Наталья Георгиевна Нечаева

Скинхед

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В подвале было влажно, смрадно и очень жарко. Жар шел отовсюду: от перекаленных ржавых труб, обмотанных замурзанным разлохмаченным войлоком, грязного мокрого пола, где парили лужицы сочащейся из батарей мутной воды, липких бородавчатых стен и даже старого раздолбанного дивана, который испускал волны горячей тошнотворной вони, забивая рот смесью запахов мочи, пива и спермы. И все же главным источником этой изнуряющей дурманом жары были не трубы, стены или диван. Нечто, исполняющее роль адской перекаленной сковородки, пыточно поджаривающей тело, было где-то близко, рядом, только вот понять или увидеть, что или кто порождает этот смертельный непереносимый жар, никак не удавалось.

Ваня мучительно пытался сообразить, откуда так немилосердно печет, наконец уловил — солнце! — и теперь все норовил спрятаться от него, низкого, горячего, неведомо как зарулившего этой стылой ноябрьской порой в его тайное пристанище. Однако мерзкое светило, словно бы разгадав его намерения, нарочно падало ниц и мгновенно превращалось в жгучий громадный костер, который закольцовывал беспомощное тело в обжигающую раскаленную пружину. И кольца этой пружины все сжимались и сжимались, обугливая до самых костей руки, ноги, голову, особенным смертельным захватом собираясь на горле, чтоб окончательно перекрыть ток хоть и смрадного, хоть и дымно-горячего, но все же — воздуха.

Рим все не шел и не шел. Корчась, будто догорающая головешка, в жестких языках пламени, посекундно умирая и воскресая, Ваня никак не мог уследить за временем, да и не пытался. Просто совершенно точно знал: Рима нет давно. Так давно, что сто раз можно было бы купить и воды, и еды, и аспирина. Хотя зачем аспирин? Кому? От него, Ваня помнил по детству (взрослым-то он никогда не болел), становится еще жарче, а уж куда больше? Тогда зачем лекарство? Кто-то из них простужен? Вроде Рим сказал, что аспирин нужен ему, Ване. Потому что у него — рука…

Рука… Ваня попробовал шевельнуть обгоревшей в недавнем пламени конечностью. И тут же ухнул в шипящий чан с кипятком. Пузыри, скачущие на поверхности бурлящей воды, ринулись сквозь ослепшие глаза прямо внутрь головы и стали лопаться там, превращая в сухой пар разрывающиеся от боли мозги. Из черепа по горлу острый игольчатый жар стек в грудину, потом в живот, чуток притормозил в паху, скользнул по ногам. Там, где проходил его смертельный ток, не оставалось ничего, кроме тонкой обугленной оболочки. Горячая, изнутри распирающая кожу пустота помогала ненасытному огню, терзающему тело снаружи. И Ваня понял: надо немножко подождать. Когда кожа истончится и сгорит совсем, станет легко и хорошо. Потому что болеть будет нечему.

Изредка, на мгновения, эта дикая пытка огнем и кипятком заканчивалась, и в крошечные промежутки кто-то невидимый, но очень душевный выливал прямо на голову Ване чан ледяной воды. Раскаленное тело, шипя, впитывало влагу, заполнялось до отказа, до барабанной натянутости морозной жидкостью, в которой дробились острые осколки стеклянного льда. Становилось хорошо-хорошо, вольно и прохладно, хотелось свернуться калачиком и наконец отдохнуть, заснув надолго, а может, и навсегда. Но острые злые льдинки вдруг принимались бестолково и шустро двигаться, больно и безжалостно кололись, буравя кожу и выстреливая сквозь нее, искромсанную, наружу. И тогда Ваня становился большим взъерошенным ежом, неприступным и опасным. Как Мотя, который жил у бабушки под крыльцом. Попробуй тронь! Шипит, как змея, а иголки — что крошево тонкого лезвия, раздавленного каменным каблуком.

И все же игольчатый панцирь дал чувство защищенности и покоя. Отогнал жару и загасил пламя. Даже кипяток в чане стремительно остыл, и вдруг — этого Ваня никак не ожидал — вода стала растекаться по телу, заковывая кожу в плотную стылую оболочку льда. Руки-ноги налились тяжестью и неподвижностью, а та жидкость, что успела попасть внутрь, схватилась прочным прозрачным столбом. Будто Ване внутрь засунули громадную сосульку. Сосулька немедленно принялась пускать отростки, как дерево, они выходили из тела корявыми обледками, пара минут — и сам Ваня превратился в рогатую пугающую льдину, свисавшую по весне с крыши соседнего флигеля.

Пришли какие-то люди в оранжевых робах и принялись гулко и больно сбивать эту нависшую над тротуаром страшную глыбищу, не понимая, что там человек и что ему очень больно. Тело противилось ударам топоров и ломов, отчаянно вибрировало и тряслось, и Ваня подпрыгивал на вонючем мокром диване, как резиновая беспомощная кукла-пищалка, которую проткнули гвоздем. Подскочив на пружинах в очередной раз, Ваня увидел мать. Она стояла отдельно от всех, сама по себе, вдалеке, на крыльце бабушкиного дома в Карежме, как большой апельсин, потому что была одета тоже в оранжевую робу. Рядом прыгал на поводке и радостно подтявкивал верный Бимка. Собачий хвост преданно дрожал от нетерпения и быстро-быстро чертил на апельсине короткие дуги.

— Ванечка, Ваня, сыночек, отзовись, — слезно просила мать куда-то в пустоту. Туда, где никакого Вани не было. — Сыночка…

С матерью встречаться не хотелось. Ваня терпеть не мог, когда она начинала вот так, гундосо и плаксиво, выкликать его имя. Будто он маленький и не может за себя постоять. Будто ему кто-то угрожает. Бимка, конечно, учуял внутри сосульки хозяина и теперь, визгливо скуля, оголтело рвался с поводка. Ясное дело, чтобы отогнать оранжевых тупорылых обидчиков и помочь Ване. Вот! Бимка сейчас разлижет этот ненавистный ледяной панцирь и вызволит Ваню из плена. И они пойдут домой. И мать перестанет плакать.

— Бимка, — замороженными губами позвал Ваня, — ко мне!

Звука не получилось, но Бимка услышал. У него вообще был потрясающий нюх и слух. Видно, в награду за увечье. Пес рванул вперед, вырвав из слабых материных рук кольцо брезентового поводка, и тут же оказался рядом с Ваней. Он тыкался мокрым теплым носом в морозную коросту щек и лба, торопливо размораживал наждаком раскаленного языка ледяной панцирь, сковавший горло и мешающий жить, скулил, словно торопя хозяина поскорее выбраться наружу, к жизни.

Ваня приоткрыл глаза и в зыбком свете далекой тусклой лампочки, закутанной в паутину грязи, упрятанной где-то сверху, увидел близкий блестящий собачий глаз. Единственный. Потому что второго у Бимки не было. Вместо него, пересекая дурашливую пятнистую мордашку, выпукло корявился длинный шрам. За три года с того самого вечера шрам так и не зарос шерстью. Как был лысым, так и остался. Разве что чуть посветлел, превратившись из багрового в розоватый.

— Бимка, — улыбнулся Ваня, — хороший мой! Ты меня нашел? — И попытался высвободить руку, чтоб погладить родное, чутко оттопыренное ухо.

Рука не послушалась — видно, затекла от неудобной позы. Ваня повернулся на бок, высвобождая локоть, и — мгновенно ухнул в раскаленное нутро пылающей домны. Огонь, принявший его охотно и жадно, тут же принялся поедать тело, забираясь длинными обжигающими языками в самое нутро.

Откуда ни возьмись, объявился тот, носатый, в низко надвинутой кепке. И Бимка, еще совсем малыш, веселый и неугомонный, скакал рядом, подтявкивая от избытка чувств, пытаясь в смешном растяпистом прыжке достать сморщенный мячик, который был у Вани в руках.

Они шли по тротуару, и прохожие невольно улыбались, даже оглядывались на пятнистого ушастого щенка, так славно и забавно взвизгивающего, будто хохочущего.

Откуда тогда взялся этот носатый? Вывалился из блестящей синей машины? Но почему тогда у него лицо отчима? Отчим погиб. Давно. Если б не погиб, Ваня сам бы его убил. За мать, за Катьку, за себя…

— Мам, купи собаку! Ну ма-ам! — Ваня дергает мать за руку и заглядывает ей в глаза.

— Какая собака, Ванюш! Нам соседи не разрешат. Была бы у нас своя квартира, тогда конечно… А в коммуналку собаку нельзя.

— Мам, теперь мы возьмем щеночка? — Ваня счастливо носится из угла в угол по просторной пустой комнате. Весело хлопает дверьми, забегая поочередно на кухню, в ванную, туалет. — У нас теперь своя квартира! Ура! Значит, возьмем! Мам! Да? Ты же обещала!

— Конечно, возьмем, Ванюш! Только немного обживемся. Собаку же кормить надо. Поводок купить, прививки сделать. А у нас после переезда… А тебе форма в школу нужна. И новые кроссовки…

— Какая собака? Сдурела? — Отчим орет на мать так, что Ваня тихо сползает по табуретке прямо под стол. — Ты сначала этого щенка воспитай! Он «папа» говорить не хочет! Пороть его надо каждое утро, чтоб, пока жопа болит, о своем месте помнил! Собаку ему! А это? — Отчим сунул прямо под столешницу толстый волосатый кукиш, чуть не угодив Ване в глаз. — Ребенок скоро будет, а тут собака. Нассыт-несерет! Я для этого квартиру выменивал? Для этого ремонт делал? Чтоб тут псарню развести? Если этот урод еще раз о собаке заикнется, самого на улицу в конуру жить отправлю!

— Не трогай! Больно! — Ваня пытается вывернуться из крепких, сильных рук, держащих его над полом в железном захвате. — Пусти! Я маме скажу!

— Рома, что случилось? — влетает в комнату побелевшая мать. — За что ты его?

— Сама спроси! — ревет отчим, перехватывая каменными пальцами огненное от боли Ванино ухо. — Прихожу с работы, а этот урод на Катюшку, как на собаку, поводок накинул и команды дает «лежать», «сидеть», «голос». Эта, маленькая, не понимает, радуется выполняет все. Убью, говнюка! Мою дочь, как собаку… тарелка на полу. Он Катюшку из нее кашей кормил!

— Они, наверное, играли, Роман! — Мать прижимает к себе испуганную, плачущую Катьку. — Дети же!

— Мы играли! Играли! — трясет головой добрая Катька. — Я сама! Ваня хороший, папочка, не бей его!

Ваня злорадно переворачивает фотографию отчима с черной ленточкой наискось лицом к стене: вот тебе! Конечно, мать, когда придет с работы, поставит ее как надо, но, пока они с Катькой вдвоем, нечего этому гаду за ними наблюдать! Хоть он и Катькин отец, но лучше уж, как он, Ваня, совсем без отца, чем с таким! И ничего он не погиб! Ваня это точно знает. Прибили его! Свои же дружки и прибили! Сколько раз Ваня слышал, как отчима предупреждали, что своей смертью не умрет.

— Ванечка, сыночка, ты тут… — Мать вовсе и не ругается. И на перевернутую фотографию совершенно не обращает внимания. — Господи, а горячий какой… Ванечка, встать-то сможешь? Пойдем домой, сыночка, нельзя тут… это Бимка тебя нашел! Прямо как на аркане меня притащил. Мы же с ним все дворы-подвалы по очереди обходили, тебя искали. А сюда, видишь, в последнюю очередь. Я и не знала, что тут вход есть. Это все Бимка…

Мать говорит торопливо и путано. И все время пытается погладить Ваню по голове. Как маленького. Из дверей на крыльцо выходит бабушка, прижимает внука к мягкому теплому животу:

— Ну, чего ревешь? Ты же мужик! Смотри-ка, всех карежминских курей распугал, нестись не будут!

* * *

Этот особнячок, затерявшийся в перекрестье мелких переулков возле Литейного проспекта, мало кто из прохожих замечал. Сколько таких, неказистых, двухэтажных, с облупленными фасадами и обвалившейся лепниной на окнах, виновато сутулится под серым питерским небом? Не счесть. Явно не памятник архитектуры и искусства. И бедноватая простецкая чугунная решетка, и давно немытые мелкоячеистые окна, и убитая асфальтовая дорожка по периметру вдоль стен… Если же у кого-то вдруг взыгрывало любопытство и он непременно вознамеривался узнать, что ж за здание такое унылой бородавкой выросло на пути, то, напрягши глаза, вполне возможно было прочесть скучную вывеску — ржавой позолотой на выцветшем синем: «Межотраслевое управление по обработке статистических данных в легкой промышленности». Явная нелепица словосочетания не будила воображение и не трогала душу. Любопытствующий равнодушно следовал дальше, не испытав ровным счетом ни одной из отведенных человеку эмоций. На то и рассчитывалось.

Вокруг особнячка громоздились темные от времени кубы старинных домов, за которыми светилась чисто вымытыми огромными стеклами витрин уютная фешенебельная улочка. Несколько вальяжных магазинов, рестораны, кофейни, банк. Модные машины, дорогие улыбки на нарядных лицах. Тихий центр с огромными престижными квартирами, явившимися на месте бывших коммуналок, словно пасхальные яйца, разукрашенные к сроку умелой рукой.

Каждый раз, подходя или подъезжая к месту работы, полковник Стыров довольно щурился, взглядывая на особняк. И мысленно хвалил себя — чего скромничать! — за гениальную придумку.

Рассохшаяся дверь после легкого тычка кусочком электронного пластика подалась вперед приглашающе-бесшумно. Вытянулся у стойки дежурный, подобострастно козырнул.

— Как съездили? — поприветствовала серьезной улыбкой верная секретарша.

Не дожидаясь ответа, поскольку он и не предполагался, угнездила на поднос высокий стакан в серебряном именном подстаканнике, налила до половины коричневой, почти черной, пахучей заварки, плеснула кипятка и щедро булькнула густых студенистых сливок. Ничего иного начальник не признавал.

— Трефилова и Банщикова. Через пятнадцать минут, — приказал полковник, входя в кабинет. — И соедините с пятым.

— Пятый. Первая линия.

— Вот старая корова, — раздраженно ругнулся полковник, снимая трубку. — Раздеться не дала. Ну, сама чай налила, так дай шефу хоть глоток сделать!

Впрочем, это раздражение было, скорее, привычной же похвалой себе: подчиненные, вышколенные годами совместной службы, исполняли его указания немедленно и буквально. Однако, увы, не все. Некоторые, те, что пришли из других подразделений, позволяли себе черт знает что! Например, тот же Трефилов.

— Здорово, полковник, — возник в трубке вальяжный голос пятого. — Как столица нашей родины? Как встретили? А главное, как проводили?

— Взашей проводили, — мрачно хохотнул Стыров. — Требуют повторения весеннего подвига. Причем показательного.

— Деньги дают?

— И консультантов.

— Чего такой кипеж?

— Да депутаты наши опять закон на доработку отправили.

— Вот, пидорасы! Сидят там, в задницах ковыряют. А мы тут…

— Вот именно, а мы тут. Нашли убийцу? Да знаю, что не нашли. А он сейчас наша палка-выручалка!

— Найдем, куда денется? Компания вся у нас, одного только нет, который с этим Баязитовым сбежал. Как провалились! Оба. Отсиживаются где, что ли. Вчера начали подвалы прочесывать.

— Я чего-то не догоняю: как пацан с такой фамилией к скинам попал? Он кто? Казах?

— Нет, русский, фамилия по отчиму. Мать-одиночка воспитывала. Ходим за ней, пока без толку. Она сама его ищет.

— Ясно. Забрось материалы. А завтра — давай ко мне. Нам сейчас нужны буря и натиск. Массово и кроваво. Чтоб наши законотворцы аж взмокли от страха. И ищи пацана. Я сегодня своих подключу.

— Буря планируется только у нас?

— Да нет. Штормовое предупреждение по всей стране.

— Понял. Конец связи?

— Начало, Палыч. Исключительно начало. А сроку нам с тобой — два месяца.

Чай не успел остыть за время короткого разговора, и полковник с удовольствием отхлебнул из тонкого стакана. Такой чай он приучился пить в Казахстане, когда зеленым лейтенантом прибыл к первому месту службы — на Байконур. В морозы питье согревало лучше спирта, после пиалы такого напитка абсолютно не хотелось есть. Правда, казахи непременно подавали к чаю тонко нарезанное мясо — сурет. Вот это сочетание — густой сладкий чай со сливками или сметаной, а то и с куском масла да острая, крепко соленая вяленая конина — так и осталось любимым лакомством Стырова на всю жизнь. Ясно, теперь уже в усеченном виде. Откуда в Питере домашняя казахская вяленина? Раньше, до распада Союза, друзья-казахи, наезжая в Питер, непременно привозили сурет, зная, как любит его Стыров.

Так ведь раньше и солнце светило ярче, чего вспоминать?

За годы службы в Казахстане Стыров успел по-хорошему привязаться и к природе, и местным жителям, по достоинству оценив молчаливую преданность и исключительное дружелюбие казахов. И теперь, по уши погрузившись в новую, далеко не однозначную свою деятельность, все время опасался, что в сводках «с места уличных боев» среди жертв обнаружится казах по национальности. Он, полковник Стыров, этого искренне не хотел.

— Трефилов и Банщиков, — доложила секретарь.

Мужчины, вошедшие в кабинет, были совершенными антиподами: плотный, стриженный под ноль блондин — капитан Трефилов и его начальник — тощий, как рыболовный крючок, смуглый брюнет майор Банщиков. И все же они были очень похожи! Общей размытостью черт, блеклостью взгляда, одинаково неброскими темными костюмами. То есть они представлялись совершенно никакими! Как и положено. Сам Стыров выглядел точно так же. Если бы кто задался целью описать внешность любого из троих, находящихся в кабинете, то припомнилось бы лишь одно — масть. И то с сомнением, потому что ускользала.

С Банщиковым полковник работал давно, лет уже пятнадцать, приняв его к себе лейтенантом сразу после училища, а Трефилов появился в подразделении недавно, трех лет не прошло. Рекомендовали его сверху как замечательного специалиста по налаживанию психологических контактов с объектами исследований. Надо сказать, что по этой части капитан и впрямь был профи: столько связей, сколько он установил за короткое время, в активе стыровского отдела никогда не было, — но вот по части дисциплины и военной выучки… да и откуда всему этому взяться? Спецучилище не кончал, понятий о субординации — никаких. Звание получил за заслуги. Короче, раздолбай. Но — результативный. Не отнять.

— Ну, докладывай, капитан.

— За сутки ничего незапланированного. Завтра, думаю..

— Думают там! — Стыров задрал к потолку указательный палец. — А мы — выполняем. И пока — черт-те как. Баязитов — твоя разработка? С русской фамилией никого не мог найти?

— Баязитов — случайность. Должен был быть Костылев, вы же знаете. А этого сосунка и на акцию не звали. Он у них без году неделя.

— А теперь этого сосунка, как ты говоришь, найти никто не может? Он что, спецподготовку прошел? Терминатор? Джеймс Бонд?

— Вы сказать не дали, тащ полковник. — Трефилов спокойно выдержал взгляд командира. — Завтра мы его найдем.

— Мы или милиция?

— А есть разница? Ну, хотите — мы.

— Я что-то не понимаю, капитан, — начал демонстративно заводиться Стыров, — где ты работаешь, а главное — на кого.

— Я? — Трефилов равнодушно оглядел кабинет, нимало не обеспокоенный тоном начальства. — Я — на Россию.

— Ого! — хмыкнул полковник. — Круто. Майор Банщиков раздраженно крякнул:

— Помолчи, капитан. Операция под контролем, товарищ полковник. Судя по всему, этот Баязитов серьезно ранен, видно, где-то залег. Костылев и компания сейчас в СИЗО, с ними коллеги работают, нам пока доступа нет. Завтра, как только войдем в контакт, сразу выйдем на Баязитова.

— Хорошо. Имейте в виду, нам нужно довести дело до открытого процесса. Поэтому все ваши штучки — новичок, сосунок — в задницу. Боец! Со сформировавшейся идеологией. Главарь организованной банды. Ясно?

— Да не тянет он на главаря, тащ полковник, — снова влез Трефилов. — На суде расколют.

— Значит, надо сделать так, чтоб не раскололи. Научить?

— Справимся, — хмыкнул капитан. — Приятно работать, когда есть четкие указания руководства. — Рад за вас, Трефилов, — сухо обронил Стыров. — Принесли разработки? Капитан, свободен. Мы тут с майором… Наглец! — кивнул он вслед закрывшейся за капитаном двери. — Ну, давай излагай, чего придумали.

* * *

— Пойдем, миленький, Катюшка ждет, мы уже чуть с ума не сошли, куда ты пропал… Вставай, сыночка!

Мать пытается подсунуть руку под Ванину спину и приподнять его с дивана. И тут же на Ваню падает потолок! Стены со страшным грохотом обрушиваются прямо на голову, острые пыльные кирпичи расплющивают бескостное тело, горячая волна песка и пыли забивает рот и нос…

— Ваня, Ванечка! — тонко и страшно кричит мать. — Потерпи! Я сейчас! Врача, «скорую»…

— Сдохни, скотина! — перекрывает ее вопль гортанный голос того самого страшного, носатого, черного. — Убью урода!

Черный все трясет и трясет стены. И кирпичи все валятся и валятся, пока не замуровывают Ваню в узкую — ни вздохнуть, ни повернуться — щелку. Руки, ноги, голова — все придавлено горячей каменной тяжестью. Вот сейчас черный сбросит последний кирпич, и закроется последняя дырка, сквозь которую видно яркое синее карежминское небо.

— Не надо! — просит Ваня. — Это не я… Я не хотел..

Камень тяжело шлепается прямо на лицо. Все.

— Вань, смотри, кто у меня есть! — Катька бочком протискивается в дверь, что-то пряча за спиной. — Давай его себе оставим, он такой хороший!

Ваня затаскивает сестру с площадки в прихожую, разворачивает. К Катькиной спине прижат крошечный пятнистый щенок. Длинномордый, ушастый. Как раз такой, о каком Ваня мечтал всю свою жизнь.

— Ох, ты! Кто это? — Он осторожно вытягивает щенка из цепких девчачьих пальчиков. — Где взяла?

Щенок беззвучно открывает и закрывает рот, словно ему не хватает воздуха и он хочет на это пожаловаться. Тельце у малыша горячее и безвольное, будто тряпичное. Ваня ставит его на пол, и щенок тут же заваливается набок..

— Он за мусорными бачками лежал, — шепчет Катька. — Мы в жмурки играли. Я спряталась, а он — там. И не шевелится. Он, наверное, заболел. Или кушать хочет. Давай ему молока дадим! Вдруг он от мамы потерялся?

Щенок не стал ни пить, ни есть. Он тихо лежал все на том же боку, изредка открывая грустные глаза. Ваня с Катюшкой сидели над ним, осторожно, кончиками пальцев, поглаживая желто-черно-коричневые пятна на нежной шелковой шкурке.

— Может, у него температура? — испуганно шепчет Катька. — Потрогай, носик горячий, как батарея.

— Его надо к врачу! — принимает Ваня мужское решение. — Пошли!

Они выходят из дому на вечернюю, в нарядных фонарях улицу. И выздоровевший, повзрослевший Бимка, еще щенок, но уже большой и сильный, весело бежит рядом. Ваня торопится, потому что надо забрать из садика Катьку, а он и так задержался в школе. И Катька осталась в группе совсем одна и, конечно, плачет, потому что воспитательница снова ворчит, что Баязитову никогда не забирают вовремя и что персонал из-за нее должен… Будто Катька виновата, что мать работает допоздна, а восьмые классы в Ваниной школе перевели во вторую смену…

Вот и Катюшкин садик, а вот и она сама, увидела Ваню и понеслась, раскинув руки, к ним с Бимкой. Рядом тормозит красивая синяя машина. И еще одна малявка так же смешно растопыривает ладошки и бросается к калитке.

— Бимка, встречай Катю! — Ваня отстегивает поводок.

Из машины важно вываливается здоровый мужик с бритым черепом и огромным, загнутым, как клюв у школьного попугая, носом. Наверное, приехал за дочкой, той самой, которая бежит следом за Катюшкой. Это очень хорошо! Значит, сестренка сидела тут не одна и от воспитательницы ей не очень досталось.

Бимка с мячиком во рту несется вперед, прошмыгивает в калитку и, бросив игрушку к ногам Катьки, начинает громко и счастливо тявкать, пытаясь в прыжке дотянуться до девчачьего лица. Малышка, бегущая сзади, вдруг останавливается, неожиданно низким, испуганным басом выкрикивает «Папа!» и начинает громко реветь.

Веселый Бимка делает длинный прыжок от Катюшки и оказывается прямо перед девчонкой. Он крутится рядом с ревой, подскакивает, суетится, видно, очень хочет ее утешить и развеселить, как всегда делает, когда Катька вдруг начинает кукситься. Рыжий хвост, как заведенный, туда-сюда! Он уже не гавкает, а просительно поскуливает, типа: не плачь, все хорошо, давай лучше поиграем!

Плакса продолжает орать, отмахиваясь от Бимки руками.

— Убери собаку, ублюдок! — слышит Ваня откуда-то сбоку бас, даже не бас, а рык, страшный и хриплый. — Убью!

— Бим, — кричит Ваня, — ко мне!

Щенок на секунду застывает, потом подхватывает с земли мячик и снова бросается к девчонке, отчаянно желая утешить ее самым главным свои сокровищем.

Огромная темная туша проносится мимо Вани, отшвыривает его наземь ударом локтя. Падая, Ваня видит, как шлепается в клумбу точно так же отброшенная с дороги Катюшка. Истошно и жалобно, перекрывая девчачий плач и громкую ругань лысого, взвизгивает Бимка. Видно, носатый пнул и его со всей дури…

— Ну-ну, — слышится ласковый хриплый голос, — иди к папе. — И дальше какие-то быстрые ласковые слова на непонятном гортанном языке.

Носатый подхватывает плачущую девчонку на руки и быстро, не оглядываясь, уносит ее к машине. Звук мотора, визг резко взявших с места колес.

Ваня отряхивается, поднимает дрожащую, испуганную Катьку, берет на руки скулящего щенка.

— Бимочка, — Катюшка гладит собачьи уши, — тебе больно?

Пес, жалуясь, громко и судорожно вскуливает.

— Бимочка… — По Катькиным щекам ползут крупные прозрачные живые горошины. — Зачем он так, Вань? Что мы ему сделали. Злой, злой дядька! И Амина злая! Она никого не любит. И жадная! И все время ябедничает!

Ваня пристегивает поводок, берет за руку сестренку.

— Пойдем? — Он не знает, что сказать. Слишком все быстро и неожиданно. И в самом деле — за что?

Они едва заворачивают за угол, как рядом, круто развернувшись в тесноте переулка, тормозит машина. И Ваня еще не успевает сообразить, что автомобиль — тот самый, на котором только что уехал носатый… Если б сообразил, если б в тот момент не высмаркивал плачущей Катьке сопли из носа…

— А ну стойте, ублюдки! — Лысый вываливается из машины и преграждает им дорогу. — Собаку на людях дрессируешь? Черных не любишь, да?

Ваня и Катя останавливаются как вкопанные, а Бимка, впервые в своей недолгой жизни, вздыбливает холку и пробует рычать. Неумело, по-щенячьи, не злобно вовсе, а скорее, удивленно.

— Что? — взвивается мужик. — Ты на меня еще и хвост поднимаешь?

Он наклоняется к щенку, и от ярости, перекосившей носатое лицо, Ване становится еще страшнее. Испуганный Бимка, прячась за ноги хозяина, громко и звонко тявкает.

— Дяденька, — плачет Катька, — он не кусается! Он маленький!

— А большим уже никогда не будет!

Одним движением лысый хватает щенка за шкирку и, с силой размахнувшись, впечатывает собачью голову в близкий угол дома…

Дом, не выдержав этого сильного удара, подламывается в самом основании, как детский грибок в песочнице. И начинает заваливаться набок, бесшумно и страшно, накрывая своей величавой массой распластанное под водосточной трубой маленькое пятнистое тельце с кровавым месивом вместо веселой ушастой мордахи. Тяжелые кирпичи валятся на застывшую в немом жутком крике Катюшку, самого Ваню, почему-то лежащего на раскаленном тротуаре.

— Катька, — хочет оттолкнуть он сестренку от страшного места.

— Она дома тебя ждет, — шмыгая носом, извещает мать. — Даже в школу сегодня не ходила, говорит, Ванечка придет, а вдруг у него ключей нет…

— Бимка…

— Так это же он тебя нашел! Я говорю, пойдем Ваню искать, догадалась его с поводка спустить. Он как помчался! И оглядывается, меня зовет: мол давай шевелись быстрее. А я же, как он, не могу, у меня же всего две ноги, а не четыре.

Ваня чувствует, что мать очень боится. Оттого так и тараторит, подхихикивая, чтоб не разреветься, наверное. Чего пришла? Сидела бы дома с Катькой, а он бы отлежался да сам и вернулся. Только бы отдохнул немного.

— Иди домой…

— Заговорил, слава богу! А я уж думала, ты бредишь. Горишь весь. Температура у тебя, сыночка. Вставай потихоньку. Что тут в подвале лежать? Страшно… Я уж прямо не знаю, как решилась за Бимкой спуститься. Чуть от ужаса не умерла.

Мать не врет. Она и в самом деле жуткая трусиха, и Ваня ее за это презирает. Ну, скажите, как можно бояться жуков и пауков и даже божьих коровок? А когда Ванин одноклассник пришел к ним в гости с ручной белой мышкой, красноглазой красоткой Дунькой, мать вообще грохнулась в обморок. По-настоящему. Хорошо, что не на живот, а то вполне могла бы еще неродившуюся Катюшку придавить. И отчим, приведя ее в чувство вонючим нашатырем, матюками и пинками выгнал из дому Ваню вместе с другом и Дунькой. Хотя если матери кого и стоило бояться, то это отчима. Лично Ваня ненавидел его лютой ненавистью, а терпел его по одной причине: отчим был сильнее. А потом еще из-за Катьки. Уж очень она его любила и лицом уродилась точь-в-точь. Только отчим был страхолюдина, помесь гориллы с крокодилом, а Катюшка — красавица. И очень добрая. Да и вообще, Катька — единственное существо, кроме Бимки, кого Ваня любит. Мать он, конечно, тоже любит, но не так, как Катьку, а как любят убогих или больных скорее, жалко ее, да и все.

* * *

— Так, — Стыров вытянул из стопки просмотренных листков один. — Вот это поясни. Зачем нам мочить английского социалиста, да еще второе лицо в партии?

— Он — негр.

— А, тогда другое дело. Дата приезда точная?

— Из посольства скинули.

— Так. Снова индусы? Не многовато за последние полгода? Как-то на них пресса плохо покупается. Вот тут у тебя сын консула Танзании. Студент?

— В Кембридже учится, собирается к отцу на день рождения.

— Хорошо. Но чтоб не до полусмерти. И повод нужен, повод! Допустим, педик, к мальчишкам приставал.

— Подробное описание каждой акции вот здесь. — Банщиков подвинул шефу вторую папку. А этот — не просто педик, извращенец.

— Да? Вот сволота черномазая! Ну, остальное нормально. Конечно, размах не тот, что весной, но зато планомерно и наступательно. — Стыров довольно отхлебнул остывшего чаю. — Великое дело делаем, чуешь? Если наши словоблуды закон примут — а они примут, — у нас руки развязаны!

Оставшись один, полковник еще раз проглядел бумаги. Попробовал представить вместо равнодушных буквиц реальные картины. Впечатлился.

За десять лет существования его спецподразделения, именуемого скучным словом «отдел», они и в самом деле добились многого. И главное — изменили отношение к законной власти самих этих полудурков со свастикой вместо мозгов. Что у них раньше бродило в головах? Мы, скинхеды — оппозиция. Вряд ли хоть пять процентов из всех бритоголовых понимали значение этого слова: соображалки не те, — но кричать о том, что они против власти, скинам нравилось. Черт знает, куда бы они зашли, девять десятых — полные отморозки, но на то и содержит государство спецслужбы, на то и президент, слава богу, не из слюнтявых демократов, а свой, понимающий специфику, а главное, точно знающий, чего хочет.

Стыров улыбнулся, вспомнив первое свое знакомство со скинами, еще на прошлой должности. Он ехал с дачи и напоролся на митинг. Что они тогда орали? Ельцин — жид, Россия захвачена еврейским капиталом, долой сионистское правительство, не дадим превратить свою родину в колонию негров и китайцев…

Сейчас совсем другая ситуация. Сейчас они наоборот требуют от президента решительных мер, то есть считают его за признанного вождя. Один плакат «Будем мочить чурок в сортире!» чего стоит! Есть, конечно, особо упертые, типа «Херц-88», но и они постепенно дрессируются. Митинги устраивают санкционированные, шествия и пикеты — тоже. Кстати, до этого плаката, вот чудеса, скины сами додумались! Даже подсказывать не пришлось. Теперь их главный враг, наряду с чурками и евреями, конечно, милицейский министр. Типа, все преследования скинхедов — «его татарской морды дело». И пусть. И ладно.

Понятно, всякие там министры и депутаты думают, что политику в стране вершат они! Стыров ухмыльнулся. Пусть думают! На самом деле главные политики — это такие, как он, полковники. Не генералы, заметьте, а именно полковники! А в каком кресле они сидят — в президентском или, как он, вот в этом черном кожаном, с вмонтированным индивидуальным массажером, — не так уж и важно.

Стырову нравилось ощущать себя политиком. Нравилось придумывать комбинации, а потом наблюдать, какой резонанс они вызывали. Конечно, десять лет назад, когда его, перспективного и борзого капитана, озадачили совершенно новым назначением и дали в помощь всего-то трех таких же борзых лейтенантов, он поначалу занервничал. Мечталось о другом. Но — «партия сказала "надо!", комсомол ответил "есть!"». Хорошая была песня, правильная. А сейчас эти, его подопечные, как там они поют?

— Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Поднимайся на борьбу с жидами.

Наш свободный русский человек!

— промурлыкал Стыров.

Тогда — жиды, сейчас — кавказцы. Кстати, здорово его парни придумали: взять подборку карикатур старых, семидесятых, годов и вместо еврейских морд забабахать чеченские носяры. Сериалы про «хороших» русских ребят и зверей-кавказцев уже потом пошли, тоже, кстати, по аналитической записке его подразделения, а в деле визуальной пропаганды, как ни крути, его орлы были первыми.

Так, что он на сегодня еще наметил? Где тут новая аналитика по связям скинов с криминалом? В Москве просили особо обратить на это внимание. Похоже, кое-где ситуация начала выходить из-под контроля. Ростов, считай, уже проморгали. А ведь перспективная организация была «Blood&Honour», развивающаяся. Но не убрали вовремя местного фюрерка, Вайса, теперь расхлебывают. Денег пожалели, что ли? Жадные они, эти южане. Вот Вайс и двинул свои «войска» под нацистскими знаменами прямо в объятия местных авторитетов. Те, молодцы, сразу просчитали, что на скинов можно свалить все, от убийств до грабежей. И тогда это уже не криминальные разборки, а политическая борьба угнетенного русского народа против поработителей-иноверцев.

А вот теперь к Ростову, похоже, примкнули еще два региона — Киров и Пермь. Только там все наоборот, не скины к уголовникам пришли, а местная шпана стала рядиться под скинхедов и подражать им. То есть обоюдное движение навстречу, к полному слиянию.

Нельзя, нельзя этого допускать! Если уж скинам и положено выполнять чьи-то заказы, то никак не уголовников! Слияние скинхедов с криминальным миром — это такая гремучая смесь… Что получим на выходе? Выражаясь научным языком, новую молодежную субкультуру. Иначе говоря, хорошо организованные банды, одержимые, помимо прочих криминальных устремлений, еще и расизмом. При нынешней тотальной криминализации России — это катастрофа. Не зря, не зря шеф просил обратить на это особое внимание. Значит, тенденция. Значит, и тут, в Питере попытаются на этом сыграть. Зря. Такой номер здесь не пройдет. Каким бы наглецом Трефилов не был, а дело свое знает и команду содержит отменную! Но все равно надо быть начеку. Сегодня — тихо, а завтра… Береженого, как говорится…

— Можно? — На пороге возникла секретарь с дымящимся стаканом чая на подносе.

— Неужели уже три часа прошло? — удивился Стыров. — Вроде только что в кабинет вошел… — Однако даже на хронометр смотреть не стал. Чай ему подавался строго через равные промежутки, вне зависимости от того, чем он был занят.

— Там вас Бекетов ждет, говорит, срочно.

— Зови.

Антон Бекетов контролировал связи питерских скинов с западными «учителями», время его доклада — среда. Сегодня — вторник. Раз недотерпел, значит, что-то важное.

— Завтра вечером ждем гостей, товарищ полковник.

Стыров молча ждал продолжения. «Гости» на языке Бекетова означали западных эмиссаров, по большей части неонацистов. Сколько их перебывало в Питере за последние годы — не счесть! В основном из Германии. И Немецкий народный союз, и Национальный народный фронт, и Союз правых…

Опыт, которым они щедро делились с русскими братьями по разуму, отделу Стырова выходил боком. Правда, вот уже год, как они и этот участок жестко накрыли: Бекетов постарался. Поэтому поводов для особого беспокойства вроде не наблюдалось. Тогда к чему эта срочность?

— Кто? — наконец недовольно бросил Стыров.

— «Молодежь викингов» и «Стальной шлем», с тургруппой из Таллина.

— Твою мать! — выругался полковник. Названные Бекетовым организации принадлежали к числу ультрарадикальных, то есть откровенно фашистских, и их деятельность в Германии была законодательно запрещена. Коньком «викингов» и «шлемоносцев» были антиправительственные и антипрезидентские акции. То есть сторона, прямо противоположная той, куда направляли местное скин-сообщество люди Стырова.

— К кому пожаловали?

— К «Русским братьям».

— Не понял. Добрыню разве уже выпустили?

— Нет, в «Крестах» загорает. Вот я и хотел получить добро на «Одноклассников».

«Одноклассники» были гордостью отдела. Ноу-хау. Впервые эту разработку, придуманную, кстати, тоже группой Трефилова, опробовали на эмиссарше из ку-клукс-клана, розовощекой бабульке, прибывшей из-за океана насладиться сокровищами Русского музея. В загашнике у бабульки присутствовало несколько адресов постоянных сборищ скинов. По ним она и полетела, взяв у «Европейской» такси. За рулем, понятно, сидел человек Трефилова. Он и доставил неугомонную защитницу белых меньшинств в указанный ею спортклуб. А там, молотя резиновые груши, отрабатывала навыки уличных боев одна из скин-группировок, числом в одиннадцать бойцов, во главе с зататуированным по самые глаза лидером — Путятей.

Бабулька распиналась часа два, пускала слезу и раздувалась от праведного гнева. Путятя вдохновенно переводил. Бритоголовые молодцы вежливо слушали, а потом даже задали несколько вопросов.

Закончилась международная встреча раздачей слонов: бабулька выписала чек на двадцать тысяч долларов, а русские патриоты подарили ей репродукцию картины «Три богатыря».

Сам же Путятя так понравился бабульке, что она попросила быть ее личным переводчиком и познакомить с другими коллегами по скиновскому цеху. Именно этим Путятя и занимался все три дня пребывания эмиссарши в Питере. Надо сказать, что на двух встречах из семи, им организованных, присутствовали-таки настоящие скинхеды, которые знали Путятю не первый день и считали одним из верных борцов за русскую идею. Американка вещала, Путятя переводил. Всем было хорошо. После этого визита Путятя — капитан Трефилов — вошел у скинов в непререкаемый авторитет, а «сформированная» лично им группировка, благодаря умелой и точной работе с прессой, стала по части жестокости и политизированности едва ли не примером для всех остальных разрозненных бритоголовых банд. В этом и состоял смысл «Одноклассников» — дорогие гости с Запада обязательно оказывались в спортклубе у Путяти…

Однако «викинги» и «шлемоносцы» были организациями особыми, тертыми, опытными, и, как точно знал Стыров, имели в своем составе представителей спецслужб. Недаром они навострились именно к «Русским братьям», одной из самых неуправляемых команд, в которую Трефилову никак не удавалось внедрить своих людей, потому что местный лидер — Добрыня — был маниакально подозрителен и помешан на конспиративности. «Русские братья» действовали скрытно и редко. Но чрезвычайно метко. За последние полгода, в отделе это знали, именно делом их рук (вернее, ног) были убийство армянского паренька-антифашиста на Лиговке, жестокое избиение двух таджиков у метро «Пионерская», поджог православного храма за то, что в нем собирали гуманитарную помощь для детей Кавказа.

То есть Стыров знал, что все это — акции «Русских братьев», но доказательств ни у него, ни у милиции не было. Сейчас Добрыня снова «отдыхал» в Крестах — его взяли неделю назад после нападения на морского пехотинца из охраны американского консульства. Пехотинца, уделанного в мясо, отправили самолетом на родину, штатовский МИД плюнул прямо в лицо российской демократии грозной нотой протеста, и Добрыню, снова не имея никаких доказательств причастности, кроме невнятных устных показаний очевидцев, пришлось ненадолго задержать. Милиция, конечно, надеялась в камере Добрыню расколоть или, что еще лучше, завербовать, но, похоже, план коллег из МВД по всем статьям рухнул, то есть самое время подключаться ребятам Стырова. Помимо прочего, Добрыню следовало задержать в Крестах еще на недельку, пока не отбудет обратно в прекрасный Таллин туристический автобус с «викингами» в «стальных шлемах».

Ну а самих эмиссаров — не обижать же гостей, что, зря из самой Германии перлись? — необходимо встретить по высшему разряду. Нужны вам питерские скинхеды — пожалуйста! Хотите им денег дать — кто же против? Желаете семинар провести — учиться мы всегда рады! У нас и спецпрограмма для таких встреч разработана с красивым теплым названием — «Одноклассники».

— Действуйте, — кивнул Стыров. — Законы гостеприимства, куда денешься?

* * *

— Ванечка, сына, ты сам дойти-то сможешь? — Голос матери очень мешает. Он не дает заснуть. И от этого все тело снова принимается болеть и стрелять. Особенно глаза и голова. — Из милиции приходили… Студенческий твой показывали. Говорят, на месте преступления нашли. Там, где девочку эту убили. Ой, ты же не знаешь ничего! У нас тут в Тишанском переулке бандиты до смерти отца с дочкой забили. Какие-то скинхеды. Я говорю, что ты студенческий обронил, наверное, что ты никаких скинхедов не знаешь. Надо сходить к ним, Ванюш, все объяснить! Я говорю, ты ни при чем, а они говорят: что же он тогда прячется? Они же не знают, что ты просто заболел! Вон, температура какая!

— Мам, иди домой, я потом… — Ване трудно говорить, очень трудно. Язык непослушен и тяжел и скребет нёбо и десны, будто ржавый рашпиль.

— Как же я тебя оставлю, сыночка, тебе лечиться надо! — Мать снова хлюпает носом. — Больного-то тебя кто арестует? А поправишься — сходишь в милицию, все разъяснишь. Ты ж не знаешь ничего! Звери какието, скинхеды эти, напали на людей за то, что нерусские. Девочку-то похоронили уже, а отец ее в реанимации. Не знают, выживет или нет.

— Он жив? — От огорчения у Вани снова темнеет в глазах, даже боль в руке проходит. — Жалко…

— Сынок, что ты такое говоришь? — Мать взмахивает руками, словно отгоняя от себя только что услышанную фразу. — Люди же!

— Нелюди! — злобно выдавливает Ваня. — Я его все равно убью!

— Сынок.. — Мать растерянно замолкает. — Сынок, как ты… — И вдруг тонко и громко всхлипывает, почти взвывает: — Ваня! — Вскрик тут же падает до шепота, словно матери на рот накинули толстую пыльную тряпку. — Так ты там был? Милиция не врет? Сыночка…

— Их всех уничтожить надо! — Ваня закрывает глаза. — Всех! А этого черножопого — первым!

Как же этот чурка мог выжить? Как? Ведь Ваня сам видел, когда тот кинулся на него с ножом, Костыль сзади ударил его трубой прямо по лысому черепу! Череп еще так странно блеснул, когда носатый заваливался на спину. Медленно, цепляясь руками за воздух. Как показывают в кино. Когда они убегали, Ваня обернулся: лысый лежал неподвижно. Но даже мертвый выглядел здоровенным и страшным. А они его завалили! Девчонка валялась чуть дальше, в стороне. Маленькая такая. Как манекен из витрины «Детского мира».

Вдруг девчонка шевельнула ногой… Или рукой.

И оказалось, что это — никакая не девчонка, а Бимка. Лапы у него дергались уже от конвульсии. Так сказала ветеринарша, к которой они его принесли. Вместо правого глаза на щенячьей мордочке чернела страшная дыра, в которой что-то пульсировало и булькало, а маленькое тельце было совсем неживым.

— Усыплять будете или пусть сам помирает? — спрашивает ветеринарша.

— Тетенька, вылечите его, пожалуйста, — жалобно просит зареванная Катька. — Он хороший, он никого не кусает, он добрый.

— Да как тут вылечишь? Череп раскроен… Что ж не уберегли-то? Под машину попал, что ли?

— Нет, это его дядька злой об стенку стукнул… — Сестренка снова рыдает, а Ваня ни слова сказать не может. Все пытается промокнуть Катькиным шарфом кровь, струйкой стекающую из щенячьего уха.

— Господи, — ветеринарша оседает на кушетку, — так это его специально? Звери, ей-богу, звери… Ну, давайте уж бесплатно укол вколю, чтоб не мучился. Похороните в скверике, на могилку ходить станете…

— Не надо! — протестующе кричит Катюшка. — Мы уже к папе на могилку ходим!

— Так у вас отец умер? — жалеюще морщит лоб ветеринарша. — Сиротки, значит?

— Я его вылечу! — Ваня снова берет Бимку на руки. — Вылечу! Только скажите — что надо делать? Какие лекарства?

— Да какие уж тут лекарства… — Ветеринарша подолом халата вытирает сестренкин нос. — Клади сюда. Посмотрим, если мозг не задет…

— Катюнь, не плачь! — Ваня прижимает к себе девочку. — Мы вылечим Бимку, обязательно! А этого лысого я сам убью! Встречу и убью!

Он прикрывает глаза и воочию видит, как хватает носатого за мощную шею и со всей силы бьет лысой башкой об тот же самый угол дома. И сопливые мозги из раскроенного черепа разлетаются по стенам, как мелкие серые воробьи с проводов!

— И Амину! — доверчиво прижимается к брату Катька. — Это она виновата! Это из-за нее Бимку! Ты ее тоже убьешь, Вань?

— Убью! — соглашается брат. И сам свято верит, что так и будет.

— Ванечка, да тебе совсем плохо! Ванечка, потерпи немножко! Я сейчас людей позову, «скорую» вызову!

Снова мать. Откуда она все время появляется? Сама же говорила, отпуска не будет, поэтому он в Карежме все лето проведет один. А голосит, как на похоронах, когда отчима закапывали. Но отчим в Карежме и не был никогда. Значит, кого-то другого хоронят?

— Сыночка, ты меня слышишь? Ванюша… Потерпи, родной, я сейчас…

Ушла. Наконец-то.

— Ваня, здравствуй, а вот и я.

Никакого покоя. Не подвал, а проходной двор.

Ваня вглядывается в сизую темень и видит, что на месте матери стоит девочка. Незнакомая. В белом платье, пышной фате. Невеста. Чья? Откуда?

— Я твоя невеста, Ваня! Не узнаешь?

— Узнаю…

Конечно, как же он может ее не узнать? Это же она, та самая девочка! Амина. Только взрослая, как будто прошло лет десять. И очень красивая. Черные кудри, черные глаза, тонкие, будто нарисованные на белом лбу брови.

— Вставай, — девочка протягивает к нему руки, — вставай! У нас сегодня свадьба! Все собрались, и дедушка твой, и отчим, и мои родные.

Как это — дедушка и отчим? Они же померли?

Ваня поднимается, подходит к невесте, осторожно отбрасывает с ее лица легкую пену фаты: он ведь должен ее поцеловать! На свадьбе так положено. Фата облачком улетает в сторону. Ваня прижимает к себе голову невесты и ощущает под пальцами что-то горячее и липкое. Удивленно отдергивает руку, смотрит на ладонь. Она в чем-то темном и тягучем. Шоколад? Девчонка еле шоколадку и перепачкалась? А, так это — Алка! Снова ее игры. Как тогда, в ванной. Нарочно вся вывозилась в шоколаде и заставляла Ваню слизывать его со лба, щек, шеи. Потом, когда он уже дрожал от нетерпения, окунула шоколадку в горячую воду и обмусолила ею соски. Соски из нежно-розовых, как яблоневые бутоны по весне, превратились в густо коричневые, как у негритянки из порнушки, что они смотрели вместе у Рима.

— Вкусно? — спрашивает хитрая Алка. — А вот тут? — И проводит толстую шоколадную черту от пупка вниз, к бритому круглому лобку. — Ну?

— Очень… — рычит Ваня, находящийся уже в миллиметре от неземного наслаждения.

— Стой, — приказывает Алка, — я тоже хочу попробовать! — Подтапливает в ладони очередной кусок шоколада и жадно хватает липкой рукой вздыбившийся Ванин член. Елозит по нему сильно и нежно, упаковывая бурую, со вздувшимися венами плоть в мгновенно застывающий коричневый панцирь.

— Смотри, у тебя член, как у негра! Я с негром еще не трахалась, надо попробовать! Говорят, они — полный улет!

Ваня стонет и порыкивает. А Алка вдруг наклоняется и одним движением втягивает горячими сильными губами твердый, подрагивающий от нетерпения шоколадный батончик. Сквозь праздничный шум в ушах Ваня слышит, как Алка чмокает и пристанывает, сквозь сладкий туман в глазах видит ее блуждающие зрачки и перепачканное шоколадом лицо…

— Иди ко мне, — улыбается Ваня. — Я тебя оближу!

— Меня нельзя облизывать, — строго говорит Алка, поднимает лицо, и оно оказывается вовсе не ее, а наоборот, лицом той самой девочки, которая в наряде невесты пришла и теперь стоит тут, рядом с Ваниным диваном. — Нельзя, — повторяет девочка. — Я умерла, а это — кровь. Ты должен пойти со мной, ведь я — твоя невеста.

— Уходи! — просит Ваня. — Я устал. — И разворачивает девочку спиной, подталкивая ее к выходу.

— Зачем ты меня гонишь? — оборачивается удивленная Катька, и белая фата светло колышется над ее белыми кудряшками. — Я так по тебе соскучилась.

— Катька?! — Ваня страшно пугается. — Немедленно иди домой!

— Не могу, — улыбается сестренка и размазывает по щеке что-то темное и страшное, сочащееся из-под белокурых кудряшек. — Ты разве не знаешь, меня убили!

— Кто? — холодеет Ваня. — За что?

— Как за что? — простодушно удивляется малышка. — Я же нерусская!

— Ну и что? — Ваня сходит с ума. — Кто про это знает? Ты же беленькая, голубоглазая! Ты — моя сестра!

— А папа-то у меня — татарин! — Катька дразняще высовывает язык. — Значит, меня тоже надо убить!

— Ка-атька! — голосом, громче самого громкого грома кричит Ваня. — Уходи! Дура! — И изо всех сил толкает хрупкую фигурку в белом подвенечном наряде. Вперед. К выходу. Туда, где за едва различимым проемом двери, он знает, безопасность и свет.

Слабая, легкая Катька взлетает прямо в облаке пышной белой юбки и стремительно летит к свету, сама становясь этим светом. Сияние, в которое превращается ее след, крепнет, набирает силу, заполняя собой все пространство подвала, вырывается наружу, придавливая солнечной тяжелой массой дом, улицу, город…

От этого слепящего света невозможно спрятаться. Он плющит затылок и плавит глаза. Он раздирает легкие и обжигает рот. И никак не понять, то ли это еще жизнь, то ли уже нечто совсем другое…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Полковник Стыров внимательно слушал майора Банщикова, разглядывая фотографию Кирилла Слепакова — того самого Добрыни, лидера «Русских братьев».

Или он совсем ничего не понимает, или… Ну как с таким лицом — будто крысиная мордочка, и усики соответствующие — можно быть лидером кого бы то ни было? Добрыня… В насмешку, что ли, это погоняло себе взял? Плечики, как у девчонки-семиклассницы, татуированные руки без всяких признаков мышц. Сутулый, хлипкий.

— Это точно Добрыня?

— Кто ж еще? Хорош, да? Сморчок! Но Трефилов говорит, что он очень здорово заводит пацанов, харизма у него.

— А по поводу Баязитова твой Трефилов ничего не говорит? Обещал сегодня его нам доставить, помнишь? Ладно, что там у нас по Слепакову? Какой план?

— Завтра в городе появятся листовки в его поддержку от имени скин-команд.

— Разные?

— Конечно. И по текстам, и по исполнению. Нашим журналистам эта тема неинтересна, уже решили, что шум раздувать не станем, западных пока сдерживаем. Да и, кроме самого Слепакова, интервью брать не у кого, Добрыня категорически запретил своим бойцам общаться с прессой, так что «таймсы» и «монды» ждут освобождения националиста.

— Что в листовках?

— Разное. Главный упор на то, что этот негр распространял американскую заразу — наркотики, направо и налево совращал наших мальчишек, предлагая переспать за доллары.

— Хорошо. То есть Слепаков — борец против наркотиков и педофилии?

— Ну да. Парочку митингов у здания американского консульства проведем типа «Янки, гоу хоум». «Россия — для русских, Америка — для белых, негров — в джунгли!» В Москве у посольства покричим.

— И все же… Как такого Слепакова мы обществу предъявим? Какой, на хрен, он борец? Стрючок усыхающий. Сколько ему?

— Двадцать семь.

— Возьмете в разработку, хоть подкачайте немного. Стероидов каких-нибудь поколите, чтоб на бойца стал похож. Позорище же…

— Да мы уже придумали, как его «интеллигентность» обыграть.

— Интересно.

— Трефилов решил сделать его… поэтом!

— Кем? — оторопел Стыров.

— Вот именно! А поэты — они все такие, не от мира сего, субтильные мечтательные.

— Что, правда, стихи пишет?

— Не писал — так будет. А к литературе он самое прямое отношение имеет — сидит на вахте в издательстве, пропуска проверяет. Так что будем защищать от преследования русского поэта-патриота Слепакова, чья душа плачет кровью, видя надругательство над родной землей…

— Так… А чего он на американца полез?

— Так тот же к девушке его приставал! Цинично и нагло.

— Стоп. Негр же только что был педофилом…

— Эти негры, — скорбно покачал головой Банщиков, — им все равно кого. Потому и СПИД бушует по планете.

— Кто первым выступит в защиту?

— Как кто? Либералы, конечно. Уже все сверстано. Я думаю, они на выборах его в свой избирательный список включат. Идейку подкинем.

— Хулиганы, — довольно хмыкнул Стыров. Эта операция ему положительно нравилась. — Идеологии бы еще чуток плеснуть, чтоб покруче.

— Уже. Слепакова перевели в камеру к «политическим», там сейчас наш «народник» Граевский мается.

— Это тот, который — «россизм»?

— Он самый.

«Россизм» — абсолютную белиберду из праворадикальных неонацистских взглядов и идей русского православия — изобрел полоумный лидер одной из партий-однодневок. На эту чушь и внимания-то никто не обратил, а скины вдруг подхватили! Видно, по принципу «рыбак рыбака»… Сам Стыров, сколько ни тужился, не смог найти логики в россизме: вроде, с одной стороны, «Христос — наш бог», а с другой — «Раса выше веры», «Кровь объединяет, религии разъединяют», то есть доктрины арийского язычества. Соответственно, и кумиров у россистов двое — Николай Второй и Адольф Гитлер. Причем, по Граевскому, русского царя жиды и большевики принесли в ритуальную жертву, за что Гитлер им беззаветно мстил… Свастика же, которую фюрер героически нес в порабощенную Россию, не что иное, как православный крест, скрючившийся от боли за русский народ. Во как.

— То есть знакомство в тюрьме двух мучеников за идею… Неплохо. Что Трефилов говорит?

— Трефилов на проводе, — раздался в динамике голос секретаря.

— Тащ полковник, — растекся по кабинету вальяжный нагловатый голос, — как обещал, Баязитов у нас. Вернее, не у нас, в реанимацию отправили. Он без сознания, что-то серьезное с рукой.

— Главное, голову его сохрани, — довольно засмеялся Стыров, — чтобы было, что отрубать!

Вроде все выходит, как надо, тьфу-тьфу! Скинхед Баязитов обречен на показательный процесс, а он, Стыров, на очередную награду.

— Да нет, — оборвал полковник сам себя, — не за награду радею, за Россию. Хотя награда тоже не помешает.

Выпроводив подчиненного, он подошел к шкафу, занимающему глубокую и широкую нишу в стене, открыл. Любовно погладил пальцами парадный мундир со сверкающей колодкой орденов и медалей. Жалко, надевать такую красоту редко приходится… Про последний орден, только что, месяц назад, полученный, даже мало кто и знает. А уж тем более единицам, только самому высшему руководству, ведомо — за что. Скажи какому-нибудь гнилому правозащитнику или дерьмократу, что награжден за «празднование» дня рождения Гитлера…

Стыров довольно осклабился. Что орала «свободная пресса»? В России Пушкина празднуют день рождения Гитлера? Ублюдки. Конечно, празднуют, и дальше будут, потому что как там говорил классик? Если не можешь предотвратить, надо возглавить.

Стране просто позарез требовался новый закон, а Госдума, как всегда, жевала сопли. Дожевалась.

Как поперли, начиная с февраля, массовые скиновские акции, как заколбасило честных граждан от ужаса и отвращения! Конечно, основной удар, как и планировалось, пришелся на Москву, чтоб депутаты, отправляясь за парным мяском на рынок или отпуская своих деток на прогулку, тряслись от страха: как бы чего не вышло! Не все ведь уродились с истинно арийскими рожами!

Девятого февраля — два нападения, на иранца и китайца. Одиннадцатого — еще два, на турка и конголезца. Шестнадцатого, когда в Москве массово мочили азербайджанцев, в Питере вообще произошел настоящий погром. Проспект Просвещения после этого выглядел, будто Мамай прошелся: разбитые витрины, перевернутые автомобили, разрушенные киоски, рекламные щиты со свернутыми шеями. Они тогда чуть-чуть не рассчитали: планировалось вывести на улицы человек сто, а вышло — вот он, стадный инстинкт! — почти двести.

Стыров, наблюдая за погромщиками из окон служебной квартиры, честно говоря, даже немного сдрейфил: уж больно силен оказался размах. Пришлось привлечь милицию и самому для себя сделать вывод: в таком сложном вопросе, как национальный, мелочей не бывает. Запланировали сто погромщиков, значит, остальных следовало отсечь на дальних подступах. Тогда бы, полковник усмехнулся, обошлось без материального ущерба отделу. Их рабочую скромную «девятку», припаркованную на углу Просвещения и Энгельса тоже поставили на голову, окна выбили, да еще попрыгали на ней так, что стойки повело…

Питер в акциях больше не задействовали. Не планировалось. Около тридцати погромщиков вкусили прелести милицейского изолятора, а потом разошлись по своим бандам, рассказывать о пережитом в ментовке кошмаре. Зато Москва содрогалась от ужаса чуть ли не ежедневно.

Пятого, шестого, седьмого, девятого марта мочили сенегальцев, азербайджанцев, индусов, корейцев.

Депутаты наконец возбудились и потребовали от милиции пресечь беспредел. И целых десять дней было тихо. Менты рапортовали об успехах, народные избранники надували щеки, но закон даже в повестку дня не включили! И с девятнадцатого марта все началось сначала. А что делать?

Красивой акцией был «митинг» скинов на крышах. Бритоголовые появились сразу на восьми домах у «Сокола», с развернутыми паучьими флагам и мегафонами. Что они кричали, бог мой! Видно, сами боялись. Все-таки крыши пятиэтажек — не земля, в подворотню не юркнешь. Закончилось «представление» крушением телевизионных антенн, чтоб не повадно было смотреть по ящику на негритянские и иные неарийские рожи.

Депутаты устроили обсуждение во фракциях. Вместо того чтобы…

Видит Бог, они не хотели подключать регионы, но ведь пришлось же!

Москва — Ростов-на-Дону, Москва — Самара, Москва — Нижний Новгород, — Москва — Краснодар, Москва — Екатеринбург, Кострома, Воронеж, Мурманск, Архангельск, Киров, Пермь, Ставрополь…

Акции стали парными и оттого еще более устрашающими. Скины подходили к дню рождения фюрера с набором несомненных побед! Список избиений и погромов дополнили несколько убийств.

За неделю до «праздника» на праведный бой с расизмом и фашизмом одномоментно выступила дотоле стыдливо молчащая пресса. То, что происходило в газетах, на радио и телевидении можно было определить коротко: массовая истерия, в результате которой день рождения бесноватого Адольфа был отпразднован с неимоверной пышностью: на улицы столицы вывели двадцать тысяч вооруженных милиционеров!

Депутаты наконец-то проснулись и приняли необходимый закон в первом чтении.

А полковник Стыров получил вот этот заслуженный орден.

И что?

Да ничего. Теперь закон дорабатывали. Переиначивали, дополняли, устроили чуть ли не всенародное обсуждение…

Потому и требовалось продолжение. Потому и придумывались новые, еще более изощренные акции.

Демократия, твою мать! Какая, к черту, демократия в России? Железный кулак и общее «смирно!», только так и можно вести дела в этой стране…

* * *

Ваня пытается заслонить рукой глаза, отгородиться от этого светового потока, который уже почти подхватил его тело, вовлекая в душную слепящую воронку, и сейчас, наверное, унесет неизвестно куда, в жуть неизвестности, из этого привычного подвала, от плачущего голоса матери, мокрого ласкового носа Бимки.

Руки не слушаются. Вернее, одна, левая, еще как-то шевелится, натыкаясь вялыми пальцами на какой-то холодный металл округлой формы, но не может двинуться с места, будто привязанная, а вторая, правая, не подчиняется вовсе. Словно не ей дает Ваня команду прикрыть страдающие от солнца глаза. Свет же становится совершенно нестерпимым, и Ваня решает просто повернуться набок. Тогда голова уткнется в засаленный диванный валик и хотя бы один глаз будет спрятан от этого непонятного смертоносного света.

Неловкая попытка, еще одна, и Ваня с ужасом обнаруживает, что его грудь кто-то или что-то удерживает, не давая сделать ни единого движения.

Надо открыть глаза… Надо… Надо…

— Мама, — шепчет Ваня, — ты здесь?

Никто не отвечает. Конечно, он же сам ее выгнал. К Катюшке. Только что. Значит, он снова один.

Ресницы словно бы кто-то смазал клеем. Да так густо! И еще этот дикий, нестерпимый свет! Так хочется открыть глаза! Ваня старается, морща лицо и стискивая зубы, по вискам горячо и щекотно льется пот. Или слезы? Слезы… Они подтапливают клей на ресницах, позволяя глазам приоткрыться на крошечную толику. Еще чуть-чуть. Еще…

Что это? Над головой — огромный слепящий шар, это от него исходит странный опасный свет. Откуда этот шар в подвале?

Немного привыкнув к свету, Ваня делает вторую попытку. Солнца и вспышки, поплясав, устаканиваются, превращаясь в белый потолок, в центре которого на никелированных кронштейнах висит огромный круглый светильник. Сколько в нем лампочек? Миллион? И все горят… По сторонам — белые, облитые кафелем стены. Слева торчит какой-то металлический журавль с двумя пластиковыми пакетами в круглых пазах. В одной емкости что-то красное, в другой — желтое. Длинная шея журавля тянется прямехонько к Ване, его острый клюв уткнулся конкретно в руку, сама же рука пристегнута каким-то ремнем к металлической трубе.

Что это? Где он? Как он тут оказался? Он же только что был в подвале с матерью и Бимкой…

Ваня зажмуривает глаза в надежде отогнать нечаянный кошмар. Открывает. Светильник, кафель, капельница. Точно! Этот журавль называется капельница! Значит, он в больнице?

Пробует приподняться и обнаруживает, что поперек груди, прямо поверх тонкой простыни, надежно прижав тело к жесткой кровати, тянется прочная широкая перепонка. То ли резиновая, то ли брезентовая. Таким же ремнем прижата левая рука.

Его привязали? Зачем? За что?

Он скашивает глаза вправо, пытаясь разглядеть путы на правой руке. Однако там брезентовое кольцо мирно болтается на штанге, ничего не удерживая. То есть правая рука свободна? Она просто болит, ведь черный саданул ее ножом. Потому и не хочет слушаться! Сейчас он заставит ее действовать, чтобы хотя бы вытереть жутко саднящие от света и слез глаза.

Странно, ни пальцы, ни кисть не чувствуются вовсе. И локоть. Левый — вот он, костяшка упирается во влажный металл. А правый?

Ваня медленно ползет глазами по линии плеча, автоматически отмечая его странную пухлость. Там где должен быть локоть, взгляд обрывается, потому что заканчивается выпуклость. А дальше — ровная гладкая пустота. Простыня есть, а под простыней — ничего.

Как это? А где рука? Или ее запаковали, прижав кисть к плечу? Потому оно и кажется таким пухлым? Но ведь так предплечье затечет! Конечно, уже затекло! Вот они, пальцы, Ваня чувствует, намертво прибинтованы к самой ключице! Им тесно и плохо, потому что нет тока крови. И сто миллиардов острых иголок тут же начинают терзать несчастную кисть, особенной горячей болью отзываясь в ногтях.

Кто его так? Зачем?

Ваня дергается, пытаясь ослабить повязку и освободить страшно саднящую руку, делает резкое движение плечами, встряхивает головой и — с разбегу, лицом вниз, врезается в блестящее зеркало льда. Лед трещит, крошится, голова ввинчивается в темную, мутную воду, увлекая за собой тяжелое непослушное тело. Темнота. Тишина.

* * *

Следователь городской прокуратуры Петр Максимович Зорькин ехал в гости. Даже не столько в гости, сколько по делу. Хотя к однокласснику Лене Рогову он с удовольствием бы заехал просто так. Увы, «просто так» в последние годы получалось все реже. Да чего там греха таить, совсем редко! Когда они последний раз виделись? На тридцатилетии окончания школы? Ну да, два года назад. А раньше ведь дружили — не разлей вода! И в классе, где сидели за одной партой, и в студенчестве, да и потом, лет, кажется, до тридцати пяти.

Встречались семьями, выезжали на природу. Ленька всерьез занимался наукой, Петр считался одним из самых удачливых следаков, им было и чем похвастаться, и о чем поспорить. А в середине девяностых разбежались. Разошлись в политических взглядах. Зорькин не мог примириться с развалом СССР, а Рогов, наоборот, это дело приветствовал. Петр запил от боли и гнева, не в силах выносить чудовищные метаморфозы, происходящие с органами, в которых служил, а Леонид уехал за границу, чего-то там преподавать. Потом, когда вновь встретились, оказалось, что трещина меж ними расползлась и разверзлась, превратившись в непроходимую пропасть.

Рогов вырос в признанного ученого, профессора, членкора всяческих импортных академий, а Зорькин, увы, так и застрял на следственной работе, никуда не выдвинувшись. Молодые, взращенные им коллеги давно уже позанимали высокие кабинеты, а Петр Максимович прозябал в майорском чине, без всякой надежды на повышение, по-прежнему попивал, хоть и не так ретиво — сердчишко пошаливало, — и ругал почем зря продажную власть.

Никаких громких дел ему давно не поручали, так, разную ерунду, и то, что сейчас вдруг отдали расследование убийства азербайджанской девочки, представлялось, с одной стороны, невероятным везением: не могут сами справиться, гады, не хотят мараться в грязи! С другой же стороны, везение представлялось вполне читаемой подставой. Ситуация наипростейшая, убийца вот он, лежит в больнице, на блюдечке с голубой каемочкой, свидетели — вся банда этих бритоголовых сволочей. Довести до суда — раз плюнуть. Суд в таком деле — это и общение с прессой, и внимание руководства, то есть какое-никакое, но признание. И все это — ему? С чего?

Опытным носом следака Зорькин чуял подвох, но в чем именно он заключался — сообразить никак не мог, потому и решил подойти к расследованию во всеоружии. Лучшего же консультанта, чем старинный друг Леня Рогов, и придумать было сложно — профессор много лет занимался изучением молодежных движений. Вот и пилил Петр Максимович в свой законный выходной на противоположный от родной Гражданки конец города — в Купчино.

— Коньячку? Водочки? — встретил его накрытым столом старый друг.

— Потом, — отказался Зорькин. — Мне голова ясная нужна — я же по делу.

— Скинхеды, Петя, это не дело, — грустно ухмыльнулся Рогов. — Это болезнь от безделья.

— Вот и просвети. А то я, кроме того, что они головы бреют и драки устраивают, ничего про них не знаю.

— Тебя скины в принципе интересуют, ну, там, история, традиции, или нынешняя ситуация в России?

— На кой хрен мне исторические экскурсы? Я же не диссертацию писать собираюсь.

— Правильно мыслишь. Те, первые скинхеды, с которых все началось, и наши, нынешние, — это земля и небо.

— Даже так?

— Конечно. У нас и тут — собственная гордость.

В следующий час из индивидуальной лекции доктора наук Рогова следователь Зорькин узнал массу любопытного и совершенно для себя нового. Не в полной мере доверяя диктофону, прихваченному с работы Петр Максимович делал быстрые пометки на бумаге, уточняя услышанное.

Оказалось — вот те на! — что самые первые скинхеды, появившиеся в Англии в конце шестидесятых годов прошлого века, были полными антиподами нынешним — расистам, фашистам и антисемитам. «Пиво, девки, драки! Скины вне политики! Засуньте ее себе в задницу!»

Увы, политика, вылезшая именно из вышеозначенных частей тела наружу, поделила скинов на «коричневых» — скинов-неонацистов, которых по-другому называют еще бонхедами, то есть башка — бильярдный шар, «красных» — скинов-коммунистов, или «редскинов», приверженцев, что характерно, не Ленина, а Че Гевары, и скинов-антифашистов, иначе говоря, «рашскинов». Последние хоть и солидарны с «красными» в плане антифашизма и антирасизма, но категорически против коммунизма. Потому и назвали себя — RASH — аббревиатура из трех слов: «Red and Anarchist Skinheads».

— Хочешь сказать, что все нынешние бритоголовые встроены в политику? — насторожился Зорькин, кажется, начиная смутно понимать, почему дело поручено именно ему.

— Почти, — кивнул Рогов. — Если скинхед вне политики, то это уже модник.

— Кто?

— Модник. Тот, кто примкнул к движению, подражая внешним атрибутам — бритая голова, тяжелые ботинки, свастика на руке. В последнее время, кстати, их становится все больше, то есть скинхедом быть модно! Понимаешь? В нашей стране модно быть фашистом! Чушь, дикость, но это так! Лет десять назад когда эта тенденция только-только начала проявляться, я был в составе группы ученых, которые написали аналитическую записку в правительство об опасности скин-движений. Реакция была весьма своеобразной: у нас появились скинпеды.

— А это еще кто? Педики, что ли?

— Именно. Скинов, осужденных за хулиганство, стали определять в камеры к кавказцам. Специально. Чтоб покруче наказать. Ну а кавказцы их попросту «опускали». Вот и представь, вышли пацаны после года-двух тюрьмы и начали сбиваться в стаи. Уже по принципу сексуальной ориентации. И конечно, делом чести стало мочить своих обидчиков.

— То есть…

— Вот именно!

К дикому удивлению Зорькина, оказалось, что у скинов имеется не только отличительный стандарт внешнего вида, но и своя музыка, свои печатные издания.

— У нас их много, что ли? — ошарашенно поинтересовался следователь. — Если и музыка, и пресса…

— Около ста тысяч — это много или мало? — вопросом на вопрос ответил Рогов. — Два года назад генеральный прокурор официально сообщил, что их — пятьдесят тысяч, а правозащитники утверждают, что сегодня — сто. Как минимум. И это всего за два года!

— Москва? — с тоскливой надеждой поинтересовался Петр Максимович. — Там в основном?

— Увы, Петюня, больше всего бритоголовых у нас, в Питере, причем самых махровых, «коричневых»…

— Да нет, ты что-то путаешь, — отмахнулся Зорькин. Верить в озвученную другом информацию совершенно не хотелось. — У нас даже когда дела по дракам бывают… или помнишь, сколько раз на иностранцев нападали, официально извещалось, что это — обычное хулиганство и никакого отношения к межнациональным конфликтам не имеет. Дети же. Родители на работе все время, ни комсомола, ни пионерии, спортшколы позакрывали, куда податься? Вот и хулиганят. Сам говоришь, быть скином — модно. Придуриваются. Вспомни, мы в детстве тоже стенка на стенку ходили, класс на класс. Двор на двор. Даже район на район, бывало. Штаны с бахромой носили, волосы до плеч, как Битлы. Вот и эти — так же.

— Не спорю, — пожал плечами Рогов. — Только мода, заметь, не на пустом месте вырастает. Должны быть носители, те, кто подскажет, почему голову надо брить, зачем в носке ботинка металл. Сам знаешь, если на сцене висит ружье, оно должно выстрелить. Так и тут. Раз пацан надел специальную обувь для драки, он непременно пустит ее в ход. Хотя бы для того, чтоб опробовать. И рядом обязательно окажется тот, кто подскажет, на ком именно. Кстати, помнишь, может быть, из истории: большинство черносотенцев были выходцами с рабочих окраин. У нас сейчас — та же история: больше всего скинов вырастает в спальных районах, в плохо обеспеченных или неполных семьях. Я тебе одну цифру приведу, сам все поймешь: в России, по последним данным, двенадцать процентов населения поддерживают фашизм, а пятьдесят процентов считают, что фашизму создан режим максимального благоприятствования. По крайней мере, милиция это дело весьма поощряет.

— Не бреши! — грубо оборвал друга Зорькин. — Это ты там в своих заграницах понахватался? Я к тебе как к другу, как к специалисту пришел, чтоб вопрос прояснить. А ты мне американскую лапшу на уши вешаешь?

— Не хочешь — не слушай, — пожал плечами приятель. — Но насколько я помню, то убийство, которое ты расследуешь, именно на национальной почве?

— И что? — Зорькин разозлился. — Но это — единичный случай в городе, потому и поручили мне!

— Как самому опытному? — хохотнул Рогов.

— Наоборот, — Зорькин сник, — если бы у дела был политический окрас, хрен бы мне его доверили. Сформировали бы следственную группу, шеф бы взял под свой контроль. А так… Модники, как ты говоришь. Куртки, свастики, подтяжки. Пива нажрутся, а энергию куда девать?

— То есть, ты считаешь, в скинах нет ничего опасного?

— Да я сам сегодня заявление нашего пресс-центра читал. Все это происки твоих западных друзей. Роетесь, ищите, как бы побольнее Россию ужалить. Вот и нашли! Типа, русские Гитлеру голову свернули, а мы теперь всему миру докажем, что у них своих гитлеров полно! Эх, Леня, ты-то чего? Русский же! Сколько ж можно гной изливать? Неужели за державу не обидно?

— Обидно, Зорькин, до кровавых соплей обидно! И не за то, заметь, что эти отморозки по улицам гуляют, а за то, что безнаказанно гуляют! Погромы, избиения, убийства… Когда ж наконец вы головы из песка вытащите и поймете, что это не просто подростковые игры? Это самый настоящий фашизм! Причем поощряемый!

— Кем? — набычился Зорькин.

— А это я у тебя, как представителя прокуратуры, спросить хочу. Есть статистика, вполне официальная которая показывает, что милиция сознательно отказывает в возбуждении уголовных дел, если вопрос касается конфликта на национальной почве.

— По-твоему, если русский в бубен китайцу дал, это фашизм. А если русский русскому — обычное хулиганство? Хороша логика! Нет, дорогой мой, уголовный закон для всех один, и для негров, и для евреев.

— Вот-вот. И я про то же. Потому скины и растут, как грибы после дождичка. Я тебе больше скажу, их сознательно взращивают!

— Зачем? — ехидно осведомился Зорькин. — Что-то вы, господин академик, совсем запутались. То говорите, что дела не возбуждают, потому что не хотят официально подтверждать существование скинов, а то — специально взращивают.

— Одно другому не мешает, господин следователь, — в тон ответил Рогов. — Неорганизованные скины, как чирей, неизвестно где выскочить могут, потому их и быть не должно. А специально выращенные — совсем другое. Это ж готовые боевые отряды! На них, при желании, все что угодно свалить можно! От поджогов до массовых бесчинств, и примеры уже есть. Вспомни нападение на лагерь таджикских беженцев, когда грудного ребенка убили.

— Ты что, вообще охренел? — раздраженно уставился на него Зорькин. — Кто будет специально фашистов растить? В нашей стране? Твою мать! — Он зло выругался. — Вот из-за таких, как ты, нас и гнобят все, кому не лень. Сначала свою заразу к нам принесли, а потом нас же заразными объявили!

— Знаешь что, Петруша, давай-ка мы с тобой на сегодня эту дискуссию закроем, — миролюбиво попросил хозяин. — Я тебе кое-какую литературу подобрал проглядишь на досуге, если захочешь, конечно. А сейчас, может, лучше по сто грамм за встречу?

— Не хочу. — Петр Максимович вышел коридор и стал одеваться. — Хоть ты мне и одноклассник, Леня, но пить с тобой я не буду. Понимаешь, в отличие от таких, как ты, которые Западу яйца лижут, я Родину свою люблю.

— Как скажешь, — не стал настаивать Рогов. — Я на тебя даже не обижаюсь и, если еще поговорить захочешь, милости прошу. А ты захочешь, Петр, точно захочешь.

— Никогда! — гордо ответил Зорькин, открывая дверь.

Однако пластиковую папочку, приготовленную одноклассником, прихватил. Привычка — вторая натура. Когда настоящий следователь от дополнительной информации отказывался?

* * *

— Гражданин следователь, ну, пожалуйста, — Валентина собирает платком щипучие слезы, — разрешите мне побыть с ним… Ну, хотя в тот момент, когда он очнется…

Платок почти не впитывает влагу. Тряпочка мокра и жалка. Она, как комковатая манная каша, елозит по лицу, оставляя липкие следы, которые тут же стягиваются пересоленой горькой коркой. Следователь Зорькин брезгливо протягивает женщине несколько салфеток, горкой лежащих на краю стола.

— Спасибо… — Валентина стеснительно высмаркивается. — Он же совсем мальчик! Очнется — больница, руки нет… как же… я — мать! Я должна быть рядом!

— Раньше надо было быть рядом, — сквозь зубы, зло и тоскливо цедит следователь. — Когда сын в скинхеды записался! Когда он людей убивал!

— Да нет же! Это ошибка! Он не мог! Очнется — все сам расскажет… А скинхеды… Я никогда от него ничего такого не слышала. Когда ему? С утра в институте. Потом сестренку из школы забирает. К занятиям готовится. Да он и не ходил никуда! Я бы знала…

— Все так говорят. Распустили деток, вот они и творят что хотят. Дружки-то его все в один голос показывают, что это — он.

— Не может быть! — Валентина зажимает руками уши, стараясь не допустить до сознания только что произнесенные следователем слова. — Нет! Он уже и так наказан. В семнадцать лет без руки… Инвалид. Как он учиться будет? Как работать? И замуж за него никто не пойдет.

— В ближайшие лет двадцать ни учиться, ни жениться ему не грозит… — Зорькин мрачно ухмыляется. — Преднамеренное убийство на национальной почве, совершенное группой лиц по предварительному сговору…

— Нет, — трясет головой Валентина, — нет! Это не он! Вот увидите! Пустите меня к нему, пожалуйста! Он все расскажет, как было. Правду!

— Правду? — Следователь изучающе смотрит на зареванную блеклую тетку невнятного возраста. — Лучше скажите мне, откуда у него, молодого парня, пионера, комсомольца, такая ненависть к людям другой национальности?

— Он не был пионером и комсомольцем, — растерянно шмыгает носом Валентина.

— Какая разница? В школе-то учился!

— Учился, да, — соглашается женщина. — Только тогда уже все это отменили…

— Вот именно! Отменить отменили, а взамен ничего не создали. Вот они и рванули в подворотни да в банды.

— Кто — в банды? — Валентина снова пугается. Само сочетание ее сына со страшным словом «банда» кажется невероятным, невозможным.

— Кто-кто! Сынок ваш. И ему подобные! Вся конура, где они собирались, свастикой изрисована. «Майн кампф» с закладками. Изучали, твою мать! — Следователь зло сплевывает. — Головы бритые. Вы у своего спрашивали, зачем он голову обрил?

— Он не обрил, у него просто стрижка короткая.

— Вот-вот, для маскировки. Типа, я не скинхед, просто так стригусь. А ботинки? Специальные, с металлическими вставками, чтоб людей убивать… Пнул один раз — и все! Дорогие, между прочим, ботинки! Откуда у него? Что ж вы, мамаша, не поинтересовались, зачем сыночку такие? Некогда было? Деньги сунули, чтоб отстал и жить не мешал, а что купил — не посмотрели даже! А он вместо обуви орудие убийства приобрел! Девчонку-то они ботинками забили! И отца ее тоже.

— Я не давала денег… — Валентина снова промокает лицо, потому что из-за слез почти не видно выражения лица этого ужасного следователя, в руках которого судьба ее Ванечки. — Он сам на ботинки заработал. И на куртку. И я даже не знаю, сколько все это стоит…

— Вот-вот. И на куртку. Непростая курточка-то, «бомбер»!

— Что? — Это слово женщина слышит впервые.

— «Бомбер», летчицкая куртка, специальная. Не обращали внимания, мамаша, что у сыночка на куртке воротника нет? Не боялись, что ребеночек горлышко застудит?

— Так тепло пока…

— Тьфу ты! — Зорькин злится на тупость и непонятливость этой раскисшей от слез и соплей мамаши. — При чем тут погода? Воротника у них нет по другой причине: униформа! Чтоб в драке не за что ухватиться было. Все для драки! Все! «Бомбер», между прочим, удар ножа выдерживает! Настоящий, конечно, не такой, как у вашего. И штаны у них черные. Чтоб кровь не видно было!

— Кровь? А у моего Ванечки джинсы голубые, светлые такие… — Валентина радостно торопится, даже забывает про слезы, словно цвет сыновних брюк и есть то самое, что, безусловно, доказывает его невиновность. — Он вообще у меня, знаете, какой аккуратный! Сам все стирал. И гладил. Каждый день!

— Вот-вот, — устало кивает следователь. — Светло-голубые. Принадлежность к белой расе. И шнурки поэтому же белые.

— Черные…

— Что — черные?

— Шнурки черные, длинные такие.

— Ну? А я про что говорю? Теперь свободно может на белые менять Это у них знак такой: раз белые шнурки — значит участвовал в убийстве. Уроды! Что ж вы, мамаша, не спросили, зачем он на руке татуировку сделал?

— Какую татуировку? — Валентина снова оживляется: никакой татуировки у ее сына не было, значит этот пожилой седой мужчина снова что-то путает, и все, что он говорит, не о Ванечке!

— Такую! Цифры «88». Не видели, что ли? 88 означает «Хайль, Гитлер!», приветствие фашистское.

— Как это? — мертвеет женщина.

— Да так. Буква «аш», с которой оба этих слова начинаются, восьмая по счету в алфавите. Вот и выходит: 88 — это замаскированное «Хайль, Гитлер!».

— Да не было у него никакой татуировки!

— Не было? А это? — И Зорькин швыряет через стол цветное фото.

Валентина берет дрожащими пальцами тонкий глянцевый прямоугольник.

На оцинкованной поверхности стола — окровавленный обрубок руки, страшный, почерневший, в багровых пятнах и лиловых кровоподтеках. Посиневшие ногти, с черной окантовкой то ли грязи, то ли запекшейся крови, торчат бугристыми пуговицами… Жуткая мертвая конечность, которая никогда уже не будет служить своему владельцу… Выше запястья, ближе к отсутствующему локтю, четко видны две черные восьмерки.

Что это? Зачем ей показывают этот ужас?

— Не узнаете? — прищуривается следователь, наблюдая за гримасой отвращения и страха, перекосившей женское лицо. — А это, между прочим, вашего сыночка рука. Ну, та самая, которую отрезали.

Раздается странное бульканье, словно в начавшийся крик плеснули воды, затушив звук. Женщина боком заваливается на стол. Косыми крыльями испуганных птиц слетают на пол какие-то бумаги. Последним, отдельно от всех, будто сознавая степень своей исключительной важности, планирует страшное глянцевое фото.

* * *

Дорога от прокуратуры до метро уныла и мрачна. И лица людей такие же. Будто сумерки с неба осели на них серой пылью, загасив и блеск в глазах, и улыбки. Неприветливый стылый город. Огромный и чужой. Что она тут делает? Зачем? Не уехала бы тогда, сто лет назад, из родной деревни, ничего бы этого и не случилось. Вышла бы замуж за Сашку Тарасова, работала бы учительницей в школе, и детки были бы рядом. И никаких скинхедов, никаких убийств. Откуда в архангельской глубинке скинхеды? Там и слова-то такого никто не слыхал…

И так сильно, так остро и болезненно вдруг захотелось оказаться дома, в деревне, так мучительно ярко представилась несостоявшаяся счастливая жизнь, что Валентина заплакала…

В большой поморской деревне Карежма, что на берегу Северной Двины, Валя Ватрушева безоговорочно признавалась первой ученицей. А также первой красавицей. Светловолосая, синеглазая, статная, пышногрудая, она побеждала во всех районных олимпиадах по физике, химии и математике. Ее любили фотографировать для районной газеты и однажды поместили большой портрет, чуть ли не во всю первую страницу областной молодежки. Это случилось, когда ее конкурсная работа по химии заняла первое место на областной олимпиаде. Той весной Валю отправили в Ленинград представлять всю Архангельскую область на Всесоюзном слете юных химиков.

Увы, там Валюше успех не сопутствовал: сельская подготовка изрядно проигрывала элитным столичным спецшколам, — но юную северянку это совершенно не огорчило. Наоборот. Удачно вылетев с первого тура олимпиады, она получила в полное распоряжение целую неделю свободного времени, которую и провела на ленинградских улицах, с распахнутым от восторга глазами и открытым от удивления ртом. Даже ни в один музей не зашла — все оставила на потом, когда вдоволь налюбуется домами, мостами, памятниками. Несколько раз подходила к Эрмитажу, намереваясь встать в очередь за билетом, да так и забывала и про очередь, и про билет, завороженная панорамой Петропавловки и мощью Ростральных колонн на Стрелке Васильевского острова. Не смея отвести взгляд от чудесных видений, все время боясь, что эти сказочные картины окажутся миражом, спотыкалась о поребрики Дворцового моста, торопясь на другую сторону Невы. Гладила шершавый гранит парапета, спускалась по черно-синей брусчатке к серебряной воде, выписывала восьмерки вкруг Ростральных махин, с замиранием отгадывая, кто же по ночам зажигает огонь в остроносых лодках, прилепленных, как гнезда здоровенных птиц, к гладким красным стволам. Перелетала по мосту Строителей на Петроградскую сторону и долго-долго, целую вечность, брела по набережной, крутя головой до ломоты в шее, пока не утыкалась в разверстые зевы крепостных рвов.

Она и не знала, что наяву, а не по телевизору или в кино города могут быть такими красивыми. И не догадывалась, что в улицы, дома, мосты и площади можно влюбиться, как в человека, безудержно, безоглядно и — навсегда. А произошло именно это.

Нельзя сказать, что родную Карежму Валя не любила. Наоборот. Ясными синими зимами у нее перехватывало горло, когда на голубом снегу вдруг вспыхивали оранжевые радуги приветливого солнца, — и тогда хотелось кричать во весь голос от радости, вдруг заполнявшей легкие. По весне она отогревала в пушистых кроличьих варежках такие же пуховые почечки вербы и снова обмирала от предчувствия близкого тепла, шелкового разнотравья, стеклянных колокольчиков ландышей, спелый острый запах которых сводил сладкой ломотой скулы.

Во время ледохода Валюша часами могла стоять на солнечном речном откосе, усыпанном егозливыми веснушками мать-и-мачехи, наблюдая, как кружатся в величавом танце перламутровые льдины. Они медленно сходились от черной кромки берегов к центру, плавно поднимая отороченные радугами белоснежные кринолины, а когда вновь расходились к берегам, в освобожденном пространстве воды расцветали огромные синие незабудки.

Любила Валя и парные летние ночи, звонкие от комариного пения, таинственные от вздохов, шепота и легкого смеха. Ей нравились простецкие деревенские игры, которые в Карежме не менялись веками. Бабуся рассказывала, как волновалась в девичестве, ожидая, что сероглазый Алеха, Валюшин нынешний дед, выберет ее из длинной вереницы пар, сплетшихся в весенний луговой «ручеек». И точно так же, как бабуся, сама Валюша ждала прикосновения к своей горячей ладони шершавых пальцев Сашки Тарасова и, потупив голову, с пылающими щеками, шла за ним, пригибаясь под скрещеньем рук сверстников. Иногда Сашка промахивался и уводил Валюту дальше за «ручеек», прямо в ольховую поросль, где немедленно присасывался как ненасытная пиявка к сухим от стеснения девичьим губам. Сашка был на два года старше и всему научился раньше Валюши.

К восьмому классу невинный «ручеек» сменился давно ожидаемой вполне взрослой «бутылочкой», после которой к утру опухали покусанные губы и немилосердно чесались груди, разбухающие от цепких захватов сильных Сашкиных ладоней и его жадного лапанья. Дома Валюша долго ворочалась на постели, зарываясь под подушку от уже проснувшегося солнца, не понимая, отчего так сладко и требовательно ноет тело, сама сжимала руками собственную упругую грудь, повторяя Сашкины движения и заново переживая острое томление в потайном низу живота.

И все же, принимая и ощущая совершенно своей эту привычную деревенскую жизнь, Валюша только самой себе и могла признаться, что главным ее желанием, стремлением, мечтой, сильной и страстной, жарче, чем желание, чтобы в «бутылочке» игривое горлышко повернулось именно к ней, когда стекляшку раскручивал Сашка, было одно — уехать из Карежмы в большой город. К тому же осенью, когда Валя пошла в девятый, Сашку забрали в армию и отправили служить за тридевять земель, аж в ГДР, откуда никакой отпуск солдатам не полагался. Типа, заграница сама по себе — уже отпуск.

С отъездом Сашки привязанность Валюши к родной деревне изрядно ослабла. Уроки она делала быстро, с помощью родителям по хозяйству тоже справлялась споро, а дальше? По всем деревенским правилам она считалась неприкосновенной, потому что ждала солдата, и никто из парней к ней даже подходил. С посиделок уходила рано. В «бутылочку» не играла: невеста солдата не может целоваться направо и налево. Короче скука и маета. Тогда-то и появились, набирая силу день ото дня, мечты уехать из Карежмы насовсем. Туда, где много широких улиц (не одна, как у них в деревне), огни, музыка, концерты столичных артистов.

Конечно, поначалу мечтался Архангельск. Она не боялась, что не поступит. Ее победы на олимпиадах уже обеспечили ей место в областном пединституте.

Сашка писал часто, восторженно повествуя о загранице, где в магазинах не только мильон видов колбасы и сыра, но даже приправ для супа столько, что можно без мяса или курицы на простой воде сварить шикарную похлебку.

Валя исправно отвечала, рассказывая о немудреных деревенских новостях и о своей тоске по далекому любимому. Тоска не то чтоб на самом деле ела ее поедом, но солдатская невеста обязана была писать именно такие письма, вот и писала. «Жди меня, — писал Сашка. — Я тебя целкой оставил, такой и в ЗАГС поведу».

В их последнюю ночь, когда угомонилась и заснула вся гулеванившая на проводах Карежма, Сашка, как и положено, потащил Валюшу на сеновал. Зареванная и несчастная, уверовавшая в то, что провожает любимого чуть ли не на войну, девушка готова была на все, тем более что в деревне такое прощание с солдатом за грех не считалось, наоборот, свидетельствовало о том, что молодые скрепили свой союз до свадьбы, которая состоится сразу же после демобилизации.

Хитрый полупьяный Сашка, однако, доведя и себя, и невесту до полного исступления, вдруг отвалился с раздетой донага подружки и сказал:

— Нет. Если я тебя сейчас распечатаю, так и любому дорога открыта. И не докажешь, что честной была. А так — приеду, проверю. Не обманешь!

Конечно, даже подружки Валюшиным рассказам не поверили, совместно решив, что Ватрушева просто набивает себе цену, но она ничего никому и доказывать не собиралась. Не случилось — не надо. Однако в самой глубине сердца на Сашку таилась обида: не доверяет! К тому же девчонки рассказывали об ЭТОМ такое! А ей даже на словах поделиться было нечем…

На исходе второго года солдатской службы, когда Валюша заканчивала десятый, Тарасов вдруг перестал писать. Сначала это не особо беспокоило, экзамены на носу, какая тут любовь? А потом от Сашкиной матери прозналось, что солдат решил остаться прапорщиком и вроде спутался там с дочкой какого-то офицера, на которой собирается жениться. Дело было в начале июня, как раз перед выпускным сочинением, поэтому Валюша чуток поплакала, да и успокоилась. Свою жизнь в Ленинграде с Сашкой Тарасовым она представить ну никак не могла!

А Ленинград в то время занимал уже все ее помыслы. Никому-никому, ни матери, ни бабусе, ни подружкам, ни учителям, не говорила Валюша об этой своей мечте. Знала: засмеют. А если еще и не поступит, то презрительное прозвище «ленинградка» приклеится к ней навсегда. Народ в Карежме жил не злой, но памятливый, и к тем, кто вдруг возмечтал прыгнуть выше головы, относился с подозрительной насмешкой. Учеба в Ленинграде, по мнению карежминцев, представлялась именно прыжком выше головы, то есть несомненной дурью. Никто и никогда из сельчан дальше областного центра не забирался.

Поэтому Валюша выработала хитромудрый план: в Архангельск она, конечно, поедет, но задерживаться не станет, чего там ловить, если и так все понятно: ее примут в пединститут без экзаменов. А из области рванет в Ленинград. Как раз успеет к вступительным в Технологический институт. Ей, золотой медалистке, полагался всего-то один экзамен — химия. Сдаст — тогда и скажет всем о своей победе, не сдаст — тихо вернется в Архангельск и пойдет в педвуз. Никто ничего не узнает.

Так она и сделала.

Студенческие годы, конечно, были в ее жизни самыми лучшими, потому что, кроме учебы, ни забот, ни хлопот. Бедноватыми, конечно, но какими веселыми!

Девчонки в общежитской комнате, как одна, подобрались из глубинки, деликатесами не избалованные. Родители с поездами нет-нет да и передавали что-нибудь из домашних заготовок. Валюте присылали соленую рыбу да грибы, Светланке из Кандалакши — мороженую клюкву и копченого палтуса, Тане из Новочеркасска — абрикосовое да клубничное варенье, домашнюю тушенку из курицы и невероятной вкусноты и запаха подсолнечное масло, Нине из-под Пскова — квашеную капусту, моченые помидоры и соленые огурцы. И тоже — картошку. А Гале из Белоруссии иногда доставляли и вовсе деликатес — домашнюю колбасу и копченое сало. Только Розе никаких посылок не полагалось, она была детдомовской.

Домашнее ели понемногу, растягивая удовольствие, вывешивая провизию в ниточной авоське за окно, чтоб не испортилась. Со стипендии скидывались по двадцать рублей на общий котел, по очереди дежурили по хозяйству — словом, приноровились. Четверо из шести, как и Валюша, были золотыми медалистками, двое — серебряными. Такая подобралась комната.

Первые два года они если куда и ходили, то по воскресеньям в музеи, а так — учеба, учеба и учеба. Даже золотых и серебряных знаний, полученных в сельских школах, откровенно не хватало для отличных оценок в Техноложке, получать же другие девчонки не привыкли, потому и старались не за страх, а за совесть. Это уже на третьем курсе они стали «выходить в свет» — на общежитские дискотеки да институтские вечера, завязывать мимолетные романчики, бегать на свидания и в кино. И Валюшка тоже не отставала от других! Сначала закрутила любовь с Павликом с третьего этажа, потом с Серегой со старшего курса. Впрочем, это только так называлось — любовь. Целовались да и все, даже до раздевания ни разу не дошло — парни оказались какими-то робкими, и сама Валюша сильно стеснялась: на красивое белье денег не хватало, старый же, стираный-перестираный лифчик показывать было стыдно.

А в феврале, только-только вернулась она из Карежмы, где отдыхала на зимних каникулах, пришло горе, упрятанное в почтовый конверт. Мать написала, что папа по пьяному делу пошел с мужиками на подледную рыбалку да все трое в полынью и провалились. Безвозвратно. Откуда в феврале в Северной Двине полынья? — не поверила обмеревшая до немоты Валюша, вспомнив, какой толщины лед сковывает по эту пору родную реку. А в следующих строчках и ответ нашелся: оказывается, там военные проводили какие-то учения, лед был подтоплен и покромсан, а мужики спьяну да в темноте недоглядели. «Уже всех и схоронили, — писала мать. — Тебя и тревожить не стали, все равно бы не успела…» С того дня и та малая помощь из дому, что присылали родители, вовсе иссякла. Откуда матери денег взять? На шее — двенадцатилетняя Верочка и дедуся с бабусей, у которых пенсия, как дедуся говорит, с гулькин хрен. А мать, кассирша в колхозе, много ли одна заработает?

Учитывая материальное положение Ватрушевой и отличную учебу, ее взяли на кафедру лаборанткой. На полставки. И еще двадцатку она зарабатывала, драя по очереди с Розой туалеты в кинотеатре «Балтика» у метро «Василеостровская». Денежное довольствие восстановилось в прежнем объеме, даже получалось на десятку больше, но вот времени не стало совсем. Какие там музеи! Какие прогулки по набережным! Какие свидания-поцелуи! Институт — лаборатория — метро — туалет — общага. Все! Валюша приползала домой на полусогнутых, забрасывала в рот, не видя, что-то из еды и сваливалась вмертвую до утра. Но к лету сумела даже кое-что подкопить, и когда после практики ехала в поезде домой, в хрустком, ярком полиэтиленовом пакете, что сам по себе был подарком для Верочки, гнездились любовно выбранные гостинцы для мамы, бабуси с дедусей и, конечно, младшей сестрички.

Бабуся, когда увидела Валюшку, запричитала: что с тобой, внученька? Кожа да кости, куда все делось? Голодаешь небось? А дедуся, крякнув, пристрожил: были бы кости, мясо нарастет! Наросло. За два летних месяца на парном молочке да домашней сметанке Валюша почти вошла в норму. По крайней мере, лифчик перестал болтаться на вновь налившейся груди, да и джинсы уже не сваливались.

А сегодня ей пришлось брюки Ванечкиным ремнем перетянуть: надела, собираясь в прокуратуру, а они прямо по колготкам к коленям и съехали. Катюшка засмеялась, говорит, мамочка, ты теперь как Дюймовочка: вся в одну штанину помещаешься…

* * *

Полковник Стыров был очень зол. И эту злость срочно требовалось на кого-то излить. Лучше всего — на Банщикова. Или Трефилова. Потому что это их прокол. Однако ни того, ни другого на месте не оказалось. «В поле», — сказала секретарь, имея в виду работу в городе.

— Агрономы хреновы, — ругнулся Стыров. Только что ему позвонил коллега из Москвы…

Из Москвы! И елейным голосом поздравил с полной и окончательной победой сионизма на берегах Невы.

Оказывается, в клубе студгородка на Новоизмайловском некие полудурки, именующие себя Пятым интернационалом и последователями Троцкого, проводили открытую лекцию. В разгар политических дебатов ворвалась группа бритоголовых, бойцов десять, заняли проходы, отрезая пути к отступлению, один, видно лидер, выскочил на сцену и заорал: «Кто тут жиды, выходи! Мочить будем!»

Дальше случился полный конфуз. Докладчик спокойно отхлебнул воды и сказал:

— Мы тут все евреи.

После этих слов зал, а было там человек семьдесят, поднялся, как один.

Драки не случилось, скинхеды спешно ретировались, пригрозив ухлопать всех поодиночке.

Случай сам по себе вопиющий, но главное: как в Москве узнали об этом быстрее, чем он, полковник Стыров?

Понятно, он нашелся, как отбрить заносчивого москвича, всего и сказал: «Выполняем наказ президента. У нас в Питере фашизм не пройдет!»

Коллега растерянно буркнул: «Поздравляю» — и распрощался. Но Стырову-то от этого не легче! Ладно, дождемся этих полеводов-аграриев.

Что там из аналитики на сегодня? А, Интернет. Это интересно. Поглядим, как отзываются в народных массах националистические настроения в обществе.

«Сайт настоящих скинхедов». Любопытно.

«Настоящий скинхед не является нацистом, но является патриотом. Он радеет за свою Родину не на словах, а на деле. Он не бьет прохожих на улице, он работает на благо своей Родины и не мешает работать другим, независимо от их расы. НАЙДИ РАБОТУ И ТЫ, ЕСЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ ПОМОЧЬ СВОЕЙ СТРАНЕ. УЧИСЬ! Глупый гражданин не приносит никакой пользы Родине. Не будь обузой своей стране.

ЦЕЛЬ ТВОЕЙ НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ: делай раз — УЧЕБА, делай два — РАБОТА, делай три — КРЕПКАЯ МНОГОДЕТНАЯ СЕМЬЯ».

Это еще что за новости? Это что за манифест?

«Если ты НАЦИОНАЛИСТ или хуже того — НАЦИСТ, то знай, тебя здесь не ждут и тебе здесь не рады. Тебя здесь не понимают, не понимают твоих идей о превосходстве одной расы над другой, не понимают, как можно следовать идеям человека, который собирался уничтожить русский народ. Наши деды воевали, чтобы ТЫ МОГ ЖИТЬ СВОБОДНО, думать, как хочешь, делать, что считаешь нужным. К сожалению, эта свобода позволяет тебе быть нацистом.

ВСЕ РАСЫ РАВНЫ. У КАЖДОЙ ЕСТЬ СВОИ ОСОБЕННОСТИ. ЭТО ИХ ПРАВО, так же как твое — брить голову.

ЭТО ОТНОСИТСЯ КО ВСЕМ».

Дальше шли обращения к скинам — футбольным фанатам. Скинам-анархистам, скинам-геям…

Стыров сунулся на последний листок подборки, где, как он всегда требовал, должна была быть зафиксирована статистика посещений сайта, — цифры отсутствовали.

— Поувольняю к чертовой матери! — обозлился полковник. И рыкнул в селектор: — Петренко ко мне.

Старлей Петренко контролировал интернет-пространство и занимался отслеживанием и внедрением необходимой информации.

— Наша работа? — Стыров ткнул в подборку.

— Наша, — кивнул Петренко. — Разработка банщиковских ребят, ваша резолюция — запустить в конце ноября — начале декабря.

Черт! Надо же так опростоволоситься! Конечно, эта бодяга готовилась еще весной, когда надеялись, что перед думскими каникулами депутаты примут закон и придется направлять энергию скинхедов в новое русло. То есть понемногу спускать пар. Потому и появилась эта триада — работа, учеба, семья. Кто ж знал, что придется начинать новый цикл акций? А Петренко — что? Действовал по инструкции. Молодец.

— Срочно сними, — буркнул Стыров. — Не ко времени. Что там вообще делается в вашем виртуальном мире? Ткни пальцем в самое интересное.

— Я вам красным фломастером пометил, что стоит прочесть, — показал на листки Петренко. — Остальное — ерунда.

— Посиди, — кивнул полковник, углубляясь в листочки.

Отмеченное красным он лишь мельком проглядел — все ясно. «Мочи негров!», «Даешь великую белую Россию»…

Гораздо больше Стырова интересовали листочки без пометок. Привычка, никуда не денешься: даже самые преданные подчиненные нуждаются в постоянном контроле. Должен же он понимать, насколько правильно старлей Петренко понимает поставленные перед ним задачи. Что считает важным, а что — нет.

Ищущий да обрящет.

«Идиоты, суки, замочили парня! Я видел только сообщение в новостях про убийство армянского парня на Лиговке, мне и этого хватило. Млять, дошлялись по улицам, пырнуть человека ножичком не стоит сильного напряга. Снова американцы виноваты? Поэтому наше телевидение пытается их переплюнуть и снимать как можно больше крови и убийств на один метр пленки. ЗАЕБАЛИ ВАШИ УБИЙСТВА, ЗАЕБАЛА ВАША КРОВЬ, хочется чего-нибудь светлого, теплого, доброго. ЗАЕБАЛО восхваление национального пьянства, алкоголизма и разгильдяйства. У меня просто обрезки волос на голове становятся дыбом.

Виновато государство, потому что развалило всю систему молодежных организаций, повторюсь, не американцы развалили, а МБ1. Уже хватит считать себя великой нацией, вокруг которой так и вьются другие. НЕТУ ЭТОГО. НЕЕЕ-ТУУУ».

А дальше стоял требуемый счетчик посещений: «1632 прочтено».

— Та-ак, — Стыров побагровел. — Пока я дальше эти сказки Шахерезады читаю, ты подумай, как мне это объяснить. — Он двинул листок к Петренко.

«Позавчера бонхеды, вооруженные ножами и бейсбольными битами, напали на наш экологический лагерь. Спящих людей жестоко избили, лагерь разгромили и сожгли. Илья дежурил у костра и встретил фашистов первым. Он был бойцом и погиб, защищая своих друзей и соратников от этих мразей. Он умер в больнице, не приходя в сознание. Илье было 26 лет. Скинхед, RASH. Мы не сомневаемся, что за тупоголовыми ублюдками стоят местные мусорки, без поддержки которых они бы на такое не отважились».

«Покойся с миром, Илья! В этой стране, где фашистам потворствует власть, ты бы точно угодил за решетку, как наши друзья-антифашисты Максим и Владислав, которым впаяли по три года за драку с бонхедами. Боны, по наущению ментов, настрочили заявление, и вместо того чтобы наказать бонов, засудили антифашистов! Это в стране, которая свернула голову Гитлеру. Больно и стыдно. Говорю всем, кто еще не двинулся от кремлевской пропаганды: думай головой, а не ботинком! Мочи фашню!»

«Яроссиянин, мулат. Моя мама русская, папа африканец. Я никогда не был за границей. Кто я такой? Для расистов и скинов — черножопый, для тех, кто меня знает, я настоящий русский, подобно Пушкину, патриот, носитель культуры. Москва — мой родной город, НИЧЕГО ДРУГОГО У МЕНЯ ПРОСТО НЕТ. Моя мама и все ее родственники в нескольких поколениях москвичи и русские, но мне это не помогает: меня били и резали, ведь скинам все равно, русский я или нет».

«Нацисты — нелюди. Низшее звено в цепи эволюции. Кто тут русский? В Москве 5 процентов коренных жителей, в России половина имеет монгольские, татарские, киргизские, казахские, белорусские, украинские (куда же без них), еврейские и так далее корни. Сотни лет жили в мире, а теперь какие-то сопливые подонки решают, кто достоин жить, а кто — нет. Идеология, млять! В сорок первом таких «идеологов» мой незабвенный дедушка оставлял в сыром торфе гнить…»

«Скины — это психически больные люди. По сути, они не знают, с кем борются… Им просто нечем занять себя, а власть это использует в своих целях».

«Ненавидеть можно отдельного человека. Можно государство. Можно даже общество или организацию. Но ненавидеть народ? Это все равно что какой-нибудь чукча тебя острогой проткнет за то, что вы его землю завоевали. Полный бред».

И тут тоже был обозначен счетчик прочтений — 2011.

— Так.. — Стыров отодвинул бумаги. — Ну, излагай, старший лейтенант. Пока — старший.

— Не понял, товарищ полковник, — покраснел Петренко. — Это не наше! Сами понимаете.

— Я-то понимаю, а вот ты, похоже, не очень. Авторы известны?

— Ищем. С таким постами, сами знаете, с домашних компов не выходят. Из интернет-клубов, кафе. Как найдешь?

— А почему все это до сих пор в открытом доступе?

— Так форумы же, пиши что хочешь. Была бы у нас законодательная база, тогда бы мы любого к ногтю, а так…

— Потому и нет законодательной базы, что в стране черт знает что творится. Где там твои хакерышмакеры? Сайты Пентагона пацаны взламывают, а мы у себя в городе навести порядок не можем?

— Да это и не питерские сайты, товарищ полковник! Московские!

— А компромат — питерский? Ловко! Может, мне тебя в столицу послать? Сам же говорил, нет разницы, откуда сайты крушить.

— Даете добро — сделаем, — мрачно буркнул Петренко. — Только бесполезное это занятие.

— Почему же? — ехидно осведомился Стыров.

— Да потому что новый хай поднимется, нас же и обвинят.

— А ты сделай так, чтоб не нас обвинили.

Дальше шли распечатки со скинхедовскими призывами «мочить чурок», подробные рассказы об акциях, хвастовство победами над инородцами. По количеству последний блок значительно превосходил предыдущие.

— Это что, все за последний месяц?

— Как с ума посходили, — пожал плечами Петренко.

— А потом мы все вместе удивляемся: чего это Запад нас и в хвост и в гриву?…

— Да это вообще, может, сетевые скины.

— Кто-кто? — насторожился Стыров. — Что за новая поросль у нас образовалась?

— Да я вам докладывал, когда дело Ропцева обсуждали, ну, того, который в синагоге погром учинил. Сетевики — это и не скины вовсе, а так, мечтатели. Сидят у компов и выдумывают себе всякие подвиги. Типа, крутые, типа, каждый день чурок мочат, а на самом деле инвалиды убогие. Как Ропцев. Ну, какой он скинхед? Полудебил, да еще слепой на один глаз.

— Ну да, — кивнул Стыров. — Мы на этих, как ты говоришь, сетевиков плюем с высокой колокольни. А они, нахваставшись в Интернете, выходят на улицы. Хорошо, если синагогу крушат, а если в Смольный прорвутся?

— Да кто их туда пустит? — вздохнул Петренко. — А хорошо было бы… а еще лучше — сразу в Госдуму или в Кремль!

— Размечтался! — осадил его начальник. — Иди работай. Нужна помощь москвичей — организуем. Но чтобы этого говна, — он брезгливо указал на разбросанные по столу листки, — я больше не видал!

Интернет был постоянной больной мозолью полковника, как, впрочем, и многих, вернее, подавляющего большинства его коллег. С одной стороны, конечно, он открывал потрясающие возможности, но с другой… Насколько было бы проще и спокойнее работать, если б не существовало этой Всемирной паутины!

Как там у коллеги Скалозуба? «Уж коли зло пресечь, собрать все книги бы да сжечь!» Эх, брат полковник, вздохнул Стыров, что бы ты интересно сказал по поводу Интернета?

Кстати, насчет Смольного и Госдумы мысль Петренко очень здрава. Очень. Кто знает, не придется ли воспользоваться?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В верхнюю часть окна, прозрачную, в отличие от всей остальной, матовой, видны корявая голая ветка какого-то дерева и кусок неба. Ветка — черная. Небо — серое. Сколько Ваня в окно ни смотрит, картинка не меняется. Будто на грязном, мятом клочке бумаги кто-то пробовал расписать засохшую пасту шариковой ручки, чиркал-чиркал, наконец добился, чтоб проявился цвет, и на радости размахнулся через весь лист вот этим рваным зигзагом.

Ваня ни о чем не думает. В голове такая же серая муть, как за далеким стеклом. Лишь иногда жестким болезненным росчерком эту муть вспарывает мысль о руке. И исчезает. Поэтому Ваня никак не может осмыслить: как это — у него нет руки? Он скашивает глаза на простыню, толсто перебинтованную культю под ней, тормозит взглядом на локте: вот он, топырится, как всегда, только почему-то ниже ничего нет. Это и называется — нет руки? Но он же ее чувствует! Шевелит пальцами. Сжимает их в кулак. Это больно, очень больно, но Ваня проделывает знакомые движения еще и еще, чтобы удостовериться: все в порядке, а слова врача о том, что ему ампутировали руку, шутка. Или бред. Или такая страшилка. Так пугают детей, когда стараются отучить их от каких-нибудь плохих привычек.

Правда, простыня там, где Ваня двигает рукой, отчего-то остается гладкой и неподвижной. Он стал плохо видеть? Надо бы с этим разобраться…

Хорошо бы еще выяснить, от чего его пытаются отвадить таким странным образом, как маленького, но на это Ваниного разумения уже не хватает. Серая муть в голове густеет, превращаясь в вязкий кисель, кисель становится клеем, который наглухо схватывается внутри головы, вмертвую сковывая и без того вялые мысли.

Врач — грузин. Или армянин? Или азер? Ваня так и не научился разбираться в их отличиях. Вот Костыль, тот определяет национальность на раз. И Костыль никогда бы не позволил, чтоб его лечил какой-то черножопый. А Ваню никто не спросил. И теперь этот чурка запросто заходит к нему в палату, проверяет пульс, заглядывает в глаза, светя в самые мозги каким-то специальным зеркальцем. И разговаривает с ним каким-то особенным тоном, как с малахольным или слабоумным. Издевается. Тварь нерусская.

Впрочем, ни на злость, ни на ненависть у Вани сейчас сил не хватает. Ругательные слова возникают в голове по привычке. Будто он снова среди своих, а там иначе говорить нельзя. По большому счету ему все равно, кто его лечит. Лишь бы поскорее отпустили. Как только он сможет встать, тут же уйдет домой. К Катьке и Бимке.

— Ну что, Иван… — Снова тот самый.

Черные глаза, черные густые брови, синеватая от проступающей щетины кожа, узкогубый рот, растянутый в противной улыбке.

«Понаехали! — привычно думает Ваня. — Нигде от них нет покоя! Даже в больнице, и тут — они! Русскому человеку плюнуть некуда — в чурку попадешь… Бить их надо! Бить и гнобить! Чтобы канали обратно в свой чуркистан!»

— Как мы себя чувствуем? — Врач прикладывает прохладную ладонь ко лбу. — Не падает жар, никак не падает. Да, рано мы тебя из реанимации в палату перевели, рано…

Ваня хочет дернуться, чтобы сбросить с лица ненавистную руку, но сил не хватает.

— Ничего. Ты парень молодой, сильный, выкарабкаешься! — Черный улыбается. — Только захотеть надо. Помоги нам, Иван, и себе тоже. Из-за руки так расстраиваешься? Согласен, неприятно. Но пойми, у нас выбора не было! Сепсис начался. Сейчас главное — локоть сохранить. А потом сообразим тебе протез. Знаешь, какие классные протезы в Германии делают? Никто и не догадается, что руки нет…

Черный еще что-то бормочет, поглаживая Ваню по здоровому плечу. Красивая молоденькая медсестра в зеленой шапочке подносит два шприца.

— Спи, набирайся сил. — Жало иголки хитро впивается в кожу. — Напугал ты нас всех! Кровь у тебя очень редкая, я думал, только мне так не повезло. Хорошо еще, что нашли, а то пришлось бы на прямое переливание идти! Представь, я бы операцию тебе делал и одновременно кровь давал! Вот бы был цирк! — Врач смеется. И так, смеясь, вкатывает еще один укол.

Ваня молчит. О чем ему говорить с этим чуркой? Ишь, как стелется! И глаза — добрые, ласковые. Научился притворяться, ничего не скажешь. Все они, сволочи, без мыла в жопу влезают, порода такая. И почему их в больницу допускают? Русских лечить доверяют? Заговор. Жидомасоны поганые. Что он сейчас сказал? Делал Ване операцию? Он? Значит, и руку отрезал он? Этот черножопый?

У Вани будто молния взрывается в голове, осветив то, что до этой минуты оставалось скрытым и неясным. Вот она, разгадка! Вот почему у него больше нет руки… Конечно! Ее отрезал этот, черный. Воспользовался Ваниной беспомощностью и…

— Тварь… — выплевывает Ваня комок ненависти в близкое встревоженное лицо. — Убью…

— Ну, спи, — поднимается доктор, будто и не услыхав Ваниных слов. Оборачивается к медсестре: — Глаз не спускать! Кровь на анализ возьмите и температуру мерьте каждый час. Не нравится мне его состояние. Как бы не пришлось ампутировать локоть…

Сквозь красное горячее марево Ваня вполне слышит эти слова и ясно понимает опасность, от них исходящую. Только вот постоять за себя не может. Этот чурка вколол ему что-то такое, что совсем лишает сил…

Мать осторожно, одним пальцем, гладит Ваню по плечу. Лицо у нее как-то странно заострилось, будто все морщинки обвели темным карандашом, усилив и углубив, а глаза, наоборот, стали какими-то выпуклыми, на розовых яблоках прорезалась набухшая сетка сосудов, и сами глаза из ярко-синих стали блеклыми и размытыми.

Мать изо всех сил старается улыбаться, будто такая уж большая радость видеть беспомощного сына с оттяпанной рукой. Ване это материно лицемерие неприятно, он прикрывает глаза и поворачивает голову набок. Чтоб не видеть.

— Сыночка, как ты?

— Нормально. — Голос куда-то пропал. Ваня пробовал сегодня подозвать медсестру, пить очень хотелось. А ничего не вышло. Будто горло кто-то пережал ровно посередке. Шею напрягаешь, а вместо звука — сип. Поэтому Ваня не говорит, просто шевелит губами, но мать все понимает.

— Болит что-нибудь? Ох, прости… — Валентина спохватывается, понимая, что сморозила глупость. — Катюшка тебе привет передавала, все со мной просилась.

— Чего не взяла? — еще одно шевеление губами. Вот кого бы Ваня хотел сейчас увидеть, так это сестричку. Потрепал бы ее сейчас за пухлую щечку. Взъерошил мягкие кудряшки. У него даже рука зачесалась от приятности ощущений. Та самая, несуществующая.

— Так не пускают же к тебе никого. В коридоре милиционер стоит, я у следователя едва разрешение выпросила. Следователь, он немолодой такой, хороший, понимающий. Ты ему расскажи всю правду, Вань, он поможет.

Валентина честно, как может, пытается отработать добытое с таким трудом разрешение на свидание с сыном. После обморока, в который она хлопнулась прямо в прокуратуре — позор-то какой! — Зорькин сказал, что допустит ее к подследственному, если она уговорит сына сделать чистосердечное признание.

«Конечно уговорю!» — уверила она. А сама счастливо подумала: лишь только Ванюша расскажет все честно-откровенно, как оно было на самом деле, то есть истинную правду, что он никого не убивал, то из больницы его отпустят прямо домой, а уж там они как-нибудь вместе справятся. В конце концов, рука — не голова. И без ног люди живут, и без рук, всякое случается. Не один же он на белом свете! А вместе любую беду одолеть можно.

— Сыночка, следователь говорит, что ты должен чистосердечно все рассказать. Ну, кто там был, кто дрался. Ты ведь просто мимо проходил, но все видел? Вот и надо разъяснить как да что. А то ведь ребята эти, которых сейчас в милицию забрали, все на тебя сваливают. Ты, когда бредил, наверное, наговорил чего, как мне тогда в подвале. Я же тогда тоже тебе поверила, чуть с ума не сошла. Вот и следователь тоже. И татуировка на руке. Когда ты ее сделал? Я и не видела. Следователь говорит, что две восьмерки — это «Хайль, Гитлер!». Вроде символ скинхедов. Значит, и ты — скинхед! Додуматься ж надо! Даже я сначала поверила… Уж потом дома сообразила, что это никакие ни восьмерки, а инициалы твои — Ваня Ватрушев, ВВ. Похоже на восьмерки. Но не восьмерки! Следователь ведь не знает, что твоя настоящая фамилия Ватрушев, а не Баязитов, вот и не понял…

Ваня молчит. Даже если б вдруг прорезался голос, что тут скажешь? Тем более матери. Последние сто лет о чем они с ней разговаривали? «Есть будешь?» Или: «Хлеба купил?» Ну, еще про Катьку спросить может. И раньше-то особо не общались, а после смерти отчима, когда мать снова на вторую работу пошла… Да и о чем базарить? Что квартплату опять повысили? Или яйца подорожали? Что она в жизни понимает? Кудахчет, как курица. То на Катьку ни с того ни с сего наорет, то разревется без повода. Истеричка.

* * *

Не зря когда-то Петр Зорькин считался лучшим следователем в городе. Несмотря на злость и раздражение, душившие его после памятной встречи с одноклассником, папочку, собранную им, он внимательно изучил, а после запросил множество всяких разных документов из архива прокуратуры и милиции.

Сам того не ожидая, он все время размышлял о словах приятеля. И чем больше думал, тем больше мрачнел.

В том, что скинхеды группируются Москве и Питере, ничего удивительного. Именно тут больше всего приезжих. А кто такие приезжие? В основном люди, недовольные жизнью на родине. Слюнтяи и слабаки никуда не поедут, так и останутся дома, ныть и жаловаться, а те, кто посильнее и понастырнее, выдвигаются в поисках лучшей жизни. Лучшая жизнь просто так не дается, потому — напор и агрессия.

Отлично помнилось время детства и юности, да и студенческие годы тоже. Тогда в Питере ни азербайджанцев, ни таджиков практически не было. Совершенно русский город. А потом задымился Кавказ, захаркала кровью Средняя Азия. Казалось, далеко, непонятно и поэтому — почти — неправда, а на деле получилось рукой подать. Его родственники — семья двоюродного брата — съехали из обустроенной квартиры на Серебристом бульваре только потому, что всю лестничную клетку скупили азербайджанцы. У них, в соседней пятиэтажке, весь четвертый подъезд — цыгане. Сначала приехала одна семья, потом перетащили родственников. Все по закону, не подкопаешься, а сколько раз ему соседи жаловались, что по двору не пройти, страшно…

Эти приезжие по одному и не селятся, все стараются кучно, по-родственному. С одной стороны — правильно, жить в чужом городе в одиночку не слишком радостно, вот они и создают мини-колонии. Но оттуда взялась эта взаимная ненависть? Не было ведь ее раньше! Зависть? Слабого к сильному? Удачливого к неудачникам? Тогда возникает вопрос: кто есть кто? Кто слабый? Тот, кто безропотно меняет квартиру, оказавшись среди «чурок», или сами «чурки», вынужденные в чужой стране локтями и зубами отвоевывать себе пространство? Как сказал умный Рогов, «налицо конфликт культур». Каких культур? Культура у них была одна на всех, общая, советская, многонациональная. Еще со школы Зорькин помнил, что на шестой части суши зародилась совершенно новая формация — единая историческая общность «советский народ».

Тот самый, который сейчас друг друга ненавидит и убивает…

Уголовные дела, запрошенные из архива, озадачили Зорькина еще больше. Вот, например, двойное нападение на азербайджанцев в Приморском районе. Двадцать подростков убили шестидесятилетнего торговца овощами. Били руками, ногами, железными прутьями. Добивали просто ножами. Весь процесс снимался на видео. Для отчета? Никто не вступился, никто убийц не остановил. На следующий день они же напали на другого азербайджанца, этого убивать не стали, вырезали кресты на ладонях и отпустили, чтоб всем свои руки показал…

Нападавшие подростки были скинхедами. Милиция отнесла оба эти преступления в разряд бытовых, и причину отыскали вескую: азербайджанцы обвешивали местных бабушек и втюхивали гнилой товар.

Ага, вот и официальная статистика. Апрель. В Москве — около тысячи скинхедов, в Питере — столько же. Стоп. Апрель?

Но именно в апреле, Зорькин это отлично помнил, вся пресса вопила о том, что в день рождения Гитлера скины намереваются учинить массовые беспорядки. И цифры звучали: от пяти до пятнадцати тысяч бритоголовых собираются выйти на улицы Москвы, чтобы захватить почты, вокзалы, банки. Они тогда в прокуратуре очень потешались над этим! Кто-то даже предложил подогнать на помощь столице крейсер «Аврора». А потом еще больше изумлялись, когда узнали, что москвичи в самом деле перепугались, ибо вывели-таки на правый бой со скинами больше двадцати тысяч милиционеров!

Что же получается, никак не мог сообразить Зорькин, где правда? Если скинов тысяча, то зачем выводить двадцать тысяч? А если их столько, сколько насчитала пресса, то…

Хорошо спланированная провокация? Кем? Для чего? А у них в Питере то самое знаменитое шествие по проспекту Просвещения… Надо бы поднять материалы и поговорить с Митрофановым, вроде он тогда курировал расследование.

Олег Митрофанов был его учеником, из тех, у кого ему, учителю, не зазорно было бы и поучиться. Олег давно занимал отдельный кабинет с секретаршей. Последнее время ходили слухи, что его забирают в Генеральную прокуратуру.

Митрофанов принял его сразу же. Сам вышел в приемную:

— Петр Максимыч, вот неожиданность, проходи!

Зорькина немного кольнуло это барское «проходи», но за то время, что раздевался, так и не припомнилось, переходили они на «ты» или нет.

— Олег Вячеславович, — официально обратился Зорькин, — як вам по делу.

— Какие дела, Максимыч? — Митрофанов уже доставал из шкафа коньяк и рюмки. — Ведь ты у меня первый раз? А я каждый день вспоминаю, как ты меня уму-разуму учил.

— А вот теперь сам на учебу пришел. — Зорькин отодвинул коньяк: — Не пью на работе.

— Так уже шесть, — хохотнул Митрофанов, — море на замке!

— Нет, — повторил Зорькин. Пить с начальством, пусть даже выбившимся из собственных учеников, он не любил, да и не умел. — Як вам за консультацией. Дело мне поручили…

— Знаю, Максимыч. Дело несложное, но есть шанс прославиться! — Олег подмигнул. — Это по моей рекомендации. Сколько можно тебя, одного из лучших работников, в черном теле держать? Да и чин пора менять!

— Спасибо. — Зорькин покраснел. Чтоб его собственный ученик вот так, в лоб, намекал ему на его незавидное положение и оказывал покровительство… — Вы же погром на Просвещения курировали?

— Курировал погром? — Митрофанов расхохотался. — Максимыч, ты только нигде больше этого не говори, ладно? А то меня в фашисты запишут.

— Извините, — смешался визитер, — я тут недавно со специалистом встречался, он говорит, что у нас в Питере самая большая концентрация бонхедов, — Зорькин щегольнул новым словом, внимательно отслеживая реакцию Митрофанова, у того даже мускул не дрогнул — видно, и сам все знал, — и вполне могут начаться погромы.

— Вот она, старая школа, — довольно откинулся в кресле хозяин кабинета, — глубоко копаешь, Максимыч. Оно тебе надо? Неужто без социологов не разберешься? Убийца есть, жертва есть. Пиши обвинительное — и вперед! А насчет погромов не опасайся и консультанта своего успокой. Погромы — штука дорогостоящая. С чего им вдруг начинаться? Кто денег-то даст?

— А что, есть такие, кто дает?

— Максимыч…

— Олег, скажи, — Зорькин от услышанного даже забылся и тоже перешел на «ты», — а дорого стоит погром организовать?

— По-разному. Что такое погром? Массовые беспорядки, которые сопровождаются хулиганскими действиями, разрушением материальных ценностей, иногда и человеческими жертвами. С бухты-барахты такое не происходит. Ключевое слово тут — «массы». А массам надо врага в лицо представить, объяснить, почему именно этого врага надо громить. То есть необходима серьезная идеологическая подготовка. Это одиночкам не под силу. Нужны серьезные организации со штатом специалистов, аналитики, психологи, идеологи, представители спецслужб, наконец. Ты же профи, сам знаешь, сколько народу обеспечивает один-единственный одиночный теракт. Мы, когда шахида раскручивали, ну, помнишь, в метро взорвать себя пытался, выяснили, что в группе обеспечения было 14 человек, а сопровождали его на акцию восемь. А ты говоришь — погромы..

— Ты меня успокоил, Олег, — поднялся Зорькин, видя, что Митрофанов то и дело поглядывает на часы. — Я и сам примерно так же рассуждаю. Скажи мне напоследок: правда, что у нас этих «коричневых» больше, чем в Москве?

— Максимыч, — хозяин кабинета поднялся, явно провожая гостя, — не грузись. Кто такие скины? Помойка! Отбросы общества. Ну откуда их может быть много? Одно плохо — есть, понимаешь, в их деятельности некоторая романтика: борьба за идею, псевдопатриотизм. На это подростки легко клюют. А вот чтобы неповадно было, чтобы каждый знал, что у нас в Питере фашизм не пройдет, мы всякий маленький фактик обязаны вытаскивать на суд общественности. Потому и дело тебе поручили, чтоб ты раскрутил как полагается, а мы организуем показательный процесс. И впаяем этому бритоголовому на всю катушку. Чтоб все остальные уяснили, кто в доме хозяин. Политика, Максимыч, куда деваться?

* * *

— Ванечка, ну что ты все молчишь и молчишь?

Мать снова вытирает красные глаза. Вон как натерла, аж красные мешки напухли! Сейчас притащится зареванная домой, напугает Катьку. Сестренка всегда очень огорчается, когда мать плачет. Она вообще самая добрая на свете, Катюшка! Так что надо мать успокоить.

— Я не молчу, — выдавливает натужное шипение Ваня. — Иди домой.

Он ее не любит. Ну, то есть любит, наверное, только плохо понимает, как можно любить взрослую тетку. Катьку, маленькую, одно дело, он ее, считай, вырастил. Или Алку, так это вообще другая любовь. Взрослая. Это уже секс. А мать — как? Иногда, конечно, ее бывает жалко, но это разве любовь? Когда любят — скучают. Вот он про Алку как вспомнит, сразу член встает. И охота тут же ее обнять, завалить… Алка ему даже ночами снится. Так он по ней тоскует. Или Катюшку день не видит — уже соскучился. А Бимку? Прямо дождаться не может, как с занятий прибежит и псину за мягкие уши потреплет.

К матери ничего такого Ваня не испытывал. Никогда. Нет, может, раньше он ее и любил, давно, в детстве, когда она его тоже любила, еще до отчима. Маленькие ведь все любят родителей. А родители — детей. Было у него такое с матерью или не было? Сейчас и не вспомнить.

Он вообще плохо помнит раннее детство. Только круглосуточный садик, где все время дуло и Ваня сильно мерз. Еще память хорошо сохранила длинный коридор в их первой коммуналке. Комната у них там была — одна кровать, они с матерью даже спали вместе, зато коридор — что тебе переулок под окном. Длиннющий, темный. Но в переулке хоть по вечерам горели фонари, а у них в квартире — одна мелкая лампочка, чтоб только лоб не расшибить об коробки и шкафы, углами которых коридорище ершился. Как динозавр с острыми горбами на спине.

Полный свет зажигали лишь по воскресеньям, когда собиралась вся квартира. Тогда сосед, бородатый и суровый, как его звали, Ваня не помнил, он еще разговаривал так странно, не как все остальные, Ваня даже плохо понимал, вытаскивал в коридор чудесный трехколесный велосипед, красный, блестящий, усаживал на него толстую девочку Лейлу, в розовом платье и белых гольфах, и любовался, как дочь криво, то и дело врезаясь в стенки, колесит по коридору от комнаты до кухни.

— Вах! — хлопал в ладоши сосед. — Вах, умница! Вах, красавица!

Из всей огромной квартиры Ване не вспоминались ни другие взрослые, ни дети, хотя народу было очень много, но толстую девочку Лейлу и ее отца он видел будто сейчас. И еще остро ощущалось собственное болезненное, до слез, до дрожи в коленках, желание прокатиться на этом велосипеде. Он приоткрывал дверь и восторженно следил за сверкающим чудом, пока мать не втаскивала его внутрь, шипя и ругаясь.

Лейлин отец как-то уловил эту детскую мечту и предложил: хочешь прокатиться? Садись!

Ваня быстро-быстро закивал головой и ринулся к велосипеду, но мать, перехватив его поперек туловища, поволокла в комнату, по пути больно шлепая по попе и приговаривая: «Нельзя! Нельзя! Никогда к ним не подходи!» Ваня горько плакал, не понимая, за что его наказывают и почему не дают прокатиться на трехколесном чуде.

Та давняя обида на мать, как ни странно, живет в нем до сих пор.

Потом, позже, Ваня сообразил, что мать просто дико боялась Лейлиного отца, огромного, черного, бородатого. Она вообще боялась всех, кто отличался от них самих — белоголовых и курносых.

Когда они переехали в другую коммуналку — то время Ваня помнил уже гораздо лучше, — в подвале их квадратного каменного двора оказался овощной склад. Туда то и дело подъезжали большие машины и сгружали яблоки, виноград, мандарины. А потом на маленьких автомобильчиках все это добро развозили по киоскам и рынкам. Заправляли всем громкоголосые и масляноглазые кавказцы. Их было много, веселых и шумных. Они угощали детей подгнившим виноградом и битыми яблоками. И все Ванины друзья принимали эти дары с удовольствием. Все, кроме Вани. Ему мать строго-настрого запретила даже близко подходить к овощному складу и тем более разговаривать с черноглазыми и черноволосыми мужчинами, которые так громко и странно общались между собой, как когда-то Лейлин отец с домочадцами.

Каждый день повторялось одно и то же: Ваня с матерью шли по двору, и им вслед неслось привычное цоканье языками и выкрики: «Постой, красавица, куда торопишься?» Мама тут же крепко хватала сына за руку и ускоряла шаги. Мальчик едва поспевал, спотыкаясь, но мать, нисколько его не жалея, заскакивала в парадную и бегом, волоча хнычущего парнишку, взлетала по лестнице в квартиру. Потом прижимала его, испуганного, к себе и быстрым шепотом говорила что-то типа: «Не плачь. Мы уже дома, тут нас никто не обидит…» Как будто кто-то мог их обидеть в своем дворе! Ваня не понимал отчего, но ясно осознавал: мать боится! Этих мужчин, их голосов, взглядов. Боится до дрожи, до ужаса. Больше, чем пауков и мышей!

В той второй коммуналке они прожили совсем недолго, вскоре переехав на другой конец города в однокомнатную квартиру. Там совсем не было черноголовых мужчин, и мать стала отпускать его гулять во двор.

И Ваня совсем было забыл те давние материны страхи, никак не связывая их с людьми, так непохожими на них, но когда этот, носатый, впечатал в угол дома маленького беспомощного Бимку, все вспомнилось. И Ваня вдруг понял, почему мать так опасалась этих страшных черных людей. Нет, он не стал их бояться. Он их возненавидел. И только потом, когда Рим привел его в организацию, осознал, что все это — его ненависть, его желание отомстить — правильно и естественно. Что только такие чувства и должен испытывать настоящий русский человек к инородцам, потому что Россия — для русских!

— Сыночка, ты слышал, меня к тебе больше не пустят. Ты уж постарайся всю правду рассказать! И не покрывай этих бандитов! Главное, чтоб сами азербайджанцы поняли, что ты ни при чем! А то ведь всех нас убьют, и меня, и Катюшку.

— Зачем Катюшку? — У Вани снова перехватывает горло.

— Так у них же кровная месть, сыночка! Все время по телевизору передают.

— Увези Катю в деревню, — глухо просит Ваня. — К бабушке.

— Как? — всплескивает руками мать. — А школа? А тебя я как одного брошу?

— Увези… — Ваня смотрит на мать тяжело, почти с ненавистью. — Эти черножопые на все способны!

— Да что ты, Ванюш, я пошутила, она же девочка, малышка совсем, — бормочет мать и тут же осекается, вспомнив, что та, убитая, была совершенно Катюшиного возраста, когда-то в один детсад ходили.

— Или увезешь Катьку, или я следователю ни слова не скажу, — мрачно заявляет Ваня и прикрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.

На самом деле он очень устал, и глаза закрываются помимо воли, но ради сестренки он потерпит. Мать должна ее увезти! Должна! Прямо сегодня! Как же он сразу не сообразил, что они будут мстить? А Катюшка…

— Увезешь? — Ваня открывает глаза и в упор смотрит на мать.

Та покорно кивает головой:

— В выходные.

— Сегодня.

— Так., в ночь приедем…

— В городе у тети Веры переночуете, а утром — в деревню. — Ваня не хочет слышать никаких отговорок. Он — единственный мужчина в этой семье. Он должен защитить сестру от этих черножопых! — Сегодня не уедете — скажу, что я убил. Поняла? Иди.

Он снова закрывает глаза, теперь уже потому, что совершенно не может держать веки поднятыми. По телу гуляют ознобные ломкие волны, в голове шумит и жутко, просто невыносимо, до громкого зубовного скрежета, болит раненное тяжелым боевым ножом предплечье. То самое, на котором красуются две ровные синие восьмерки.

* * *

Зорькин плохо понимал, что с ним происходит. Он давно отвык от охотничьего азарта, когда во что бы то ни стало хочется не просто докопаться до истины, но и установить причинно-следственные связи: кто, как, почему. Давно, в прошлой жизни, он и заработал славу лучшего следака именно этим — распутыванием преступного клубка до самого первого узелочка. А потом это его умение просто отмерло за ненадобностью. И вот — почти забытая дрожь в кончиках пальцев и хищное, неодолимое желание узнать истину.

«А в чем истина? — сам себя спрашивал Зорькин. — Кто убийца? И так все ясно. Почему убил — тоже понятно. Тогда чего ты хочешь найти, старый маразматик? Или кого?»

Покопавшись в старой записной книжке, он нашел домашний телефон доктора Янковского, профессора-психиатра, к которому раньше частенько обращался за консультациями. Позвонил. «Данного номера не существует», — сообщил автоинформатор. Конечно! С той поры, как они последний раз виделись, телефоны в городе сто раз менялись. Да и жив ли профессор? Ему уже под восемьдесят, не меньше.

«К чему он тебе? — сам себя спрашивает Зорькин. — Какую консультацию ты хочешь получить у доктора?» А пальцы уже щелкают по аппарату, набирая другой номер — академии, где профессор когда-то преподавал.

— Алё, — мгновенно отозвался бодрый голос.

— Генрих Янович? — не поверил своей удаче Зорькин. — А это…

— Узнал, узнал, — улыбнулся в трубку Янковский. — Очередного маньяка поймали?

— Типа того, — согласился следователь, совершенно не зная, как продолжить. К конкретному разговору он оказался не готов. — Можно я к вам подъеду?

— Только если через месяц. Я в Амстердам сегодня уезжаю, на конгресс. Вот автомобиль в аэропорт дожидаюсь.

— Жалко… — сник Петр Максимович.

— А по телефону-то нельзя? — мгновенно уловил его расстроенность профессор. — У меня как раз есть минут десять. Излагайте. Если это не государственная тайна, конечно.

— Генрих Янович, вы когда-нибудь со скинхедами сталкивались? — Зорькин решил начать сразу в лоб.

— Что вы имеете в виду? Били ли они мне морду? — поинтересовался психиатр. — Пока нет. Но у метро уже останавливали: типа, жид пархатый, вали в свой Израиль.

— А вы разве?.. — смутился Зорькин.

— Да нет, конечно, как был латышом, так латышом и помру, но им, знаете ли, все равно. Нос мой не нравится. А вас они с какой точки зрения интересуют?

— Да понять хочу, что это за племя такое молодое, незнакомое.

— Пациенты, Петенька, и говорить с ними надо исключительно как с пациентами.

— Сталкиваться приходилось?

— А как же. У большинства — алкогольная наследственность, оттого и задержки в развитии. Думать не умеют, но очень внушаемы. Идеальный, скажу вам, материал для зомбирования. Очень прямолинейны и агрессивны. По натуре — разрушители.

— А договориться с ними можно?

— По-человечески — нет. Но если вы докажете, что исповедуете их идеологию, они готовы выполнять команды.

— Как солдаты, что ли?

— Именно. Я как-то общался с прелюбопытнейшим экземпляром, кстати, по заказу ваших коллег освидетельствование проводил.

— Моих коллег?

— Ну да, правда, не знаю, из какого ведомства, эти вопросы руководство решало. Так вот, этот пациент был главарем какой-то группировки, а имя у него было — вы не поверите — Святополк!

— Настоящее?

— Нет, что вы. Они себе сами имена подбирают, что-нибудь мифологическое или историческое. Так вот, этот Святополк сказал мне удивительную фразу: «Скинхедами не рождаются, скинхедами умирают». Каково? Целая философия!

— Сам придумал?

— Вряд ли. Не того пошиба экземпляр. Умишко куцый, однополушарный. Зато гонору — на роту бойцов хватит. Я в заключении так и изложил, что догмы, которыми порабощено сознание данного пациента привнесенные, но укоренены очень сильно. Понятно излагаю?

— Вполне.

— Но вообще-то в этом явлении для меня, как для психиатра, нет ничего парадоксального. Не мне вам объяснять, что подростки, особенно обделенные жизнью, очень нуждаются в уверенности, в постоянном подтверждении своей нужности, значимости. А уверенность эту могут дать всего лишь три вещи: ум, деньги и сила. Первого нет от рождения, второго — по происхождению, остается третье. Я, милейший Петр Максимович, криминальную вещь вам скажу, вы уже не обессудьте, но не тех вы сажаете. Не за теми гоняетесь.

— В смысле? — оторопел Зорькин.

— Да в прямом! Сами эти бритоголовые парни для общества не страшны, подумаешь, подстригся по-модному, во все времена такие были, то хиппи, то гопники, а вот те, кто за ними стоит и направляет, кто в их головы эти лозунги втемяшивает… Вот кого искать и уничтожать надо. Ненависть к другой расе на пустом месте не вырастает. Ее посадить надо и поливать, поливать, чтоб взошла, а потом еще и подкармливать. Впрочем, это мое личное мнение. Разрешите попрощаться. Автомобиль пришел.

— Но ведь есть среди этих скинхедов нормальные ребята? — торопится Зорькин. — Те, кто оказался там случайно или по глупости.

— Нет, душа моя, это я вам как старый доктор заявляю. Случайные сами отсеиваются путем естественного отбора. А у оставшихся один фетиш — нетерпимость и злоба. Не бывает добрых фашистов, батенька, и быть не может…

* * *

Ночь и день слились в один темный поток. Капельницы, уколы, перевязки. Сейчас вечер или уже утро? Или вообще ночь? Ваня смотрит на верхнюю фрамугу, но она темна и непроницаема, лишь в самом углу плавится оранжевый отсверк потолочной лампочки. Лампочек в палате шесть, и они все время горят, не давая глазам даже минутную передышку.

Что же все-таки сейчас, ночь или день? Увезла ли мать Катюшку и как про это узнать? Спросить у следака? Когда он теперь придет?

В последний раз — как давно это было? сегодня? вчера? — следак пытался с Ваней поговорить. И снова задавал тот же самый вопрос: как Ваня оказался в Тишанском переулке и давно ли состоит в организации скинхедов? Ваня молчал, потому что никак не мог сосчитать, доехала мать с Катюшкой до Архангельска или нет. И даже глаза закрыл, делая вид, что спит. Тут пришел врач, тот самый, что отрезал ему руку, и стал говорить ментяре, будто Ваню рано допрашивать, будто он очень слаб.

— Когда будет можно? — Следак был явно недоволен.

— Не знаю, — развел руками чурка. — Состояние, близкое к критическому. Никак не можем остановить воспалительный процесс. А вы уверены, что это — он? Ошибки быть не может? Парнишка совсем на убийцу не похож. И нервная система… Он в бреду все время кричит про какой-то костыль и просит не трогать.

— Кого не трогать?

— Не знаю. Наверное, этих, которых били. Я, конечно, врач, не следователь, но чувствую: он не мог.

Еще он все время сестричку зовет, Катю. Я слышал, как он мать просил увезти ее в деревню, чтоб не обидели. Чтоб вот так любить свою сестру и убить такую же девочку…

— Ты кто по национальности? — в упор смотрит на доктора следователь.

— Абхаз.

— Так вот, абхаз, вылечишь — не попадайся этому отморозку на дороге: забьет. Это хорошо, что он студенческий потерял и его ранили. Иначе никого бы мы не взяли. Сколько таких случаев и все — безнаказанно. А ты говоришь! Короче, придет в себя, дай знать. И не жалей. Он бы тебя не пожалел. Когда, говоришь, можно будет его в нашу больницу перевезти?

— Не знаю. Когда состояние стабилизируется.

Из всего этого разговора Ваню зацепили две вещи: то, что врач — абхаз, то есть нерусский, значит, Ваня не ошибся и руку ему отрезали специально.

«За своих отомстил, — зло думает Ваня. — Гад! Дай только встать на ноги!»

Второе, что сильно тревожит: этот чурка все слышал про Катьку. То есть может и сдать своим. Правда, куда именно сестренку повезли, они с матерью вслух не говорили, а сам он и под пытками не сознается.

С того разговора ни врач, ни следователь в палату не заходили, значит, была ночь. То есть скоро утро. И мать по-любому должна уже доехать до места.

Что ж получается, все его беды — из-за студенческого? Если б он его не потерял, хрен бы они его взяли! Отлежался бы в подвале, пришел домой… Не зря главное правило организации: документы на акцию не брать! Выходит, он не только сам спалился, а всех бойцов подставил? Тогда понятно, почему теперь все валят на него. Виноват — отвечай. Это не предательство, а правило организации.

Как же он мог выронить студенческий? А, ну да, мать сказала, что там нашли его куртку…

В организацию в тот день он не собирался. У него были совсем другие планы: вечерний коллоквиум по математике, потом встреча с Алкой на квартире ее подружки. И все сорвалось. Коллоквиум отменили, потому что препод позвонил и сказал, что стоит в пробке и это часа на полтора. Ваня пошатался по институту и пошел встречать с английского Алку. И не дошел, потому что Алка сама вдруг позвонила и сказала, что за ней заехала мать и свидание отменяется.

Конечно, Ваня расстроился. Коллоквиум, хрен с ним! А вот Алка… После той истории у нее дома они больше недели не трахались. И Ваня уже просто изнемогал — так хотелось! Как подумает об Алкиных сосках, так в трусах становится мокро и горячо. Любовь, она такая! А родители ее все это время пасли. И мать, видно, почуяла, что они должны стрелкануться, вот и приехала.

Ну вот! Стоило подумать про Алку, и под простыней, на самом видном месте, что-то зашевелилось и вдруг встало торчком! Понятно что. А если сейчас кто войдет? Чурка эта абхазская? Медсестра? А еще лучше — следователь?

Ваню аж пот прошиб. Только не хватало, чтоб над ним тут еще и смеялись! Типа, руки-ноги не двигаются, сам почти не шевелится от слабости, а член — как ванька-встанька!

Вообще-то в других обстоятельствах Ваня всегда этим гордился, ну, тем, что никогда не случалось осечек. Парни иногда жаловались, что у них не встает, понятно, виня в этом неумелых телок, а Ваня мог в любом месте и сколько угодно. И Алка его за это очень хвалила. «Ванька-встанька» — это она придумала. А если сейчас ввалится эта чурка абхазская? И увидит? И отчекрыжит к едрене-фене, как нечего делать! Как руку!

Напрягшись изо всех сил, Ваня подтянул колени, выстроив из ног надежную ширму для восставшего дружка.

«А все-таки я мужик!» — с гордостью подумал он, передыхая после тяжелой работы, в которую превратилось подтягивание конечностей, и унимая в голове влажный мутный шум. Оказалось — зря старался. «Ванька-встанька» еще секунду повибрировал и вялой сосиской сполз на живот.

Ваня прикрыл глаза, успокаиваясь, и тут же оказался в сумрачном аппендиксе Тишанского переулка.

Как он сюда попал? К дому — в другую сторону. А! Тут рядом Катькина музыкалка, поэтому… Но Катьку забирает мать, они договорились. Свернул, что ли, автоматически? Замечтался про Алку, вот что.

Переулок безлюден и тих. После девяти здесь редко встретишь прохожих — место не для прогулок. Освещенные улицы далеко, с двух противоположных концов, а тут глухие стены и мусор. Машины и то редко проезжают, опасаясь в темноте угодить в колдобину. Свет из узких высоких окон тоже до тротуара не достает. Короче, жуть. Мать с Катькой никогда тут не ходят, боятся, хотя через переулок к их дому ближе всего.

Ваня разворачивается, ловит краем глаза светлое пятно на стене — недоскобленный портрет какого-то депутата, оставшийся от недавних выборов. Во рту безвкусная уже жвачка. Ваня тщательно сбивает языком из нее тугую круглую пульку, примеривается.

На!

Он знает, что попал, хоть сейчас и не видно. Вся морда этого депутата в таких вот приклеившихся пульках. Костыль как-то показал на плакат: это враг, против высылки грузин хвост поднимает. С тех пор Ваня и тренирует меткость.

* * *

Полковник Стыров сегодня был собой очень доволен. Звонок из Москвы прозвучал в обед просто бравурным маршем: народные избранники наконец-то одобрили закон.

— Фу-у-у… — откинулся в кресле полковник и попросил у секретаря вторую чашку густого чая. Незапланированную. Но — заслуженную.

Потягивая пряный напиток, он несколько раз прогнал по видику сюжет из вчерашних новостей.

Сюжет был хорош! Молодцеватого вида скин, весь разукрашенный свастиками и руническими символами, честно глядя в объектив, поведал всему миру, что вчерашнее нападение на кавказцев, в результате которого в московских больницах оказались восемь человек, оплачено и подготовлено одной из проправительственных молодежных организаций — «Будущее России».

— Вы готовы отвечать за свои слова? — выпрыгивал из штанов корреспондент.

— Всегда готов! — Скин задрал локоть в пионерском приветствии. — Но мы не чурок должны были мочить, а этих, демократов. Они же митинг собирались проводить. Несанкционированный.

В последнем слове скин запутался и выговорил его с помощью журналиста только с третьего раза.

— Чё этим дерьмократам надо? — мрачно пялился с экрана бритоголовый. — Орут, народ баламутят. Не нравится — пусть валят в свою Америку! Наши ребята за президента! Мы — честные пацаны. Мы хотели просто этим козлам сказать, что Россия — для русских! И нечего у нас свои порядки наводить. Мы бы и без всяких денег пришли, потому что президента уважаем.

— Почему же вы не разошлись, когда узнали, что митинг отменен? Почему двинулись на рынок и устроили бойню?

— Так уже настроились. А потом кто-то сказал, что этот, главный, который на митинге должен был выступать, тоже чурка, ну ребята и завелись.

— А арматура у вас откуда взялась?

— Понятия не имею. Мы на площадь пришли, она уже там лежала.

— А милиция как реагировала?

— Да никак. Мы же своих не трогали. А чурки у ментов тоже поперек горла торчат. Чем больше мы их отметелим, тем меньше ментам работы.

«Молодцы! — щурился Стыров. — Точно слеплено!» То, что «Будущее России» деньги давало, никто, конечно, не докажет, но осадок останется. А вот то, что милиция бездействует, — факт налицо, очень отрадный факт.

Все-таки они грамотно ведут свою линию! Позавчера эта скандальная публикация в молодежке, вчера — сюжет.

Статья-то чудо как хороша! Прямо хоть еще раз читай!

Стыров пошарил в папке, нашел искомое.

Ну надо же! — улыбчиво хмурился он. — Ушлая журналистка внедрилась в банду скинхедов и выяснила, что те тренируются на ОМОНовской базе.

От журналистского расследования мурашки по телу прыгали, это точно! Стыров даже поежился. Девчонка рассказывала, каким приемам обучают скинов, какие теоретические занятия с ними проводят.

— Молодец, девка, — похвалил Стыров. — Очень талантливо исполнено. Недаром вчера министра на заседании Госдумы чуть ли не до инфаркта довели!

Вспомнилось, с каким вдохновенным сарказмом рассказывал об этом московский коллега. Министр якобы клялся, чуть ли не честью рода, что борьба с фашизмом — главная задача милиции. А чего клясться, если результат — вот он?

— Депутаты — ладно, как теперь перед обществом отчитываться станете? — вопросил Стыров воображаемых «коллег». — Или наконец скажете во всеуслышание, что без закона связаны по рукам и ногам? Ведь Госдума еще не все! Совет Федерации имеется! Вдруг заартачатся? С этими придурками время от времени такое случается. Да, скандальчик со скинами организован хороший. Правда, раскручивать его долго нельзя — опасно. В этом деле переборщить не менее вредно, чем недобрать. Мера нужна, мера! И точный расчет! Придется денька через три помочь «коллегам» договориться с прессой, чтоб историю замяли. Нет, пожалуй, три дня маловато. Неделя. Да, недели хватит. Как раз закон в Совет Федерации уйдет. А тут мы снова вступим с сольной партией! — Стыров потер руки.

То, что депутаты оказались понятливыми, хоть и с запозданием, — хорошо. Не пришлось прибегать к крайним мерам, хотя все уже было готово. Ворвались бы бритоголовые молодчики прямо в помпезное здание на Охотном ряду, взорвали бы пару шашек, стрельнули бы разочков несколько, ранили бы кого-нибудь. Ну и сами бы, конечно, погибли от умелых рук профессиональной охраны. Потом бы кто-то из арестованных признался, что руководили ими из Чечни.

Ладно, не пришлось, так тому и быть. Готовая акция будет в запасе, а запас, как говорится, карман не тянет, особенно в их сложном и тонком деле.

— И вечный бой, покой нам только снится! — громко высказался он в сторону застывшего на экране скинхеда.

Тренировки бойцов с этой базы придется перенести. Жалко.

— Товарищ полковник, на второй линии Дмитрий Лапин, из «Невских вестей». Будете говорить?

— Соедините, — коротко бросил Стыров.

Дима Лапин считался восходящей звездой политической журналистики. Он понятия не имел, чем занимался Стыров, искренне полагая, что полковник работает в каком-то аналитическом центре, и гордился тем, что в любой момент может рассчитывать на приватную консультацию интеллигентного ученого-политолога, тонко понимающего и чувствующего ситуацию в стране. Дима не раз убеждался, что прогнозы Стырова точны и выверенны, потому и беззастенчиво пользовался его комментариями, без указания авторства, нахально приписывая его себе.

— Николай Николаевич, приветствую! — раскатился в трубке нагловатый молодой баритон. — Просветите убогого, не откажите!

— Дмитрий Евгеньевич, чем могу — с нарочитой готовностью отозвался Стыров. — Спасибо, что не забываете!

— Вас забудешь! — хохотнул Лапин. — Объясните мне как профессионал, на хрена нам этот долбаный закон, который сегодня Дума приняла? Что, Уголовного кодекса уже не хватает? Хай ведь поднимется на весь мир, что мы с инакомыслящими боремся!

«Умница, — отметил про себя Стыров, — в самую точку!»

— Ну вы и вопросы задаете, Дмитрий Евгеньевич, — задумчиво протянул он. — Я ведь кто? Аналитик. А законы у нас депутаты ваяют. У них спрашивать надо. Хотя, знаете, как я помню, нечто подобное практически во всех странах рано или поздно случалось. Даже насквозь либеральная Англия сей участи не избежала.

— А еще кто? — требовательно спросил Лапин.

— О, да многие! И Германия, и Италия, и Испания, и Греция. Уж про страны Латинской Америки я не говорю! Парагвай, Чили, Аргентина, Гондурас, Бразилия… да вы сами в справочнике каком гляньте, мало ли, вдруг ошибаюсь.

Стыров говорил истинную правду. Одну лишь крохотную детальку упустил: когда и при каких режимах сии законодательные акты были пущены в ход. Впрочем, то, что в Германии инициатором аналогичного закона был Гитлер, в Италии — Муссолини, в Чили — Пиночет и так далее, особого значения для разговора не имело. В конце концов, никто не мешает звездам отечественной журналистики самостоятельно изучать историю! Правда, Лапин, полковник это знал определенно, ни в какие справочники не полезет, поленится.

— То есть мы просто идем проторенной дорогой? — уточнил журналист.

— Скорее всего, — согласился Стыров. — Сами же постоянно власти пинаете, что велосипед изобретают и опыт демократических стран не учитывают.

— Выходит, такой закон нам нужен?

— Дмитрий Евгеньевич, помилуйте, ну не того эксперта вы избрали! Я кто? Бумажная крыса. Мне, дилетанту, кажется, что вполне справедливый закон. Видите же, что творится! Скинхеды эти проклятые просто террор устроили. Волосы же от ужаса шевелятся!

— Да уж. Кстати, не знаете, как там подвигается расследование дела убийцы азербайджанской девочки?

— Откуда? Это вам надо в милицию обратиться.

— Обратишься, как же! — ухмыльнулся Лапин. — Сплошная секретность.

— Неужели даже вам отказывают? — Стыров сделал ударение на «даже вам», подчеркиваю исключительность собеседника и его несомненную профессиональную значимость. — Беда! Отрыжка прошлого. Ну, я-то всегда к вашим услугам. Если что…

— Спасибо, Николай Николаевич, — с чувством поблагодарил журналист. — Прощаюсь, нетленку в номер ваять надо. Цигель-цигель!

— Ай лю-лю! — довольно улыбнулся в коротко пискнувшую трубку полковник.

* * *

Зорькин страдал. Болела голова, переполненная какой-то тупой тяжелой взвесью, суматошно колготился желудок, занудно вибрировала печень. Неудивительно. После почти месячного воздержания вчера он изрядно перебрал. Да ладно бы выпил водочки или коньяку, с утра бы встал, навернул тарелку горячего борща, и все! Дернул же черт согласиться на предложение соседа и употребить его домашний продукт! Из чего он там его сбродяжил? Вроде сладкая наливка, как доложил старикан, из собственной дачной черноплодки. Понятно, с добавлением спирта, чтоб с компотом не перепутать. Вопрос: какого спирта? То-то Зорькин сразу учуял непривычный бензиновый вроде, привкус. Учуять-то учуял, да значения не придал, не до того было.

Соседа снизу, сухощавого тщедушного старичка лет семидесяти пяти, Зорькин почти не знал, хоть и жили они в одном подъезде вот уже лет пятнадцать. Общались лишь однажды, по щекотливому делу: у Зорькиных прорвало трубу и они залили нижнюю квартиру. Вопрос тогда решили быстро, сосед согласился на деньги.

Единственное, что Петр Максимович про соседа знал, да и то со слов супруги, что Василий Поликарпович один воспитывает внука Андрея — рослого, вежливого и всегда аккуратного внешне парня.

И вчера этот сосед буквально подкараулил Зорькина в подъезде:

— Петр Максимыч, у меня к вам дело, не откажите.

— Какое дело? — удивился Зорькин. — Опять залили, что ли?

— Да нет, по внуку посоветоваться надо, — несколько смутился старичок. — Вы же в органах работает, а тут такой вопрос…

Вот верь после этого в то, что случайностей не бывает!

Сосед завел его к себе в квартиру, чистенькую, бедную, со старой мебелью и выцветшими серыми половичками.

— Посмотрите, Петр Максимыч, что я у внука нашел… — И выложил перед Зорькиным изрядно зачитанную «Майн кампф». — Думал, отобрал у каких хулиганов случайно, он же у меня парень серьезный, положительный. А потом гляжу — читает. И пометки делает!

— Ну а внук-то что говорит?

— Я не спрашивал. Не знаю как. У меня в доме… Я ж блокадник! Пацаном тут всю родню схоронил, меня по Дороге жизни вывезти хотели, да машину разбомбило, из тридцати человек двое выжили, я да девчонка одна. Вместе выбирались, пока к ополчению не вышли. С тех пор и не разлучались. Женились, когда подросли. Правда, померла она рано, как Андрюшины родители погибли, так от сердца и померла. А мы вот вдвоем. Я ж его и вырастил. А он Гитлера читает! Ты бы поговорил с ним, Максимыч. Как официальное лицо!

— Может, он ради интереса читает? — Зорькин затосковал. Не хватало только, чтоб вот тут, в родном подъезде… — Как я ним поговорю? Откуда про книгу знаю?

— Ко мне в гости зашел да увидал! — пояснил Василий Поликарпович. — Неужели эта зараза свободно по стране ходит? Не запрещена, что ли?

— Запрещена.

— Ну вот! А ты по должности обязан.

— А еще чего подозрительное заметили?

— Вроде нет. Дома-то он редко бывает. То на работе, он же у меня институт закончил, программист, то с друзьями спортом занимается. Не пьет, не курит. Ты уж выясни, Максимыч, чтоб мне помирать не страшно было.

— А где он сам?

— Звонил, скоро придет. С девчонкой своей, Дашей. Хорошая девушка, уважительная.

Вот тогда-то они и выпили по первой рюмке, чтоб не всухую сидеть. Раз уж сосед в гости зашел, то домашней наливочкой не угостить грех.

Андрей с Дашей пришли минут через двадцать, и теоретически подкованный за последние дни Зорькин все сразу понял.

Парень — спортивный, накачанный, с крепкой шеей, в высоких многодырчатых тяжелых ботинках, очень коротко стриженный, хоть и не бритый, с тонкими белыми подтяжками под черной летчицкой курткой. Даша — высокая, худенькая, тоже в тяжелых, но каких-то очень кокетливых полусапожках на шнуровке, узких черных джинсах, со стильной короткой стрижкой — длинные косые пряди на висках и почти лысый затылок.

«Типичные скинхеды, — отметил Зорькин, — просто наглядное пособие по внешнему виду. Девушка-челси и парень-скин».

— Привет, дедуль, — ласково обнял деда за плечи внук. — Здравствуйте! — улыбнулся гостю.

Даша тоже приветливо поздоровалась.

— Вот, внучек, держу ответ перед органами за нахождение в дому запрещенной литературы! — делано бойко заявил Василий Поликарпович, поднимая книгу. — Зашел к нам сосед взглянуть, не протекло ли от них, а у тебя на столе это лежит.

— А что, нельзя? — спокойно взглянул на Зорькина Андрей. — Я не продаю, не распространяю, а читать вроде никто не запрещал.

— Где вы это взяли? — сухо, как у себя в кабинете, поинтересовался Зорькин.

— Купил, — пожал плечами парень. — На Невском, у Казанского.

— Что, прямо так свободно продавалась? — осведомился Петр Максимович, явно показывая, что не верит.

— Почему «продавалась»? И сейчас продается. А вы что, интересуетесь?

— Андрей, вы — скинхед? — в лоб спросил Зорькин, надеясь смутить парня этим неожиданным вопросом.

— Да, — так же спокойно ответил тот. — А что?

— Кто ты, внучек? — не понял дед. — Спорт такой, что ли?

— Скинхеды, Василий Поликарпович, это не спортсмены, — сверля глазами парня, проронил Зорькин. — Это — фашисты.

— Не пугайся, дед, — увидев, как побледнел и нервно засучил пальцами старик, улыбнулся Андрей. — Скинхеды — это не фашисты, это русские патриоты, самая прогрессивная и здоровая часть русской молодежи.

— А это к чему? — Дедок все еще держал в руках книгу. — Гитлера изучаешь?

— Изучаю, — кивнул Андрей. — Твоего любимого Сталина изучил, теперь сравниваю. Очень похоже!

— Да ты что! Да как ты! — Старик аж зашелся от возмущения. — Сталин — он же эту гадину уничтожил!

— Дед, не кипятись, — снова обнял его внук. — Ты ж сам меня призывал в историю вникать, вот я и вникаю. Еще вопросы есть, а то нам идти надо…

— У меня есть, — нахмурился Зорькин. — А кроме Гитлера ты еще что-нибудь читаешь?

— А как же, — насмешливо прищурился Андрей, — Библию. Дед с детства приучил.

— Библия плохому не научит, — закивал сосед.

— И как же, позвольте спросить, сочетается православие и фашизм? — ехидно полюбопытствовал Петр Максимович.

— Как? — Парень взглянул на гостя не то с сожалением, не то с превосходством, как на слабоумного. — Да вся наша идеология на православии построена! Вы-то сами Библию читали? Если читали, должны знать, что человечество началось с трех сыновей Ноя. Так вот, потомки Хама, того самого, это — нынешние негры, кавказцы и азиаты. Не зря Ной Ханаана проклял! То есть расовая война изначально была предопределена. И если бы церковь следовала Библии, а не лизала задницы властям, все бы уже стояло на своих местах, как положено.

— То есть ты православный, — едва вымолвил изумленный Зорькин, — ив церковь ходишь?

— С какой стати? В наших церквях бога нет. Не зря храмы горят.

— Какие храмы?

— Ну, недавно Измайловский собор сгорел, — вклинилась доселе молчавшая Даша. — А почему? На куполе православной церкви шестиконечные звезды намалеваны! Издевательство! Бог терпел-терпел, да не выдержал. Вот и спалил небесным огнем.

— А этот огонь, случайно, не скинхеды принесли? — мрачно спросил Зорькин, начиная кое-что понимать.

— Не знаю. Не видел, — качнул головой Андрей.

— Твою мать! — Петр Максимович глухо выругался. — Дед — блокадник, а внук… Господи, да как же вы среди этих ублюдков оказались? — тоскливо уставился он на ребят.

— А где мне надо было оказаться? — Парень присел на краешек стула и притянул Дашу к себе на колено. — В движении «Наши»? В церковном хоре? Или в быки к пахану пойти? А, забыл, еще можно было в наркоманы податься! Много дорог у нынешней молодежи, — он смерил Зорькина какой-то сочувственной ухмылкой, — президент и правительство денно и нощно над этим трудятся. Дед сказал, вы в органах работаете. Ну, тогда ваша позиция понятна. Раз скин, значит, фашист, бандит, полудурок. Так? А мы — другие! Ни свастику не малюем, ни «Россия для русских» не кричим, ни факельные шествия не устраиваем.

— А что ж вы тогда делаете?

— Пытаемся возродить в России культ славянского бога Белеса, знаете, может, бог плодородия. Мы с Дашей осенью даже родовой дуб посадили. Ну а если по большому счету, то наша цель — пробудить в народе национальную гордость и возродить великую Россию.

— Это как же? — Зорькин снова начал заводиться — видно, наливка уже тогда стала действовать. — Мочите всех, кто рожей не вышел?

— Не всех, — спокойно возразил Андрей. — Избирательно. Когда вот ее, — он кивнул на Дашу, — прямо у подъезда чуть хачики не изнасиловали, милицейский патруль сидел рядом в машине и сквозь стекло за всем этим наблюдал, а после того, как мы с ребятами этих черных раскидали и морды им набили, доблестные менты выскочили и на нас! Дед, помнишь, я ночь в ментовке провел? Если б не она, — он снова качнул Дашу на сильном колене, — загремел бы я за хулиганство. Еще бы и расизм пришили. Вот после этого я в скинхеды и подался.

— Чтобы хачиков мочить?

— Нет, чтобы восстановить Российскую империю и возродить монархию.

— Что? — в один голос ахнули гость и хозяин.

— А что? — повел бровями Андрей. — Ты, дед, строил коммунизм, а что построил? Вы, — он иронично взглянул на Зорькина, — строите капитализм. А я хочу монархию. Имею право.

— Под нацистским знаменем, — с вызовом сложил руки на груди Зорькин.

— Зачем под нацистским? В вас необразованность говорит. Наш бело-желто-черный триколор — это до семнадцатого года флаг Российской империи. И поклоняемся мы совсем не свастике, а кельтскому кресту — древнему символу солнца и восьмилучевому коловрату. Им, кстати, большинство древнерусских церквей украшено.

— Андрюша, сынок.. — Василий Поликарпович лишь горестно мотал головой.

— Не печалься, дед! — Внук дотянулся до старика и звонко чмокнул того в висок. — Ты сам меня учил, что у настоящего мужчины обязательно должна быть цель, ради которой не жалко умереть, а если ее нет, то и жить незачем. Так?

— Не помню, — обессиленно и обреченно махнул рукой старик. — Уйди с глаз моих, дай с человеком поговорить…

Вот тогда-то они и напились…

Вернее, напился Зорькин. Когда молодежь ушла, дедок вдруг приблизил к гостю морщинистое возбужденное лицо и выдохнул:

— Сажать их всех надо!

— Кого? — горько спросил Петр Максимович. — Внука твоего? За что? За то, что голову бреет и подтяжки форменные носит? Или за то, что Гитлера читает? Так за это статьи не предусмотрены!

— Зачем внука? — удивился старикан. — Он у меня правильный. Сам видишь, за родину печется. Этих сажать надо, чурок узкоглазых да цыган всяких. Вон у нас в четвертом подъезде что делается? Я все вижу! Днем детей к метро попрошайничать да воровать отправляют, а вечером разнарядятся, как капиталисты, да на «мерседесах» своих попрошаек в кино-концерты возят! Вот кого сажать надо! В блокаду их тут никого не было, одни русские с голоду мерли, а сейчас, гля-дикось, понаехали! Я тебя специально в гости зазвал, чтоб ты там наверху сказал кому надо.

Зорькин аж поперхнулся от неожиданности, да и хлобыстнул целый стакан дедовой наливки…

— Что ж за напасть такая, — сжал он руками гудящую голову. — На пенсию мне пора. Пойду юрисконсультом куда-нибудь к коммерсантам. А вы тут сами со своими скинхедами разбирайтесь!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Сегодня вокруг Вани с самого утра какая-то суета. Несколько раз забегал встревоженный доктор, задирал веки, светил в зрачки лапал Ванино тело своими черными волосатыми ручищами. Капельницы ему запендюрили сразу две, в руку и ногу.

Ване все равно. И за всей этой мельтешней он наблюдает будто бы сверху, будто бы он это не он, а кто-то другой, неподвижно лежащий на койке, беспомощный и жалкий. Прямо изнутри, из желудка, его все время печет какой-то постоянный и сильный огонь. Словно туда засунули кипятильник и от его раскаленных дуг вот-вот закипят внутренности. А кто засунул? Конечно, этот чурка нерусский, который отпилил ему полруки.

— Разумеется, девушка, если у вас есть разрешение, — слышит Ваня его знакомый противный голос, — но как врач я бы не советовал. Вы ему кто?

Ответа Ваня разобрать не может.

— А, ну это другое дело. Иногда любовь творит чудеса.

— А он не заразный? — чей-то очень знакомый голос прямо у двери.

— Да что вы! Просто очень больной.

Дверь открывается, на пороге кто-то сияющий и белый. Ангел?

— Ванька, здорово!

Алка.

Ваня изо всех сил пытается сконцентрироваться на ее лице, чтоб не расплывалось в белую суповую тарелку. Еще одна подстава этого чурки! Теперь он еще и перед Алкой хочет его опустить. Чтоб она все ребятам рассказала, какой он слабак. Ну, нет! Алка ничего такого не увидит. Она даже не догадается, как ему хреново. Он всегда был для нее самым сильным, таким и останется.

Ваня сбирает волю в кулак. Как учили на тренингах. У него это хорошо получалось. Получится и теперь. Уже получилось!

Алкино лицо приблизилось, покружилось чуток и остановилось. Синие глазищи. Ресницы до самых бровей, губы как два леденца. Красивая, будто из кино.

Подружка осторожненько садится на стул. Юбка отползает под самый пах, открывая красивые ноги. У Алки всегда какие-то особенные колготки, блестящие, с переливчатым отливом. Ноги в них словно облиты медовым воском, их все время хочется гладить.

Ваня протягивает руку, ощущая под пальцами теплое шелковистое тело, стискивает круглую коленку, ведет руку дальше, в самое сладкое место, сейчас крепко зажатое тугими ляжками. Он знает: стоит чуть пошевелить пальцами, чуть надавить, и Алкины ноги сами собой разъедутся в стороны, и она начнет громко, горячо дышать.

Ване нравится, когда такое происходит. Нравится смотреть на приоткрывающийся пухлый рот, нравится слизывать с губ помаду, у которой вкус сладкой жвачки, нравится погружать пальцы под резинку колготок, а потом дальше, по мягкому животу в трусики…

Вот сейчас он сунет пальцы подальше — и Алка застонет..

— Ну, как ты тут? — спрашивает она. — Кормят нормально?

И Ваня вдруг осознает, что ничего нет. Ни его пальцев между ее ног, ни мягкого живота, ни привычных стонов. Все это он придумал, вообразил. Раньше делал это сто тысяч раз, а сейчас не может. Потому что — нечем! Его ловкой правой руки, которая на раз, даже в метро, когда вокруг миллион народу, могла трахнуть Алку, умело проникнув ей в трусы прямо через пояс юбки, этой руки больше нет. Вторая же, левая, всегда была только подспорьем. Ну там, за сосок щипнуть, Алкин рот зажать, чтоб на весь подъезд не орала, когда они этим, допустим, на чужой лестнице занимались.

Потому и «ванька-встанька» не шевелится. То вскакивал по одному только взгляду на Алку, а то мертвяк-мертвяком. А если он теперь вообще… никогда?

— Чего молчишь-то? — облизывает блестящие губы Алка. — Похудел, говорю, ты очень! Просто скелет ходячий! Вернее, лежачий.

— Все хорошо, — почти нормальным голосом проговаривает Ваня. — Скоро выпишут.

— Ага, размечтался! — ухмыляется подружка. — Кто тебя выпишет? Тебя отсюда сразу в тюрьму переведут.

— В тюрьму? — Ваня не понимает, о чем она говорит. — Зачем?

— Ты чё, совсем? — Алка крутит у стриженого виска длинным черным ногтем. — Ты же убийца! Про это уже все газеты написали и по телику говорят.

— Я? — Ваня пытается сообразить, о чем таком пытается втолковать ему девушка. — Я никого не убивал! Я даже ни разу не ударил. Я после всех прибежал, когда уже… Ну, девочка уже мертвая была, а ребята мужика… А потом Рим его трубой по башке…

— У тебя совсем память отшибло? — громко и весело спрашивает Алка и склоняется к самому Ваниному уху. — Короче, тебе надо все взять на себя.

— Что — все?

— Все. И девчонку, и мужика, он все равно скоро коньки двинет.

— Зачем? — только сейчас Ваня ощущает, что очень болен, потому что ничего не соображает и не может понять, что хочет от него Алка.

— Затем, — шипит в ухо подружка. — Ты — инвалид, у тебя руку отрезали, тебе много не дадут. А все будут говорить, что этот чурка первым на тебя напал, руку сломал, а ты уже в отместку полез драться.

— А остальные?

— А остальные, типа, на твой крик прибежали. Да уже поздно было. Про тебя уже все организации знают. Предок говорит, что власти реально боятся, как это… — девушка чешет короткий ежик, — националистических погромов. Типа, наши пойдут за тебя чуркам мстить, а чурки за своих наших убивать станут. Представляешь, чё начнется! Прикольно!

Ваня смотрит на Алкино красивое и возбужденное лицо. Это лицо очень кайфово целовать, засасывая сладкие губы, шевеля языком ресницы. А когда он сверху, а Алка под ним, ее кожа покрывается мелкими, как бисер, из которого Катюшка делает браслеты, капельками пота. И если их слизывать языком, то во рту становится горьковато-солено.

Странно, но все эти воспоминания сейчас Ваню нисколько не трогают. Наверно, потому что температура.

— Слушай, Ванька, — девушка наклоняется совсем низко, чуть ли не к губам, — а тебе кроме руки ничего не отрезали?

Глаза у подружки хитрые-хитрые и очень сладкие. Ваня хорошо знает этот взгляд. Он появляется у нее, когда ей сильно охота секса. Тогда Алке все равно, где они находятся. Поначалу Ваню это немного смущало. Он даже думал иногда, что Алка, наверное, проститутка, раз готова всегда и сколько угодно, но потом понял, что она только с ним, и стал ужасно гордиться. Потому что, как парни говорят, в сексе все зависит от мужчины. А он, Ваня, мужчина, что надо.

Алкина рука оказывается у Вани на животе и начинает медленно сползать вниз.

— Слушай, я никогда не трахалась в больнице, — шепчет девчонка, — и с безруким. Как думаешь, никто не зайдет?

Черные Алкины ногти на белой простыне — как расползающиеся божьи коровки…

— Давай, а? — Она дышит горячо и влажно. — Во, блин! Они тебе во вторую руку капельницу воткнули! Ты, типа, вообще без рук! А ты меня хочешь?

Пока Ваня соображает, что ответить, ответ обнаруживается сам. Верный «ванька-встанька», почуяв знакомые касания, восстает в одно мгновение. Гордо и мощно.

— Ох, ты! — выдыхает восхищение Алка. — Щас кончу! Он у тебя, по-моему, еще больше стал.

Прямо сквозь простыню Алка хватает Ванин член и начинает ритмично и умело сжимать. Второй рукой подружка елозит у себя между ног.

Волны желания, острого, горячего, конвульсиями проходят по Ваниному телу, подкидывая его на кровати.

— Во, блин, а этот чурка беспонтовый сказал, что тебе плохо! — Алка не прекращает движений, глаза ее затуманены, рот полуоткрыт, на носу — капельки пота. — Да ты сейчас бы меня вусмерть затрахал, да Вань? Ты же у нас теперь герой! А говорят, в тюрьме для свиданий отдельную комнату дают, чтоб сексануться… Прикинь, в тюрьме, на нарах… Круто! Девки от зависти двинутся!

Ване все равно! Тюрьма не тюрьма, больница не больница… Когда рядом Алка, когда все вот так кружится, когда охота рычать, потому что кайф…

— Еще! Давай! — просит Ваня.

Жарко. В голове светло-светло и нарастает шум, и нет больше сил терпеть этот восторг, эту радость и этот полет!

Ваня вскидывается, чтоб обнять подружку и в последний, самый сладкий миг впиться в ее губы.

Вспухающий красный шар в голове. Взрыв.

Какой-то металлический звон… Чей-то крик. Или стон. Его? Алкин?

Хлопок двери, топот ног…

Издалека, снова сверху, сквозь белесый туман, Ваня смотрит вниз.

Внизу на кровати безжизненное тело, белое, белее простыни, лицо. От глаз по крыльям носа быстро растекается синева. Яркие красные пятна на забинтованной руке. Рука странно короткая, словно не доросла до положенного размера. Рядом с кроватью на полу циркулем раскорячилась металлическая штанга капельницы. Алка, вжавшаяся в стену, испуганная, маленькая. Кулачки прижаты к щекам, глаза — два черных пустых провала.

— Он умер?

— Уходите, девушка, — бросает через плечо медсестра.

— В реанимацию! — приказывает доктор-абхаз. — Быстро!

* * *

Гости в особняк никогда не попадали через парадное затрапезное крылечко. Гостям полагался совершенно другой путь. Сначала они входили в сверкающий мрамором и светильниками вестибюль банка, что располагался на ухоженной аристократической улочке. От двери, не доходя до милицейского поста, сворачивали направо и попадали в светлый длинный коридор. По этому коридору их вели, забавляя приятной беседой, несколько раз приходилось сворачивать то вправо, то влево, повинуясь изгибам переходов, а потом — еще одна дверь, ровно такая же, как и все остальные, и еще один коридорчик, поменьше и потемнее. Окон по пути не попадалось вовсе, да и откуда? Окна случаются в кабинетах, это всякому ясно. Пара ступенек вниз, столько же вверх, и наконец сопровождающий говорит: пришли.

Обычное офисное помещение — несколько столов, компьютеры, телефоны. Окна задраены плотными жалюзи, поэтому куда именно выходят — ни в жизнь не догадаться, да и кому это надо? Даже если бы кто-то вдруг решил определиться на местности и, презрев приличия, раздвинул бы пластиковые полоски штор, то уткнулся бы в серую щербатую стену, покоцанный угол дома и еще одну стену. Все. Ни щелочки, ни просвета, которые бы хоть намекнули, куда окошко выходит…

Вообще-то гости в особняке — редкость. Приходят сюда они в исключительных случаях, когда лично Стыров хочет пообщаться с кем-нибудь из «контингента». Для всех остальных встреч, как и положено, существуют служебные квартиры.

— Проходи, Колун, не стесняйся! — Трефилов проталкивает в дверь могучего рослого парня. — Раздевайся, у нас тепло, чаю налить?

— К делу! — коротко бросает гость и таким же коротким движением сбрасывает с плеч куртку, открывая мощные руки, на которых поверх черно-красной татуировки корявятся свежие, еще не зажившие шрамы.

— О! Колун! — присвистывает Трефилов. — Откуда раны? Свежак?

Путятя свой, Путяте сказать можно:

— Помахались немного. Черный такой настырный попался! Я ему в бубен, а у него нож. Пришлось свой достать.

— Ладно, Колун. Вот продюсер, — Трефилов показывает на скромно молчащего за столом Стырова. — Посмотрел твое творчество, заинтересовался. Хочет на Западе продвигать. Новые шедевры принес?

— А то, — довольно кивает Колун, протягивая сидишку.

Вместе с первыми аккордами тревожной музыки на экране появляется знаменитая решетка Летнего сада, голубое сверкание Невы с солнечными зайчиками. По набережной идет девушка. Навстречу — группа кавказцев. Девушку окружают, жадные грязные руки тянутся к стройному телу, на омерзительно небритых лицах — похоть и злость. Девушка кричит, с нее срывают блузку. Откуда ни возьмись в кадр врывается группа скинов. Они разбрасывают в стороны насильников, начинают бить их ногами. Кавказцы орут, прикрывают руками головы, но бесполезно. Брызги крови на парапете, на одежде, на жалких испуганных лицах. Один из скинов берет за руку плачущую девушку и уходит с ней по набережной в лучах заходящего солнца. Видимо, прямиком в светлое будущее. На бесстрастном граните корчатся в предсмертных судорогах окровавленные тела. Мстители покидают поле брани, обнявшись, не оглядываясь. «Мы за русский порядок, мы за белых людей!» — торжествующе голосит закадровый пиит.

— Здорово! — восхищенно выдыхает Путятя. — Растешь, Колун! Просто Леня Рифеншталь!

— Что за жид? — настораживается гость.

— Лучший кинорежиссер Третьего рейха, — поясняет Трефилов.

— А… — расслабляется Колун. — Вот еще из нового… Стыров внимательно смотрит на экран. Хотя и так ясно, что он там увидит: заурядное махалово. На улице, в электричке, на рынке. Сюжеты Колуна оригинальностью не отличаются: гнусные кавказцы, таджики или китайцы, бритоголовые парни. Кровь. Колун у скинов авторитет. Снятые на видео документальные свидетельства акций товарищи по борьбе шлют ему со всей страны. Он отсматривает, монтирует, озвучивает. То есть создает художественную летопись русского расизма, которая потом расходится по организациям.

— Самый последний фильм, — сообщает Колун. — Чисто художественная лента.

Среди светлых берез и глазастых ромашек на уютной полянке установлена виселица. Люди в белых ку-клукс-клановских балахонах подводят к ней скрюченную фигуру с мешком на голове. На груди приговоренного висит табличка «Я продавал наркотики русским детям». Балахоны ставят наркодельца на табуретку, общее «Хайль!», и вот уже мертвое тело устрашающе колышется в петле.

Суровые ребята перерубают веревку, сдергивают мешок. Во весь экран страшное азиатское лицо с вываленным языком. Хрясь! Топор перерубает лицо пополам, еще несколько точных взмахов, и разрубленный на куски казненный отправляется в жарко пылающий костер.

Сквозь прорези балахонов — сверкающие благородной ненавистью глаза.

«Не позволим черным тварям топтать русскую землю!» — говорит один.

«Вступай с нами на тропу священной войны против веротерпимости, толерантности и мультирассовости!» — четко выделяя каждое слово, призывает второй.

— Ну? — Колун просто раздут от гордости.

— Гениально! — хлопает в ладоши Трефилов. Стыров, выражая всем свои видом абсолютное восхищение, что-то быстро говорит Трефилову по-английски.

— Он спрашивает — какой национальности хачик?

— Кто к нам наркоту везет? — покровительственно спрашивает Колун. — Узбеки, таджики — азиаты, короче. Ну и черножопые.

— Он говорит, что этот похож на казаха…

— Может, и казах. Какая разница? Их всех мочить надо.

— Казаха надо убрать, — с сильным акцентом произносит Стыров. — Нельзя.

— Почему? — недоумевает Колун.

— Политика! — поднимает вверх палец просвещенный Путятя. — У них на казахов свои виды. Космос там, нефть…

— А! — понимающе кивает Колун. — На кого поменять-то? На таджика? Или на чеченца?

— Сам решай, ты же автор. На азера можно. Или дага.

— Нет базара, — соглашается Колун. — А деньги?

— Принесешь — получишь, — спокойно улыбается Трефилов. — Ты же меня знаешь!

* * *

Ване хорошо и спокойно. У него ничего не болит. Он ничего не чувствует. Если бы не этот свет, что бьет прямо в глаза, было бы совсем замечательно. Надо бы отвернуться, но даже на это нет сил.

Он знает почему. После секса у него всегда бывает так. Неохота ни шевелиться, ни думать. Ловить бы и ловить кайф всем телом, оно становится легким, как из воздуха, даже звонким. Все-таки секс — это лучшее, что есть на свете. Особенно с Алкой. Если б она пришла раньше, то он бы уже выздоровел. Потому что даже после одного раза уже ничего не болит. Только хочется спать. Кто-то из парней говорил, что индийские йоги все болезни лечат сексом. Или не йоги, а китайцы?

Ваня улыбается. Ему хорошо. Он вспоминает Алку.

В баре накурено и душно. И очень громко играет музыка. Так громко, что надо орать друг другу в ухо, если хочешь что-то сказать. Поэтому лучше молчать. Ваня и молчит. Потягивает безалкогольное пиво и молчит. Рим тоже молчит. Он ждет какого-то Костыля, с которым хочет познакомить Ваню. Только Костыль может разрешить Ване прийти в организацию. Рекомендации Рима, конечно, дорогого стоят. Но главный у них — Костыль. Поэтому Ваня немного робеет. Самую малость. Он представляет себе Костыля огромным громилой с лысым черепом и стальными глазами. Костыль должен понять, что Ваня — серьезный пацан и его можно взять в организацию.

В этом баре Ваня впервые. Рим тоже. Он сказал, что Костыль для конспирации, менты ведь висят на хвосте, все время назначает встречи в разных местах.

Они сидят уже довольно долго, Ваня вполне успел изучить местную публику. Бар — так себе. Тусклый. Дешевый. Из тех, где самый ходовой напиток пиво, разбавленное водкой. Сам Ваня не пьет вообще. Во-первых, спортивный режим. А во-вторых, Рим сказал, что в организации сухой закон. Это Ване нравится. Ему до печенок надоели дворовые друзья, смысл жизни которых надраться дешевого пива и перепихнуться в подвале с какой-нибудь телкой.

С девчонками у Вани еще не было ни разу, хотя они постоянно строят ему глазки. Ваня, высокий, спортивный, светловолосый и темноглазый, считается во дворе красавчиком. Поэтому девки липнут. А он — нет. Глядя на нечесаных, постоянно смолящих сигареты и ругающихся матом дворовых подружек, Ваня плохо себе представляет, как это он будет с кем-то из них целоваться. Противно же после сигарет! А ведь целоваться надо обязательно? Ваня знает, что непременно встретит девчонку, похожую на Катюшку, такую же трогательную и добрую, и они, взявшись за руки, пойдут гулять по парку. И там, на скамеечке, Ваня ее обнимет и поцелует.

Он так ясно себе это представлял, так хорошо видел эту будущую невесту, что одного взгляда на встреченных девчонок хватало, чтобы моментально понять: не то. Сказать по-честному, он не сильно-то и страдал. Так, иногда, ночами, когда просыпался на мокрой простыне после каких-то бессвязных цветных снов. Но и тут был свой рецепт. Тренер научил: под холодный душ, чтоб сердце зашлось, и тут же, не включая теплую воду, в постель. Тогда, согреваясь под одеялом, параллельно засыпаешь. Крепко и без всяких глупостей. До будильника.

— Не торопитесь с бабами, — учил тренер. — Ваше от вас не уйдет! Бабы забирают у мужика силу. Поэтому — сначала тренировки. А уж потом, если кураж останется, можно и на бабу вскарабкаться.

Ване тренеру верит потому и не торопится. Гораздо больше, чем целоваться, ему охота попасть в компанию настоящих сильных мужчин, чтоб быть равным среди равных, завести верных друзей, как мушкетеры один за всех, все за одного. И найти какое-нибудь стоящее мужское дело. Какое именно — Ваня пока не знает, но то, о чем рассказал новый знакомец — Рим, Ване очень нравится. Бороться за свой народ, свою родину — это же и есть работа для истинных мужиков!

Костыль появился неожиданно. Или просто Ваня замечтался? Из клубов дыма у барной стойки вышел прямо к их столику небольшого роста парень, лет, как Ваня прикинул, двадцати пяти — двадцати восьми, короче, до тридцатника, в изрешеченной молниями кожаной косухе, кожаных же брюках, заправленных в высокие сапоги с белыми шнурками. Самый центр темечка на гладком, до блеска выскобленном черепе пересекали две вытатуированные молнии. Татуировками пестрели и выглядывающие из обшлагов куртки кисти. На одной — синие буквы «White Power», на другой — красная, будто обведенная кровью, свастика.

— Ну что, солдаты расовой войны, — присел к ним Костыль, — пивком балуемся?

— Безалкогольное, — объяснил Рим, — чтоб из толпы не выделяться.

— Дело, — одобрил Костыль. — Я тут новое сочинение Гастелло принес, хотите почитать?

— Спрашиваешь! — оживился Рим.

Стало много кавказцев,

Поднял голову негр,

Но за улицы наши,

За девчат с дискотек,

Против негра и турка

Да за русский народ

Встал не мент и не урка,

Не префект-«патриот»…

Ваня едва разбирает в тусклом свете печатные строчки. Костыль внимательно наблюдает за его реакцией.

Стихи Ване нравятся. В них чувствуются сила и какая-то стальная злость. Короче, не письмо Татьяны к Онегину!

Черный «бомбер», злой ветер,

Бритый лоб, камуфляж.

Здесь не будет мечети —

Будет русский пейзаж!

Перебить без пощады

Всех кавказских чертей!

Мы за русский порядок —

Ради наших детей!

— Мощно! — цокает языком Рим. — Надо ребятам раздать, копий наделать.

— Уже, — кивает Костыль и протягивает пачку листков. — Держи. На днях сидишку занесу. С музыкой.

— Так это песня? — еще больше радуется Рим.

— Сказал же, Гастелло автор! — И Костыль поворачивается к Ване, как к своему: — Рок-группа «Террор», слыхал, наверно? Наши!

Ни про «Террор», ни про Гастелло Ваня никогда не слышал, ну не признаваться же! Он энергично трясет головой.

— Здесь не будет мечети, будет русский пейзаж! — повторяет он вслух особо понравившиеся строчки.

— Запомнил уже? Молоток! — хвалит Костыль. — Нам головастые нужны.

В этот момент в облака табачного дыма ввинчивается визгливый женский крик, и от входа к барной стойке, топоча и матерясь, проносятся две девицы. Длинноволосые блондинки, в коротких курточках и высоких сапогах под узенькими полосками джинсы, что, должно быть, символизируют юбки.

— Прикинь, — громко возвещает одна бармену, — чурки за нами гонятся! У вас тут как, спокойно?

— На Сенной пристали, — так же возбужденно поддерживает вторая, — мы от них, они — за нами! Я споткнулась, каблук сломала, так они меня чуть на тротуаре не трахнули. Хорошо, вашу дверь увидели! Плесни чего-нибудь успокоиться.

— Во, — кивает на девиц внимательно вслушивающийся в разговор Костыль, — видали? Совсем оборзели! Девок наших прямо на улицах насилуют! А ты говоришь, — укоризненно взглянул он на Ваню, хотя тот ни слова не проронил.

Девицы усаживаются на высокие стулья у стойки. Одна из них тут же стягивает сапог, рассматривая сломанный каблук.

— Чего налить? — хмуро осведомляется бармен. — Пива или водки?

— И побольше, — хихикает обутая. — Говорю же, надо стресс снять.

— С голой жопой по улице ходить не надо, — цедит бармен. — Тогда и стресса не будет.

— Ох, — подозрительно сверлит его глазами девица, — а чего это ты чурок защищаешь? Сам чурка?

— Я русский, да у меня такая же ссыкля растет. Если тебя, дуру голую, русский трахнет, легче будет?

Ответить девица не успевает, потому что сильным хлопком харкает входная дверь, и мелкий пузатый кавказец с порога радостно и гортанно орет:

— Вот они, нашел! Куда убежали? Зачем? — Он тут же оказывается возле девиц и одаривает их широкой золотозубой улыбкой. — За такси платить надо, так? Договаривались. Пошли! — Он грубо тянет к себе разутую блондинку.

— Отстань! — верещит девчонка и замахивается на золотозубого сапогом.

— А расчет? — Кавказец легко поднимает ее на руки.

— Рим, — прищуривается мгновенно напрягшийся Костыль, — видишь, что творят!

— Ньютон, пошли! — вскакивает Рим.

Ваня, с любопытством следивший за развитием ситуации, перехватывает на себе ожидающий и требовательный взгляд Костыля и вдруг мгновенно соображает, что надо делать.

— Я сам! — весело бросает он.

Танцующей легкой походкой, как учил тренер, скользит меж столиками, оказывается за спиной черного, все еще держащего на руках брыкающуюся девицу, примеривается и одним точным движением хлопает золотозубого по оттопыренным ушам.

Кавказец охает, разжимает руки и медленно оседает на пол.

— Козел! — орет уроненная на пол девица. — Сволочь!

Ваня секунду наблюдает за раскачивающимся, словно в трансе, коротышкой, чуть сгибает ноги в коленях, дергает пузана за куртку, приподнимая над полом, легко, как на тренировке, перехватывает его под вывалившийся из брюк жирный живот.

— Дверь открой, — бросает через плечо офонаревшему Риму и, примерившись, выбрасывает кавказца на улицу, будто грязный куль с барахлом. Разворачивается на ступеньках к застывшей публике: — Руки где можно помыть?

Потом, закрывшись в узком сортире, он долго тер ладони мылом и все никак не мог сообразить, как же он сотворил такое. Как не испугался? И он ли это? Одно дело — тренировки и совсем другое — обездвижить живого человека и потом, как мешок с дерьмом, на улицу… Что на него так подействовало? Стальной взгляд Костыля или желание покрасоваться перед девчонками? А может, стихи? Как там было? Мы за русский порядок? Вот именно! Он, Ваня, как богатырь, вышел против басурмана на правый бой. Илья Муромец. За кого он там воевал? За Василису Прекрасную, вроде?

Когда Ваня вернулся из туалета, девчонки, обе, уже сидели за их столиком и весело болтали с Костылем.

— А вот и наш герой! — кивает Костыль. — Как он его! Русские парни за русских девчат!

— А где Рим? — смущается Ваня.

— Каблук пошел мне чинить, — кокетливо сообщает одна из девиц, кареглазая, густо накрашенная, с черной родинкой на подбородке.

— Ну, а кто героя будет благодарить? — щурится Костыль. — Иван, ты какой благодарности хочешь?

— Никакой, — снова смущается Ваня.

— Нет, у нас так не положено! — Костыль прижимает к себе кареглазую. — Ты меня отблагодарить должна, а подружка — Ивана.

— Я готова! — весело вскидывается подружка. Синие глаза, вздернутый носик, светлый кудрявый пушок вокруг ясного лба. Даже серьга в носу этой красоты не портит! У Ваня от восторга аж сердце екает. Вот бы Катьке такой вырасти…

— А как благодарить, знаете? — лукаво спрашивает Костыль. — У нас способ один — естественно-натуральный.

— А место есть? — Синеглазая просто не сводит с Вани восторженных глаз.

— Найдем, — веско роняет Костыль и направляется к бармену.

— Первая дверь направо по коридору к кухне, — сообщает он, возвратившись. — Герои расовых войн вне очереди.

— Пошли, — тянет Ваню девица.

Он послушно встает, не понимая, куда и зачем надо идти.

В каморке, указанной Костылем, в полосе света из коридора нарисовался низкий диван. Девчонка закрыла дверь, и диван исчез. Ваня заоглядывался, пытаясь сообразить, где тут может включаться свет, а спутница вдруг обняла его за шею и впилась в губы. Ноги у Вани обмякли, голова закружилась, он опустился на мягкое, увлекая за собой по-прежнему висящую на шее девчонку. А потом все случилось само собой, Ване и делать ничего не пришлось. Синеглазая расстегнула его брюки, заурчала, ухватив Ваню за невероятно вспухший горячий член, и села точнехонько на него. Что было дальше — Ваня не помнил. Какой-то сумасшедший полет. Раз, другой, третий. Он оказывался то внизу, то вверху, то стоял на коленях перед диваном, держа в руках гладкие ноги. Тело все делало само, без усилий и напряга. Из Вани извергалось горячее семя, и тут же он был готов к новой битве! Девчонка стонала, извивалась, вскрикивала, а Ваня все никак не мог остановиться, протыкая ее насквозь неутомимым, будто заведенным, членом.

— Слушай, — сказала девица, когда он наконец, кончив в десятый или сотый раз, лениво водил рукой по ее гладкой груди, — у меня такого никогда не было! Ты просто секс-машина! Меня Алла зовут.

Так они познакомились.

* * *

Что там блеяла эта заполошная мамаша? Будто азербайджанская диаспора поклялась убить ее сына? Сериалов насмотрелась, не иначе. Конечно, вместо того чтоб за сыном присматривать, все вечера у ящика проводила. На красивую жизнь любовалась. Клушка, клушка и есть, кудахчет, руками, как крыльями, машет. А ему что, у палаты усиленный пост выставлять? Черт! Откуда вообще эта зараза появилась? И почему милиция так явно бездействует? Позавчера в метро тувинскую журналистку чуть не убили, а в линейном отделе у нее даже заявление не приняли. Что происходит?

— Да то и происходит! — Зорькин выхлебал полграфина теплой мутной воды. — Значит, у ментов такое указание сверху: не трогать скинов. Почему? Кому они так любы-дороги? Для каких целей? Может, прав Рогов и из этих отморозков растят боевые отряды? Против кого? Ведь стоит МВД дать указание на места, с этими полудурками за неделю разберутся! У нас это умеют.

Значит, нет такого указания. Нету.

А на какие шиши они существуют? Листовки, плакаты, помещения — все это денег стоит.

Зорькин покопался в папочке Рогова, выудил один из листочков. В отчете московской правозащитной организации говорилось, что две самые жестокие антикавказские группировки, имевшие на счету более тридцати покалеченных и изувеченных выходцев с гор, финансировали… сами кавказцы! С одной-единственной целью: держать земляков в постоянном напряжении и ужасе, дабы вызывать у них послушание и агрессию. Сообщалось также, что фашистов все более охотно финансируют бизнесмены, естественно не афишируя этот факт.

— Ну вот это точно вранье! — возмутился Зорькин. — Клевета! Что у нас, Германия тридцать второго года, что ли? Это у них частный капитал Гитлера выкармливал, как породистую овчарку! А он же потом их и схавал. Наши-то умнее, им и кроме скинов есть кого подкармливать!

— Максимыч, — заскочил в кабинет коллега, молодой следователь Леха Дронов, — сводку смотрел? Не твои подопечные опять отличились?

— Ты про что? — насторожился Зорькин.

— Да вчера на концерте в клубе бритоголовые одного так отметелили, что он прямо там коньки отбросил.

— На каком концерте?

— «Король и шут» выступал.

— Кто такие? Никогда не слыхал.

— Да панк-группа, страшные, с зубами, как у вампиров.

— А они что, тоже из этих, из скинов?

— Наоборот! Темнота ты, Максимыч! Панки — злейшие враги скинов. Ну, хоть Егора Летова знаешь? «Гражданская оборона»?

— Нет, — пожал плечами Зорькин. — А надо?

— Самый главный панк. Скины объявили его личным врагом движения.

— Так его избили, что ли?

— Да ну тебя, Максимыч, — махнул рукой Дронов. — Летов — культовая личность. А убили пацана какого-то. Но главное, менты получили указание, чтоб в деле на скинов даже намека не было! Все свалить на футбольных фанатов.

— Откуда знаешь? — быстро спросил Зорькин.

— От верблюда! — ухмыльнулся Дронов. — Так глянь по сводке, не твои?

— Не мои, — помрачнел Петр Максимович. — Мои пока еще в СИЗО парятся.

* * *

Ване снова колют какой-то укол, суют под мышку градусник, меряют давление. Он покорно, не открывая глаз, терпит. Знает: откроешь глаза — все. Исчезнут картинки. А так будто кино смотришь. Вроде сто раз видел, а все равно интересно.

В тот вечер они ушли из бара вместе, не дождавшись ни возвращения из каморки очередников — Костыля с кареглазой, ни Рима с починенным сапогом. Ушли недалеко, завинтили в какой-то подвернувшийся подъезд и там, на грязном подоконнике, повторяли понравившееся действо до тех пор, пока не распахнулась дверь на площадке и не послышались близкие голоса. Потом зарулили в сквер, и Ваня усадил Алку себе на колени. Со стороны могло показаться, что девчонка просто скачет у парня на ногах. Допустим, от избытка чувств. Последний раз случился в лифте, когда он провожал ее домой. Синеглазая нажала какую-то кнопку, кабина встала между этажами, ну и…

Оказалось, подружке нет еще и шестнадцати! Отец — какая-то крутая шишка, живет в огромной квартире на Чернышевской, в красивом подъезде с коврами и консьержем в форме.

Деньги, как фантики, были распиханы у Алки по всем карманам. Иногда Ваня слышал, как она разговаривала по телефону с родителями или бабкой, и тогда ему хотелось просто отшлепать девчонку по круглой заднице, как Катьку, когда та капризничала.

Подружка была очень красивой. Он красивее девчонок и не встречал. Все парни Ване завидовали и все время спрашивали, как ему удается удерживать такую красотку. А Ваня никого не удерживал. Просто им с Алкой было так хорошо, и они оба так любили это дело, в смысле, секс, что все остальное было по фигу!

Как-то в организации, куда Алка зашла за ним после школы, Рим, подмигнув, сказал:

— Алла, ты еще не знакома с одним нашим правилом: все наши девушки в знак посвящения проходят по кругу.

— Как это? — не понял Ваня.

Зато Алка все сразу сообразила и спокойно пожала плечами:

— Ради бога, только презики наденьте.

У Рима даже дар речи пропал.

— Да ты чё, шутка! Девушка друга — это святое! — проклекотал он, не глядя на Алку.

Костыль, наблюдавший из угла эту сцену, странно сглотнул:

— Вот это девка! Повезло тебе, Ньютон. Надоест — свистни.

За все время они поссорились только однажды. Да и то не то чтоб поссорились, хоть и повод был серьезный, а просто не разговаривали и не виделись несколько дней — Ваня не хотел. Но Алка подкараулила его возле института, бросилась на шею, стала шептать, что не может без него жить, что он — самый лучший мужчина на свете, что все остальные ему в подметки не годятся, ну и… Короче, они заскочили в ближнюю кафешку, заперлись вместе в сортире. Кто-то стучал в дверь. Потом ломился. Потом им грозили милицией. Плевать! Когда наконец они выползли из туалета, едва живые, вся кафешка стояла по стойке «смирно» и завистливо пожирала их глазами.

Никто ведь человека не осуждает, если он срочно по-маленькому или по-большому захотел! А секс — это вам не пописать-покакать! Понимать надо! Тем более после такой разлуки.

А та ссора случилась из-за сумасшедшей Алкиной бабки.

Был выходной. Предки срулили на дачу, и Ваня с Алкой кувыркались на ее постели часа три без перерыва. А когда Ваня, пошатываясь от усталости, как был, голый, пошел в душ, обнаружилось, что в гостиной мраморной статуей, по крайней мере с лицом именно таким — белым с прозеленью, восседает какая-то седая тетка. Оказалось — бабка. Ваня-то прежде никогда ее не видал, как и родителей подружки.

Он заскочил обратно в комнату, толкнул задремавшую в сбитых простынях девчонку, а тут и старуха нарисовалась. Алка получила пощечину и наименование «блядища». Ваня — жест рукой, как в кино, и короткое слово «Вон!». Потом бабка стала орать, что сейчас же вызовет родителей и милицию, потому что Алка несовершеннолетняя, и Ваню упекут за изнасилование. Подружка начала орать в ответ, а Ваня — одеваться. Он успел натянуть штаны и рванул в коридор обуваться. Но бабка оказалась шустрее: перегородила дверь, усевшись на пуфик, и приказала, точно как Костыль на занятиях: «Сидеть! Отвечать на мои вопросы».

Ваня сел. А что делать? Не драться же! Хотя Алка подзуживала: «Да посади ее в ванну вместе с пуфиком, а я душ включу, чтоб мозги промыло!»

Бабка, как на допросе, ледяным голосом спрашивала: «Имя? Фамилия? Возраст?» Только что протокол, как менты, не вела. Алка шипела: «Не говори ей ничего», а он покорно отвечал. Она его будто загипнотизировала, эта бабка. Будто воли лишила. Вот он и талдычил, как зомби, и имя, и фамилию. Потом бабка перешла к подробностям биографии: кто отец, кто мать, чем занимаются? Ваня все честно доложил, а когда назвал место материной работы и адрес проживания, бабка вдруг побледнела, хотя куда уж больше, и без того как смерть была, странно расширила глаза и, тюкнувшись башкой о стенку, сползла с пуфика на пол.

— Чувств лишилась, — ехидно прищурилась Алка. — Аристократка! Пусть полежит, отдохнет! Пошли!

Ваня обошел лежащую старуху бочком, а Алка — так просто перешагнула.

— Может, врача? — спросил Ваня уже с площадки.

— Обойдется, — хмыкнула Алка, — она у нас живучая! Папахен говорит, что бабаня всех нас переживет и похоронит!

Подруга тащила его в бар оттопыриться и снять стресс коктейльчиком, но Ване уже надо было забирать Катюшку из гостей, и они распрощались.

Алки не было три дня. Потом она появилась, сбежав с уроков, и рассказала, что дома творится полный ужас. Бабка все доложила предкам, когда очухалась, и теперь Аллу никуда не выпускают, а в школу ее привозит и увозит отцовский шофер.

— Имей в виду, — шепнула девушка, прижавшись к нему грудью и запуская пальцы под ремень, — бабка требует от отца, чтоб он к твоей матери сходил. Типа, поговорить. Папахен вообще озверел, орет, что отправит меня в закрытый пансион за границу. А я сказала, что если они будут меня доставать, то я вообще из дому сбегу к тебе жить и выйду замуж. Они реально струхнули! Знаешь, чего я у них выторговала? — Алка счастливо засмеялась. — Машину! Но за это я должна тебя бросить! Прикольно, да?

— Согласилась?

— А то! За тачку-то и дурак согласится.

— Чего тогда пришла? — озлился Ваня, выбрасывая Алкину руку из собственных штанов.

— Ты чё, офонарел? — Подружка наклонила Ванину голову и куснула его за ухо. — Тачка — это же круто! Где хочешь остановился и трахайся! А чтоб они совсем успокоились, я им вместо тебя кого-нибудь другого покажу — типа, новый бойфренд.

— Кого? — оторопел Ваня, плохо успевая за стремительной мыслью подружки.

— Да хоть Рима, — отмахнулась Алка. — Или нет. Лучше — Костыля! Папахен, как его свастики и молнии увидит, со страха в штаны наделает. Прямо в парадный мундир! Сами будут просить, чтоб я к тебе вернулась! Скажут: такой мальчик хороший был, на кого променяла?

В семейных интригах Ваня был не мастак. В их доме ничего такого не случалось. Даже когда отчим был жив, все скандалы происходили в открытую, никто никаких камней за пазухой не носил. Ваня люто ненавидел отчима, отчим презирал и гнобил пасынка. Только мать металась между ними, как сама говорила, между двух огней, мучаясь и плача. Ване ее жалко не было. Чего жалеть? Кто ее просил за отчима выходить? Эх, если б не Катька, Ваня с отчимом давно бы разобрался, не дожидаясь, пока кто-то другой его кокнет. В том, что отчим умер не своей смертью, Ваня был уверен. Такие уроды просто так в аварии не попадают.

— Делай что хочешь, — сказал он Алке.

— Ну ты тогда с Костылем поговори, — прижалась к нему подружка. — А то к нему подойду, и он не так истолкует.

— Поговорю, — пообещал Ваня.

И поговорил. Костыль выслушал, ухмыльнулся, кивнул. А через несколько дней Ваня засек их с Алкой выходящими из чулана в организации. Вид у Костыля был чумной и мутный, а на Алке оказалась смазана вся косметика.

Вот тогда Ваня с ней и перестал разговаривать, потому что все понял. Костыль тоже понял, что Ваня понял. Подошел к нему, обнял за плечи:

— Брат, нам, солдатам расовой войны, не пристало из-за баб ссориться. Баба другом быть не может, с ней на акцию не пойдешь, она свою грудь под нож чурбана не подставит, разве что под его грязную руку! — Костыль гнусно осклабился. — И потом, за один раз от нее не убудет. А второй раз я сам не потяну, она у тебя бешеная. В натуре, вообще не догоняю — как ты с ней столько времени и еще живой? Я бы уже копыта откинул!

Ваня спорить не стал. Чего спорить, если Костыль кругом прав? И насчет дружбы, и насчет Алкиной ненасытности. Но Костылева оценка его, Ваниных, мужских качеств, ясно, польстила.

— Давай пять, брат! — протянул руку Костыль.

— Держи, брат, — пожал протянутую ладонь Ваня. Честно говоря, внутри что-то свербило, когда он вспоминал про Алку и Костыля, но Ваня приказал себе об этом забыть. Все равно думать на такие сложные темы у него получалось не очень. Мысли скакали, прятались по закоулкам, никак не соединяясь в одну стройную цепочку. То выплывало начало, то конец, а то вдруг середина. А вот чтобы вместе, когда все ясно и просто, как говорится, логически — никак. Да еще свои, местные девчонки, крутившиеся в организации, узнав, что у Вани с Алкой — все, просто наперебой принялись на Ване виснуть. Видно, восторгами о его мужской неутомимости подружка делилась охотно.

А потом нарисовалась и она сама. Тогда, в институте. И они первый раз сделали это в общественном туалете. И все понеслось по-новой.

* * *

— Ну что, капитан… — Стыров тяжело поиграл желваками. — Откуда у нас такой неконтролируемый всплеск? За неделю — два случая! Кто?

— Я не ясновидящий, — нахмурился Трефилов. — Сами знаете, сколько мелких группок по городу шляется. Три, пять человек. Как их контролировать? Даже из наших никто не знает, чья это работа.

— Вот что я тебе скажу, Путятя, — полковник взглянул на подчиненного с нескрываемой ехидцей, — любое пугало хорошо только тогда, когда управляемо. Не боишься, что наше пугало оживет, да и на нас с тобой кинется?

— Не боюсь, — ухмыльнулся Трефилов. — Наживка по самый желудок проглочена, а удилище в наших руках.

— Товарищ полковник, Москва на первой, — доложила секретарь.

Стыров поздоровался, некоторое время слушал журчащую густым басом трубку.

— Неужели настоящий погром? — удивленно покачал головой он. — Совсем рядом со столицей! Ну а милиция-то куда смотрит? Что? Явились через два часа, когда все закончилось? Даже так? И сам погром ровно два часа длился? Надо же, какое совпадение… Как это — выборочно? Знали адреса проживания всех армян? Даже не зарегистрированных? По ним и шли? Да где ж они их взяли? Неужели в милиции «крот» завелся? Постойте, припоминаю, где-то такое уже было… Нуда! В Сумгаите! Охо-хо… Беда… Нет, не волнуйтесь, у себя мы такого не допустим. Конечно, прямо сейчас и распоряжусь!

Положил трубку, довольно уставился на Трефилова:

— Слыхал? Вот столица отличилась! Это тебе не два наших инцидента.

— Если я правильно понял, у нас нечто подобное должно было состояться в субботу?

— Правильно понял. Опять столица дорогу перешла! Но нам же для большого брата не жалко, так? Значит, мы наоборот развернем непримиримую войну. Когда уже прокуратура дело этого Баязитова в суд передаст? Чего тянут?

— Да там врачи кобенятся, говорят, слаб очень.

— Слаб не слаб — какая разница? Накачаем перед судом, чтоб как огурчик был, а там пусть подыхает, не жалко. Нам сейчас глотку правозащитникам заткнуть надо. Эх, досада, высшей меры нет. Расстреляли бы этого ублюдка, нам бы весь мир рукоплескал, а то воняют, что мы фашистов, как карасей, разводим.

— Вы прямо как Пушкин, тащ полковник, — хмыкнул Трефилов.

— В смысле? — насторожился Стыров. — Стихами, что ли, говорю?

— Да нет, он в одном из писем сказал, типа, что презирает свое отечество с ног до головы, но ему неприятно, если иностранцы разделяют такие мысли.

— Знаешь что, пушкинист, — улыбнулся Стыров, — ты эти слова почаще своим подопечным цитируй. Хотя бы тем, кто знает, кто такой Пушкин. Что у нас с атрибутикой?

— Все есть. Книги, нашивки, наклейки.

— А вот это ты видал? — Стыров протянул листок, распечатанный из Интернета, на котором чернело фото нарукавной нашивки «GIVE RACISM THE BOOT». — Смотри, любой может заказать. Сто тридцать рэ за штуку.

— Дай расизму пинка? Интересно! А что Петренко говорит?

— Он не говорит, он выполняет. Продавца уже нашли. Вот адрес. Пошли ребят, чтобы скупили все и еще закажи штук двести. Нет, лучше триста. Нам скоро все это очень пригодится.

— Значит, начинаем новый этап? — обрадовался Трефилов. — Отлично! А то скука смертная!

* * *

Какая огромная, оказывается, у нее квартира! Валентина шатается из угла в угол, подбирая с пола невидимые соринки. Бимка, тихонько поскуливая, телепается за ней. Господи, как все изменилось, и как быстро! Еще месяц назад они друг об друга стукались! Катюшка вечно приводила кого-нибудь из подружек, девчонки весело хохотали или баловались вот тут, в большой комнате, на ковре. Ванечка вечно их щипал и шлепал, чтоб не приставали с глупыми вопросами. Бимка носился как оглашенный и тявкал как самый счастливый из псов. Валентина, устав от шума и гама, частенько прикрикивала на детей, чтоб угомонились.

А сейчас…

— Бимка, хоть ты погавкай, чтоб не как на кладбище, — просит она. — Ни Катюшки, ни Ванечки, одни мы с тобой…

Как так вышло? Почему? Разве многого она от жизни хотела? Самую ведь малость — чтоб дом был, как у всех, чтоб муж, дети. Она и замуж-то за Романа пошла от безысходности и бедности. А еще из страха, что без мужика в доме сына не поднимет. Конечно, к Роману никакой любви не было, во всяком случае, рядом с Аликом он и не стоял. Но от судьбы не уйдешь. Роману уже за то благодарность, что Алика ждать перестала. Или просто время прошло? Семь лет все-таки, срок..

Намучались они с Ванечкой, не приведи господь! Родственники из деревни ничем помочь не могли, а она, после того как в ее лаборатории перестали платить зарплату, совсем без работы осталась. Сначала мыла спортзалы в трех школах, потом повезло, стала химию в старших классах вести. И вела бы дальше, была бы учительницей, да тут старый знакомый фирму свою открыл, деньги хорошие обещал. Она, дура, и клюнула. И даже пару раз успела ту обещанную зарплату получить. Деньги были просто огромные! Новый диван тогда купили, холодильник, машинку стиральную, из коммуналки в однушку переехали. Тут фирму и прикрыли. Хозяин за границу сбежал. А всех работников чуть ли не год по всяким прокуратурам таскали. Ох, как Валентина боялась, что ее посадят! Как же тогда Ванечка? За Романа тогда ухватилась как за спасение…

Вот за что он Ванечку так не любил? Поначалу ведь признавал, усыновил даже. И что, Ванечка плохим сыном оказался? С чего ненависть в их доме поселилась? Как Катюшка родилась, так все и переменилось. Ванечка даже из дому сбежать пытался. Она тогда много с ним разговаривала, убеждала, и он все понял! Пообещал мать не огорчать. И ведь все выполнил! За полгода лучшим учеником в классе стал.

Учителя нарадоваться не могли: на уроках сидит смирно, на переменках домашнее задание повторяет. И дома… Примчится из школы — и сразу: «Мам, что помочь?» Золото, а не ребенок, а Роман его терпеть не мог. Иногда, она же это видела, даже специально натыкался на мальчишку, будто это и не ребенок, а пустое место.

Ну и Ваня платил ему тем же, только глаз никогда не поднимал. У него с тех пор и привычка — смотреть на кончики собственных ног.

Нет, мальчик очень старался, чтоб в доме мирно было. Сидит за уроками не вставая. Валентина ему: сынок, сходи погуляй, а он голову поднимет: не могу, не все еще выучил.

— Да ладно, — улыбнется Валентина, — сколько можно? Уже наизусть знаешь!

— Не все, — по-взрослому отвечает он. — Не хочу на уроке дергаться, что меня спросят.

Она сама никогда столько времени за учебниками не проводила, раз-два и все. А у Ванечки мозги совсем другие. Валентина сразу обратила внимание, что по этой части сын пошел не в нее. Механическая память просто потрясающая, это да. Что страницы из учебников — целиком, что формулы, что теоремы, что стихи. Пару раз прочитал — и намертво! Она только потом сообразила, что именно намертво, как неподъемные камни. А распорядиться заученной информацией или понять, про что она и как одно связано с другими, Ванечка никак не умел.

— Сынок, ты подумай, — просила Валентина.

И тут же сама о своей просьбе жалела: мальчик мучительно застывал, краснел, терялся, то есть впадал в ступор. Ни рассуждать, ни анализировать так и не научился. Обделила его природа этой способностью! Валентина сначала переживала, а потом успокоилась, потому что поняла: в школе этого никто и не требует! Наоборот. Выучил, оттарабанил — молодец!

— Ванюш, а чем ты на уроках занят? — как-то спросила она. — Ну, пока учителя с двоечниками воюют?

— Мечтаю, — простодушно ответил мальчик.

— О чем?

— Как Роману отомщу, когда вырасту!

И рассказал, что отчима можно расстрелять из автомата Калашникова, подсыпать ему яду, толкнуть под машину…

Конечно, Валентина решила, что сын шутит, не может же восьмилетний парнишка мечтать о мести серьезно! Даже посмеялась над его черным юмором.

— Ты книжку с собой на урок бери, — посоветовала. — Спрячь под парту да читай.

— Не хочу, — равнодушно отозвался сын. — Я все время забываю, что в начале было. А целиком книжку выучить не выходит…

Нет, Ванечка рос очень добрым, грех жаловаться. Катюшка, собственно, на его руках выросла. Поначалу Валентина очень потешалась, видя, как старший сын боится дотронуться до маленьких ручек и ножек, чтоб не сломать. Ванечку даже иногда тошнило, когда сестренка какалась в пеленки, но как только девочка начала ходить и кое-что соображать, все изменилось! Старший брат, а не мать или отец, стал для нее самым главным человеком. И что удивительно, она для Вани — тоже. Дочка засыпала, только если ее укладывал Ваня. Ела, если ее кормил Ваня. Тихонько сидела в своей кроватке и сосала палец, пока он делал уроки. Ревела, если брат вдруг задерживался. И Ванечка со всех ног торопился домой, чтоб повидаться с сестричкой. Рисовал ей картинки, складывал из кубиков дома, даже играл в куклы.

Валентина нарадоваться не могла, глядя на своих замечательных детей, а Роман именно тогда стал ненавидеть Ванечку еще больше. За что?

Скандалы возникали совершенно на пустом месте! Вот тогда…

Дочка только-только начала произносить внятные слоги, и Роман, вернувшись с работы, стал просить привычное: «Катенька, скажи "папа"!» И так раз сто подряд. Катька поначалу слушала, давая себя целовать и тискать, а потом вдруг резко оттолкнула отца, сказала громко и внятно: «Ваня!» — и потопала к брату. Забралась к нему на колени, вцепилась ручонками в шею и гордо произнесла еще раз: «Ваня!»

Валентина умилилась, обрадовалась: какая малышка умница, как братика любит! А Романа чуть от злости не разорвало. Вскочил как укушенный, и через секунду входная дверь — бабах!

Вернулся вроде не такой злющий, как уходил. Позвал дочку, показывая мохнатую игрушечную собаку. А Катюшка не услышала, они как раз с Ваней баловались на ковре. Роман в комнату влетел, малышку за руку как рванет, подхватил и ну трясти, как куклу:

— Я тебе отец или кто?

Катька разревелась, не то от боли, не то от испуга. А потом изловчилась и как куснет отца за щеку! Тот от неожиданности ее из рук выпустил, она — шмыг к Ване, как в укрытие. Роман вообще озверел! Дочку у Вани выхватил и давай по попе шлепать!

— Отвечай, когда отец зовет! — Раз по попе. — Прибью сучку! — И еще раз, еще…

Катька орет, Ваня застыл как вкопанный. Валентина тогда первый раз на мужа голос повысила, отобрала девочку, унесла успокаивать.

Ночью, когда дети уже спали, они с Романом поругались. Так серьезно — тоже впервые. И было из-за чего! Роман вдруг стал говорить, что Ванечку надо отправить в деревню. Или сдать в интернат для дебилов.

— Какой он дебил? — возмутилась Валентина. — Он же отличник!

— Он девчонку против меня настраивает! — брызгал слюной Роман. — Чтоб я свою родную дочь пальцем тронул? Это все он. Смотрит как звереныш, того и гляди, кинется и зубами в горло вцепится! Он нас всех ненавидит! И Катюшку тоже. Сделает с ней что-нибудь — глазом не моргнет!

— Ты что, — ужаснулась Валентина, — сдурел? Он ее больше всех любит!

— Притворяется! Он же псих!

— Сам ты псих! — обиделась она за сына.

А Роман этого уже не стерпел и со всего маху и влепил ей пощечину.

Конечно, утром пришлось прикрывать распухшее лицо, чтоб сын не увидел, а Ванечка вдруг спрашивает:

— Это Роман тебя? За что? За меня?

— Да что ты, сынок, — заторопилась она. — Роман, он же мухи не обидит! Это я в темноте об косяк ударилась. Пошла ночью пить, вот и…

— Я все слышал, — не дал развиться ее вранью Ваня. — Сначала он Катьку побил, а потом тебя. Вырасту — убью!

— Ты что такое говоришь, сынок? — Вот тогда Валентина по-настоящему испугалась, вспомнила, что он ей накануне говорил про свои странные мечты, значит, не шутил. — Он же о тебе, как отец, заботится, обеспечивает.

— Все равно убью, — пообещал Ваня. — За тебя и за Катьку. Чтоб знал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Оказывается, наблюдать за самим собой сверху очень интересно! Он же никогда не видал, как во время секса они с Алкой выглядят со стороны! А тут типа порнушку смотришь. Алка стонет, спину выгибает, будто мостик делает, а он сам как заведенный! И вдруг картинки начинают странно расплываться. Натекают одна на другую, как молоко, разлитое по столу. Перемешиваются. То вдруг вместо Алки под Ваней оказывается ее бабка — вот жесть! — и извивается и орет утробно и зычно: «Давай еще! Не останавливайся!» То Алка превращается в маленькую Катьку и Катькиным же голосом просит: «Возьми меня на ручки, у меня ножки устали!» А когда Ваня поднимает ее на руки, Катька вдруг крепко охватывает его поперек туловища длинными ногами и начинает ерзать на нем, как всадник на лошади. «Ты что, нельзя, — ужасается Ваня. — Ты еще маленькая и потом — сестра!» Но Катька не слушает, улыбаясь особенной Алкиной улыбкой, оттягивает ворот футболки, обнажая грудь, а белья на этом месте она вообще никакого не носит, чего носить, если и грудь еще даже расти не начала, так, розовые прыщики, и требовательно притягивает к груди Ванину голову: «Поцелуй!»

— Сдурела? — возмущенный и злой Ваня сбрасывает с себя невменяемую от страсти сестру, та шлепается на пол и, слава богу, все-таки оказывается Алкой.

«Во, бред!» — облегченно выдыхая, сам себе поражается Ваня. Оглядывается по сторонам и все понимает.

Оказывается, он снова парит под высоким потолком. Даже выше того круглого многолампового светильника, что жег глаза в самый первый день.

Правда, это не та, знакомая палата, где он провел последние дни. Хотя эта тоже знакомая, но не та. Внизу две кровати. На них — два тела. Между телами протянуты какие-то трубки, по трубкам течет что-то красное.

Ваня опускается чуть ниже, потому что хочет понять, что же там, внизу, происходит. Что за люди, что за трубки. Меж кроватями сидит медсестра, внимательно наблюдая за током красной жидкости и фиксируя, правильно ли дрыгаются тоненькие стрелки на каком-то приборе. Чуть сбоку — монитор. На нем зеленая прыгающая диаграмма. Время от времени медсестра взглядывает на экран и записывает на бумажку какие-то цифры.

Тот, кто лежит на левой кровати, Ване очень хорошо знаком: бледное лицо, черные волосы, синеватое от проступающей щетины лицо.

«Это мой брат, — спокойно понимает Ваня. — Просто я этого пока не знал. В детстве потерялись, а теперь — нашлись. А мать сказать боялась. Зато теперь как обрадуется!»

На душе становится светло и празднично, так всегда бывает, если вдруг случается то, чего очень долго ждал и уже не верил, а оно — раз и произошло. В Ваниной жизни такое бывало всего один раз. Лет в пять.

Он сильно, просто до дрожи, хотел велосипед. Маленький, блестящий, трехколесный. Такой, на каком каталась по коридору в старой квартире толстая девочка Лейла. И чтоб на руле светился настоящий фонарик. И Ваня все время просил и все время ждал, хотя мать и говорила, что на велосипед денег нет. А потом вдруг приехала бабушка и привезла Ване его мечту. И он неделю не мог заставить себя на него сесть. Только любовался и гладил. И разговаривал с ним как с живым. И даже имя ему придумал — Пират — так бы он назвал щенка, если бы вдруг…

А вот теперь появился брат. Старший. О брате Ваня мечтал, пожалуй, еще больше, чем о щенке. Эх, если бы он нашелся, когда в их доме появился этот урод отчим… Да вся жизнь сложилась бы по-другому! Пусть бы только Катька родилась. И все. А потом…

Почему брат лежит на кровати? Это же больница? Заболел? А он, Ваня, болтается тут, под потолком, бездельничает, вместо того чтобы помочь. Непорядок!

— Ну что там? — слышит Ваня мужской голос и моментально его узнает. И успокаивается, потому что раз брат разговаривает, значит, не так уж ему и плохо.

— Ничего хорошего, — отвечает медсестра. — Нужна еще кровь.

— Так берите!

— Куда больше? — отвечает ворчливый мужской голос, незнакомый.

Оказывается, у второй кровати сидит еще и какой-то мужик, тоже в зеленой врачебной форме.

«Что-то там у них не ладится», — понимает Ваня. Иначе чего бы этот мужик вдруг сдернул шапочку и принялся тереть свой морщинистый, весь в испарине, лоб?

— Нельзя больше, — виновато поясняет медсестра. — Что мы потом с вами делать будем? Критическая норма.

— Берите! — приказывает брат. — У меня неделя отгулов, отлежусь, восстановлюсь. Не терять же нам парня!

— Ты бы, Миша, не геройствовал, — устало возражает мужик. — Кто он тебе? Сват? Брат? Не жертву спасаем — убийцу! Кому оно надо?

Ваня не слышит, что отвечает брат. Ему вдруг становится интересно, кто лежит на второй кровати. Что за убийца?

Он спускается чуть ниже и, паря точно на уровне светильника, заглядывает в лицо этого второго. Нет, этого он не знает. Светлые короткие волосы, серое, будто припудренной синькой, лицо. От подглазьев к крыльям носа, охватывая треугольником губы и подбородок, ползут мертвенно-черные тени. Кто это? Что-то знакомое все-таки проглядывает в чертах лица. Может, встречались в городе. Хотя где он мог пересечься с убийцей? Никогда ни с какими уголовниками не корешился, даже не видал, как они выглядят. А с чего вдруг Ванин брат дает ему кровь?

— Ну, что там? — требовательно спрашивает брат.

— Вроде получше, — неуверенно-радостно отвечает медсестра.

— Лучше, лучше, — вторит ей пожилой врач и снова промокает лицо. — Считай, спас парня. Только для чего? Для тюрьмы? И что он там, безрукий, делать станет? Может, для него как раз помереть — лучший выход? По крайней мере, ни суда, ни позора.

— Иголку выньте из меня, — устало просит брат, — надоело. Я посплю?

* * *

Петр Максимович Зорькин и сам плохо понимал, что на него нашло. Обложенный присланными из архивами документами, он плевался, чертыхался и — ничего не понимая — продолжал читать документы дальше!

Материалы судебного процесса в Архангельске. Группа скинов, подростки от четырнадцати до восемнадцати, совершили больше десятка (то, что удалось доказать) вооруженных нападений на кавказцев. Целью группы было изгнание всех черных из города. Пацаны приносили клятву арийца, ходили в повязках со свастикой. На акции брали черный анархистский флаг. Всем, кроме лидера (ввиду несовершеннолетия, что ли?), дали условные сроки. Однако то, что организация была расистской, суд так и не доказал.

Банда скинов-чистильщиков в Москве. «Зачищали» столицу от бомжей. Доказано четырнадцать убийств, сколько на самом деле — неизвестно.

Киров, Краснодар, Пермь, Екатеринбург, Ростов, Самара…

«Чурки проклятые, — тоскливо выдохнул Зорькин. — Ну чего вам дома в теплых краях не сидится? За каким хреном вы в Россию лезете?»

Тут же вспомнилась собственная злость на двух парней-таджиков, ремонтировавших по весне кровлю их дома. Жена все уши прожужжала: вмешайся да вмешайся! Домофон сломали, антенну разобрали, в подъезде бардак, жильцы скоро этих чурок с крыши спустят! Зорькину надоело, и он поднялся на чердак. И увидел… Два грязных матраца, электроплитка, зачуханный пакет с едой.

— Вы что, тут живете? — строго вопросил Зорькин. Парни смутились, быстро скатали матрацы.

— Регистрация есть?

— Конечно!

Но ни регистрации, ни каких бы то ни было документов у работяг не оказалось, это выяснил участковый, которого вызвал Петр Максимович.

— Все в порядке, — доложил он супруге. — Парней вышлют на родину, а директору фирмы, который их незаконно использовал, наваляют по первое число!

Вечером во двор — повиниться перед жильцами — прибыл начальник кровельщиков. Сочувственно слушал жалобы, негодовал по поводу сломанной антенны и мертвого домофона, обещал разобраться. И жильцы — вот чудо! — понося и обвиняя чурок, ни словом не упрекнули их босса — истинно русского: нос картошкой, пегие реснички, — директора ООО. Будто таджики все определяли и решали сами, будто не его указания они исполняли!

Спустившие пар и полностью удовлетворенные, жильцы разошлись. А уже утром парни, как ни в чем не бывало, стучали молотками по кровле… Хорошо, что супруга съехала на дачу и больше Зорькина не доставала. Домофон же и телеантенна не работают до сих пор.

«Вот чего я тогда на них окрысился? — мучил себя сомнениями следователь. — Почему дело до конца не довел? Не заставил милицию с директором разобраться? Парни-то при чем? Нашли работу за гроши. Сколько таких кровель они по городу отремонтировали? Сколько чердаков местом их жительства стало?»

Чурки. Иначе их никто и не называл, включая самого Зорькина. Языка не знают, бессловесные, безответные, безотказные. Чурки и есть. Поленья. Не от хорошей же жизни они на чердаках ютятся…

«Ну и ехали бы в свой чуркистан! — Зорькин зло сгреб ворох бумаг в ящик стола. — Я же к вам не еду!»

— Максимыч, — ввалился в кабинет Дронов. — Тебе из канцелярии передать просили. Материалы по погрому на Просвете. Интересуешься, что ли?

— Интересуюсь, — тоскливо согласился Зорькин.

— Ас первоисточником поговорить не хочешь? — расплылся Леха.

— С каким? Со скинами, что ли? Так я и так каждый день с ними лясы точу, скоро сам «Хайль Гитлер!» кричать стану.

— Да я ж там живу, Максимыч, ты что, забыл? Все лично видел. Могу за чашку кофе дать профессиональную консультацию.

— Кофе вон, — показал Зорькин, — а консультация мне не нужна. И так все ясно.

— Чего тебе ясно, Максимыч?

— Да то, что распустили мы молодежь, вот и куражатся.

— Так, да не так, — хитро прищурился Дронов. — Хочешь, я тебе на раз докажу, что у нас на Просвете был никакой не погром, а заранее спланированная акция?

— Понятно, спланированная, они ж там не для игры в жмурки собрались.

— Не собрались, а собрали, Максимыч. Смотри! — Дронов с удовольствием отхлебнул кофе и загнул указательный палец: — Первое: машины поджигали бутылками с «коктейлем Молотова», а не обычным бензином! Бензин — что? Сгорел за пять секунд, только краску опалил, и все.

— Правильно, подготовились же!

— Максимыч, а ты хоть знаешь, что такое этот коктейль? Это специальная такая горючая смесь с замедлителем горения, чтоб, как жвачка, прилип к машине и жег ее долго-долго! Но главное там присобачить правильный фитиль. Поэтому, коллега, вывод: «коктейль Молотова» скинам дали готовым, сами бы они его ни в жисть не сварили!

— Кто дал-то?

— Откуда я знаю? Наверное, тот, кого этому долго учили. А вот и два, — Дронов загнул второй палец, — погромщики вдруг, ни с того ни с сего, стали бить витрины! Причем, заметь, по одной стороне — правой. И били так аккуратненько, не целиком, а по стеклышку!

— Классный аргумент! — кивнул Зорькин. — При погроме витрины побили! Странно было б наоборот, не кажется?

— Нет, Максимыч, не кажется. Не принято у нас на всяких таких шествиях имущество крушить! А конкретно за этими погромщиками я из окошка следил. На витрины они бросались точно по команде. Уж в этом-то я разбираюсь! Но самое интересное: никто сквозь выбитые стекла в магазины не полез! Ни за водкой, ни за пивом, ни за колбасой!

— И что тут странного?

— Честность, коллега, ни с чем не сравнимая честность и порядочность погромщиков.

— Ну, все? — стал откровенно злиться Зорькин.

— Дай кофе допить, — ухмыльнулся Дронов. — Неужели неинтересно? Тогда, может, ты мне скажешь, почему там ментов совсем не было? А появилась наша доблестная гвардия только час спустя, когда все заканчивалось.

— Ну вот это ты не в бровь, а в глаз! — Зорькин даже хмыкнул. — А когда наши менты вовремя появлялись?

— Не скажи, Максимыч! Смотри… На Пионерской, как только митинг демократы собирают, всю площадь тройным кольцом обкладывают! ОМОН, пожарные, «скорая».

— Ну ты сравнил! Так то ж демократы! — снова хмыкнул Зорькин, и вдруг сам ужаснулся тому, что сказал. — О митингах-то заранее известно!

— А о шествии скинов, типа, никто не знал? Тогда чего машины с ОМОНом у метро и на всех перекрестках делали? Случайно отдохнуть встали? Погромщики уже расходиться начали, тут как менты выскочат! Да как налетят! Да как начнут смутьянов дубинками молотить! Тех, конечно, кто вовремя, по команде, не смылся. Это тебе — три. А есть еще и четыре! — Дронов придвинул почти к носу Зорькина крепкий кулак. — Я лично видел, как по толпе, среди подростков, сновали здоровенные такие мужики в камуфляже. То бутылочку зажигательную в машинку пульнут, то к витринке сапожком приложатся… А в перерывах — бла-бла-бла по мобильникам!

— Ты что хочешь сказать… — Зорькин побледнел.

— Да уже сказал, Максимыч!

— И кто это все затеял, как ты думаешь?

— А вот это не моя компетенция! — хохотнул Дронов. — Но точно знаю, или наши, или другие наши. Третьего не дано. Как там, кстати, твой убивец?

— Плохо, — думая о своем, отмахнулся Зорькин. — Снова едва не окочурился. Чего-то там с легкими, началось внутреннее кровотечение, а доктора проморгали. Когда спохватились, у него уже сердце останавливалось. Если б лечащий врач свою кровь не дал, все, уже бы и похоронили. Прикинь, врач-абхаз спасает русского фашиста, цель жизни которого — уничтожение кавказцев.

Дронов просто застыл на пороге от изумления:

— Слушай, у этих чурок вообще-то мозги есть? Их мочат, а они кровь дают. Ты бы стал спасать убийцу? Я — точно нет. Не понимаю…

— Вот и я ничего не понимаю, — эхом отозвался Петр Максимович.

* * *

Следователь достал. Как только Ване стало чуть лучше и он перестал летать под потолком, тот являлся в палату, как на дежурство. Придвигал к кровати стул, пристраивал на коленях потертую коричневую папку, протирал платком вытянутые из футляра узенькие очечки и начинал нудить. Вопроса у следователя всего два: как Ваня попал в организацию и чем они там занимались? То есть спрашивал следак, конечно, больше, все время менял слова, предложения строил по-разному, чтоб сбить Ваню с толку. Дурака нашел! Ему же руку отрезали, а не голову! Чтоб он какому-то чужаку сдал своих?

В уверения следователя, что свои его предали и свалили все на него, верилось не очень. Скорее всего, это такой конспиративный ход, чтоб сбить ментов со следа. А потом все расскажут честно, и следак поймет, что Ваня вообще ни при чем, что он даже и одного раза ударить того чурку не успел. Хотя если б успел вовремя, то вмазал бы. За Бимку, за Катьку, да все беды, что происходят от этих черножопых. И нисколько бы не жалел. Заслужил — получай!

Мысленно Ваня даже пытался себе представить, как бы все происходило, если бы он был со всеми с самого начала. Допустим, он смотрит это по телевизору…

Вот они дружной командой идут по переулку. Вот видят, как черный, забрав из музыкалки девчонку, пилит к машине. Костыль бросает боевой клич, они разом окружают этого ублюдка и начинают метелить. Ваня слышит крики, звуки ударов, даже стоны. Но как только начинает воображать себя выталкивающим кулак или выбрасывающим вперед ногу в тяжелом ботинке с металлическим носком — все! Картинка мгновенно исчезает, будто на телевизор накинули плотную марлю. Типа той, что летом мать вешает на окна от мух.

Ваня принимается за просмотр снова и снова — то же самое! Как назло! Как будто кто-то не дает ему заглянуть в самое интересное место! Засада.

— Повторяю вопрос… — Следак гундосит скучно и противно, как химичка на уроке. — Когда ты узнал о существовании организации и как туда попал?

Как-как… Да никак он не узнавал. На подготовительных курсах в институте познакомился с Римом. Правда, тогда он еще не знал, что это — Рим. Обычный парень — Серега Сарычев из того же района, что и Ваня, из соседней школы. Вместе ехали домой, потом от метро Ваня собрался на тренировку, а Серега — на собрание. Ваня тогда еще посмеялся: «На комсомольское, что ли?» «На пионерское, — ухмыльнулся Серега, — ты на детской груше кулаки точишь, а мы на черных!» «На каких черных? — не понял Ваня. И решил пошутить: — На неграх, что ли?» «Иногда и негры попадаются, — уклонился Серега. — А вообще не твоего ума дело. Иди в свой детский сад, заучка! У нас тренировки настоящие, взрослые. Спецназовцы проводят».

Ваню заело. Во-первых, на «детский сад» обиделся, потому что секция бокса в детском спортивном клубе, куда он ходил вот уже несколько лет, числилась лучшей в городе. У их тренера одних чемпионов России человек десять! А во-вторых, «заучка» — было прямым оскорблением! К тому же слова про настоящие тренировки со спецназовцами, честно говоря, Ваню зацепили.

— Базар фильтруй, — прищурился он.

— Не веришь? — точно так же прищурился Серега. — Доказать? Пошли!

Вот так, первый раз прогуляв тренивовку, Ваня и попал в организацию.

Помещение, где они оказались, начиналось с вывески на неприметной двери «Подростковый клуб "Феникс"».

Входишь — небольшая комната, типа раздевалка. Крючочки для одежды по стенам, плакат кока-колы в простенке меж окнами, два письменных стола, несколько стульев. За столом у двери, ведущей куда-то внутрь, сурового вида пацан. Коротко остриженные, почти под ноль, как и у Сереги, светлые волосы, в ухе серьга в виде свастики. На мощном торсе — видно, что парень всерьез занимается спортом, — черная, в обтяжку, футболка с тремя белыми буквами «TNF» и белым же черепом. Интересно, что эти буквы означают?

— Дежуришь? — рукопожатием поздоровался Серега.

Парень исподлобья молча уставился на Ваню. Разглядывал так долго и так пристально, что Ване стало не по себе.

— Это кто? — спросил наконец дежурный у Сарычева.

— Новичка привел, — сообщил тот. — Боксер.

— Давно знаешь?

— Учимся вместе, — пожал плечами приятель.

— Пойду спрошу, — поднялся пацан. — Обождите.

— Кто это? — шепотом спросил Ваня.

— Часовой, — делано равнодушно ответил Серега. — Дисциплина-то военная, положено.

— А что у него за футболка? «TNF» и череп, никогда такой не видал.

— А чего ты вообще видал? — скривился Сарычев. — «TNF» — это Tottenkopf по-немецки, мертвая голова. Дивизия СС такая была. Герои! Туда лучших из лучших брали. Они шороху по всей Европе навели! Можно вообще-то и по-другому расшифровать — «Terror National Front». Сечешь по-английски?

— Обижаешь, — приободрился Ваня. — А что это за террористический национальный фронт? Террористы?

— Типа того, — хмыкнул Серега. — Только тут главное слово не «Terror», a «National». Доходит?

Пока Ваня думал, что ответить, вышел дежурный.

— Веди, — разрешил он. — Сегодня Борман что-то интересное обещал.

Оказавшись за второй дверью, в просторном светлом зале, Ваня, честно говоря, поначалу просто припух. На стене прямо против входа частоколом щерились грозные черные буквы, скученные на белом полотнище: «Вера разъединяет, кровь объединяет».

Сбоку, черным на красном, вопил другой плакат: «Ушами не хлопай, мочи черножопых!» Стоящий у стены стол аккуратно прикрывал красный флаг с громадной белой свастикой в черном круге по центру. С портрета в деревянной рамочке посередине стола понимающе щурился Гитлер, рядом, аккуратно приставленная к стене, чтоб сразу бросалась в глаза, черно-красная книжка «Майн Кампф».

Поначалу Ване показалось, что он попал куда-то в кино. Ну, не в само кино, а туда, где его снимают.

— Прикольно! — улыбнулся он. — Катьке расскажу, что настоящие съемки видал.

— Здорово, Рим! — подошел к ним невысокий крепыш в камуфляжной майке. На его до блеска выбритом, будто залакированном, черепе синели знакомые английские буквы: «I'll kill you».

— Новенького привел?

Сарычев кивнул.

Подтянулись остальные, человек десять — двенадцать, короче, толпа. За руку здоровались с Серегой, внимательно обшаривали глазами Ваню. По возрасту, как определилось, присутствующие были вроде их одногодки. Может, кто чуть младше, кто чуть старше. Все как на подбор бритые или совсем коротко, типа Сереги, как его тут зовут — Рима, острижены. У каждого — татуировка, а то и не одна. Накачанные, спортивные, совсем как ребята у них в секции, только очень серьезные: никто не улыбается…

— Русский? — спросил у Вани рыжий веснушчатый коротышка.

Он кивнул.

— Фамилия как?

— Баязитов.

— Как? — На него уставились несколько пар жестких острых глаз. — Баязитов и — русский? Ты кого привел? — повернулся к Риму рослый белобровый качок, весь в татуировках и тяжелых металлических цепях, — видимо, старший. Он, кстати, и по возрасту отличался от остальных. Лицо такое, будто ему уже лет двадцать пять, не меньше.

Почему-то Ваня сообразил сразу, что именно их всех так насторожило.

— Да это я по отчиму Баязитов, — пояснил он. — А на самом деле — Ватрушев.

— А отчим кто? Чурка?

— Татарин… был, — пожал плечами Ваня. — Пришили его.

— Жалел?

— Еще чего! Этого урода…

— А чего мать за него вышла? Любила? — продолжал допытываться татуированный.

— Беременная была…

— Вот! — довольно осклабился старший. — Живой пример. Насилуют наших женщин, брюхатят, а потом… Чего погоняло не сменишь? — в упор взглянул он на Ваню. — С таким ходить не западло?

— Уж меняю, — соврал вдруг Ваня. — Скоро паспорт на Ватрушева будет.

— А вообще как к чуркам относишься? — подобрел белобровый.

Вопрос поставил Ваню в тупик. Отчима он ненавидел совсем не за то, что тот родился татарином, а за то, что был по жизни натуральным козлом. Другие чурки Ваню никогда не волновали. Национальностью друзей он вообще не интересовался, над материными страхами в отношении кавказцев открыто потешался. Даже тот, который чуть не убил Бимку, был для Вани гадом, сволочью, подонком, но — без национальности. Однако тут — Ваня чувствовал — требовался жесткий и однозначный ответ. Мужской. И Серега Сарычев смотрел на него с выжидательным прищуром, типа: вопрос не для детского сада!

— Понаехали, блин, — выдохнул Ваня презрительную фразу, которую слышал в день по десять раз: в трамвае, метро, булочной. — Плюнуть некуда.

Чего сказать больше, он не придумал, но, как выяснилось, и этого вполне хватило, потому что тут же раздался общий одобрительный гул и все как-то сразу расслабились.

— Правильно мыслишь, — кивнул белобровый. — Пришел по адресу. Спортом интересуешься?

— КМС по боксу..

— Молоток. Нам подготовленные бойцы нужны. Рим, возьмешь над ним шефство. Ну, там, с литературой познакомишь, о нашей деятельности расскажешь. Имя есть?

— Иван… — пожал плечами новичок.

— Да не свое, конспиративное. Мы же в оппозиции, понимать надо. Я, например, Борман.

— Есть! — обрадовался Ваня, вспомнив свое школьное прозвище, которым его наградил учитель физики, когда во время урока в него, отвечающего у доски, кто-то пульнул огрызком яблока. — Ньютон!

— Ньютон? Прикольно. Не жид, случаем? — насторожился главный.

— Нет, — хихикнул кто-то из парней, — ученый, старый, седой такой, ариец. Законы всякие умные придумывал.

— Законы — это хорошо, — кивнул татуированный. — За Россию для русских сражаться готов? — снова пристально взглянул он на Ваню. — Стать чистильщиком, санитаром?

— Кем? — не понял Ваня.

— Солдатом расовой войны? Воином-освободителем? Уничтожать черную нечисть и возрождать великую Россию?

От этих прочувствованных и суровых слов Ваня чуточку оробел, поскольку никогда раньше никто к нему с подобным не обращался, но тут же взял в себя в руки и почему-то вытянулся по стойке «смирно»:

— Всегда готов!

* * *

Ну что там у нас сенаторы? — Стыров потер сухие горячие руки и нажал кнопку телевизионного пульта. — Устрашились коричневой чумы?

«Закон прошел единогласное одобрение Верхней палаты, — радостно доложила красивая дикторша. — Уже сегодня этот акт будет направлен на утверждение Президенту Российской Федерации».

— Ну вот же! — довольно хмыкнул Стыров. — Можете, когда захотите! Что там у нас для главы государства приготовлено? Хорошие пугалки, яркие.

— Он с удовольствием вгляделся в цветные фотографии плакатов, с которых кричащими буквами вопила надпись: «Смерть жидам!»

— Сколько их будет? — Полковник заглянул в сопроводиловку. — Черт, не многовато ли? Хотя если иметь в виду российские расстояния… Значит, появятся эти живописные заминированные полотна уже послезавтра, сразу от Калининграда до Сахалина. Гуд!

Он еще раз внимательно вгляделся в фотографии, пытаясь понять, что именно не давало глазам отлепиться от снимков.

Какая-то лажа. В чем? Фон? Хороший фон, правильный. Текст? Корявые размашистые буквы, будто чертила яростная мстительная рука.

Буквы…

Вот! Ну, конечно! Профи, твою мать! Ничего доверить нельзя, ничего! Будто в песочнице играют в солдатиков..

— Банщикова ко мне!

— Майор, — сверлил он через минуту темечко подчиненного, — глянь-ка свежим взором. Ничего странного не наблюдаешь?

— Нет, товарищ полковник, — честно ответил Банщиков. — А что? Мы их через экспертов пропустили, через психологов.

— Разогнать вас всех надо, — ледяным тоном сообщил Стыров. — И весь отдел твой, и всех экспертов. Может, в Эрмитаж пойдете? Или в Русский музей?

— Не понимаю, — подобрался майор.

— Не понимаешь? Лучше гляди! Почему на всех плакатах почерк один? Что, Веласкес на космическом корабле над Россией-матушкой промчался, по пути разрисовывая фонарные столбы? Или все вокруг идиоты? Как ты с экспертами?

— Но, товарищ полковник, такой и задачи не стояло, чтоб различия в глаза бросались.

— Значит, теперь стоит. Исправить. Немедленно.

— Да как? — чуть ли не взвыл вспотевший майор. — Все уже самолетами отправлено. Завтра же ночью вешать начнут.

— Значит, верни самолеты! — заорал Стыров. И тут же осекся: — Что, заменить не успеем?

— Никак нет…

— Черт! И отменять нельзя.

— Товарищ полковник, я уверен, никто, кроме вас, на это внимания не обратит! — заторопился Банщиков. — Сравнивать, что ли, станут? Как? Для этого надо несколько плакатов в одно место свезти! А мы же их после парочки-троечки взрывов сами поснимаем…

— Поснимаем… Вот и пресса поснимает. А на фотографиях и сравнит, как я сейчас! Ладно. Имей в виду, если что… если хай поднимется, я тебя с твоими экспертами…

— Разрешите идти, товарищ полковник? — вытянулся Банщиков.

— Иди, — хмуро позволил Стыров.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кроме следователя, к Ване никого не пускали. Ни мать, ни Алку, ни ребят. И тот доктор, чурка, который лицемерно улыбался и все пытался влезть Ване в душу, тоже куда-то исчез. Вместо него за Ваней наблюдала толстая очкастая тетка, Клара Марковна. Вела она себя так, будто вместо Вани, человека, на кровати лежала куча дерьма: брезгливо проверяла пульс, как мясо на рынке, мяла короткопалыми руками Ванино больное плечо, передергиваясь, словно ей было противно, светила ему в зрачки тощим фонариком. А потом демонстративно мыла руки прямо тут, в палатной раковине, будто хотела еще больше унизить.

Следователь, Ваня слышал, каждый раз у нее допытывался, когда можно будет подследственного Баязитова переместить в тюрьму. Тетка, видать, и следака тоже не жаловала, отвечала грубо и коротко, типа, отвяжись.

— Да хоть сейчас забирайте. Если довезете.

Вот это «если довезете» Ваня совсем не понимал. Вроде чувствовал он себя неплохо, правда, все время будто плавал в каком-то ватном дыму. Руки-ноги почти не шевелились, как свинцом кто накачал, а голова даже по подушке с трудом перемещалась. Повернешься чуть — сразу пузыри в глазах и шум такой, что, кажется, сейчас черепушка треснет.

Конечно, объяснение этому своему состоянию Ваня все равно нашел, не дурак же! Лекарства, в них все дело. Колют его беспрерывно какой-то гадостью, а организм-то здоровый, молодой, спортсмен как-никак, вот и сопротивляется. А колют для чего? Чтоб заставить говорить. Так-то Ваня больше молчит, ни одного секрета организации пока следователь от него не заполучил, а вдруг потеряет контроль? Да еще и бумагу какую-нибудь подсунут подписать? На занятиях в организации их сто раз об этом предупреждали: ничего не говорить, ничего не подписывать. Все будет использовано против вас. Да если б только против него, не беда, но ведь следователь, это прямо спинным мозгом чувствуется, все время в организацию метит! Кто руководитель? Где берут литературу? Получали ли деньги за участие в акциях?

Конечно, исключительно из-за этих лекарств у Вани то и дело в голове мутится. Об этом тоже предупреждали. Он же не сумасшедший! А почему тогда так случается: сидит, допустим, перед ним этот противный следак, чего-то там нудит, и вдруг вместо него у кровати оказывается Костыль. Костыль — свой. Перед ним выделываться не нужно, да и поговорить охота, сколько уже он никого из ребят не видал!

— Информацию новую принес, — показывает листок Костыль. — Смотрите, что в нашем родном городе делается! Причем, особо подчеркиваю, не туфта. Милиционер знакомый снабдил, нам сочувствует, говорит, покажи ребятам. Пусть знают.

— А чего это? — спрашивает Ваня.

— Говорю же, сводка милицейская. За неделю. Читать вслух или сам?

— Читай, — просит Ваня. — У меня буквы прыгают.

— На Сенном рынке шесть азербайджанцев пытались отобрать у прапорщика вневедомственной охраны табельное оружие. Только выстрел в воздух подоспевшего напарника остановил нападавших и заставил их скрыться с места преступления.

Голос Костыля суров и яростен, как всегда, когда он знакомит своих подопечных с новыми фактами зверств черных. Ваня просто чувствует в нем неприкрытую боль и желание ринуться в бой.

— На проспекте Луначарского во время задержания группы квартирных воров, выходцев из Грузии, сержант милиции, защищаясь, был вынужден открыть огонь на поражение. Один из воров убит, сам сержант тяжело ранен.

На проспекте Химиков пятеро кавказцев напали на патрульный наряд милиции с целью отобрать оружие. Один из патрульных получил три ножевых ранения и находится в критическом состоянии. Второй — убит.

На Средневыборгском шоссе за постом ГИБДД сотрудник автоинспекции, пытавшийся остановить автомобиль «Жигули», в котором находилось четверо пьяных граждан Армении, получил огнестрельное ранение в плечо.

— Это же беспредел, Костыль! — возмущается Ваня.

— Это — война, брат, — веско бросает Костыль. — На нашей родине, в нашем городе, против нас, русских, развязана война. И это только сводка последней недели. Не время валяться в постели, нам дорог каждый боец, поправляйся быстрее, брат.

— Я поправлюсь, Костыль, — обещает Ваня. — Только вот как я теперь, у меня же рука…

— Да, ты потерял ее в бою. Но ты жив и у тебя есть вторая рука! А те, про которых я тебе читал сегодня, те, кого убили эти черножопые выродки, — кто отомстит за них?

— Я отомщу, — клянется Ваня. — Встану и отомщу!

— Кому ты собрался мстить, горе мое? — Следователь внимательно и даже как-то участливо смотрит на Ваню. — Тебе тюрьма светит лет этак на — цать, а ты туда же — мстить…

— А где Костыль? — огорчается Ваня. — Ведь даже и поговорить не успели…

— Какой Костыль? А, этот ваш фюрерок местный? Костылев Виктор? Сидит, родимый. В следственном изоляторе отдыхает. Только вчера прокурор подписал продление содержания под стражей. Ввиду серьезной общественной опасности.

— Сидит? — Ваня огорчается просто до слез. — Как же? А кто же будет воевать с черными? Вон они что творят! Стреляют, убивают!

— Эх, Баязитов, ты даже не представляешь, какой бы спокойной и замечательной жизнью мы все жили, если б преступления совершали только, как ты их называешь, черные! Да нам бы недели хватило, чтоб всех их за решетку упрятать!

— А чего ж не упрячете? — огрызается Ваня. — Башляют они вам, да? Продали Россию!

— Башляют, Баязитов, правильно говоришь, только не нам. — Следователь вдруг сильно грустнеет. — Те, кому они башляют, так высоко сидят, что до них и пуля не долетит… Не пойму никак, ты уже пришел в себя или еще нет? Может, врача позвать? Вроде бредил опять…

— Не надо, — хмурится Ваня, — я в порядке.

— В порядке? Тогда скажи мне, Ваня Баязитов, по матери Ватрушев, что плохого тебе лично сделали кавказцы? И таджики? И негры? Каким чертом занесло тебя, нормального пацана, к этим отморозкам? Сестричка у тебя такая славная, мать — интеллигентная женщина, в прошлом научный работник… Хорошая мать-то!

Мать, конечно, хорошая. Кто бы спорил. Только очень несчастная. С тех пор как не стало Ваниного отца, а он был военным и погиб в Чечне, сражаясь с тамошними чурками, — вот, судьба, раньше ведь Ваня об этом и не думал, что отца у него тоже отобрали чурки, — материна жизнь и не задалась. Она рассказывала, что расписаться с отцом не успела, уехал он из отпуска по срочному вызову командования и погиб, когда Ване полгода всего было. То есть ни сына не повидал, ни фамилии не оставил.

Почему-то представилось, что возвращается с войны отец. Живой и здоровый. Он и не погиб вовсе, а просто эти чечены держали его в плену, как раба. Ваня недавно про это кино смотрел. А отец обхитрил всех, стырил оружие, перебил целый отряд бородатых бандитов и вернулся домой. И вот они вместе с отцом заходят в квартиру, а там — отчим. Перепугался, аж в штаны наложил! И отец берет его за красную бычью шею и прямо пинком спускает с лестницы. Тот летит и орет от страха. А они остаются жить все вместе — отец, мать и Катька. Уж отец-то ни Катюшку шлепать не будет, ни мать колотить! Он настоящий герой, сильный, смелый. А герои слабых всегда защищают. И Ваня приведет отца в школу, и в классе все заткнутся и сразу перестанут дразнить Ваню татарчонком, потому что отца, сбежавшего из чеченского плена, героя, нет ни у кого. А сам Ваня никакой не татарчонок, а сын отца-героя.

Ваня аж захлебывается от такой замечательной картины и тут же еще раз клянется, что, пока отец не вернулся, ни мать, ни сестру он в обиду не даст. И если Роман поднимет на них руку еще раз, то он его точно убьет!

* * *

Позвонила жена и предупредила:

— Не задерживайся, помнишь, сегодня к нам дети придут.

Из всех «детей» — дочери, зятя и внука — Зорькин рад был только десятилетнему Сашке. Соскучился. Отношения с дочерью у Зорькина держались прохладные, с зятем и таких-то не существовало. Танька выскочила замуж рано, в восемнадцать лет, за своего школьного учителя, конечно же при полном несогласии Зорькина. Но и не выходить было нельзя — в ее животе уже брыкался Сашка. То есть на всем том, о чем мечталось Петру Максимовичу для единственной дочери — учеба, карьера, семейное благополучие, — пришлось нарисовать жирный крест. Кто виноват? Конечно, зять! Совратил ученицу, мало того что старше на десять лет, так еще и нищий! Какая зарплата у учителя истории?

Чуть позже, правда, зять реабилитировался: и институт Татьяна окончила, и сам он из школы ушел, создав и раскрутив реставрационную фирму. Но трещина в отношениях между семьями так и не затянулась. Встречались редко, только по дням рождения или другим семейным датам, и по внуку Зорькин очень скучал. А теперь вот Сашку отправляли учиться в Лондон, в какую-то престижную школу. Послезавтра внук уезжает, поэтому сегодня вроде как проводы. Супруга с утра колготилась на кухне, стряпая любимые Шуркины эклеры.

По пути домой, выполняя наказ жены, Зорькин заскочил на Торжковский рынок за фруктами. Ему как раз взвешивали медовые нарядные груши, когда сзади послышались какой-то шум, женский крик «скотина» забористый басистый мат и треск ломающегося дерева. Обернувшись, Петр Максимович увидел под ногами в проходе яркую россыпь яблок, мандаринов, слив, винограда. Часть фруктов оказалась уже втоптана в бетонный пол, практически размазана. Покатый прилавок, на котором все это великолепие теснилось минуту назад, валялся рядом, разломанный на две части.

— Что случилось? — недоуменно поинтересовался следователь у продавщицы, которая завешивала груши.

— Не видите, что ли? — Она кивнула головой в глубь прохода, по которому удалялись трое крепких парней. Зорькин мгновенно отметил одинаковые высокие ботинки с заправленными внутрь брюками, короткие черные куртки и бритые, посверкивающие под лампами дневного света затылки. — Бандюги эти опять развлекаются! Каждый день одно и то же! Пройдут по ряду, потом убытку на пару тысяч!

— А милиция что? Есть же на рынке охрана?

— Охрана есть, толку нет. Они сами их боятся. Мне на прошлой неделе почти три штуки выкладывать пришлось! Как раз клубнику привезли, так они ее по полу просто растерли!

— Странно, — почесал лоб Зорькин. — К вам-то они что пристают, вы же — русская.

— А хозяин-то азербайджанец! Вот они нас и учат, чтоб мы на инородцев не работали. А как не работать? Детей кормить надо!

Домой Петр Максимович пришел мрачнее тучи, даже с любимым внуком общался чуть ли не через силу, хорошо, никто из домашних на него особого внимания не обращал, нашлись дела поважнее.

— Ну что, Шурик, бросаешь Родину, — печально пошутил Зорькин, обнимая внука, — уезжаешь в Англию.

— Папа говорит, там образование лучше, — серьезно доложил Саша. — А сейчас без образования никуда.

— Конечно, там лучше, — кивнул Зорькин. — Там учителя свою профессию не бросают, в бизнес не уходят.

— Папа, перестань, — попросила дочь. — Сколько можно?

— А чего мне переставать? — удивился глава семьи. — Зачем пацана от дома отрывать? Частных школ, если деньги девать некуда, и у нас полно!

— Да не в школе дело, папа, — махнула рукой дочь. — Страшно у нас жить стало. Боюсь я за него. Смугленький он у нас, чернявый, и фамилия, сам знаешь, не Иванов.

— Это да, — хмыкнул Петр Максимович. — И даже не Зорькин. А мог бы и деда фамилию носить.

— Моя фамилия ничуть не хуже вашей, — спокойно сказал зять. — Гехтманы при Петре тут обосновались. А потом, на наших улицах давным-давно бьют не по фамилии, как вы знаете…

— Жалко Шурика-то, — вступилась жена. — Как он там один? Маленький еще. Может, через годик бы, через два…

— Через год-два поздно будет, — пояснил зять, — у него уже и так от нашего образования мозги набекрень. Чем дольше живу, тем больше соглашаюсь с Марией Кюри, что детей лучше сразу топить, чем отдавать в современные школы.

— А что же вы, Валерий, там не остались, чтоб изнутри систему образования подрихтовать? — ехидно воззрился на зятя Зорькин. — На большие деньги потянуло? И как, помогает? Сына приходится за границу отправлять.

— Это запрещенный прием, Петр Максимович, — нахмурился зять. — Вы же знаете, почему я ушел.

Конечно, Зорькин знал, правда, никогда не относился к доводам зятя серьезно, считая их гнилой либеральной блажью. И вдруг…

Что сказала дочь? Его внук смуглый и черноволосый — и что? Зорькин и сам, пока не поседел, был как цыган из табора, даром что чисто русский.

— Таня, что ты такое говоришь? — подался вперед он. — Сашку кто-то обижает?

— Как сказать, — пожала плечами дочь. — В школе уже пару раз старшеклассники жиденышем назвали, предложили в Израиль сматываться.

— П-почему в Израиль? — глупо заикаясь, спросил Зорькин. — Он же не…

— Кто там разбирается, пап? — отмахнулась Татьяна. — Это же как чума, в городе что ни день либо драка, либо убийство. А Сашкин лицей не на Луне находится.

— Папа-то это самое дело расследует, — похвасталась жена. — Ну, убийство девочки.

— Зачем ты? — укорил ее Зорькин, но две пары внимательных глаз — дочери и зятя — уже вопросительно уставились на него. Хорошо, внук увлеченно болтал по мобильнику и ничего не слышал.

— И как? — наконец, спросил зять. — Кто убийцы? Скинхеды? Подростки? Лет шестнадцати-семнадцати?

— Точно, — кивнул Зорькин. — Откуда такая проницательность?

— Вы, Петр Максимович, наверное, и не помните тот наш спор, после которого мы больше года не разговаривали? — Зять взглянул на него серьезно и грустно. — А я вас еще тогда предупреждал, что лет через пять—семь в стране вырастет поколение фашистов. Вы мне тогда за эти слова в лицо компот плеснули, точно как Жириновский Немцову.

Зорькин вспомнил. И тот страшный, чуть ли не до мордобоя, спор, и крики жены с дочерью, пытавшихся растащить сцепившихся мужчин, и плач перепуганного внука, и тот самый вишневый компот, выплеснутый в лицо зятю от бессильной злости. Так ясно вспомнил, будто это случилось вчера.

Именно тогда зять сообщил о своем решении уйти из школы. И сказал он… Зорькин даже испариной покрылся. Да, именно так и сказал, что не хочет участвовать в реабилитации фашизма на государственном уровне…

Зять приводил примеры из новых школьных учебников, в которых Советский Союз, победивший во Второй мировой, называли агрессором и ставили знак равенства между Сталиным и Гитлером.

— Почему, — кричал зять, — почему учителям рекомендуют разоблачать преступления Сталина и замалчивать зверства фашистов? У педагогов крыши сносит! Как детей учить? Из генерала Власова, отщепенца, убийцы, делают главного героя войны, спасителя нации! Это из человека, который сказал, что Россия может быть побеждена только русскими! Гиммлер — понимаете, Гиммлер! — назвал его «подмастерьем мясника», Деникин, злейший враг Советов, отказался служить у него начальником штаба, обозвав его предателем, а мы должны убеждать детей, что Власов — герой?

Зою Космодемьянскую объявили психически больной, потому, дескать, она и не стала служить немцам! Про Курскую битву и Сталинград — в учебниках два слова, о сражении под Москвой — полстрочки. Кто Вторую мировую выиграл? Американцы? А Советский Союз — поработитель европейских демократий? Как вы не понимает, — неистовствовал Валерий, — мы же сами, собственными руками, создаем моду на фашизм! Что вырастет из тех детей, кто сегодня по этим учебникам историю изучает?

Конечно, Зорькин тогда зятю не поверил. Более того, обвинил в клевете и злопыхательстве, закончилось все тем самым компотом…

— Валера, — поднял голову Зорькин, — ты прости меня за тот срыв. Стыдно. Сам-то следишь, что сейчас в школе преподают?

— Слежу, — насупился зять. — Потому и Сашку в Англию отправляю.

— Ну не все же так плохо, — почти обреченно промямлил Зорькин. — Над этим моим убийцей показательный процесс будет, скрывать опасность скинхедов никто не собирается. Наоборот, на государственном уровне…

— Не верю я в это, Петр Максимович, — ясно поглядел ему в глаза Валерий. — На государственном, как вы говорите, уровне религиозного философа Ильина цитируют! И кто? Генеральный прокурор!

— Ну цитируют, — кивнул Зорькин, совершенно не зная, кто такой Ильин. — Православие возрождают, вот и цитируют.

— Да при чем тут православие? — Зять вскочил, нервно заходил по комнате. — Ильин, когда жил в Германии, открыто поддерживал нацистов! И именно с точки зрения православия оправдывал уничтожение евреев! Про «Лигу Обера» слышали, наверно? Так вот, «Русский институт» Ильина в ней состоял! То есть философ не гнушался и сам в терроре участвовать. А мы его за государственный счет да с почестями перезахораниваем в России! Это — что?

— Ну… — Зорькин растерялся, — ошибки у каждого могут быть…

— Ошибки? Даже большевики черносотенцев расстреливали, а мы их теперь героями представляем! Вам-то, наверное, такие имена, как Михаил Меньшиков и Иоанн Восторгов, ничего не говорят?

— Нет, — согласился Зорькин, — а кто это?

— Вожди и идеологи черносотенцев, теперь герои нашего времени.

— Ну, знаешь, у вас, историков, как и у них, юристов, на два ученых три мнения, — попыталась разрядить обстановку хозяйка дома.

— При чем тут историки? — горько вздохнул зять. — Романы Виктора Суворова такими тиражами издаются, что никакому Ключевскому не снилось! А в них очень убедительно доказывается, что Гитлер — правильный пацан, практически повзрослевший Мальчиш-Кибальчиш. Книги Гитлера и Муссолини — на каждом лотке. Гуру наш от кино, Сокуров, фильм о фюрере снял — «Молох», — не смотрели? Так после этой эпопеи несчастного Адольфа даже пожалеть хочется. Случайность? Спросите у своих скинхедов, смотрели ли они это кино, увидите, слюной от восторга брызгать будут, наверняка в план теоретической подготовки входит!

— Спрошу, — мрачно и холодно пообещал Зорькин. — Не хочешь ли ты сказать, что фашизм в стране насаждается сознательно?

— А вы меня голосом не пугайте, Петр Максимович. Я не зря в Копенгагене филиал фирмы открыл. В любой момент могу вернуться на родину предков. Мне в Четвертом рейхе жить как-то не хочется.

— Это ты о России так? — У Зорькина даже дыхание перехватило.

— Именно, — кивнул зять. — Или вы действительно считает, что вся эта нечисть сама собой наружу повылезала? Да ее за уши тянут! Это же азбука! Социальное расслоение в стране гигантское, рванет — никому мало не покажется! Значит, надо сделать этот взрыв растянутым по времени, чтоб не разнес все к чертям, и, главное, строго направленным. Самое простое и действенное — показать реального врага. Кавказца, таджика, мусульманина, иудея. Вот он, изверг! Вот кто мешает вам жить богато и счастливо! Вот из-за кого все ваши беды! А почему он враг? Да потому, что не такой, как ты! Носом не вышел. Или цветом кожи. Как с первой чеченской началось, так и катится.

— Ну уж ты так-то не преувеличивай, Валера, — робко вставила теща. — Кто людей сознательно стравливать станет? Это время у нас такое… сложное… Просто пережить надо, и все наладится.

— Да не наладится! — выкрикнул зять. — В том-то и дело, что само ничего не наладится! Когда Гитлер к власти пришел и стал своих бывших соратников отстреливать, те, кто успел сбежать, потом сильно горевали: как же так? Мы фашистам деньги давали с единственной целью, чтоб они коммунистов уничтожили а они против нас пошли? Пошли. И наши пойдут. Да уже идут…

Зять был, конечно, не прав, сто раз не прав! Но Зорькину почему-то вдруг расхотелось спорить. Он будто обмяк и отяжелел. И такая с чего-то навалилась тоска, прямо хоть волком вой! Вспомнилось, что завтра надо снова топать в больницу к этому полудурку-убийце…

«Все, — сам себе сказал Петр Максимович, — пишу обвинительное — и дело с концом. Пусть его, вернее их, судят по всей строгости, чтоб таким, как Валерий, неповадно было на свою родину хвост подымать».

* * *

Отчима надо было убить сразу, как только он появился в их доме. Но Ваня же не знал! И был совсем маленький!

Они тогда жили очень бедно. Чтоб заработать хоть какие-то деньги, мать пошла по ночам перебирать овощи. Далеко, несколько остановок на метро, чурки какие-то склад держали. Вот вопрос: как мать рискнула к кавказцам на работу пойти? Ведь боялась их, Ваня помнил, хуже смерти. А припекло! Роман у этих чурок командовал развозкой овощей. Типа, бригадир. Ну, видно, и запал он на мать. Она же тогда еще молодая была, красивая, кудрявая. Ваня всегда гордился, что у него мама на Снегурочку похожа.

Поначалу Роман ее домой подвозил — типа, жалко женщину. Работа к утру заканчивалась, метро еще закрыто, куда ей пешком полтора часа пилить? Потом, наверное, мать, как человек вежливый и благодарный, стала приглашать заботливого Романа подняться к ним домой, попить чаю. Спать-то она все равно уже не ложилась, пока Ваню в школу не проводит. Ну и стал Роман у них задерживаться все чаще и чаще. Ваня уходит, он на кухне сидит. Приходит — тот спит на материном диване. Честно говоря, Ваня против ничего не имел. Роман был веселый и щедрый. Давал Ване денег на жвачки и сникерсы, на день рожденья купил ему черную кенгуруху, о которой Ваня мечтал. И еды в доме стало больше, мясо там, молоко, даже конфеты просто так на столе в вазе стояли.

Однажды ночью Ваня проснулся от пугающих звуков: кто-то страшно рычал, а мать тонко и жалобно стонала. Ваня вскочил, бросился к ее дивану:

— Мама, мама!

— Уйди, щенок! — отшвырнул его взлохмаченный Роман.

Из-под него высунулась мать, странная какая-то, неродная.

— Иди, сынок, все в порядке. Мы просто играем… Ваня заплакал. Он почему-то очень испугался, что в этой игре здоровенный Роман может запросто его тоненькую маму задавить или вовсе сломать, и стал молотить кулаками по широкой спине:

— Уйди, уйди!

Роман ругнулся злобно и непонятно, встал и, как был — голый, это Ваню особенно потрясло, пошел в ванную. А мать обняла Ваню, прижала к себе и сказала, что теперь дядя Роман всегда будет жить с ними.

— Зачем? — рыдал Ваня. — Не надо! Он тебя обижает!

— Ты же хотел папу? — поцеловала его в мокрую щеку мать. — Вот дядя Рома и будет твоим папой. А еще у тебя скоро родится братик или сестричка.

Это новость Ваню настолько поразила, что он даже плакать перестал. Лег на свое место и принялся представлять, как у него появится брат. Обязательно — старший. Сильный и добрый. Про сестричку он даже не думал. Зачем им девчонка?

А родилась Катька. Маленькая, красненькая, сморщенная. И все время орала. После долгого ожидания старшего брата появление сестры стало для Вани таким ударом, что он просто заболел. И разозлился на весь мир. Мать все время крутилась возле девчонки, а когда отчим приходил с работы, то возле мужа, про Ваню будто совсем забыла. Ваня назло перестал учить уроки. Мать вызвали в школу, и их вместе долго стыдили. Но даже после этого мать не изменилась! Только Катька пискнет — сразу к ней, а Ваня, хоть уревись, глазом не поведет.

Тогда Ваня ушел из дому. Решил уехать к бабушке в деревню. Добрался до Московского вокзала, поскольку других не знал, долго, пока не сморило, ходил по перронам, заглядывался на витрины, потом присел в каком-то зальчике на оранжевый пластмассовый стульчик и заснул. Рано утром разбудил его милиционер, отвел в отделение.

Мать прямо вместе с грудной Катькой приехала за ним на Романовой «Газели». Плакала, целовала, обнимала, шептала в ухо, что очень его любит и чуть с ума не сошла, когда он пропал.

— Пойдем домой, сыночка, — просила мать. — Смотри, Катюшка тоже зовет, соскучилась по братику!

Сестренка в самом деле засмеялась и протянула к Ване ручонки в смешных варежках.

— Не пойду, — набычился Ваня, углядев, с какой нежностью мать прижала к себе сестру. — Не буду с вами жить!

Кто станет слушать восьмилетнего мальчика? Вот и Ваню под руки выпроводили из отделения вслед за мамой и впихнули в пыхтящую «Газель».

Днем, пока отчима не было, мать кружилась между детьми, поочередно целуя, и все пыталась пристроить малышку Ване на руки, чтоб, наверное, он проникся и полюбил. Катька за полгода сильно изменилась, Ваня, по правде сказать, только сейчас это заметил. Сестренка уморительно гугукала, дергала Ваню за волосы, трепала за уши и все время тыкалась толстощекой мордахой Ване в лицо, будто целовала. Ваня хоть и отпихивал ее от себя, но, честно сказать, не очень активно. Малышка ему даже понравилась! Такая забавная!

А вечером, когда мать уже уложила Ваню спать, накормив вкуснейшими блинами с творогом и вареньем, случился скандал. Хоть дело и происходило на кухне, Ваня все замечательно слышал. И как отчим шипит на мать, что она потакает выродку, и как выговаривает, что не наказала его как следует, а надо было от души выпороть. Ответов матери Ваня не разбирал, только ее просьбы: «Тише, тише, детей разбудишь!»

И ведь разбудил! Расплакалась Катька, мать заскочила в комнату, забрала ее на кухню. Тут отчим стал натурально орать, что у них своя семья — он, жена и дочка, а звереныша, то есть Ваню, следует отправить куда подальше, потому что из-за него все беды и даже ребенок не спит.

— Собрался к бабке в деревню, пусть валит! — кричал отчим. — Завтра билет куплю и в вагон засуну!

— Ты что, Рома, — плакала мать, — как можно? Он же сын мой! И твой… ты же усыновил его!

— Дураком был, вот и усыновил! Какой он Баязитов? Волосы белые, глаза круглые, хорошо хоть карие. У нас, татар, сыновья отцов уважают, а твой ублюдок, того и гляди, ножом в спину пырнет!

— Рома…

— Дочь у нас растет, о ней думать надо. И сыновей я тебе еще наделаю, у нас детей много положено, иначе не семья. А этот пусть у бабки коров пасет. Лишний он нам, сама не видишь, что ли? Чужой!

Ваня вдруг так перепугался!

«Не соглашайся, мамочка! — мысленно взмолился он. — Я не лишний, не чужой. Я — твой!»

И сразу расхотелось ехать к бабке, и скандалить, и грубить. Представилось, что Роман запихивает его в грязный мешок, типа тех, в каких возят картошку, завязывает горло и запихивает под вагонную полку. И Ваня едет в темноте и пыли неизвестно куда, потому что к бабушке отчим его точно не отправит! И в этом мешке Ваня задохнется и умрет, и его выкинут прямо в окно, и никто никогда его не найдет. А сам он из мешка не вылезет, потому что горло завязано…

Ваня разрыдался, как никогда в жизни! Но и рыдая, сообразил, что выдавать себя нельзя, не то отчим посадит в мешок прямо сейчас. У него в машине этих мешков всегда полно!

Он рыдал в подушку, захлебывался соплями и слезами, не смея высморкаться, прятался в душное одеяло и даже боялся высунуться наружу, чтоб глотнуть воздуха, потому что громкий вдох мог услышать отчим. Скрючивался, вдавливал тело в диванную спинку, пытаясь стать совсем крошечным, незаметным, меньше Катьки, сжимался в тугую маленькую пружинку, умещая все — руки, ноги, голову — в одном-единственном диванном уголочке. И все это бесшумно, молча, лишь изредка сглатывая мешающие дышать слезы.

Он так устал от этой немой муки, от безотчетного ужаса ожидания и страха, что заснул.

А утром, рано-рано, когда все, даже Катька, еще спали, он придумал. Он будет хорошо, лучше всех, учиться и примернее всех в классе себя вести. Тогда в школе все его будут хвалить, и отчим не посмеет. И еще он будет нянчить Катьку. И даже поить ее из бутылочки.

Как он в тот миг ненавидел отчима! Но и представить себя без матери, без дома, без своих друзей не мог совсем.

Не дожидаясь, пока прозвонят ходики и мать встанет его будить, Ваня тихонько умылся, почистил зубы, попил воды прямо из горлышка чайника.

— Сыночка, ты куда? — остановила его в дверях удивленная мать. — А завтрак? До школы еще целый час…

— Я сегодня дежурный, — соврал Ваня. — Мне надо.

* * *

— Что там у нас с судом? Сколько можно сопли жевать? — Стыров лениво отхлебывал горячий чай. — Опять проблемы?

— Никаких проблем, — пожал плечами верный зам подполковник Елисеев. — Сегодня-завтра Баязитова наконец перевезут из больницы в СИЗО, там предъявят обвинительное, и все.

— В изолятор? — Стыров задумался. — А оно нам надо? Пока он в больнице, все под контролем. Каждый пук. А в СИЗО? А случится что? Там мы свою охрану не выставим.

— Да что может случиться?

— Что угодно. «Кресты» есть «Кресты»! И опустить могут, и почки отбить. Возьмет пацан да удавится с горя. И что? Все сначала? Нет, Петрович, давай думать, где нам его драгоценное здоровье до суда сохранить и упрочить. Он у нас кто? Главарь националистической банды. Хладнокровный убийца по идейным соображениям. Таким и должен предстать перед судом.

— А если расклеится? Начнет на суде от всего отказываться?

— А мы для чего? Он из клетки только таращиться должен и ни слова! Зачем ему, ярому противнику демократического режима, с судом сотрудничать? Чистосердечного нет? Нет. То есть не раскаялся. Значит, молчаливый афронт.

— Ясно. Тогда, может, мы его прямо там, в больнице, до суда подержим? С врачами я договорюсь, найдем какую-нибудь каморку, пусть выздоравливает.

— Хороший вариант. Только никто, главное — пресса, не должен знать, что он там, а то поднимут вой, что больного в суд тащим, еще и освидетельствование потребуют. Для всех он в «Крестах», в одиночке. И давай там поторопи с судом. Что адвокат?

— Стажер из коллегии. Сам всего боится.

— Государственного обвинителя назначили? Проследи, чтоб не сосунка какого-нибудь. Пылать негодованием должен! Клеймить и обличать!

Елисеев ушел исполнять. Как и положено: он, полковник, ставит задачи, а все остальные их исполняют. Причем, Стыров довольно потер руки, ни единая душа на свете и не догадывается, чью именно волю претворяют в жизнь службисты его подразделения. Президента? Правительства? Генералов? Вот вам! И полковник, выбросив над столом правую руку, рубанул себя по сгибу локтя ребром левой ладони, изобразив интернациональный жест, означающий в всем мире одно и то же — безусловное превосходство победителя.

* * *

Сегодня с утра Ване опять поплохело. Сильно, просто невыносимо, заболела отсутствующая рука. Как начала гореть от локтя, потом ниже, следом кисть скрутило и аж в ногтях запекло, будто под них кто стал иголки раскаленные вгонять. Это еще спросонья случилось, Ваня левой рукой, здоровой, правую хотел к груди прижать, побаюкать, как Катьку маленькую, когда капризничала. Сунулся, а возле ребер — пустота. А выше — культя. И тут снова так скрутило, что Ваня застонал во весь голос, почти заорал. Нет, наверное, все-таки именно заорал. Потому что прибежала медсестра: что? как?

— Рука… — хрипит Ваня, — так болит, хоть режь!

Медсестра странно на него посмотрела и позвала докторшу. А та, послушав Ваню, сказала странную фразу: «Фантомные боли» — и велела сделать укол. Засыпая, потому что боль вымотала хуже некуда, Ваня никак не мог понять, как так может быть: руки нет, а он ею мается… Укол делают, и все проходит, хотя рука ведь новая так и не выросла? Как лечат то, чего нет? А как болит то, чего нет? На этот вопрос Ваня ответа не нашел. И потому что не знал, и потому что размышлять у него всегда получалось плохо, а уж в таком состоянии тем более.

Когда он второй раз проснулся, санитарка напоила его киселем. Кисленьким таким, розоватым. Вкусным. Мать дома кисель никогда не варила. А вот бабушка в детстве — часто. Нарвет смородины в огороде и заварит кисель. Ваня пьет, а ягоды прямо на языке лопаются! Кислые, щекотные. Объедение!

— Ну, что, Иван, как себя чувствуешь? — Следователь Зорькин. — Говорят, на поправку пошел? Скоро переводить тебя будем.

— Куда? — Ваня аж затрепетал. — Домой?

— Домой? — нехорошо улыбнулся следователь. — Твой дом теперь — тюрьма. И только от тебя зависит, сколько ты там пробудешь. Расскажешь на суде все честно — скостят срок, будешь запираться — на всю катушку отмерят, не поглядят, что ты без руки.

— Чего говорить-то? — мрачнеет Ваня. — Не знаю я ничего. Не помню.

— Не помнишь? Ну, допустим. А кто такие скины, помнишь? Ты же скинхед, так?

— Так, — кивает Ваня.

— Ну! Значит, знаешь, за что борешься. За что?

— За родину, за Россию.

— А чего за нее бороться? Она тысячу лет была и еще столько же будет. Кто на нее посягает?

— Черножопые! — выплевывает Ваня ненавистное слово, вкладывая в него всю ненависть. — Жиды и большевики.

— Во как! — удивляется Зорькин. — Ну, жиды, то есть евреи, понятно. Они есть и будут, как и любой другой народ, а большевики-то откуда?

— Оттуда! — В Ваниной голове сами собой возникают фразы, слышанные миллион раз в организации, заученные наизусть, как главы из школьных учебников. — Жиды и большевики Россию продали. Когда мы придем к власти, всех перестреляем и перевешаем!

— За что?

— Типа, вы не знаете? — Ваня смотрит на следователя с недоверчивым сожалением: включил дурку и думает, что всех обхитрил. — Все беды России от большевиков. А большевики — это жиды. Про еврейский заговор даже в школе проходят. Весь мир хотят захватить! Они и устроили революцию.

— А почему именно у нас, в России? Не в Америке, например?

Зорькину, Ваня видит, страшно интересно с ним разговаривать. Как про жидов базар пошел, так следак и про организацию забыл, и про драку. Видно, тоже из сочувствующих, только показать не может, стесняется.

— Да потому что Америка сразу под них легла. И только истинно русские им сопротивлялись. Царь жидов в резервации, как индейцев, селил, в институты не пускал, жениться на русских не разрешал, вот они и озлобились. Думали, царя скинут и сами заживут как цари. А в России богатства сколько! Нефть, золото, бриллианты! Все забрать хотели! Ленина к нам заслали.

— Ленин разве тоже жид?

— А кто? — Ваня уничижительно хмыкает. — Самый натуральный! И Карл Маркс, и Энгельс, и Троцкий, и Дзержинский — все жиды! Всех их к нам из-за границы заслали. Ленина из Финляндии, Дзержинского из Германии, Троцкого из Мексики.

— А Карл Маркс?

— Он из Германии всем руководил, типа масона. Если б не Сталин, кирдык бы России!

От последней Ваниной фразы очечки следователя подпрыгнули на лоб и упали на пол.

— А Сталин — не жид? — странно севшим голосом интересуется он.

— Сталин — осетин, алан по-правильному, то есть ариец, как и мы, русские.

— А мы — арийцы?

— А кто? — Следак начинает вызывать у Вани чувство жалости. Ничего мужик не знает. Ничего! Жертва совковой пропаганды, как и его мать. — Русские — самые первые арийцы, а уж немцы потом от нас пошли. Только они про своих предков всегда помнили, а у нас эта информация была засекреченной. Даже чухню про Дарвина придумали, будто мы от обезьян произошли, чтоб никто не вспомнил, кто мы есть на самом деле.

— А на самом деле мы…

— Арийцы! Суперраса! Белая сила. Хозяева жизни.

— Ладно… — Следователь, видно, справился с волнением и теперь снова смотрит на Ваню во все глаза. — А почему тогда ариец Сталин столько русских уничтожил?

— Бред! Коммунячьи выдумки беспонтовые! Он жидов мочил реально, чеченов в Сибирь выселял, татар с башкирами прижал, чтоб не рыпались. Хотел Россию восстановить, от большевиков ее очистить.

— Разве? Сталин ведь сам был большевиком и коммунистом. Как-никак, генеральный секретарь компартии.

— Ха! — Ваня открыто потешается над неосведомленностью и наивностью следака. — Если б он сразу раскрылся, его бы кокнули — и все. А он план выработал и четко маскировался. Сначала к жидам в доверие вошел, чтобы их всех уничтожить, после за черножопых взялся и всем говорил, что сам грузин. Если б его Хрущев не отравил, он бы всю Россию очистил. Прикольный был мужик. Реальный.

— А русских-то он зачем уничтожал?

— Это не он, это Берия. Был такой черножопый, не слыхали? Сталин потом его расстрелял, когда узнал.

— Ладно… — Следователь встает и отходит к окну. — А Гитлер? Если вы за Сталина, то почему превозносите Гитлера? Ведь Сталин с ним воевал?

— Да Сталин не хотел. Он же с ним мирный договор подписал. Сталин думал, что Гитлер всех жидов в Европе перебьет, землю очистит. Они вместе придумали создать рейх белых людей, великую страну арийцев. Гитлер же все правильно начал. Он крутой был! За белую расу жизни не жалел, понимал, что землю надо освободить от жидов и черножопых, иначе всем арийцам — конец. Он много успел, но не все. Если б его не подменили, он бы чистку закончил.

— Подменили? В каком смысле?

— Ха! Да про это всем известно! Ему жиды подсунули телку, Еву, еврейку, она его отравила, а вместо него поставили двойника. Этот двойник вообще отморозком был, он вместо жидов стал славян мочить, на нас войной пошел. Все идеи Гитлера переврал, а жиды и рады стараться, разорались: фашизм, фашизм! Прикиньте, вот она жидовская натура: сами все сделали и на невиновных свалили! Ну, Сталин, когда понял, что это не тот Гитлер, с которым он скорефанился, разозлился, ужас! И как начал их мочить! Тут уже союзники наши перепугались, англичане, американцы, они же в курсах были, что Гитлер — двойник. Ну и чтобы Сталин всю Европу не занял, свои войска двинули, типа, на подмогу. Короче, в войне мы реально победили, но жиды против Сталина ополчились, поняли, что он все знает. В общем, траванули его. Про дело врачей слыхали? Это даже в школе изучают. Вообще, жесть! А после Сталина жиды посадили на трон Хруща, коммуняку, и задание дали: Сталина опустить ниже плинтуса и Россию развалить, у нас ведь после войны снова хорошо жить стало, как при царе.

От такого длинного и горячего монолога Ваня разволновался, даже щеки порозовели.

Зорькин подходит к Ваниной тумбочке и одним глотком допивает из стакана остатки киселя. Во как проняло!

— Ну, а дальше?

— А чё дальше? Хруща скинули, Горбача поставили. Тот вообще черных практически в жопу целовал. Границы открыл. Разрешил им по всей стране шариться. Вот они и повалили. Спид занесли, наркотики, болезни всякие. Политика такая беспонтовая пошла — истребить русских.

— Иван, а откуда ты все это знаешь? В школе разве этому учат?

— Конечно. Не всему, ясное дело. Правду никто не говорит, скрывают. Но мозги-то на что? — Ваня стучит себе по темечку левой рукой. — Если б все правду знали, молодежь вся бы с нами была.

— И что бы вы делали, если б вас было много?

— Как что? Страну бы чистили! Сначала бы жидов истребили, потом всех черножопых и узкоглазых на рудники бы в Сибирь загнали. Пусть пашут, раз приехали.

— На кого?

— На нас, русских, хозяев этой земли.

— Значит, ты хозяин?.. — Следователь смотрит на Ваню внимательно и грустно, как на больного. — А если другой хозяин придет? И тебя за своего не признает? И организует новый Освенцим или Бухенвальд?

— Кого организует?

— Освенцим.

— Организация такая? Не слыхал. Жиды, что ли? А кто у них главный?

— Иван… — Следователь снимает очки и утыкается в Ваню взглядом донельзя удивленным. — Ты шутишь? Ты же школу отлично закончил!

— Ну…

— И что, никогда про Освенцим не слышал?

— Нет, — Ваня честно смотрит на Зорькина, — я книжек не читаю, там все вранье.

— Ладно, — Следователь снова усаживается напротив. — А из современных политиков кого вы уважаете?

— Все козлы.

— Может, ты просто не знаешь никого?

— Чё это я не знаю? Жирика знаю, ничего такой мужик, прикольный, только понтов много и жадный. Заставляет ребят листовки разносить, а денег не платит.

— Ну а Гайдар, Чубайс? Слыхал про таких?

— А то! Жиды же, по фамилиям видно. Ельцин перед смертью сам признался, что во всем виноват Чубайс.

— А Ельцин?

— Его жиды специально спаивали, чтоб ничего сделать не мог. Войну чеченам проиграл, слабак! Мой отец там голову сложил, герой!

— Так твой отец в Чечне погиб?

— Да. Я его и повидать не успел.

— А лет тебе…

— Семнадцать исполнилось.

— А отец, значит, в девяностом? — Ну.

— В Чечне? — Следователь тяжело и грустно вздыхает, глядя на Ваню с откровенной жалостью. — А что ж за война там была?

— Ну вы вообще, — укоризненно качает головой парень. — Не знаете, что ли?

— Так ты за отца мстишь?

— И за него тоже! — гордо заявляет Ваня и тут же соображает, что эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову. А ведь на самом деле обязан он отомстить за отца? Еще бы! — Зря Сталин этих чеченов пожалел. Вместо Сибири их надо было еще тогда на месте порешить. Сбросить им в горы маленькую атомную бомбочку, пусть бы поджарились, как япошки узкоглазые.

Зорькин трет морщинистый лоб, молчит, наконец снова печально взглядывает на подследственного.

— Ну хорошо, а кроме Гитлера и Сталина, тебе кто-нибудь нравится?

Ваня задумывается. В таком серьезном разговоре, что происходит у них со следователем, совсем не хочется выглядеть лохом.

— Иван Грозный за Россию стоял. Конкретный мужик был. Опричников, заговорщики такие были, типа тогдашних большевиков, под корень выкосил! Александр Македонский…

— Он же не наш, не русский…

— Наш, — кивает Ваня, — ариец. Полмира завоевал, чурок мочил, не жалея. Еще этот, как его, в Чили…

— Пиночет?

— Ну. Во, деловой мужик! Собрал всех коммуняк в одном месте и говорит: разрешите вас перебить! — Ваня счастливо смеется. — И из пулеметов — тра-та-та! Теперь в Чили хорошо.

— Ну а Путин?

— Что — Путин? С Кадыровым целуется, с неграми ручкается. Что америкосы скажут, то и делает. Но я думаю, что он притворяется, типа Сталина. Хитрый он, по глазам видно. В доверие входит. Не зря же наши ребята на настоящей базе тренируются, где разведчиков готовят!

— На базе? — недоверчиво переспрашивает следователь. — Врешь!

— Чего вру? Сам там два раза был, — обижается парень. — С нами настоящие спецназовцы работали, приемы уличных драк отрабатывали.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, — оживляется Зорькин. — Где, говоришь, эта база находится?

И тут Ваня понимает, что безнадежно проболтался. Как последний лох. Ведь сто раз предупреждал Костыль, даже Путятя, когда однажды к ним заглянул, о том же просил… Чтоб никому! Ни единого слова! Конспирация. Государственная тайна. А Ваня вот так бездарно все сдал… Что на него нашло? Будто говорил, а будто и бредил. От уколов, что ли?

— Не знаю, — отворачивается он от острых глаз следователя. — Не помню. У меня голова болит.

Голова и в самом деле, как по заказу, начинает болеть резко и сильно, словно кто-то с размаху саданул по затылку молотом. Боль прошивает такая, что из Ваниных глаз на серые щеки начинают литься слезы.

— Доктор, — зовет Зорькин, — посмотрите, что с ним.

Сквозь красный туман Ваня видит мужиковатую Клару Марковну. Она задирает ему веки, светит внутрь мозга, торопит медсестру, прилаживающую к Ваниной руке какой-то прибор.

— Сто девяносто на двести сорок, — слышит Ваня испуганный голос медсестры.

— Ёб твою мать! — басит Клара Петровна. — Коли быстрее!

— Что с ним? — Зорькин.

— Гипертонический криз — вот что! — орет докторша. — Как бы не инсульт! Довел парня!

— Кто? — пугается теперь следователь.

— Конь в пальто, — рычит докторица, — кто его два часа мучил? Говорю же, слаб еще, нельзя…

— Так., следственная необходимость, — мямлит Зорькин, — с обвинительным заключением знакомил..

— Пошел ты в жопу со своим заключением! Устроил мне тут пыточную! У парня почки отказывают! Тридцать седьмой год вспомнил? А ну, давай отсюда!

— Я бы попросил… — Зорькин пятится к двери.

— У генерала проси! И чтоб ноги вашей тут не было, пока не вылечим!

— Мы его к себе заберем, — грозится следователь. — Общественная опасность, вы не понимаете…

— Я тебе заберу, — разворачивается к нему Клара. — Страну до ручки довели, а на мальчишках отыгрываетесь! А ну, пошел на хуй!

— Что ты себе позволяешь? — взвивается Зорькин. — Да я тебя! Разжалую к чертовой матери за неуважение к власти!

— Ну? — Клара Марковна удивленно упирает руки в зеленые форменные бока. — Давай! Интересно куда!

Ты, может, думаешь, что реанимация — это курорт? Что сюда много народу рвется? А сам не хочешь к нам главным пойти?

Докторша нехорошо улыбается и тяжело идет прямо на возмущенного Зорькина. Еще пара шагов, и она просто вмажет в белую больничную стену его тощее субтильное тело.

— Идиотизм! — восклицает следователь и юркает в дверь.

Клара Марковна возвращается к Ване, снова светит фонариком в мозг.

— А ну давай еще кубик, — командует медсестре, — главное, чтоб сердце выдержало.

В вену снова впивается крохотный комарик, вверх по руке бежит прохлада. Вот она поднимается по плечу к шее, вот шустрым ручейком затекает в голову, вымывая красную вязкую боль.

— Уснул, Клара Марковна.

— Вот и хорошо. Пусть спит. Через пару часов еще кубик вколи, чтоб подольше поспал без перерыва.

* * *

Что за адвокаты пошли? С каких пор следователь должен сам его вызванивать, приглашать на ознакомление с материалами дела? То у него понос, то золотуха, то процесс во Всеволжске.

Зорькин аккуратно положил папочку на свободный стол.

Сколько он будет с ней знакомиться? По-хорошему, три-четыре часа. Все ясно, все последовательно, никаких неожиданностей. Соблюли формальность, руки друг другу пожали и — до встречи в суде. Хотя чего Зорькин в этом суде забыл? Что, других дел нету?

Когда адвокат робко, бочком, протиснулся в кабинет, следователь все понял: студент-заочник, да еще, наверное, не из лучших. Головенка немытая, лацканы на пиджачишке заломаны, плечишки узенькие и кверху приподняты, будто парень, как воробышек, головенку в них от холода прячет.

— Отдельного кабинета нет, зато свободный стол. Устроит?

Адвокат мелко и часто закивал, снова как воробей, крошки склевывающий.

— Постараюсь вас не задерживать.

— Нет уж, — ехидно раскланялся Зорькин, — я вас едва заманил, уж будьте так добры, коллега, все внимательно изучите, замечания, если есть, изложите. Мешать не стану.

Сколько времени может уйти на то, чтоб попить кофейку в соседнем кабинете, перекинуться парой слов с девицами в канцелярии и поговорить по мобильному с супругой? Полчаса? Сорок минут? Ну, часа точно не прошло!

Однако, когда Зорькин вернулся к себе, воробышек сидел уже в куртке и шарфе.

— А я вас дожидаюсь.

— Чего так? — удивился Зорькин. — Опять неотложное дело? Уж не хотите ли вы, коллега, время потянуть?

— Зачем? — искренне изумился адвокат. — Я уже закончил.

— Скорочтением владеете? — не поверил Зорькин.

— Нет, просто дело настолько ясное, что я ограничился обвинительным заключением.

— И как? — Петр Максимович вконец оторопел, даже растерялся. — Все-таки убийство, статьи очень серьезные…

— Но ведь правильные статьи. — Плечики-крылышки раз — и взлетели к самым ушам. — Все доказано. И убийство, и предварительный сговор, и возбуждение национальной вражды, и создание экстремистского сообщества.

— А на чем же вы защиту собираетесь строить? — Зорькину даже стало интересно. — Или откажетесь от дела?

— Нет, не откажусь, не могу. Мне кажется, с публичными призывами к насильственному изменению конституционного строя России у вас как-то не очень. Постараюсь отыграть.

— Ну-ну, удачи, — кивнул Зорькин. — А пропуск к подзащитному что не оформляете? Или до суда и встречаться не станете?

— Как же? Вот как раз сейчас и хотел у вас попросить.

Выпроводив оппонента, который на самом деле выглядел если не союзником, то сторонним наблюдателем, Петр Максимович извлек из стола изрядно распухшую папку с материалами — личное досье на скинхедов. За время расследования к тоненькому пластику с десятком листочков, переданному бывшим одноклассником и бывшим же другом Леней Роговым, прибавилась чертова уйма информации! Официальные документы, запрошенные из архива, ксерокопии отказных материалов, выдержки из уголовных дел. Пресс-служба даже соорудила дайджест, подняв подшивки газет за последний год и перелопатив Интернет.

Правда, когда он запрашивал те или иные сведения, обозначая тему, абсолютно все коллеги, без исключения, он это видел по глазам, воспринимали его просьбы как причуду тронувшегося умом ветерана, из чего напрашивался вывод, что во мнении сослуживцев он безусловно и однозначно списан в тираж. Зорькин осознавал это печально и ясно, а оттого тем более хотел разобраться в задачке, преподнесенной случаем. Не для того, чтоб доказать кому-нибудь собственную полезность, нет! Единственное, к чему он стремился, — утвердиться или опровергнуть чудовищную по своей нелепости мысль, которая по-хозяйски расположилась в голове и не давала спокойно и безмятежно существовать. Как прежде.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Ванюш, ты как?

Ваня собирает в кучу расплывающиеся стены. Выстраивает из них правильный угол, помещает в центр знакомое, на две трети закрашенное окно. Опускает глаза ниже и прямо перед собой видит улыбающееся лицо Клары Марковны.

— Очнулся? — Докторша нежно проводит ладонью по Ваниному стриженому темечку.

Ладонь тяжелая и теплая, и Ване не хочется, чтобы докторша убирала руку. Странно, еще вчера она его ненавидела, а теперь гладит.

— Температуры у тебя нет, давление почти нормальное. Чего это нам такую цыганочку с выходом устроил? Перепугал всех. Больше так не шали! А то по попе нашлепаю. Не посмотрю, что взрослый парень!

Ваня понимает, что докторша шутит, и еще понимает, что она его… любит! Ну, как мама или бабушка. Как родственница, короче.

— Значит так, Ванюш, — Клара Марковна серьезнеет, — я тут тебе сюрприз приготовила, но это чуть позже, а пока послушай меня внимательно. Ты мальчик взрослый, я от тебя ничего скрывать не буду. Если сейчас сам себе не будешь помогать, никакие врачи не спасут. Досталось тебе, будь здоров. Но ты же спортсмен, сильный, выносливый. Вот и давай собирай всю силу воли и начинай выздоравливать.

— А как? — разлепляет губы Ваня.

— Как-как! Надо начинать самому кушать. Что мы тебя месяц через капельницу кормим? Не младенец же! Капельница, она поддержать может, а сил-то не даст! Это — первое. Второе — должен сам сильно захотеть выздороветь. Я все понимаю, Ванюш, — Клара Марковна снова погладила его по темечку, — ты думаешь, незачем поправляться, все равно в тюрьму. А ведь это неправильно, сынок! Следователь, он ничего не решает. И слушать его не надо. А суд, глядишь, и поверит тебе. Выяснит все обстоятельства, разберется. Да и поймет, что ты не убивал.

— А вы откуда знаете? — удивляется Ваня.

— Так ты нам тут в бреду всю свою жизнь уж раз десять рассказал! Ведь не убивал, Ванюш? — Клара Марковна смотрит на него с надеждой, будто точно знает его ответ.

— Нет, — шмыгает вдруг замокревшим носом Ваня. — Когда я подошел, девочка уже… А этого… ну, отца ее еще били.

— Ты-то не бил?

— Я — нет. Не успел.

— А если б успел? — Докторша снова смотрит на него испытывающе и очень по-доброму.

Кто так на него смотрел? Бабушка? Ну да, когда он чего-нибудь бедокурил и не хотел признаваться.

Под этим взглядом Ване совсем неохота быть суперменом, наоборот, охота стать маленьким, чтоб Клара Марковна, как мама, взяла на ручки и побаюкала. И поцеловала бы, и сказала бы что-то типа: все хорошо, не бойся, маленький, я с тобой! У Вани начинает щипать в глазах, и он вдруг понимает, что Кларе Марковне совершенно невозможно соврать, как бабушке.

— Если б успел, — слова выталкиваются медленно, будто прирастают к языку, — если б успел — ударил! Потому что он, он… я его узнал. Понимаете? — Ване страшно хочется все объяснить. И про Бимку, и про Катюшку, и про этого лысого урода, из-за которого… — Это он мою собаку об угол! И Катюшка потом неделю говорить не могла, будто немая сделалась!

Клара Марковна смотрит на него участливо и жалостливо.

— А ты хоть раз человека ударить пробовал?

— Тысячу раз на тренировках и на соревнованиях.

— Да нет, не в спорте, по-настоящему, когда убить хочешь?

— Нет, — Ваня отрицательно возит головой по подушке.

— Ты думаешь, это просто — убить человека?

— Он не человек, — бормочет Ваня, — он — чурка.

— Чурка? Что за зверь такой?

— Ну, кавказец он, не наш, не русский.

— А тебе чем кавказцы не угодили? Мы, между прочим, с тобой сейчас разговоры разговариваем только потому, что кавказец, чурка, как ты говоришь, свою кровь тебе отдал. Выходит, ты теперь с грузином… или кто там у нас Миша — абхаз? Вы теперь — кровные братья.

Ваня молчит. Он плохо понимает, что такое говорит эта докторша, так похожая на его бабушку. Абхаз — его брат?

— Повезло тебе, Ванюш. — Клара Марковна опять гладит его по голове, как маленького. — Группа крови у тебя редчайшая, четвертая. Еще и резус отрицательный. Знаешь, что это такое?

— Нет, — шепчет Ваня.

— Ну и ладно. Сколько на земле народу живет? Миллиарды, да? А такая кровь, как у тебя, всего у полутора миллионов. Понимаешь теперь, какой ты у нас исключительный? Ученые говорят, что у Иисуса Христа такая кровь была. По Туринской плащанице определили. Слышал про плащаницу?

Ваня снова отрицательно качает головой.

— Выздоровеешь — обязательно прочитай. Интересно же! Так что в рубашке ты, Ванюша, родился. На станции переливания такой крови нет, у нас — тоже. Все больницы обзвонили — пусто! А тут наш Мишенька. Говорит, берите у меня! У него тоже четверка отрицательная. Сам недавно оклемался — язва, месяц назад чуть не помер от кровотечения, куда еще кровь давать? Так упрямый, ужас! Берите, говорит, и все. Парнишку спасать надо.

— Какого парнишку?

— Тебя, кого ж еще? — смеется Клара Марковна. — А ты говоришь — чурка! По нутру человека определять надо, а не по ушам-носам! Вот я, по-твоему, кто? — внимательно смотрит на Ваню докторша. — Ну, по национальности? Угадаешь?

— Вы на бабушку мою очень похожи, русская, наверно. Только у вас нос большой.

Ваня смущается. Стыдно признаться, но внешне он так и не научился отличать своих от чужих. Разве что кавказцев. Но их за версту видно. С узбеками тоже все понятно, с корейцами. А вот с другими… У докторши — синие глаза, доброе морщинистое лицо, мягкие вислые губы. Второй подбородок с коричневой бородавкой. Таких теток он каждый день по сто штук на улицах видит!

— Русская, говоришь? А вот и нет!

Ваня холодеет, и мурашки колкой толпой бегут вниз по позвоночнику. Неужели она… как там Костыль говорил? Какие приметы у жидов? Черноволосые. Кареглазые. Кудрявые… Нет, не подходит…

— Да не мучайся! — Клара Марковна смеется. — Я — немка. Наша, правда, из Поволжья. Но — немка. Знаешь немецкий? Хочешь, поговорим?

— Нет, — счастливо улыбается Ваня, — я английский учил. А по-немецки только «Хенде хох» знаю, ну и еще «Хайль, Гитлер!».

— Богато, — непонятно, одобрительно или наоборот ухмыляется докторица. — Как, доверяешь мне себя лечить?

Ваня кивает.

— А Машеньке? Ну, медсестричке своей?

Ваня вспоминает милое лицо в ямочках, смущенную улыбку, прохладные нежные руки и снова кивает.

— Ну и хорошо, — кивает Клара Марковна. — Правильно. У Машеньки руки золотые. Укол ставит — не чувствуешь. А улыбка какая? Никакой физиотерапии не надо. Солнышко!

Ваня расслабленно улыбается, он полностью согласен с милой докторшей, так похожей на бабушку. После того как медсестричка над ним похлопочет, всегда становится легче. И сразу клонит в сон.

— Ну вот скажи, Ванюш, у кого язык повернется нашу Машеньку жидовкой назвать? А ведь она — еврейка! У них династия медицинская: дед с бабкой, мать, отец, брат Машенькин — все врачи! И отличные, между прочим! Если их всех поубивать, как ты мечтаешь, кто ж людей лечить будет? С того света вытаскивать? Да у нас в больнице вообще полный интернационал. Кого только нет! И калмыки, и армяне, и туркмены. Даже турок есть, хирург в урологии. Лучший в городе, между прочим!

Ваня не знает, что такое урология. Он уже вообще ничего не знает. Не хочет знать. То, что Машенька — жидовка, пожалуй, хуже, чем то, что у него нет руки. Как же так? Разве жиды могут быть такими милыми? Такими ласковыми? Они же — жиды…

— Ванечка! Можно? — В дверях появляется мать. Робко протискивается бочком и так стоит, пережатая дверью, боясь войти.

— А, вот и мой сюрприз пожаловал! — поднимается Клара Марковна. — Проходите, только недолго, а то, не ровен час, следователя нелегкая принесет. Вход-то к Ванюше запрещен, хорошо, что после вчерашнего криза охрану сняли. Вот я вам и позвонила. Как же мать к больному дитяте не пустить? Это ж самая лучшая терапия! Давайте общайтесь. Я в ординаторской буду.

* * *

— Сыночек, — мать вытирает слезы, — исхудал весь… Прямо синий! Сколько я тебя не видела? Три недели? Думала, с ума сойду. Каждый день у следователя свидания просила — ни в какую. Я уже и у начальника милиции была, и у прокурора. Все обратно к следователю отправляют. А он… своих детей нету, что ли? Клара Марковна сказала, что вчера у тебя давление резко скакнуло, боялись, что удар будет. С чего, Ванюш? Никогда ты давлением не страдал. Это все из-за заражения крови, наверное. Сколько тебе ее, чужой-то, влили? Может, приживается так тяжело?

Вот она разгадка, холодеет Ваня. Значит, и тут — подстава! Получается, не зря абхаз свою кровь ему дал? Сначала руку отрезал — выжил Ваня! Тогда решил другим способом уморить. А докторша тут распиналась: кровный брат, интернационал… Может, и мать к нему пустили попрощаться? Тогда и Машенька не случайно к нему приставлена. Кто знает, что она ему колет? Почему он никак не поправляется? А после уколов то спит, то летает…

— С Катюшкой вчера по телефону разговаривала, — рассказывает мать.

Ванина рука в ее ладонях. Она то и дело подносит к губам ледяные Ванины пальцы, дышит на них, согревая, а потом целует, осторожненько, легонечко, будто боится сделать ему больно. Никто никогда Ване руки не целовал. Может, в детстве, когда маленький был? Не помнит. Вот он Катькины пальчики точно чмокал. Такие они у нее были хорошенькие! Розовые, в перетяжечках, а ноготочки — как перламутровые речные ракушечки…

— Все время про тебя спрашивает, соскучилась! Домой просится.

— А где она, у бабушки?

— У тети Веры, в Архангельске. У бабушки что делать? Зима уже, а там — печка, холодно, туалет на улице. Как Катюшку в такие условия? Да и школы в деревне нет. Тетя Вера взяла ее до зимних каникул.

— Хорошо, что увезла, — соглашается Ваня. — Нечего ей тут делать, пока я не выйду. В школе задразнят. А Бимка? Как он?

— Тоскует. С твоими тапками не расстается. И спит на них, и к миске с собой притаскивает. Все время сидит под дверью, тебя ждет. Гулять и то перестал. Выскочит, дела свои сделает — и снова на пост, как часовой.

— Мам, — Ваня наконец решается сказать о том, что не дает покоя. — Ты попроси следователя, чтоб меня в тюремную больницу забрали. Ну, до суда.

— Зачем, Ванюш? — пугается мать. — Наоборот, надо тут держаться. Вон как за тобой ухаживают! И кровь… и меня пустили.

— Меня тут уморить хотят, — шепчет Ваня. — Помнишь дело врачей, ну, которые при Сталине? Вот и меня так. Я все понял. И руку мне этот абхаз отчекрыжил, хотя можно было и не отрезать. И кровь свою дал, отравленную, тоже специально. У белых и черных кровь разная! Ее смешивать нельзя. Сама же говоришь, у меня чуть инфаркт не случился.

— Инсульт, Ванюш! Когда давление подскакивает, это инсульт. А инфаркт — это разрыв сердца.

— Ну, значит, и до этого дойдет! — мрачно бормочет Ваня. — Я, видишь, держусь пока, а они меня обложили!

— Кто, Ванюш?

— Кто-кто, жиды и черножопые!

— Что ты, Ванечка! — ужасается мать. — Они же, наоборот, тебя на ноги поставить хотят! У тебя кровь очень редкая, если б не этот доктор… — Мать смахивает слезу. — А потом, Вань, как я следователю скажу, что у тебя была? Я же нелегально. Клару Марковну подведу…

— Ладно, не надо, — прекращает разговор Ваня, поняв, что мать уже успели обработать. Иначе чего бы она так защищала этих и смотрела бы на него, как на полоумного, будто он несет бред и чухню?

— Ну, вот и молодец, — снова целует его пальцы мать.

— Алка не заходила?

— Нет. — Лицо у матери грустное, усталое, сильно постаревшее. — Когда ей заходить? Учится же, некогда. А может, стесняется. Вот выздоровеешь, и увидитесь. Она — девочка хорошая, всякой болтовне про тебя не поверит. Только поправляйся поскорее! — Мать улыбается, да как-то криво, будто заплакать хочет. — Давай бульончика попей и поспи! Клара Марковна сказала, что тебе надо спать и есть. Вот тут, в сумке, лапшичка куриная в термосе. А в банке беляшики твои любимые. Я их в несколько слоев укутала, не остынут! Проснешься — покушаешь. Обещаешь? Клара Марковна согласилась мою стряпню тебе передавать, на больничных, говорит, харчах и здоровый заболеет! Так что будешь кушать домашнее. Ох, Ванюш, у тебя глазки закрываются..

Конечно, сонно ухмыляется Ваня. Домашней едой отравить легче! Яду подсыпят, а потом на родственников свалят. Типа, материной лапшой траванулся.

— Мам, ты… — Он хочет предупредить ее об опасности, попросить, чтобы она не приносила никакой еды, но ни язык, ни губы его уже не слушаются…

Обидно, конечно, что мать сама этого не понимает, но даже на обиду сейчас у Вани сил не осталось. Он устал. Сильно, до колик в голове. Он хочет спать.

* * *

Валентина выходит из палаты и без сил присаживается на первый попавшийся стул. Там, у кровати сына, она еще могла хоть как-то сдерживаться, а тут — все. И слезы ручьем, и тоска сжимает душу так, что ни дышать, ни жить…

Вот это обтянутое серой кожей, сухое, костистое тело — ее сыночек? Ее Ванечка? Усох, съежился, будто пацаненок лет тринадцати… Господи, да за что же ему так достается? И нагрешить еще столько не успел сколько горя отмерили. Как началось с младенчества, так и… Сколько ему было, когда Алла Юрьевна их из дому выгнала? Восемь месяцев? Ну да, восемь.

— Ох, Алик, — прошептала Валентина, — если б ты тогда нас не бросил, если б простил…

Как Ванечка в тот день плакал, когда их в каморку перевезли! Как надрывался! Маленький, голодный, а у нее грудь пустая, как иссохшие тряпки… И ни прикормок, ни молока магазинного, ни кашки… Она и готовить-то их не умела — зачем? Своего молока полно было, сцеживать не успевала, а тут…

Малыш заходился в крике, и Валюша рыдала вместе с ним, не понимая, что делать. К вечеру сообразила: закутала тяжелого Ванечку в одеяло и потащилась, зареванная, искать магазин. Купила сухую смесь «Малыш», другого ничего не нашлось, а в ней сахара больше, чем молока. Это уж потом она догадалась сахар отсеивать. А тогда, первый раз, оголодавший Ванечка выхлебал кашку за милую душу, а потом все животиком мучился… Орал до посинения… Соседи на нее косились, губы поджимали, будто она нарочно ребенка мучает.

Чего вдруг она это вспомнила? Сто лет не вспоминала. И не надо бы. Ни к чему. Оказывается, до сих пор очень больно.

Первая неделя их самостоятельной с Ванечкой жизни стала не просто кошмаром — пыткой! К тому же в квартире, как выяснилось, отсутствовала горячая вода, и выстиранные в ледяном тазике пеленки приходилось сушить прямо в комнате. Веревки, заполнявшие верх общего коридора, все были уже поделены меж жильцами. То есть на новичков никто не рассчитывал.

Готовя кашку, пеленая Ванечку, гладя пеленки, каждую минуту, каждую секунду Валюша ждала Алика.

Казалось, они с сыночком просто угодили в кошмар. Или в долгий сон. Проснутся — и все станет по-прежнему. Уютный теплый дом, привычная комната, ласковый и родной муж.

Что-то странное приключилось тогда с ее сознанием, какая-то удивительная нелепость. Сразу и одновременно Валюта будто ощущала себя в двух разных измерениях.

Словно бы одна ее часть, печальная и покорная, существовала в наступившей реальности, где они так бедствовали с Ванечкой и где вполне оправданными были жестокие действия свекрови и свекра. «Все правильно, — говорила себе Валюта, — я мужу в подоле чужого ребенка принесла, кто ж такое стерпит?» А еще постоянно вспоминалась обидная деревенская приговорка: «Сучка не захочет — кобель не вскочит». В Карежме за такое вообще прибить могли…

Другая же часть Валюшиного мозга словно зацепилась за золоченый крючок в прихожей корниловской квартиры, да там и осталась. Юная мать жила счастливыми хлопотами о маленьком сынишке, просто дожидаясь возвращения любимого мужа из затянувшейся поездки. Даже не прикрывая глаз, она ощущала себя на привычном мягком диване в уютной комнате. За дверью, в гостиной, слышались знакомые звуки — разговор свекра со свекровью, бормотанье телевизора, шум работающей стиральной машины. Представлялось, что вот сейчас раздастся звонок, потом нетерпеливый топот, и она окажется в объятиях супруга. И с гордостью расскажет ему, что Ванечка пытается сказать «папа».

В этом счастливом пространстве Валюша отдыхала и набиралась сил, чтобы с покорной готовностью вернуться в совершенно иное бытие.

Раздвоившееся, разодранное на две половины, ее сознание, соединялось в единое целое лишь в одной точке, и этой точкой был Алик. Его, любимого и мужа, одинаково ждали обе Валюши, нисколько не задумываясь, что в сегодняшнюю ее жизнь, дикую, стыдную, он, такой чистый и честный, не вписывается ни единой своей клеточкой.

Алик не пришел. Ни через три недели, когда, по ее подсчетам, уже должен был возвратиться, ни через три месяца. Строго в назначенный день приезжал водитель. Привозил привычный конверт и заставлял Валюту расписываться в самой настоящей ведомости. Так же через водителя она выписалась от Корниловых и прописалась в коммуналке на Моисеенко. Водитель же скучно вручил ей и новый паспорт уже без всякого штампа о браке и с возвращенной девичьей фамилией.

В годик она отдала Ванечку в ясли, совсем недалеко от дома на Суворовском, и вышла на работу.

В отделе ее не узнали: от Валюшиного сорок восьмого размера остался едва сорок второй…

— Ничего, — говорила она на ночь сыну, — теперь у меня будет зарплата, а это целых сто двадцать рублей, да еще от Корниловых пятьдесят — мы с тобой настоящие богачи!

Увы, она и тут недооценила бывших родственников: матпомощь прекратилась после первого же Валюшиного аванса. Видно, узнали. Но сто двадцать рублей это все равно не пятьдесят! С получки Валюша купила себе крохотный кусочек говядины, триста граммов, очень хотелось вспомнить вкус настоящих щей.

Ванечка в ясли ходил хорошо, практически не болея, и постепенно их жизнь худо-бедно наладилась. К тому же Валюша подружилась с соседями, и пенсионеркабухгалтерша, одинокая Мария Львовна, с удовольствием оставалась с малышом на час-другой, отпуская одинокую маму по делам.

Каждый раз, возвращаясь домой с работы или из магазина, Валюша сверлила вопросительным взглядом соседку: ко мне никто не приходил?

— Никто, — пожимала плечами та. — Ждешь кого? Конечно, она ждала. Как и в тот первый день. Одного-единственного — Алика.

Дождалась. Он появился лишь однажды, когда Ванечке было чуть больше года. Выжила Валюша после этой встречи чудом. Месяц в больнице. Хорошо, спешно приехала мама, вызванная телеграммой той же Марией Львовной и Ванечку не пришлось сдавать в дом малютки…

Шел девяностый первый год, весна. Голодная, мрачная, со сварливыми кольцами очередей у винных магазинов, с пухлыми талонными книжечками и девственной чистоты магазинными прилавками. В тот вечер после яселек Валюше с Ванечкой невероятно повезло: в угловом гастрономе на Суворовском неожиданно выбросили развесной творог и сметану в стеклянных двухсотграммовых баночках. Это негаданное волшебство произошло как раз в тот момент, когда Валюша протягивала чек и последний месячный талон на полкило серой докторской колбасы.

— Это по талонам? — замирая от восторженного неверия, спросила она у продавщицы, зло выставляющей в витрину ценник.

— Без! — ответствовала та. — В руки полкило творога и две банки сметаны.

— Нам на двоих! — быстро сообразила Валюша, выставляя вперед сынишку.

Дома нашлось брусничное карежминское варенье, и, сглатывая слюну, Валюта навела творожка со сметаной, добавила туда алых терпких ягод.

Ванечка поел быстро, для него творожок был делом вполне обыденным — в ясельках давали, да и дома мама готовила из сброженного молока. Сама же Валюта лакомилась долго, запивая вкуснотень, намазанную на толстый ломоть булки, сладким чаем.

Умыла сынишку, обрядила в пижамку, уложила в постель, отогнув угол толстого ватного одеяла. Спали они вместе, кроватка, щедро отданная Корниловыми, так и стояла за шкафом несобранная, потому как пристроить ее в семиметровых хоромах было просто некуда.

И сама тоже забралась в постель, натянув старенькую ситцевую ночную рубашку. Вознамерилась немножко почитать: на работе прихватила последний номер «Московских новостей», уже неделю обсуждаемый в лаборатории. Позволить себе купить свежую газету Валюша не могла — экономила, потому и узнавала обо всем чуть ли не последней.

По правде говоря, читать по-настоящему, она давно уже не читала. С самой школы. Ни книг, ни газет. Но в «Московских новостях» писали такие смелые и интересные вещи, что дух захватывало. И потом, все это так горячо и живо обсуждалось коллегами, что выглядеть полной дурой как-то не хотелось.

Конечно, она знала, что ее сил хватит минут на пять. Не больше. Потом глаза начнут сладко слипаться, она по сто раз будет возвращаться к одной и той же строчке, чтобы понять, о чем там, и, намучавшись, просто выключит свет.

Так вышло и на этот раз, и Валюта уже почти протянула руку к кнопке настольной лампы, как загудел дверной звонок. Длинно и басовито, как шмель летом в карежминской мураве. Валюта даже улыбнулась — дом вспомнила. Представила, как летом поедут с Ванечкой в отпуск, сынишка ведь настоящего лета еще и не видел! А там бабочки разноцветные, стрекозы, птички…

Ни на хлопок входной двери, ни на звук шагов по коридору она внимания не обратила — не к ним. К ним в гости ходить некому. Но тут в дверь тихонько стукнули, и голос Марьи Львовны, убавленный почти что до шепота, просочился в щелку невероятными словами: «Валентина, к тебе!»

Она еще не успела как следует удивиться, а дверь уже распахнулась, и на пороге возник… Алик.

«Пришел!» — обмерла Валюша. И не поверила, потому что слишком долго и слишком сильно ждала. И — перепугалась.

Он стоял на пороге, совсем рядом, в двух шагах, протяни руку — уткнешься в мокрую, закапанную капелью куртку, а она вместо того чтобы… заполошно подскочила с кровати и отпрыгнула в сторону, больно клацнув голой коленкой о холодное ребро шкафа.

— Спишь? — мрачно осведомился Алик, тяжело бухнувшись рядом с Ванечкой на разобранную кровать. — Газетки читаешь?

И вдруг, ни слова больше не говоря, дернул бывшую жену за руку, бросая на одеяло, навалился мокрым тяжелым телом, вдавив в отчаянно скрипнувшие пружины. Она не сразу сообразила, чего он хочет. Боялась одного, как бы не задел и не напугал спящего сынишку, поэтому не столько понимала его действия сколько пыталась отодвинуться под ним, вместе с ним, от разметавшегося во сне малыша. И только, когда он, грубо раздвинув ей ноги, вошел в нее, не раздевшись, лишь едва приспустив влажные брюки, она дернулась, и тут же застыла, будто мгновенно и скоропостижно умерла.

От него противно и остро пахло спиртным, он дергался на ней зло и ожесточенно, каждым движением приколачивая ее к старому чужому матрацу. Ей было больно и страшно, а еще — противно. Над ней тряслось, брызгая слюной, чужое дикое лицо, с незнакомыми пустыми глазами, не выражавшими ничего, кроме омерзительной животной похоти и злобы.

Зажмурившись, чтобы не закричать от стыда и боли, она почувствовала, как царапают виски острые камни, как бьется о скалу под редкой горной травой ее напряженная спина, как терзает пронзительная судорога ее колени, раскоряченные жестоким сильным захватом.

Когда он заерзал и захрипел, вгоняя особенно сильно и больно прямо в ее сердце последнюю порцию злобы, Валюша, приоткрыв мокрые глаза, отчетливо увидела над собой дергающуюся в такт движениям мохнатую черную гусеницу брови, перекушенную ровно посередине жуткой кровавой родинкой.

— Рустам… — сходя с ума от осознанного, прошептала она.

— Рустам? — пьяно повторил Алик. — А, вот, значит, как его зовут! До сих пор скучаешь? Блядища!

Он сполз с нее прямо на пол, натянул брюки и, казалось, даже протрезвел.

— Добилась своего? Сука драная! Мало тебе прописки, квартиры, денег? Мало того что ты меня и семью опозорила? Хочешь еще и жизнь мне сломать?

Тварь! — Он встал с пола, пошатываясь. Достал из куртки какие-то мятые бумажки, ручку. — Подпиши, блядь, что ребенок не мой. Партия требует. Имей в виду, если завтра на парткоме меня зарубят, прибью! Ничего не понимая, больше жизни желая лишь одного, чтоб он ушел, Валюта поставила подпись под напечатанным на машинке текстом.

* * *

Сегодня у Стырова маленькое развлечение. Сегодня он — вот цирк! — будет изображать, как приснопамятный Киса Воробьянинов, «гиганта мысли, отца русской демократии». Короче, «лицо, приближенное к императору».

Сегодня Трефилов должен привести в особняк Добрыню. Того самого «русского поэта-патриота», которого, благодаря стенаниям правозащитников и прессы, выпустили из СИЗО под подписку о невыезде.

— Добрыня и Путятя, — Стыров хмыкнул. — Себе, что ли, имечко какое придумать? Например, Муромец. Нет, слишком торжественно, как на надгробной плите. Этих-то, которые татар лупили, как звали? Пересвет вроде и Ослябя? Вот Ослябя — очень хорошо!

— Слышь, капитан, — нажал селектор Стыров, — среди твоих друзей Ослябя есть?

— Ослябя? — Трефилов задумался. — Не слыхал. Вряд ли. Они так глубоко не копают.

— Значит, я буду… — Полковник удовлетворенно отключился.

Кирилл Слепаков в жизни оказался еще более жалок, чем на фото. С другой стороны, «Кресты» не курорт, так что удивляться нечему.

— Здорово, Добрыня, — поднялся Стыров навстречу Слепакову, тоном и жестами сразу показав, что Путятя тут так, курьер-посыльный, не более.

Впрочем, Путятя вполне грамотно подыграл. Подобострастно наклонив голову и вытянувшись по стойке «смирно», застыл как солдат перед генералом.

Слепаков же — вот чудо — взглянул на важного эмиссара без всякого пиетета, более того, даже без интереса. Оборзел вконец, что ли? Или Трефилов не проинформировал, какая важная птица залетела на невские берега?

— Наслышаны о тебе, Добрыня, — приветливо продолжил Стыров. — Вот, специально приехал познакомиться. Как в узилище, не гнобили?

— Где? — насторожился Добрыня. — Я в «Крестах» парился.

— Видишь, какая силища на твою защиту поднялась? Все русские патриоты, как один! Просыпается народ! Было б таких, как ты, побольше, уже очистили бы Россию!

— Очистим, — уверенно цедит Слепаков. — Мои бойцы знают, за что воюют.

— А не разбежались они по норам, пока тебя не было?

— Наоборот. Все на «товсь»! Только дай команду.

— Вот это дисциплина, — восхищенно присвистывает Стыров. — Ну а обо мне-то слышал? Или представиться нужно?

— Кто ж не знает Ослябю? — кривится Слепаков. — Только помощи от вас, москвичей, маловато. Уж год как объединились, а ни одной совместной акции не провели. Трусовата столица.

— Это есть, — соглашается Стыров. — Вот я и приехал, чтоб тебя в Москву пригласить, опытом поделиться.

— Сейчас не могу — подписка…

— Это понятно, да и дел, наверное, много. Скоро суд над вашими, в курсе?

— А то.

— Посоветоваться хочу с тобой как с самым уважаемым питерским лидером, может, перед судом пугнуть власти как следует? Типа, одних сажаете, а на их место другие встают!

— Сам про это думал. Прямо в зал суда ворваться и акцию устроить.

— Отличная идея, — восхитился Стыров. — Только, боюсь, охраны полно будет, вас на подступах остановят.

— Кто? — Слепаков презрительно хмыкает. — Все продумано, недаром мы почти пять лет существуем! На улице нас от других не отличить. Прикид и символику только на концерт там или на митинг, а так — как все. Но, — он хитро прищурился, — главное оружие всегда при нас!

— Кастеты?

— Ботинки! — покровительственно бросает Добрыня. — Кастетом из чурки кашу не сваришь, а вот ботинками — просто размазня получается! — Он плотоядно хихикает.

В памяти Стырова всплывает информация о жертвах «Русских братьев». И правда, люди были не просто избиты — размочалены.

— Послушай, Добрыня, слух идет, что у тебя в команде железная дисциплина? Допустим, надо собрать ребят срочно для какой-то акции. А они по барам пивком оттягиваются. Как справляешься?

— Слух обо мне прошел по всей Руси великой? — Слепаков просто раздувается от счастья, даже в габаритах увеличивается. — Я не Архимед. Нового ничего не изобретал. Вовремя вспомнил, как мне самому охота было строем ходить, команды выполнять. Если в стране бардак, нормальные люди должны объединяться. Когда ты в организации, сила утраивается. И тебе в кайф жить по законам, действовать по команде, потому что тогда ты реально гражданин! А гражданин — это не сопли-слюни, это борьба за Родину, за Россию. Сила, гордость и злость — вот моя формула настоящего гражданина. Всем понятно.

— Отличный девиз, — уважительно восхитился Стыров. — Лаконично и просто.

— Сильный духом должен испытывать гордость за родину и злость на чужаков-инородцев. В этом истинность нашей «Strecke gerade». Наркотики, спиртное, пиво — удел слабых духом. Настоящий скинхед не пьет. Тем более перед акцией. Голова должны быть чистой. Руки — ловкими, а ноги — точными!

Только теперь Стыров понял, почему Добрыня пользуется таким авторитетом. Во время короткого монолога его крысиная мордочка стала неожиданно хищной и жесткой, глаза из размыто-голубых налились густым плавким свинцом, взгляд затяжелел и просверливал насквозь. Будто пули в собеседника летели. Но главное — интонации! Слепаков говорил так горячо и страстно, что хотелось немедленно вытянуться по стойке «смирно», ожидая команды, а услышав, тут же броситься исполнять. Причем с радостью и желанием.

Силен, зараза…

— Слышали про наши «Зарницы»? — продолжил вдохновленный восхищением на лицах слушателей Слепаков. — Игра такая школьная раньше была, военно-патриотическая. Помню, сам от нее тащился да и все пацаны дождаться не могли. Я решил ее возродить. Договорился с «Херц-88» и язычниками, — гость перехватил вопросительный взгляд Стырова, — наши люди, отличная команда, Перуну поклоняются! Договорились, провели несколько «Зарниц». Скины против язычников. Все как полагается. Сначала искали врага на местности. Потом ближний бой, рукопашная — короче, отрабатывали взаимодействие и слаженность. В акциях очень пригодилось.

Вот те раз! Про «зарницы» с язычниками не знал даже Стыров. И Трефилов, судя по удивлению в глазах, тоже. Молодец, Добрыня… Неужели сам догадался? И язычников задействовал, гляди-ка!

— А из язычников с кем вопросы решаете?

— С Радосветом Босяком. Правильный мужик.

— И расхождений нет?

— Какие расхождения? Идем к одной цели. Ну, пути-дороги немного разные, так это общему делу не мешает. Они у нас учатся, мы у них.

— Скажите, Кирилл, — вежливо улыбнулся Стыров, — могу ли я быть с вами откровенен до конца? Мы, московский центр, очень нуждаемся в консультациях таких, как вы, опытных, знающих, смелых. Сейчас нам нужен ваш совет. А если согласитесь, то и помощь.

Слепаков приосанился, откинул тощие плечи на спинку стула.

— Я все об этом судебном процессе, который предстоит. Вы, конечно, Баязитова Ивана знаете? Ну, который девочку убил.

— Лично не знаком, но встречу — обниму как брата. Он ведь в бою руку потерял? А теперь его судят.

Я думаю, скинхеды всей страны должны провозгласить его мучеником за наше общее дело, за нашу веру.

— Вот-вот, — оживился Стыров. — Московские бойцы хотели бы провести в день суда митинг в поддержку питерских братьев, но то, что предложили вы, конечно, намного эффективнее и жестче.

— Я? — Добрыня вытаращил глаза, но тут же втянул их обратно.

— Вы же в самом начале разговора упомянули о готовящихся акциях. — Стыров улыбнулся. — Вот я и подумал: а что, если нам одновременно выступить в поддержку арестованных товарищей? Не только в Москве и Питере, но и по всей России?

— А связь? Как мы в организации сообщим?

— Это я беру на себя. Сейчас важно одно: согласны ли вы, признанный лидер «Русских братьев», человек, известный всей стране, встать во главе этой акции и повести бойцов за собой?

Добрыня серьезно и важно кивнул.

— Милиция, арест, тюрьма не пугают?

Добрыня лишь скривился, показывая, что столь наивный вопрос не заслуживает ответа.

— План акций уже разработан, первая должна состояться прямо в день суда.

— Должна — значит состоится! — обещающе кивнул Добрыня. — За нами не заржавеет!

* * *

— Покормила? — Клара Марковна поднимается навстречу.

— Не успела — уснул. Прямо среди разговора и сморило. — Валентина вытирает глаза. — От него меньше половины осталось, кожа да кости. Я таких худых только в кино и видела, когда концлагеря фашистские показывали. Поправится он, доктор?

— Должен. Рука, конечно, новая не вырастет, — Клара Марковна вздыхает, — ну а все остальное… Были бы кости, как говорится, организм молодой, справится. Ему бы сейчас покой абсолютный, да разве дадут?

— Может, следователя попросить?

— О чем? Чтоб не допрашивал? Так у него работа такая. Небось тоже требуют, чтоб побыстрее. Дело-то громкое, уже и в центральных новостях передавали. И меня журналисты каждый день атакуют: дай им с Баязитовым поговорить — и все. Ну, не поговорить — так хоть в палате поснимать. Отбиваться устала!

— Спасибо вам! — Валентина низко опускает голову. На белую столешницу капают слезы. Она их просто не замечает. — Не знаю, как вас и благодарить…

— Никак, — спокойно заявляет докторица. — Сам поблагодарит, когда на ноги встанет. Хотя от них, молодых, благодарности не дождешься… — Она вдруг тепло улыбается: — У меня свой оболтус, правда, старше Ивана, двадцать восемь стукнуло. Две дочки, взрослые тетки уже, этот — младшенький, последыш. Тоже всякое случалось. Сейчас ничего, женился. Внука мне родил, правда, я его пока не видала.

— Живут далеко?

— Дальше некуда — в Израиле.

— Как? — Валентина не может скрыть изумления.

— А чего так удивилась? Обычное дело. ПолИзраиля — наши. Сама знаешь, как евреям в СССР жилось.

— Так сейчас вроде…

— Брось ты! Ничего не изменилось. Ни-че-го! Темка мой — гений компьютерный. Окончил университет, работать начал. Однокурсник, друг вроде, такой, знаешь, мальчик-мажор, сманил его в фирму к отцу. А отец — бывший партийный работник, райкомом командовал. Поначалу в Темке души не чаял, а на деле оказался таким махровым антисемитом! Дочка его, представь, в Темку влюбилась, мой дуралей — тоже. И началось! Стали Темку жрать просто поедом: откажись от девчонки, нам евреи в родне не нужны! Он домой придет черный, губы трясутся, а я, дура старая, ему внушаю: успокойся, сынок, все образуется, другие сейчас времена! Короче, довлюблялся: обвинили в воровстве какой-то программы, я не понимаю в этом, с работы выперли. А девчонка эта, Наташка, из дому сбежала и к нам! Ну, папаша такого позора, конечно, не стерпел, скандал устроил. И знаешь, что орал? — Клара Марковна горько усмехается. — Жалко, говорит, что на всех вас печей и газовых камер не хватило…

— Не может быть… — Валентина мотает головой, будто пытается отогнать от себя страшные слова, которые, кажется, еще висят в воздухе маленькой ординаторской. — Как же…

— Потом явился к нам какой-то бес в штатском. Говорит, есть доказательства, Артем Михайлович, что вы ЦРУ наши национальные секреты продавали! Еврейский заговор… Лучше всего, говорит, вам из страны уехать. Иначе — тюрьма. Мы — к адвокатам. Никто за дело не берется. Глаза прячут: куда, мол, мы против государственной махины? Раздавит. Темку сначала в ФСБ на допросы таскали, дома несколько обысков, телефоны слушают, у подъезда топтуны сменяются… Но мы держались! Потом дверь дегтем облили, на машине желтую звезду какой-то гадостью вытравили. Подъезд исписали: «Жиды, вон из России!» Соседи с нами здороваться перестали. Короче, через три месяца я его сама к брату в Израиль отправила.

— Вы рассказываете, а я будто кино смотрю из советских времен… И что, органы так легко отпустили?

— А кому он нужен? Да и не было против него ничего, изматывали просто.

— А девушка?

— Наташка-то? Так это она мне внука и родила! Умная девка оказалась. Когда Темка уехал, сделала вид, что с другим парнем гуляет. Дело к свадьбе, туда-сюда, путешествие на море, а оттуда раз, и к Темке сбежала!

— Досталось вам… — Валентина все еще качает головой, удивляясь услышанному. — Тем более спасибо, — вдруг смущается она до красных пятен на щеках.

— Почему тем более? — с интересом вскидывается докторша.

— Ну… Ванька-то мой…

— А, жидов не любит? — Клара Марковна громко и от души хохочет. — Эх, маманя! Что ж ты так сына своего плохо знаешь? Вот скажи, я внешне как?

— Hу…

— Да не стесняйся! Похожа на еврейку или нет?

— Я в этом не очень разбираюсь… — Валентина еще больше смущается.

— Ладно, сама скажу. — Клара Марковна встает, расправляет плечи, поднимает голову. — Фас, профиль, ну? Орлиный нос! То есть крючком. Губы! — Она выпячивает их к Валентине. — Типично еврейские! Рот подковкой, нижняя губа толстая и отвислая. Глаза! Видишь? Большие, навыкате.

— Так вы — еврейка?

— А что, есть сомнения? — Клара Марковна снова хохочет. — Стопроцентная! И горжусь этим! Фигура — видишь? Вот она, еврейская корма, — докторша качает костистыми широкими бедрами, жопа низкая, аж землю метет, ноги короткие, никто не спутает! А сынок твой, скинхед недоделанный, поверил, что я немка, то есть арийка, то есть своя. — Она тяжело опускается на стул. — Какой он скинхед, твою мать? Пацан, кем-то умело обдолбанный. Попал бы в руки сектантов, сейчас бы мантры на улице пел, связался бы с байкерами — были бы мозги бы на мотоциклы заточены, да хоть рокером мог стать, хоть фанатом футбольным, кто там еще у них, молодых, имеется? Кто первый пацана подхватил, тот и поимел… Беда! — Клара Марковна по-бабьи подпирает голову ладонью. — Я тут слышала, какие бредни он следователю рассказывал про высшую расу и хороших парней Гитлера и Сталина, так меня чуть Кондратий не хватил. Откуда?

— Знать бы… я от него ничего такого никогда и не слышала. В школе учился отлично, в институт на бюджет поступил по результатам ЕГЭ, я все радовалась, как мне с сыном повезло. Добрый, заботливый. Катюшка, это дочка младшая, полностью на нем! И уроки проверит, и накормит, и погуляет. В собаке своей души не чает, он же выходил его почти безнадежного! Усыпить хотели.

— Знаю, рассказывал. Вот и думаю, как же такой добрый, такой сердечный парнишка в эту шайку попал? Должна же причина быть! Ладно, с жидами мы разобрались. Для него что евреи, что арийцы — один хрен. По названию только и различает. А вот кавказцев он у тебя почему так не любит? Давно это? После истории с собакой, что ли? Так объяснить же надо было что не в национальности дело, звери — они национальности не имеют, сама знаешь.

— Знаю, — Валентина закрывает лицо руками, так, чтобы докторша не видела ее глаз. И вдруг говорит глухо, но твердо: — Имеют. Все кавказцы — звери.

— Вот те на! — изумленно крякает Клара Марковна. — Обидели они тебя, что ли?

— Обидели? — Валентина отнимает от лица ладони, и пожилая суровая доктор-реаниматолог отшатывается от ее взгляда, как от удара: столько ненависти и боли выплескивается в стерильное пространство кабинета из бледных заплаканных глаз с розовыми от слез белками. — Они… Он мне… Всю жизнь… И вот Ваня теперь… Ненавижу!

Клара Марковна молчит. Она ошарашена и обескуражена одновременно.

— Ненавидишь, значит… — Докторша тяжело поднимается со стула. — Всех кавказцев? Что ж, тогда понятно. От осины не родятся апельсины. Все правильно.

— Да что вам понятно? — вскидывается Валентина. — Я никогда ему про это не рассказывала! Никогда! И никому! Вообще никому!

— Не рассказывала? Умный, видно, мальчик, сам все понял. — Клара Марковна распахивает дверь, жестом предлагая посетительнице выйти. — Мне к больным пора. Извините.

— Вы меня гоните? — Валентина вдруг понимает, что натворила. Ведь эта добрая милая, докторша, озлившись на нее, может запросто отказать в помощи сыну! Или отдать мальчика тюремным врачам. Или… — Клара Марковна, хотите, я вам все расскажу?

— Зачем? — усмехается докторша. — У меня тут реанимация, а не служба психологической помощи.

Идите домой, мамаша, а за сына не беспокойтесь. Никто ему тут плохо не сделает. Хоть мы здесь, так уж вышло, сплошь нерусские, но — врачи!

— Клара Марковна! — Валентина крепко сжимает пальцами одной руки сиденье стула, а второй вцепляется в ножку привинченной к столешнице настольной лампы, будто показывая, что приклеилась тут намертво и выставить ее из ординаторской можно только вот так, вместе с мебелью. — Пожалуйста! Я должна вам рассказать.

С чего? Почему? Почти двадцать лет хранить в себе эту тайну, никогда в жизни, ни подругам, ни родным, словом не обмолвиться о том, какой жгучий нарыв болит все время внутри, изматывая сердце и душу, и вдруг до отупляющего безумного жжения захотеть выплеснуть все разом совершенно незнакомой женщине… Немедленно, сейчас!

— Пожалуйста… — умоляюще шевелит губами Валентина. — Пожалуйста…

* * *

Алик появился в общаге случайно, каким-то боком занесло его, коренного ленинградца, на день рождения к парням в соседнюю комнату. Он заканчивал юридический в университете, был худ и высок, а еще так же как и Валюшка, белоголов и синеглаз. В тот самый первый раз они и поговорить толком не успели — среди общежитского ора и гама, звона стаканов и громкой музыки разве пообщаешься? Переглядывались — да, улыбались друг другу. Все. А потом случайно столкнулись на демонстрации седьмого ноября.

У Московского вокзала, где студенческие колонны, бодро промаршировав по Невскому, рассыпались на веселые компании, Валюта чего-то зазевалась и потеряла своих. Пока тыркалась влево-вправо, толпа вынесла ее к гостинице «Октябрьская», и тут кто-то схватил ее за руку и прямо в ухо крикнул «Привет!». Обернулась — Алик. Пошли искать Валину компанию вместе, никого, ясное дело, не нашли, где там в таком столпотворении!

Прогулялись по Невскому, на Дворцовой влились в шумную веселую толпу, хором орущую революционные марши, вместе со всеми остановились у ступенек Биржи, где уже голосил импровизированный хор, да так и простояли там до самого вечера, громко распевая знакомые с детства патриотические песни, под дирижирование седого длинноволосого музыканта. Спохватились, когда стало совсем темно, поняли, что замерзли и проголодались, помчались бегом, на ходу согреваясь, в недалекую «Минутку», где вдоволь налопались горячих жареных пирожков с повидлом и капустой, запивая немыслимую вкуснотень обжигающим бульоном из щербатых фаянсовых стаканчиков. Разморенные теплом и сытостью, снова вывалились на Невский и обнаружили, что у обоих пропал голос и они, кроме как хрипеть и сипеть, слова сказать не могут! Вот до чего допелись!

Шепотом много не наговоришь, особенно на праздничном шумном проспекте, поэтому шли, практически молча, лишь переглядываясь и пересмеиваясь, а у Гостинки Алик вдруг взял Валюшу за руку. И вышло это так естественно и славно, что девушка хоть и смутилась, но пальцев у спутника не отняла, наоборот, сама сжала его ладонь, нежно и благодарно.

В общежитие она попала лишь к утру, когда вновь открылось метро и Алик смог уехать домой. Где они прошатались ночь? В каких подворотнях целовались? Как добрались от Невского до Пятой Красноармейской — никто из них потом не помнил. Помнилось одно: им было так хорошо вдвоем, что все остальное — маршрут, погода, время — совершенно не имело значения.

С того седьмого ноября они не расставались. Ну разве что на время учебы да на ночь. Из лаборантской, сделав всю работу, Валюта неслась на Васильевский, где у метро ее уже ждал Алик. Они непременно заходили в замечательную столовку, которую в народе именовали «Петухи» (друзья Алика, юристы, называли ее почему-то «Белочка» — верно, по названию близлежащего кондитерского), стояли, тесно обнявшись, в длинной очереди. Потом долго обедали, наслаждаясь не столько едой, сколько созерцанием друг друга, а дальше либо шли в библиотеку — каждый для подготовки к своему диплому, — либо, если был день дежурства, в близкую «Балтику», где Валюша продолжала мыть туалеты. Она и мыла, а Алик с книжкой или учебником сидел в полутемном холле, покорно ожидая, когда любимая освободится.

Поначалу Валя все ждала, что Алик предложит ей помочь в работе, и ужасно этого стеснялась. Все-таки Алик — ленинградец, живет с родителями, с какой стати ему унитазы чистить? Узнает мать, что скажет? Вот парень Розы, Андрей из Политеха, помогал подруге буквально с первого дня. Так Андрюха такой же, как они, деревенский. Ему не привыкать в навозе возиться, а Алик…

Валюта даже почти придумала, как откажет любимому в его просьбе. Допустим, скажет, что начальство посторонних не приветствует. Или — что она женский туалет убирает, а мужчинам туда нельзя. Хорошо, что Алик не стал напрашиваться в помощники. Во-первых, время экономил, все-таки юриспруденция это не химия, там намного больше учить надо, поэтому лишний час, пока Валюша убирается, ему как подарок. А во-вторых, он, наверное, сразу очень хорошо почувствовал, что подруга этого не хочет. Потому и не набивался в помощники.

Он вообще был очень интеллигентный, воспитанный и тонкочувствующий, ее Алик. Часами мог говорить о фильмах и книгах, причем так, как рассуждали известные люди по телевизору. Валюша, конечно, и сотой доли того, что он прочел и посмотрел, не ведала. Откуда? В Карежме ничего такого отродясь не бывало, а в Ленинграде она и музеи-то еще не все посетила, куда ж там о модных книгах или фильмах беседовать. Да и у них в Техноложке совсем другим увлекались. Технари и гуманитарии… что называется, почувствуйте разницу.

На новый год Алик пригласил Валюту на дачу к другу в курортный поселок Разлив. И Валя еще раз поразилась собственному счастью: мечтала ли она в своей Карежме, что когда-то будет встречать Новый год в том месте, где жил Ленин? Рассказать — не поверят!

Двухэтажный бревенчатый дом, куда они приехали, хоть капельку и походил на карежминские избы, да только снаружи. Внутри вместо комнат-клетушек, как у них в деревне, где одна переходила в другую, а другая в третью, безо всяких дверей, лишь с плюшевыми занавесками на косяках, была одна огромная зала с самым настоящим, виденным раньше лишь в фильмах камином. Кроме камина обнаружилась, правда, и печка, точь-в-точь деревенская! Этой печке Валя почему-то страшно обрадовалась, будто встретила давнюю подружку.

Сбоку залы уходила вверх деревянная красивая лестница с некрашеными гладкими ступеньками. Куда она? Неужели на чердак?

Оказалось, что на даче есть второй этаж! Это в обычном-то доме! В Карежме таких не строили. Попробуй-ка протопи зимой два этажа! Это ж сколько дров и угля надо! А летом этот второй этаж и вовсе без надобности — вся жизнь на свежем воздухе проходит, в огороде да во дворе.

Новый год они отпраздновали славно! Сначала накрыли на стол, компания подобралась большая, поэтому девчонки строгали салаты, а парни вешали на елку, что стояла у самого крыльца, разноцветные лампочки. Перед курантами все высыпали во двор, открыли прямо под елкой шампанское…

Валюша впервые видела, как празднуют Новый год настоящие ленинградцы. Как в кино. Даже еще лучше. Горел камин, дрожали свечи, красивые девушки и парни, не смущаясь друг друга, открыто целовались и обнимались. И Валюша с Аликом — тоже.

Потом танцевали до упаду, а когда кое-кто именно попадал, Алик заговорщически шепнул Валюше: «Пойдем спать». «Пойдем, — радостно согласилась она, — а куда? В город поедем?» «Зачем в город? — засмеялся Алик. — Нам отдельную комнату отвели».

То ли шампанское так подействовало, то ли общая атмосфера, непривычная, раскованная, интимная — Валюша впервые до конца поняла, что означает слово «интим», — но как только они закрыли за собой дверь маленькой холодной спаленки, как только Алик обнял ее за талию, она сразу сообразила: сейчас все произойдет. И мысленно поблагодарила Сашку Тарасова за ту несбывшуюся полупьяную ночь на сеновале.

И все случилось. Правда, как-то быстро и скомканно, Валюта даже боли не почувствовала. Алик странно торкнулся в нее пару раз и обмяк.

Потом они много смеялись над этим первым своим опытом. Как выяснилось, он был первым для обоих. Алик-то тоже раньше ни с кем и никогда…

Заснули они стремительно и одновременно, будто в яму провалились. А пробудились лишь от грохота в дверь, когда хозяин дачи стал орать как оглашенный, что уже почти вечер, а они все натрахаться не могут. Валюта сильно смутилась и долго не могла рискнуть спуститься к компании вниз, как Алик ни уговаривал. Боялась, что все присутствующие посчитают ее шалавой, которая только за тем и приехала, чтоб с парнем из постели не вылезать. Когда все же спустилась, обнаружилось, что никому до них нет никакого дела.

Алик почему-то вел себя как победитель, покровительственно поглядывая на Валюту и по-хозяйски прижимая ее к себе. Именно по-хозяйски, уверенно и чуть равнодушно, а не так нежно и бережно, как, к примеру, еще вчера. Валюта это изменение в поведении друга мгновенно уловила, а уловив — обрадовалась: их отношения за эту ночь сами собой перескочили на новую ступеньку, почти семейную. Потому что вот так, по-хозяйски, может вести себя только муж, а никак не возлюбленный, значит, Алик считает ее практически женой. Да и как иначе после того, что между ними случилось? Несмотря на почти пять лет жизни в Ленинграде, да не просто в Ленинграде, в студенческой общаге, где нравы отличались абсолютной свободой, Валюшка в этом главном вопросе так и осталась архангельской деревенской девчонкой, пребывающей в уверенности, что если парень с девушкой решились на главное, значит, свадьба не за горами.

Хотела ли она за него замуж? Очень! Во-первых, потому что надвигалось распределение, а она совсем не мыслила свою жизнь без города, который полюбила больше всего на свете. А во-вторых, ничуть не меньше, чем к Ленинграду, она успела привязаться к Алику. Такому длинному, нескладному, молчаливому, чуть заносчивому, но так непохожему на всех парней, с кем доводилось пересечься за эти годы.

Даже его стеснительность и неумение в любовных делах она истолковывала по-своему: серьезный! За всякой юбкой волочиться не станет. Да и потом — юрист! Это вам не инженер, которых вокруг пруд пруди.

Мечталось, как заживут они в маленькой комнатке вдвоем, почему-то рядом с «Технолушкой», где-нибудь на Московском, по утрам она будет жарить ему яичницу в специальной сковородке с круглыми выемками для яиц, чтоб не растекались. И мазать маслом мягкий ржаной хлеб. А летом они вместе поедут к Вале в Карежму, и она поведет мужа в настоящий северный лес. Или на лодке они поплывут на рыбалку в один из северодвинских затонов. Разведут костер у самой воды и просидят, обнявшись, до утра, встречая розовую, как на картинах в Русском музее, зорьку.

Мама, конечно, станет просить зятя что-нибудь подправить в доме — сараюшку там или крышу. Откуда ей знать, что Алик ни топора, ни молотка в жизни в руках не держал? Да что с того! Он способный. А дедуся все покажет. У самого сил уже совсем нет, так научить-то сможет! Верунька будет бегать по селу и всем хвастать, что приехала старшая сестра с мужем-юристом. Подружки обзавидуются!

Почему-то в этих своих мечтах Валюта совершенно не учитывала родителей Алика. Может, потому, что сам он никогда про них не говорил, а может, сознательно закрывала для себя эту тему, боясь даже подумать о том, как они встретятся. От подруг она много слышала, что ленинградцы очень плохо относятся к приезжим невестам, подозревая тех исключительно в корыстной жажде оттяпать жилплощадь и заполучить прописку. А без прописки человек жить не может. Нельзя.

После памятной новогодней ночи Валюша все время ждала, что Алик сделает ей предложение. Встречались они по-прежнему каждый день, иногда счастливый Алик заговорщически бренчал в кармане ключами, и они мчались на чью-нибудь свободную квартиру. В общежитии заниматься любовью Валюшка боялась: столько народу шляется, вдруг кто войдет? Да и Алик общагу не любил, вот и побирался по друзьям.

Хотели они друг друга каждый раз одинаково сильно, просто дождаться не могли, когда окажутся наедине. И заниматься ЭТИМ могли часами. Без перерывов. Сколько можно было оставаться в чужой квартире, столько и не вылезали из постели. Брезгливая Валюша в таких случаях прихватывала с собой чистую общежитскую простынку, чтоб на чужое не ложиться или, не дай бог, не испачкать.

Она очень боялась залететь. Выходить замуж по необходимости, когда живот на нос налезает, это, она считала, стыдно. Тогда Аликовы родители точно ее в корысти обвинят! А она очень хотела им понравиться. Деревенские устои крепко сидели в голове: с родственниками мужа надо жить дружно, уважать их и слушаться, иначе в семье счастья не будет.

Иногда она хитростью пыталась выведать у Алика хоть какие-то сведения о его домашней жизни, но узнала немного: мать — какой-то партийный начальник, отец — ученый, Алик — единственный ребенок, живут в четырехкомнатной квартире в самом центре. Все: и число комнат, и работа родителей — Валюту совершенно не обрадовали. «Не пара я ему, — грустно решила она, — потому и замуж не зовет». И стала еще тщательнее оберегаться, чтоб не залететь. А когда Алик случайно обмолвился, что скоро пойдет в автошколу сдавать на права и покатает Валюту на отцовской «Волге», девушка совсем пала духом. На «Волгах», по ее представлениям, могли ездить только небожители. Куда уж ей, деревенской девчонке…

В марте они гуляли на свадьбе Аликова друга. Сначала пришли на регистрацию в красивый дворец на набережной Красного Флота возле моста лейтенанта Шмидта, а потом дружно поехали в ресторан «Россия» к Парку Победы, на банкет. «У меня для тебя сюрприз!» — подмигнул Алик. И после очередного «горько» прижал ее к стене в каком-то темном коридорчике у кухни, уперся в нее горячим, просто выпрыгивающим из брюк членом и сказал: «Давай тоже поженимся! Надоело по чужим углам шарахаться». Ответить она не успела, потому что они тут же принялись целоваться, да он ее согласия и не ждал. Само собой разумелось, что Валюта исключительно «за».

«Вот так сюрприз! — радовалась, потягивая шипучее шампанское, Валюша. — Значит, готовился, значит, думал об этом!» Сюрприз, однако, оказался совсем в другом. Когда все вывалились из ресторана и потопали к метро, Алик придержал ее за рукав:

— Сейчас такси поймаем, и ко мне!

— Как? — обмерла Валюта. — Зачем? С родителями знакомиться? Мы же выпимши! Не поеду!

— Да нету предков! — обрадовал Алик. — Они в Таллин на выходные укатили. Только послезавтра утром приедут. Так что у нас тобой свободная хата на целых два дня!

В такой квартире, как у Алика, она не бывала ни разу. Высоченные потолки, лепнина по всем периметрам, полы просто лоснятся янтарным блеском наборного паркета, а мебель…шелковые полосатые диваны на золоченых гнутых ножках, такие же стулья, резная полированная горка, сверкающая хрусталем, торшер в форме лилии… А стены… Валюша не удержалась, рукой провела: будто шелковая парча с выпуклым золотым узором. Музей!

— И ты тут живешь? — замирая от восторга, спросила она.

— Еще чего! — хмыкнул Алик. — Эту рухлядь давно пора на свалку. Мы с тобой вот тут жить будем! — И втолкнул ее в боковую дверь.

Валюша только успела ухватить глазом большие музыкальные колонки, стоящие по углам, да письменный стол. И тут же оказалась на мягком диване. Ну и…

Утром, пока Алик еще спал, она пошла искать туалет. Открыла ванную и чуть не ослепла от зеркального, с пола до потолка, кафеля, в котором тут же отразились сотни испуганных Валюшек. На полочках теснились разномастные бутылочки с дефицитными шампунями, баночки с кремами, другая невидаль. И огромная чуть меньше залы, кухня поразила ее тоже. Круглым обеденным столом человек на десять, урчащим холодильником с иностранной надписью и множеством сверкающих банок, красных, в нарядный белый горох, с надписями «мука», «крупа», «сахар»…

Почему-то очень захотелось тихонько одеться и сбежать из этого чужого, невиданной роскоши, дома. Она, может, так бы и сделала, но как раз проснулся Алик и снова утащил ее на диван.

Прямо тут, на диване, они ели в перерывах какие-то вкусности, принесенные из холодильника, снова кувыркались до одури в мягких подушках. А потом, как были, нагишом, пошли в ванну. Дурачились, плескались, несколько раз меняли остывающую воду. А когда Алик в очередной, сто пятьдесят девятый раз, вознамерился проткнуть ее неутомимым членом, в дверь вдруг кто-то громко и требовательно постучал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ваня тоскливо смотрит в зарешеченное окно. Снаружи серая сырость. Это видно по мелким капелькам на стекле. Такой странный декабрь. Идет снег и тут же превращается в дождь. Прямо не долетев до земли. Хорошо, что на подоконнике немного снежка задержалось. Белый, чистый, как и должно быть перед Новым годом.

За окошком — покатая низкая крыша. Не то сарай, не то гараж. Часто слышен звук моторов, но машин не видно. Совсем вдалеке проглядывает какой-то высокий забор. Каменный или кирпичный — не понять, мрачный, высокий. За забором — жизнь. Наверное, большая шумная улица, потому что прямо в воздухе переливаются новогодние гирлянды. Красивые, раньше таких Ваня и не видал. Сначала вспухает большой разноцветный шар. Потом шар рассыпается на мигающие огонечки, гаснет и снова расцветает, теперь уже огромной хризантемой, сначала белой, потом зеленой, а напоследок — розовой. И — все сначала.

Жалко, Катюшка не увидит этой красоты. Она так любит Новый год! А может, еще и увидит. Следователь сказал, что суд совсем скоро, значит, Ваню вот-вот отпустят и он пойдет домой. Тогда мать съездит за Катюшкой в Архангельск, и они встретят Новый год все вместе. Еще с лета у Вани лежит для сестренки подарок — смешной резиновый клоун. Ваня в тире выбил сто из ста и заработал приз. Можно было взять пиво, но зачем? Сам он не пьет, а так — радость Катюшке. Матери пока подарка нет. Но у него же будет хоть немного денек. В ящике письменного стола припрятано триста рублей, как раз на большую коробку любимых материных конфет. Еще и Бимке на косточку хватит.

Ваня представляет, как они вместе садятся за стол: Катюшка в костюме Снегурочки, сам он нацепит бороду и усы, как Дед Мороз, Бимке на шею повяжут ленту шуршащей мишуры. Конечно, пес ее через минуту с шеи стащит и разорвет, но он делает это так весело и смешно, что украшения совсем не жалко!

А елка? Как же без елки? Искусственной у них нет, а настоящую он купить не успеет. Или успеет? В крайнем случае, на углу у метро каждый год продают хвойные ветки. Поставят в вазу на стол, чем не елка? Совсем-то без елки нельзя, Катюшка может расстроиться!

Далекий шар снова загорелся зеленым, Ваня отошел от окна и прилег. Вот уже неделю — или больше? — он жил в этой комнате совершенно один. Вернее, в камере. Ему так и сказали, что переводят в тюремную больницу. Странно только, что ехать никуда не пришлось. Сначала его везли на каталке по каким-то лестницам, потом на лифте. И все. Он и не знал, что при больницах существуют настоящие камеры. Или это вся больница тюремная?

Вот она, камера. Кровать да стул. Он же стол. Раковина в углу, а за шторкой унитаз. В двери — квадратное окошко, когда оно открывается, видно чье-то лицо, внимательно наблюдающее за обстановкой. Надзиратель, в тюрьме так положено. В камере — ни радио, ни телевизора, ни газет. Поэтому большую часть времени Ваня спит. Он никогда так много не спал. Не любил. А сейчас и хочет проснуться, да никак. Так и дремлет целыми днями. А может, это и от уколов. Вон ему сколько их колют: четыре раза в день по два шприца. Он не жалуется. Охота побыстрее поправиться. Тогда, наверное, и голова станет ясной, и спать столько не потребуется.

Скорее бы суд — и домой. Противный следователь после того раза, как заставил Ваню подписать какой-то документ, больше не ходит, зато два раза был адвокат. Странный какой-то, перепуганный. Сидит на стуле и все время оглядывается на дверь с окном, будто боится, что Ваня на него сейчас набросится с кулаками. Адвоката зовут Юрий Викторович. Он положен Ване от государства, потому что у матери нет денег заплатить частнику. Так сказал сам адвокат.

Если бы Ваню спросили, он бы ответил, что ему защитник вообще не нужен. Зачем? Если ты не виноват, от кого защищаться? А он следователю сто раз говорил, что не убивал. И докторша Клара Марковна сказала, что на суде разберутся. Конечно, разберутся! Ваня там все честно расскажет и про Бимку, и про то, как студенческий выронил, и что ни разу ударить не успел. Конечно, судья будет спрашивать: а кто же тогда убил? «Если б знал, то сказал бы», — честно ответит Ваня. Он ведь и в самом деле ничего не видал! Прибежал, когда все кончилось. Да и ребята подтвердят. Следователю-то они могли говорить все что угодно, а на суде скажут правду. У скинхедов так положено: своих никогда не подставлять и из любой беды выручать.

Ваня прикрывает глаза. Вызывает в памяти длинный, прикнопленный к стене в организации лист со строгой надписью: «Правила скинхедов». Глаза послушно бегут по знакомым строчкам.

«Настоящий скинхед не должен дружить с инородцами и не должен общаться с ними ни при каких обстоятельствах».

Не то, дальше.

«В любых случаях запрещается помогать инородцу, жалеть его или сочувствовать…»

«Твоя агрессия по отношению к инородцу — твое священное право! Бить, оскорблять, издеваться над инородцем — долг настоящего скинхеда. Помни, ненависть и презрение к инородцу ты должен выказывать ему при каждом удобном случае!»

Правил много, Ваня, конечно, знает их все наизусть, но сейчас почему-то хочется дойти до того, искомого пункта. К тому же вот так, с закрытыми глазами, представляя знакомую стену в организации, он вообще ощущает себя среди своих. И от этой мысли так не хочется отказываться!

— Изучаешь? — хлопает по плечу Костыль. — Правильно! Это — основа нашей жизни.

Вникай и неси знание в массы!

Так, дальше правила, как себя вести. Если встретишь черножопого с русской девушкой… Снова не то, тут и дураку понятно: чурке накостылять, а девушку не трогать! Дальше о необходимости активной деятельности на благо организации — расклейке листовок, распространении литературы, дружбе с братьями по разуму, вернее, по расе. А, вот, кажется дошел.

«Если ты видишь драку, в которой участвуют скинхеды, твой долг — присоединиться к бойцам, не выясняя причин. При любой возможности настоящий скинхед обязан помогать своим, особенно членам своей группы. Помни, ты не просто солдат, ты мститель! И если кто-то обидел твоего товарища, приди и отомсти. Если понимаешь, что твоих сил недостаточно, собери единомышленников и отомсти! Ни одна обида, причиненная скинхеду, не должна остаться неотмщенной!

Если не хватает сил твоей группы, объединись с другими командами, но отомсти!»

«Ну вот, — Ваня удовлетворенно улыбается, — конечно, свои не дадут меня в обиду! И я против них слова не скажу. Хоть пытайте!»

* * *

Они отпрыгнули друг от друга, расплескав полванны на зеркальный пол, застыли в потрясении: кто?

— Алексей, ты здесь? Открой! — раздался высокий требовательный голос. — Ты там с кем?

— Предки… — скривился побледневший Алик, — раньше приехали. — И заозирался в поисках одежды.

А откуда одежда? В ванную-то прискакали нагишом!

— Не открывай! — вцепилась в него Валюшка, видя, что любимый обматывает бедра полотенцем.

— Ты чё? — покрутил тот пальцем у виска. — Жить, что ли, тут собралась? На, прикройся! — И он подал ей пушистый розовый халат, висевший в углу.

Щелкнула задвижка. Открылась дверь.

— Так.. — На пороге возникла высокая красивая дама. Именно дама. Короткая стрижка, брючный костюм, ярко накрашенные губы. — У нас, оказывается, гости? Молодец, сын. Родители за порог, а ты полный дом шлюх натащил! Да еще и мой халат дал! А ну, милочка! — И дама одним движением сдернула с Валюшиных плеч махровое прикрытие. Халат угнездился в ногах розовой тучкой, дама брезгливо пнула его ногой. — Теперь только на выброс. Спасибо, сын. Откуда? На Московском вокзале подцепил? — Она презрительно оглядела голую девушку, присевшую на край ванны и обхватившую себя руками.

— Это… — сипло выдавил потрясенный Алик, — это… Валя… — И вдруг голосом неожиданно твердым, сорвавшимся в фальцет, задиристо закончил: — Моя невеста!

— Кто? — послышался из-за двери густой мужской бас. — Невеста? — И в проеме возникла еще одна фигура, мужская. Крупное темное пятно без лица, с блесточками очков где-то под самым косяком двери.

Теперь среди троих одетых людей, даже Алика в полотенце вполне можно было считать таковым, Валюта, единственная, сидела совершенно голая, дрожа то ли от холода, то ли от стыда, и наблюдала, как под ее мокрой косой, свисающей к самому полу, собирается лужа воды.

— Так, нечего тут голыми девицами любоваться, — выговорила дама, оттесняя темное пятно от двери. И тоном, выражающим верх ледяного пренебрежения, обратилась к сыну: — Одень… невесту! И проводи до выхода.

Алик снова обернул Валюшку в розовый халат и протащил мимо родителей к себе в комнату. Пока она одевалась, путаясь в рукавах и застежках, он, едва натянувший брюки, как заведенный бубнил:

— Не бойся. Сейчас я им все объясню. Не бойся. Сейчас я им…

— Не надо, — просила Валюша, — я пойду…

— Конечно, пойдешь, милочка, — снова возникла на пороге дама, теперь уже безо всякого стука, — только сумочку свою мне покажи, мало ли что там из моих украшений затерялось…

— Мама! — заорал Алик, увидев, как побледневшая Валюта покорно протягивает свою потрепанную джинсовую сумку. — Мама! Не смей! Это, правда, моя невеста! Я женюсь!

— Ну, сегодня уже, слава богу, не успеешь, — спокойно улыбнулась дама, — ЗАГСы закрыты, а завтра с утра к венерологу пойдешь.

Валюша отшатнулась, будто ее с размаху ударили по лицу, стукнулась спиной об Алика, оттолкнулась и бросилась вон. В коридоре подхватила свои сапожки, разбросанные на полу еще с вечера, и лихорадочно стала крутить дверные задвижки. Одну, другую, вправо, влево — никак!

— Помочь? — образовалась у плеча дама.

— Алла, да отпусти ты ее! — снова возник из глубины квартиры мужчина. — Подумаешь, с кем не бывает! Ну, вырос наш сынок, захотелось сладенького… Весна! Гормоны играют.

— Короче, — одетый в свитер и пиджак Алик, в нахлобученной на макушку шапке-ушанке, отодвинул мать, обнял за плечи Валюту, — мы уходим вместе.

— Позвольте спросить — куда? — смерила его насмешливым взглядом мать. — На вокзал?

— В общежитие, — гордо ответил сын.

— Ах, так девушка из общежития? Какое ПТУ? Швейное? Малярное? Кулинарное?

— Технологическое, — в тон ей машинально повторил Алик. И тут же поправился: — Институт. Пятый курс.

— Понятно, — по-змеиному улыбнулась дама. — Распределение на носу. Уезжать из Ленинграда не хочется. А тут такой вариант! С квартирой, с машиной! Умница, девочка! Хотя, извините, вы, конечно, давно не девочка. А ты — идиот! — повернулась она к сыну. — Она тебя еще не обрадовала, что беременна?

На этот раз защелка поддалась сразу, Валюта босиком выскочила на площадку, спустилась до двери парадной и только тут остановилась — обуться. Алик оказался рядом через минуту:

— Пошли!

— Уйди! — сквозь слезы крикнула девушка. — Уйди! И никогда больше не приходи!

И рванула в темноту, в какие-то проходные дворы, через какие-то подворотни, подальше от фонарей, от людей, от всей ленинградской постылой жизни.

Ночь была длинной и холодной. Валя заходила в подъезды, грелась на грязных батареях, снова оказывалась на улице, брела вдоль каких-то речек, переходила мосты и мостики. А когда вдруг оказалась перед освещенным входом в метро и узнала станцию «Площадь мира», поняла, что уже утро. Вошла в полупустой вестибюль, нашарила в кармане пятачок, села в пустой вагон. До общежития она добралась только часа через два, когда ее, отогревшуюся и задремавшую в вагоне метро, разбудила какая-то старушка, закричавшая прямо в ухо, что молодежь специально прикидывается спящей, чтобы место не уступать.

Первым, кого она встретила у входа в общагу, когда наконец дотелепалась до дверей, был… Алик.

Замерзший, с багровым носом и синими губами, он кинулся ей навстречу и стал трясти ее закостеневшее тело:

— Где ты была? Я тут всю ночь… дурочка! Я тебя люблю!

Он прижался к ней щекой, и по Валиному лицу покатились его слезы. Соленые, горячие, выжигающие на ее холодных висках щипучие больные бороздки.

В комнате не было ни души — видно, девчонки ушли на занятия. Не раздеваясь. Валюта с Аликом присели на ее кровать, обнялись…

Что случилось дальше, ни он, ни она не поняли. Это было какое-то сумасшествие. Взрыв. Землетрясение. Цунами.

Поцелуи, слезы, путаные движения и оборванные на полувздохе слова…

Алик входил в нее сильно, даже больно, будто вкладывал в движения все страдания и всю силу, и она, чуть ли не плача от этой сладкой ненасытной муки, подавалась навстречу, прижимая к себе его бедра, чтоб еще больше обострить и усилить то, что доставало до самого горла, вырываясь из губ даже не стоном, а почти криком, почти рычанием, уже не человеческим — животным.

Последний мощный толчок, прикушенный восторг Алика и вдруг — жемчужный туман вокруг, переливы радуг в глазах и мгновенный огненный смерч. Все. Пьянящая невесомость, острое ощущение невероятного счастья, парение и долгий, стремительный, захватывающий дух и дыхание полет.

Возвратившись, Валюша обнаружила, что не чувствует ни рук, ни ног, ни тела. То есть она почти видела все это сквозь ресницы, но даже пошевелить пальцем не могла. Да и не хотела.

За то, что она испытала только что, можно было влегкую отдать все — и руки, и ноги, и голову, и весь Ленинград со всеми его мостами и музеями…

Но даже поразмыслить об этом чудесном событии Валюша не успела. Лишь попыталась улыбнуться: «Милый» — и тут же заснула, даже не поняв, что и любимый тоже уже спит.

В этот же день Алик перебрался к другу, заглянув домой единожды, когда родители отсутствовали, за вещами и учебниками. Валюта продолжала жить в общежитии, дожидаясь назначенного районным ЗАГСом дня бракосочетания. На «подумать» им отвели полтора месяца, как раз до тридцатого апреля.

— Тихонько распишемся и махнем ко мне в Карежму, — мечтала Валюта, угнездившись на плече любимого. — Как раз целая неделя выходных, и дипломы уже сдадим.

— А жить первое время на даче будем, — вторил Алик. — Лето ведь уже почти. Тепло. Потом на работу пойду, комнату снимем.

В их счастливых планах все выстраивалось ладно и радужно. Общается ли будущий муж с родственниками, Валюта не знала. И не хотела. Лишь однажды, уже почти перед регистрацией, она попросила Алексея:

— Ты все-таки сообщи родителям. Они против, это понятно, но знать должны.

— И так знают, — отозвался жених. — Приезжали ко мне в универ, вернуться просили. Говорят, раз уж такая любовь, живите дома.

— А ты? — обмерла Валюта от нехорошего предчувствия.

— Что я? Сказал, не вернусь. Сами проживем. Они денег на свадьбу предлагали, я не взял.

— Правильно, — одобрила Валюта. — Решили сами, значит, сами. А в ЗАГС придут?

— Я у тебя умный, — потерся об ее щеку Алик. — Сказал, что регистрация в два часа.

— Так у нас же в десять…

— Вот именно! А в два часа мы уже в поезде сидеть будем! Пусть приходят!

Все бы хорошо, только вот теперь, когда Алик ушел из дому, Валюшиных денег на них двоих катастрофически не хватало! Даже та крошечная заначка, что она скопила на летние подарки родным, ушла на еду. А как домой без гостинцев явишься?

— Не плачь, старушка! — хохотнул Алик в ответ на ее сетования. — Вот, гляди — И показал Валюшке настоящую сберкнижку. — Моя! Родители страховку к окончанию университета оформляли. Имею право забрать.

На сберкнижке числилась огромная сумма — пятьсот рублей! Они сняли сотню, купили Валюше новую блузочку к регистрации, подарки родным в Карежму, билеты на поезд. Еще и осталось на первое время после возвращения.

Расписали их быстро, даже депутат не поздравляла как положено, а раздраженно тараторила, будто они очередь задерживали. Оно и понятно: что за свадьба? Ни платья, ни фаты, ни гостей…

— Заработаем денег и через год устроим настоящий пир, — пообещал Алик, целуя свежеиспеченную жену.

И в Карежме никакого праздника не получилось. Приехали и попали на похороны дедуси…

И все же тот самый первый год их брака оказался самым счастливым. Правда, единственным.

Вернувшись в Ленинград, Валюта поспешила в лабораторию, было как раз ее дежурство.

— Иди к завкафедрой, — подмигнула секретарь. — Не пожалеешь!

Случилось невероятное: ей предложили остаться в аспирантуре. Конечно, втайне она об этом мечтала, а толку? Мест на весь курс предполагалось два, а желающих — человек двадцать, и все ленинградцы. И вдруг…

От неслыханного счастья девушка не просто оторопела — обомлела! Сами собой отпадали разные проблемы — и с трудоустройством, и с пропиской. Одно тревожило: как они с Аликом проживут? Сколько он получать будет — неизвестно, а аспирантская стипендия немногим больше студенческой. Подрабатывать же вряд ли получится, кандидатская — это вам не диплом. И все же Валюшка торопилась на встречу с любимым неслыханно счастливая: очень хотелось порадовать мужа, увидеть гордость в его глазах. Жена без пяти минут кандидат наук — это вам не бедная студентка из глухой деревни!

Алик, встретив ее у метро, не дал сказать ни слова, подхватил под мышки, закружил:

— У меня такая новость!

— И у меня!

— Молчи и слушай!

Оказалось, что супругу в тот же день тоже… предложили остаться в аспирантуре! А зная о недавней женитьбе перспективного студента, пообещали отдельную комнату в общежитии.

— Представляешь, — восторженно кричал на весь Московский проспект юный муж, — на весь выпуск одно аспирантское место! И оно — мое! И комната! Нам жилье снимать не придется!

Конечно, Валюта обрадовалась. Особенно комнате. А про свою аспирантуру даже и не заикнулась. К чему? Два аспиранта на одну семью — это слишком. Пусть уж один наукой занимается, а второй — деньги зарабатывает. Вопрос, как именно распределятся роли, даже не встал.

* * *

Ване худо. День, ночь, вчера, завтра — все смешалось, ничего не понять. Мать не приходит, добрую докторшу Клару Марковну он тоже давно не видал. Да и откуда ей взяться в тюремной больнице? Адвокат последний раз сказал: встретимся на суде — и тоже пропал. Ваня совсем один. За окном — бело и тихо, снежок, который шел ночью, когда Ваня подходил к окну, теперь просто мирно лежит, ни следов на нем, ни отметин, будто там на улице и живого никого. Там — нет, тут — нет. Так бывает?

Ваня мечтает, что вот сейчас он подойдет к окну, а снаружи Бимка. Поднял голову к окошку и крутит хвостом, поскуливая, типа, где ты, хозяин, я соскучился. Конечно, соскучился. Мать и гуляет с ним мало, когда ей? И кашу варить не будет, насыплет сухого корма да воды нальет. А Бимка любит нормальную еду, человечью. Раньше-то Ваня каждый день ему свеженькое варил. И Катюшки нет, поиграть с ним некому.

Сестренка, наверное, тоже скучает. У тети Веры, конечно, неплохо, но Катюшку никогда одну никуда не отправляли. Это Ваня каждое лето в Карежме проводил, привык. А сестра — нет. Она без них не может. Скорей бы суд да домой. Да за Катюшкой съездить. Дома у него и рука так болеть не будет, а то от этих болей хоть на стенку лезь.

Ваня смотрит на то место, где раньше была рука, а теперь пустота, и снова силится понять необъяснимое: что тут может болеть, если ничего нету? А ведь у него никогда в жизни раньше так ничего не болело, как сейчас эта отрезанная рука. Хорошо, что уколы помогают. Правда, от них голова распухает, как чайник на пару, и язык заплетается. Язык — ладно. С кем ему тут разговаривать, когда всю дорогу один? Но если укол не сделают, то от боли хоть криком ори и совсем соображение отказывает. А на суде как? Там же говорить придется. Надо спросить у адвоката, как лучше.

Вдруг Бимка все же пришел? Отыскал ведь он его в подвале? Если и тут?

Ваня судорожно вздыхает, нарочно прикрывает глаза, чтоб ничего раньше времени не видеть, подходит к окну. Открывает. Никого.

За дверью какой-то шум, голоса. Ваня не прислушивается и так ясно: пришли уколы делать. Или еду принесли. Зачем ее носят? Он все равно ничего не ест. Не может. Сунет в рот ложку каши — горько. И котлеты горькие, и капуста. Чего они туда кладут? Может, тоже какое лекарство? Тут не больница, кушать никто не заставляет. Принесут — унесут. Сначала, правда, ругались, так Ваня приспособился: попробует и в унитаз. Дома поест, материного, привычного. Скорее бы. Он уже понял: если больше спать, то время проходит быстрее. Да лежать всяко лучше, голова хотя бы не кружится.

Ваня ложится, отворачивается к стене.

— Вот тут постой, — слышит он недовольный мужской голос, — сейчас узнаю.

— Давай-давай! — щебечет кто-то очень знакомый. Ваня не видит, что происходит за дверью, и разговора почти не слышит, так, бу-бу-бу.

— Товарищ капитан, у нас гости, — оповещает в мобильник дежурный.

— Какие гости? — удивляется трубка. — Откуда? Следак, что ли?

— Нет.

— Адвокат? Чего кота за яйца тянешь, говори!

— Девчонка. Подружка его.

— Какая еще подружка? Кто пустил?

— У нее пропуск, прокурором подписанный.

— Чего? — трубка удивленно свистит. — Интересно… Так-так-так, задержи ее. Буду минут через сорок.

— Проходи, — голос прямо в окошко. — И без глупостей! Я все время за вами наблюдаю.

— Давай-давай, — радуется тот же очень знакомый голос.

По камере пролетает холодный ветерок из отрывшейся двери, топ-топ-топ — прямо к койке.

— Ванька, привет! Спишь, что ли? Вставай. Смотри, что я тебе принесла!

Алка? Откуда? Кто ее пустил в тюрьму? Это у него, наверное, опять глюки. Сколько раз уже такое было. То ночью проснется от того, что Алка лежит рядом и теребит «ваньку-встаньку», то голос ее прямо в ухо всякую ерунду шепчет, от которой тело становится мягким, как Катюшкин пластилин, и начинает знобко колоться, как будто кто-то провод с током к спине поднес.

— Во, блин, засада! — Алкина рука теребит Ваню за плечо. — Приехать не успела, сразу к нему, а он дрыхнет… Уйду, если выпендриваться будешь!

Ваня поворачивает голову. Глюк? Нет. Живая Алка. Красивая, как с картинки, темная, как шоколадка. А зубы сияют, будто она негритоска.

— Ну? — Алка садится на кровать. — Онемел, что ли, от счастья? Гляди! — Прямо перед лицом Вани оказывается что-то странное — темно-зеленое, шипастое, будто кактус из горшка вытянули и за хвостик подвесили. — Это я тебе с Бали привезла. Прикольно, да?

— Откуда?

— Бали, остров такой есть. Видал по ящику рекламу Баунти? Это реально там. Меня предки возили. Мозги прочищать.

— Там лето, что ли? — недоумевает Ваня, оглядываясь на белое окно.

— Ты чё, вообще тупой? — Алка хохочет. — Там всегда лето!

Ваня молчит. Он не понимает, как это так странно течет время: он тут один, кажется, совсем и недолго, а Алка за это время успела скататься черт-те куда, где лето, и загореть.

— Ванька, я соскучилась, жесть! — Алка хитро оглядывается на дверь с раскрытым решетчатым окошком, сквозь которое на них пялятся любопытные глаза. — А у тебя тут и спрятаться негде. Беспонтовое место.

— Как тебя пустили? — наконец разлепляет губы Ваня. — Никого не пускают, даже мать. Это же тюрьма.

— Сам ты тюрьма, — хихикает подружка, — пропуск достала! — И запускает руку Ване под одеяло. — Ну-ка, где там наша неваляшка? Ва-ань, — капризно надувает она губы через секунду, — чё такое? Чё за прикол? Чё он не встает?

— Не знаю, — Ваня смущается и виновато пожимает плечами. — Может, от уколов? Вчера все нормально было.

Он и сам свято верит тому, что говорит. Ведь вчера? Или позавчера? Или… какая разница? Он проснулся от того, что в постели было мокро, как раз снилась Алка. И потом, у него вообще никогда не было, чтоб не вставал…

— Вчера? — Алла настораживается. — А ну, колись, с кем ты тут трахаешься? На санитарку какую-нибудь меня променял?

— Да нет тут санитарок, — оправдывается Ваня — вообще одни мужики.

— Здрасьте! — успокоенная Алка всплескивает руками. — Ты чё, на мальчиков перешел?

Они оба смеются, и подружкина рука продолжает дергать и мять сонного «ваньку-встаньку».

— Я буду не я, — хихикает Алка, — если не встанет! И ты давай помогай. Чего, зря пришла, что ли? Смотри, как я загорела. — Она приподнимает свитер, обнажая красивый плоский живот с лаковой пуговкой пупочка, украшенного колечком пирсинга. — Ну? Нравится?

— Очень! — улыбается Ваня.

— У тебя одна-то рука есть, чего застыл? — Подружка всовывает безвольную Ванину кисть себе под юбку, прямо меж горячих, облитых медовой гладкостью ног.

Ване становится жарко, аж до пота на лбу, он поднимает глаза и натыкается на настороженный взгляд из-за смотрового окошка двери.

— Алл, он смотрит.

— Кто? — Подружка оглядывается. — Во, гад! Ну, ладно. — Она легко поднимается, берет с постели тот самый страшненький балийский кактус, идет к двери. — Извините, — улыбается она охраннику, — у вас нож есть? Я из Бали презент привезла, дуриан называется. Это самый дорогой фрукт в мире. И самый вкусный. Лучшее средство для мужской силы. Хотите попробовать? Вы его там разрежьте сами, а нам половину отдайте.

Охранник в замешательстве, это видно. То, что девчонка держит в руках, фруктом может назвать только полный идиот, но с другой стороны, кто знает, что там на этом Бали аборигены жрут? Вдруг правда — вкусно?

— Самый дорогой, говоришь? — Дежурный приоткрывает решетку, забирает кактус.

— Ну, теперь мы его надолго нейтрализовали, — хихикает Алка, возвращаясь к кровати.

— Он что, ядовитый? — догадывается Ваня.

— Сейчас узнаешь, — подмигивает подружка и снова засовывает Ванину ладонь к себе под юбку.

Алка — умная, проносится в голове у Вани. Наверное, этот фрукт какой-то сонный. Она так специально придумала, чтобы им никто не мешал. Сейчас охранник попробует и уснет. Тогда и выход будет свободным? А что, если вообще домой уйти? Погоню, что ли, объявят? Закрыться дома, будто нет никого. Мать, понятно, не выдаст. А на суд он сам придет. Чего бояться, когда не виноват?

— Алл, а он надолго уснет? — шепчет Ваня. Вместо ответа из коридора раздается громкое «Фу-у!» и следом — шести— или десятиэтажный мат. Ваня такого никогда и не слышал.

— Дура! — вопит в окно охранник. — Сама травись! — И с силой запускает в окошко располовиненный кактус.

Кособокая тушка шлепается под окно и тут же в камере начинает дико, просто нестерпимо вонять, будто не фрукт забросили, а кусок падали.

— Алл… — Ваня зажимает нос и вопросительно смотрит на подругу.

— Я его ела, что ли, — гундосит сквозь пальцы, зажавшие нос, девушка. — Только слышала, что запах гадкий, зато вкус, говорят, классный. Их с острова вывозить запрещено, отцу прямо в самолет принесли три штуки. Подарок. Ну, я один и сперла. Думала, пока этот козел разбираться будет, мы с тобой успеем…

— О! — слышится из-за двери удивленный голос. — Газовая атака, что ли? Чем так несет? Канализацию прорвало?

И этот голос тоже Ване очень знаком, только не понять, чей он.

— Кто приперся? — поворачивается Алка к двери. И тут же расслабленно и кокетливо улыбается: — Привет, Путятя, сто лет не виделись!

* * *

Валентина одергивает на себе неудобный куцый халат. Нервно поправляет на голове шапочку.

— Да не трясись ты, — подталкивает ее в спину Клара Марковна. — За сына идешь просить. Не за убийцу какого-нибудь. Зайдешь, так, мол, и так. Не губите мальчишку, не виноват он. Расскажешь, что руки лишился.

— Так вспомнит же, что это он его ножом… Решит, что Ванечка с самого начала там был.

— Ты мать или кто? — злится Клара Марковна. — Меня же убедила, что Иван ни при чем, и его убедишь!

— Страшно мне, — ежится Валюша. — Он дочку потерял. Я бы на его месте вообще разговаривать не стала.

— Ты пока на своем месте! И вообще-то, — докторша останавливается, — чего я тебя уговариваю? На нарушение иду? Не хочешь — не ходи. Суд не моему сыну грозит. Все, снимай халат, пока тебя в этой одежде никто не застукал и меня не уволили. Давай-давай! — Она разворачивает безвольную Валентину в обратную сторону и снова начинает подталкивать. Теперь уже от дверей палаты.

Валюта покорно движется и у самой лестницы вдруг начинает тормозить. Будто ноги попадают в вязкое тесто, туловище еще дергается вперед, а ступни, как вклеенные, остаются сзади.

— Ты чего? — подхватывает Клара Марковна ее заваливающееся вперед тело. — Плохо, что ли?

— Нет! — отталкивает ее Валентина и, возвращая равновесие собственному туловищу, разворачивается назад. — Я пойду! Я скажу! Ведь не зверь же он! Сам ребенка потерял, зачем еще одну жизнь губить? Ванечка не мог. Он не трогал его девочку! Слушайте, — Валентина крепко хватает Клару Марковну за руку, — а может, мне ему сказать, что Ванечкин отец… ну… тоже не русский?

— Зачем? — изумляется докторша. — Кому от этого легче?

— Ну как же! — горячо шепчет Валентина. — Они же своих не трогают. Значит, он поверит, что Ванечка не мог.

— Не знаю, — качает головой Клара Марковна. — Сама решай. Поглядишь, как разговор пойдет. Сердце подскажет, говорить или нет. Ну? Идешь? С богом! Танечка, — приоткрывает она дверь, — мы пришли, как договаривались.

Секунда, и из палаты выскальзывает дежурная медсестра.

— Только недолго. Я пока на посту побуду, чтоб никто из посетителей не явился, а то к нему земляки как на дежурство ходят. А вы, Клара Марковна, тут на стреме постойте. На всякий пожарный.

В палате тихо и светло. И сама палата сильно отличается от той, где лежал Ванечка. Ковер на полу, сбоку — синий диван, рядом на тумбочке телевизор, огромная ваза с фруктами… Кровать — у самого окна. Под одеялом — крупное тело, на подушке перебинтованная голова. Спит?

Валентина на цыпочках движется к кровати, осторожно, неслышно, боясь потревожить больного. Останавливается за деревянной спинкой, задерживает дыхание.

— Что, снова укол? — вдруг открывает глаза лежащий. Голос скрипуч и глух. Как у старика…

— Н-нет, — мотает головой Валентина. — Я к вам по делу…

Мужчина устало и равнодушно смотрит на нее. Или сквозь? По крайней мере, лицо не выражает никаких эмоций.

— Новый доктор? — снова глухо скрипит он. — А где Роза? Дай очки, плохо вижу.

Валентина оглядывается. Находит глазами стекла в золотой оправе, лежащие на тумбочке. Протягивает мужчине. Он пристраивает их на нос, приподнимает голову, морщит переносицу, видно пытаясь разглядеть молчаливую незнакомку, и из-под повязки, белой, как снег за окном, выползает черная шевелящаяся гусеница. Доползает до носа и вдруг переламывается ровно посередине, словно кто-то невидимый, спрятанный под бинтами, перекусил ее ровно на две части…

— Нет… — шепчет Валюша, — не может быть!

Глаза, как приклеенные, не могут оторваться от кровавой круглой проплешины, что разделила шевелящуюся гадину пополам.

— Нет…

Она пятится задом, по-прежнему не отрывая взгляда от конвульсирующего мохнатого червяка, а он будто ползет следом за ней, прямо по нитке ее взгляда, жуткий, вспухающий, превращающийся с каждым мигом в неуправляемого дикого монстра.

Спиной в дверь, ноги, будто горячая вата, такой же ватно-обжигающий дым в глазах.

— Господи, что такое? — бросается к ней Клара Марковна. — Отказал, что ли?

— Эй, — слышится из-за открытой двери мужской голос. — Чего доктор испугалась? Я такой страшный, да?

— Машуня, — зовет Клара Марковна сестричку, усадив полумертвую женщину уже в своей ординаторской, — дай-ка нам димедрольчик.

Укол, несколько глотков воды, участливые лица доктора и сестры. Валентина понемногу успокаивается, понимает: надо бы объясниться, рассказать Кларе Марковне, да никак — язык неповоротлив и велик.

— Ну, что там произошло? — наконец не выдерживает докторша.

— Это он, — едва ворочая языком, шепчет Валюта. — Я его узнала.

— Он, а кто еще? Известно ведь было, к кому идешь. Чего так перепугалась?

— Вы не поняли… — Оказывается, выговорить правду гораздо тяжелее, чем понять. — Это он, тот самый, из Баку…

— Какой тот самый? — то ли не понимая, то ли тоже боясь понять, переспрашивает Клара Марковна.

— Рустам. Который меня тогда… Из-за которого все… Я же вам недорассказала.

* * *

Стыров свернул с Невского к Казанскому собору и пополз, едва притапливая газ, чтоб не заглохнуть, между плотно стоящими автомобилями. Миновал узкий проезд за колоннадой, выехал на набережную канала Грибоедова. Вот он, грузинский ресторанчик, где они договорились встретиться, напротив через воду. Осталось вывернуть на Гороховую и припарковаться на той стороне набережной.

Стыров не торопится. В запасе куча времени — двадцать минут! Он специально выехал пораньше, чтоб не опоздать. Проклятые пробки иногда закупоривают набережную Невы, как бутылку шампанского, но сегодня дорога оказалась удивительно свободной, и он долетел за пять минут. Даже в начале Невского при выезде с Дворцовой ждать не пришлось! Удача!

Аманбек, конечно, явится минута в минуту — школа! А он, Стыров, внезапно появившись из сумерек у него за спиной, откроет, как швейцар, дверь ресторана: милости просим!

— Профессионализм не пропьешь! — улыбается полковник, откидывая сиденье.

Он представляет, как уже завтра, да нет, что там завтра, прямо сегодня вечером, дома, приготовит себе любимый казахский чай и будет смаковать его, посасывая сурет.

— Хорошо! — прижмуривается Стыров.

Да что скромничать? Превосходно! Все идет по плану. Самим, кстати, Стыровым и намеченному. А то, что об этом и знать не знают те, кто сей план претворяет в жизнь, еще лучше! Есть в этом некая особая пикантность. Даже не пикантность, нет. Слово-то какое пришло на ум — изысканное, аристократическое. А какой из него аристократ? Пахарь. Трудяга. Хищник на промысле. Волчара. Матерый, хитрый, осторожный, безжалостный. Был бы иным — давно бы спалился. Штирлиц по сравнению с ним — щенок. На чужой территории, где все инстинкты, особенно главный — самосохранения, — обострены до предела, работать, конечно, опасно и тяжело, смертельно опасно и смертельно тяжело, но именно обостренность восприятия и помогает. А вот ты попробуй у себя дома! Где вроде опасаться нечего, таиться не от кого, то есть те самые инстинкты спят сладким сном, чуть ли не летаргическим. Попробуй в этой «дружественной» среде остаться самим собой и делать свое дело. Да так, чтоб ни одна живая душа — ни жена, ни родственники, ни начальство, ни друзья, ни коллеги, — никто и ничего не просто не знал, а и не догадывался! Вот высший пилотаж! Вот мертвая петля в невесомости!

Иногда — редко — в мутные рассветные часы, когда сон вдруг слетал, словно вырванная страница из интересной недочитанной книги, унесенная заполошным ветром, полковник Стыров, не открывая глаз, пялился в собственное будущее. И тогда морозный холодок, зарождающийся в пятках, ознобно пробегал по хребту, доходя до головы вполне сформировавшимся вопросом: что будет, если узнают? Грудь в крестах или голова в кустах? Объявят героем или государственным преступником? Умом аналитика он предполагал, что вероятнее первый вариант. Однако был готов и ко второму. И в голове ладно складывались фразы и абзацы будущей защитительной речи, сплошь состоящие из фактов и цифр, подтверждающих его личные свершения на благо Отечества.

Свой личный мир, в котором он состоял на службе и являлся единственным властителем, Стыров создавал долго. По камешку, по песчиночке. Зато и выстроил — любо-дорого посмотреть. Все — начальство, коллеги, подчиненные — знали: отдел полковника Стырова — аналитика и психология. Государство должно понимать, что происходит в головах населения. Пусть даже такого убого, как фашиствующие полудурки. Или — особенно такого? Скорее, последнее. Именно поэтому ни в деньгах, ни в технике, ни в специалистах полковника никто не ограничивал. Поначалу кривились: зачем? Потом, когда национализм стал набирать силу, сообразили: надо. И никто, ни одна начальственная голова не допетрила, что невидный служака-патриот создал замкнутую систему, воспроизводящую самое себя.

Информация, поставляемая его отделом, была безупречна. Стыров заранее знал обо всех готовящихся акциях и вполне мог их предупредить. Или предотвратить. Или развернуть в нужную сторону. Впрочем, и это решал он сам. Один. Ни с кем не советуясь. Конечно, иногда приходилось выполнять команды свыше. Но и эти команды, что самое увлекательное, инспирировались им же! Его аналитикой.

Его подразделение считалось исключительно результативным.

К тому же (он не знал это наверняка, но тренированным нюхом оперативника чувствовал) кто-то или что-то — вне его системы — активно ему помогает. Может, судьба, то есть высшие справедливые силы, а может, и кто-то из единомышленников, затаившийся так далеко и высоко, что как голову не задирай — не углядишь. Стыров мог поклясться: он постоянно ощущал незримый, но неусыпный пригляд. Не тревожащий, нет, скорее, любопытствующий и, что важно, одобряющий. Такой, под которым как спортсмену хочется прыгнуть выше, метнуть дальше, стрельнуть исключительно в яблочко.

Если же какому-нибудь умнику, размышлял Стыров, и придет в голову проанализировать происходящее и сложить общую картину, вывод последует совершенно однозначный: работает государственная машина. Охотники же связываться с государством, тем более в таком вопросе, вряд ли бы отыскались. Так что застрахован он был со всех сторон. Надежно, прочно, профессионально!

Никаких оправданий себе он никогда не искал. Не в чем оправдываться. Дело, которое он вершил в одиночку, было делом его совести. Так сложилось, что именно он, Стыров, видел дальше и глубже, чувствовал обостреннее и правильнее, чем остальные. И при этом, что грело особенно радостным оранжевым теплом, вполне довольствовался ролью скромного неприметного работника огромной государственной машины. Шофера. Который — один — знает дорогу и мчит по ней без страха и упрека, исполняя свою главную функцию: доставку к месту назначения тех, кто сидит сзади водительского кресла в тепле и удобстве безопасного салона.

Конечно, пассажирам казалось, что они знают, куда едут. Они именно так и полагали, что едут, совершенно не задумываясь о том, что их везут! А у Стырова вполне хватало ума и скромности им на это даже не намекать.

В многая знания многая печали.

Завтра начинается «неделя судов». Первой в бой пойдет провинция. Разминка, так сказать.

— Долго бу-удет Карелия сни-иться… — промурлыкал Стыров.

Пресса вся кинется туда. Пар спускать. И тут заплаканную испуганную глубинку поддержит центр!

— Дорогая моя столица, золотая моя Москва-а!

С Черкизовским рынком, конечно, напортачили. Прапорщик ФСБ среди обвиняемых не комильфо. Одно успокаивает — бывший. Ну а следом из всех башенных орудий бабахнет Питер. Обстановка в городе с каждым днем тревожнее, «херцы» свое дело знают! Уже и слухи поползли, что приверженцы «Русских маршей» готовят кровавую акцию. А мы по ним — залпом!

— Что тебе сни-ится, крейсер «Аврора»?

А снится нам одна большая звезда на погоне вместо трех средних. Пора. Закон принят? Принят. Теперь ни один журналюга не посмеет вякнуть, что в стране безнаказанно действуют экстремистские организации. Частные случаи да, есть, а где их нет? Вон как Париж трясет! Но чтоб существовали целые организации — извините! Запретит суд их деятельность — пожалуйста, в прошедшем времени, как о факте свершившегося возмездия, может вякнуть. Иначе уголовная ответственность! И ментам ручонки загребущие укоротили, запретив провоцировать подозреваемых на экстремистские действия. Зато прослушку разрешили. А как еще узнать о готовящихся планах террористов?

— Позвони мне, позвони! Позвони мне ради бога!

И телефон, словно услышав ласковый призыв полковника, весело затренькал, приглашая к приятной беседе.

Жена.

— Занят, — строго сказал трубке Стыров. — Буду поздно.

Конечно, поздно! Да и что дома делать? Сериал с супругой по телевизору смотреть? Детьми Стыровых Бог обделил. Дочка умерла во время родов, жену тогда едва спасли, а больше она рожать не могла. Стыров не пенял, судьба есть судьба, а потом, при его работе до детей ли? Да и время сейчас такое, что неизвестно, кто из твоего семени вырастет — герой или убийца… Конечно, как и всякий нормальный мужик, он мечтал о сыне. Но изредка, не всерьез. Нагляделся он на этих «сыновей», скулы сводит…

Сколько они не виделись с Аманбеком? Больше десяти лет? Где он? Кто? Что? Судя по тому, что друг позвонил ему прямо на службу, по-прежнему в органах. Только чьих? Раз привез сурет, видимо, прибыл из Казахстана. Ладно, скоро все узнаем!

Надо же, Стыров сам от себя не ожидал, что так обрадуется! Ведь подскочил как мальчишка, когда услышал доклад секретаря о незапланированном звонке. А потом голос в трубке, густо журчащий весенним степным ручьем:

— Товарищ полковник, разрешите доложить: прибыл в ваше распоряжение.

— Аманбек, черт узкоглазый, откуда ты взялся? — Стыров заорал в трубку, словно снова стал зеленым лейтенантом, откомандированным в неоглядные казахские степи. — Где ты? В Питере?

— В Питере, да, — согласился гость. — Скажите, товарищ полковник, куда сурет занести? Если вы, конечно, помните, что это такое…

Еще бы он не помнил!

Над каналом Грибоедова вкрадчиво пополз пуховый туман. Только что, когда Стыров парковался, на темном атласе воды дробились и барахтались разноцветные искры фонарей и новогодней иллюминации, превратившей город в одну огромную праздничную елку. Пяти минут не прошло — на тебе! Воды не видать, будто на канал набросили ворсистую пуховую шаль, парапеты то ли есть, то ли нет, кусками, даже ближние машины замохнатились, спешно укутываясь в серую невесомость, да и пропали с глаз долой, словно шапки-невидимки их накрыли! В пяти метрах белая «вольво» стояла. Где? Нету. Питер, одно слово. Оно и к лучшему! Над входом в ресторан — фонарь, Аманбека он не пропустит, а вот сам останется для него невидимым! Материализуется из тумана, как привидение. Раз! Рука на плече ниоткуда!

Стыров довольно хмыкнул. Открыл окно, впуская в тепло салона растрепанное облачко: заходи, дружок, погрейся!

Играть в шпионов он любил с детства.

* * *

Утром, отряхивая зонт от серых дождевых капель, Валюша уловила в своем отделе какую-то странную суету. Шеф с кем-то ругался по телефону, сотрудники перешептывались. Воздух в огромном помещении тяжело сочился валерьянкой и тревогой. Оказалось, под угрозой срыва важная командировка в Баку. Их КБ разработало новую технологическую линию для нефтеперегонного завода, ее смонтировали, и именно сегодня вечером шеф с двумя сотрудниками должны были лететь на отладку и прием. А один из командированных — пожилой инженер Прохоров — умудрился вчера вечером угодить в вытрезвитель. Да не просто угодить, а еще где-то по пути шваркнуться головой так, что его прямиком из вытрезвителя отправили в больницу. И что делать? Вопрос государственной важности, на торжественном пуске будет сам Алиев, первый секретарь компартии Азербайджана, а тут… Понятно, отчего в отделе такой кипеж!

— Господи, как быть? — причитал шеф. — Меня из партии исключат! Все пропало!

— А чего кого другого не пошлют? — шепнула Валюта подруге.

— Кого? — расширила глаза та. — Быков в отпуске, Соломатину на самолете летать нельзя. Ленка Костина беременная, еще родит по пути. Остальные не в теме. Тебя, что ли, посылать? Ты хоть и в этой группе, а толку?

— Как это что толку? — возмутилась Валюша. — Я эту линию за год как свои пять пальцев изучила! — И решительно шагнула к страдающему начальнику: — Я могу Прохорова заменить.

— Что? — взвыл тот. — Уйди, Корнилова! Не сыпь мне соль на рану! — Но не успела Валюша отойти, начальник вдруг резво вскочил: — Стой! Ты же с Прохоровым весь процесс прошла! Да?

— Да, — кивнула девушка.

— А чего молчишь-то? — радостно заорал начальник. — Паспорт с собой?

После ленинградской серости и холодрыги в Баку был истинный рай. Город представлялся огромной солнечной клумбой, ухоженной и душистой. Цвело все — деревья, кустарники, цветы, трава и даже земля! Розовато-коричневая, она будто светилась изнутри распираемая радостью и гордостью за все то великолепие, что роскошествовало на ней.

Валюта крутила головой, втягивая ноздрями сладкие, острые, пронзительные и пьянящие запахи. Ее обоняние вдруг обострилось невероятно: глядя на какой-нибудь цветок, она легко могла вычленить из суммы ароматов, витавших в воздухе, конкретно искомый. Никогда прежде видеть такой май ей не приходилось. На родном Севере, кроме рябины да черемухи, вообще по весне ничего не распускалось, в Ленинграде ей открылось чудо цветущей сирени, яблонь и вишен, и в первую студенческую весну Валюту это просто потрясло, но вот такого, чтобы цвело абсолютно все… Оказывается, кто-то в этом раю живет. И каждый год наблюдает всю эту красоту! Лично она согласилась бы любоваться этим вечно при одном условии: рядом должен присутствовать Алик.

Вечером из гостиницы она позвонила ему на вахту в общежитие, он ждал.

— Давай поедем в отпуск сюда! — кричала Валюта в трубку. — Здесь такая красота! Уезжать неохота!

— Возвращайся скорей, — попросил грустный муж. — Я уже соскучился.

Встречали их в Баку по-царски. Выяснилось, что на заводе и делать-то ничего не надо: линия работала исправно, неполадок не наблюдалось. Шеф немедленно попал в надежные ласковые руки принимающей стороны и тотально запропал. Валюту со старшим коллегой Игорем Масловым тоже опекали по высшему разряду. Завтрак в гостинице, экскурсия по городу, путешествие на романтические развалины каких-то древних замков, обед в одном ресторане, ужин в другом… Дегустации сладких азербайджанских вин, поездка в Мардакяны, где, как оказалось, бывал любимый Валюшин поэт — Есенин… Ленинградских гостей разве что на руках не носили, и то потому лишь, что они не позволяли!

Валюта чувствовала себя не просто гостьей — королевой красоты. Столько комплиментов, сколько она услышала за эти дни, ей не говорили за всю ее жизнь. Особенно старался молодой инженер Рустам. Высокий, квадратный, жилистый, тонкогубый, он смотрел на Валюту так, что ей хотелось в срочном порядке мчаться под душ, чтобы смыть липкую вожделенность и наглую страстность его раздевающего взгляда. Левая бровь Рустама, широкая и черная, как жирная гусеница, была перекушена ровно посередине большой ярко-розовой родинкой. Эта родинка постоянно притягивала глаза, как магнит иголки, вызывая одновременное чувство брезгливости и интереса. Из-за родинки бровь казалась все-время приподнятой, а выражение лица — удивленным. Это несколько сглаживало жадный огонь, пылающий в черных, без зрачков, глазах.

Рустам все время пытался ненароком прикоснуться к Валюше, поддержать ее под локоть, задеть бедром, поэтому приходилось постоянно быть начеку.

В день торжественного приема линии, когда отгремели приветственные речи и кортеж с Алиевым умчался в цветущие дали, для ленинградских гостей устроили пышный банкет. Особенно сразил девушку шоколадный фонтан. Посередине отдельного круглого стола из диковинной серебряной чаши била вверх густая коричневая струя, опадала вниз несколькими шелковыми лепестками и воспаряла вновь. Вокруг фонтана теснились блюда с фруктами и ягодами.

— Что это? — обомлела Валя.

— Шоколад, — объяснил тут же оказавшийся рядом Рустам. — Такой фонтан — символ нашего азербайджанского национального богатства — нефти. Похож, правда?

— Так он декоративный? — поняла Валюша.

— Почему? — Рустам, кажется, даже обиделся. — Смотри, как надо!

Он оторвал от тяжелой кисти винограда солнечную прозрачную ягоду, подставил под опадающий шоколадный лепесток. Шоколад обтек виноградину, превратив ее в блестящую конфету-драже.

— Открой ротик, — улыбнулся Рустам и нежно вложил лакомство в полуоткрытые Валюшины губы, успев ласково провести ладонью по ее щеке.

Ягодина оказалась теплой, даже горячей, горьковатая облатка стекла по языку, открыв кисло-сладкую дорогу виноградному соку.

— Вкусно? — сглотнул слюну Рустам и отвел в сторону глаза, иначе огонь, выплеснувшийся из них, мог бы запросто обжечь нежную Валюшину кожу.

— Очень, — подавилась сладкой вязкостью девушка и быстро отошла в сторону. Ни взгляд Рустама, ни его внезапно задрожавшие пальцы ей не понравились.

За столом много ели, а еще больше пили. Вино, шампанское, коньяк. Валюша лишь едва пригубливала — не хотела, да и не умела. Студенческие пирушки, на которых рекой лились противный портвейн «Агдам» и кислая, как моча, «Гымза», к потреблению спиртного ее так и не приучили. Невкусно. Хорошие же напитки она пробовала нечасто — несколько раз дефицитное «Советское шампанское», сладко-горький, как детская микстура, ликер «Ванна Таллин», да однажды — на свадьбе — коньяк. Тот ей вообще не понравился: чисто деревенская самогонка, только по цвету коричневый. Так и то если в самогонку, как делала соседка тетя Клаша, добавить щепоть заварки, то и она покоричневеет. За что такие деньжищи берут?

— За дружбу Баку и Ленинграда надо выпить! — провозгласил хозяин банкета, директор завода Усман Рашидович.

— Надо! — согласился уже мало что соображающий шеф.

— А почему твоя красавица ничего не пьет? — подозрительно уставился на Валюту хозяин. — Она нас не уважает? Она дружбу между советскими народами не уважает?

— Я вообще не пью, — пролепетала покрасневшая девушка, ощутив на себе внимание всего большого собрания.

— Надо, — твердо сообщил шеф. — Иначе уволю. Тут же образовался Рустам, вставивший в Валюшину руку рюмку с коньяком.

— До дна! — строго приказал начальник и пояснил довольному столу: — У нас дисциплина!

Задержав дыхание, девушка хлебнула из рюмки. Коньяк оказался вовсе не противным. Густой, с горькой вязкой кислинкой, он поначалу обжег огненной крепостью язык и гортань, а потом сам же и залечил, обласкав бархатистым послевкусием, в котором читались нежные цветочные тона, словно запах из весеннего сада осел во рту нежной пыльцой.

Рюмку тут же наполнили еще.

— Я не буду! — испугалась Валюша.

— Пей! — снова прикрикнул шеф. — От хороших напитков не пьянеют. Только настроение улучшается.

Начальник оказался прав. После третьей рюмки Валюте стало весело и свободно, будто она оказалась дома в Карежме. И лица людей, сидящих вокруг, тоже виделись родными, сто лет знакомыми, почти что любимыми.

Один за другим подходили усатые вальяжные мужчины, целовали руки, говорили приятности, приглашали на прогулку, в гости, выпить, потанцевать. Рустам, все время бдевший рядом, теперь выступал в роли добровольного сурового охранника, не позволяющего пылким землякам никаких вольностей.

— Усман Рашидович поручил охранять гостью, — объяснял он особенно недовольным.

Валюта взирала на него с благодарностью и признательностью и в душе ругала себя, что недавно позволила подумать о человеке плохо. А он, оказывается, совсем наоборот, приставлен к ней для того, чтоб ее никто не обидел.

* * *

Лениво и благостно щурясь, полковник складывал из близкого фонаря разновеликие звезды и эллипсы, то удлиняя лучи чуть ли не до спрятавшегося в тумане Казанского собора, то сужая световое пятно до размеров едва различимой острой точки. Впереди за лобовым стеклом вырос какой-то темный ком, будто пуховые клочья тумана сбились в войлочный шар, плотный и подвижный. Стыров вгляделся и не услышал — почувствовал, у сгустка темноты наличествует вполне отчетливое дыхание. Быстрое, прерывистое, тяжелое. Словно внутри туманного клуба роилась самостоятельная энергичная жизнь.

Дыхание вдруг прорвалось хрипом и голосами.

— Давай в кольцо его, как зайца!

— Дай ему в глаз!

— Да они у него и так не видят! Жиром заплыли! По яйцам его, по яйцам!

Шевелящийся шар приблизился почти вплотную к капоту, под тот самый фонарь, с которым только что перемигивался Стыров. Влажно блеснула кожаная куртка, вынырнула из тумана пара светлых стриженых затылков, взмахи рук, отсверки неона на чем-то металлическом снизу. Носки ботинок?

«Мои…» — похолодел Стыров. И напрягся, вглядываясь в вершащееся прямо перед носом действо. Так близко «работу» своих подопечных он наблюдал впервые. И мгновенно ушло ощущение нелепой тревоги, остался лишь инстинкт профессионала: акция или разборка между своими? Скорее, разборка. Трефилов говорил, что центр «херцы» трогать не будут. Или это вообще не наши?

«Черт, какие они тебе "наши"? — оборвал себя Стыров. — Оговорочка по Фрейду!»

— А это что у тебя такое вонючее? — услышал он близкий, срывающийся на фальцет, истеричный голос. — На помойке подобрал? Во, гниды черножопые, падаль всякую жрут!

Что-то белое, как тяжелая птица, взмахнуло крыльями над толпой и сгинуло в тумане.

— Ах ты падла, — донесся новый дикий вскрик, — он еще и приемы знает! Мочи его, чтоб мама родная не узнала!

Глухие частые удары. Кряхтенье. Маты. Клубок тьмы становится то гуще и напряженнее, то рассасывается в стороны, и тогда в слабые просветы на тротуаре видно чье-то дергающееся тело.

— Готов! Бежим!

Мгновенная тишина, как стоп-кадр, и тут же тяжелый частый топот мимо машины. Волна горячего потного воздуха врывается в открытое окно и плашмя бьет по лицу, заставляя Стырова отшатнуться в глубь салона.

Туман отлично гасит звуки! Секунда — и даже эха не слышно. Было не было — все растворилось в коричневых сумерках. Кроме тела на камнях. Большого, черного, неподвижного. Выйти поглядеть?

— Господи! Человека убили! — чей-то женский вскрик. Тонкий, зыбкий, испуганный. Тут же, впрочем, истаявший, как туман.

Над телом склоняются двое.

— Милиция! Вызовите кто-нибудь!

— «Скорую», скорую надо!

Перед капотом уже не двое. Пятеро? Интересно, где же они были все это время? Те четыре-пять минут, пока шла драка. Наблюдали со стороны? Или подошли только что? Странно. Центр города, всегда полно народу. Пока он сидел в машине, за окном то и дело мелькали люди, а когда началось ЭТО — ни души! Он мог поклясться: набережная была совершенно пустой! Или просто туман? Но тогда откуда их столько взялось сейчас? Целая толпа!

Стыров смотрит на часы, отмечая, что чувство времени его не подвело, акция и в самом деле длилась не больше пяти минут. Значит, до прихода Аманбека еще минут восемь—десять. То есть вполне можно выяснить, кому сегодня перепало. Пригодится.

Полковник выходит из машины, разрезает плечом нервную толпу.

Тело на камнях явно мужское. Крупное, плечистое. Одна нога подогнута, словно потерпевший собирается встать. Рука вытянута к решетке парапета. Рядом — открытый дипломат и разбросанные бумаги. Между ногой и рукой на уровне живота — черное, растущее на глазах маслянистое пятно. Кровь?

Стыров опускается на корточки, прикладывает пальцы к шее лежащего: пульс торкается редко, но ощутимо.

— Врача, — кричит он в застывшую сзади толпу. Осторожно приподнимает голову мужчины. — Можете сесть? Что с вами? Вы упали?

— Да нет же! — голосит какая-то тетка. — Его убили! Бандиты! Я все видела! Целая шайка, человек сто, и все с ножами! Наверное, ограбить хотели, вон портфель пустой!

— Не бандиты, а наркоманы, — перебивает сварливый мужской голос. — На дозу не хватило! Куда милиция смотрит? Не Ленинград, а Чикаго!

— Какие наркоманы? — вступает дребезжащий старческий баритон. — Подростки! Хулиганы. Они меня чуть не сшибли, еле увернулся. Пьяные. От них водкой за версту несет.

Мужчина, придерживаемый Стыровым, приподнимает голову, открывает глаза.

— Коля… — шевелит он губами, пытаясь улыбнуться. — Ты… сурет… сволочи… мать передала… выбросили. Запах не понравился…

Аманбек…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— А сейчас все вместе едем любоваться панорамой ночного Баку! — провозгласил Усман Рашидович, подхватывая под руку уже мало что понимающего шефа.

— Пойдемте, Валентина, — галантно подал ей руку Рустам. — Ручаюсь, такой красоты вы в своем Ленинграде не увидите!

В карманчике серпантина горной дороги, откуда и в самом деле открывались потрясающая панорама залитого огнями города и сверкающее россыпью прожекторов море, выпили шампанского за процветание бакинских нефтепромыслов, потом — за союз науки и производства.

— Нефть на воде, как одеяло перса, и вечер по небу рассыпал звездный куль, — громко продекламировала Валюша.

Все зааплодировали. Звезды сливались с прожекторами, в воздухе и далекой воде дробилось множество сверкающих солнц, южная ночь была прекрасна!

На обратном пути вдруг обнаружилось, что Валюша едет не в черной «Волге», а совсем другом автомобиле. И рядом вместо коллеги Игоря Маслова сидит Рустам, почему-то потно елозящий ладонями по ее коленкам.

— А где все? — спохватилась девушка, отдирая настырные руки.

— Машина сломалась, — сообщил Рустам. — Мы едем на горное озеро, на шашлыки. Нас отвезут, потом за другими вернутся.

Автомобиль и впрямь притормозил на скалистой площадке, в свете луны глубоко внизу сверкнула круглая водная чаша. Через секунду машина, в которой они приехали, громко шоркнула резиной о камни и исчезла. А через две секунды Валюта оказалась поваленной на спину сильными жесткими руками спутника и тут же ощутила, как железные пальцы жадно зашарили по ее груди.

— Уйди! — попыталась оттолкнуть она Рустама.

— Не ломайся, — грубо ответил тот и засосал влажно и горячо освобожденную от одежды грудь.

— Не надо, — всхлипнула Валюта, пытаясь выскользнуть из-под тяжелого тела, придавившего ее к редкой влажной траве, — я замужем!

— Тем более, — оторвался от второй груди Рустам и распластал по земле ее руки.

Чем больше отбивалась и плакала Валюша, тем сильнее распалялся Рустам. Изловчившись, он сдернул с нее порванные трусики, заплел меж своих сильных локтей ее руки и ноги, полностью лишив возможности двигаться, и…

Он молотился в нее сильно, ожесточенно, будто загонял внутрь раскаленную каменную болванку, будто наказывал, будто каждым движением хотел сделать еще больнее, а она, распятая и обездвиженная, только и могла, что мотать из стороны в сторону головой, стукаясь висками об острые камешки, проступившие сквозь примятую горную траву.

— Не надо! — рыдала Валюша. — Пожалуйста!

Но над ней, заслоняя и небо, и луну, и близкие звезды, продолжало ритмично двигаться чужое жуткое лицо с закатившимися куда-то под веки глазами и страшным полуоскалом-полуулыбкой. Живой омерзительной гусеницей извивалась, грозясь соскочить и ужалить, перекушенная кровавой родинкой бровь.

— Ва-а… — исторг последний рык Рустам, напрягся, замер и обрушил на полумертвую от боли и ужаса Валюшу всю тяжесть своего тела.

Ударились о землю освобожденные от каменного захвата руки и ноги, сползло на траву насытившееся животное.

Валюта, не мигая, смотрела вверх, туда, где двоились и троились игольчатые звезды, где в траурном хороводе кружились сразу несколько черных лун. Слезы жгли поцарапанные виски, прямо возле истерзанных чужим горячим дыханием ушей надсадно и язвительно орали какие-то насекомые.

— Ну что, — приподнялся на локте Рустам, — хорошо тебе было? Знаю, хорошо. Вон как кричала! Муж-то так не может! Русские все слабаки. Поэтому вы к нам, черным, и приезжаете, да? Хочешь еще? Давай приласкай его. — Он подвинулся к Вале и сунул ей в лицо что-то мокрое, сморщенное. — Ну, пососи! А хочешь, я тебя кончу прямо в рот?

Только тут Валюша сообразила, что именно так неприятно и липко холодит ей щеку. Дикий спазм из самого нутра прошел по телу, согнув его в ломаную дугу. Она едва успела повернуть голову набок, как гортань, болезненно и неудержимо, исторгла из себя что-то обжигающе кислое, сведшее мгновенной оскоминой скулы. За первым спазмом последовал второй, потом третий.

Валюту рвало долго, горько и мрачно.

— Умойся, — брезгливо сунул ей бутылку с водой Рустам. — Вставай, в гостиницу отвезу.

Оказывается, машина никуда и не уезжала. Едва Валюша шагнула за ближние кусты, как уперлась в ее гладкий светлый бок. И водитель сидел на своем месте, надвинув на лицо широкую кепку.

В номере она приняла душ, переоделась. Аккуратно собрала вещи. На гостиничной салфетке написала два слова «Алик, прости», положила бумажку сверху одежды, застегнула молнию на сумке. Потом подошла к открытому окну, точно зная, что должна сделать. Внизу у входа в гостиницу стояла группа людей, слышались смех и голоса.

— Я не могу прыгнуть прямо на них, — подумала Валюша. — Надо подождать, пока уедут.

И села под окно на пол, вся превратившись в слух. Она не хотела потерять ни секунды после того, как наступит тишина.

Внизу заработал мотор, девушка напряглась: сейчас!

— Валентина! — громко позвал кто-то снизу. — Корнилова! Спускайся! В аэропорт опоздаем.

Уезжайте же скорее, молила Валюша. Пожалуйста!

— Валюха! — ввалился в номер Игорь Маслов. — Опаздываем! Давай сумку. Ты чего такая бледная? Перепила? Эти азербайджанские друзья своим гостеприимством мертвого ушатают!

Подхватил пластилиновую девушку под руку и потащил к лифту.

В самолете она вдруг осознала, что летит в Ленинград, а в аэропорту ее встретит Алик.

— Как? — заволновалась она. — Мне нельзя домой! Отвезите меня обратно! Нет! Лучше откройте окно! Я сама!

— Что с тобой, Корнилова? — выплыл из похмельного сна придремавший шеф. И увидев лицо Валюши, мгновенно проснулся. — Стюардесса!

— У нее температура, — растерянно показала пассажирам градусник испуганная бортпроводница. — Почти сорок один!

На руки встречающему супругу Валюшку передали практически в бесчувствии.

— Наверно, так перемена климата подействовала, — предположил виноватый шеф. — Может, сразу в больницу?

— Лучше отвезите нас домой, — попросил Алик, — у нас сосед — аспирант из медицинского.

Почти четыре дня Валюта плавала в температурном бреду, и муж, не отходя от ее постели, менял мгновенно становившиеся сухими полотенца на лбу, поил с ложечки, обтирал водой с уксусом, строго, по часам, следил за тем, чтоб сосед-медик не забыл про очередной укол.

На пятый день Валюша проснулась рано утром, прижмурилась от яркого солнышка, шкодливым паучком влезшего в дырку меж шторами, и улыбнулась:

— Алик…

А к вечеру, весело напевая, уже прибиралась в изрядно захламленной комнате, услав мужа на общую кухню варить куриный бульон.

Ей было покойно и хорошо. Воспоминания о страшной ночи попросту сгорели в температурном огне. И когда на краешке сознания вдруг выплывала противно шевелящаяся гусеница, кроваво перекушенная пополам, Валюша забавно сморщивала нос, удивляясь: надо же, какой только кошмар не привидится!

Она не прилагала никаких усилий, не приказывала себе что-то забыть. Видно, сама природа решила по справедливости, что конкретный кусок Валюшиной памяти нужно стереть. Напрочь. Навсегда.

Разбирая сумку, девушка наткнулась на клочок салфетки, долго и удивленно разглядывала нетвердо выведенные слова, недоумевая, по какому поводу она их написала и вообще ее ли это почерк.

Даже когда через пару недель Игорь Маслов принес бакинские фотографии и Валюта увидела на одной из них рядом с собой Рустама, ее сердечко совершенно не екнуло. Ну, командировка, ну, большое гранатовое дерево, ну, один из новых знакомых…

А еще через три недели юная семья Корниловых праздновала чаем с потрясающим тортом «Полет» невероятное событие: Валюша объявила супругу, что беременна.

* * *

— Какие люди! — вваливается в камеру Трефилов. — Боевая подруга у постели раненого бойца! Респект и уважуха. — Он галантно целует Алкину руку. — Еле прорвался. Пришлось, сам понимаешь, кучу бабок вывалить. Но ради героя никаких денег не жалко! — О, а что это у вас валяется? Что за фрукт? Неужто дуриан? Молодец, Аллочка! Знаешь, чем поддержать героя! Я в Таиланде как-то пробовал, если не нюхать, то вкус — божественный! А воздействие… Виагра рядом не лежала!

Ваня млеет. Сам Путятя! Видеть его раньше приходилось пару-тройку раз. Видеть, не разговаривать. Путятя слыл чуть ли не самым крутым скином. Костыль, не признававший никаких авторитетов, при одном только имени Путяти закатывал глаза и вытягивался по стойке «смирно». А уж об остальных и говорить нечего! Ходили слухи, что Путятя связан с самым высоким командованием и чуть ли не руководит всеми питерскими скинами, да и московскими вроде тоже.

Короче, Путятя был личностью легендарной и загадочной, и то, что он вдруг сам пришел…

— Ну что, Ньютон, скоро суд. — Путятя смотрит строго и серьезно. — Прославиться готов? Стать примером для всего нашего движения? Чтоб с твоим именем на устах братья шли в бой за правое дело? — Путятя говорит торжественно, хоть и негромко, в его голосе слышны явные бравурные нотки, будто оркестровая военная труба на ветру поет. — А ты, Аллочка, понимаешь, какая честь для тебя быть подругой героя? Ждать Ньютона из заключения как верная декабристка будешь?

— А надолго его посадят? — интересуется притихшая Алка.

— Разве это важно? — пылко вопрошает Путятя. — Надолго не дадим. Честные люди по всей стране встанут, как один, и потребуют: свободу Ивану Баязитову! Свободу солдату расовой войны! Свободу герою! И из тюрьмы Иван выйдет под звуки русского марша!

— Из тюрьмы? — Ваня вдруг понимает, о чем говорит Путятя. — Почему из тюрьмы? Меня прямо в суде отпустить должны, Клара Марковна сказала.

— Какая еще Марковна? Жидовка из больницы? Слушай больше, они наговорят. За убийство, братан, срок дают, хотя твое убийство не срока, ордена достойно!

— Я не убивал, — виновато улыбается Ваня. — И следователь знает. Я же прибежал, когда там уже все…

— Ньютон, — Путятя ласково поправляет сбившееся одеяло, — тебе, конечно, досталось. Ты все выдержал, все вынес, как настоящий солдат. Увы, на войне случаются контузии, когда отшибает память. Тебя сильно ударили по голове, и ты — забыл!

— Что забыл? — недоумевает Ваня. — Как это — забыл? Я все помню!

— Вот тебе кажется, что помнишь каждую мелочь, так? — Путятя участливо и серьезно смотрит на Ваню. — А на самом деле твой мозг, защищаясь, блокировал в памяти самое важное. Поэтому ребята излагают все как было, а ты — фрагментами. Но это не беда, не бойся! Память обязательно восстановится! Ты молодой, сильный, здоровый. Когда очевидцы рассказывают все в подробностях, человек вспоминает. Куда памяти деваться, если за нее все вспомнили? — Путятя очень по-доброму смеется.

— Так это что, я… убил?.. — пересохшими вдруг губами спрашивает Ваня. — Убил и не помню? Так бывает?

— Бывает, брат, — соглашается Путятя. — Тебе сейчас надо знать одно: ты — герой! Эта мысль должна греть твою душу и наполнять восторгом сердце! О твоем подвиге узнают белые братья по всей стране. Мы позаботимся. Про тебя будут рассказывать в организациях, на твоем примере станут учиться новые бойцы! Солдат, потерявший руку в бою за Родину, за Россию! — Голос Путяти крепчает и звенит, заполняя все пространство маленькой комнаты.

Ваня смотрит на вдохновенное лицо гостя, а видит совсем другое: вечер, темно, тихо.

Он уже почти подходит к своему повороту. Почти поворачивает, как пустоту переулка взрезает, как бритва перину, испуганный детский крик, а следом летят, будто неуправляемые пух и перья, другие вскрики, какие-то тяжелые звуки, страшный отчаянный вопль что-то типа «беги!», — и снова звуки, будто рядом играют в футбол и со всей дури лупят ногами по многочисленным мячам. Звуки несутся с противоположной стороны переулка, оттуда, где под старым кленом толстеют три мусорных контейнера и где так любят парковаться навороченные автомобили, приезжающие за детьми в музыкальную школу.

Тишанский переулок так назвали, верно, в насмешку. Потому что в его сонной и мрачной тиши все звуки не просто удваиваются — удесятеряются!

Перину все трясут и трясут, и звуки все сыпятся и сыпятся.

Второй детский вопль, обреченный, жалобный.

«Катька! — вдруг обмирает от ужаса Ваня. — Это же она кричит!»

Уже в следующую секунду в его голове грохочет один-единственный звук — топот собственных ног, обутых в тяжеленные «Мартинсы».

Он с ходу врезается в разгоряченную плотную толпу, колышущуюся у мусорки.

— Ньютон, — звенит празднично-взволнованный голос Костыля, — нашел нас? Молодца! Давай внеси лепту! Прими крещение огнем и мечом!

Костыль выталкивает Ваню вперед, туда, где происходит возня и слышатся удары. В темноте, да еще затененное безглазой стеной, происходящее у бачков не столько видится, сколько угадывается. Ваня понимает: идет настоящая заруба. Только вот — кого с кем?

— Давай! — снова подталкивает Костыль. — Докажи, что ты не Баязитов, а Ватрушев!

«Вот оно!» — радостно понимает Ваня. Он попал на самую настоящую акцию! И прямо тут, в паре метров, идет святой бой за Россию! Против ненавистных чурок! Сколько он мечтал поучаствовать в серьезном деле, сколько просил, чтобы его взяли с собой, и вот наконец!

Он ввинчивается в толпу, впечатывается в чью-то спину. В центре круга, отбиваясь сразу от пятерых или шестерых, колотится какой-то здоровенный мужик. Черные руки и ноги, как метательные снаряды, врезаются в тела обступивших его бойцов. Стоны, хруст, мат, гортанные жуткие крики…

Ваня никогда так близко не видел настоящую акцию..

Черный — конечно, мочат именно черного — отбивается зло и сильно, но он один! А толпа вкруг все гуще, круг все уже!

Ваня бросается в гущу, намереваясь вмазать черному ботинком прямо по яйцам, но тут же оказывается на земле. Черный, видно, отшвырнул кого-то от себя, и боец, не удержавшись на ногах, затормозил об Ваню.

Приземлившись прямо на копчик, ударившись сильно и больно, Ваня тут же вскакивает пружинисто и быстро (тренер в секции не зря учил группироваться и держать любой удар!) и снова оказывается в круге. В голове горячими кувалдами колотятся злость и ярость. Ваня сжимается в комок, готовясь одним прыжком достать врага.

Что? Что такое?

Откуда этот свет?

Черт! Тренер всегда предупреждал: отвлекаться нельзя! Миг может стоить победы. Так и тут. Он и поднял глаза всего на секунду, ухватил в прострел между крышами неведомо откуда взявшуюся огромную испуганную луну, а черный уже совсем не там, куда прицелился Ваня. Промазал…

— Ньютон, — орет сзади Рим, — давай!

Луна сверху горит как прожектор. Дорожка от нее, голубая широкая, упирается прямо в стену. А в центре этой дорожки, метрах в трех от махалова, какая-то жалкая кучка тряпья. Отдельно — серебристый дутыш. Маленький, аккуратненький, Катюшка в таких ходит. На отлете от кучки темнеет какая-то веревка с огромным пышным бантом, то ли голубым, то ли белым, в этом мертвом лунном прожекторе и не понять.

Косичка с бантом, понимает вдруг Ваня. Так это не тряпки?

— Катька! — обмерев, шепчет он. — Катька, вставай..

Мгновенно осознает, что это не она. Откуда? У сестры отродясь не бывало никаких косичек, тем более черных, и никаких бантов — тоже. У нее — кудряшки, легкие, как пух у одуванчиков…

Но дутыш?

Ваня обходит дерущихся, бухает колени в асфальт рядом с лежащей девочкой. Осторожно трогает ее за холодную вывернутую руку, отчего-то снова хрипло зовет: «Катька?»

И пронзительно понимает: это, лежащее перед ним, — банты, косички, тонкие ледяные пальчики, — это уже неживое.

Что с ним случилось в тот момент? Какой полоумный петух тюкнул острым клювом в самое темечко, лишив разума и рассудка?

— Катька-а! — выкрикивает он утробно и жутко. И еще раз так же страшно: — Катька-а-а!

Его раненый вопль несется вверх, к луне, отскакивает от высоких стен домов и падает вниз, накрывая хрипы, стоны, маты… Яростно машущие руками и ногами бойцы на мгновение замирают. И этого мгновения черному хватает, чтобы сделать один огромный прыжок прямо из центра круга — к Ване.

Он летит к нему долго-долго, вечность, огромный, страшный. Распластанные в стороны руки будто крылья гигантской птицы, сейчас подхватят и унесут туда, откуда никому нет возврата. Лицо в кровавой пене совсем близко, да это и не лицо — разве у людей бывают такие лица? Сейчас он долетит и размажет Ваню на этой светлой дорожке. Как комара.

Не вставая, лишь стремительно оттолкнувшись ладонями от асфальта, Ваня отшвыривает себя в темноту, в безопасность. А черный, долетев, замирает над девочкой, накрывает ее страшными крыльями и тут же осторожно и медленно поднимается. Голова девочки свешивается с его рук, распущенный бант серебряно колышется над землей, как размотавшийся больничный бинт.

— Амина… — хрипло шепчет черный. — Амина…

А Ване, слышащему этот шепот, кажется, что рушатся все крыши и все стены в округе — так больно и страшно бьет он по ушам.

Мужчина осторожно опускает девочку на асфальт, распрямляется, поднимает лицо вверх, к небу, и в этот момент Ваня его узнает! Конечно! Это он, тот самый, который… Бимку… Значит, и девчонка — та самая, из-за которой…

Осмыслить это невероятное, невозможное открытие Ваня не успевает.

— Беги, Ньютон! — дико кричит Рим. — Нож!

Нож? Точно. В руке у черного, огромный, даже луну перекрыл.

Бежать!

Но ноги будто вросли в землю и тело деревянное, чужое.

Рука черного, страшно длинная, сверкающая, издает странный шипящий звук, летящий прямо в Ванино лицо.

— Ньютон! — хрипло и жутко орет Рим.

Не сам Ваня — тело — инстинктивно отклоняется в сторону, и нож, визгливо свистнув, врезается в руку. Новая вспышка металлического света уже прямо перед лицом. Глухой треск, будто рядом грохнули об асфальт переспелый арбуз. Черный, намертво вцепившись рукой в Ванин мгновенно горячо замокревший рукав, боком заваливается на землю, а от его уха, ясно освещенного луной, по щеке вниз спешно и страшно пузырится что-то черное и густое…

— Бежим! — дергает друга Рим. — Менты!

— Куртка… — Ваня беспомощно стоит, удерживаемый, как клещами, железными пальцами черного, который все еще продолжает оседать вниз.

— Снимай! — орет Рим. — Бросай! — Он дергает молнию и, как банан из кожуры, вытряхивает Ваню из прорезиненного кокона.

Последнее, что видит Ваня уже почти на бегу: черный, лишившись опоры, падает навзничь, и куртка, на мгновение распластавшись в воздухе, накрывает его мертвое лицо, будто похоронный саван.

Значит, Рим его тогда спас. Ну да, он же потом в подвале хвастался, что дербалызнул чурку трубой прямо по лысой башке и раскроил череп.

Как они добрались до подвала и почему оказались там только вдвоем, Ваня совсем не помнит. Вроде, когда они разбегались, в конце переулка уже голосила милицейская сирена и трепыхались мигалки… Вроде Костыль скомандовал: рассыпаемся по одному — и уже за углом, увидев Ванину руку, всю в кровищи, велел Риму отвести его в логово и держать там, пока рана не заживет. Значит, у него и в самом деле провалы в памяти? От контузии? Драку помнит, а все остальное…

— Я только про подвал не помню, — говорит Ваня Путяте. — Как будто туман в голове..

— Так бывает, Ньютон, — кивает гость. — Поэтому на суде надо молчать. Незачем давать пищу продажным журналюгам и хитрожопым политикам. Скажут еще, что ты ненормальный, в психушку отправят. У нас это умеют. Поэтому наша сила — в молчании! Молчание — это твоя позиция, твой вызов. В нем гордость нашей великой расы. Ты уже и так сказал все своим подвигом. А после суда, когда огласят приговор, ты станешь национальным героем! Ты хочешь быть героем, Ньютон?

По правде сказать, считаться героем Ване, конечно, охота. И гордиться своей культей как боевым увечьем. Особенно, когда Алка смотрит так восхищенно. Но еще больше ему хочется домой. К матери, Бимке, Катюшке…

— Думай над моими словами, брат, готовься к последнему и решительному бою, помни, на тебя будет смотреть вся страна. Да что там страна — весь мир! А мы пойдем. Пойдем, Аллочка? — подает он руку застывшей в ступоре подружке. — А то, не дай бог, придет сейчас кто-нибудь из начальства, сошлют нашего Ньютона в карцер за нарушение режима, оно нам надо? Держись, брат! — Он крепко жмет Ванину левую руку. — Мы с тобой! И помни: молчание — вот наш ответ всем недоумкам!

Ваня смотрит, как Путятя почти выталкивает перед собой обалдевшую и притихшую Алку, как за ними захлопывается тяжелая дверь.

На полу под окном, бесстыдно вывалив желтые потроха, по-прежнему валяется вонючий, омерзительного вида кактус. Пробовать его Ване совершенно не хочется. А запах… В том подвале пахло ничуть не лучше…

* * *

Молчание, долгое, как сумерки за окном, и такое же мутное, тяжело повисает в кабинете.

Валентина молчит, потому что все уже сказала. Клара Марковна тоже безмолвствует — от невероятности прозвучавших слов, в которые очень трудно, почти невозможно поверить. И Машенька смотрит, расширив глаза, оттого, что ничего ровным счетом не понимает.

— Иди, детка, — отпускает ее доктор, — спасибо. — И мягко, чтоб не обидеть, переспрашивает Валентину: — Ты, часом, не перепутала? Может, просто похож? Ну, тип один, кавказский, сколько лет-то прошло? Восемнадцать? Сама подумай, как он мог тут оказаться?

— Получается, — женщина беспомощно и жалко смотрит на докторшу, — получается, что Ванечка убил свою сестру?

— Тьфу ты! — всплескивает руками Клара Марковна. — У тебя совсем ум за разум зашел? Что несешь? Кто убил? Какая сестра? Знаешь ведь, наш Иван мухи не обидит!

«Наш Иван»? Из всей тирады докторши Валентина слышит только это. И — улыбается. Как-то сразу теплеет в груди, перестает резать глаза.

Раз Клара Марковна сказала «наш», значит, тоже полюбила Ванечку! И тоже не верит, что он мог сделать что-то плохое! Безысходное отупляющее одиночество, изгрызшее Валентину до печенок, вдруг отпускает, плавно сменяясь знобкой надеждой.

— Все будет хорошо, Клара Марковна?

— Конечно, — кивает та. — Вот сейчас ты пойдешь к нему и все расскажешь.

— Что?

— Как — что? Что Иван — его сын. Кавказцы, они детей чтят, что ж он родную кровиночку в тюрьму отправит? Напомнишь о вашей встрече, должен он тебе поверить, должен!

— О встрече? Так стыдно же…

— Кому? Тебе? Дура! Это он пусть стыдится. А тебе сына надо вытаскивать. Успокоилась? Пошли. А то через час другая смена заступит, снова платить надо будет.

На сей раз — укол все-таки ей вкатили не зря! — Валентина идет к Рустаму почти твердо. Чуть придерживает шаг у двери, набирает в легкие воздуха, выдыхает:

— Здравствуйте.

— Опять ты? Чего убежала? — Рустам приподнимается на подушке. Криво улыбается. Гусеница, скукоживаясь, прячется под бинты. — Давление будешь мерить?

— Вы меня не узнаете? — У Валентины тягуче пересыхает во рту. — Помните Баку, май восемьдесят девятого? Мы тогда приезжали к вам на завод открывать новую линию.

Мужчина удивленно приподнимается, почти садится, любопытная черная гусеница выползает из своего убежища.

— Банкет… фонтан из шоколада, — Валентина начинает торопится, — потом вы меня увезли в горы и…

— Чего пришла? — глядя странно и тревожно, интересуется Рустам. — Вспомнила, как тебе хорошо со мной было?

— Я тогда… — стыд, горячий и влажный, как воздух в распаренной карежминской бане, опускается с потолка плотным облаком и затягивает в себя женщину, — забеременела. И Ванечка — это ваш сын.

— Какой Ванечка? Какой сын? — Рустам сбрасывает одеяло, опускает на пол черные волосатые ноги. — У меня есть сын? Как ты меня нашла?

— Я вас не искала… вернее, не думала, что это вы. Узнала только сейчас по брови, — Валентина тыкает пальцем в свой наморщенный лоб.

— Ничего не понял, — Рустам болезненно щурится. — Сыну твоему сколько?

— Семнадцать. Восемнадцать в феврале будет. Я к вам пришла попросить, чтоб вы его…

— Усыновил, что ли? — нехорошо хмурится мужчина. — Или денег надо? Ты так все палаты по очереди обходишь? Бизнес?

— Нет, что вы, — Валентина съеживается, — нам ничего не надо. Вы просто должны знать, он не убивал. Скоро суд…

— Что? — Гусеница, угрожающе шевелясь, сползает к носу. — Ты кто?

— Валентина, помните, в Баку в восемьдесят девятом… — Она понимает, что говорит не то и не так, но как иначе — не знает. — А потом Ванечка родился, ваш сын.

— Сын, — сплевывает Рустам. — Ничего не понимаю. Вас там столько было! Все русские девки — проститутки. И в Баку приезжали за одним — натрахаться вволю. А корчили из себя целок-недотрог. Тебя не помню. — Он снова садится на кровать. — Уходи. Денег не дам.

— Мне не надо денег, — торопится Валентина. — Он не виноват! Он позже пришел! Он не бил! Он не мог! Вы должны… Это же ваш сын! Он не виноват! Вы его ножом, он теперь без руки, инвалид…

— Ты про кого? — начинает соображать больной.

— Ваня Баязитов, которого сейчас обвиняют в убийстве вашей…

— Баязитов? — Белки Рустамовых глаз наливаются розовым бешенством. — Сын?

— Да, — Валентина пятится к двери, — ваш сын… глаза черные… Сам беленький, а глаза…

— Убью! — выдыхает Рустам. И в этом коротком слове ничего, кроме ненависти и злобы. — Мой сын? Придумала, да? Русская блядь! — Он снова пытается встать, опираясь на спинку. — Моя дочь… Амина… девочка… Убью! — Он отталкивается от кровати и головой вперед идет на Валентину. Впереди, на лбу, как приготовившаяся к смертельному прыжку змея, разевает ужасный кровавый рот черная гусеница.

— Нет! — отскакивает женщина.

— Тебя, твоего ублюдка и весь твой род! — брызжет слюной Рустам. — Всех убью! Уничтожу!

С грохотом падает на пол огромная ваза с фруктами. Раскатываются по полу солнечные апельсины, красные яблоки, желтые груши…

— Убью! — хрипит Рустам.

— Что случилось? — вбегает в палату встревоженная медсестра. — Ему нельзя вставать! Уходите!

* * *

— Аська! — подхватился Стыров навстречу вошедшей женщине. — Тебя что, в вечной мерзлоте хранили? Нисколько не изменилась!

— Здравствуй, Коля, — торопливо и жалко улыбнулась женщина, будто с последней их встречи прошло не семнадцать лет, а максимум пара дней. — Как он?

— Нормально. Дырку уже зашили. Жить будет. Здоровый, чертяка!

— Кто его так? Их нашли? Он в сознании?

— Столько вопросов, — обнял женщину за плечи Стыров, — на какой отвечать?

— На все, — всхлипнула она. — Куда его?

— В бок, под ребра. Чуток легкое задели, но угрозы для жизни уже нет.

— А была?

— Была не была, какая разница? Хорошо, я рядом оказался.

— Так он же к тебе и шел! А мне на завтра велел праздничный стол готовить, тебя встречать по всем казахским законам.

— Встретимся, поправится Аманбек и встретимся. Какие наши годы?

— К нему можно?

— Сам жду. Обещали минут через тридцать—сорок допустить до тела.

— До тела? — Женщина схватилась за рукав Стырова.

— Аська, да ты что? Это ж, — полковник смутился, — так, ляпнул ради шутки. Прости. Садись. А я и не знал, что ты в Питере, удивился, когда Аманбек попросил сестре позвонить.

— Ты что, забыл? — укоризненно улыбнулась женщина. — Помнишь, какой скандал дома был, когда я замуж собралась? Чуть не прокляли меня тогда…

Забыл, конечно, забыл. Да не то, что забыл. Просто не вспоминал никогда, потому и не помнил… Аська, Асия, младшая сестренка Аманбека, лучшего стыровского друга, тоже в ту пору лейтенанта, уехала учиться в Ленинград, не пожелав осчастливить собственную столицу, а прибыв после третьего курса на каникулы, вдруг объявила семье, что выходит замуж. «За кого? — всполошилась родня. — Как так? Без знакомства с будущим мужем и его родителями мы тебя не отдадим! Да еще надо узнать, порядочный ли человек, хорошего ли рода…»

Асия все эти наказы внимательно выслушала, покивала, вроде бы соглашаясь, как послушная дочь, сообщила, что жених вполне себе самостоятельный, преподает в институте, и отбыла учиться дальше. А перед новым годом письменно известила родственников, что вступила в законный брак.

— Представляешь, Стыря, — кипятился Аманбек, — жениху, то есть мужу, уже под полтинник! Поеду в Ленинград в командировку — прибью! Старик, слюни распустил, голову девчонке задурил! Профессор!

Тогда, семнадцать лет назад, Асия была хорошенькой, аж скулы сводило! Степной тюльпан, налитой, крепкий, светящийся изнутри. Она и сейчас, Стыров не соврал, мало переменилась. Скуластая, с капризным ртом, большими, вроде и не казахскими, глазами. Ну, подвяла чуток, дерзости во взгляде поубавилось, кожа светиться перестала, а так… Такая же тоненькая, копна черных волос на длинном стебле шеи. Красотка! Немудрено, что какой-то там профессор…

— Как ты, Аська? — взял ее за руку Стыров. — Замужем? Дети?

— Замужем, — кивнула Асия. — Детей нет. Живем вдвоем с мужем. Он мне и супруг, и учитель, и ребенок. Три в одном.

— Тот же или второй?

— Тот же.

— Ну? — удивился Стыров. — Профессор? Он же старше тебя намного! Я думал, поблажишь и пройдет.

— Все так думали. Говорили — по расчету. А какой расчет, если я дышать без него не могла? Мы ж до брака два года тайком встречались. Он мне комнату снимал. У него за это время сын женился, внук родился. Я замуж хотела, а он семью бросить не мог. Ну, я и решила: рожу ему ребенка! Решить решила, а забеременеть не могу! Пошла к врачу, проверилась: все отлично, рожать и рожать! В чем дело? Сейчас бы сообразила: Бог наказывает за то, что семью разбить хочу, — отступилась бы. А тогда… Короче, тайком и его анализы сдала. И вдруг — заключение: у него детей вообще быть не может. И не могло. Представляешь? Значит, и сын — не его? Жена обманывала? Я от этой тайны чуть не двинулась! Вроде сказать надо, тогда его в семье ничего держать не будет, ко мне уйдет, но как такое скажешь? А первый кнут, как у нас говорят, недоброму гонцу. Но — решилась. Конечно, он не поверил. Накричал на меня, дверью хлопнул. А через неделю пришел насовсем. Жена во всем призналась, клялась, будто хотела брак сохранить, сама себя настолько убедила, что мальчик — их общий сын, даже боялась, что у него наследственные болезни проявятся, типа, тоже детей не будет… Сын его, кстати, до сих пор не знает, что неродной. Женился второй раз, дочка у него. Заходит к нам, редко, правда, занятой очень. Он же шишка большая, прокурор.

Прокурор? Стыров, прислушивавшийся к рассказу Асии исключительно из вежливости, даже крякнул от неожиданности. Хорошо, что женщина, погруженная в собственное прошлое, этого не заметила.

Кто же, интересно, у нас прокурор с такой непростой родословной? И почему он, Стыров, ничего подобного не знает? Непорядок!

— Ну вот, значит, у нас и в надзорных органах свои люди есть, — ласково приобнял он Асию. — Позвонишь пасынку, попросишь взять дело под свой контроль. Они этих ублюдков быстро отыщут!

По своим глубинным ощущениям, никогда его не подводившим, по особенному щемящему вибрированию, от которого все внутренности тихонько зудели, будто под ложечкой включился бесшумный, но мощный электромоторчик, полковник уже понял, что находится буквально в шажке от какой-то занятной загадки. Или даже тайны. Разгадывать и то, и другое он любил. И умел.

— Звони! — протянул он телефон.

— Завтра позвоню, — отодвинула руку она. — Они как раз из отпуска возвращаются. Две недели на Бали отдыхали.

Хоп! Все сложилось! И номер телефонный узнавать не надо. Стыров совершенно точно знал, что на Бали сейчас нежится прокурор города Корнилов. Неужели? Можно, конечно, проверить, нет ли на чудесном острове еще кого из питерских надзорников, хотя что проверять?

— Ася, а Алексей-то Владимирович неужели так и не догадался?

— Нет, — пожала плечами женщина. — Откуда? До сих пор меня ненавидит, считает, что это я, стерва, отца от матери увела. С другой стороны — так оно и есть.

Вот! Значит, прокурор города Корнилов! Ну и ну! Хороший козырь, просто отличный. Главное, вовремя его вытащить.

Стоп-стоп-стоп. Что там она еще сказала? Невестка с ребенком от сына ушла. От Корнилова? С каким ребенком? У прокурора — единственная дочь, кажется, еще школьница, то есть в то время, о котором Асия рассказывает, она еще и в проекте не намечалась.

— А у Корнилова разве второй брак?

— Конечно. Первый неудачный был. Что там произошло, я толком не знаю, вроде он на учебу уехал, а жена загуляла и к любовнику ушла. Вместе с сыном.

Вот это да… Стыров даже вспотел. Значит, у прокурора где-то есть сын? И надо же как постарался, ни в личном деле, ни в досье про это — ни строчки! Конспиратор… Одно дело, что он сам — дите неизвестного отца, это, как ни крути, не его вина, а вот то, что собственного ребенка бросил… Да еще скрыл такой факт биографии…

«А ты везучий, полковник! — сам себе позавидовал Стыров. — Вот и компра на непогрешимого законника! Надо же, не гадал не думал, само в руки! Хоть сейчас в Москву звони».

С полгода назад столичный коллега, которому Стыров по ряду причин не смел отказать, попросил потрясти бельишко питерского прокурора.

— Корнилов ваш, — сказал коллега, — у нас как кость в горле! Законник и трус. Каши с таким не сваришь. Вот же незадача! — сетовал москвич. — И человек у нас есть и место как специально для него, одна беда — кресло занято! А нам там, у вас, очень нужен свой прокурор!

С такой постановкой вопроса полковник был принципиально согласен. Свой всегда лучше, а уж тот, кому ты лично посодействовал…

— Факты, факты нужны, полковник, — просил коллега, — а он у вас такой чистенький, аж противно. Или такой осторожненький? Выясни. Как к генеральному идти? С чем? Поищи, а?

Конечно, Стыров поискал, правда, не очень напрягаясь, не до того было. Этот важный вопрос он отложил на январь. А теперь выходит, что января и ждать не стоит? Так… Надо срочно найти эту первую жену. И ребенка. Сколько пареньку должно уже быть? Лет восемнадцать, не меньше.

Вроде, обычное дело… Стыров улыбнулся. Ну, подкинула судьба нежданный подарочек. Сколько раз такое происходило? В случайности полковник не верил, точно зная, что любая из них — лишь результат мощной работы мысли и продуманных действий. Отчего же так разволновался? Просто на месте не усидеть. Что-то подсказывает, просто кричит: этот нежданный корниловский сын — не последнее звено в цепочке тайн. Ох, не последнее. Мальчик — ключ к гладкой дорогой двери с именем городского прокурора. И только он, полковник Стыров, этим ключом владеющий, может дверцу отпереть. И отопрет. Не впервой. Чего тогда он тут штаны просиживает? В мать Терезу играет?

— Ася, — склонился он к задумавшейся женщине, — мне на дежурство надо, дела. Ты уж тут без меня, ладно? Звони, если что. А завтра я к Аманбеку зайду.

— Конечно, Коля, — кивнула Асия. — Работа есть работа.

* * *

Дежурный на вахте сообщил, что следователя Зорькина в данный момент в прокуратуре нет.

— А где же он? — огорчилась Валентина.

— Нам не докладывают.

— А когда будет?

— Тем более. Вас вызывали?

— Нет, что вы, — перепугалась Валентина. — У меня к нему дело…

Зорькин и вправду говорил, что им надо будет увидеться перед судом, да запропал. Хотя в прокуратуру Валентина пришла не совсем к нему, вернее, к нему, конечно, но не только. Клара Марковна, которой Зорькин активно не нравился, все твердила Валентине, что этому скользкому типу доверять никак нельзя.

— Ну не сошелся же на нем свет клином, — убеждала она. — Сходи к кому повыше, самому прокурору или заму, объясни все, от них зависит, что на суде говорить будут, какое наказание просить. Надежды, конечно, мало, они там все заодно, но вдруг? Вдруг повезет и на хорошего человека попадешь? Даже в говне жемчужные зерна встречаются, поэтому попробовать надо! Сидеть и слезы лить проку мало. Бороться надо. Хочешь, вместе пойдем?

Они, собственно, и собрались вместе. Как раз у докторши выходной вышел. Да у метро, где уговорились встретиться, Кларе Марковне неожиданно позвонили и вызвали на работу. Вроде случилась большая авария где-то за городом и сейчас в их реанимацию привезли аж восемь человек сразу, поэтому все врачам надо быть на месте.

— Ты все равно иди, — настойчиво посоветовала докторша. — Ждать нельзя, времени мало.

Валентина жутко боялась разговора с незнакомым прокурором, да и как найти того самого, нужного, представляла плохо, потому и решила сначала зайти к Зорькину, выведать, кто тут у них самый влиятельный, от кого зависит Ванечкина судьба. А следователя на месте и не оказалось. Что делать? Возвращаться домой несолоно хлебавши? Знать бы в лицо, кто ей нужен, простояла бы тут до самого вечера, а когда тот бы вышел, прямо на улице к нему и подошла. Ну, не убьет же! Хоть пять минут, да послушает!

Валентина потопталась у мраморных колонн, понаблюдала за выходящими из здания людьми, сплошь серьезными, неулыбчивыми, важными.

— Здравствуйте! — подскочила к ней выпорхнувшая из тяжелой двери загорелая улыбающаяся девчонка. — А что вы тут делаете?

— Аллочка, — оторопела Валентина. — Не узнала тебя. Черная, как с юга. В солярий ходишь?

— Какой солярий? Мы только что с Бали вернулись. Предки меня вывозили для воспитательной работы! Все уговаривают за границу учиться уехать, чтоб с дурной компанией не связалась! — Девушка весело расхохоталась.

— Ну и как Бали? — вежливо и равнодушно спросила Валентина.

— Да так, — Алка пожала плечами, — тоска. Одни старперы. Ешь да загорай. Целыми днями на солнце жарились. Я еще ничего, узнать можно, а папахен вообще черный, как моджахед. Когда темные очки наденет, чтоб глаза прикрыть, просто «злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал»! — Алка залилась веселым хохотом.

— А зачем ему очки? — откровенно тоскуя и от этой ненужной встречи, и от Алкиной болтовни, а главное, от полной неудачности собственного похода, автоматически поинтересовалась женщина. — Солнца же нет.

— А, маскируется. Типа, чтоб никто не узнал. Публичный человек, засада! Выделывается, будто артист знаменитый. Щас прямо народ к нему за автографами повалит. Прикиньте!

— Ну а за границу-то поедешь?

— Не знаю. Не хочу пока. Наверное придется. Папахен сказал, что никак нельзя допустить, чтоб меня на суд свидетелем вызвали. Имидж, блин, его пострадает.

— На Ванечкин суд?

— Ну да, на какой же еще.

— Так он же вот-вот, когда ж ты уедешь?

— Мамаша сейчас в Швейцарию умотала, договариваться. Папахен твердо сказал, пока я не уеду, суда не будет. Отложат. Я, конечно, не хочу. Я же должна Ваньку поддержать. Он хоть и герой, но все равно страшно.

— Герой? Какой он герой, Аллочка, — вздохнула Валентина, — инвалид безрукий. Эти друзья его все на него сваливают. А у нас ни знакомств, ни связей. Боюсь, посадят, заставят за всех отдуваться… Он же безответный, смолчит на суде, все и решат, что виноват.

— Ну, если посадят, то ненадолго, — уверенно высказалась девчонка. — Я же у него была вчера.

— Да ты что? — опешила Валентина. — Как? К нему же не пускают!

— Папахен помог, — Аллочка хитро ухмыльнулась.

— Ну и как он? Хоть чуточку поправляться стал?

— Наверно. Сонный какой-то был. Да мы толком и не поговорили: Путятя пришел, это у них главный, учил его, как на суде себя вести. Говорит, молчать надо, вообще ничего не говорить.

— Как это? — обомлела Валентина. — Если он промолчит, его же во всем обвинят! Следователь сказал, лет двадцать дадут…

— Двадцать? — Алка задумалась. — Нет. Путятя сказал, что, если Ванька будет молчать, они его быстро вытащат.

— Аллочка, кто такой Путятя? Они же и так на Ванечку все свалили, будет один за всех отдуваться… Боюсь я, так боюсь… Вот, пришла с прокурором поговорить, да не знаю, к кому сунуться. Денег, наверное, дать надо, а у меня нету. И посоветоваться не с кем.

— Путятя — это какой-то их скиновский босс. Очень крутой! Ему можно верить.

— А как бы мне его найти? — загорелась Валентина. — Может, и правда поможет?

— Не знаю. Он шифруется. С ним только у Костыля связь была, так Костыль, сами знаете, где.

— Неужели никак? — Женщина умоляюще сложила ладони у лица, будто выпрашивая милостыню.

— Через Дашку попробовать? — Алка наморщила лоб. — Вроде хвасталась, что у них, типа, ну…

Набрала номер, перекинулась парой фраз, похихикала.

— Повезло! Они как раз тут рядом, на углу Невского и Большой Морской, в «KFC» крылышки цыплячьи жрут. Дашка от них прется! Тачку возьмем? — Девушка огляделась, увидела стайку такси возле «Астории». — Побежали! До угла Невского, — приказала водителю.

— Щас, разбежался, — равнодушно известил тот. — Тут идти две минуты.

— Не пыли, — отозвалась Алка, усаживаясь вперед. — Вот, хавай! — И протянула таксисту пятисотрублевку.

— Алла… — оторопела от такой щедрости Валентина. — Ты что… Давай пешком.

— Не, — качнула головой девчонка. — Можем не успеть. Дашка сказала, что уже доедают.

Таки не успели. Выпрыгнули из такси и топтались на переходе, ожидая пробуждения уснувшего красного, когда Алка взвизгнула, дернув Валентину за локоть:

— Вон они!

На той стороне Невского, на углу, остановилась, о чем-то споря, сладкая парочка. Яркая, будто спрыгнувшая из витрины газетного киоска девушка-брюнетка с роскошными, до поясницы, волосами, в коротеньком красном пальтишке, лакированных сапогах-ботфортах на высоченных каблуках, и парень, много старше, коротко стриженный, крупный, в сером полупальто и синих джинсах.

Невский в этом месте узок, будто лодыжка, да еще как толстенной повязкой передавлен строительными лесами, зашторившими бывший кинотеатр «Баррикада», но все одно — разглядеть лица на другой стороне, да еще если это незнакомые люди…

— Дашка! — подскочив на месте, крикнула Аллочка.

Увы. Голос зацепился за многозвучье моторных шумов, шипенье резины, звяканье ползущего мимо троллейбуса, людские тротуарные разговоры и повис где-то посередине проспекта, на проводах, подгоняющих разноцветные огоньки к огромной, плавающей в сиреневатых сумерках сосновой лапе, радостно возвещающей о близком Новом годе.

Сонный светофор наконец замигал, просыпаясь, но парочка на той стороне уже села в серый автомобиль, припаркованный чуть ли не на самом углу.

— Блин! — сокрушенно выдохнула Алка. — Промухали!

Серая машиненка резво вырулила на Невский, доверчиво мигая левым поворотником, и покатилась в медлительном потоке прямо к ногам Валентины.

— Дашка! — снова запрыгала на тротуаре воспрянувшая Алка, призывно маша руками и описывая тяжелой сумкой опасные круги прямо перед лицом спутницы. — Путятя! Стойте!

И снова ее не заметили и не услышали.

Машинка ползла неспешно, будто никуда и не торопилась, парочка за несвежими стеклами о чем-то весело беседовала. Валентина просто воткнулась глазами в лицо водителя, того самого крутого Путяти, отметив про себя его совершеннейшую обыденность и незначительность, но мгновенно запомнив неприметное это лицо до последней веселой складочки под улыбающимися глазами.

Автомобиль прошуршал мимо беснующейся Алки, успев прошмыгнуть на закатывающийся зеленый, и рывками, поспешая за такими же тоскующими в пробке собратьями, стал неуклонно удаляться от перекрестка.

— 423 ЛИС, — вслух произнесла Валентина.

— Что? — обернулась расстроенная Алка.

— Номер машины, — ответила женщина.

— Засада! — сплюнула девчонка. — Едут как на параде, по сторонам посмотреть не могут! Дашку встречу — прибью!

— Спасибо тебе, Аллочка, — погладила ее по руке Валентина. — Пойду.

— Слушайте, а может, мне папахена напрячь? — вскинулась вдруг девушка. — А чего? — Похоже, Алке и впрямь очень хотелось помочь. Особенно сейчас, после казуса с Путятей. — Папахен сейчас, чтоб я в эту долбаную Швейцарию уехать согласилась, все что угодно сделает! И встречу любую вам организует. Когда меня следак на допрос пригласил, у него чуть выкидыш не случился! Кстати, в Швейцарии, я слыхала, самые лучшие протезы делают! Когда Ванька из тюрьмы выйдет, он ко мне в гости приедет, и мы ему там руку новую смастрячим! А? Здорово я придумала?

— А где твой папа работает? — Валентина спросила больше из вежливости, не придав особого значения пустой девчоночьей болтовне.

— Не знаете, что ли? — Девушка удивленно расширила глаза. — В прокуратуре! А вы Ваньку ко мне за границу отпустите?

— Куда угодно отпущу, — горько качнула головой женщина, — лишь бы не засудили!

— Слушайте… — На Алкиной мордашке читалось, что ей в голову пришла очередная умная мысль. — А может, вам самой с папахеном встретиться? Одно дело — я, другое — вы. Хотите прямо сейчас?

— Ну…

— Только вы сразу подумайте, о чем его просить. Он любит, чтоб говорили быстро и четко. Зануда жуткая!

— О чем просить? — Валентина растерялась.

А действительно, о чем? Чтоб Ваню отпустили? Кто ж его до суда отпустит… Чтоб следователю не верили? Что на него специально чужую вину сваливают? Как в двух словах перескажешь незнакомому человеку их с Ванечкой судьбу? А не рассказать, так ведь и не поймет.

— Постой, Алла, — остановилась Валентина. — А твой отец… добрый?

— Он же прокурор! — удивленно уставилась на нее девчонка. — Как он может быть добрым? Государственный обвинитель!

— А зачем тогда к нему?

— Как зачем? Начальник! Шишка! Как скажет — так и будет. Скажет посадить на десять лет, прокурор будет просить десять, скажет на год — год.

— Прямо так? — не поверила женщина. — А совсем отпустить может?

— Он все может. Если захочет. И если, как это он говорит, интересы государства требуют. Сейчас я ему позвоню.

Она вытащила мобильник, что-то пробурчала в трубку, капризно выгнула губы: «Ну, па-ап… мне сейчас надо!» Отключилась.

— Блин! Не может он сейчас. Совещание. Вообще-то папахен трус ужас какой! По телефону ничего не говорит — боится. Только если дома, и то каждый месяц парни из секретки квартиру проверяют, нет ли прослушки. Чокнутый! Это у них с бабкой семейное.

— Ну и хорошо, — Валентина улыбнулась. — Не судьба, значит.

— Прямо! — вскинула подбородок Алка. — Не хочет на работе — дома достанем. Приходите к нам завтра вечером. Бабка с восьми до одиннадцати в спортклубе, прикиньте, скоро семьдесят, песок сыплется, а она через день в клуб шастает! Красоту бережет! — Девчонка весело рассмеялась. — Матери нет, я да он. Очень даже хорошо.

— Неудобно, — помотала головой Валентина.

— Удобно-удобно! Ванька-то мне не чужой! Может, я его даже люблю. Так что приходите. Мы у Чернышевской живем, в центре. Будто вы просто ко мне зашли. Дома даже лучше, куда он денется с подводной лодки? — Алка снова звонко расхохоталась.

Сомневалась Валентина недолго: а вдруг? Что, от нее убудет? Если есть хоть какая-то надежда, хоть крошечка…

Загнав в недоступные осмыслению закоулки стеснение и страх, решительно кивнула: договорились.

* * *

Стыров внимательно вчитывался в отчет подполковника Елисеева. Несколько дней назад он озадачил зама поисками экс-супруги прокурора города и их первенца.

Поработали подчиненные на славу. Оказалось, что первым законным браком несгибаемый законник Корнилов сочетался еще в студенчестве с некоей гражданкой Ватрушевой Валентиной, студенткой Технологического института. В этом браке был рожден сын Иван. Дальше — коротенькая объективка на эту самую Ватрушеву: приехала из деревни, отличница. Работала на кафедре. С фотографии, видимо очень старой, еще из студенческого личного дела, ясно и светло смотрела красивая девушка с толстой, перекинутой через плечо светлой косой.

«Хороша, — отметил Стыров. — Губа у нашего прокурора была не дура. Так, а что же случилось потом?»

А потом шел пробел. Никакой информации по поводу того, что послужило причиной развода и почему Корнилов отказался от сына.

— Чего так? — холодно поинтересовался полковник у сидевшего напротив заместителя. — Нюх потеряли?

— Чуть дальше отчет о встрече нашего человека с Корниловым, посмотрите — все поймете.

— Нашего человека? Что, казачка засылали? Под каким соусом?

— Представитель кадрового управления Генпрокуратуры, — пояснил Елисеев. — Специально приехал, чтобы выяснить, почему Корнилов скрыл такую важную информацию.

— Выяснил? — Стыров уже нетерпеливо ворошил листочки. — Это?

Значит, наш юный аспирант попал в лапы провинциальной хищницы? Привычное дело. Девчонка окрутила завидного жениха, чтобы остаться в Ленинграде. Молодец. А на первый взгляд и не скажешь, вон глазки какие чистые и честные. Ввели, значит, неотесанную деревенщину в дом, обогрели, обласкали, а она вместо благодарности нагуляла ребенка от соседа. Да, это уже что-то новенькое. Так быстро оперилась? Или — нечаянная любовь?

Полковник внимательно прочел объяснения прокурора по этому факту, даже голос его услышал:

— Для меня это было почти смертельным ударом, я ее безумно любил. И сына. Вернее, тогда я еще думал, что это — мой сын. Мать глаза открыла. У нас в семье все блондины, у бывшей жены — тоже, а мальчик родился смуглым, с черными глазами. Если б не этот факт, я бы, наверное, до сих пор его воспитывал, считая родным. Но — законы генетики, куда денешься?

— И что же, вы кормящую мать с младенцем выставили на улицу? — поинтересовался «приезжий кадровик».

— Как можно! — возмутился Корнилов. — Не звери же, да и к ребенку вся семья привязалась. Полюбили, можно сказать. Перевезли их в благоустроенную квартиру, тоже в центре, мебель, детскую кроватку, одежду — все отдали. И содержали до самой школы. Чего она там одна зарабатывала? Я, правда, ее так ни разу с тех пор и не видел, не смог предательства простить. Но деньги передавал ежемесячно. А потом она квартиру поменяла. Переехала. Вроде замуж вышла.

— Почему же все-таки вы скрыли этот факт своей биографии? — упорствовал въедливый «инспектор».

— Ив мыслях не было, — искренне сообщил Корнилов. — Просто я тот брак и за брак считать перестал, года ведь вместе не прожили, да и ребенок не мой. О чем сообщать? Разве мои коллеги непременно извещают кадровое управление о всех сексуальных приключениях молодости?

«Кадровик» и прокурор вместе посмеялись, как два бывалых мужчины, отлично понимающие друг друга.

— Конечно, если это важно, я могу все изложить, — предложил Корнилов.

— Не стоит, — отмахнулся «проверяющий». — Все, что требуется, я выяснил.

— Смотри-ка, какой принципиальный, — ухмыльнулся Стыров. — По статистике у нас каждый тринадцатый мужик воспитывает чужого ребенка! Воспитывает, не бросает. А наш? Ну а эта гулящая сейчас где? — нетерпеливо постучал он по столу костяшкам пальцев. — Нашли?

— Конечно, — спокойно ответил Елисеев. Но в этом спокойствии полковник уловил такое неприкрытое торжество, что даже заволновался. — Вы просто перескочили несколько листков, вернитесь назад.

Вернулся. Снова стал внимательно вчитываться в текст отчета.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Только выйдя из метро, Валентина сообразила, что не была в этом районе с тех самых пор. С одной стороны, не случалось надобности, а с другой… Она бы и под автоматным дулом сюда не пошла. Отчего-то вдруг показалось, что вот сейчас выверни за угол, и столкнешься с Аллой Юрьевной… Валентина даже споткнулась и чуть не упала, так ожгла и стреножила ее эта нечаянная глупая мысль…

— Жалко, Ватрушева, — пожевал губами завкафедрой. — Ты, наверное, не понимаешь, от чего отказываешься. Это же аспирантура! Тебе с твоей головой…

— Понимаю! — кивнула Валюша. — Только я уже не Ватрушева, а Корнилова. И не могу я сейчас. А вот через годик-другой на заочное… Возьмете?

— Поглядим. — И завкафедрой потерял к ней всяческий интерес.

Год прошел как в сказке. Отдельная комната, любимый муж, интересная работа. По Валюшиному настоянию Алик помирился с родителями. И даже раз в неделю ходил к ним в гости. Один. Без супруги. Впрочем, ее туда и не звали.

Следующий май выдался неимоверно сырым и холодным. Просто не май, а ноябрь: что ни день, то дождь. Да еще с ветром. Нева вспухала и пенилась до кромки парапетов, как закипающее молоко. Небо пучилось мокрыми пузырями черных туч, озноб пробирал прямо до промерзших кишок. По ночам, насытившись друг другом, молодые супруги мечтали, как в августе поедут на море. Алик оформил в профкоме заявку в студенческий лагерь под Сухуми, путевки стоили копейки, так что они вполне могли себе позволить. Именно в том мае она и поехала в Баку.

— Красивая беременность, — любовалась на нее участковый гинеколог. — Редчайший случай. Парень у тебя будет, это он тебе красоты добавляет. Девчонки, те наоборот из матери все соки высасывают!

Даже когда совсем сгладилась талия и животик стал выпирать так, что не скроешь, не было человека, что не обернулся бы ей вслед, улыбнувшись. Белая кожа цвела нежнейшим молочно-розовым румянцем, синие глаза сверкали, как два ярчайших северных озерца в солнечный день, на улыбчивых щеках проступили неожиданные лукавые ямочки, а походка сделалась невесомой, будто летящей, словно тело не прибавляло в весе день ото дня, а, наоборот, освобождалось от лишнего и ненужного.

— Доктор сказала, что у нас будет сын, — похвасталась Валюша мужу.

— Ура! — заорал тот. — Сын! Ванька!

— Почему Ванька? — улыбнулась Валюша.

— Откуда я знаю? — пожал плечами Алик. — Ванька, и все. Иван Корнилов. Звучит?

— Еще как! — согласилась Валюша.

На крыльце роддома, куда счастливый отец, нагруженный красиво перевязанным синей лентой свертком, вывел юную маму, стояли… свекор и свекровь.

— Поздравляю, деточка, — коснулась щеки оторопевшей невестки Алла Юрьевна. — Поедем домой. Забудем старое. Ни к чему нашему внуку скитаться по общежитиям.

Валюша растерянно повернулась к счастливому Алику.

— Сюрприз! — подмигнул он. — Предки перевоспитались! Обещали вести себя хорошо.

— Обещали, обещали, — прогудел довольный свекор. — Покажите наследника славного рода Корниловых!

В преобразившейся комнате Алика стояли чудесная детская кроватка с голубым балдахином, новехонькая гладильная доска с горкой уютных пеленок, на миленьком приставном столике чинно выстроились красивые бутылочки с сосками, коробочки с присыпкой и какая-то резиновая груша с нахлобученной стеклянной воронкой.

— Это для сцеживания молока, — пояснила Алла Юрьевна. — Чтоб не было мастита. Ребенок должен как можно дольше питаться молоком матери, а тебе придется тщательно контролировать свой рацион.

Валюша лишь потрясенно кивнула.

Больших хлопот Ванечка не доставлял. Он хорошо ел, много спал и почти не плакал. К месяцу уже уверенно держал головку и пузыристо гугукал. Конечно, малыш стал центром семейной жизни! Валюша и так проводила с ним все дни, а свекор со свекровью, явившись домой и тщательно помыв руки, неслись к кроватке, наперебой приговаривая, что лапусечка опять подрос и стал совершенно осмысленно улыбаться.

Отношения у невестки со старшими Корниловыми складывались спокойные и понятные. Она не участвовала в их разговорах, проводя большую часть времени либо с сыном, либо в ванной, стирая скопившиеся за день пеленки, а Алла Юрьевна и Владимир Аркадьевич, насюсюкавшись с внуком, усаживались перед телевизором смотреть программу «Время». Единственный час, что семья проводила вместе, был поздний, уже после возвращения Алика, ужин. Но и за общим столом Валюта преимущественно молчала, чутко прислушиваясь, не завозился ли в кроватке малыш. Говорил в основном Алик, повествуя о делах в аспирантуре, а Алла Юрьевна в ответ непременно что-нибудь советовала.

Молодой отец, налюбовавшись сыном в первую неделю, уже на исходе второй изрядно разочаровался, что малыш растет очень медленно и не собирается в ближайшее время ни говорить, ни ходить. В результате его общение с наследником сводилось по вечерам к дежурной «козе», а по утрам — к недовольству, что мальчик слишком рано просыпается, мешая папе спать.

Валюша не обижалась. Поведение Алика вполне укладывалось в привычные для нее мерки: в Карежме мужики никогда не занимались малышами. К сыновьям интерес проявлялся лишь тогда, когда можно было брать пацанов на рыбалку или охоту. А пеленать, кормить, стирать пеленки и учить уму-разуму — не мужское дело. На сей момент имеются бабы. Родили, пусть и возятся.

В четыре месяца Ванечка сам сел, а к полугоду уже пытался смешно и неуклюже ползать. С каждым днем он становился взрослее и интереснее, и именно в это время над тихим семейным счастьем Валюши и начали собираться странные тучи. От них не было ощущения беды, так, пасмурное беспокойство, которое развеивалось, как случайные облачка на небе, радостным ветерком младенческой улыбки.

Родился Ванечка, как и большинство малышей, лысым, с серым пушком на затылке, с невнятными размыто-пегими глазками. К году, как и полагалось они должны были утвердиться совершенно голубыми. Какими ж еще?

— Очень похож на Алика, — приговаривала Алла Юрьевна. — Очень! Вот погодите, как пойдут у нас льняные кудряшки, как станем мы писаными красавцами…

Черно-белую фотографию Алика, где годовалый пацаненок сидел без штанов, зато примерно кудрявый и зубастый, выставили в рамочке на стол, чтоб сравнивать отца и сына.

Действительно, к полугоду Ванечка и вправду стал меняться. В его распахнутых глазенках, как крылышки неосторожных насекомых, запутавшихся в янтаре, стали проглядывать темно-коричневые блестинки. А волосики, бодро прорезавшиеся на темечке вместо утраченного пуха, вдруг завились неожиданно темными кудряшками.

Ни Валюшу, ни Алика это совершенно не смущало: какая разница? Зато Алла Юрьевна, возвратившись с работы, почему-то первым делом разглядывала Ванечкины глазки. И как-то, оказавшись дома во время визита участкового педиатра, отвела доктора в сторону:

— Скажите, какого цвета будут у него глаза?

— Глаза? — удивилась врач. — Да кто ж сейчас поймет! У них же только к году все проявляется.

— А волосы? — не отставала свекровь. — Почему они у него у него темнеют?

— Господи! — всплеснула руками доктор. — Да малыш еще тысячу раз изменится! Блондины брюнетами становятся. Черные — рыжими. Какая разница? Малыш здоровый, крепкий, веселый, радуйтесь!

— Мы радуемся, — неожиданно сухо обронила свекровь.

К восьми месяцам глаза Ванечки приобрели устойчивый шоколадный цвет и сияли на круглом румяном личике, словно две крупные маслинки. Темные кудряшки с темечка спустились на ушки, подчеркивая румянец и белизну здоровой младенческой кожи.

Смерч, превративший в жалкую кучку ненужного сора Валюшино семейное гнездышко, взялся ниоткуда. Просто на синем ясном небе в солнечный приветливый день вдруг явилась черная грязная метла и одним махом разметала все, что называлось понятным и ласковым словом «счастье».

По какому-то межвузовскому обмену Алик уехал на целый месяц в Софию, а Валюта, понятно, осталась с сыном в доме Корниловых. У малыша как раз стали резаться очередные зубки, и ночи напролет он тихонько скулил, а то и громко кричал, требуя внимания и ласки. За неделю молодая мама вымоталась так, что просто засыпала на ходу, толкая перед собой по тротуару непослушную коляску.

В выходной к Корниловым пришли гости. Семейная чопорная пара, как объявила Алла Викторовна, очень солидные люди. Валюша помогла приготовить обед, накрыть стол и ушла к себе в комнату.

— А ну показывайте свое сокровище! — сквозь дрему услышала она властный глубокий голос. — Где там наследник Корниловых?

— Да спит он, будить не хочется, — заюлила странно тонкой трелью Алла Юрьевна.

— Ничего! Мы и на спящего полюбуемся! — Дверь открылась, и в комнату вплыла мощная крутобедрая дама. — Подать нам Ивана Корнилова!

От густого красивого контральто Ванечка проснулся и радостно загукал. Дама подошла к кроватке, уставилась на малыша, перевела глаза на смущенную Валюту, снова на Ванечку.

— Алла, ты хочешь сказать, что это твой внук? Сын Алика? А это кто, — она требовательно уперлась взглядом в Валюту, — ваша няня?

— Невестка, — почему-то потупилась свекровь.

— Деточка, — удивленно протянула гостья, обшаривая глазами смущенную девушку, — ты в роддоме ребенка не перепутала?

— Как это? — не поняла Валюша.

— Да у нас в здравоохранении такой бардак, что подобное случается сплошь и рядом! Вспомни, с тобой в палате лежали брюнетки?

— Вроде… — Валюша и вовсе растерялась. — Да… Была одна девочка, башкирка, кажется.

— Вот! — победно вскинула к потолку толстый палец гостья. — Что и требовалось доказать! Срочно ищите ее координаты!

— Зачем? — возник в дверях незнакомый мужчина, видимо супруг гостьи.

— Как это зачем? — возмущенно развела руками дама. — Им подменили ребенка! Посмотри сам! Это брюнет ярко выраженного восточного типа! А они все — блондины. Ах, Алла, Алла, — скорбно обняла она свекровь, — ты-то куда смотришь? Азы генетики! У блондинов никогда не могут родиться брюнеты, никогда! — И гостья, потеряв всяческий интерес к малышу, удалилась.

Оставшись одна, Валюша долго переваривала услышанное, потом до слез вглядывалась в сына, пытаясь увидеть на родном личике «ярко выраженные черты восточного типа».

Что за глупость несла эта тетка? Какая подмена? На Ванечкиных ручках и ножках еще в роддоме болтались коричневые клееночные квадратики «Корнилов, мальчик, 3650 г, 54 см». Этот первый Ванечкин «паспорт», как назвал клееночки Алик, и сейчас лежал в коробке с документами, любовно упрятанный в полиэтиленовый пакетик.

Почему-то стало тревожно и неуютно. Даже страшновато. Из комнаты, пока в доме находились гости, Валюта так и не вышла, а как только захлопнулась входная дверь, на пороге появилась свекровь.

— Ну что, милочка, — сухо поджала она губы. — Все тайное становится явным. Тебе ли не знать? Решила, что всех сумела обвести вокруг пальца? Сначала сына у меня отняла, теперь хочешь выродка своего подсунуть? На квартиру нацелилась? Не выйдет. Сама-то знаешь, от кого нагуляла?

— Что вы такое говорите? — прошептала Валюта. — Ванечка… посмотрите… вы же сами говорили, что он на Алика похож!

— Говорила! И дальше б говорила, если б ты, дура, в школе лучше училась и понимала, что ёбарь твой должен быть одной масти с мужем!

— Ёбарь? — Валюта совершенно не понимала, что такое говорит свекровь. — Как вы можете… при ребенке…

— Ах ты, боже мой! — всплеснула руками Алла Юрьевна. — Какие мы нежные! Блядовать можем и любим, а называть вещи своими именами — стесняемся!

— Да вы что, — Валюта заплакала. — Я ни с кем… никогда…

— Это ты в дяревне своей расскажешь, — презрительно хохотнула свекровь, специально выговорив «деревня» через «я», словно подчеркивая никчемность и порочность Карежмы. — Давай собирай манатки, сколько тебе дней надо? Пары хватит? И на историческую родину. В архангельские пампасы!

— Вы нас выгоняете? — Валюта все еще никак не могла понять, что же от нее хотят и что вообще происходит. В голове мутно бухало, в глазах странно двоилось. — А Алик? Как же мы без него?

— Вспомнила про Алика! Ха! А когда передок черномазому подставляла, тоже помнила? — Алла Юрьевна вдруг приблизила к ней лицо и прошипела: — Ну, сама догадалась или подсказал кто?

— Про что?

— Про то, что у Алика детей быть не может!

— Как это? А Ванечка? Вот же он…

— Ну, ты… — свекровь даже слов подходящих от возмущения не нашла, — шлюха подзаборная! — Поднялась, вскинула подбородок, картинно открыла дверь и сказала голосом театральным, как актриса на сцене: — Даю на сборы сорок восемь часов. О билете можешь не беспокоиться. Постарайся не прихватить с собой ничего из наших вещей. Сумки я проверю лично.

— Куда ты ее? — поинтересовался из кабинета Владимир Аркадьевич.

— Домой, к мамане. Вырастила проститутку, пусть теперь внучат воспитывает. Она ей много в подоле принести сможет. Девка-то кровь с молоком. Знай рожай!

— Лалочка, ее нельзя в деревню… — Свекор вышел в гостиную. — Ее ж там надоумят в суд подать, на алименты. А то еще и Алику в институт кляузу пришлют. Начнет квартиру делить. Лимита, сама знаешь, не перед чем не останавливается, чтоб жилье в Ленинграде заполучить. Ее далеко отпускать нельзя. Такую ушлую лучше под присмотром держать.

— Да? — Алла Юрьевна задумчиво оглядела Валюту с головы до ног. — Пожалуй, ты прав. И как быть? На улицу не выгонишь, тут тоже не оставишь…

— Лала, а может, ее в комнату Марфы Ивановны, а? Все равно пустая стоит.

Валюша слушала этот диалог совершенно отстраненно. Мало ли о чем говорят родители мужа? К тому же Ванечка завозился в кроватке, наверное, мокрый, надо перепеленать, да и стирки целый таз… Обязательный чай со сгущенкой на ночь, чтоб молока было больше.

В голове тупо варилась какая-то вязкая каша, из которой не получалось вычленить ни единой здравой мысли. Смертельно, до слез, хотелось одного: чтоб рядом оказался Алик. Или мама. Или бабуся. Хоть кто-нибудь близкий. Чтоб погладил по темечку, прижал к себе и побаюкал, успокаивая, как она только что Ванечку.

Ночью ей привиделся кошмар: будто она, совершенно обездвиженная, как бы парализованная, лежит на острых камнях, а на нее, как танк, надвигается огромная черная лохматая гусеница. Жуткий монстр молча разевает свой страшный громадный рот, совершенно однозначно собираясь засосать в него беспомощную Валюшу. Вот чудище подползает совсем близко, обвивает ее кольцом своего мерзкого тела, поднимает голову, словно кобра, нависает над девушкой. Слышно, как горячо и ритмично оно дышит, будто внутри колотится мощный моторчик, и все сочленения рептилии содрогаются в конвульсиях, предвкушая сытный обед. Валюша пытается увернуться, вырваться из смертельных объятий, но из всего тела способна к движению лишь голова, и та — вправо-влево, только куда ни повернешься, повсюду этот разверстый волосатый рот, исторгающий то ли всхлип, то ли стон, то ли рык.

— Алик, — жалобно зовет Валюша, — Алик… Вместо мужа появляется кто-то другой. Незнакомый и жуткий. Валюша не видит лица, но чувствует, что этот кто-то во сто крат страшнее и опаснее гусеницы. В руке у него — здоровенный камень, целая гора. Он, почти не размахиваясь, опускает его острым концом на гусеницу, перерубая пульсирующую тушу пополам. Мерзкий громадный червяк распадается на две части, гнусно шевелящиеся, опасные. Теперь вместо одной головы на Валюту поднимаются две, и два кровавых жадных рта, которые образовались на месте переруба, тянутся к беспомощной девушке.

— Смотри! — говорит кто-то. — Вот так надо!

Гусеница вдруг начинает стремительно уменьшаться, будто одновременно сдувается и скукоживается. Вот она размером с Валюшу, вот — с ее руку, а вот уже совсем маленькая, как Ванечкин мизинец.

Страшный спаситель подбирает с земли две шевелящиеся части волосатого черного жалкого червяка и одним движением пришлепывает их себе на лоб.

Зачем? — не понимает Валюша. И вдруг видит, что жуткая гусеница стала просто бровью. Густой, черной, лохматой. А там, где ровно посередине ее перерубили пополам, образовалась круглая красная родинка.

— Фу… — вскочила на постели Валюша. — Приснится же такое!

И тут же все вспомнила. До мелочей. До ощущения раскаленной каменной болванки в собственном теле, до уксусного привкуса рвоты во рту.

И все поняла.

К утру, когда Алла Юрьевна и Владимир Аркадьевич поднялись, чтоб собираться на работу, Валюта была полностью готова. В свой старенький чемоданчик она сложила вещички и те пеленки, что покупала сама еще до родов. В полиэтиленовый пакет, отдельно, не зная, что имеет право забрать, а что нет, собрала Ванечкины бутылочки, соски, ползунки и распашонки.

Бездумно присела на жесткий чемоданный угол, будто и позволить себе посидеть на диване или стуле — чужом — уже не могла.

Загукал, проснувшись, Ванечка, заерзал в кроватке, требуя завтрак. Валюта взяла сынишку, приложила к груди. Малыш удивленно зачмокал, потом больно укусил Валюшу за сосок, снова зачмокал и вдруг громко и басовито закричал.

— Никакого покоя! — послышался голос свекрови. — Хоть бы за щенком своим следила. Дрыхнет небось мать-героиня!

— Зайди скажи, чтоб к обеду была готова, — пробасил раздраженный свекор. — Машину пришлю, водитель отвезет.

— В тринадцать часов будь любезна на выход с вещами, — открыла без стука дверь свекровь. — Поедешь на новое место жительства. — Увидела сидящую на чемоданчике невестку, сморщилась, взглянув на заходящегося от крика Ванечку, и удалилась.

— Кушай, кушай, милый, — уговаривала Валюша сынишку, перекладывая от левой груди к правой.

Малыш не успокаивался.

— Да что с тобой? — вместе с ним заплакала Валюша. Вытащила из жадных детских ручонок грудь, которую те требовательно дергали, и удивилась ее неожиданной легкости. Вторая грудь оказалась такой же пустой. Ни в одной, ни в другой молока не оказалось ни капли.

В тот же день их с Ванечкой перевезли в семиметровую комнатку огромной коммуналки на последнем, шестом, этаже мрачного дома на улице Моисеенко. В комнатке, пыльной, затхлой, с немытым сто лет, запаутиненным пылью окном, стояли древняя, как в доме у бабуси, железная кровать с шишечками, фанерный двустворчатый шкаф и белый, в жирных подтеках, кухонный стол-тумба.

Молчаливый водитель сгрузил прямо на кровать — больше некуда — Валюшины пожитки и, нехорошо ухмыльнувшись, сказал:

— После корниловских хором не жмет? Радуйся, что вообще на улицу не выкинули! Некоторые и за такую жилплощадь годами корячатся.

Часа через два он же привез ей разобранную, перевязанную шпагатом Ванечкину кроватку, гладильную доску и остатки детского белья.

«Чтоб ничего о нас не напоминало», — поняла Валюша.

— А это велено передать месячное довольствие, — протянул водитель желтоватый конверт. — Буду привозить пятнадцатого числа. На большее рот не разевай. Все равно не получишь.

В конверте обнаружилось пятьдесят рублей, как раз та повышенная стипендия, что она получала в институте.

Так окончилась ее семейная жизнь…

* * *

— К тебе вчера баба какая-то приходила, — встретил Зорькина Дронов. — Ее дальше вахты не пропустили.

— И правильно сделали, — кивнул Зорькин. — Взяли моду без вызова заявляться.

— Максимыч, ты в курсе, что суд над твоим скином переносят?

— В курсе, — вздохнул следователь.

— Странно, — хмыкнул Дронов. — Вроде наш, — он поднял палец кверху, указывая местонахождение прокурора города, — расстарался. Сам же Орлова в процесс отрядил, лично наставлял, чтобы требовал пожизненное. А теперь… Я чего-то вообще не припоминаю, чтобы шеф такой интерес к делу проявлял. В чем там петрушка? Сверху давят?

— Не знаю. — Зорькин, ссутулившись, зашагал по длинному коридору.

На самом деле, конечно, Петр Максимыч все знал. Алла Корнилова, свидетель по делу, — вот причина. Зорькину уже намекали, что это имя должно бесследно исчезнуть из материалов расследования, — не внял. Добро бы, раз была упомянута, так почти во всех свидетельских показаниях о ней говорится как о самой близкой подружке убийцы. Единственное, что он пообещал, — на процесс ее не вызывать, так ведь на самом суде от следователя мало что зависит. Хотя…Вряд ли судья захочет ссориться с городским прокурором. Так что об причастности дочки Корнилова к этому громкому делу будет знать небольшая группка весьма молчаливых людей.

С другой стороны, перенос суда сейчас — это как подарок судьбы. Вопрос: кому именно этот подарок адресован?..

Не успел Зорькин войти в кабинет, как затрезвонил внутренний телефон. Неужели уже с вахты? Так быстро?

— Здорово, Максимыч, — пропел в трубку Олег Митрофанов. — Поздравляю!

— С чем? — искренне удивился Зорькин.

— Как это с чем? Обвинительное твое прочитал. Супер! Был бы я судьей, точно бы этого сволоту пожизненно закрыл. Только ты не серчай: я своей властью из дела несколько листочков изъял. Так, пустяки. Ничего существенного. Догадываешься?

— Дочку Корнилова?

— Максимыч, ну кто меня учил? Я, по правде сказать, удивился, что ты сам этого не сделал, потом вспомнил, какой ты у нас принципиальный. Ну и решил посодействовать. Помнишь классику: учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого учиться. Это про нас с тобой! Зачем девчонке жизнь портить? Полезет в документы пресса, увидит громкое имя. У тебя ж самого дочь, должен понимать. Да, Максимыч, я тут кое-какую утечку допустил, ну, в пределах разумного, конечно. Так что жди, скоро к тебе журналисты пожалуют. Готовься стать национальной знаменитостью. Повышение гарантировано, а там, может, и награда найдет героя!

— Ты о чем, Олег?

— О твоем повышении в звании, Максимыч! Сколько можно прозябать? Представление наш уже подписал. С Генеральным согласовано. И сразу, товарищ подполковник, замом в следственное управление тебя рекомендуем. Потянешь? Да что я спрашиваю?

Зорькин молчал долго и тяжело, трубка покорно ждала, видимо понимая, что два таких радостных известия вполне могут повергнуть неподготовленного к подаркам судьбы человека в состояние прострации.

Наконец Митрофанов, видимо, посчитал, что лимит переживаний исчерпан:

— Максимыч, ау!

— Олег Вячеславович, — как в омут головой бросился Зорькин. — Мне с тобой повидаться надо. Посоветоваться.

— О чем, Максимыч?

— Хочу обвинительное отозвать и продлить срок следствия.

— Что? Как? — Собеседник поперхнулся, закашлялся. — Дело уже в суде.

— Так суд отложили. Понимаешь, открылись новые обстоятельства, неожиданные, — тихо, но твердо произнес Зорькин. — Назначь время…

Еще сегодня утром сам от себя Петр Максимович не ожидал бы такой прыти. Именно сегодня утром, нервно пробудившись после двух рваных часов не то тупого сна, не то вынужденного забытья, отвоеванного организмом в неравной борьбе с маниакальной страстью докопаться до истины, Зорькин решил, что все свои новые знания, равно как и системный их анализ, уместившийся на трех серых листках, следует похоронить в самом надежном месте — собственной памяти. Месяц-другой поколет, посвербит, потом заплывет жирком более свежих впечатлений, да и забудется. А все бумаги, особенно эти вот три листочка, — уничтожить. Был бы на даче — просто сунул бы в камин. Или печку. А тут, в городе…

Петр Максимович с удовольствием разорвал серые листки на четыре части и сунул в мусорный мешок. Сверху тщательно утрамбовал увесистую кипу собранной информации. А когда уже выносил пакет на помойку, вдруг сообразил, что ни одну из этих бумажек в контейнер бросать нельзя. Мало ли кому взбредет в голову почитать… Отругал себя за беспечность и глупость, пробормотав обидное, но уже привычное «стареем», попер бумаги обратно в дом, решив уничтожить их на работе, превратив в лапшу на специальном аппарате.

Догадка, к которой он пришел, изучив материалы и закончив проработку своей личной аналитической схемы, оказалась простой и страшной. Осознав ее, Петр Максимович озадачился одним-единственным вопросом: почему ЭТО не пришло в голову никому, кроме него? Выводов напрашивалось два. Первый, сомнительный: никто не потрудился свести воедино и проанализировать разрозненные факты, события и даты. И второй, определенный: все давным-давно известно и понятно и происходит по строгому, четко срежиссированному сценарию.

Оставалось выяснить последнее — принадлежность режиссера. Имени, конечно, он не узнает никогда, да и так ли уж важно имя? И тут Зорькина пробрало. Да так, что занозисто заломило голову и сердце сумасшедше заколотилось о ребра, став огромным и тяжелым, будто переполненная кипятком алюминиевая фляжка.

— Старый дурак, — обругал себя Петр Максимович, щедро увлажняя кусок рафинада вонючим корвалолом. — Куда ты лезешь? Джеймс Бонд, твою мать! Александр Матросов! Кто бы там ни стоял за этими полудурками, кто бы ни дергал за ниточки новоявленных фашистов, Баязитов — убийца. И это — факт! И успокойся. Ты свое дело сделал.

Так он уговаривал себя, отлеживаясь на диване, пока раскаленный пузырь в груди не перестал колготиться и не затих. Так он убеждал себя, качаясь в метро, так определился, подходя к прокуратуре. А на ступеньках к нему метнулась эта дура-баба…

— Петр Максимович, я вас с семи утра дожидаюсь.

— Чего с семи? — пробурчал он. — Рабочий день с девяти.

— Про Ванечку хочу узнать. Адвокат сказал, суд перенесли. Я посоветоваться хотела, может, мне сходить к кому, попросить…

— О чем? — раздраженно осведомился следователь. Отвел женщину в сторонку — чего торчать в проходе, вызывая ненужное любопытство коллег? — Поздно ходить, поздно просить, да и без толку. Теперь все зависит от вашего сына. Раскается на суде, признается в содеянном — возможно, срок не будет максимальным.

— Как же… Но ведь он… — И вдруг побледнела, разом, до землистости, схватила Зорькина за рукав. — Вот он! Смотрите!

— Кто? — высвобождая руку из истеричного захвата, автоматически обернулся Петр Максимович в направлении сумасшедшего взгляда собеседницы.

— Путятя! Главарь! Вон он к вам в прокуратуру заходит. Арестуйте его! Он Ванечке приказал вообще на суде молчать! Пообещал, что освободят его, если ничего не скажет.

— Какой Путятя? Вы в своем уме? — Зорькин наконец сбросил с себя руку полоумной, наблюдая, как по ступенькам пружинистым легким скоком поднимается крепкий молодой мужчина с коротким ежиком, уверенный и спокойный, внешне очень похожий на всех оперативников, вместе взятых. «Своих» следователь Зорькин на раз вычленял в любой толпе. А тут и толпыто не было. Две девчонки из канцелярии, докуривающие сигареты у колонны, да этот — стриженный.

— Мне его вчера Аллочка показала, девушка Ванечкина. Они у Вани в камере встречались.

— Что? — оторопел Зорькин. — Вы что мне тут… В какой камере? Кто разрешил? Что вы несете?! К Баязитову без моего ведома муха не пролетит!

— Обозналась, выходит, — сникла Валентина. — Или Аллочка чего напутала…

— Слушайте больше всяких аллочек, — зло рыкнул следователь. — До свиданья, мне пора.

— Петр Максимович…

— И нечего ко мне ходить! За сына раньше надо было беспокоиться! — Он развернулся и пошел, оставив растерянную женщину в одиночестве. И уже ухватился рукой за тяжелую полированную ручку, как услыхал сзади быстрый топот и тяжелое дыхание.

— Пер Максимыч! — Валентина снова ухватилась за его рукав, не давая открыть дверь. — Я не обозналась! Вон его машина стоит, серая! Я вчера номер запомнила! 423 ЛИС!

— Да отвяжись ты уже! — рассвирепел Зорькин. — Сейчас охрану позову!

Захлопнул перед носом женщины тяжелую дверь, вошел в вестибюль. Отсалютовал знакомому прапорщику картой-пропуском, подошел к лифту и вдруг, развернувшись, снова потопал к вахте. Зачем? Какой черт понес его в обратную сторону?

— Слышь, Виталик, сейчас парень входил, крепкий такой. Стриженный. Наш?

— Не, — качнул головой дежурный. — Не наш. Но пропуск постоянный. Может, мент, может, фээсбэшник.

— Часто заходит?

— Без понятия, Максимыч, — развел руками прапорщик. — Сам знаешь, сколько сюда народу шляется. А что?

— Обратно идти будет, глянь документы. Фамилию мне срисуй. Ну и ведомство тоже. Лады?

— Сделаем, Петр Максимыч, — кивнул Виталик. — Для своих не жалко.

Зорькин тоскливо ворошил принесенные из дому документы, вытащил из отдельной голубой папочки три своих листочка, разложил на столе.

Что с ним такое творится? Твердо ведь решил — наплевать и забыть. И вдруг ляпнул Митрофанову про новые обстоятельства. Кто за язык тянул? Теперь вот ждет звонка от дежурного. Зачем? Что ему до этого неизвестного парня? Как назвала его эта придурочная мамаша? Путятя? Главарь скинов? Тьфу! Какое повышение? На пенсию надо, на пенсию! Все! В башке круговерть, ведет себя как малолетняя институтка, думает одно, говорит другое, делает третье. Куда годится?

— Сейчас уничтожу все к чертовой матери! — неизвестно кому пригрозил Зорькин, встряхивая бумаги. Зло скомкал серые листочки с итогом двухнедельных бессонных ночей, сбросил все в пакет и решительно направился в канцелярию, где стоял хитрый аппарат.

Телефонный звонок догнал его уже за дверью. И снова Петр Максимыч сделал совсем не то, что хотел, — вернулся.

— Максимыч, — возник в трубке дежурный. — Записывай: капитан Трефилов. ФСБ.

* * *

Да, переменилось все за эти годы просто кардинально! Щегольские магазины, кафешки, рестораны… Огни, гирлянды, елка на площади, елочки в витринах и окнах. Красиво.

Валентина крутит головой по сторонам, узнавая и не узнавая места своего недолгого семейного счастья.

Вот тут, в этом огромном сером доме, и жили Корниловы. И она — целых девять месяцев. И Ванечка. В этот скверик между домами она ходила с коляской гулять. Теперь скверик закрыт решеткой. Внутри — красивые светильники на выгнутых шеях, мощеная дорожка меж подстриженных кустов.

Быстро, втянув голову в плечи, Валентина прошмыгивает мимо знакомого подъезда. Сверяется с адресом на бумажке: надо же, оказывается ей в этот же дом, только к Корниловым было под арку и во двор.

Сонный напыщенный консьерж с делано проницательным взглядом, цветы на окнах, чистые, отмытые до блеска белые мраморные ступени. Та бывшая парадная ей не очень помнилась. Вроде чем-то похожа или нет? Столько лет прошло. А может, тут в элитных домах все подъезды такие…

Красного дерева, просто кричащая о несомненных достоинствах хозяев дверь, золоченый, под старину, рычажок звонка.

— Здрасьте! — выскакивает Алка. — Я уже заждалась. — И щекотно шепчет в самое ухо: — Папахен дома, только что из душа. Вроде настроение хорошее. Я сказала, что моей знакомой надо с ним посоветоваться…

Огромный холл, зеркальный, с цветной мозаикой, шкаф-купе вместо вешалки. Три кресла у круглого столика, ковер. Пальма в роскошной кадке. Не прихожая, а вестибюль дворца…

— Аллочка, кто там к нам пожаловал? Бабушка вернулась? Или это твоя протеже?

Обладатель голоса мог вовсе не появляться из глубины квартиры. Он мог вообще больше ничего не говорить. В принципе. Никогда. Потому что Валентина узнала его с первого слова. И еще не веря, не позволяя себе до конца осознать, холодно и тоскливо обмерла. И замерла, не в силах шевельнуть даже пальцем.

— Раздевайтесь, — дергает ее за рукав Алла.

— Здравствуйте, — выходит в холл вежливый хозяин. Алик. Очень загорелый, почти черный, с коротким седым ежиком. Почти не изменился…

— Папа, знакомься. Это — тетя Валя, — радостно тараторит Алла, — мать Ивана, моего друга, того самого, который в тюрьме, ей с тобой поговорить надо.

— Твой сын — убийца? — Мужчина отстраняет щебечущую дочь, останавливается прямо напротив Валентины. — Фашист? Ничего удивительного…

Он смотрит на нее презрительно и брезгливо, будто хочет пронзить взглядом, будто прибивает долгими гвоздями ненависти ее трескающийся от боли затылок прямо через глазницы к стене.

Так же он смотрел, когда ввалился той жуткой ночью в ее каморку на Моисеенко… После его ухода она будто умерла: лежала, не шевелясь и, кажется, не дыша, мечтая лишь об одном — раствориться в этой страшной ночи навечно, навсегда, перестать болеть, чувствовать — быть! Когда проснулся сынишка, обнаружилось, что Валюша физически не может ни есть, ни пить, ни разговаривать. На работе она забивалась в свой угол и не выходила оттуда целыми днями, жестами показывая коллегам, что сильно болит горло. Дома, уложив Ванечку, пристраивалась на краешек кровати рядом и часами напролет сверлила глазами потолок, наблюдая за сменой теней от ночных к рассветным. К исходу второй недели от голода и недосыпа ее начало жутко тошнить. Голова кружилась так, что, добираясь от остановки трамвая до работы, она останавливалась через каждые десять метров, чтоб не грохнуться в обморок прямо посреди улицы. Но пугало даже не это, совсем другое: Валюта вдруг поняла, что сходит с ума.

В голове, больше напоминавшей потерханную флягу с пьяной бражкой, как стояла за печкой у дедуси, бродила, расплываясь и вновь становясь предельно четкой, странная, дикая картина: Алик и Рустам, оказывается, были одним и тем же человеком. Иногда они расходились по разные стороны темечка, чтобы каждый из своего угла побольнее и пообиднее оскорбить Валюшу, а иногда сходились, как два закадычных друга, и, обнявшись, сливались воедино. В результате у этого монстра получалась фигура Алика, высокая и худая, его же белые волосы, а под ними — лицо Рустама со страшной гусеницей вместо левой брови.

«Значит, Ванечка все-таки сын Алика?» — мучила себя вопросом Валюша. Конечно! Лично она в этом никогда не сомневалась. Но как Алику удалось оказаться в Баку и так замаскироваться под Рустама? Зачем? Ответов на эти вопросы не находилось, а сами вопросы не исчезали. И сверлили, и мучили, и долбились в виски, и застревали на языке мерзкой кислотной отрыжкой.

В субботу, поручив сынишку Марье Львовне, Валюша поплелась в магазин за манкой. В глазах кружились черные крупные мухи, их жужжание отдавалось в голове невыносимым беспрестанным гулом. Магазин был рядом — перейти по светофору дорогу, но Валюша все никак не могла отлепиться от фонарного столба, возле которого остановилась, дожидаясь зеленого. Светофор мигал несколько раз, то есть видно было, что мигал, но цвета не различались совершенно. Наконец она сообразила, что надо просто идти вместе с толпой. И пошла. Но то ли двинулась вслед за всеми поздновато, то ли вообще шагнула на красный.

— Женщина! — сквозь туман услыхала она отчаянный крик. — Стойте!

А следом ее подбросило куда-то прямо к серому небу и глухо опустило вниз. Валюша почувствовала, как спиной буравит неожиданно податливую землю, проваливаясь в самую глубину, и земля смыкается над ней черным душным пологом.

— Оклемалась? — услышала она чужой женский голос. — Чего ж довела себя до такого состояния? Или токсикоз замучил?

Валюша открыла глаза и увидела незнакомое лицо в белой медицинской шапочке.

— Где я?

— В больнице, где ж еще, — сообщила медсестра. — Поправишься — в церковь сходи, свечку поставь. Уберег тебя Господь. А вот ребеночка ты потеряла. Ну, ничего. Молодая. Еще родишь.

Какого ребеночка? Ванечку?

— Где он? Что? — Валюша вскочила на постели, будто ее мощным пинком подбросили снизу.

— А ну лежать! — прикрикнула медсестра. — Капельницу мне не разбей! Чего подхватилась?

— Ванечка, сынок, что с ним?

— Так у тебя есть сынок? Большой? Ну тогда и вообще расстраиваться незачем. С таким токсикозом ты бы все равно ребеночка не доносила.

— Какого ребеночка? — Валюша просто ополоумела от непонимания и тревоги. — У меня только Ванечка…

— Здрасьте! — раскланялась медсестра. — Так ты не знала, что беременная? Когда тебя машина сбила, выкидыш случился. Крови много потеряла. Ну уже все сделали. И почистили, и глюкозы влили, чтоб подпитать. Ты ж чистый Бухенвальд! Давно я таких не видала. И документов нет. Кто, что… даже родным не сообщить.

— А когда меня привезли?

— Когда-когда, утром, а сейчас уж одиннадцатый час доходит. Ночь на дворе. Давай говори телефон. Мужу позвоним, небось с ума сходит.

Медсестра ушла звонить Марье Львовне, а Валюша осталась один на один с невероятной, немыслимой новостью.

Она была беременна? Но… Алик?

«У Алика вообще не может быть детей», — возник в сознании холодный и презрительный голос Аллы Юрьевны.

Валюту прошиб ужас, ледяной, липкий, и тут же, не успев стечь от темени к ногам морозным тяжелым током, он вдруг сменился дикой внезапной радостью, почти восторгом. Ноги — коленки и ступни — еще потряхивало от жуткого озноба, а голова и плечи уже нырнули в обжигающий счастливый жар. Осознание пришло как нестерпимо яркая вспышка, как тысяча молний, осветивших все и сразу.

Она поняла!

Конечно! Как она могла ошибиться и принять за своего Алика то злобное и мерзкое чудовище, явившееся к ней ночью? Разве Алик, ее Алик, мог сделать такое? Нет, это Рустам! Это он снова пришел к ней, истерзал, надругался, как тогда… Был уверен, что она его не узнает. А она узнала! Узнала! Бровь, как гусеница… И оскал. Не человечий — звериный. И ребенок что истязал ее все эти дни и который наконец сегодня так неожиданно и страшно из нее вышел, был ребенком Рустама!

Значит, все правильно. Ванечка, их с Аликом сын, жив и здоров, а этот…

— Спасибо, Господи! — Валюша уткнулась заплаканным счастливым лицом в тощую подушку. — Спасибо, что толкнул меня под машину! Спасибо, что убил во мне этого звереныша… Прости меня, Господи.

— Как ты посмела сюда прийти? — От голоса хозяина такой холод, будто распахнулась дверца громадной морозилки. — Воспользовалась наивностью ребенка? Хотя ты всегда умела пользоваться людской доверчивостью.

— Извини, — выдавливает сухим шепотом Валентина. — Я не знала, что это ты… извини…

— Вон отсюда, — еще одна ледяная волна, — и запомни: я сделаю все, чтобы твой сын получил высшую меру.

— Нет! — Валентина отлепляется от стенки и, путаясь в замках, делает попытку открыть дверь. — Нет!..

— А чего это у нас дом нараспашку? — одновременно с открывающейся дверью в пространство холла вплывает еще один голос. Рука в белой перчатке касается плеча застывшей Валентины, призывая ту посторониться и дать войти. — Гости, что ли?

Алла Юрьевна, в распахнутой белой норковой шубке, внимательно смотрит на незнакомку. И тут же ее холеное, ухоженное лицо будто собирается в кулачок, обозначая все спрятанные за косметикой морщины.

— Что тут делает эта прошмандовка? — спрашивает она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Кто ее пустил? Ты? — грозно вопрошает она сына.

— Это ко мне, — лепечет растерянная и испуганная Алка. — А вы что, знакомы? Это же мама Вани…

— Я тебе говорила — проверь! — воздевает белый лайковый палец к потолку Алла Юрьевна. — Интуиция меня не подвела! Один раз не получилось влезть в наш дом, решила другим путем, через своего ублюдка!

Дверь так никто и не потрудился закрыть.

Валентина, ничего не видя и не слыша, опасаясь одного, как бы не грохнуться наземь прямо тут, потому что в голове взрываются черные огненные мины, а ноги влипли в гладкий пол, как в свежий гудрон, на ощупь втыкается в разверстую дверную щель и вываливается на площадку.

— Тварь беспардонная! — слышит она одновременно с громким, как взрыв, хлопком закрывшейся двери.

* * *

Стыров внимательно вчитывался в отчет, Елисеев не менее внимательно следил за реакцией шефа.

— Значит, эта Ватрушева работала в НИИ, — шевелит губами полковник, — потом в школе, потом в лопнувшем ООО. Жила вдвоем с сыном, Иваном Ватрушевым. Значит, после развода Корнилов бывшую семью и фамилии лишил. Грамотно! А в девяносто седьмом, через семь, значит, лет после рождения первенца, эта дамочка вышла замуж и родила дочь Екатерину. Муж, Роман Валеевич Баязитов, погиб в автокатастрофе в 2004 году. Дочь Екатерина учится в 386-й школе, в данный момент находится в Архангельске у тетки, сестры Ватрушевой. Сын, Иван Романович Баязитов, в данный момент под следствием за преступление…

Что?

— Что? — уставился полковник на довольно опустившего глаза заместителя. — Наш скинхед — сын Корнилова?

— Ну не совсем сын, — хмыкнул Елисеев. — Точнее, даже совсем не сын…

— Жалко, — выдохнул Стыров. — Представляешь, какой бы шухер случился, если б… Брошенный в младенчестве сын прокурора города становится хладнокровным скинхедом-убийцей! Санта-Барбары и Марианны с рабыней Изаурой нервно курят в сторонке, подавившись черной завистью. Слушай, а Корнилов в курсе, что Баязитов — тот самый пацан?

— Вы снова не дочитали, — хитро прищурился Елисеев. — Там дальше отчет Трефилова, гляньте.

— Что еще? — Полковник насторожился. — Трефилов-то тут откуда? Это же твой отдел.

— Так сошлось, — туманно сообщил подполковник и снова заговорщически улыбнулся.

— Дочь Корнилова, Алла, выкрав у отца персональный бланк и поставив факсимиле подписи, подделала пропуск и попала к обвиняемому Баязитову? Что за чушь?.. Где дочь Корнилова и где эти скины?.. А? — Стыров отложил бумаги и остро вперился в заместителя: — Шутки шутить изволите?

— Какие шутки, товарищ полковник… Результат оперативно-розыскной деятельности капитана Трефилова.

— Алла Корнилова состоит в длительных сексуальных отношениях с Иваном Баязитовым? Знакома с лидерами скин-сообщества и неоднократно присутствовала на собраниях организации? Ты соображаешь, что это значит?

— Соображать — твоя вахта, начальник, — шутливо цыкнул зубом Елисеев. — Наше дело маленькое — землю носом рыть.

— Землеройки хреновы! — расплылся в улыбке Стыров. — Передай «кротам» и прочим экскаваторам: премия обеспечена. — Нажал кнопку селектора: — Чайку нам, и покрепче!

* * *

Снег растворился за один день. Еще утром был, прикрывая газонную грязь и тротуарный мусор, а к вечеру истаял, как сахар в чае, оставив лишь кое-где напоминание в виде серых крошечных льдинок. А может, это вовсе и не льдинки, а крупная соль, которой посыпают город, чтоб не скользили ноги… вон ее сколько у решетки над Мойкой!

Мойка? Господи, как ее сюда занесло?

Валентина озирается вокруг. Сияющий огнями Невский, новогодние гирлянды на столбах, в витринах, над проезжей частью. Как в насмешку. Красиво? Она не может ответить на этот вопрос. По ней, так лучше бы сейчас было темно и тихо. Какие гирлянды, какой праздник, если Ванечка… И люди… Чему можно так бездумно радоваться? Хохотать, кричать…

— Замолчите, — сквозь слезы шепчет Валентина. — Неужели вы не понимаете?

И все-таки как она тут оказалась? Зачем?

Вылетев из ненавистного дома, она пошла к метро. Чтобы — домой. Там ждал Бимка, единственный, кто остался от недавней, той, жизни. Ни Ванечки, ни Катюшки — никого. С Бимкой пора погулять, скулит наверное, под дверью. То есть она спешила домой. А вместо метро оказалась тут. Зачем?

Вернуться к дому Зингера и сесть на «Грибканале»? Ближе ничего нет.

Валентина поворачивает назад к метро и вдруг обнаруживает, что уже миновала Невский и перед ней — Дворцовая. Нарядная, как школьный зал для детских утренников, и такая же шумная, будто на дворе день-деньской, а не поздний вечер.

Как тогда, сто лет назад.

На оценку «отлично» в экзаменационной ведомости Валюта любовалась минут сорок, не веря, что отныне она — студентка одного из самых уважаемых ленинградских вузов. И потом, когда шла неведомо куда по широкому Московскому проспекту, и когда свернула на Фонтанку и пошла вдоль реки, лаская радостными пальцами раскисшие от солнца чугунные кружева, и даже часа через два, оказавшись незнамо как на Невском, в паре шагов от Главпочтамта, все еще никак не могла поверить в свое невероятное счастье.

В булочной напротив касс аэрофлота купила связку крошечных «Любительских» сушек, нацепила ее наподобие ожерелья на шею и двинулась дальше на Дворцовую, по пути кроша в кулаке лакомство и с удовольствием хрустя им на весь Ленинград.

Навстречу двигались толпы туристов. Иностранцы в диковинных ярких одеждах, все сплошь в дефицитных модных джинсах, дружелюбно улыбались ей и щелкали фотоаппаратами, восторженно причмокивая.

— Рашен Бьюти! Бель! — слышала она незнакомые слова и, не понимая, что они означают, потому что в их школе учили немецкому, с замиранием сердца догадывалась, что это — комплименты.

Она и впрямь была в тот день дивно хороша: синеглазая, с пылающими щеками, толстой русой косой, доходящей чуть ли не подола короткой модной юбки колокольчиком. Высокая грудь под белой батистовой блузкой, длинные сильные ноги и солнечная счастливая улыбка, которую Валюта, как ни пыталась, не могла убрать с цветущего лица.

Сделав крюк по набережной вокруг Медного Всадника, она вернулась на Главпочтамт и заказала переговоры с Карежмой. Телеграмму решила не отбивать: что объяснишь в нескольких строчках? Да и денег было жалко — родители, отправляя ее в Архангельск, конечно, не рассчитывали на железнодорожный билет в Ленинград.

Ох и шуму было в Карежме, когда там узнали, что Валя Ватрушева с первого раза поступила в Ленинградский институт! Про это рассказал папа, когда приехал в конце августа поглядеть, как устроилась дочка в общежитии да снабдить ее зимними вещами.

Папу поселили за шкафчиком в шестиместной комнате старой общаги, где Валюте выделили место, и все три дня, что он провел в Ленинграде, они ходили по магазинам, чтоб приодеть студентку для жизни и учебы в таком серьезном вузе. В Гостином Дворе, отстояв очередь, купили польский джинсовый костюм — брюки и курточку, во Фрунзенском универмаге чудом достали чехословацкие сапожки, на размер больше, чем надо, зато их можно было носить зимой, натянув теплые носки. Таким образом, выходила экономия: сапоги получились всесезонными. После приобретения нарядного джемпера и тетрадок-ручек отец виновато сказал, что денег больше нет, разве что оставить дочке совсем чуть-чуть на пропитание. Валюша лишь радостно кивнула: такого богатства в одежде, да еще сразу, у нее не было никогда! А питание… Сварила картошки, вон она какая дешевая, капусты квашеной в магазине купила, маслицем постным заправила — вот и еда. Потом-то, когда они с Ванечкой бедствовали, для нее и картошка роскошью стала. Одни серые макароны…

Сколько уже? Одиннадцатый? Поздно… А и торопиться некуда. Только к Бимке. Но он подождет. Он умный и терпеливый, Ванечка его так воспитал. Не может она сейчас идти домой! Не может, и все! Тяжко, так тяжко, хоть голоси, как на похоронах…

Дворцовый мост впереди искрится синими и белыми сполохами. Слева в скверике у Адмиралтейства что-то сверкает, как громадная оплывающая свечка. А, наверное, фонтан. Она про него видела по телевизору. Еще мечтала, как они пойдут туда все вместе — с Ванечкой и с Катюшкой. Бимку, конечно, не возьмут, его в метро не пустят. Да и незачем. Когда вокруг стреляют петарды и полно народу, собака вполне может испугаться. Нет, Ванечка не разрешит Катюшке взять Бимку. Ну и ладно, им и втроем будет хорошо. Погуляют, полюбуются на фонтан, интересно, днем тут так же ярко? Скорее всего. День-то сейчас — часа три от силы, а все остальное — сумерки. Значит, всю красоту увидят.

А как Ванечке теперь гулять с собакой? Одна рука. Если держать за поводок, то карабин не отщелкнуть. Приноровится! Да, Бимка такой послушный, что может вообще без поводка. По команде. Или вместе все станут гулять. Вчетвером. Так даже лучше. Свежего воздуха много не бывает. Сама-то она много ли на улице проводит? И Катюшке хорошо, и Ванечке очень полезно. Как-нибудь привыкнут. Главное, чтоб вместе, рядом. Она и дети.

Со спины Дворцового панорама такая, что дух захватывает. Стрелка переливается огнями, как детский торт в день рожденья. В центре между колонн — большая елка, будто салют пульнули, а он взял да и застыл, не погаснув. Вокруг елки, шатром, мигающие гирлянды. Деревья в блескучей паутине, словно светящиеся облачка от того самого непогасшего салюта на них опустились. И Петропавловку, надо же, как подсветили! Башня то фиолетовая, то желтая, то голубая, будто рисует кто на темном холсте разноцветные сказочные замки… Троицкий мост словно парит над водой. Как и не мост будто, а перелетающие через Неву огненные дуги. Ни разу город так не украшали. А сейчас — на тебе! — нарядили, как назло! И ни Ванечка, ни Катюшка этого не видят. Справедливо?

«Куда иду? Зачем? Чего я там забыла?» Валентина злится сама на себя и все же идет вперед, на Стрелку.

У парапета над Невой — плотная цепочка народа, чуть не половина — милиционеры в серых куртках. Головы у всех опущены вниз, к воде, словно там происходит что-то любопытное. Может, додумались и воду подсветить? Работает же тут летом музыкальный фонтан, наверное, опять что-то придумали.

Валентина подходит к парапету, пристраивается между старшим лейтенантом и майором.

Внизу, на мощеном языке у самой воды, в самом деле полным полно огней. И людей. Праздник?

Люди стоят правильным кругом, разорванным лишь у самой кромки, где картонно сгрудился нерастаявший лед. Стоящие очень похожи — короткие куртки, стриженые затылки. Почти у всех в руках — факелы.

Настоящие, на длинных ручках, кроваво-дымные, яркие. У парня слева алый флаг с раскоряченным белым пауком двойной свастики. Справа — тоже на алом полотнище, только вертикальном, с кистями, — вроде как солнце, со странными, будто переломленными и загнутыми направо лучами. Прямо по центру на толстом шесте немолодой мужик держит темно-красный тяжелый кусок ткани, типа гобелена, с золотым, угрожающе острым трезубцем и золотой же волнистой окантовкой по краю. В центре людского круга — два мужчины, крепкие, плечистые, в нарядных длинных черных рубахах, расшитых золотыми и красными лентами. Один, с бородкой, по всему видно — главный, что-то выкрикивает, его слова повторяются слаженным мужским хором. В промежутках между криками второй, который тоже в рубахе, трубит в какой-то длинный рог. Звук, разносящийся над водой, дик и тосклив, как призыв неведомого крупного зверя, потерявшего стаю.

«Кино снимают, — догадывается Валентина, — вот что… А где же камеры? Наверное, прямо под стенкой, потому и не видно».

— Бог есть все! — зычно восклицает главный.

— Бог есть все, — вторит хор.

— Все есть бог! — возвещает бородатый.

— Все есть бог, — соглашается хор.

— То закон, что явно! — надрываясь, хрипит мужчина.

— …явно, — отзываются факелы.

— Слава роду!

— Слава роду!

— Перун — Всебог!

Голоса пугающе глухи, словно угрожают кому-то невидимому, лица в отсверках факелов сосредоточены и серьезны, и все это вместе так тревожно и жутко, что Валентина осознает: не кино.

— Что это? — робко спрашивает она у ближнего милиционера.

— Понятия не имею, — равнодушно отзывается он.

— Слава славянам! Вся власть славянам! Вечная власть! — грозно восклицает бородатый, и хор снова слаженно отзывается теми же словами. — Этот венок, пропущенный сквозь священный огонь…

На главном поверх праздничной рубахи уже надета длинная волчья шкура. Оскаленная морда вместо шапки — на голове, хвост почти метет брусчатку. В руках — еловый венок. Бородатый движется внутри круга, и факельщики, каждый по очереди, благоговейно касаются венка свободными руками. Снова какие-то крики — не разобрать, и вот уже венок летит в Неву, шлепается на лед, косо проезжает по нему и оказывается в воде. Вслед за венком в воду летят факелы, прочерчивая дымные дуги на закопченном небе. И снова крики, из которых Валентина понимает лишь два слова — «род» и «слава». Колышется на ветру свастика, надрывается тоскливый рог, шипя и треща, догорают на льду жуткие факелы.

— Недавно верховный иудейский жрец благословил Россию! — осипшим от криков голосом возвещает волчья шкура. — Слышите, братья? Иудейский жрец! Благословил! Россию! Я, верховный жрец всех славян, благословляю СВЯТУЮ РУСЬ на борьбу за возрождение царства нашего, славянского, и порушение царств инородных! — Главный странно окает, будто пытается говорить под старину, со стороны это выглядит как сценка из плохого спектакля. — Будем! То не забудем! Будьте здравы — вы правы!

— Мы правы! — радостно орет хор.

— Товарищ старший лейтенант, — слышит за спиной Валентина, — а почему вы это не остановите?

Две девчонки, совсем молоденькие, как Ванечка…

— А зачем? — вопрошает коротышка в погонах.

— Как — зачем? Вы что, не видите, они — со свастикой..

— Не вижу, — не оборачиваясь, цедит милиционер. — У них разрешение есть.

— На что, на свастику? Это же фашистский символ!

— По этому вопросу — в мэрию. Они разрешение давали.

— Это же настоящий шабаш, — удивленно восклицает вторая девушка, — а вы стоите и смотрите.

— А что я должен делать? У них — праздник, солнце провожают.

— Язычники, — поясняет второй милиционер, майор, — безобидны, как дети.

— Ничего себе дети, — изумляется первая девушка. — К войне призывают, причем внутри страны!

— Не нравится — не смотрите, — отворачивается майор.

Обстановка внизу снова переменилась. Круг стал плотнее и уже, главный сбросил волчью шкуру, воздел руки к темному небу.

— Вам снятся красные сны, — вдруг зычно произносит он. Простирает руки к окружению: — Нам всем снятся красные сны! Нам, белым людям, хозяевам этой земли, давно снятся красные сны!

«Похоже на проповедь, — соображает Валентина. — Как в церкви после окончания службы…»

— Наш Всебог, Перун-громовик, благословляет, на священную битву по очищению святой Руси. Огнем и мечом пытались выжечь нашу истинную веру, реки славянской кровушки пролили, чтобы посадить на белой Руси чужого еврейского бога! Инородцы заполонили наши земли Чуждая речь, чуждые лица вокруг. Доколе будем терпеть, братья?

— Слышите? — дергает одна из девчонок за рукав майора.

— Правильно говорит, — недовольно пожимает плечами тот. — Пусть домой едут, в Чечню.

— Да вы что? — возмущается вторая. — Это же противоречит Конституции!

— Правда? — хмыкает милиционер. — Не знаю, не читал.

Девчонки принимаются тараторить громко и возмущенно, прямо в ухо, и Валентина совсем перестает слышать того, внизу. Видит, что он активно открывает рот, вслед его словам идет одобрительный мощный гул, но саму речь разобрать не может.

Наконец раздосадованные девчонки уходят, милиционеры облегченно вздыхают, и снова во влажных тяжелых сумерках прорезается голос:

— Наш брат, мученик веры, вышел один на один против банды инородцев-поработителей и принял священную битву. За сестер, за матерей. За святую нашу Русь. В сражении с иноверцами он потерял правую руку, но продолжал биться дальше! Он победил, но героя заточили в тюрьму, потому что в стране правит еврейский бог. Вместо славы и почестей его кормят баландой. Скоро суд над героем. Это будет неправедное судилище, это будет глумление над нашей верой, над святой Русью. Поддержим нашего брата Ивана! Покажем всему миру, что мы — сила. Славянское братство встает с колен, превращаясь в грозное воинство.

В голове Валентины отчаянно бухает и шумит, колко дрожат кончики пальцев, дергаются, не повинуясь, губы.

«Это же он про Ванечку! — понимает она. — Ванечка потерял руку, и его будут судить. Значит, все эти люди за него? Значит, и они знают, что он не виноват?»

Оттолкнувшись от шершавого камня, женщина бросается к спуску. Она должна быть с ними, там, внизу!

Валентина торопится, проскакивая мокрые ступеньки, поскальзывается, падает, больно ударившись коленом об острое гранитное ребро, вскакивает.

Проповедь уже закончилась. Факельщики, разорвав круг, разбились на отдельные группки. То один, то другой подходят к бородачу, говорят, верно, что-то важное и приятное. Бородатый покровительственно хлопает их по плечам, обнимает. И Валентина вдруг робеет: как она подойдет? что скажет?

«Давай, давай! — говорит она себе. — Раз он так хорошо высказался про Ванечку, значит, может помочь! Не зря же их так охраняет милиция! Наверное, это какие-то важные люди. Может быть, начальство. А их странные одежды и все это действо… Милиционер сказал, мэрия разрешила, значит, так надо! И они — за Ванечку!»

Вот почему ее так тянуло сюда!

Прижавшись спиной к холодным камням стены, женщина ждет, пока иссякнет поток желающих приложиться к телу вождя. Люди постепенно расходятся. Бородач облачается поверх рубахи в длиннополое пальто, натягивает вязаную шапку, кивает покорно дожидающейся свите и направляется к лестнице. Уходит?

— Стойте, — просит Валентина и бросается следом.

Если б он не остановился наверху лестницы, возле милиционеров, она б его не догнала, потому что парни, шедшие за ним, все время старательно и умело оттесняли ее обратно вниз…

— Спасибо, братья, — пожал бородач руки улыбающимся стражам порядка. — С праздником!

— Извините, — легонько дергает его за рукав Валентина, — извините…

Он слегка поворачивает голову через плечо.

— Отходите, женщина, не мешайте, — грубо цепляет ее за плечо давешний коротышка лейтенант.

— Не трогайте меня! — неожиданно громко кричит Валентина, выворачиваясь из цепкого захвата.

— Что такое? — вальяжно поворачивается бородатый.

— Извините! — она ухватывает его за рукав. — Я — мать!

— А я — отец! — хмыкает кто-то сзади.

— Я мать Вани Баязитова, — торопится Валентина. — Который в тюрьме, у которого руку…

Бородатый недоуменно смотрит на нее как на полоумную и, брезгливо отцепив пальцы женщины от собственного рукава, шагает в сторону.

— Постойте, — она пытается преградить ему дорогу, — вы же сами говорили, один против банды…

— Парни, чего стоим? — надменно спрашивает у милиционеров спутник бородатого, тот, кто раньше дудел в рог. — Чего ждем?

Два лейтенанта подхватывают Валентину под руки и, одним движением приподняв над землей, отбрасывают к парапету.

— Постойте! — уже плохо соображая, что делает, кричит Валентина. — Ванечка не виноват! Он сестру защищал и Бимку!

Впрочем, бородатый со свитой ее уже не слышит.

— А вы что, правда мать этого убийцы? — выросла перед ней дама с огромным доберманом на поводке.

— Какого убийцы? — понимая и тоскуя от этого понимания, переспрашивает Валентина.

— Который девочку убил!

Доберман сонно взглянув на Валентину, широко зевает, обнажив громадные белые клыки.

— Ваня не виноват! — шепчет она, не в силах отвести глаз от страшной пасти.

— Конечно, не виноват, — зло ухмыляется дама. — Яблоко от яблони… Мать в шабашах участвует, сын убивает. Я бы вас вместе судила!

— Да расстреливать таких надо! — влезает мужчина в кожаной кепке, и Валентина вдруг видит, что вокруг них образовалась довольно внушительная кучка народа.

— Сегодня они кавказцев бьют, завтра на своих пойдут!

— Да они и сегодня кого-нибудь замочат! Видали, все стриженные и в ботинках для драки. Их тут накрутили, сейчас попадись кто под руку!

— А и попадаться не надо, сами найдут.

— Вы что, народ, это же не скинхеды, это — язычники, они только языком болтать могут! — выкрикивает щуплый паренек.

— Одна малина! Слыхали, что ихний жрец говорил? Кровью, говорит, надо смывать заразу с нашей земли!

— Да это он образно.

— Ничего не образно, они с фашистами давно в одну дуду дуют. У них теперь обряд посвящения такой — через кровь. Пока инородца не замочишь, в секту к язычникам не принимают. Инициация называется.

— А власти куда смотрят?

— Вы что не видели, как их милиция сегодня охраняла? И ни одного рядового, сплошь офицеры!

— Да власти просто выгодно, вот и потворствует.

— Чего выгодно, чтоб убийства были? Вы уж совсем!

— Конечно! Живем все хреновей и хреновей, кто-то же в этом виноват? Вот власти нам и подставляют виноватого, чтоб пар выпускали.

— Точно! Сволочи! Фашисты!

— Бог к терпимости призвал, — тонко и возвышенно провозглашает какой-то тщедушный дедок. — Учил, что все люди — братья, а тут нашу истинную веру попирают…

— Это что за митинг? — возникают за спинами спорящей толпы два огромных плечистых парня. — Кого это вы тут фашистами называете? Нас? А ну, смотри мне в глаза! — разворачивает один из них особо разгоряченного спором мужчину в кожаной кепке. — Я — фашист?

Мужчина вжимает голову в плечи и выскальзывает из толпы, за ним, поддергивая собаку, ушмыгивает дама с доберманом. Народ стремительно рассасывается, будто тает.

— Это ты тут про Бога и веру разорялся? — Один из парней хватает за куртку пытающегося улизнуть дедульку. — Говоришь, твой бог терпимости учил? Крест носишь?

— Ношу, — испуганно кивает дедок, инстинктивно прикрывая шею.

— А ну-ка!

Парень запускает руку под шарф старичка, с силой дергает, показывая не успевшим уйти и теперь уже застывшим от страха людям цепочку с болтающимся на весу крестиком.

— Крест жидовский, с трупом бога, — громко и торжественно начинает он, закручивая цепочку на толстый палец, —

сломан мною пополам.

Коловратного дорогой

Я иду к Ирий-Вратам!

Да, Христосову породу

Сжег во прах Ярилы луч.

То мне Сварог дал Свободу!

Я — словен! И я могуч!

При последних словах этого жуткого и мрачного, как кажется Валентине, стихотворения парень разматывает цепочку обратно. Бросает крест себе под ноги на блестящую гранитную плитку набережной и весело припечатывает каблуком. Для пущей уверенности лихо подпрыгивает и опускает тяжелый ботинок на крестик еще раз.

— А ну, кыш отсюда, морды еврейские! — грозно шикает второй здоровяк. — Все по домам! И чтоб носа не высовывали, пока не разрешим!

Замершая в оцепенении публика, с готовностью повинуясь приказу, тут же порскает в стороны.

— А ты, тетка, чего застыла? — обращается к Валентине декламатор. — Брысь!

Когда Валентина добежала до Дворцового моста и оглянулась на Стрелку, оказалось, что на просторном, радостно освещенном новогодней радугой полукруге нет ни души. Даже теней только что гомонившего народа не осталось. Пустынно, диковато, особенно от разноцветных огней, скачущих сквозь серую морось.

Получается, что помочь им с Ванечкой некому. Родной отец от него отказался, бывший муж помочь не захотел, и даже эти, братья, или кто они там, тоже отреклись. Одна надежда на суд. Но Алик сказал, что Ванечка получит высшую меру. Если это не расстрел, значит, пожизненная тюрьма?

Что же делать? Что? — как больная лошадь, мотает головой Валентина. Как заставить суд поверить, что Ванечка не виноват?

— Прости, сыночка, — всхлипывает она. — Все из-за меня, непутевой. Свою жизнь не сумела устроить и твою переломала. Что ж нам делать, Ванечка? Одни мы на всем белом свете, ни помощников, ни заступников… Господи, хоть Ты помоги нам!

И словно отвечая на ее мольбу, совсем рядом что-то глухо грохнуло, и небо взорвалось тремя сверкающими белыми вспышками. Серебряные звезды, искрясь и мерцая, взмыли в густую фиолетовую вышину и растворились в недосягаемой для глаза темной прорве. Прозвучал новый залп, небо расцвело холодным розовым сиянием, и вслед отголоскам канонады, перекрывая ее, по Неве прокатилось восторженное и многоголосое «ура».

Салютовали где-то совсем рядом, за университетом, скорее всего, с набережной напротив Манежа Кадетского корпуса.

Синие, зеленые, золотые и снова серебряные и розовые звезды, сменяя друг друга, колотились о небесный свод и с уютным шелестом опадали прямо в чернильную стынь равнодушной реки.

Город уже вовсю праздновал наступление Нового года.

— Чего скучаешь, бабуля? — От близких перил моста отлепились две широкие фигуры с банками пива в руках. Коротко стриженные, уверенные, они точь-в-точь походили на недавних молодчиков с факелами, оккупировавших туманную Стрелку. Один из них протянул Валентине недопитую банку: — Хлебни пивка. Смотри, какой крутой на нашей улице праздник!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Мы эту Ватрушеву-Баязитову чуток поводили на всякий случай, — продолжил подполковник Елисеев утренний доклад.

— Еще что-то? — отставил свой традиционный стакан с чаем Стыров. — Ну, не тяни кота за хвост. Излагай.

— Да в общем, ничего интересного. Общалась она только с докторшей-еврейкой, которая ее сынка в реанимации вытягивала. Потом потащилась в прокуратуру, зачем — непонятно. Вроде к следователю хотела попасть, потолклась на вахте и вышла. И тут прямо на ступеньках встретилась с дочерью нашего прокурора, Аллочкой.

— Случайно?

— Абсолютно.

— Но они знакомы?

— Выходит, так.

— Ух, как интересно все закручивается. — Стыров шумно сглотнул слюну. — То есть Корнилов соврал, что он ничего не знает про бывшую супругу?

— Уверен. Вечером следующего дня Баязитова навещала семейство Корниловых.

— Так-так… Почти горячо! Ну! Что дальше?

— Провела там от силы пять минут, вылетела зареванная, чуть в обморок у парадной не хлопнулась. По всему видно, рады ей там не были.

— То есть встреча бывших любовников не задалась… Турнул ее наш законник. О чем говорили, известно?

— Откуда? У Корнилова вся квартира на защите. Ни слова не услышать. Бережется, гад. А секс-бомба наша, оклемавшись чуток, потащилась… — Елисеев снова завис в длинной паузе, причмокивая остывающим чаем.

— Издеваешься? — Стыров шустро потянулся через стол и вырвал стакан из рук заместителя.

— Так, да? — огорчился Елисеев. — Слепую зверушку всякий обидеть может… Крот роет-роет, а у него последнюю каплю влаги…

— Подполковник!

— Короче, потопала наша мать прямиком на стрелку Васильевского острова, где в этот самый момент наши друзья-язычники под водительством верховного жреца Радосвета Босяка отмечали свой праздник — славление зрелости Всебога Перуна-Зименя, то бишь зимний солнцеворот.

— Разрешение было?

— А то! Они же у нас законопослушные.

— Ты хочешь сказать, Баязитова знала, куда шла?

— А как иначе? Пилила-то пешком через весь город, останавливалась, отдыхала, по сторонам глазела и явилась точно в срок. Более того, с самим Босяком поговорить пыталась.

— Да ты что? И как Босяк?

— Никак, решил, что сумасшедшая фанатка. Видок-то у нее еще тот…

— Все интереснее и интереснее. Ты смотри, какой натюрморт у нас получается: Корнилов в свое время бросил жену с малюткой, жена перебивалась с хлеба на воду, взращивая несчастное дитя. Малютка вырос и в знак социального протеста пошел в скины. Да не просто пошел, а стал лидером преступного сообщества и серийным убийцей!

— Почему серийным? — недоуменно вскинулся Елисеев.

— Потому. Это прихватили его на последнем преступлении. А сколько еще их в Питере было нераскрытых?

— Думаешь, возьмет на себя?

— Вопрос техники. Не мешай стремительному полету моей мысли. Значит, протестный националист. Виноват в такой судьбе Корнилов? Любой скажет — да. Более того, дочь прокурора города, вполне благополучная девочка, Дюймовочка, можно сказать, Белоснежка, связывается с кем? Правильно, со скинами. Случайно? Нет! Перст судьбы! Провидение наказывает подлость Корнилова тем, что бросает его родную дочь в объятия брошенного им когда-то сына. Классический инцест. И если в том, что Баязитов стал убийцей, наш прокурор виноват косвенно, то в националистических убеждениях своей дочери-подростка — уже непосредственно. А может, вообще все гораздо проще? Может, Корнилов и не прекращал общаться со своей бывшей женой? Смотри, в отсутствие законной супруги она спокойно приходит к нему в дом. Так ведь и раньше могла захаживать? Значит, что мы имеем? А то, что прокурор нашего любимого города, второй столицы России, колыбели нашего президента, со всех сторон грязная, аморальная личность. Понравится такая информация Генеральному? А?

— Просто картина маслом! — восхищенно крутнул головой Елисеев. — Веласкес! А представляете, если б Баязитов вдруг оказался еще и родным сыном Корнилова?

— Ну это ты размечтался, — вздохнул Стыров. — Да, недооценили мы в свое время предложение Босяка.

Помнишь его лицеизмерительные приборы? А, ты ж тогда у нас еще не служил… Короче, в середине девяностых наш язычник, молодой еще, горячий, командовал в Павловске кооперативом «Берег». Фуфло фирмочка, понятно, но Босяк, ни много ни мало, вознамерился построить Центр ведорунической медицины. Причем исключительно для славян! А чтобы инородцы не могли воспользоваться его супер услугами, такие же чокнутые, как он, разрабатывали специальные медицинские лицеизмерительные приборы. Чуешь? Дело Гитлера уже тогда жило и побеждало! Приставил лицеизмеритель к морде лица, и все ясно: славянин — не славянин! Инородческих детей этот лицеизмеритель определял на раз!

— И что? Создали?

— Нет. Не дали языческим гениям проявить славянский патриотизм. Хотя сначала Босяка даже администрация района поддерживала, но потом такой хай поднялся! Демократы же страной правили. Вот если б сейчас Босяк этим занялся, мы бы, конечно, самородку пропасть не дали, да скис мужичок. Ушел к Перуну-громовику. В космические глубины.

— Шеф, вы серьезно?

— Более чем. Мы бы с тобой сейчас с помощью этого лицеизмерителя, сертифицированного, как положено, в Минздраве, в пять секунд доказали бы, что Баязитов — сын Корнилова. Кровосмешение — штука убийственная, тут, пожалуй, прокурора и трогать бы не пришлось, сам в петлю бы полез… Хотя и того, что уже есть, нашему красавцу за глаза хватит.

После ухода зама Стыров еще раз внимательно проглядел отчетные листки. Вроде все предельно ясно. И все ж…Что-то не давало покоя главе специального сверхсекретного ведомства. Какая-то важная мысль бродила кругами в голове, просясь наружу и не находя выхода.

«Ну же, — подталкивал полковник свой мыслительный аппарат. — Ну!»

И вдруг… Он даже вспотел от ошеломительной глупости прорвавшегося осознания. Но именно эта запредельная глупость и заставила его в который раз переворошить досье на Корнилова и копию уголовного дела по обвинению Баязитова.

«Чем черт не шутит?» — потер замокревшие руки полковник. И набрал номер одного из родственных подразделений.

* * *

Третий день, с того самого вечера, когда в холле разыгралась преотвратнейшая сцена и вдруг выяснилось, что отец с бабкой очень даже хорошо знают мать Вани, несчастная Алка маялась под домашним арестом. Как ни пыталась выяснить, откуда знакомы взрослые, — ничего не вышло. С ней просто никто не разговаривал. Нет, сначала, конечно, ей сказали все, даже больше. Правда, новым во всех обличительных речах отца и бабки было лишь то, что она, Алка, готовая проститутка. Остальное — набившая оскомину туфта про неблагодарного ребенка, про вложенные в нее силы и нервы, про избалованность и глупость.

— Да заткнитесь вы, — выплюнула раздражение девушка, поворачиваясь к родственникам спиной. — Достали! Все, ухожу. Не буду вас больше позорить, и деньги ваши мне не нужны.

Отправилась в свою комнату, покидала в рюкзачок кое-что из вещичек, а когда вышла в холл и оделась-обулась, выяснилось, что дверь закрыта на электронный замок. Пользовались им редко, только когда все семейство покидало город одновременно и надолго, отпирался и запирался он с помощью пластиковой карты с навороченным чипом, какой у Алки отродясь не бывало. Не доверяли.

— Откройте! — взвыла девчонка. — Я все равно сбегу!

Никто не ответил. Вообще. Алка кинулась в комнату к бабке, та увлеченно смотрела телевизор. К отцу — этот, не поднимая головы, чиркал карандашом какие-то разложенные по столу бумаги, типа, работал.

Девушка вернулась в холл и принялась методично колотить каблуком ботинка в полотно входной двери. Потом в стены. Потом грохнула об пол страшно дорогой, как всегда шикала бабка, старинный торшер на длинной бронзовой ноге. Никто не отозвался, будто уши заложило.

— Ладно, — многообещающе пригрозила работающему отцу девочка, — я сейчас ментов вызову, скажу, что меня тут насилуют. Если не откроешь, они дверь выломают!

Отец и на это ничего не сказал, даже головы не поднял. И уже через минуту Алка поняла, почему. Трубки всех трех телефонных аппаратов, наличествующих в разных комнатах квартиры, исчезли. То есть базы от них стояли на своих местах, а трубок не было!

— Ладно! — снова прорычала Алка и сунулась в карман куртки за мобильником.

Вместо телефона в кармашке лежала… мыльница. Маленькая. Плоская. Походная, как говорила бабка потому что именно ее она таскала с собой в клуб. Карман оттопыривался ровно так же, как если бы там лежал мобильник, но…

Не раздеваясь и не разуваясь, Алка протопала к себе, плюхнулась на кровать.

— Все равно я вас обхитрю, — прошипела она в стену, за которой находились родственники. — На работу-то папахен пойдет, вот и выскочу вместе с ним. Даже раздеваться не буду. И мобильник новый куплю. Денег на карточке полно!

Отец, будто подслушав ее злой шепот, спокойно, без стука ввалился в комнату, растопырился о косяки.

— До тех пор пока не приедет мать, из дому — ни шагу. Полная изоляция. Никаких телефонных разговоров, никакого Интернета. Можешь не пробовать, уже отключен. За дверью на площадке будет все время находиться охранник. Это я на всякий случай сообщаю, чтоб соблазна не было. Мать вернется уже с билетами в Швейцарию, сегодня подписала контракт на твое обучение и проживание в закрытом частном пансионе. Все. Вопросы есть?

— Пошел ты! — отвернулась к шкафу Алка. — Ненавижу!

В первый день заточения, задрав ноги в ботинках на спинку антикварного дивана, от чего у бабки должен был случиться инфаркт, девчонка поедала мандарины, сбрасывая кожуру прямо на пол, и смотрела видик. Алла Юрьевна не проронила ни слова.

На второй день Алка извлекла из запасников кладовки набор полузасохшей гуаши, оставшихся от недолгого пребывания в художественной школе, и, вооружившись разномастными кистями, расписала стенку в собственной комнате. Фреска получилась хоть куда: меж оранжевых елок цвели красные ромашки, синее солнце пуляло лучи в фиолетовую землю. А посреди всего этого великолепия распластался корявый паук черной свастики, на концах которого, как на виселицах, болтались три вполне узнаваемые фигуры: одна мужская и две женские. Увы, и этого Алкиного шедевра никто не оценил. По простой причине: не увидели. В ее комнату по-прежнему ни отец, ни бабка не заходили. Девушка вознамерилась было повторить шедевр на свободной стене в холле, да краски закончились, а других не нашлось.

Прихватив пару коробок конфет и бутылку пепси, Алка вытащила с книжной полки Конан-Дойла. Подумала и прихватила Ильфа — Петрова. Любимое чтиво. По правде говоря, кроме детективов и слюнявых женских романов, она вообще ничего не читала, то есть «Двенадцать стульев» были исключением, тогда как Шерлок Холмс — правилом.

Вволю поржав над жителями Вороньей слободки и мадам Грицацуевой, Алка открыла дверь бабкиной светелки и, встав в дверях, пафосно произнесла: «Корниловы, вас всех я ненавижу! Вы люди глупые, и мерзкие притом! Уж скоро выйду замуж я за Ваню и внука Баязитова рожу!»

Алла Юрьевна с интересом посмотрела на нее и — промолчала.

Распутав вместе с Шерлоком Холмсом несколько страшных преступлений, отметив, что пришел отец и они с бабкой о чем-то шепчутся на кухне, Алка отыскала нужный диск и злорадно врубила на всю громкость «Рамштайн». Отец спокойно вышел и по очереди закрыл обе двери — в коридор и на кухню…

Ночью, таращась в окно, из которого — когда успели? — была изъята ручка, Алка вдруг вспомнила, что завтра — пятница, а значит, должна явиться из Швейцарии родительница. И все? То есть она ни на суд не попадет, ни с ребятами не повидается? И что про нее подумают? Струсила? Предала? Ну уж нет! Времени у нее всего ничего — завтра до обеда. Значит, надо придумать, как вырваться!

К пяти утра план побега из домашней темницы был полностью готов, и девушка несколько раз похвалила себя за то, что в отличие от большинства подруг читает не только дамские романы, но и серьезные классические книжки типа Ильфа — Петрова и Конан-Дойла. Именно в них и отыскался самый простой и самый действенный план. Осталось дождаться утра. Можно, конечно, и ночью, так даже лучше, но выходить сейчас на улицу, где снег с дождем и штормовое предупреждение… Дура она, что ли?

Утром сквозь нервную дрему Алка слышала, как собирался на работу отец. Встала, оделась. Дождалась, когда бабка ушлепает в ванную принимать холодный омолаживающий душ. Стянула с отцовского стола несколько газет, тщательно скомкала их по одной странице, так — она сто раз видала — разводили огонь в камине на даче, чтоб быстрее разгорелся. Сложила газетное кострище за плотными гобеленовыми портьерами на широченном подоконнике в гостиной, нашла на кухне баллончик бензина Zippo, которым отец заправлял зажигалку, не жалея, побрызгала газеты и сами портьеры с изнаночной стороны. Дождалась, пока из ванной понесутся знакомые восторженные охи, значит, бабка уже разделась и влезла под воду, обулась аккуратно пристроила собранный рюкзачок и куртку с шарфом в уголке коридора, подожгла костер.

Пламя занялось сразу, да так ярко! Сначала затрещали, скукоживаясь, газеты, потом от окна повалил дым, и буквально следом острый, как оранжевая бритва, язычок огня вспорол изнутри тяжелую ткань.

— Пожар! — изо всех сил закричала девчонка, в мгновение ока оказавшись у двери ванной. — Пожар! Помогите!

Шум воды сделался тише.

— Пожар, ой-ей-ей, горим! Бабушка, миленькая, я боюсь! — продолжала надрываться Алка.

Скорее всего, не истошные вопли о пожаре, а непривычное родственное «бабушка», да еще «миленькая», и уж совсем детское «боюсь» заставили Аллу Юрьевну выглянуть из двери.

— Господи, — обомлела она, — горим! — И как была, нагишом, тряся обвисшим некрасивым животом, бросилась к дверям. Заколотилась в них дородным мокрым боком. — Это Алла Юрьевна, откройте нас скорее, у нас пожар!

— Бабушка, оденься, — сделала большие глаза внучка.

— Господи! — опомнилась женщина и, зажав руками болтающиеся тяжелые груди, понеслась обратно в ванную.

Она еще затягивала на талии тяжелый махровый пояс, а в дверь, раскрытую нараспашку, уже вваливался перепуганный охранник.

— Звоните 01! — подтолкнул он Аллу Юрьеву обратно в глубь квартиры. — Быстрее. Где у вас ванная? Вода где?

То, что единственная внучка исчезла, как дым от полусгоревших портьер, выяснилось не сразу. Из-за гари и вони, беготни охранников и соседей, общей суматохи и суеты про Аллочку как-то позабыли, а когда вспомнили, догонять уже было поздно.

* * *

Ваню трясет. Будто сильно замерз и никак не может согреться. Он подходит к батарее, отдергивает руку от ее раскаленного бока — огонь! Ложится на кровать, кутается в одеяло, но проклятая дрожь треплет его, как голодная дворняжка вонючую тряпку.

— Ты чего, парень, — наконец не выдерживает встревоженный охранник, — не заболел ли? Ну-ка, померь температуру! — И сует Ване под мышку градусник. Ждет, не сводя глаз с часов, с изумлением пялится на шкалу термометра. — Ничего не понимаю! У тебя тридцать шесть не дотягивает. Мандражируешь, что ли? Из-за суда? Врача, может, к тебе вызвать? Пусть успокоительное вколет, а то испортишь нам всю малину…

Из-за суда? Суд. Ну да. Сегодня. Как он забыл? И Ваня дрожит еще сильнее. Даже зубами клацает. Ничего он на самом деле не забыл, просто вспоминать не хочет. Значит, сегодня суд. А почему тогда он один? Никто не приходит, ни следователь, ни адвокат. Или так положено? Он в кино видал: наденут наручники, посадят в железный фургон с решетками и повезут в суд. А там вообще закроют в клетку. Как обезьяну в зоопарке. И все будут на него смотреть и тыкать пальцем: вот он, Иван Баязитов, убийца! Мать, конечно, обревется. Она ведь думает, что его домой отпустят, а если нет?

Что делать? Молчать, как просил Путятя, или сказать все честно? Так честно он следователю сто раз все объяснял. А толку? Может, Путятя прав и у него просто память отшибло? И тогда выходит, что эту девочку он убил? И отцу ее башку проломил? Так все ребята говорят.

— Нет, — Ваня ожесточенно мотает головой. — Я позже пришел!

Даже если б и не позже… Девочка такая, как Катюшка, они в садик вместе ходили, он бы ее и пальцем не тронул, наоборот, защитил бы. Всегда всех Катюшкиных подружек от мальчишек защищал. Мужик тот, чурка, другое дело. За Бимку надо было отомстить. Но не до смерти же!

Ване кажется, что он сходит с ума. С одной стороны, слова Путяти, уверенные, веские, а с другой — своя личная память. Чему верить?

А когда Катюшка узнает, что брат — убийца? И мать… И родственники в Карежме. Бабушка. А ребята в институте? Вот он бы сам, если про кого такое узнал?

Чурки — они, конечно, сволочи. И бить их надо. А еще лучше, запихнуть всех в один большой космический корабль и отправить на Марс. И тогда не надо драться, не надо никого ненавидеть. Он ведь сам до этой драки уже и позабыл, как ненавидит того, лысого. Правильно бабушка говорила: время любое горе лечит. И еще учила, что мстить нельзя.

А он хотел отомстить? Сначала да, хотел. Аж скулы оскоминой сводило, как хотел, а потом забылось. Вспомнил только, когда в организации на занятиях упражнение дали: сначала заставили рассказать о причинах своей личной неприязни к кавказцам, и он рассказал про Бимку. А про что еще? Не про отчима же, того и на свете-то давно нет, а других стычек у него с чурками не случалось. Ванин рассказ Костылю очень понравился, и он велел вспоминать о несчастной собаке каждый раз, как на улице встречался кавказец. Чтоб вызвать ненависть, чтоб она не заглохла и не прошла. И Ваня честно тренировался, специально вспоминал, даже когда не хотелось злиться.

Например, в булочной у них работает дядя Мамед, дагестанец, так он Катюшку всегда маковым бубликом угощает — бесплатно, да и других маленьких детей тоже. А Ване каждый раз дает свердловскую слойку для матери. Булочки привозят утром, к вечеру их все разбирают, а мать сильно любит свердловскую слойку с молоком, и дядя Мамед про это знает, потому откладывает. И вообще, он всегда такой добрый, улыбчивый, маленький, как гномик, толстенький, высокий крахмальный колпак на лысине, как у поваренка из сказки. Как на такого злиться? Но Ваня честно тренировался. Подойдет к булочной и давай про лысого урода вспоминать. Накрутит себя, аж искры из глаз от злости. А как зайдет в магазин, увидит дядю Мамеда, вся злоба проходит.

Ваня даже Костылю на это жаловался, и тот, умный, посоветовал: «Ты вообще в эту булочную не ходи! Покупай у наших, славян. От чурки всего ждать можно, подсыплет в булку яду, и кирдык мамаше».

Получается, из мерзких чурок он и знает всего двоих — лысого и отчима. В организации, конечно, говорили, что они все такие. И что жить всем русским будет хорошо только тогда, когда чурки исчезнут.

Ну ладно, вот завтра упадет какая-нибудь специальная бомба, черножопые перемрут. И всем станет хорошо. Всем? А ему? Он-то в это время в тюрьме париться будет!

— Не хочу в тюрьму, — шепчет Ваня. — Я не убивал! Я даже не дрался! Никогда!

Никогда? Ну, в детстве с мальчишками. Еще на соревнованиях. А так, чтоб по-настоящему, из ненависти или по другой серьезной причине, ни разу. Хотел? Конечно, хотел. Особенно когда про акции слышал, но это — чтоб от других не отставать, чтоб маменькиным сынком не считали!

В организации, конечно, хорошо. Друзья-товарищи и все такое, мужская дружба, один за всех и все за одного. Тогда почему все свалили на него? Выходит, не все ЗА одного, а все НА одного? Они с ним поступают как с полудурком! Не как с ровней, а как… С чуркой! Он же ясно видел, что Рим саданул этого черножопого трубой по башке. И как Рим, Костыль и другие отбегали от девчонки. А она лежала на асфальте, такая маленькая, ножка подогнута. Он ее еще принял за Катюшку и жутко перепугался.

Значит, никакая память ему не отказала? И Путятя врал? Зачем?

Конечно, если всю организацию посадят, а он, Ваня, останется один невиноватым, это тоже нехорошо. Неправильно. Потому что раз вместе, значит, навсегда. Но если их всех выпустят, а он за всех пойдет в тюрьму, это как?

Мать с Катюшкой останутся совсем одни. Мать просила, чтоб он говорил правду. А в чем она, правда? В том, что он помнит? Или в словах Путяти?

У Вани начинает болеть голова, как будто ее перехватили раскаленными обручами и теперь все затягивают и затягивают на них гайки. Вот и тело занялось огненными полосами. Вжик! Вжик! Когда обжигающие розги начинают хлестать по руке, той, которой давно нет, Ваня, скрипя зубами и подвывая, зарывается под подушку, в темноту, в тишину. Но и там не спрятаться — бьет по черепу тяжелый неустанный молот: тюрьма! тюрьма! тюрьма!

— Что тут у нас за новости? — вплывает в камеру незнакомый доктор с серебряным чемоданчиком. — Симулируем? От суда прячемся?

Ваня не понимает: разве под подушкой можно спрятаться от суда?

Доктор заставляет открыть рот, бьет по коленям крохотным молоточком, меряет давление, светит в глаза фонариком.

— Так, да? — Он с нехорошей усмешкой смотрит на Ваню. — Ребенка убить мы спокойно можем, а отвечать нам слабо. У нас нервная горячка. Не пройдет такой номер, дружок. Сейчас я тебя успокою. А то еще в суде нам сюрприз устроишь. С дружками небось сговорился, ублюдок малахольный!

Он достает шприц, набирает лекарство и с размаху всаживает Ване в ягодицу. Даже ваточкой со спиртом не протерев.

Ноге становится горячо и больно. Еще больнее, чем голове и руке. Ваня трется уколотым местом об открытое ребро панцирного матраца, надеясь загасить огонь, наконец чувствует: получилось, нестерпимое жжение остывает и рассасывается. И сразу перестают болеть и голова, и рука, и тело.

Он устал, он тихо закрывает глаза:

— Пока за мной не приехали, посплю…

Тепло, сонно и хорошо. И уже не кажется страшным предстоящий суд, не пугает тюрьма, хочется только одного: чтоб не трогали. Ни сейчас. Ни потом. Никогда.

Сквозь дрему он видит, как в камере появляются двое. Он даже их узнает: охранник и адвокат.

— Повезло тебе, Баязитов, — щурится адвокат. — Суд перенесли. Правда заболел или придуриваешься? Не хочешь говорить — не надо. Молодец. Пару лишних деньков на воле поживешь.

— На воле? — изумляется охранник. — Да тут хуже, чем в тюрьме. Там он бы хоть среди людей был, может, и не мучился так.

— Пожалуйста, без комментариев, — вздергивает подбородок адвокат.

Охранник отвечает коротко и ясно: пошел на!

Ване это нравится, потому что не нравится адвокат. Он улыбается. Он совершенно спокоен!

* * *

— Папахен, — набрала знакомый номер Алла, — привет.

Она определенно знала: отец не выносит этого фамильярного хамоватого обращения, — потому и начала разговор именно так, чтоб сразу разозлить и вывести из себя. У звонка было два веских повода. Первый — выведать, как теперь закрывается квартира, может ли она в нее попасть в отсутствие домочадцев И второй — довести отца до крайности, чтоб у него пропало желание ее искать.

То, что ее ищут, ясно как день. Одно свое обещание отец выполнил — процесс над Ваней перенесли, Алка сама в этом убедилась, когда проторчала в пятницу почти два часа на Фонтанке перед горсудом. А потом из здания вышла знакомая девчонка, подружка Рима, и сказала, что заседания сегодня не будет. Значит и второе свое обещание — услать ее в швейцарский пансион — отец сдержит. Прокурор он или где?

Объявит ее в розыск, схватят на улице и вернут домой. Домой ей, конечно, надо, на минуточку: записную книжку с адресом подружки забрать. Алка к ней собралась слинять, в Сочи, там тепло, спокойно, а главное, предки ни за что не догадаются. Да и деньжат можно было бы прихватить из ящика отцовского стола, там и доллары лежат, и еврики, и тысячные толстенькой кучкой. Как она сразу не догадалась?

Предстоящий разговор был ею тщательно продуман и даже отрепетирован. Но отец, на удивление, проглотил ненавистное «папахен», даже не подавился и буквально заорал в трубку:

— Аллочка, доченька, где ты? Только не отключайся. Выслушай меня! Мама с бабушкой в шоке, сердце прихватило у обеих. Я работать не могу… Аллочка, возвращайся, родная! Мы на тебя не сердимся. С тобой все в порядке? Тебя никто не обидел? Доченька! — Он просто надрывался в телефон, и Алка прикрыла трубу ладошкой, казалось, что истеричные вопли слышат все вокруг.

— Значит, хотите, чтоб я вернулась? — мрачно поинтересовалась дочь, несколько растерявшись от такого неожиданного поворота разговора. — Думали, все у вас здорово придумано, меня, как кролика, в мешок, да? Выкуси, папахен! — Алка хрипло засмеялась.

— Доченька, где ты? Я сейчас приеду!

— Размечтался, — сообщила Алка. — Да ты со всеми своими сыскарями меня не найдешь!

— Ну хоть о матери подумай, ей-то за что?

Матери и правда почти что не за что. Мать Алку любила до безумия и позволяла ей все. А что до Швейцарии, так это, ясный пень, бабка постаралась. К тому же Алка точно знала: мать тоже не любила бабку. Взаимно. Да у них в доме никто никого не любил.

— У меня условие, — произнесла Алка голосом завзятого шантажиста, как видела в кино.

— Любое, доченька, — чуть не зарыдал отец. — Любое! Только возвращайся!

— После того, как выполнишь!

— Говори, записываю!

— Чего записываешь? — оторопела Алка.

— Условие, тьфу, черт, прости.

Отец, похоже, сам себя застеснялся, чем удивил Алку второй раз подряд. По крайней мере, подобные заискивающе-извинительные интонации она слыхала от него впервые.

— Значит, так, — девчонка вдруг поняла, что родитель с маху попался на крючок, — Ваню Баязитова надо оправдать. Совсем. Чтоб его выпустили прямо в зале суда как невиновного. Тогда я вернусь.

— Аллочка, — отец не то подавился, не то всхлипнул — что ты говоришь? При чем тут я?

— Притом. Сам знаешь. Не хочешь, не надо, адье, амигос!

— Постой, Аллочка. Ты не понимаешь. Ты еще маленькая и не понимаешь. Я не могу. Он же убийца. Там суд решает.

— Пока, — холодно попрощалась Алка, не торопясь отключаться. — Привет родным.

— Стой! — завопил отец. — Не бросай трубку! Я постараюсь что-нибудь придумать! Давай встретимся. Все обсудим. Вечером дома.

— Папахен, — уничижительно протянула дочь. — Ты чё, совсем уехал? Нашел лохушку! Я тебе сказала, вернусь, когда все сделаешь.

— Ну, не хочешь дома, — заторопился отец, — давай встретимся на нейтральной территории, в кафе, например. Посидим, поговорим спокойно. Я к тому времени что-нибудь соображу.

— В кафе? — Алка задумалась. Конечно, рано или поздно, хоть сейчас, хоть после Сочи, домой возвращаться придется. Но возвращаться надо победителем, чтоб пикнуть не смели про свою Швейцарию! С другой стороны, отец хитрый, как сто китайцев! Приведет с собой в кафе охрану, она и оглянуться не успеет — свяжут по рукам и ногам и в самолет. С третьей стороны, что она — полная дура? Мало фильмов смотрела, как агенты встречи назначают? — Можно и в кафе, — проронила дочь замершему в ожидании отцу.

— Где, когда? — заторопился он.

— Щас! Так я тебе и сказала! Чтоб ты туда ментов нагнал!

— Да ты что, Аллочка…

— Короче, вечером позвоню. Часов в восемь. Скажу, где стрелканемся. Смотри, если увижу за тобой хвост, выпью яду. У меня цианистый калий с собой.

— Аллочка, — снова завопил отец. — Деточка! Я клянусь!

— Пока, — отключилась девушка.

Клуб «Грибоедов», бетонной бородавкой торчавший на пустом пятаке среди кривеньких улочек Лиговки, Алка выбрала не случайно. Долго думала, куда зазвать отца. Придумала. Во-первых, в «Грибоедов» люди типа папахена никогда в жизни бы не пошли, у бабки вообще кондрашка случилась бы, если бы вдруг она оказалась в этом мрачном, пропахшем пивом и табаком подвале. Во-вторых, в «Грибоедове» был жесткий фейс-контроль и натасканные охранники на раз отличали «свою» публику от ненужной, чужой, особенно ментов или каких других контролеров.

В этом клубе, как и в других подобных местах, в открытую баловались травкой и прочими воодушевляющими средствами, потому чужаку попасть сюда было сложно. Алка-то как раз была в доску своей, почти всю обслугу знала по именам и, главное, вполне могла ускользнуть через черную лестницу.

В-третьих, если встать за темным углом у входа, то тебя ни одна собака не различит, зато ты все подступы к клубу увидишь как на ладони.

Алка смотрела, как, точно повинуясь ее указаниям, отец отпустил такси на ярко освещенном перекрестке улиц Воронежской и Заслонова и пошел вперед, в темноту, к клубу. Ни других машин, ни посторонних фигур на улице не наблюдалось. Мужчина дошел до обозначенного дочерью дерева под фонарем. Остановился. Алка подождала еще пару минут, выскользнула из-за угла, схватила его за руку: «Пошли!»

— Аллочка! — просто ополоумел от радости тот. — Деточка! Как ты?

— Нормально. — И она подтолкнула остолбеневшего от счастья родителя ко входу.

— Мест нет, — сообщил равнодушный секьюрити, внимательно оглядев хорошо одетого немолодого мужчину.

— Это со мной, — вывернулась из-за спины Алка.

— Другое дело, — расплылся в улыбке грибоедовский страж и посторонился.

В тесном предбаннике за дверью было влажно и душно. Мрачные, ободранные стены. Узкая лестница, ощерившаяся прямо в темную пропасть.

— Аллочка, может, куда-нибудь в другое место, — заволновался Корнилов. — Уж больно тут…

— Билет купи, — приказала дочь. — Вон касса.

— Билет? — изумился отец. — Тут что, еще и за вход платить надо?

— У нас приличное заведение, — сообщил второй охранник, перекрывавший лестницу. — Живая музыка.

Корнилов покорно купил два билета. Они сели за вторым столиком от входа. Отец — спиной к барной стойке. Алка, наоборот, лицом.

— Что, папахен, не нравится конюшня? — ухмыльнулась дочь, четко уловив неуверенность и беспокойство родителя. — Конечно, это тебе не «Астория»!

— Как-то тут очень уже грязно, — выдавил Корнилов, — и публика…

— Нормальная публика, — скривилась девушка. — Очки-то солнечные снимешь или так и будешь как на пляже сидеть? Ничего же не видно.

— У меня глаза болят, — соврал отец, поправляя на переносице стильные вытянутые стеклышки.

— Смотри, — качнула головой Алка, — ты же черный, как индус. Или араб. А еще в очках, не видно даже, что у тебя глаза голубые.

— И что? — не понял отец.

— Ничего. Предупреждаю на всякий случай.

Алка и в самом деле не имела в виду ничего плохого, просто за спиной Корнилова, у барной стойки, пили пиво четыре знакомых бритых парня, дошедшие уже, судя по возбужденным громким голосам и частоколу матов, до вполне определенной кондиции. Вот Алка и ляпнула, не задумываясь.

— Доченька, — начал отец, — ну зачем ты нам всем устраиваешь такие испытания? Три дня неизвестно где…

— Кому неизвестно? — поинтересовалась девчонка.

— Ладно, давай поговорим как взрослые.

— Давай, — кивнула Алка. — Пива закажи. Тут же не изба-читальня, чтоб всухую сидеть.

Пиво принесли быстро, и Алка сразу выдула треть стакана — пить хотелось, Корнилов даже не притронулся.

— Аллочка, — он снова поправил очки, — ты должна вернуться домой.

— Кому должна? — спросила Алка, делая новый большой глоток.

— Пойми, — продолжил отец, — я занимаю слишком высокое положение в городе, чтоб ты могла позволить себе такое поведение. Уже одно то, что твое имя фигурировало в уголовном деле этого убийцы…

— Он не убивал! — вскинулась Алка. — Хочешь, поклянусь?

— При чем тут твои клятвы? — поморщился Корнилов. — Его вина полностью доказана материалами дела, показаниями свидетелей… Пойми, если мы сейчас не отправим тебя за границу, в твоих же интересах, заметь, то под угрозой окажется не только моя работа, а все твое будущее — учеба, карьера, жизнь.

— А мамаша с бабкой где лечатся, дома?

— Ты о чем? — сбился отец.

— Ну, ты сказал, что им, типа, плохо. Отвез бы в больницу.

— А, ты об этом. Не волнуйся, доктор к ним ходит. Присматривает. Но мама плачет все время, о тебе беспокоится..

«Значит, домой не попасть», — сделала вывод Алка.

— Ну, а что там с Ваней? Ты обещал придумать, как его отмазать.

— Аллочка, взвесь сама, ты же умная девочка, зачем тебе этот маргинал?

— Кто? — уставилась на отца дочь.

— Маргинал. Человек, который… Ну, короче, за гранью нормального. Ему же сидеть и сидеть за убийство! Единственное, что я могу сделать, и то из любви к тебе, моей единственной дочери, — попробовать скостить ему срок.

— Это как?

— За такое преступление полагается пожизненное заключение. К тому же обвиняемый не раскаялся, что тоже говорит против него. Но я постараюсь, поскольку обещал тебе, чтобы государственный обвинитель просил не больше десяти лет колонии строго режима.

— Десять? — обалдела Алка. — Ты чего, папахен, охуел? Тогда я, как декабристка, за ним поеду!

— Куда? — оторопел Корнилов. — В колонию? Алла… Подумай, кто он и кто ты…

— Чего думать, — ухмыльнулась Алка и одним глотком допила пиво. — Я и так знаю. Мы — любовники!

— Алла, — застонал отец. — Доченька…

— Это еще не все, папахен, — злорадно возвестила девчонка. — У меня от Ванечки ребеночек будет. Такой ма-аленький скинхедик. Лысенький. Хорошенький!

— Что? — дернулся как подстреленный Корнилов. — Ребенок? Шлюха! — Он резко поднялся из-за стола и вмазал Алке пощечину.

— Ай! — крикнула та на весь зал. — Придурок! Козел! Да пошел ты! — И выскользнула из-за стола.

— Глянь, братва, — отклеился от барной стойки один из бритоголовых. — Только что чурек, вот тот, седой в очках, нашей девчонке по роже съездил!

— Чего? — заорал второй. — Нашей девчонке? А ну, пошел отсюда, тварь черножопая!

Два хорошо выпивших молодчика резко дернули Алексея Владимировича с двух сторон за руки вверх, вытаскивая из-за столешницы. Третий, воткнувшись в группу со спины, саданул прокурора мощным кулаком по шее.

— Не здесь! — прикрикнул бармен.

— Не учи ученых, — ответствовал четвертый, споро расчищая проход от любопытствующих зевак.

Из угла за стойкой Алка видела, как отца поволокли по лестнице, как вся группа скрылась за поворотом.

— Дайте ему как следует, — сквозь зубы пробормотала она, потирая горящую от тяжелой отцовской руки щеку. И прикрикнула на бармена: — Пива налей! И лед принеси, видишь, лицо горит.

* * *

Стырову уже сто лет никто не звонил ночью. Разве что по ошибке. Он и телефон не вынимал из кармана пиджака: незачем. Оттого какие-то дальние тревожащие звуки сначала просто сверлили сон, как комар — ночь, потом мерзкое насекомое все же куснуло за самый мозг, и вместе с зудом пришло понимание: в пять утра просто так никто беспокоить не станет, видимо, что-то стряслось.

Николай Николаевич выудил из кармана плюющуюся тревогой трубку и поразился еще больше — Трефилов.

— Товарищ полковник, ЧП, — без всяких там здрасьте-извините выпалил капитан. — Корнилов в реанимации.

Стыров на секунду даже остолбенел от неожиданности и злости:

— Я тебе что, хирург? Или патологоанатом?

— Избили его. Ногами. И ножом добавили.

— Очень показательно, — ухмыльнулся Стыров. — Главного борца с преступностью…

— Его наши избили, — перебил капитан. — Бойцы Добрыни.

— Твою мать! — выругался Стыров. — Откуда известно? Их взяли?

— Нет, конечно. А известно от них же. Правда, они и не догадываются, кого поимели. Пили пиво в «Грибоедове», отмечали акцию: какого-то таджика в мусорный бак засунули и крышку закрыли. Как раз собирались пойти глянуть, задохнулся или нет. А тут — Корнилов. С какой-то девкой. Как он в таком месте-то оказался?

— С девкой?

— Ну. По виду — типичная проститутка.

— Чудны дела Твои, Господи! Прокурор города в гадюшнике со шлюхой… Ну и?

— Он девку ударил, о цене, наверное, не договорились, ребята его и отметелили.

— С каких пор твои орлы проституток защищают? Переквалифицировались, что ли?

— Говорят, он черный, как головешка, еще и в очках темных был, они решили, что чурка. А девчонка — беленькая, наша.

— Девчонку нашли?

— Нет. Сбежала. Но бойцы ее внешне хорошо знают, говорят, из сочувствующих.

— А прокурор как?

— Плохо. Они сначала его отпинали как положено, а он вроде стал орать, что уничтожит коричневую заразу и всех скинхедов пересажает пожизненно, вспомнил про Баязитова.

— То есть понял, с кем дело имеет?

— Там трудно не понять, пацаны конкретные.

— Слушай, — мозг Стырова наконец окончательно проснулся и заработал в полную силу, — так это нам на руку! Он теперь из кожи вылезет, но такое обвинение обеспечит, что страна вздрогнет! Это же то, чего мы хотели! Так?

— Так-то оно так, — согласился Трефилов, — если выживет.

— Что, так плох?

— Не то слово. Потеря крови критическая. Его нашли случайно, в три ночи, сколько он часов в подворотне пролежал, неизвестно. Без сознания, пульс не прощупывался. Сначала ментов вызвали, а те уже «скорую». Эскулапы глянули — труп. И — в морг. Тут менты наконец удосужились документы разглядеть. Всполошились. Короче, разбудили дежурного врача, чтоб осмотрел. Тот и обнаружил, что сонная артерия вроде еще пульсирует. Срочно в реанимацию. В общем, фильм ужасов.

— Ну, раз в реанимации — вытащат. Следи за процессом.

— Потому и звоню. Ему необходимо срочное переливание, а крови нужной нет.

— Как это — нет крови? — оторопел Стыров. — Пусть в других больницах поищут. Со станцией переливания свяжутся. Он нам живой нужен, слышишь? Слишком много узелков на нем сходится.

— Да ищут уже. Всех на ноги поставили. У него группа очень редкая, а сегодня, как назло, два случая тяжелых — роженица в Отто и ребенка сбили на улице, он в Мариинской. Вся нужная кровь туда и ушла. Врачи говорят, так всегда бывает по закону парности.

— Какому закону?

— Ну, типа, беда не приходит одна. Я тут за последний час столько информации получил, диссертацию по проблемам переливания крови могу писать. Можете себе представить, у нас сейчас на тысячу народа всего тринадцать доноров! В два раза меньше, чем в Европе.

— Капитан, — оборвал его Стыров, — ты хочешь меня завербовать в научные оппоненты? На кой хрен ты мне это говоришь? Раз доноры есть, пусть найдут нужного! Помоги, в конце концов! Возьми машины, ребят, адреса пробейте, учить надо? В прокуратуре-то знают? Чего не чешутся? Или спят и видят, как на поминках шефа погуляют?

— Да нет, все уже на ногах. Только толку мало. Не ведется у нас учета доноров, товарищ полковник, в том-то и дело! Ни единой информационной базы, ни резерва крови…

— Ты хочешь сказать, канава?

— Типа того. Засада со всех сторон. Тут в реанимации доктор работает, у него та же группа, так отдыхать уехал! Вроде последний раз какому-то больному много крови отдал, больше, чем положено, сам чуть коньки не двинул, его и отправили в отпуск.

— Трефилов, — чуть не зарычал полковник, — ты сейчас кто — капитан разведки или Путятя? Мозги твои где? Если есть человек, которому этот доктор давал кровь, значит, есть донор!

— Шеф, — нисколько не обиделся капитан, — вы — гений!

Ложиться больше Стыров не стал. Принял душ, заварил чай, сделал бутерброд с сыром, и только-только вознамерился откусить, снова заголосил мобильник.

— Товарищ полковник, извините, — голос Трефилова был серьезен и строг, — мы нашли того больного, которому доктор давал кровь.

— Ты теперь меня о каждом прокурорском пуке информировать станешь? — желчно поинтересовался Стыров. — Нашли — действуйте.

— Товарищ полковник, это Баязитов.

— Баязитов-хренозитов… Что?!

— Вот именно. Его уже готовят к прямому переливанию.

Стыров отодвинул чай и бутерброд — расхотелось.

Какие фортели иногда выписывает жизнь… Ни в какой спецоперации не предусмотришь, будь ты хоть сто раз гений.

Трагичность происходящего в данный момент волновала полковника мало. Драки, смерти, кровь — это обыденность, ничего интересного, а то, что закрутилось вокруг — или внутри? — этой банальной, в общем-то, истории, представлялось настолько красивым и высоким, что дух захватывало. Вот и говори потом, что Провидение не вмешивается в наши грешные дела…

Обвиняемый в убийстве бандит-скинхед сейчас ценой своей крови спасает жизнь своему главному обвинителю — городскому прокурору, человеку, который мог бы стать его отцом, но бросил его в младенчестве.

— У-ух! До чего элегантно! — шумно втянул воздух Стыров и благодарно перекрестился. — Спасибо, Господи! Я всегда знал, что лучший профессионал в нашем деле — это Ты.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ваня не понимает, куда его везут. Вроде бы и не спит, но от уколов, которые теперь ему ставят каждый вечер, голова вообще не возвращается в нормальное состояние. Постоянные шумы и вязкость. Сама черепушка — то звонкая и маленькая, как серебряный елочный шарик, то огромная, тяжелая и неровная, как голова у снеговика. Зато ничего не болит. Ни тело, ни руки, ни ноги, ни сама голова. Такое ощущение, что их просто нет. Вроде как Ваня — это неподвижное бревно, корявое и сучкастое, чтоб не скатиться с кровати. А в другой раз вроде и не бревно, а большой воздушный шар, заполненный густым киселем. Кисель перекатывается, побулькивает, вот-вот выльется, но не выливается, потому что шар туго завязан у самого подбородка. Но все равно надо быть очень осторожным, чтоб не наткнуться на острый сучок и не проколоть тонкую оболочку. Выльется кисель, станет мокро, все подумают, что Ваня под себя сходил. Стыдно.

Сначала его попытались разбудить, даже по щекам похлопали, кто — непонятно. Не то охранник, не то доктор. Может, на суд ехать пора? Ваня на суд не хочет, поэтому делает вид, что спит. Или вправду спит. Самому непонятно.

Сквозь хитрые щелочки ресниц видны длинный коридор, вытянутые серебристые лампы сверху. Каталка под Ваней покачивается и скрипит. Так противно, что в ушах чешется.

Это уже суд? Или еще тюрьма? Он не знает, кто его везет. Только слышит два мужских голоса, совсем незнакомых. Разве в суде можно лежать? Ни разу про такое не слышал. Наверное, как доедут, его и разбудят.

Они же думают, что он спит! А если совсем не просыпаться? Тогда он и Путятин наказ выполнит — молчать, и против матери не пойдет — врать не станет. Все быстро и кончится. А вдруг суд опять отменят? Скажут, засудим, когда проснется. Да и неловко как-то — все на своих ногах, а он — на каталке, как больной.

Каталку впихивают в лифт, кабина не то поднимается, не то опускается — не уловить, но на месте не стоит, это точно. Снова везут по длинному коридору, вталкивают в какую-то комнату. Ване кажется, что он тут уже был. Когда? Зачем? Круглый большой светильник на потолке, как много-много солнц, даже жарко от него, высокий стол справа, тоже вроде знакомый, на нем кто-то лежит. Вокруг Вани начинают суетиться странные люди, и он плотнее закрывает глаза, чтоб его игру не разгадали. Что-то мокрое, как пиявки, присасывается к груди, Ваня терпит. Чем-то опоясывают лоб. Перетягивают плечо.

«Фиг вам! — радуется Ваня. — Ни за что не проснусь!»

— Чего-то он хиловат для донора, — слышен сомневающийся голос. — Не угробим парня?

— Много разговариваешь, — обрывает второй. — Следи за давлением. Знаешь ведь, кого спасаем.

А, понимает Ваня, это сон! Он такой уже видел! Про старшего брата, который вдруг нашелся и его спас. Тогда где Клара Марковна? И тот доктор-абхаз? Должны быть тут, поглядеть бы! Он так давно их не видал, даже соскучился! Жалко, глаз открывать нельзя, потому что — сон.

«Ладно, — Ваня улыбается, незаметно, чтоб никто не увидел. — Когда Клара Марковна ко мне подойдет, я глаза и открою! Будто не спал! Вот она удивится!» В тот раз снился сон, что брат спас его. А теперь, значит, он, Ваня, спасает брата? Правильно, так и должно быть, они же — родня! А то, что доктор — абхаз… Ну, абхаз. Не чурка же! Катюшка тоже наполовину татарка. И что? Сестренка ведь! Самая лучшая!

Что-то острое впивается в локоть и тут же затекшую руку освобождают от пут.

«Держись, брат, — мысленно подбадривает Ваня. — Я с тобой!»

* * *

Это утро не сулило Зорькину ничего хорошего. Снова бессонная ночь, только теперь не от желания проанализировать и, сложив головоломку, понять, а от ясного понимания этой вдруг разрешившейся шарады. Разгадка не принесла ни радости, ни даже облегчения. Напротив, муторную тяжесть, до тошноты, а еще страх. То, что он узнал, пробив по своим каналам личность капитана Трефилова, в ином мире — Путяти, лишь утвердило Петра Максимовича в правоте своей версии. Собственно, и не версии уже, а вполне материального факта. Три серых листочка пополнились еще одним — схемой, на которой разрозненные квадратики, кружочки и треугольнички с указанием преступлений и мест их совершения неуклонно сходились к центру, где господствовал один большой шестигранник, обозначенный символом «X». В целом схема сильно напоминала паутину, вязкую, мелкоячеистую, множественно и прочно переплетавшуюся. Сам же центровой «X» выглядел натуральным пауком, цепко удерживающим за пунктиры и стрелки все прочие геометрические фигуры…

Подобным произведением следственной мысли вполне можно было гордиться, однако никакой гордости Петр Максимович не ощущал. Голова раскалывалась от мыслей. А ребра в области сердца разрывала расширяющаяся пустота.

В девять его ждет Митрофанов. Дернул же черт сыграть в благородство! Отзыв обвинительного… Продление следствия… Новые обстоятельства… Идиот! Копал, копал — выкопал.

Могилу он себе выкопал, вот что.

Сказать Митрофанову, что пошутил? А все это сжечь к едрене фене? Но… А внук? А та фруктовая тетка с рынка? А пацан этот безрукий?

С другой стороны, похоже, что он, рядовой следак, в одиночку раскрыл…

Что раскрыл? Вон он, основной вопрос… Без ответа.

Сжечь. Уничтожить. А как тогда жить? Зная…

А что, если… В конце концов, у него есть начальство! Тот же Митрофанов.

— Петр Максимович, — поднялся навстречу бывший ученик. — Как ты? Чего удумал? Я, грешным делом, решил, что ты снова — того! — Митрофанов выразительно щелкнул себя по кадыку. — Я тут ради тебя горло деру, убеждаю, что ты — лучшая кандидатура на кадры, а ты мне такой бэмс… Надеюсь, больше никому эту свою идею с отзывом обвинительного не излагал?

— Нет.

— Ну и ладно, ну и славненько. Очень ты мне там, в кадрах, пригодишься. Работать все сложнее, свои люди во как нужны! — Митрофанов снова потревожил свой кадык, теперь полоснув по нему ладонью.

— Зря старался, Олег, — буркнул Зорькин. — Не пойду.

— Что — зря? — Собеседник покровительственно хмыкнул. — С твоим опытом сам Бог велел воспитывать молодежь. Учить уму-разуму.

— Нет, — снова повторил Зорькин. — Не надо.

— Что за каприз, Максимыч? — недовольно уставился на него Митрофанов. — Я что, зря жопу рвал?

— Зря. Увольняюсь.

— Что?

— Увольняюсь я, Олег Вячеславович. Совсем.

— Ты что, опять с похмелья, Максимыч?

— Наоборот протрезвел. Вот это, — Зорькин бухнул на стол перед начальником тяжелый пакет, — информация. Наша, официальная и всякая иная — пресса там, Интернет… Сверху в голубой папке — мой отчет. Прочитаешь — поймешь. Делай с этим что хочешь. Посчитаешь нужным — дай ход. Нет — сожги и забудь. Я уже забыл.

— Ты мне бомбу, что ли, принес? — неуверенно улыбнулся Митрофанов, опасливо косясь на пакет. — По-человечески сказать не можешь, что там?

— Сам поймешь, — хмуро сообщил Зорькин. — Хочешь — скажи, что сам до всего этого допер, мне не жалко.

— Да что там, Максимыч? — забеспокоился начальник. — Сядь, я при тебе посмотрю.

— Нет, — отодвинулся к двери Зорькин. — Я пошел. Мне надо еще рапорт об увольнении зарегистрировать.

— Максимыч…

— Прощай, Олежек. И не препятствуй. Прочитаешь — сам уйти попросишь, чтоб глаза не мозолил. — И не дожидаясь, пока открывший рот Митрофанов скажет что-либо еще, вышел.

* * *

Главврач реанимации пропустил в кабинет двух женщин, показал на кресла:

— К сожалению, к нему сейчас нельзя. Только что закончили прямое переливание крови. Он слаб, очень слаб.

— Он выживет? — не выдерживает дама помоложе, сероглазая красивая шатенка, видимо жена.

— Надеемся, — кивает доктор. — Сейчас все зависит от него самого.

— Мой сын обязательно выживет, — вздергивает подбородок женщина постарше, с седой стрижкой, — он сильный.

— Конечно, — соглашается доктор. — И очень везучий: нашли его вовремя, еще бы немного и…

— А кровь ему хорошую перелили? — неожиданно спохватывается супруга. — Его СПИДом или гепатитом не заразят? Сейчас столько ужасов про это рассказывают!

— У нас не было времени проверять кровь на инфекции, — сухо роняет врач. — Но донор — молодой парень, думаю, все обойдется. Я же сказал, ваш сын и супруг очень везучий человек. Такую кровь, как у него, найти весьма сложно.

— Четвертая, резус отрицательный, — вставляет Алла Юрьевна. — Подобная кровь наличествует у очень небольшого числа людей, и почти все носители этой крови — исключительные личности, начиная с Иисуса Христа.

— Что, у Христа тоже? — удивленно переспрашивает доктор. — Не знал.

— Знаете, есть теория, — с удовольствием просвещает его седая дама, — что группа крови имеет наследственные корни. Особенно такая редкая. Она течет в жилах всего семи процентов землян, и вполне возможно, что все они — дальние родственники.

— Алла Юрьевна, вы хотите сказать, что наш Алик — родственник Христа? — с глупой и гордой улыбкой спрашивает супруга больного.

— Вполне возможно, — скромно пожимает плечами дама.

— Ну а тот донор, у которого сегодня кровь взяли, может, и он — наша родня? — Сероглазая с любопытством смотрит на свекровь. — Надо, наверное, с ним познакомиться?

— Ты же знаешь, Жанна, — покровительственно и холодно цедит Алла Юрьевна, — в Санкт-Петербурге у нас родственников нет. Все умерли в эмиграции. Хотя, конечно, мы должны поблагодарить этого доброго юношу. Доктор, мы можем его навестить?

— Вряд ли, — врач устало трет глаза, — его уже увезли в палату. Спит.

— Ничего-ничего! — машет рукой сероглазая. — Мы потом к нему зайдем, когда Алик поправится, вместе и зайдем! Они же теперь кровные братья! Вы фамилию скажите, я запишу.

— Фамилию? — Доктор роется в бумагах. — Сейчас узнаю.

Нажимает на селектор, долго слушает гудок.

— Лида, скажи-ка мне фамилию паренька, у которого кровь брали.

— Баязитов, — звонко докладывает голос. — Иван Романович Баязитов.

— Иван? Баязитов? — Седая дама смертельно бледнеет. — Вы не ошиблись?

— Вы его знаете, Алла Юрьевна? — с тревогой глядя на изменившееся лицо свекрови, спрашивает сероглазая.

— Нет, — едва разлепляет сухие губы та. — Фамилию по телевизору слышала, бандит, который девочку убил. Разве он не в тюрьме?

— Из тюрьмы и доставили, — спокойно объясняет доктор.

— Как? — вскакивает сероглазая. — Кровь убийцы — моему мужу? Он же прокурор города! Почему вы не спросили разрешение у родственников?

— Вам нужен живой супруг или мертвый прокурор? — устало поднимается врач. — У убийцы, думаю, кровь ничуть не хуже, чем у прокурора. По крайней мере, совершенно одного цвета. Извините, мне нужно к больным. У нас — обход.

* * *

Стыров приехал на работу рано, еще до прихода секретаря, потому сам сгреб всю почту с ее стола и принялся внимательно рассматривать конверты. В данный момент его не интересовали ни оперативные сводки, ни секретные приказы. Даже письмо с изображением совы в уголке, что означало особую секретность послания и особую же важность, он, не задумываясь, отложил в сторону: потом.

Невзрачный канцелярский конвертик, серенький, тощий, отыскался в пачке ночной курьерской доставки. Синяя литера «М» вместо марки говорила о том, что отправитель сего послания — «Медпункт». Так скромно именовался громадный и разветвленный научный блок, чуть ли не институт, занимающийся единственно выполнением специальных заказов таких же, как у Стырова, секретных подразделений.

На листке, вложенном в конверт, присутствовало ровно три строчки: «Анализ представленных образцов позволяет сделать вывод, что носитель генетического материала «А» является биологическим отцом носителя генетического материала «Б». Все, дальше шел телефон для справок. На тот случай, если тупой заказчик захочет знать подробности.

Стыров хотел. Очень. Особенно сейчас.

— Коллега, — набрал он номер внутренней, стопроцентно защищенной от прослушки сети. — Я по поводу заказа 16701.

— Слушаю.

— Насколько точны ваши выводы?

— В данном случае — 99,9 процента — лениво отозвался голос.

Полковник терпеть не мог общаться с людьми из «Медпункта»: более чванливых и напыщенных сотрудников он в своей жизни не встречал. Хотя… Точность их исследований была безукоризненной, это признавали все, Стыров в том числе.

— То есть ошибка все-таки возможна? — хищно спросил он.

— Конечно. В одном случае из десяти тысяч подобных. Но ваш случай сюда не относится.

— Почему?

— Вам как, попроще объяснить, чтоб вы поняли, или сказать, как есть?

— Попроще, — проглотил хамскую реплику Стыров. — Как есть.

— Ну, вы, конечно, в курсе, что геном человека на 99,9 процента идентичен у всех человеческих особей. Одинаков, короче. А вот оставшиеся 0,1 процента как раз и отвечают за индивидуальные особенности, такие как цвет глаз, волос и так далее.

— Коллега, — простонал Стыров, — мне бы ближе к вопросу, без вводной лекции.

— Генетическая генеалогия, с помощью которой мы проводили исследование, открывает доступ к той части ДНК, которая передается неизменной по мужской линии от отца к сыну. Это — игрек-хромосома. Она в своем роде уникальна, потому что совершенно не подвержена кроссинговеру в каждом новом поколении. В процессе теста специальных маркеров последовательность оснований в них повторяется…

Как глухарь на току, абонент на том конце провода пел хвалебную песнь генетике и собственной научной значимости, а Стыров, уже совершенно не слушая, внутренне возносил точно такую же хвалебную песнь себе.

Было за что! Не зря, слушая рассказ Елисеева о перипетиях личной жизни прокурора города, он стотысячным чувством унюхал, услышал, углядел: не все так просто! В этой истории есть что-то еще! И не зря после ухода зама руки сами потянулись к фотографиям.

Он долго держал перед собой два снимка — прокурора и убийцы, — пока наконец не увидал того, что не разглядел до него никто. Никто! Лица на черно-белых фотографиях были похожи. Очень! Особенно резко очерченные специфически треугольные скулы. С чуть косоватой правой стороной. И уши. Одно, левое, располагалось заметно ниже другого, правого.

Уши-то как раз его и зацепили. Он всегда обращал внимание на эту часть тела. С того самого памятного вечера, когда совершенно неожиданно для себя стал мужчиной.

Стыров улыбнулся, вспомнив.

Сколько ему было? Пятнадцать? Да, только исполнилось. Наигравшись с пацанами в футбол и перепачкавшись до невозможности, он помчался к морю, окунуться и сполоснуть пропотевшую одежду, вставшую на жаре колом, чтоб мать не кричала и не ругалась. Среди огромных валунов где ледяная горная речушка впадала в море, выстирал штаны и футболку, разложил на раскаленных камнях и нагишом прыгнул в воду. Плескался в теплой соленой синеве, нырял, громко отфыркиваясь, ухал и ахал, попадая в холодные прыткие струи речушки, не успевшие смешаться с ленивым прогретым морем. Берег был пуст, отдыхающие заходили сюда редко, а местные жители в эту пору море и вовсе не жаловали — осень.

Свежий и гибкий, он, не торопясь, вышел на прибрежную гальку и тут же увидел ее. Женщина стояла среди серых валунов, как раз там, где сушилась его одежда. Красивая, явно не местная, в открытом голубом сарафане, она держала в руках его синие семейные трусы и странно улыбалась.

— Какой у тебя инструмент! — восхищенно проговорила она, не сводя глаз с его члена.

Пятнадцатилетний Коля дико, невыносимо застеснялся. Он и сам знал, что голышом выглядит почти что уродцем: член болтался практически до колен, — и все ребята потешались над ним: надо носить женские панталоны на резинке, чтоб хозяйство не вываливалось!

Прикрыв пах ладонями, он растерянно остановился.

— Зачем ты прячешь такое сокровище? — хрипловато и тягуче спросила незнакомка в голубом. — Иди сюда!

Конечно, выросший в курортном приморском городке, он и раньше достаточно слышал о распутстве отдыхающих, о взрослых тетках, соблазняющих местных парней. Многие его друзья потеряли невинность именно таким образом — с жадными до утех курортницами прямо на пляже…

— Иди ко мне, — повторила она, — не бойся, дурачок.

И он подошел, по-прежнему стесняясь и краснея.

— Какой ты красивый, как Аполлон, — проговорила она, отводя от паха его ладони и опускаясь перед ним на колени прямо на гальку.

А дальше…

Опомнился он лишь тогда, когда женщина столкнула его с себя на землю.

— Жарко… У тебя это впервые, малыш?

Он кивнул.

— Милый! — Она повернулась на бок и через секунду оказалась над ним. Поерзала, охнула, нанизавшись на снова воспрявший член, и все понеслось сначала…

— Какие у тебя смешные уши, — проворковала она чуть позже, все еще находясь сверху и рассматривая его внимательно, будто стараясь запомнить. — Никогда не видела, чтобы одно было выше другого на целый сантиметр! Странная асимметрия.

Ночью он долго рассматривал себя в зеркало, даже нашел школьную линейку, чтобы замерить уши. Незнакомка оказалась совершенно права: левое размещалось ниже правого на целый сантиметр! От воспоминаний о голубом сарафане член напрягался, разбухал и становился вовсе гигантским. Однако юношу это уже не беспокоило — наоборот, — ведь незнакомка сказала, что это не просто хорошо — прекрасно! Как она выразилась? Береги свой хоботок — в нем твое счастье.

Утром он помчался на валуны и прождал ее там до самого вечера. Она не пришла. Ни в тот день, ни потом. Больше он не видел ее никогда в жизни, но никогда и не забывал…

Чуть позже Коля случайно обратил внимание на то, что и у отца, и у младшего брата уши тоже были не на месте. Не так откровенно, как у него, но…

Вот это сходство ушей на фотографиях и заставило Стырова позвонить давнему знакомому, как раз начальнику того, что соловьем заливается в лежащей на столе трубке, и задать всего лишь один вопрос: может ли у двух блондинов родиться брюнет?

— Может, — ответил приятель. — Если в предыдущих коленах, то есть среди бабушек или прадедушек, был хоть один брюнет. Но точный ответ может дать только ДНК-тест.

Результаты этого ДНК-теста и лежали сейчас перед ним, неопровержимо доказывая, что прокурор города Корнилов является родным отцом скинхеда-убийцы Ивана Баязитова.

Сам собой вспомнился рассказ Асии о муже-профессоре, узнавшем в пятьдесят лет, что не может и никогда не мог иметь детей и что ребенок, им воспитанный, чужой.

Видно, корниловская мамаша согрешила именно с брюнетом… И проявилось это лишь во втором поколении, у внука…

— Ну что, будете записывать код? — донесся из трубки недовольный голос собеседника.

— Код? — опомнился полковник и сообразил, что, завязнув в воспоминаниях, пропустил большой кусок словоизлияний генетика. — Давайте. — И автоматически воспроизвел на отчете «Медпункта» продиктованные четырнадцать цифр.

— Только к этой базе нужен допуск Е-18, без него не войдете, — ворчливо сообщил ученый.

— Спасибо, — поблагодарил Стыров. Требуемый допуск у него имелся, однако к чему он был сейчас и что за код ему продиктовали, оставалось непонятным.

«Ладно, это потом, — решил полковник. — Не к спеху».

* * *

Выматерившись вслед спине Зорькина, исчезнувшей за дверью, Митрофанов резко свез локтем в сторону оставленный бывшим наставником пакет. Увесистая ноша, облаченная в гладкий полиэтилен, стремительно проехалась по полированной столешнице и шмякнулась на пол. Из раззявившегося бокового шва почти на середину кабинета вылетела голубая пластиковая папочка, которая, в свою очередь, исторгла несколько листков, аккуратным веером разметавшихся по полу.

Чертыхаясь, Митрофанов присел на корточки, собирая разлетевшиеся бумаги. Сложил, не заботясь о последовательности, листочки с компьютерным текстом, поднял последний — изготовленную вручную странную схему с аккуратными красными квадратами, зелеными треугольниками, синими трапециями.

— У внучонка небось фломастеры позаимствовал, художник, — проворчал Митрофанов, невольно вглядываясь в яркую графику.

Внизу листка, как и положено на серьезных схемах, шла расшифровка условных обозначений: красный квадрат — Москва, зеленый треугольник — Питер, синяя трапеция — регионы. Все геометрические фигуры на схеме соединялись стрелками и пунктирами, на которых стояли даты. По центру схемы чернел шестигранник с лаконичной аббревиатурой ФСБ.

«ФСБ? — оторопел Митрофанов. — При чем тут ФСБ?»

Даже за время вынужденной бездеятельности бывший учитель навыков не потерял — это Митрофанов оценил сполна. Отчет Зорькина, больше напоминающий обвинительное заключение, пестрил ссылками на «листы дела» — тщательно подобранную информацию из разных источников. Погружаясь в картину мироздания, детально прорисованную старым следователем, Митрофанов сначала злился, потом негодовал, следом — задумался. Ощущение было таким, будто у него в руках граната с вытащенной чекой. И бросить нельзя — отбежать не успеешь, осколками посечет, и держать невмоготу — сплошные страх и безнадежность.

— Олег, обедать пойдешь? — заглянул в кабинет коллега.

— Уже обед? — поразился Митрофанов, не поднимая головы от стола. — Нет, работы много. Не знаешь, Сам на месте? Мне к нему срочно надо.

— Сам? Ты что, не в курсе? — удивился несказанно коллега. — Он же в реанимации! Ночью скинхеды напали, чуть богу душу не отдал.

— Что? — подскочил Митрофанов. — Скинхеды?

— Ну ты даешь! — укоризненно качнул головой коллега. — Весь город об этом гудит!

В приемной прокурора города ощущалось возбужденное любопытство. Телефоны разрывались от вопросов, секретарши, вдруг почувствовав себя самыми информированными и необходимыми людьми, по иерархии вставшими сегодня на уровень самого прокурора, вели себя высокомерно и нагло, демонстрируя непомерную усталость и озабоченность.

Выудив из намакияженных головенок минимум необходимых сведений, Митрофанов вернулся к себе.

То, что нет шефа, конечно, плохо. То, что его не будет довольно долго, еще хуже. Но ведь граната в его руке ждать не может! Вражда между силовиками давно уже ни для кого не была секретом. И Митрофанов, как и многие в их ведомстве, был хорошо осведомлен, что прокурор города Корнилов угоден далеко не всем. И если он, Олег Митрофанов, взорвет эту гранату, то…

С одной стороны, он обязан доложить начальству. Но — кому докладывать? Корнилов в реанимации, оклемается или нет — одному Богу известно. Если оклемается, то прокуратуре во главе с начальником — честь и почет за раскрытие государственной измены. А как иначе назвать то, что нарыл Зорькин? Тогда Корнилову — очередное звание или прямая дорога в замы Генерального, а он, Олег Митрофанов, как раз и займет освободившееся кресло первого зама прокурора города. Прокурором, конечно, его не поставят, молод, да и через ступеньку не перескочишь, а вот первым замом… Нынешнему давно пора на пенсию, только штаны протирает, от любых новостей шарахается как кошка от собаки, про это давным-давно все знают, поэтому вряд ли кто Митрофанова упрекнет, что он не доложился по инстанциям. Да и можно ли докладывать такое? Нет. Лучше сразу в Москву. Типа, дело сверхсрочное (а оно таковым и является), ждать выздоровления Корнилова нельзя. Докладывать же замам посчитал нецелесообразным из соображений особой секретности информации.

Кстати, пронзила мозг Митрофанова стремительная мысль, а что, если это нападение на Корнилова не случайность? Заказ? Давно ведь слухи ходят, что на место городского прокурора метит кто-то из ФСБ. Поэтому вполне может быть, что…

А если Корнилова не вытащат — состояние-то, говорят, до сих пор критическое, — чем он, Митрофанов, рискует? Ничем. Наоборот. Проявил политическую дальновидность и оперативность. Не раздувая шумихи на месте, проинформировал руководство о том, что выявилось в процессе расследования. Не стал лезть на рожон, изображать из себя героя, а скромно передал все материалы, чтобы решали те, кому положено по званиям и должностям. Новому прокурору города, из каких бы он ни был, конечно, об этом сразу станет известно. Свой оценит оперативность и выучку. Чужак — информированность и осторожность. И то, и другое очень неплохо! Опираться новичку на кого-то надо? Новый первый зам — очень подходящая для такого случая кандидатура. Да и разгребать рутину после Корнилова сподручнее вдвоем.

Приняв решение, Митрофанов потянулся к аппарату спецсвязи. Набрал номер и тут же бросил трубку обратно на телефон.

— Татьяна, — зычно крикнул в селектор секретарше, — билет в Москву, на сегодня.

— Кому билет, Олег Вячеславович? — пискнул микрофон. — Вам? Вы же завтра проводите межрайонное совещание…

— Бегом в кассу! — приказал Митрофанов. — Меня утром ждут в Генеральной… Вызвали. Но об этом — ни звука!

— Ой, так я совещание отменить не успею…

— Ничего. Пусть задницы растрясут. Утром скажешь, что я просто заболел.

* * *

Голова у Вани ясна и чиста, а тело легко и невесомо. Кажется, взмахни руками — взлетишь! И ничего не болит. И мысли, приходящие в голову, выстраиваются плавно и четко, сменяют одна другую последовательно, создавая ощущение какой-то светлой праздничности.

«Я выздоровел! — понимает Ваня. — Я поправился! Теперь все будет хорошо».

Поскольку исчез постоянно мешающий шум в ушах, то все звуки вокруг слышатся предельно выпукло и объемно: звяканье металла, шуршание одежды, тихие голоса.

— Возьми еще немного про запас.

— Нельзя, мы и так выбрали критическую норму!

— Перестань, а если какое-то осложнение? А этого в суд увезут, а потом в тюрьму? Снова на ушах стоять будем?

— А вдруг он того? Ты про это подумал?

— Да что с ним случится? Лежит себе и лежит, тем более на уколах, спит все время. Затраты энергии минимальные. Если что — день на дворе, найдут кровь. Давай.

— Под твою ответственность. Сколько?

— Слушай, иди отсюда, я сам.

Ваня не понимает, о чем спорят тихие голоса. Ему неинтересно. Он видит, как в палату входит мать, а с ней бабушка. Вот так сюрприз! Значит, бабушка приехала из самой Карежмы! А это кто вслед за ними такой маленький, в ярко-красной курточке? Катюшка? Она… Вот кого он больше всех мечтал увидеть!

— Катюшка! — бросается навстречу Ваня. — Здравствуй! Как хорошо, что ты приехала!

— Я не одна, — подмигивает сестренка. — Смотри! Распахивает полу курточки, и оттуда высовывается вислоухая пятнистая мордаха и веселый сияющий глаз. Бимка!

— Как тебя с ним пропустили? — шепчет Ваня. — Сюда же с собаками нельзя!

— Я сказала, что он игрушечный, — смеется Катька, — а он прикинулся мертвым. Даже не дышал.

— Бимка, умница, — гладит Ваня мягкое бархатное ухо.

И вдруг понимает, что гладит его правой рукой! Той самой, которой не было! Значит, он выздоровел окончательно, раз даже рука выросла!

— Мама, — протягивает он ладонь к Валентине, — смотри!

— Сыночка, — счастливо улыбается та, — видишь, как хорошо! Сейчас мы все вместе поедем домой. Скоро Новый год. Нарядим елочку, я испеку твой любимый торт, бабушка сделает пирог с рыбой.

— Поехали, поехали, — радостно прыгает Катюшка. И Бимкино ухо подскакивает вместе с ней.

Взявшись за руки все вчетвером, они идут по длинному коридору, где под потолком снова искрятся новогодние разноцветные лампочки, входят в лифт, Катюшка нажимает кнопку с цифрой восемь. Правильно, их квартира и находится на восьмом этаже. Мама держит Ваню за выздоровевшую правую руку, бабушка гладит по голове, как в детстве, и тихонько напевает старинную песню. Бимка высоко подпрыгивает, доставая мокрым ласковым языком до щек любимого хозяина.

— Как хорошо, — улыбается Ваня. — Как хорошо возвращаться домой! И никто, никто нам больше не нужен. Мама, бабушка да Катюшка.

— А я? — человечьим голосом спрашивает обиженный Бимка.

— И ты, — соглашается Ваня. — Ты — главный! Как же без тебя?

Лифт набирает скорость, летит все быстрее и быстрее. Вот он пронзил, как новогодняя ракета, плоскую крышу, долетел до самого неба и устремился дальше. Внизу кубики домов, линейки улиц, ленточки речек и каналов. Красиво! Ваня мощно отталкивается от плотного воздуха сильными руками, будто крыльями, и взмывает еще выше.

Он один, потому что бабушка уже старенькая и не может летать, Катюшка маленькая, ей страшно, а мама должна быть с ними, как же иначе? Остается Бимка. Но где вы видели летающих собак? К тому же у Бимки всего один глаз, он запросто может сбиться с дороги.

— Я им все расскажу, когда вернусь, — радуется Ваня. — Все-все.

Прямо под ним знакомый растяпистый дом. Даже несколько домов. Ваня снижется, совсем чуть-чуть, чтоб поглядеть, что там, внутри.

Внутри много больших и маленьких комнат, в них — люди, в основном лежащие на постелях. Потому что еще очень рано и все они — спят.

«Я тоже недавно был там, — вспоминает Ваня. — был. Но больше не буду! Никогда!»

В крохотной комнате с зарешеченным окном железная койка. На койке — нескладное худое тело с уродливой культей вместо правой руки. Светлые короткие волосы спутаны. Глаза закрыты. Под глазами — густая, до черноты, синева. Такой же синий треугольник окружает сухие белые губы и стекает по подбородку к шее.

Что-то, какая-то неведомая сила, тянет Ваню вниз, к этому безжизненному жалкому телу.

«Это же я еще совсем недавно был таким! — вдруг понимает он. — Недавно. Когда болел!»

Повинуясь непонятному зову и неожиданной жалости к этому себе, несчастному, измученному, Ваня почти опускается, почти дотрагивается руками-крыльями до светлой макушки, но в последний момент, решившись, снова взмывает вверх.

Нет! Он не хочет! Ему больше не нужно это безвольное и безрукое тело, которое только и может, что болеть! Не нужна эта бледная голова с синюшными пятнами, которая даже не способна открыть глаз! Ему ничего не нужно из той прошлой жизни, с которой он только что так счастливо расстался.

Ваня делает плавное движение крыльями. Всего одно. И взмывает ввысь.

Искорки света, как пузырьки воздуха в морской воде, радужным роем сопровождают его полет, вычерчивая на темно-синем утреннем небе красивый и загадочный след.

* * *

К традиционному утреннему чаю, приготовленному секретарем, Стыров достал из холодильника сухую колбасину суджука. Позавтракать-то он так и не успел, помчавшись на работу, вот сейчас и расслабится. Суджук, конечно, не сурет, но некое сходство есть. Сегодня обещали выписать Аманбека, и полковник предвкушал приятный вечер со старым приятелем: вспомнят молодость, казахские степи, друзей…

Асия настояла, чтобы Стыров пришел к ним в гости. Нечего, мол, Аманбеку после больницы ходить по городу. Николай Николаевич не возражал, втайне надеясь, что кусок сурета, сгинувший в водах канала Грибоедова, был не последним. Наверняка друг привез немного лакомства и родной сестре!

Настроение у полковника было превосходным. Несмотря на неприятные происшествия последнего времени, в целом все складывалось очень удачно! Особенно грела куцая бумажка из «Медпункта» с данными ДНК-теста.

Корнилова он сейчас трогать не станет. Пусть прокурор оправится, придет в себя. А потом…

Полковник в лицах представил предстоящую историческую встречу. Свои слова, лицо Корнилова, его реакцию на невероятное, немыслимое сообщение.

Впрочем, нет. Сам он к нему не пойдет. Много чести. Пожалуй, пошлет Елисеева, вооружив скрытой видеокамерой. Пусть все снимет, чтоб можно было потом внимательно посмотреть и насладиться… Интересно, как поведет себя Корнилов, когда узнает? Как отреагирует? Вот он бы, Стыров, как поступил? Сначала, конечно, не поверил бы. А потом?

— Ух! — Полковник поежился. — Не хотел бы я оказаться на твоем месте, прокурор!

Николай Николаевич снова взял в руки заветный листочек с грифом «Медпункт», увидел ряд размашистых цифр, выведенных собственной рукой.

Что это? Что за секретный код заставил записать его этот ученый зануда? Какое отношение имеет он к ситуации? Скорее всего, никакого. Или имеет? Что он там блеял о допуске Е-18? Этот допуск был у весьма ограниченного круга лиц и открывал доступ к нудной и малоинтересной базе данных с набором индивидуальных, в основном физических и физиологических, данных о сотрудниках спецподразделений. Особые приметы, группы крови, наследственная склонность к болезням, психические и психологические качества. Отдел Стырова крайне редко брал в разработку своих, только по великой необходимости, потому и допуском Е-18 полковник, честно говоря, забыл, когда пользовался.

«Может, ну его, этот код?» — лениво подумал Николай Николаевич и тут же, тяжело вздохнув, набрал номер коллеги из «Медпункта»: любое дело следует доводить до конца, даже предельно ясное, хотя копаться в базе Е-18 представлялось занятием муторным и долгим. Один вход с натурализацией нескольких паролей занимал минут десять.

— Ну, порадовали мои тебя или огорчили? — с ходу поинтересовался приятель.

— Скорее, подтолкнули, — туманно ответил полковник. — Я чего звоню? Этот твой гений от генетики дал мне какой-то код, а что и почему не объяснил.

— Ну, гении, они такие, — хохотнул собеседник. — Мы же тут почти три года создавали новый банк — генетический. По типу Англии. Только они свою базу ДНК на рецидивистов составили, а мы начали с кадрового состава родного ведомства.

— Зачем? — не понял Стыров.

— Приказ, — коротко ответил коллега.

— Но мне-то этот код зачем?

— Коля, под кодом, как ты понимаешь, зашифровано определенное лицо. Наш гений, когда тебе тест проводил, сверил полученные данные с имеющимся банком.

— Зачем? — тупо переспросил Стыров.

— А черт его знает! Ученые, они народ странный! Может, интуиция сработала, может, из спортивного интереса.

— И что?

— То. Оказалось, что в нашей базе наличествует объект с тем же набором игрек-хромосом. Понятно?

— Ну… Примерно.

— Чего примерно, Коля? Не тупи! Кто-то из наших состоит в прямом родстве с исследуемыми образцами. Понял?

— Теперь понял, — согласился Стыров. — А кто?

— Потому тебе и дали код. У нас же в Е-18 доступа нет. Мы имеем дело не с фамилиями, а с цифрами. Так что, если интересно, дальше действуй сам.

— Конечно, интересно! — заволновался полковник. — Спасибо!

Вот! Не зря у него было чувство какой-то незавершенности. Не зря он никому не сказал о своем открытии! Значит, есть что-то еще, и, может быть, не менее важное!

Как там говорил этот генетик, игрек-хромосомы не меняются со временем? Если у Корнилова нашелся сын, то этот, неизвестный, скрытый под четырнадцатизначным кодом, может быть кем? Отцом! Вот оно, недостающее звено!

А что? Значит, корниловская мамаша согрешила не с каким-нибудь слесарем-пекарем, а с офицером. Наверное, в то время молодым и красивым. Корнилову — сорок один, мамашке, наверное, лет под семьдесят, то есть ее соблазнителю, корниловскому отцу, тоже примерно столько же. Если не больше… Но в таком возрасте в их ведомстве могут быть лишь самые высокие чины, старая гвардия, так сказать. Скорее всего, кто-то из генералитета… Вот кому-то подарочек, так подарочек — родной внучок! Конечно, многих из них Стыров знает лично, но не всех, не всех. А, чего гадать? И полковник включил компьютер.

И тут же ожегся об очередную мысль: разве только внучок? А сын? На старости лет узнать, что без твоего участия твой сын вырос, сам родил сына, дослужился до высокого государственного поста. Пожалуй, любой из генералов мог бы гордиться таким сыном, как Алексей Владимирович Корнилов.

Он бы, Стыров, гордился? Не зная подноготную — вполне! А и зная… Уж, наверное, оправдал бы поступок сына, бросившего неверную жену. Но, узнав о нечаянном внуке, тут же бы кинулся вытаскивать пацана из беды, понимая и свою личную вину в произошедшем. Хотя в чем вина? Кто знает, как корниловская мамашка умудрилась забеременеть? Вполне возможно, что и обманом. А мужик — что ему? Сперму с конца стряхнул, да и дальше — своей дорогой!

Проверка паролей, личных кодов доступа, контрольные вопросы…

Полковник уже и чай выхлебал, и суджук дососал, а придирчивая машина все сверяла его данные со своими.

Наконец, натурализация закончилась. «База Е-18, — доложил компьютер. — Введите искомый код».

Сверяясь с бумажкой, Стыров набрал четырнадцать цифр, кликнул на ввод.

На экране снова замельтешили суетливые символы.

— Николай Николаевич, Трефилов на проводе, — возникла секретарь, — говорит — срочно.

— А у него когда-нибудь бывает, как у людей? — пробурчал Стыров. — Всегда в одном месте пожар. Давайте.

— Товарищ полковник, — странно тихим, почти незнакомым голосом произнес капитан, — у меня плохие новости.

— А у тебя хороших и не бывает.

Стырову вдруг стало зябко. И очень неуютно, будто неприятности, о которых намеревался поведать подчиненный, касались лично его.

— Аманбек, — вслух предположил. — Что с ним?

— Какой Аманбек? — протосковал в трубку капитан. — Баязитов…

— Что — Баязитов?

— Умер Баязитов…

— Когда? — еще не в силах оценить услышанное, быстро спросил Стыров.

— Только что. У него крови слишком много взяли. Сердце остановилось. А рядом никого не было. Охранник заметил, да поздно…

— Черт! — откинулся в кресле полковник.

Плюха, да еще какая! Смерть убийцы перечеркивала все, что с таким трудом было добыто и выстроено за последнее время! И показательный процесс над скинами, и начало нового этапа деятельности его отдела, и всю красивейшую, изысканнейшую комбинацию со сменой прокурора города…

— Мудак твой Баязитов! — зло бросил Стыров, отключая телефон. — Какую игру испортил!

В углу стола спокойно светился экран компьютера, видимо выдавшего искомый результат. Так ведь и это теперь никому не надо! Наоборот! Получается, что они угробили чьего-то генеральского внука… Чьего?

Полковник нащупал сброшенные в гневе очки, нацепил, успокоил злую дрожь в глазах.

«Результат поиска: номер… объект — Стыров Николай Николаевич. Год рождения — 1951. Место рождения — г. Туапсе. Родители…»

* * *

Валентина все никак не могла проснуться. Она легла поздно, почти под утро, все думала, как помочь Ванечке. А потом уснула и сразу оказалась на том самом каменистом плато в горах. И громадная черная гусеница, выросшая до размеров Вселенной, надвигалась на нее неотвратимо и жутко, разевая свой страшный рот, совершенно определенно намереваясь проглотить и ее, и маленькую беспомощную Катюшку. Валентина спрятала дочь за спиной, там, куда гусеница не могла дотянуться. Но смрадный кровавый рот чудовища был больше самой Валентины, больше немых гор вокруг и даже больше высокого голубого неба.

Откуда-то появился Ванечка, сильный, здоровый, смелый.

— Эй! — позвал он гусеницу. — Иди сюда! Зачем тебе женщины и дети?

— Нет, Ванечка, нет! — крикнула Валентина. — Пусть лучше меня!

— Не бойся, — улыбнулся сын, — я знаю, как лучше!

Он саданул чудище по спине большой корявой дубиной. Гусеница медленно развернулась и полезла на Ваню. Вот ее кровавый рот завис над его головой, вот она гнусно изогнулась, чтоб было удобнее заглотить красивого сильного парня, который смеялся ей прямо в глаза…

Все, поняла Валентина, еще одно движение — и все.

Она заплакала, и вместе с ней горько и мрачно заплакало небо. Утробно затряслись горы, в дальнем ущелье отчаянно и тонко, словно скорбя, завыли какие-то невидимые животные.

— Нет, Ванечка, нет! — снова закричала Валентина, и в этот момент откуда-то сбоку, совсем рядом, послышался грозный собачий лай.

— Это Бимка! Ура! — завопила из-за спины Катюшка. — Бимочка, скорее сюда!

Огромный, как горы вокруг, вислоухий пятнистый пес вылетел откуда-то из-за гор и мощными длинными прыжками, чуть зависая в полете, стал приближаться к жуткой поляне.

— Бимка! — обрадовалась Валентина, торопя верного защитника. — Быстрей! — И проснулась.

Пес, видимо примчавшийся по ее зову, стоял подле кровати, тоскливо и зовуще поскуливая.

— Все хорошо, Бимочка, — потрепала плюшевые уши женщина. — Все хорошо. Это просто сон. Сейчас мы с тобой пойдем гулять. Видишь, заспалась я…

Но собака, словно и не расслышав волшебного слова «гулять», боднула длинным носом хозяйкин бок, запрыгнула на стоящий у окна стул и приглашающе и жалобно тявкнула.

— Что, Бимочка? — не поняла Валентина. — Птичку увидал?

Пес, не отрываясь, смотрел в окно. Там, на темно-синем предрассветном холсте в белой рамке окна, далеко-далеко, перламутровой дымкой таял чей-то легкий след. Длинная россыпь крошечных серебряных звездочек. То ли отсверк далекого городского прожектора, то ли шлейф от стремительного самолета.

Единственный Бимкин глаз, влажный, внимательный и очень печальный, следил за тем, как светящийся пунктир удаляется все дальше, влево и вверх, сливаясь с непогасшими еще звездами, нарождающимися облаками и невидимым, но уже вполне угадываемым рассветом.

Мгновение, и искрящийся след истаял в вышине, сделав утреннее заоконное пространство привычно мрачным и безрадостным.

Собака беспомощно оглянулась на Валентину, тонко, совсем по-щенячьи, тявкнула, словно не веря и извещая одновременно, и взвыла. Горестно, горько, безысходно, будто прощаясь.

— Бимка, — заволновалась Валентина, вскакивая с кровати, — перестань!

Пес не обратил на нее никакого внимания. Задрав к темному окну свою длинную печальную, обезображенную шрамом морду, он выл пронзительно и жалостливо, совсем по-человечьи, неутешно, обреченно, тоскливо, как рыдают на похоронах, оплакивая не столько ушедшего, сколько себя.

Content

Наталья Георгиевна Нечаева
Скинхед

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ