горанин устало присел на табурет.

- Мне надо позвонить Маше, — сказал Александр. Она волнуется! Раньше я всегда ночевал дома!

Он кинулся было к висевшему на стене аппарату, но Герман вдруг громко и отчетливо сказал:

- Сядь.

И Александр услышал. Обернулся, спросил растерянно: -Что такое?

- Сядь, Саша, - устало повторил Герман. И, потерев лицо ладонями, добавил: - Не выспался. Подняли с постели в шесть утра. В городе чрезвычайное происшествие.

- Убийство? - охнул Завьялов. Потом заходил взад-вперед по комнате, размахивая руками: - Ну я же предупреждал! Я тебя предупреждал!

- Но ты не предупреждал, что это будет твоя жена! - сорвался вдруг на крик Горанин.

- Что?!

- Маша убита! - И тише: - Я только что из больницы. Лучше тебе этого не видеть.

- Это какая-то ошибка!

- Да я рад был бы, если бы это было ошибкой. Но там такое... - Горанин развел руками.

- А... чем ее? - шепотом спросил Завьялов.

- Орудие убийства на месте преступления не найдено, - официальным тоном сказал Герман. -Травма черепа, смерть наступила мгновенно... Голову ей проломили. Такого в нашем городе еще не случалось. Молодая женщина бессмысленно и жестоко убита...

- Ее не и... не и... - так и не смог выговорить он.

- Нет, - жестко сказал Герман. - Этого не было. Я от тебя ничего не скрываю.

- Где? То есть в каком месте это случилось?

-  В кабинете старшей сестры. На первом этаже.

- А что говорят свидетели?

- Какие свидетели? Глубокой ночью? Дежурный врач спал. Он слышал крик, но не придал этому значения. В больнице часто кричат. Выглянул в коридор - сестры нет. Подумал, что кому-то стало плохо, позвали ее, и она сама разберется, в чем дело. Если надо, позовет его. Криков больше не было. Он снова лег и спокойно уснул.

- А больные? Они что, не страдают бессонницей?

- Во-первых, большинство принимает снотворное и успокоительное. И повторяю, в больнице часто кричат. Тот, кто не спал, подумал, что в приемный покой привезли пострадавшего. Если на каждый такой крик... - Горанин тяжело вздохнул и махнул рукой. - Ног не хватит. - Он помолчал. - Первый же удар проломил ей череп. И - все.

- Значит, никто ничего... - упавшим голосом сказал Завьялов.

- Сторож видел пробегающего под окнами мужчину, но подробно описать его не может. Высокий, в черной куртке. Плюгавому мужичонке любой покажется высоким, а что касается черной куртки, то у нас в городе осенью других и не носят. Короче, никаких примет.

- И что же мне теперь делать? - беспомощно спросил Завьялов.

-Хочешь, иди домой, а хочешь, оставайся. Но тебе сейчас лучше не быть одному.

- А... она?

- Надо поручить это родственникам.

- А я, по-твоему, кто?

- Тебе самому нянька нужна. Может, врача вызвать?

- Врача? Нет, не надо. Гора, я тебе клянусь: я его найду, - решительно сказал Завьялов. - Кто бы он ни был.

- Ну, ну, успокойся. Чаю попей.

- Чаю?

- Ну что теперь делать, Саша? Ее не вернешь.

- Как-то спокойно ты об этом говоришь,- подозрительно глянул на него Александр. - Словно решилась какая-то проблема.

- Проблемы, Саша, только начинаются. Ты не ходи в больницу. Ее там уже нет. Увезли на вскрытие. Да что я тебе объясняю? Ты и сам все знаешь. Тело выдать сразу не могу. Пока идет предварительное следствие, придется потерпеть. Патологоанатом еще с неделю будет в раздумьях. Трясется над каждой запятой, ты ж его знаешь. Одни отговорки, а дела нет. Матери Маши я уже позвонил. Она, конечно, в шоке... Да что ты на меня так смотришь?

- Значит, дело будешь вести ты?

- Я, - кивнул Герман.

- Это значит, что убийцу никогда не найдут?

- Не найдут, — машинально кивнул Горанин еще раз, потом спохватился: - То есть, найдут обязательно. А тебе-то что с этого? Чувство праведной мести одолело?

- Да это же моя жена! Жена!

- Вот и жил бы со своей женой, как все нормальные люди, - резко сказал Герман.

- Что ты скрываешь?

- Ничего.

- Что она хотела мне рассказать?

- Не знаю.

- Кто нашел тело?

- Дежурный врач. Когда медсестра не появилась в шесть часов утра, один из больных забеспокоился. Пошел к врачу, тот стал искать ее. И нашел. На первом этаже. Сразу же позвонил в милицию. Они позвонили мне.

- Я не слышал звонка, - жалобно сказал Завьялов.

- Ты крепко спал. Я заходил в столовую.

- Заходил? А...

- Что такое? — заволновался Герман.

- Нет, ничего. Когда произошло убийство?

- По предварительному заключению экспертизы, ночью, с двух до четырех. Возможно, после вскрытия скажут точнее.

Завьялов пытался вспомнить, во сколько проснулся и сделал рисунок. Или не просыпался вовсе? На часы он не посмотрел. Во всяком случае, в памяти это не отложилось. Была глубокая ночь, возможно, часа два. А может, и четыре. Нет, в четыре Маша уже была мертва. От коттеджа до больницы пять минут быстрым шагом. Всего пять минут...

- Значит, ты пришел на место происшествия первым, - уточнил он.

- Я живу близко. Пять минут быстрым шагом, -словно подслушав его мысли, сказал Герман

- Ты был в кабинете старшей сестры один, пока не приехала опергруппа?

- Один! - с вызовом сказал Герман. - На что ты все время намекаешь? Я же не мог допустить, чтобы там все затоптали!

- Ты первым увидел тело. Что-нибудь показалось тебе странным?

- Да все!

- То есть?

-  В нашем городе такого еще не случалось. И сказать по правде, я не вижу мотива. Разве что маньяк.

- Но она ведь открыла ему дверь, - резонно заметил Александр. — Значит, это был ее знакомый. Хороший знакомый.

-  Слушай, я не выспался, — жалобно сказал Герман. — Голова не соображает. Все, что мог, сделал. Ребята тоже хорошо поработали.

- А меня нельзя было позвать?

- Издеваешься? Это же твоя жена! Пойми! Тут самый умный будет глух и слеп! Там не нужна была твоя истерика! Бабьего воя хватало!

Завьялов махнул рукой, мол, с тобой все ясно, и направился в прихожую, за курткой.

- Зява, ты куда? - крикнул вслед Герман.

- К ее родителям.

—А выдержишь? — спросил Горанин уже в прихожей.

Не отвечая, тот оделся, натянул на голову кепку, потом отчетливо сказал:

- Я найду убийцу. Я сам это сделаю. А когда найду его, убью.

-  Эй, Зява, ты поосторожнее, — попятился Герман.

- А ты никак испугался?

- За тебя, не за себя, — торопливо сказал Горанин.

- Дай слово, что покажешь мне протокол осмотра места происшествия, или я заподозрю тебя в причастности к убийству.

-Но...

- Так что?

- Хорошо, - кивнул Герман. — Чтобы ты ничего такого не подумал, я буду держать тебя в курсе. А вообще, с чего ты взял, что я могу быть причастным к убийству твоей жены?

- Так. Интуиция,- усмехнулся Завьялов, открывая входную дверь.

- Черт бы побрал твою интуицию, - пробормотал Герман, когда гость спускался по ступенькам крыльца. Он это не услышал, но почувствовал.

...Когда подходил к больнице, сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди, упасть на землю и разбиться. Он не мог думать о том, что Маши больше нет. Если ее нет, то его не должно быть тоже. Зачем жить дальше? Для чего? Для кого? Детей нет, мать умерла год назад, отцу он не нужен. У тещи с тестем есть еще сын и внуки. У всех кто-то есть, только у него - никого. Один Герман. Его крест. И еще тот человек, который убил Машу. Вот для чего надо жить: чтобы выполнить свое обещание.

Было одиннадцать утра. Опергруппа уже уехала, милицейского «уазика» у больничного подъезда не было, а машины «скорой помощи» стояли здесь всегда. Убийство в больнице. Как только ему это в голову пришло! Утром Маша собиралась рассказать мужу что-то очень важное. Возможно он, это знал. Не надо было ее вчера отпускать. Глупость сделал. Но кто мог подумать, что так получится?

Александр замедлил шаги. Вот она, городская больница. Сегодня ночью здесь разыгралась драма. А он в это время спал. И видел странный сон, который наутро оказался реальностью. Не надо было так крепко спать! Если бы Герман взял его с собой... Нет, об этом лучше не думать. Надо составить план оперативно-розыскных мероприятий, как в былые времена. Только теперь это будет его личный план. Во-первых, поговорить со сторожем. Во-вторых, с больными. С врачом, который дежурил сегодня ночью. Не может быть, чтобы ничего... Этого просто не может быть. Не в пустыне же. Почему Маша его впустила? Убийцу. Ведь орудие убийства было у преступника в руках! Наверняка! А'о'на спокойно открыла дверь и прошла вместе с ним в кабинет старшей сестры, где ее и...

Входная дверь открылась, на крыльцо вышла санитарка баба Таня с грязным ведром в руке. Увидев его, запричитала:

-Ой, Сашенька, горе-то какое! Ой, Сашенька...

- Да, горе, - машинально откликнулся он.

- Да что же это такое творится! Я прямо не знаю, что и думать! Федор-то опять запьет! Он как в кабинет вошел...

Вспомнил, что сторож Федор - ее муж. Значит, Федор видел тело Маши. Причитая, баба Таня спустилась с крыльца и выплеснула из ведра грязную воду. Он машинально отметил, что вода какого-то странного цвета. Грязно-розовая. И только когда санитарка ушла, сообразил, что это кровь. С пола смывали кровь. Это могла быть только кровь Маши. Сердце, притихшее было, вновь жалобно заныло...

ПРИБЫВАЮЩАЯ ЛУНА

День первый

ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ОН НЕМНОГО пришел в себя. Миновали ноябрьские праздники, а он их даже не заметил. До праздника ли. Горе, великое горе. Герман оказался прав, визит к родителям Маши дался нелегко. Да что там - нелегко! Как все, оказавшиеся на ее месте, Капитолина Григорьевна во всем винила зятя. Мол, из-за него Маша так надрывалась на работе, дежурила ночами в больнице, где ее и убили. Чувствуя свою вину, он и не возражал. Молча курил, запрещать уже было некому.

- Как же нам теперь, а? - причитала Капитолина Григорьевна. - Похоронить по-человечески до сих пор не можем. Как же это?

- Надо ждать, - хмуро сказал он.

- Чего ж еще ждать? Чего ждать-то?

- Идет следствие, надо найти убийцу.

- Ну найдут, что с того? — всхлипнула Капи-толина Григорьевна. У нее просто больше не было сил плакать. - Машеньку не вернешь. Ты бы сходил к этому своему...

- К кому?

- К Герману Георгиевичу. Отдали бы нам Машеньку, а? Саша?

- Да ведь нельзя, как вы не понимаете! По делу идет следствие!

- По делу... Убийство жены для тебя, значит, дело. Значит, не любил ты ее. Я знала, говорила -не связывайся ты с ним...

- Да замолчите вы, наконец! - не выдержал он. - Хорошо, я попрошу следователя Горанина.

Не удивился, когда просьбе выдать как можно скорее тело Маши Герман откровенно обрадовался;

- О чем разговор! Вскрытие было, акт составлен, судебно-медицинская экспертиза сделала окончательное заключение. Дальше уже моя работа. Сделаю все, что могу.

А Герман может все. Но чего он так суетится? Завьялов спросил:

- Как идет следствие? Что ты выяснил?

- Да почти что ничего, — неохотно сказал Горанин. - Судмедэксперт ничем не порадовал, разве что время смерти уточнил. Но все у него с оговорками, ты же его знаешь. Проникающее ранение в височной области послужило причиной мгновенной смерти. Орудие убийства так и не найдено. Видимо, преступник унес его с собой.

Отпечатков пальцев много: сам понимаешь, сколько народу бывает в кабинете старшей сестры. Больные, медперсонал, да и просто знакомые. Уж очень общительная женщина старшая сестра. Зафиксировали отпечатки, проверили по картотеке. Пока ничего. Мы все отработали, как полагается. Не сомневайся.

Не сомневался он только в одном: Горанин сознательно тормозит следствие. Что ж, придется самому. И вечером он пошел к сторожу. Но в больнице его не оказалось. Никто и не ожидал, что он объявится. Баба Таня оказалась права: после, случившегося в больнице ее муж запил. Вот уже несколько дней не появлялся на работе, и первым делом она начала жаловаться и причитать.

- А можно мне с ним поговорить? - спросил Завьялов.

- Да что с ним говорить-то, — махнула рукой санитарка. - Он ни мычит, ни телится. Я вот сейчас закончу, и поеду. Глаза б мои не видели заразу!

- А мне с вами можно?

-  Приезжай-ка ты лучше завтра, Сашенька, ежели уж так надо. Сегодня толку не будет, я его утром добудиться не смогла. В запое ирод. От нервов, говорит. А какие у него нервы? Дубиной не убьешь, вот какие нервы.

- А куда приезжать?

Оказывается, жили баба Таня и Федор в небольшом сельце, в двух остановках от N. Пришлось утром сесть на рейсовый автобус и ехать за город, ежась от холода. Зима уже пришла, но предпочитала оставаться невидимкой. Снега не было, но был мороз! Голые деревья сиротливо ежились под пронизывающим ветром. От скуки Александр разглядывал надписи на спинке переднего сиденья. Нацарапанные ключом, гвоздем, монетой, словом, тем, что оказалось под рукой. Подростки спешили увековечить названия родных деревень и .имена своих любимых. И сообщить всем остальным, что такая-то дура, а такой-то казел. Через букву «а». Кто-то переживал бурную love, кто-то не мог смириться с поражением футбольного клуба, за который болел. Простуженная кондукторша дремала, прислонившись к перегородке, отделяющей кабину водителя. Большинство пассажиров были женского пола и преклонного возраста. С сумками, с котомками, в которых гремели пустые бидоны. Деревенские возили в город молоко, овощи, яйца да яблоки зимних сортов, которые размягчились в лежке, а до того были, как дерево. Он ловил косые взгляды, чувствуя себя белой вороной - без сумок, в кепке, в ботинках, низеньких, совсем не по-деревенски. Наконец, соседка не выдержала:

- Ты откудова будешь, милок? Не из Гатного? Вроде, одет по-городскому. А лицо мне твое знакомо.

- Я страховой агент, бабушка. Из города.

- Агент... - протянула бабуля, делая ударение на Первый слог. - Сколь будет дом-то застраховать?

-  Смотря какой дом. Если хотите, я к вам заеду.

Подумал вдруг, что работа страхового агента -хорошее прикрытие. Можно ходить по домам, расспрашивать людей и объяснить свою праздность среди белого дня, если возникнет на то потребность. Он не гуляет, а работает. Бездельников никто не любит. Вот и бабушка подобрела. Пообещав заехать к ним в село, сошел на следующей остановке. Диалог все в автобусе слышали, теперь никто не смотрел на него с подозрением. Это в большом городе ни до кого нет дела, а в сельской местности каждое новое лицо - пища для разговоров на целый год.

Первым делом он огляделся. Бывал в сельце и раньше, но ни родственников, ни знакомых там не имел. Знал, что есть на окраине большой пруд в окружении плакучих ив, где хорошо берет карась. Городские частенько рыбачили здесь, а потом стояли на рынке с уловом. Но на дворе ноябрь, карась больше не брал, и все ждали, когда устоится лед на реке и начнется зимняя рыбалка. С неба сыпалась белая колючая крупа. Он сверился с номерами домов, не спеша побрел вдоль забора. Невольно сравнивал сельцо с городом, находящимся всего в десяти километрах.

Жители города N в большинстве своем были людьми небогатыми. Городской рынок держал цены на уровне, доступном населению. За дорогим пожалуйте в столицу. У кого деньги есть. Он бывал в Москве и понимал, что N - такая глубинка, куда свет столичного солнца доходит едва-едва. И с опозданием на целую вечность. Но для деревенских N - центр цивилизации, солнце персонального значения, предмет зависти и вожделения.

Дело не в убогости села. Дома стояли кирпичные, добротные. Построенные еще в те времена, когда здешний передовой колхоз гремел на всю область. Во дворах мычали коровы, квохтали куры. Погреба были доверху забиты картошкой и прочими овощами, в ряд стояли банки с соленьями и вареньями. Денег не видели, жили подсобным хозяйством, столы на праздники собирали простые, но сытные. И пили при этом в ус-мерть. От скуки. А чем еще заняться? Праздник же! В сельском клубе каждую субботу бывала дискотека, неизменно заканчивающаяся дракой. Единственная асфальтированная улица вела туда, к клубу. Но каждый год все меньше и меньше юношей и девушек собирались там, все норовили уехать в город. Сумевшие перебраться в N на постоянное житье гордились этим неимоверно и на односельчан смотрели свысока. Молодежь вожделела к городу, потому что нравы там были свободнее, круг общения шире, музыка громче, магазины больше. На развлечения город гораздо щедрее, чем деревня, и работа там более легкая. Туда все-таки доходили крупицы солнечного света, ритмы другой жизни...

Дом бабы Тани также был кирпичный, большой, в четыре окна. Крыша железная, новенькая. Удивился, зачем пожилые люди работают в больнице? Зарплата маленькая, ездить туда не ближний свет, а здесь хозяйство. И большое!

К гостю вышла хмурая женщина средних лет, в резиновых сапогах на босу ногу, в накинутой на плечи старой куртке, спросила неприветливо:

- Вам чего?

- Мне бы Федора э-э-э... Он работает сторожем в больнице.

- Вы из больницы? - откровенно удивилась женщина.

- Нет. Я страховой агент.

- А почему к отцу?

- Так вы его дочь?

- А кто ж? Только мы уже застраховались. Денег нет, - отрезала она.

- Видите ли, мы сейчас открываем филиал на Фабрике. Условия более выгодные, и потом... Вы застраховали машину?

- Машину? А зачем?

- Ну как же, вышел новый закон. Об обязательном страховании.

- Да? - подозрительно спросила женщина и, помолчав, кивнула: - Что ж, проходите. Только мужа нет.

Открыв калитку, она пошла вперед. Завьялов следом. Когда остановились у крыльца, спросил:

- А машина на кого зарегистрирована?

- На отца. Да какая там машина! Старый грузовик!

- Очень хорошо. Он как?

- Кто? Грузовик? Месяц на ремонте стоял, вот как!

- Нет, я не о том. Ваш отец.

- Что значит - как?

- Ваша мама сказала, что...

- Ждите здесь.

Он остался на улице, в дом его все-таки не впустили. Было холодно, хотелось горячего чаю. Может, войти?

На пороге появился заспанный сторож. От него разило перегаром, но в целом Федор был вполне адекватен. Увидев Завьялова, оторопел:

- Тебе, Сан Саныч, чего?

В больницу к Маше Александр приходил часто, все, кто работал там, его знали. К сотруднику милиции сторож Федор всегда обращался уважительно, по имени отчеству. И до сих пор так называл: Сан Саныч.

- Поговорить бы, Федор.

- А Ирка сказала, насчет машины. Застраховать, мол.

- Так я теперь страховой агент, — усмехнулся Завьялов. - Работу новую нашел.

- Это ты молодец! Погоди, я Ирке скажу. Федор исчез, а вернувшись, подмигнул заговорщицки:

- Пойдем-ка мы в баньку. Вчера топил, небось, не выстудило еще.

- А почему не в дом?

- Там малой плачет. А дочка злится. Пойдем, Сан Саныч, от греха подальше. Ты на Ирку-то не серчай, - вздохнув, добавил он: - Пятеро их у нее. Младшему году нет, старшему уж скоро в армию идти. Вот мы с Татьяной и подрабатываем к пенсии. Полный дом народу, а зять только калымом и пробавляется. А калым что? Когда

есть, когда и нет. Но в колхозе и вовсе не платят. В городе на работу не устроишься, разве что за тыщу рублей, как мы с Татьяной. Да нам хватает. Тыща да тыща - равно две да две пенсии. На селе нас богатеями кличут. Пойдем, у меня там, . в баньке, заначка.

В баньке было не слишком-то тепло, но уж лучше, чем на улице. Правда, темно, окошко махонькое; Включив свет, Федор достал из-под полы полбуханки хлеба и нарезанное сало в тряпице. Аппетитно запахло чесночком. Воровато оглянувшись на слепенькое окошко, Федор полез за печь. Достал бутылку, до половины наполненную мутной белесой жидкостью, два граненых стакана.

- Давай, Сан Саныч. Помянем.

- Нет, не могу, - покачал головой Завьялов. - Я лучше покурю.

Федор не стал упрашивать. Налил себе, выпил, потом стал жадно закусывать. Причмокивая,

сказал:

- Знатное сало. Кабанчика к ноябрьским закололи, мясо на рынок свезли, крышу покрыли. Да и себе кой-чего осталось. Сало вот. Сам солил. Ты давай, Сан Саныч, покушай.

- Да, спасибо.

Он затушил сигарету, положил на хлеб два кусочка розового сала и накинулся на бутерброд. Уж больно аппетитно пахло!

- Я чего приехал, Федор, - сказал, прожевав, -жену мою убили. Говорят, ты первым ее нашел.

- Брешут! - уверенно сказал сторож. - Не я. Михал Сергеич.

- Дежурный врач?

- Да.

- Но ты видел тело? То есть был в кабинете до приезда милиции?

- Был, - нехотя кивнул Федор и налил себе еще самогона. — Ну, будем.

Когда сторож выпил, Завьялов осторожно спросил:

- А следователь Горанин до тебя побывал в кабинете или после?

- Не. Я потом. В понятые меня определили. Горанин-то мигом прилетел; а до того в кабинет старшой, Михал Сергеич, никого не впускал.

- Понятно. Скажи, а тот человек, которого ты видел. Какой он?

- Так я ж следователю все сказал! Высокий, в черной куртке. Боле ничего не помню.

Завьялов поднялся и почти уперся в невысокий потолок баньки. Спросил:

- Вот я, по-твоему,, какой?

- Ты? Знамо высокий.

- Меж тем мой рост - метр семьдесят семь. Можно сказать, средний. А следователь Горанин, он какой?

- Ну-у-у! Сказал! Высоченный!

- Правильно, метр девяносто два. Значит, между высоким и высоченным есть разница? Я просто высокий, а Горанин высоченный. Тот человек, он какой был? Как я или как Горанин?

Федор задумался. Потом промямлил:

- Должно, как ты. Понимаешь, Сан Саныч, темно было. И холод собачий. Задремал я. Выпил немного и задремал. На диванчике своем. Ну чего мне на улице делать, сам посуди? Слышу голоса.

- Какие голоса?

- Женский и мужской. Ну, думаю, Маша дежурит. Ты ведь к ней ходишь по ночам. Я уж привык. Как Маша дежурит, жди гостя.

- Но я ведь ходил к ней не каждую ночь! - с отчаянием сказал Александр. — А последнее время совсем не ходил!

- Да... А я почему-то на тебя подумал. — Пробормотал Федор. - Хотя постой... Тот парень, он тоже того... Тихий. И голос у него ласковый.

- Какой парень? - хрипло спросил Завьялов.

- Лежал у нас один. Месяца два назад. Так они, бывало, ночами: «Бу, бу, бу. Бу, бу, бу».

- Разговаривали? С Машей? - Он невольно подался вперед.

- Ну да, - кивнул Федор и потянулся к бутылке. - Еще, что ль, выпить? А, выпью! Вечером найдет моя, да и пропадет добро.

- Что это был за парень? - спросил Завьялов, глядя, как Федор выливает остатки мутной жидкости в стакан.

- Высокий, на лицо приятный. Парень как парень, - сказал сторож, допив самогон.

- С Фабрики?

- А я почем знаю?

Вспомнил, что сам Федор не фабричный, из села. А.тот вдруг разговорился:

- У нас в больнице чего только не случается. Сам посуди, чего ж им еще делать? Вот и крутят романы. Как сериал пройдет, так и начинают шептаться. Даром что руки-ноги переломаны. А у кого и голова перебинтована. Да ты сам знаешь, лежал. Кто и женится потом. Всякое бывает.

- А ночью? Ночью они ходят?

- Кто? — тупо спросил сторож.

- Больные.

- А я за ними не слежу. Кто не может, тот не ходит.

- Последнее время кто крутил роман?

- Да вроде Лешка Митрофанов из шестой палаты, мальчишка еще сопливый, да Роза. Та замужем. А что им мужья? Болезнь, она, как война, все спишет. Как из нее вышел, так и очистился. Конечно, оно только промеж выздоравливающих можно. У кого болит, тому не до любви. Да и ходячие, они не шибко бойкие. Все разговоры разговаривают. К чему мешать? Скучно им, понимать надо. А до дела и не доходит. У нас в больнице как? Молодые к молодым, а старухи промеж собой шушукаются. Лешка-то выписался небось. Пора.

- А того парня как звали? Который с Машей по ночам разговаривал?

- Не помню. Ты у Татьяны спроси. Я их, пока лежат, всех по именам помню, а потом никак. Знаю только, что с переломом к нам попал. Недолго он лежал, у нас такие не задерживаются. Но с Марией быстро снюхались.

Сторож опьянел и теперь не соображал, что женщина, о которой говорит, убита, а перед ним сидит ее несчастный муж. Завьялов же казнил себя: да неужели ошибся? Ревновал к Горанину, а там другое. Маше было двадцать пять лет. Молодая еще. Ему-то под сорок. Тихая, добрая, милая. Роман медсестры и симпатичного больного - событие рядовое.

- И все-таки, насчет того мужчины в черной куртке. Мог это быть тот самый парень?

- Не. Не помню, - промычал сторож. – Бежал быстро.

- А куда бежал?

- Туда... К бедным...

- В Долину Бедных?

- А черт... Черт его знает.

- В руках у него что-нибудь было?

- Не. Точно. Не было.

- Да, может, он и не из больницы бежал?

- Может, и не... Не из... Больницы...

Федор теперь едва ворочал языком. Завьялов понял, толку не будет. Надо побеседовать с больными. С Розой и Лешей Митрофановым. И с дежурным врачом. Но почему Герман этого не делает? Показания со сторожа снял в то утро, когда нашли Машу. И все.

-  Федор, тебя к следователю вызывали? - спросил на всякий случай.

- Не. Что ты, что ты! - замахал тот руками, потом тяжело опустился на лавку.

- Устал я... Ты Ирке скажи, здесь, мол, папа. Устал.

Завьялов вышел на улицу, и поежился от холода. Кто знает, сколько придется ждать автобуса? Не надо было ехать. О парне, с которым Маша шепталась о чем-то по ночам, мог узнать и из другого источника. Но что сделано, то сделано. Федор убийцу описать не может. И опознать тоже не сможет.

Проходя мимо дома, стукнул согнутым пальцем в окно. На пороге появилась хозяйка:

- Ну чего?

- Отец там, а бане. Лег.

- Что значит - лег? Вы пили, что ли? - зло спросила женщина.

- Я не пью, - пожал он плечами.

- Да знаю я вас! Все вы не пьете! Шатаются здесь всякие! Ха! Агент он страховой! Алкаш! А я-то, дура, уши развесила!

- У вас ребенок плачет, — заметил он.

- Ты у меня тоже сейчас заплачешь! Я вот кобеля на тебя спущу! Агент!

Он заторопился к калитке. Женщина, ругаясь, скрылась в доме. Ребенок, действительно, надрывался в крике.

...На счастье, автобуса ждать пришлось недолго. Он был почти пустой, кондукторша, глянув в его удостоверение, тихонько вздохнула. И сказала:

- Я о вас читала. В газете. Что ж, так и не поймали его?

- Кого?

- Ну который в вас стрелял.

- Нет. Не поймали.

- Как же! Поймают они! - разозлилась вдруг женщина. - У-у-у! Сволочи! - И неизвестно кому погрозила кулаком.

В дискуссию он вступать не стал. Политических митингов в общественном транспорте не выносил. Бессмысленно это, только душу травить. На Пятачке вышел и направился к своему дому. Визит в больницу решил отложить на завтра. Что ни говори, а бывать там, где убили Машу, не хотелось.

День второй

Ему не повезло. Михаил Сергеевич три дня назад уехал в областной центр, на семинар, а Леша Митрофанов и Роза уже выписались. Пришлось беседовать со старшей сестрой. Когда в больнице наступил тихий час, она согласилась уделить ему немного времени.

Елену Иванову он, честно сказать, недолюбливал. И Маша на старшую постоянно жаловалась. Есть, мол, у нее любимчики, которым все сходит с рук, — и опоздания, и прогулы, а с остальных спрашивает по всей строгости. К тому же грязнуля, больничное хозяйство должным образом не содержит. Тайком излишки спирта сбывает налево, да и сама выпивает с врачами. Выписываясь, каждый считает своим долгом отблагодарить медперсонал, коробки конфет в шкафчике у старшей не переводятся, деревенские везут родственникам кто молочные продукты, кто мясо, кто домашнюю колбасу. Каждую неделю в кабинете у главврача застолье. Ни простых медсестер, ни санитарок, естественно, не зовут.

А грязь потом за ними вывози. Именно из-за этого у Маши со старшей были трения, одно время жена даже собралась увольняться. Но куда деваться? Ездить в соседний город? Далеко, да и неудобно. Здесь-то работа под боком, в нескольких минутах ходьбы. И Маша терпела. Ждала перевода - знакомая пообещала место в роддоме. Не дождалась...

Он же, как всякий любящий муж, начальство жены видел ее глазами. Естественно, осуждал и заочно не любил, не разбираясь в том, где правда, а где ложь. Столкнувшись с Еленой Ивановной на рынке либо в магазине вежливо здоровался, но поспешно отводил глаза: чувств своих скрывать не умел. Но та была с ним ласкова - все-таки, сотрудник милиции. Хотя в N и считают Завьялова тихим и безобидным, но, как говорится, в тихом омуте черти водятся. О его дружбе с Гораниным весь город знает, а Горанин может все, везде у него схвачено. И Машу Елена Ивановна из больницы откровенно не выживала, несмотря на конфликт. Выходит, и здесь все прикрывала широкая спина Германа.

Теперь старшая сестра смотрела на него с прищуром, настороженно. Делить им больше было нечего, он так и сказал:

- Давайте забудем о конфликте, который был у вас с Машей. Все это пустяки. Стычки по работе, мелкие ссоры, подсиживания. Самое главное - жизнь. И здоровье. К сожалению, мы понимаем это слишком поздно. Когда теряем близких людей.

- Да-да, - поспешно кивнула Елена Ивановна. И добавила: - Надеюсь, вы понимаете, что я не... То есть к тому, что случилось, не имею ни малейшего отношения.

Она была женщина неглупая, потому как аферы с казенным спиртом проворачивала ловко, уже немолодая, но, что называется, в соку - яркая, энергичная. И полнота ее была здоровая, та, что радует глаз, а не наталкивает на мысль о нарушенном обмене веществ. Глаза цвета пожухшей осенней листвы, подведенные коричневым карандашом, медные волосы все в тяжелых, словно бы кованых завитках, на губах малиновая помада. Таких женщин мужчины вниманием не обходят, и он вдруг подумал, что не случайно старшая сестра организовывала в больнице застолья в конце каждой недели. А ведь она замужем,» мать двоих детей. Дети взрослые, но живут с ней, есть и внук. Однако домой в пятницу вечером Елена Ивановна не торопится.

Он думал о чем угодно: о старшей сестре, как о женщине, о ее любовнике, возможно, одном из врачей, о взрослых детях. Только не о том, что Машу убили в этом кабинете. Почему-то боялся об этом думать.

- Елена Ивановна, я хочу найти убийцу своей жены, - выговорил он с трудом. Ведь вот здесь, на этом полу, она и лежала. И кровь...

- А разве не милиция этим занимается? Насколько я знаю, следствие ведет ваш друг, Герман Георгиевич Горанин.

- Я решил ему по-дружески помочь.

- А Герман Георгиевич в курсе? - подозрительно спросила старшая.

- Ну разумеется. Я ведь без протокола с вами беседую, но могу организовать визит в прокуратуру.

- Нет, нет, что вы! - заволновалась Елена Ивановна. - Зачем же!

Сплетен в городе N боялись все. Даже если человек не при чем, оговорить его проще простого. Вызовут Елену Ивановну в прокуратуру, и пойдет гулять по городу: Завьялова, мол, кое-что знала, вот старшая и подсуетилась. А тут еще и любовник. Как бы ни доверял муж, но когда весь город узнает, кто знает, до чего дойдет?

- Мне известно, что жители нашего города не любят ходить в прокуратуру, - вздохнул Александр. - Потому я и пришел сюда. Вообще-то, рассчитывал побеседовать с больными, но те, кто меня интересует, уже выписались.

- Я могу поднять бумаги и дать вам нужные адреса.

-  Очень хорошо. Молодую женщину зовут Розой. Редкое имя, думаю, вы вспомните ее. А еще Алексей Митрофанов.

- Роза? А почему Роза? - удивилась Елена Ивановна.

- Говорят, у них был роман. В ту ночь, когда убили Машу, они, скорее всего, не спали.

- Видите ли, это не совсем удобно, - замялась Елена Ивановна. - Роза замужем. Ее муж - мой племянник. А Леша... Леша еще мальчик. Все это настолько несерьезно...

- Я понимаю. То есть уверен, ничего не было. Просто два молодых человека проводили время вместе.

- Вот именно, - кивнула старшая.

- И все-таки дайте мне адрес. Клянусь, я все сделаю аккуратно. Не вызывать же их обоих в прокуратуру? Тогда ваш племянник уж точно заподозрит неладное, - припугнул Завьялов.

- Ну хорошо. Я сейчас подниму историю болезни Леши Митрофанова, а где живет Роза, я и так знаю. В Мамоново. Дом номер двадцать восемь по улице Колхозной. Но будет лучше, если вы придете к ней на работу. Она живет со свекровью, и отношения у них сложные. Не надо давать повод для скандала.

- А где работает Роза?

- В библиотеке. Центральная Городская. Перекладывая медицинские карты, Елена Ивановна добавила:

- Она работает в читальном зале. Вы осторожно к ней подойдите и... Поймите меня правильно, у них маленький ребенок. Уходить из семьи из-за какого-то мальчишки Роза не собирается. Надеюсь, что и он разумен. Он живет на Фабрике. Вот, пожалуйста.

Спрятав листок в карман, Завьялов поинтересовался:

- А Михаил Сергеевич когда будет?

- Как? Он тоже вам нужен? - отчего-то засуетилась старшая сестра.

- Он дежурил в ту ночь. И нашел тело.

- Уверяю вас, он ничего не слышал!

-А почему вы так уверены? Елена Ивановна засмущалась.

- Вы что, тоже были здесь? - Александр пристально взглянул на старшую.

- Нет, что вы! Что вы! - испугалась она. -Я. всегда ночую дома! Конечно, иногда меня вызывают, но...

- Почему он ничего не слышал?

- Видите ли, - вновь замялась старшая, - в пятницу вечером мы хорошо посидели. Конец рабочей недели, ну и так далее...

- Понятно.

- Везде так делают, - начала вдруг оправдываться Елена Ивановна. - Ну чем еще мы можем себя порадовать? А больные, они ведь приносят... Соленья, варенья, колбасу домашнюю.

- И спирт остается.

- Да, остается! Что, были жалобы? При наших зарплатах мы должны хоть как-то себя поддерживать!

- Я все понял. Не надо так кричать. - Ему показалось, что старшая сестра говорит слишком уж громко. - Значит, в субботу Михаил Сергеевич был немного не в себе?

- Немного. А что может случиться в субботу? Ну привезут кого-нибудь с травмой, так здесь Маша. На нее всегда можно было положиться.

- Он что, был пьян?

- Почему пьян? Просто выпил. Только это не для протокола, - поспешно добавила Елена Ивановна. - К вечеру был вполне адекватен. Просто лег. А утром, когда с ним беседовал следователь Горанин, и вовсе нормален. Не надо думать, что у нас здесь вертеп. Нормальная рабочая обстановка.

- Ладно, я понял. Часть больных на выходные отпускают домой, дежурный врач позволяет себе немного расслабиться, и никогда никакого ЧП не случалось.

- Нет, не случалось. Поймите, если в субботу человек получает травму, то, как правило, будучи в состоянии алкогольного опьянения. Они сначала протрезвляются, а уж потом - к нам. В выходные у нас спокойно.

- Мне все равно надо будет с ним побеседовать. Разумеется, без протокола. Выяснить некоторые подробности. Допустим, он ничего не слышал, но тело-то нашел он! То есть мертвую Машу видели двое: Михаил Сергеевич и следователь Горанин.

- Как это двое? А понятые? А персонал? А сотрудники милиции?

—Я имею в виду видели до того, как... В общем, это не имеет значения... Для меня.

- В понедельник он выходит на работу, - сухо сказала старшая. И вздохнула: - Ох, как это все некстати! Ну почему он убил ее именно в больнице? На дежурстве?

- Вот и я не могу этого понять. Почему?

- У вас все ко мне?

- Почти. Елена Ивановна, не в службу, а в дружбу. Два месяца назад у вас лежал с переломом симпатичный молодой человек. В больнице все прозрачно, от людских глаз не скроешься.

Наверняка заметили как он подолгу беседует с моей женой. Не назовете мне его имя? И еще, подскажите адресок.

- Я не могу всех помнить.

- Да бросьте! Наверняка обрадовались. Такой компромат на неугодную вам медсестру! По ночам шушукается с больным!

- В этом нет ничего особенного, - сухо сказала Елена Ивановна. — К тому же по ночам меня здесь не бывает.

- Но наверняка доложили?

- Да. Допустим.

- Как его имя?

- Павел Павнов, - помявшись, сказала старшая. - Сын моей хорошей знакомой. С Фабрики. Она торгует на рынке. Я ей сразу же сказала...

Завьялов уже не слушал. Как все переплелось! Не случайно пошел тогда за этим Павновым. Интуиция. Но он шел за будущим убийцей Германа, а оказалось, что Маши. Однако ничего еще не доказано. Должен быть хоть какой-то мотив.

- ... надо прекратить, - донеслось до него.

- Что, простите?

- Он появлялся здесь и после.

- После того как его выписали?

-Да.

- Это были амурные отношения?

- Я не бываю здесь по ночам,—повторила Елена Ивановна.

- А он бывал здесь именно по ночам? - спросил Александр, чувствуя, как закипает внутри.

- Не знаю. Не могу сказать.

- А кто может?

- Спросите у бабы Тани, у нашей санитарки. На ее глазах завязывался их роман. Или что там у них было...

- Хорошо, я спрошу.

- И Марина Парфенова должна знать. Хирургическая сестра.

- А, подружка. Как мне в голову не пришло! - пробормотал он.

Подруг у Маши было немного, в основном медсестры, что работали с ней в больнице. Ближе всех - Марина.

Он поднялся:

- Пойду, пожалуй.

- Адрес-то вам нужен?

- Чей? - машинально откликнулся Завьялов, занятый своими мыслями.

- Да Павнова, чей же еще!

- Давайте. Пригодится.

Узнать адрес - не проблема. Герман наверняка уже узнал. Ведь он обещал навести справки. Ах, Герман, Герман! Плохо же ты расследуешь убийство жены лучшего друга! Надо будет зайти на днях, сделать тебе выговор.

Пометил себе в блокноте: - баба Таня, Марина, Алексей Митрофанов и Роза. И, разумеется, Михаил Сергеевич.

- У нас в городе говорят, что это маньяк, — сказала Елена Ивановна, провожая его до дверей.

- А? Что? Простите, я после ранения хуже слышу, - развернулся он лицом к женщине.

- Говорят, что это дело рук маньяка, - громко и отчетливо сказала старшая.

- Не думаю. В любом случае, вам бояться нечего.

- Вы так думаете?

- Ее убили не потому, что она работала в больнице. И отнюдь не случайно. Это не повторится.

- Беспокойно у нас стало, - продолжала Елена Ивановна. - Сначала в вас стреляли, потом хулиганить на Фабрике начали. И теперь вот убийство. Город лихорадит. Раньше было тихо.

Завьялов пожал плечами и вышел в коридор. Пахло хлоркой, обоняние у него после ранения стало особенно острым. Чуть не задохнулся. Обернулся: старшая сестра стояла на пороге своего кабинета. За ее спиной увидел окно. Окно... Лица не видел, на пороге просто стояла женщина. Представил вдруг, как все это было. Женщина в дверях. Лицо испуганно. Он. Разгневан. Толкнул ее в кабинет, закрыл дверь. Потом увидел... Что увидел? Надо вспомнить тот рисунок. Какой рисунок? Его, ведь, не было. Утром плакат висел на стене. Галлюцинация. Всего лишь галлюцинация. Или сон.

- Что с вами? - испуганно спросила старшая сестра. - Вам плохо?

-Да... что-то... нехорошо...

- Сердце?

- Нет. Голова болит.

- Я сейчас дам вам таблетку. - Елена Ивановна метнулась было в кабинет.

- Постойте. У меня их полный карман!

- Дайте-ка, я взгляну, — требовательно сказала она.

- Не стоит. Это просто от запаха. Хлорка. Сейчас все пройдет.

- Врачу давно не показывались?

- Я здоров, - отмахнулся он. - -На работу вот собираюсь. Только разберусь с этим делом.

- Напрасно вы,— сказала вдруг старшая. - Ее все равно не вернешь, а...

- Что? Что такое?

- Нет, ничего.

Старшая смотрела ему за спину, и лицо ее менялось на глазах. Даже мелкие морщинки, казалось, разглаживались. Он обернулся. По больничному коридору широко шагал следователь Гора-нин. Кожаная куртка на меху расстегнута, под ней темный костюм. Белая рубашка, галстук. Ему отчего-то стало не по себе. Увидев его, Герман улыбнулся:

- Что, Саша? Опередил меня? Добрый день, Елена Ивановна!

Та моментально преобразилась. Распрямила плечи и словно бы стала выше ростом, глаза засияли, во взгляде появилось кокетство. Герман тоже ласкал ее глазами: яркая женщина.

- Герман Георгиевич, вы тоже к нам? — пропела старшая. - Я уже все рассказала вашему другу, но, может, чайку?

Этот великий маг и волшебник, Герман Горанин, оценив обстановку, пообещал:

- Обязательно. Но потом. Работа, Елена Ивановна, что поделаешь!

- На вас только и надежда, — продолжала кокетничать старшая сестра. - Уж вы нас защитите. А то в городе говорят — маньяк.

-  Поймаем, - кивнул Герман, и обратился к Завьялову: - Ну что, Александр Александрович, как успехи?

- Ты с работы?

- Именно. И на работе. Решил допросить свидетелей.

-  Михаил Сергеевич в отъезде. А больные, которые в ту ночь предположительно не спали, уже выписались. Здесь только баба Таня.

- А зачем нам баба Таня? - прищурился Герман. - Она у меня в списке не значится.

- У меня значится. Может, отойдем?'— Завьялов покосился на старшую.

Та неохотно сказала:

- Не буду вам мешать. Если что, я у себя.

- Эффектная женщина, - заметил Герман, когда дверь за Еленой Ивановной закрылась.

- Ей лет сорок пять, и она уже бабушка.

- У красивой женщины, дорогой ты мой, нет возраста. Это завистники ведут счет ее годам.

- Я, по-твоему, завистник?

- Ты — безнадежный случай. Мужчина, который ни разу не изменил своей жене.

- Зато она мне, кажется, изменяла, — тихо сказал Александр.

- Ну-ну, - сразу насторожился Герман. - Что ты узнал?

- Помнишь, я спрашивал тебя о некоем Павле Павнове?

- Допустим.

- Оказывается, они были близко знакомы. Маша и Павел. Настолько близко, что он ходил к ней по ночам.

- Ходил к ней по ночам?! Ну, знаешь! Зява, да ты просто... Молодец, вот ты кто! Это мотив, да какой! Убийство из ревности!

- Постой, что ты несешь? К кому он мог ее ревновать?

- Да к тебе! Она же не хотела развода. Ведь так? Так. А он, видимо, настаивал. Давай раскручивать это дело, — решительно сказал Герман.

Энергия Горанина слегка напугала Александра. В недобрый час появился Герман в больнице.

В коридоре со шваброй в руках, появилась баба Таня. Герман остановил ее:

- Одну минуточку, гражданка. У нас к вам пара вопросов. Надеюсь, представляться не надо?

Санитарка в ужасе уставилась на его галстук. Официальный тон Германа мог на кого угодно нагнать страху. Завьялов не раз присутствовал у него на допросах. Сильное впечатление.

-^ Зачем ты так? - сказал, поморщившись. И улыбнулся: — Баба Таня, может быть, мы в столовую зайдем? Там сейчас никого нет. У больных тихий час. До полдника еще есть время.

— В столовую так в столовую! — весело отозвался Герман. И первым зашагал к дверям.

Баба Таня все еще крепко сжимала ручку швабры. И не двигалась с места. Для простой деревенской женщины старший следователь городской прокуратуры был чем-то вроде грома небесного. Всесильный и всемогущий. Пришлось вынуть швабру из сморщенной руки, поставить в угол. «Y женщины нет возраста», - вспомнилось вдруг. Бабе Тане под шестьдесят, но больные ее так и кличут: «Эй, бабка!» Деревенский труд кого угодно состарит раньше времени. Конечно, Герман имел в виду красивую женщину, но кто сказал, что в молодости баба Таня не была хороша собой?

- Пойдемте, - ласково сказал Завьялов. Она, наконец, сдвинулась с места и, дойдя вместе с ним до столовой, неловко протиснулась в дверь. В столовой шушукались повариха с посудомойкой. Косились на Германа, который раскладывал на одном из столов бумаги. Значит, допрос будет по всей форме.

- Присаживайтесь, - сказал Горанин санитарке.

Та робко примостилась на краешке стула, сложив на коленях тяжелые морщинистые руки. Он тоже присел за стол.

- Итак, фамилия, имя, отчество? Где проживаете?

- Да что ж я такого натворила, милок? - испуганно спросила санитарка.

- Герман Георгиевич, - сухо поправил Горанин. - Это официальный допрос.

- Вы просто свидетель, — пояснил Александр. — По делу об убийстве моей жены, Марии Александровны Завьяловой. Не надо пугаться.

- Да я ж ничего не видала! Не видала, не слыхала, - зачастила санитарка. - Меня ночью-то здесь и не было. Вот разве Федор что подскажет.

- Я вас спросил: фамилия, имя, отчество? Где проживаете? Паспорт у вас есть? Номер помните? - сыпал Герман вопросы.

- Есть. Дома. Кто ж с документами на работу ездит? Меня здесь все знают. Хоть у Елены Ивановны спросите.

- Почему она должна помнить номер паспорта? - раздраженно вмешался Завьялов.

- Но имя и фамилию помнит? Гражданочки, — обернулся Горанин к поварихе и посудомойке, вы бы оставили нас одних. Здесь милиция работает, если вы еще не поняли.

Переглянувшись, те выскочили из столовой. Герман приступил к допросу:

- Нас интересует Павел Павнов. Не так давно он лежал в вашей больнице. С переломом. Помните такого?

- Да как же мне всех их упомнить? - в ужасе посмотрела на следователя баба Таня.

- Как он выглядит? - спросил Герман Завьялова.

- Высокий, симпатичный. Шатен, глаза карие, губы узкие, нос длинный хрящеватый. Взгляд у него цепкий, пронзительный. Он часто беседовал с моей женой, пока лежал в больнице.

- Ах, Паша! - сразу обрадовалась баба Таня. -Машенькин кавалер!

- Вот-вот, - кивнул Герман. - Расскажите, какие у них были отношения?

- Да ничего ж не было! - перепугалась санитарка. - Поговорят, поговорят, да и разойдутся: Машенька ведь замужем.

Александр нахмурился. Все сотрудники больницы говорят о Маше в настоящем времени. Словно бы она в отпуск ушла и через месяц вернется.

- О чем поговорят? - настойчиво спросил Герман.

- Да откуда ж мне знать! - всплеснула руками баба Таня. - Как все, должно быть. За жизнь. У нас тут людям делать нечего, окромя как разговоры разговаривать. Уколы да разговоры - вот и вся их жизнь.

- Но почему именно моя жена? - потерял тер-, пение Завьялов. - Почему именно ее Павел Пав-нов выбрал для этих разговоров?

Баба Таня удивленно уставилась на него.

- Он устраивал ей сцены ревности? - спросил Герман. - Кричал на нее? И вообще, он какой? Грубый, вспыльчивый?

- Паша? Да что вы! Обходительный.

Завьялов вспомнил, как Павнов посылал проклятия вслед машине Германа. И сжимал кулаки. Ничего себе - обходительный!

- Хорошо, - вздохнул Герман. - Говорят, он ходил к ней по ночам. Вы это видели?

- Не я, муж мой Федор. Один раз видел. И то не ночью это было, а вечером.

- Раз было однажды вечером, значит, могло быть и ночью, - заметил Герман.

- Кто ж их разберет! - махнула рукой санитарка.

- Значит, я так и записываю: по ночам Павел Павнов неоднократно навещал медсестру Марию Завьялову, что и подтверждаю. Распишитесь.

- Постой, — сказал Завьялов, когда баба Таня склонилась над протоколом. - Разве так можно?

- Нужно, - твердо заявил Герман, и под его взглядом санитарка послушно поставила роспись.

- Герман... - Александр кашлянул, - Георгиевич. Может быть, нам не стоит спешить?

- Ты сам хотел побыстрее его найти. Я тоже хочу упрятать убийцу в тюрьму. Как можно скорее. Сам слышал, город напуган. Надо успокоить людей. Между прочим, это ты меня предупреждал, что Павнов опасен.

Он обернулся к бабе Тане:

-  Гражданка, что еще можете сказать по делу?

- Да вы спрашивайте, может, чего и вспомню.

- Факт настойчивого ухаживания гражданина Павнова за гражданкой Завьяловой подтверждаете?

- Чего?

- Он ее домогался?

- Не было промеж них ничего, - покачала головой баба Таня.

- Вот именно, — кивнул Герман. — Не было, потому что она была против. Так?

- Да как сказать... То есть...

- Распишитесь.

- Что, еще?

- Да. И здесь, - показал Герман на листок, что-то там нацарапав.

Баба Таня, не читая, послушно расписалась под строчкой: «С моих слов записано верно».

- Ну вот и все, - весело сказал следователь Горанин, убирая в папку протокол. - Осталось заполнить паспортные данные, и можно трясти этого Павнова.

- Давай отпустим женщину, - вздохнул Завьялов.

- Можете быть свободны, Татьяна... - Герман заглянул в протокол, - Алексеевна.

Санитарка вскочила и чуть ли не бегом - к дверям.

- Да, тем двум скажите, пусть пока не заходят, - крикнул ей вслед Герман. И резко развернулся к Александру: - Что тебя не устраивает?

- Ты на нее давил.

- Разве? - прищурился Горанин. - А по-моему, она сама все сказала. И на суде подтвердит.

- Ого! Ты уже решил, что будет суд!

- Ну не отдать же тебе его на растерзание. Здесь, Зява, все прозрачно. Убийство из ревности. У нас в городе по-другому и быть не может.

- А машина? А костюм?

- Какой костюм?

- С манекена, — Завьялов повел плечом. Почему при воспоминании о костюме ему так не по себе?

- Брось, - отмахнулся Герман. - Чепуха все это. Простое хулиганство. Сейчас заглянем к старшей сестре, заполним протокол, а потом пойдем ко мне. Рабочий день почти закончен, я специально так подгадал: чтобы из больницы - сразу домой. До черта надоела эта работа! Кстати, Валюша не звонила?

- Нет, - Александр покачал головой.

- Ну так позвонит. На днях, - уверенно сказал Герман. - Тебя чем-то надо занять.

- Да я уж и так представляюсь везде страховым агентом. Просто так люди-то не больно откровенничают. И косятся.

- Ха-ха! Молодец!

Горанин поднялся, хлопнул его по плечу. Настроение у Германа было превосходное! Громко крикнул:

- Эй, двое в коридоре! Заходите!

В столовую робко протиснулись повариха и посудомойка.

- Можно, Герман Георгиевич?

- Нужно! Пищеблок надо содержать в порядке, гражданки. Чтобы все было чисто, а больные  довольны и сыты. Жалобы прокуратуре есть?

- Что вы, Герман Георгиевич! - разом откликнулись обе.

- Смотрите, чтобы и на вас жалоб не было.

- Мы стараемся!

Герман был похож сейчас на помещика, который общается со своими крепостными. Но ему это шло, да и они не возражали. Барин был красивый и в превосходном настроении. Женщины смотрели на него, как на бога, и улыбались.

- Ну пойдем, Саша, - сказал Герман. - Чайку попьем в кабинете у Елены Ивановны.

- Зачем ты с ними так, Герман? - уже в коридоре упрекнул Завьялов. - Люди, все-таки.

- Как? - прищурился Горанин.

- Ну, вроде как запугиваешь.

- На то она и власть, чтоб ее бояться, - авторитетно сказал Герман. — Это называется не запугивание, а профилактика преступлений. Чтоб продукты у больных не таскали. Знаю я их. И хотя я мелкие хищения не расследую, но сам знаешь, как оно бывает. Маленькое преступление зачастую тянет за собой большое. Пойдем к Елене Ивановне. Чаю хочу. С конфетами. - И Герман сладко причмокнул яркими губами.

Старшая им не просто обрадовалась. Вспыхнула вся, словно внутри нее зажглась электрическая лампочка.

- С конфетками, Герман Георгиевич? - Она полезла в шкафчик. - Может, варенья вишневого принести?

- Можно и вишневого, — кивнул Герман. — Но сначала выдайте нам личное дело санитарки Татьяны э-э-э... как бишь ее? Протокол надо заполнить.

Елена Ивановна открыла дверцу сейфа:

- Сейчас-сейчас. Вот оно. А может, чего покрепче? И с собой спиртику?

- Взятка при исполнении, - широко улыбнулся Герман. И кивнул: - Давайте.

- Герман, что ты делаешь? - возмущенно сказал Завьялов, когда старшая сестра вышла. - Какой еще спирт?

-Чистый, медицинский. Лучше водки. Да чего ты так уставился? В профилактических целях. Уколы мне прописали.

Горанин расхохотался. Потом пододвинул к себе личное дело санитарки, принялся заполнять протокол. Александр сидел и, не мигая, смотрел на галстук Германа. Заболела голова. Если бы Горанин был в том самом костюме... Костюм... Кабинет; где убили Машу... Почему-то на рисунке, то ли приснившемся, то ли на самом деле существующем, был костюм Германа. Весь в крови. Бред. Галлюцинация. Невольно скрипнул зубами.

- Зява, ты чего? - оторвался от протокола Герман.

- Ничего.

- Плохо выглядишь, - посочувствовал Горанин.

- А где тот костюм?

- Какой?

- С манекена. То есть тот, похожий, который купил ты.

-Дома у меня,, где ж еще?

- Хотелось бы на него взглянуть.

- Зява, ты что?! Да кто ты такой, чтобы меня... В кабинет вошла старшая с чайником в руке, и Герман осекся. Елена Ивановна принялась летать по кабинету. На столе появились чашки, рюмки, шоколадные конфеты. Потом бутылка. Покосившись на Завьялова, Герман тяжело вздохнул:

- Увы, Елена Ивановна, только чай. Рабочий день еще не закончен. У меня тоже есть начальство.

- Понимаю. - Старшая сестра принялась разливать чай.

Разговор за чаем был, что называется, ни о чем. Горанин сознательно избегал запретной темы — убийства Маши, старшая сестра слушала анекдоты и заливисто смеялась. Час пролетел незаметно. Посмотрев на часы, Герман протянул: «Э-э-э, пора и домой...» Елена Ивановна все-таки всучила ему бутылку спирта. Герман сунул ее в карман куртки и подмигнул заговорщицки:

- Если что, мы работали.

- А как же иначе? - удивилась старшая сестра.

Для нее чаи в рабочее время были, как само собой разумеющееся. За такую зарплату еще и крутиться, точно белка в колесе!

Проводив их до выхода Елена Ивановна, постояла на больничном крыльце, проводила взглядом. Была в одном халате, но холода словно бы и не чувствовала. Герман первым сел в машину, потом открыл правую переднюю дверцу: —' Садись давай.

Завьялов подумал, что надо бы взглянуть на плакат. Тот, что висит в столовой у Германа. Если на обратной стороне - ничего, значит, на нет и суда нет. Это был только сон. И поэтому в машину Горанина все-таки сел. Хотя и не хотелось.

- Ты чего, Сашка? - спросил Герман включая зажигание. Машина сразу откликнулась, тоже ведь женщина. Мотор заурчал почти неслышно, ласково. — Лицо у тебя какое-то странное.

- Да так.

- Обиделся, что ли?

- Не за себя.

- Э, брось! Любить людей - труд неблагодарный. Мало того, на шею тебе сесть норовят, если чувствуют слабинку. Так уж их Бог устроил.

- А ты веришь в Бога?

Герман выруливал на дорогу, ведущую в Долину Бедных. После долгой паузы вздохнул:

- У меня, Зява, свой Бог. И свои с ним счеты.

- Вот как? А разве можно считаться со Всевышним? По-моему, это не только безнравственно, но и бесполезно.

- Ты про костюм-то зачем спросил? - напомнил вдруг Герман. - В чистке он.

- И давно?

- С неделю.

Они уже подъезжали к коттеджу. Александр заметил, что калитка приоткрыта и с удивлением посмотрел на Германа - кто?

- Вера Васильевна, должно быть, пришла, -пожал широкими плечами Горанин.

Машина остановилась напротив гаража.

- У нее что, есть ключи?

- А почему бы нет? - настороженно посмотрел на него Горанин.

И вновь мелькнула мысль: что-то здесь не то.

Выйдя из машины, Герман принялся объяснять:

- Я приезжаю с работы голодный, холодный, усталый. Времени на уборку у меня нет, ужин тоже готовить не буду. Не умею я этого делать. А тут Вера Васильевна. Не женщина, а клад!

Она стояла на пороге, смотрела, как Герман загоняет машину в гараж. Увидев, что он не один, заторопилась. На секунду скрылась в доме и вернулась уже в куртке и в сапогах. Столкнулись они у калитки. Не глядя на Германа, Вера Васильевна сказала:

- Я пойду. Ужин на плите, чистые рубашки в шкафу. Уборку я сделала.

- Да, конечно, - важно кивнул он.

Вера Васильевна подняла глаза - в них было такое отчаяние! «Зачем мы это делаем?» - понял вдруг ее взгляд Завьялов. Не понял только: что делаем? Что у них за отношения?

Женщина ушла. Герман, закрыв калитку, ласково потрепал Завьялова по плечу:

- Пойдем в дом. Есть, небось, хочешь?

С тех пор, как не стало Маши, Александр питался всухомятку и вообще не думал о еде. О том, когда ест, где и сколько. Мог схватить пирожок на улице или в кафе на Пятачке, запить минеральной водой и этим ограничиться. Знал, что процессу поглощения еды Герман придает большое значение. Покушать любит, и хорошо покушать!

Кухня в коттедже была небольшая, но ужинали они с Германом обычно здесь, а не в столовой. Та была огромной и оттого неуютной. В стене, отделяющей ее от кухни, согласно моде проделано окошко, чтобы подавать еду. Может, когда у хозяина собирались важные гости, это и случалось.

Завьялов прямиком прошел в столовую. И замер. Да, на стене висел яркий плакат. Женщина и машина. Не та женщина. И не та машина. Картинка из того же календаря, рекламирующего роскошные иномарки, на которых Герман просто помешан. Но другая.

- А где та? - растерянно спросил Александр.

- Чего? - не понял Герман вслед за ним вошедший в столовую.

- На стене висел другой плакат. Красная женщина. То есть женщина в красном платье. И красная машина.

- Да, было такое, - нехотя сказал Горанин.

- И где он?

- Выкинул, - пожал плечами хозяин.

- А... куда?

- Зява, да ты что! Тебе плакат нужен с бабой? У меня их целый склад! Типографию летом проверяли, так я прихватил, сколько смог унести. Тебе какую, блондинку, брюнетку?

- Мне нужен тот плакат. На обратной стороне должен быть рисунок. Я сделал его той ночью. Когда убили Машу, — тихо добавил он.

- Бросил бы ты свои художества, - посоветовал Герман. - Все равно толку не будет.

- Ты взял рисунок?

- Да что ты заладил! - разозлился вдруг Герман. — Не было никакого рисунка! Плакат я выкинул, потому что надоел.

- А костюм отнес в чистку.

- Я что-то не понимаю. В чем ты меня подозреваешь?

- В сокрытии улик.

- Вот как. Замечательно. Просто отлично.

Горанин заходил по столовой, меряя ее широкими шагами. Мебели здесь было мало, хозяин предпочитал не торопиться с покупками, приобретал самое лучшее. Наконец, он остановился, развернулся лицом к Завьялову и громко, отчетливо сказал:

- Послушай мой совет, Саша. Хорошо послушай. Внимательно. В тюрьму пойдет Павел Павнов. А ты сделаешь вид, что все так и должно быть. Поверь, это лучше и тебе, и мне. И городу, - добавил, помолчав.

- Тебе это ничего не напоминает? - грустно спросил Завьялов. - Такое уже было. Парень, который случайно оказался рядом с трупом, должен был сесть в тюрьму. Скорее всего, так оно и вышло. Я ведь не смог этому помешать. Помнишь тот апрельский вечер?

- Да если бы я его не помнил...

Герман отвернулся, они помолчали с минуту, а потом Горанин, как ни в чем ни бывало, ска-' зал:

- Давай ужинать. Чуешь, котлетами пахнет? А котлеты у нее исключительные! ...

День третий

Совет Горанина ой принял к сведению. Поверить в виновность Павнова - это выход. В конце концов, между Павлом и Машей существовали какие-то отношения. И парень отнюдь не безобиден. Не исключено, что убил именно он. Ярость, потеря контроля над собой - это Павлу свойственно, сам видел. Нужны показания свидетелей. И полученные не под давлением, а в доверительной беседе. Хорошо бы иметь орудие

убийства, не испарилось же оно! Одна прямая улика перевесит все косвенные.

На следующий день он поехал в центральную библиотеку, где работала Роза. Купил бисквитный торт. Посидят, попьют чайку, доверительно побеседуют. Он знал, как это делается.

Бывать здесь ему уже приходилось. Работал пару раз в читальном зале, листая газетные подшивки. Сложные дела в его практике встречались редко, но бывало и такое. Убийство Маши из этого разряда. Немотивированное, непонятное. И предыстория его - странные рисунки, жестокие фантазии, кем-то претворенные в реальность. Горанин прав, такого в N еще не случалось.

В читальном зале стояла тишина. Подготовка к зимней сессии еще не началась, и студенты пока предпочитали проводить время вне его стен. Вот в декабре здесь будет многолюдно. А сейчас в кресле у журнального столика сидел с газетой интеллигентный старичок в очках да две девчушки шептались за последним столом, разглядывая глянцевый журнал. Больше никого. Было одиннадцать утра, день морозный, солнечный, занавеси раздвинуты, и оттого в читальном зале светло и уютно.

Девушка, сидящая за столом с формулярами, была ему незнакома. Лет двадцати, хрупкая, рыжеволосая. Одета в свитер бледно-сиреневого цвета. Ресницы белесые, глаза очень уж светлые, косметики на лице - чуть-чуть. Красивой не назовешь, но что-то в ней есть особенное. Роза? Возможно. Согласно его наблюдениям, люди с редкими именами и выглядели необычно.

- Добрый день, - негромко сказал он, подойдя к столу. Не хотелось нарушать тишину. Живая тишина - это хорошо, спокойно.

- Здравствуйте, - улыбнулась девушка. - Что вы хотели?

- Журнал почитать.

- Вы у нас записаны?

- Да. Завьялов Александр Александрович. Я живу на Фабрике.

Девушка вздрогнула. Рука, потянувшаяся было к формулярам, замерла. Подняв на него испуганные глаза, она прошептала:

- Маша Завьялова... медсестра, которая... которую...

- Недавно убили в больнице, - четко выговорил он.

Старичок оторвался от газеты и глянул в их сторону.

- Это моя жена.

- Тише! - испуганно сказала девушка.

- Вы - Роза?

- Да. Только тише.

- Я хотел бы с вами побеседовать, - негромко сказал он.

- Но я на работе.

Судя по испуганному виду Розы, беседовать на тему убийства медсестры Завьяловой она не хотела.

- Елена Ивановна, тетя вашего мужа, сказала, что удобнее поговорить здесь. Я вас очень прошу. Или мне прийти к вам в Мамоново?

Роза смутилась:

- В общем-то... Я живу со свекровью. Мы постоянно ссоримся. Она не хочет, чтобы я работала. У нас в Мамонове большое хозяйство — две коровы, теленок, куры, кролики, огород. Поймите, я здесь отдыхаю. Елена Ивановна права, если вы придете ко мне домой, будет скандал. Ей только дай повод - сюда больше не отпустит.

- Давайте сделаем так. Вы дадите мне журнал, я сяду подальше, а вы потом потихоньку ко мне подойдете. Может, чаю попьем? У меня с собой бисквитный торт.

- Нет, что вы! У нас такая строгая директорша! А я недавно работаю. Еще и на больничном пробыла полтора месяца. Сложный перелом со смещением. Все никак не срастался.

- Где ж вы так? - посочувствовал он.

- Дома, - покраснела Роза. - Свекровь полы помыла, а линолеум скользкий. Очень неудачно упала. - Какой вам дать журнал?

- С картинками, - улыбнулся он.

- Они все с картинками.

- Ну дайте про аномальные явления. Есть такой?

- Сейчас посмотрю в картотеке, - Роза поднялась. - Вас что-то конкретное интересует?

- Про телепатическую связь, - со смешком сказал Завьялов. Раз пришел сюда, не пропадать же такому случаю! Вдруг да поймается золотая рыбка!

- Могут люди общаться между собой посредством телепатии?

- Ой, я не знаю, - пожала девушка хрупкими плечиками. - Все бывает. Я сейчас принесу вам подшивку.

Минут через десять он листал журнал и ждал, когда она освободится. Наконец, Роза подошла к нему, села напротив. Такая легкая, подвижная, словно лист, гонимый ветром, она могла в любой момент сорваться со стула и улететь.

- Значит, не ладите со свекровью? Александр снова улыбнулся - уж очень милая девушка.

-А что делать? - вздохнула она. - Жить где-то надо. Либо с моими родителями, либо с его. В Мамоново дом большой, а у моих двухкомнатная хрущоба. Вот и живем у мужа. Сыну два с половиной года, понятно, что свекровь ворчит-ворчит, она еще молодая.

- И по-своему права. Хозяйство да еще маленький ребенок. Тяжело ей управляться, как вы думаете?

Роза покраснела. И начала вдруг оправдываться:

- Моя мама ей помогает. Она Илюшеньку часто берет к себе. А скоро4 он пойдет в садик. Как только три годика исполнится...

- Понятно. Роза, вы только на меня не обижайтесь. Я знаю, что в больнице у вас были близкие отношения с молодым человеком...

Девушка стала просто багровой. И замахала руками:

- Какие отношения? Ничего не было! И потом, он уже уехал.

-Как? Куда?

- Ему весной в армию. Здесь никто не хочет на работу брать. Мол, на несколько месяцев смысла нет. Да и квалификации никакой. Вот Леша и подался в Москву на заработки. Нелегалом. Там, говорят, хорошо платят.

- И кидают тоже хорошо.

- Это всего лишь на несколько месяцев. А потом в армию. Ждет не дождется.

- Армии? - удивился Завьялов.

- А что? Два года сыт, обут, одет и при деле. Здесь-то хуже. У родителей на шее сидеть. Может, на сверхсрочную останется. Если повезет. Леша, он хороший. Вы не думайте ничего такого.

- Я не думаю. Но той ночью, когда убили Машу, вы ведь не спали?

- С чего вы взяли? - девушка потупилась.

- Разумеется, вы просто беседовали.

- Да. Сидели в холле. На диванчике. Потом Маша сказала, что пора идти спать.

- И вы пошли?

- Мы... Там есть такой закуток. У окна. Мы договорились встретиться через полчаса. Когда все уснут. Постоять, на звезды посмотреть.

- А сколько вам лет? - спросил вдруг Завьялов.

- Двадцать два.

- А ему, значит, семнадцать.

- Семнадцать с половиной. Почти восемнадцать, - поспешно добавила Роза. — Ну и что?

- Мало там молодежи, да?

- Где?

- В больнице.

- Да, в основном, старушки. Молодые предпочитают дома лечиться. Но у меня был очень сложный случай.

- Вы и сейчас немного прихрамываете. И уж конечно, в больнице спокойнее, чем со свекровью, которая все время ворчит. А Леша, я так понимаю, попал в больницу гораздо позже?

- Да. Он всего две недели лежал, - словно оправдываясь, сказала Роза. - Тоже со сложным переломом.

- Давайте вернемся к тому моменту, когда вы сидели в коридоре на диванчике.

- Ой, читатели! Я сейчас.

И Роза упорхнула. Несмотря на больную ногу, ходила она очень быстро. Когда девушка вновь села напротив него, напомнил:

- Насчет того вечера. Вы сидели на диванчике. И?

- Просто сидели.

- Я понимаю, - нетерпеливо сказал он. - Насчет Маши. Ей кто-нибудь звонил?

- Да, — кивнула Роза. — Был звонок.

- Когда? - хрипло спросил он.

- Около двенадцати. Мы уже собирались расходиться.

- Вы слышали, о чем они говорили? Маша и тот, кто ей звонил? То есть что она говорила?

- Краем уха. Леша ведь тоже говорил, - начала оправдываться Роза.

- Понимаю, - нетерпеливо перебил он. - Но хоть что-нибудь?

— Постойте-ка... Начало я не слышала, а потом она вроде бы сказала: «Да, я тоже хочу кое-что показать».

- Значит, он ей хотел показать какую-то вещь? И она в ответ сказала, что тоже кое-что имеет. Так?  А что за вещь?

- Не знаю. Она говорила очень взволнованно. Вроде бы: «Завтра все решится. Я все ему скажу».

- Это, должно быть, про меня.

- Еще было слово «рисунок». Я запомнила, потому что это необычно. Какие рисунки? Она же медсестра!

- Что про рисунок?

- «Где он сейчас?» Кажется, так. «Где сейчас рисунок?» И несколько раз: «Надо что-то делать». Потом они, кажется, договорились о встрече. Во всяком случае, она сказала: «Я сейчас спущусь и отопру входную дверь. Буду ждать».

- Значит, это был он. Человек, который ее убил. Они договорились о встрече. Роза, вы просто умница! Этот ночной звонок... Это очень важно!

- Потом мы разошлись.

- Но через полчаса встретились.

- Да, - кивнула Роза. — Или минут через сорок. Встретились, постояли у окна. Никаких звезд не было. И луны не было. Холодно было, темно. Кажется, шел дождь. От окна дуло. Мы проговорили около часа. Где-то в половине второго разошлись.

- Когда вы встретились через полчаса, Маша где была?

- Ой... Кажется, я видела ее в коридоре! Да, она сидела за столом.

- А когда же она спускалась вниз, чтобы отпереть дверь?

- Должно быть, когда мы с Лешей разошлись на время по палатам.

- А когда вы второй раз расходились, Маша где была?

- Вроде бы, за столом ее не было. Или была? Мы ведь тихонечко прокрались. Настольная лампа горела. Потом раздался какой-то неприятный звук. Будто ветер налетел и что-то сорвал с крыши. Что-то покатилось. Потом шаги, и мы с Лешей поспешили по своим палатам. Не хватало еще сплетен!

- А крик? Вы слышали крик?

- Нет, - покачала головой Роза. - Я сразу же крепко уснула. Было уже два часа ночи. Старушка у нас в палате не спала. Но она время всегда путает. Да и кто будет ночью смотреть на часы? Во-первых, темно, а во-вторых, в больнице это никому не нужно. Ой! Снова читатели! Я сейчас.

Роза взлетела и понеслась к своему столу. Он задумался. Маша показывала кому-то рисунки. Раньше он думал, что Герману. Теперь выходит, что Павлу Павнову. И еще разговор шел о какой-то вещи. Что за вещь? На этот вопрос может ответить только Павел. Пора браться за него.

Он встал и собрал журналы. Прочитанное не произвело на него впечатления. Выдумки никчемных фантазеров, не более. Вот они с Машей, прожив несколько лет в любви и согласии, иногда друг в друге просто растворялись. И могли подумать об одном и том же, а потом хором высказать эту мысль вслух. Это факт. Мог он почувствовать в ту ночь, что там, в больнице, происходит? И увидеть вещий сон? Ведь он так любил Машу! Ссоры последних нескольких месяцев не в счет. Это болезнь виновата, не он. И все бы у них со временем наладилось.

Странно, но теперь он в это верил. Когда не стало Маши, неизвестно откуда появилось вдруг вера в их счастливое будущее. Если бы она осталась жива...

Принимая журналы, Роза посмотрела с надеждой:

- Это все?

- Да. Я ухожу, - кивнул он.

Не хотела она вспоминать о больничном романе. Быть может, потому, что тот парень много для нее значил. Как-то сложатся ее отношения с мужем? Соберет Роза вещи, да и укатит в Москву, к своему Леше. Вон она какая легкая, живая!

- А можно сделать так, чтобы меня не вызывали в прокуратуру? - шепотом спросила девушка.

- Нельзя, - также шепотом ответил он. - Ваши показания очень важны для следствия. Но есть вариант: если Леша расскажет то же самое, в подробностях, вас вызывать не будут. Только в случае крайней необходимости. И вот еще что: возьмите торт. - Он протянул девушке коробку.

- Ой, что вы! Что вы! — смутилась Роза. - Не надо!

- Возьмите. Чаю в обед попьете. Вы мне очень помогли.

- Спасибо вам огромное, - кивнула она и поставила коробку на стол. - Это девочкам.

- Всего доброго,

На улицу вышел, улыбаясь. Не зря съездил! Ночной звонок - это уже кое-что. Хорошо сделанная работа пробуждает аппетит. Поскольку давно перевалило за полдень, Завьялов решил перекусить в кафе на центральной площади.

Кафе называлось «Мечта», так же назывались и фирменные пирожные, которые выпекались в бывшей при нем кондитерской. Надо сказать, что тортами своими N славился, киоски, где торговали кондитерскими изделиями, разбросаны были по всему городу. Безе с орехами, медовый, бисквитный со свежими фруктами, - все это щедро украшено взбитыми сливками и жирным кремом. Приезжие просто объедались свежайшей выпечкой и не уставали ее нахваливать. Да и местные не отставали. Сладкая жизнь N больно била по карману, но запах! Умопомрачительный запах, плыл по центральной улице! Казалось, вместо облаков над городом нависли горы белоснежного безе, а вечерами небо заливает расплавленная розовая карамель. Кто ж устоит? На фигурах городских красавиц злоупотребление пирожными не сказывалось. Девушки N были на удивление стройны.

Вот и сегодня, сидя за чашкой чая и наслаждаясь воздушной «мечтой», он отметил высокую девушку с отличной фигурой, которая подошла к стойке бара. Три пирожных и чашка кофе. Не боится располнеть! Только когда она повернулась лицом к нему, узнал Веронику, дочку мэра. Она же либо не узнала его, либо не захотела узнавать. Поспешно отвернулась и прошла за дальний столик, к окну. Девушка была модно одета и ярко накрашена. Без шапки, несмотря на холодную погоду, волосы взбиты, обильно покрыты лаком, в ушах огромные кольца. Красная кожаная куртка, отороченная мехом, подчеркивала фигуру, но лицо было слишком уж бледным, усталым. Вид нездоровый. Много курит?

Словно в ответ на его слова, усевшись за стол, девушка первым делом достала из сумочки пачку сигарет и, прикурив, жадно затянулась. Кроме нее в кафе никто не курил, но замечание сделать не посмели. Дочь мэра. Пожалуется отцу - кафе прикроют. Появился бармен, поставил перед девушкой пепельницу. Видимо, Вероника была здесь частой посетительницей, и ее привычки знали.

Исподтишка он разглядывал девушку. Впрочем, на нее все смотрели. И посетители, и бармен, и женщины, убирающие со столов грязную посуду. Она же, давно привыкшая к повышенному вниманию окружающих, по сторонам не смотрела, курила, уставившись в окно. Потом достала мобильный телефон, нетерпеливо стала набирать номер. Завьялов сообразил: ждет кого-то. А кого она может ждать, как не...

Увидев в окно, как подъехала машина Германа, Александр непроизвольно поднялся. Уйти?

Уже второй раз он может стать невольным свидетелем выяснения их отношений. Подумал, что они будут ссориться: когда Вероника заметила машину Германа, лицо у нее стало злое.

Герман шел к кафе, столкнуться с ним в дверях не хотелось. Еще подумает, что Сашка Завьялов за ним следит. И вместо того, чтобы уйти, Александр пересел в угол, туда, где было потемнее. Авось не заметит.

Герман сразу же направился к столику Вероники. По залу словно волна прошла. Одна звезда - это событие, а уж когда две... Да еще вместе! У женщин, толпившихся в дверях подсобки, рты раскрылись, они даже шушукаться перестали, а бармен весь подался вперед, вытянув шею.

Герман шагал, ни на кого не обращая внимания. Кто-то поздоровался, он небрежно кивнул в ответ, не отрывая взгляда от Вероники. Та сидела, кривя ярко накрашенный рот в злой улыбке.

- Ну, здравствуй, любимый, - прочитал Александр по губам девушки. - Не звонишь, не появляешься. В чем дело? Мне что, бегать за тобой по всему городу?

- Я занят, - сказал Герман, опустившись на стул лицом к Завьялову. Тот невольно нагнул голову, но Герман его не заметил. Все внимание Го-ранина было поглощено Вероникой.

Та повернулась к Герману лицом, и теперь невозможно было узнать, что именно девушка говорит. Видимо, высказывает претензии, потому что Горанин хмурится.

- У меня обед скоро закончится, - сказал наконец Герман. - Сейчас я не могу никуда поехать. Я на работе.

Завьялов не хотел смотреть на Германа, но все равно невольно продолжал за ним наблюдать. По выражению лица понял: ему все это давно уже надоело. Продолжая говорить, Вероника потянулась еще за одной сигаретой.

- Мне не нравится, когда девушки курят, - поморщившись, сказал Герман. Вероника жалко улыбнулась и, смяв сигарету, торопливо сунула ее в пепельницу. Отвернувшись к окну, она, видимо, опять что-то говорила. Герман раздражался все больше и больше.

- Я расследую убийство, ^ устало сказал он. - Ты, должно быть, в курсе. Весь город лихорадит... Не была она моей любовницей! Что ты заладила, как Зява! Если вы столкнулись в то утро в дверях моего дома, то это не значит, что она только что выпрыгнула из моей постели... И вообще, это не твое дело Завьялов похолодел. Значит, это правда: Маша была у Германа! С ней столкнулась Вероника, которая приехала утренним поездом и тайком от родителей отправилась к Горанину. Вот что означали ее слова: «А меж тем она...» «...К тебе бегает», - так, видимо, хотела закончить фразу Вероника, когда устроила скандал на кухне, но Герман ее оборвал. Вот и сейчас вспомнила о Маше, и разговор зашел об убийстве. Завьялов подался вперед - вдруг узнает что-то интересное?

- Да что ты заладила, - еще больше нахмурился Горанин. - «Давай уедем, давай уедем...» Куда? В Москву? Кто нас там ждет? Мне сорок скоро стукнет, я здесь корнями врос. У меня здесь все: дом, работа, родители, друзья. Весь смысл моей жизни. А ты еще девчонка. Если тебе так хочется, уезжай. Покончим с этим разом. Может быть, твой отец и прав: я тебе не пара. Слишком старый.

Она вдруг расплакалась, никого не стесняясь. Достала платок и стала вытирать глаза, размазывая косметику. Герман испуганно оглянулся по сторонам. Вот это пища для сплетен!

- Ника, перестань. Ника... Давай уйдем отсюда. На нас все смотрят. Перестань, - бормотал он.

Горанин передвинул стул, словно хотел закрыть девушку своей широкой спиной, она чуть развернулась, и теперь Завьялов мог понять, что говорит Вероника:

- Ты меня не любишь... Никогда не любил. Ты был со мной только из-за моего папы. Тебе что-то было нужно. Но что изменилось? Что? Из-за мамы, да? Неужели непонятно: я тебя хочу. Не кого-нибудь другого, а тебя. Ты просто не можешь так со мной поступить! Если бы ты захотел, мы бы уехали отсюда и поженились. Отец все равно меня простит. И для тебя сделает все, что попросишь. Думаешь, я не знаю...

Герман тут же накрыл ее руку своей огромной ладонью и, видимо, попросил замолчать. Вероника по-детски хлюпнула носом. Она словно просила понравившуюся игрушку. Нет, не просила, требовала. И плакала, как ребенок, только потому, что привыкла так поступать, когда очень чего-то хотелось. Герман не выдержал. Он поднялся и увел ее из кафе. Завьялов тоже встал из-за стола, и в окно увидел, как они садятся в машину.

Почему Герман не хочет на ней жениться? В чем причина? Говорят чужая душа - потемки, а душа Германа — это глубокий колодец, на дне которого спрятано множество тайн. Они теперь наверняка поехали к нему, в Долину Бедных. Продолжать объяснение без свидетелей, город и так увидел достаточно.

Бармен потянулся к телефону. Не в приемную ли мэра звонит? Папа должен знать о том, что вытворяет его единственная дочь.

- Аглая Серафимовна? - сумел прочитать по губам. - Из кафе «Мечта» вам звонят. Вы просили сообщить. Да, о Веронике. Так вот, они только что уехали. Да. С Гораниным. На его машине. Не за что. Всегда рад помочь.

Бармен, аккуратно положив трубку на рычаг, облизнул губы. Аглая Серафимовна - так зовут жену мэра. Проплатила, значит, соглядатаев по всему городу. Шпионит за единственным ребенком в свободное от забот, о себе любимой время. В городе ее терпеть не могут: мэрша заносчива и бесцеремонна, потому что с большой московской родней. Карьерой своей муж обязан именно ей, Аглая Серафимовна неоднократно это подчеркивала. Фактически рулит всем она, в нужные моменты обращаясь к двоюродному брату, занимающему в Москве высокий пост. Не к нему ли собралась уехать Вероника? Но мама начеку. Герман умен, он просчитал Аглаю Серафимовну на несколько ходов вперед. Потому и сказал: «В Москве нас никто не ждет». Но и Вероника не отступит ни за что, и чем все это закончится — неизвестно. Завьялов каждый раз мысленно рифмовал имя Аглая с прилагательным «наглая». И жители N меж собой звали мэршу не иначе как Наглая Серафимовна.

Выйдя из «Мечты» понял: настроение испорчено. Невольно увидел то, чего не должен был видеть. Воображение мигом нарисовало неприглядную картину - покинув свой особняк, разгневанная Аглая Серафимовна несется к Горанину вытаскивать из его постели единственную дочь. Совершеннолетнюю, между прочим. Усмехнулся: почему это несется? Едет на своей новенькой «Тойоте», аккуратно объезжая кочки. Она даже на пляж, находящийся в ста метрах от дома, никогда не ходит пешком.

Он поспешно зашагал к автобусной остановке. Было такое чувство, что ничего еще не кончилось. Убийство Маши, так же как разбитая машина и поломанный манекен — только звено в цепи. И стыки этих звеньев - его странные рисунки. Что дальше? Сердце вновь тревожно заныло. Похоже, в разыгравшуюся драму втянуто много людей.

Минут через сорок Завьялов был дома и первым делом кинулся к окну. Подглядывать нехорошо, но тут особый случай. С пятого этажа крайний коттедж был виден, как на ладони. Но, как ни вглядывался, машину Аглаи Серафимовны у дома Германа не увидел. А машина у нее приметная, второй такой в городе нет. Мэрша уважает только эксклюзив. Неужели же она пришла пешком? Невероятно!

Набрав номер Горанина, долго слушал гудки. Наконец, в трубке раздался голос:

-Да?

Он не услышал, скорее, почувствовал это и поспешно сказал:

- Гора, это я. Завьялов.

- Что случилось? - сразу же напрягся Герман. И, спохватившись, повторил еще раз, громко и отчетливо: - Что случилось?

- У тебя все в порядке?

- Что значит - в порядке?

- Тихо, спокойно?

-Зява, ты опять меня пугаешь! Что должно случиться?

- У меня предчувствие нехорошее.

- А не пошел бы ты куда-нибудь со своими предчувствиями? Телепат хренов! - разозлился Герман.

- У меня важная информация. От Розы.

- Какая?

- Маше звонили той ночью. Она кого-то ждала. Ей должны были принести какую-то вещь.

- Ты вот что, Зява. Потом поговорим. Я не один. Сегодня у нас что? Пятница? Давай завтра.

- Гора...

- Я сказал - завтра.

И Герман положил трубку. Завьялов начал взволнованно ходить по комнате. Взад — вперед. Минут через десять подошел к окну. Вдруг Аглая Серафимовна припозднилась и только сейчас подъехала к дому Германа?

И тут он увидел, как серебристая иномарка Горанина отъехала от коттеджа. Двигалась медленно, выезд на шоссе, огибающее Фабрику, давно уже требовал ремонта, а машину Горанин берег. Александр подождал немного, приглядываясь. В машине Герман был один. Без Вероники. Ехал он в сторону Пятачка. А там, кто знает? Может быть, направится в центр, где находится прокуратура. Но на часах начало четвертого. Сегодня пятница, конец рабочей недели. К четырем все городское начальство, как правило, расползается по домам. Либо по гостям. И двери учреждений захлопываются. Куда же Герман так торопится, ибо, выехав на шоссе, заметно прибавил ходу?

Через час он все-таки решил сходить на Пятачок. Надо поговорить с Павлом Павновым раньше, чем за него возьмется Герман. Парень еще на свободе, основамий для его задержания у следователя Горанина недостаточно. Но надо поспешить.

Он шагал в сторону Пятачка, чувствуя смутную тревогу. Куда поехал Герман? После его звонка сорвался и, проводив свою гостью, отправился в город.

От мыслей о Германе его отвлек визгливый женский голос. Стоящая у новенькой зеленой  «четверки» женщина раздраженно выговаривала хмурому взъерошенному мужику:

- У тебя просто алкогольный психоз! Тебе за стол надо поскорее!

- Да пошла бы ты...

- Скотина! Как ты меня достал!

- Это ты меня достала! Дура!

Завьялов глянул на номера машины. Так и есть: москвичи. Только они такие дерганные. И отчего-то все время кричат. Жизнь у них, что ли, такая? Пара привлекала к себе всеобщее внимание, но нисколько этим не смущалась.

Заглянув к Оле Соловьевой, торговавшей у самого входа, он, не удержавшись, поинтересовался:

- Не знаешь, кто такие?

- Павнов-старший приехал, - усмехнулась бывшая одноклассница. - С женой и сыном. С лета ждали, а Василию все отпуска не давали. Теперь вот накопил неделю отгулов и приехал. Вон они сворачиваются.

Завьялов посмотрел налево и увидел, как Павел Павнов помогает матери снимать с плечиков зимние куртки и аккуратно укладывает их в сто-, ящий на прилавке баул. Внимательно пригляделся к парню: как себя чувствует главный подозреваемый? Деловит, спокоен, а кольцо вокруг него сжимается.

- Сынок-то вчера телеграмму прислал: буду, мол, к вечеру. Вот и прибыли.

- А чего они так кричат?

- Да кто их знает? - отмахнулась Ольга. - Говорят, нервы. Это у нас денег нет - и нервов нет.

Кричи не кричи, все равно ничего не изменится. Вот и молчим.

Когда мать Павла, Ирина Михайловна, проходила мимо, весело сказала: - С гостями вас!

- Спасибо! - радостно ответила та.

- А ты чего не сворачиваешься? - спросил Завьялов. — Совсем ведь стемнеет скоро!

- И-и-и...! Сказал! У нас вечером самая жизнь начинается! Пятница сегодня. Скоро за добавкой побегут.

- Спиртным по ночам торгуешь?

- А ты что, налоговая инспекция? - рассмеялась Ольга.

- Да я так спросил. Я, вообще-то, с Павлом хотел поговорить, но раз у них гости... Придется отложить. — Завьялов вздохнул.

- А насчет чего поговорить? - насторожилась Ольга.

- Да так...

- Плохо выглядишь, Саша, - не удержалась она. - Переживаешь, да?

- Ну, допустим, - нехотя сказал он. - Что в городе-то говорят?

- А что говорят? Боятся. Мол, бандит какой-то в городе объявился. Часом не тот, что в тебя стрелял?

Этот вариант он из виду упустил. И в самом деле, куда исчез Косой? Если бы это было убийство с целью ограбления, тогда в первую очередь подумал бы о нем. Но зачем рецидивисту Косому убивать какую-то медсестру? И потом, незнакомого человека Маша в больницу не впустила бы.

- Нет, - покачал он головой. - Думаю, тут другое.

- Значит, маньяк?

- Да что вы заладили: «маньяк, маньяк»! Сериалов поменьше смотрите.

- Да как же, Саша? Ночью, топором по голове...

- А с чего вы взяли, что топором?

- Так все говорят...

- Ну и город! Ладно, я пойду. Кстати, ты не знаешь, была у Павла девушка?

- Почему была? - удивилась Ольга. - Есть. Любовь неземная.

- А почему же он не, женится?

- Это не так просто! - снова рассмеялась бывшая одноклассница. - Пашка-то не на кого-нибудь, на дочь мэра глаз положил!

-Даты что?!

Завьялов передумал уходить. Павел Павнов и Вероника - это уже интересно!

- В школе они вместе учились. В старших классах. В той самой элитной школе, что на окраине Фабрики находится, аккурат напротив Долины Бедных. Паша-то по оценкам туда попал. Парень - умница, я ж тебе говорила! Он им показатели поднимал да перед комиссиями блистал. Веронику недаром за одну с ним парту посадили. Аттестат-то кто ей вытянул? Паша! Все в гости к ним ходил, то задачки Веронике решал, то сочинения писал. Они его раньше прикармливали. Как же! Бесплатный репетитор! Наглая денежки считать умеет! А когда надобность отпала, коленом под зад.

- Значит, в старших классах, - задумчиво сказал Александр. - Этому роману уже лет семь...

- А не восемь? Мэр-то когда к нам приехал? Помнишь? Второй срок досиживает. Говорят, в Москву теперь хочет. Депутатом в Думу. Приелась семейству провинция.

- А если не выберут?

- Выберут! - подмигнула Ольга. - У Наглаи Серафимовны такие связи! Саша, в Москву на днях собирается. Шубку норковую прикупить, а то пообносилась. Вот стерва, а? Правильно говорят: у кого хлеб черный, а у кого алмазы мелкие.

- Насчет Павла и Вероники. Между ними что-то было?

- Так он ради нее и поступил в областной университет. Думал, диплом получит, и ценности ему прибавится. Как поступил, раскатился было с предложением руки и сердца, дурачок! Да куда там! Отца нет, мать на рынке торгует. А эти с большой родней хотят быть. В Москву собрались. Тут даже Горанину не светит. Он первый в городе жених, и то Наглая нос воротит. Мол, беспородный, да к тому же старый. Господи! Что она, дуреха, в мужиках понимает? Это Герка-то старый! И - эх! Ему бы в киноартисты, так вся страна с ума бы сходила! У него своя порода, мужицкая. Дочка и то умнее. Говорят, из-за Германа ее под домашним арестом держат.

- Вон оно что!

- А она все равно к Герке-то бегает. И даже не прячется, все в городе знают. Говорят, сегодня в «Мечте» сидели. Мне знакомая шепнула, она их там видела. Звезда-то наша даже слезу пустила. Не бросай, мол. А? Каков? Паша просто зубами от злости скрипит, Ирина Михайловна говорила.

Оперативно! Каких-нибудь три часа прошло с тех пор, как Горанин и Вероника покинули кафе «Мечта», а уже весь город знает! Чего не услышали, то досочинили. Кажется, он начал понимать причину ненависти Павла Павнова к Герману. Пока парень учился в университете, любимая девушка загуляла со старшим следователем прокуратуры. И как ни пытались родители оторвать ее от Горанина, Вероника все равно вернулась в родной город и теперь уговаривает любимого уехать. Упрямство это или и в самом деле роковая любовь, но узел завязался непростой. Тут распутывать бесполезно - рубить надо. Но тогда причем здесь Маша? Назло Веронике? Или Павел просто-напросто ходил к ней исповедоваться? А Маша могла что-то ему рассказать...

- Заболтался я с тобой, Оленька.

Александр поспешил рапрощаться с одноклассницей.

Прояснить ситуацию может только сам Павел. Но зеленой «четверки» с московскими номерами У входа в рынок уже не было, приехавший в отпуск старший сын Ирины Михайловны увез родственников домой. Мешать им не хотелось, и Завьялов зашел в ближайший магазин за хлебом да за вермишелевым супом, к которому последнее время пристрастился. Заварил кипятком - и обед готов.

Уже когда подходил к своему дому, вновь увидел серебристую иномарку Германа и взглянул на часы: начало шестого. Горанин отсутствовал два часа. Серебристая иномарка свернула в Долину Бедных. Завтра надо бы зайти и спросить, знает ли тот о Павле и Веронике?

День четвертый

С утра не мог дозвониться: в коттедже у Горанина никто не брал трубку. На рынок, что ли, отправился? Как и любой житель города N, Герман свято чтил традицию: даже если зарплату не дали, субботнее утро необходимо провести на рынке. Одни приезжают туда, чтобы торговать, другие, чтобы сделать покупки, третьи просто поглазеть и встретить знакомых. Ведь это главное, и чуть ли не единственное место общения. Почти каждую неделю из столицы привозились новые вещи. В рыночный день городские модницы блистали нарядами, и зрелище это заметно поднимало настроение у жителей N.

Раньше он тоже ходил в субботу на рынок. Раскланивался со знакомыми, покорно носил за женой сумки, в которые Маша складывала покупки. Был, как все. Потом жена готовила праздничный обед, обед выходного дня. Так и жили: от субботы до субботы. От первого рабочего дня недели до первого выходного. Но то время прошло. Наскоро перекусив, Завьялов оделся потеплее, и, взяв деньги и большую сумку, поспешил на Пятачок. Оттуда маршрутки шли до центрального городского рынка без остановки.

Как и в любую субботу, на Пятачке была толчея. В такие дни понимаешь, как же велико население России! И все ведь хотят жить хорошо, никто не хочет плохо. Но счастья заведомо меньше, чем жителей, вот и кочует оно из одной семьи в другую, нигде подолгу не задерживаясь. И нечего жаловаться.

Рыночный маршрут был разработан еще Машей в первый же год супружества. И ни разу не нарушался. Сначала в мясные ряды, потом туда, где торгуют молочными продуктами, а уж потом за овощами. Если нужно было купить что-то из одежды, то прочее откладывалось до следующего рынка, и не меньше часа отводилось примеркам. Продуктовые закупки и поход за вещами Маша никогда не смешивала.

Ему не нужна была одежда. К прошлой зиме Маша одела его с ног до головы. Именно одела, потому что был он при ней, как ребенок: скажет примерить — примерит, скажет покупай — купит. Холодильник давно уже пуст. К этому Завьялов привык. Но сегодня покупал продукты не потому, что они были нужны ему, а машинально, повторяя маршрут, которым ходил с Машей.

- Разуй глаза! Там кость килограммовая! А то я не знаю, как они рубят! — послышалось слева.

Сразу узнал этот визгливый женский голос. Московские гости Павновы вальяжно шли между рядами. Он - вразвалочку, покачивая барсеткой, она - громко комментируя покупки:

- У нас в Москве так клиентов не обслуживают! Чего это вы мне ложите?

- Москвичи! - прошипел кто-то. - Сама-то из Ольховки, давно ли вместе с матерью молоком на рынке торговала!

Женщина обернулась, смерила говорившего презрительным взглядом. И мужу:

- Вася, расплатись... Ну почему у вас десятки такие рваные? Вот у нас в Москве...

Он заспешил к выходу. В молочных рядах купил творога. Маша говорила, что творог ему полезен. Потом захотелось купить бананов. В его детстве подобной экзотики не было. И с той поры, как в городе появились бананы, не мог равнодушно пройти мимо. Хоть один да купит, чтобы тут же съесть. И порадоваться при этом: «Вот ведь, в нашем городе N, в российской глубинке, имеется такая вещь, как бананы! Ты подумай!»

Павла и его мать он увидел, когда искал себе теплые носки. Обычно таковые к каждой зиме покупала Маша, но Маши больше не было. А ноги мерзли, как и прежде. Душа вроде омертвела и не просила больше ничего, но холод, пробирающий до костей, все равно чувствовался. Живое болело, требовало внимания и бережного к себе отношения.

У торговой палатки Павновых стоял покупатель, чему Александр обрадовался. Павел занят, можно за ним понаблюдать. Интересно, знает он его, Машиного мужа? Последнее время частенько сталкиваются, и Павнов еще ни разу себя не выдал.

Вдруг его локоть взяли в тиски сильные пальцы.

- Наблюдаешь? - в самое ухо сказал склонившийся к нему Горанин.

- Фу! Напугал! - вздрогнул Завьялов и обернулся.

Вот он, герой городских сплетен! Куртка расстегнута, без шапки, темные волосы припорошены снежком и холода ведь не чувствует! Через плечо перекинут ремень спортивной сумки. Для похода на рынок маловато. Всем известно, как старший следователь прокуратуры любит покушать. Сумка раздулась, но, судя по тому, как держит ее Герман, там что-то объемное, но легкое. Не продукты.

- А ко мне мать должна скоро приехать, - поймав его взгляд, охотно пояснил Герман. - Ты ж ее знаешь: с полной выкладкой Евдокия Германовна каждый раз прибывают.

Горанин говорил с иронией, но взгляд его заметно потеплел. Мать он любил, а назвали Германа в честь деда, героя Великой Отечественной.

- Как она? - поинтересовался Александр. И не из вежливости, а потому что Евдокию Германовну уважал. С его покойной матерью они были подругами.

- Потихоньку. Звонила на днях. Капусту порубили, кабанчика закололи. А капуста у Германовны знатная! Да ты пробовал. Только деревенская так хороша! Сегодня хотела приехать, да отец заболел. Я бы и сам к ним выбрался, но не могу сейчас. Работа.

- Что-то случилось? - насторожился Завьялов.

- Да все то же. - Горанин обернулся, проверяя, нет ли кого поблизости, и, вновь пригнувшись, сказал: - Поехали ко мне. Разговор не для посторонних ушей, а шептать тебе я не могу. Половины не расслышишь.

Завьялов в нерешительности замялся.

- Брось! - решительно сказал Герман. - Я, что хотел, уже купил. Об остальном Вера Васильевна позаботится. А ты, я гляжу, полную сумку набил? Я на машине. Давай, подброшу тебя, оставим покупки - и ко мне.

- Не стоит. Я много купил, половины не съем. Поедем сразу к тебе, картошку на сале пожарим. Это я еще в годы холостяцкой жизни освоил. Теперь придется вспомнить.

Горанин зашагал к выходу. Едва за ним поспевая, Завьялов снова думал о том, - что у него в сумке? Одежда? Но ее Горанин покупает только в фирменном магазине. Подойдя к машине Герман небрежно швырнул свою сумку в багажник,

...Пока он жарил картошку на сале, Горанин начал разговор:

- Как думаешь, где я вчера был? Александр вспомнил двухчасовое отсутствие друга, но, чтобы не выдать себя, равнодушно пожал плечами:

- Понятия не имею!

- У Федора, больничного сторожа.

- Зачем ты к нему поехал?

- Ну, ты даешь! За свидетельскими показаниями! - важно заявил Герман. - Погоди, я принесу.

Вернувшись с папкой, достал несколько листов, исписанных мелким аккуратным почерком. «Хороший почерк - признак посредственности», - Завьялов вспомнил расхожую фразу и усмехнулся. Потом начал читать вслух:

- «Той ночью я не спал. Сначала обошел здание больницы, потом вернулся в сторожевую и прикорнул на диванчике. Около полуночи медсестра Мария Завьялова открыла входную дверь и выглянула наружу. Я не придал этому значения и вскоре задремал. Прошло около двух часов. Разбудил меня женский крик, а вскоре под окнами сторожевой пробежал человек. Это был высокий мужчина в темной куртке, в руках он держал ломик, похожий на тот, которым я зимой скалываю со ступенек лед...»

- Постой... Он же мне сказал, что в руках у мужчины ничего не было!

- А в каком виде был Федор, когда с тобой разговаривал?

- Ну, чуть-чуть выпивши. Потом все добавлял.

- А! Я же его застал абсолютно трезвым и поговорил с ним, по всем правилам. Официально.

Завьялов нахмурился, вспомнив, как Герман получил показания бабы Тани. Неужели опять надавил?

- Ты читай дальше. Картошку я помешаю. Герман пошел к плите, а Александр вновь уткнулся в листки протокола допроса:

- «... Мужчина показался незнакомым...»

- Как так? - оторопел опер.

- Протрезвел, и память прояснилась, - пожал плечами Герман.

- «Неоднократно он навещал по ночам медсестру Марию Завьялову, чему я был свидетелем. Потому не придал значения тому, что в два часа ночи он пробегал под окнами сторожки. Только утром я понял, что он и есть убийца...»

- Не круто ли, Гора?

- Как есть. Дальше мой вопрос: «Вы смогли бы его опознать?»

- «Вы смогли бы его опознать?» - «Да, конечно. Я знаю, что его зовут Павлом, и два месяца назад он лежал в нашей больнице, где и познакомился с медсестрой Марией Завьяловой...»

- Осталось только устроить опознание, оформить все, как положено, и, считай, дело в шляпе. Вчера вечером я дозвонился до прокурора. Санкцию на обыск и на задержание Павнова мне выдадут в понедельник утром. Я хотел пригласить тебя в понятые.

- Обыск? - удивился Александр. - А что это даст?

- Что-нибудь да даст, - загадочно сказал Герман. - Ну, ты доволен?

- Сам не знаю. Думаешь, показаний сторожа достаточно?

- Будут и другие. Сотрудники больницы расскажут, как Павел Павнов домогался Марии Завьяловой, преследовал ее, настойчиво ухаживал. И, получив отказ, естественно разозлился. Нигде официально не работает, вечерами толкается на Пятачке в подозрительной компании, распивает с друзьями спиртные напитки. Чьи показания прилагаются. Хороший букет получается! А?

- Постой, какие еще друзья?

- Найдем, - уверенно сказал Герман. - Думаешь, он по вечерам дома сидит? Как же!

- Но мне сказали, что он хороший парень, тихий, застенчивый.

- А ты мне что недавно сказал? Что он маньяк, который разбил машину, а потом витрину. И украл костюм. Разве не так?

- Так.

- Ну и в чем дело? Дай-ка мне протокол. Герман аккуратно убрал листки в папочку. Показаниям Федора Завьялов не поверил. Но в том, что сторож Павнова опознает, не сомневался. Такое давление не выдержать и тертому калачу, а уж Федор скажет и подпишет все, что угодно. Только бы не трогали. Если у Павла нет алиби, он загремит за решетку. Поэтому и спросил:

- А если у него алиби?

- Какое? Дружки подтвердят, что был с ними, распивал спиртные напитки? Не пройдет. Да и не подтвердят они. Мать скажет, что Паша был весь вечер дома, а ночью преспокойно спал в своей теплой постельке? Какой суд ей поверит? Мать всегда на стороне сына. Показания близких людей судом не учитываются. Так-то.

- Но это может оказаться правдой!

- Вот обыск и покажет, где правда, а где ложь. Ну, давай обедать. Пить будешь?

-Нет.

- А я буду!

Завьялов уже решил, что завтра навестит Павнова. Черт с ними, с московскими гостями! Интуиция должна подсказать, убивал тот Машу или нет. Надо просто с ним поговорить. О Веронике и Павле решил пока молчать. Когда Герман выпил водки, как бы вскользь спросил:

- А почему ты все-таки не женишься?

- На ком? - спросил Герман, жуя картошку. -Вкусно! Хорошо у тебя получается, Зява! Вот я готовить не умею.

- Ну и женился бы.

- На ком?

- Хотя бы на Веронике.

- Хочешь сказать, что можешь представить себе Нику, жарящей картошку на сале? - Гора-нин расхохотался.

- Я ее не знаю. Но, может быть, она окажется хорошей женой и Хорошей хозяйкой?

- Ты ее мать знаешь?

- Аглаю Серафимовну? - (С языка чуть не сорвалось «Наглаю»). — Откуда? Наслышан, конечно.

- Иметь такую тещу, все равно, что стоять на табуретке с петлей на шее. Чуть потерял бдительность, и табуретка - бац! Одно движение ноги тещи, и ты качаешься с высунутым языком. Она меня все равно уничтожит. Это не женщина -ядерная бомба. Все и всех вокруг испепеляет. Ника говорит, отец по дому на цыпочках годит. Мэр города! Что уж обо мне говорить! Я, Зява, на цыпочках ходить не умею.

- Но если любовь?   .

- У кого? - откровенно удивился Герман.

- У тебя, у нее.

-У нее это простой каприз, а у меня... Ну, скажем так: давление обстоятельств. А любовь в жизни у настоящего мужчины может быть только одна. И все твои женщины обязательно похожи на первую.

- Значит, ты с ней порвал?

- Это не так-то просто. - Герман промокнул губы салфеткой. - Девчонка упряма. Потому что избалована. И, как ни крути, папа - мэр. Власти у него всяко больше, чем у меня. Я в прокуроры хочу, а он запросто может мне так кислород перекрыть, что останусь, без средств к существованию.

- Это ты о чем?

- Да так. К слову. Мне остается либо очаровать Аглаю, что практически невозможно, либо... -Герман тяжело вздохнул.

-Либо?

- Либо подсунуть девчонке другую игрушку. Авось она от меня отстанет.

- А по-моему, она тебя очень любит.

- Ты-то откуда знаешь? - удивился Герман.

- Это видно. Когда любят - видно.

- И кого, по-твоему, я люблю, раз это видно?

- Это было бы слишком смелое предположение.

- Вот и не надо, - поспешно отвел глаза Герман. - Ну что ты на меня так смотришь? Осуждающе. Мол, морочу голову девчонке. Да ведь это она ко мне приклеилась, не я к ней! Не люблю я ее! Понимаешь ты? Не люблю. Будь она дочь премьер-министра! Самого президента! Ничего это не изменит! Она много курит, слишком тощая, взбалмошная, капризная. Истеричка! Много красится, вечно пачкает косметикой постельное белье. Это мелочь, на таких мелочах и держится любовь. Тьфу ты! Нельзя же так часто повторять это слово! Давай-ка, Зява, выпьем. - И после паузы мрачно добавил: - За любовь.

Горанин выпил, закусил маринованным огурчиком.

- Значит, в понедельник. Хочу, чтобы все было на твоих глазах. Я тебе предварительно позвоню, потому как не знаю, во сколько получу санкцию. Предполагаю, что с утра. Встретимся на Пятачке. По моим сведениям, Павновы живут поблизости. - Вздохнув, добавил: - Никуда сегодня не пойду. Устал. Ника вместе с мамашей в столицу отбыла. За покупками. Она мне звонила: «Чего тебе привезти, дорогой?» Как будто я уже ее собственность! Но ничего. По дороге ей мозги-то промоют. Шофер повез. А папа, значит, в загуле. Отрывается по полной. У них в особняке тишина. Он даже отрывается тихо, беззвучно. Просто пьет, пока не свалится. Как я его понимаю! Знаешь, я тоже ее боюсь, Аглаю. До смерти боюсь. Только т-с-с-с... Никому.

- Знаешь, я, пожалуй, пойду, - поднялся Завьялов. - А ты отдыхай.

- Думаешь, я, как он? - оскалился Герман. -Не-е-ет, Зява! Шалишь! Мы, Горанины, на цыпочках гулять не умеем. Впрочем, ты прав, мне поспать надо. У меня сегодня еще одно важное дело.

- Какое дело?

- Да так, пустячок.

Как всегда, он сам себе противоречил. Но таков уж был Герман Горанин.

...Мимо больницы Завьялов почти бежал. Вот все и решилось. В понедельник прокурор выдаст ордер на арест Павла Павнова. А Герман его обязательно дожмет. Но ведь есть же истина! И есть справедливость! Надо, чтобы не просто кто-то сидел за убийство Маши, а сидел тот, кто виноват. Только тогда ему станет легче...

День пятый

Визит к Павновым пришлось отложить до вечера. В воскресенье часов до трех они торгуют на рынке, а приехав, наверняка сядут за стол. Конечно, нарушать семейную идиллию не хотелось, но выбора не было. Завтра будет поздно.

Едва дождавшись шести часов, Александр отправился на окраину Фабрики. Нужный дом стоял в ряду кирпичных пятиэтажек последним. Прикинул: отсюда до больницы не так уж и далеко. Минут пятнадцать, если быстрым шагом. Еще поднимаясь по лестнице, почувствовал запах тушеного мяса. Ах, как не вовремя! У людей праздник, дорогие гости из Москвы. Вспомнилась крикливая женщина, жена Павнова-старшего, и сразу захотелось развернуться и уйти.

Дверь открыла Ирина Михайловна.

- Вам кого? - спросила улыбаясь. Она была чуть под хмельком, веселая.

- Мне Павла. А вы меня не помните? Женщина наморщила лоб.

- Вы у нас воспитательницей были. В детском саду. Я понимаю, столько лет прошло! Я Саша Завьялов.

- Завьялов... Нет, не помню. Паша! - обернувшись, крикнула женщина. - К тебе пришли!

- Кто там, мать? — раздался мужской бас. Не Пашин, старшего брата. - А ну, зови сюда, за стол! Гулять будем!

- Вы проходите, - посторонилась Ирина Михайловна. - Милости просим.

Он вошел в тесную прихожую и стал снимать ботинки. Хозяйка прошла на кухню, откуда и плыл аппетитный запах. Квартирка была небольшая, двушка, со смежными комнатами и крохотной кухней. Стол был накрыт в большой, а дверь в маленькую прикрыта. Кроме Павла, старшего брата и его крикливой жены за столом сидели еще пять человек. Три женщины средних лет в пестрых платьях и два абсолютно пьяных мужика. Брат Павла был немного трезвее их.

- Тесновато у нас, - пожаловалась Ирина Михайловна, внося в комнату блюдо с мясом, и радушно пригласила: - Да вы проходите, присаживайтесь за стол.

- Мать, тарелку гостю! И рюмку! - скомандовал старший Павнов.

- Да я на минутку. Мне к Павлу. По делу.

- Садись, садись! Не обижай! - загудел Василий.

Пришлось присесть. Стол был обильный, московские гости не поскупились. Колбаса, разложенная на тарелке, явно не местного производства. В N колбасу покупали так редко, что от вкуса ее отвыкли. Да и вид ее был не слишком привлекательный. Консервы, видимо, тоже привезли из Москвы: в банке лоснились жирные, целенькие шпроты, в другой розовел аппетитный лосось. То что продавалось в N, чаще всего бывало просроченным. Но вот огромные котлеты, уж точно, лепила Ирина Михайловна. И соленые помидоры были свои, родные. Любимый сорт местных женщин.

Павнов-старший тут же наполнил рюмки.

- Нет, я не пью. - Александр покачал головой.

- Обижаешь!

- По болезни. - И он тронул шрам на голове.

— Понимаю. Не пьешь, так не пьешь. Ну, будем! - скомандовал Василий, и гости послушно опрокинули рюмки.

Павел тоже не пил. Насчет подозрительной компании и злоупотребления спиртным Герман, похоже, погорячился. Уединиться с новым гостем Павнов-младший не спешил. Косился на нежданного гостя, но из-за стола не поднимался. Меж тем Павнов-старший продолжая начатый разговор, басил:

- Вот вы говорите: Москва, Москва. А Москва, она - столица! Народ там богатый. Я вот работаю в автосервисе. Тыщ пятнадцать в месяц имею.

- Иди ты! - ахнули гости.

- Квартиру снимаем. Но баба у меня не работает. Сынок ходит на эту... Как там ее, Валька?

- Ай-ки-до, — по слогам сказала жена, поджав губы.

- Во! В отпуск в этом году не ходил, зато купил машину. Новую. «Жигуль» взял, четверку.

- Ах, молодец! - закивали гости.

- А как там, вообще, в Москве? - поинтересовался усатый мужик, по виду ровесник Павнова-старшего.

- Москва - это... Москва! Во! — поднял вверх большой палец Василий. - Здесь что? Дыра! Ни культуры, ни понятия.

- А я с вами не согласен, - сказал вдруг Завьялов. - Родину любить надо. Почему все должны жить в Москве? Разве у нас не красиво? Какая река, а леса какие! Воздух чистый, земля плодородная. А люди? Хорошие у нас люди. И приезжаете вы к нам потому что здесь люди хорошие. Ну, живут они бедно. Может, потому вы хорошо живете. Разве не так?

- Мать! Это кто? - оторопел Василий.

- Это к Паше, Васенька. Павнов-младший тут же поднялся из-за стола. Кивнул Завьялову:

- Пойдемте на кухню.

Там, придвинув гостю табуретку, сказал:

- Вы на Василия не обижайтесь. Это он на людях такой, да еще и выпил. А на самом деле тяжело ему. Жена на работу никак не может устроиться, не берут. Ни прописки, ни образования. За квартиру платят семь с половиной тысяч. За однокомнатную. У самого работа не сахар. В какой автосервис возьмут без регистрации? Да еще за такие деньги? Они не просто машины чинят. Там явный криминал. Это он матери говорит, что все хорошо. И родственники, которые в гости пришли, верят. Но хорошо там, где нас нет. Правильно?

- Наверно, так, - кивнул Александр.

- И вы правильно сказали: родину любить надо. Здесь тихо, спокойно. Красиво у нас очень. И хорошо.

Парень нравился Завьялову все больше и больше. Сколько ему? Двадцать два?

- Ты знаешь, кто я? - спросил он.

- Да, - кивнул Павел. - Машин муж. Мне жаль, что так вышло. То есть, что ее... - Запнулся, посмотрел виновато.

- Ты ведь часто с ней беседовал, когда лежал в больнице. О чем?

- О Веронике. Это моя девушка. Маша... Она была... Только не обижайтесь. Тоже одинокая.

- Маша тебе рассказывала о том, как мы ссорились? - Завьялов внимательно глянул на Павла.

- Она рассказывала о том, какой вы больной. И что не вы в этом виноваты.

- А скажи мне, только честно, у вас с ней ничего не было?

- В каком смысле? - не понял Павел.

- В смысле любви.

- Да что вы! Я люблю Веронику. Очень, А Маша любила вас.

- Это она тебе сказала?

- А разве не видно, когда любят?

- Послушай, Паша. В ту ночь, когда ее убили, ты где был?

- Дома. Спал.

- Кроме матери, кто может это подтвердить?

- Да никто. Мы вдвоем живем.

- А соседи?

-  Соседи ночью спят. Часов в одиннадцать вечера я ходил в сарай. Мама вспомнила, что у нас дома кончилась картошка, а с утра - на рынок, некогда с ней возиться. Надо же в погреб лезть, потом накрывать, чтоб не померзла. Я взял сумки и пошел.

- Вернулся во сколько?

- Ну около полуночи. Встретился с приятелем, из Мамонова. Он шел на Пятачок. Мы поговорили минут десять-пятнадцать.

- Значит, ночью тебя видели на улице. Так?

- А почему вы спрашиваете?

- Ты не боишься, что тебя обвинят в убийстве Маши?

- Меня? - искренне удивился Павел.

- Ты ходил к ней по вечерам.

- Это и было-то всего один раз. Когда Вероника вернулась в город. Маша сама мне позвонила.

- Постой... Значит, в тот вечер Маша рассказала тебе, как у Германа Горанина встретилась с Вероникой! Так? Я ведь знаю, что ты даже предложение ей делал. Но она всерьез увлечена Гораниным.

- Ненавижу его! - скрипнул зубами Павел. - Если бы она была ему нужна, я бы понял. Но он же со всеми женщинами... У него их столько было! А она такая хорошая, чистая. Просто никто не знает, какая она. А красится так ярко и одевается просто назло.

- Назло кому?

- Да всем! Что бы она ни делала, ее все равно I будут ненавидеть. За мать, за отца, за Долину Бедных.

- Ты знаешь, что они любовники? Горанин и Вероника.

- Так весь город об этом говорит, - пожал плечами Павел.

- А о Германе Маша тебе рассказывала?

- Ну, в общем, - замялся Павел, - кое-что.

- Между ними что-то было?

- Между кем?

- Между Германом и Машей?

- По-моему, они были просто друзьями. Но дружба какая-то странная. Маша всегда называла его по имени-отчеству, Герман Георгиевич. Иногда она ему звонила.

- А тебе той ночью? Когда ее убили. Звонила?

- Нет.

- Значит, вы не договаривались встретиться?

- Нет, конечно!

- Я так и думал. Павел, ты готов за себя постоять?

- То есть?

- Если тебя вызовут в прокуратуру, ты сможешь доказать свою невиновность?

- Конечно! А зачем вы ко мне пришли?

- Быть может, убедиться в том, что ты невиновен, - усмехнулся Завьялов. - Видишь ли, Маша не могла открыть дверь чужому.

- Я был дома. Спал.

- Что ж, я тебя предупредил. Пойду, пожалуй. Не буду вам мешать.

- Я выйду с вами.

Пока Завьялов обувался, Павел снял с вешалки куртку и крикнул в большую комнату:

- Ма, мы уходим!

- «Ой, мороз, моро-оз!» — грянуло в ответ. На улице Павнов достал сигарету, глубоко затянулся. Потом сказал:

- Уеду я отсюда.

- А как же Вероника?

- Она тоже скоро уедет. Если Горанин на ней не женится. А он не женится.

- Откуда ты знаешь?

- Так.

- Ты что-то не договариваешь?

- С чего вы взяли?

- Это я с тобой так мило беседую. В прокуратуре все будет по-другому. Я очень хорошо знаю Германа... Георгиевича.

- Совсем забыл, что вы друзья, - равнодушно сказал Павел. — Но я его не боюсь. Я у него девушку не уводил.

- Да причем здесь девушка. - Завьялов поморщился. - Речь пойдет об убийстве.

Павнов никак не реагировал на его слова. Помолчав, спросил:

- Вас проводить?

- Спасибо, не надо.

Завьялову хотелось остаться одному.

- Тогда мне налево. К однокласснику зайду. Насчет работы надо поговорить. Ему тоже не везет. Может, на Север вместе подадимся.

Александр пожал Павлу руку.

День шестой

В понедельник с самого утра он ждал звонка Германа. Тот позвонил около полудня. Отчетливо и громко спросил:

- Ты готов?

- Да.

- Встретимся на Пятачке. Все, давай. ...Сотрудников милиции, приехавших с Гораниным, он знал хорошо. С некоторыми был в приятельских отношениях, раньше вместе отмечали профессиональные праздники.

Компания собралась солидная. А если ничего не найдут? Что-то Герман подозрительно спокоен. Будто знает наверняка, что сегодня все решится.

И вновь он" поднимается на третий этаж. Пахнет кошками и чем-то кислым. Капустой, что ли, квашеной? Вчера лестничную клетку Павновых заливал аппетитный запах тушеного мяса. В дверь позвонил Герман. И вновь открыла Ирина Михайловна. Понедельник, сегодня они не торгуют. Понедельник в N - единственный свободный от рынка день.

Увидев, сколько народу стоит за дверью, Ирина Михайловна невольно попятилась. Ее напугали люди в милицейской форме.

- Что? Что случилось?

- Гражданин Павнов Павел Михайлович здесь проживает? - официально спросил Горанин.

- Да. Здесь.

- Старший следователь городской прокуратуры Герман Георгиевич Горанин. Ознакомьтесь с постановлением на обыск.

Ирина Михайловна сдавленно вскрикнула и схватилась рукой за сердце.

- Нет, нет, нет. Не пущу!

- Гражданка, вы нарушаете закон. Пропустите нас в квартиру.

Она попятилась. Вошли. В небольшой двухкомнатной квартирке сразу стало тесно. Из кухни вышел Павел, удивленно глянул на непрошеных гостей.

- Павнов Павел Михайлович? - спросил Горанин.

- Да, - ответил он и с ненавистью глянул на старшего следователя.

- Вот постановление, подписанное прокурором. Ознакомьтесь.

И тут Павел уставился на него, Александра Завьялова:

-  Так вот что вы вчера имели в виду! Вы знали!

- Начнем с большой комнаты, пожалуй, - кашлянув, сказал участковый.

Как только все прошли в комнату, из маленькой выполз заспанный Василий:

- Мать? Что такое?

- Обыск у нас, Вася, — растерянно взглянула на него Ирина Михайловна.

- Как это?

- Гражданин, документы у вас есть? - обратился к нему Герман.

Василий явно перетрусил. Когда вынимал из буфета барсетку, руки у него дрожали. Вскоре участковый привел старушку-соседку, и обыск начался. Прошло около часа. Как и ожидал Завьялов это ничего не дало. Павел держался очень уверенно. А Герман, казалось, ничуть не расстроился. По окончании процедуры спросил:

- Гражданка Павнова, у вас имеется сарай?

- Да, имеется, - кивнула та. - Вы скажите, что ищете. Может, я сама отдам?

- Что у вас хранится в сарае?

-  Картошка хранится. Огурцы соленые. Помидоры. Тушенка в банках. Рыбацкие снасти.

- И больше ничего? Может, из одежды что-нибудь?

- Пара старых телогреек, - пожала плечами Ирина Михайловна.

- Давайте пройдем в сарай.

Участочек Павновых располагался по самому краю оврага. Сараюшка норовила туда уползти. Нагнувшись над замком, Герман внимательно его осмотрел.

- Следов взлома не наблюдается. Так?

- Да его ногтем можно открыть! - не выдержал Павел.

- Что ж вы, воров не опасаетесь?

- Воруют в основном на дачах, - хмуро сказал Павел. - А у нас здесь тихо. И Мамоново напротив. Там собаки злые.

-  Открывайте сарай, - сказал Герман Ирине Михайловне.

Та послушно нагнулась над замком. Он же отметил машинально: Павел прав. Такой замок легко можно открыть. Мало того, что стандартный -для человека, обладающего определенными навыками, пара пустяков.

- Граждане понятые, попрошу быть внимательными, - напомнил Герман.

Ломик стоял на самом виду. Был прислонен к стенке сарая и сразу же бросался в глаза. Указав на него, Герман спросил:

- Это ваше?

- Да вроде был такой, - снова пожала плечами Ирина Михайловна.

- Наш я прошлой зимой потерял, — напомнил ей Павел. - Забыл на рыбалке, я же тебе говорил.

- Значит, прошлой зимой ломик у вас был? — спросил Горанин у Ирины Михайловны.

- Да, - кивнула она.

- Попрошу изъять, — обернулся Герман к оперативникам. - Аккуратнее.

Когда ломик вынесли на свет, все увидели на нем следы запекшейся крови. Завьялов, обладал идеальным зрением. Немного пригнувшись, отметил прилипший волос. И содрогнулся. Каштановый. Машин. Ему стало нехорошо.

Ирина Михайловна ахнула:

- Паша! Что это?

- Ма, ну откуда же я знаю? - равнодушно откликнулся Павел.

- Это орудие убийства, - сказал Герман. - Конечно, будет экспертиза, но я почти уверен... Прот должаем обыск.

Через несколько минут из сарая вынесли черную куртку из плащевки. На ней также видны были бурые пятна, похожие на засохшую кровь.

- Это ваше? - спросил Герман.

- Да, мы торгуем такими куртками,' - упавшим голосом сказала Ирина Михайловна.

Павел угрюмо молчал.

- Так и запишем. На куртке видны бурые пятна. Предположительно, кровь. Вещь так же будет направлена на экспертизу. Ну, я думаю, оснований для задержания достаточно?

И тут нервы у Павла сдали. Он побежал. Скатился в овраг и рванул в сторону Мамонова.

- Стой! - закричал Герман и выхватил пистолет.

- А-а-а! - разнесся над оврагом отчаянный крик Ирины Михайловны. - Пашенька, не надо! Не надо, Пашенька!

И тот остановился. В овраг уже спускались оперативники и участковый. Герман стоял, нацелив оружие на Павла. Лицо у него был страшное.

- Герман! - твердо сказал Завьялов. - Опусти пистолет!

- Это же твоя жена! Он убил твою жену!

- Не твою же. Опусти.

Горанин нехотя опустил пистолет. Из оврага, сопровождаемый милицией, вылезал перепачканный грязью Павел.

- Попытка совершить побег также будет отмечена в протоколе, — сквозь зубы процедил Горанин.

- Что, свел со мной счеты?! Да?! Свел?! -закричал Павел. - Сволочь!

Пистолет в руке Германа дрогнул. Но он сдержался. Так же сквозь зубы процедил:

- Щенок. Надо было тебя пристрелить. При попытке побега. - И нехотя засунул оружие во внутренний карман черной кожаной куртки.

Когда Павла сажали в милицейский «уазик», тот, обращаясь только к матери и ни к кому больше, несколько раз повторил:

- Я не убивал. Неужели непонятно? Я не убивал...

...В прокуратуру Завьялов ехал снова в машине Германа. Тот постепенно успокаивался, обретал свой нормальный вид. Но забыть, какое лицо было у него, когда он поднял пистолет, Александр уже не сможет никогда.

- Что молчишь, Зява? - наконец заговорил Горанин. - Ну вот, все и кончилось.

- Ничего еще не кончилось, - покачал головой Завьялов.

- А ломик? Или ты не веришь, что именно им убили Машу? Ну так экспертиза...

- Верю. Им.

- Так в чем дело?

- Сам не знаю.

- В прокуратуре нас Федор дожидается. Сейчас проведем процедуру опознания и начнем допрос.

Возразить было нечего. Когда приехали в прокуратуру, Павла одели в ту самую черную куртку. Она пришлась впору. И тут Завьялов засомневался: действительно ли не виноват Павнов? Ломик могли и подбросить. Но куртка! Его ведь размер!

Сторож, которому предъявили для опознания трех мужчин примерно одинакового роста и телосложения, без малейших колебаний указал на Павла:

- Вот он. Он пробегал под окнами. Точно.

- Вы врете, - сказал Павел.

- Задержанный, попрошу без комментариев -оборвал его Герман. - Понятые, подпишите протокол опознания.

Отозвав Горанина в сторонку, Завьялов сказал:

- Ты не имел права надевать на него эту куртку. На ней кровь. Разумеется, любой в этом случае укажет на испачканную куртку, не обращая внимания на то, кто в нее одет.

- Не учи меня, - хмуро сказал Герман. - При Допросе будешь присутствовать?

- А разве мне можно?

- Хочешь сказать, что я нарушаю закон?

- Слишком уж часто, Герман. Есть такая поговорка: закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло. Так вот, ты, по-моему, в это самое дышло просто-таки впрягся. А закон за тобой, как телега тащится. Только чтобы тебе было удобно.

- А если он признается в убийстве? - усмехнулся Герман. - Я ведь понял, ты был у него вчера. Предупредить хотел, да? И это, по-твоему, по закону?

- Да, я у него вчера был. И меня вот что смущает: Павел узнал, что находится под подозрением, но от улик не избавился. Почему?

- Может, просто не успел?

- Это вряд ли. Времени у него было достаточно. На допросе присутствовать не буду, но могу я сказать ему два слова?

Герман нахмурился:

- Вообще-то, это не по закону. Только в моем присутствии.

- Эк ты, вспомнил! Теперь не по закону! Ладно, валяй.

Они подошли к Павлу. Тот наконец осознал, что события сегодняшнего дня — не сон. Жестокая реальность. И словно оцепенел.

- Павел, ты ничего не хочешь мне сказать? - спросил Завьялов.

- Я вчера вам все сказал.

- А как объяснить находки?

- Я могу объяснить. Но мне все равно никто не поверит.

- А ты попробуй, - зло усмехнулся Горанин.

- Я никого не убивал.

- Так все говорят. Ты не оригинален.

- И вы тоже. Не оригинальны. Воспользовались служебным положением, чтобы в тюрьму меня упрятать.

- Много ты о себе воображаешь, парень. Советую по-дружески: чистосердечное признание облегчит участь. А то я тебе такой срок организую, что ты из зоны выйдешь только к пенсии. Если выйдешь. Там не любят таких упрямых.

- Ладно, Герман, хватит, - вздохнул Завьялов, поняв, что разговора по душам не получится. - Проводи меня.

- Задержанного - в мой кабинет, - сказал Горанин охране и вслед за Александром направился к выходу.

Возникла неловкая пауза.

- Куда сейчас? - спросил наконец Герман.

- Домой. Куда же еще.

- Тебе надо отдохнуть, Саша, - мягко сказал Горанин. - Займись похоронами. Я затянул немного с выдачей тела, ты уж извини. Но теперь все. Машиной матери я еще вчера позвонил. Утром они забрали Машу. И вот еще что, на следующей неделе поезжай-ка ты к Валюше. Займись учебой. Скоро филиал откроют. Жизнь продолжается. А? Разве не так?

- Да. Похоже, что так. Ну, давай.

Кивнув на прощание Герману, Завьялов направился к автобусной остановке. На душе кошки скребли. Вроде бы все так, и все не так. Горанин молодец! И город ему поверит. А он, Александр, поверит ли?

...В доме у тестя с тещей собралась целая толпа. Завтра приедут еще родственники, утром по всей области разослали телеграммы.

- У нас радость... - всхлипнула теща. - Наконец-то разрешили Машеньку похоронить.

Радость! Едва сдержался, чтобы не нагрубить.

В большой комнате стоял гроб с Машиным телом, но подойти к нему близко Александр так и не смог. Глянул с порога на застывшее лицо жены и словно издалека услышал:

- Завтра похороны...

День седьмой

Завьялов промучился бессонницей всю ночь. Его одолевали сомнения. Конечно, против Павла две веские улики: куртка, испачканная кровью, и орудие убийства. Ночью Павнов ходил в сарай, приятель, шедший из Мамонова, может подтвердить. Павел говорит, что было это около полуночи, то есть Маша еще была жива. Но что скажет этот приятель в кабинете у Горанина? Два часа для Германа - не вопрос. Если один визит Павла в больницу превратился его стараниями в «неоднократные ночные посещения потерпевшей», то что уж говорить о двух часах разницы во времени? Можно считать, что Павел уже получил срок. Но если он врет? Павнов. Он ведь умница. Дипломированный юрист. Потому и побежал. Понял, что значат находки: ломик со следами крови и испачканная куртка. Прямые улики. Это конец.

«Я могу объяснить, но мне все равно, никто не поверит». Объяснить можно все. Но подтвердить фактами? Павел мог взять в сарае не только картошку, но и ломик, ночью выйти потихоньку из дома и отправиться в больницу. Убив Машу, спрятал куртку и ломик в сарае и также потихоньку вернулся домой. Непонятен мотив. Горанин подводит к убийству на сексуальной почве. И в логике ему не откажешь. Павлу двадцать два года, женщины у него нет. Получив отказ Маши, он запросто мог прийти в бешенство. Если мужчина и женщина много времени проводят вместе, у мужчины обязательно возникнет мысль об интимной близости. Ему уделили внимание, значит, он вправе надеяться. А потом потребовать. И как результат—срыв.

Итак, мотив есть. Орудие убийства в наличии. Свидетель, наткнувшийся на Павла ночью на улице, имеется. Все просто, как дважды два четыре. Не дело - песня! Лебединая песня следователя Горанина. После этого можно и в прокуроры.

Завьялов решил сходить еще раз к Павновым. Побеседовать с Ириной Михайловной. После вчерашнего делать это особенно не хотелось. Для Ирины Михайловны он теперь враг. Не номер один, но в списке не последний. А с врагами не откровенничают. Однако другого способа узнать истину нет. Надо идти. Похороны Маши в полдень. Времени еще много, слишком много. Капитолина Григорьевна не стесняется, во всем обвиняет зятя. В доме тещи он сейчас лишний.

Женщины суетятся, мужчины, наверное выпивают в ожидании выноса тела. Нет, нечего ему там делать.

В квартиру Павновых он звонил долго. Когда уже отчаялся и решил уйти, дверь вдруг открылась. Стоящую на пороге женщину он не сразу узнал. Ирина Михайловна состарилась за одну ночь. Но где же ее гости? Почему дома, с женщиной, пребывающей в отчаянии, никого нет?

- Что вам надо? — с ненавистью взглянула на него мать Павла.

- Я хочу вам помочь.

- Помогли уже.

- Честное слово, я этого не хотел!

- Не хотел бы, так не делал.

Она собралась было уже захлопнуть дверь, но Александр слегка придержал ее.

- Постойте, а где ваши гости?

- Валентина к своим увезла. В Ольховку. Там удобства на улице, да теперь выяснилось, что можно и потерпеть, - усмехнулась Ирина Михайловна. - Оказывается, главное неудобство - это когда к вам врываются с обыском средь бела дня. А все остальное - пустяки.

- Как они могли оставить вас одну?

- Так же, как в Москву уехали три года назад. Паша еще учился. Паша, Пашенька! Сыночек! Что же теперь будет? - Она отчаянно зарыдала.

Дверь соседней квартиры открылась, из нее высунулась соседка, женщина лет шестидесяти д. пестром ситцевом халате. Глянула с любопытством:

- Ирина, ты чего?

- Давайте пройдем в квартиру, — решительно сказал Завьялов и подтолкнул рыдающую Ирину Михайловну в прихожую. - Ничего еще не потеряно. Сам работал в милиции, знаю.

Вот потому, что работал, знал: ситуация безнадежная. Но не говорить же ей об этом! В квартире увидел следы поспешного бегства. Московские гости уехали, не прибрав за собой, а Ирине Михайловне было не до того. А Василий-то всерьез перетрусил!

- Вы его не судите, Васю, - всхлипнула Ирина Михайловна, словно прочитав его мысли.

И как они все оправдывают детей! Что бы те ни сделали. У него детей нет, потому и родительский инстинкт отсутствует. Не понять.

- Вася сказал, что в Москве поговорит с кем надо. И денег соберет. На адвоката.

- Это правильно.

Он принес воды, Ирина Михайловна, сделав несколько глотков, немного успокоилась.

- Насчет вчерашнего... - он вздохнул. - Речь идет об убийстве моей жены, потому я и принимаю участие в расследовании. Ваш сын жив, а моя Маша...

- Но Пашенька не мог ее убить! Он и мухи не обидит!

- Мухи не обидит. А вот я лично слышал, как он угрожал Герману Георгиевичу Горанину. Как с этим?

Ирина Михайловна растерянно молчала.

- Причину ненависти я понимаю. Первая любовь, тут уж ничего не поделаешь.

- Я ему говорила, не для тебя эта девушка. Забудь. А он одно - Ника да Ника. Никто ее не понимает, а я, мол, понимаю. Звонил ей. Мэрша все трубку бросала. Потом пригрозила в тюрьму упечь.

- Когда звонил?

- Как Ника из Америки вернулась, так и звонил. По десять раз на дню. Дочку-то к телефону не допускают. А номер ее мобильного Паше, естественно, не сообщили.

- А она? Почему она не позвонила? С мобильного.

- Да ведь не любит она его, неужели ж не понятно? У нее следователь в обоих глазах, через него все и видит. А он плохой человек. С курткой-то как все вышло?

- Да, Ирина Михайловна, что с курткой?

- В воскресенье мы, как обычно, стояли на рынке. Подошел Горанин, спросил, почем зимние курки. Паша отвернулся, но я-то понимаю — покупатель, есть покупатель. Ответила. Горанин тут же - хочу, мол, купить.

- Герман? Дешевую зимнюю куртку из плащевки? - удивился1 Завьялов.

- Он сказал, что не себе. На днях, мол, едет в деревню, так отец попросил купить.

- Да, отец его ростом примерно, как Павел. А Герман - тот в материну породу. Говорят, дед у него такой был, под два метра ростом.

Ирина Михайловна кивнула:

- Горанин попросил, примерь, мол. На тебе посмотрю. Павел зубами скрипнул, но куртку примерил. Горанин посмотрел, посмотрел, да и достал деньги.

Так вот что было у Германа в сумке! Черная зимняя куртка из плащевки!

- Ирина Михайловна, подумайте хорошенько. Вчера в сарае нашли ту самую куртку? Которую купил Горанин?

- Да кто ж их разберет? - честно сказала женщина. - Ту или не ту. Они ж все одинаковые! Разве я могу доказать!

- А еще у вас были такие куртки? - с надеждой спросил он.

- Да, конечно, были! С октября ими торгуем.

- Чеки при закупке товара вы, наверняка, не берете. Из Москвы везете, с Черкизовского. Отследить количество и кому что ушло невозможно.

- Есть тетрадка, для налоговой, но вы ж понимаете...

- Понимаю. Три пишем, два в уме. Иначе расходы будут больше доходов.

Тут ничего не поймаешь. Осталось спросить у Германа, получил отец новую куртку или нет. Но вот проверить... Кровь, которой испачкана куртка... Сравнительная экспертиза покажет, Машина ли это кровь. А если это та самая куртка, которую купил в воскресенье Герман? Два варианта: либо следователь Горанин торопится закрыть дело, чтобы получить повышение по службе, либо сам замешан в убийстве.

- Ирина Михайловна, не надо отчаиваться, - сказал Завьялов. - Павел просто задержан. Но еще не осужден.

- Да уж когда за дело берется Горанин, результат известен. Пашу теперь только чудо спасет.

- Да... Чудо... Я, пожалуй, пойду. Еще кое с кем поговорю.

- Он спал в ту ночь, - торопливо говорила Ирина Михайловна, провожая Александра до двери. - Как младенец! Пришел, поставил сумки с картошкой в прихожей и лег спать.

- В маленькой комнате?

- Нет. Там сплю я. Павел в большой, на диване. Он любит смотреть телевизор допоздна.

- Дверь была прикрыта?

- Да, как обычно. Мне громкий звук мешает.

- Значит, вы беспокойно спите?

- Нет, что вы! Устаю, потому сплю крепко. Мне заснуть бывает трудно. А уж потом... Ой, да что это я! - Она, наконец, сообразила. - Конечно, если бы Паша ушел, я бы услышала!

Увы! Теоретически это возможно. Тихонько уйти ночью из квартиры и также тихонько вернуться. Мать скажет все, что пойдет на пользу сыну, верить ей нельзя. Чувства чувствами, а факты фактами.

- Вы, главное, не отчаивайтесь, - повторил он, когда Ирина Михайловна закрывала дверь. Та только грустно усмехнулась.

...Когда Завьялов вернулся домой, тут же позвонила теща. Начала монотонно выговаривать, что он не соблюдает приличия, все-таки муж покойной, должен быть при ней неотлучно, меж тем с самого утра где-то шатается, а выпить можно и с родственниками, то есть так и надо поступить, обязательно. Она знала, что так будет, она Машеньку предупреждала, и так далее, и тому подобное. Понимала, что Александр и половины не расслышит, но все равно говорила, говорила, говорила. Телефон стоял в большой комнате, Капи-толина Григорьевна была там не одна, не ему все это предназначалось.

- Сейчас приду, - буркнул он и положил трубку. Как будто его присутствие могло что-то изменить!

Окружающим казалось, что он безразличен. Но это было не так. Слово свое над могилой жены сказал, но не вслух. Кому надо, тот услышит. Машина родня смотрела осуждающе.

Когда все кончилось, он продолжил свое дело. С того самого места, на котором остановился.

...Он шел в больницу. К тому самому врачу, который нашел тело Маши. Нарочно дошел сначала до пятиэтажного дома, где жили Павновы, и уже оттуда начал отсчет времени. Шел быстро, а придя сверился с часами. Так и есть: тринадцать минут двадцать пять секунд. Еще один аргумент в пользу виновности Павла. Вот если бы тот жил в центре...

Он вспомнил о женщине, которая была в ту ночь в коттедже Германа. Вероника? Возможно! И вполне возможно, что обуреваемый ревностью Павел мог узнать об этом и отправиться в Долину Бедных. А по пути зайти в больницу. Или когда возвращался? Как все запуталось!

- Посещения закончены, - сухо сказала встретившая его гардеробщица. - Обед у них.

- Мне не к больному. Михаил Сергеевич пришел?

- Здесь. У старшой в кабинете.

По ее тону понял: что-то не то. В кабинет Елены Ивановны вежливо постучался. Не дождавшись ответа, толкнул дверь. Заперто. Постучал еще.

Дверь отперла Елена Ивановна. Губная помада у нее размазалась, медные волосы растрепались, а лицо было смущенным. Врач, сидевший за столом, демонстративно уткнулся в бумаги.

- В чем дело? - раздраженно спросила старшая сестра, поправляя выбившуюся прядь. - Мы работаем!

- Я вижу, - не сдержавшись, улыбнулся Завьялов.

- Елена гм-м-м... Ивановна, - врач кашлянул, - я тут внес предписание в медицинскую карту больного...

- Да-да, я все поняла, - пропела старшая и, посторонившись, сказала:

- К вам Завьялов. Машин муж. Он частным сыском занимается. Но Горанин в курсе. Потому прокуратурой сейчас будет^ пугать, вопросы неприятные задавать. Не понимаю, убийцу ведь арестовали!

- Откуда вы знаете? - удивился Александр.

- Так весь город говорит!

- У меня всего-то пара вопросов. Разрешите, Михаил Сергеевич?

- Спрашивайте. Что с вами делать... - вздохнул врач.

Старшая, аккуратно прикрыла за собой дверь, Завьялов прошел к столу, и едва не усмехнулся вновь - медицинский халат доктора в спешке был застегнут неправильно, вверху осталась свободная петля.

- Ну-с? Что у вас? - совсем, как больного, спросил его Михаил Сергеевич.

- У меня вопрос: вы нашли тело?

- Ну разумеется! И это всем известно! Я дежурил в ту ночь.

- И ничего подозрительного не слышали. Это тоже известно всем,

- А ничего и не было. Все произошло на первом этаже, дверь в наше отделение была закрыта, в соседнее тоже. На втором этаже, как всем известно, два крыла. Здание старое, кирпичное, звукоизоляция хорошая.

- Скажите лучше, что вы были выпивши и крепко спали.

- Это сторож спал, каналья! В то время как спать ему не положено. А я просто прикорнул на диванчике. Устал. Вы меня привлекать за это собрались? Да я, между прочим, из больницы не вылезаю! Мне памятник надо поставить, а не...

Поймав взгляд Завьялова, Михаил Сергеевич тронул ворот халата и покраснел. Пальцы нервно заскользили по застежке, приводя одежду в порядок.

Александр деликатно отвел глаза:

- Я вас ни в чем не обвиняю. Я только уточняю - вы нашли тело. А орудие убийства?

- Орудие убийства? - Врач сморщился. - Тот самый ломик?

Завьялов резко подался вперед:

- А откуда вы знаете, что это был именно ломик?

- Так он же валялся на полу! Ну да. Я вошел, увидел тело... Знаете, меня трудно испугать ви- . дом крови. Ну и все прочее...

-  Понимаю. Отвращения вы не испытали, рвотных позывов не было. Первым делом трезво оценили обстановку. Пульс проверили?

- В общем-то, необходимости не было. Уж живого от мертвого я отличу. Мало того, я понял, что с момента смерти прошел не один час. И...

- И тогда испугались. Так?

- В общем-то... - Михаил Сергеевич вздохнул. - Кто знает, что они подумают? За порядок и за больных отвечаю я.

- «Они» - это милиция?

- Ну да. А потом я увидел ломик, и немного отлегло. Значит, не свои. То есть не больные. Ломик у нас был. У Федора, в сторожевой. Но в больницу его не приносили. Зачем? И я почему-то подумал на Федора. Кинулся звонить в милицию, а потом и Горанину сказал.

- Что сказали? - хрипло спросил Завьялов. - Проверьте, мол, Федора. А он попросил молчать.

- Молчать о чем?

- Ну, обо всем. В интересах следствия.

- А дальше что было?

- Приехала милиция, - пожал плечами врач.

- Долго Горанин оставался один в кабинете?

- Ну... Минут двадцать. Может быть. Там пахло кровью. У крови запах очень резкий, отвратительный. Когда ее много. Он первым делом проветрил помещение. Еще при мне открыл окно. Сказал, что мутит его.

- Открыл окно?!

- А что в этом странного?

- Да как же! - возмущенно воскликнул Завьялов.

Это было в нарушение всех инструкций. Первое правило: ничего не трогать. Кому как ни Герману, этого не знать! И еще один момент: в протоколе осмотра места происшествия не было ни слова об орудии убийства. Вернее, сказано: не найдено. Как и обещал, протокол Горанин показал. Он прекрасно помнит: о ломике в нем - ни слова. Как же так?

- Вы ничего не путаете? — спросил он врача.

- Почему я должен путать? - Михаил Сергеевич не скрывал раздражения. - Следователь Горанин попросил прийти на следующий день к нему в прокуратуру, но меня послали на семинар. Коллега, который готовил доклад, внезапно заболел гриппом, мне пришлось готовиться в срочном порядке и...

- Значит, в прокуратуру вы так и не попали?

- Нет. Я...

Дверь в кабинет открылась, вошла улыбающаяся Елена Ивановна, пропела:

- Михаил Сергеевич, вас к телефону.

Завьялов удивленно посмотрел на телефонный аппарат: звонка не было.

Не менее удивленно глянул на Елену Ивановну врач.

- К внутреннему телефону, - уточнила старшая сестра.

Видимо, уловив какие-то знаки, врач поднялся из-за стола.

Завьялов остался один. Внутренний телефон? А может быть, параллельный? Не выдержав, он снял трубку. И услышал голос Германа. Слов разобрать не мог, Горанин говорил тихо. Но голос узнал. Характерные интонации, еле ощутимую вибрацию, вибрацию силы, непоколебимой уверенности в себе. Поняв, что сути разговора не уловить, он аккуратно положил трубку на рычаг.

Вскоре в кабинете появился перепуганный Михаил Сергеевич. За ним шла старшая. Вид у нее был угрожающий.

- Видите ли, я... не совсем здоров, - промямлил врач. - Я наговорил вам лишнего. Точнее, совсем не то хотел сказать. Насчет ломика. Не было никакого ломик£ Ну, разумеется, не было!

- Как это не было? Вы же сами пять минут назад сказали, что сначала испугались, потом подумали на Федора...

- Это была швабра. На полу валялась швабра. Никакой не ломик. У меня со зрением... что-то...

- Михаил Сергеевич не обязан отвечать на ваши вопросы, - отчеканила старшая. - Вы никем не уполномочены. Покиньте кабинет.

- Раньше вы со мной любезнее разговаривали, - усмехнулся Завьялов.

- Покиньте кабинет.

- Да-да, - засуетился Михаил Сергеевич. - Я, действительно, был э-э-э... с похмелья. Мало ли что почудится! И зрение...

- А почему очки не носите? -Я...

- Вон! — выпалила Елена Ивановна. Завьялов чуть не расхохотался. А в женщинах больше решительности и здравого смысла! Этот мямлит, заикается, а старшая уже давно все поняла. Чем же им пригрозил Горанин? И как узнал, что он тут, со своим коварным вопросом об орудии убийства? Ба! Да Елена Ивановна сама позвонила Горанину! И Герман Георгиевич пригласил к аппарату врача. Сделал выговор, приказал - лишнего не болтай. Ломик же улетел в открытое окно. Потому что не от вида крови Германа замутило. Нет. От страха. Потом Горанин нашел повод выйти из здания. Пока опергруппа работала в кабинете старшей сестры, он преспокойно подобрал ломик и отнес... Куда? Через дорогу - несколько недостроенных гаражей. Стоят так уже второй год. Хозяева либо разорились, либо сели, а покупателей все никак не найдут. Герману ничего не стоило перейти через дорогу и спрятать ломик в одном из гаражей. Чем он рисковал? Да ничем! Все были в здании больницы. Утро, сумерки. Дождь...

- Вы, наконец, выйдете или нет?!

- Вот так со мной и надо разговаривать. Четко, громко. Теперь я услышал.

- Да вы-ы-ы...- взвилась старшая.

- Лена, не надо, - тронул ее за руку Михаил Сергеевич.

- Как мне это надоело! Сначала его жена, теперь он! Да когда я, в конце концов, смогу жить спокойно?! Когда-а?!

В гардеробе, где брал пальто, старушка сочувственно заметила:

- Знать, не вовремя ты, сынок. Помешал. Ишь, раскричалась! Ни стыда у ней нет, ни совести. Раньше хоть стеснялись, а теперь и днем запираются. Все ить знают. У-y-yL. - И сухонькая старушка со вкусом выговорила нецензурное слово.

Странно, но его это не покоробило...

...Один вопрос оставался открытым: как куртка и ломик попали в сарай Павновых. Неужели Герман ночью взломал сарай, чтобы подбросить улики? На замке нет царапин. Если сарай вскрывали, то действовал профессионал.

И тут он впервые вспомнил тот апрельский вечер, когда в него стреляли. Сердце тревожно заныло. Герман, Герман, в какие же игры ты играешь?

ПОЛНОЛУНИЕ

День первый

Убедившись в причастности Германа к убийству Маши, Завьялов почувствовал себя странно. Ему вдруг стало неловко. Да-да! Именно неловко! Словно не в убийстве заподозрил друга, а поймал за руку в тот момент, когда он залез в чужой карман. Будь это человек посторонний, закричал бы сразу: «Стой! Я все вижу! Все знаю! Я всем расскажу!» Оказалось, что это не так-то просто. Для близких людей всегда ищешь оправдание, какие бы отвратительные поступки они не совершили. Он пытался объяснить, почему Герман так поступил. Почему спрятал орудие убийства, а потом подбросил его Павнову вместе с курткой. Хотел раскрыть громкое убийство и сделать карьеру? Наверное так, и никак иначе. Герман был в ту ночь дома, в коттедже. Спал. Причем не один. И вновь возник вопрос о ночевавшей в коттедже женщине. Кто она? Вероника? Вполне возможно. Надо бы с ней поговорить. Но к дочери мэра не подобраться. К домашнему телефону она не подходит. Есть мобильный... А как узнать номер? Не у Германа же! И потом, говорить по телефону трудно. Если плохая слышимость или помехи на линии, и вовсе невозможно. Нет, надо действовать по-другому.

Наконец позвонила Валентина Владимировна или, как ласково называл ее Герман, Валюша. И громко, четко, наверняка проинструктированная Гораниным, сказала:

- Мы вас ждем на работе. Приезжайте.

Завьялов надел рубашку с галстуком, лучший костюм, побрызгался одеколоном и поехал в центр. Заметно волновался: все-таки женский коллектив! Это было непривычно.

К единственному мужчине сотрудники страховой компании отнеслись внимательно и с пониманием. Все вызвались научить новому делу, но Валентина Владимировна прикомандировала к нему опытнейшую сотрудницу, женщину пенсионного возраста. Й он вздохнул с облегчением: к женскому кокетству и откровенным заигрываниям был всегда не расположен, а сейчас это казалось просто невыносимым, но будь наставница молода, без этого не обошлось бы.

Целыми днями просиживая рядом друг с другом, невозможно избежать соприкосновений, и намеков. Мужчина не может быть ничьим, и его собственницей, как правило, становится та, что ближе. Это и приятно, и неприятно одновременно. Почему приятно, объяснять не надо, а вот неприятность заключается в неизбежности. В расставленные силки добыча рано или поздно попадается. Служебные романы - неизбежность.

Валентина Владимировна, легко, словно перышко, перенесла к столу его наставницы второй i стул.

- Что вы, что вы! Я сам! - испугался Александр, вскочив ей навстречу.

-  Вот что значит мужчина! - подмигнула бухгалтерша. - А мы тут привычные мебель носить!

Невольно покраснев, он уткнулся в монитор.

- Ну, значит, так,.- строго сказала наставница, - бланки у нас стандартные, все есть в компьютере. Надо только уметь их заполнить.

...В обеденный перерыв оказалось, что все принесли домашнюю выпечку. Женщины словно устроили состязание в кулинарных талантах. Он побоялся кого-нибудь обидеть и попробовал всего по чуть-чуть. Под конец рабочего дня набрался смелости, спросил у Валентины Владимировны:

- А у меня будет удостоверение? В том, что я сотрудник страховой компании.

- Нарисуем, - подмигнула начальница. - А кто не поверит, пусть звонит лично мне. Хотя вы еще с месяц будете на положении ученика.

Ученик! В сорок лет! Вся голова седая! Но что ж теперь поделаешь? Веселенькую жизнь устроил ему Герман.

...Горанин, легок на помине, пришел к нему вечером того же дня. Звонок был давно заменен на самый резкий, заливистую трель услышал сразу, хотя Герман, положив палец на кнопку, снимать его не собирался.

- Да слышу я! Слышу! - прокричал Завьялов.

Герман был сильно пьян, а в руке держал еще одну бутылку водки. Дорогой, «кристалловской», не местного розлива.

- Ты чего? - спросил Александр удивленно. - Случилось, что?

- Радость у меня! А какая, не скажу! - рассмеялся Герман. - В квартиру-то пропусти! Не на пороге же!

-Проходи, конечно! -посторонился Завьялов.

- Закусить есть? - спросил гость, направляясь прямиком на кухню.

- А тебе не хватит?

- Да брось! Если б ты знал! Эх, Зява! Извини, я тебе тут наследил. - И Герман пьяно уставился на линолеум, по которому растекались грязные лужи. Ночью выпал снег.

- Ничего, потом вытру. А что случилось? Не прокурорскую ли должность получил?

-  Не-е-т! Тут другое. Дай-ка мне, Саша, рюмку.

Он, действительно, был сегодня счастлив, Герман Горанин. Так счастлив, что Завьялову стало неловко. Горанин налил себе водки, поднял рюмку и с чувством сказал:

- За жизнь!

Он расслабился, лицо его было спокойно и [красиво. Карие глаза словно туманом заволокло. Ресницы длинные, густые, как у женщины, которая употребляет много туши. Прикрыв затуманенные глаза своими замечательными ресницами, [Герман мечтательно вздохнул:

- Эх, Сашка! Как жить-то хорошо! А?

- Может быть.

- Вот не к кому с этим прийти. Только к тебе. Уверен, ты поймешь.

-Я?

Он хотел было напомнить о своем горе, но [подумал, что не время. Не сейчас.

- Да знаю я, Сашка, что ты скажешь. Жить [плохо, жить тяжело. Но... Семьями спасаться бу-1дем. Семьями! - И Герман поднял вверх указательный палец. - Понимаешь меня?

- Не совсем.

- Главное в жизни что? Любовь и семья. Ими 1й надо спасаться. А все остальное... Деньги, ра-[бота... власть... - Герман пренебрежительно мах-|нул рукой.

- Ты влюбился, что ли?

- Ну ты скажешь! Влюбленность - это неопределенность. Ха-ха! В рифму сказал! Влюблен-|ность - неопределенность. Все в волнах. Будет -"не будет, одному Богу известно. А у меня не будет. У меня есть! Еще, что ли, выпить?

- Герман, тебе хватит/ Не теряй лицо. Либо напейся и ложись здесь.

- Здесь? - Горанин рассеянно обвел глазами кухню. - Нет, мне здесь не нравится. Тут мрачно.

Тут обитает гордый несгибаемый дух Александра Завьялова. Горанину здесь не место. Домой пойду. Десять минут ходу. Неужели не дойду? Хотя постой... Сначала умоюсь. И правда нехорошо. Вот ведь напьется человек с горя - отвратительно. От счастья - все одно неприглядно. Почему так? Водка - мерзость. Какая зараза ее придумала? Однако же пьем и пить будем. Потому как — человек!

Герман беззлобно выругался, и, тяжело вздохнув, отправился в ванную. Не было его долго. Когда вернулся, выглядел гораздо лучше. Твердо стоял на ногах и был серьезен.

- Ты извини - там, в ванной, я беспорядок оставил. - Сказал он виновато. - Ничего?

- Все нормально.

- Почему не спросил, какая у меня радость?

- Надо будет, сам расскажешь. Не клещами же из тебя тянуть? Тем более гнусно воспользоваться твоим состоянием и что-то выведывать.

- Сашка, ну откуда в тебе такое благородство? Ведь только хуже мне делаешь! Это ты хотя бы понимаешь?

- Не умеешь бить первым? Хочешь дождаться, пока я сам начну? Нет, Гора, - покачал он головой. И твердо повторил: - Нет.

- Я слышал, у тебя сегодня первый рабочий день, - сменил тему Герман. - Поздравляю. Женский коллектив. - Будешь, словно ягода в сиропе. Смотри, не засахарись. Не провожай меня. Я сам.

Завьялов долго стоял у окна и наблюдал, как Герман идет в Долину Бедных. Спокойно, уверенно и твердо. Сильный человек. Зачем приходил? Радостью поделиться? А какая радость, не сказал..

Он тоже не сказал о ломике и куртке. Не сказал, что знает правду. Нехорошо мешать чужому счастью. Для выяснения отношений еще будет время.

День второй

Получив удостоверение в том, что он, Александр Александрович Завьялов, является страховым агентом, решился на безумный поступок. Постучаться в двери особняка, принадлежащего самому мэру города, и попытаться увидеть Веронику. И сказать ей буквально два слова, чтобы потом девушка уже искала его сама.

Решился он на отважный поступок в пятницу вечером, по пути с работы. То есть сделав крюк в Долину Бедных. Чуть не рассмеялся собственной смелости, когда звонил в дверь. Почему у дома мэра нет охраны? Играет в демократию?

Оказалось, за дверью был так называемый предбанник. В следующей двери, железной, — переговорное устройство. А с виду дом, как дом. Башенки, балкончики, арки, флигелечки. Вычурность в Долине Бедных в моде. И Аглая Серафимовна тоже поддалась.

- Че вы хотели? - раздался грубый голос, когда надавил на кнопку переговорного устройства.

- К хозяевам. По делу. - Он ткнул в глазок удостоверение.

Видимо, охранник растерялся, потому что сразу открыл. Завьялов очутился в просторном холле.

- Че-то я не понял, - почесал бритый затылок крепкий парнишка. - Из милиции, че ли? Лицо мне знакомо.

- Миша, кто там? — послышалось сверху.

Завьялов почувствовал могильный холод. Колени задрожали, спина покрылась липким потом. По лестнице со второго этажа спускалась сама Аглая Серафимовна. В ее внешности было что-то змеиное, отталкивающее, хотя женщина была очень красива, а над ее лицом, одеждой и прической трудились лучшие руки города. У нее были гладкие черные волосы, длинная шея и маленькая голова. Кожа холеная, белая. Аглая Серафимовна словно бы только что выползла из банки с молоком.

-Добрый день, - вежливо поздоровался Александр, и голос предательски дрогнул.

Ее боялись все, даже прекрасный, как греческий бог, Герман. На Аглаю Серафимовну его совершенная красота не действовала.

- Кто вы такой? - не моргая, уставилась на незваного гостя хозяйка особняка.

- Страховой агент, - сказал, чувствуя, что вылетит сейчас за дверь. - Вы хозяйка? Скажите, ваш дом застрахован от несчастного случая?

—Вы в своем уме? Миша! Ты уволен! - взвизгнула Аглая Серафимовна.

Охранник моментально стушевался и втянул голову в мощные плечи. Забормотал виновато:

- Аглая Серафимовна, я ж не знал. Я ж не думал...

- А надо думать! Идиот! Оба! Вон!

- Ляля, что случилось? - выскочил из дверей столовой перепуганный мужчина в спортивном костюме. Сам.

- В этом городе живут одни идиоты! Вот что случилось! Один идиот впустил в дом другого! Страхового агента!

- Лялечка, но, может быть, это не так уж и плохо? - виновато сказал муж. - Не забывай, выборы на носу. Что плохого, если мы, как и все прочие жители города, обратимся к услугам местной страховой компании и побеседуем с товарищем? Как ваше имя?

- Завьялов Александр Александрович.

- Мне знакомо ваше лицо, - наморщил лоб хозяин.

- Обо мне писали в газете. Ранение на боевом посту. Теперь я на другой работе. Неопытный еще, вы уж извините.

- Вот видишь, Лялечка! Товарищ, ко всему прочему, работал в органах! Так что ты напрасно волнуешься.

- Наш дом застрахован, - сухо сказала Аглая Серафимовна, которой обращение «Лялечка» абсолютно не шло.

- Вот и надо объяснить это товарищу. Э-э-э... Александр Александрович, вы в декабре пойдете на выборы?

- Да, конечно, - соврал он.

Завьялов просто не думал об этом. Но сказал то, что от него ждали. Немигающий взгляд Аглаи Серафимовны парализовал волю.

- Как изменился город за восемь лет, а? - почти по-дружески подмигнул ему мэр.

«Неплохой человек, без гонора, - подумал Александр. - На людях держится так неприступно, но в домашней обстановке нормальный мужик, точнее сказать, несчастный. Под каблуком у жены».

- Миша, проводите этого господина, - приказала Аглая Серафимовна. - Встреча с избирателями завтра, в ДК «Текстильщик».

- Что у вас тут происходит? Митинг? - раздался вдруг звонкий женский голос.

Фразу он расслышал и поднял голову. На самом верху лестницы стояла Вероника. Ну, наконец-то!

Его умоляющий взгляд девушка поймала и быстро начала спускаться.

- Ника! Ты можешь себе представить? К нам зашел страховой агент! - продолжала возмущаться Аглая Серафимовна -Дожили!

- Замечательно! Я хочу застраховать свою новую машину, - спокойно сказала Вероника.

- Не сходи с ума. Это делается гораздо проще.

- Я могу хотя бы спросить?

Аглая Серафимовна презрительно повернулась к незваному гостю спиной и исчезла в дверях столовой. За ней последовал взволнованный мэр.

- Вы от Германа? — быстро-быстро спросила Вероника. Едва разобрал.

- Нет, но поговорить хотел о нем.

- А... - разочарованно протянула она. - Это вы напрасно.

- Он попал в неприятную историю. Вероника оглянулась. Крепкий бритоголовый

Миша напряженно прислушивался к разговору.

- Завтра в кафе «Мечта». В два часа дня, -одними губами сказала девушка, словно знала о его тайных способностях.

Он поспешно кивнул. В дверях столовой вновь появилась Аглая Серафимовна. По ее взгляду понял: если не уйти сейчас, все кончится плохо. И поспешно нырнул в «предбанник». Все. Больше двери этого дома не откроются для него никогда. Интересно, а Герман бывал здесь? Ну никак он не мог себе представить, что Герман и Аглая Серафимовна распивают чаи в столовой.

...На следующий день он сидел в кафе «Мечта» и ждал Веронику. У того самого окна, где девушка объяснялась с Германом. По городу опять пойдет гулять сплетня, но сплетен он не боится. Она опоздала на полчаса. Народ уже тянулся с рынка, все столики в кафе были заняты. Вероника приехала на машине. На новенькой «десятке», купленной отцом сразу же по ее возвращении в родной город. Вошла в кафе и прямиком к нему. Едва уселась, подскочил бармен с пепельницей.

- Кофе принесите, - велела Вероника. И когда бармен отошел, спросила: - Как вы думаете, почему я приехала?

-Должно быть, волнуетесь за Германа, - осторожно предположил он.

- Мне просто не с кем поговорить. О нем. А вы ведь его друг?

-Да.

- Скажите, какой он был в детстве?

- Что-что? - удивился он.

- Мне все интересно. Все, что его касается. В него, наверное, все девочки в школе были тайно влюблены. Да?

Подошел бармен, и Вероника замолчала. Завьялов тайком ее разглядывал. А ведь хорошая девушка! Прав Павел! Аура у нее хорошая, как подсказывает чутье. Лицом не в мать, да и характером, видно, в отца. Смыть с нее боевую раскраску, будет похожа на Машу. Глаза близко посажены, губы тонкие. Алая помада ей не идет.

- Скажите, Мишу вчера уволили? - спросил он, когда бармен вновь отошел.

- Какого Мишу?

- Охранника.

- Ах, Мишу! Нет. Она долго кричала, но потом унялась. Скажите, можно не любить родную мать?

Он растерялся.

- Так вот: я не люблю. Она мне жизнь сломает. Или уже сломала. Если бы не она, мы с Германом давно были бы вместе.

- А вы уверены, что Герман вам так уж нужен?

- Да, - энергично кивнула девушка. И после долгой паузы, во время которой дважды глубоко

затянулась сигаретой: - Мы приехали сюда восемь лет назад. Я пошла в десятый класс, меня посадили за одну парту с... Впрочем, неважно. Однажды в школу пришел Герман. К одной учительнице, девчонки шептались, что у них роман. Как сейчас помню, был сентябрь. Очень жаркий. Перед последним уроком мы с девчонками стояли на крыльце. Я курила. Демонстративно. Никто не делал мне замечаний. Он был в светлой рубашке, без пиджака. А в руках галстук. Вылез из машины и первым делом снял галстук. Потом бросил его в машину, на переднее сиденье. Тогда у него были старенькие «Жигули». Так вот, он бросил галстук, захлопнул дверцу и поднял голову вверх, помахав кому-то рукой. Ветер трепал его темные волосы, и он улыбался. Прозвенел звонок, все пошли в класс, а я нет. Знаете, я смотрела на него и не могла оторваться. Мне показалось, что это моя судьба. Потом... Он взошел на школьное крыльцо. Его взгляд безразлично по мне скользнул. Тогда еще не знали семью нового главы администрации, мы ведь только приехали. Он ждал кого-то. Я достала еще одну сигарету и закурила. Герман посмотрел на меня и вдруг сказал: «Мне не нравится, когда девушки курят». Я улыбнулась жалко и сигарету бросила. Думаете, помогло? Курю я или не курю, какая разница? Если бы дело было только в этом! Ведь я ему прощаю гораздо больше! А он мне ни единой мелочи не может простить! Вскоре из школы вышла женщина, они отошли и стали о чем-то говорить. Я, как идиотка, стояла на крыльце. Потом сообразила, что выгляжу глупо. И побежала в школу. Рыдала в туалете до конца урока. Почему? Было такое чувство, что меня обокрали. Так оно и вышло. Герман и та женщина...

Она вдруг замолчала.

- Ника, - мягко сказал он, - в ту ночь, когда убили мою жену, вы были у него?

- Значит, у него была женщина? - встрепенулась Вероника. - Я так и знала! Я даже знаю, кто она! О! Я знаю про него гораздо больше, чем он думает! Все эти романы... Герман просто играет. Он всю жизнь любит только одну женщину и стесняется этого.

- Почему?

- Потому что она-то уж точно ему не пара! -рассмеялась Вероника. - Во-первых, она старше ' на несколько лет. У нее уже взрослые дети. Во-вторых, она никто. Для Германа это важно. У него большие запросы.

- Вы думаете, это она была в коттедже в ту ночь?

- Уверена! Он выдает ее за домработницу. И многие веря!. Но я - нет. Я поняла езде восемь лет назад, что это Судьба. Что меня ограбили. Надо было видеть их вместе! Когда это началось? Возможно, еще в школе. То есть когда Герман учился в школе. Я потому и спрашиваю.

- Я ничего такого не замечал, - растерянно сказал Завьялов.

- Скажите, что за неприятная история, в которую попал Герман?

- Убийство. Он подбросил улики Павлу Пав-нову. Хочет посадить его в тюрьму. Потому что сам замешан в убийстве.

- Быть может, его мама попросила? - задумчиво сказала Вероника. - Паша так часто звонил... Знаете, он способен штурмом взять наш

, особняк! По части гадостей мама изобретательна. Она испугалась, что от отчаяния я могу сбежать с Павлом. В Москву. Герман со мной не поедет. А Паша... Да хоть на край света!

- Может, это выход?

- Нет. Я не могу жить без Германа. Неужели непонятно?

- А когда Горанин обратил на вас внимание? - Завьялов спохватился, что сказал глупость. - То есть, как вы познакомились?

- Дешевый трюк, подсмотренный мною в кино. Я сделала вид, что не смогла вовремя затормозить на светофоре и тюкнула бампером его машину. Долго готовилась. Три года. Разумеется, он уже знал, что я дочь мэра. Я вылезла из машины и тут же сказала, что заплачу. Принесу ему деньги. Он отказывался. Это была вторая его машина, «восьмерка». Видите, я все их знаю! Так же, как и его костюмы, наперечет. Скажите, что мне делать?

- Только не надо плакать.

- Ну уж нет! Второй раз лить слезы в этом кафе! И вы не Герман.

- Не понимаю, зачем он все-таки стал с вами встречаться?

- Не понимаете? - Она чуть не рассмеялась. - Да он тщеславен! Так же, как его костюмы, я знаю наперечет все его недостатки! Он долго не решался со мной спать. А когда узнал, что я девушка... Разумеется, сказал: «Ника, мы поженимся». Но что такое обещание Германа? Да ничто! Вы знаете. Я бы заставила его. С маминой помощью. Но мама пришла в бешенство. Она его ненавидит. И не потому, что бережет мою нравственность. Не потому, что любит меня. Она никого не любит. Герман сорвал ее планы, а она этого не выносит.

- Планы? Насчет чего?

- Выгодная партия, большая родня. Мама этим бредит. Она помешана на родословной. Мой дедушка живет в Америке, он профессор. Их род очень древний. А родители Германа из деревни. Из глубинки. Это ее оскорбляет. Сидеть за одним столом с деревенщиной! Она их выжила из города. Запугала. Впрочем, это такая длинная и запутанная история! - Вероника помолчала. - Я не была в ту ночь в коттедже. Ничем не могу вам помочь.

- Что ж, извините. Я ошибся.

- Хотите, запишу номер моего мобильного телефона? — Вероника дбстала блокнот. — Мы могли бы еще раз встретиться. Просто посидеть. С вами приятно беседовать. По-моему, вы очень тонкий, внимательный человек. Что в этом городе редкость.

- С вами тоже приятно беседовать, Вероника, - не удержался он. И поспешно добавил: -Это не комплимент. И не потому что вы - дочь мэра.

- Верю. Вам - верю. Она покосилась на бармена: - Опять будет маме звонить. Шпион проклятый! Холуй! Ну почему люди такие жадные до денег? Терпеть не могу холуев! Потому так с ними обращаюсь. И ведь терпит! Какая мерзость! А хотите, я вас отвезу? Зачем вам толкаться в автобусе? Или у вас дела?

-Я живу один, никто меня не ждет. Но удобно ли это? Одно дело просто поговорить на глазах у изумленной общественности, а другое - если вы меня отвезете.

- А мне наплевать! - Она тряхнула белокурой головой. - Ну? Пойдемте?

Из кафе «Мечта» вышли вместе. Признаться, он был удивлен. Никакая она не истеричка. Несчастная молодая женщина. Все у нее есть, а любви нет. Ни близких, ни единственного мужчины, который ей так нужен. На месте Германа, он бы в такую девушку влюбился. Он и влюбился в похожую. В Машу. Но Вероника права. Он - не Герман. Разные люди.

Однако тайна Германа раскрыта. Одна из тайн. Теперь он знает, кто ночевал в коттедже в ночь, когда убили Машу. Осталось спросить у Горанина в лоб.

- Если что, скажите, что я, перед тем как застраховать вашу машину, решил на ней проехаться, — попытался пошутить Завьялов, садясь в «десятку».

- Эх, какой пассаж! - рассмеялась Вероника. - Дочь мэра и страховой агент!

- Аглая Серафимовна будет в шоке!

И они уже смеялись вместе. Ему вдруг стало так легко! Какая простая, милая девушка, если рядом нет Германа! Город не прав в своей нелюбви к ней. Но город во многом не прав.

Вероника высадила его у дома, на прощанье улыбнулась:

- А хотите, я сама вам позвоню?

- Я плохо слышу, - застеснялся он.

- Я буду говорить громко. Мне хочется с вами говорить.

И, улыбнувшись еще раз, она захлопнула двер-' цу. Когда ее машина уехала, он так и не тронулся с места. Как обманчиво первое впечатление! Да она просто красавица! Он так и подумал: «Красавица». Как все время думал о Маше...

День третий

Слухи по городу распространяются быстро. После встречи в кафе «Мечта» он сидел на кухне, курил и думал о Веронике, и вдруг раздался телефонный звонок. Он услышал, взял трубку, и в ней раздалось отчетливее:

- Зява, привет! Узнал?

- Разве тебя с кем-нибудь спутаешь?

- Как дела? Как работа? - спросил Герман.

- Ты по поводу Ники? Уже доложили, что мы сегодня встречались?

- Сообразительный! - рассмеялся Горанин. - Быть может, зайдешь? У меня для тебя приятные новости: Павнов признался в убийстве.

Он боялся даже подумать, как добились признания. Слова застряли в горле. Выдавил только:

- Хорошо. Я зайду.

- Жду, - коротко сказал Горанин и повесил трубку.

Шел в Долину Бедных, чувствуя, как закипает от возмущения. Павел не виноват! Даже если и был в ту ночь в больнице, когда выбегал оттуда, ломика у него в руках не было! Врет Федор!- А значит и обо всем остальном тоже врет!

Горанин встретил его на крыльце. Значит, не терпелось! Широко улыбнулся:

- Зява, проходи! — И сделал вид, что не замечает состояния, в котором находится гость, его плохо скрываемую ярость.

Завьялов не вошел, а влетел в коттедж. Протопал на кухню и, развернувшись к Герману, выпалил:

- Признался, значит! Молодец! Ты молодец!

- Чаю хочешь? - миролюбиво спросил Горанин.

- Чаю?!

- Ты сядь.

- Что показала экспертиза?

- Сядь, Саша.

- Что показала экспертиза?!

- Кровь на ломике и на куртке одной группы. Первой, - нехотя сказал Горанин и включил чайник. Подмигнул: - У меня лимон есть.

- Гора! - ахнул он. - У тебя шесть допусков! Шесть! Ты на криминалистике собаку съел! Ты ж до прокуратуры в розыске работал! Следаком! Первой! Да это же ничего не доказывает!

- Это доказывает все, - спокойно сказал Герман. - У Маши была первая группа крови. Кстати, извини, что не был на похоронах. Совещание. Зампрокурора ушел на пенсию. Давно этого ждали. На освободившуюся должность порекомендовали меня.

- Да первая группа крови, самая распространенная! У тебя тоже первая! Разве не так?

- Поздравил бы меня для начала, что ли? И, между прочим, у Павнова вторая группа крови.

- Нужна сравнительная экспертиза! Что такое первая группа? Надо же установить идентичность!

- Ты знаешь, какое у нас оборудование. Здесь тебе не Москва. Мы в казаки-разбойники не играем. Чем проще, тем лучше. Орудие убийства в наличии? В наличии. Группа крови совпадает. Чего ж еще?

- А отпечатки пальцев?

- Нет, - коротко ответил Герман.

- Хочешь сказать, что убийца был в перчатках? Ха-ха! Будучи в состоянии аффекта натянул на руки перчатки! Чтобы отпечатков не было!

- Он их просто стер. Отпечатки смазаны. Ничего не разобрать. Вот потому, что у меня шесть допусков, и я на криминалистике собаку съел, я тебе и говорю, что ломик тщательно протерли. Чайник вскипел. Погоди.

И Герман полез в шкафчик, висевший на стене. Расставив на столе посуду, миролюбиво сказал:

- Не надо кричать. Давай сядем, тихо, спокойно поговорим. Зачем кричать?

Сел. Действительно, зачем кричать? Надо объяснить все спокойно и обстоятельно.

Герман налил чаю, придвинул блюдечко с лимоном:

- Вот. Витамины. Ешь, тебе надо. А еще на лимонных корочках хорошо спирт настаивать. Тут особая технология. У меня этим Вера Васильевна занимается.

- Вера Васильевна, - эхом откликнулся Завьялов. — Герман, да знаешь, кто ты такой? Ты...

- Постой-ка... Кажись, шаги... - Герман прислушался, удивленно спросил: - Кого это черти несут?

Входная дверь распахнулась, и в холле появилась пожилая женщина в пуховом платке, повязанном по-деревенски. На ней было черное пальто из плащевки производства местной фабрики и резиновые сапоги, по краю голенища которых давно уже свалялся рыжий искусственный мех. На сапогах нашлепки жирной грязи. Оттепель, дороги опять развезло.

-  Мама? - удивленно протянул Герман. -Мама... - Он тяжело поднялся и медленно пошел навстречу. Женщина поставила на пол огромные сумки и начала снимать сапоги.

- Наследила я тут у тебя. Ну ничего, сейчас подотру. Здравствуй, сыночек! Здравствуй, Героч-ка! Дай-ка, расцелую тебя!

Ее натруженные руки крепко обняли огромное тело Германа.

- Ты на чем приехала? - растерянно спросил тот.

- На автобусе. На-ко, прими.

Евдокия Германовна деловито принялась разбирать сумки.

- Но почему на автобусе? Что с машиной? Сломалась?

- Отец болеет, - коротко сказала женщина. -Банки сразу в погреб спусти. А мясо надо бы в морозилку.

- Тебе же нельзя поднимать тяжести! Ты от Фабрики с такими сумками шла пешком! На улице темно, восемь часов скоро! Позвонить не могла?

- Ты ж, сыночек, работаешь. А мы люди привычные. Кто это у тебя? Никак Саша? - прищурилась Евдокия Германовна. Говорила она напевно, но звучно. На посиделках всегда была запевалой, Александр это помнил.

- Я, - поднялся с табурета Завьялов. - Здравствуйте.

- Ну-ко!

Отодвинув сына, женщина прошла на кухню, обняла его и крепко расцеловала:

- Здравствуй, Сашенька! Давно с тобой не виделись! Ох, и постарел! Татьяна-то рано убралась, посмотрела бы на тебя сейчас и не обрадовалась! Горе-то какое, а? Горе...

Евдокия Германовна всхлипнула. Он стоял, вдыхая этот запах. Нафталина, слежавшихся вещей, которые доставались из шкафа только по большим праздникам, запах деревни, парного молока и еще какого-то особого, свойственного - матерям тепла. Комок подкатил к горлу. Ничего сказать не смог. Заговорил Герман, появившийся на кухне со свертками в руках:

- Мама, мы же с тобой на днях разговаривали по телефону! Ну почему ты не сказала, что собираешься в город?

- Как же, Герочка? Как же не собираться после таких-то новостей?

- Я бы приехал за тобой! Ну почему не сказала?

Не отвечая, Евдокия Германовна распахнула холодильник:

- Ну-ко... Вижу Верочкину заботу. Хорошая хозяйка. Я вот ей привезла... Чего стоишь? Неси остальное-то!

Герман послушно развернулся и пошел к сумкам.

Евдокия Германовна была женщина видная. В молодости необыкновенно хороша собой. Статью, ростом и красотой Герман пошел в мать. Брови у Евдокии Германовны и сейчас были соболиные, а вот волосы сильно поседели. Косметикой она никогда не пользовалась, по парикмахерским не ходила, косу закалывала на затылке, одевалась просто, платья шила себе сама. Представить ее за одним столом с Аглаей Серафимовной было невозможно. К той люди мгновенно проникались антипатией, Евдокии Германовне с первого же взгляда начинали симпатизировать. А как она затягивала песню! Дрожь пробирала! Даже не будучи любителем таких посиделок, мать лучшего друга он готов был слушать всегда. Но давно уже Евдокия Германовна не поет и столов не накрывает. Замечательного голоса е: никто уже не слышит. Приглядевшись, понял: постарела. Сильно постарела!

- Мама, мама! Ну что ты за человек! - покачал голевой Герман, вернувшись с очередными свертками. - О себе-то, когда будешь думать?

- А у меня все хорошо, сынок. Все у меня есть, здоровьем Бог не обидел. А как дочка?

- Мама! - предостерегающе сказал Герман.

- Сашеньки стесняешься, что ли? Ах, Гера, Гера! Ну сколько скрывать-то можно?

- Ма«а!

- Я все знаю, - поспешно сказал Завьялов.

- О чем? - пристально глянул Герман.

- О Вере... Васильевне.

- Но, откуда? Кто?

- Я встречался с Вероникой.

- А она откуда знает? Нет, не может быть! - в растерянности покачал головой Горанин. - Глупости!

- Вижу, разговор у вас, - переводя взгляд с одного на другого, указала Евдокия Германовна. -Видать; помешала. Вы тут потолкуйте, а я по дому пробегусь. Посмотрю, как и что. Ненадолго я к тебе, сынок, отец-то болеет. Но порядок навести надо.

И она вышла. Герман молчал, держал паузу, Завьялов же невольно прислушался: на лестнице ощутимая вибрация - Евдокия Германовна тяжело поднимается на второй этаж.

- А это хорошо! - сказал вдруг Герман. - Хорошо, что ты знаешь. А то черт знает, что получается! Радостью не с кем поделиться! Права мать, ну сколько можно скрывать? Посмеяться хочешь?

- Герман...

- А что? Внук у меня родился! Ха-ха! Такой молодой, а уже дед!

- Герман! - Завьялов ахнул.

- Смешно? Ты, должно быть, Веру не помнишь. Она у нас в школе лаборанткой работала. Пришла, когда мы учились в девятом классе. Двадцать лет, а уже с двухгодовалым ребеночком. Она от какого-то курсанта забеременела и... Словом, их расписали. Курсант-училище закончил и уехал в часть, а ее в школу пристроили, подработать. Лаборанткой при химичке.

- Да-да... То-то я смотрю! Лицо будто знакомое! Верочка... Ну конечно! Лаборантка! И ведь никто ничего не знал!

- О дополнительных занятиях по химии? Я в десятом классе чуть не каждый день оставался. Помнишь маленькую комнатку, где хранились реактивы? Мы там запирались. Любовь к криминалистике — это у меня оттуда. С юности неравнодушен к пробиркам, - усмехнулся Герман. - Их там было столько! Звенели, черти, в самый неподходящий момент, а то и разбивались. Помнишь, как нам их не хватало на уроках химии? Меня благодари. Если бы кто-нибудь узнал, ее бы с работы выгнали. Тогда все и началось. А потом для меня стало уже привычным - скрывать. Она замужем, я еще никто. Ученик, потом студент. Вера забеременела, когда мне было восемнадцать. Так что второй ее ребенок от меня. Кстати, это единственный мой ребенок, что бы там ни говорили в городе. Ей теперь почти двадцать лет, Светланке моей, она замужем, и на днях родила. Мальчика назвали Германом.

- Но почему же ты на ней не женился?! На Вере.

- Когда? Тогда? Или сейчас? В восемнадцать? В двадцать пять? В тридцать? Когда мне надо было это сделать, по-твоему? А? Дочь записана не на меня. Она Светлана Владимировна, а не Германовна. Вера развелась только через, десять лет. Я еще нетвердо стоял на ногах. Сказал: «Давай подождем». Она согласилась. Она всегда со мной соглашалась. Во всем. Я ей, естественно, помогал. Материально. Потом... Потом мне стало как-то неловко. Жениться на разведенной женщине с двумя детьми, которая к тому же старше меня на четыре года. Что бы сказали люди? И я подумал: пройдет! Не может не пройти. Скажу, не хвастаясь, у меня было много женщин. Я пытался от нее оторваться. Но проходит время, чувствую: чего-то не хватает. Я привык возвращаться к Вере. Смешно! - Герман грустно рассмеялся.

- А... дочь? Она знает?

-  Теперь знает. Мальчишка-то, Сашка! А? Мальчишка.— вылитый я! - с гордостью сказал Герман. - Представляешь? Пятьдесят пять сантиметров! Четыре килограмма весит! Великан!

Волосики на голове черные, а ручки махонькие-махонькие... И орет! Голосище - во!

- Ты тогда от Веры ко мне пришел? С бутылкой-то?

- От кого же? - Горанин тяжело вздохнул: -Не хорошо получается, У меня котедж двухэтажный, а они в двухкомнатной квартирке втроем. При матери Светланке легче с новорожденным, но муж-то у своих живет. Нехорошо. Что мне делать?

- Не знаю, — честно сказал Завьялов. — Делать надо было раньше. А ты и Вере жизнь сломал, и Веронике голову морочишь.

- Сломал? - удивился Герман. - Не-е-ет... Это ты врешь... Она счастлива. Думаешь, она не пыталась со всем этим покончить? Чуть за гаишника замуж не выскочила. За того начальника, у которого машину... - Герман запнулся. Потом все-таки договорил:

- Какой скандал он устроил у меня в кабинете! Это, мол, ты! Назло! Из-за бабы! Вера-то проговорилась. В постели чего не скажешь. Не любила его, хотела чтобы я почувствовал себя свободным. Пойми этих женщин, а? Я, мол, замуж выйду, хорошо устроюсь, и ты женись. Тоже с выгодой. А я как подумаю, что она мне изменила... - Герман скрипнул зубами. - Что мне оставалось? Пообещал этому гаишнику провести расследование.

- И это на Павла повесишь?

- Сашка, ну что ты заладил? О живых надо думать!

- А он что, уже мертвый?

- Нет: Жив пока. - Герман надолго замолчал. - Значит, Ника догадывается? Может, это и к лучшему. Пора все расставить по местам.

Александр внимательно посмотрел на него:

- Знаешь, добиваться своей цели - это у нее от матери. Хорошая, милая девушка, но с характером. Она тебя не отпустит.

- Почему? - удивился Горанин.

- Потому что любит.

- Гера, это что?

На пороге кухни появилась Евдокия Германовна. Лицо у нее было растерянное. В руках она держала какую-то тряпку. Приглядевшись, Завьялов определил: ткань серая, плотная, в мелкий рубчик.

- В столовой разбиралась и нашла. Гера, как же это? Хороший костюм! Почти новый! И глянь, как перепачкан!

Евдокия Германовна развернула пиджак, показав испачканные полы и рукава. Завьялов побледнел. Это был тот самый костюм. И следы на полах - засохшие бурые пятна. Кровь! Костюм Германа, про который тот сказал: «В Чистке». Закружилась голова. Как же это? Зачем? Он растерянно посмотрел на Германа.

- Мама, где?.. - тихо спросил тот. - Где ты это нашла?

- Да в столовой, Герочка! В серванте, где посуда. Какой же ты, сынок, бесхозяйственный! Грязную вещь сунуть к посуде, из которой люди едят... - покачала головой мать.

- Саша, ты не так все понял, - поспешно сказал Герман, увидев, что Завьялов поднимается из-за стола.

- Да так! Так!

- Сашка, стой! - Герман схватил его за рукав.

- Не смей! — Александр резко вырвал руку. Ну зачем все случилось так? Вот ведь внук

родился! Назвали Германом! Счастье у человека! И в этот момент на свет божий извлечена окровавленная тряпка!

Евдокия Германовна удивленно на них смотрела. Не мог он при ней сказать, что ее сын, ненаглядный Герман, свет в окошке - убийца. Самое лучшее сейчас - уйти. Убежать. И он кинулся к двери. Евдокия Германовна охнула и испуганно попятилась.

- Сашенька, погоди, — крикнула она, — я гостинцев тебе дам! Куда ж ты? Гера, что ж это?

- Зява, погоди!

- Убирайся к черту! - резко развернулся Завьялов. - Ты! Со своими детьми! Со своими проблемами! Для того, чтобы у меня не было детей, ты все сделал! Ненавижу!

- Да ты сам все сделал! - вырвалось у Горанина.

- За что?! - в отчаянии, будто не слыша его, воскликнул Завьялов.

- Саша! Гера! Да что же это вы затеяли?! Евдокия Германовна в ужасе замерла, глядя

на давно уже выросших детей, которых, как тогда, когда они еще были маленькими, не могла растащить по углам и отшлепать. Она только испуганно прижимала к себе перепачканный засохшей кровью костюм.

- Ненавижу! - отчетливо повторил Завьялов.

- Да и черт с тобой! - разозлился вдруг Герман. - Беги! Ты и так у меня с апреля месяца камнем на шее! Беги, звони по всему городу! Я для тебя же!.. А ты...

Александр вылетел на крыльцо, громко хлопнув дверью. Под вечер ударил мороз, и ноги на быстро образовавшейся ледяной корке разъезжались. Он поскользнулся, упал, больно ударившись коленом. Выругался, но боль отрезвила. Быстро шел по улице, уговаривая себя: «Успокойся, Завьялов, успокойся. Костюм - это еще не доказательство. Одного костюма мало. Ты ж бывший опер! Ты должен знать, что бывают совпадения. Но как?! Каким образом окровавленный костюм попал в дом Германа?!»

«Я помочь тебе хотел...» Вспомнил вдруг про рисунок. Герман - сумасшедший! Сам признался, что разбитая машина принадлежит сопернику. Ревновал любимую женщину. И чувствовал свою безнаказанность. Он, следователь прокуратуры. Все сходится. И ломик. Тот самый...

Александр шел, не замечая, что давно уже миновал дом, в котором живет, и теперь направляется к Пятачку. Думать на ходу было легче. Если бы остановился, мысли придавили бы, словно тяжелый груз. И, уже не подняться. Так и шел, пока его не окликнули:

- Александр Александрович!

- А? Что?

Опомнился: вечер, начало десятого, он стоит на Пятачке. Вокруг молодежь, шум, суета, пья-^ ная ругань. На освещенной автобусной остановке увидел смущенную рыжеволосую девушку. Роза. В новенькой модной курточке из искусственного меха, опушка под цвет волос - рыжая. Похорошевшая, румяная. Под руку с молодым человеком. Пригляделся: высокий, крепкий парень, широк в плечах, над губой темные усики. Для солидности, что ли?

- Вот. Леша приехал. - Роза кокетливо поправила меховой воротник.

- Здравствуйте, - протянул ему парень руку. Пожав ее, Завьялов, поинтересовался:

- Насовсем или как?

- Да вот, приехал уговаривать, чтоб со мной в Москву, - застеснялся тот. - На стройке работаю, платят неплохо. Бригада у нас хорошая подобралась. Когда гуртом, не обижают. А Москва сейчас строится.

- Леша, тебе ж в армию весной! - сказала Роза.

- А мы ребеночка родим. С твоим Илюшкой получается двое. И никуда меня не заберут.

- Да ну тебя! Он шутит! - счастливо рассмеялась молодая женщина. И напомнила: — Вы ведь его искали, Александр Александрович!

- Да теперь это уже не актуально, - отмахнулся Завьялов.

- Я могу пойти в прокуратуру, - твердо сказал Алексей. - Лишь бы Розу не трогали. Хотя мы ничего не слышали. Кроме того разговора по телефону. Но кто звонил, не знаем. Может, по делу? Она обращалась к нему на «вы».

- Как-как?

- Уважительно. Про какую-то вещь говорили. И про рисунки.

- Про мои рисунки. - уточнил Александр.

- А вы картины рисуете? - с уважением посмотрел на него парень. - Может, они выставку хотели устроить?

- Собрание маниакальных заблуждений, - усмехнулся Завьялов.

Теперь сомнений нет, той ночью Маша звонила Герману. Она его ждала. Не Павла. Но как соединить это? Выстрел, прогремевший в апреле месяце, уголовника Косого, странные рисунки, разбитую машину, поломанный манекен и таинственную смерть Маши? Германа и Машу? Все говорит о том, что любовниками они не были. Просто друзьями? И за это убивают?

- Александр Александрович, вам плохо? - испуганно спросила Роза.

- Нет, ничего. Сейчас пройдет.

- А вы как считаете? Надо мне ехать в Москву? - спросила ойа.

- А я здесь причем?

- Со стороны-то виднее.

- А как же муж? Ребенок? Родители? И город?

- Мы никогда сюда больше не вернемся! - весело тряхнул головой ее кавалер.

- А вот этого говорить нельзя. Зарекаться нельзя. Чего больше всего не хочешь, то и случается. Нет уж, милые дети, вы сами разбирайтесь. В конце концов, какие ваши годы? Вся жизнь впереди!

- Ой, автобус! Леш, автобус!

Когда двери подъехавшего автобуса открылись, Роза всплеснула руками:

- Народу-то сколько! И куда ж они все, на ночь глядя?

- Так суббота же! В город, на дискотеку. Может, и мы махнем? А? - с надеждой взглянул на молодую женщину кавалер.

- Ты что, ты что! Я отпросилась на часок, сказала к подруге, а уже три прошло! Мне за Илюшкой надо, к маме, а потом домой!

- Вот всегда ты так! - обиделся Леша. - То за ребенком, то к маме.

. - Ну и поищи себе другую! А я домой поеду! — И, вырвав у него руку, Роза побежала к автобусу.

- Роза! Погоди!

Александр с грустью смотрел вслед. Все-таки они уехали вместе. Парень еще не нагулялся, это очевидно, но тянется к взрослой жизни. Играет в любовь, потом будет играть в семью. Что из всего этого получится, непонятно. Может, хорошо, а может, и плохо. Герман... Похожая история, и погляди! За столько лет не остыло! Выдает любимую женщину, гражданскую жену, за домработницу! Вот уже двадцать лет Вера тайком к нему бегает! Может, было бы лучше, если бы они тогда бросили все и уехали в другой город? Но, увы! Никто не знает, как лучше!

Завьялов с удивлением оглянулся. Что он делает здесь, на Пятачке, в такое позднее время? Вокруг одна молодежь! Сходятся, расходятся, кочуют из одной группки в другую. Ночная жизнь города N вечером в субботу. Люди постарше сидят по домам с теми же проблемами. К кому-то пришли гости, кто-то сам пошел «на огонек». Ему вдруг стало тоскливо. Ну узнал он правду, и что теперь? К кому с этим? Надо бы с Верой Васильевной поговорить. Так сказать, поставить точку. Но теперь разговор этот хотелось оттянуть как можно дальше.

День четвертый

Он шел домой. Нехотя, но шел, чтобы погрузиться в мертвую тишину, символизирующую для него полное и безоговорочное одиночество. И с удивлением обнаружил у подъезда новенькую иномарку. Пригляделся - «Тойота». На такой машине ездит Аглая Серафимовна, всесильная хозяйка города. Аглая Серафимовна?! Он даже испугался смелости своего предположения. Надменная мэрша караулит его у дома, вечером, в половине десятого! Чушь! Невозможно! Но что тогда?

Он остановился, закурил, и в это время дверца «Тойоты» открылась, и из машины выскочил тот самый охранник, что вчера вечером едва не применил по отношению к нему чрезвычайные меры. Миша. Сюрприз!

- Привет, - буркнул парень.

- Ну, здравствуй, - усмехнулся Завьялов. -Чему обязан?

- Ты это... того... Два часа тя уже жду!

- Извиниться, что ли, хотел?

- Че? Ну, ты дал! Сама зовет. Ты ж мобилы не носишь. На звонки не отвечаешь. Послала: достань, где хошь. Из-под земли. Самого нет. В «Текстильщике» с избирателями встречался, теперь совещаются. До ночи будут совещаться. А сама не в духе.

- А Аглая Серафимовна когда-нибудь бывает в духе? - удивился Завьялов.

- Ну ты в машину сядешь, че ли?

- А если я не хочу?

- Слушай, кончай кобениться! Сама зовет! Я тя потом отвезу.

- Если не поеду, ты работу потеряешь? Миша набычился, сжал кулаки. Александр вдруг пожалел парня: собачья у него работа! Сколько бы ни платили, каждый день общаться с Аглаей Серафимовной даже стальных Мишиных нервов не хватит. Та перегрызает сталь без труда. Для Аглаи Серафимовны это своего рода хобби.

Без лишних слов он полез в машину. :       Парень вел «Тойоту» молча, старательно объезжая кочки.

- Ты сам-то откуда? — поинтересовался Завьялов, глядя на Мишин курносый профиль.

- С Ольховки.

- Понятно.

(Говорок-то характерный! Парень тянет гласные, как все ольховские: «тя-а-а...»)

- А к ней как попал?

- Десантник, - коротко пояснил Миша. - В горячих точках служил. Из армии вернулся, надо бабки заколачивать. Поначалу к директору городского рынка приткнулся, да мэр меня сманил. Я КМС по дзюдо.

- Это модно. Уважаю.

- За город я выступаю, - сразу расслабился Миша. И разговорился: - Меня везде возят. До мастера хотят дотянуть - и на Россию. Квартиру дали. От города.

- Не женат еще?:

- Не. Некогда.

- А с мэршей как? Справляешься?

- А че она? Орать только. За область все одно кроме меня некому. Я самый сильный!

- Уважаю; - повторил Завьялов. - А без мэра никак? Самому?

- Спонсор нужен, - вздохнул Миша. - Я первый раз приехал - все упакованы по самое не хочу. А у меня все еще до армии куплено! Старье! Однако, третье место. Приехал - мэр мне чуть на шею не кинулся. Прямо на вокзале. Ему как раз по шапке дали: спорт не развиваете, куда деньги дели? А тут я. Все дали. Меня особо не напрягают. Ем, пью хорошо, бабок много. Может, в Москву с собой возьмут.

- В Москве дзюдоистов много.

- Я самый сильный! Прорвемся!

- Приехали вроде. Чьи это окна светятся? На втором этаже?

- Ника там. - Миша коротко вздохнул.

- Ты что, к ней не равнодушен? - спросил Александр, вылезая из машины.

-  Толку-то! Она ж со следователем крутит! Не. Не для меня. Мне с ней это... того.:. Говорить не о чем!

Миша занялся замком на воротах, чтобы загнать машину на территорию, а Завьялов, подавив смешок, направился к калитке. У входазамер: как поступить? Войти или дождаться Мишу? Подумал, что благоразумнее будет дождаться. В клетку с тигром страшно входить, тем €олее одному. Топтался на крыльце, кроша в пальцах сигарету. Закурить не решался, вдруг у Аглаи Серафимовны аллергия на табачный дым?

- Ты че стоишь? Заходи! -Гостеприимно предложил Миша и распахнул дверь. В предбаннике достал ключ.

-  Смотри-ка! Тебе и ключи от дома доверяют! - восхитился Александр.

- Мне все доверяют. Ну, давай!

И он легонько подтолкнул в спину. Да уж. Легонько! Герман силен, но этот не уступит. Ростом пониже, но плечищи широченные! Тьфу ты, черт! Да с чего взялся сравнивать их силу?

- Добрый день! - раздался тоненький женский голосок. Хорошенькая светловолосая девушка в голубом костюмчике улыбнулась ему гостеприимно. - Давайте вашу куртку.

Прислуга? Широко живут! В таких богатых домах бывать в качестве гостя ему не приходилось.

- Аглая Серафимовна ждет вас в гостиной, -пропела девушка. - Пожалуйста, сюда.

Она указала на раздвижную дверь. Видел такую в центре, в фирменном магазине, и подивился цене. Дверь не открылась, а сложилась гармошкой. Он вошел. Колени дрожали. Зачем его пригласили? Еще вчера вечером был уверен - ни за что и никогда не переступит этого порога, что бы ни случилось. И вот он в гостиной. Сама позвала. Даже Мишу за ним послала.

Увидев его, хозяйка не шевельнулась. Своего нетерпения ничем не выдала. Она сидела на диване, изогнувшись, и в такой позе еще больше напоминала змею. Аглая Серафимовна была худа, причем чрезвычайно. На ней был блестящий домашний халат, а точнее, платье. Разве такое можно назвать халатом? Язык не повернется! Телевизор работал, хозяйка смотрела по видео модный фильм. Выдержала небольшую паузу, взяла пульт и нажала на кнопку. Потом поднялась, пересела к обеденному столу, огромному, овальной формы. На резных спинках стульев красовалось нечто похожее на вензеля. Все у нее было продумано, вплоть до того, какой величины должны быть узоры на мебели и какой - паузы в разговоре.

- Присаживайтесь к столу, Александр Александрович, - четко выговорила Аглая Серафимовна. И девушке в голубом: - Лена, чаю нам. Или кофе?

- Нет, нет. Чаю, пожалуйста.

Завьялов осторожно опустился на стул, стараясь ничего не задеть и не разбить. И вдруг почувствовал голод. Не считая фирменных пирожных, употребленных в ожидании Вероники в кафе

«Мечта», за весь день в желудке не было ни крошки. Забыл поесть, такое случается. Испугался, что заурчит в животе. Впрочем, он уже не знал, чего бояться. Сейчас Аглая Серафимовна будет кричать,

- Вам надо было сразу обратиться ко мне, -ласково сказала вдруг мэрша. — А не искать встречи с Вероникой. Против Германа Георгиевича Го-ранина это бесполезно.

- А с чего вы взяли, что я действую против Германа? - слегка опешил он.

- Вы сказали, что Горанин замешан в убийстве. И, как я понимаю, речь идет об убийстве вашей жены.

- Кому сказал? - удивился Завьялов.

- Неужели вы думаете, что у моей дочери есть от меня секреты?

Вошла Лена, везя перед собой сервировочный столик. В ожидании чая он незаметно разглядывал Аглаю Серафимовну. Странно. Глаза, которые он считал черными, были серые. А черты лица оказались на удивление правильными, он даже заподозрил, что это работа высококлассных пластических хирургов. Аглая Серафимовна бесспорно - безоговорочная красавица, в этом-то и весь ужас!

- Вы меня боитесь? - в упор спросила женщина, когда Лена увезла пустой столик.

- Как и все.

- А меж тем я так одинока! - вздохнула мэрша. И вновь его удивила. С чего вдруг такая откровенность?

- Я не совсем донимаю...

- Л чего тут понимать? Мне не нравится этот город, не нравятся эти люди, а я вынуждена здесь жить и терпеть! Вероника сказала, что вы очень умный, чуткий человек. Так, может, мы договоримся?

- Насчет чего? - Он осторожно отхлебнул чай. И даже решился взять кусок торта, хотя, от сладкого замутило - нельзя же весь день есть только пирожные!

- Что у вас против Горанина? - деловито спросила Аглая Серафимовна.

- Послушайте, за что вы так его? Ненавидите?

- Я ненавидеть не умею, - отчеканила Аглая Серафимовна. - Я всегда объективна, только этого отчего-то никто не замечает. Горанин - человек убийственный для города. Его злокачественная опухоль. И попробуйте доказать мне, что это не так.

Она была не глупа. Образована. Уверен, знает иностранный язык, возможно, не один. Читает достойные книги. Смотрит достойные фильмы. Город не прав: Аглая Серафимовна занимается не только своей прической и своими нарядами. Но город во многом не прав. И в том, что называет ее Наглая Серафимовна. Это не наглость, но другого слова город подобрать не может.

- Герман - сложный человек, - осторожно начал он. И замолчал, «Ну как ей объяснить?»

- Как и все мы, как и все мы.

- В нем плохого столько же, сколько хорошего. И я не понимаю, почему вы, красивая женщина, которая заботится о собственной внешности, следовательно, ценит физическую красоту, так воспринимаете красивого мужчину?

- Потому что я вообще не воспринимаю его с этой стороны! Как мужчину! Это же чудовище! Не имеющее пола! Он должен сидеть в тюрьме! Его надо изолировать! Да, да, да! Горанин погубит город!

- Каким образом?

Не доев кусочек торта, Александр осторожно положил на блюдечко чайную ложку и отодвинул его. Разговор-то серьезный! Она, оказывается, не собственные интересы блюдет, а заботится о благе города!

- Он рвется к власти. А моя дочь только заложница его амбиций. Вы не хуже меня это знае-. те. О! Он это умеет! Развращать! Мне обидно только, что моя девочка стоит в этой очереди! Мы же скоро уедем. В Москву. Что будет с городом, если им завладеет такой развратный, жестокий и беспринципный человек? Убийца!

- С чего вы взяли, что он убийца? - пробормотал растерянно Завьялов.

- Да потому что я сама... — Теперь замолчала Аглая Серафимовна. А потом, сбавив тон, сказала вкрадчиво: - Давайте заключим сделку. Вы поможете мне избавиться от Горанина, а я окажу ответную услугу. Ведь вам есть чего хотеть, не так ли?

- А какую сделку вы заключили с Германом? - Он подался вперед, следя за тем, как меняется выражение ее лица. Вот сейчас Аглая Серафимовна должна сорваться.

- Вы неглупый человек, - усмехнулась женщина, оставаясь спокойной. - Очень неглупый. Раз вы обо всем догадались, вывод напрашивается сам собой. Для того чтобы обвинить человека в убийстве, нужно как минимум убийство. Не так ли?

Так вот куда она клонит! Матерь Божья!

- Вы даете мне мотив? Правильно я понял? Но тогда получается, что вы соучастница! Ведь вы его ангажировали на это!

- Да бросьте! Горанин решил избавиться от мальчика из ревности. Из элементарной ревности. Убить, подбросить улики, сфабриковать дело. Это в его духе. И все поверят. Ведь вы не знали, куда с этим пойти. А надо было прийти ко мне.

Умна! Великая женщина! Город никогда не будет ее любить, но что ей за дело до этого? Муж не зря перед ней трепещет. Он в ужасе от ее ума и проницательности.

- И как вы себе это представляете? Я больше не работаю в органах. То, что я делаю, - всего лишь частное расследование. А Герман - старший следователь прокуратуры.

- Я бы себе это не представляла, если бы мой муж не был мэром города. И вы ошибаетесь: Горанин больше не старший следователь. Он заместитель прокурора.

- Ах, да! Совсем забыл!

- Вопрос решен. Есть вещи, которые вне моей компетенции, но... Убийство есть убийство. Не так ли?

- Вы предлагаете возбудить уголовное дело?

- Только на основании веских улик, которые вы предъявите. - Аглая Серафимовна пристально глянула на него.

И тут он испытал великое искушение. Как все, оказывается, просто! Сдать Германа и покончить с этим. Есть дежурный врач, который даст показания. Есть Ирина Михайловна, которая прояснит вопрос с курткой. Есть испачканный кровью костюм. Есть ломик, который Герман держал в руках. Он сам, лично, это видел. Есть телефонный звонок и Роза с Лешей. В конце концов, есть мотив. Но...

- Я не могу этого сделать, - пробормотал Завьялов расстерянно и потянулся за чашкой: в горле пересохло.

Получилось очень неловко, чашка упала на пол и разбилась. Он в ужасе смотрел на осколки. Потом нагнулся и стал торопливо собирать их с пола.

- Оставьте! - презрительно сказала Аглая Серафимовна. - Уберут.

- Я не могу этого сделать! - распрямляясь, с отчаянием повторил он.

- Удивляюсь, как такой человек почти двадцать лет проработал в милиции? - холодно сказала Аглая Серафимовна.

- Видите ли... Там, в Москве, люди образованные и неглупые могут найти себе достойное применение. Но у нас город маленький. Нам приходится довольствоваться тем, что есть. Простите меня.

Она слегка опешила. Потом покачала головой:

- Ну, знаете! Вы действительно меня удивили! Когда вчера вечером вы вошли в эту дверь, я подумала: вот еще один идиот, деревенщина, которая двух слов связать не может и не имеет представления о приличиях. При виде стодолларовой купюры кинется отбивать чечетку либо корчить рожи. Мало того, что вы отказались от моего предложения, вы еще извиняетесь за это!

- Вы считаете, что здесь, в N, не может быть порядочных людей?

- В провинции рабочий день заканчивается в пять, а в семь город словно вымирает. Времени перемывать друг другу кости у нас достаточно. Свободного времени, которому мы не знаем цену. А вы, как человек необщительный, либо читаете, либо думаете. Философствуете, раз деньги вас не интересуют. А философия - удел стойких, сильных духом, но нищих. Я имею в виду деньги. Можно встать в позу, презреть металл, но... Но есть еще тот мальчик. Павел. Я думаю, вам небезразлично, что он сядет за убийство, которое не совершал.

Она еще и хороший психолог! Мгновенно просчитала: раз деньги его не интересуют, значит, должно заинтересовать торжество справедливости. С ней невозможно бороться. Но заключить сделку?..

- А если это все-таки не Герман?

- А кто?

- Не знаю. Мне надо еще кое с кем поговорить. Собрать доказательства.

-Что ж. Вы подумайте. Я все равно найду способ. С вашей помощью или без вас.

- Не сомневаюсь.

Он поднялся, стараясь не зацепиться за что-нибудь, и, неожиданно для себя, неловко поклонился:

- До свидания. Очень было приятно пообщаться.

- Может, и руку мне поцелуете? - с откровенной иронией сказала Аглая Серафимовна.

- Извините, не умею.

- Я думаю, мы еще увидимся. - И она неожиданно добавила: -Заходите как-нибудь. Поговорим.

Аглая Серафимовна предлагает ему дружбу?! Ну, это уж слишком! В дверях он обернулся, и спросил:

- Скажите, а правда, что Павел писал за Веронику сочинения в школе?

- Какая чушь! Еще одна городская сплетня? Они фантазеры, наши жители. У девочки развитая, грамотная речь, богатый словарный запас. Павел помогал ей с точными науками. Способный мальчик. Я вообще не понимаю, почему он пошел в юридический.

- Зато я понимаю.

Провожали его девушка в голубом и Миша. Лена подала куртку, охранник вывел на крыльцо. Хмуро спросил:

- Ну как? Договорились?

- Не совсем.

- Ну и правильно. Не связывайся. За Гораниным сила! Город ему достанется.

- С чего ты взял?

- Да говорят...

- Но он всего лишь зам. прокурора!

- Да брось! Зам. прокурора! Ха! - И Миша смачнр сплюнул. - Его мафия крышует. Я еще когда при директоре городского рынка был,, сообразил - дела у них. Неспроста особняки-то рядом стоят. Там такие деньги крутятся!

- Что ты об этом знаешь?! - Завьялов вцепился в Мишин свитер.

- Ты че? - Охранник без малейших усилий расцепил его руки и легонько тряхнул. Легонько —так что в ушах зазвенело. - Сдурел? Я ж тебе русским языком сказал, не связывайся!

Миша быстро сбежал с крыльца и стал открывать ворота.

- Не надо! — крикнул Алексей. — Я пешком.

- Ты че? - удивился охранник. - Темно, поздно. Отвезу.

- Мне надо воздухом подышать.

- Ты если че, ори громче, - осклабился парень, - у нас тут того... небезопасно.

Завьялов улыбнулся и потрогал шрам на голове:

- Я знаю. Ну, давай. За совет спасибо.

Он шел на огни Фабрики, осторожно ступая по обледеневшей земле. Значит, «хозяева» делят власть. Решают, кому достанется город. Его магазины, больницы, школы, жилые дома, Фабрика, Заводская, Мамоново и Ольховка. Его исторический центр, широкая улица, мощеная старыми плитами, его тополя, единственные деревья, которые здесь прижились, вцепились корнями в землю и теперь изо всех сил тянутся ввысь. Пятачок и Центральный рынок. И жители - «кровяные тельца», которые поддерживают жизнь в этом дряхлеющем организме. Кормят его и поят - торгуют, лечат, учат и выписывают счета. Значит, они решаюх.. А город спит.

День пятый

На следующее утро он проснулся от нестерпимой боли. Словно на голову натянули железный обруч и кто-то невидимый начал затягивать его, умело орудуя гаечным ключом. Перед глазами мелькнула яркая вспышка света, потом все потемнело, и только спустя какое-то время начали проступать контуры предметов. Вот уже который день вместо завтрака- сигарета. Надо с этим кончать. По счастью, пачка оказалась пустой и, затолкав ее в мусорное ведро, Александр вздохнул с облегчением: с этим покончено, надо проявить силу воли.

Заваривая чай, вспоминал вчерашний разговор с Аглаей Серафимовной. Слова «город достанется ему» сказаны неспроста. После отъезда нынешнего мэра местные воротилы поделят его между собой. Горанин, видимо, устраивает всех, ибо ни к какой партии не примыкает. Он словно бы над всеми, и он - закон. Жители его любят. Это главное. Красивое лицо Германа будет хорошо смотреться на афишах! Мэр досрочно уходит в отставку, выставляет свою кандидатуру на выборах в Думу. Его поддержат, помогут и из Москвы, и местные. Потом будут выборы нового мэра. Остановит Горанина только одно: уголовное дело, которое может быть возбуждено с подачи Аглаи Серафимовны. Но почему она не хочет отдать Герману город? Не проще ли было бы вступить в альянс, выдать за него единственную дочь и сохранить свое влияние в N?

Нет, не хочет она пускать в N корни. И ввести . Германа в свою семью не хочет тоже. Герман боится ее, а она боится Германа. Все-таки Завьялов не мог поверить, что Герман решился на убийство. Она врет. Не такой человек Горанин. Быть может, той ночью он преспокойно спал в своей теплой постели и носа не высовывал из дома?

Надо идти к Вере. Ах, Вера-Верочка! Хорошенькая лаборантка, чьи каблучки выбивали дробь в гулких школьных коридорах так, что дух захватывало! Коротенькая юбочка, модная стрижка, подведенные черным карандашиком глаза... Ученики старших классов провожали тебя жадными взглядами, чувствуя, что идет Женщина. Сейчас ее не узнал, за прошедшие двадцать лет Вера сильно изменилась. Где лукавый блеск карих глаз? Где модная стрижка и каблучки?.. Но Герман видит в ней все ту же Верочку. Не замечает морщинок вокруг глаз, поблекшей кожи, ранней седины и усталого взгляда. Ведь это самая преданная ему женщина.

...В конце ноября темнело рано. Погода в этом году то и дело преподносила сюрпризы. Днем плюсовая температура, по ночам - легкий морозец. Город превращался в огромный каток. Вот и сегодня с утра пошел дождь, лед на дорогах начал таять. Справедливо рассудив, что в воскресенье женщины до полудня будут делать на рынке покупки, к Вере Васильевне отправился во второй половине дня. На лестничной площадке, глуховатый Зява услышал отчаянный детский плач. Маленький Герман надрывался в крике. Ох, и голосист мальчишка!

Осторожно постучал в дверь и стал ждать. Открыла ему сама Вера Васильевна. Увидев, охнула, схватилась ладонями за вспыхнувшие щеки:

- С Германом что-то? Где он? Живой?

- С ним ничего не случилось. Все в порядке.

- Тогда почему вы пришли?

- Я к вам. У вас есть пара минут?

Она обернулась и прислушалась. Плач прекратился.

- Кажется, уснул, - перевела дух Вера Васильевна. И пожаловалась: - Герочку что-то беспокоит, ночами спит плохо, мы с дочерью сидим с ним по очереди.

- Я ненадолго.

- Что ж, проходите, - сказала она. - Только тихо. На кухню проходите.

-  Извините, бога ради, - прошептал Александр. - Понимаю, вам надо бы отдохнуть.

- Ничего, - и, пройдя следом за ним на кухню, спросила: - Вам чаю или кофе?

- Чаю, пожалуйста.

Она поставила перед ним вазочку с вишневым вареньем, домашнее печенье. Завьялов огляделся. На окне простенькие ситцевые занавески, лак на буфете потрескался от времени, раковина пожелтела. Да, жили; они небогато. Но крошечный детский комбинезончик, висевший на веревке, был просто-таки шикарный. Из дорогого магазина. Перехватив его взгляд, Вера Васильевна поспешно сказала:

- Это подарок.

- От Германа, я понимаю.

- Он отблагодарил меня за... - начала было Вера Васильевна, но он мягко ее остановил:

- Я все знаю. Это его внук. Вчера приехала Евдокия Германовна, и он проговорился.

- Как? Она здесь? - заволновалась Вера Васильевна. - Значит, сегодня зайдет! Ой, а у меня ж неубрано!

- Она вас очень любит.

- Вы так думаете?

- Я думаю, что Герман поступил нехорошо. Вы должны жить у него, в просторном, красивом доме. Вы, ваша дочь и ваш внук. И он это понимает.

. - Перестаньте! - отмахнулась Вера Васильевна. - Ну какая я ему жена? Даже хорошо, что так вышло. Не получится из меня мэрша. Я и на людях-то с ним появиться стесняюсь.

Женщина поднялась, чтобы разлить чай. Его взгляд невольно скользнул по ее фигуре. За двадцать лет Вера-Верочка ничуть не располнела. Если счастьем засияют ее глаза, а на щеках появится румянец, будет очень даже хороша собой. И приодеться бы ей. Как Герман такое допускает?

- А вы зачем пришли? - снова спросила она, присаживаясь напротив.

- В ту ночь, когда убили мою жену, вы ночевали в коттедже у Германа.

Она смутилась. Не сказала ни «да», ни «нет», просто отвела глаза.

- Я только хочу знать, выходил ли ночью Герман. Ведь был телефонный звонок. Около полуночи. Двое молодых людей в травматологии не спали, они слышали, как моя жена разговаривала с Германом. Он выходил после этого?

Вера Васильевна растерялась:

- А Гера что говорит?

- Да какая разница? Вы видели, как он вышел из дома? Во сколько?

- А зачем вам это?

Завьялов понял - Герман из дома выходил. Но

во сколько?

- Скажите, это вы повесили на стену плакат?

- Какой плакат? - заволновалась Вера Васильевна.

- Тот, что нашли в платяном шкафу?

- Я просто хотела, чтобы был порядок, - начала оправдываться женщина. - Встала рано, около шести часов, чтобы незаметно уйти. У меня ключи, я не хотела будить Геру. Он так устает на работе! Когда брала куртку, заметила плакат. Подумала: «Почему он в шкафу? Непорядок». Знаете, Гера не выносит беспорядка. Он вообще очень домашний. И я пошла в столовую, чтобы повесить плакат на место. Вы так крепко спали...

- А вы заметили, что на обратной стороне -рисунок?

Вера Васильевна вновь отвела глаза. Значит, заметила.

- Внимательно его рассмотрели?

- Я... Я сказала Герману. Позже.

- А он что?

- Ничего. Велел забыть об этом. А потом плакат исчез. Гера сказал, что выбросил его. И правильно. Это плохие рисунки. Страшные.

- Рисунки? Значит, вы видели еще что-то?

- У него в спальне. В шкафу.

- Разбитая витрина. Так?

- Да. А откуда вы знаете?

- А машина? Разбитая машина?

- Я... не помню. А что говорит Гера?

- Вы не замечали за ним ничего странного? Он способен на... Ну, скажем, на неадекватные поступки?

- Какие поступки? - удивленно переспросила Вера Васильевна.

- Странные. Например, ходить по улицам и разбивать витрины.

- Что вы! - испугалась она. - Что вы! Как можно! Это же Гера!

- А тот человек... Мужчина, за которого вы собирались замуж... Что он сказал по поводу разбитой машины?

- Ах, это... Замуж я не собиралась. Так... Дочка его у меня учится. Младшая. Ну зашел пару раз, слово за слово... Я хотела, как лучше. А все почему-то подумали, что хочу увести его из семьи.

- Но он же к вам переехал! Неделю жил.

- Соседки насплетничали? Да, ночевал. Я ведь знала, что Ника вернется. Я руки хотела Герману развязать, только и всего. Что ж... Как вышло, так вышло. Конечно, он подумал, что машину разбил Гера. - Она осеклась. - Чуть не до драки дело дошло. Если бы это был кто-то другой...

- Если бы это был не Горанин, с рук бы не сошло, - подхватил Завьялов. - Но с Гораниным никто связываться не хочет. Ну разбил машину, и что?

- Вы думаете, это из-за меня? - испуганно спросила Вера- Васильевна.

- Я думаю, что здоровый человек на подобное не способен. Мы столько лет знакомы, я ничего такого за ним не замечал!

- Недавно он ходил в поликлинику, - Вера Васильевна с тревогой взглянула на Завьялова и задумчиво сказала. - К невропатологу.

- Что-о?

- И в больнице побывал. В психиатричке. Разговаривал с врачами.

- Насчет чего?

- Откуда же я знаю? Мать моей ученицы там работает. В психиатричке. А другая — в регистратуре, в поликлинике. Они и сказали.

- Но почему вдруг эти люди стали рассказывать вам о Горанине?

- Что в этом странного? О нем всегда говорят. Что ни день, то новая сплетня. Вот теперь говорят - Горанин, мол, по больницам стал ходить, а на вид ни за что не скажешь, что больной.

- А Маша работала медсестрой, - пробормотал он. - Может, она была в курсе?

- В курсе чего?

- Его заболевания. Кто-то сказал ей. Быть может, случайно обмолвился. Но как можно было утаить это от города? Немыслимо! А от вас?

Женщина тяжело вздохнула.

- Не понимаю... А Гера что говорит?

Никогда она не будет свидетельствовать против Горанина. Ее можно запутать, но не запугать. Это стена, за которой Герман, сам того не замечая, прячется вот уже много лет. Не она за ним, он за ней.

- Постойте-ка... - насторожилась вдруг Вера Васильевна, - кажется, в дверь стучат.

И она метнулась в прихожую. Послышались голоса. Слов разобрать он не мог, но понял - два женских голоса. Поднялся, отошел к окну, и тут в кухню вошла Евдокия Германовна.

-  Саша! - всплеснула она руками. - И ты здесь! Аи да умница! На правнучка моего пришел посмбтреть?

Евдокия Германовна поставила на табурет огромную сумку, стала выкладывать на стол продукты. Масло, творог, домашнее сало, свинину, квашеную капусту...

- Светланке надо хорошо кушать, - наставительно приговаривала она. - Капусту не давай, -повернулась она к Вере, - у мальчика могут быть газы, это тебе. А Светланке — молочное. И яблоки. Животик ребеночку пусть укутает шерстяным платком. И не балуйте его, не качайте. К рукам не приучайте.

Вера Васильевна только согласно кивала.

- Нут-ко? Где он?

Осторожно, чтобы не скрипнула, Вера Васильевна приоткрыла дверь. Евдокия Германовна поправив выбившуюся из волос шпильку, направилась в комнату.

- Спит? Ну ничего. Мы потихоньку.

На диване, неловко привалившись к подушке, дремала молодая черноволосая женщина. Халат на груди был расстегнут, и • Александр поспешно отвел глаза от огромного коричневого соска, на котором выступила белая капля. В коляске, стоящей перед диваном, спал младенец. Евдокия Германовна нагнулась над ним, поправила одеяльце, а когда распрямилась, всхлипнула тихонько и, достав из кармана платочек, вытерла слезы.

-  Как же на Герочку похож! - сказала еле слышно, одними губами.

- Хорошенький, - прошептала Вера Васильевна.

- Да что там! Красавец! Тьфу, тьфу, тьфу! Ты Светланку-то прикрой. Не дай бог, грудь застудит. Прохладно тут. Я посижу, подожду, пока проснется. Не прогонишь? - И мать Германа пристально взглянула на Веру Васильевну.

- Да что вы! - засуетилась та. — Мы сейчас чайку...

Завьялов стал прощаться.

- Ты на Герку-то не серчай, - тихо сказала Евдокия Германовна. - Все одно его не изменишь. Девку-то его молодую я на дух не выношу. Кукла крашеная. Из-за того мы с ним и разъехались. А Аглая напрасно нос воротит. Не Герка ее не стоит, а она его.

С этим он мог бы поспорить, но мать есть мать. И потом - она приняла Веру. Это ее выбор, и надо его уважать.

- Ты бы зашел к нему, - продолжала Евдокия Германовна. — Он ведь разволновался вчера. Не чужие вы, да и мы с твоей матерью сколько лет в одном цеху рядышком простояли. Работа, она покрепче родства связывает. Работой люди друг к другу лепятся, что кирпичи в кладке. Не разобьешь. А кирпичик выпал, так и стене упасть. Ступай к нему, Саша.

- Хорошо. Зайду.

- Вот сейчас и ступай. Да скажи, я сегодня здесь останусь. Надо Светланке роздых дать. Да и на Вере лица нет. Пусть выспятся, я с маленьким посижу. Согрею, укачаю. А завтра домой поеду, к отцу. Он без меня чисто дите малое. Просто беда. И скажи Герке-то, нужна буду, так я здесь. Ну, ступай. И Евдокия Германовна размашисто его перекрестила.

Где Бог, там и сила.

Закрывая за ним дверь, Вера Васильевна сказала взволнованно:

- Может, я лишнего наговорила. Устала очень. Насчет той ночи. Вы меня не слушайте. Мало ли что мне в голову взбредет. А что же Гера-то сказал?

День шестой

... Горанин никого не ждал. Проводив мать, удобно расположился в спальне на втором этаже и смотрел телевизор, заедая зрелище домашними пирожками. Звонка долго не слышал. Когда, наконец, открыл, Завьялов буркнул:

- Привет. - И нехотя протянул руку. Понимал нелогичность своего прихода, но иначе поступить не мог. Чутье. Знаменитое чутье Александра Завьялова. Что-то было не то. И рисунки, и костюм, и ломик - все это звенья одной цепи, которая сковывает Германа. А если дать ему свободу? Втайне боялся услышать правду. Что-то здесь не то.

- Сашка, ты? Ну, проходи, - Герман крепко пожал ему руку.

- Я видел Евдокию Германовну.

- Ах, это она тебя послала! - протянул Горанин. - Ну мать! Вот ведь неймется! Все маленьким меня считает, а я сам уже дед! С тем дружи, с этим не дружи. На той женись, а эту побоку. Будто до сих пор в куличики играю.

- Герман, я знаю, что Маша тебе звонила в ту ночь, - без всяких предисловий сказал Завьялов прямо у порога, потому что не знал, что будет дальше. И как будет. - Знаю, что ты был той ночью в больнице. Знаю, что ты выбросил ломик в окно. Что ты подбросил его Павнову. И насчет куртки. Я разговаривал с Ириной Михайловной. Ты купил у них куртку и попросил Павла примерить. Я знаю... Словом, я знаю все.

-  Ну, проходи, - спокойно сказал Герман. Слишком уж спокойно. Потом вздохнул, его пальцы рассеянно пробежали по ключам, висевшим на гвоздиках. В холле, возле двери, была расписная доска, на ней ключи. От дома, от гаража, от машины. Сказал, словно пожаловался: - Соседи уехали в гости, а мне ключи оставили. Мало ли что? Видишь, какой брелок директор городского рынка навесил?

- Да-да, - рассеянно сказал Александр, глянув на женскую фигурку из серебристого металла: обнаженная девушка кокетливо прикрывала руками неестественно большие груди. И не тронулся с места.

- Что стоишь, Саша? - мягко спросил Герман. -Ведь ты пришел отношения выяснять? Ну давай. Начинай. Но не на пороге же?

- Ладно, зайду. - Завьялов решительно прошел в столовую. Остановился напротив плаката, где символы успеха — дорогая девушка и дорогая машина - рекламировали время, которое не стоит тратить на пустяки. - Ведь ты и про рисунок знаешь. Который был на том плакате. Ты видел его, Гора.

Герман присел на диван. И неожиданно спросил:

- Ты котят топил когда-нибудь?

- Котят? - удивился Александр.

- Или щенков.

- Да ты что? - он растерянно опустился в кресло. Что это с Гораниным? Ему про рисунок, а он про каких-то котят!

- А мне случалось. В детстве. Вот ведь выплывает один, и ты стоишь, смотришь. Продержится, нет? И сколько продержится? А потом в тебе жалость просыпается. Как же! Все потонули, а этот стервец выжил! Вытащишь его, оботрешь, согреешь, напоишь молоком. Дальше — больше. Прикипит тебе к сердцу эта недобитая тварь и начинаешь с ней носиться. Нянчишься, лелеешь, вошкаешься с ней. И она к тебе льнет, хотя чует, что ты и есть ее главный враг, жизни лишить хотел. Как тут быть? А?

- Не знаю.

- И я не знаю! Ну, что ты еще нарыл? - резко сменил тон Герман.

- Про твои связи с мафией.

- Ах, это! Ну разумеется! Откуда же еще у меня такие деньги? Да, я беру взятки! Мало того, я изымаю из дела документы, взамен кладу другие. Сажаю невинных, в то время как виновные разгуливают на свободе. Меняю показания, подделываю подписи. Что еще? Мало? Я свой человек в прокуратуре. Карманный следователь местных воротил. Был. Потому что теперь уже зам.прокурора. Но меняться не собираюсь. Занимаюсь все тем же: подтасовываю факты, давлю на свидетелей. А меня за это двигают.

- Какая же ты сволочь! — в сердцах сказал За-, вьялов.

- Ну-ну, Зява. Не горячись. Не все же такие честные, как Александр Завьялов. То есть не все такие дураки.

- Значит, коррупция в правоохранительных органах. И ты...

- Ба! Зява проснулся! Смешно, чес-слово! - перебил его Горанин.

- А мне нет, - отрезал Завьялов.

- Коррупция, коррупция, - разозлился вдруг Герман. - Все только о ней и говорят. Но как говорят? Истекая слюной, как о красивой публичной девке - все ее хотят, но не всем она по карману! Оттого и ругают! Дрянь, проститутка! Мерзость и гадость! Искоренить! Но тайно каждый вожделеет и при возможности не откажется! Что, разве не так? Да так! Так! Все дело в цене!

- Зачем ты убил Машу?

- Я убил? Ну ты, Зява, даешь! - покачал головой Герман.

-А кто?

- Хорошо, я тебе скажу правду. Давай выпьем, что ли?

- Мне нельзя.

- Да брось! Хочешь меня раскрутить - соглашайся.

- Ладно. Давай.

Он Ждал, пока Герман сходит за бутылкой и закуской и накроет на стол. Черт с ним. Пить, так пить. Горанин суетился, ходил из комнаты на кухню и каждый раз аккуратно прикрывал за собой дверь в столовую. Наконец уселся за стол. В бутылке плавали лимонные корочки, жидкость была желтоватой.

- Медицинский спирт, - пояснил он, наливая в огромные рюмки.

-Мне много, - покачал головой Александр.

- Пей. Легче будет. - И без всякого перехода: -Это Косой ее убил.

- Косой? -Нуда. -За что?

- Из-за наркотиков. Хотел потрясти медсестру, выгрести все из сейфа и исчезнуть. А у нее не было ключей. Косой сорвался и...

- Но почему Маша открыла входную дверь?

- Она ее просто забыла закрыть. За мной. Да! Я был там! Был! Пошел сразу же после ее звонка. Она хотела поговорить о тебе.

- Ночью?

- А что такого? Попросила помочь. Я вышел из больницы около часу. Маша была жива.

-Постой... Ты ведь и Косого прикрываешь! Он связан с директором городского рынка, и ты... Гора!

- Да, я не хотел тогда его брать. Надеялся, что и у тебя ничего не выйдет. Он прячется там, в доме. - Герман махнул рукой в сторону соседнего особняка.

- И давно прячется?

- Давно. У них в подвале оборудована сауна. Шикарно, доложу я тебе! Сосной отделана, и парок - будь здоров! Там он и сидит. С тех пор, как по области дали ориентировку. Черти его дернули полезть в кассу! А я теперь крутись! Неблагодарная это работа - выгораживать бандитов. Но куда деваться? Он с владельцем самого шикарного в городе ресторана на одних нарах парился.

- А... сейчас?

- Расслабляется. Чего ему? Плохо? Накормлен, напоен. Мною надежно прикрыт. Водку целыми днями трескает. И кости греет. Погоди, я еще налью.

- Я сейчас. Нехорошо что-то. - Александр вышел в туалет.

Потом в ванной комнате долго плескал холодной водой в лицо. Его мутило, на душе было погано, грязно. Картина сложилась, осталось прояснить кое-какие детали. Выйдя из ванной, зацепился взглядом за ключи, висевшие на гвоздиках. Горанин -аккуратист, какие порядки завел! А директор городского рынка девицами увлекается. И брелок к ключам подобрал соответствующий. Вернувшись в столовую, увидел, что рюмки вновь наполнены.

Герман посмотрел на него выжидающе.

- Ну как? Полегчало?

- Не совсем.

- Давай дернем.

Завьялов выпил, взял бутерброд. Внимательно проследив за этим, Горанин выпил сам, потянулся к блюдечку, на котором заманчиво лоснились маринованные маслята. Мать постаралась, не иначе. Она1 мастерица по соленьям.

И вновь ожидание во взгляде бывшего друга. В чем же дело? Что с ним? В который раз чутье подсказало: что-то здесь не то.

- Скажи, это Косой залез в сарай Павновых? - спросил Завьялов.

- А кто ж еще? Профессионал работал, разве не видно? Замок-то цел! Ты же специалист, сам все видел.

- А кровь на куртке? Твоя?

- Именно. Первая группа.

- А эксперт? Твой человек?

- Наш.

- Значит, все это отговорки. Отсутствие оборудования, занятость эксперта.

- Именно.

- Отпустил бы ты мальчишку.

- А на кого я повешу труп?

- Если ты не поступишь по закону, я тебя сдам.

- Кому, интересно? - прищурился Герман.

И вдруг белозубо улыбнулся. Мол, кто посмеет? Я, Герман Горанин, будущий мэр, великий человек! Город почти уже мой!

- Аглае. Я был у нее вчера. Вернее, она меня вызвала. Против тебя играет сильная команда, Гора. Ты прекрасно знаешь, как сфабриковать дело. Опыт есть. Даже если не ты убил. Ломик в окно выкинул? Выкинул! Улики подбросил? Подбросил! В больнице ночью был? Сам признался. А что такое два часа разницы во времени и куда они улетучиваются, не мне тебе объяснять.

- Ну, ты молодец! Аи да Зява! Друг детства! Каюсь, я тебя недооценил. Говорил же, брось это дело, сиди тихо и не высовывайся. А ты не послушался. Никак не расстанешься со старыми привычками. Значит, ты меня в угол загоняешь?

- Именно, - в тон Герману ответил Завьялов.

- И чего же ты хочешь?

- Посади Косого. Учитывая две ходки и тяжесть содеянного, на пожизненное тянет. Мне этого довольно.

- А он про меня расскажет. Та же Аглая и зацепится, у нее в прокуратуре тоже есть свои люди. С этим как?

- Это твои проблемы.

- Значит, крови моей хочешь? Аи, молодец! Господи-и-и... - Захмелевший Герман потянулся, закинул за голову руки. Широкие плечи напряглись, потом расслабились, руки опустились, взгляд стал влажный, мечтательный.

-Как же надоело быть суперменом, а? Я ведь знаю, что вы все обо мне думаете. Завидуете тайком. Но это вы меня таким сделали. Город. Вам-то есть за что спрятаться. Ну не вышло, не повезло, так кто ж осудит? Я мол, не Горанин! Это с Горани-на спрос особый, он ведь супермен! Ну а мне прятаться не за кого. Мне только вперед и выше. Скажи, как? У меня крыльев нет, как у Бэтмэна. Мама-папа не подпирают, как некоторых. А от меня ждут суперменских подвигов. Я несчастный человек...

- Хватит милостыню-то выпрашивать, Гора!

- Вот и ты, за что ты меня так ненавидишь?

- Ненавижу?

- А как же тогда объяснить, что вот уже несколько месяцев ты планомерно разрушаешь мою жизнь? Пакостишь мне, под монастырь подводишь. Даже Аглаю зацепил! Аи, Серафимовна, аи, умница! Нашла-таки способ! Честный, добрый Зява! А если я вдруг скажу, о чем просила меня Маша? А если я... Сашка, ты что?

У Завьялова вдруг перед глазами все поплыло. Он покачнулся, рука заскребла по скатерти. Колени задрожали, во рту пересохло.

- Попить… дай...

- Сейчас, сейчас, - засуетился Герман и плеснул в стакан минералки. - На вот, выпей. Уложить тебя?

- Да... наверное... Что-то в сон клонит.

- Это после водки. Ты ж слабенький.

- Косой... Он убил Машу.

- Да, он это сделал.

- А где он... сейчас?

- Я же тебя сказал, в доме напротив. Прячется в сауне.

Красивое лицо Германа было прямо над ним. Говорил он мягко, словно бы уговаривал. Или напоминал.

- Я ведь... обещал. Что убью. Зачем в тюрьму... Что это со мной?

- Тебе надо лечь. Здесь, на диване.

- Как... тогда?

- Как тогда. Погоди, я тебе помогу.

И Герман уложил его на диван. Потом принес подушку, теплый плед. Сон еще не пришел, было странное ощущение присутствия в этом мире и при этом сознание полного отсутствия. Как в первый месяц после ранения. Вид сверху, с высоты, откуда все, как на ладони. Видел, что Герман плеснул в стакан желтоватой жидкости, выпил махом. И тут только понял, в каком состоянии Горанин. Нервничает. Все это было игрой: спокойный, уверенный тон, жалобы на несчастную жизнь. Ах, какой актер! А на душе кошки скребут. Перед ним непростой выбор, и решение тоже надо принять непростое.

Герман начал убирать со стола остатки еды и грязную посуду. Движения его были мелкими, суетливыми, несвойственными такому крупному мужчине.

- Саша, ты спишь? - отчетливо произнес он, обернувшись.

Завьялов хотел ответить, но язык не слушался. Глаза начали слипаться. Горанин подождал, потом негромко сказал:

- Ну вот и хорошо. Так и должно быть. «Неужто снотворное?» - мелькнула мысль. В кармане куртки лежат лекарства, там и пузырек со снотворным. Герман не случайно закрывал дверь в столовую: глуховатый Зява не мог не услышать, как у него шарят по карманам, как скрипит дверца шкафа.

«Ненавижу!» - бухнуло в голове колоколом. И загудело, загудело... «Ненавижу!» Кого? Германа? Косого? Ведь подумать только, тот прячется в соседнем доме! И он убил Машу! «Ненавижу».

Последнее видение было странным. Перед глазами качнулся серебристый брелок. Обнаженная девушка тйжрывала руками огромные груди. Показалось, что между растопыренными пальцами проступила белая капля. Он подумал, что ненавидит и ее тоже. Девушку, женщину... И провалился в забытье.

...Очнулся перед плакатом. Как тогда. Только девица была брюнеткой. Все повторялось. И его ощущения тоже. Ручки, карандаши - все было там же, в пластмассовом стаканчике.

И вновь желание, которого страшился. Но надо было куда-то выплеснуть захлестнувшую его ненависть. Перевернув плакат, он принялся рисовать. Торопливо, небрежно. «Ребенок нарисовал бы лучше», - сказала тогда Маша. Но у него другие цели. Не важно, хорошо ли, главное чтоб было.

Он рисовал сауну, а точнее, предбанник, где в самом углу, перед столом, покрытым янтарным лаком, прижался топчан. Низкое ложе с набросанными на него подушками и ватным одеялом. Там лежал человек. Человек этот был мертв. Александр уже знал, кто это. Убийца Маши, уголовник по кличке Косой. Он был задушен полотенцем. Банным полотенцем, по краю которого написано огромными желтыми буквами: «ПЕТЯ». На столе - бутылки из-под пива и водки, пустая пачка из-под сигарет. Завьялов старательно выписывал детали. Когда закончил, перевернул плакат. Брюнетка все так же улыбалась. Неожиданно он с остервенением начал зачерчивать красной ручкой ее лицо. Еще, еще, еще, пока не образовалось сплошное красное пятно, а рука не онемела.

Успокоенный, оставил все это на столе и повалился на диван. Ему стало легче. А в доме напротив по-прежнему было тихо и темно...

День седьмой

Проснувшись, он не сразу сообразил, где находится. Большая комната, не загроможденная мебелью, светлые обои, с потолка свисает огромная люстра из бронзы и.хрусталя, слева - обитое велюром мягкое кресло... Сердце болезненно сжалось. Все повторяется. Вновь эта комната и это ужасное чувство, будто случилось непоправимое. Тогда он узнал о гибели Маши. И вот опять. Жестокие фантазии, вспышка болезненной ненависти, рисунок... Рисунок?

Завьялов вскочил. Рисунка на столе не было, стаканчик с карандашами и ручками стоял на полке за стеклянной дверцей. А на стене висел плакат. Что за черт? Глазам своим не поверил! Брюнетка ослепительно улыбалась, словно бы и не было кошмара прошедшей ночи. На ее лице никакого красного пятна. Даже намека. Неужели приснилось? Глянул на часы: половина десятого. За окном хмурое зимнее утро, сеет мелкий снег, деревья сгибаются под напором ледяного ветра.

Прислушался: тишина живая. Вибрация исходит со стороны кухни. И запах. Яичница на сале. Он подошел к стене, приоткрыл окошко, за которым был кухонный стол. Заглянув туда, увидел стоящего у плиты Германа.

— Завтракать, Зява, — обернувшись на звук отодвигающейся створки, сказал тот. И ковырнув ножом в сковороде: - Подгорела, зараза. Но - как могу. Давай, двигай сюда. У нас самообслуживание.

Словно ничего не случилось. А что могло случиться? События вчерашнего вечера, как в тумане. Было, не было - не разобрать.

Когда он появился на кухне, Герман миролюбиво спросил:

- Как чувствуешь себя?

- Голова болит.

- Ты вчера перебрал. Бывает.

- Нет. Это другое. Странное что-то. Будто проспал всю ночь напролет, а не выспался. Как из мясорубки вылез, в виде фарша. Все отдельно: руки, ноги, голова. Никак себя не слеплю. И сон мне приснился странный.

- И что же ты делал во сне? - с усмешкой спросил Герман, расставляя на столе тарелки, а в центре водружая сковороду с подгоревшей яичницей.

- Рисовал.

- Рисова-ал! Очередной заскок? Что на этот раз?

- Косой убит, - нехотя сказал Завьялов, ковырнув вилкой в тарелке.

- Кем убит? - Герман с аппетитом набросился на яичницу.

- А я откуда знаю? Он в сауне. Задушен. Банным полотенцем, на котором написано «ПЕТЯ». Желтыми буквами.

- Банным полотенцем... Петя... Ну, не могу! -Горанин захохотал.

- Надо пойти туда, проверить.

- Зява, брось. Сходи лучше к врачу. У тебя самые настоящие глюки.

- А у тебя что? Материализация моих безумных идей?

-Что-что?

- Это не мог быть сон. Или мог? Я запутался. Пойдем проверим. У тебя ведь есть ключи от особняка директора рынка.

-  Ну хорошо. Для успокоения твоей души. Если он там, живой, здоровехонький, мы его повяжем. Идет?

- Ты принял решение?

- Ты мне выбора не оставил, - белозубо оскалился Герман. - Не садиться же мне в тюрьму за преступление, которое я не совершал? Столько народу моими руками через это прошло, подумать страшно! И вот вернулось, бумерангом. На круги своя. Так что ли, говорится? Сам оказался в таком же положении. Чего только не сделаешь, чтобы не сесть, а? Мне, Зява, в тюрьму нельзя. Ты не хуже меня это знаешь.

- Значит, идем брать Косого?

- Погоди, я ствол возьму.

- Только на этот раз ты пойдешь первым. -Ха-ха!

Горанин был слишком уж спокоен и весел. Надевая куртку, скалился, пистолет «Макарова» засунул во внутренний карман, подмигнул:

-  Ну, что? Добился своего? Может, шлепнем его? При попытке к бегству? А? И концы в воду.

Завьялов поморщился, вспомнив сцену у сарая Павновых. Торопится друг Герман. Убить - и концы в воду. Слишком уж торопится.

- Я хочу от него это услышать.

- Что услышать?

- Как он убил мою жену.

- Упрямец ты, однако, Зява. Ну пойдем.

И Герман снял с гвоздика ключ с приметным брелком, машинально лаская пальцами серебристую обнаженную девушку. В коттедже директоратородского рынка по-прежнему было тихо. Эта тишина начинала пугать Завьялова. Снег, который сеял всю ночь, запорошил крыльцо. Если кто-то и входил в коттедж несколько часов назад, то следов уже не осталось. Герман вставил в замок ключ. Дверь, петли который были добросовестно смазаны, неслышно открылась.

Он первым прошел в холл и негромко попросил:

- Тс-с-с... Не зажигай свет. Вот она, дверь в подвал.

Сразу напротив входа - две ступеньки вниз и тяжелая дубовая дверь. Проект индивидуальный, по специальному заказу. Сауна - слабость директора городского рынка, про это знают все. О девочках не знают, но какая же сауна без девочек? Но вообще, кости попарить да пивком побаловаться - это святое.

Жена у директора тихая, миловидная женщина, безропотно выполняющая тяжелую работу по дому, частенько гостит у родственников в Мамоново. В дела мужа не лезет, скандалов не устраивает, прислугу не нанимает. Так, во всяком случае, говорят в N.

- Герман, пистолет, - напомнил Завьялов.

- А? Да. - Горанин полез в карман за «Макаровым», потом толкнул дверь: - Не заперто. Косой, сволочь, совсем осторожность потерял.

Он первым стал спускаться по ступенькам вниз. Дом был огромен, и подвал тоже. Часть его оборудована под погреб - вмонтирована стальная емкость, чтобы вода не проникала, а овощи и домашние соленья не портились. Но большая часть отведена под сауну. Между этими двумя частями - пустое пространство, дабы жар сауны не обогревал стену, за которой находится погреб.

Из-за широкой спины Германа не было видно, что там, в предбаннике. Завьялов втянул голову в плечи, ожидая выстрела. Вот сейчас все повторится. И в ушах снова раздастся оглушительный звон, после которого все погрузится во мрак. Но было тихо.

-  Эй, Косой, - негромко позвал Герман. И обернулся: - Никого.

Потом шагнул в предбанник, засовывая во внутренний карман куртки пистолет. Александр -следом. Сходство с рисунком (или со сном) поразило. Небольшая комната, стены которой обиты вагонкой, покрытой янтарным лаком, у стены топчан. Пахнет сгоревшей сосной и спиртным, на столе лужица, стакан опрокинут. Бутылки из-под пива и водки, пустая пачка из-под сигарет. Он уже понял, что тишина в предбаннике мертвая. Никого здесь нет. И на топчане никто не лежит навзничь, но все-таки тупо спросил он:

- А где же труп?

- Убежал, - снова оскалился Герман.

- И полотенце... Я не вижу полотенца!

- Труп убежал с полотенцем на шее. Ну, ты доволен?

- Неужели ты его предупредил?

- А что мне это дает? - пожал плечами Герман. - Он же в розыске. У нас есть и честные менты. Вроде тебя. Попадется Косой - мне крышка.

- Куда же он делся?

- А я почем знаю? Ушел. Не на цепи ведь сидел,

- Выходит, у меня галлюцинации? - растерянно спросил Завьялов.

- А я тебе о чем говорю?

- Надо бы в сауне посмотреть.

- Смотри, - равнодушно сказал Герман и присел к столу. - Жарко тут, а?

Он толкнул дверь в сауну, заглянул туда, словно ожидая, что труп с полотенцем на шее окажется на одной из полок.

Полок было три, располагались они лесенкой. Самый жаркий пар всегда вверху. Здесь сгоревшей сосной пахло ощутимее, но печка уже остыла. Рядом с ней стояло ведро с водой, в ведре плавал деревянный ковш. На верхней полке валялась мятая белая простыня. И - никого.

- Ну что? - спросил Герман.

- Ничего. Пусто.

- Что делать будем?

- Надо его найти.

- Предлагаешь мне бегать по городу с пистолетом, заглядывая во все злачные места? - зло усмехнулся Горанин.

- Ты ведь знаешь, где он. Знаешь.

- Нет, - покачал головой Герман.

- Врешь.

- Ты слишком много от меня хочешь.

- Надо обыскать дом. Вдруг труп где-то здесь?

- Это же незаконно! Хозяева сегодня вернутся. Вот-вот подъедут. Они на свадьбе у родственников гуляли, а сегодня все, похмелье. Понедельник. Директору, конечно, наплевать, понедельник на рынке выходной, но протрезвляться он.будет здесь, в сауне. А ты предлагаешь дом обыскать! Из-за какого-то дурацкого сна!

- Это был не сон, - упрямо сказал Завьялов. -Во всяком случае, все мои предыдущие сны оказались реальностью.

- А этот нет. Короче, обыскивать дом я тебе не разрешаю. Да и нет здесь никого, неужели не ясно?

Александр понял - надо действовать по-другому. И вдруг сообразил: ему же на работу! Совсем забыл!

- А сколько времени? - спросил хрипло.

- Начало двенадцатого.

- О, черт! Влетит мне от Валентины Владимировны!

- Насчет этого не переживай, - успокоил Горанин, - я ей сейчас позвоню. Покаюсь. Напоил, мол, разговорами убаюкал. Оба, мол, проспали. Тебя отвезти в город?

- Если нетрудно.

- Нам все одно по пути. У меня тоже работа.

- А почему ж ты тогда со мной возишься?

- Ну, заявление о наличии трупа тоже по моей части. Не мог я оставить его без внимания. А если правда?

Они вышли из сауны.

- Прямо отсюда и поеду на работу. Не заходя , домой, - решил Завьялов.

Когда подходили к коттеджу Германа, тот вдруг поднял голову, прислушался и воскликнув: «О, черт!» чуть ли не бегом кинулся в дом. Александр чуть подождал и последовал за ним. Горанин уже был наверху, на втором этаже. Похоже, разговаривал с кем-то по телефону.

- С работы? - спросил, безразличным тоном, когда Горанин спустился вниз.

-^ Что? Да, с работы.

- Что-то случилось?

- Срочный вызов.

- В городе труп?

- Мать твою, ясновидящий! Просто работа, понятно? Совещание у меня!

- Врешь, - спокойно сказал Завьялов и вышел первым.

Стоя на крыльце, - смотрел, как Герман отпирает гараж. Уже заведя мотор тот вдруг сказал:

- Что-то у меня сегодня с памятью. Мобильник-то дома забыл! Погоди, я сейчас. — И метнулся обратно в дом.

Пока Герман ходил за телефоном, Завьялов подошел к гаражу. Внимательно осмотрел створки ворот. Увиденное его заинтересовало. Вчера шел дождь, лед начал таять, а ночью ударил мороз, который и сегодня ощутимо пощипывает щеки. Значит, за ночь на створках ворот, снизу, должен был намерзнуть новый лед. Вода с крыши гаража стекает под таким углом, что в неустойчивую зиму ворота то и дело примерзают к земле. Герман же открыл их легко, без усилий. Это могло означать только одно: ночью здесь орудовали ломиком. А вот и следы свежей сколки. Он нагнулся, потрогал пальцем углубление. След от ломика. С одной стороны, это доказывает, что ломик, тот, что принадлежит Горанину, не приобщен к делу в качестве орудия убийства. С другой стороны, зачем Герману ночью открывать гараж? Да и ломик не дефицит, его можно купить на рынке либо в магазине. Не проблема.

Мотор в гараже негромко урчал. Заглянув, Завьялов заметил, что колеса машины в снегу, а на подкрылках и бампере - рыжие нашлепки. Снег, перемешанный с речным песком. Теперь, когда мотор работал, снег этот потихоньку начал таять, на полу натекли грязные лужицы. Герман аккуратист, бережливый человек. Никогда не видел, чтобы он загнал в гараж грязную машину. Обязательно должен был обчистить веничком у ворот.

- Зява, в чем дело?

Тяжелая рука легла ему на плечо.

- Так, ничего. Замерз.

- Ну садись в машину.

Конечно все это только догадки. Но вчера днем снега еще не было, выпал он ночью. Разумеется, ночью дороги никто чистить не будет. Они обильно посыпаны песком, на который и выпал снег. Отсюда нашлепки на ободах и бампере: Герман месил рыжий снег на дорогах N. Ночью?

Горанин плавно вывел машину из гаража, потом вылез, чтобы закрыть ворота. Завьялов сидел, почти не дыша, осмысливая увиденное. Что произошло ночью, пока он крепко спал? Не Германа надо об этом спрашивать. Тот все равно не скажет.

- А знаешь, - сказал Горанин, выруливая на дорогу, - зайду-ка я с тобой к Валентине Васильевне, поздороваюсь.

- А как же совещание?

- Подождут. Я же сказал: еду.

На дорогах уже работала уборочная техника. Снег, перемешанный с песком, сдвигали к обочине, где трудился транспортер. Ехали они молча, Горанин был рассеян, пролетел на красный, но его никто не остановил. Завьялов подумал вдруг: «Сотрудники ГИБДД! Машина у Германа приметная, ее в городе знают все. Правда, по ночам в N никто не караулит нарушителей. А если дело было утром, часов в шесть?

Тряхнул головой: ну, ездил куда-то Горанин ночью, и что это даст? Скажет, к любовнице, и все j поверят. И женщина найдется, которая это подтвердит. Нет, Германа так просто не возьмешь».

- Эй, Зява! Очнись, приехали! — окликнул его Горанин. И посигналил.

В окне тут же появились любопытные женские лица. Сотрудницы страховой компании заулыбались, начали поправлять прически. Герман первым ввалился в офис, загудел:

- Повинную голову меч не сечет! Каюсь, бабоньки, мы с Александром вчера загуляли, вы уж |его простите.

- И девочки были? - кокетливо спросила Ва-люша, поднимаясь из-за стола.

- А как же! Десятка два, не меньше!

- Ну тебя-то я знаю, а вот Александр Александрович удивил! Мы бы ради него и сами застолье организовали, разве ему нас мало? А, девочки?

Девочки заулыбались, а Завьялов смутился и покраснел. Вечно Герман впутает в историю! Теперь ведь заклюют!

- Герман Георгиевич шутит. - Он смущенно кашлянул. - Никого не было.

- Да ладно тебе скромничать, Саша! - хлопнул его по плечу Герман. - Вот, девчонки, теперь отдаю его вам. Пользуйтесь.

- Да уж нам теперь мало что достанется, -звонко рассмеялась Валюта. - Разве что ты поможешь.

- Обязательно, - подмигнул ей Герман. — Но в другой раз.

- Когда же? Мы подготовимся.

- Саша, и правда! Ведь проставиться надо! - Засмеялся Герман.

- Как закончим учебу, так и накроем поляну, - деловито сказала наставница Завьялова.

Он молча кивнул — хорошо.

- Так и решим, - постановила Валюта. - Только уж и вы приезжайте, Герман Георгиевич.

Весь день Александр сидел, как на иголках, отбиваясь от насмешек. Он не умел брать верх в шутливой перепалке, заставляя представительниц прекрасного пола мило краснеть. Сам оказался в роли мальчика для битья. На обед, естественно, не пошел. Какой уж обед, когда опоздал на три часа! Насмешки терпел до вечера. Выйдя из конторы, направился к автобусной остановке.

После того как вышел в отставку, заказал себе появляться на месте прежней службы. Сердце ныло, когда вспоминал о любимой работе. Тяжело было, но зато занимался настоящим, мужским делом. Тянул на себе много, привык себя уважать. И коллеги его уважали, хотя и не любили. А теперь что? Страховой агент, бабский коллектив! Узнают - засмеют! Как всякий застенчивый человек, насмешек он боялся и даже от безобидных шуток терялся.

Но теперь выбора не было. Знал: начальник отдела ГУВД по борьбе с особо тяжкими преступлениями засиживается допоздна. В семье нелада, поэтому домой не спешит. Всегда у него есть в заначке бутылка водки, и, прежде чем отправиться на очередной скандал с распоясавшейся бабой, мужик, которого ценит и уважает вся городская милиция, подбадривает себя солидной порцией спиртного. Иначе тоска. Терпению майора можно только удивляться, но и так тоже бывает. На работе орел, а дома воробей. Но жена-то орлица!

К бывшему начальнику его пропустили беспрекословно. Знакомый парень с автоматом на шее, дежуривший на входе, участливо спросил:

- Ну как оно? На гражданке-то?

- Потихоньку, - уклончиво ответил Завьялов. - Мне к Борисовичу.

- Проходите.

Александр постучался в дверь, напряженно прислушался. Толкнул - заперта. Через минуту на пороге появился его бывший начальник. Лицо у него было помятое, глаза красные. Судя по запаху, успел уже принять. Но норму свою майор знал, домой шел твердо, спину держал прямо. И с порога грозно рычал:

- Цыц, Марьяна! Я пришел!

Так рассказывали соседи. Что бывало потом, за дверью, оставалось только догадываться. Но в мусоре, который майорша выносила по утрам, частенько попадались осколки посуды.

- Завьялов, ты? - хрипло выдохнул майор вместе с парами спиртного. - Ну проходи. - И посторонился.

Все было, как прежде: обстановка в кабинете начальника, традиционное приветствие. Будто и не уходил.

- Ну что, капитан Завьялов, выпить хочешь? - подмигнул майор и полез за бутылкой, которую при стуке в дверь предусмотрительно убрал в шкаф.

- Мне нельзя.

- Мне тоже. Не рекомендуется. Что у врачей, что у баб - одна песня. А мы ее - мимо ушей. Но не хочешь, как хочешь, настаивать не буду.. А мне надо-

Выпив, сказал:

- Все. Норма. Ну, давай о деле. Не просто так ты ко мне пришел.

Александр знал, майор взяток не берет. Есть у него дача, небольшой домик с участком в десять соток, есть машина, старенькие «Жигули» пятой модели, есть теща в деревне, оттуда и молоко бидонами, и сало шматками. В жизни майора все прозрачно, работает он не за страх, а за совесть. Горанина недолюбливает, но помалкивает. Одно дело не брать взяток, другое - связываться с городской мафией. У майора три дочери, крохотная внучка. И Марьяна.

- Я хотел взглянуть на сводку происшествий по городу, случившихся сегодня, - кашлянув, сказал Завьялов. - Понимаю, что не имею никакого права...

Майор, молча полез в бумаги, лежащие в верхнем ящике. Через минуту сводка была на столе.

- Можешь не смотреть. Я знаю, что тебя интересует. Сегодня утром на городском рынке, у Дверей пивнушки обнаружен труп Косого. Там по ночам собирается всякая шпана, вот и он заглянул на огонек. Не выдержал. А до того сидел тихо, носа не высовывал.

- Причина смерти?

- Асфиксия. Наступившая вследствие удушения. Сегодня ночью, с двух до четырех. На теле многочисленные синяки и кровоподтеки. Возможно, была пьяная драка, в организме у потерпевшего обнаружено спиртное. Изрядное количество. Картина ясная. После того, как стрелял в тебя, затаился, лег на дно. По всей области разослали ориентировки, землю рыли, сам Горанин с пистолетом по городу бегал, грозился ему кровь пустить, - усмехнулся майор. - Косой прятался, терпел, да и не выдержал, пустился в загул. Ночью зашел в пивнушку на рынке, место известное. Вот она где у меня сидит!

Ребром ладони начальник отдела по борьбе с особо тяжкими чиркнул по горлу. И смачно выругался. Закрыть пивнушку, в которой регулярно случались драки, не давала городская администрация, получавшая хорошие взятки от директора рынка. По слухам, одному из больших начальников тот даже подарил квартиру. Гниющая рана на теле города не только никогда не затягивалась, напротив, постоянно кровоточила. То, что труп Косого нашли там, у пивнушки, никого не удивило.

- Свидетелей драки, разумеется, нет, - уточнил Завьялов.

- Какие свидетели? — махнул рукой майор. -Местная шпана? Ну отловили с десяток, так они в один голос твердят, что этой ночью в пивнушке не были и Косого в глаза не видели. Пойди проверь!

- А то, что он задушен, тебя не удивляет, Борисович? Если бы ножом пырнули в драке, тогда дело другое. Либо огнестрельное ранение.

- Если мы, сотрудники милиции, на все удивляться будем, так придется ходить с выпученными глазами. В нашей жизни, Саша, происходит много удивительного. Гадать, почему его задушили, а не зарезали, дело пустое. Главное, что твой обидчик мертв, и перетряхивать город в поисках того, кто это сделал...

- Понимаю, баба с воза, кобыле легче.

- Вот именно.

- Дело ведет следователь Горанин?

- Зам. прокурора Герман Георгиевич Горанин в курсе, — уклончиво сказал майор.

- Когда ему сообщили о происшествии? Утром?

- В половине двенадцатого. На труп он не выезжал.

- А следы какие-нибудь? Может, машины?

-  Так снежком же припорошило! Если кто чего и видел, так сам понимаешь, что за публика! Побежали они о происшествии докладывать! Как же! Расползлись потихоньку и затаились. Утром народ потянулся на работу, женщина шла через рынок и наткнулась на труп. Правда, есть гут кое-что...

Майор вздохнул и зазвенел ключами от сейфа. Потом тяжело поднялся со словами:

- Я знал, что ты придешь, потому оставил это У себя. Никому не хотел перепоручать. Я сам должен это сделать. Мы с тобой столько лет бок о бок...

Он достал из сейфа конверт. Простой белый конверт с маркой, в которых люди посылают друг другу письма. Завьялов завороженно следил, как майор открывает конверт и вытряхивает из него на стол, на аккуратно подстеленную бумажку...

У него дыхание перехватило. Это был крохотный золотой кулончик. Цепочка, а на ней скромный цветок: в центре голубой камешек, на листе — брызги алмазной крошки.

- Узнаешь? - тихо спросил майор.

- Но... откуда?

- Это было найдено при Косом. Во внутреннем кармане куртки. Когда Горанин прочитал протокол осмотра места происшествия, заинтересовался описанием кулона. А потом сказал, что около года назад вместе с сотрудником отдела ГУВД капитаном Завьяловым покупал для его жены похожую вещь. В ювелирном магазине «Самоцвет».

- Да... - упавшим голосом сказал Александр. - Было...

И в памяти всплыло: ему дали премию, не бог весть какие деньги, но можно было сделать приятное любимой жене, приближался ее день рождения. Выбирать подарки женщинам он не умел, поэтому обратился к Горанину, который был в этом вопросе экспертом. Герман посоветовал: «Купи золотое украшение, чтобы память была. Женщины это любят». Поскольку сам он заходил в ювелирный магазин только раз в жизни, за обручальным кольцом, то взял в сопровождающие друга. Вместе они пришли в «Самоцвет», кулон с цепочкой выбирал Герман. По деньгам, скромненько, но со вкусом. Он даже предложил добавить из своих, чтобы купить более дорогую вещь, но Александр одалживаться не любил и потому отказался. Хорошенькая продавщица улыбалась, он понимал, что улыбка адресована Герману, но невольно улыбался в ответ.

Маша осталась довольна. Да что там довольна! Завизжала от радости и бросилась ему на шею! Он чувствовал себя таким счастливым! Кулончик тут же надела и с тех пор никогда не снимала. Разумеется, украшение было на жене и в тот день, когда ее убили. А вот на похоронах об этом не вспомнил. До того ли было...

- Ну так что? Он самый?

- Да. Похож.

- В деле об убийстве твоей жены всплыли новые факты, - устало сказал майор. - Горанин нашел свидетеля. Житель Мамонова видел у сарая Павновых человека, по описанию похожего на Косого. То есть улики Павнову подбросили. Ломик и куртку. Косому она впору.

- Почему же Герман сам не предъявил мне для опознания кулон?

- Спроси что-нибудь полегче. Наш великий Горанин - человек со странностями. Попробуй тронь его - искры из глаз посыплются. Ну, ты как? В норме?

- Почти. А как же показания сторожа? Который видел Павнова, да еще с ломиком в руках?

- Он их изменил. Сказал, ошибся, мол. Куртка, испачканная в крови, сбила с толку.

- Теперь ему предъявят для опознания труп Косого, и Федор без запинки скажет, что видел именно этого человека выбегающим из больницы. С ломиком в руках, - с горькой усмешкой сказал Завьялов.

Майор пожал лечами:

- А, по-моему, картина ясная. Косой полез в больницу за наркотиками, дать отказалась, он ее и убил.

- Почему бы Косому не воспользоваться тем же ломиком и не взломать сейф? Почему он бросил его и убежал, прихватив какой-то кулон? В конце концов, почему не продал его, хранил столько времени в кармане? Майор развел руками:

- Ну, ты и вопросы задаешь! Неужели же хочешь, чтобы парень остался в тюрьме? Я про Пав-нова говорю.

- А его еще не отпустили?

- Отпустят.

- Лихо работает друг Герман! - не удержался Завьялов. - Смотри-ка, все условия выполнил! Убийца наказан так, как мне того хотелось. Павел выходит на свободу. А сам Горанин - в мэры.

- - Что ты об этом слышал? - пристально глянул на него майор.

- Да так. Предполагаю. Наш Герман Георгиевич — большой человек. Даже прокурорской должности ему мало. И осечка с Павновьш - пустяк. Все равно убийца найден. Мне надо подписать протокол опознания кулона?

- Надо бы. Может, в прокуратуру завтра зайдешь?

- Что ж. Зайду. Я уверен, это тот самый кулон. Который был у Маши.

- Какие-нибудь особые приметы?

-  В этом деле все вещи могут быть только теми самыми вещами. Мистика какая-то!

- Ну так что? Дело подходит к концу? Горанин закроет его в связи со смертью главного подозреваемого и уберет в архив. В город вернется покой, а то мои бабы только об этом и говорят, - вздохнул майор. - Помешались, черти, на маньяках! Повезло, что Косого кто-то придушил, честное слово! Я б ему лично благодарность объявил!

- А я бы воздержался. Что ж, спасибо тебе, Борисович. - Завьялов поднялся из-за стола.

- Не за что. Ты заходи, Саша, всегда рад тебя видеть. С тех пор, как ты ушел, работать стало не с кем. Все под Горанина ложатся, берут во внимание только те факты, что на поверхности, и торопятся поскорее спихнуть дело. Все упростилось до невозможности. Видно, мне на пенсию пора. Буду на даче грядки пропалывать да огурцы поливать. Борисович городу больше не нужен. Так-то... Погоди, я тебя провожу.

- Может, вместе пойдем?

- Не. Я еще посижу; - вздохнул майор. - Все одно дома выспаться не дадут. Внучка капризничает, жена злится. А я, как всегда, виноват во всем. На отдельные квартиры дочерям не наворовал. Я ж не Горанин.

Они вышли на улицу. Майор крепко пожал Александру руку:

- Ну давай, капитан Завьялов. Удачи тебе!

- И ты держись. Жене привет.

- Обязательно!

Улицы города стремительно пустели. Было темно и холодно. Когда бежевые «Жигули» затормозили у автобусной остановки, он вздрогнул от неожиданности и обернулся: кому это так повезло?

- Александр Александрович! - высунулась из тайны Вероника. - Садитесь!

- Какими судьбами? - спросил он, очутившись в теплом салоне.

- Я вас искала, - сказала девушка, трогаясь с места. Машину она водила аккуратно, не лихачила. - Вчера звонила вам весь вечер. Хотела сегодня заехать в страховую компанию, но потом подумала, что Это неудобно.

- Да уж! - не удержался он. - Мне и так сегодня досталось! Не хватало еще, чтобы коллеги начали сплетничать обо мне и дочери мэра!

- Дождалась, когда закончится рабочий день, увидела вас на автобусной остановке, но вы поехали не на Фабрику.

- Ты что, ехала следом за автобусом?! Завьялов с досадой подумал, что потерял бдительность. Не заметал машину Вероники, растяпа!

- Да, - тряхнула она белокурыми локонами

- Опять без шапки? Простудишься

- Я же на машине... Мимо остановки, где вас подобрала, проехала восемь раз. Это был девятый. Город-то у нас маленький.

- Но зачем? Что случилось?

- Вы ведь его не предадите?

- Кого? Германа?

- Да.

- Ну раз я этого еще не сделал

- Понимаете, у него много врагов. Это только кажется, что Герман - всеобщий любимец. Не оставляйте его. Вы его единственный друг.

- Ника, ты знаешь, что у Германа есть гражданская жена? - как можно мягче спросил он -Есть дочь, а на днях родился внук?

- Внук? У Германа?

Кажется, тот факт, что ее любимый мужчина уже дедушка, Веронику поразил.

- Твоя мама права, ты всего-навсего заложница его амбиций.

- Фу ты, как пышно! Фраза точь-в-точь в духе моей матери! - фыркнула Вероника. - А вы ей подпеваете!

- Я переменил свое мнение относительно Аглаи Серафимовны, после того как с ней поговорил. А после визита к Вере Васильевне понял, почему твоя мама против вашего брака с Германом. Она права.

- И почему?

- Видишь ли, у Германа есть тайна. Он ...э-э-э... не совсем здоров.

- То есть?

- Иногда Герман совершает странные поступки, - осторожно сказал Завьялов.

- А другие разве не совершают?

- Я пока не готов об этом говорить. Мне надо проконсультироваться со специалистом. Но лучше бы тебе держаться от Германа подальше.

- Ха-ха! Если бы я вас знала чуть хуже, подумала бы, что мама дала вам взятку! Мы почти приехали.

Вот и его дом. Вероника замолчала, заезжая на асфальтированный пятачок. Заглушив мотор, повернулась к нему:

- Можно зайти на чашку кофе? Он слегка растерялся:

- Пожалуйста. Но у меня... Я не жду гостей. Гостью. Холостяцкая квартира, моя жена... Словом, я не знаю.

- Как же вы не похожи на Германа! - не удержалась Вероника. - Знаете, как в таких случаях ведет себя Горанин?

- Как?

- А вот так!

Вероника приблизилась, обняла за шею и приникла к его губам. Он ответил на поцелуй и подумал, что еще ни разу в жизни не оказывался в такой нелепой ситуации. Прежде чем впервые поцеловать Машу, он с неделю просчитывал все возможные варианты и приготовил целую речь на случай, если ситуация выйдет из-под контроля. То есть, если потребуется продолжение. Тогда, как честный человек, он сделает предложение и так далее, и тому подобное. Целоваться просто так, без серьезных намерений, да еще с девушкой лучшего друга... Черт знает что!

- А после этого Горанин просто поднимается вместе с женщиной в квартиру, не пытаясь выяснить на леетнице, зачем, для чего и как надолго, — сказала Вероника, оторвавшись от его губ. - Я его за это ненавижу, но тебя, кажется, ненавижу еще больше за то, что ты другой!

Вот тут он растерялся окончательно. Что за цирк? Что ей надо? Ба, у нее истерика!

- Ника, Ника! Да приди ты в себя! - Он погладил ее по голове, словно ребенка. - Пойдем ко мне. Тебе надо успокоиться.

- Да-да, - забормотала она. И открыла дверцу.

Снежная крупа, словно сахарная пудра, моментально осыпала светлые локоны. Его вдруг охватила пронзительная жалость. Ну что же она с собой делает?

«Успокоительное ей, что ли, дать?» - раздумывал он, поднимаясь на пятый этаж. Вероника всхлипывала и, то и дело спотыкаясь, хваталась за него. - «А вдруг у нее аллергия на лекарства? Надо бы Аглае позвонить...»

- Не надо звонить маме, - сказала Вероника, будто услышав его мысли. - Я сейчас поеду. Посижу немного и...

Она опять громко всхлипнула. Он кинулся на кухню, плеснул из чайника кипяченой воды в стакан. Девушка в это время прошла в комнату. Когда он влетел туда со стаканом в руках, она сидела на диване.

- А выпить нет? - спросила Вероника, сделав глоток

- Не надо тебе этого.

- Я расстроилась немного, - пожаловалась она. - Из-за Веры. Я должна была догадаться, что У них есть дети... ребенок... Вы ведь знаете, как это бывает. Мы скрываем от себя наши догадки, бежим от них. Я тянула, сколько могла. И про их Дочь я не хотела знать. И про то, что они могут быть счастливы. Без меня. Или уже счастливы. Вы понимаете? Ты понимаешь? Господи, я никак не определюсь, как тебя называть! И как к тебе относиться!

-Я тоже.

- Мне, наверное, надо идти. Ты извини. За тот поцелуй. Не знаю, что на меня нашло! Вроде бы трезвая, - усмехнулась Вероника.

- Ты тоже извини. Что ответил.

- Еще бы ты меня оттолкнул! Тогда бы у меня уже точно была истерика! Какие вы, мужчины, странные!

- Да уж...

На его взгляд, странными были женщины. Их поведение не поддавалось логике. Непредсказуемая реакция - вот что его всегда пугало. Как строить отношения, если вместо «да» слышишь «нет», а вместо «не знаю» уверенное «конечно!»?

Вероника подошла к окну, отодвинула занавеску и замерла. Он догадывался: смотрит на коттедж Германа. Подошел и неожиданно для себя обнял девушку за плечи. Почувствовав запах ее волос, мягко коснулся их губами, словно хотел попробовать на вкус, так они сладко пахли. Прошептал:

- Ну что? Что такое?

- Нет. Ничего, — также шепотом сказала она. -Ты часто туда смотришь?

- Каждый день.

- И что это? А?

- Не знаю. Может, маленькое безумие?

- Если я когда-нибудь захочу сбежать отсюда, из этого города, я сделаю это с тобой! - решительно сказала Вероника.

Он ничего ей не ответил, только подумал, что вот это уже безумие большое. И не надо бы ему случится. Там, на краю Долины Бедных, светились окна Германа. Д пока они светятся, покоя им обоим не будет. Ни ему, ни Веронике.

...Она ушла минут через десять. Александр долго стоял у окна и смотрел, как «Жигули» ехали по дороге, ведущей к Долине Бедных. У коттеджа Германа машина не остановилась, проехала мимо. Он почему-то вздохнул с облегчением. Будто уже имел на девушку какие-то права...

УБЫВАЮЩАЯ ЛУНА

День первый

«ЕСЛИ Я КОГДА-НИБУДЬ ЗАХОЧУ СБЕЖАТЬ отсюда, из этого города...» Куда сбежать? Ее-то, может быть, и ждут в том огромном мире, что открывается за пределами дряхлеющего силуэта N, но его не ждут точно.

На следующее утро, анализируя события про-шедшегЪ дня, он никак не мог принять верное решение. Поверить или нет? Поставить в этом деле точку или искать дальше? И что искать? Пойти против Германа, значит пойти против города. А город не простит. Городу проще считать так, как считает Горанин. Меньше проблем. Но есть еще Вероника...

После обеда он отпросился у начальницы в поликлинику.

- Плохо себя чувствуете, Александр Александрович? - сочувственно посмотрела на него Валентина Владимировна.

- Давно не показывался врачу. Разнервничался что-то. Вы, должно быть, слышали о вчерашнем происшествии?

- Об уголовнике, которого ночью зарезали на рынке, у пивнушки?

- Задушили, — поправил он.

- А говорят, зарезали... Говорят еще, что это он убил вашу жену.

- Да, наверное. Мне в связи с этим надо будет заглянуть в прокуратуру. Вы уж простите нерадивого работника.

- Да что вы! Что вы! - замахала руками начальница. - Я удивляюсь, как хорошо вы держитесь! Подумать только, жену убили! Ужас какой! Следствия, допросы, опознания. И все это после тяжелого ранения! Как вам, должно быть, трудно все пережить!

- Это скоро закончится, - с грустью в голосе сказал он. - И я все время буду при вас, милые мои женщины.

Женщины переглянулись и слегка смутились. Ого! Он, кажется, научился говорить комплименты!

Завьялов отправился в городскую поликлинику. Невропатологи в городе были в большом дефиците. На Фабрике, где был прописан, прием велся два раза в месяц, очередь выстраивалась огромная. В городской же поликлинике, благодаря связям Маши, его принимали беспрекословно, в любой день и в любое время. Но после ее смерти он к врачу ни разу не заглядывал.

Талончиков не было, разобрали еще с утра, но, едва взглянув на него, девушка, работающая в регистратуре, сказала:

- Одну минутку.

И тут же выписала дополнительный талончик. Подавая ему карту, предупредила:

- Алексей Иванович принимает до двух. Вы последний в очереди. - И тихонько вздохнула.

То, что он оказался последним, было ему на руку. Не о своих болезнях собирался Завьялов беседовать с врачом.

Увидев его, Алексей Иванович возбужденно сказал:

- Ну, наконец-то! Что ж вы не заходите, Александр Александрович? Избегаете нас. А ведь вам нужно регулярно показываться в течение этого, да и следующего года! Такое ранение! С подобными вещами не шутят!

- Со мной все в порядке.

Он положил на стол карту, к которой тут же потянулась черненькая, очень уж смазливая медсестра. Ее* волосы были стянуты в хвост яркой пластмассовой заколкой, огромные глаза сияли, как два маленьких солнца.

- В порядке, говорите, - задумчиво глянул на него врач. - А ко мне недавно заходил Герман Георгиевич Горанин, он всерьез обеспокоен вашим здоровьем.

- Вот об этом я бы и хотел поговорить. О Го-ранине. Можно без свидетелей?

Черненькая еле слышно фыркнула. Потом вопросительно глянула на врача. Мол, что же это больные себе позволяют?

- Люда, вы можете быть свободны, - сказал Алексей Иванович. — Прием окончен, отнесите карты в регистратуру, а мы с Александром Александровичем сами разберемся.

.Люда сгребла со стола медицинские карты и направилась к дверям. Мужчины молча следили за ее плавно покачивающимися бедрами. На девушке оказался очень уж крохотный медицинский халатик, длинные ноги открывались взорам во всей своей красе.

— Да-а... — поцокал языком Алексей Иванович, когда дверь за медсестрой закрылась. И развел руками: - Ну что тут поделаешь? Женщина! А красивая женщина, это, знаете ли... Да-а...

Не договорив, врач махнул рукой и пододвинул к себе его карту. Открыв, еле заметно вздохнул:

- Ну, как себя чувствуем? Хорошо, говорите?

- Неплохо.

- Курите много?

- Бросил, - коротко ответил он.

- А как насчет спиртного?

- Не идет. Странно себя чувствую.

- Как-как? - с интересом посмотрел на него врач.

- Я не о себе хотел поговорить. О Германе.

- А что такое с Германом Георгиевичем?

- Он как-то странно себя ведет.

- Вот как? Не заметил.

- Я понимаю, что это врачебная тайна. Горанин не заинтересован, чтобы кто-то в городе узнал о его проблемах. Но это становится опасным.

- Продолжайте.

- События последних месяцев наталкивают на мысль, что в городе появился маньяк. Сначала он крушил машины и витрины, потом принялся убивать людей. Понимаете, ночью я делаю рисунки. После ранения у меня появились жестокие фантазии, раньше мне не свойственные. Я отчего-то стал ненавидеть Германа. И вредить ему в этих своих рисунках.

- Очень интересно! Значит, вы рисуете свою ненависть к Горанину?

- Что-то вроде того. То есть, ненависть послужила толчком. С нее и начались рисунки. Мне хотелось, чтобы ему было больно. Но не прямо, а косвенно. Через что-то или через кого-то.

- Вы, Александр Александрович, прежде всего недовольны собой. Своим теперешним положением. И ненависть эту перенаправляете на лучшего друга. Что естественно.

-Естественно? Почему естественно? - Удивился Завьялов.

- Накопление агрессии тем опаснее, чем лучше люди знают друг друга. И чем больше они друг друга понимают и любят. На мельчайшие жесты близкого человека, стоит ему не так высморкаться или не так откашляться, реагируют, как на оскорбление пьяного хулигана. Или на пощечину. Слишком уж бурно. Понимающий человек найдет выход из создавшейся ситуации. Он устранится и переждет, пока это раздражение пройдет. А непонимающий может дойти и до убийства. Если раздражение копится годами. Это один из феноменов человеческой психики.

- Выходит, Маша была права? Я могу дойти до убийства Горанина?

- Ну зачем же так! Пока еще вы только рисуете. Предаетесь фантазиям, быть может, жестоким, но...

-  Но мои фантазии воплощаются в реальность! Вот в чем дело! Я только рисую, а кто-то.. делает! Крушит и убивает!

- И кто, по-вашему, может этим заниматься? — с интересом спросил Алексей Иванович.

- Да Горанин, кто же еще!

- Гм-м-м... А вы уверены, что эти рисунки на самом деле существуют?

- В том-то и дело, что не до конца! Они исчезают загадочным образом! Первый я выбросил в мусорный контейнер. Второй исчез, подозреваю, что его взяла моя жена. И он попал к Герману. Это точно, но доказать я не могу. Отсюда и неуверенность. У меня на руках нет ни одного, и боюсь, что они, эти рисунки, теперь просто-напросто уничтожены.

- Гм-м-м... - вновь задумчиво протянул врач. - В фантазиях скрыты наши желания, которые подавляются в реальности и не допускаются в сознание. Если бы это были просто сны, все можно было бы легко объяснить. Но материальные доказательства, то бишь ваши рисунки... Может, это просто галлюцинации? Последствия тяжелого ранения, трепанации черепа. Человеческая психика - вещь настолько тонкая, что никогда нельзя быть уверенным в точности диагноза. Всегда остается какая-то тайна, маленькая лазейка. В вашем случае, разумеется, без последствий не могло обойтись. У вас это вылилось в жестокие фантазии. В рисунки.

- Не обо мне сейчас речь. О Горанине. Возможно ли, чтобы в голову человека, ну, скажем, не совсем здорового, пришла безумная идея реализовать чужие жестокие фантазии?

- В данном случае, не чужие. Вы близкий ему человек.

- Всего лишь друг.

- Всего лишь. Как странно это слышать! Дружеская привязанность бывает иной раз крепче, чем узы любви. Недаром дружба зачастую переживает любовь. Люди расстаются, влюбляются вновь, но при этом продолжают поддерживать дружеские отношения. Между ними по-прежнему существует духовная близость.

- Я не об этом говорю! - с отчаянием сказал Завьялов. - О Жестокости! Мог Горанин или не мог?

- Фантазия - клапан для выхода опасных желаний. Средство освободиться от психического напряжения. Но есть у нее и опасная сторона. Бессознательно узнавание в чужой фантазии своего собственного вытесненного желания. И это может послужить соблазном для его актуализации, - несколько запинаясь, выговорил Алексей Иванович. Словно припоминая заученную фразу из пособия по психиатрии.

- Вот! - возбужденно сказал Завьялов. - Вот зачем я к вам пришел! Узнавание своего собственного желания! Вот оно! То есть я придумал, а он сделал! А то, что именно мои опасные желания он претворяет в жизнь, так на то есть ваша теория о духовной близости вследствие многолетней дружбы!

- Я ничего такого не говорил! - замахал руками врач.

- Горанин был здесь?

- Да. Но... по другому вопросу.

- А именно?

- Это врачебная тайна.

- Он что, болен?

- С чего вы взяли? - Алексей Иванович отвел взгляд. - Абсолютно здоров!

- Тогда зачем же он приходил?

- Я ведь уже сказал - беспокоился о вас.

- Интересовался насчет рисунков? Так? Может быть, приносил их?

- Послушайте, я бы порекомендовал вам лечь в стационар. Сей феномен, подлежит тщательному изучению. И, признаться, я в этот бред не верю. Рисунки, исполнение желаний... Когда они были сделаны, эти рисунки? До или после?

- Ну, разумеется, до!

- Докажите.

«А ведь я никогда об этом не думал! - сообразил Завьялов. - А это серьезно! До или после? Это может быть ключом ко всему!»

- Извините, я отнял у вас много времени...

-  Пустяки! Всегда приятно побеседовать с умным человеком. А то, знаете ли, приходят какие-то дебилы и рассказывают, как в состоянии алкогольного опьянения полностью теряют над собой контроль. Начинают бить, крушить, ломать. Но главное, наутро ничего не помнят. И это им обидно. Я говорю: пить, мол, не надо. А они: дайте мне таблетки, чтобы наутро помнил, каких дров наломал. Вот недавно был случай...

- Да-да. Это очень интересно, - пробормотал Завьялов.

- Да не интересно вам! И мне давно уже не интересно слушать о чужих болезнях! Как только узнают, что ты врач, сразу начинают жаловаться на свои болячки! И никто не думает, интересно тебе это или нет, - взорвался вдруг Алексей Иванович. - Еще один феномен человеческой психики. Приходит, допустим, парень за справкой о том, что он психически здоров, и пока ты ее выписываешь, начинает рассказывать о своей бессоннице или о том, что родственник в десятом колене вообразил себя Наполеоном. Раз ты врач, так будь добр выслушать. Почему считают, что с врачом можно говорить только о болезнях, а с милиционером - о преступниках. А?

- Не знаю, -сказал Завьялов. - Но эти стены располагают к разговору о болезнях.

Алексей Иванович с любопытством оглядел свой кабинет.

-  Может, сказать Люде, чтобы комнатных цветов из дома принесла? Или рыбок завести. Золотых.

- Лучше гуппи.

- Гуппи? Почему гуппи?

- Не знаю. Книжка в детстве была. Про рыб. Отчего-то запомнил два названия: вуалехвост и гуппи.

- Вуалехвост... Гм-м-м... Красиво! Где они нынче, вуалехвосты?

Завьялов вспомнил длинноногую Люду. Вуалехвост. Г-м-м-м... И уже в дверях, обернувшись, чтобы видеть лицо врача, спросил:

- Знаете, какой вопрос мне задал недавно Герман? То есть Герман Георгиевич Горанин.

- Какой? - без особого интереса спросил врач.

- Топил ли я щенков.

- Щенков? Почему щенков?

- Или котят. Это, по-вашему, нормально?

- Топить котят? Нет, конечно!

- Задавать друзьям такие вопросы.

- Ну, может быть, он не имел в виду конкретно щенков:

- А кого? Котят?

- Нет. И не их.

- Но кого?

- Мне-то откуда знать? - развел руками врач. -Он пришел за консультацией, и я его проконсультировал. А насчетугопленных щенков... Нет, ни о чем таком мы с Германом Георгиевичем не говорили.

- Что ж, всего хорошего.

- И вам всего хорошего, Александр Александрович! Надумаете лечь в стационар, заходите. Вам непременно надо пройти полное медицинское обследование.

Завьялов вышел из кабинета в полной уверенности, что Горанин - сумасшедший. Узнавание в чужой фантазии своего желания. То есть я этого хочу, но не я это придумал. Следовательно, не я виноват. Похоже на Германа: перекладывать свою вину на чужие плечи. А плечо лучшего друга подойдет как нельзя более кстати.

Когда вернулся на работу, Валентина Владимировна участливо спросила:

- Ну, как дела?

- Более или менее.

- Вам звонил Герман Георгиевич. Просил зайти к нему в прокуратуру.

- Ах, да! Насчет кулона! Я помню.

- Он будет ждать вас после работы.

- Хорошо. Зайду непременно. Надо - так надо.

Видеться с Гораниным не хотелось. Доказательство исходящей от Германа опасности можно получить только одним способом: спровоцировать его на очередной неадекватный поступок. И поймать за руку. Но как это сделать, пока придумать не удавалось. Если не пойти в прокуратуру, Горанин насторожится. Значит, надо идти. Наблюдать и слушать. Даже хороший актер может сфальшивить.

...Герман встретил его настороженно. Спросил с усмешкой:

- Ты, говорят, в поликлинику сегодня ходил? И как успехи?

- Ты не хуже меня знаешь.

- Что я должен знать? То, что у тебя галлюцинации? Да, я это знаю. И спрашиваю, уговорили тебя лечь в стационар на обследование или нет.

- Не уговорили.

- А зря.

- Я понимаю, чего ты хочешь. -.Раздраженно сказал Завьялов. - Избавиться от меня. Я слишком много про тебя знаю. Очутившись в больнице, я могу вообще из нее не выйти. Так же, как инвалидность, ты мне запросто организуешь шизофрению.

- Ишь, какой догадливый! - рассмеялся Герман. - Пойми, дурачок, тебе необходимо лечение.

- Косой убит, - напомнил Завьялов.

- И что? Я сегодня выпустил Павнова. Доволен?

- Нет.

- Как так? Ты же сам за него просил! И знаешь, Зява, ты был прав, парень абсолютно не при чем. Жертва обстоятельств.

- А ты его чуть не пристрелил.

- Ну, бывает. Издержки производства.

- Люди - издержки? Следствие - производство?

- Лес рубят - щепки летят. Разве не так?

- Что-то у тебя весь лес - в щепки.

- Зява, брось словоблудием заниматься, - миролюбиво сказал Герман. — Давай-ка лучше протокольчик подпишем. Я тут все оформил, как полагается. Без сучка и задоринки. Если уж мы о дровах заговорили.

Горанин нервно поправил узел галстука. Только тут Завьялов сообразил: костюм-то на нем тот самый! Ткань серая, в мелкий рубчик!

- Ты что, отстирал кровь?

- Какую кровь? Ах, ты про костюм! Я же тебе говорил, он был в химчистке. Квитанцию показать? Там дата есть.

- Нет уж, спасибо. Ты любую бумажку можешь достать и любую подпись подделать. Не говоря уж о дате. А эксперт - ваш человек.

- Ну это уже паранойя, Саша.

- У кого? У тебя?

- Ха-ха! Поговори с приемщицей.

- Очередная твоя любовница?

-  Шутишь? Там работает старушка, божий одуванчик! - снова рассмеялся Герман.

- Значит, запутал ее.

- И зачем мне это надо?

Завьялов спохватился: если Горанин сумасшедший, с ним нельзя так разговаривать. А то Герман Георгиевич избавится от друга Зявы способом куда более радикальным, чем койка в психиатрической лечебнице.

- Ладно, давай протокол, Гора.

Изучал его долго и тщательно, но вынужден был признать, что тот составлен на высоком профессиональном уровне.

- Можешь ведь, когда захочешь, - сказал Александр, ставя внизу документа свою подпись.

- У тебя какие-то сомнения в виновности Косого?

- Ну допустим, я тебе поверил, - нехотя сказал Завьялов.

- Молодец! Так и надо! Значит, рабочий день закончен! - констатировал Герман, убирая протокол в папку. И сладко потянулся: - Можно и домой! Поехали, я тебя довезу.

- Кстати, вчера вечером я виделся с Вероникой.

- И что? - насторожился Герман.

- Скажи, ты не будешь возражать, если я и она... Ну, словом... - Александр смущенно замолчал.

- Ты что, закрутил любовь с дочерью мэра? — ахнул Горанин. - Ну Сашка! Правильно говорят -в тихом омуте черти водятся! Молодец! Воспользовался случаем!

- Так ты не будешь возражать?

- Буду! - решительно сказал Герман, поднимаясь из-за стола. — Буду и даже очень!

- Не понимаю. Почему?

- А вот это уже мой маленький секрет. И учти, Аглая тебя в порошок сотрет. Извини, но такой зять, как ты, уж точно не входит в ее планы. А любовника Ника может найти помоложе и... Как бы тебе это сказать поделикатнее? Ловчее.

- А ты жестокий!

- Какой есть. Ну, поехали?

Герман запер дверь своего кабинета. На ней уже висела новенькая блестящая табличка: «Заместитель прокурора Герман Георгиевич Горанин». Что это за маленький секрет, о котором упомянул Герман? - думал Завьялов, идя по коридору. - Почему нельзя встречаться с Вероникой? Ревность? Но Герман сам сказал, что не любит ее! Не все ли равно, с кем она будет проводить время? Появилась у нее новая игрушка - радоваться должен. Неужели самолюбие? Но каким тоном это было сказано! «Буду и даже очень!» Как отрезал. Через мой труп, и никак иначе. Он вдруг разозлился. Вспомнил, как ревновал к Герману Машу. Но ведь не говорил же: «Через мой труп». Даже готов был отпустить.

Они вышли на улицу. Остановившись возле машины Германа, Завьялов вежливо попросил.

- Гора, открой, пожалуйста, багажник.

- Зачем? Поехали, Саша, не будем время терять, - заторопился Герман.

- Я тебя попросил, открой багажник. Пожалуйста.

- Зява, в чем дело?

- Тебе что, трудно?

- Я ключ потерял.

- Ключ у тебя на брелоке. Открой.

- Замок сломался-.

- А ты все-таки попробуй. Может, не так все безнадежно? — усмехнулся Завьялов.

- Ну зачем это? Брось!

- Ситуация нелепая, - с трудом сдержал себя Александр. - Препираемся, как дети малые. Скажи прямо: Я не хочу этого делать».

- Я не хочу этого делать.

-Почему?

- Не хочу, - отрезал Герман. - Садись в машину.

- Не сяду.

- Осел! - разозлился Горанин. - Ты ведешь себя глупо!

- И ты ведешь себя не как зам. прокурора.

- Что, на личности перейдем? В таком случае я имею право отказать тебе в обыске машины. Ты - никто.

- Я твой друг. Открой, пожалуйста, багажник.

- Черт с тобой!

Герман зло крутанул ключ в замке багажника, словно и в самом деле хотел его сломать. Но замок выдержал. Багажник открылся.

- На, смотри! Опер недоделанный! - И Горанин заковыристо выругался. - Только учти, это ничего не доказывает!

Завьялов заглянул в распахнутый багажник. Запасное колесо, свернутый трос, лопата.^.

- Гора, а это что? — ткнул он пальцем в банное полотенце, по краю которого виднелись крупные желтые буквы: ПЕТЯ.

- Полотенце.

- Которым был задушен Косой? Так? И не возле пивнушки. В сауне. В той самой сауне, где мы вчера утром искали труп! Ты вывез его той же ночью, когда Косой был убит, а от полотенца пока не избавился. Не успел.

- А не пошел бы ты!

- Ты, следователь, идешь на такие вещи! Зачем ты его убил?

- Заткнись! А то тебе плохо?

- Я начинаю подозревать, что к смерти моей жены Косой отношения не имеет.

Заметив поблизости коллегу из прокуратуры Герман перешел почти на шепот:

- Ты говоришь слишком громко. Просто-таки орешь на всю улицу! Может, в машину сядем?

Когда они уселись в машину, Горанин тихо и грустно сказал:

- Сашка, веришь, нет? Я Машу не убивал.

- А кто? Только сказки мне не рассказывай!

- Тот, кто ее убил, наказан достаточно. Поверь, ему сполна воздалось. И еще воздастся. Да, в какой-то мере я виноват, но...

- Что «но»?

- Давай забудем. Я могу доказать, что не убивал, а вот если ты не успокоишься, тебе же будет хуже. Это нелепейшая история, просто бред. В который трудно поверить. Но, тем не менее, случилось. Я сам долго не мог поверить. Пока не убедился. Давай начнем жить сначала?

- Как?

- Я все сделал для того, чтобы ты это смог. Время лечит. А насчет Вероники... Нет, этого не будет.

- Почему?

- Потому что нельзя.

- Ты «а» уже сказал. Давай, перебирай весь алфавит.

- Не время еще. И не место.

- Ага! Ты кого-то прикрываешь! Просто стеной стоишь!

- Заткнись, а?

И Герман повернул ключ в замке зажигания. Завьялов замолчал, мысленно прикладывая к паз-лу недостающие кусочки. Картинка-то вырисовывается! Герман не отрицает, что убил Косого. Не отрицает, что вывез труп с Фабрики. В багажнике - полотенце. Но в убийстве Маши не сознается.

- Откуда кровь на костюме?

- Спроси что-нибудь полегче.

- Скажешь, очередная галлюцинация? Но твоя мать это видела!

- Хорошо, я проясню насчет костюма. Покажу наглядно. Зайдешь ко мне как-нибудь и убедишься.

Завьялов понял, что разговор продолжать бессмысленно. Город N посетило Наваждение. Стоял себе спокойно не одну сотню лет, и вот случилось. Оторвавшийся тромб закупорил артерию, сердце дало сбой. Видимо, у N плохая наследственность.

Герман высадил его у подъезда, поинтересовался на прощание:

- Успокоился? Будешь жить нормальной жизнью?

- То есть забыть обо всем?

- Да.

- Наверное, я этого не смогу.

- Ну, твои проблемы. — И Горанин решительно захлопнул дверцу.

Когда он уехал, Завьялов постоял немного в раздумье, а потом развернулся и решительно направился в сторону Долины Бедных.

День второй

Шел он не по той дороге, по которой уехал Герман. Коттеджа мэра проще было достичь, обогнув Долину слева. Так ближе. И дорога лучше, потому что ею пользуется глава города. И, разумеется, Аглая Серафимовна. От мысли о предстоящей встрече холодок пробежал по спине, но Завьялов не остановился. И даже не раздумывал над тем, пустят в дом или не пустят. Просто шел.

Очутившись в «предбаннике», решительно надавил на кнопку переговорного устройства, и, услышав Мишин голос, сказал:

- Завьялов. К Аглае Серафимовне.

Дверь тут же открылась. Миша даже попытался улыбнуться:

- Ну ты, че ли. Заходи!

- Миша! Кто там?

Она спускалась по лестнице. Сама. В блестящем домашнем платье, похожем на змеиную кожу. Маленькая голова на длинной шее, безупречный макияж. Не женщина, а картина.

- Здравствуйте, - вежливо сказал он.

- А! Господин Завьялов! Александр Александрович! Ну, наконец-то! Пожалуйте, в гостиную. Лена!

Тут же появилась блондиночка в голубом.

- Чаю нам в столовую.

- Да я бы и от ужина не. отказался, - смущенно сказал он и пояснил: - С работы.

- Лена, накрой стол для ужина, - сказала хозяйка.

И Завьялову: Ну, прошу!

Аглая Серафимовна повела рукой в сторону гостиной. Или столовой. Это уж как ей будет угодно назвать. Но его сей жест вдохновил на подвиги. Осторожно опустившись на стул, казавшийся таким хрупким, он первым делом извинился:

- Ничего, что без приглашения?

- А я вас, кажется, пригласила. Ну? С хорошими новостями?

- В общем-то, да.

- Вина выпьете?

- Я не пью.

- Глоток красного, сухого? Хорошее вино, не пожалеете. И я с вами за компанию.

- Уговорили.

- Лена!

Ужин был роскошным. Заливной язык, салат «Оливье», а на горячее - отличное жаркое. Проследив, как он чуть тронул губами бокал, Аглая Серафимовна поинтересовалась:

- Ну, как?

- Очень вкусно! Спасибо.

Он ел осторожно, стараясь ничего не опрокинуть и не разбить, как в прошлый раз. Все в этом Доме казалось таким хрупким!

- Я о вине?

- Я в винах не разбираюсь.

- А по ощущению?

- По ощущению - замечательно.

Она ждала. Он тоже. И собирался с мыслями.

- Вы пришли поговорить о Горанине? - подтолкнула его к разговору Аглая Серафимовна.

-В общем-то... И да, и нет. О себе.

- О вас? То есть о том вознаграждении, которое вы хотите получить?

- Ну да. О вознаграждении.

Глоток вина придал ему смелости.

- И что же вы хотите, Александр Александрович? - ласково спросила гостеприимная хозяйка.

- Я... - Он кашлянул в смущении. Ну как это выговорить? - Я... Словом, я прошу руки вашей дочери.

- Кого?!

- Вероники.

- Вы что, с ума сошли?

- В общем-то... Да. Сошел.

- Ну, знаете ли!

И она принялась хохотать. Наверное, никто из посторонних никогда не видел Аглаю Серафимовну смеющейся. Глаза ее оставались холодными, в то время как женщина и в самом деле искренне веселилась.

- А она... - сквозь смех спросила Аглая Серафимовна, - она об этом знает? Она-то согласна? У нас, милый мой, не Средневековье! Девушка должна знать, если просят ее руки! Ха-ха!

- А вы спросите.

- Ника! Лена! Лена! Позови Нику! Срочно! Аглая Серафимовнапринялась хохотать еще громче. Ситуация е! сильно забавляла. Появившаяся в дверях гостиной Вероника удивленно спросила:

- Мама, что случилось? И ему:

- Здравствуйте.

Он молча кивнул в ответ.

- Вот. Господин Завьялов... О, Господи! Ха-ха! Просит твоей руки! И я, разумеется, хочу спросить, согласна ли ты. Прежде чем... О, Господи! Ха-ха! Жаль, мужа нет дома! Он бы тоже посмеялся! Ха-ха!

- Я согласна, - спокойно сказала Вероника.

-Что-о?!

- Согласна выйти за него замуж.

Аглая Серафимовна тут же перестала смеяться. Соединив их взглядом, отчеканила:

- Это что? Шутка? Что за комедию вы здесь разыгрываете!

- Мама, мы с Александром А... С Сашей давно...

- Да вы едва знакомы!

- Вчерашний вечер мы провели вместе, - сказала Вероника. - И я поняла, что мне с ним хорошо.

-Выйди.

-Что?

- Выйди отсюда! Дура! Вероника пожала плечами:

- Это ничего не изменит. - И вышла из гостиной.

- Какая же дура! - в сердцах сказала Аглая Серафимовна. - Сначала Горанин, теперь...

Она наградила Завьялова таким взглядом, что тот невольно втянул голову в плечи. Но Аглая Серафимовна быстро взяла себя в руки. Сделав-внушительный глоток вина, с откровенной иронией спросила:

- И где вы будете жить? На что?

- У меня есть квартира.

- Много комнат?

-Одна.

- Замечательно! А зарплата? Соответствует?

- Чему?

- Ее запросам.

- А вы не знаете свою дочь.

- Ах, вы ее знаете!

- Разумеется. Потому и хочу на ней жениться. И знал, как вы прореагируете.

- И тем не менее решились?

- Да.

- Смелый человек! Вы вот что, выбросьте это из головы. Вы и Вероника! Какая чушь! Я вообще не понимаю ее интереса к мужчинам, которые в отцы ей годятся.

- Обратитесь к Фрейду.

- Спасибо за совет. Только я в нем не нуждаюсь. Вы с ней спали?

Он чуть не покраснел. И потянулся за своим бокалом, чтобы скрыть смущение.

- Вообще-то, это наше дело. Мое личное. Аглая Серафимовна все поняла.

- Вы редкий мужчина. Сначала делаете предложение и только потом... Впрочем, не имеет значения. Нет так нет. Мне проще.

- Мне уйти?

- И на этом история закончится? . - Не думаю.

- Она уедет. Немедленно. За границу, к моему отцу. И не от вас я ее хочу спрятать. Какая чушь! — вновь не удержалась Аглая Серафимовна. — Я могу понять ее страсть к Горанину. Видный мужчина, роковая любовь. Но это что?

- Отчаяние.

- Ах, вот до чего дошло! В отчаянии она готова выйти замуж за первого встречного! А вы? Вы что, ее любите?

- Нет.

- Откровенно!

- То есть... Так было и с моей женой. Я знаю, что могу ее полюбить. Понимаете? Я это знаю. Мне надо было понять только, готова ли она принять мою любовь. Но, как выяснилось, готова. Пусть ненадолго. На год, на месяц, на день. Я отдаю себе отчет в том, что разница в возрасте огромна. Но ей надо чем-то спастись. Неужели же непонятно? Это так просто! Девочка мучается. Ей всего двадцать лет...

- Хорошо, что вы об этом помните.

- Я помню. И не собираюсь идти напролом, как Горанин. Но и вы помните - как бы потом не пожалеть.

- В общем-то, я не пожелала бы Веронике лучшего мужа, - откровенно сказала Аглая Серафимовна. - Я имею в виду вас, как человека. Но разница в общественном положении... Разница в возрасте... И... Нет, это откровенная чушь! Чушь!

- Я, пожалуй, пойду.

Он поднялся. Аглая Серафимовна смотрела немигающим взглядом. -Как? Это все?

-Да.

- А насчет Горанина?

- Герман вам не по зубам. Город достанется ему, и с этим уже ничего не поделаешь. Если только он сам не устранится.

- Каким образом?

- Ну, это уже мое дело.

- Вы что-то знаете?

. — Только догадываюсь.

Аглая Серафимовна тоже поднялась из-за стола.

Он ожидал худшего. Взрыва эмоций, крика, скандала. Но она была спокойна. Уверена: ничего не будет. История продолжения не имеет. Его история.

В дверях гостиной он пропустил женщину вперед.

- Мерси, - с усмешкой сказала Аглая Серафимовна. И, глядя ему в глаза: —Надеюсь, вы еще зайдете?

- А вы меня впустите?

Она не выдержала и вновь рассмеялась:

- Что, поверили городским сплетням? Как там меня называют? Наглая Серафимовна? Ха-ха! Пес Цербер с женской головой! Фурия! Нет, гарпия! Разумеется, я вас впущу! Мне надо выяснить подробности этой истории.

- Какой истории?

-  Саша!

Обернулся на крик. Вероника быстро спускалась по лестнице. И вдруг при Мише, Лене и при матери кинулась ему на шею. Расцеловав, сказала:

- Спасибо тебе.

Аглая Серафимовна молча, не мигая, смотрела на бурную сцену. Потом покачала головой:

-Сумасшедшая. Истеричка. Надо было пороть тебя в детстве.

-Тебя! Тебя надо было пороть! - зло выкрикнула Вероника. - И ничего ты со мной не сделаешь! Я совершеннолетняя! И не твоя собственность!

- Иди наверх. Мы там поговорим. Только дураки выносят на люди свои чувства.

- А умные, вроде тебя, вообще ничего не чувствуют!

- Александр Александрович, всего хорошего, -ледяным тоном сказала Аглая Серафимовна.

Он принял куртку из рук Лены, натянул на голову кепку. Аглая Серафимовна смотрела на него с презрением, потом перевела взгляд на дочь. Словно хотела сказать: «Вот видишь, какой у него отвратительный головной убор! У твоего жениха! И вообще, он деревенщина!»

- Ника, я пойду, - тихо сказал Завьялов. - Аглая Серафимовна, до свидания.

- Я позвоню! - крикнула вслед Вероника. Что на это сказала за захлопнувшейся дверью

Аглая Серафимовна, он, разумеется, не услышал. Зато Миша, провожавший его до калитки, высказался конкретно:

- Ну ты с дуба упал! Тебе конец! Точно!

- Смелость города берет, - улыбнулся Завьялов. - Так, что ли?

- Аглая - это ж крепость! Во! Бетон! Железо. Как она это стерпела? А? Ты того. Держись. Если че, я тя из города вывезу.

- Спасибо, друг. - И он крепко пожал Михаилу руку.

Не Средневековье, говорите, уважаемая Аглая Серафимовна? А как еще это назвать?

День третий

Вероника позвонила около полуночи. Он ждал этого и вот уже несколько часов неподвижно сидел возле телефона. Боролся с соблазном спуститься вниз, дойти до ближайшей палатки и купить сигарет, потому что ожидание становилось невыносимым. А вдруг она вообще не позвонит? И больше не придет. Никогда.

Он все сделал так. И не так. Пошел напролом и получил то, что хотел. Смешно было думать, что его предложение Аглая Серафимовна примет с восторгом. И вообще, примет его всерьез. Так и вышло. Но Вероника удивила. Поэтому он все-таки ждал звонка. И когда телефон зазвонил, жадно схватил трубку.

- Я не могла раньше, - тут же сказала Вероника. - Мои разговоры по домашнему телефону мама подслушивает. Звоню с мобильника. Ты меня слышишь?

-Да.

- Я буду говорить громко. Я в ванной. Включила воду. Тебе это не мешает?

Воду? Шума льющейся воды он почти не слышал, а вот ее голос... Что не слышал, то угадывал.

- Я хорошо тебя слышу.

- Мы с мамой поругались. Знаешь, что она сказала?

- Что?

- «Уж лучше бы ты вышла замуж за Горанина! По крайне мере он скоро станет мэром!»

- Значит, она на это согласна?

- На что?

- На твое замужество? С Германом?

- Я не согласна. Мама хочет вновь отправить меня за границу, к дедушке. Но я не хочу туда ехать. Там совсем плохо. Скучно. Хорошо, что они с отцом заняты выборами. Мой отъезд отложили до следующей недели. Мне надо с тобой встретиться, но из дома меня не выпустят. Мама отобрала ключи от машины и запретила Мише меня выпускать.

- Ну, Миша - это не проблема. Наш человек.

- Знаешь, что я придумала? -Да?

- В воскресенье выборы. Они всю ночь будут сидеть в штабе и следить за подсчетом бюллетеней. Надо контролировать ситуацию. Ты понимаешь?

- Еще бы!

- Мама тоже будет там. Держать связь с Москвой. Она хочет уехать отсюда. Во что бы то ни стало.

- Понимаю.

- Я всю ночь буду одна. Приходи, Миша тебя впустит.

- А во сколько?

- Лучше совсем ночью. Часа в два.

И тут у него в голове молнией мелькнула мысль: «А что если...?» Отличная ловушка! Ловушка для Германа! . - Хорошо. В воскресенье ночью я приду.

- Мы можем сбежать потихоньку. Миша нам поможет. У него есть ключи от маминой машины. Она уедет с отцом на служебной. А мы на «Тойоте». Миша вывезет нас из города. Он обещал. Сядем на проходящий поезд на ближайшей станции и поедем в Москву. У тебя есть деньги?

- Есть немного.

Он сразу же подумал о счете в банке, который жена открыла на его имя, когда он получил выходное пособие. Интересно, сколько там денег?

- Главное, добраться до Москвы. А там я обращусь к дяде. Он любит меня, он поможет.

Большое безумие. Он еще не решил, что делать. Но до воскресенья есть время. Сегодня только вторник. Или нет, уже среда.

Она передумает. Не может не передумать. А если нет?

- Значит, до воскресенья мы не увидимся? -уточнил он.

- Скорее всего, нет. Если что, я позвоню. Все хорошо. Ведь все будет хорошо?

- Обязательно.

- Я целую тебя. Ты слышишь?

- Чувствую. Как целуешь.

- Мама стучит в дверь. Все, пока.

-До...

Гудки. Итак, воскресенье. Все складывается. Машу убили в ночь с субботы на воскресенье. С двух до четырех. На первом этаже больницы. В коттедже у мэра три этажа. Значит, есть и второй, и... первый! Какие же отвратительные мысли лезут в голову!

Надо создать все условия. Напроситься в гости к Герману, притвориться, что слишком много выпил, и устроиться на диване в гостиной. А ночью сделать рисунок. Вот тогда Герман попадется. И мотив есть: измена Вероники. Горанин подсознательно должен хотеть, чтобы ее не стало. Непременно попадется.

Ах, Аглая Серафимовна! Тот зять был плох, пока не появился этот! Вы, умная женщина, из двух зол всегда выбираете меньшее. Герман казался злом, пока не появилась еще более ужасающая перспектива. И вот вы уже кричите дочери: «Уж лучше бы ты вышла замуж за Горани-на! По крайней мере, он скоро станет мэром!» А никем он не станет. Вы были правы. Горанин - зло. Опухоль на теле города. Ее надо удалить. Срочно.

День четвертый

Утром, перед тем как поехать на работу, он зашел в Сбербанк и предупредил, что хочет закрыть счет. Сумма по меркам N накопилась довольно приличная, в пересчете на доллары чуть больше тысячи. И банк должен был деньги эти собрать.

- Когда хотите получить? - пристально глянула на него женщина с неприятной, но запоминающейся внешностью: у нее не было рта, какая-то черточка, обозначенная яркой помадой морковного цвета.

- Чем скорее, тем лучше.

- Сегодня вечером устроит? - спросила безгубая.

-Да.

- Приходите после шести. Я оставлю для вас деньги.

По городу наверняка пойдет гулять слух, но Аглая Серафимовна с народом не общается, а сплетни презирает. И не свяжет она полученную Александром Завьяловым тысячу долларов с предстоящим побегом дочери. В ее понимании это безумие, а Вероника на безумие не способна. Разве что на истерику.

Относительно чувств, овладевших Вероникой, никаких иллюзий он лично не питал. Это бунт. Причем, детский. Когда дети хотят оторваться наконец от родителей, первая мысль, которая приходит им в голову, - о побеге. Убежать, напугать. Отстоять таким образом свое право на самостоятельность. Почему он помогает ей? Веронике бунт в одиночку не под силу. Вот если с кем-то... Девушке надо понять, что ее мать не так уж не права. Надо дать возможность ошибиться. Пусть убегает. Возможно, что еще в поезде разрыдается и попросится домой, к маме. Она хорошая девушка. В этом вся беда. Слишком хорошая...

В городе N слухи разносились быстро. Вечером в среду он снял деньги со счета, а утром в четверг на Центральном рынке встретился с Германом. И сразу же заподозрил, что встреча эта не случайная.

Четверг был в городе третьим днем большого рынка. Согласно традициям, сельские забивали скотину к четвергу, а в субботу и в воскресенье распродавали остатки. Так уж повелось испокон веков. С четверга люди начинали готовиться к предстоящим выходным. А эти выходные праздничные: приближались выборы. Потому на рынке была толчея. Люди не скупились, зарплату на этот раз выдали вовремя. Да и Новый Год на носу, надеялись на премию. Приближалась горячая пора, череда разгульных праздников. Их торопили, как никогда, год для торговли выдался неудачный, засушливый. Тоненький ручеек денег, тек- , ший из карманов покупателей в карманы продавцов, совсем пересох, и все хотели декабрем прокормить весь следующий год, который тоже обещал быть нелегким.

Ожидание праздника будоражит больше, чем сам праздник. Потом все утонет в вине, растворится в горьком тумане похмелья, и в конце наступит неизбежное разочарование. Но сегодня город еще витал в облаках самых радужных на-"дежд, он словно помолодел и расправил плечи. .Люди хотели праздника и одного этого было достаточно, чтобы преобразить дряхлеющий N. Лицо города словно бы посветлело. Выпавший снег был чист и хрустел, словно накрахмаленный.

Он заехал на рынок в надежде встретить Германа и не ошибся: тот сам искал встречи, но хотел обставить все как случайность. В половине девятого утра здесь все уже бурлило. Но высокую, мощную фигуру Горанина видно было издалека, любимец N привлекал к себе всеобщее внимание.

-Глянь-ка! Горанин! -переглянулись продавщицы сдобы у лотков, где Александр задержался, чтобы купить пирожок.

- Хорош! Хоть картину с него пиши! Глянь, куртка какая! Дорогая небось! И откуда у людей деньги?

- И... Сказанула! Народ бедный, значит, власть богатая!

- А говорят, наш Герман в мэры метит!

- А, пускай! Хуже-то не будет.

- Да уж куда хуже...

Горанин его заметил, приветственно махнул рукой и пошел навстречу, прокладывая себе дорогу в толпе людей, словно ледокол, которому нипочем любая стихия. Непотопляем.

- Завьялов! Здорово!

- Отойдем? - тут же спросил .тот.

- Отойдем... На выборы пойдешь в воскресенье? - спросил Герман, когда они вынырнули из толпы.

- Не знаю. Может, пойду.

- Неважно выглядишь. Бледен что-то. Ну, сиди дома, болей. А я вот собираюсь. Пока только в качестве избирателя.

- Нынешнего мэра будешь в Думу пропихивать?

- А как же! Он подстраховался. Если не выберут, останется еще на один срок, а выберут, досрочно уйдет в отставку. Мне четыре года ждать не с руки, надо помочь.

- Задействовать административный ресурс? Так, что ли, называется? - усмехнулся Завьялов.

- Точно.

- Ну, это предисловие. Скажи лучше, зачем меня искал?

- Догадливый! — рассмеялся Герман. — Всегда говорил, что ты - лучший опер в Управлении. Зарыл ты свой талант в землю, Сашка! Но последнее время ты меня удивляешь.

- Так... Дошли, значит, слухи?

- О том, что ты дочери мэра предложение сделал? Руки и сердца. - Герман хмыкнул.

- И кто тебе сказал?

- Сорока на хвосте принесла.

- Уж не сама ли Аглая?

- А ты ее напугал, - пристально посмотрел  на него Горанин. - Ох, как напугал! Ты зачем деньги со счета снял?

- Тоже сорока принесла? А как же тайна вклада?

- Для меня никаких тайн в нашем городе не существует, запомни. Ты еще только заказал деньги, не получил, а мне уже был звоночек.

- Ты что, следишь за мной? Каждый мой шаг контролируешь?

- Ну зачем ты так? - поморщился Герман. -Я по-дружески спрашиваю, для чего тебе деньги?

- Может, я машину собрался покупать.

- Ты? Машину?

- А что? Права у меня есть. Куплю и буду по городу кататься. Трупы из особняков городских шишек вывозить. Должно быть, доходный бизнес. А директор рынка знает?

- Он знает только, что Косой убит, — отрезал Герман. - И поверь, его это не огорчило.

- Ты обещал объяснить мне, как на костюме оказалась кровь, - напомнил Завьялов.

- Ах, да! Ну так заходи.

- Если в воскресенье вечером приду, ничего? Часикам к девяти? Или ты занят?

- Вечером? В девять? Нет. Не занят. Я не в команде мэра, хотя и лицо заинтересованное. Своими силами обойдутся, мне там делать нечего. Да и с Аглаей не очень ладим. Пока, - многозначительно добавил Герман.

- Значит, до воскресенья?

Александр уже собрался вновь нырнуть в толпу, но Горанин схватил его за руку:

- Постой.

- Что такое?

- Насчет Ники. Это серьезно?

- Вполне.

- Ты вот что, держись от нее подальше.

- Не понял...

- А чего тут не понять? Я тебе запрещаю к ней подходить. Встречаться с ней, разговаривать.

- Но ты же сам говорил...

- Что? Что я тебе говорил? — разозлился вдруг Герман, - Что не люблю ее? Буду рад, если она найдет другую игрушку? Так вот, кто угодно, только не ты.

- Почему?

- Поймешь. Не трогай девочку. Пусть лучше этот... как там его? Ромео с дипломом юриста ее в кино водит.

- Ты- за этим меня искал?

- В общем-то... да.

- Это из-за Маши? То есть имеет какое-то отношение к убийству моей жены?

- Да. Имеет. Жизнь надо начинать сначала, Саша. И оставить в покое другую, в которую ты собираешься грубо вмешаться. Не лезь. Просто не лезь..

- Но она сама...

- Ты вот что, в воскресенье приходи. И мы договорим. Мне сейчас некогда, да и тебе тоже. На работу надо. Давай до выходных.

Они расстались у выхода с рынка. Горанин пошел к машине, Завьялов зашагал в центр, где находилась страховая компания. Шел и злился. С какой стати Герман ему угрожает? Он и Вероника имеют право жить так, как им хочется. Хотят уехать из города - уедут. И никакой Горанин помешать не сможет.

«Я его ненавижу! - думал он, сжимая кулаки. - Теперь еще больше. Всю жизнь одно и то же, везде Герман. Еще и в душу лезет. Ворует мои рисунки, мои желания. Чувства мои ворует. Ну сколько можно?»

...Этот день длился бесконечно. А в довершение ко всему по дороге домой нос к носу столкнулся с Капитолиной Григорьевной. После смерти Маши они стали не просто недругами - заклятыми врагами. Та никак не могла простить ночные дежурства дочери, одно из которых закончилось для нее трагически, ни молчания зятя во время похорон и поминок. Ни слезинки, ни полслова. Будто каменный!

Капитолина Григорьевна спустилась в магазин за хлебом, а он, сойдя с автобуса на Пятачке, забежал в тот же магазин, чтобы купить что-нибудь на ужин. Избежать столкновения было невозможно.

- Здравствуйте, - вежливо сказал он. Капитолина Григорьевна поджала губы:

- Что ж не заходишь, Саша? Как чужой.

- Так вроде бы и не звали.

- Особое приглашение гостям требуется. А ты не гость. Отец-то болеет. Сердце прихватило. Ты бы поинтересовался, не помочь ли чем. Все теперь на мне держится. Дорожка к сараю оледенела. Не хватало разбиться, да в больницу попасть. И ломик, как назло, куда-то исчез. Ты бы хоть ломик принес.

- А разве я его брал?

- Значит, Маша брала. Раз в сарае его нет. Не сквозь землю же он провалился?

- Хорошо, я поищу, - пробормотал Завьялов, думая только об одном: скорей бы этот разговор закончился.

Капитолина Григорьевна говорила громко, зная, что зять плохо слышит. Стоящая за прилавком женщина напряженно прислушивалась. Какая пища для сплетен!

- На сорок дней надо людей собирать, - продолжала теща. - Не пойму только, как считать? С того дня, как умерла, или как земле придали? Совсем запуталась. Ну разве можно было собирать на девять дней, когда доченька в морге лежит? Теперь вот, слава богу, похоронили. Так девять дней вроде и прошли. Бестолковая я, Саша. Надо бы к батюшке сходить, спросить, как и что.

- Ну так сходите. Я-то здесь при чем? Я не поп, тонкостей этих не знаю.

Пальцы Капитолины Григорьевны нервно заскребли жиденький меховой воротник.

- А деньги, Саша? Срок-то истекает. Надо бы стол собрать. Те деньги, что ты на похороны дал, все и вышли.

- Хорошо, хорошо. Я принесу.

-  Ты уж тыщ десять-то принеси. Или хоть пять. Ведь это и Машины деньги.

Неужели слух, что он снял со счета крупную сумму, дошел и до Капитолины Григорьевны? Ну люди! Ну город!

- Мне, между прочим, тоже больно. А вы о деньгах, - едва сдерживаясь, сказал он.

- А как же, Саша? Живые о живых. У меня два внука, сноха не работает. Тебе вещи-то Машины все равно ни к чему, так ты бы...

- Извините, мне пора. Я зайду, принесу деньги. О вещах не просите. Я сейчас... Ну не могу!

- Я сама зайду! - крикнула вслед Капитолина Григорьевна, когда он пулей вылетел из магазина.

Казалось, этот день никогда не кончится! Вечером Завьялов пытался найти дома ломик, но не нашел. Вроде бы Маша его приносила. Прошлая весна была неустойчивая, затяжная. То оттепель, то морозы. Балкон пришлось очищать от сОсулек, которые, нарастая, становились опасными для прохожих. Он сам скалывал их ломиком. Да так на балконе железку и оставил. Куда делась? Может упала между ограждением балкона и бетонной плитой? Там щель. Махнул рукой: ничего, переживут. А Капитолина Григорьевна пусть берет, что хочет. У Маши бьши хорошие вещи, шубу каракулевую и вовсе не носила берегла. Не на шубу ли целится родственница? Вот ведь люди! И болит, а поверх боли все равно корысть. Словно масляное пятно на воде. Под ним, может, родник кристальный, да попробуй разгляди! И попробуй напейся!

Телефон молчал, Вероника не звонила. Значит, не передумала. Он не знал, хорошо это или плохо. К крутым переменам в своей жизни был готов, в N теперь ничто не держало. Это у Германа корни, а у него только воспоминания.

Итак, оставалось дождаться воскресенья.

День пятый

...Собираясь к Горанину, деньги взял с собой. После непродолжительного раздумья покидал в объемистую спортивную сумку кое-какие вещи. Исход этого дня неизвестен, но на всякий случай надо иметь в виду и этот вариант. Если придется уехать из города, заскочить по дороге сюда, взять вещи - дело пяти минут. Сумку он оставил в прихожей, последнее, что сделал, - вынес мусорное ведро. Словно и в самом деле готовился к отъезду. Позже, когда запирал дверь квартиры, не мог отделаться от чувства, что долго сюда не вернется. А интуиция его редко подводила.

Он расставил ловушку. Для Германа. Теперь главное, чтобы повезло. У Горанина есть оружие. Как близкий друг, неоднократно бывавший в доме, он отлично знает, где хранится пистолет Макарова. Герман прячет его в спальне, в шкафу. На средней полке, за вещами - деревянный ящичек. Там - пистолет и патроны к нему. Герман аккуратист, оружие смазано, ящичек изнутри проклеен тонким белым поролоном, тут же лежит кусочек замши. Замка на ящичке нет, просто защелка. Надо найти повод, чтобы подняться наверх.

Оружие, товарищ Горанин, надо хранить на работе, в сейфе. Но вы крутой, вы любите разгуливать по городу с пистолетом. Несуществующих бандитов ловить, которые вам якобы угрожают. И демонстрировать оружие друзьям, а уж тем более женщинам. По бутылкам пострелять где-нибудь за городом, угрожающе помахать им перед носом у задержанного, который и без того перепуган до смерти. Но в нужный момент, когда друг Зява в одиночку идет брать опасного преступника, у вас его при себе не оказывается.

На часах без пятнадцати восемь. С утра на всю Фабрику гремела музыка, но теперь она стихла. В городе N привыкли ходить на выборы с утра, чтобы к обеду усесться за стол и отпраздновать.

Праздничное настроение у людей создать легко: вовремя выдать зарплату, собрать толпу, поставить в местах скопления людей торговые палатки и пригласить оркестр. Так и было днем, теперь у ДК «Текстильщик» тишина, люди давно разошлись по домам. Еще немного, и выборы закончатся. Наступит ночь. А город привык спать, когда решается его судьба.

Окна коттеджа Горанина светятся уже давно. Герман его ждет. И Вероника ждет тоже. Что-то сегодня случится.

Около девяти часов он отправился в Долину Бедных. Вечер был морозный, тихий. Снежные хлопья мягко падали на одежду и были так красивы, что стряхивать их не хотелось. Такую бы погоду да в Новогоднюю ночь! Но не всем мечтам дано сбыться. Мечте нужно везение.

Только он открыл калитку, Герман вышел на крыльцо. Кивнул:

- Заходи.

Ему стало не по себе. Надо это делать? Но сумасшедший Горанин для города опасен. Кто знает, чьи еще фантазии придут ему в голову. Значит, сделать это надо. И он поднялся на крыльцо. Отряхнул снег с одежды, потопал ботинками.

- Ты один, Гора? - спросил на всякий случай, войдя в дом.

- Да. Вера с дочкой были вчера. И внук.

- Как он?

- Орет. Но у меня на руках затих. Мать уехала в деревню. Что-то меня последнее время стало напрягать одиночество. Ты проходи в столовую.

- В столовую? Не на кухню?

- А что? Все ж таки праздник. Для меня новая жизнь начинается. Давай проходи. - И он исчез на кухне.

В столовой Завьялов с удовлетворением глянул на плакат. На месте. Новая женщина и новая машина. Напрягает одиночество, вот и вешает на стену красивых баб. Интересно, о чем он думает, когда на них смотрит?

- Готово! - входя в комнату весело воскликнул Герман.

И поставил поднос на стол. Спектакль разыгрывался, как по нотам. Выпивка, закуска. Глянул на стрелки - десятый час.

- Вера мне тут вчера наготовила! - довольным тоном продолжал Герман. - Борщ, холодец, курица с картошкой. А капустка и грибочки от Германовны, знатные. Деревенский засол, бочковой.

- Почему ж они не остались? Вера с дочкой?

- Да как тебе сказать... Все никак не решусь. У меня теперь семья выходного дня. А что? Удобно! Погоди... - Герман прислушался. - Вроде сосед кричит. Дома впритирку стоят, так мы друг друга вызываем. Тариф экономный: ноль центов минута.

Он подошел к окну, в открытую форточку крикнул:

- Чего, Андрей?

И обернулся к Завьялову:

- Зайти просит. Я на минутку. Ты без меня не пей.

Вот он, случай! Едва за Германом закрылась входная дверь, Александр опрометью кинулся наверх, в спальню. Распахнул шкаф и сунул руку внутрь, нащупывая на средней полке деревянный ящичек. Ага! Вот и он!

Вытащил ящичек, нетерпеливо раскрыл. Пистолет был на месте. Оружие в порядке, смазано, но не заряжено. Зарядив его, захлопнул ящичек и поставил обратно в шкаф. Вещи аккуратно сдвинул на место. Спустившись вниз, в столовую, приподнял диванную подушку и спрятал пистолет туда. Вот и все. Он вооружен.

Герман пришел минут через пять после того, как он вновь удобно расположился на диване.

- Ты уж извини, Зява. Новости с полей. _ qT0 такое?

- Явка в городе - пятьдесят два процента. Неплохо. Короче, состоялось. Дальше уже дело техники.

- А сосед-то чего суетится?

- А как же! Рынок в N все равно, что центр Вселенной. Хочет за собой оставить, поэтому ему надо со мной дружить. Предлагал отметить, но я пока воздержусь. Я смотрю, ты уже налил?

Воспользовавшись отсутствием хозяина, Завьялов открыл бутылку, но налил себе вместо вод-. ки воды. А спиртное слил в стоящий на подоконнике цветочный горшок. Раньше его здесь не было, должно быть, Вера принесла. Похоже, обустраивается. Что ж, цветочек, извини, коли засохнешь. Но головы сегодня терять не надо.

- Да. Налил. Похозяйничал, извини.

- Все нормально.

- Вообще-то я ... не очень хорошо себя чувствую

- А что такое? - насторожился Герман.

- Бессонницей мучаюсь опять.

- И какие мысли тебя посещают во время бессонницы? Нет, давай сначала выпьем. Ну, за нас.

- Давай за жизнь.

- Хороший тост! Чтоб продолжалась. Выпили, помолчали. Часы на стене тикали, стрелки неудержимо бежали вперед.

- Ну так что за мысли? - вернулся к разговору Герман. - Рисовать не хочется?

- Хочется.

- И что на этот раз? Кто объект твоей ненависти?

«Ты, - чуть не сказал он. - С самого начала -ты!» Но удержался, промолчал. Герман же выглядел странно. Он догадался. Занервничал.

- Гора, а почему тебя так интересуют мои рисунки?

- Я просто хочу знать, что на них. Это профессиональный интерес. Знаешь, Зява, давай-ка, еще выпьем!

Герман потянулся к бутылке. Когда налил, Завьялов напомнил:

-  Ты ж хвастался, Вера холодца наварила. А я, признаться, люблю. С хреном.

- Ах, да! Сейчас.

Пока он ходил за холодцом, Александр быстренько вылил свою водку все в тот же цветочный горшок и заменил ее минералкой, бутылку с которой предусмотрительно оставил открытой, чтобы выдыхалась. Вдруг Герман заметит в рюмке пузырьки? Но нет, обошлось. Горанин сегодня что-то рассеян.

Вернувшись с лотком, хозяин плюхнул на обе тарелки по щедрому куску студня и поднял рюмку:

- Ну, будем! За здоровье!

- Знаешь, что я недавно подумал? - начал Завьялов, выпив минералку и для убедительности поморщившись, словно горького хлебнул.

- Что? - спросил Герман с набитым ртом.

- Помнишь, ты говорил, что на месте преступления, то есть в больнице, обнаружены отпечатки пальцев. Много?

-Ну?

- Что их проверили по картотеке. Я не могу взять в толк, почему не вычислили Косого! Выходит, его там не было?

- Черт бы тебя... Опять за свое?

- Я все-таки хочу знать правду! Ты обещал объяснить насчет костюма.

- Хорошо.

Герман вышел в холл и через минуту вернулся со свертком в руках.

- Узнаешь?

- Это же...

Ткань серая, в мелкий рубчик, на рукавах и • обеих полах пиджака кровь.

- Тот самый...

- Да. А теперь смотри.

И Горанин стянул через голову тонкий свитер. Потом прямо на голый мускулистый торс, обильно поросший черными волосами, натянул пиджак. Сердито сказал:

- Ну? Видишь?

Пиджак был маловат. В плечах чуть ли не трещал, рукава коротки.

- Ну? - повторил Горанин. - Это моя вещь?

- Нет...— упавшим голосом сказал Завьялов. -Выходит, что не ты... Но как же?

- Ты подумал, что костюм принадлежит мне. Причем, заметь, подумал так не один раз! Это ввело тебя в заблуждение. Я пытался восстановить твою логику. Должен бьш быть какой-то толчок! А потом сообразил: костюм! Вот оно!

- Как же так? Что это значит?

- Что это значит... - эхом откликнулся Герман. - Хороший вопрос! Я не знаю, что произошло в ту ночь в больнице. Но ты-то должен знать! Ты разговаривал с людьми, а опыта в оперативно-розыскной работе у тебя гораздо больше, чем у меня. Ты сыщик от Бога. Так, может, сам расскажешь мне, что же случилось в больнице в ночь с субботы на воскресенье? А? Или боишься?

- Чего мне бояться? - рассеяно спросил Александр.

- Не чего, а кого. Кто самый страшный для тебя человек?

«Ты!» - чуть было не сорвался он. Но промолчал. Разговор был неприятен. Ходят оба вок-•руг да около.

- Ну, думай, - сердито сказал Герман, снимая пиджак. Кинул его на кресло, потом натянул свитер. Сел, налил себе еще водки.

- Я не буду. - Завьялов поспешно закрыл ладонью свою рюмку. В третий раз фокус с цветком не пройдет. К тому же Герман его норму знает: две рюмки, не больше.

- Как хочешь. Один выпью. Мне сейчас надо.

- У меня снотворное в кармане. Без него не могу.

Когда он направился к двери, Герман проводил его настороженным взглядом, но промолчал. Достав из кармана две таблетки глюконата кальция, которые предусмотрительно положил в пузырек со снотворным, вернулся и демонстративно выпил обе. Горанин не остановил, продолжал внимательно следить за ним.

- Если я здесь, на диванчике усну, ничего? -спросил Александр.

- Тебе не привыкать.

- Знаешь, как приму снотворное, сплю, словно младенец. Только на утро странные мысли посещают. И еще эти рисунки проклятые.

Горанин молчал, что-то напряженно обдумывая.

- Ты хотел поговорить о Веронике. Я ведь к ней собрался, - скаЗал Завьялов после паузы.

- Когда? - удивленно поднял брови Герман.

- Как когда? Ночью. Она сегодня дома одна, охранника отпустили, а нам поговорить надо.

- Как? Совсем одна?

- Именно,

Горанину не надо знать о присутствии в доме Миши.

- А как же снотворное? Ты сейчас уснешь!

- Ах, да! Ну, значит, не судьба. В конце концов это никуда не денется. Девушке не впервой обманываться в мужчинах. Ведь так?

Он расставлял ловушку. И Герман лез в нее, словно бык на красную тряпку. Глядя исподлобья, спросил:

- Что у вас было?

- А ты ревнуешь? — усмехнулся Александр.

- В общем-то... Мне это неприятно. Черт знает что! - выругался Герман. - Самолюбие, что ли, задето?

- Ну да! Как же! У неотразимого Германа Горанина уводит девушку из-под носа какой-то Зява! Выходит, это все слова? О той легкости, с которой ты бросаешь женщин? И больно тебе так же, как и всем, когда они от тебя уходят.

- Ника никуда не денется, - упрямо сказал Герман.

- А ты уверен? Аглая ведь дала согласие на брак. Но что сказала Ника?

- Она немного обиделась. Из-за Веры. Бывает.

-  Немного обиделась! Да ты дурак, Гора! Просто дурак! Она разобралась, что к чему, и поняла — от тебя надо бежать, как от чумы!

- Но-но. Ты не очень-то.

- Такую девушку потерял! Косметикой она, видишь ли, злоупотребляет! Много курит! Любовь, видишь ли, складывается из мелочей! Да это ты мелочный, а не любовь. Все выгадываешь, как бы себя подороже продать.

- Заткнись! - зло бросил Герман.

Завьялов вдруг спохватился. Для человека, которого должно после двух таблеток снотворного неудержимо клонить ко сну, говорит слишком уж бойко. Он начал тереть глаза:

- Устал я что-то. Сколько там натикало?

- Да к полуночи. Совсем спишь?

- Посижу еще маленько. - Он демонстративно зевнул. - Ты уж извини, что в третий раз злоупотребляю твоим гостеприимством. Но дома... Там везде Маша. Закрою глаза и вижу ее. Какой уж тут сон!

- Да, наверное, - несколько рассеянно отозвался Герман.

- У тебя дом большой. Вот когда народу будет полно, тогда не разлежишься на диване-то. Вера с дочкой да внук. Глядишь, еще малышня появится.

- Я пока ничего не решил.

- Ну, думай.

- Знаешь, Сашка, жалко мне тебя. Хороший ты человек. И, в принципе, ни в чем ведь не виноват! Вот что убивает.

- А что это ты будто хоронишь меня?

- Да так. Тебе бы полечиться.

- Спать охота. Лягу я, пожалуй. Но сначала помогу тебе отнести все это на кухню, - кивнул о» на грязные тарелки. - Хочешь, посуду помою?

- Вера завтра помоет, - равнодушно откликнулся Герман. - А ты ложись, раз плохо себя чувствуешь.

- Ничего. Не умираю ведь.

После того как стол очистили и Герман аккуратно протер белую моющуюся скатерть салфеткой, он еще раз зевнул и устроился на диване. Хозяин принес подушку и плед. Завьялов отметил, что тот нервничает. Похоже, завелся. Из-за Ники.

- Послушай, Саша, - позвал его Герман, - ты спишь, что ли?

- Да. Почти.

- Ладно. Завтра поговорим.

- Именно.

-И он отвернулся к стене. Горанин еще немного потоптался в дверях, словно чего-то ждал. Но Завьялов не двигался, и Герман, погасив свет, вышел.

День шестой

Был первый час ночи. Лежать без сна и ждать придется около часа. Прислушался: ощутимая вибрация. Герман поднимается наверх. Только бы не сунулся в шкаф! Вдруг захочет проверить содержимое ящичка? Он просунул руку под диванную подушку и нащупал пистолет. Успокоился немного. Ночь на дворе, зачем Герману шарить в шкафу? Интересно, лег или нет? Вроде бы шаги наверху, в спальне. Герман нервничает, ходит по комнате. Может быть, курит. Почувствовал тоску; Надо было попросить сигарет - нервы. Ждать невыносимо. А вдруг не получится?

Нет, Герман обязательно спустится, проверит, нет ли на столе очередного рисунка. Дважды ночевал в коттедже и дважды было так. Интуиция подсказывала: все повторяется и на этот раз. Лежал тихо, прислушиваясь к своим ощущениям. Вскоре вибрация прекратилась. Возможно, Герман лег.

Бессонница научила чувствовать время. Мог определить и не глядя на часы, сколько именно проворочался без сна. Вот и сейчас, отсчитав по внутреннему хронометру около часа, поднялся. Включил свет, достал пистолет и положил его на стол. С оружием чувствовал себя увереннее. Теперь за работу. Согласно плану.

Первым делом он снял со стены плакат. Уложив брюнетку лицом на стол, расправил белую поверхность листа. Потом достал знакомый уже стаканчик с принадлежностями для письма и задумался. Что это должно быть? Чем его раззадорить?

Наконец начал рисовать. Особняк мэра, первый этаж, холл. Обстановка ему знакома, да и Герману тоже. Вдоль стены — мягкий диван, рядом кадка с огромной пальмой, фонтанчик из мрамора высотой около метра: на круглом основании пруд, лебеди, горы, из пещеры струйка воды, имитирующая водопад. Это должно случиться на первом этаже. Девушка, похожая на Машу, но не Маша. Пышные волосы, тонкий рот, скошенный подбородок. Это Вероника. Чем бы ее? Лучше ножом. Он нарисовал брошенный возле тела нож, похожий на тот, что лежал на кухне у Германа.

Там было несколько ножей, он выбрал большой, с лезвием сантиметров в пятнадцать. Детально нарисовал деревянную ручку, два кружочка на ней в местах скрепления. Потом принялся красными чернилами обозначать раны на теле.

И вдруг испытал странное чувство, похожее на ненависть. Ненависть... к ней. Ведь она любит Германа! Всегда будет любить! А это неправильно! Она ведь так похожа на Машу!

Вспомнил вдруг, как ссорились с женой незадолго до ее смерти, как ревновал все к тому же Горанину, просто с ума сходил! Это должно когда-нибудь кончиться! И он с остервенением стал наносить на тело девушки воображаемые раны. Закончив работу, почувствовал удовлетворение. Рисунок вышел реалистичным, будто и в самом деле он побывал на месте преступления.

Все будет не так. Сегодня он снимет, наконец, свой крест — Германа. Заставит его признаться во всем. Вероника поможет. Разбудит Мишу, вместе они смогу удержать Горанина до приезда милиции; И будут свидетели. Все просто. В крайнем случае, он просто выстрелит. Таких людей надо убивать.

Убивать...

Завьялов потихоньку открыл дверь и вышел в холл. Со шкафом, где висела одежда, обращался осторожно, как со спящим младенцем. Взял оттуда старую дубленку Германа, лисью шапку, еще пару теплых вещей. Вернувшись в столовую, стал делать на диване «куклу». Надо создать иллюзию, что под пледом на диване спит человек. Это несложно. Как показывает опыт, Герман не будет проверять, не будет трясти за плечо друга Зяву. Возьмет рисунок и потихоньку выскользнет из дома. И еще обязательно возьмет нож.

Получилось очень похоже на спящего человека. С удовлетворением оглядев свою работу вышел из столовой, нарочно оставил дверь приоткрытой. Чтобы привлечь внимание Германа, если тот спустится вниз.

Одевался на ощупь. Пистолет сунул в карман. Ну, вот и все. Готов. Вышел потихоньку на крыльцо.

На улице было темно, ночь безлунная, небо еще с вечера заволокло облаками. У соседнего особняка, принадлежащего директору городского рынка, по-прежнему ярко светился фонарь, на свет которого он и пошел. Почти во всех домах спали. Но он знал, то окно сейчас светится наверняка. Вероника его ждет. Да, вот оно! Окно на втором этаже. Интересно, сколько придется ждать Германа? Он надеялся, что недолго. В крайнем случае, если ожидание сделается невыносимым, можно подняться к ней. Действовать он будет по обстоятельствам.

Город спал, спала Долина Бедных. Завьялов посмотрел на часы. Без пятнадцати два. Через пятнадцать минут у него свидание. Прошелся взад-вперед вдоль забора. Почувствовал холод. Все предусмотрел, а вот о том, что на улице зима, забьш начисто! Нащупал в кармане пистолет. Где же ты ходишь, Герман? Почему медлишь? Ему показалось, что с тех пор, как вышел из коттеджа, прошла вечность. Несколько раз крепко сжал и разжал пальцы. Только бы рука не онемела!

И вдруг... Да, к дому мэра шел человек! Торопливо, почти бежал. В конце длинной прямой, после которой был поворот на улицу Восточную, горел яркий фонарь, и под ним, в кругу света, мелькнула высокая фигура мужчины. В руках он что-то держал. Шел очень быстро.

Это был он, Герман Горанин. Кто же еще? По верху глухого кирпичного забора, опоясывающего особняк мэра, на расстоянии метра прилепились электрические лампочки величиной с теннисный мячик. Света здесь было достаточно. И он шагнул из-за угла в этот свет.

Горанин шел так быстро, что почти задыхался. Наконец стало видно: в руках у него свернутый в трубку плакат. Тот самый рисунок. Значит, не ошибся! Герман его заметил. И побежал. Приблизиться Завьялов не дал. Достал пистолет. Снял его с предохранителя. Спокойно сказал:

- Стой!

Горанин остановился метрах в двух. Поднял левую руку:

- Спокойно, Саша. Спокойно.

Он был в расстегнутой куртке, огромный, волосы растрепаны, а глаза... Глаза безумные! В них было отчаяние и бесконтрольный животный страх. И вдруг губы у Германа задрожали. Лицо сделалось жалким, он как-то потерянно спросил:

- Зява, неужели... Неужели ты это уже сделал?

- Что сделал? Ты стой, не дергайся. Я ведь и убить могу.

—Хорошо. Я стою.—Герман обернулся, посмотрел в сторону Фабрики, словно кого-то ждал, и повторил: - Я стою. Давай спокойно поговорим.

- Ну давай поговорим.

- Где она?

Завьялов понял, что речь идет о Веронике. И кивнул через плечо в сторону особняка:

- Там.

Герман сделал шаг вперед, словно хотел на него броситься. Он поднял пистолет:

- Ты думаешь, я шучу? Все, конец тебе, Гора. Я поймал тебя за руку.

- Хорошо. Ты меня поймал.

- Ты взял рисунок. Думал, что я сплю, да?

- Нет. Я так не думал. Я не ложился. Ждал. Но мне и в голову не пришло, что ты взял пистолет! Какой же я кретин! Идиот! Сам виноват!

- Я хочу, чтобы ты сейчас вошел в дом. Герман еще раз обернулся. Что Горе надо там, на Фабрике?

- Зачем мне идти в дом?

- Надо. И не в!думай убежать. Ты сказал: чтобы найти убийцу, найди самого опасного для себя человека. А мне не надо его искать. Это ты.

- Ты ошибаешься, Саша. Убери пистолет.

-  Нет. Ты убил Машу. И Косого ты убил. А'ночью вывез его труп и бросил у пивнушки.

- Хорошо, хорошо. Я...

- Стой на месте!

- Хорошо, ты же видишь, я не двигаюсь.

- Ты брал мои рисунки. А потом делал это. Крушил, убивал. Вот и сейчас... Он же у тебя в руках! Рисунок! Но Ника... Я избавил ее от тебя! Ты слышишь? Навсегда!

-  Значит, все-таки сделал... Не прощу... Никогда... - скрипнул зубами Герман. Лицо у него стало страшное, как тогда, когда целился в Павно-ва. - Если бы я знал, что до этого дойдет, я бы...

В конце длинной прямой вдруг показались яркие огни. Свет автомобильных фар. Машина. Он не слышал, как она ехала по Долине Бедных, а Герман, должно быть, слышал. Потому и оглядывался все время. Огни приближались.

- Не вздумай убежать, - предупредил он. -И не вздумай достать из кармана нож.

- Какой нож?

- Тот самый. Он у тебя в кармане, я знаю. Подними руки.

Машина подъезжала все ближе, и он с удивлением понял, что это милицейский «уазик». Свои. Кто же вызвал милицию? Неужели Вероника? Аи да умница! Ждала его, ждала, а потом выглянула в окно. И увидев, как он держит на прицеле Германа, вызвала милицию.

- Ну, вот теперь все, - вздохнул он с облегчением.

- Вот теперь все, — откликнулся Герман. — Положи пистолет на землю, Саша. Тебя сейчас отвезут в больницу. Давай по-хорошему. Положи пистолет. Ну, давай.

- В больницу? В какую еще больницу?

- Ты болен. Уже давно.

-Это ты болен!

- Давай, Саша. Ты же не хочешь, чтобы погибли еще люди.

- Еще? Люди? Какие люди?

- Ты же давно все понял.

- Что я понял?

- Ты убил свою жену.

-Нет...

Пистолет в его руке дрогнул. Словно почувствовав это, Герман отбросил плакат, кинулся вперед и сжал его, словно железными тисками. Выбежавшие из машины мужчины, стали помогать Горанину. Завьялов не сопротивлялся и боли не чувствовал. Словно омертвело все - и тело, и душа. Когда на его руках защелкнулись наручники, Горанин устало сказал:

- В машину его. Сейчас «скорая» подъедет. Я думаю, надо сразу в больницу. Он не в себе. Только что убил женщину.

Ему вдруг показалось, что Герман заплакал. Молча, зло. Только широкие плечи еле заметно вздрагивали.

Внезапно распахнулась калитка, выскочила растрепанная Вероника в накинутой на плечи короткой дубленке, закричала:

- Саша! Герман, что это?! Герман! И побежала к «уазику».

Герман перехватил ее, рванул на себя:

- Ника, Ника... Ты жива! Неужели бывает, а? Неужели?

Завьялов не хотел на это смотреть. Счастливый конец. Но для кого-то это конец несчастный.

Когда подъехала «скорая», он уже понял, что случилось. Не понимал только - как. Как он мог всего этого не знать!

- Неужели бывает? А? Неужели бывает? - как заведенный повторял Герман, прижимая к себе Веронику.

День седьмой

Очнувшись, Завьялов не понял, где он. Было странное ощущение, будто тело выпотрошили, вынули из него внутренности и оставили одну только оболочку. Но воздушный шарик, которым он стал, почему-то не мог улететь. Веревочку держали крепко.

- Как чувствуем себя? - грустно спросил находившийся в палате незнакомый мужчина в белом халате.

- Нор... мально, - нехотя просвистела пустая оболочка. Выпустив порцию воздуха, шарик словно бы сморщился. Ему уже никуда не хотелось лететь.

- В голове прояснилось?

Голова? Он потрогал шрам, невольно поморщился:

- Я спал?

- Да. Теперь по-настоящему.

- А раньше?

- Это был не сон. То есть не всегда сон. Вы бесконтрольно принимали лекарства, то бросали курить, то вновь начинали, принимали алкоголь.

С одной стороны, успокоительные препараты, а с другой - возбуждающие. Ваше сознание отключалось и вроде бы спало. Но подсознание подталкивало совершать то, о чем вы грезили в реальности. -Вы кто?

- Врач-психиатр.

- Значит, я в больнице?

- Да. В психиатрической лечебнице. Ваш случай исключительный. Такое явление мало изучено, процессы, происходящие в вашем мозгу, необычны...

- Я что, разгуливал во сне? - нетерпеливо перебил Завьялов.

- Случалось.

- Но я ничего не помню!

- Это последствие тяжелого ранения головы. Которое трудно было предугадать.

- Значит, все эти рисунки... Они были сделаны после совершения преступления, а не до. Я понял, наконец!

- Ваше подсознание пыталось таким образом довести до вашего сознания информацию о том, что происходило во время так называемого сна. Предупреждало.

- Я не мог этого хотеть! - Он схватился руками за голову.

«Да мог!» - откликнулась оболочка.

- С вами хотят поговорить.

- Кто? - спросил он, хотя и без того уже догадался - Герман.

- Зампрокурора Горанин. Кстати, он приходил сюда с неделю назад, консультировался у меня по поводу вашего случая. Показывал рисунки. Я не поверил. Сказал, что такое вряд ли возможно. Но факты...

- Где он?

- Ждет вас в кабинете у главврача. Александр Александрович, я вижу, вы человек разумный, -мягко сказал психиатр, — в состоянии бодрствования вы опасности для окружающих не представляете. Мы вас вылечим, вы будете жить нормальной жизнью...

- После всего, что случилось?

- В этом вашей вины нет. Это болезнь. А говорю я все к тому, что надеюсь - меры, которые мы применяем по отношению к другим... больным, не понадобятся.

- То есть ремни, санитары, уколы, начисто отшибающие память?

- Именно.

- Я буду вести себя спокойно.

- Верю, - кивнул врач. - Тогда пройдемте. Горанин вас ждет.

И пошел первым. Завьялов подумал: «Доверяют, значит». Потом был длинный коридор. И тишина. Возможно, где-то раздавались крики больных, лежащих в этой лечебнице, но он их не слышал. И теперь радовался своей глухоте.

- Прошу, - открыл перед ним одну из дверей врач.

Он сразу же увидел Горанина. Тот стоял у окна, губы у него шевелились. С кем-то разговаривал. Почувствовал знакомый толчок, оболочка вновь до отказа наполнилась воздухом и зазвенела: «Ненавижу!». Но сдержал себя. Остановился на пороге, раздумывая - входить, не входить? Горанин сам шагнул ему навстречу. Смотрел несколько настороженно, но улыбался. И даже руку протянул:

- Ну, здравствуй, Саша.

- Здравствуй, - нехотя откликнулась пустая оболочка. Александр Завьялов промолчал и руки не подал.

- Проходите, - кивнул сидящий за столом главврач.

Когда прошел в кабинет, услышал все то же:

- Как чувствуем себя?

- Нормально.

Он смотрел тойБкенаГермана. Зачем пришел? Объясниться?Горанин все понйги-сказал врачам:

- Я хотел бы побеседовать с Александром наедине.

Те переглянулись.

Зачем так смотреть? Решетки на окнах крепкие, да и бежать он не собирается. Никуда, до конца жизни. Но для них сказал:

- Я спокоен.

Врачи тут же вышли. Они с Германом остались один на один.

- Садись, - попросил Горанин. И сам уселся за стол, на место главврача.

- Что, разговор будет долгим?

- Ты, должно быть, хочешь узнать подробности?

- О том, как убил свою жену? Думаешь, меня это порадует?

- А ты по-прежнему язвишь. Это хорошо. - Герман вздохнул. - И все-таки сядь, Саша.

Он присел на стул, вытянул ноги и немного расслабился.

- Разговор будет без протокола, - сказал Герман. - И без диктофона. Только ты и я. Ты знаешь, сумасшедших в нашей стране не судят. Комиссия сделает заключение о твоей невменяемости в момент совершения преступления. Вернее, преступлений. Ибо разбитая машина, витрина и Косой также на твоей совести. Дело закроют ввиду того, что обвиняемый уголовной ответственности не подлежит. Я не знаю, сколько времени ты проведешь в клинике. Может быть, год, может, и два. Это все, что я могу для тебя сделать. По-моему, я вину свою искупил целиком и полностью.

- Какую вину?

- Ведь это я в тебя стрелял.

В голове Завьялова зазвенело. И словно издалека, эхом повторилось: «...Это я в тебя стрелял». Какая-то Вселенская Глупость!

- Не понял. - Он откинулся на спинку стула, словно хотел быть, как можно дальше от Гора-нина.

- А ты думаешь - Косой? Помнишь, про щенков? - (Щенки? Какие щенки? Те самые? Александр еле заметно кивнул: помню). - Так вот ты для меня то же самое. Лучше бы ты умер тогда. Но ты не умер. Выплыл. Понимаешь, я не мог допустить, чтобы ты все разрушил. Я с таким трудом, год за годом, шел к этому. Двадцать лет!

Двадцать, Саша! Ступенька за ступенькой парнишка с Фабрики, из простой рабочей семьи карабкался наверх. Университет, диплом юриста, следователь дознания, потом хорошая должность в прокуратуре, особняк в Долине Бедных, перспектива сделать блестящую карьеру. Все у меня было на мази. И только ты мне мешал. А я ведь предупреждал. Неоднократно. Помнишь наш последний разговор, в апреле, перед тем, как ты очутился в больнице? Я просил тебя не мешать. По-хорошему просил. Уговаривал.

- Но я, кажется, всегда уступал, - пробормотал Завьялов.

- Ты всегда лез на рожон, Саша, — грустно сказал Герман. - И в тот вечер тоже. Зачем полез, куда тебя не просили? Мое терпение, знаешь ли, имеет предел. Я вернулся, взял пистолет и когда ты стоял на крыльце, выстрелил. Попал. Не понимаю: рука, что ли, дрогнула? А добить не смог. Директор рынка и его жена, разумеется, сказали, что стрелял Косой. Да и ты в этом не сомневался. Я так надеялся, что в больнице ты умрешь...

Он хотел что-то сказать, но не смог. Слов не было. Весь воздух из шарика вышел. А Герман ждал. Потом не выдержал:

- Ну, что ты молчишь? Разве я мало для тебя сделал? Потом? А? Маша догадалась первой о том, что с тобой происходит. Она взяла рисунок и показала его мне. Ночью разбили витрину, сломали манекен. Я тогда еще ничего не понимал. Думал, и в самом деле завелся маньяк, который действует по твоим рисункам. У меня дома Маша столкнулась с Вероникой. У нас, действительно, был деловой разговор. Меня к тому времени совесть замучила. Ну как я мог? Выстрелить в лучшего друга! Из-за чего? Из-за денег и карьеры! Но, выходит, можно и через дружбу переступить. Ты бы мне все равно покоя не дал, И дружба бы наша тебе не помешала. Так?

- Я... не знаю, - наконец, сумел выговорить Завьялов. - Мне Аглая предлагала. Но я... не смог. Не смог тебя предать.

- Выходит, ты лучше меня? - усмехнулся Герман. - А я вот смог. Смог!

- Все равно не понимаю. Как? Почему я убил Машу?

- А вот тут логическая задачка, сыщик. Все просто. Потом, когда мать нашла окровавленный костюм, я это понял. Ты бы сообразил гораздо быстрее. Маша позвонила мне и сказала, что нашла в шкафу костюм. У нее не осталось сомнений, что ты разбил витрину и сломал манекен. Она испугалась по-настоящему. И позвонила мне. Ей больше не к кому было обратиться за помощью. А у меня на руках была улика — ломик, которым ты разбил машину. Я хотел его вернуть, чтобы не было никаких следов. Чтобы до тебя не дошло, какие подвиги ты по ночам совершаешь. Видишь, как я тебя берег?

- Продолжай.

- Она меня ждала. Открыла дверь, и мы прошли в кабинет старшей сестры. Маша показала костюм. Я ей вернул ломик. Потом мы с полчаса разговаривали. Мое решение было такое: выждать еще немного и, если приступы твоего ночного гуляния повторятся, силком уложить тебя в больницу. Словом, успокоил ее, как мог. Сказал, что предварительное следствие результатов не принесет, приостановленное дело отправится в архив и там затеряется. Кто разбил машину, кто сломал манекен и украл костюм - неизвестно.

- Постой... Насчет ломика. Как ты там очутился, у машины?

- Так хозяин же на меня налетел! Мол, я это сделал, из ревности! Ломик он сам зашвырнул под лавку, и я отправился его искать. Действительно, хотел проверить на отпечатки пальцев, ведь он здорово на меня наехал!

- Значит, ты ушел, а Маша забыла закрыть дверь?

- Нет, она-то как раз ее закрыла. Вспомни, как ты ее вызывал?

- Камешек кидал в окошко...

И тут... Он вспомнил слова Розы! «Был какой-то странный звук. Будто с крыши что-то покатилось...» Конечно! Он бросил камешек в окошко на втором этайке! И Маша тут же спустилась вниз. Ночные визиты мужа были ей не в диковинку. Только она не знала, в каком он состоянии на этот раз!

- Я думаю, что вы прошли в кабинет старшей, — сказал Герман. — И ты увидел ломик и костюм, которые Маша оставила там до утра. Главное, костюм. Ведь ты же не помнил, что разбил витрину и украл точно такой же. Ты подумал, что это мой костюм, понимаешь? Что я его снял, и мы с Машей...

- Нет!

- В припадке ревности ты схватил стоящий в углу ломик и ударил ее по голове. Будучи в бессознательном состоянии...

Завьялов вспомнил: ночью, после того как сделал рисунок, видел красные чернила на своих руках. Решил, что это чернила. А это была кровь.

- Пиджаком вытер руки, - продолжал Герман, - взял его с собой.

- Подумал... Как я мог думать? - возразил Завьялов. - Ведь я же спал! Бессознательные ассоциации. Ломик у тебя в руках, значит, ты принес его в больницу. Ты был здесь ночью. Твой костюм в кабинете у старшей. Еще одно подтверждение. А я мучился мыслью, что у Маши есть любовник. И думал о тебе. Что ты и она...

- Именно, - кивнул Герман. - Ты ведь последнюю неделю только об этом и говорил. Вы постоянно ссорились.

- Значит, замкнуло. На ревности, на тебе. «Хорошо, что у нас нет детей», - так она сказала. Именно эта фраза и не давала мне покоя! Засела в мозгу! Значит, я это сделал. И сторож мне сказал! Федор! Мужчина моего роста, голос похож на мой. Я словно бы не хотел всего этого знать.

- Ты мне сам подсунул Павнова. Я хотел посадить его, а ты все копал и копал.

- Получается, под себя. - Он вдруг задумался. Потом рассмеялся: - Нет, Гора! Не все так просто! Потому что на Косого ты меня науськал!

- Ерунды не говори, - отмахнулся Герман.

- Ты. Потому что уже понял механизм. А ты, Гора, практичный человек! Тебе надо было избавиться от Косого, и ты мною воспользовался. Не самому же руки марать? Ты проконсультировался сначала у одного врача, потом у другого. Алкоголь, снотворное, которое ты мне положил в рюмку... Скажешь, не было?

- Я хотел, чтобы ты спал.

- Ты хотел, чтобы я убил. Надо было только накачать меня, как следует. Мол, вот убийца твоей жены. И ключик, который ты мне показал. Умно! Зачем рисковать, если убийство можно повесить на сумасшедшего? Умно! Теперь твои приятели-мафиози успокоились. С психа-то взятки гладки! Кого ты еще планировал убить моими руками?

- Я подложил ему в карман кулон, — устало продолжал Герман. - Который снял с шеи Маши. Знал, что пригодится. Павнову куртки с ломиком хватило. А кулончик я при себе оставил, на всякий случай. Пригодилось. Если бы ты не принялся меня ловить, все бы так и прошло. Кстати, спа-сиботебе за Веронику.

- Не понял, - встрепенулся Завьялов.

- Когда я подумал, что ты ее убил, у меня вдруг в голове прояснилось. Она мне нужна! Понимаешь? Если нет ее, у меня в жизни - пустота. Когда увидел на столе тот рисунок, честно скажу, испугался. На самом деле, уже когда ты водки выпил, а потом принял снотворное, мне стало не по себе. Ну, думаю, жди беды! Ты прав, механизм я изучил. Я тебя караулил. Но потом задремал. Очнулся около двух. Меня даже пот прошиб. Кинулся вниз, дверь в столовую приоткрыта. Свет включил - на столе рисунок. Но «кукла» меня смутила. Раньше ты никогда этого не делал. И потом: раньше ты сначала убивал, а потом делал рисунок. Но ведь непонятно, что у человека в мозгу происходит! Тем более, если он сумасшедший! Я кинулся наверх за пистолетом. Гляжу, его там нет! Я позвонил дежурному, попросил срочно приехать к дому мэра. Ведь у тебя было оружие! Что бы я один смог с тобой сделать? Шлепнул бы ты меня, да и все. В таком состоянии, как пить дать. Я ведь думал, что у тебя очередной приступ. А ты ловить меня вздумал. Ха-ха!

- А если бы ты не успел? Если бы и в самом деле приступ?

- Ну, тут уж ничего бы нельзя бьшо изменить, - развел руками Герман.

- Плохо же ты понял, как она тебе нужна, Вероника. Надо было пулей нестись за мной, а не за пистолетом.

- Ты все такой же. Узнаю друга Зяву.

- А если я сейчас тебя задушу?  - Завьялов приподнялся со стула. - Этими самыми голыми руками? Сумасшедших ведь не судят? Так?

- Но-но! - вскочил Горанин.

-  Ведь это ты во всем виноват! Разве нет? Если бы не твой выстрел... - И он двинулся на Германа.

- Сашка, брось! Ну что ты, в самом деле?

- На помощь будешь звать?

Он уперся в стол, за которым вытянулся в струну Горанин. С минуту они, тяжело дыша, молча смотрели друг на друга, потом Герман опустил глаза. Завьялов вдруг почувствовал, что ярость куда-то исчезла. И ненависть тоже. Кто он Горанину? Судья? Карать все равно не ему. Истина в том, что каждому зачтется. Не сейчас, так после. Судьбу обмануть нельзя. Пусть они будут счастливы. Он вдруг рассмеялся:

- А я ведь хотел с ней уехать!

- Куда?

- В Москву. Думал, спасу девочку. Знаешь, Гора, ты не приходи ко мне больше. Сам как-нибудь.

- Это ты зря. Я на тебя зла не держу.

- Ты? На меня? - Он вновь чуть не рассмеялся. - Приятно слышать! Но я ведь не смогу забыть. Если ты в очередной раз не постараешься.

- То есть?

- Заколют меня аминазином по твоему приказу. Буду овощем на здешних грядках лежать, и порядок. Сделаешь?

- Нет, - покачал головой Герман. - Не такая уж я сволочь, йак ты обо мне думаешь.

- А я уже ничего не думаю. Не сволочь, так не сволочь. Мне все равно.

- Саша...

- Там есть кто-нибудь в коридоре? Провожатые?

- Понятия не имею.

- Я пойду, пожалуй. Лягу. Мне здесь хорошо. По крайней мере наверняка буду знать, что по ночам не гуляю, никого не убиваю. На свете есть два спокойных места: тюрьма и больница. Потому что дальше уже некуда. Все, край. А на краю хорошо. Уж лучше, чем посередине. Еды мне много не надо, да и хорошей тоже не надо. Одежда штатская ни к чему. Люди... Людей видеть не хочу, - отрезал он. - Тебя тоже. Прощай, Гора. Извини, руки тебе не подам. И... не приходи ко мне. Очень прошу.

Если Герман и сказал что-то ему вслед, он не услышал. Теперь глухота радовала. Если не хочешь чего-то знать, можно просто отвернуться. Пусть говорят.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЛУННОГО МЕСЯЦА

Прошло какое-то время, теперь ему было безразлично, ночь на дворе или день, зима или лето. Обретенный наконец покой полностью восстановил душевное равновесие. Теперь он спал, и спал спокойно. Даже снов не видел. Никаких. Днем же думал о том, что. произошло. Пытался понять: можно ли было избежать того, что случилось? И понимал: нет, нельзя. Мучился этим, но иначе не мог,. Он просто искупал свою вину. Когда-то грозился уничтожить убийцу жены, теперь понял: умереть легче всего. А вот жить с этим непросто. Но жить надо.

Пару раз в лечебницу заходил Горанин, но он отказался встречаться с бывшим другом. Наотрез. И визиты Герман вскоре прекратил.

Заходила Капитолина Григорьевна, через медсестру попросила у него ключ от квартиры. Он передал, что ключ лежит в кармане куртки, которую у него забрали в обмен на больничную пижаму, и ему безразлично, что будет с вещами. Не пытаясь с ним встретиться, Капитолина Григорьевна взяла ключ и ушла.

Пробовали к нему пробраться и сотрудники страховой компании, где он пытался когда-то работать. Не в этой жизни, в другой. Передачу пришлось взять, но от свидания он отказался. И спустя какое-то время остался, наконец, совсем один. Никто и ничто его больше не беспокоило. Кроме боли, которая постепенно утихала, когда он был в одиночестве.

Прошла зима, наступила весна. В зарешеченное окно он видел, как таял снег. Мартовское солнце, словно через увеличительное стекло, выжигало в сугробах огромные дыры, потом пришел апрель и довершил начатое. Снег превратился в ручьи.

Когда на деревьях зазеленела листва, он отчего-то заволновался. В открытую форточку потянуло гарью: ребятишки, балуясь, поджигали сухую траву. Начался май, скоро должны были зацвести сады. И ему вдруг захотелось увидеть это. Жизнь напоминала о себе, о том, что любой конец, даже плохой, только начало всему. Начало другой жизни, в которой будут свои радости. Новые.

И словно в ответ на его тайные желания в палату заглянула медсестра и без особой надежды сказала:

- А к вам пришли.

- Кто? - вяло поинтересовался он.

-Девушка.

- Девушка? - Завьялов заволновался. - Какая девушка?

- Горанина Вероника Юрьевна.

- Не знаю такую. Постойте! Как вы сказали? Вероника?

- Ее отец раньше был мэром нашего города. Теперь он в Москве, в Думе заседает. А она... -Медсестра еле заметно фыркнула.

- Я хочу ее увидеть.

- Может быть, выйдете в сад?

- А мне можно?

- Вам - да. Вы у нас любимый больной. Тихий, покладистый. Не сбежите же.

- Нет. Я не сбегу, - заверил он.

- Ну так идите! Она там, в садике. Я сказала, что вы вряд ли выйдете, потому как не желаете никого видеть. Но она все равно ждет.

Он торопливо застегнул пижаму, всю, до самой последней верхней пуговицы. Провел рукой по волосам.

- Красивый, красивый, - подмигнула медсестра. И добавила: - Не надо так волноваться. В пижаме идите, там сегодня тепло.

К выходу его сопровождал санитар. Дюжий мужик по-дружески придерживал под локоть.

Впервые за несколько месяцев Завьялов очутился на улице. Голова закружилась, словно от вина, так крепок был воздух, насыщенный терпкими весенними ароматами.

- Осторожнее, - предупредил санитар, когда он споткнулся на ступеньке. - Вон она. Я уж за вами не пойду. Сами вернетесь.

Вероника стояла у клумбы, где расцвели желтые тюльпаны, спиной к нему и разглядывала цветы. Он тихонько окликнул:

- Ника!

Молодая женщина обернулась. Жадно взглянул ей в лицо. Изменилась. Чуточку поправилась, но ей это идет. И повзрослела. Косметики на лице чуть-чуть, помада неяркая, заметно потемневшие волосы уложены в гладкую прическу, одета в строгий брючный костюм. Сейчас Вероника была больше похожа на мать, Аглаю Серафимовну. И глаза такие же, серые, глубокие.

- Здравствуйте, Александр... Саша. Я очень рада тебя видеть, - сказала она несколько напрят женно.

- Здравствуй.

Возникла неловкая пауза. Оба мысленно перебирали варианты продолжения диалога. Наконец он сказал:

- Может быть, присядем?

- Да-да, — тут же откликнулась Вероника и взглядом стала искать, куда бы сесть.

- Вон она, - кивнул он туда, где под яблонями стояла деревянная скамейка, выкрашенная в зеленый цвет.

Молча они прошли под яблони. Прежде чем сесть, Вероника провела рукой по скамейке, стряхнула чешую краски, которая местами уже облупилась. Сели.

- Как чувствуешь себя? — спросила она.

- Лучше. - Он поднял голову и увидел вдруг, что цветочные почки на яблоне кое-где уже полопались. Упругие бело-розовые цветки источали сладкий, упоительный аромат. Аромат весны, надежды, спелых плодов, которые созреют на деревьях к осени. Обязательно созреют! И улыбнулся: - Лучше!

- Вот и хорошо! - обрадованно заговорила она. - А то Герман говорит, что ты совсем скис, никого не хочешь видеть, всех гонишь. Герман...

Она вдруг запнулась и сунула в карман пиджака руку, на которой сверкнуло обручальное кольцо. Он поспешил помочь:

- Я уже слышал. Вы поженились.

- Откуда? - растерялась Ника.

- Медсестра сказала: «К вам пришла Горани-на Вероника Юрьевна». Несложно догадаться. Когда же была свадьба?

- В марте. - Она открыла сумочку. - Я думала, что тебе будет интересно. Вот фотографии.

Он взял плотный конверт, осторожно раскрыл. И вдруг рука дрогнула, фотографии упали на колени, одна соскользнула на землю. Вероника поспешно нагнулась, подняла ее. Словно испугалась, что изображенный на фото муж испачкается, и его лицо уже не будет таким новеньким и красивым. Улыбающийся Герман был особенно хорош в черном костюме жениха, при галстуке-бабочке, из кармана пиджака выглядывал уголок носового платка. На Веронике белое платье с гладким лифом, с пышными рукавами, на голове кокетливая шляпка. В руках букет роз. Рядом безупречная Аглая Серафимовна, улыбается, а глаза ледяные. Бывший мэр, ныне депутат. Государственной Думы тут же, при жене. Свидетели и гости незнакомые. Впрочем, нет. Как так незнакомые? Это же лучшие люди города! Вице-мэр, то есть ныне и. о., заведующая отделом культуры...

- Вот видишь, я все-таки тебе помог, - грустно сказал он. - Свадьба состоялась.

- Да, состоялась.

- Ты счастлива?

- Да, - сказала она не слишком уверенно.

- Что-нибудь не так?

- Не знаю. Родители уехали в Москву, скоро в нашем городе выборы. Никто не сомневается, что Герман будет новым мэром. Конкурентов у него практически нет. Теперь, когда они с мамой помирились, и Москва его поддерживает. Местные тоже. Герман устраивает всех. И город его любит.

- А ты?

- Я всегда его любила.

- И все-таки, что случилось?

- А почему ты думаешь, будто что-то случилось?

- Ты пришла.

- Я... Прости, что так долго не была. Поначалу, когда Герман мне рассказал, как все получилось, я испугалась. Потом подумала, а в чем, собственно, ты виноват? В своей болезни? Разве человек может это изменить? Ты ведь не хотел ее убивать.

- А больше тебе Герман ничего не рассказал?

- Что ты имеешь в виду?

Он имел в виду тот выстрел, прозвучавший в апреле прошлого года, который и изменил всю его жизнь. Но промолчал. Придет время, и она сама все поймет.

- А как город? - спросил, уклонившись от ответа. - Какие новости?

- Новости? Все тихо, спокойно. Поговорили и успокоились. Ждут, что с приходом Германа к власти все изменится. Он обещал, что добьется крупного заказа для фабрики, возобновит жилищное строительство, организует производство на военном заводе.

- Знакомые лозунги, - усмехнулся Завьялов. - Все с этого начинают. Плакаты по городу развесили? -

- Что? Ах, да.

- Хотелось бы посмотреть. Впрочем, нет.

- Паша Павнов еще зимой уехал на Север со своим другом. Недавно звонил матери. Работает вахтовым методом на нефтяной вышке, живет в общежитии. Через год обещал приехать с большими деньгами. Вера Васильевна по-прежнему к нам приходит, помогает мне по хозяйству. Я у нее многому учусь, хочу стать хорошей женой. Для Германа,.— тихо добавила Ника.

- Кому как не ей знать все его привычки! Забавно, - не удержался Завьялов.

- Герман говорит, что мы ненадолго задержимся в N. Хочет тоже перебраться в Москву.

- Конечно. Теперь у него там родня.

-  Ты его по-прежнему не любишь? - тихо спросила Вероника.

- А я вообще не люблю людей, которые идут по трупам. - Он вовремя спохватился: «Что сказал, а? Сам-то кто?» Не слушай меня, девочка. Я старый больной идиот. Окончательно выживший из ума. Мне место здесь.

- Когда ты вернешься? - спросила вдруг она.

- Вернусь? - удивился он. - Куда? - И сказал, словно отрезал: - Мне некуда возвращаться.

- Но нельзя же всю жизнь провести здесь, в психиатрической лечебнице! Я спрашивала у врачей. Они говорят, что в принципе ты здоров. Надо только вовремя принимать лекарства, регулярно посещать врача и контролировать свои эмоции. И мне кажется, что ты лучше стал слышать.

- Да, это есть, - согласился он.

- Вот видишь!

- Шум в голове, который мне все время мешал, прекратился. Должно быть, от регулярного приема лекарств.

- Я могу чем-нибудь помочь? Поговорить с врачами, чтобы тебя здесь не задержали. С Германом, наконец. Он может все.

- Я думаю, что с Германом мы никогда не сможем вернуться к исходной точке. То есть к прежней дружбе. Мне его помощь не нужна. А тебе спасибо, что пришла. Он, кстати, знает?

- Нет.

- И не надо. Ничего не говори. Если придешь еще, я буду рад. А сейчас - пора. Голова что-то кружится. Воздух... Хороший здесь, в саду, воздух!

Он поднялся. Вероника тоже встала. Обратно шли молча. У крыльца она остановилась, протянула пакет:

- Вот, возьми. Фрукты, соки.

- Спасибо.

- Так я зайду еще?

- Конечно.

Вновь неловкая пауза. Он по-прежнему был нужен ей. Не мог не чувствовать ее одиночества и растерянности. Одно дело - любить Германа, другое — жить с ним, быть его женой. Горанин человек сложный, приспособиться к резкой смене его настроения непросто. Поэтому сказал ободряюще:

- Ну, ну, девочка. Не грусти. Все наладится, ты привыкнешь.

И, не оглядываясь, скрылся за тяжелой дверью. Когда шел по коридору в свою палату, пробегающая мимо медсестра весело сказала:

- Завьялов! Нагулялся? На процедуры!

- Иду! - также весело откликнулся он.

И вдруг почувствовал себя здоровым. Настолько здоровым, что готов был в скором времени покинуть лечебницу. Нет, что бы ни говорила Ника, в N он больше не вернется. Быть может, в другой город, в другую жизнь. Ничего еще не кончено. И для нее тоже.

Content

Наталья Андреева
Дети Белой богини

В первый день ЛУННОГО МЕСЯЦА

НОВОЛУНИЕ

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

ПРИБЫВАЮЩАЯ ЛУНА

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

ПОЛНОЛУНИЕ

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

УБЫВАЮЩАЯ ЛУНА

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЛУННОГО МЕСЯЦА