Хлудова Ольга Флорентьевна

Волны над нами

Предисловие

На юго-восточном берегу Крыма, вблизи Феодосии, у обрыва некогда действовавшего вулкана расположились домики Биологической станции, созданной человеком большого сердца — доктором П. А. Вяземским. Сюда приехали из Москвы двое художников, чтобы рисовать морских животных, начиная от крошечных рачков — морских блох талитрид и до королей Черного моря — дельфинов.

Всего несколько лет назад эта задача полностью решалась на берегу. Выловленных из моря животных сажали в аквариумы и использовали в качестве натурщиков для зарисовок. Но времена изменились. Как пишет автор книжки О. Ф. Хлудова «В то лето впервые на побережье Черного моря стали выходить из воды странные люди с масками на лице и лягушачьими лапами».

Среди этих людей, проникших в подводный мир Черного моря, были и наши художники. До недавнего времени советский человек лишь ненадолго заглядывал в эту чужую для него область. Отдельные погружения под воду зоологов и ботаников в тяжелых и облегченных водолазных костюмах (Е. П. Рутенберг, А. П. Савилов и др.) только приоткрывали завесу в новый мир.

А сейчас этот своеобразный подводный мир впервые широко открылся людям с масками на лице и с ластами на ногах, вдруг ставшим его постоянными гостями, почти обитателями. И то, что они увидели, оказалось увлекательным и захватывающим. Оказалось, что рыбы, крабы, креветки ведут себя в этом, их собственном мире совсем не так, как в аквариумах. У них и повадки другие, и окраска совсем не та, и даже «выражение лица» другое, гораздо более живое и интересное.

Спустившись в подводный мир, художники не только увидели его сами, они увидели его и для других, тут же зарисовав молчаливых жителей моря, занятых повседневными делами, в их домах.

И не только зарисовали. О. Ф. Хлудова сумела и рассказать о них необыкновенно живо, ярко, точно и весело, взяв с собой читателя в чудесное путешествие в воды Черного моря.

Читатели ее книжки познакомятся с множеством обитателей Черного и Азовского морей, познакомятся с энтузиастами подводного спорта и с жизнью автора на берегу моря.

Но книжка О. Ф. Хлудовой — не только интересный рассказ о подводном мире, из нее читатель почерпнет и множество вполне достоверных полезных и важных сведений — о ворчащих и ядовитых рыбах, о безобидных веселых жонглерах дельфинах, об обжигающих медузах, скрывающих под своим колоколом мальков рыб, и т. д.

Целый ряд замечательных наблюдений под водой поражает воображение читателя: многие из них, конечно, войдут в учебники и в руководства. Тут и страшная охота луфарей за барабульками, и самоотверженная защита потомства бычками, и самомаскировка крабов, и подбор раком-отшельником новой раковины для защиты мягкого брюшка.

«Заглянув в подводный мир, человек навсегда остается там душой, как будто он побывал в сказочной стране фей», — пишет О. Ф. Хлудова. И она показывает эту сказочную страну читателю, впервые познающему новый для него подводный мир Черного моря.

Этот мир наблюдали глаза тонкого и точного наблюдателя, зоолога и художника, и образы его отчетливы и достоверны. Книжка О. Ф. Хлудовой интересна всем, от туриста и курортника до ученого. Для желающих расширить далее знания об упоминаемых в ней животных и растениях мы прилагаем в конце книги список их научных названий.

Т. С. Расс

Черное море

Глава 1

Подводный спорт — один из самых молодых видов спорта в нашей стране. Всего только несколько лет назад им занимались немногие любители. Теперь спортсмены-подводники насчитывают "в своих рядах тысячи человек. Ушли в безвозвратное прошлое те времена, когда желающие заглянуть под воду изощрялись, конструируя маски из самых различных предметов. Пока только отдельные любители занимались этим превосходным и увлекательным спортом, у него не было будущего. Только после того, как ныряльщики объединились в секции при морских клубах, организовали кружки и клубы любителей подводного плавания при заводах и институтах, развитие спорта пошло по правильному пути. В спортивных магазинах теперь можно купить маску, ласты и дыхательную трубку, опытные инструкторы проводят обучение спортсменов, под их руководством в бассейнах Москвы в течение всей зимы не прекращаются занятия групп любителей этого спорта.

У нас создан водолазный аппарат «Подводник-1», дающий возможность дышать под водой сжатым воздухом. Время пребывания под водой зависит от глубины спуска, физических усилий водолаза, его опытности и умения использовать запас воздуха и так далее. «Подводник-1» применяется при спусках на глубину до 40 метров. Но, для того чтобы им пользоваться, надо обладать превосходным здоровьем, пройти специальный курс обучения и, сдав экзамен, получить право на погружение с водолазным аппаратом.

Плавание под водой с этим прибором совсем не так безопасно и просто, как можно было бы судить по некоторым книгам, переведенным с иностранных языков и изданным у нас за последние годы. Каждое наполнение баллонов сжатым воздухом требует не только сложной аппаратуры, но и строжайших предосторожностей. Примесь сотых, а иногда и тысячных долей процента угарного газа к воздуху в баллонах может привести к несчастному случаю. Нарушение правил подъема и спуска даже на малой глубине может повлечь за собой тяжелые последствия, и теперь во всех странах, где развит подводный спорт, введен строгий контроль за соблюдением этих правил и за здоровьем спортсменов.

Морским клубом на Черном море организованы специальные базы, где обученные спортсмены-подводники получают аппаратуру и под руководством инструкторов совершают подводные экскурсии.

Но наиболее популярно и широко распространено самое простое снаряжение — маска, ласты и трубка. Оно дает возможность хорошо ознакомиться с подводным миром самой населенной части моря — прибрежной зоны. Одни увлекаются охотой за рыбами, другие предпочитают охотиться не с ружьем, а с кино — или фотокамерой, третьи наблюдают за поведением животных. Кстати, охота под водой с водолазным аппаратом считается злостным браконьерством и категорически запрещена.

С каждым днем все больше выпускается различного снаряжения для подводных спортсменов. Осваиваются новые подводные районы, и если сейчас фигура человека в маске и ластах, с ружьем или фотоаппаратом в руках стала привычной на побережье Черного моря, то можно сказать с уверенностью, что скоро и на берегах Каспийского и Аральского морей появятся группы подводных спортсменов, их ждут в этих морях интересные приключения.

В наших южных морях, Азовском и Черном, Каспийском и Аральском, нет коралловых рифов, нет осьминогов, о которых люди придумали множество страшных историй, нет акул, нападающих на человека, нет гигантских водорослей океана и многих других обязательных принадлежностей подводного мира, о которых с таким удовольствием читаешь, начиная с романа Жюля Верна «80 000 верст под водой» и кончая многочисленными книгами современных авторов, написанных на основе истинных происшествий.

Однако, несмотря на отсутствие в наших южных морях экзотических обитателей тропических вод, внимательный наблюдатель найдет в Черном море бесконечное разнообразие форм, станет свидетелем замечательно интересных происшествий и своими глазами сможет увидеть то, о чем до сих пор только догадывались ученые. Для этого надо уметь видеть и понимать увиденное.

Есть люди, равнодушные к природе; у них вид птицы или зверька вызывает единственное желание — бросить в них камнем или палкой. При виде лягушки или ящерицы они кидаются прочь или стремятся убить безобидное животное. Ведь и цветущую черемуху можно обломать до ствола или вытоптать луг, набирая безобразные веники из нежнейших полевых цветов. Тем, кто, не любя и не понимая природы родной страны, несет ей разрушение и смерть, не надо спускаться в глубины моря, еще девственные и не тронутые рукой равнодушного прохожего.

Зная довольно хорошо жизнь наземных животных, человек, не изучающий специально фауну моря или пресноводных бассейнов, имеет, как правило, довольно смутное и неточное представление об обитателях вод.

Я не ставила своей задачей дать научное описание фауны наших южных морей. Целью этой книги, написанной на основании нескольких лет работы с морскими животными и наблюдений за ними, скорее является желание в какой-то мере ознакомить подводных спортсменов с тем новым миром, с которым сталкивались все мы, впервые опускавшиеся под воду.

Многие животные сначала остаются незамеченными, кое-что в поведении других кажется непонятным. Но чем больше знакомишься с жизнью обитателей моря, тем больше интересного открывается перед глазами. И там, где на первый взгляд все казалось обыденным и не заслуживающим внимания, постепенно находишь все новые и новые объекты для наблюдений.

С некоторыми животными наших южных морей мне так и не пришлось встретиться под водой. Но я уверена, что мои товарищи по подводному спорту будут удачливее меня в этом отношении.

Глава 2

Много морей омывает берега нашей родины. Северные моря, не всем хорошо известные (за исключением, быть может, Балтийского), моря Дальнего Востока, Аральское, Каспий, Черное и Азовское, все они имеют особый облик, свою фауну, свои особенности. Каждое из них прекрасно по-своему. Но наиболее любимы всеми и всем доступны наши южные моря — Черное и Азовское.

На свете, вероятно, еще не было человека, побывавшего на их берегах и оставшегося равнодушным к ласковому голубому простору. Встречаются иногда упрямцы, уверяющие, что они ездят на юг ради фруктов или солнца. Но попробуйте пригласить такого любителя южной природы в Среднюю Азию, куда-нибудь в район Ферганской долины, где и солнца и фруктов значительно больше, чем в Крыму. Упрямец посмотрит на вас с возмущением и поедет в Ялту или Сочи, к тому самому морю, к которому он, по его словам, совершенно равнодушен.

Но если для отдыхающих Черное море — это прозрачные теплые волны, набегающие на берег, позолоченные загаром тела, горячие камни пляжа, кипарисы и розы пышных садов на побережье, то для людей, изучающих проблемы моря, оно представляет неисчерпаемый источник интереснейшей работы.

С давних пор человек изучает это море, его течения и берега, флору и фауну, дно моря и толщу воды над ним, но еще многие поколения ученых будут искать в его сияющей синеве ответы на тысячи неразрешенных вопросов.

Вот уже четыре года мы собираем и рисуем беспозвоночных животных и растения южных морей нашей страны. Эти рисунки послужат материалом для альбома, где будут изображены и описаны все главнейшие представители животного и растительного мира Черного и Азовского морей (кроме рыб и млекопитающих, альбомы которых уже выполнены).

Имея такой альбом, любой человек, интересующийся жизнью морских организмов или работающий в областях науки или промышленности, как-то связанных с жизнью моря, даже не будучи ученым-специалистом, сможет легко определить пойманное им животное.

Многочисленные морские беспозвоночные, а также растения служат основным кормом рыб и китообразных, многие используются как сырье для промышленности. Некоторые, казалось бы, совсем безобидные и маленькие, приносят большой вред человеку, разрушая портовые сооружения, покрывая днища кораблей толстым слоем обрастаний, замедляющих во много раз их ход, или, как хищный моллюск рапана, уничтожая полезных промысловых животных.

Большая часть животных после фиксации их в формалине или спирте совершенно теряет первоначальную окраску, которая иной раз бывает так характерна, что помогает без труда определить животное. Поэтому рисовать для альбома-определителя нужно с экземпляров, только что пойманных в море.

Нас было двое — Николай и я. Николай — зоолог и художник. Я состояла у него в художественных «подпасках», как назвал меня его приятель, по совместительству была лаборантом и подсобным рабочим, в свободное от творческой работы время исполняя «завидную» роль стряпухи.

В мои обязанности входила ловля морских животных, уход за ними, кормление и (самое главное и основное в нашей работе) рисование их с утра до вечера под руководством Николая. Он был придирчив и требователен, заставлял меня добиваться полной документальности изображений, необходимой для точного определения животных.

Чем больше в процессе работы я знакомилась с обитателями моря, тем чаще возникала мысль о том, как велика, вероятно, разница между поведением и даже внешним видом некоторых из них, сидящих в тесных аквариумах, и теми же животными на свободе в привычной для них естественной среде. Чем крупнее было животное, тем сильнее менялось его поведение после поимки. Особенно это было заметно у рыб, которых приходилось рисовать дополнительно к основной, плановой работе над рисунками беспозвоночных.

Окраска таких рыб, как барабуля, бычки, собачки, зеленушки, камбалы и многие другие, значительно изменяется от степени возбуждения рыбы или характера дна.

Поэтому, даже только что привезенная рыба, находившаяся час в пути — от невода до лаборатории — в ведре с водой, зачастую уже не могла служить образцом, по которому можно судить об ее окраске в естественных условиях.

Ошалело мечущаяся по аквариуму, испуганная и часто помятая при поимке и перевозке, рыба недолго выживала в наших небольших походных аквариумах.

Кроме того, вести наблюдение и рисовать в «естественной обстановке» аквариума можно было только небольших рыб, правильнее сказать, совсем маленьких. Крупный судак или кефаль требовали уже громадных аквариумов с проточной водой, да и то говорить с уверенностью, что их поведение в этих условиях совершенно соответствовало поведению на воле, было бы слишком смело.

Нам часто приходилось рисовать картины из жизни моря, когда на фоне подводного пейзажа, типичного для данного моря или даже определенного его района, изображались рыбы и беспозвоночные в естественных и характерных для них позах. В этих случаях мы невольно вкладывали в рисунки изрядную долю фантазии, и, разумеется, нередко отклонялись от истины.

С каждым годом все чаще возникала острая необходимость рисовать подводные пейзажи с натуры и делать наброски животных в их родной среде.

По Дальнему Востоку материал у нас был. Николай работал там несколько месяцев с корейскими ловцами трепангов. Он много раз спускался под воду вместе с ними в тяжелом водолазном снаряжении и писал под водой этюды. Эти подводные рисунки служили нам основой для работы, когда надо было изображать дальневосточные моря.

Но у каждого моря свое, особое лицо, свои подводные пейзажи, и даже Черное и Азовское моря, такие, казалось бы, близкие, соединенные проливом, сильно отличаются одно от другого характером дна, растительностью, цветом воды и т. д.

Попытки рассматривать подводный мир глазами, не защищенными от непосредственного соприкосновения с водой, почти ничего не давали. Все окружающее имело вид зыбких призраков с размытыми контурами.

Дело в том, что изображения предметов становятся отчетливыми только тогда, когда лучи света преломляются хрусталиком глаза и изображение попадает на сетчатку. Коэффициенты преломления оптической системы глаза и воды практически равны. Поэтому, переходя из водной среды непосредственно в глаз, лучи света почти не преломляются и изображение падает за сетчатку. Глаз видит предметы не в фокусе, как если бы водолаз страдал сильнейшей дальнозоркостью, а предметы были бы у него перед самым носом. Для того чтобы отчетливо видеть в воде, надо иметь прослойку воздуха между глазами и водой.

Иногда, в редкие дни абсолютного штиля или при слабом ветре, когда пологие волны, как бы облитые маслом, медленно вздымали воду, на некоторое время немного приоткрывалось окно в заветный мир. С борта судна или с высоты прибрежных скал можно было видеть блестящие стройные тела рыб, проходящих в толще воды, непонятную возню в зарослях водорослей или зеленый блеск в густой тени у подножия подводного утеса.

Но малейший порыв ветра, легкая рябь на поверхности воды — и все исчезало за непроницаемой завесой.

Я наслушалась рассказов о так называемом корейском окне, или подводном бинокле, ящике или трубке со стеклянным дном. Во время одной из поездок я сделала такой бинокль, вмазав кусок стекла в консервную банку с вырезанными донышками. Результат был не слишком хорош. Острые края банки врезались в лицо, волны захлестывали через ее край, поле зрения было очень ограниченно. Тем не менее, то, что я увидела, заворожило меня на всю жизнь. Это происходило на Азовском море, где подводные пейзажи довольно бедны и однообразны, а мои первые знакомства с рыбами в естественной среде невольно ограничивались только бычками, наиболее часто встречающимися у берега. Лежа на камне и глядя в свой убогий бинокль, я ломала голову над конструкцией очков или маски, которая позволила бы свободно плыть в воде, глядя на подводный мир. Было решено к следующей поездке достать маску от противогаза и при помощи ее разрешить все проблемы. Предполагалось привязать гофрированную трубку к куску пенопласта или пробки, чтобы можно было дышать, лежа в воде вниз лицом.

Если бы я более внимательно следила за литературой, мне не пришлось бы ломать голову над конструкцией подводного снаряжения.

Осенью после возвращения с Азовского моря я просматривала в библиотеке института журналы прошлых лет. Рассеянно листая толстые глянцевитые листы, я неожиданно увидела фотографию человека в овальной маске, закрывающей глаза и нос, с баллонами за спиной и странными, лягушачьими лапами на ногах. Человек плыл среди разноцветных кораллов, над его головой вились полосатые рыбки. Подпись гласила: «Дюма исследует кораллы Красного моря».

Я внимательно прочитала статью. Оказалось, что прекрасная идея проникнуть в подводный мир была новой только для меня. В литературе на эту тему, отобранной в библиотеке, подробно рассказывается о двух возможных путях, по которым можно было идти.

Первый путь — сложной и дорогой аппаратуры — акваланга. Это прибор, состоящий из одного или двух баллонов (пять-семь литров каждый), в которых находится воздух, сжатый до 150–200 атмосфер, и легочного автомата, регулирующего подачу воздуха в легкие водолаза под давлением равным давлению воды. Запас воздуха в зависимости от глубины и выполняемой работы может обеспечить дыхание под водой от нескольких минут до часа с лишним.

Чтобы наполнить акваланг воздухом, надо иметь компрессор и сложную систему фильтров. Эти фильтры очищают воздух, поступающий в баллоны акваланга, от пыли, масла и вредных примесей, но не могут очистить его от угарного газа, самого страшного врага. Примесь угарного газа в 0,15—0,20 процента уже смертельна для человека, а под водой опасны даже 0,05 процента. Надо, чтобы зарядка баллонов происходила там, где нет работающих двигателей внутреннего сгорания, и желателен компрессор с приводом от электродвигателя.

Акваланга у меня не было. Судя по описаниям, зарядка его требовала множества приспособлений, и практически все это было пока недоступно. Пришлось идти по второму, простейшему пути, то есть довольствоваться маской, ластами и дыхательной трубкой. Их у меня тоже не было. Но сделать маску и трубку было бы не очень сложно.

Имея их, можно плыть у поверхности воды, дыша через трубку (шноркель, как его называли в инструкции), а при нырянии оставаться под водой столько времени, сколько позволит запас воздуха в легких.

Инструкции и советы начинающим проглатывались мной вперемежку с описаниями увлекательных приключений под водой. Я наизусть знала «катехизис» ныряльщика и упражнялась в задерживании дыхания. Переломный момент наступил в тот день, когда в институте демонстрировали кинофильм «Голубой континент». Желание увидеть подводные чудеса приняло масштабы навязчивой идеи и толкнуло меня на решительные действия.

Первая выкройка маски, сделанная по образцу виденных на экране и на фотографиях в книгах, скорее всего напоминала намордник для очень злобной собаки. Следующий вариант был уже несколько лучше, и, несомненно, рано или поздно маска была бы сделана, если б в самый разгар конструкторских мучений к нам не зашел наш приятель Олег.

— Как поживают ваши выкройки? — спросил он снисходительно.

Я охотно поделилась с Олегом новыми затруднениями — я не знала, как укрепить в резине смотровое стекло.

Безропотно выслушивать рассуждения о подводных делах входило в обязанности всех наших друзей. Но Олег слушал без обычного интереса. На новый вариант выкройки он даже не взглянул. Наконец, я выдохлась и только тогда обратила внимание на выражение лица своего собеседника, весьма загадочное и непроницаемое.

Зная Олега, можно было не сомневаться, что у него есть какие-то важные новости.

В ответ на мои расспросы он только посмеивался. Я не любопытна, но не выношу, если слишком долго испытывают терпение, и уже готова была взорваться, когда Олег молча открыл портфель и выложил на стол превосходную маску и странно изогнутую трубку с резиновым загубником.

Сумасшедшая надежда, что это все предназначено мне, на мгновение лишила меня дара речи.

— Вам надо достать себе такую же маску, а не фантазировать с выкройками, — сказал Олег, совершенно не замечая моих переживаний. — Трубка изогнута назад, что очень удобно… — Он объяснил мне еще что-то, но я уже не слушала.

Резина на маске была довольно толстой и плотной у стекла и к краю становилась все более тонкой. Когда я надела маску, она сразу плотно легла на лицо; вдох носом — и она прижалась, не пропуская ни одной струйки воздуха внутрь.

Олегу, видимо, ни на минуту не приходила в голову мысль предложить мне свое снаряжение. Он только разрешил снять выкройку с его маски и сделать чертеж трубки. Теперь мне стали ясны все ошибки в собственной конструкции, но легче от этого не стало.

Тогда я не знала, как, постепенно наклеивая резину слой за слоем, можно сделать отличную эластичную маску. Довольно грубая и жесткая резина моей заготовки плохо лежала на лице, больно врезалась в кожу и от сравнения с маской Олега казалась еще хуже.

Не буду подробно рассказывать, как мне удалось раздобыть настоящую маску, ласты и трубку. Но настал, наконец, счастливый день, когда все эти предметы лежали у меня на столе. Ласты, тяжелые лягушачьи лапы с рубчатой подметкой казались предметом роскоши, без которого можно легко обойтись в подводном плавании. Я еще не отдавала себе отчета, как важно было их иметь.

Вероятно, у меня был достаточно идиотский вид, когда я, надев маску и ласты, со шноркелем во рту расхаживала по комнате. Прозрачные волны смыкались над моей головой, пестрые крабы ползали по ковру, голубь на подоконнике обернулся голубой рыбой…

Николай весьма хладнокровно отнесся к блестящим перспективам исследования подводных загадок Черного моря. С его точки зрения, это было нужно для работы, не более того. Конечно, после дальневосточных морей с их трепангами и осьминогами, гигантскими крабами и подводными лесами, где водоросли достигают величины нескольких десятков метров, бедные воды Черного и Азовского морей не представляли для Николая особого интереса. Что ж, когда-нибудь и я буду вспоминать со снисходительной улыбкой пейзажи наших южных морей. Только до этого было еще очень далеко.

Я с новым рвением принялась за чтение инструкций. Потом начались дни спешной и важной работы, когда на время надо было забыть о подводных мечтах.

Только иногда я тайком утаскивала в ванную маску и трубку и практиковалась там в задерживании дыхания. Получалось совсем неплохо: при полной неподвижности, почти полторы минуты без смены воздуха в легких.

Знакомые на все лады изощрялись в остротах и предсказаниях моей судьбы. Большинство сходилось на том, что увлечение скоро пройдет и все кончится благополучно, другие уверяли, что покупать для меня билет на юг придется только в одну сторону, прозрачно намекая, что из экспедиции мне не вернуться, третьи предсказывали расширение легких — эмфизему. И все они ошибались.

Заглянув в подводный мир, человек навсегда остается там душой, как будто он побывал в сказочной стране фей. Утонуть, имея маску, ласты и трубку, значительно труднее, чем без них. Разумеется, могут быть непредвиденные случаи — скажем, меня хватит в воде инфаркт. Но это может также легко случиться и в комнате, что даже вероятнее. Во всяком случае, переходить в Москве оживленную улицу, не глядя на светофор, много опаснее, чем заниматься плаванием. Насчет эмфиземы еще ничего не могу сказать, слишком мал мой подводный стаж.

Я с нетерпением отсчитывала дни. Следовало бы подумать о камере для подводного фотографирования, но, совершенно не представляя себе ее конструкцию, я была уверена в необычайной сложности изготовления такой камеры.

Вместо нее была заказана столяру деревянная рамка с ручкой — подводный мольберт.

Назначен день отъезда. Спешная работа заставила отложить его еще на две недели. Истек новый срок, а мы еще были в Москве. Ящики с оборудованием стояли посередине комнаты и всем мешали. Оборудования было значительно меньше, чем обычно. На Карадагской биостанции, куда мы едем, для работы дадут бинокуляр и аквариумы. Но надо брать с собой палатку и все необходимое для трехмесячной жизни под сосной. Директор биостанции обещал нам в письме самую лучшую сосну в их парке, самую густую и развесистую.

К сожалению, другого помещения на биостанции нет. Десятки студентов и ученых съезжаются сюда летом, а помещения для приезжающих недостаточно. Что ж, поживем под сосной. Главное, что рядом будет море.

Мы выехали на Карадаг в конце июня.

Глава 3

Последние лучи солнца окрашивали в розовые и оранжевые тона вершину Карагача. Почти отвесные скалы крепостными стенами поднимались в небо. Изглоданные ветром утесы венчали каменные бастионы. Наш шофер одной рукой крутил баранку руля, другой указывал на отдельные фигуры зубчатой вершины.

— Это король и королева. Это свита, а там, на краю, трон.

В его голосе звучала законная гордость владельца, показывающего редкие сокровища заезжим иноземцам. Мы смотрели во все глаза. Действительно, розовые в лучах заката «король» и «королева» шли к «трону», висящему над морем. Застывшая в подобострастном поклоне свита почтительно следовала за королевской четой. Внизу, у подножия стены, клубилась темно-зеленая пена кустарников. Еще ниже, в долине, между крутых холмов лежали глубокие закатные тени. За густой зеленью парка, за белым зданием биостанции в дымке заката таяло море. Машина спустилась с холма. Нас обступили прохладные сумерки раннего вечера.

Мы пошли представляться директору биостанции. Удивительно жизнерадостный и энергичный, небольшого роста крепыш с пышной седоватой шевелюрой и загаром спортсмена встретил нас, как старых знакомых. Сумерки быстро сгущались, и директор, Анатолий Николаевич, поскорее повел нас к обещанной сосне.

Под деревьями парка было почти совсем темно. Сильно пахло розами и разогретой за день хвоей. Колючие ветви хватали за платье, листья гладили по лицу. На поляне в призрачном вечернем свете высилась крона большой сосны, ее густая хвоя кровлей нависала над землей. Смутные силуэты деревьев и кустов теснились вокруг.

— Вот здесь и располагайтесь, самое лучшее место в саду, — сказал Анатолий Николаевич. — Сейчас пришлю вам матрацы. — Он мгновенно растаял в темноте. Через несколько минут директор появился снова. За ним шел человек с горой соломенных тюфяков и подушек.

— А палатку ставьте входом к стволу — посоветовал Анатолий Николаевич, помогая своему спутнику освободиться от ноши. Мы только открыли рот, чтобы поблагодарить директора, как он уже исчез. Пока мы возились с тюфяками и одеялами, Анатолий Николаевич вновь появился на поляне.

Он привел небольшую сухонькую женщину. — Вот, пожалуйста, она будет готовить вам завтраки, обеды и ужины. Договаривайтесь об условиях. — А через минуту его голос раздавался уже в другом конце парка, где он громко распекал кого-то за теленка, пасущегося на клумбе.

Палатку мы ставили при бледном свете звезд. Как обычно, именно тогда, когда он совершенно необходим, закапризничал фонарик. Кое-как почти в полной темноте мы натянули веревки. Утром палатка будет поставлена по всем правилам науки. Можно было бы вообще ничего не делать и спать под сосной на толстом слое сухой и теплой хвои. Но нас предупредили, что под утро с гор может спуститься туман, и тогда будет сыро.

Потом взошла луна. Серебряный свет запятнал траву под деревьями и залил поляну. Только под нашей сосной густая тень лежала чернильной лужей.

В палатке было уютно и темно, как в пещере. При свете спичек были разложены матрацы и брошены одеяла. Я рвалась к морю. Широкая аллея в полосах лунного света привела нас к биостанции. Перистые тени белой акации трепетали на рафинадных ступенях широкой каменной лестницы. Терраса нависала над морем. Было слышно, как внизу, под обрывом, на берег вползает волна и медленно отступает, шурша галькой.

Карагач, освещенный луной, казался кованным из старого серебра. Голубой туман лежал в расщелинах горы.

На темной воде у подножия скал вспыхивали фосфорические блестки. Лунная дорожка переливалась до самого горизонта.

Никогда еще я не видела ничего более прекрасного, чем этот сказочный пейзаж. Пожалуй, в нем было что-то театральное, рыцарское и пышное. Странно было думать, что можно заниматься житейскими мелочами в соседстве с такой природой.

Если бы заиграл оркестр и сладкий тенор запел «О лебедь мой», я, вероятно, приняла бы это как должное. Но и та музыка, которая звенела в воздухе, была по-своему прекрасна. Крымские кузнечики давали свой ежевечерний концерт. Мы стояли молча, не в силах оторваться от волшебного зрелища. И вдруг сразу развеялось лунное колдовство.

Пронзительный вопль и треск радиоприемника ворвался диким диссонансом в гениальное творение природы. Потом раздалось желудочное урчание джаза, и пошлая песенка заглушила кузнечиков. Любитель легкой музыки был, верно, глуховат. Его радио орало и свистело на всю округу. Мы разозлились и пошли спать.

Ночь прошла отлично, спали мы как убитые. На рассвете я проснулась от зуда. Отчаянно чесались руки, ноги, лицо. Какие-то мелкие существа путешествовали по моему телу. Я взвилась, как на пружине, и откинула простыню. Сотни крошечных крымских муравьев суетились на моей постели. Николая в палатке уже не было.

Я вылезла из палатки и осмотрелась. Солнце еще пряталось за Карагачем. При дневном свете сад биостанции оказался еще прекраснее, чем при луне.

В розовое небо поднималась лиловая зубчатая вершина горы. Тополя и кусты боярышника окружали поляну с трех сторон. В нескольких шагах от входа благоухал розарий. Над головой облаком висела густая крона сосны, в ней возились птицы. А под сосной сидел Николай и с остервенением чесался.

— Мы в темноте поставили палатку в муравейник, — сказала я, садясь рядом с ним, — меня искусали муравьи.

— Ерунда, эти муравьи не кусаются. И они слишком малы, чтобы прокусить человеческую кожу.

— Значит, у нас крапивница. Я ручаюсь, что комаров не было.

— Да, крапивница, — отвечал Николай. — Вот она, в пробирке.

В пробирке, куда он сажает самых мелких насекомых, не сразу можно было разглядеть двух или трех крошечных мошек с большими зеленоватыми крыльями.

— Москиты! — Я была в ужасе. Благородный комар гудит и трубит на всю округу, предупреждая о нападении. Он кусается так, что сразу знаешь, где он хватил тебя «всеми зубами», и можно тут же принять меры, то есть прихлопнуть подлеца и получить некоторое моральное удовлетворение. Зуд скоро проходит, особенно если потереть укус нашатырным спиртом. С москитами дело хуже. Они налетают совершенно бесшумно, пробираясь в складки полога, и их укусы сначала незаметны. Зуд начинается через некоторое время, когда сытые москиты давно улетели. Расчесы держатся несколько дней, и у некоторых особо «удачливых» граждан укусы москитов вызывают кровавые пузыри величиной с крупную горошину. Как выяснилось, я принадлежу именно к этой категории.

— Ничего страшного, — сказал Николай, — энергично работая ногтями, — повесим марлевый полог у входа.

— А муравьи?

— Что муравьи, они не кусаются.

— Но я не могу спать, когда по мне ползают муравьи.

— Ночью они не ползают, они спят.

— А днем они будут жить с нами в палатке?

— А тебе жалко места? Мы чуть не поссорились…

Верный друг путешественников — инстинкт не обманул нас, когда мы ночью ставили палатку. Один канат, над входом, крепился на суке сосны, а другой — на абрикосовом дереве. Ветви абрикоса с желтеющими плодами касались крыши. Их количество обещало нам приятное будущее. Муравьи уже проложили дорожку по стволу. К сожалению, их путь шел через вход в палатку, по постелям к задней стенке, по ней вверх до отверстия в крыше и далее по канату на дерево. Это было еще полбеды, и я успокоилась за наше будущее. Не дожидаясь завтрака, схватив маску и ласты, я побежала к морю.

Глава 4

Тропинка сбегала по крутому склону. На палубе старого катера, стоящего на берегу рядом с белой мазанкой причала, спали фигуры, закутанные в простыни. Галечный пляж за причалом был пустынен в этот ранний утренний час. Солнце еще пряталось за зубцами Карагача, тень горы лежала на бухте.

Я ушла в самый дальний конец пляжа, где начинались обрывы слоистого откоса. Непослушными от волнения руками натянула маску и ласты и кинулась в воду. Вернее сказать, споткнулась о крупную гальку и упала в воде у самого берега, больно ободрав колени. Я искоса оглянула берег, боясь увидеть свидетелей моего позора, но берег был пустынен, как и прежде. Только у самого причала одинокий купальщик делал зарядку.

Я довольно неграциозно сползла в воду и поплыла, делая, как было сказано в инструкции, «те же движения, что при езде на велосипеде». Быстро устали мускулы ног. Сильным движением ноги назад я продвигалась вперед, движение ноги вперед отбрасывало меня на исходную позицию. После пятиминутного барахтанья на одном месте пришлось все же снять ласты и выбросить их на берег. Отплыв немного, я опустила лицо в воду и открыла инстинктивно зажмуренные глаза. То, что я увидела, заставило меня в буквальном смысле захлебнуться от восторга. Немного отдышавшись, с горлом, горящим от соленой воды, я покрепче стиснула резиновый загубник трубки и, погрузив лицо в воду, медленно поплыла от берега, рассматривая расстилающийся подо мной пейзаж.

От этого первого погружения осталось только общее впечатление. Гладкие, обкатанные волнами камни у самого берега, немного глубже — первые жидкие кустики нитевидных водорослей, большие беловатые воронки водоросли падины на плоских камнях и затем густые заросли цистозиры. Ее пышные султаны медленно колебались в проходящей волне. Камни и скалы образовывали гряды, покрытые буйными курчавыми клубами этой водоросли. Метровые стебли цистозиры скрывали промежутки между отдельными камнями и создавали впечатление монолитности холмов. Между ними извивались узкие овраги, наполненные непроницаемой зеленой мглой. Кое-где открывались полянки гладкого песка. Прозрачная вода и расстилающийся подо мной пейзаж создавали полную иллюзию полета. У меня замирало сердце, когда я проплывала над глубокими оврагами. Нелепое опасение, что можно упасть с высоты, заставляло невольно ускорять движения. Это было как в детских снах, когда, летя над пропастью, начинаешь вдруг падать вниз и только быстрые взмахи рук поддерживают тебя в воздухе. Вода, полная лазурного блеска у поверхности, становилась все более зеленой в глубине, затягивая даль светящимся туманом. Рыб почти не было. Две-три серебристые рыбешки мелькнули у самой поверхности, прошла стайка мальков. Вероятно, рыбы было не меньше, чем обычно, но я их не замечала, увлеченная новыми впечатлениями.

Протянув руку, чтобы сорвать пучок цистозиры, почти касавшейся моего тела, я обнаружила, что водоросли были значительно дальше, чем казалось. Или у меня стали короче руки? Я встала вертикально в воде и посмотрела вниз. Ноги, оказывается, тоже сильно укоротились. Зато вместо привычных ступней размера 36 у меня выросли громадные лапы, по меньшей мере, 45-го размера. Эти совершенно чужие ноги находились где-то в районе под мышек, и я, как Алиса в стране чудес, съевшая волшебный гриб, ждала каждую минуту, что уткнусь в них подбородком.

Подивившись на странное явление, я продолжала плыть ДО тех пор, пока холмы и водоросли не остались позади и сменившее их гладкое песчаное дно, постепенно понижаясь, заменилось зелено-голубым туманом. На берег вышла совершенно посиневшая, щелкая зубами от холода, с телом, покрытым «гусиной кожей». И если в дальнейшем изменялись и объекты наблюдения и места, где мы плавали, то состояние сильнейшего переохлаждения неизменно сопровождало все наши подводные экскурсии независимо от температуры воды. В теплую погоду оно наступало позднее, в холодную раньше. Правда, из соображений эстетического характера мы называли «гусиную кожу» «лебединой», что, не изменяя сути дела, придавало этому эпитету более благородный характер. Но заставить себя выйти из воды до ее появления было выше наших сил.

По дороге к палатке я встретила молодого человека в очках. Он с любопытством уставился на мои ласты. У него в руках был странный предмет — резиновое подкладное судно с врезанными в стенку стеклами очков. Ласты и резиновая трубка довершали снаряжение. Мы оба остановились на узкой дорожке и некоторое время молча разглядывали друг друга.

— Простите, — сказала я нерешительно, — это маска?

— Да, это моя конструкция, — отвечал небрежно владелец оригинального снаряжения. — А у вас есть маска?

Я развернула полотенце и показала с гордостью свою маску.

— Вы где плавали? — спросил молодой человек.

— Вот здесь, — я мотнула головой в сторону пляжа.

— Ну, это совершенно не интересное место, вот у Кузьмича дело другое. Я плаваю там.

— А что такое Кузьмич?

— Это скала там, за мысом. Рядом с ней сразу глубоко и масса рыбы.

Я почувствовала себя жалким новичком, каким, собственно, и была.

— Вы здесь будете работать? — спросил молодой человек.

— Да, сборы беспозвоночных для альбома, — машинально ответила я, думая о том, как бы мне примазаться к компании этого знатока здешних подводных угодий. Но молодой человек уже бежал по тропинке к морю. Я не решилась его окликнуть.

— Ну, каково первое впечатление? — встретил меня Николай. Он разбирал под сосной наши вещи. Я молча развела руками. Как передать словами увиденное?

— Поди, посмотри сам, — и протянула ему маску.

— Нет, сначала ты иди завтракать, а потом нам надо готовить рабочее место, — сказал этот педант и сухарь, вытаскивая клещами гвозди из крышки ящика. — Нам дали место в зале музея, очень светло и удобно. А плавать мы еще успеем, три месяца впереди.

Весь день ушел на организацию работы и быта. Палатка, принявшая строго геометрическую форму, стояла в густой тени. Стол и скамья встали у ствола. Целлофановые мешочки с сахаром и хлебом повисли на сучке, подальше от земляных муравьев. Ведро с водой и кружка довершали картину походного порядка и уюта. Полоса пиретрума у порога и ватка с тем же снадобьем в отверстии крыши навсегда преградили муравьям путь на абрикосовое дерево через мою постель. Марлевый полог по идее должен не допускать к нам москитов, но пока он в основном преграждает путь нам, и после каждого посещения мне приходится подшивать оборванные полотнища.

Вечером я ушла за молоком, а вернувшись, нашла Николая под сосной в обществе уже знакомого мне молодого человека. На этот раз вместо оригинальной маски в его руках был энтомологический сачок.

— Разреши тебе представить, — сказал Николай, — это Виталий Николаевич, сын моих старых друзей.

— Мы уже немного знакомы, — сказала я, — это тот самый с медицинской маской.

— А вы уже и рассказали, — упрекнул меня Виталий Николаевич.

Виталий, как потом мы называли его, приехал значительно раньше нас и уже успел ознакомиться с подводными пейзажами ближайших бухт. Он аспирант, по специальности энтомолог, но настолько серьезно увлекся подводным спортом, что все свободное от работы время проводил на море. Для начала он предложил нам осмотреть район Кузьмичова камня, где, по его словам, было довольно интересно. Решили идти туда с утра. За разговорами не заметили, как стемнело.

Чтобы не привлекать москитов, свечи не зажигали. В глубоких сумерках смутно белели розы, огни домиков за деревьями казались висящими в воздухе. Непонятное мерцающее зарево понемногу разгоралось над Карагачем. Все яснее выступали на фоне светлеющего неба «король» с «королевой» и их «свита».

— Луна всходит, — сказал Виталий.

Серебряный краешек выступил из-за зубца скалы. Мы молча смотрели, как медленно выплывал из-за черного камня блестящий диск, как медленно поднимался все выше и выше. Виталий очнулся первым.

— Надо спать, — сказал он, — завтра тяжелый день, встанем пораньше.

Виталий устроился в общежитии на горе. Бывшая беседка, где во втором этаже стояло штук пять кроватей, продувалась ветерком, и, по словам Виталия, никаких москитов там не было. У нас в низине стояла влажная духота. Палатка, несмотря на тень сосны, успела нагреться за день, и в ней было жарко и душно. Я долго не могла заснуть. По долине гремели завывания джаза, простыни липли к телу, кто-то шуршал у самого уха. Перевернула подушку. Ничего нет, а шорох раздается все явственнее. Тогда я вылезла из палатки и осветила фонариком парусину стенки. Громадный жук-усач сантиметров в пять-шесть величиной и усами чуть не в четверть метра шевелился в желтом луче фонарика. Николай ликовал — такого красавца у него еще не было. Мы опять залезли в душный мрак палатки. Николай сразу уснул, чему я от души завидовала, вертясь без сна с боку на бок на жестком матраце. У меня звенело в ушах от настойчивого верещания радиоприемника.

Я засыпала под какую-то самбу с твердым намерением дать завтра же работу местному уголовному розыску. Оставался нерешенным только один вопрос: утопить или столкнуть в пропасть владельца радиоприемника. Под эти сладкие мечты я заснула.

Меня мучили подводные кошмары. То я плыву над оврагами и вдруг начинаю падать вниз. То нырнула в темную воду и у меня не хватает воздуха, чтобы всплыть на поверхность. Задыхаясь, удерживаю дыхание, чтобы не захлебнуться, и… просыпаюсь от удушья. Оказалось, что я лежу носом в подушку и обеими руками прижимаю ее к лицу. В палатке было невыносимо душно и жарко. Я выползла наружу под лунный свет. В саду оказалось немного прохладнее. Ни один лист не шевелился на вершинах деревьев, облитых серебряным сиянием. Тишина и покой лежали в долине. Длинная и быстрая тень метнулась под столом, зазвенела кастрюля. Это Тузик, щенок из соседнего коттеджа, рыщет в поисках добычи у палаток приезжих. Ночью он немного дичает; когда я бросила ему корку, он с визгом увернулся от подачки и скрылся в кустах. Я снова окунулась в духоту палатки и заснула тяжелым сном.

Проснулись мы довольно поздно, когда солнце уже стояло над Карагачем. Полог был, разумеется, оборван и висел фестонами. Кто из нас это сделал, неизвестно. Я склонна думать, что длинные ноги Николая имеют к этому некоторое отношение. Он думает иначе. Но, как бы там ни было, мы опять искусаны москитами. У меня под глазом набухает здоровенная шишка, особенно же пострадали руки и ноги. Я в кровь изодрала себе кожу, прежде чем догадалась сбегать к врачу в санаторий. Небольшая баночка анестезирующей мази быстро вернула нам отличное настроение. Москиты и волдыри от укусов надолго стали неотъемлемой частью нашей жизни в саду, но мы их уже не замечали.

Было позднее утро, когда мы отправились к Кузьмичову камню. Гремящие ведра с пинцетами и банками и прочие обязательные предметы снаряжения несколько затрудняли путь.

Сначала мы миновали галечный пляж, потом по едва видной тропинке пошли вдоль уреза воды — границы воды и суши.

Первые камни появились за глубокой и узкой расщелиной Черного оврага. С этого момента дорожка могла быть названа дорожкой только человеком с самой необузданной фантазией. Надо влезть на камень в полтора метра высоты, сделать полуоборот налево, подлезть под нависающий выступ скалы и соскочить вниз, на каменный уступ. Потом протиснуться боком между двумя камнями и пройти несколько десятков метров по осыпи острейших обломков.

Как ни странно, через неделю мы, уже не замечая препятствий, совершенно машинально лезли, прыгали, изворачивались и пролезали между скалами, неся в руках стеклянные банки и ведра с водой. Начали даже удивляться на новичков, жалующихся, что тропинка на Кузьмичов камень не так гладка, как им говорили. Мы ходили по ней три месяца по два-три раза в день и к осени на скалах проложили действительно если не дорожку, то какое-то подобие ее.

Кузьмичов камень, или просто Кузьмич, как все называют это место, оказался довольно большой скалой, метров на двадцать выдающейся в море. Ее склоны уходят в воду почти вертикально. Глубина у подножия скалы четыре-пять метров. Рядом с Кузьмичом, привалившись к нему боком, стоит громадный округлый камень. По небольшой уютной бухточке разбросаны скалы, большая часть их находится под водой, и только некоторые поднимают над морем свои влажные и темные головы. В дальнейшем Кузьмичов камень стал отправной точкой для большей части наших экскурсий. От него начинался по-настоящему трудный путь по обвалам громадных камней и узкой кромке береговых утесов вдоль отвесных стен Карадага. В штилевую погоду можно было пробраться кое-где по щиколотку, кое-где по пояс в воде, а иной раз и вплавь до самого Планерского.

Виталий разложил на уступах плоского камня самые неожиданные предметы. Определенно этот молодой человек имел пристрастие к медицинскому оборудованию. Маску я уже упоминала. Но теперь, кроме нее, была еще и грелка с вклеенным в стенку футляром от переходных колец. Пузырек с резиновым клеем, полоски резины, ножницы, фотоаппарат «Зенит», узкопленочная кинокамера по очереди появлялись из рюкзака, Я с интересом смотрела, как он просунул фотоаппарат в прорезь на грелке, тщательно заклеил отверстие полоской резины и… бросил все в воду. Грелка, в которой, кроме аппарата, был и воздух, не утонула, как я ожидала с некоторым страхом, а поплыла, медленно покачиваясь, по воде. Виталий натянул ласты и свою удивительную маску, похожую на зловещую коричневую луну, и кинулся вслед за грелкой. При помощи несложного приспособления из грелки, футляра от колец вместо тубуса с вмазанным в него фильтром ЖС-12 Виталий делал под водой отличные снимки. Но мне даже не было завидно в то время. Все было так ново и так интересно, что фотографирование мерещилось мне тогда как далекое будущее.

Глава 5

В это второе погружение я чувствовала значительно большую уверенность в движениях и смогла все внимание обратить на окружающие меня новые места. Дно понижалось значительно круче, чем на пляже, и через минуту я уже плыла над пейзажем, характерным для всех скалистых участков крымского побережья.

Большие скалы, чьи обросшие водорослями вершины почти касаются поверхности или выступают над ней, прозрачный зеленый сумрак в глубине у их подножия, пухлые перины цистозиры на камнях, темные тени в углублениях и расщелинах, множество мелких рыб вокруг — и в толще воды, и на дне, и на скалах среди цистозиры. Вода была кристально прозрачная.

Меня все еще сбивало с толку свойство воды увеличивать и приближать предметы на одну треть. Поэтому, во-первых, я не сразу научилась узнавать даже знакомых рыб, которые казались значительно крупнее, а во-вторых, обманутая кажущейся близостью предметов, при ловле животных делала неуверенные, неточные движения и, конечно, только их пугала. Сравнение встреченных животных с величиной ласта или ладони скоро приучило меня к довольно правильному определению и расстояний и размеров. И все же, хотя я отлично понимала, что рыба всего в пятьдесят сантиметров длины, глаза продолжали видеть ее семидесятисантиметровой, несмотря на все мысленные поправки. Значительно позднее пришло правильное видение, и все встало на свои места.

Но это еще полбеды. Самой непривычной была точка зрения, под которой я рассматривала большинство встречающихся рыб. Плывя у самой поверхности, я видела их сверху или в сильном ракурсе. Кроме того, они все были какие-то удивительно обтекаемые с плотно прижатыми плавниками на спине и брюшке. Привычная окраска рыб тоже была теперь совсем другая, изменявшая их облик иной раз до неузнаваемости. Дело в том, что с глубины в несколько десятков сантиметров начинается заметное исчезновение лучей красной части спектра. Если вытащить на поверхность воды ветку цистозиры, которая кажется под водой бледной, охристо-желтой, можно убедиться, что в действительности она коричнево-рыжая. Красные пятна на теле морского ерша кажутся под водой мертвенно-бледными, зеленоватыми. Насколько изменяется вид рыб в их естественной среде, можно судить по тому, что наш приятель ихтиолог, впервые плававший в маске, не узнал хорошо ему знакомых зеленушек, которых он видел едва ли не ежедневно в ванночке для вскрытия на собственном рабочем столе.

Проще всего узнать рыбу, если видишь ее в профиль. Тогда легче сообразить, с кем имеешь дело. Для этого в большинстве случаев надо нырнуть, чтобы очутиться на одном уровне с рыбой. А это, как ни странно, оказалось не так просто. Мы с громадным трудом ввинчивались в воду, расходуя в борьбе с собственной плавучестью весь запас кислорода в легких. Вода не желала нас принимать и шутя выбрасывала на поверхность. Глядя на то, как Виталий выбивался из сил, пытаясь уйти под воду, я вдруг вспомнила инструкцию «резко согнуть тело в пояснице, опустив голову и плечи вертикально вниз, и выбросить ноги над водой». Немедленно это проделала. Действительно, прекрасный совет. Я мгновенно ушла под воду, но, к великому огорчению, не рассчитала глубину и воткнулась головой в гравий.

После нескольких упражнений в этом несложном искусстве мы легко научились не только моментально уходить под воду без плеска и шума, что очень важно, когда хочешь наблюдать за непугаными животными, но и избегать неприятных столкновений с дном и камнями. Только теперь я поняла, как важно иметь на ногах ласты. Под водой их помощь неоценима. Руки свободны, они откинуты назад вдоль тела или в них несешь нужный под водой предмет — фотоаппарат, нож или скребок, а тело легко скользит вперед, посылаемое сильными ударами ластов. Слишком сильные и резкие движения ногами, заставившие меня разочароваться в ластах при первом погружении, почти незаметно перешли в сильные, но мягкие толчки. На них затрачивалось минимальное количество усилий, результат же получался превосходный. Легкость, с которой перемещаешься под водой, давая направление движению наклоном головы и верхней части корпуса и изредка, при резком повороте подгребая рукой, как плавником, создает особую свободу движений. К сожалению, в тот момент, когда прекращается поступательное движение и тело неподвижно останавливается в воде, немедленно начинаешь всплывать на поверхность. Чтобы задержаться под водой, приходится удерживаться за водоросли или камень. Все эти простые приемы постигаются в два-три погружения.

Я медленно поплыла вдоль Кузьмичова камня, стараясь не пропустить ни одной из интересных и порой непонятных сценок, ежеминутно возникавших передо мной.

Какая-то возня в цистозире; оттуда стрелой вылетела рыба… что там произошло? Я кинулась к этому месту, но по дороге внимание отвлекла стайка серебристых мальков, скользнувших у самого стекла маски. Краб протянул мне навстречу пестрые клешни, медленно закрыла створки раковины мидия, стая хамсы испуганно пролетела мимо, крупная рыба бросилась из-за скалы им наперерез… глаза разбегались.

Понемногу я пришла в себя и решила сначала ознакомиться с местностью. Вдали в зеленом тумане виднелись темные пятна скал и взмахи светлой гривы водорослей, колеблемых волнами.

Неизвестно, что за этой скалой. Может быть, самое необычайное ждет меня именно там? Я плыла от скалы к скале, все дальше и дальше вдоль берега, пока окончательно не замерзла. Пришлось выйти на берег в крошечной бухточке, зажатой между громадными обломками скал. Собственно, и берег бухты был всего только большой грудой кое-как наваленных морем и обвалами крупных камней. Между ними медленно поднималась и опускалась вода, развевая длинные пряди зеленых и рыжих водорослей. В этих естественных аквариумах с каменными стенками кипела жизнь. Среди водорослей, на дне, в расщелинах камней и под камнями прятались, ползали и переплывали сотни крошечных обитателей. Я легла на горячий камень и, свесив голову, опустила стекло маски в воду. Казалось, вода исчезла и стайка мальков, лениво качающаяся у поверхности, висит в воздухе.

Птичкой перепорхнул маленький бычок и спрятался под камень. Дымок потревоженного им песка взвился на мгновение и осел на дно. Отчетливо видно было каждую песчинку.

Не знаю, сколько времени я лежала бы на камне, глядя на все эти интересные вещи, если б меня не отвлек камешек, упавший на спину. Я подняла голову. Надо мной на крутом, почти отвесном откосе скалы сидел мраморный краб. Потревоженный моим движением, он отбежал в сторону и остановился, цепляясь коготками за едва видимые неровности камня.

Другой краб появился на вершине скалы, отчетливо вырисовываясь на фоне неба. Мраморные крабы с очень плоским панцирем, расписанным коричневыми волнистыми линиями и завитками, любят погреться на солнце. Испарения воды и влажные жабры дают им возможность долго оставаться вне воды. Но я заметила, сидя неподвижно и в упор разглядывая своих соседей, что они не только греются на солнце, но и закусывают. Они собирали что-то с влажной поверхности камня и чинно кушали при помощи клешней, которые, как рычаги, то разгибались и отщипывали с камней нечто мне не видимое, то медленно подносили пищу ко рту.

Я сделала быстрое движение, намереваясь схватить ближайшего краба. Он поджал ножки и мгновенно упал в воду. Было видно, как он подгребал для быстроты всеми ножками и в следующую секунду скрылся в расщелине между камней.

Краб был мне нужен. Я осторожно скользнула в воду, подплыла к отдельному камню, на котором сидел отличный большой краб, и когда вынырнула у самого камня, краб на мгновение растерянно заметался на его вершине. Он побежал вокруг камня, стараясь спуститься к воде под его прикрытием.

Я ободрала и колени, и локти в этой погоне, но краб был много проворнее и все-таки удрал от меня.

Я подоспела в тот момент, когда он продолжал свой бег по камню уже под водой, несмотря на то, что откос камня нависал над дном и краб практически бежал по нему уже спиной вниз. Я погонялась еще немного за крабами, не думая о том, куда я их спрячу, если поймаю, — со мной не было ни мешочка, ни банки. Потом вернулась опять к бухточке.

Обитатели скал над водой меня заинтересовали. Я внимательно оглядывала камни и открывала все новых и новых интересных животных.

Выше уровня воды, там, где камни смачиваются прибойными волнами или брызгами, в так называемой зоне заплеска (супралиторальной зоне), начинается жизнь морских организмов. Представьте себе темно-коричневую или зеленоватую поверхность скалы. Она влажна от испарений, языки волн лижут ее и обдают брызгами. Струйки воды сбегают по откосам, оставляя влажные следы на теплых боках камней, усыпанных белыми звездочками раковин усоногих рачков-балянусов (морских желудей). Выше их выходят только крабы и рачки-лигии. Но крабы и лигии могут свободно бегать по скалам. Если длительный штиль подсушит камень, они спустятся к воде. А балянусы навсегда приросли к камню, и заключенный в раковине рачок вынужден вести оседлый образ жизни.

Крошечные личинки балянусов плавают вместе с другими планктонными организмами [1]в толще воды и могут свободно в ней передвигаться. Но когда приходит время превращения их во взрослого рачка, они садятся на любую поверхность, будь то камень, свая, дно судна, поплавок, водоросль, ракушка или живой краб. На мягком грунте, песке и иле личинка балянуса скоро погибает. На подходящем «фундаменте» она превращается во взрослого балянуса и с этой минуты навсегда окончены ее странствования.

Известковая раковина балянусов, занесенных прибоем выше уровня воды, открывает свои створки только тогда, когда ее смачивает набегающая волна. Тогда из нее высовываются перистые ножки-усики и быстрыми ударами гонят в раковину воду с содержащимися в ней питательными веществами, мельчайшими организмами и кислородом. Схлынула волна — и рачок втянул усики внутрь, закрыл створки раковины. Влага внутри известкового домика сохраняется долго и дает возможность рачку дождаться следующей волны.

Зимой балянусы, сидящие на камнях вне воды, погибают и раковины разрушаются. На камнях остаются белые колечки, следы их прикрепления. А на следующий год новые колонии балянусов заселят скалы.

У меня хранится интересный экземпляр травяного краба, которому очень не повезло в жизни. Личинка балянуса села ему на глаз. Она была мала, и краб, возможно, ее просто не заметил. Во всяком случае она прикрепилась и образовала известковую раковину. После этого отковырнуть ее очень трудно, да и краб был крупный и его клешни слишком грубы, чтоб захватить такое маленькое создание, как молодой балянус. Время шло, и вместо глаза из отверстия уже смотрел белый конус раковины. Теперь краб мог бы ухватить балянуса клешней, но коническая твердая раковина была неуязвима. А если бы краб и смог ее захватить достаточно крепко, ему пришлось бы вместе с балянусом вырвать собственный глаз. Таким я его и поймала в районе Керченского пролива. Впрочем, он чувствовал себя неплохо и хватал меня за пальцы с такой же точностью, как и его братья с двумя глазами.

Круглые, конусообразные раковины моллюска пателлы (морского блюдца) медленно переползали по влажной поверхности скалы, сползали в воду и вновь поднимались по откосам камня в зону заплеска. Удивительно сильная мускулатура у пателлы. Я нашла на камне крупную пателлу, но по неопытности решила просто пальцами отковырнуть ее от скалы. При первом же прикосновении к ней пателла крепко присосалась к камню, и сколько я ни подсовывала под раковину ногти, не могла даже ухватиться за нее. Казалось, острые края вросли в камень. Только при помощи ножа, подсунутого быстрым движением под край, можно легко отделить пателлу от камня. Надо захватить моллюска врасплох, когда он поднимает на мускулистой ножке свою конусообразную раковину.

Пателлы съедобны. Это продемонстрировал мне Виталий немного позже, когда, озябшая и голодная, я вернулась к Кузьмичову камню. Виталий с трудом жевал жесткого сырого моллюска, стараясь уверить нас, что это очень вкусно. Я смотрела на него с недоверием. Дело вкуса, разумеется, но моллюсков надо есть вареными, удалив предварительно кишечник и сполоснув то немногое, что остается в результате очистки.

Николай предложил мне заняться делом. Надо было выяснить примерные места ловли нужных нам беспозвоночных животных и набрать водорослей. Кое-что он уже собрал по урезу воды. За другими мне предстояло в дальнейшем нырять подальше от берега. Я начала сборы с галечного пляжика, опоясывающего маленькую бухту у Кузьмичова камня.

Приподнимая горячие и сухие гальки, влажные снизу, я вспугнула целый рой полупрозрачных талитрид — морских блох. Они блестящим фонтанчиком разлетелись у меня из-под рук.

Когда ловишь талитрид, бесполезно гоняться по камням за прыгунами. Они ловко увертываются из-под пальцев. Надо хватать тех, которые забиваются в расщелинки между галькой и заползают под ее прикрытие. В общем, это действительно напоминает ловлю блох и требует некоторой ловкости и быстроты движений. Талитриды далеко отходят от воды. Как эти нежные рачки не обжигаются на горячих камнях пляжа?

У уреза воды я нашла под галькой во влажных ямках, наполненных гравием, тончайших бледно-розовых червей-немертин. Но основные богатства мира беспозвоночных ждали меня на обросших водорослями откосах скал. Здесь было царство моллюсков — митилястеров и мидий.

Крупные скальные мидии прячутся в расщелины и гроты, где их не тревожит прибой. Старые мидии, первыми захватившие подходящие места, служат основанием для прикрепления более молодых мелких моллюсков. Темные гроздья мидий можно найти и в густых зарослях цистозиры. Но если мидии прикрепляются к цистозире, то и цистозира в свою очередь прикрепляется к мидиям, сидящим на камнях. Много раз, потянув за пучок цистозиры, я вытаскивала вместе с ней мидию, к которой она прикрепилась своими ризоидами, похожими на корни. Ризоиды не служат водорослям для питания, как это бывает у растений с корнями, а только для прикрепления к твердой основе. Это одно из различий между водорослями и цветковыми растениями.

Очень похожие на мидий, но значительно более мелкие митилястеры покрывают большую часть поверхности камней колючим ковром своих раковин. Среди них вкраплены отдельные мидии, уступающие митилястерам гладкие поверхности скал, подвергающиеся прямым ударам волн. Следы соприкосновений с острыми раковинами моллюсков и балянусов в разных стадиях заживания мы носили на своей коже все лето. Каждый день возобновлялась коллекция ссадин и порезов. Что делать? Самые интересные беспозвоночные таились под рыжей бородой цистозиры на камнях, самые красивые сердолики лежали у подножия этих же камней, а поверхность камней напоминала терку.

Когда отхлынет волна, из воды показываются колонии митилястеров и мидий. Они медленно смыкают свои створки, спасая от пересыхания нежное розоватое тело. Потом набегает следующая волна, и моллюски вновь открывают створки раковин, пропуская через сифоны воду, несущую кислород и пищу. Профильтровывая огромное количество воды и очищая ее от взвеси, органические части которой служат им пищей, моллюски осветляют воду, делают ее прозрачной. Насколько интенсивно идет этот процесс, можно судить по тому, что одна мидия за час пропускает через свою мантийную полость около трех четвертей литра воды.

В Черном море, как и в других внутренних морях, приливы и отливы весьма незначительны и не превышают восьми сантиметров. Обычно они даже не заметны, так как значительно большее колебание уровня воды вызывают сгонные и нагонные ветры. Иногда случается, что при сгонном ветре те моллюски, которые обычно бывают закрыты водой или регулярно смачиваются волнами при самом незначительном волнении, оказываются на долгое время вне воды. Тогда они плотно смыкают створки и терпеливо ждут возвращения моря.

Толстый слой влажных водорослей, безжизненно повисающих с отходом воды, прикрывает моллюсков и помогает им сохранять влагу.

Несколько лет назад кок одного научно-исследовательского судна угостил команду пирожками с мидиями. Пирожки ели с аппетитом, но жаловались, что на зубах хрустят песок и камешки. Кок клялся, что этого не может быть. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в начинке не камешки, а жемчуг.

Нам очень нужна была хорошая жемчужина для коллекции. В 1954 году во время экспедиции на скалистый мыс Казантип мы специально набирали и пекли мидий, рассчитывая на драгоценные находки. Мидий мы съели много, но песок, который хрустел на зубах, был все-таки самым обыкновенным песком. Мы скоро отказались от поисков. Значительно позже, кормя крабов мясом крупной старой мидии, я нашла в ее мантии сероватую, темную жемчужину. Она была примерно трех миллиметров в диаметре и имела весьма отдаленное сходство с белоснежным и розоватым жемчугом тропических морей; она напоминала те матовые, потемневшие от времени мелкие жемчужины, которыми расшиты музейные боярские кафтаны.

Честно говоря, перламутр, выстилающий внутреннюю поверхность раковины мидии, был много красивее самой жемчужины.

Митилястеров и молодых мидий охотно поедают зеленушки. Моллюсков не спасает даже крепкая раковина. Рыбы-зеленушки управляются с ними в несколько секунд, разгрызая раковину и съедая мягкое тело моллюска.

Темно-коричневые или лиловато-черные раковины, водоросли и камни, панцири крабов и сваи причалов — все обрастает тончайшим известковым кружевом. Это мшанки, крошечные животные, окружившие свои нежные студенистые тельца твердым панцирем. Их домики сливаются в одно целое, и только по количеству входных отверстий, похожих на уколы булавкой, можно судить о количестве мшанок в колонии. Упругий и плотный слой губок затягивает камни многоцветным ковром и даже забирается на цистозиру и моллюсков. Желтые, бледно-лиловые, розовые, зеленые, белые, красные губки невелики, не более ореха, но селятся они большими колониями, сливаясь друг с другом и так крепко прирастая к камням, что отделять от этого скользкого и плотного слоя кусочек для коллекции надо ножом и скребком.

На раковинах, на камнях, на цистозире и даже на панцирях крабов прилеплены маленькие известковые трубочки, завернутые, как часовые пружинки. Это домики морского червя-спирорбиса. Более толстые, причудливо изогнутые трехгранные трубочки червя-поматоцероса белым шнуром извиваются на мидиях или на камнях. Мягкий и нежный червь — привлекательная добыча для рыб и крабов, но достать его из трубочки нелегко. Другие черви, не строящие себе известковых крепостей, зарываются в ил, прячутся под камнями и в цистозире. Трудно представить себе, какое колоссальное количество беспозвоночных населяет водоросли.

Губки, гидроиды, всевозможные черви, моллюски и ракообразные находят пристанище и пищу в подводных джунглях.

Я срезала небольшой пучок цистозиры и прополоскала его в банке с водой. Множество живых существ зашныряло в воде. Небольшие веточки водоросли, оторвавшиеся от пучка, сразу же облепили рачки-бокоплавы. К моему удивлению, несколько коричневых взъерошенных веточек начали вести себя весьма активно, и уже нельзя было сомневаться в том, что это животные. Они то прицеплялись к настоящим веточкам цистозиры, сразу становясь невидимыми, неотличимыми даже под лупой от точно таких же, как и они, коричневых кусочков водорослей, то с деловитым видом исследовали прозрачные стенки сосуда. При внимательном рассмотрении мне показалось, что каждое животное состоит из двух сцепившихся рачков. И только под бинокуляром я во всех деталях рассмотрела креветку-гипполиту, необыкновенно ловко прикидывающуюся водорослью. На некоторых из гипполит растут пучки щетинок с шариками на концах, как будто в их жесткий панцирь воткнуты прозрачные булавочки. Другие гипполиты гладкие, без щетинок. Но и те и другие окрашены так, что в их теле остаются непигментированные и совсем прозрачные места. Каждая креветка чем-нибудь отличается от другой: у одних больше коричневых пятен, у других их совсем мало, варьируют оттенки окраски пятен. Но цель одна — разбить контур животного, сделать его невидимкой (известный принцип защитной окраски животных).

В цистозире всегда можно найти маленьких капрелл, рачков-козочек.

Они прикрепляются задними ножками к водорослям и делают забавные бодающиеся движения верхней частью туловища и головой, на которой вместо рожек торчат усики. Это тоже ракообразные, как и бокоплавы, и креветки, и крабы, и раки-отшельники. Моллюсков на цистозире такое множество, что они висят гроздьями на каждой веточке. Особенно много риссой; их тонкая, заостренная раковина менее сантиметра величиной, но с каждого куста цистозиры можно было собрать несколько горстей риссой.

В течение получаса мы набрали столько разнообразных животных, что возникли серьезные опасения за благополучную доставку на биостанцию множества банок, пробирок и ведра с водой, где сидели пленные «натурщики». Оставалось только собрать некоторые водоросли, и тогда работы хватит нам на несколько дней.

Я вооружилась ножом и полезла в воду. Николай удобно устроился на камешке и осуществлял общее руководство. Он внимательно разглядывал принесенные водоросли и иногда одобрял сборы, но чаще откидывал в сторону большую половину и просил поискать экземпляр «попышнее». Все это называлось — «мы собираем водоросли».

На скалах и камнях до глубины в 20 метров царствует цистозира[2]. Ее количество на некоторых участках достигает 20 килограммов живого веса на один квадратный метр. Только красная водоросль филлофора превосходит ее по своим запасам. Но филлофора, самая глубоководная водоросль Черного моря, особенно бурно развивается на глубинах от 20 до 60 метров, то есть там, где цистозира уже не может существовать из-за недостатка света. Все каменистые участки у берегов Черного моря опоясаны мощным поясом цистозиры. Она достигает длины в полтора метра и такой густоты, что иной раз трудно добраться до камня, на котором она разрослась.

За буйными космами цистозиры не сразу замечаешь другие водоросли самых разнообразных форм и окраски. Ярко-зеленые и лимонно-желтые водоросли энтероморфу и кладофору мы собирали на камнях у самой поверхности воды.

То всплывая пышной бахромой в набежавшей волне, то безжизненно повисая на мокрых откосах, зеленые водоросли скользким слизистым кольцом облепляют скалы. Похожая на листья салата съедобная водоросль ульва и оленьи рожки водоросли кодиум встречаются немного поглубже. Но, как и все другие зеленые водоросли, они не любят сумрака глубин и теснятся поближе к солнечному свету.

На плоских камнях сидят колонии беловато-охристых воронок бурой водоросли падины, похожие на грибы лисички.

В Черном море кораллов нет. Их отчасти напоминает бледно-розовая жесткая водоросль кораллина. Ее известковые стебли лепятся на камнях в зоне прибоя. Насколько жестка кораллина, настолько нежны плюмажи другой красной водоросли — дазии. Они кажутся под водой зеленовато-охристыми, немного светлее, чем цистозира. Только у самой поверхности воды виден их чудесный красный цвет. Они алым облачком колышутся над черными раковинами мидий и митилястеров. Другие красные водоросли — церамиум с ее членистыми темно-вишневыми веточками и лауренция, прикрепляющаяся к веткам цистозиры, под водой также почти не отличаются по цвету от других водорослей, и чтобы убедиться в разнообразии их окраски, надо вынуть их на поверхность воды.

В Черном море более полутора сотен видов водорослей, большая часть их есть и у берегов Карадага. Но я перечислила только те немногие из них, которые сразу бросаются в глаза наблюдателю. Значение водорослей в жизни моря огромно. Множество беспозвоночных животных прячется в водорослях и питается ими. Некоторые рыбы также питаются водорослями, другие поедают многочисленных беспозвоночных. Мирные рыбы в свою очередь привлекают хищных.

Некоторые водоросли в большом количестве используются промышленностью. Особенно важное значение для промышленности имеет добыча красной водоросли филлофоры, о которой я уже упоминала. Ее упругие плоские стебли ярко-красного цвета достигают 25 сантиметров длины. Неровные края стеблей с перехватами и округлыми фестонами придают пучку филлофоры сходство с кистью красного винограда. В некоторых районах Черноморского побережья ее так и называют: «морской виноград» или «красняк».

Запасы филлофоры огромны. Она встречается по всем берегам Черного моря. Но основная масса ее сосредоточена в северо-западной его части, где на глубинах от 20 до 60 метров заросли этой ценной водоросли занимают площадь более 10 тысяч квадратных километров. Полученная при сжигании филлофоры зола содержит хлориды, сульфаты и карбонаты кальция, калия, натрия, окись железа и алюминия. В некотором количестве содержатся также магний, бром, марганец и от 0,20 до 1,30 процента йода. До того, как были открыты на Кавказе буровые воды с высоким содержанием йода и брома, основным источником получения отечественного йода служила филлофора.

В последние годы филлофора используется как сырье для получения агар-агара. Без него не могут обойтись многие отрасли промышленности, например пищевые, текстильные, кожеобрабатывающие и многие другие производства. Особенно важна роль агар-агара в бактериологии. Из него приготовляют питательную среду для выращивания культур бактерий и грибов. Широко использование агар-агара и в медицине. Для получения его из филлофоры существуют специальные заводы, на которые доставляют добытые тральщиками десятки тысяч тонн этой водоросли.

О том, что на Черном море есть водоросли, содержащие йод и бром, слышали многие. Но далеко не все знают, какие именно водоросли их содержат. Поэтому иногда возникают забавные недоразумения. В санатории, расположенном недалеко от биостанции, видимо, появился знаток кустарных методов лечения йодом. Мы сидели на берегу и отогревались после очередного заплыва, когда Николай обратил наше внимание на загорелого толстяка, который пришел к Кузьмичу с группой своих товарищей. Вот уже несколько минут толстяк бродил у скал по пояс в воде, с трудом отрывая от камней скользкие и упругие стебли цистозиры. Нарвав порядочную охапку, он вышел на берег и стал старательно натираться жесткими водорослями. Скоро сквозь загар проступили красные пятна и полосы ссадин. Мы с интересом следили за непонятными действиями толстяка. Его товарищи тоже полезли в воду за цистозирой, и через несколько минут тела их украсились разводами красных полос и царапин.

— Что они делают? — спросила я, с изумлением глядя на несчастных, усиленно сдиравших с себя кожу. Известковые домики червей, масса острых, как иголки, конусов ракушек риссои, мшанки и прочие жесткие и колючие жители цистозиры, густо покрывающие ее космы, делали из этой водоросли весьма зверскую мочалку.

— Вы слышали о секте самобичевателей, — сказал Николай, — а это их подсекция, филиал на Карадаге.

— Совершенно бессмысленное занятие, — сказал Виталий. Его обуревало любопытство. Он пошел к «сектантам». Шум прибоя не давал возможности слышать беседу, но, судя по жестам, он убеждал их в чем-то. Потом махнул рукой и вернулся к нам, хохоча во все горло.

— Ну? В чем дело?

— Им кто-то сказал, что в цистозире пропасть йода и брома. Так это они лечатся.

— Надо же им объяснить, что это ерунда, — сказал Николай, решительно направляясь к несчастным, которые методически снимали с себя кожу.

Ему не поверили. Напрасно он уверял их, что водоросли не те, да и метод сомнителен. Вероятно, уезжающие передавали слух о дивных целебных свойствах вновь прибывшим, потому что в то лето время от времени на берегу можно было видеть последователей этого нелепого заблуждения.

Глава 6

Большой зал музея очень удобен для работы. Нам отгородили три окна с широченными подоконниками, выполняющими роль рабочих столов. Громадные до потолка окна никогда не открываются, и солнце так нагревает помещение, что это сказывается на наших «натурщиках». Свой протест они выражают самым простым и понятным путем — они дохнут.

Рядом с музеем находится темная аквариальная. Считается, что там прохладно. Действительно, там не более 25 градусов тепла.

Я таскаю воду ведро за ведром и несколько раз в день меняю ее в каждом сосуде, где сидят животные, но это мало помогает. В конце концов пришлось махнуть рукой на море и засесть за работу, чтобы как можно скорее разделаться с нежными существами. После смерти они неузнаваемо меняются, особенно прозрачные маленькие рачки-бокоплавы и мизиды. Их панцирь становится матовым, рисунок на нем почти исчезает.

Надо сказать, что некоторые из крошечных рачков-бокоплавов, кажущихся невооруженному глазу просто буроватыми или желтыми, под бинокуляром оборачиваются фантастическими красавцами с золотыми, лазурными и алыми узорами. Мы их рисуем, ставя под объективы бинокуляра стеклянные чашечки Петри с водой, где плавают эти маленькие, но такие важные для жизни моря существа.

В большом стеклянном кристаллизаторе живут креветки. Они хорошо переносят неволю, и некоторые из них поедут с нами в Москву. Среди аквариумистов всегда есть желающие держать в аквариуме с искусственной морской водой этих забавных рачков. Черноморские креветки невелики, самые крупные, зеленовато-желтые палемоны-адсперзусы, предпочитающие заросли зостеры, обычно не более семи-восьми сантиметров. Еще меньше палемоны-элегансы, живущие в цистозире. На их теле и лапках белые, синие и оранжевые разводы и перевязки.

Я промываю в ведре пучки водорослей. Населяющие их ракообразные и черви покидают свои убежища и мечутся в воде. Осторожно процедив кишащую животными воду, выбираю самых мелких из них и пускаю в аквариум, где медленно проплывают креветки, вытянув изящные тонкие лапки и нежнейшие усики. Они ощупывают ими воду и дно вокруг себя. Рачка или червя креветка хватает всеми лапками и прижимает к телу, но ко рту обязательно подносит передними, клешненосными лапками, запихивая в рот, как банан. После каждого съеденного животного креветка обязательно чистится с головы до хвоста. Лапками проводит по спине и хвосту, обирает невидимую грязь с головы и усов и тщательно протирает глаза. После этого креветка начинает неторопливую охоту за другим животным. Представьте себе, что вы принимаете за обедом ванну после каждого блюда: суп — ванна, второе — ванна, компот — ванна…

Понемногу наедаясь, креветка теряет свою прозрачность. Внутри нее появляется темное пятно. Это просвечивает желудок; цвет пятна зависит от цвета съеденной пищи.

Меня однажды сильно подвела эта прозрачность креветок. На Казантипе, в подземном водоеме, наш товарищ по работе нашел красных рачков-мизид. Они были такого ярчайше-красного цвета, что не хватало силы акварельных красок, чтобы точно его передать. Наш приятель трясся, как кощей, над своими красными мизидами, за которыми надо было идти километров пять, а потом спускаться под землю в узкую расщелину. А мизид у него было много.

Я поленилась наловить в море корм для креветок и, пользуясь отсутствием владельца, скормила креветкам несколько красных мизид. Он не мог бы обнаружить преступления, если бы у моих креветок не просвечивало внутри тела предательское ярко-красное пятно.

Мне порядком влетело, что, впрочем, было совершенно правильно. Я бы на его месте тоже кричала и долго и громко. На Черном и Азовском морях всех креветок называют рачками, или усиками. На рынках приморских селений их продают, отмеривая стаканами, как подсолнушки. Вареные в подсоленой воде креветки заслуживают самого пристального внимания любителей вкусно покушать. Для того, чтобы наесться креветками, надо большое терпение и неограниченный запас времени. Есть креветок — это искусство: вы деликатно берете двумя пальцами левой руки за тельце красной и сочной креветки, а правой рукой одним точным движением снимаете панцирь с хвоста. Обнажается крошечный кусочек нежного розового мяса, тающего во рту. Остальную часть креветки можно смело выбросить. Промышляют обычно крупных креветок-адсперзусов. В некоторых районах, где много морской травы, их запасы очень велики.

Плоская и пестрая ракушка-гиббула, лежавшая на дне банки, вдруг с неожиданной быстротой бежит по дну, бойко семеня тонкими ножками. Это рак-отшельник клибанарий с красными и синими пятнами на теле и красными лапками прячет в пустой раковине моллюска свое мягкое, незащищенное панцирем брюшко. Клибанарий встречается среди камней и в цистозире.

Другой рак-отшельник, диоген, предпочитает жить на песчаном грунте. Диоген немного крупнее клибанария, и у него сильно развита левая клешня, которой он прикрывает вход в свою крепость. Окрашен он более скромно, в серо-желтый цвет с темными пятнами, живет большей частью в раковине моллюска-нассы.

Раки-отшельники переносят неволю, кормить их надо моллюсками, разбивая крупных митилястеров и мидий, слишком больших для слабых маленьких клешней отшельников. С брюхоногими моллюсками отшельники управляются сами, ловко вскрывая крышечки раковин и выедая их обитателя. Часто после этого рак-отшельник переходит в опустевшую раковину съеденного им моллюска.

Обычно необходимость новой квартиры вызывается ростом рака, которому становится тесным прежнее помещение. А иногда раковина не удовлетворяет его по каким-то таинственным причинам, не ясным для наблюдателя, так как отшельник начинает перебираться из только что обжитой раковины в другую, совершенно такую же.

Смена помещения происходит так: рак подбегает к пустой раковине и долго, внимательно ощупывает внутренность своего будущего жилища, глубоко запуская в него то одну, то другую клешню. Иногда он даже переворачивает раковину и ощупывает ее снаружи. Потом начинается чистка помещения. Отшельник клешнями вытаскивает песчинки, что-то сглаживает, отщипывает и вытирает внутри, пока его не удовлетворит идеальная чистота нового дома. Такое пристрастие к чистоте не удивительно. Его мягкое брюшко нуждается не только в защите, но и требует, чтобы жесткие и острые песчинки и остатки моллюска, бывшие в раковине, не натирали и не беспокоили его.

После заключительного осмотра рак высоко приподнимается на ножках, вытаскивает брюшко из старого помещения и бочком подбирается к очищенной им раковине. Захватив лапками ее устье он засовывает туда брюшко. Если рядом находятся другие отшельники, рак придерживает на всякий случай одной лапкой и старый домик. А то соседи могут его утащить и поселиться на освободившейся площади. Обычно первый раз рак только примеривается к новому дому.

Он вылезает снова и еще что-то вытаскивает и ковыряет внутри раковины. Когда, наконец, он совершенно доволен, то залезает в домик уже окончательно, и его короткие сильные ножки, расположенные на мягком брюшке, крепко вцепляются в стенки раковины изнутри. После этого вытащить отшельника из нее довольно трудно. Если в аквариум с несколькими отшельниками положить пустую ракушку, то за нее начинают драться несколько раков. Но надо давать им такие же раковины, как и те, в которых сидят раки, тогда они охотнее в них селятся.

Крабы рассажены в разные сосуды. Одни из них никогда не покидают воду и требуют частой ее смены в аквариуме. Другие большую часть времени проводят на камнях вне воды. Но независимо от размеров и образа жизни манеры у них примерно одинаковы, особенно когда они едят. — Мясо, рыба, мотыль, моллюски, другие ракообразные, обрастания с камней — все съедается с удовольствием. Кусочки пищи отщипываются клешней и аккуратно отправляются в рот. Длинных червей или волокна мяса краб держит в клешнях и, съедая, перехватывает то одной, то другой клешней. Их манера употреблять клешни для еды или обороны, будто это руки, чем-то напоминает обезьян.

Самый крупный краб Черного моря — эрифия, или каменный краб. У него массивные клешни зловещего оранжево-лилового цвета с темно-фиолетовыми, почти черными пальцами; спина темно-лиловая и сплошь покрыта мельчайшим желтоватым узором из колец и пятен. В Крыму его называют красняк.

В том, что я легко поймаю большую эрифию, у меня не было сомнений. Я много имела дела с крабами и обращаться с ними умею: надо брать их за самое широкое место спины, и тогда краб совершенно беспомощен.

У меня было достаточно практики в предыдущем году, когда я привезла в Москву из Керчи отличного большого краба. Это был зеленый с охристо-желтым оттенком травяной краб, который часто встречается в зарослях морской травы зостеры на песчаном грунте. Он немного меньше каменного краба, но достаточно хорошо вооружен, чтобы и к нему относиться с уважением. Краба назвали Лизаветой; характер у нее был препаршивый. Правда, я сама отчасти в этом виновата. Мне доставляло большое удовольствие дразнить бедное животное, делая вид, что я хочу схватить его за спинку. Лизавета немедленно принимала вызов и начинала подскакивать на широко расставленных ножках, угрожая мне здоровенными клешнями.

Дошло до того, что стоило мне подойти к аквариуму, как Лизавета уже лезла на стенку от злости. Я подарила ее одному любителю, и он обещал мне, что кротостью и любовью завоюет расположение Лизы. Он даже хвалился блестящими результатами своего метода, но Лизавета только выжидала удобный момент и, когда он настал, так хватила кроткого хозяина за палец, что у него пропала всякая охота общаться с ней без помощи длинного пинцета.

В аквариуме, где мало воды и относительно тесно, краб почти не может защищаться. Другое дело на свободе, где он может двигаться в любом направлении и где все преимущества на его стороне.

В этом я убедилась в тот день, когда в поисках крупного каменного краба заплыла за Кузьмичов камень. Отличный краб сидел у скалы на совсем небольшой глубине, около двух или трех метров. Я тогда еще не привыкла к иллюзорному увеличению предметов под водой, и он показался мне раза в три больше самого крупного травяного краба, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело. Я ринулась на него сверху, намереваясь привычным жестом схватить за спинку, но не тут-то было. Краб успел юркнуть в расщелину камня и выставил из нее клешни. Хватать краба за клешню более чем легкомысленно. Мне пришлось отступить. Лежа на поверхности воды, я наблюдала за ним.

Успокоившись, краб выбрался из убежища и вышел на песчаную площадку между камнями. Я набрала побольше воздуха в легкие и бросилась в атаку. Краб моментально принял положение защиты, почти опрокидываясь на спину и высоко подпрыгивая в воде на растопыренных напряженных ногах. Откуда бы я ни нападала, всюду меня встречали открытые объятия его мощных клешней. Он отражал мои нападения с большим искусством, и как только я отступала, чтобы глотнуть свежего воздуха, успевал пробежать еще несколько шагов. В конце концов он добрался до груды камней и очутился в безопасности.

Несколько позже мы разработали метод ловли. Особенно хорош этот метод, когда его показываешь на берегу какому-нибудь новичку. Тогда камешек с успехом изображает краба, которого надо дразнить левой рукой и, когда краб тянет за ней клешни и открывает спину, хватать его правой. На практике все идет далеко не так гладко, как в теории. Часто бывало, что ловец стремглав летит к поверхности воды, а на его пальце висит «пойманный» им краб. Выражать словами недовольство под водой очень неудобно. В рот наливается вода и расходуется запас воздуха. Поэтому мы стоически молчали до тех пор, пока не всплывали наверх. И только тогда отводили душу. Каменные крабы часто попадаются в сети. Выпутывать их из тонких нитей, которые цепляются за все бугорки и шипы панциря краба, — занятие долгое и хлопотное.

Нас научили ловить каменных крабов после наступления темноты, когда они вылезают из воды и сидят на мокрых и теплых скалах. Они, как зачарованные, смотрят на свет и дают схватить себя руками. Меня пригласили как-то на ужин из крабов, наловленных таким способом. Мы сидели вокруг небольшого таза, наполненного вареными крабами. Они были очень вкусны, нежные и сочные. В их массивных клешнях и толстых лапках довольно много мяса, кое-что можно наскрести и из мясистой хвостовой части и даже из коробочки тела, практически целиком занятой внутренностями. Но я получила только половину удовольствия от этого ужина: мне было жалко, что колят, разгрызают и превращают в гору объедков отличных, крупных крабов, могущих украсить любую коллекцию. Эрифий в море сколько угодно, и моя жадность не имела оснований, но такова сила привычки — самые крупные, самые типичные экземпляры идут в сборы.

Крабы часто попадаются на удочку рыболовам. Я плыла мимо тончайшего волоска лески (кстати сказать, отлично видимой в воде) и, естественно, посмотрела, кто интересуется насадкой. Вокруг кусочка мидии или креветки суетилась стайка крошечных зеленушек. Они трепали насадку, которая была почти такой же величины, как они сами, и их усилия даже не топили поплавок. Вдруг зеленушки отступили — к угощению бочком подбирался большой краб. Он не кинулся на насадку очертя голову, а сначала осмотрелся и, только убедившись, что все в порядке, ухватился клешней за приглянувшееся угощение и потянул его к себе в рот. Поплавок, вероятно, резко прыгнул и рыбак сделал подсечку, потому что вдруг все взвилось кверху — леска, наживка и краб. Жадный дурень (краб, разумеется) так и не выпустил своей добычи, пока не очутился на берегу, а тогда уже было поздно.

Иногда краб так осторожно берет наживку с крючком, что успевает засунуть ее в рот, прежде чем рыбак заметит пляску поплавка и сделает резкую подсечку. Результат для краба один — не видать ему более родного моря.

Почти под всеми камнями берега и в расщелинах камней кишмя кишат молодые мраморные крабы, и наловить горсть мелких, в трехкопеечную монету крабиков не составляет труда. Поймать крупного краба значительно труднее, но я наловчилась вытаскивать их из укромных уголков в трещинах скал под водой. Щиплются они не очень больно: по сравнению с эрифиями — сущие пустяки.

Если мраморные крабы чувствуют себя совершенно непринужденно и в воде и на берегу, то маленькие крабы-водолюбы — ксанто, которых тоже порядочное количество под камнями на небольшой глубине, никогда не покидают воду. Обычно у них панцирь не более пятикопеечной монеты, непропорционально большие клешни и совсем маленькие ходильные ножки. Несмотря на свой незначительный размер, они умудряются съедать крупную рыбу за несколько часов. Степень разложения и запах не имеют значения для маленьких обжор.

В один из особенно жарких дней знакомая студентка получила в подарок от рыбаков отличный экземпляр триглы — морского петуха. Единственным недостатком рыбы был очень слабый, но недвусмысленный запах. Однако для того, чтобы снять с него шкурку и сделать чучело, петух был еще пригоден. Николай показал, как это надо делать, и мы со студенткой уселись в музее за рабочим столом.

Вскоре первый интерес к работе угас, мы перемазались до ушей и, торопясь, прорвали шкурку. После короткого совещания было решено сначала освежиться в море, а потом доделать начатое. На море было отлично, был даже ветерок. Мы встретили знакомых, идущих в дальние бухты, и отправились с ними, совершенно позабыв о петухе.

Ночью было около 40 градусов тепла, а в зале музея, нагретом за день солнцем через закрытые окна, пожалуй, еще больше. Едва я открыла утром дверь музея, как петух напомнил мне о своем присутствии таким зловонием, какое может исходить от морской рыбы, пролежавшей почти сутки в жаре. Я захватила ванночку с петухом и побежала на поиски его владелицы. Она совершенно забыла о его существовании и, вероятно, от угрызений совести изменилась в лице, когда я поднесла ей петуха. Уступая бурному протесту окружающих, мы ушли к морю и как следует вымыли рыбу, что несколько ослабило запах. Шкуру мы все же сняли и очистили череп, а потом решили дать им еще немного помокнуть в воде.

Сидя на камешке и обсуждая различные события, я случайно взглянула на шкурку, вяло болтавшуюся у наших ног в тихих и теплых волнах. Шкурка шевелилась и резво отползала в сторону. Я схватила ее за край и перевернула. Десятка два крабов-водолюбов сидело на ее изнанке. Они неохотно разбежались, но из-под всех камней выглядывали внимательные стебельчатые глаза. Мы бросили им тушку рыбы, и тут закипело пиршество. Крабов становилось все больше, и скоро рыбы почти не было видно под их коричневыми и сероватыми панцирями. Про шкурку мы опять забыли и несколько бойких обжор деятельно очищали ее от волокон мяса и жира. Мы лишили их этого невинного удовольствия, и дальнейшая судьба петушиной шкурки мне не известна. Но я подозреваю, что это она создавала пряный аромат в кустах за палаткой студентов.

Тушка была съедена за несколько часов. Уже к вечеру от нее оставались только жалкие лохмотья, в которых копошились опоздавшие крабики. Эти санитары не дают павшим животным загрязнять море и убирают их за обе щеки.

Когда стоишь по шею в воде, балансируя на вершине подводного утеса, глаза слепят белые вспышки солнца на гребешках, мелкие волны ударяют в маску, заливая стекло, и сбивают с постамента. Тело потеряло привычный вес, и опора то и дело ускользает из-под ног. Но стоит только на несколько сантиметров погрузить голову в воду — и вы в другом мире. Здесь разлито спокойное зеленое сияние, насыщенное солнцем, по пухлым клубам бледно-охристой цистозиры скользит живая сетка бликов. Вокруг темных утесов вьются зеленушки. Они пляшут, как рой мотыльков, вспыхивая серебром в солнечном свете, и исчезают из глаз, заплыв в густую тень. У дальних скал бледными призраками проплывают какие-то большие рыбы. Потом все медленно начинает меркнуть и темнеть. Исчезают золотистые зайчики солнечных лучей, вода становится пасмурной, темной, как будто сумерки осеннего дня спустились сюда в июльский полдень. Это на солнце наползло небольшое облако. Но оно пройдет, и снова вода засветится сине-зеленым рассеянным сиянием.

Прозрачный купол почти плоской, как диск, медузы медленно проходит у скалы. Через нее просвечивают камни и водоросли. Временами купол становится совсем невидим, и только четыре матовые бледно-желтые подковки в его центре и слабо извивающиеся сборчатые приротовые отростки плывут в воде странным четырехлепестковым цветком. Это ушастая медуза-аурелия. Она не обжигает при прикосновении, как другая медуза Черного моря — корнерот (пилема). У корнерота массивный матовый сверху колокол оторочен по краю кобальтово-синей каймой. Из-под купола свисают пышные, как бы кружевные оборки приротовых придатков, усеянных стрекательными клетками. Если вам обязательно надо трогать медузу, берите ее за верхнюю часть купола. Тогда вы можете считать себя в безопасности от ожога, напоминающего ожог крапивы.

Иногда осенью к берегу прибивает множество помутневших полудохлых медуз. Они слизистой массой качаются на мелкой воде и выкидываются волнами на берег. Такую картину мы наблюдали на Азовском море.

Чтобы войти в воду в некоторых бухтах, надо было пересечь трехметровую полосу медуз. В тот год пилемы в громадных количествах набивались волнами в ставные невода. Рыбаки выгребали их черпаками, но бьющаяся рыба разбрызгивала жгучую слизь, от которой горит лицо и сильно воспаляются глаза.

Я вычитала у вполне компетентных авторов, что если втереть в кожу немного слизистого тела аурелии, то это дает невосприимчивость к ожогам корнерота. Вероятно, надо натираться с головы до ног, что само по себе довольно противно. Я пробовала тереть аурелией обожженные корнеротом участки кожи, и мне казалось, что это помогает. Возможно, мне помогала слепая вера в авторитет ученых, рекомендующих это средство. Проще всего не приставать к корнероту.

Все свободное от работы время, то есть жаркие часы дня, я провожу в воде. И с каждым днем все больше начинаю тратить времени на наблюдения за рыбами. Крабы и креветки, как они ни милы моему сердцу, все же сравнительно примитивны и однообразны.

Рыб бесконечно много, и каждая из них ведет себя иначе, чем другие. Я мало о них знаю, и многие наблюдаемые сценки мне непонятны. Тем интереснее следить за их жизнью, разгадывая происходящее.

Когда входишь в воду, обычно первыми попадаются на глаза собачки, старые знакомые по предыдущим экспедициям.

Собачки предпочитают держаться на небольших глубинах среди камней. У них очень характерный вид, и спутать их с другими рыбами трудно. Короткая тупо срезанная морда с глазами, расположенными где-то почти на затылке и с кожистыми отростками над ними; толстое брюшко и сплющенный с боков плотный и длинный хвост; спинной плавник вдоль всей спины и (что особенно бросается в глаза) брюшные плавники, находящиеся на горле. Это как бы подставки, на которые опирается лежащая собачка. Эти рыбы разнообразны и по размерам и по окраске. Чаще всего встречаются крупные (до 17–19 сантиметров) с мраморным узором по телу — собачки-сангвинолентусы. Очень красивы маленькие паво и сфинксы, у которых пятна и полоски узоров отливают ярким голубым серебром. Кроме того, паво в отличие от других собачек вместо отростков над глазами имеет на голове синий гребень.

На каждом большом камне можно было найти несколько собачек. Им, видимо, совершенно безразлично, как помещаться: прицепиться к камню вниз головой на почти отвесном откосе, лежать с комфортом на плоской вершине или на уступе камня. Они внимательно наблюдали за нашим приближением и, когда, по их мнению, мы переплывали заветную черту безопасности, неохотно покидали насиженное место и, отплыв подальше, снова ложились на камень. Плавают собачки очень забавно — их толстое брюхатое тельце медленно покачивается с боку на бок, на морде застывшее, глупо-надменное выражение, а хвост извивается с суетливостью, отнюдь не соответствующей ни «выражению лица», ни медленным движениям корпуса. Собачки — плохие пловцы и при виде опасности стараются спрятаться от нее в водорослях и под камнями. Маленькие и острые зубы собачек чувствительно прихватывают пальцы, когда берешь рыбку в руки. Но ни о каком серьезном укусе не может быть и речи. Слишком малы зубки у этих забавных рыбок. Только местные мальчишки, поймав собачку, обязательно убивают ее ударом о скалу, причем держат леску подальше от себя и вообще принимают такие предосторожности, будто поймали по меньшей мере ядовитую змею. Но все это относится к области мальчишеской фантазии. Собачки часто попадаются на удочки, но мясо их водянисто и невкусно.

Молодые рыбы более доверчивы или, вернее, более неосторожны, чем взрослые, и подпускают к себе вплотную, на расстояние в несколько десятков сантиметров. Бывало, смотришь на собачку почти в упор. Она в свою очередь пялит на тебя свои подвижные выпуклые глазки. Рассмотришь все детали — и нежные отростки над глазами, и красивые пестрые лучи ее грудных плавников с прозрачной пленкой между ними, и брюшные плавнички-подставки. Собачка, как крошечный миномет, стоит на треножнике. Третья точка — это хвост. Потом медленно протягиваешь руку — и собачка мгновенно исчезает за камнем. Если не двигаться, она снова вылезает на камень, немного подальше. И игра начинается сначала.

Однажды я подплывала к берегу у пляжа биостанции. На одном из камней еще издали заметила странное животное — небольшой комочек с пятнами и торчащие усики. На меня пристально смотрели два непропорционально больших глаза. Я кинулась к камню, забыв от удивления первое правило наблюдателя: никогда не делать резких или угрожающих движений. Разумеется, животное испугалось и спряталось. Вход в крохотную пещерку, диаметром в наперсток, темнел среди нитевидных водорослей. Я потыкала в него пальцем, но ничего не обнаружила и, отплыв подальше, стала следить за пещеркой. Через минуту из отверстия показалась голова собачки. Она осматривалась по сторонам, но дальше не вылезала. В следующие дни я обязательно навещала камень. Часто заставала владелицу пещерки на вершине камня. Если подплывала слишком близко, собачка кидалась к своему убежищу и необыкновенно ловко забиралась в него хвостом вперед, опираясь на грудные плавники и покачиваясь с боку на бок.

В одну из подводных экскурсий мое внимание привлекли шевелящиеся стебли цистозиры. Я нырнула поближе и, уцепившись за водоросли, притаилась за камнем. На маленькую полянку выплыла собачка. Мне показалось сначала, что к ней прицепилось какое-то животное, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что она волочит за собой дохлого краба. Из зарослей выскочила другая собачка, побольше, и схватила краба за ногу. Владелица бросила добычу и кинулась на разбойницу. Собачки растопырили все свои плавники и, раскрыв зубастые ротики, наскакивали друг на друга. Потом опять ухватили краба и стали дергать и тянуть его в разные стороны. Они теребили его до тех пор, пока не сорвали панцирь. Вероятно, погибший краб был в процессе линьки, и панцирь его еще не затвердел. Собачки с жадностью поедали содержимое коробочки тела, зарываясь по грудные плавники под приподнятый панцирь. Скоро на дне лежали пустая оболочка и обломки ног. К ним уже подбирался бочком маленький крабик, чтобы начисто выскрести все остатки.

Иногда можно видеть, как собачка, широко расставив для упора свои брюшные плавнички-подставки, хватает мягкие стебли водорослей и треплет их, как собака крысу. В мутном облачке, поднятом возней, собачка подхватывает какую-то мелочь, вероятно, потревоженных ею рачков и червей, прятавшихся в водорослях, и кусочки самой водоросли. Собачки охотно поедают края купола у небольших медуз-аурелий. Но это студенистое лакомство достается им только тогда, когда медуза спускается к самому дну или камню, на котором ютятся собачки.

Наше знакомство с зеленушками состоялось во время первых подводных экскурсий. Иначе не могло быть. Зеленушки — неотъемлемая часть скалистого подводного пейзажа Черного моря (во всяком случае у берегов Крыма), и у карадагского побережья их было великое множество. Они принадлежат к семейству губановых и имеют многочисленных родственников, обитающих в коралловых джунглях южных морей; те славятся ярчайшей окраской

Черноморские зеленушки обычно окрашены много скромнее в коричневатые, зеленые и бурые тона, хотя некоторые из них в известные моменты меняют свой цвет и тогда могут поспорить яркостью наряда со своими собратьями из тропических вод. Интенсивность окраски и ее характер меняются в зависимости от степени возбуждения. Очень ярко окрашиваются некоторые зеленушки во время нереста.

Иногда в стайках пестреньких, бурых зеленушек можно встретить и ярко-красных, как золотые рыбки, зеленушек-рупестрис.

Зеленушки стайками вьются у темных утесов и камней, возятся в цистозире и в момент опасности прячутся в расщелины и норки в камнях или забиваются в такие густые заросли водорослей, что найти их там просто невозможно. Они разыскивают мелких рачков, червей, а главным образом моллюсков-митилястеров, которых грызут, как орехи. Иногда они так увлекаются поисками корма, что их можно буквально схватить за хвост.

Один из наших подводных спортсменов долго смотрел, как маленькая зеленушка упоенно рылась в кусте цистозиры, помогая себе энергичными движениями хвоста. Она даже не заметила, что к ней подплыло страшное чудовище в маске, и опомнилась только тогда, когда наблюдатель не выдержал и сцапал зеленушку за хвост. Она метнулась в ужасе, выпучив глаза, и мгновенно исчезла в водорослях. Вероятно, после такого потрясения она долго отсиживалась в своем убежище. Вообще мелкие зеленушки очень доверчивы и подпускают человека близко, даже когда прекрасно его видят.

Некоторые зеленушки строят из водорослей гнезда, напоминающие по форме гнезда птиц. Самец охраняет гнездо с икрой и, стоя над икринками, непрерывно машет плавниками, чтобы к развивающимся личинкам шла свежая вода, насыщенная кислородом.

Мне приходилось видеть зеленушек, спящих в довольно странной для рыбы позе — лежа на боку. Я, было, приняла первую из встреченных мной лежащих зеленушек за больную или мертвую, но она улепетнула от меня с такой быстротой, что состояние ее здоровья уже не внушало мне никаких опасений.

У самого дна под защитой больших камней и береговых утесов ходят очень осторожные крупные рулены, или зеленухи. Их называют еще губанами и лапинами. Названий у этой рыбы много, но, несмотря на множество имен и на то, что она единственная из всех зеленушек попала в список промысловых рыб, мясо ее, как и других зеленушек, костисто и не очень вкусно. Обычно рулена окрашена скромно: зеленоватая спинка, продольная темная полоса на боках, темное пятно на хвостовом стебле и лазоревый, павлиньих оттенков хвост. Издали прежде всего замечаешь бледные вытянутые вперед мясистые губы рулены и ярко-синий хвост. По этим признакам ее легко отличить от других рыб.

Эта же рулена может поразить вас необыкновенно яркой окраской: по сочному зеленому фону спины и боков идут ряды алых и голубых пятен, такого же цвета узоры на плавниках и перевязки на морде от глаза до глаза, а грудные плавники оранжево-желтые. Только губы и брюшко светлые, но и они отливают перламутром. Особенно ярко бывают окрашены самцы.

При малейшем намеке на опасность рулена кидается под прикрытие камней, в расщелины или в заросли цистозиры. Вообще они не отходят далеко от своего убежища и, только убедившись, что все спокойно, начинают кормиться у скал.

Обычно крупную рулену сопровождают две или три более мелкие зеленушки. Она «склевывает» с камней раковины двустворчатых моллюсков и с задумчивым видом их грызет. Вытянутые вперед толстые губы чмокают, и через несколько секунд из углов рта начинают сыпаться мелкие кусочки раздробленной раковины. Затем рулена выплевывает более крупные куски несъедобной части моллюска. Мелкие зеленушки в свою очередь подхватывают и дробят осколки, выбирая из них остатки мяса. А рулена уже склевывает следующую ракушку.

Одна очень большая рулена жила у округлого подводного утеса в бухточке Кузьмичова камня. Мы почти ежедневно проплывали мимо нее, отправляясь в свои подводные экскурсии. Но она так и не привыкла к нам, и стоило только направиться в ее сторону, как она кидалась под свою скалу.

Товарищи, которые охотились у мыса Феолент и Херсонесского мыса, рассказывали, что им удавалось несколько раз встречать на небольших глубинах крупного рябчика — петропсаро. Рябчиком же называют маленькую коричневатую зеленушку, часто встречающуюся у берегов и достигающую не более 15–16 сантиметров длины. Что же касается петропсаро, то это один из самых крупных представителей семейства губановых. Окраска его варьирует от ярко-красной с черными пятнами до желтой, коричневой или зеленой с голубыми и белыми глазками и черными разводами. Судя по рассказам моих товарищей, охотившихся на петропсаро, он своими повадками напоминает рулену и даже еще более осторожен и пуглив.

В 1957 году группа охотников добыла рыбу необыкновенно пестрой и яркой окраски. Никто из местных жителей никогда не видел такой рыбы. Охотники не решились ее есть и повесили у палатки на всеобщее обозрение, а потом выбросили, не догадавшись хотя бы сфотографировать. Мне, как представителю подводных туристов, пришлось выслушать немало укоризненных замечаний от тех ученых, которым я рассказала об этом происшествии. Судя по описанию, эта рыба зашла в Черное море из Средиземного и до этого ни разу еще в наших водах не встречалась. В случае поимки какой-нибудь необычной рыбы полагается измерить ее общую длину (от конца морды до конца хвостового плавника); если рыба большая, то сохранить хотя бы ее голову в крепком соляном растворе, формалине или спирте. К этому должна быть приложена этикетка с указанием даты поимки, района, примерной глубины. Такого рода сведения могут быть крайне интересны для ихтиологов.

Среди охотников на карадагском побережье было неписаное правило: зеленушек не бить — ни мелких, ни рулен. Слишком красивы эти рыбы, и без них подводный пейзаж потеряет значительную часть своей прелести.

Зеленушки живут только у берегов и придерживаются определенного места. Спастись от слишком неразборчивых охотников в открытом море они не могут. Даже в те дни, когда по ряду причин у берегов нет крупной рыбы, вокруг скал обязательно вертится десяток-другой веселых зеленушек, на камнях лежат собачки, и бычки таращат свои выпуклые глаза. Без них подводный пейзаж будет пуст и безжизнен, как мертв и безжизнен лес без птиц.

Завоевывая новый, подводный мир, мы должны помнить о том, что необдуманное уничтожение даже мелких животных влечет за собой не только превращение кипящего жизнью участка в пустыню, но часто приводит и к более тяжким последствиям — нарушению равновесия в природе, которое восстанавливается с громадным трудом.

Глава 7

Гнетущая жара висит над Крымом.

Ветерок с юга не приносит облегчения. Он несет к берегу испарения моря, и даже ночью душно, как в бане.

На биостанции в эти дни не хватает питьевой воды. Ее привозят в бочках из источника, и по утрам мы караулим появление водовоза, чтобы наполнить ведра, чайники и кастрюли холодной чистой водой. Запаса должно хватить на сутки. Часов в одиннадцать утра воды уже нет. Две громадные бочки опустошаются туристами. Туристский маршрут проходит через биостанцию, и целый день мимо нашего парка тянется вереница жаждущих. Увидев бочки в густой тени сосен, они кидаются к ним с флягами и кружками. Увы, напрасны попытки выдоить хоть каплю влаги из кранов. Все выпили путешественники, проходившие раньше, и фигура изнывающего от жары туриста с громадным рюкзаком за плечами, в войлочной шляпе с бахромой стала так же привычна, как и вопрос: где здесь вода?

К счастью, недалеко санаторий, а там воды сколько угодно. Туристы со вздохами и ропотом плетутся дальше, по дороге в санаторий.

У нашего ведра кишат муравьи. Приходится ставить его в миску с водой, но и это не очень помогает. Я то и дело снимаю с поверхности воды черную пленку муравьев. Кроме них, у нас появились еще нахлебники. Стая молодых синиц прилетает каждое утро подбирать крошки у палатки и пить из нашего ведра. Они привыкли к нам и ведут себя совершенно непринужденно, почти садясь на головы.

В нашем походном хозяйстве происходят странные явления. По утрам я нахожу в целлофановых мешочках с сахаром и хлебом целые колонии муравьев. Они проникают внутрь через десятки крошечных дырок, которые таинственным образом возникают ежедневно на прозрачном тонком целлофане. Можно подумать, что по мешочкам стреляют дробью. Почти каждый день надо пересыпать сахар в другой мешочек, а хлеб я теперь держу в кастрюле, там он цел и невредим, если только не считать плесени, которая на другой же день ползет по нему зелеными нитями.

У садоводов поспели первые абрикосы. Наше дерево, видимо, позднего сорта, и плоды еще пресные и жесткие. Николай принес из санатория несколько килограммов оранжевых бархатных абрикосов. Осы, муравьи и мухи узнали о нашей покупке первыми и отнеслись к ней с полным одобрением. Пришлось спешно принимать меры. Новый целлофановый пакет, наполненный фруктами, повис на ветке сосны.

Утром я проснулась от птичьих криков и возни. Мы уже привыкли к дракам над нашей головой. Две пары удивительно вздорных и неуживчивых щеглов начинали свои квартирные склоки с первыми лучами солнца, и птичья ругань была для нас привычной. Но на этот раз происходила крупная баталия. Я выглянула из палатки. Нас грабили синицы. Они, толкаясь и крича, клевали абрикосы через прозрачный мешочек, если только жалкие лохмотья целлофана могли быть названы мешочком. А по стволу сосны к абрикосам подбиралась колонна муравьев. Я поспешно переоборудовала свою кладовую, завернув все продукты поверх мешочков в полотенца и наволочки. И отношения, чуть не испорченные жадностью синиц, стали опять отличными. Для их веселой стаи мы оставляли на столе и ветвях куски хлеба, сахар и фрукты.

Эти энергичные птицы будят нас ежедневно с первыми лучами солнца. К полудню, когда наваливается удушливая жара, исчезают даже синицы. Все стараются спрятаться в тень. Работать в это время дня становится трудно. Мгновенно сохнет акварель, руки прилипают к листам альбома, а наши натурщики беспокойно мечутся в теплой, на глазах испаряющейся воде.

В эти часы у нас перерыв, мы отдыхаем — каждый на свой лад: Николай берет энтомологический сачок и уходит бродить по горам под палящими лучами крымского солнца. Он ловит насекомых для своей коллекции с таким же увлечением, с каким мы ныряем. Мы же, отдавшие сердце обитателям моря, уходим к Кузьмичу. В первый раз, когда Николай в маске отправился знакомиться с черноморским подводным пейзажем, я ждала его на берегу с некоторым страхом. Мне пришла в голову эгоистическая мысль, что если он всерьез заинтересуется увиденным под водой, то… маска-то у нас была одна на двоих!!!

Но, как и следовало ожидать, красоты черноморского дна показались Николаю весьма убогими после богатства жизни в дальневосточных морях. Он плавал с нами изредка и, надо отдать ему справедливость, замечал во время своих коротких экскурсий в два раза больше интересных вещей, чем мы, еще не привыкшие к маскировке морских животных и их несколько необычному для нас виду под водой.

У нас с Виталием теперь новый товарищ — Валя.

Она подошла к нам на берегу и попросила одолжить маску и ласты. Мы наскоро объяснили ей, как выдувать воду из трубки после подъема, и готовы уже были поделиться своим скудным опытом в технике погружения, как Валя вошла в воду и исчезла в глубине с легкостью и быстротой профессионального ныряльщика.

Прошло полминуты, минута, а Валина голова все еще не появлялась на поверхности. Она пробыла под водой минуту с лишним, срок, пока еще совершенно недоступный для нас с Виталием.

Дружба завязалась сразу. Валя, молоденькая преподавательница литературы, плавала и ныряла, как утка, всегда была готова идти в самые дальние бухты, никогда не теряла отличного настроения, обладала хорошо подвешенным языком и поразительным даром рассказывать смешные истории. Словом, с нашей точки зрения, — идеальный товарищ. Но у нее нет маски — вот беда. Пока мы сообразили, что надо поехать в Феодосию за грелкой или другим изделием из резины, все было расхватано жаждущими приобщиться к новому спорту.

Над маской Виталия смеются, потом начинают ее примерять, потом ищут по ближайшим аптекам что-нибудь подходящее. Появились маски из грелок. Придумано очень остроумно, даже лучше, чем у Виталия, но и грелок уже давно нет. Народ пускается «во все тяжкие» и лепит подводное снаряжение из самых странных предметов.

Сейчас смешно вспомнить, какие только маски не встречались нам тогда на берегу. Следовало бы собрать все эти дикие образцы и устроить маленький музей. Но поздно: такие маски давно выброшены. Даже самые нетребовательные мальчишки отвернутся теперь от некоторых «приборов», в которых ныряли наши спортсмены в то лето.

Большая часть публики приезжает на день-два. Это бродячие спортсмены-подводники, прослышавшие об интересных местах на нашем берегу. Но жить им негде. Все дома сотрудников и общежития заполнены студентами и научными работниками из разных городов.

Перед нами прошли вереницы масок случайных посетителей, и мы только диву давались, что может вынести человек ради любимого дела. Больше всего нас поразил юноша, который вышел из воды, держа в руках мешочек из старой рыболовной сети, набитый обломками пробочных сетевых поплавков. К мешочку была привязана резиновая трубка, другой ее конец молодой человек держал во рту. Обычные очки облепляла широкая полоса липкого пластыря. Несколько слоев пластыря покрывали дужки очков и налеплялись на лицо до ушей.

Таким образом на небольшой срок создавалась «почти водонепроницаемая» маска. Облепленный пластырем нос на всякий случай прихватывался поверх пластыря деревянным зажимом для белья. Снималась маска довольно просто: пластырь отдирался от кожи вместе с бровями и волосами на висках. Владелец маски немного повизгивал, но, сняв маску, уверял нас, что «это очень удобно». Подобная пытка сопровождала каждый выход из воды.

Каким надо быть энтузиастом, чтобы терпеть подобное?! Молодой человек провел у нас один день и потом уехал осваивать остальные районы крымского побережья. У нас осталась только его фотография. Пожалуй, это было самое фантастическое из всех виденных нами снаряжений. После этого нас уже ничто не удивляло.

Пляж пустынен в те часы, когда солнце становится над головой. Раскаленная галька жжет ноги через тонкую подметку тапочек, и мы делаем самые диковинные пируэты, добираясь до воды. Вдоль пляжа можно идти по воде, что очень приятно. До Кузьмича мы добираемся за 15–20 минут, совершенно раскисшие от жары. Вода не освежает, она нагрета до 26–28 градусов, и, кажется, можно просидеть в ней целый день. Но после часа пребывания в такой, казалось бы, теплой воде все-таки наступает момент, когда ужасно хочется выбраться на берег. Инструкция на санаторном пляже гласила: «выходите из воды при первых ощущениях холода». Боюсь, что наша точка зрения не совсем совпадала с точкой зрения автора инструкции. Как это можно выйти из воды «при первых ощущениях холода»?

Плаваешь и смотришь, и ныряешь в теплой воде. Плечи пекут жаркие лучи солнца, незаметно сжигая кожу до волдырей. Над берегом дрожит марево, очертания скал стали зыбкими.

В белом слепящем свете полудня слиняло небо, и горизонт утонул в сверкании моря. Нарочно ныряешь поглубже, где вода чуть прохладнее, но все равно жарко. Потом начинаешь замечать, что вода стала немного холоднее, потом по телу пробегает озноб, стягивая кожу. Особенно сильно мерзнут затылок, шея, бока и живот. Да и солнце перестало греть спину и только обжигает ее. Наконец, совершенно синие, покрытые «лебединой кожей», мы выбираемся на берег.

На раскаленных камнях пляжа озноб скоро проходит и становится жарко. Погревшись с полчаса, опять лезем в воду. Почему-то она много холоднее, чем в первый раз, и через десяток-другой минут выскакиваешь опять греться. На этот раз приходится греться долго, не менее часа. Камни жгут кожу, солнце печет, нагретый воздух над берегом пышет жаром в лицо, но долго еще дрожишь от холода где-то внутри. Потом проходит и это. С новыми силами кидаешься к воде и… не можешь заставить себя войти в море глубже, чем по колени. Оно кажется непереносимо холодным и вызывает инстинктивное отвращение.

Если перебороть себя и сразу кинуться в воду, ощущение холода, сильный озноб и какая-то скованность в движениях возникают с удвоенной силой, и все удовольствие от плавания начисто пропадает. Через две-три минуты становится чуть теплее, но ненадолго. Выходишь на берег и решительно начинаешь одеваться. На несколько часов надо забыть о подводных экскурсиях, они недоступны.

Надо сказать, что переохлаждение, которому мы регулярно подвергались, приносило нам, бесспорно, большой вред. При появлении первых симптомов (дрожь, посинение) нужно было немедленно выходить на берег и вновь входить в воду не раньше чем через два-три часа.

Позднее мы немного увеличили срок пребывания в воде, надевая шерстяные джемперы. Разумеется, они сразу промокают, но тонкий слой воды у тела быстро согревается, а пропитанная водой ткань не дает новым слоям холодной воды касаться тела. Мысль о резиновых костюмах возникла у нас только осенью, когда сильно понизилась температура.

Последние дни мы все чаще карабкаемся по обвалам громадных камней за Кузьмичом. Короткий неудобный путь приводит нас к стене Левинсона-Лессинга.

Гигантская, чуть наклонная к морю призматическая скала поднимается к облакам. У ее подножия на высоте человеческого роста из расщелины сочится тонкая струйка ледяной пресной воды. Она растекается по горячей стене и исчезает среди гальки.

Мы приладили к расщелине камышинку и поставили стеклянную банку под струйку воды. Теперь могут напиться все, кто рискует пробираться из бухты в бухту вдоль отвесных стен. Иногда мы находим следы посещения источника теми странными гражданами, чью психологию не может постичь нормальный человек. В этих случаях камышинка сломана, а банка разбита о скалу.

Зачем? На этот вопрос нелегко ответить, мы не психопатологи. Пожалуй, также трудно объяснить, что заставляет многих туристов обязательно разбить ненужную бутылку о камни пляжа или выступающую вершину подводного утеса. Другие туристы ранят ноги об осколки стекла. Но стекло — это еще полбеды, рано или поздно его обкатает море. Много хуже отвратительная манера бросать в воду консервные банки, что широко распространено среди посетителей моря. Мы находим настоящие свалки заржавевших жестянок под водой у прибрежных скал. Так и хочется взять хозяев этих банок и ткнуть носом в подводную помойку. Мы регулярно резали ноги и руки о ржавую жесть, зачастую прикрытую сверху водорослями.

К стене Левинсона нас привлекал подводный лабиринт. Он начинается сразу же от берега. Большой плоский камень, замыкающий узкую полоску галечного пляжа, резко обрывается в воду. Вокруг него из воды выступают верхушки скал. Они образуют небольшие бухточки. Спустившись с камня, попадаешь в замкнутый скалами, довольно глубокий водоем с блестящей галькой на дне и едва заметными выходами между каменных стенок, замаскированных водорослями.

Пробираешься бочком между двух скал и снова попадаешь в каменную чашу с кристальной водой, где отчетливо виден на дне каждый камешек. Чем дальше от берега, тем ниже опускается дно, скоро только вершины скал едва мерещатся в зеленом тумане, и не видно, что лежит у их подножия. Бычки, собачки, зеленушки, каменные окуни, крабы и креветки, моллюски… не перечислить всех животных, населяющих каменные коридоры и залы. Это они главные актеры, разыгрывающие перед нами сцены из повседневной жизни моря.

Я сидела на плоском камне, свесив ноги в воду и подставив спину солнцу. Нельзя было сдвинуться с того небольшого местечка, которое я несколько минут поливала водой для охлаждения, прежде чем на него сесть. Первые ожоги на плечах и спине сменились бледным, но уже ровным загаром, и не надо было прятаться в тень, спасая кожу от прямых ударов лучей.

Пологие ленивые волны медленно поднимались у камня и без плеска отходили назад. Литой хрусталь прозрачной воды то поднимал, то опускал изображение дна, усыпанного разноцветными камешками, и шевелил рыжую бахрому цистозиры.

Вокруг моих ног собрались любопытные креветки. Эти грациозные полупрозрачные рачки подбирались все ближе и ближе, и, наконец, самые храбрые начали ощупывать мои ступни усиками и лапками с крошечными клешнями. Это очень щекотно, и надо иметь некоторую выдержку, чтобы неосторожным движением не вспугнуть десяток креветок, деятельно знакомящихся с вашими подошвами. Испуганные креветки отскакивают назад на десяток сантиметров и замирают в ожидании дальнейших событий, но им очень хочется познакомиться с новым, возможно съедобным предметом, и они опять окружают ноги.

Пока я играла с креветками, на берег выползла озябшая Валя и легла, покряхтывая, на камни. Через минуту у нее на теле будут красные пятна ожогов от раскаленной солнцем гальки. Я надела маску и соскользнула с камня в теплую воду. Пустая раковина мидии с иссиня-лиловой перламутровой подкладкой казалась необыкновенно красивой на темном гравии дна. Машинально нырнула за ней и тут же, рядом с ракушкой, нашла розовый сердолик. Я не засунула его за щеку, как делала это еще вчера с найденными случайно красивыми карадагскими камешками.

Вчера в пылу погони за крабом я забыла о полосатом агате, хранящемся в «защечном мешке», и проглотила находку. Теперь приходится зажать сердолик в кулак, что тоже неудобно. Надо сделать мешочек к поясу, туда можно будет складывать также пробирки и животных покрупнее.

Такой же прозрачный и розовый, как найденный сердолик, светился в лучах солнца цветок актинии на темном камне; вокруг ее рта распустился пышный венчик щупалец. Актиния сжалась от прикосновения моего пальца и превратилась в тугой комочек слизи. Собачки лежали на камнях в самых непринужденных позах. Им не хватало только зонтиков и темных очков для полного сходства с упитанными курортными дамами, греющимися на солнце.

Большая зеленуха спряталась от меня под камни, только осколки раковин, медленно оседающие на дно, указывали место, где она кормилась. Стайка серебристых атерин — рыбешек с серо-зеленой спинкой — выполняла сложные повороты с согласованностью хорошо обученных солдат. Они подплыли к расщелине, сияющей ярчайшим кобальтом, и исчезли за краем скалы. Я протиснулась вслед за ними в узкий проход между двумя камнями, очутилась в узком подводном коридоре и по нему выплыла на просторную, замкнутую скалами арену. Дно заметно углубилось, и каменные стены не достигали поверхности воды.

Здесь я еще не была и с интересом осматривалась по сторонам. Вдруг из-за скалы появилась крупная плотная рыба с глазами почти на самом конце короткой туповатой морды, с пухлыми белыми губами. Ее мясистое тело с широкой спиной было прочерчено от головы до хвоста темными продольными полосами. Рыба показалась мне огромной, хотя я и сделала мысленно скидку на одну треть. По сравнению с бычками и зеленушками она была настоящим гигантом.

Это кефаль-лобан! Я кинулась за ней, стараясь не пропустить ни одного ее движения, но, видимо, слишком шумно и усердно преследовала. Кефаль внезапно ускорила ход и исчезла среди каменного лабиринта. Мне очень хотелось немедленно рассказать кому-нибудь о замечательной встрече, но Валя лежала на берегу, а Виталий блуждал между камнями под водой. Я решительно повернула к берегу. И тут из-под воды показалась голова Виталия. Блин его медицинской маски скрывал выражение лица, а трубка не давала возможности изъясняться членораздельно. Виталий что-то мычал и махал руками, потом развел их классическим жестом рыболова на добрый метр и указал в воду. Все ясно — он тоже видел кефаль.

Немного позже мы с Валей плыли бок о бок и еще издали заметили стайку кефалей, штук пять. Валя схватила меня за руку и потянула к скале. Мы притаились, вцепившись в космы водорослей. Кефали прошли совсем близко, и мы отчетливо видели и светлые большие глаза, и темные полосы на боках, и плотно прижатые к спине и брюшку плавники. Сильные удары мускулистого хвоста посылали вперед вальковатое тело рыбы. Кефали быстро прошли мимо нас, но разговоров о них хватило до вечера.

Возможно, кефаль давно была в этих водах, обычно она подходит к крымским берегам еще весной, но нам она не попадалась до этого дня. А после первой встречи кефаль стала появляться во все большем количестве, и скоро вдоль карадагских бухт пошли один за другим косяки этой превосходной рыбы. Обычно в таком косяке было пять-шесть штук. Они проходили у самого берега. Даже у пляжа биостанции, где бывало довольно много народу, кефали безбоязненно плавали между купающимися на глубине полутора-двух метров.

Если их замечали, тогда обязательно находились глупцы, кидающие в воду большие камни в надежде убить кефаль. В рыбу они, разумеется, не попадали, она успевала увернуться от камня, зато ногам окружающих доставалось иной раз весьма чувствительно.

Кефаль подходит к берегам в поисках корма. Очень интересно наблюдать за косяком кормящейся кефали. Она выбирает крупные камни с редкими нитевидными водорослями или камни, покрытые слоем диатомовых обрастаний. Кефаль идет на некотором расстоянии от дна и по плавной кривой опускается к такому камню. Не замедляя движения, она проводит по нему губами, как бы счищая корм с его поверхности.

Затем поднимается немного выше и снова плавно опускается к другому камню. Движения первой кефали повторяют другие, идущие за ней. Если после этого посмотреть на камень, на нем отчетливо видны полоски примятых и разреженных водорослей.

Кефаль съедает те пышные обрастания диатомовых, которыми покрыто все — и камни, и каждая веточка водорослей; возможно, она собирает таким образом и детрит (органические остатки) с поверхности камня. Иногда можно было видеть, как кефали кормятся на заиленном песке между скалами, но это бывало реже.

Виталий начал гоняться за кефалью со своим подводным фотоаппаратом, чему мы с Валей немного рады. Обычно он заставлял нас позировать ему под водой.

Самым излюбленным местом для съемки были скалы между Кузьмичовым камнем и стеной Левинсона. Там на глубине четырех-пяти метров стоят две скалы. Их вершины соприкасаются и образуют небольшую арку. В утренние часы солнечные лучи пронизывают воду за аркой со стороны моря. Каменные своды и гирлянды цистозиры темным силуэтом рисуются на фоне светящейся воды.

Виталия тянуло к этому месту, как магнитом. Мы ныряли в арку или проплывали на ее фоне. Потом нырял Виталий, и мы должны были снимать его. Нам уже порядочно надоело позировать для неутомимого фотографа, тем более что он не проявлял пленку до последних дней работы на Карадаге, а мы скептически относились к его несложному вооружению.

Кто бы мог поверить, что у него получатся отличные фотографии, которым я завидую до сего дня! Кефаль он снимал так же упоенно, как и нас, и с прямо-таки профессиональным мастерством; тем не менее фотографии рыб получились у него не очень хорошие.

С тем же явлением я столкнулась и в последующие поездки. Рыбы, особенно в чуть мутноватой воде, отлично видны глазом, когда они движутся. Кажется, сделать отчетливую их фотографию крайне просто. Снятые кинокамерой, они отлично видны на экране. А хорошая статическая фотография не получается.

Я снимала на Азовском море кефаль, кормящуюся среди песчаных плешинок в зарослях зостеры. Мне удавалось подбираться к косякам на расстоянии метра, но рыбы выходили на снимке неотчетливыми, расплывчатыми, хотя вода была относительно прозрачна. Сделать резкий, точно передающий окраску и форму кефали снимок мне так и не удалось. Может быть, в этом повинно мое неумение, а может быть, играет роль окраска кефали, маскирующая ее в воде. Не знаю, по какой из этих причин, но хорошего снимка кефали под водой на фоне дна у меня еще нет.

У берегов Крыма обычно встречаются три вида кефали: лобан, сингиль и остронос. Отличить их друг от друга в воде только по внешнему виду не так-то легко. Проще всего, пожалуй, узнать лобана. Он толще, массивнее других кефалей, морда у него тупее и лоб шире. Спинка зеленоватая, бока матово-желтые с буроватыми продольными полосами, на жаберных крышках темное пятно. Это самая крупная кефаль Черного моря; отдельные ее экземпляры достигают более 70 сантиметров длины и до 12 килограммов веса. Чаще, разумеется, встречаются лобаны в 40–50 сантиметров.

Сингиль отличается от лобана более заостренной мордой, да и весь он как-то стройнее. Окраска его серебристее с совсем светлым брюхом. Спинка синеватая, на жаберных крышках желто-розовое пятно. Но если даже неопытный наблюдатель отличит по внешнему виду лобана от сингиля и остроноса, то этих последних отличить друг от друга значительно труднее. Они кажутся очень похожими, и только через некоторое время начинаешь замечать, что у остроноса не только значительно более обтекаемая форма головы с заостренным рылом, но и несколько иная, совсем светлая окраска с бледными полосами на боках. Сингиль и остронос достигают значительно меньших размеров, чем лобан, не более 35–45 сантиметров длины.

Наши охотники, как и большинство местных рыбаков, называли лобанами вообще всю крупную кефаль, средние назывались просто кефалью, а экземпляры менее 15–17 сантиметров — чуларой. Мясо кефали замечательно вкусно и питательно, но добыть кефаль не так-то легко. Многие начинающие охотники напрасно выслеживали ее целыми днями. В тех водах, где за ней уже много охотились, кефаль значительно более осторожна, чем там, где еще не появлялись подводные стрелки.

В своем увлечении новым миром я совершенно забыла, что меня сюда привело. Благие намерения начать работу над зарисовками подводного пейзажа с первых дней все еще оставались намерениями. Однако существует такая неудобная вещь, как совесть. Она меня грызла и грызла помаленьку, пока я не сдалась, и к моему подводному снаряжению прибавилось снаряжение художественное. Оно состояло из рамки с ручкой, в которую вставлялись небольшие листы жести, слегка покрытые масляной краской, жестяной коробки от акварельных красок, игравшей роль палитры, масленки и нескольких кистей, привязанных на нитки, чтобы не уплыли.

Все было продумано в деталях: я буду вертикально стоять в толще воды, голова при таком положении вся в воде, кроме маковки и дыхательной трубки. К сожалению, некоторые свойства окружающей среды не были учтены. Я нашла чудесный уголок с красивыми скалами и цистозирой. В левой руке у меня была зажата рамка с жестью, на свободный палец надета палитра с красками. Но как только я открыла масленку, пузырьки льняного масла, похожие на матовые жемчужины, мгновенно взвились вверх и расплылись пятном на поверхности воды..

Я отплыла немного подальше от масла и храбро подцепила кистью с палитры густую колбаску масляной краски. Первые мазки показали мне, что краска слишком густа, что при вторичной прописке щетинная кисть снимает с гладкой мокрой жести всю краску, положенную вначале, и что нитки, на которых были привязаны кисти, только путаются на кольцах и мешают работать. Кисти надо просто держать в левой руке вместе с ручкой рамки.

Пока я маялась с этюдом, приноравливаясь к новым условиям, вокруг пятна льняного масла собрались рыбешки. Они чмокали губами, собирая с поверхности воды тонкую пленку душистого жира.

Я кое-как домазала остатки краски и отправилась на берег. Теперь было ясно, что следует делать. Краску надо заранее тщательно растереть на палитре с маслом или другим растворителем. Масло лучше лака или скипидара, которые становятся в воде слишком вязкими. Краска должна быть несколько гуще, чем при работе на воздухе, и лучше употреблять колонковые кисти. Дело пошло на лад. Немного мешало то, что краска имеет тенденцию скатываться комочками, если долго водить кистью по уже прописанному месту. Писать надо сразу, не накладывая много слоев один на другой и не лессируя.

От работы отвлекают проходящие рыбы. Крупные, такие, как кефаль или зубарики, увидев неподвижную фигуру, висящую в воде, оплывают ее на некотором расстоянии, потом теряют осторожность и пасутся уже совсем рядом. Вместо того чтобы работать, забыв обо всем на свете, я смотрю, как кефали собирают корм с камней и как медленной каруселью кружатся друг за другом полосатые зубарики.

Понемногу вокруг меня собираются любопытные рыбешки — атеринки, мелкие ставридки и зеленушки. Возможно, их привлекает запах льняного масла. Конечно, чтобы не спугнуть рыбешек, я застываю в полной неподвижности. Работа двигается медленно.

В некоторых случаях объектив камеры бессилен. Тем более что у нас нет осветительного прибора. А некоторые детали пейзажа, как бы выгодно они ни были освещены, выходят на фотографии плоскими, невыразительными. В этих случаях незаменимы кисть и карандаш. Наброски карандашом удобно делать на пластинках, подготовленных для этого из пластмассы. Потом рисунок переводится на бумагу, карандаш с пластмассы легко стирается резинкой, и можно снова на ней рисовать.

К сожалению, рисуя в воде, зябнешь значительно скорее, чем при интенсивном движении.

Николай вместе с научными работниками биостанции ходил на драгировку. Это делалось так: с небольшого судна биостанции на тросе до дна спускали тяжелую драгу — металлическую раму с прикрепленным к ней мешком из сети. Медленно двигаясь на самом малом ходу, судно тащило по грунту драгу, захватывающую по мере продвижения донных животных, которые не могли или не успели убраться с ее пути. Вся добыча поднималась на борт, тщательно промывалась и разбиралась.

Среди животных, привезенных из этой поездки, было несколько особенно интересных. Красные, лимонно-желтые, розовые, лиловые раковины двустворчатых моллюсков-гребешков, положенные в аквариум, начали медленно приоткрывать свои створки. На их розовой мясистой мантии горели десятки крошечных изумрудных глазков. Немного освоившись, гребешки начали плавать по аквариуму, что, казалось бы, совершенно несвойственно двустворчатым моллюскам. Стоило поднести к ним пинцет, который они отлично видели своими многочисленными глазками, как раковины резко захлопывались, поднимая со дна фонтанчики песку. Еще щелчок… и они оказывались на другой стороне маленького аквариума.

Гребешки съедобны. Крупные промысловые гребешки северных морей и Дальнего Востока добываются в довольно большом количестве. Из их вкусного и питательного мяса делают консервы. Вероятно, всем известны большие плоские раковины этих крупных моллюсков, часто украшающие столы и играющие роль пепельниц.

Небольшая офиура, похожая на морскую звезду, вяло шевелилась в сосуде с водой. Офиуры и маленькие голотурии — единственные представители класса иглокожих в Черном море. По сравнению с массами разноцветных морских звезд, морских ежей, морских лилий и крупных промысловых голотурий — трепангов, населяющих воды морей с океанической соленостью, черноморские иглокожие кажутся очень невзрачными.

Тем не менее пойманная офиура доставила нам массу удовольствия. Она встречается нечасто, на относительно большой глубине, и у нас в коллекции еще ее не было. Черноморская офиура окрашена в бледный желтовато-серый цвет с такими же бледными розовыми перевязками на «руках».

У берегов нередко встречаются асцидии. Они имеют вид полупрозрачных студенистых кувшинчиков с двумя горлышками, окрашенных в лиловый, красный или желтый цвета.

Асцидия — сравнительно высокоорганизованное животное. Это хордовое, стоящее в системе животного мира рядом с позвоночными. В ее нежном теле есть сердце с двумя артериями, пищевод, желудок, кишечник. Поступающие через ротовое отверстие вместе с токами воды мельчайшие морские организмы служат асцидии пищей. Она прикрепляется основанием своего студенистого тела к каким-нибудь твердым предметам — камням или ракушкам.

Асцидии, попавшие в драгу вместе с крупными глубинными мидиями, на которых они сидят, были лимонно-желтого цвета с красным желудком, отчетливо просвечивающим через прозрачное тело. Кроме них, на мидиях было много ярко-красных губок и изящных небольших актиний.

Живые устрицы в настоящее время немногочисленны у берегов Карадага. Их грубые волнистые раковины во множестве встречаются на глубине 15–20 метров, но это раковины отмерших моллюсков. Когда-то богатые устричные гряды понемногу заносило песком и затягивало илом. Вездесущие мидии образовали здесь свои поселения.

Отдельные живые устрицы еще попадаются в драгу, но большую часть улова с этих глубин составляли источенные сверлящими губками створки погибших устриц, живые мидии, гребешки, сердцевидки и другие моллюски. Многочисленные черви, ракообразные, кишечнополостные, губки населяют ракушечник.

Постепенно мидий становится все больше, и с глубин в 20–30 метров начинается мидиевый ил, занимающий по площади почти половину всей населенной зоны. Здесь царствуют мидии. Население мидиевого ила очень многочисленно и разнообразно, особенно там, где в большом количестве развивается водоросль филлофора. Створки раковин несут на себе колонии прикрепившихся к ним животных — асцидий, губок, актиний и т. д. А в иле живет множество различных червей и ракообразных. Еще глубже мидии уступают место моллюску-фазеолине, образующему следующую зону — фазеолинового ила.

Донные животные в Черном море обитают только в узкой прибрежной полосе. Крутое понижение дна сужает эту полосу до нескольких десятков километров (кроме северо-западной части моря, где находятся обширные мелководья). Глубже ста метров количество донных животных резко падает, и только черви-меллины, моллюски-фазеолины и еще некоторые организмы забираются на глубину 150–180 метров.

Глубже 200 метров начинается мертвая зона моря — вода, насыщенная сероводородом. Котловина моря, достигающая 2243 метров глубины, наполнена почти до краев этим газом, убийственным для всего живого, кроме сероводородных бактерий. Расположенный над ней двухсотметровый слой воды населяют многочисленные пелагические (проводящие всю жизнь в толще воды) животные. Но ниже двухсот метров они спускаются только после своей смерти. Граница сероводородной зоны — граница жизни.

Глава 8

В январе 1947 года в Новороссийской бухте был найден не известный ранее в Черном море брюхоногий моллюск из семейства пурпурных улиток. Ни в Средиземном море, ни в Атлантическом океане таких моллюсков не было. Следовательно, он проник в Черное море не оттуда. Оказалось, что это моллюск-рапана — вид, широко распространенный в Тихом океане. Раковина крупной рапаны бывает величиной в хороший кулак, окрашена снаружи в сероватый цвет, с яркой красно-оранжевой внутренней частью.

С 1949 года началось быстрое расселение рапаны в Черном море. Ее начали находить и у кавказских и у крымских берегов.

Рапана — хищный моллюск. Питается она двустворчатыми моллюсками, особенно предпочитая устриц и мидий. Известная своими богатыми урожаями устричная банка в Гудаутах сильно пострадала от рапан, которые за два месяца уничтожили большую часть устриц.

Врагов у рапаны в Черном море практически нет. Она плодовита и нетребовательна к условиям существования, выносит и колебания солености, и пониженное количество кислорода в воде.

Чтобы добраться из Тихого океана в Черное море, рапане пришлось проделать путь в 9000 километров. Взрослый моллюск не смог бы продержаться на днище корабля во время этого длинного путешествия. Наиболее вероятно предположение, что на днище быстроходного судна, стоявшего в тихоокеанском порту, какая-нибудь рапана отложила свои коконы с яйцами, имеющими вид бледно-лиловых лепестков георгина. Молодь вывелась только после прихода судна в Новороссийск, и оттуда началось заселение Черного моря этим моллюском.

В нашей коллекции рапаны были, но одно дело когда их вытаскиваешь драгой со дна, и совсем другое, когда, ныряя, находишь их под водой. Мелкие рапаны величиной в грецкий орех попадались часто. Они не представляли особого интереса, и мы их не собирали, о чем я теперь весьма сожалею. Дело в том, что в этих мелких рапанах можно было найти очень интересного жителя.

Оказалось, что крошечный красновато-коричневый рак-отшельник, клибанариус мизантропус, который был обычным жителем маленьких раковин черноморских моллюсков гиббулы или нассы, теперь начал селиться и в раковинах мелких молодых рапан. С получением большей по сравнению с прежними раковины для жилья начал увеличиваться в размерах и рак-отшельник, достигая величины, предельной для этих раков в Средиземном море.

Таких необыкновенно крупных раков-отшельников начали находить и ученые и подводные спортсмены.

Мы еще не знали об этом и равнодушно проплывали мимо мелких рапан, надеясь найти крупного моллюска.

Первую крупную рапану мне удалось найти совершенно случайно. Я нырнула, чтобы обследовать небольшой грот, вернее, трещину в скале, обрамленную жидкими косичками цистозиры. Ничего интересного в этой трещине я не обнаружила, но, уже всплывая, успела заметить круглый светлый камень, чудом прилепившийся на почти отвесном откосе соседней скалы. С поверхности трудно было разглядеть, что это такое, но положение «камня» на отвесной скале заставляло предполагать, что это рапана.

Я колебалась, не зная что же делать: глубина явно больше привычных пяти или шести метров, а я была одна.

Все колебания кончились, когда едва видная с поверхности светловатая раковина начала скрываться в тени выступа скалы. Я сделала несколько глубоких вдохов и кинулась вниз. Легкая боль в ушах дала знать, что приближается заветная глубина шести метров. Небольшое напряжение носоглотки — боль исчезла. Еще немного вниз — и, взмахом руки подхватив рапану, я оттолкнулась ногами от скалы, давая разгон для подъема.

Подниматься на поверхность пришлось с максимальной скоростью. Я лежала лицом вниз на воде, все еще не в состоянии отдышаться. В руке была зажата крупная рапана, закрывшая крышечкой устье раковины.

Все прошло отлично, только почему-то показалась кровь из носа. Первое время эта небольшая неприятность сопровождала спуски на глубину более семи-восьми метров, потом все обошлось.

Но все же такие погружения требовали предельного напряжения сил и не доставляли особого удовольствия. Слишком быстро пролетаешь вниз и вверх, а для подробных осмотров не остается времени. Так было до конца того сезона и в начале следующего, когда пришлось снова постепенно увеличивать глубину погружения. При постепенном увеличении глубины неприятные явления вроде кровотечений из носа или сильной боли в ушах уже не портят удовольствия.

Найденная рапана была крупной — десять с половиной сантиметров длины. На Черном море встречаются, разумеется, значительно более крупные экземпляры, но мне они не попадались.

Рапана жила в аквариуме, проводя почти все время на его стенках вне воды. Когда наливали свежую воду, она ненадолго спускалась на камни, лежащие на дне. Уже на другой день после смены воды моллюск опять выползал на стекло у самого борта, предпочитая атмосферный воздух нагретой и лишенной кислорода воде аквариума. К сожалению, перед отъездом впопыхах рапану зафиксировали в формалине, забыв о намерении везти ее в Москву.

С каждым днем все больше начинаешь ценить даже такое незамысловатое приспособление, как маска, дающее возможность заглянуть под воду. Не только поведение животных, но и сам факт присутствия некоторых из них, считавшихся у берегов Крыма относительно редкими, представляет определенный интерес.

Это, в частности, относится к зубарикам. Они почти не попадаются в сети и держатся у самых скал. Раньше считали, что у берегов Крыма зубарики встречаются редко. Однако, как все мы могли убедиться, это самые обычные рыбы у Карадага, а судя по рассказам подводных охотников, они обычны вообще у всей скалистой части крымского побережья.

Мы встречали их почти ежедневно, особенно во второй половине июля. Так было в тот год. На следующий год все сроки подходов рыбы к берегам Крыма были сильно сдвинуты, и рыбы вообще было совсем мало в начале лета, когда я вновь плавала в знакомых местах.

Зубарики живо напоминают тропических рыб формой тела, окраской и особенно выдающимися вперед, похожими на резцы зубами. Они придают зубарикам экзотический вид рыб, поедающих кораллы. Светлые, почти белые полосы на морде перемежаются с черными, черная перевязка идет по затылку. На темной спине и розово-серебряных боках поперечные темные полосы. На хвосте полосы угольно-черные.

Зубарики неспроста напоминают рыб южных морей. Семейство спаровых (к которому принадлежит и зубарик) населяет преимущественно воды тропиков. А один из представителей этого семейства — красный тай-такая же национальная эмблема Японии, как хризантема и восходящее солнце.

Зубарики очень осторожны. Я как-то гонялась с фотоаппаратом за небольшой стайкой этих рыб. Мне очень хотелось сфотографировать их на фоне скалы. Сначала они не обращали на меня внимания, то есть подпускали на три-четыре метра. Но у меня все не получался кадр: то зубарики прятались в тень, то я находилась прямо над ними и их высокое тело казалось узким, как у ставриды. В конце концов они обратили внимание на то, что я плыву вслед за ними и кинулись за скалу; после этого, как я к ним ни подплывала — под водой или на поверхности, они меня не подпускали на нужное для съемки расстояние.

Прячась за скалами и подкарауливая проплывающих рыб, можно добиться значительно лучших результатов, чем пытаясь открыто догнать их в родной им стихии.

Другой представитель этого семейства, тоже называемый зубариком, или синагридой, сильно отличается от предыдущих грубой, тяжелой головой, более прогонистой формой тела и серебристой окраской с темными пятнами (а не полосами). Самое основное отличие в форме зубов: у этой рыбы они конические и в каждой челюсти сидит по четыре острых зуба, похожих на клыки. Кое-кому из подводных охотников удавалось изредка убить синагриду.

Мы ее ни разу даже не встретили.

Третий представитель того же семейства спаровых—морской карась, или ласкирь, — встречается у берегов Крыма так же часто, как и зеленушки. Их стайки обычно пасутся у скал, теребя водоросли и разыскивая среди них моллюсков и ракообразных.

Ласкирь — рыба промысловая. В литературе указан ее предельный размер в 33 сантиметра. Самые крупные из ласкирей, встречавшиеся нам под водой у берегов Карадага, были не более 15 сантиметров, а обычно и того меньше. Блестящая чешуя ласкиря отливает розовым и лимонно-желтым. Вдоль тела заметны более темные золотистые полосы; несколько широких бронзовых полос идет поперек спины.

У этой рыбы есть особые отметки, по которым ее легко узнать издали: черная полоса поперек хвостового стебля и темное пятно у основания грудного плавника. Стайка ласкирей, освещенная солнцем, вспыхивает в его лучах бледным золотом, а полосы на хвостах по контрасту кажутся угольно-черными.

Эти веселые рыбешки совершенно равнодушно относятся к тому, что их разглядываешь почти в упор. Когда ласкирь открывает рот, то за мягкими губами видны широкие, долотообразные зубы, весьма полезные для ласкиря в его охоте среди скальных обрастаний.

Говоря о тех рыбах, которые встречаются у скалистых берегов Крыма, нельзя не упомянуть об одной из красивейших рыб Черного моря — морской ласточке, или монахе. Это совсем небольшая рыбка, около 15 сантиметров длины, единственный живущий в наших морях вид из обширного семейства рифовых, населяющих коралловые рифы тропиков. В аквариуме морская ласточка кажется фиолетово-бурой с серебристым отливом и очень темными, почти черными плавниками. Но на воле, когда вы встретите этих рыбок в прозрачной воде глубоких скалистых бухт, где они небольшими стайками словно висят в воде у темных утесов или медленно передвигаются с места на место в поисках корма, то вряд ли проплывете мимо них равнодушно. В лучах солнца их чешуя окрашивается в ярчайший синий цвет, плавники становятся фиолетовыми, и вся рыбка сверкает, как драгоценный камень. Силуэт рыбки очень характерен: сжатое с боков высокое тело и длинные брюшные плавники. Особенно бросается в глаза глубоко вырезанный хвостовой плавник. Отсюда и название «морская ласточка».

Как и все рыбы, морские ласточки очень настороженно относятся к человеку, если он пикирует на них сверху. Помню, как я пыталась подобраться к осторожным рыбкам в первую встречу с ними. Стайка морских ласточек висела у скалы в Сердоликовой бухте, и мне надо было только чуть нырнуть, не глубже двух-трех метров, чтобы очутиться рядом с ними.

Я нырнула в стороне от стайки (настолько-то я уже знала правила поведения в воде), но подо мной оказалась другая стайка, которая немедленно направилась вглубь, туда, где лежала густая зеленая мгла. А вслед за ними на глубину пошла и моя стайка. Чем глубже я забиралась, тем глубже уходили рыбы. Наконец, я почувствовала, что пора поскорее выбираться на поверхность.

Минут десять я не могла отдышаться и, только отдохнув как следует, опять нырнула у скалы, на этот раз удачнее. Сапфировые рыбки, освещенные солнцем, вились у меня над головой и почти заставили забыть, что надо иногда менять воздух в легких. Впрочем, нет такого зрелища под водой, которое могло бы заставить вас совсем забыть об этой необходимой процедуре.

Когда плаваешь среди камней, обязательно рано или поздно встречаешь скорпену, морского ерша. Удивительно мрачная и безобразная внешность у этой рыбы. На темной спине, красных боках и брюхе — зеленовато-серые и бурые мраморные пятна с черными и белыми точками. Вдоль боковой линии светлые выросты и бородавки. Толстые губы громадного рта тоже в пятнах и наростах; кожистые длинные «флажки» над полосатыми глазами, шипы и колючки на пестрых плавниках и жаберных крышках придают скорпене угрожающий вид. И, надо сказать, не напрасно она предупреждает всех, что столкновение с ней к добру не приведет. Шипы на жабрах и особенно лучи спинного и грудных плавников наносят неосторожному рыболову болезненные, долго не заживающие уколы, которые иной раз сопровождаются нарывами и воспалениями.

Скорпена — хищник, и повадки у нее самые разбойничьи.

Однажды я плыла над грядой больших камней, разглядывая расщелины в поисках крабов. В тени низкого каменного карниза мне почудилось какое-то движение. Я отплыла подальше и нырнула по другую сторону камня, рассчитывая подобраться к нужному месту под водой. Обогнув камень, осторожно заглянула за него. Передо мной лежала, прижавшись всем телом к камню, большая скорпена. Она лежала совершенно неподвижно, поглядывая на меня выпуклым пестрым глазом.

У меня кончился запас воздуха в легких, и я, поднявшись на поверхность, продолжала сверху следить за скорпеной. Скоро из-за камня выпорхнула стайка атерин. Мгновенно метнулась тень — и рыбешки кинулись врассыпную. Скорпена неторопливо вернулась в засаду. Мелкую рыбу скорпена заглатывает мгновенно.

В другой раз мне пришлось наблюдать за тем, как скорпена расправлялась с рыбой почти такой же величины, как она сама. Я подоспела к тому моменту, когда скорпена уже заглотала половину рыбы. Это, вероятно, был или крупный бычок или другая скорпена. Я не подплывала слишком близко, боясь спугнуть хищника. В случае опасности и бычки, и скорпены просто выплевывают мешающую им крупную добычу и спасаются бегством.

Скорпена неподвижно лежала на каменистом дне, время от времени широко раздувая жаберные крышки. Растянутый рот плотно охватывал проглатываемую рыбу. Мне показалось, что жертва еще двигает хвостом. Медленно и постепенно рыба исчезла в пасти хищника.

Мне надоело ждать конца процесса, и я поплыла дальше. А на обратном пути опять завернула к старой знакомой. Из пасти торчал теперь только самый конец хвоста. Брюхо скорпены было раздуто, как у жабы.

Скорпена — самая обычная рыба в уловах рыбаков. Чистить ее очень неприятно. Получив однажды весьма болезненный укол, который, несмотря на промывание перекисью водорода, не заживал несколько дней, я предварительно стала срезать ножницами ее ядовитые шипы. У скорпены ядоотделительные железы расположены в первом десятке спинных лучей, в первом луче брюшных плавников и в первых трех лучах анального плавника. Но и уколы о шипы, не несущие ядовитых желез, тоже достаточно неприятны и долго не заживают.

Когда надо шарить руками в расщелинах скал или, раздвигая водоросли, искать среди их стеблей нужных мне животных, я всегда немного боюсь уколоться о колючки скорпены. А с другой стороны, она привлекает меня своим причудливым видом и откровенными повадками настоящего хищника.

Ловля мелких ракообразных, червей, моллюсков и прочих беспозвоночных идет своим чередом.

Я приношу ежедневно новых животных, но рисую их значительно меньше, чем это следовало бы. Николай ворчит, что от моего увлечения рыбами начала страдать основная работа. За мной скопился уже порядочный долг, но трудно заставить себя усидчиво работать за столом, когда с террасы биостанции сквозь прозрачную тихую воду виден, каждый камешек и каждая веточка цистозиры, видно, как неторопливо проходят косяки кефали и сверкают на солнце тела серебристых рыбешек.

Я сбегаю на море значительно раньше положенного часа, утешая себя тем, что будут еще для работы дни, когда ветер разводит сильную волну и в мутной воде почти не видно собственной руки. Мы называем это «мутная погода» в отличие от «прозрачной погоды», при которой видно дно на глубине более двадцати метров.

В дни «мутной погоды» я лихорадочно наверстываю время, потерянное на подводные экскурсии. Однако качество рисунков не должно страдать от поспешности, и приходится, сдерживая нетерпение, рисовать каждый волосок на теле бесконечных крошечных ракообразных, которые, наконец, дождались своей очереди. Потом море успокаивается, и мы вновь ныряем к дорогим нашему сердцу рыбам.

В один из отличных «прозрачных» дней наша троица отправилась по уже проторенной дорожке к Кузьмичу.

Мы не пробыли там и получаса, как из-за скалы показалась небольшая группа людей.

— Вот принесла нелегкая, — проворчала Валя, — сейчас начнут визжать и плескаться. Разгонят всю рыбу.

— Нет, это не отдыхающие, — сказал Виталий, всматриваясь в приближающуюся группу. — Кажется, это из нашей породы.

Виталий оказался прав. С первого взгляда было видно, что к нам приближались подводные спортсмены. Впереди шел загорелый до синевы атлет с проседью в густых волосах. Он в позе Атласа, держащего на плечах небесный свод, нес большую надувную лодку. Одет «Атлас» был просто, но мило: лодка на плечах и мокрые плавки.

За ним шел еще один спортсмен, такой же загорелый и в таком же подкупающе простом костюме. Только вместо лодки он нес странного вида оружие, знакомое мне по фотографиям в книжках. За ними из-за скалы появилась девушка в купальном костюме, нагруженная масками и ластами. Мы глядели во все глаза на процессию и немного завидовали богатому оснащению экспедиции. Охотники остановились рядом с нами.

Увидев у нас ласты и маски, они обратились к нам как к старым знакомым. Это совершенно естественно, когда встречаются настоящие любители, будь то собаководы, рыбаки или шахматисты. Оказалось, что эти охотники обладают не только прекрасными новыми ружьями киевского завода, но и настоящим боксом, приспособленным для съемок под водой" узкопленочной кинокамерой.

Виталий немедленно достал из рюкзака свою кинокамеру, стал поспешно заряжать ее и заклеивать в грелку.

Если мы с любопытством разглядывали ружья и бокс киевлян, то они с не меньшим любопытством смотрели на маску и бокс Виталия. Их маски нам не понравились, особенно одна из них, закрывающая все лицо, со вделанной в нее дыхательной трубкой. При подъеме резина отходила от лица, и в маску немедленно наливалась вода. Чтобы не захлебнуться, приходилось сейчас же срывать с лица все приспособления. Другие маски, хотя и закрывали только глаза и нос, но и у них была та же неудачная конструкция с трубкой, вделанной в стенку. Дышать носом было тяжело, не хватало воздуха, особенно после ныряния: вода проникала внутрь и заливала носоглотку. Отвратительный мутно-желтый плексиглас ежеминутно запотевал. Нет, мы не завидовали новым знакомым, обреченным на плавание в таком неудобном снаряжении. А им не нравилась наша конструкция. Даже моя гордость, чудесная маска «Чемпион», была совершенно ими забракована именно на том основании, что в ней надо было дышать через рот.

Такова сила привычки.

Сергей Иосифович, глава экспедиции, так похоже изображавший Атласа с небесным сводом, показал нам подводное ружье. К небольшой стреле с гарпуном была привязана рыболовная жилковая леска. Запас лески (метров десять) был намотан на катушке.

— Это совершенно новая конструкция, — сказал со скромной гордостью Сергей Иосифович.

Для нас все конструкции были совершенно новыми, и мы смотрели на ружье с нескрываемой завистью.

— Разрешите присутствовать? — спросил Виталий, промазывая резиновым клеем заплату на грелке.

— Да, разумеется, — милостиво согласился Сергей Иосифович, — но только обязательное условие: не соваться вперед, под гарпун, и не шлепать ластами по воде.

Мы с Валей переглянулись. Это нас, научившихся подкрадываться к рыбам совершенно бесшумно, нас просят не шлепать ластами! Сейчас мы им докажем, что они тоже имеют дело с мастерами. Виталий первым вошел в воду. Он решил снимать весь процесс охоты с самого начала и теперь вертелся среди камней, выбирая точку съемки.

Сергей Иосифович неторопливо поплыл, держа в руках новое ружье, остальные участники замыкали процессию. Виталий выскакивал то из-за одного, то из-за другого камня и снимал нас под водой и на поверхности.

Показалась кефаль. В трех метрах от нее охотник выстрелил, и стрела, пролетев мимо кефали, плавно опустилась на дно. Кефаль спокойно проследовала дальше, даже не заметив покушения на ее жизнь. Я подняла голову из воды, чтобы что-то сказать, и вдруг обратила внимание на поведение охотника. Он с напряженным выражением делал странные жесты руками и медленно погружался в воду. Его товарищ и Валя кинулись на помощь. Я нырнула и увидела, что упругие кольца жилковой лески после промаха по рыбе продолжали соскальзывать с катушки и обвились вокруг ног охотника. Несколько колец запуталось в водорослях, и Сергей Иосифович оказался на привязи.

Мы с Валей так хохотали, что сами чуть не утонули.

Охотника поставили на высокую скалу под водой и распутали ему ноги. Распутать леску среди водорослей оказалось труднее, но и это, наконец, было сделано. Сергей Иосифович молча выбрался на берег, решительно достал из сумки нож и одним взмахом отрезал почти весь запас жилки, оставив у гарпуна два или три метра. Через несколько дней и этот остаток был снят с ружья и заменен тонким шнуром.

Мы с охотниками еще долго сидели на берегу, обмениваясь своим небольшим опытом.

В дальнейшем наши встречи происходили ежедневно, и скоро забылось первое, не очень лестное впечатление от охоты с подводным ружьем.

Отличилась Иринка, дочь Сергея Иосифовича. Она совершенно самостоятельно убила и вытащила здоровенного ската — морскую лисицу. Охотились наши новые друзья так: выезжали вдвоем на надувной лодке. Один из них, вооруженный ружьем, лежал на борту, глядя через маску под воду. Другой медленно гнал лодку вдоль берега. Охотник стрелял, оставаясь в лодке, или соскальзывал в воду и преследовал добычу вплавь. Рыбы они убивали не слишком много, но достаточно, чтобы поддерживать в себе и в окружающих интерес к самому процессу охоты.

Глава 9

Мы заболели «каменной болезнью». Началось с того, что научный сотрудник биостанции некий Степан попросил у меня маску. Мне очень не хотелось давать ему свои подводные доспехи, особенно после того, как он проговорился, что собирается идти в бухту Ивана Разбойника. Дорога до бухты настолько трудна, что легко разбить или утопить маску и потерять дыхательную трубку. Да и вообще, зачем ему маска?

Он никогда не проявлял ни малейшего интереса к нашим наблюдениям и, поплавав однажды в течение пяти минут, добровольно вышел на берег и вернул мне маску, хотя у всех других приходилось отнимать ее почти насильно. Я придирчиво расспрашивала его до тех пор, пока он не сознался, что маска ему нужна для сбора камней под водой.

Разумеется, я слыхала еще раньше о знаменитых карадагских камнях — сердоликах, яшмах и агатах, часто сама находила на берегу и под водой красивые камешки. Но искать их специально, проводить все дни на берегу, роясь в тальке, и проникать в самые недоступные бухты в надежде найти там большой сердолик, было совсем не интересно.

Сгорбленные фигуры одержимых «каменной болезнью» целые дни маячили в Сердоликовой бухте или на пляже в Планерском (Коктебель). У нас их было тоже вполне достаточно. Уткнувшись носом в россыпи гальки, они не замечали ни моря, ни величественных утесов. Цветной камешек величиной с наперсток заслонял им весь мир.

Степан уже переболел первыми стадиями болезни и достиг высшей, хронической степени. По воскресным дням он с утра вооружался геологическим молотком с длинной, как у кирки, ручкой и отправлялся на целый день в дальние бухты. Там под палящим солнцем он работал, как каторжный, методически перекидывая с места на место тонны обкатанных морем камней. Из каждого похода после целого дня тяжелой работы он приносил один или два камня. О его коллекции ходили смутные слухи среди приезжавших на биостанцию. Показывал он ее не очень охотно, опасаясь, как утверждали злые языки, что у него будут выпрашивать красивые камешки. Теперь он решил искать камни под водой. Маску я ему дала, но потребовала, чтобы он показал свою коллекцию. Мне не следовало этого делать.

Степан поставил передо мной коробку из-под печенья и взялся за крышку.

— Здесь тридцать два камня, — сказал он, многозначительно глядя на меня.

Я не поняла намека и смотрела на него с недоумением.

— У меня все камни на счету, — сказал Степан. Я обиделась.

— Вы думаете, после моего визита их будет меньше? Степан пожал плечами и снял крышку с коробки.

На тонком слое ваты лежали камни дивной красоты. Там были прозрачные пламенные сердолики всех оттенков, от темно-красных, почти коричневых, до персиковых и розовых. Полосатые агаты и причудливых узоров яшмы, окаменелые букеты звездчатых кораллов на плоских овальных гальках. Некоторые были похожи на опалы—в голубоватом, молочном камне светился оранжевый огонек. Там были и слоистые камни, в которых матовые жилки причудливо обвивали прозрачную сердцевину, и такие камни, где призрачный узор образовывал неясные очертания растений и странных животных.

Увидев коллекцию, я простила бестактные намеки.

Боюсь, если бы не предупреждение Степана, я бы преступила известную заповедь «не укради».

Как нарочно, в тот же день я нашла отличный, крупный сердолик. Виталий сознался, что он давно потихоньку ищет на дне камни. Валя оказалась самой стойкой. Она тоже, конечно, искала и находила камни, но голову не теряла. К счастью, мое увлечение камнями протекало вспышками. После двух-трех удачных находок я успокаивалась и подбирала красивые камешки мимоходом, не тратя на их поиски драгоценного времени. Потом кто-нибудь находил особенно красивый сердолик или агат, и моя страсть вспыхивала с новой силой.

Наши экскурсии захватывали все более отдаленные районы. Стали привычными громадные подводные утесы Сердоликовой и Пуццолановой бухт, мрачные черные стеньг с гирляндами мидий и цистозиры под аркой Золотых Ворот, щели и гроты в отвесных стенах. В глубоких бухтах, где из кристально чистой воды поднимаются темные утесы и зеленый светящийся туман скрадывает очертания дальних скал, происходили особенно интересные для нас встречи. Надо было только внимательно смотреть вокруг, и тогда вдруг появлялись десятки живых существ, не замеченных с первого взгляда.

Однажды я плыла вдоль шероховатой стены с многочисленными выступами и глубокими расщелинами. Бахрома водорослей, колеблемая волнами, то открывала обросший моллюсками и губками темный камень, то непроницаемой завесой скрывала его выступы.

Мне показалось, что из щели торчит голова рыбы. Я нырнула за выступом и медленно стала подниматься вдоль стены. В трещине камня, как карандаши в стакане, стояли четыре рыбы. У верхней только хвост скрывался в трещине. Две другие стояли почти вертикально, на хвостах. От самой последней виднелась одна голова. Глубина была небольшая, и вода не скрадывала красоты забавных рыбок. Основной цвет их окраски был кирпично-крас-ный с голубыми и оранжевыми мраморными разводами. Прежде всего бросались в глаза большое ярко-синее пятно на боку, отчетливо видное на красноватом фоне, и поперечные красно-коричневые полосы. Это были каменные окуни, или, как их еще называют, морские окуни.

Они действительно близки к окуням и напоминают их и формой тела, и выражением хищной морды, да и размера подходящего, с окуня средней величины. Они попадались мне много раз, но все, даже самые крупные, были не более 20 сантиметров. Одни окрашены ярче, другие значительно скромнее, но красно-коричневые полосы и синее пятно на боку давали возможность сразу отличить их от других рыб.

Манера каменных окуней забиваться в расщелины и поглядывать оттуда на остальных обитателей моря объясняется, вероятно, известной склонностью некоторых хищников подстерегать свою добычу в засаде. Или же они сами прячутся там от более крупных хищников, этого я не знаю и могу только строить предположения. Но обычно их бывает в убежище по нескольку штук, и надо специально присматриваться к скалам, чтобы их обнаружить. Часто можно встретить каменных окуней плавающими вблизи скал, и если подплыть к ним слишком близко, они прячутся в водорослях и под карнизами.

Эти рыбы интересны еще в одном отношении. Все они гермафродиты, и в теле каждой из них развиваются и икра, и молоки. Созревание икры и молок происходит в разное время, и, таким образом, каменный окунь в разное время оказывается то самцом, то самкой.

Все детали окраски окуня я рассмотрела в аквариуме, где он прожил несколько дней. По кирпично-красной или коричневой спинке идут широкие темно-коричневые полосы. На боках и брюхе по золотисто-желтому фону расписаны голубые мраморные узоры, на голове и горле мрамор оранжевый с голубым. Такой же мрамор на всех плавниках, кроме грудных — те просто лимонно-желтые. Пестрые глаза и сияющее синее пятно на боку дополняют наряд этой рыбы.

Один из представителей того же семейства каменных окуней носит название лаврака, или морского волка. К величайшему, сожалению, нам ни разу не удалось его увидеть. Для сведения более счастливых подводных туристов могу сообщить об этой рыбе следующее: размер ее достигает метра длины, а вес—12 килограммов. Это сильная, стремительная рыба, которая охотится за мелкой рыбой вдоль берегов, особенно в тех местах, где бьет прибой. Подходит к устьям рек во время нереста, продолжающегося с мая до осени.

Я видела уже пойманного лаврака у любителей-рыболовов на кавказском побережье. Там они называют его белорыбицей, хотя к настоящей белорыбице лаврак не имеет ни малейшего отношения. По словам поймавшего его рыболова, лаврак бешено сопротивлялся, и вытащили его на берег только при помощи подоспевшего соседа с большим подсачником.

Лаврак был около 50 или 60 сантиметров длины с темной спиной и серебристым брюхом.

Для подводного охотника такая рыба должна представлять большой интерес своим темпераментом, величиной и превосходным качеством мяса.

К сожалению, я не знаю, как часто можно встретить лаврака у крымского побережья, но случаи его поимки были. У берегов Кавказа лаврак встречается регулярно.

Морским окунем иногда называют и смариду, распространенную у крымского побережья. Она окрашена в коричневатый цвет, с более темными поперечными полосами, из которых одна, за грудным плавником, образует квадратное черное пятно на боку. Вдоль тела тянутся ярко-голубые полосы, отливающие серебром. Особенно ярок брачный наряд самца.

Стайки этих рыбешек, среди которых пятнадцатисантиметровая считается уже очень крупной, по нескольку штук кормятся среди водорослей, иногда смешиваясь со стайками зеленушек. Они разыскивают червей и ракообразных, но если подвернется песчанка или хамсичка, тоже не зевают. Вытаскивая какого-нибудь червя из песка или подхватывая потревоженных рачков, смарида вытягивает рот в длинную трубку. Так и ждешь, что рыбка свистнет.

Если отплыть за каменистые гряды у пляжа биостанции, можно наблюдать, как резко меняется характер дна. Сразу за последним камнем начинается гладкое песчаное дно. Кстати, глубокие овраги между холмами, которые казались мне такими страшными в первый день плавания, оказались не глубже трех-четырех метров. Просто солнце еще было слишком низко в тот ранний утренний час, и меж холмов лежала тень. Даже на песке за последними камнями было только шесть-семь метров глубины; плывя у поверхности в ясный день и в «прозрачную погоду», можно было разглядеть на дне все ракушки и камешки.

В один из первых дней я заметила длинную цепочку следов на гладком золотистом дне. Небольшие ямки тянулись одна за другой почти на равном расстоянии друг от друга, напоминая следы собаки или лисицы. Потом следы оборвались. Вероятно, «собака» решила продолжать свой путь вплавь. Мы пошутили на эту тему, но я решила обязательно выяснить, кому принадлежат таинственные следы.

Вскоре мне это удалось. Плывя по такому же следу, я увидела прямо под собой небольшую рыбку. Сверху она выглядела довольно забавно. У нее была широкая головка с почти квадратной мордой и резко суживающееся к хвосту туловище. Под мордой рыбки шевелились два белых щупальца. Я не сразу сообразила, что это барабуля, султанка. Мне не приходилось еще смотреть на нее сверху.

Барабулька медленно ползла по дну, ощупывая усиками песок перед собой. Суетливые белые усики нащупали что-то в песке, червя или рачка. Барабулька наклонила корпус вперед и, помогая себе грудными плавниками, зарылась в песок по самые глаза. Над ней вились две или три рыбки поменьше. Это были смариды.

В воде поднялось небольшое облачко потревоженного барабулькой ила. Смариды кинулись к нему и стали жадно хватать каких-то мелких животных, а когда барабулька переплыла на новое место, они еще немного поживились, подбирая корм в поднятых ею слоях песка. На месте, где рылась барабулька, осталась небольшая ямка — след «таинственного зверя». Рыбка переплывала, рылась и опять выплывала. А за ней тянулась цепочка следов. Вслед за барабулей плыли смариды и подбирали остатки. Иногда, кроме смарид, за ней следуют маленькие зеленушки.

Эти наблюдения относятся только к одиночным барабулям. Большие стаи крупных барабулек, которые иногда встречаются на илистом грунте за скалами, кормятся там на глубине 10–15 метров. Сопровождают ли их рыбы других видов и какие именно, я не знаю.

Мелкие барабульки в пять-семь сантиметров длины часто встречаются небольшими стайками у самого берега. Они, как и взрослые барабули, ходят по дну между камнями, изредка забираясь на плоские камни, поросшие нитевидными водорослями. Ил, забивающий мягкую щетку водорослей, таит в себе червей и ракообразных. Стайка барабулей медленно движется по дну, впереди мордочек быстро мелькают белые щупальца. Вся стайка повернута головами в одну сторону и чем-то напоминает стадо пасущихся овец. Вообще в «лице» у этих рыб есть нечто овечье.

В момент опасности барабули скрываются в тени камней и а водорослях. Их нежное мясо привлекает многих хищников, и рыбки, удаляющиеся от убежища, подвергаются большой опасности. Я плыла как-то за такой легкомысленной стайкой, поднявшейся в верхние слои воды. Совершенно неожиданно около барабулек появились небольшие стремительно движущиеся рыбы с массивными челюстями. Их коренастые тела отливали розоватым серебром. Это были хищные луфари. Они, как волки, налетали на стайку беззащитных барабулек и, кидаясь вдвоем или втроем на одну барабульку, рвали их на части.

Уцелевшие рыбки рассыпались в разные стороны и попрятались в цистозиру и под камни. В пылу охоты хищники совершенно не обращали на меня внимания. Я смогла подплыть на расстояние полуметра и следовала за ними, следя за происходящим. Если одному из луфарей доставался большой кусок (голова или большая часть туловища барабули) и он не мог проглотить его сразу, то в свою очередь становился объектом преследования других луфарей. Они кидались к нему и вырывали изо рта лакомый кусочек.

Такая драка завязалась совсем рядом со мной. Драчуны выронили свою добычу. Я подставила руку, и ко мне на ладонь легла голова и передняя часть тела барабули с грудными плавниками. Она была, как ножом, отрезана острыми зубами луфарей. Голова еще жила. Жабры двигались, плавнички пытались поднять тело, усики судорожно шевелились. Я смотрела на нее с чувством острой жалости. Но как только эту живую голову смыло с моей ладони движением воды, ближайший луфарь подхватил ее и кинулся наутек. Другие хищники устремились за ним.

Владелец добычи метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь проглотить слишком большой для него кусок, и очень ловко поворачивался хвостом к тем из приятелей, которые кидались к его морде в надежде вырвать добычу изо рта. Я старалась не отстать от погони. Чувствуя, что барабульку все равно отнимут, луфарик прибег к последнему средству и выпрыгнул из воды, на мгновение скрывшись с глаз своих преследователей. Он появился снова на полметра дальше и, разумеется, никого не обманул. Погоня продолжалась, пока все они не скрылись вдали.

Барабули достигают 33 сантиметров длины. Обычный же размер тех, которые встречались нам, был 10–12 сантиметров. Окраска этой рыбы в спокойном состоянии довольно скромная: темная коричневато-оливковая спинка, серебристые бока и брюшко. Вдоль боков идет красноватая или буро-зеленая полоска. Но в момент возбуждения барабуля вся покрывается ярчайшими алыми пятнами и становится очень красива.

Древние римляне, высоко ценившие вкусное мясо барабули, перед тем как приготовить из нее какое-нибудь блюдо, велели приносить их в специальных сосудах в столовую, где гости могли любоваться изменением ее окраски в момент агонии. Об этом упоминают Сенека, Цицерон и Плиний, сообщая совершенно фантастические суммы, уплаченные римскими богачами за особенно крупных рыб.

Если барабули встречаются у скалистых берегов только на песчаных и илистых участках между камнями и не типичны для каменистого грунта, то бычки, которых в Черном море 22 вида, густо заселяют и каменистые, и песчаные грунты и водоросли. У всех бычков есть один общий признак, по которому их легко отличить от остальных рыб, — это сросшиеся брюшные плавники, образующие на груди бычка круглую присасывательную воронку. Некоторые из бычков достигают порядочных размеров; особенно велик бывает бычок-мартовик, рыбаки называют его кнут, или жаба. Мартовик достигает 30–33 сантиметров. Но это его максимальная величина. Средние размеры бычков, встречавшихся нам у берегов, были обычно от 10 до 20 сантиметров.

Питаются бычки мелкими ракообразными, моллюсками, червями и мелкой рыбой. Крупные бычки-ширманы и бычки-мартовики самые заправские хищники, предпочтительно питающиеся рыбой.

Вообще надо сказать, что фразу «питается мелкой рыбой», надо понимать в довольно широком смысле. Много раз я видела бычков, заглотавших такую большую рыбу, что у них изо рта торчал хвост жертвы, а сами бычки могли только лежать и отдуваться. Многими повадками они напоминает скорпену. Такая же манера неподвижно лежать в засаде и такой же прыжок на добычу, способность заглатывать рыбу почти собственных размеров, любовь к укромным и темным уголкам под камнями и т. д. А манера лежать на камнях, опираясь на диск и грудные плавники, брюхатое тело и большая голова придают бычкам такое сходство с собачками, что, только поглядев на их морду с громадным толстогубым ртом и плоским профилем, отличаешь бычка от собачки.

Мелкие или молодые бычки, как и собачки, почти не боятся человека, но, разумеется, в руки себя брать не позволяют.

Я сидела на камне свесив в воду ноги. Вдруг почувствовала, что кто-то трогает меня за пальцы. Я посмотрела в воду и через тонкий слой воды увидела, как крохотный бычок осторожно пощипывает меня за палец. Это было смешно и щекотно, я засмеялась и двинула ногой. Бычок отскочил, потом опять подобрался к пальцам. Я чуть пошевелила ими, и тут бычок почему-то рассердился. Он растопырил все свои крошечные плавнички и начал налетать на пальцы, кусая их и стараясь уколоть спинным плавничком. Он дрался со мной совершенно всерьез.

Бычок в аквариуме, примерно такой же величины, хватал меня за руки, когда я выбирала пинцетом или пипеткой грязь со дна его жилища. При этом все плавники становились дыбом и, вероятно, он сам себе казался очень страшным. Из-за их драчливости надо стараться, чтобы в аквариум попадали бычки одинакового размера. Если же разница в их величине достаточно велика, то наутро можно найти в аквариуме вместо двух бычков одного, сильно пополневшего.

Среди бычков в начале лета часто попадаются совершенно черные, как уголь, с желтыми каемками на спинных плавниках и хвосте. Это самцы бычка-кругляка в своем брачном наряде. Они обычно вырывают ямку под камнем и завлекают туда одну за другой несколько самок, которые оклеивают потолок гнезда икрой. После этого самки считают, что они сделали все, что могли для своего потомства, и спокойно уплывают в голубую даль.

Самец, мужественно выполняя свой отцовский долг, охраняет икру от прожорливых соседей и освежает воду в гнезде движениями грудных плавников. Бедняга не отходит от икры ни на минуту, пока не выведутся личинки, ничего не ест и сильно худеет. У мальчишек, удящих бычков со скал и причалов, такой исхудавший черный бычок вызывает презрительные возгласы. Бедная жертва долга действительно незавидная добыча для рыболова.

При приближении человека к драгоценной икре бычок начинает волноваться. Он то всплывает, то снова забирается в гнездо, но в конце концов все же спасает свою шкуру, покидая икру на произвол судьбы. Надо отдать ему справедливость, когда отплывешь подальше, бычок возвращается к гнезду.

Глядя, как самозабвенно мы плаваем и ныряем, многие заинтересовались новым спортом и захотели сами увидеть все те интересные вещи, о которых мы рассказывали всем желающим нас слушать.

Мы охотно одалживали маски наиболее симпатичным из наших знакомых. В числе серьезно заинтересовавшихся подводными наблюдениями оказался и директор биостанции Анатолий Николаевич. Он отличный пловец, и для него, ихтиолога, возможность своими глазами видеть поведение рыб в естественных условиях было бы крайне важно. Он решил выписать для биостанции наборы масок, ластов и аквалангов.

Виталий проявил истинное рыцарство, невиданное в наше время, обучая нырянию хорошенькую дамочку, приехавшую отдыхать на Карадаг. Мы с Валей заметили, что Виталий начал исчезать в неизвестном направлении, но не придавали этому значения, пока однажды не подобрались незаметно к Кузьмичу в самый разгар урока.

Ученица сидела, жеманясь, на краю отвесно падающего в воду Кузьмичова камня и щурила на Виталия голубые и, надо сказать, довольно красивые глазки. Виталий таял и был готов на любые жертвы. Мы с Валей притаились за выступом скалы и с восхищением наблюдали за происходящим. Ученица не решалась спрыгнуть в воду. Еще больше она боялась погрузиться в нее с головой.

Виталий уговаривал ее терпеливо и настойчиво. Потом полез в воду и показал прием, при помощи которого мы научились исчезать в глубине без малейшего усилия и плеска. Он демонстрировал ей высокий класс подводного спорта, но его спутница только ежилась, сидя на безопасном расстоянии от воды. В конце концов она осторожно спустилась в воду и нерешительно окунулась с головой. Разумеется, ее немедленно выбросило на поверхность.

Никакие уговоры Виталия перевернуться вниз головой и выбросить ноги вверх (классический прием для начинающих) не могли заставить нервное создание последовать его совету. Она решительно боялась нырять и, выйдя из воды, уселась на край скалы, свесив ножки. Виталий не сдавался и, подумав, решительно полез по обвалам камней с Кузьмича на берег.

Глядя на то, как он взбирается обратно, неся в каждой руке по камню с хороший арбуз величиной, мы ждали каждую минуту, что он потеряет равновесие и свалится вниз.

Однако все обошлось благополучно, и Виталий принес к ногам прелестной дамы оба камня. Он заставил ее надеть его маску, дал ей под мышки по камню, а потом просто подтолкнул ее в воду. Музыкально взвизгнув, она исчезла под водой, а Виталий с самым серьезным видом склонился над обрывом, наблюдая за тем, что происходит в трехметровой пучине. Голова дамочки появилась над водой почти сейчас же. Виталий помог ей выбраться на крутой откос Кузьмича и снял с нее маску.

— Что вы так быстро поднялись? — спросил он.

— Вы понимаете, я от страха выронила камни, — ответила ученица. — Давайте еще раз, я постараюсь не пугаться.

Мы корчились от смеха в своей засаде. Виталий безропотно полез вниз за другими грузами.

Он принес еще два камня. Процедура повторилась во всех подробностях, но на этот раз ученица пробыла под водой несколько дольше — секунд 15.

— Ну, что увидели? Понравилось? — с нетерпением приставал к ней Виталий, едва она освободилась от вагнеровского берета его маски.

— Очень, очень интересно, только я ничего не видела, я побоялась открыть глаза, — лепетала она с кокетливой ужимкой.

Нам показалось, что Виталий заскрежетал зубами. Он молча повернулся и полез с Кузьмича, чтобы уже не возвращаться к бездарной ученице, как мы решили.

— Ей надо привязать камень на шею, — громко сказала Валя, глядя с презрением на изящную фигурку, печально сидящую на краю скалы.

Шум и сдержанное проклятие заставили нас обернуться. Доблестный рыцарь всползал по скале, нагруженный еще двумя камнями.

Мы вылезли из своего убежища. Виталий с интересом осведомился, откуда мы взялись, и, как нам показалось, был не очень доволен, когда мы сознались, что давно наблюдаем за его подвигами.

Мы с Валей приняли деятельное участие в обучении. Виталий с самого начала допустил ошибку, заставляя свою ученицу нырять с Кузьмича. Даже имеющий опыт ныряльщик должен погружаться в воду постепенно, а не падать в нее с высоты. В этом случае обычно инстинктивно закрываешь глаза и не сразу можешь ориентироваться под водой. Мы перетащили нашу жертву на галечный пляж и заставили ее сначала просто плыть глядя в воду, а потом уже стали учить нырять.

Вероятно, издали наш урок выглядел странно. Мы втроем барахтались вокруг ученицы, пытаясь поставить ее на голову, и засунуть под воду. Говоря попросту, мы старались ее немного утопить. Не зная благородной задачи, стоящей перед нами, нас могли обвинить в намеренном покушении на жизнь доверчивой жертвы. Свидетелей, к счастью, не было, и через некоторое время наши усилия привели к тому, что мы уже вчетвером ныряли между скалами.

Масок у нас было все-таки только две, и рыцарство Виталия не заходило так далеко, чтобы, он предложил свою маску в пользование новой энтузиастке подводного спорта.

Но самое главное было сделано. Мы показали ей, что находится под тончайшим слоем поверхностной пленки, и она уехала в Москву, клянясь, что к следующему лету и у нее будут маска и ласты.

Глава 10

Наши друзья, подводные охотники из Киева, уехали на Кавказ. Они хотят искать новые районы для охоты. Сомнительно, будет ли там больше рыбы, чем здесь, у скал. Галечные пляжи кавказского побережья неинтересны и бедны фауной. На прощание они подарили мне острогу. Это превосходное оружие, вполне пригодное, чтобы ворошить заросли цистозиры, не рискуя уколоться о колючие шипы скорпены или порезаться о мидии. Кроме того, ею можно измерять глубину.

Публика на берегу смотрит с почтением на мою новую игрушку и спрашивает, много ли я убила рыбы. По прямому назначению, то есть для охоты, острогу использовать вряд ли возможно. Она слишком коротка, чуть более полутора метров, наконечник сделан из мягкого цветного сплава и почти без зазубрин. К ручке привязано метра два резиновой тесьмы. Теоретически все было обоснованно: тесьма растягивается при борьбе с рыбой и помогает постепенно ее подвести к берегу. Только все это была сущая ерунда.

Как я охотилась, расскажу позднее. Я всегда таскала с собой острогу, «на всякий случай», но обычно она лежала на берегу, дожидаясь особенно крупной дичи.

Однажды я пристроилась писать этюд у подводных утесов за стеной Левинсона. Освещенная зеленоватыми лучами солнца скала с темным пятном небольшого грота и с золотистой цистозирой по его краям была очень хороша. Я все никак не могла взять правильный цвет воды в гроте. То она казалась мне коричневой, то темно-зеленой. Несколько раз я стирала руками и тряпкой положенную краску. Вглядываясь в грот, я заметила, как в нем то появляется, то исчезает темное тело.

Забыв об этюде, я нырнула к гроту и заглянула в него. Это оказалась глубокая щель между камнями. На другой стороне туннеля едва мерещилось слабое мерцание света. Я поплыла с другой стороны и с трудом нашла в зарослях цистозиры небольшой ход в ту же расщелину. Но заглянув в узкую щель, я увидела на другом ее конце не только широкое устье туннеля, но и силуэт крупной рыбы, отчетливо рисовавшийся на фоне пронизанной солнцем воды. Голова и передняя часть туловища были видны отчетливо, остальное терялось в тени грота.

Мне ужасно мешали мои живописные принадлежности. Я поплыла к берегу, чтобы сменить их на острогу. В тот день я была одна. Виталия одолела совесть, и он засел за работу на биостанции, Валя собиралась уезжать домой и на прощание отправилась с экскурсией в Судак. А помощь второго пловца была необходима. Если выгнать рыбину с узкого конца, то другой подводник мог бы ее подстеречь у широкого выхода… Эти мысли мелькали у меня в голове в тот момент, когда я засовывала в узкую часть расщелины свою острогу. Заглянув в туннель, я опять увидела горбатую спину рыбы. Резкий удар острогой в темный силуэт… и я зашипела от боли. Не рассчитав движения, больно ударилась пальцами об острые края камня. Рука не проходила в узкую щель. Острога оказалась слишком короткой и не задела рыбы, а только испугала ее. Я отчетливо увидела на продолговатом светлом пятне выхода мелькнувшее темное тело — характерную фигуру горбыля.

Пока я оплывала вокруг скалы, его и след простыл. Вероятно, это был темный горбыль, который нередко встречается у скалистых берегов. Он держится у отвесных скал или среди обвалов камней, где в любой момент можно скрыться в расщелину. Впрочем, мы встречали их и над песком, где рыбы вели себя особенно настороженно и близко не подпускали.

Темные горбыли бывают иногда крупных размеров, достигая 45–50 сантиметров длины и веса в три-четыре килограмма. Наши охотники за подводной дичью высоко ценили эту рыбу. Вид у горбыля мрачноватый: плотное тело с толстым, мясистым загривком окрашено в темный красновато-бурый цвет. Брюхо часто бывает несколько светлее, но мне попадались и совсем темные экземпляры. Спинной и хвостовой плавники обычно светлее тела и оторочены темной каймой.

У темного горбыля есть одно интересное свойство: плавательный пузырь этой рыбы имеет сложное строение и снабжен специальной мускулатурой. Воздействуя этой системой на плавательный пузырь, рыба может произвольно издавать довольно громкие звуки.

В литературе указан случай, когда «голоса» нерестящейся стаи горбылей были отчетливо слышны на поверхности, хотя стая находилась на глубине 40 метров. Я слышала голос горбыля в море только однажды, а в аквариуме можно было часто слышать, как он «беседует» со своим товарищем. Звуки эти напоминают хрипловатое урчание и приглушенную барабанную дробь. Очень похоже получается, если слегка постукивать пальцем по краю стола.

Вначале я путала темного горбыля со светлым горбылем, что не удивительно, так как они относятся к одному семейству горбылевых, или сциеновых. Светлый горбыль значительно массивнее темного горбыля и с более тупой мордой. Брюхо у него совсем светлое, спина темно-бронзовая с красно-коричневыми косыми полосами. Спинной и хвостовой плавники темные, остальные — светлые. Если добыть горбыля, то определить точно, светлый это или темный горбыль, уже не составит труда. У светлого горбыля на нижней челюсти имеется четыре коротких кожистых усика, а по краю жаберных крышек — два колючих шипа. У темного горбыля ни шипов, ни усиков нет.

Светлые горбыли, судя по литературным данным, достигают очень внушительных размеров, до полутора метров длины. Таких гигантов ни я, ни мои знакомые подводные спортсмены ни разу не встречали. Хотелось бы посмотреть на выражение лица подводного охотника, повстречавшего полутораметрового горбыля,

В одной из бухточек за Кузьмичом мне несколько дней подряд попадался светлый горбыль сантиметров 50 длиной. В нашу первую встречу я увидела его раньше, чем он меня, и кинулась на него с острогой. Горбыль легко увернулся и скрылся. Немного позже я опять столкнулась с ним у самого дна, усыпанного мелкими обломками камней и гравием, и опять пыталась проткнуть его своим жалким оружием. Он ушел на глубину и больше в тот день не появлялся. В дальнейшем отношения так и остались натянутыми, близко он меня не подпускал и держался настороже.

Допустим маловероятный случай, что он позволит проткнуть себя острогой. Ну и что же дальше? Мы его съели бы, вот и все. Я горько сожалела о потерянной возможности понаблюдать за ним. А через несколько дней горбыль вообще ушел из бухты. Мелкие экземпляры сантиметров в 20–25 казались совсем неинтересными после встречи с их крупным собратом.

Через некоторое время почти перестаешь замечать таких слишком обычных рыб, как собачки, бычки или зеленушки. Их видишь, но равнодушно плывешь мимо, не обращая внимания, как не обращаешь внимания на стайку воробьев на улице. Поэтому часто пропускаешь интересных новых рыб, принимай их за примелькавшихся собачек или бычков, если они чем-нибудь похожи на них.

Я не замечала морских налимов, пока не увидела громадную, как мне показалось, собачку, раза в полтора больше самой крупной из тех, что нам встречались. Рыба подпустила меня на расстояние вытянутой руки и не особенно торопливо скрылась под большой грудой камней. Я смогла только убедиться, что это, конечно, не собачка. У собачек круто спущенная линия морды и глаза посажены на макушке. У этой рыбы морда была более плоская, а маленькие глазки находились относительно низко. Короче говоря, совсем другое «лицо».

Мне хотелось еще поглядеть на незнакомую рыбу, которая, кажется, не страдала излишней «застенчивостью», свойственной крупным рыбам. Я тщательно обыскала камни, засовывая руки во все щели и норки, потом осторожно разобрала часть камней. Вероятно, постороннему наблюдателю показалось бы странным мое занятие. Я ныряла, откладывала в сторону два-три камня из груды и всплывала за воздухом, потом опять ныряла и откладывала в сторону еще несколько камней.

Самые большие глыбы были мне не под силу, но я пошарила под ними острогой. Там никого не было. Я последний раз всплыла и на прощание оглянулась на следы своей деятельности. Рыба лежала на прежнем месте, будто ее и не тревожили. Тогда я подобралась к ней, плывя у дна. Она улизнула от меня под большие камни так же неторопливо, как и в первый раз, но я успела заметить на кончике ее носа и на подбородке несколько торчащих вперед усиков. По этой особой примете и описанию рыбы ихтиологи с уверенностью сказали, что это был морской налим, или, как его называют, галей.

Через несколько дней морской налим попался в волокушу, и я смогла рассмотреть его во всех подробностях. Под водой, на фоне светлого песка он показался мне почти черным, но пойманные экземпляры были желтовато-бурые с более темными пятнами на спине и голове и светлыми пятнами на боку. На носу у налима два усика, на подбородке — один. Морской налим, как и наш речной, принадлежит к семейству тресковых.

Ближайшая его родственница в Черном море — мерланка, или черноморская пикша, встречающаяся в уловах осенне-зимнего сезона. По внешнему виду мерланка типичный представитель тресковых, с удлиненным телом, тремя спинными плавниками и маленьким усиком на нижней губе. Верхняя часть тела и голова окрашены в буровато-серый цвет с голубым и розовым оттенками, брюхо белое, серебристое. За грудным плавником, на боку, — темное пятно. Мне она ни разу не встречалась, так как это придонная рыба, предпочитающая низкую температуру воды. У берегов она появляется только в осенние и зимние месяцы.

Часто встречающийся у берега ошибень, небольшая донная рыба, немного похож на налима общими очертаниями тела и головы, но ряд внешних признаков дает возможность легко отличить одну рыбу от другой. У ошибня усики только на подбородке, на носу их нет, брюшные плавники имеют вид тонких, двойных нитей и находятся на горле; непарные плавники (спинной, хвостовой и анальный) сливаются в одно целое. Ошибень розовато-желтого цвета с неясными пятнами.

В первых числах августа заметно изменилось поведение кефалей: они разбились на группы, в которых обязательно одна ведет за собой четыре-шесть других. Они следуют будто привязанные невидимыми нитями. Это самка кефали разгуливает в сопровождении самцов. Обычно она самая крупная из косяка, иные самцы раза в два меньше самок. Кормятся они уже кое-как, самка изредка небрежно подхватывает корм с камней, а самцам вообще не до того.

Начинается нерест кефали. С каждым днем самцы все активнее преследуют самок, все теснее смыкается их кольцо.

Наконец, начались нерестовые игры. Спокойная самка вдруг кидается в сторону, за ней летит ее свита. Они кружатся возле самки, которая то прорывается вниз и делает крутой поворот у самого дна, то взмывает к поверхности. Самцы, переплетаясь и клубясь, преследуют ее. Они потеряли всякую осторожность и носятся рядом с нами. Самка еще как-то нас остерегается, а ее спутники совершенно игнорируют опасность.

Особенно много играющей кефали в глубоких бухтах, и, пожалуй, это одно из самых красивых зрелищ, которые нам удалось видеть. На фоне зелено-голубой воды, пронизанной косыми лучами солнца, где из мглы встают темные утесы, мохнатые от водорослей, — играют эти великолепные сильные рыбы, то пропадая в тени, то блистая на солнце живым серебром.

Последние дни к нам на биостанцию доходят слухи об охотниках в Планерском и в Судаке; очевидцы говорят, что они добывают кефаль десятками. Это не удивительно теперь, когда в каждой бухте можно встретить косяк нерестящейся кефали. Не знаю, насколько спортивно бить рыбу во время нереста, но, вероятно, не очень. Правда, под водой больше шансов на стороне рыб, но это в обычное время, сейчас же был нерест. Я видела, как тяжело раненный самец пытался продолжать преследование самки; у него на теле были рваные раны от трезубца-наконечника стрелы, но он все еще плыл на боку за исчезнувшим вдали косяком, а когда косяк вновь промчался мимо него, он из последних сил кинулся навстречу самке.

Мы подобрали его уже обессиленного, опускавшегося на дно, и поскорее добили. После такого зрелища не захочешь и рыбы. Впрочем, мы его все-таки съели.

Серьезные охотники появились и у нас — В один прекрасный день мы втроем шли вдоль берега, направляясь в дальние бухты. Небольшая группа отдыхающих стояла на крутом берегу и с интересом смотрела вниз, где среди камней плескалось море.

Мы заинтересовались и тоже подошли к обрыву. В прозрачной воде отчетливо виднелась фигура подводного спортсмена в какой-то необычной для нас маске и с длиннейшим ружьем. Здраво рассудив, что ему, кроме биостанции, деться некуда и вечером его можно поймать и расспросить, а главное, посмотреть снаряжение, мы продолжали путь. Вернулись домой только к вечеру.

Было совсем темно, когда Николай предложил небольшую прогулку по ближайшим холмам. Дорожка вилась вдоль сухого русла ручья.

Среди густых кустов мелькало пламя костра и слышались крики. Мы остановились и прислушались.

— А у Кусто сказано…

— Что мне ваш Кусто, — возражал голос Виталия.

— Дюма много раз опускался на пятьдесят метров, — продолжал незнакомый голос, — и побил рекорд, спустившись почти на сто метров. Тут я не выдержала.

— Дайте нам его снаряжение, и мы тоже будем запросто спускаться на пятьдесят метров, — закричала я, прорываясь сквозь колючую стену зарослей.

В ответ раздался взрыв смеха.

— Я только собирался идти за вами, — сказал Виталий, помогая мне вылезти из кустов.

В центре небольшой ровной площадки горел костер. Его трепещущий свет выхватывал то полотнище палатки, полуприкрытой ветвями, то ярко освещал ствол дерева и пригорок, покрытый сухой колючей травкой. Вокруг костра сидели все наши друзья-приятели, чьи палатки стояли здесь, в сухом русле.

Незнакомый мне молодой человек все еще порывался что-то опровергнуть, но Виталий его не слушал.

— Познакомьтесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на юношу. — Вадик, подводный охотник.

В то лето впервые на побережье Черного моря стали выходить из воды странные люди с масками на лице и лягушачьими лапами. Естественно, что иной раз они вызывали бурную реакцию у сухопутных обитателей Крыма и Кавказа.

Вадик оказался одним из тех охотников, которые, забывая все на свете, могут охотиться целыми днями, вылезая изредка на берег, чтобы немного согреться. В те дни, когда сильные волны затрудняли передвижение из бухты в бухту вдоль берега, он шел по крутым горным тропинкам и все-таки охотился в намеченном им районе.

Виталий несколько раз принимал участие в этих походах через хребет Карагача, — с удовольствием снимал охоту и ел уху из кефалей. Самый процесс охоты, то есть именно то, что более всего привлекает многих подводных спортсменов, его не увлек. Виталий остался верен фотографии. Тоже самое произошло и со мной. Когда мне дали в руки ружье и обучили элементарным правилам обращения с ним, я бодро отправилась на поиски рыбы.

Несколько кефалей, которые пересекли мне дорогу, показались желанной добычей, и я стала осторожно к ним подбираться. Они держались на расстоянии нескольких метров и решительно не желали быть убитыми.

Я гонялась за кефалями, стреляя время от времени, пока не попала в одну из них; следуя инструкции, кинулась к бьющейся на гарпуне кефали, крепко схватила ее под жабры и, не снимая со стрелы, поплыла к берегу. Пока я охотилась, понятный азарт погони заставлял меня видеть только преследуемую мной добычу. Выйдя на берег, я не смогла бы даже сказать, где я плавала, какая была глубина, какие еще животные встречались на пути.

Я подумала и решила с ружьем больше не охотиться. Слишком много интересного можно пропустить в те минуты, когда шалеешь от азарта, а в результате, кроме некоторого количества охотничьих переживаний, остается только кучка рыбьих костей.

Мы с Виталием очень огорчены: уехала домой наша Валя, верный товарищ в подводных приключениях. Она уехала, увозя с собой увлечение на всю жизнь. Теперь она начнет еще с осени искать маску и ласты, ломать голову, какой фотоаппарат лучше для подводных съемок (широкопленочный или стандартный), будет делать бокс для аппарата и так далее. Словом, она обеспечена занятием на всю зиму.

Вот уже несколько недель, как не было ни капли дождя. Земля потрескалась от зноя, трава пересохла настолько, что ломается от прикосновения, листья на деревьях парка обвисли и запылились.

Ручей на дне нашего оврага едва шевелится, с трудом добираясь до моря среди сухих комков глины и горячих камней русла. Временами над пепельными вершинами гор появляются полупрозрачные тучи; слабые раскаты грома заставляют всех с надеждой глядеть на небо. Проходит еще немного времени — и тучи тают, так и не набравшись сил.

В тот день, когда, наконец, пришло долгожданное избавление от зноя, с утра нависла тяжелая предгрозовая тишина. Наши синицы молча сидели на сосне, раскрыв клювы, бабочки забились в кусты пересохшей травы. Мы бродили, как сонные мухи, не в силах сосредоточиться на работе. Нервы были напряжены, и я уже успела поссориться и с Виталием и с Николаем, который, несмотря на свою безукоризненную корректность, в это утро был немного раздражителен; он взял сачок и исчез на ближайших холмах. Виталий демонстративно прошел мимо палатки с маской в руках, но даже не посмотрел в мою сторону.

Разобиженная на весь мир лежала я в тени сосны и пыталась читать. В висках стучало, тяжелая дремота склеивала глаза. Меня разбудила струя прохладного ветра, зашумевшего в поникшей листве. Над северным перевалом появилась гигантская черная туча.

Она выползала медленно, как сытый удав. Длинный вал белых облаков катился впереди тучи, отчетливо выделяясь на ее темно-сизом теле. Все усиливающиеся порывы ветра подцепили фанеру, лежавшую на ящике и изображавшую стол. Покатились в траву ложки и миски, полетели к морю листы альбомов. Палатка рвалась, как горячий конь, вслед за листами. Она прыгала и даже немного становилась на дыбы, стараясь оборвать свои веревки.

Над дорогой встало облако пыли, полетели листья деревьев, какие-то перья и клочки газетной бумаги. Кроме того, летели шишки с двух наших сосен на поляне. Но они летели только вниз и главным образом на меня. Как на грех куда-то пропал Николай. Я запихивала в палатку все, что было разложено на полянке. А там было практически все, что мы имели. В низинке в тени сосны оказалось сыровато, и даже в эти идеально сухие дни каждый второй день надо было подсушивать и проветривать все, что было в палатке. Я втащила последнее одеяло и только успела закрыть на деревянные пуговки полотнище входа, как упал дождь.

Никаких капель не было. Вода падала слитной массой, и громкий гул ливня заглушил все звуки. Минут через пять я почувствовала приятное ощущение полной безопасности. Ни одна капля не просачивалась через крышу палатки; стены хотя и выгибались немного под порывами ветра и хлещущими струями дождя, но вели себя тоже превосходно. Я сидела у опущенного полотна окошка и в щелку подсматривала за буйством тихой крымской погоды.

Шум дождя немного стих, и до меня донеслись ритмичный скрип и посвистывание ветра в ветвях. Это шумел тополь. Он стоял в нескольких метрах от палатки, мертвый и высохший, как мумия. Почему его до сих пор не срубили, когда дрова на биостанции были привозные, я так и не поняла. Если ветер был южный, я совершенно спокойно смотрела, как качается и гнется, потрескивая, дряхлый ствол тополя. Если б он и свалился, то на дорогу, а не на палатку. Но при северном и северо-восточном ветрах старое дерево превращалось в дамоклов меч, который мог упасть нам на головы при любом сильном порыве. Слушая угрожающие звуки, которые издавал тополь, сгибаясь под ударами ветра, я подумала об эфемерности крыши над моей головой, и мне уже не было так уютно, как прежде. Следовало бы взглянуть, как ведет себя тополь, но в задней стенке палатки не было окна. Вылезать на проливной дождь уж очень не хотелось.

Пока я колебалась, мое внимание привлекло движение под полом палатки. Что-то ползло там, извиваясь и вздувая парусину. Низкий порог приподнялся, и я не успела ахнуть, как через него хлынула вода. Вровень с порогом несся поток. Стекая с высокого холма позади сада, вода сливалась в быстрый и бурный ручей. Посередине его русла стояла наша палатка...

Мелкий ровик, окопанный для очистки совести едва ли на глубину трех-четырех сантиметров, давно скрылся под водой. Мне, подводному спортсмену, грозила судьба княжны Таракановой. Но я не стала принимать живописной позы, хорошо знакомой по картине Флавицкого. Вместо этого я руками и зубами вцепилась в полог палатки и подняла его вместе с полом на полметра кверху. Так я спаслась от злой судьбы.

Самое замечательное было то, что хотя палатка практически плавала в воде, но внутри было совершенно сухо, если не считать просочившейся через порог небольшой лужицы. Хорошо, что наш дом был сшит в виде мешка со стенами и полом, составляющими одно целое. Убедившись, что немедленная смерть мне не грозит, я опять начала находить в своем положении даже приятные стороны. Что же касается тополя, то я здраво рассудила, что если он выдержал первый натиск бури и не упал, то, возможно, выдержит и последующие ее удары. А если ему суждено упасть, на это воля аллаха. Короче, мне очень не хотелось лезть в сырость.

Скоро дождь прекратился так же внезапно, как и начался, но грозный гул воды доносился до меня с прежней силой и даже нарастал с каждой минутой. Пришлось выждать еще полчаса, пока не иссяк ручей на нашей поляне. Тогда я вылезла из палатки. Тонкий слой грязи затянул траву, и только кое-где по ней пробивались отставшие струйки воды.

Рев потока доносился из нашего безобидного и почти пересохшего оврага за палаткой. Я не могла поверить своим глазам. Мутный Терек с водоворотами и глинистой пеной несся вровень с берегами. В нем мелькали газеты и тряпки, которые отмечали ранее место лагеря только что ушедших туристов. Потом весь этот мусор вынесло в море, а море в свою очередь выбросило большую часть на пляж биостанции. Я зашлепала по грязи обратно в палатку, думая о том, что сейчас придет мокрый и несчастный Николай и вместо отдыха мы будем сушить и палатку и землю под ней.

Николай явился совершенно сухой. Он работал в музее, когда неожиданно налетела гроза. Темные лохмотья туч еще летели над морем, а солнце уже опять припекало так, что от грязи повалил пар. Через час все высохло. Только поток еще бесновался в овраге, и под его шум удивительно приятно было спать.

К утру все стихло. Скромный ручеек журчал на дне, и только засохшая грязь на лужайке еще некоторое время напоминала нам о буре.

Дольше всего помнило о грозе море у нашего берега. Черный овраг, прорезающий холмы у подножия Карагача, вынес в море громадное количество глины. Белая муть затянула воду на расстоянии 200–300 метров от берега. Она непроницаемой молочной завесой висела в воде. Только через несколько дней море постепенно приобрело прежнюю прозрачность.

Глава 11

Между скалами прибрежной зоны, там, где песок или мелкий гравий образует небольшие гладкие площадки, мы часто находили небольших скатов-хвостоколов, морских котов. Это были совсем еще небольшие «скатята», некоторые чуть больше ладони. Но несмотря на их малый рост и кроткий вид, с ними следовало обращаться с осторожностью. На тонких хвостиках молодых скатов был такой же зазубренный кинжал, как и у взрослых, и, хотя его скорее следовало называть иглой, чем кинжалом, нанесенные этим маленьким оружием ранки были болезненны.

Эта плоская, ромбовидная рыба с напряженно вытянутым тонким и длинным, как хлыст, хвостом, на котором торчит зазубренный шип, часто встречалась вдоль побережья Карадага.

Первое время нам попадались на глаза только молодые скаты, как мы их называли «скатята».

Они были знакомы мне по Азовскому морю, где в каждом улове ставного невода всегда можно было найти несколько морских котов различных размеров. Но в то время мои отношения со скатами были чисто гастрономические. Пережаренная до золотисто-коричневого цвета печень ската очень вкусна, и по сравнению с ней печень трески или налима кажется сухой и пресной. Только следует жарить ее как можно дольше, все время сливая вытапливающийся жир, настолько богатый витамином, что его излишек может вызвать болезненные явления.

Но, встретив скатов под водой, я невольно заинтересовалась ими совсем с другой точки зрения. Наблюдать за скатами доставляло нам большое удовольствие. Если морской кот зарылся в песок или спрятался в водорослях, то он лежит в своей засаде совершенно неподвижно, надеясь на то, что он невидим для врагов. Тогда его можно не заметить и наступить на притаившееся животное. Это самое страшное, так как в момент опасности и возбуждения скат начинает хлестать вокруг себя хвостом, нанося кинжалом-шипом рваные, медленно заживающие раны. Особенно опасны эти ранения потому, что шип морского кота снабжен ядоносным аппаратом. Попадая в кровь яд вызывает иногда крайне тяжелые последствия. В литературе указываются следующие симптомы при сильном отравлении: невыносимая боль, распространяющаяся с чрезвычайной быстротой, лимфангаит, невозможность в течение долгого времени пользоваться пораженным органом, расстройство дыхания и деятельности сердца, конвульсии, а в некоторых случаях и смерть[3].

Яд тропических хвостоколов употребляется индейцами для отравления стрел. Все это звучит страшно, но при элементарной осторожности в обращении со скатом можно быть уверенным в полной безопасности. Большинство диких животных, за очень немногими исключениями, избегает человека и никогда не нападает на него первыми. То же самое можно сказать и про ската. Вы можете пройти в полуметре от лежащего морского кота, и он даже не двинется с места. Но если, зазевавшись, вы наступите на него, он совершенно инстинктивно начнет защищаться. Чтобы этого избежать, в тех местах, где морских котов очень много (в частности, в некоторых районах Азовского моря), надо проплывать над теми участками, где обычно они прячутся, а не идти по дну. Ну, а если вы сами нападаете на ската, то помните, что он дорого продает свою жизнь и может нанести вам ранение, надолго выводящее из строя.

Мы вспугивали молодь, держась, однако, на некотором расстоянии, равном длине их тонких хвостиков.

Потревоженные скатята угрожающе взмахивали хвостами и переплывали на другое место, что нам и требовалось. Дело в том, что эти рыбы очень интересно и красиво плавают. По краю плавников, окаймляющих тело ската с головы до основания хвоста, проходит волнообразное движение, которое двигает его в воде. Брюхо морского кота эмалево-белое и по сравнению с темно-бурым, почти черным верхом кажется особенно ярким. Когда по его плавникам пробегает волна, контраст черного верха и белого брюха создает впечатление более крупных взмахов и кажется, что скат летит в воде как птица или, вернее, как громадная бабочка. Я могла без конца любоваться на полеты маленьких скатов над дном, гоняя их с места на место.

Судя по литературным данным, иногда встречаются морские коты, достигающие более двух метров. Не следует только забывать, что из этих двух метров большую часть, примерно две трети, составляет тонкий хвост. Но и при этом условии ширина его ромбовидного тела будет около метра. Нам в основном встречались скаты не более полуметровой длины или же молодь.

В поисках моллюсков и ракообразных скаты часто роются в песке у подножия камней и скал, и мы безошибочно находили их по большому мутному облаку, висевшему в воде.

Однажды я заметила такое облако и, как водится, поплыла ближе, чтобы лишний раз посмотреть на интересное животное. Из мути виднелся пока только хвост, показавшийся мне несколько больше привычных нам средних размеров. Я спускалась вниз, когда показался весь скат. Он медленно перепорхнул на другое место и лег на дно в тени скалы. Таких крупных скатов я до этого дня под водой еще не встречала. Он был не менее метра в длину с полуметровым ромбом тела, отчетливо выделяющимся на фоне сероватого песка.

Скат лежал совершенно неподвижно. На его голове через равные промежутки времени открывались и закрывались два светлых пятна с темной точкой посередине. Казалось, что скат мне подмигивает, но это были не глаза, а брызгальца — часть дыхательного аппарата этой рыбы. Глаза у ската, расположенные ближе к концу морды, издали мало заметны.

Скат подмаргивал мне своими брызгальцами, а я вертелась вокруг него на поверхности воды и горевала, что у меня нет фотоаппарата. Надо было увековечить такого красавца. И тут я вспомнила о своей остроге. Если бы мне удалось его убить, то получился бы отличный экспонат для музея биостанции, а печень можно пожарить…

Я нырнула и ударила его острогой. Удар был не слишком удачный. Вместо головы, в которую я метилась, острога попала в мясистое основание плавников. Скат метнулся в сторону — и, как ни странно, я поволоклась за ним. Он оказался значительно сильнее, чем я предполагала, и когда я тянула его к берегу, он с такой же силой тянул меня в сторону моря. Мы оба отчаянно сопротивлялись. Почувствовав, что силы равны, скат стал описывать круги, размахивая хвостом и ударяя им по остроге. Я вертелась волчком, употребляя все силы на то, чтобы удержать подальше от себя и острогу, и нанизанного на нее ската. Когда мой противник проносился подо мной, я инстинктивно поджимала ноги и почти становилась на голову.

Кто бы мог поверить, что такая флегматичная скотина, каким я представляла себе ската, могла так энергично отстаивать свою жизнь. Я надеялась, что он устанет раньше меня, и тогда я смогу осторожно подвести его к камням у берега и там убить, но вскоре с ужасом убедилась, что острога проткнула насквозь рыхлое тело, и скат быстро съезжает по ней к моим рукам. Первое прикосновение кончика хвоста к руке заставило меня бросить ручку остроги. Теперь только двухметровая резиновая тесьма, надетая затяжной петлей на запястье, соединяла меня с моей жертвой.

Впрочем, в тот момент у меня начало уже возникать серьезное сомнение: кто, собственно, из нас жертва.

На мое счастье, скат воспользовался относительной свободой, метнулся вниз, задел острогой за камень и, освободившись, скрылся вдали. Это был приятный момент для нас обоих. Давно я не испытывала такого чувства облегчения, как в ту минуту, когда темное тело ската растаяло в зеленом сумраке. На память остался затупленный от удара о скалу конец остроги с волоконцами белого мяса.

Скаты встречались довольно часто, и мой интерес к ним не ослабевал. Но наученная опытом, я только смотрела на них, а в драку уже не лезла.

Виталий несколько раз встречал очень крупных скатов, но фотографии сделать не смог, так как обычно они держались в тени у самого дна. Очень крупный экземпляр одно время встречался в лабиринте подводных скал у стены Левинсона. Другого мы видели несколько раз в Сердоликовой бухте. Разумеется, нельзя сказать с уверенностью, тот ли это самый скат, которого мы видели вчера, но у нас было впечатление, что скаты некоторое время держатся определенных мест.

Морские коты — живородящие рыбы. В июне и июле они мечут мальков около трех сантиметров длины. Питаются морские коты моллюсками, ракообразными и мелкой рыбой. Мясо скатов очень белое и легко разделяется на волокна.

Мы пробовали его есть, но оно оказалось жестко и водянисто. Говорят, что в те сезоны, когда морской кот жирен, его мясо вкуснее. Нам не удалось выяснить, о каких сезонах идет речь. В июле, августе и сентябре я пробовала это сомнительное кушанье и могу утверждать, что в эти месяцы оно никуда не годится.

Другого черноморского ската — морскую лисицу мы встречали значительно реже, чем морского кота. Первую лисицу, увиденную нами в тот год, как я уже упоминала, добыла Иринка, охотница из Киева. Мы подоспели в тот момент, когда гордую Ирину фотографировали с ее добычей.

Морскую лисицу мы рассмотрели во всех подробностях, даже не стараясь скрыть своей откровенной зависти. Как ни внимательно мы осматривали дно, нам еще ни разу не попадалась эта интересная рыба. Морская лисица бывает порядочных размеров, самки достигают более метра длины, самцы несколько меньше. Размножается морская лисица, откладывая крупные одиночные яйца, заключенные в роговые капсулы с четырьмя длинными рожками и пучками тонких нитей по бокам. При кладке нити запутываются в водорослях и прикрепляют к ним капсулу.

Пустые капсулы часто можно найти на берегу в выбросах водорослей после сильного волнения. Вероятно, многие находили эти темно-коричневые, почти черные жесткие кошелечки, так называемые русалкины кошельки. Питается морская лисица донными ракообразными, мелкой рыбой, моллюсками, червями и т. д. Мясо морской лисицы, добываемой в Черном море, чаще всего идет на переработку в кормовую рыбную муку. В некоторых странах морскую лисицу добывают в большом количестве. Ее мясо содержит один процент жира и поступает в продажу в свежем и охлажденном виде. Оно вкусно и ценится там выше мяса тресковых. Из него также делают консервы, подделки под омаров и крабов.

Иринка убила свою лисицу на песчаном дне против санатория. Сколько я потом ни плавала в этом месте, надеясь найти хотя бы еще одну лисицу, мне это так и не удалось.

Километрах в двух от биостанции, за санаторием «Крымское Приморье», к самому берегу подходят высокие и крутые холмы с многочисленными осыпями и промоинами. Дальше холмы чуть отступают от моря. Здесь начинается широкий галечный, а затем песчаный пляж, протянувшийся на несколько километров.

Сердолики, яшмы, агаты таятся среди серой гальки этого пляжа. Они попадают в море из древних вулканических пород Карадага, обкатываются морем и вместе с простой галькой выбрасываются на берег. Чем ближе к месту их рождения, тем больше встречается камней со свежими изломами, с включением других, более мягких пород или покрытых мутноватой корочкой халцедона, скрывающей их красоту. Камни, найденные здесь, на пляже, похожи на обсосанные леденцы. На таком, отшлифованном морем камне видны мельчайшие детали узоров. Любой сердолик или агат так и просится в коллекцию. Кроме того, здесь часто попадаются необыкновенно красивые окаменелые кораллы.

На мелком гравии и песке постепенно понижающегосядна можно было найти немало животных, характерных для этого грунта. Нетрудно догадаться, что в те дни, когда меня одолевали приступы «каменной болезни», я немедленно отправлялась собирать беспозвоночных именно на этот пляж, совмещая приятное с полезным.

Как-то, продрогнув до костей, я возвращалась уже на берег, мечтая о горячей гальке и возможных ценных находках среди ее гладких камешков. В толще воды у дна мелькнул краб-плавунец. Я нырнула и только протянула руку, чтобы пошарить в песке, где притаился краб, как у самого моего носа взвилось облако песчинок и ила. В мутной воде мелькнул большой мраморный ромб. Мягко изгибаясь, лисица спланировала у самого дна и залегла где-то недалеко. Я примерно наметила место, где она может оказаться, и начала поиски. Лисица как сквозь землю провалилась.

Чтобы немного согреться, я сжалась в комок и крепко обхватила руками колени, прижатые к груди. Вести интенсивные поиски в такой позе было, мягко выражаясь, затруднительно. С каждой минутой мне становилось все холоднее. Пришлось заметить место по подводным ориентирам и двум точкам на берегу. Обычно такие ориентиры оказывались очень неточными, а в тот момент речь шла о нескольких квадратных метрах незнакомого дна.

Без всякой надежды найти интересное животное, которое, вероятно, несколько раз еще переплывет с места на место, пока я буду греться, я поплыла к берегу. И вдруг увидела перед собой, вернее сказать, под собой, на глубине едва ли двух метров крупную лисицу. Трудно было поручиться, что это та самая рыба, которую я видела за четверть часа до этого. Размеров она была примерно таких же, сантиметров 50–60. Ее желтовато-серая окраска с множеством светлых и черных пятнышек совершенно сливалась с цветом дна. Не удивительно, что лисицу, частично зарывшуюся в песок, найти не легко.

Я почти неподвижно висела над лисой, стараясь разглядеть и запомнить, как она лежит на дне. У меня от холода начало сводить ноги. Это прямое указание, что надо немедленно выбираться на берег. Я нырнула и кончиком ласта осторожно тронула морскую лисицу. Она отнеслась к этому с завидным равнодушием и даже не пошевелилась. Только поднялось облако мути и изменился узор на спине. Уже без всякой деликатности я подковырнула лисицу ластом и обнаружила, что все это был чистейший обман зрения. Никакой лисицы и в помине не было. Ямки и камешки на песке изображали пестрые узоры, которыми покрыта спина лисицы. Злая как черт, я вылезла на берег и с горя даже не стала искать сердолики.

В следующий раз, увидев характерный ромб тела с россыпью черных и белых пятен, я просто не поверила своим глазам.

Но это действительно была морская лисица. В прозрачной воде хорошо было видно, как она лежит на дне, поводя по сторонам глазами с горизонтальным узким зрачком, и как она плывет, как пробегает волна по краю ее плавников, создавая впечатление взмахов крыльями, и как медленно скат ложится на дно и зарывается в песок. Несколько трепещущих движений плавниками — и поднявшийся в воду песок оседает на ее плоское тело, скрывая контуры ромба. Из тонкого слоя песка видны голова с острым носом и выпуклыми глазами, спина и часть хвоста. Я не видела, чтобы лисица зарывалась глубоко. Достаточно небольшого количества песка по краям плавников, и отчетливый, геометрически правильный контур рыбы приобретает расплывчатый, неопределенный характер. Действительно, ее тогда трудно разглядеть.

Морская лисица, возможно, привлечет внимание подводного охотника. Но следует помнить, что ее тело и хвост покрыты крупными, загнутыми, как крючок, очень острыми шипами. Ее так же трудно убить сразу, как и других примитивных поперечноротых рыб (то есть различных скатов и акул). Кидаться к раненой морской лисице и хватать ее руками за тело или хвост не рекомендуется. Я видела результаты такого опрометчивого поступка. Десятки рваных ранок и царапин покрывали руки, грудь и живот охотника. Морскую лисицу охотник вытащил, и мы ее съели, но, право же, его удовлетворенное тщеславие не стоило тех двух недель, что ушли на заживление многочисленных дырок на коже.

Говоря о черноморских скатах, нельзя не упомянуть и об акулах. Скаты и акулы относятся к одному отряду акулообразных. Целый ряд анатомических и физиологических признаков, характерных для акул и скатов, отличает их от остальных рыб.

У всех акулообразных хрящевой скелет, кожа покрыта зубообразными шипами, жаберные отверстия не прикрыты крышками, рот в виде поперечной щели расположен внизу головы.

Колючие акулы, к которым относится и черноморская акула-катран, или, как ее еще называют, морская собака, распространены в открытых морях почти всего мира. Катран — стайная рыба, достигающая одного-полутора метров. Самые большие катраны Черного моря достигают двух метров, но такие «крупные» акулы попадаются редко. Самцы по размерам несколько меньше самок. Растет катран очень медленно, и только достигнув метровой длины начинает размножаться.

Катраны — живородящие рыбы, как скат — морской кот и многие другие представители этого отряда. Зародыши развиваются в теле матери в течение полутора — двух лет. Катраны мечут от 3 до 30 детенышей, обычно 10–12. При рождении детеныши достигают 27–28 сантиметров длины и уже достаточно велики и развиты, чтобы вести самостоятельный образ жизни. Питаются катраны мелкой рыбой, крабами и моллюсками, которых они собирают на дне. Ночью акулы поднимаются в верхние слои воды и охотятся за рыбой.

Возможно, многим из подводных туристов удастся встретить катрана в его родной стихии. Мне это не удалось, и мое знакомство с ними ограничилось маленькой акулой в аквариуме (которой пришлось каждый час менять воду, и все же она подохла на другой день) и случайными экземплярами, пойманными в ставной невод. Для человека катраны не представляют опасности, если обращаться с ними с некоторой осторожностью. Первый луч каждого из двух спинных плавников этой рыбы образует длинный колючий шип. Убить акулу с одного выстрела вряд ли удастся, и подстреленное животное может нанести своими шипами глубокие и болезненные раны охотнику, слишком поспешно схватившему еще живую добычу. Не следует забывать также, что у катрана зубы настоящей акулы, и надо внимательно следить за тем, чтобы не попасть пальцами к нему в рот.

На Черном море существует промысел катрана. Мясо его вполне съедобно, из печени вытапливают богатый витаминами жир, шкура, покрытая мельчайшими зубчиками (шагрень), употребляется для полировки ценных сортов дерева и на некоторые поделки. Из головы, плавников и хвоста варят клей. В Батуми на пристани рыбкомбината часто можно было видеть корзины с голубовато-серыми тушками катранов. Я видел, как на батумском рынке предприимчивый рыбак продавал курортникам балык из катрана, выдавая его за севрюжий. Впрочем, балык довольно вкусен и особых сомнений у покупателей не вызывал.

Глава 12

В те дни, когда дует северный ветер, заметно понижается температура воды у берегов. Ветер сгоняет от берега в открытое море верхние, нагретые слои воды, которые замещаются холодными придонными слоями. Плавать в такой воде не очень приятно, но зато она замечательно прозрачна. У самого берега, под защитой горного хребта, в эти дни почти полный штиль. Только мелкая рябь изредка пробегает по воде, когда ее задевает случайный завиток ветра.

Немного дальше, там, где ветер, громадным прыжком перемахнув через барьер Карадага, с разлету падает на море, темная мохнатая синь с белыми гребешками резкой границей отделяется от светлой зоны затишья. Охлажденные слои воды приносят с собой массы гребневиков. Это прозрачные шарики диаметром не более сантиметра с двумя длинными щупальцами, которые то свертываются в спираль, то плавно извиваются.

В лучах солнца гребневики вспыхивают радужными огнями; разноцветные искры непрерывно пробегают по нежному студенистому телу животного. Это солнечный свет преломляется в крошечных пластинчатых гребеночках, которые правильными рядами покрывают тело гребневика. Удары этих пластинок дают ему возможность двигаться в воде. Иногда гребневиков так много, что приходится уже не лавировать между ними, а просто плыть сквозь их прозрачную толпу. К счастью, стрекательные клетки этих гребневиков нечувствительны для человека.

С потеплением воды гребневики исчезают. Изредка только встретишь у берега два-три искрящихся шарика.

Ветер с юга — наш враг. Из-за горизонта выходят одна за другой тяжелые волны. Они поднимают ил и песок у берега, отрывают водоросли и бросают гальку на берег.

В эти дни вода относительно прозрачна только в тех бухтах, где каменистое дно круто спускается в глубину, а береговые утесы создают кое-где небольшие зоны затишья. Чтобы добраться до этих бухт во время прибоя, надо иметь шлюпку. Правда, в некоторые из бухт можно пройти и через перевал, как это делал Вадик—подводный стрелок, но не всегда хочется лезть на триста метров вверх по крутейшей тропинке, а потом спускаться с перевала в бухту и помнить, что обратная дорога еще менее удобна. После волнения, когда море уже спокойно, вода еще несколько дней совершенно мутная и надо ждать, пока осядет ил. Тогда можно идти в дальние глубокие бухты, пробираясь по карнизам вдоль береговых скал.

В один из таких дней Виталий, Николай и я отправились в бухту Ивана Разбойника, чтобы перебраться из нее в Пуццолановую и Львиную бухту. Шлюпку нам не дали, ее заняли гидробиологи. Да мы и не настаивали на ее получении. Море было относительно спокойно. Мелкие волны плескались у подножия скал, изредка задувал ветерок, порхавший по всем румбам.

Вещей было немного. Рюкзак с различной подводной сбруей и фотопринадлежностями у Виталия, фотоаппарат и энтомологический сачок у Николая, узелок с завтраком да маска с ластами — у меня. Мы дошли до стены Левинсона и вступили на узкий подводный путь.

Нащупывая под водой выступы камня, на которые можно поставить ногу, мы медленно пробирались вдоль стены береговых утесов. Иногда приходилось всем телом прижиматься к теплой и шершавой скале, чтобы, сохранив равновесие, сделать следующий шаг. Кое-где мы отходили от стены, перебираясь через груду валунов, лежащих у ее подножия.

Это было самое неприятное — лезть через осклизлые валуны. Рубчатые подметки кедов сразу забивались обрывками водорослей и илом, ноги скользили и разъезжались на камнях, и мы обдирали иной раз до крови колени и локти, стараясь удержаться на покатой, обточенной водой поверхности. Вода то достигала нам до щиколоток, то поднималась выше колен. Мы не успели пройти и половину дороги, как ветер решительно начал дуть с юга, волны стали увеличиваться, и с каждой минутой становилось все труднее удержаться на ногах. Удары волн заставляли нас судорожно цепляться за стены, смоченные брызгами и такие же осклизлые, как подводные уступы камней, по которым мы шли.

Возвращаться назад не хотелось, мы упрямо лезли вперед, Николай только положил в рюкзак Виталия наш «Зенит», а в сачок свои брюки и рубашку. Он высоко поднял сачок на палке и надеялся, таким образом, выйти сухим из воды. Мне и Виталию терять было нечего, мы были в купальных костюмах. Вода казалась теплой, и было даже приятно, когда плечи и голову освежал душ.

Я замешкалась у большого камня, стараясь перебраться через него с потерей минимального количества собственной драгоценной кожи. Мужчины немного ушли вперед. С трудом балансируя на скользкой поверхности камня, я не смотрела вокруг себя. Предостерегающий крик Виталия заставил меня поднять голову. Высоченная волна с белой гривкой пены стремительно бежала к берегу. Нас разделял едва ли десяток метров. Я сделала отчаянный прыжок и всем телом прилипла к скале, ожидая сокрушительного удара. Волна упала в следующее мгновение и накрыла меня с головой. Удар был не сильный, но, отпрянув от скалы, волна захватила с собой и меня, быстро и очень деликатно оторвав от каменной стенки; в следующую секунду меня накрыло водой.

Сопротивляться и бороться с волнами у самых скал было и бесполезно, и опасно. Я поплыла от берега, стараясь не терять ритм дыхания и главное не попасть в следующую волну, которая могла сильно ударить меня о камни. Плыть было очень трудно. Руки заняты ластами, маской, трубкой и узелком с хлебом и колбасой. Я прижала к груди все свое имущество и, энергично работая ногами, отправилась в путь. Но, странное дело, сколько я ни барахталась в воде, видимых результатов не замечалось. Меня охватило странное чувство беспомощности. Чего-то не хватало, я только не могла понять, чего именно. Я едва успела поднырнуть под следующую большую волну и избежать удара о камни. Отступая, волна оттащила меня немного подальше.

И вдруг меня осенило — ласты, вот чего не хватало теперь. Было уже привычно, что каждое движение ногами заставляло быстро двигаться в нужном направлении. Сейчас же у меня на ногах были тяжелые, мокрые кеды, руки заняты вещами, и, естественно, одни движения ног не могли помочь в борьбе с волнами. Я взяла в рот трубку, кое-как надела под водой маску и выдула из нее воду. Сразу стало легче. Не надо было больше задирать кверху голову, чтобы дышать, появилась привычная плавучесть, стали видны подводные рифы, стремительно проносившиеся подо мной в такт размахам волн. Я подобралась к большой нише в отвесной стене береговых утесов и вместе с волной выскочила на низкую площадку, поминутно заливаемую водой.

Виталий и Николай добрались до этого ничтожного убежища раньше и избежали моей участи. Они встретили меня насмешками. Я была слишком занята, чтобы отвечать им. Намокшие узлы на шнурках кедов поглощали все мое внимание. Пришлось резать шнуровку перочинным ножом. С чувством облегчения надела ласты. Теперь волны были не страшны. Узелок с завтраком и кеды взял Николай. Он положил их в сачок, где лежала его одежда, как ни странно, почти еще сухая.

Я собиралась кинуться в воду, но меня остановил Виталий.

— У нас к вам просьба, — сказал он. — Найдите под водой трещину и встаньте рядом с ней. Вы нам покажете, где надо перешагнуть через нее, а то в это волнение мы можем ее не увидеть и поломать ноги.

Трещина находилась метрах в пятидесяти дальше. Там стена береговых утесов углом выходила в море, и почти на самом углу узкий карниз обрывался на несколько метров в глубину. Рядом и под углом к стене стоял громадный подводный утес. Его плоская вершина более чем на полметра не доходила до поверхности воды. Во время штиля, идя по колено в воде вдоль стены, легко можно было заметить под водой темно-синюю расщелину. Через нее просто перешагивали, держась рукой за стену, сейчас же она могла обернуться западней. Я соскользнула в воду и сразу забыла об острых неровностях камней и скользком карнизе. Ощущение свободы, полного управления своим телом и его движениями напомнило мне поговорку «чувствовать себя как рыба в воде». Было легко скользить у самой поверхности, лавируя между утесами.

Трещину я нашла без труда. Она, как всегда, светилась сине-зеленым сиянием среди бешено извивающихся под ударами волн кустов цистозиры. Временами рыжие космы совершенно закрывали трещину, превращая ее в капкан для неосторожных визитеров. Я встала на плоскую вершину утеса и посматривала одним глазом на море, другим на своих спутников. Они были еще довольно далеко и двигались с осторожностью, прощупывая ногами под водой неровный и скользкий край карниза. Набегавшие волны мягко и сильно толкали меня в спину, пробуя сшибить с ровной площадки. Потом они опадали вниз, обнажая камень и густой ковер слипшихся водорослей. Только когда появилась у берега настоящая крупная волна, я нырнула и, отплыв подальше, обернулась.

С поверхности воды волна казалась огромной. Она на мгновение приподняла меня, скользнула дальше и кинулась на береговые утесы, где лепились по пояс в воде две жалкие мокрые фигуры. Удар — блестящий на солнце язык волны, взметнувшийся кверху, клочья пены… и волна упала навзничь. На мокрой скале осталась фигура с рюкзаком — это Виталий. Николая не было.

Я испугалась на мгновение, но тут же вспомнила, как великолепно Николай плавает, и с интересом стала ждать, что будет дальше. Его мокрая голова и сачок показались над водой. Он плыл к скалам берега, высоко подняв над собой сачок, полный мокрых вещей и воды. Тонкая струя стекала из сачка на голову Николая, но он уже не обращал внимания на такие мелочи.

Со следующей волной я вернулась на свою позицию у расщелины. Виталий передал мне рюкзак и выждал, когда схлынула волна. Тогда он спокойно перешагнул через опасное место. Потом перешел Николай. Его драгоценный сачок был безнадежно сломан о камни в тот момент, когда ударом волны Николая оторвало от берегового утеса.

Вещи Николая и мои кеды, к величайшему удивлению, были целы. Исчез только узелок с завтраком. Виталия несколько раз накрывало с головой, и ему пришлось даже немного проплыть вдоль стеньг, прежде чем он опять выбрался на карниз. Мы продолжали путь: Николай с Виталием вдоль скал, а я в воде. В одном месте мои спутники прижались всем телом к скале, с опаской глядя наверх. Оттуда со стометровой высоты сыпались мельчайшие камешки.

Очень часто вслед за каменной крошкой падают камни, достаточно крупные для того, чтобы превратить в лепешку голову прохожего. К счастью, на этот раз все обошлось благополучно. Мои спутники продолжали путь, цепляясь за мокрые утесы и время от времени исчезая в набежавшей волне.

Идти становилось все труднее, но уже видна была бухта Ивана Разбойника.

Еще несколько падений, сдержанные проклятия, волны, мешающие выбраться на берег, скользкие валуны… и мы на берегу. Горячий сухой воздух пахнул в лицо. Раскаленная галька манила нас отогреться на ее россыпях.

Мы сильно озябли, но прежде всего надо было выяснить, какой урон нанесла вода нашим фотопринадлежностям. Не знаю, почему был так уверен Виталий в том, что вода не могла попасть в рюкзак. Там было полно воды. Все наше имущество было мокро до нитки. Нечем было даже вытереть камеру. Мы положили наш бедный «Зенит» в тень, на ветерок. Аппарат Виталия, заключенный в грелку, совершенно не пострадал.

Все вещи были разложены на горячих камнях, и бухта со стороны выглядела как настоящее пристанище потерпевших крушение. У каждого из нас были следы соприкосновений со скалами. Ссадины, порезы и синяки живописными узорами украшали наши тела. Особенно досталось моим бедным спутникам. Поплыв вдоль берега, я была уже в полной безопасности в этом отношении. А они проделали весь путь, оставляя на острых выступах камней лоскутки своей кожи. Мы лежали, прижимаясь к горячим камням, и наслаждались теплом и безопасностью.

Море расходилось всерьез, и об обратном пути вдоль береговых утесов, нельзя было и думать. Да мы и не думали. Перед нами был весь день, мы потратили на переход по карнизу всего час с небольшим. А кроме того, из бухты Ивана Разбойника был крутой, но вполне доступный (по словам Виталия и Николая) подъем вверх, к перевалу. Нас беспокоило другое. Страшно хотелось есть. Виталий выгреб из рюкзака пригоршни три-четыре кашеобразной серой массы с вкраплениями разного сора. Когда-то, давно, еще в начале нашего пути, эта масса была большим куском белого хлеба.

Мы лепили маленькие колобки и сушили их на горячих камнях, мечтая о пылающем костре. Сухого плавника было сколько угодно, но спички промокли. Сера соскальзывала с них розовой липкой пастой. Даже если они высохнут, мало вероятно, что мы сможем зажечь ими что-либо.

Папиросы в кармане брюк Николая превратились в кашу из мокрого табака и размокшей бумаги.

Мы терпели бедствие по всем правилам. Призрак голодной смерти уже склонял над нами свой костлявый лик, когда Виталий с радостным криком запустил руку в необъятную глубину бокового кармана рюкзака и вытащил оттуда маленькую плоскую баночку рыбных консервов. Этот мудрый предусмотрительный юноша положил ее туда еще несколько дней назад и начисто об этом забыл. Никогда еще не была так кстати небольшая рассеянность молодого ученого. Мы уничтожили консервы вместе с солоноватой хлебной кашей, и мир вновь засиял всеми цветами радуги.

Стало теплее; идти в воду было совершенно не обязательно: хотим — купаемся, хотим — лежим на берегу; солнышко печет, волны лезут к нам на берег, но спотыкаются о гальку и падают шипя. Галька рокочет, перекатываясь под их тяжестью. Вероятно, сейчас можно найти много красивых камешков. Но нам не хотелось вставать. Шум моря и ласковый южный ветер, гладивший нашу изодранную кожу, навевал сон. Только неугомонный Николай бродил у крутых скал, замыкавших бухту. Мы с Виталием следили за ним сонными глазами и лениво переговаривались.

Солнце было в зените, когда мы собрали высохшие вещи и начали взбираться по крутой осыпи, которая на тридцатиметровой высоте заканчивалась небольшой площадкой. Другая еще более крутая осыпь от площадки спускалась в Пуццолановую бухту. Это был как бы крошечный перевал, замкнутый между береговым обрывом и скалой Разбойник.

Щебёнка и глиняная пыль заструились из-под ног. С сухим щелканьем прыгали на гальку пляжа небольшие камни, увлеченные вниз шелестящими ручьями осыпей. Николай первый добрался до площадки и скрылся за ее краем, поросшим жидкими кустиками сухой травы. Его голова почти сейчас же опять появилась над нами. Он делал какие-то знаки и грозил пальцем, требуя тишины. Мы выползли, запыхавшись, на ровную, как стол, площадку, висящую над бухтами. Николай молча подвел нас к краю и показал вниз.

Прямо под нами начинался пляж Пуццолановой бухты, и на нем, блестя на солнце загорелой мокрой от пота спиной, работал раб сердоликов Степан. Геологическим молотком Степан методично взрывал галечные холмы, наваленные морем, перебрасывая их с места на место.

Глядя на одержимого каменным безумием, мы веселились от души. Виталий бросил в него камешком, и мы присели на землю, потом опять осторожно взглянули вниз. Степан продолжал ворочать камни. Новый камешек, брошенный Виталием, упал совсем рядом. Степан поднял голову и с опаской посмотрел на отвесные стены бухты. Для всех нас, проводивших много часов под крутыми откосами гор, упавший сверху камешек был сигналом тревоги. В следующий момент может начаться каменный град или, что еще страшнее, настоящий обвал, от которого единственное место спасения — под укрытием больших скал. Мы еще полюбовались на работягу и съехали к нему в туче пыли и камней.

Степан встретил нас не очень приветливо. Он вообще не отличался хорошим характером, а тут в нем еще кипели страсти, хорошо знакомые золотоискателям прошлого века. Он был сух и сдержан. Мы не стали навязывать ему свое общество и пошли в другой конец бухты.

Я шла у самой воды, внимательно глядя под ноги. Смоченные водой камни казались один красивее другого. Но я знала, что, высохнув, они, как сказочные дары нечистой силы, превратятся в скучную серую гальку. Не их я искала, идя по щиколотку в набегавших на берег пенных языках. И вдруг хорошо знакомый искателям камней толчок в сердце: я ринулась на прозрачный, как кусочек апельсинового желе, камень. Он был чуть больше ореха, удивительно чистых и радостных тонов. Луч солнца зажег в нем сияющее огненное сердце. Оно дрожало внутри камня, отбрасывая мне на ладонь оранжевые и алые переливы заката.

Мои спутники давно ушли вперед и скрылись за береговыми скалами. Размеренные удары молотка едва доносились издали, заглушённые шелестом гальки и шумом волн. Никто не видел, как я нашла сердолик. Я проявила редкостную выдержку, не сказав ни слова своим товарищам о находке. У меня была одна идея, которую очень хотелось воплотить в жизнь.

Мы обосновались у самого дальнего края бухты. Виталий и я надели свои подводные доспехи. Прибой и здесь был силен, но вода казалась прозрачной. Николай выразил живейшее отвращение к идее снова лезть в воду и вместо этого полез на груды огромных камней.

Как всегда, мы с Виталием вошли в воду с надеждой именно здесь, именно сегодня встретить что-то особо интересное. Море не скупится на сюрпризы. Никогда нельзя предугадать, кто попадется на твоем пути, что увидишь в этот раз.

Я побежала вместе с отступающей волной и успела встать боком, крепко упираясь ногами в дно, когда набежала следующая небольшая волна. Она больно стукнула меня камнем по щиколотке и попыталась свалить, но вместо этого повалилась сама, обдавая меня пеной и брызгами. Я отплыла вместе с обратным потоком и, поднырнув под следующую волну, выбралась на глубокое место. Вода оказалась все же мутноватой. Однако дальше, где глубина была пять-семь метров и только самые крупные из подводных скал достигали поверхности воды, видимость была относительно приличная.

Волнение не очень отражалось на обитателях бухты. Собачки, как всегда, лежали на каменных уступах. Набегавшие волны приподнимали и шевелили их тельца. Но они только крепче прижимались к камням. Иногда отхлынувшая волна обнажала мокрую скалу со слипшимися водорослями и лежащими собачками. Забавные рыбешки как ни в чем не бывало продолжали лежать на своих местах, будто им было безразлично, где находиться, в воде или на воздухе.

Зеленушки, ласкири и смаридки мирно кормились вокруг камней. Скалы взмахивали своими рыжими гривами; среди густых косм мелькали каменные бока, усыпанные ракушками. Сначала кажется, что трудно избежать удара о скалу, когда при сильном волнении проплываешь вплотную у ее шероховатой поверхности. Волна подхватывает и кидает прямо на острые грани, водоросли увертываются, как живые, от инстинктивно протянутых рук, и, кажется, сейчас по коже скользнет каменный напильник. Но всего только небольшое усилие — удар ластами, толчок рукой о скалу и… опасность миновала. Чтобы волной не относило от камня, надо придерживаться за пушистые лапы водорослей.

На глубине трех-четырех метров волнение почти уже не чувствовалось. Водоросли на этой глубине не метались, бешено извиваясь под ударами волн, а медленно колыхались, как ржаное поле под слабым ветерком. Под водой у некоторых скал еще издали было заметно белое нарзанное кипение пузырьков воздуха. Это означало, что вершина скалы достигает поверхности, и о нее разбиваются проходящие волны, увлекая воздух в своем падении. У самой поверхности такие же серебряные, как пузырьки воздуха, качались мальки кефали.

Виталий нашел маленькую рапану; деловито проплыл небольшой скат и скрылся в глубине; прошла кефаль со своей свитой; крупный краб спрятался от меня в расщелине; в тени скалы стояла рулена, готовая в любой момент нырнуть в узкую щель между камнями. В общем картина была знакомая. Море, видимо, отложило свой сюрприз на следующий раз.

Выйти из воды было значительно труднее, чем войти в нее: волны валили с ног и норовили стукнуть о камни. Ласты мешали встать на скользких камнях. Я получила еще несколько ощутительных ударов по ногам, прежде чем очутилась на берегу. Виталий потерял равновесие и ободрал колени.

Сидя в тени скалы, Николай перебирал свой небогатый улов, каких-то сороконожек и жучков. Слабые звуки ударов кирки о камни напомнили мне о Степане.

— Пошли пить воду, — сказала я, зажимая в кулак свой огненный сердолик. — Кстати, посмотрим, что нашел Степа.

Из каменной ниши пахнуло свежестью и запахом влажной земли. Ледяная струя сбегала по замшелой стене и наполняла углубление у ее подножия. Вода была так прозрачна, что листик на поверхности казался висящим в воздухе. Мы пили холодную душистую воду маленькими глотками, как пьют редкостное вино.

Степан, увидев нас, бросил молоток и поспешно растянулся на пляже в самой непринужденной позе. Кучи гальки и глубокие ямы свидетельствовали о проделанной работе. Мы подсели к нему.

— Все копаете, ну-ну, — начал Виталий. — Окупается ваш труд?

Я готовилась задать какой-то особо язвительный вопрос, но не успела.

Степан протянул руку — у него на ладони лежал великолепный агат величиной с грецкий орех. Концентрические узоры черного, белого, желтого и красного цветов покрывали отшлифованную морем поверхность камня. Я с трудом подавила восторженный возглас. Николай и Виталий, будучи натурами непосредственными, не скрывали своего восхищения. Степан снисходительно слушал их похвалы.

— Камешек ничего, — сказала я небрежно, — отдайте его мне в коллекцию.

Степан был так потрясен моим нахальством, что даже сразу не нашелся, что ответить. Он некоторое время смотрел на меня с презрением, потом ему пришла в голову мысль:

— Хорошо, — сказал он, — меняться хотите? Вашу маску на мой агат?

Теперь я смотрела на него с презрением.

— Маску? За ваш паршивый булыжник мою маску? — Я разразилась самым саркастическим смехом, какой только был у меня в запасе.

— Найдите-ка такой булыжник, — разозлился Степан, — попробуйте!

Именно этого я и добивалась.

— Сейчас попробую.

Я пошла вдоль изрытого Степаном пляжа, время от времени нагибаясь и разгребая рукой камни. Через несколько минут я с радостным восклицанием «нашла» свой сердолик. Это был эффектный момент. Виталий и Николай зааплодировали. Степан довольно безуспешно старался сохранить равнодушное выражение лица.

— Как странно, что я его не видел, — пробормотал он. — Вполне приличный сердолик, я могу его даже взять в свою коллекцию, — говорил этот жадный человек, вертя в руках мою находку.

— Да? Спасибо за высокую честь, — фыркнула я, отбирая у него камень. — Лучше я его пожертвую в музей биостанции или подарю пионерам. — Это было все сказано, разумеется, для красного словца. И я, и Степан отлично знали, что я не расстанусь с сердоликом.

Беседа не клеилась. Степану очень хотелось продолжать работу, особенно теперь, когда на его глазах я нашла прекрасный камень, но его стесняло наше присутствие. Нам же действительно пора было собираться в дорогу.

Только тот, кто целый день провел на берегу, лазил по скалам и боролся с волнами, плавал, нырял и лежал на солнце, а на завтрак получил всего пригоршню кашицы из хлеба и морской воды да ложку консервов, может понять, какие силы подняли нас с места и повлекли домой. Сначала Николай вспомнил, что нам обещали борщ на обед, я была уверена, что со вчерашнего дня у нас осталась каша и жареная рыба, Виталий пробормотал что-то о почти целой банке свиных консервов. Мы собрались с непостижимой быстротой.

Не прошло и минуты, как первые камни осыпи покатились вниз из-под наших ног. Я бодро вскарабкалась по осыпи на площадку и присела, чтобы перевести дыхание. Снизу опять доносились удары по камням — Степан вернулся к своей работе. Солнце почти касалось вершины Карагача, длинные тени покрыли бухты. Море мохнатое и темное шумело под ногами. Я посмотрела наверх. Узкая тропинка поднималась от площадки к покатому камню и исчезала на его поверхности. Потом она мелькнула среди бурой сухой травы и скрылась за скалой.

Мне ни разу еще не приходилось ходить по этой тропинке через перевал. Вообще я терпеть не могу лазить по горам. С моей точки зрения, это совершенно бессмысленное занятие. Кроме того, у меня боязнь высоты. Но Виталий и Николай хором клялись, что тропинка из бухты Разбойника также гладка, как аллеи в нашем саду. У меня были некоторые сомнения относительно точности их сравнения, но другого выхода из создавшегося положения, кроме этой тропинки, у меня не было. Пришлось покориться судьбе.

Сначала тропинка вилась по краю обрыва над бухтой Разбойника, потом устремилась вверх. Она обегала скалы и углублялась в узкие проходы между ними, терялась на камнях и вновь возникала на травянистых участках. Но ни на одну минуту не становилась более горизонтальной. Она, извиваясь, стояла на хвосте, как кобра перед укротителем. Через полсотни метров я поняла, что больше не могу сделать ни одного шага. Ноги отказывались меня держать, сердце выскочило из грудной клетки и билось уже в горле, перед глазами стоял туман.

Я прилегла на тропинку и посмотрела назад. Лучше бы я этого не делала! Крутой откос переходил в отвесную стену, и, внизу, далеко внизу плескалось море. Я быстро перевалилась на живот и уставилась глазами на тощую былинку, которая сочувственно кивала мне высохшей метелочкой. Понемногу перестали дрожать мускулы ног, но сердце колотилось еще по-прежнему.

Дорогие спутники воспользовались моей усталостью, чтобы как следует отдохнуть. Но, разумеется, они начали объяснять друг другу, что в отдыхе они совершенно не нуждаются, что не следует брать с собой слабую женщину в такие походы, что мне надо привыкать к горам, да и мало ли что еще они говорили, протянув усталые ноги и всласть отдыхая после крутого подъема. Хуже всего было то, что как ни верти, а надо лезть дальше. Я кое-как отдышалась и медленно поползла вверх.

Меня донимали маленькие камешки. Они были величиной с орех, но, право, легче иметь дело с настоящими скалами. Эти камешки свободно насыпаны на тропинке, и когда наступаешь на них, нога, как на шарикоподшипнике, едет назад. Каждый шаг заставляет напрягать мускулы ног до такой степени, что скоро они начинают дрожать, как у загнанной лошади.

Такие относительно ровные, но очень крутые подъемы, когда приходится идти сильно наклоняясь вперед и почти касаясь руками земли, называются тягунками, Тягунок из бухты Разбойника считается вполне сносным. Кем считается?!

Пренебрегая насмешками мужчин, я в конце концов опустилась на четвереньки и пошла, сначала довольно бойко, по способу наших далеких предков. Но для такого метода передвижения надо было иметь более мозолистые ладони или перчатки. Незаметно на руках появились водяные пузыри. Да и прилив сил уже иссяк. Я легла на тропинку и прижалась щекой к теплому камню. Тени лежали во всех ложбинах. Виталий уселся на выступ скалы. За его спиной была пустота, рюкзак заглядывал под обрыв. Меня замутило от этого зрелища, и я закрыла глаза. Восклицание Николая заставило меня обернуться. Он указывал вниз, где крошечная рябь морщила море. Трудно было поверить, что это те самые волны, которые заставили нас идти на перевал.

Громадная птица парила над бухтой. Ее распростертые крылья то розовели в последних лучах солнца, то гасли в тени прибрежных утесов. Это был гриф, редко теперь встречающийся в этих местах. Я даже забыла о высоте, жадно разглядывая характерную форму тела и великолепные крылья с широко расставленными, как пальцы, маховыми перьями.

Мы смотрели на птицу сверху; это дало мне потом повод утверждать, что я поднималась выше горных орлов. Хотя грифы вовсе не орлы, они грифы. Но родственное сходство есть. И меня совершенно не касается, что в тот момент он летал над самым морем. Важно, что я была выше его. Неужели мои мучения не давали мне права на некоторую вольность в изложении фактов?!

— Надо идти, — сказал Николай, — осталась еще треть пути.

— Я не пойду, — ответила я решительно, снова укладываясь на тропинку. — Я остаюсь здесь.

— То есть как остаешься? — не понял Николай.

— Вот так, остаюсь навсегда. Ты иди. Найдешь себе молодую жену, пусть она ходит с тобой в горы. А я умру здесь.

— Серьезно, нам надо идти, — сказал Виталий. Он стоял на самом краю обрыва и носком кед скатывал вниз камешки.

— Ты понимаешь, когда стемнеет, будет много хуже, — терпеливо уговаривал меня Николай.

— Не пойду и все! — На этом глупом споре я выгадывала еще несколько минут отдыха.

— Что ж, — сказал Николай, решительно поднимаясь с места. — Оставайся, а мы пойдем домой. Только имей в виду, мы с Виталием съедим все. И борщ, и рыбу, и консервы. Потом не говори, что тебя не предупреждали.

Зная моих друзей, я ни на минуту не сомневалась, что это не пустая угроза. Я поплелась дальше на дрожащих, спотыкающихся ногах. Мы прошли еще метров сто. Тропинка несколько раз нырнула в заросли шиповника, перемахнула через скалу, обросшую лишайниками, и затерялась в траве крутого холма. Это был долгожданный перевал.

До этого дня мне никогда не приходило в голову, какое это счастье идти по горизонтальной поверхности. Сразу перестало колотиться сердце, ноги легко и безболезненно понесли меня вперед.

Мы прошли еще немного по гребню горы и вышли к спуску в долину. У наших ног лежали вечерние тени. Деревья парка курчавились темной зеленью. Где-то там, еще не видимая для нас, стояла палатка, а рядом с ней стол, а на столе…

Вниз скатились с необыкновенной резвостью.

Немного позже уважаемая Ефимовна, кормившая нас по принципу «чем бог послал», с кислым видом обозревала пустую кастрюлю и прозрачно намекала, что борщ-то был сварен на два дня.

День был закончен грандиозным чаепитием у костра.

Глава 13

Нам сообщили, что судно биостанции «Вяземский» рано утром пойдет к песчаным берегам бухты Енишары. Научные сотрудники будут там ловить волокушей нужных им рыб; нам предоставляется возможность сделать сборы беспозвоночных; студенты намерены забирать все, что попадется им под руку. Мы с вечера приготовили ведра, банки и прочее свое несложное оборудование и к семи часам утра были на причале.

Судно уже стояло у берега, но посадка еще не начиналась. Мы ждали капитана, Ивана Анкудиновича, без которого судно было нам недоступно.

Он появился на тропинке, сбегавшей с холма над причалом, загорелый, босой, с объемистым портфелем в руках. Меня, человека, не искушенного в кораблевождении, вначале ужасно смешил этот сугубо сухопутный, бухгалтерский портфель, без которого капитан не выходил в море. Потом мне объяснили, что в портфеле хранится судовая роль (судовые документы), без которой даже такое суденышко, как «Вяземский», не может идти в рейс.

Очень скоро палубу до отказа заполнили пассажиры. Еще столько же готовилось к посадке; ведра, тазы, банки, сачки, скребки, стойки с пробирками переходили из рук в руки. Чья-то шляпа медленно покачивалась на волнах, кто-то уронил бутылку с формалином, и острый запах примешался к свежему дыханию моря. Иван Анкудинович проявлял полное спокойствие; он привык за многие годы к неизбежной суете, сопутствующей выходам на его маленьком суденышке такого количества сухопутного народа. Капитан галантно помогал студенткам взбираться по почти отвесному и шевелящемуся трапу на высокий борт судна, ободрял робких и следил за погрузкой оборудования.

Когда, казалось, уже не было ни одного свободного сантиметра на палубе, Иван Анкудинович прошел между пассажирами и моментально навел порядок, рассадив всех по низким палубным надстройкам и на палубе между ними. Вдруг выяснилось, что нас уж вовсе не так много и можно было бы посадить на судно еще порядочное количество суетливых и веселых студентов.

Причал медленно отступил, «Вяземский» отошел метров на триста от берега и, описав плавную дугу, решительно устремился вдоль карадагских скал.

Иван Анкудинович, знающий наизусть каждый камень на берегах, взял на себя роль гида и комментировал открывающиеся перед нами пейзажи. Многие из студентов первый раз в жизни видели Карадаг, и многоголосые крики скоро сменились сосредоточенным молчанием, изредка прерываемым невольными возгласами изумления.

Мы с трудом узнавали знакомые места: камни, через которые карабкались по дороге на Кузьмич, были едва видны; два средней величины валуна оказались Кузьмичом; небольшая рытвина — тем самым обрывом, через который я так не люблю переходить из-за отвесных стен. Издали были совсем другие соотношения между высотой Карагача, прибрежных утесов и знакомых нам камней и скал, лежавших у их подножия.

Стена Левинсона-Лессинга поднимала к облакам свою призматическую вершину. Уж она-то не казалась меньше от сравнения с горным хребтом. За ней по склонам Карагача громоздились группы скал. Их причудливые формы были бесконечно разнообразны. Судно шло, и каменные фигуры кружились в медленном хороводе, открывая за собой все новые и новые произведения исполинского скульптора. Фантастические образы животных и людей сменялись развалинами замков. Смешной рогатый черт стоял перед группой испуганных монахинь в угловатых чепцах, за ними сидел орел; профиль человека рисовался на фоне неба; баранья голова с крутыми завитками рогов… или это дракон свил в кольца свой хвост?.. Без конца можно было находить все новые фигуры. Ниже их каменная стена отвесно падала в море.

Мы с Николаем переглянулись, вспомнив наше путешествие по подводному карнизу. Как мы могли потратить больше часа на переход такого короткого пути! Вот уже бухта Ивана Разбойника развернула перед нами свой каменистый пляж. Вон и проклятая тропинка мелькает между камнями. Меня быстро охладили, резонно указав, что на таком расстоянии мелькание тропинки — чистейший плод фантазии.

Высокий остроконечный пик Ивана Разбойника повернулся к нам боком и сразу стал похож на ассирийского быка с высокой тиарой. Капитан показал студентам на громадный барельеф сбоку фигуры. Резкие контрасты света и теней рисовали какие-то неясные образы. Судно повернуло к берегу и прошло вплотную к скале. И тут как будто глаза открылись у тех, кто не видел раньше этой интересной игры природы. Студенты зашумели, показывая друг другу на совершенно отчетливый барельеф женщины, держащей на руках ребенка. Она полулежит, несколько согнувшись в округлой выпуклой рамке из такого же камня. Стоит только раз увидеть ее фигуру, и начинаешь удивляться, как это раньше не мог ничего увидеть в переплетении света и теней на изборожденной рубцами стене.

Здесь был когда-то боковой кратер вулкана. Позже его заполнили сплавленные породы и образовали причудливый барельеф на скале.

Судно уже шло мимо Пуццолановой бухты, где Степан свершал по воскресным дням свои «сердоликовые оргии». И вот уже громадная каменная арка Золотых Ворот встала из моря. В тяжелых медленных волнах бежали розовые потоки отражений.

Темнота скопилась под высоким сводом, бросавшим резкую полосу тени на светлую воду. Дальше, в диком хаосе каменных глыб и неприступных скал спряталась Львиная бухта. Ее охраняет скала Лев, более похожая на сфинкса, чем на льва. С другой стороны стоит скала Маяк. Рядом с ее четырехсотметровым шпилем Лев и Золотые Ворота кажутся детскими игрушками, забытыми у подножия.

Вершина Маяка плыла в облаках, медленно покачиваясь в такт с движениями судна. У меня задрожали колени, когда я представила, как любители сильных ощущений влезают на вершину скалы, напоминающую по форме сахарную голову, сидят там свесив ноги над пропастью и любуются морем. Хребет Карагач заканчивается Львиной бухтой. Скалой Маяк начинаются совершенно неприступные стены хребта Хоба-Тепе.

Судно шло теперь у самых скал. Здесь достаточно глубоко даже для судна значительно большего, чем наше. Но только в самую спокойную погоду можно подходить к этим берегам. Волны и ветер слишком опасны в таком соседстве, как скалы Карадага.

Гулкое эхо повторяло рокот нашего мотора. Гроты и расщелины зубчатыми тенями взрезали освещенные солнцем отвесные стены, падающие в море с головокружительной высоты. У их подножия волны светились изнутри чистыми и живыми переливами красок. То лазоревая, то темно-синяя вода струилась розовыми и серыми отражениями скал. Потом она становилась пронзительно зеленой с чернильно-фиолетовыми зыбкими разводами или бледно-голубой, атласной, с почти недвижимыми змейками теней. Над нами стены вздымали к небу острые зубчатые края. Кое-где приземистые кустики судорожно цеплялись за неровности камня, заглядывая через плечо в глубину моря.

Для того чтобы дать человеку, не видавшему карадагских берегов, хотя бы приблизительное понятие о их дикой и беспокойной красоте, надо обладать редкостным даром образного слова, умением видеть все сразу и в то же время заметить мельчайшие детали.

Наиболее точно передает впечатление от карадагского побережья замечательная глава о Карадаге из книги Паустовского «Черное море». Силой своего громадного таланта

Паустовский создал облик сурового великолепия каменного хаоса, застывшего в безумном порыве, и вечно живого моря. С точки зрения географа, его описание полно неточностей и гипербол. Но разве может протокольное изложение, в котором изображаемые детали пейзажа так же похожи на их оригиналы, как точный, но бледный негатив, передать, какие захватывающие дух картины проходят перед глазами наблюдателя.

Можно сказать, что скалистые, неприступные стены Хоба-Тепе тянутся вдоль моря на восемьсот метров, что за поворотом стоит пик Стрижевой скалы, что около нее расположена небольшая бухта Барахты, а скала Слон отделяет бухту Барахты от Сердоликовой бухты. Все это очень точно, но в то же время дает весьма слабое представление о действительности.

Темная, почти черная стена Лагорио зубчатым хребтом поднималась в небо. За ней опять скалы, стены, осыпи, завалы… Дальше, над Сердоликовой бухтой горы разрезали ущелье Гяур-Бах. Густые заросли скрыли его крутые уступы и нагромождения камней. По ущелью к Сердоликовой бухте сбегал поток. На скалах блеснула слюдяная полоска водопада.

По пляжу бухты ползали какие-то розовые червячки. Они лежали на берегу и шевелились среди камней. До моего сознания не сразу дошло, что это люди. И только теперь, когда рядом со скалами для сравнения были человеческие фигуры, мы поняли, как привыкли наши глаза к грандиозным масштабам прибрежных утесов. Да и мы давно уже шли далеко от берега. Не имея для сравнения знакомых предметов, почти невозможно определить с судна действительные размеры скал или бухт. Крошечный камень оказывается по сравнению с человеком величиной в дом, а мелкая галька пляжа громадными валунами. Что же касается настоящей мелкой гальки, то ее принимаешь за шелковистый песок.

Сердоликовую бухту замыкали слоистые выступы Плойчатого мыса.

Восточнее ущелья Гяур-Бах начинается третий прибрежный хребет — Магнитный. Тридцатипятиметровый Сфинкс возвышается на нем среди небольших остроконечных скал, похожих на развалины крепости.

Прибрежные скалы теперь значительно ниже, а за Тупым мысом горы начали понемногу отступать от моря и сменились небольшими завалами камней и осыпями. Мягкие линии холмов легли на горизонте. Вдоль плоского берега бухты рассыпались белые точки домов. Это Планерское. Потом песчаные или глинистые крутые холмы, похожие на курганы, подошли к морю.

Бухта Енишары с золотой лентой песчаного пляжа и высокими дюнами встретила нас прозрачной и тихой водой. С борта хорошо было видно темные лужайки морской травы зостеры на песке отмели, отдельные небольшие камни и силуэты рыб. Судно встало на якорь, и мы на шлюпке перебрались на берег со всем нашим хозяйством.

Пока на шлюпке завозили подальше от берега конец волокуши, я побежала в сторону, где должны были быть не потревоженные нашим прибытием подводные угодья. Мельчайший песок моментально забился в ласты, неосторожно брошенные на него, облепил мокрые ноги, и пришлось несколько раз «переобуваться» в воде, чтобы от него избавиться.

Я поплыла, когда вода едва покрывала мне колени, и сколько ни отплывала от берега, дно почти не понижалось.

После живописных подводных пейзажей скалистых бухт песчаная отмель произвела на меня унылое впечатление своим однообразием и отсутствием ярких красок.

Сероватый песок покрывал почти ровное дно, вода была какая-то бледная, бесцветная. Пустыня — вот первое впечатление от этого района. Есть даже барханы — извилистые параллельные следы волн на песке. Только кое-где пейзаж оживляли темные издали и ярко-зеленые вблизи кустики зостеры. Животных почти не было. Несколько раков-отшельников и небольшие, в пятак, холмики с отверстием норки в центре, похожие на микроскопические вулканы (там живет морской червь арениколя), — вот и все, что я видела, плывя от берега. Но, как было сказано, никогда нельзя предугадать, что приготовило для тебя море в этот раз.

Еще издалека я заметила на фоне светлого дна большое темное тело животного. Чем ближе я подплывала, тем осторожнее и медленнее были мои движения. Прекрасная диковинная рыба с большими темными крыльями, отороченными лазоревой каймой, двигалась мне навстречу. Ее большую голову прикрывал угловатый панцирь, из-под которого с обеих сторон торчали по три длинных и тощих пальца. Опираясь на пальцы и распустив веером плавники-крылья, странная рыба медленно ползла по песку. Это была тригла — морской петух, которого мне давно хотелось встретить.

Зная, как осторожны крупные рыбы, я не решалась нырнуть поближе к петуху и медленно следовала за ним у самой поверхности воды. Петух совершенно не обращал на меня внимания и спокойно полз по дну, поднимая временами облачка ила. Он выискивал в песке какую-то съедобную мелочь.

Постепенно я осмелела и, нырнув, проплыла над ним на расстоянии полуметра. Петух решительно не желал меня замечать. Тогда я совсем уж обнаглела и протянула к нему руку, намереваясь погладить странное существо. Вместо того, чтобы кинуться наутек, как поступила бы каждая нормальная рыба, петух только еще больше распустил свои крылья и спокойно увильнул от моего прикосновения. Одновременно раздался довольно громкий скрипящий звук.

Это было так неожиданно, что я отдернула руку и с недоумением уставилась на петуха. Он как ни в чем не бывало пополз дальше. Я лежала на поверхности воды и размышляла, о том, насколько пострадает моя репутация, если я расскажу кому-нибудь, что меня обругала рыба. Может быть, мне показалось? Я опять нырнула и протянула к нему руку, петух немного отодвинулся, распустил крылья и, нет сомнения, хрипло заскрипел.

Я могла бы извлекать из него звуки целый день, так мне все это понравилось, но петух был другого мнения. В конце концов он плавно поднялся в толщу воды и уплыл. Я кинулась вдогонку, чтобы продлить интересный разговор, но петух уже скрылся из глаз.

Позже я рассказала Николаю о странном происшествии и была уверена, что он мне не поверит. А он только удивился, что я не слышала раньше голос морского петуха, и рекомендовал почитать повнимательнее «Основы ихтиологии». Оказывается, подобно сциенам и некоторым другим рыбам, петух издает свои немелодичные хрипы при помощи плавательного пузыря.

Все еще переживая необыкновенное происшествие, я с удвоенным вниманием стала смотреть по сторонам, надеясь на новые интересные встречи. Но если бы камбалка не переплыла на другое место, то вряд ли бы я ее заметила. Она легла на песок метрах в двух от меня. Я нырнула. Никакой камбалы на этом месте не было. Не могла же она затеряться на квадратном метре грунта!

Я еще раз нырнула и провела рукой по дну. Камбала вырвалась почти из-под ладони и неожиданно быстро поплыла, лежа на боку. Немного дальше она опять залегла на дно. Это был маленький калкан, окрашенный настолько точно в цвет песка, с темными и светлыми пятнышками по серо-желтому фону, что я с трудом его нашла по двум бугоркам глаз и едва заметному контуру тела.

Краб-плавунец (портунус) отвлек мое внимание от камбалы. Я встречала этих крабов и в Лисьей бухте, но там мне все попадались мелкие экземпляры. Здесь их было больше, и они были значительно крупнее. Один из них бойко «бежал» в толще воды, немного накренившись на бок и поглядывая на меня стебельчатыми глазками. Он кинулся на дно и зарылся в песок, пустив облачко мути. Собственно говоря, даже нельзя сказать «зарылся в песок»: он просто мгновенно в нем утонул. На задней паре ног плавунца последние членики расширены в виде лопаточек. Ими он гребет при плавании, и они же помогают ему закапываться в песок с удивительной быстротой. После того как краб-плавунец зарылся, его можно схватить вместе с горстью песка. Правда, обычно в горсти, кроме песка, ничего не оказывается, но при известной настойчивости… Только сначала надо решить вопрос: зачем он вам нужен. Конечно, его можно съесть, но в нем так мало съедобного, что игра не стоит свеч.

На дне кое-где лежали серые камни, почему-то не обросшие цистозирой, как положено всем камням. Их поверхность была источена ходами, и из некоторых отверстий виднелись светлые края раковин. Мысленно оплакивая поломанные ногти, я принялась выковыривать ракушку из норки. Неожиданно камень оказался совсем мягким и хрупким. Он крошился под малейшим нажимом, и я вытащила ракушку, просто отломив вместе с ней кусочек камня, напоминающего ноздреватый швейцарский сыр.

Это был моллюск-камнеточец морской финик (фолас), у которого вся передняя часть створок покрыта зубчиками или бороздками. Ими моллюск стачивает, как рашпилем, довольно плотные породы, просверливая свои ходы.

Камнеточцы могут причинять большой вред, разрушая портовые сооружения, сделанные из мягкого камня. Интересно, что этот заключенный в своей норке моллюск интенсивно светится в темноте.

Вся добыча складывалась в широкие пробирки и банку, привешенные в холщовом мешочке к поясу.

Я держалась одной рукой за камень, чтобы меня не выбрасывало водой наверх, а другой продолжала шарить в песке. К великому моему удовольствию, я нашла несколько больших червей-амфитрит с розоватым венчиком щупалец вокруг рта и крангона, креветку, зарывающуюся в песок.

В илистом облаке, поднятом моей возней, сновали такие крошечные ракообразные и черви, что я не решалась ловить их руками, боясь повредить нежные прозрачные тельца. Их надо ловить дражкой или сачком и потом крошечным тюлевым сачком величиной в пятак или большой пипеткой выбирать поштучно из воды.

Пробирки наполнялись, а илистая завеса становилась все гуще. Я уже шарила вслепую. Пришлось отплыть подальше и передохнуть на поверхности.

Я нырнула еще раз и только нацелилась на темное отверстие чей-то норки, как мой взгляд упал на небольшую, сантиметров в двадцать рыбку с черным пятном на спинном плавнике. Ее вид сразу отбил у меня охоту копаться в песке на ощупь. Морской дракончик (его еще называют морским скорпионом) лежал до половины зарывшись в песок. Его узкое золотисто-желтое тело с темными рваными полосками пятен было видно только вблизи. Я вспомнила, как мы ловили ставриду на самодур в районе Батуми и как закричал на меня капитан Каро, выхватывая у меня из рук леску, когда я хотела снять с крючка странного желтоватого бычка с темными полосками. Рыбу веником смахнули с самодура и отправили за борт. Это была моя первая встреча с морским дракончиком.

Через несколько дней после этого я познакомилась с рыбаком, приходившим на рыбстанцию. Он месяц болел после того, как выбирая улов, наколол ладонь о ядовитые шипы. У него все еще была перевязана рука, и он жаловался на сердечную слабость и боли в руке и плече, хотя считалось, Что первая опасность уже миновала.

Пожалуй, дракончик — самая опасная рыба Черного моря. Острые лучи спинного плавника и шипы на жаберных крышках имеют ядоотделительные железы. Симптомы отравления такие же, как и при ранении хвостовым шипом морского кота, но болезненные явления протекают еще интенсивнее. Впрочем, это не мешало нам регулярно получать на завтраки, обеды и ужины жареных морских дракончиков. Сын нашей Ефимовны ловил их в сеть в числе прочей мелкой рыбы. Не можем пожаловаться, ели с удовольствием и только горевали, что порции были маленькие. Но для его приготовления, кроме сковородки и масла, надо еще иметь и ножницы.

Манера дракончика зарываться в песок так, что над грунтом торчат только глаза, приводит иногда к неприятным последствиям. На него наступают купающиеся и получают очень болезненные уколы. Я не стала приставать к дракончику. Подумаешь, невидаль!

Лужайка зостеры издали кивала мне зелеными космами. Ее нежно-зеленые листья похожи на шелковистую травку лугов. Это действительно трава. У нее есть настоящая корневая система, которая отсутствует у водорослей. Песок и ил — самая подходящая почва для зостеры, и она также типична для песчаного грунта, как цистозира для каменистого.

Я внимательно осмотрела заросли, прежде чем начать поиски мелких животных. Всегда есть вероятность, что там залег морской кот. И когда имеешь дело с этим «симпатичным товарищем», некоторые предосторожности отнюдь не лишни. Но, кроме нескольких зеленушек, кстати сказать, действительно довольно зеленых зеленушек, я пока еще никого не видела.

Креветки стояли толпой среди шелковистых листьев. Их полупрозрачные тельца просвечивали в лучах солнца. Но не их я искала, медленно перебирая и раздвигая пучки травы. Мне нужен был хороший, большой травяной краб, которого я обещала привезти неутешному хозяину покойной крабихи Лизаветы. Она подохла еще весной от неизвестных причин, скорее всего просто от преклонного возраста.

Но крабов не было. Вместо них, зацепившись хвостиком за пучок листьев, шахматным конем стоял мой старый приятель морской конек. Он с полнейшим равнодушием отнесся к тому, что я пересадила его на палец, и только когда я всплыла на поверхность, распустил тугую петельку хвоста и медленно вернулся в траву.

Эти забавные рыбки обладают интересной особенностью: на брюшке самца складки кожи образуют выводковую сумку, в которую самка откладывает икру. Нежный отец таскает в постепенно разрастающейся сумке все свое будущее потомство, являя собой довольно редкое в природе зрелище — беременного отца. Наконец, настает день, когда из открывшегося отверстия выплывают крохотные морские коньки, совершенно похожие на взрослых, но только очень головастые и с очень жиденьким тельцем. Этакие морские жеребята, чинные и медлительные, как и их родители.

У морских коньков и форма тела, и повадки указывают на то, что это типичные обитатели подводных зарослей. Плавают они довольно плохо, медленно двигаясь в воде в почти вертикальном положении. Вибрация небольшого спинного плавника дает им поступательное движение.

При первой же возможности коньки немедленно стараются прицепиться к траве или к другому подходящему предмету, часто просто к другому коньку. Я видела, как два морских конька сцепились хвостами. Каждый тянул что было сил в свою сторону, но отцепиться не догадывался. К крупным конькам в аквариуме вечно прицеплялись мелкие. Они гибкими хвостиками охватывали шею, длинную мордочку или тело старшего товарища и, несмотря на его вялые попытки освободиться от нахальной молодежи, продолжали висеть на нем причудливой гирляндой, пока мы не посадили в аквариум кустик зостеры. Тогда все коньки, и большие и маленькие, сразу перешли на траву.

Морские иглы, ближайшие родственники морских коньков, часто встречаются и в зарослях водорослей, и в толще воды. Среди цистозиры или зостеры найти морскую иглу удается не сразу. Обычно они вертикально стоят среди стеблей, окрашены в зеленый или в желтый с коричневыми полосками цвет и совершенно неотличимы от растений.

Плавает игла неторопливо, медленно извиваясь, и довольно спокойно позволяет взять себя в руки. Потом, когда ее выпустишь, она так же спокойно и неторопливо следует своей дорогой или, если вблизи есть водоросли, скрывается там от вашего любопытства.

И коньки, и иглы могут, как хамелеоны, смотреть одним глазом в одну сторону, а другим — в другую. Очень смешно, когда в аквариуме много корма и у рыбы «разбегаются глаза» или когда она наблюдает за движениями человека при очистке аквариума.

Пелагические морские иглы играют весьма важную роль в питании некоторых обитателей моря, в частности таких крупных млекопитающих, как дельфины.

Размножаются морские иглы так же, как и морские коньки. Самец вынашивает свое потомство, и на свет появляются уже совершенно сформировавшиеся рыбы.

Я перебрала всю траву, но, кроме нескольких мелких ракообразных и десятка моллюсков, ничего не нашла. Мои товарищи на берегу были заняты волокушей. Я поплыла к лодке, которая медленно следовала за гирляндой поплавков.

Нижний край волокуши, скользящий по дну, поднял такую муть, что я почти воткнулась головой в сетку, прежде чем ее заметила. Небольшая стайка барабулек то быстро плыла впереди сетки, то пыталась повернуть назад и вновь кидалась к берегу от надвигающегося ячеистого мешка. Бычки спокойно переплывали вперед и ложились на дно, постепенно приближаясь к берегу вместе с сетью. Ставридки испуганно метались, натыкаясь на стенки и застревая в ячеях. Какие-то рыбы ловко выскальзывали с боков, где нижние края не очень плотно прижимались ко дну. Две-три кефали успели улизнуть в последний момент, воспользовавшись тем, что канат зацепился за камень и приподнял край сети.

Видно было плохо, и я могла наблюдать только за своей стороной волокуши. Потом стало так мелко, что пришлось выйти на берег. Я присоединилась к моим товарищам как раз вовремя. У самого уреза воды они начали набирать в ведра и банки всякую живность.

Среди небольшого количества разной мелочи оказалось несколько интересных рыбешек. Я успела подхватить и сунуть в ведро странную маленькую рыбку с плоской головой и острым, как у мышки, рылом, крошечную камбалу и двух морских коровок. Дальнейшее пиратство с моей стороны было прекращено руководителем студентов, который решительно заявил, что весь улов принадлежит им, так как волокушу студенты тащили специально для себя. Как жаль! А мне так хотелось присвоить еще и морской язык, продолговатое и плоское существо из семейства камбаловых… Студенты плотным кольцом окружили улов, и каждая посаженная в ведро рыба сопровождалась ликующими криками.

Мне стало стыдно, что я лишила их радости найти в улове такую интересную рыбу, как морская коровка. Поэтому я предложила обменять одну из моих двух коровок на маленький морской язык и даже отдала им самую крупную. Студенты с радостью согласились на обмен. Все были довольны. Кстати, чем крупнее рыба, тем сложнее сохранить ее живой в аквариуме без проточной воды.

Я нянчилась со своими рыбами всю дорогу обратно. Мне надо было обязательно нарисовать их с натуры живыми. Все книги обычно помещают перерисовки с очень старых и несовершенных рисунков.

На этот раз мне было не до пейзажей. Пришлось все время держать ведро на коленях, амортизируя толчки и вибрацию судна, менять воду и следить, чтобы коровка не сожрала маленькую морскую мышь или камбалку. В банках, за которыми взялся присматривать Николай, собравший богатую коллекцию моллюсков у самого берега, было битком набито всякого «зверья».

Во втором ведре сидело несколько крабов-плавунцов; их Николай взял из первых уловов волокушей. Я подсадила к ним пойманного мною плавунца. Это была самка. Ее хвост оттопыривался от массы желтой икры, валиком выступавшей вокруг хвостовых сегментов. Она сразу же с жадностью вцепилась в дохлую хамсичку, лежавшую на дне ведра. Другие крабы проявили такой же живой интерес к новой соседке, вернее к ее икре. Они подсовывали клешни под брюшко самки и поедали икру, не задаваясь праздными размышлениями, кем они закусывают с таким аппетитом — собственными детьми или двоюродными племянниками.

Вероятно, на воле такая возможность выпадает им не часто. Они со вкусом обсасывали с клешней крупинки икры, на что самка, занятая хамсой, почти не обращала внимания. Только когда родственнички уж слишком навалились на угощение и даже перевернули самку на спину, она стряхнула наглецов, но хамсичку так из клешней и не выпустила.

Несмотря на отличный аппетит, плавунцы прожили у меня всего несколько дней. Им надо все время менять воду и следить, чтобы она не нагревалась, я же просто не успевала это делать.

В азарте поисков и погони мы опять набрали слишком много животных. При самых примерных подсчетах получалось, что, даже работая с утра до вечера, мы закончим рисование своего улова не раньше чем дней через десять.

Глава 14

Мне повезло с погодой. На следующий же день после поездки в Енишары опять начался сильный прибой и взбаламутил всю воду у нашего берега. Следовательно, можно со спокойной совестью заниматься животными.

Ряды сосудов с рыбами и беспозвоночными заняли целый угол комнаты. Моллюсков и червей, как всегда, рисует Николай. Остальное поручено мне.

Я не начинала работу с беспозвоночными, торопясь скорее в первую очередь нарисовать рыб. Для этого у меня была крайне уважительная причина. На биостанции есть отличный громадный бассейн и несколько аквариумов внутри здания. Но морского водопровода до сего года еще нет, и воду для своих животных приходится таскать мне самой.

Вот когда я пожалела, что биостанция расположена на живописном холме. К концу дня после многочисленных путешествий вверх по лестнице с ведрами воды мне казалось, что мои бедные руки свисали ниже колен, как у обезьяны. И все эти бесконечные ведра уходили на смену воды у рыб. В жаркую погоду в небольших аквариумах рыбы скоро начинают задыхаться. Пока я меняла воду в последних аквариумах, наступало время менять ее в первых.

Рисовать рыб одно удовольствие. Особенно мила коровка, рыбка величиной с бычка с коричневой сеткой горизонтальных полос на теле и с рожками на голове. У нее забавная выразительная морда, с глазами, обращенными прямо вверх. Коровка может таращить глаза, похожие на пуговицы от ботинок, или втягивать их в орбиты, как ей удобнее в данный момент. По-латыни морская коровка называется ураноскопус — то есть звездочет. Это имя дал ей Линней, который не мог не обратить внимание на странные, обращенные к небу глаза этой рыбки.

Из книг я знала еще об одной интересной особенности коровки и, чтобы убедиться в этом своими глазами, насыпала к ней в аквариум толстый слой песка. На другой день коровки в аквариуме почти не было видно. Она зарылась в песок, и из него виднелись только глаза и самая «маковка». А перед носом коровки на песке плясал бойкий алый червячок. Казалось, он роется в песке и вот-вот в него закопается. Я схватила альбом и нарисовала зарывшуюся коровку и червячка. Это приманка, которую коровка выпускает, сидя в засаде. Алый отросток-червячок прикреплен у нее изнутри на нижней челюсти и обычно не виден.

У меня не было рыб, чтобы посмотреть, как они будут реагировать на приманку, но, что они часто попадаются на нее, сомневаться не приходится. У моей коровки долго толпились студенты, с интересом наблюдая за ее методом рыбной ловли. Они, конечно, сразу же уморили своих рыб в формалине и теперь каялись, что поспешили.

Коровки часто встречаются и на песке, и среди камней, но обычно их принимаешь за бычков и не обращаешь должного внимания.

В Черном море, кроме морской коровки, есть еще одна рыба, которая ловит свою добычу на приманку. Это морской черт, крупная (до полутора метров) донная рыба такого причудливого и безобразного вида, что даже скорпена кажется по сравнению с ней красивой золотой рыбкой. Первый луч спинного плавника расположен у морского черта на носу и имеет вид длинной и гибкой удочки с утолщением на конце, напоминающим раздвоенный листик.

По-видимому, зарываясь в грунт, морской черт приманивает рыбу движениями своей удочки. Питается он различной донной рыбой: бычками, скатами, триглами и т. д. Морской черт встречается у берегов в летние месяцы. По побережью Атлантики ловится в промысловом количестве. В Черном море не промышляется.

После коровки наступила очередь серой рыбешки с остроносой мордой. Это действительно была морская мышь, животное довольно обычное, но мне до сего времени еще не попадавшееся. Она оказалась очень скучным существом, неподвижно лежала на дне целыми днями, и никаких интересных свойств я за ней так и не могла заметить, кроме способности далеко вперед выдвигать верхнюю челюсть. Правда, у нее есть еще одна особенность, несразу бросающаяся в глаза, — это отсутствие обычных жаберных щелей; вместо них на верхней части головы находятся просто круглые отверстия.

Насколько морская мышь была серенькой и незаметной, настолько морской язык обладал, безусловно, яркой внешностью. Стоило только поглядеть на его кривую физиономию с крохотными глазками и кислым выражением «лица», как становилось ясным, что назвать его простой рыбой и равнодушно проплыть мимо невозможно. Разумеется, если только вы сумеете его заметить на песке. Как и все остальные черноморские камбалы, морской язык отлично подражает окраске фона, на котором он находится.

Черноморские языки невелики, но по своим вкусовым качествам уступают только камбале-калкану.

В последующие поездки к отмели я встречала еще несколько раз этих интересных рыб. Рассчитывая, вероятно, на свою способность сливаться с фоном, языки, как и камбалы, подпускали меня совсем вплотную.

В этом случае очень трудно удержаться от соблазна цапнуть его руками. На их счастье, мне попадались только такие мелкие экземпляры, что я без труда подавляла в себе охотничий инстинкт. Другое дело, когда на дне неподвижно лежит рыба величиной в чайный поднос. Это калканы, самые крупные камбалы Черного моря. Они достигают веса в 10 килограммов и метровой длины. Я видела такой экземпляр в музее рыбстанции. В уловах часто попадаются экземпляры в 50–70 сантиметров длины и более.

Калкан — это и есть знаменитое тюрбо, неоднократно упоминающееся в художественной литературе, особенно французской, и считающееся величайшим деликатесом у всех гурманов. Слава калкана заслужена по достоинству, мясо его замечательно нежное и вкусное.

От остальных камбал калкана легко отличить по крупным коническим костяным бляшкам, усеивающим его голову и тело. У крупных калканов они величиной в пятачок. Между ними сидят более мелкие бляшки. Цвет калкана, как я уже говорила, может сильно изменяться в зависимости от фона. Но его все же можно описать как серовато-желтый с черными и белыми пятнами у молодых и более темный, серо-бурый — у взрослых. Лежащего калкана заметить бывает трудно, так как края плавников он присыпает песком, бледно-розовая правая сторона тела, на которой лежит рыба, — не видна, а верхняя подобрана по цвету под окраску грунта.

На Черном море во время подводных экскурсий мне не приходилось встречать крупных калканов, но подводные охотники показывали фотографии убитых ими экземпляров более 70 сантиметров длины. Как ведут себя крупные камбалы при встрече с человеком, я наблюдала в следующий год на Азовском море.

Кроме морского языка и калкана, в Черном море чаще всего встречается камбала-глосса, не очень крупная, окрашенная в грязно-зеленый или бурый цвет с темными пятнами, окаймленными более светлым ободком.

Камбалы-глоссы встречались на песчаном грунте против санатория. Очень скоро я потеряла к ним интерес. Чтобы наблюдать за ними, надо адское терпение. Эти камбалы часами лежат совершенно неподвижно и только изредка вращают по сторонам выпуклыми глазами. Они тоже присыпают края плавников тонким слоем песка.

У взрослых камбал оба глаза находятся на одной глазной стороне, рядом друг с другом. Благодаря этому, лежа на «слепом» боку, камбалы удобно смотрят вверх в оба глаза. Но при выходе из икры мальки камбаловых имеют нормально расположенные глаза — на правой и левой сторонах головы. Подрастая, мальки переходят к донному образу жизни, и глаза у них постепенно перемещаются на одну сторону. Соответственно появляется некоторая косоротость и несимметричная окраска тела.

Нарисованных рыб надо обязательно фиксировать в формалине. Я очень не люблю это делать, потому что быстро привыкаю к животным и в каждом из них нахожу какие-то индивидуальные черты, после чего совать их в формалин становится просто невозможно.

Мне так их жаль, что я украдкой выпустила часть в море. Строго говоря, они нам и не нужны, так как все эти рыбы есть в институте в фиксированном виде, а кроме того, ни коровка, ни морская мышь никогда особенно никого не интересуют. Но таков порядок: нарисованное животное должно иметься в сборах.

Для беспозвоночных это совершенно необходимо, потому что многих из них будут определять специалисты в Москве и Ленинграде. Точный рисунок формы тела со всеми деталями можно ведь делать с фиксированного материала и зимой, не торопясь. И только окраска, которая совершенно изменяется от формалина или спирта, должна быть нарисована с живого и здорового экземпляра.

В самый разгар работы появился Виталий. Он ездил на несколько дней работать в Судак и в Никитский ботанический сад. Разумеется, он выбрал достаточно времени и для того, чтобы там поплавать.

Виталий захлебывался от восторга, описывая подводные скалы, гроты и пещеры. Меня одолела зависть, и я добилась разрешения на поездку туда в ближайшее время. Впрочем, при трезвом и детальном опросе, когда с рассказов Виталия был счищен толстый слой красочных описаний и восторженные вопли сменились прозаическими, но полезными сведениями о глубине, прозрачности воды и рыбах, мой пыл несколько охладился. Выяснилось, что все эти места более или менее похожи на наши, но менее грандиозны по масштабам, рыбы те же, что и у нас, но только там их меньше.

Зато у нас на берегах почти никого нет, кроме случайных групп проходящих туристов, а рассказы Виталия о розовом лесе человеческих ног под водой на пляжах Судака и Ялты звучали уже совсем не соблазнительно. В конце концов поездку я отложила, тем более что надо было докончить работу с енишарскими животными. Но все же Виталий сильно подпортил мне рабочее настроение. В тот же день, бросив начатый рисунок, я сбежала на море.

Волнение несколько утихло, но волны цвета жидкого кофе все еще грохотали галькой у нашего пляжа. Надо было по сути дела идти к Кузьмичу и там выплыть подальше от берега, но у меня в душе еще теплился слабый огонек чувства долга и совесть мешала убежать на целый день. Я пошла на компромисс, кривя душой и уверяя себя, что через час буду сидеть за бинокуляром. Но, как всегда, войдя в воду, я очутилась в другом мире, оставив на берегу все благие намерения и интересы мира наземного.

В мутной воде передо мной мелькали обрывки водорослей и мельчайшие частицы песка и грязи. Дна вообще не было. Подо мной могла быть глубина и метр и три метра, все равно я ничего не видела, кроме густого желтого тумана, в котором неожиданно возникали у самого лица то развеваемые волнами пряди цистозиры на вершине камня, то нежный купол медузы. Но и водоросли, и медузы, и камни казались бледными грязно-желтыми призраками. Дальше от берега стало чуть прозрачнее, но, кроме стайки каких-то мелких рыбешек, никто не попадался мне на глаза.

Я уже возвращалась обратно, когда прямо перед моей маской мелькнуло длинное змеевидное тело рыбы. Я невольно отшатнулась, а испуганный сарган вылетел из воды и, сабельным клином сверкнув на солнце, скрылся в мутных волнах. Я проплыла несколько раз в надежде встретить еще сарганов, но так никого и не нашла.

Можно спокойно продолжать работу, пока не уляжется волнение и хотя бы немного прозрачнее станет вода. Среди беспозвоночных, привезенных из Енишар, было странное создание, в котором не сразу можно было угадать краба. Это была макроподия — краб-фаланга. Ее панцирь похож на комочек грязно-желтых водорослей, забитых илом. Из клубка торчали длинные и тонкие членистые ножки-стебельки. Я вооружилась большой пипеткой с резиновой грушей и долго возилась, смывая ил и грязь с панциря макроподии. Она вышла из душа почти такая же грязная и лохматая, как и была. Кое-что из обрастаний на ее теле мне удалось отодрать пинцетом, но большая часть как бы составляла одно целое с панцирем. Я еще не видела такого заросшего краба.

Все это далеко не случайно. Мне рассказал наш приятель Олег, как линяла макроподия у него в аквариуме. Она довольно ловко и быстро сбросила панцирь и вытащила из старой шкурки тонкие ноги. Дня через два, когда новый панцирь окончательно еще не затвердел, макроподия занялась маскировкой своего тощего тела. Она подбирала со дна аквариума различные растительные кусочки и ловко втыкала их в панцирь. Ей показалось недостаточно этих украшений, и макроподия дополнила свой наряд, сорвав несколько маленьких веточек живой цистозиры. Очень скоро она опять превратилась в грязный комочек, неотличимый на фоне водорослей и песка.

Позже, когда панцирь совсем затвердел и водоросли прижились на нем, поднявшись пышным кустиком, гидроиды покрыли и водоросли, и панцирь между ними; потом все забили частицы песка и ила. Маскировка была закончена до следующей линьки.

Когда макроподия стоит на дне, слегка покачиваясь на тонких ножках среди леса водорослей, она практически становится невидимкой.

Наша макроподия не выражала желания линять, сколько мы ее ни держали. Вообще крабы начинают линять в момент, когда они подрастают и старый панцирь становится им тесен, как становится тесно платье толстеющему человеку. Тогда происходит следующее: панцирь лопается и расходится по шву, соединяющему спинную его часть с хвостовыми сегментами. Он немного приподнимается, как крышка у коробки, и в эту щель вылезает краб, понемногу вытаскивая ноги из старых чехлов.

Новый панцирь, которым одет только что слинявший краб, еще совсем мягкий, и краб начинает бурно расти в нем, пока через несколько дней не закончится процесс затвердения нового панциря. До следующей линьки краб сохраняет прежние размеры.

Линька — процесс сложный, и иногда крабы гибнут при этом, не в силах освободиться от старой одежды. Особенно часто это происходит в неволе, когда условия содержания не совсем соответствуют условиям на воле. Только что слинявший краб — легкая добыча для врагов. Поэтому линяющие ракообразные стараются спрятаться в какое-нибудь укромное место, под камень или в расщелину.

У меня собралось довольно много каменных крабов. Я хочу привезти их в Москву для аквариумов в институте и для тех из моих знакомых, у которых есть время возиться с разведением морской воды из покупных химикалиев. Крабы — грязнули: когда их кормишь, они разбрасывают и расщипывают корм, вода портится, и надо ее менять. Я нашла превосходный выход из положения: пересаживаю каменных крабов для кормления в отдельный аквариум, а после обеда — обратно в их помещение. В результате ежедневных пересадок полудюжины крупных крабов, у меня выработался точный и машинальный жест, которым я беру их за спинки, избегая угрожающих клешней. Но, как пишут дрессировщики-профессионалы, небрежность и самоуверенность при обращении со зверями часто служила причиной гибели укротителей. Я стала самоуверенна и небрежна. Почти не глядя опускала руку в аквариум с крабами и хватала их за спинки.

Возмездие было близко.

Я занималась очередной пересадкой, а за моей спиной слышались тихие голоса экскурсантов и громкие объяснения экскурсовода. Пионеры из Артека приехали на биостанцию, и теперь им показывали музей. Меня отделял от них только шкаф с протянутой от него к стене веревкой, ограждающей наше рабочее место.

До сих пор не понимаю, как я могла так промахнуться. Зато не промахнулся краб и что было силы вцепился мне в палец. Он воинственно растопорщился, готовясь отстаивать у меня свою добычу. Из-под ногтя, зажатого в железные тиски, выступили капли крови. Я только было открыла рот, чтобы завопить на весь музей, как меня привели в чувство голоса экскурсантов. Позориться перед ребятами было совершенно невозможно. Я подавила нормальный порыв и, чуть слышно подвывая от адской боли в полураздавленном пальце, стала отдирать от себя «милое» животное.

В этот весьма неподходящий момент экскурсия очутилась рядом со мной. Экскурсовод неторопливо и обстоятельно объяснял ребятам, что, мол, перед вами товарищ работает с беспозвоночными. Сейчас происходит пересадка крабов из одного аквариума в другой и т. д.

Я стояла спиной к любопытным пионерам и, потеряв всякую осторожность, попыталась разжать левой рукой впившуюся в палец клешню. Краб только этого и ждал. Его вторая клешня немедленно сомкнулась на ладони левой руки, и я очутилась в плену. Первый раунд решительно выигрывал краб. У меня дух захватывало от непереносимой боли в пальце, и на разрезанную ладонь я уже почти не обратила внимания. Но лишь когда я догадалась положить краба на спину и нажать свободными еще пальцами ему на брюшко, он отпустил мои руки.

Все это происшествие заняло не более двух минут, хотя я могла бы поклясться, что прошло не менее получаса. Краб отбежал в угол окна и занял позицию обороны, прижавшись спиной к стенке и растопырив клешни. Он самодовольно пыжился, пускал изо рта пузыри и всем своим видом выражал полную готовность повторить схватку. Я не приняла вызова и вооружилась большим пинцетом.

А все это время монотонный голос экскурсовода бубнил за моей спиной, излагая в популярной форме сведения о жизни и повадках ракообразных вообще и крабов в частности. Когда ребята начали задавать мне вопросы, я была почти уже готова к этому и, спрятав в карманы халата пострадавшие руки, со своей стороны дала им несколько полезных советов относительно ловли крабов и содержания их в аквариуме.

Можно было наглядно продемонстрировать им результаты неосторожного обращения с этими живыми тисками, но запугивать детей, может быть будущих натуралистов, было просто непедагогично. Как только пионеры отошли, я немедленно засунула в рот пострадавший палец, на котором ноготь принял цвет спелой сливы. Впрочем, эта мера не спасла меня от долгих и неприятных переживании, пока сходил ноготь и заживали разрезы.

Горячка работы по рисованию животных, привезенных с песчаного грунта, понемногу утихла. Утихло и волнение на море. Появились хамса и черноморские шпроты. Они небольшими стайками подходят к нашим берегам, а вслед за ними идут хищники. Следовательно, встреченный в мутной воде сарган не зашел случайно, как я думала. Виталий тоже встретил несколько штук. Потом сарганы начали часто встречаться у берегов, где они охотились за мелкой рыбой. Эти типичные пелагические хищники, рассчитывающие при охоте исключительно на скорость, которую они могут развить, преследуя жертву.

В прозрачной и тихой воде еще издали видны серебряные стрелы змеиных тел и искры рассыпающейся перед ними хамсы. Пока доплываешь до них, обычно оказывается, что все давно уже умчались — и охотники, и их добыча. Интересно наблюдать эту охоту вблизи. Глядя на узкую голову с тонкими, как иглы, челюстями, на стройное змеевидное туловище саргана, трудно представить себе, с какой быстротой и легкостью исчезает в его пасти крупная черноморская хамса или шпрота.

На Азовском море, где ловилось довольно много сарганов, в ставных неводах можно было иной раз видеть, что из пасти крупного экземпляра торчит наполовину проглоченный другой сарган. И надо сказать, что разница в их размерах часто была очень невелика. Как они умудряются заглатывать своих собратьев, не протыкая острыми иглами их челюстей себе пищевод, мне не очень ясно. Это примерно то же самое, что заглатывать шпагу, как это делали когда-то шпагоглотатели к великому удивлению публики.

Плавают сарганы изгибаясь всем телом, делая быстрые и крутые повороты. Когда, нырнув в маске, поднимаешься к поверхности воды, потолок над головой представляется состоящим из непрерывно изменяющих форму прозрачных линз со струящимися темными пятнами отражений глубины или дна и с серебряной, живой, как ртуть, сеткой бликов. Если всплываешь близко от берега, то уже у самой поверхности На потолке появляются зыбкие контуры прибрежных скал, которые кажутся склонившимися над водой. Игра волн, вызывающая непрерывную смену света и теней на потолке, отлично маскирует сарганов, идущих у самой поверхности, особенно если смотреть на них снизу, с рыбьей точки зрения. Змеиные тела извиваются, брюшко и бока блестят серебром, а сине-зеленая спина совершенно повторяет цвет теней. Заметив всплывающего под ними человека, сарганы сейчас же обращаются в бегство. Значительно спокойнее они реагируют на фигуру, неподвижно висящую в воде. Так мне удавалось наблюдать за их охотой с очень близкого расстояния.

У саргана кости зелено-голубые, как старая бирюза. Некоторые старые жители рыбацких поселков на берегу Азовского моря считают сарганов «погаными» на том основании, что они «похожи на змею» и у них зеленые кости.

Из моих знакомых охотников только двое хвалились, что смогли подстрелить саргана. Это понятно: попасть стрелой в узкую, стремительно движущуюся рыбу можно, пожалуй, только случайно. Сарганы достигают 55–60 сантиметров длины и обладают исключительно вкусным мясом.

Очень похожа на маленьких сарганов песчанка, или пескоройка. Это небольшая рыбка около 15–17 сантиметров длины с таким же змеевидным туловищем, как у саргана. Окраска ее с серебристыми боками и зеленоватой спинкой, а также манера плавать извиваясь всем телом ввели меня в заблуждение, и я, сознаюсь, приняла было первую встреченную стайку песчанок за молодых сарганов. Но меня удивило, что все эти мнимые сарганчики плыли стройной колонной под углом к поверхности, как бы стоя на хвосте. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в отличие от сарганов у них спинные плавники шли почти от головы до хвостового стебля. Но самое важное отличие заключалось в том, что хотя у этих рыб были довольно заостренные морды и нижние челюсти несколько выдавались вперед, однако до характерных иглообразных челюстей саргана с особо длинной нижней иглой было еще далеко.

Песчанок, как правило, встречаешь стаями, и иногда стаи бывают громадных размеров. Самое большое скопление этих рыб, типичных обитателей песчаного грунта, я встретила примерно в километре от берега. Накануне этого дня мы отправились со старшим ихтиологом биостанции, Георгием Петровичем, в небольшой рейс на «Вяземском». Мы должны были пройти вдоль берега с донным тралом.

Глубина была небольшая, около 25–30 метров, и, как это было отлично известно и Георгию Петровичу, и капитану, знающим этот район как свою квартиру, на дне был песок. Вероятности зацепов трала почти не было. Тем не менее, к великому удивлению всех участников, на первом же заходе трал зацепился за что-то, и трос моментально лопнул.

Капитан Иван Анкудинович, человек опытный и весьма хладнокровный, рассчитал по стравленному тросу примерное место потери и приказал спустить небольшой якорь-кошку, надеясь подцепить им потерянный трал. Через несколько минут кошка тоже зацепилась за нечто весьма основательное (возможно, это был большой камень) и решительно не желала отпускать свою добычу. Мы поставили над якорем буй и вернулись домой с пустыми руками. В тот день было небольшое волнение, и для дальнейших поисков погода была не очень подходящая.

Через сутки, однако, ветер почти упал, и только небольшая рябь морщила воду. Мысль искать потерянный трал при помощи нашего несложного подводного снаряжения возникла как-то сама собой.

Владельцев масок (нас было трое в то время) погрузили на «Вяземского» и за десять минут доставили к месту потери.

Мы должны были плыть параллельными курсами, просматривая площадь в несколько сот квадратных метров, в центре которой на мелких волнах подпрыгивала круглая голова буя.

Я медленно поплыла, время от времени сверяя свой путь с береговыми ориентирами, указанными капитаном. Солнце стояло почти в зените. Его лучи пронизывали воду, собираясь где-то далеко внизу, у дна, в ослепительный клубок светящегося тумана. Только повернувшись спиной к солнцу, мне удалось избавиться от подводного светила, заставлявшего до предела напрягать зрение в напрасных попытках увидеть что-нибудь за световой завесой.

Опустив лицо в воду, я пристально всматривалась в сине-зеленую глубину, где временами вспыхивали серебристые искры рыбьей мелочи. Иван Анкудинович возлагал большие надежды на белые поплавки трала, которые должны быть издали видны в прозрачной воде.

Каждый из нас лелеял надежду найти трал и стать героем дня. Больше всего я боялась услышать призывные крики, означавшие конец поисков и славу для другого. Теперь смешно вспомнить, как у меня радостно замирало сердце, когда в зеленом тумане, появлялись большие белые диски. Я каждый раз готова была позвать дрейфующее неподалеку судно и каждый раз, нырнув поглубже, вместо поплавков находила несколько медуз-аурелий, лениво следующих куда-то в нижних слоях воды.

Дно просматривалось временами довольно отчетливо. Иногда на светловатом фоне песка или ила возникали призрачные темные пятна не то водорослей, не то камней. В поисках я несколько отклонилась от заданного курса и выплыла на глубину, где не было никаких признаков дна, даже в виде темных и светлых пятен. Подо мной было только голубовато-зеленое сияние воды, лишающее той иллюзорной связи с сушей, которая придает полную уверенность в своей безопасности. Это совершенная нелепость, когда подумаешь о том, что в общем безразлично, где начнешь тонуть: на глубине 20 или 30 метров.

Но даже твердо зная, что, когда на ногах ласты, а во рту дыхательная трубка, шансы утонуть сводятся к ничтожной доле процента (практически к нулю), а разница в десять метров не имеет ни малейшего значения, невольно ощущаешь себя в большей безопасности, когда где-то далеко внизу мерещится дно.

Я только собиралась повернуть обратно, как у меня в глазах начало рябить и немного закружилась голова. Я внимательно всматривалась в воду, не понимая, что же со мной происходит, и все отчетливее видела, как в синем светящемся полумраке глубоко внизу медленно и непрерывно вращаются какие-то полосы и круги, пересекая друг друга в непрерывном движении. Нет, это не был обман зрения. Через минуту я поняла причину странного явления: со дна поднималась громадная стая песчанок.

Насколько видел глаз, вода была заполнена сотнями тысяч движущихся рыб. Стая разбивалась на отдельные слои, и каждый слой шел в плоскости, параллельной другим слоям, но в несколько ином направлении. Кроме того, все эти легионы песчанок извивались, как змейки, почти вертикально стоя в воде. Создавалось впечатление такой ряби и мелькания в глазах, что пока стая не окружила меня вплотную, я не могла разглядеть отдельных рыб.

Я очутилась в середине стаи, почти неподвижно лежа на воде и во все глаза глядя на интересное зрелище. Как ни много их было, но распределение рыб в стае было удивительно равномерным. Они ни на минуту не нарушали свой строй, совершенно игнорируя мое присутствие. Однако все время вокруг меня, примерно на расстоянии вытянутой руки, было пустое пространство. Казалось, я нахожусь в прозрачном сосуде, а за его стенками плавает вся масса рыбы. Никаких переплываний перед самым моим носом или суеты за моей спиной, что позволяют себе небольшие стайки атерины или хамсы, я не видела. Даже, когда я неожиданно вытянула руку, вместо панического метания или прыжков в сторону песчанки расступились, и вокруг вытянутой руки сразу образовалось пустое пространство.

Песчанки проходили довольно долго. Мои товарищи продолжали свои поиски, я ждала, когда пройдет стая, а с «Вяземского» уже доносились нетерпеливые возгласы. Нас вызвали на судно и приказали обогреться и отдохнуть. Мы искали трал еще некоторое время, все чаще возвращаясь на судно, чтобы немного согреться. Наконец, у капитана лопнуло терпение, и он приказал отправляться домой.

В наше оправдание надо сказать, что поиски трала были безрезультатны даже тогда, когда этим занялись подводники, вооруженные аквалангами. Вероятно, место потери было установлено недостаточно точно. А в этом деле даже сто метров имеют значение.

Зато мы нашли несколько потерянных якорей, благополучно поднятых с нашей помощью. Это несколько реабилитировало нас в глазах капитана: эти якоря, лежавшие на дне моря, числились за ним.

Глава 15

Незаметно подошел сентябрь. В конце августа разъехались студенты и преподаватели. На биостанции нас, приезжих, осталось всего несколько человек.

Мы перебрались после отъезда студентов в комнату общежития под музеем. Я вновь вкусила сладости цивилизации и откровенно радовалась электрическому свету и возможности разводить примус, не закрывая его своим телом от бешеных порывов ветра. Романтика жизни в палатке на лоне природы приелась мне за последние недели. Надоела теснота, неустроенность нашего парусинового дома, отсутствие света и непрерывный сильный ветер, мешающий работать у палатки.

Ждать, что погода станет лучше, у нас нет никаких оснований. Поэтому я ежедневно ухожу за стену Левинсона, где значительно глубже, и хотя и здесь дно просматривается плохо, но скорее можно выплыть на прозрачную воду. Невольно в такие дни все внимание сосредоточивается на толще воды. Это тоже имеет свои преимущества, ведь когда плывешь опустив лицо вниз и рассматриваешь все те интересные вещи, которых так много на дне, часто не замечаешь происходящего у самого носа, около поверхности. А в толще воды теперь, когда у берегов появились стаи хамсы и шпрот, то и дело мелькают силуэты пелагических хищников, привлеченных к берегам обилием добычи.

Больше всего ставриды, правда, она довольно мелкая, но попадаются стаи и более крупных экземпляров. Ставридка в 10–15 сантиметров самая обычная рыба прибрежных вод. Ее косячки обязательно встречаются при каждой подводной экскурсии. Они охотятся за молодью кефали и атеринами, вылавливают что-то у самой поверхности воды или высматривают добычу между камнями. Несколько раз я видела довольно крупную ставриду, которая гонялась за мелкой рыбой на глубине, но близко они меня не подпускали, или, вернее, просто я не успевала до них доплыть.

В прежние годы самые крупные ставриды в уловах не превышали 25 сантиметров. Но несколько лет назад в Черном море появилась такая крупная ставрида, что рыбаки просто диву давались. Отдельные экземпляры достигали 45–47, а обычной считалась длина в 30–40 сантиметров. Громадные косяки ее откармливались на жирной черноморской хамсе, и промысел ставриды принял первостепенное значение. Вероятно, все слышали о рыбе-лоцмане, сопровождающей корабли и обязательно находящейся при сколько-нибудь крупной акуле. Эти полосатые лоцманы, о которых упоминают все авторы, описывающие южные моря и, разумеется, акул, относятся к тому же семейству, что и ставриды.

Мелкие ставриды охотно объедают купол медузы-аурелии. Можно видеть, как мимо медузы проплывает стайка ставриды, мимоходом отщипывая от нее по кусочку. Медуза делает слабые попытки выбраться из зоны опасности, но к тому времени, когда ставриды исчезают, от нее остается только верхняя часть купола и жалкая бахромка по краям. Смариды тоже не упускают случая пощипать медузу и с аппетитом объедают студенистые края.

С другой медузой — корнеротом (пилемой) у ставриды отношения особого характера. Корнероты появились у берегов в большом количестве во второй половине лета. Сначала мы почти не обращали на них внимания и единственно старались избежать соприкосновений со жгучими щупальцами. Теперь, увидев издали голубоватый, слегка матовый купол, мы прямо плывем к нему.

Дело в том, что около медузы часто шныряют совсем крошечные рыбки-мальки, не более трех сантиметров длиной. Их пребывание рядом с таким опасным для них животным, как медуза, казалось нам случайным, пока однажды мы не заметили, как при нашем приближении все мальки быстро нырнули под купол и, видимо, чувствовали себя там совсем неплохо. Сквозь купол смутно виднелись темноватые тельца. Не было заметно, чтобы соседство обжигающих щупалец мешало им вести себя совершенно непринужденно в студенистом убежище. Я осторожно перевернула медузу куполом вниз и заглянула внутрь. Одно из щупалец скользнуло по моей руке, и до вечера на коже оставалось красное пятно, как от ожога крапивой. А мальки смирно стояли в перевернутом колоколе, как в чаше, и не собирались покидать уютное местечко. Это были маленькие ставридки.

Обжигающие стрекательные клетки медузы расположены на кружевной бахроме щупалец, колокол совершенно безопасен. Мальки удивительно ловко избегают прикосновения стрекательных клеток; для них медуза очень надежное убежище, в котором можно спрятаться от многочисленных врагов. На этой почве было одно недоразумение; подводный охотник, не разобравшись в чем, собственно, дело, считал своим, долгом, встретив медузу, обязательно разорвать ее на клочки своим гарпуном, чтобы освободить бедных рыбок, которых медуза «поймала».

Иногда неосторожный малек действительно нарывается на стрекательные клетки, и тогда медуза спокойно его переваривает. Но я видела подобный случай только однажды. Вероятно, это бывает не часто. А раза два в медузе оказались не ставридки, а какие-то другие мальки; мы их приняли за луфарей. Одна такая встреча произошла во время киносъемок в сентябре. Большая пилема, которую мы с Виталием приметили вдали, была бы прекрасным украшением подводного пейзажа, но для этого ее надо было подвести к аппарату, стоявшему на выступе рифа. Осторожно взяв медузу за колокол, мы по очереди подталкивали ее к камере.

Сопротивлением воды развернуло колокол, и он стал плоским, как блин. И тут я заметила крохотную рыбку, вероятно луфарика, суетившегося вокруг нас. Он пытался спрятаться под купол, но мы плыли быстрее, и он отстал. Бедняга, однако, не терял надежды. Когда мы отпустили медузу и она, медленно пульсируя, прошла мимо объектива, тут-то и появился ее жилец. Он сразу нырнул под купол, и потом, как я ни выворачивала и не трясла медузу, он всеми силами старался от нее не отставать. Следовало бы поймать малютку и определить точно, кто же он, этот житель, похожий на луфаря, но я его пожалела. Он был очень трогателен в своей настойчивости, и тогда я почти не сомневалась в том, что это был луфарь.

Мальки часто становятся добычей мелкой ставриды. Стайки крошечных кефалек пасутся у самого уреза воды или собирают корм (планктон и детрит) с поверхности воды.

В наиболее мелких местах у берега, где глубина всего несколько десятков сантиметров, а то и меньше, мальки находятся в относительной безопасности. Но плавая над глубиной, они каждую минуту могут быть съедены. Правда, когда стайка мальков идет близко под поверхностью, во время даже небольшого волнения их каплевидные тельца теряются в чередовании блеска и теней, и мальки становятся не слишком заметными издали.

А однажды мне пришлось видеть следующее: на якоре, метрах в ста от берега стояла шлюпка биостанции. Я плыла мимо и случайно обратила внимание на цепочку серебристых капель, похожих на капли ртути. Они быстро катились вдоль красного киля шлюпки и исчезали за его краем. Я остановилась, глядя с недоумением на странное явление. Может быть, это пузырьки воздуха, но почему же они движутся не вверх, а по горизонтали? Откуда берутся и куда исчезают? Я нырнула под лодку и посмотрела на киль с другой стороны. Там было то же самое, только движение капель шло в обратном направлении. Вблизи было видно, как из-за края киля появлялась капля, катилась до противоположного конца и исчезала за краем доски.

Я подставила ладони и осторожно поймала одну из капелек. Малек кефали спокойно стоял в горсти, пока я не опустила руки. Тогда он опять присоединился к бесконечной цепочке товарищей, и через секунду его нельзя было отличить от нескольких десятков таких же мальков. Я не могла понять такого, с моей точки зрения бессмысленного, плавания вокруг киля. Но когда оглянулась, то увидела, что совсем рядом охотится стайка мелкой ставриды.

Мое предположение оправдалось. Когда хищные силуэты ставридок исчезли из глаз, мальки как-то сразу сгруппировались в стайку и отправились дальше. Непонятно только, зачем они крутились вокруг лодки. Вероятно, им казалось, что они уходят от опасного соседства все дальше и дальше под прикрытием ее тени.

Стайку мальков очень трудно разбить. Как бы вы ни разрезали рукой плотную группу рыбешек, они немедленно смыкаются опять в одно целое. Это инстинктивное тяготение к стайности помогает рыбкам в их борьбе за существование. То, чего не заметит одна рыба, заметят несколько из них в стае. Если хищник бросится на одну или двух рыб, он поймает их легко; если же он нападает на целую стаю, то мечется за одной, за другой и в конце концов упускает обеих.

Мелкие луфари около 10–15 сантиметров, как я уже говорила, часто разбойничают у самых берегов. Более крупные попадались реже, но несколько раз мне встречались и они, эти волки моря, отливающие в лучах солнца голубым и розоватым серебром. Известно, что даже совершенно насытившиеся луфари продолжают истреблять косяк рыбы, следуя за ним и оставляя на своем пути куски разорванной добычи. Как они охотились, я видела, и зрелище это не для слабонервных людей.

В ихтиологической литературе мне встречались упоминания о поимке луфарей до полутора метров длиной. Обычно в уловах у берегов Крыма бывают луфари в 20–25 сантиметров. Изредка попадаются экземпляры более метра. Луфари, с точки зрения гастрономической, рыба превосходная. Кроме того, съедая луфаря, вы спасаете жизнь многим беззащитным рыбам. Не знаю, какое из этих соображений заставляло наших охотников совершенно терять голову при виде крупных луфарей, но боюсь, что первое, хотя они больше толковали о соображениях чисто гуманных.

Когда говоришь о пелагических хищниках, нельзя не сказать несколько слов о пеламиде. При одном взгляде на ее тело идеально торпедообразной формы, становится ясно, что перед тобой замечательный пловец, могущий развивать большую скорость. Я встретилась с пеламидой только дважды, но каждая встреча доставила мне много удовольствия. Я плавала довольно далеко от берега, примерно на расстоянии километра, там, где вода была совсем прозрачной. На глубине метров двух мимо меня быстро прошла пеламида, я успела только разглядеть косые черные полосы на синей спине. Она вернулась через минуту, и снова я залюбовалась на живую торпеду, которая, казалось, без малейшего усилия скользила в воде. Она не подходила близко, но ее силуэт мелькнул еще несколько раз, прежде чем она ушла.

Во многих описаниях путешествий по океанам и морям упоминается рыба «бонито». Обычно переводчики так и оставляют это название, вероятно для придания рассказу экзотического колорита. Чаще речь идет о пеламиде, хотя иногда так называют и «маленького» полосатого тунца, достигающего «всего» только метровой длины. «Маленький» в отношении метровой рыбы звучит странно, но по сравнению с громадными синими тунцами, более трех метров длины, весящих 500 килограммов, метровая рыба выглядит, разумеется, малюткой. Трехметровые тунцы встречаются изредка и в Черном море. Иногда они пиратствуют, поедая рыбу, попавшую в невод. Но взять такую крупную стремительную рыбу, как тунец, не всегда бывает возможно.

Во второй раз мне повезло больше: я плавала недалеко от бухты Разбойника, когда неожиданно для меня появились три пеламиды. Они стремительным броском очутились рядом с косячком небольшой ставриды, плававшей у самой поверхности воды. Ставриды сами отличные пловцы и отнюдь не вегетарианцы. Только что на моих глазах эта стайка съела несколько мальков кефали и проявила при этом и большую быстроту и ловкость. Но пеламиды налетели так неожиданно и с такой легкостью повторяли все зигзаги и увертки испуганных ставрид, что я глазом не успела моргнуть, как несколько ставридок исчезли в жадных пастях пеламид. В следующее мгновение все скрылись, и ставридки и их преследователи. Зрелище охоты луфарей вызывает только отвращение. Это бойня, а не охота. А пеламиды съели ставридок с такой быстротой и грацией, что просто приятно было смотреть. Впрочем, ставриды, вероятно, придерживались другого мнения.

Пеламида до 1908 года встречалась в Черном море редко. Но с 1933 года она периодически стала массами подходить к нашим берегам Черного моря. В одни годы ее бывает много, в другие—меньше. Мясо пеламиды очень вкусно, а принимая во внимание, что средняя величина ее в уловах около 50–60 сантиметров длины при весе около двух — двух с половиной килограммов, она всегда желанная добыча и для рыбаков, и для подводных охотников.

Мне рассказывали о случае с рыбаками, ловившими ставриду. Улов обещал быть отличным, но вдруг рыбаки заметили странное кипение воды и какую-то возню в самом центре невода. С палубы были видны темно-синие спины и светлые бока громадных тунцов, которые, не смущаясь близким соседством судна, жадно пожирали ставриду. Рыбаки ничего не смогли сделать, чтобы задержать ценную добычу. Тунцы свободно ушли сквозь капроновую сеть, не заметив даже, что перед ними была какая-то преграда. В громадные, прорванные тунцами дыры ушел вслед за ними и остаток ставриды.

В другой раз в районе Батуми, когда тунцы также кормились пойманной рыбой, у рыбаков оказались винтовки, и несколько тунцов было убито. Мясо их славится высоким качеством, и я от души желаю всем подводным охотникам убить и вытащить на берег или на палубу трехметрового тунца. Пожалуй, это была бы самая лучшая добыча, которую только можно пожелать охотнику, даже очень избалованному большими рыбами. Вероятно, в этом случае охотник не забудет сфотографироваться рядом с убитым тунцом. Только вряд ли представится кому-нибудь возможность хвастаться такой фотографией.

Ближайшая родственница пеламиды скумбрия, или макрель, — одна из ценных промысловых рыб Черного моря. Скумбрия значительно меньше пеламиды (средний размер скумбрии 20–25 сантиметров), с более тонким телом и довольно большой головой. И у скумбрии и у пеламиды темная зеленовато-синяя или лиловато-синяя окраска верхней части тела на высоте грудного плавника резко отделяется от очень светлой окраски нижней части тела. Охота на скумбрию и пеламиду с подводным ружьем дело нелегкое. Скумбрия может развить скорость до семи километров в час. Вероятно, преследующая добычу или испуганная пеламида движется не медленнее. Во всяком случае их появление было для нас всегда неожиданным, и исчезали они раньше, чем мы могли их как следует рассмотреть.

В один из редких теперь дней затишья мы с Виталием встретили трех только что приехавших подводников. Это были еще совсем птенцы. Они привезли с собой ласты и маски, а самое главное необыкновенный даже для нас энтузиазм. В их представлении Черное море было населено тысячами страшных существ, мечтающих закусить подводным спортсменом. Тем не менее они рвались в воду, чтобы с опасностью для жизни исследовать загадочные глубины. Мы немедленно начали то, что на языке моряков называется «травля». Виталий рассказал им страшную историю о столкновениях со спрутом в подводной пещере у Кузьмича. Живописные подробности рассказа поставили бы в тупик любого зоолога. Я ждала, что наши новые знакомые, слушавшие его с детской доверчивостью, плюнут и уйдут. Нет, они выслушали все до конца и еще попросили добавки: стали задавать всякие вопросы. Тогда я выступила с рассказом о нападении пилы-рыбы на шлюпку с рыбаками. Рассказ кончался тем, что рыбаки на полураспиленной шлюпке выбрасываются на берег. Эту ерунду наши новые знакомые тоже проглотили без малейшего протеста. О том, что есть на свете пила-рыба, они слышали. Ну а раз у нее пила, значит, она может ею пилить. Стало даже скучно: что ни соврешь — всему верят.

Мы повели их на Кузьмича и по дороге не выдержали сознались в «травле». Наши новые знакомые не скрывали разочарования. Мы сулили им кефаль и зубариков, но после наших рассказов требовался по крайней мере «морской змей» в пять метров. Однако, как и следовало ожидать, увидев зеленый свет и темные утесы, столкнувшись нос к носу с крупной кефалью и поглазев на краба, новые подводники уже не жаждали другой экзотики. Оказалось, что скромная фауна Черного моря тоже очень интересна. За те три или четыре дня, что наши знакомые провели у берегов Карадага, они успели оплавать почти все ближайшие бухты. По нашему совету они плавали в толстенных шерстяных свитерах. Мы с Виталием, охотно исполнявшие роль гидов, показывали им рыб и пейзажи.

В последний день, перед отъездом новых знакомых, я встретила одного из них на пляже у биостанции. Он бежал мне навстречу, бережно держа в руках купальную шапочку. В резиновой шапочке было пойманное животное, вероятно совершенно необычайное и редкостное. Его надо скорее отнести на биостанцию, чтобы все видели… Он бежит от самого Кузьмича, и чтобы животное не подохло раньше времени, по дороге меняет воду… Я заглянула в импровизированный аквариум. Маленькая морская игла смотрела на меня выпуклыми полосатыми глазками и, вероятно, удивлялась волнению ее владельца. Я посоветовала огорченному ловцу выкинуть в воду «редкостную рыбу». А в доказательство своей правоты тут же поймала у него на глазах значительно больший экземпляр рыбы-иглы. Сама же мысль принести неизвестное животное на биостанцию была совершенно правильной. Так и следует делать.

К сожалению, наши новые знакомые скоро уехали дальше, в район Ялты. Виталий большую часть дня сидит за работой, я же могу тратить почти все время на подводные дела. Осталось сделать совсем немного рисунков, да и сборы теперь идут гораздо хуже — слишком часто налетают ветры и с моря и с гор, разводят волны и разрушают наши планы.

В один из таких дней, когда ветер начал усиливаться во второй половине дня, Николай и Виталий, ходившие на шлюпке к громадной расщелине в стене утесов Хоба-Тепе, так называемой Мышиной щели, вернулись, привезя с собой третьего пассажира. Страшно было смотреть на ноги несчастного юноши, который с трудом выбрался из шлюпки на гальку причала. Белые спортивные туфли сохранили еще верхнюю часть, но подметки… Испачканные кровью лохмотья резины, ссадины и раны на ногах без слов рассказывали печальную историю человеческого легкомыслия. Его сняли с выступа камня величиной в ладонь, где он сидел уже несколько часов, не в силах двинуться дальше. Пока он с жадностью ел и кружку за кружкой пил горячий чай, мы слушали его печальную повесть.

История была довольно обычной. Так называемые «знатоки» Карадага, те из отдыхающих в Планерском, которые по нескольку лет подряд приезжают в это популярное курортное местечко, подробно и совершенно убедительно объяснили ему, как пройти из Планерского к биостанции вдоль берега. К несчастью, в этих объяснениях не было ни слова правды. «Знатоки», в лучшем случае знакомые с Сердоликовой бухтой, имеют, как правило, весьма туманное представление о том, что расположено дальше. Ленивые и не любопытные, они и не пытаются узнать подробнее, какие опасности ждут идущего по берегу туриста, и даже не знают расстояния от Планерского до биостанции.

Тем не менее они дают советы, посылая доверчивых людей в опаснейшее путешествие.

Володя, как звали молодого человека, вышел из Планерского ранним утром. До Сердоликовой бухты он дошел быстро, оплыв Плойчатый мыс. Дальше, миновав бухту Барахты, он вступил на самую опасную часть пути вдоль отвесной стены Хоба-Тепе. Чем дальше он шел, тем сильнее становилось волнение. Но ему твердо было сказано, что через две или три сотни метров от Сердоликовой бухты будут Золотые Ворота и от них прямая дорожка вдоль берега до самой биостанции. Он все шел, с трудом удерживаясь на ногах, уже израненных о ракушки и камни карниза, и все больше теряя силы. А Золотых Ворот все не было. Местами он плыл, местами пробирался по выступам скал, но, наконец, наступил момент, когда волны усилились настолько, что дальше идти было нельзя. Он приметил небольшой выступ на высоте человеческого роста и выбрался на него уже из последних сил. Над головой у него поднималась нависающая над морем скала — около трехсот метров голого камня, под ним все сильнее разыгрывалось море, все выше летели брызги, ветер становился все холоднее. Попытки кричать, звать на помощь были бесполезны. Человеческий голос тут же теряется в шуме ветра и рокоте волн.

Когда появилась шлюпка, путник не поверил своим глазам. Николай и Виталий были изумлены, пожалуй, не меньше спасенного. Кому придет в голову идти по этому пути в сентябре, когда погода меняется ежедневно, да еще одному? Он просидел на своем уступе всего четыре часа и отделался сравнительно легко. Приключение кончилось благополучно. А что было бы с ним, если бы Виталию и Николаю не пришло вдруг в голову пройтись на шлюпке за Мышиную щель?! Ночью поднялось сильное волнение, и наутро все выходы в море, намеченные по плану, были отложены на двое суток.

Володю к вечеру отправили на попутной машине в Планерское. Мы еще обсуждали его приключение, когда к нам зашел Анатолий Михайлович. Он прожил на Карадаге много лет и был величайшим энтузиастом этих мест и большим знатоком вообще всего Крыма. Им исхожены все тропинки, обследованы пещеры и гроты, найдены новые пути к живописнейшим местам Карадага, составлены безопасные и в тоже время интересные маршруты для туристов. Он некоторое время работал экскурсоводом в санатории «Крымское Приморье». Почти каждый день мимо биостанции шли десятки отдыхающих, которые под его руководством посещали и вершину Карагача и цирк Хоба-Тепе. Многие из его спутников на всю жизнь привязались к диким и грандиозным пейзажам Карадага и из года в год приезжают все в те же места. Они уже сами ведут за собой цепочку туристов, которым милее идти по узкой горной дорожке, нежели слоняться по затоптанным дорожкам курортных парков.

Анатолий Михайлович рассказал нам историю, происшедшую в 1956 году.

На рассвете его разбудил настойчивый стук в дверь. Он выглянул на улицу. Три плачущие девушки, бледные и измученные, перебивая друг друга, умоляли его скорее идти с ними, чтобы помочь спасательной экспедиции. Анатолий Михайлович понял из их сбивчивых объяснений только одно: надо немедленно бежать на помощь или будет поздно. Уже по дороге он выяснил, что должен вести группу с канатами куда-то в район Хоба-Тепе, где надо найти подход к береговой стене точно над местом происшествия. По дороге Анатолий Михайлович захватил из лагеря днепропетровских студентов-геологов, еще несколько человек и уверенно повел их по горным тропинкам к намеченной им точке.

А произошло следующее: шестеро студентов москвичей приехали отдыхать в Планерское. Это была веселая и любознательная компания — четыре девушки и два молодых человека, желающих своими глазами увидеть чудеса Карадага, о которых они наслушались еще в Москве. Им подвернулся один из тех «знатоков», который лучше всего знал пляж Планерского, но умел убедительно врать о своих походах вдоль побережья.

— Как пройти в Сердоликовую бухту и дальше, к Воротам? Это сущие пустяки. Проплывете сто метров от Сердоликовой бухты — и перед вами уже Золотые Ворота. Уж кто-кто, а я знаю, десятки раз ходил… — болтал этот легкомысленный человек, не отдавая себе отчета, что он совершает практически преступление, посылая доверчивых слушателей в очень трудный и опасный поход.

Да, там может пройти сильный, физически закаленный человек, хороший пловец, знающий дорогу или идущий с человеком, знакомым с ней. И обязательно надо иметь с собой пищу и пресную воду. Нельзя забывать, что по береговой линии от Планерского до биостанции около 12 километров местами труднейшего пути.

Ничего этого не знали вышедшие на рассвете из Планерского веселые студенты. В 11 часов утра они, не торопясь, добрались до Сердоликовой бухты, пробираясь по выступам скал или вплавь. Они еще купались и загорали на пляже Сердоликовой бухты, чтобы потом двинуться дальше и к вечеру вернуться в Планерское. Одежду спрятали в Сердоликовой бухте, с тем чтобы забрать ее на обратном пути.

По словам болтуна из Планерского, после Сердоликовой бухты надо было плыть «сто метров до Ворот». Но вот уже скрылись вдали очертания Стрижевой скалы, силы начали иссякать, а впереди все те же отвесные стены Хоба-Тепе. Им приходилось плыть даже там, где знающий дорогу человек мог экономить силу, идя по подводным уступам вдоль стены. Кое-где и им удавалось проползти немного по прибрежным скалам, но все меньше оставалось сил, и в конце концов у одной из девушек стало плохо с сердцем. Вся компания выбралась на попавшийся, к счастью, выступ скалы, так называемый Бакланий мыс, около четырех квадратных метров голой скалы, на которой они и приютились.

Было уже шесть часов вечера. Почти пять часов потрачено на преодоление пути между Сердоликовой бухтой и Золотыми Воротами. Да, именно Золотыми Воротами, потому что теперь от Бакланьего мыса до Львиной бухты оставались сущие пустяки, те самые сотня или полторы сотни метров, о которых говорил пославший их болтун.

Из Львиной бухты, перебравшись через скалу Лев, они очутились бы в Пограничной бухте, против Золотых Ворот. А там знающий дорогу человек пробрался бы в Пуццолановую бухту и из нее, по той тропке, по которой шли мы, вышел бы на хребет Карагача. Но студенты не знали, что за выступом скалы, совсем недалеко находится единственный правильный путь. Голодные и озябшие, выбившиеся из сил, они не решались продолжать дорогу вдоль моря и после краткого совещания решились на поступок, совершенно безумный с точки зрения человека, знающего береговые скалы Хоба-Тепе.

Глядя на выступы, закрывавшие им остальную часть стены, они решили, что это и есть край скалы, на который надо забраться, чтобы сбегать потом на биостанцию за шлюпкой. Девушки остались ждать помощи на Бакланьем мысу, юноши полезли на скалу. Но за выступом были еще выступы, и еще; все выше поднимались стены, и все выше пробирались два студента. Вряд ли решились бы они на штурм утесов, если бы знали, что эти стены поднимаются почти да четыреста метров и, по сведениям исследователей Карадага, со стороны моря неприступны.

Цепляясь за едва видимые или ощутимые неровности камня, студенты умудрились забраться на высоту двухсот метров, то есть достичь половины пути. Быстро темнело, до вершины было неизвестно сколько еще непреодоленных метров стены, под юношами был двухсотметровый обрыв. И тут в довершение всех несчастий выступ, на который встал второй из путников, обрушился под его тяжестью и студент на мгновение повис на руках.

С трудом найдя точку опоры для одной ноги, он всем телом распластался на стене, держась руками за край расщелины. Это все, на что он был способен. Ни двинуться дальше, ни тем более слезть со скалы вниз он не мог. Он остался висеть на руках, время от времени меняя ногу на крошечном выступе и всей душой веря в обещание своего товарища, поклявшегося, что он выберется наверх и приведет помощь.

И товарищ сдержал слово. Совершилось то, чему нельзя поверить, глядя с моря на стену, по которой поднимались студенты. В полной темноте, человек, знавший, что от него зависит жизнь товарища, выбрался наверх, измученный до того предела, когда слабые духом теряют сознание.

Было уже около десяти часов вечера, когда последние метры скалы были преодолены. Ободрив товарища и не позволив себе ни минуты отдыха, юноша по незнакомым горным тропам, где и днем трудно найти путь, кинулся за помощью. В 12 часов ночи он, полумертвый от усталости, появился на биостанции. Из маловразумительных объяснений поняли, что несчастье произошло где-то в районе Мышиной щели, за Львиной бухтой. Немедленно снарядили шлюпку с людьми. А прибывший с двумя геологами, вооруженными веревкой, направился к месту происшествия через хребет. Но что они могли сделать ночью? Они даже не могли найти места, где висел попавший в беду студент. Люди на шлюпке тоже ничем не могли ему помочь. Надо было ждать рассвета и спускать канат сверху, точно к тому выступу, на котором из последних сил держался ослабевший человек.

Девушки сидели на камне Бакланьего мыса и непрерывно перекликались с товарищем, висящим где-то над их головами в черном ночном небе. Шлюпка направилась обратно на биостанцию. Девушки категорически отказались уехать от своего попавшего в беду товарища. Надо ждать рассвета, чтобы найти место, где спустить канат? Хорошо, они будут ждать рассвета здесь, на камне, между морем и отвесной стеной. Если они уйдут на шлюпке, товарищ может заснуть, растеряться, упасть духом — все это будет равносильно его гибели. Они, его друзья, не покинут его в такую минуту. И всю ночь до рассвета они пели ему песни, ободряли шутками и объяснялись в любви, ни на секунду не давая заметить, что сами измучены до предела и то одна, то другая слабеет духом и горько плачет, положив голову на холодный и влажный камень.

Так прошла ночь, и только на рассвете, когда прибыла за ними шлюпка во второй раз и почти насильно увезла троих из них на биостанцию, они дали волю слезам и отчаянию. Четвертая девушка осталась на Бакланьем мысу, чтобы висевший на скале не подумал, что его покинули. Она продолжала кричать ему слова ободрения и петь песни, пока не придет помощь.

Зная каждый выступ на вершине, Анатолий Михайлович привел спасательную группу точно к нужному месту. По дороге к ним присоединилась вышедшая ночью группа, которая все еще не могла найти, где висит человек.

Первая попытка оказалась неудачной. Висящий на скале ни на секунду не мог отпустить руки, чтобы схватиться за канат. Да и сможет ли он удержаться за него затекшими, усталыми руками. Тогда сделали петлю и опустили ее несколько ниже.

После нескольких неудачных попыток им все же удалось подвести петлю к ногам висящего. Он продел в нее свободную ногу и охватил руками канат. Медленно, крайне осторожно, начали стоящие наверху выбирать туго натянутый канат. Снизу, где виднелась висящая на канате фигура, донесся слабый крик. С трудом можно было понять, что он просит воды. Распухшее от жажды горло могло издавать только неясное подобие слов. К счастью, у спасающих нашлась бутылка, а источник холодной воды был недалеко — в ущелье. Бутылку с водой спустили на бечевке к пострадавшему и продолжали подъем. Прошло немало времени, прежде чем голова студента показалась над обрывом. Его подхватили под руки и втащили на склон. Крики «ура» и радостные слезы девушек приветствовали спасенного. Но он уже был без чувств. Он провел на своем выступе в несколько квадратных сантиметров около 16 часов.

Был уже полдень, когда он, обожженный солнцем, ободранный о выступы скал, измученный голодом, жаждой и усталостью, лежал в безопасности на вершине стены.

Если бы не великая сила дружбы и сознание ответственности всех за одного и одного за всех, вряд ли эта страшная история кончилась бы так благополучно.

К сожалению, случай со студентами не единичен. Море и горы таят в себе немало опасностей, а легкомысленное отношение к этим опасностям не раз приводило к печальным результатам.

Сорвался и погиб в пропасти шестнадцатилетний юноша, утонула студентка из Перми, смытая со скалы, когда неожиданно началось волнение. Ее приятельница спаслась с трудом, сорвав ногти о камни. А сколько безыменных жертв в истории Карадага?

Глава 16

К нам на станцию приезжала группа подводных спортсменов, кочевавших по Крыму. Это опытные подводники, по сравнению с которыми мы были просто зелеными новичками. У них было самое богатое снаряжение, какое может только присниться начинающему подводнику. Прекрасные маски и ружья, большой бокс для подводных съемок и настоящие акваланги. Мотор «Победы» давал им возможность накачивать воздух в баллоны. Мы с Виталием смотрели на них с завистью, но, памятуя обещание дать и нам возможность поплавать с аквалангом, терпеливо ждали наступления счастливого часа. К сожалению, ничего из этого не вышло. Подводники вынуждены были спешно уехать в Москву, так и не выполнив своего обещания. Мы с Виталием мужественно перенесли удар судьбы, и за это она послала нам дядю Федю.

Группа кинохроники состояла из трех человек: оператора Федора Александровича и двух Валей, черненького и беленького. Оба Вали были студенты, отличные пловцы-подводники, выполнявшие при Федоре Александровиче, которого они почтительно именовали дядей Федей, роль помощников оператора, как известно, включающую необыкновенно широкий круг обязанностей.

Кроме киноаппаратуры, солидной профессиональной аппаратуры, у них были акваланг и запас сжатого воздуха В транспортном баллоне. Киногруппа поселилась на старом катере «Карадаг», стоящем на гальке причала. Там были тесные, но уютные каюты, предельная близость моря и полная независимость.

Темнеть теперь стало значительно раньше, и с наступлением сумерек к нам на огонек ежевечерне собирался народ. Мы выпивали за вечер три-четыре чайника крепчайшего чая, который совершенно артистически заваривал дядя Федя, прибегая к таким тонкостям и ухищрениям, что душистый напиток по внешнему виду скорее напоминал деготь. Дядя Федя был душой наших посиделок. Съемки под водой он начал еще в те далекие времена, когда считалось, что, кроме особо отобранных специалистов, водолазов, никто не может перешагнуть заветный порог подводного мира. Дядя Федя обладал превосходной памятью, и рассказчик он был великолепный. Мы с наслаждением слушали его бесконечные рассказы о всяких подводных и надводных происшествиях, начиная с истории о розысках знаменитого «Черного Принца» и кончая красочными описаниями приключений оператора в азиатских степях и пустынях.

Киногруппа приехала на Карадаг в поисках прозрачной воды. Они провели перед этим некоторое время в Керченском проливе, где группа археологов под руководством профессора Блаватского вела под водой археологические розыски. Условия для подводных съемок, по рассказам членов киногруппы, были там совершенно неприемлемые. Видимость не более метра, и снимать в таких условиях было, мягко выражаясь, неразумно. И вот они прикатили к нам, наслышавшись рассказов о прозрачной воде карадагского района. Но время было выбрано неудачно. Мутные валы, поднимавшие белые взрывы пены у прибрежных камней, очень мало походили на прозрачную глубину, о которой мечтали наши кинодеятели. Надо было выждать, пока успокоится море. И они коротали время за обычным занятием всех людей, обладающих какими-нибудь механизмами, то есть разбирали и вновь собирали все то, что могло быть разобрано и развинчено, а в промежутках жаловались на погоду.

Ветер прекратился только через несколько дней. Моторная шлюпка биостанции, перегруженная до предела тяжелой аппаратурой и людьми, доставила нас в Сердоликовую бухту. Мы с Виталием особенно настойчиво рекомендовали дяде Феде этот район для его съемок. Там разнообразный и красивый пейзаж и наиболее прозрачная вода.

Было не более девяти часов утра, когда мы высадились на пустынном берегу. День выдался тихий и жаркий, вода была прозрачная и теплая. Иван Анкудинович предупредил нас накануне, что часам к 12 за нами зайдет «Вяземский», работающий в море «на стометровке», то есть где-то очень далеко от берега.

Дядя Федя не желал терять ни минуты. Он сразу же начал съемки, выбирая самые живописные скалы и заставляя проплывать перед объективом своих помощников (которых у него теперь было четверо), нырять, появляться из-за скалы и т. д. Когда появились кефали, дядя Федя стал снимать рыб, а мы изображали фон, барахтаясь на заднем плане. Потом аппарат перешел к нам, а замерзший дядя Федя грелся на берегу. Я с нетерпением ждала, когда в дело пойдет акваланг. Он лежал в тени у скалы и притягивал меня, как магнит. На мое счастье, в киноаппарате что-то заело, и все уселись на берегу в кружок, чтобы заняться любимым делом — разобрать аппарат на составные части. Расстелили брезент и, достав отвертки, накинулись на аппарат, выуживая из него какие-то шестеренки и пружины.

Было уже около часа дня, и каждую минуту можно было ожидать появления судна. Я больше всего этого боялась. Неизвестно, как будет с погодой, какие планы возникнут в беспокойном уме дяди Феди, и смогу ли я вообще в этом году поплавать с аквалангом?! Дядя Федя понял мои мучения. Валя беленький по его поручению объяснил мне на скорую руку правила поведения аквалангиста под водой. Кое-что я, разумеется, знала (правда, чисто теоретически), прочитав массу литературы по подводному спорту. Когда Валя надел на меня акваланг, я от неожиданной тяжести чуть не потеряла равновесия. Еще немного, и я опрокинулась бы навзничь. Кто бы мог подумать, что какие-то 24 килограмма могут потянуть меня назад с такой силой? Правда, под ногами у меня была скользкая круглая галька в кулак величиной, по которой и без дополнительной тяжести за спиной ходить неудобно.

В воду меня свели торжественно, поддерживая под руки, как архиерея. В воде акваланг потерял вес, я перестала совершенно ощущать его тяжесть, даже, наоборот, он придавал мне чуть больше плавучести, чем нужно. Валя беленький проплыл за мной вслед десятка полтора метров и, успокоенный уверенностью, с которой я постепенно, следуя наклону дна, уходила все глубже, повернул обратно к берегу.

Я плыла, все еще не переставая изумляться той легкости, с которой можно было дышать. С каждым вдохом я невольно ожидала, что мне в легкие хлынет едкая морская вода, и каждый вдох казался мне чудом. Понемногу я привыкла к тому, что свежая струя воздуха, чуть пахнущего резиной, свободно поступает из загубника. Немного глубже появилось неприятное ощущение в ушах. Я поддула немного воздуха в уши и сглотнула, как меня учил Валя. Неприятное ощущение сразу исчезло. Я то всплывала немного, то опускалась к самому дну в величайшем восхищении от нового чувства свободы и легкости парения. Можно было почти неподвижно повиснуть в воде у самого дна, что было мне недоступно без акваланга, потому что, как я уже говорила, обычно вода выбрасывала меня сейчас же на поверхность. Единственно, что было несколько утеряно, это та полнейшая легкость и быстрота поворотов, к которой я привыкла, плавая в маске. Выяснилось, например, что нельзя опускаться вниз совершенно перпендикулярно. Один удар легочным автоматом по затылку научил меня на всю жизнь этой немудрой истине. Когда прошел первый восторг и стало казаться естественным, что под водой можно дышать, я уселась на вершине камня метрах в восьми от поверхности и начала смотреть на рыб.

С каждым выдохом над мной поднимался рой воздушных пузырей, улетавших кверху с легким звоном. Пузыри имели форму купола медузы или шляпки гриба: округлые сверху и вжатые внутрь снизу.

Боясь отпугнуть рыб, я старалась выдыхать воздух небольшими порциями. Но стайка хамсы, проходившая довольно близко, никак не реагировала на фонтан воздушных пузырей. Следовательно, можно было не беспокоиться на этот счет. Единственно, что было не совсем удобно, это некоторая излишняя положительная плавучесть; приходилось слегка придерживаться руками за водоросли, чтобы не всплывать понемногу над камнем. Если бы я не отказалась от свинцового пояса, в этом не было бы необходимости.

Наконец-то я получила возможность смотреть спокойно на моих подводных приятелей. И не сверху или в лучшем случае находясь на одном с ними уровне в течение нескольких десятков секунд, а сидя спокойно в самом их царстве.

Сидящий под водой человек, видимо, не вызывает и половины той настороженности, которую проявляют крупные рыбы при виде плывущего человека, особенно, если он движется в их направлении.

Кефали очень спокойно прошли мимо, совершенно не замечая постороннее существо, глядевшее на них через овальное стекло маски. Боязливая рулена в нескольких шагах от меня грызла митилястеров. На ее толстых губах повисли осколки раковины, как шелуха подсолнушков. Я молила морских богов послать мне горбыля, зубариков или ската, но вместо них появился каменный окунек и стал медленно пробираться в расщелину скалы.

Я решила плыть дальше, но в следующий момент у меня сразу вылетели из головы все рыбы Черного моря и глаза полезли на лоб. Я вдохнула, а воздуха не было… попыталась высосать из загубника хоть маленький глоточек воздуха, но на дальнейшие эксперименты уже не было времени. Взвиваюсь кверху и только на полдороге вспоминаю, что мне велели всплывать со скоростью пузырьков выдыхаемого воздуха. Поскольку выдыхать было нечего, то пришлось просто подняться наверх.

Я не без радости сообразила, что если бы не три месяца ежедневной тренировки в нырянии, мне пришлось бы значительно труднее. Теперь мне понятно, как глупо я вела себя, плывя к берегу. Вместо того чтобы погрузить в воду тяжелые баллоны и спокойно плыть, не чувствуя их тяжести, я почему-то старалась максимально выставить их из воды. Конечно, они меня притапливали и лишали свободы движений. Хорошо еще, что до берега было недалеко. Это происшествие заставило меня по-настоящему понять, как важно иметь с собой дыхательную трубку. Благодаря ей я могла спокойно дышать, даже в моменты, когда волны накрывали меня с головой, а баллоны давили на спину.

В одной из книг, которую я читала до отъезда на море, было сказано, что дыхательную трубку можно отнести к разряду тех вещей, которые могут долго вам не понадобиться, но если необходимость в ней появится тогда, когда ее у вас не будет, вам она больше уже никогда не понадобится. Мрачная шутка, безусловно, соответствующая истине. В бурную погоду или на большое расстояние проплыть с пустым или поврежденным аквалангом, не имея дыхательной трубки, дело нелегкое.

Мои приятели все еще сидели вокруг разобранных деталей кинокамеры. Сообщение, что акваланг отказал, не вызвало вопросов со стороны этих занятых людей. Рассказывать же им, как я позорно боролась с тяжестью баллонов на обратном пути, было неразумно: в другой раз, чего доброго, не дадут акваланг. Я только поинтересовалась, нет ли возможности поправить аппарат. Виталий смотрел на меня с ненавистью и отвечал коротко и сухо. Я понимала его переживания и не обижалась, хотя была совершенно не виновата в поломке акваланга.

Вообще настроение у всех несколько увяло. «Вяземский» опаздывал уже на два часа, и сколько мы ни напрягали слух, не слышали знакомого рокота его моторов. Только все усиливающийся ветер и волны шумели у пустынного берега. Зная, что к обеду будем дома, мы не побеспокоились захватить хотя бы кусок хлеба.

Для нас, вкусивших неожиданные сюрпризы, подносимые иной раз морем, это было непростительным легкомыслием. Дядя Федя и я страдали еще больше, чем остальные, — у нас кончились сигареты и последняя, по-братски раскуренная по полам, оставила после себя только кучку пепла. Мы терза лись, как терзаются курильщики во всем мире, пока мне не пришла блестящая идея пройти вдоль отвесных скал берега. Первый раз в жизни мусор на берегу не вызвал у меня взрыва возмущения против оставивших его нерях. Среди яичной шелухи и пакетов с сальными пятнами я нашла раздавлен ную папиросу. Козья ножка из клочка газеты вернула нам С дядей Федей на несколько минут хорошее настроение. Однако есть хотелось все сильнее.

Оба Вали продолжали возиться с аквалангом и пришли к заключению, что его можно легко починить по возвращении домой. Я боялась смотреть на мрачную физиономию Виталия. Чтобы немного разрядить атмосферу, решила пошутить и начала рассказывать во всех подробностях, как пахнет жареный гусь, как золотистая корочка, блестящая от жира, похрустывает на зубах и т. д. Сначала все посмеивались и прибавляли пропущенные мной детали, потом замолчали и отошли подальше. Виталий решительно вынул нож и полез за пателлами на мокрые утесы. Я с горя решила набрать мидий, развести костер и хотя бы немного утолить голод.

Как нарочно, мидии попадались все мелкие, да и мало их было на такую большую голодную компанию. А кроме того, кто-то пожег недавно весь запас плавника на берегу, и нам остались только головешки.

Мрачная и замерзшая, я вылезла на берег с горстью мидий, но все категорически отказались их употреблять в сыром виде. Виталий принес пателл. По его словам, от сырых моллюсков начинает немного подташнивать и есть больше не хочется. Никто не решился прибегнуть к этому крайнему средству. Время от времени мы пили воду, подставляя ладони под струйки ее, стекавшие небольшим водопадом по береговой стене.

Тени от скал протянули холодные пальцы по всей бухте. Мы двигались вместе с тенями, ловя последние лучи солнца. Ветер тоже не становился теплее. Было уже около шести часов вечера, а фелюга все не шла. Усталые, голодные и озябшие члены экспедиции сидели молча, прислушиваясь к шуму моря и завываниям ветра. Если бы не было тяжелой аппаратуры, мы могли бы пройти по трудному пути вдоль ущелья Гяур-Бах. Но даже налегке такой путь потребовал бы у нас и предельного напряжения и много времени. А уже начинались сумерки. И в тот момент, когда Виталий мужественно вызвался, как он сказал, «сбегать на биостанцию», то есть пробраться ущельем к южному перевалу и спуститься на станцию, чтобы прислать шлюпку, послышалось знакомое тарахтение мотора. Виталий горошком скатился с выступа Плойчатого мыса, на который он уже вскарабкался, приводя в исполнение задуманный план нашего спасения.

Как нам объяснили, «Вяземский» задержался на работе в открытом море и только теперь смог за нами зайти. Моторист был на «Вяземском», поэтому некому пройти за нами и на шлюпке. В общем виноваты мы сами: если бы захватили еду и теплые вещи, все бы обошлось. В тот вечер мы с Виталием принесли торжественную клятву: уходя на море, даже в район Кузьмича, брать с собой кусок хлеба. Это разумное решение я неуклонно выполняла и на следующий год. Еще не было случая, чтоб взятую еду пришлось нести обратно домой.

Киногруппа понемногу продолжала работать, сетуя на поздний приезд. Действительно, ведь уже прошла половина сентября. Ветры стали значительно холоднее. Солнце печет временами совсем как летом, и лежа на горячей гальке начинаешь забывать, что уже осень совсем рядом. И вдруг из-за скалы потянет холодный сквознячок совсем не летнего характера. Вечера стали настолько прохладными, что мы на ночь уже закрываем двери нашей комнаты.

В эти дни нам с Виталием, наконец, удалось подобраться к дельфинам. Их стаи регулярно появлялись у берегов, но когда мы их видели, обычно было уже поздно плыть им навстречу: пока мы проплывали треть расстояния, дельфины успевали уйти так далеко, что не было смысла за ними гнаться. В стаях было, как правило, три-пять штук этих интереснейших зверей.

Глядя на их черные блестящие тела с мясистым треугольником спинного плавника, описывающие грациозную кривую прежде чем вновь погрузиться в воду, легко было представить себе, как ловко и красиво они должны двигаться под водой. Наша встреча произошла совершенно случайно.

Мы были метрах в трехстах от берега, когда Виталий закричал что-то и показал рукой в сторону открытого моря. Совсем недалеко от нас из воды выскользнула знакомая черная спина, потом вторая. Мы кинулись к ним, стараясь развить максимальную скорость и по возможности не очень шуметь. То ныряя и вглядываясь в глубь воды, то оглядывая поверхность, мы правильно выбрали направление.

Вдруг я увидела в мутноватом тумане воды большое темное, замечательно обтекаемое тело, легко скользнувшее в глубину. Брызги серебристых рыбешек рассыпались перед носом дельфина. Второй дельфин прошел еще ближе, со скоростью торпеды рассекая воду. Движения их были настолько свободны и быстры, силуэты так красивы, что я желаю всем подводным спортсменам хотя бы раз в жизни встретить дель финов под водой, пусть даже на тот короткий миг, который выпал на нашу долю.

К сожалению, дельфины скрылись с такой же быстротой, с которой они появились рядом с нами. Все попытки их догнать были бы просто смешны.

Позже, уже на берегу, Виталий рассказал, что слышал писк дельфинов. Я, сознаюсь, ничего не слыхала, но ни на минуту не усомнилась в его рассказе, так как это вполне соответствовало сведениям об интереснейших повадках дельфинов, наблюдаемых работавшими с ними учеными.

Дельфины относятся к отряду китообразных. Как и киты, они принадлежат к самому высокоорганизованному классу животных — классу млекопитающих. В результате длительного процесса приспособления к обитанию в водной среде китообразные приобрели внешнее сходство с рыбами, сохранив, однако, характерные черты млекопитающих животных. Вся жизнь китообразных протекает в воде. Дельфины дышат атмосферным воздухом! Их большие, снабженные сильной мускулатурой легкие дают возможность долгое время (до шести-семи минут) оставаться под водой; отработанный воздух выдувается из легких мощным сокращением мышц и эластических тканей. Размножение дельфинов происходит ежегодно, причем самка приносит одного совершенно развитого детеныша. Роды происходят в воде, но в тот самый момент, когда обрывается пуповина, связывающая мать с детенышем, он устремляется на поверхность, чтобы сделать свой первый вдох. Если он слишком слаб, то мать и другие дельфины из стаи выносят детеныша на поверхность. Наблюдались случаи, когда самка дельфина рожала детеныша, практически выбрасывая его в воздух сильным движением всего тела. Падая в воду, детеныш успевал сделать первый вдох. До четырех месяцев самка кормит детеныша молоком. У дельфиненка нет мягких губ, которыми он мог бы присосаться к соску матери. Как у многих других детенышей млекопитающих, эту роль выполняет у него язык. Охватывая сосок языком, сложенным в виде желобка, детеныш получает струю молока, которая вбрызгивается ему в рот сильным сокращением мускулатуры молочной железы. Так как дыхательная система у дельфинов полностью изолирована от пищеварительной, детеныш может кормиться под водой. Постепенно детеныш переходит на питание рыбой, гоняясь за ней вместе со взрослыми дельфинами. Питаются дельфины преимущественно мелкой рыбой. Вот те сведения, которые может дать любой учебник. Но сколько интересного скрывается за этими сухими фразами!

Млекопитающие с телом рыбы, с повадками типичного жителя водной среды и хорошо развитым мозгом, дельфины всегда меня интересовали. Этот интерес особенно возрос после того, как я прочитала книгу о наблюдениях за дельфинами в громадных аквариумах во Флориде, где они не только свободно плавали и играли, но даже размножались. Это были дельфины-афалины, тот же самый вид, который встречается у берегов Черного моря и представителей которого мы видели с Виталием в тот день.

В большом бассейне аквариума афалины вели себя совершенно непринужденно. Они хорошо ели и спали, подолгу играли друг с другом и с другими животными, вынужденными принимать участие в игре против воли. Особенно веселилась молодежь, готовая на всякие проделки; то они носились по бассейну, играя с пером пеликана; то один из них, схватив это перо в зубы, плыл в дальний угол бассейна, где из трубы вырывалась сильная струя воды, и там бросал перо в поток, пока оно не отплывало на некоторое расстояние. Тогда дельфин кидался в погоню за пером, стараясь схватить его раньше, чем его товарищи, с нетерпением ожидавшие приближения игрушки.

Другой дельфин выбирал большой кусок кальмара и нырял с ним на дно. Там среди искусственных скал в гроте жила крупная рыба, большая любительница кальмаров, как и многие другие обитатели моря. Дельфин бросал кальмара у самого входа в грот и, отплыв подальше, терпеливо ждал. Как только рыба бросалась на приманку, дельфин кидался тоже и выхватывал кальмара перед самым носом изумленной рыбы. То же самое он проделывал со стайками мелкой хищ ной рыбы, которым бросал кусочки скумбрии. В тот момент, когда стайка окружала скумбрию, дельфин налетал на рыбе шек и разгонял их в стороны. Еще несколько молодых дель финов избрали объектом игры большую морскую черепаху, которая вовсе не желала принимать участие в забавах легко мысленных зверей. Стоило ей подняться в толщу воды, как на нее налетал ближайший дельфин и сверху ударял своим животом.

Черепаха невольно погружалась глубже. Следующий дельфин загонял ее таким же ударом еще глубже, пока ей ничего больше не оставалось, как лечь на дно и вобратьпод панцирь голову и лапы. Тогда дельфины отплывали, весьма довольные весело проведенным временем.

Один из молодых дельфинов изобрел новую игру с гро мадной, весящей сто двадцать килограммов морской черепахой. Он подсовывал свое рыло под край панциря и пробовал перевернуть ее на спину. Это была нелегкая работа, и скоро над черепахой трудились уже два дельфина. Игра, собственно, в этом и заключалась, потому что, перевернув черепаху, дель фины ждали, когда она опять займет прежнее положение и повторяли все сначала. С более мелкими черепахами дель фин играл иначе: он рылом подгонял черепаху к поверхности воды, а потом заставлял ее изображать акваплан, подталки вая сзади и развивая вместе с ней довольно большую скорость, Черепахи относились резко отрицательно ко всем проделкам дельфинов и принимали в них только пассивное участие. Дру гое дело, когда дельфины обнаружили, что с ними охотно играют люди.

Началось с того, что дельфины стали выбрасывать на аквариума различные уроненные в воду предметы. Если их не было, дельфины кидали раковины, камешки или объедки от собственных обедов.

Однажды какой-то посетитель, решив подшутить, бросил в воду большую рыбью голову не первой свежести, лежавшую рядом с аквариумом, и в следующее мгновение получил её обратно, прямо в физиономию.

Другой раз фотограф уронил бленду от камеры и считал ее потерянной, но через несколько минут получил ее с кончика дельфиньего рыла. Даже мелкие монеты подхватывались и возвращались на сушу.

Тогда дельфинам дали различные игрушки, разноцветные диски из пластмассы, надутые небольшие камеры и мячи. С камерой дельфины играли бесконечно, выдумывая самые разнообразные трюки. То они балансировали ею на кончике рыла, подбрасывая временами в воздух и вновь ловя носом, то выбрасывали камеру из бассейна и ждали, пока собравшиеся зрители бросят ее обратно. В этих случаях дельфин отплывал от стенки аквариума, не сводя глаз с той группы людей, которая подхватила камеру, и ловко ловил, когда ее бросали с довольно большого расстояния. Этот же дельфин проводил долгие часы, засовывая камеру под различные предметы на дне, под камни и даже под черепах. Ему нравилось, что надутая воздухом камера рано или поздно все равно всплывает на поверхность.

Все это навело ученых на мысль начать дрессировку дельфинов, и в 1949 году впервые с дельфинами начал работать профессиональный дрессировщик. Ему никогда еще не приходилось иметь дело с этими животными. Обучая дельфина Флиппи, дрессировщик Фрон учился сам. Его работу наблюдала группа ученых. Одновременно производилась киносъемка.

Оказалось, что дельфин сам необыкновенно охотно занимался с дрессировщиком, быстро усваивая то, что ему казалось веселой игрой. Но никаких методов принуждения применять было нельзя.

При первой же попытке наказать Флиппи, он на несколько дней вообще отказался работать. Применялся только метод поощрения: похлопывание по спине и прикармливание вкусными кусочками самой любимой рыбы или кальмаров. Команды подавались жестами и словами.

Работа с Флиппи продолжалась три года. В результате дельфин научился очень сложным трюкам, которые он охотно демонстрировал по требованию дрессировщика. Я не буду перечислять все, чему научили Флиппи, но некоторые его номера нельзя не упомянуть. Например, на высоте трех метров над водой вешали колокольчик на штанге. По команде дрессировщика «позвони в колокол» он отплывал на дальний конец бассейна и, примерившись, начинал разбег. На определенном расстоянии от штанги Флиппи выпрыгивал из воды и хватал зубами за веревочку колокола. Он промахивался крайне редко, но если это происходило, выражал свое недовольство громким писком и уже без всякой команды повторял трюк, пока он ему не удавался. Тогда Флиппи отправлялся к дрессировщику за наградой. С большим энтузиазмом Флиппи прыгал через висящий над водой обруч, затянутый бумагой, играл в мяч и т. д. Венцом его дрессировки было буксирование доски, на которой находились человек и приятель Флиппи — собака.

Общаясь все время с людьми и большую часть дня вертясь у поверхности воды под солнцем, Флиппи сильно сжег себе кожу на морде. По команде дрессировщика он улегся в парусиновые носилки, которые слегка приподняли над водой, и Флиппи смазали вазелином. Немного позже служитель обнаружил, что на мостках у воды стоит собака и облизывает вазелин с головы Флиппи, которому, видимо, эта процедура была весьма приятна, так как он, подплыв к мосткам, подставлял собаке самые сожженные места кожи. Но когда в дальнейшем начали дрессировку других дельфинов, выяснилось, что Флиппи был одним из самых тупых и неодаренных учеников. Молодой дельфин Сплаш за несколько месяцев усвоил трюки, которые и не снились Флиппи. Он научился заливать струей воды изо рта небольшой костер, разложенный на металлической платформе у поверхности воды. Так же быстро его научили спасать тонущего человека, которого изображала кукла; закидывать мяч в баскетбольную сетку; отбивать рылом мяч, брошенный с другого конца бассейна, и т. д., не говоря уже о всех трюках Флиппи, которые Сплаш усвоил с большой быстротой.

Очень интересно, что все действия в стае дельфинов сопровождаются «разговором», если так можно назвать свисты и писки различной силы и высоты звука. Ими дельфины выражают недовольство, беспокойство и страх, радость и веселье. Записи этих звуков на пленку изучаются учеными. Неоднократно наблюдались случаи взаимопомощи дельфинов, когда один из них попадает в беду.

Дельфины и акулы прирожденные враги. Во время родов в аквариуме дельфины окружили самку тесным кольцом и отгоняли от нее акул. Так же дружно дельфины нападают всей стаей на акул, защищая от них раненых товарищей. Но эти случаи наблюдались уже не в аквариумах, а на воле.

Иногда приходится слышать нелепые истории о том, как дельфины пытались потопить купающихся или даже пропороть им живот спинным плавником. Что касается пропарывания живота, то это мог придумать человек, видавший дельфинов на расстоянии не менее ста метров. Как можно пропороть живот мягким треугольником из сала и кожи, совсем непонятно. Что же касается нападения на людей, с тем чтобы их утопить или искусать, как иногда рассказывают «свидетели» таких происшествий, то известен единственный совершенно достоверный случай, когда молодой дельфин шел на расстоянии метра или полутора от плывущего человека и сопровождал его до тех пор, пока не подошла лодка, вызванная криками перепуганного пловца. Из этого были созданы десятки историй, которые происходили, как правило, «с одним знакомым» рассказчика. Большая часть этих рассказов проверялась тщательным опросом свидетелей и в результате всегда выяснялось, что «очевидец» сам передает слышанное от других. Можно с уверенностью утверждать, что ни одного конкретного случая нападения дельфинов на людей еще не зарегистрировано. А панические крики купающихся, увидевших недалеко от себя плывущих дельфинов, еще не служат доказательством нападения.

В Черном море живут три вида дельфинов: белобочка, морская свинья (азовка, или пыхтун) и афалин.

Дельфин-белобочка — обитатель открытого моря. Однако в некоторые месяцы его стаи встречаются в прибрежных районах, куда они подходят в поисках пищи. Но белобочка избегает мутных или мелких вод и никогда не подходит так близко к берегу, как афалин или морская свинья.

Питается белобочка мелкой рыбой, причем в рационе этого дельфина большое значение имеют пелагические морские иглы, хамса и шпрота.

В два года дельфин уже становится взрослым и начинает размножаться. К этому времени он достигает 170–200 сантиметров и 50–60 килограммов веса. Живет дельфин около двадцати лет.

Окраска дельфина-белобочки очень характерна. Спина и верхняя часть головы у него черная, окаймленная серым. Белоснежные бока и брюхо пересечены диагональной темной полоской. По блеску белых пятен и высоким прыжкам этого дельфина еще издали можно отличить от афалина и морской свиньи. Веселые стаи белобочек часто сопровождают суда; дельфины кувыркаются, как клоуны, в прозрачной воде. Белобочка способна развивать большую скорость, до 45–50 километров в час.

Морская свинья — самая маленькая из дельфинов Черного моря. Размеры его не более 180 сантиметров. Он отличается от остальных дельфинов своей тупорылостью. У него нет вытянутых в виде клюва челюстей, как у белобочки или афалина.

Морская свинья обитает в южной части Азовского моря, в Керченском проливе и прилегающих к нему мелководных районах Черного моря. Здесь она проводит теплую часть года, отходя на зимовку к прибрежным водам Кавказа и Крыма. Этот дельфин — типичный обитатель прибрежных областей. Он питается мелкими донными и придонными рыбами, главным образом бычками, а весной и осенью часть его рациона составляют хамса и атерина.

Окрашена морская свинья в аспидно-черный цвет с белым или серым брюхом. Среди них иногда встречаются полные или частичные альбиносы (животные чисто белые или с преобладанием белого цвета).

Мне рассказал рыбак с Азовского моря, как однажды, вынимая поставленные сети, он обратил внимание, что у самых сетей ныряет дельфин. Рыбак решил, было, что это грабитель, ворующий у него рыбу. Когда сети подняли, там оказался дельфиненок, еще живой, но уже порядком хлебнувший воды. Его мать вынырнула совсем рядом с лодкой и пошла вслед за ней, когда рыбаки отправились к берегу. В конце концов им стало жалко мать, и детеныша, уже пришедшего в себя, осторожно спустили в воду. Мать кинулась к нему и сейчас же увела подальше от опасного соседства. Другие рыбаки рассказывали, что они нередко наблюдали случаи, когда взрослые дельфины до последнего момента оставались около своего товарища, попавшего в беду.

Третий, самый крупный дельфин Черного моря — афалин. Он достигает иногда более трех метров, экземпляры в два с половиной метра считаются обычными.

По внешнему виду афалин похож на белобочку, но черный цвет спины у него постепенно переходит в светлый на брюхе, без резкой границы. Встречается афалин вдоль узкой прибрежной полосы. Он питается донными и придонными рыбами: камбалой, пикшей, скатами, барабулей и т. д.

Для содержания в неволе наиболее пригодными оказались именно афалины, легко избегающие столкновений с дном или стенками бассейна в отличие от пелагических дельфинов, которые быстро погибают, разбиваясь о стенки.

О том, какие интересные наблюдения проводились над афалинами, я уже говорила. К сожалению, краткий пересказ не дает полного впечатления об интересной работе, проведенной по изучению повадок этого дельфина. Можно предполагать, что все эти наблюдения относятся в какой-то степени и ко всем дельфинам вообще.

Завтра мы уезжаем.

Уже забиты ящики с оборудованием, собранный материал подготовлен к перевозке в Москву.

Последний раз я иду к Кузьмичову камню. Проплываю знакомый до мельчайших подробностей путь к стене Левинсона-Лессинга. Мне начинает казаться, что встречаемые рыбы имеют что-то знакомое «в лице» и что мы виделись раньше. Это с известной натяжкой может относиться к некоторым из них, более оседлым, вроде собачек или рулен, но кефали, прошедшие передо мной на прощание целым парадом, конечно совсем не те, что были месяц назад. Все укромные уголки полны воспоминаний: здесь я встретила ската и смотрела, как он рылся под скалой, здесь я нашла особенно красивый агат, а вот в этом гроте мне встретился темный горбыль. Я мельком бросила взгляд на расщелину, где были обычно каменные окуни. Их головы торчали и сейчас из-за зубчатого края расщелины. Я помахала им рукой на прощание, но они не поняли меня и спрятались в свое убежище.

Мне стало грустно. Места, которые я проплывала, стали близкими и родными. Странно было думать, что пройдет еще несколько лет, прежде чем я увижу их опять. Работа с черноморскими животными закончена, и когда еще удастся попасть сюда опять, кто знает. Другие моря влекут нас к себе.

Я нехотя вышла из воды, когда уже по всем правилам, писаным и неписаным, нельзя было больше просидеть в ней и минуты. Последний взгляд на зеленый свет, блеск одинокой рыбки у самой поверхности и медленное колебание цистозиры — и вот я уже на берегу. На прощание бросила в море случайно завалившиеся в кармане три копейки. Этой примете меня научили студенты: бросишь денежку в море и обязательно скоро сюда вернешься.

Мне еще предстояло отобрать наилучшие из камней, собранных на море. Всего их около пуда. Я раскладываю и раскладываю их по кучкам, но все же самая маленькая из них, состоящая из лучших камней, весит килограммов десять. Выбираю самые наилучшие из нее и в результате остается примерно столько же, сколько и было. Тогда я пускаюсь на жульничество и рассовываю мешочки, набитые камнями, по всем нашим рюкзакам. Кроме обычных вещей, у нас по обыкновению еще дополнительные: ведро, в котором поедут крабы, и инсектарий; в нем Николай везет сверчков и кузнечиков. Они будут нам петь в Москве, напоминая тихие крымские вечера.

Глава 17

Желание поплавать еще раз у берегов Карадага неожиданно быстро воплотилось в реальную возможность. Вероятно, помогла денежка, брошенная в море перед отъездом.

Очередной отпуск начинался с середины мая. Зная, что трудно рассчитывать в это время на высокую температуру воды, я еще зимой запаслась тонкой резиной около миллиметра толщины. Широкие полотнища резины, разостланные на полу, обрывки наждачной бумаги, приторный запах бензина и резинового клея ознаменовали период изготовления костюмов. Их было сделано два: водонепроницаемый, где были открыты лицо и кисти рук, и «мокрый», с короткими рукавами и штанами до колен. Человек, засунутый в такой резиновый костюм, выглядит удивительно безобразно, независимо от того, какая у него фигура. Зато тепло и можно плавать при низкой температуре.

Моя предусмотрительность оказалась весьма кстати. В день приезда, 18 мая, температура воды была 12 градусов, а в последующие недели поднялась всего лишь до 14–17 градусов. Без костюма было бы трудно что-либо делать под водой продолжительное время. А я решила заняться фотосъемками.

Бокс для камеры ФЭД был готов еще зимой. Удалось достать очень старый, но еще совсем хороший широкоугольник ФЭД с фокусным расстоянием 28 миллиметров. Все было бы отлично, если бы не ветер… Ветер день и ночь, день за днем холодные и мутные волны.

Все это происходило, безусловно, потому, что был отпуск и я могла весь день напролет посещать море. Если бы это была очередная рабочая поездка, когда я удирала на море, чувствуя себя как школьник, убежавший с уроков, вода была бы, разумеется, прозрачной и теплой, а погода тихой.

Кроме нас с Николаем, на биостанции приезжих еще не было. Директор отвел нам отличную комнату, у самого порога которой был громадный бассейн, готовый к первой партии подопытной рыбы. Запах моря наполнял комнату, по потолку метались зайчики солнечного света. Мы жили как будто в каюте корабля, что мне очень нравилось.

Неудачи начались сразу. В первый же день Николай уговорил меня пойти в горы. Буйные сочные травы с яркими пятнами незнакомых цветков были почти по пояс. Через месяц-полтора все это великолепие выгорит, и только сухие колючки будут хватать за ноги проходящих. Среди приземистых кустарников скумпий Николай нашел странное и красивое растение, похожее на иван-чай. Бледно-лиловые цветки с темно-красными пятнами, как у орхидеи, пышным султаном венчали длинный стебель. Николай с галантным видом преподнес мне большой букет. От цветов струился тяжелый аромат. Я несла их в вытянутой руке, стараясь не вдыхать неприятный аптекарский запах незнакомого растения. С каждым шагом мне все меньше хотелось украсить этим букетом нашу маленькую комнату. Я отстала и только размахнулась, чтобы забросить его в кусты, как Николай обернулся и отобрал у меня свой подарок.

Нас встретил у ворот биостанции один из сотрудников и, мельком взглянув на букет, сказал, что на нашем месте он не стал бы брать в руки это растение. Татары называют его шайтан-трава, от прикосновения к нему возникают долго не заживающие язвы.

Николай отнесся скептически к словам сотрудника, сказанным мимоходом, и сел рисовать интересный цветок.

На другой день он принес с гор выкопанный с корнем куст шайтан-травы и с торжеством констатировал, что никаких следов ожога на руках у него нет. «Еще один предрассудок», — заявил он, укладывая в гербарную рамку расправленное растение.

Его торжество продолжалось два дня. На третий день на руках от кончиков пальцев до предплечья, то есть в тех местах, которые соприкасались с проклятым цветком, когда он рвал, копал и нес его на согнутой руке, появились ярко-красные пятна и зуд. К вечеру пятна стали зловещего, багрового цвета, а наутро руки были покрыты водяными пузырями. Это была классическая картина ожога второй степени и, судя по многочисленным плакатам противохимической обороны, выглядела точь-в-точь как ожог ипритом. Николай рассматривал свои пузырчатые руки и прикидывал, сколько времени пройдет, прежде чем они примут прежний вид. Доктор санатория сокрушенно покачал головой, увидев результат ботанических походов. Он дал мазь и присыпки, предупредив, что язвы будут заживать крайне медленно.

Николай нашел описание цветка в определителе растений. Он называется ясенец, или огонь-трава, выделяет в жару обильные эфирные масла, обжигающие кожу и вспыхивающие от поднесенной спички ярким синим пламенем. При этом цветок остается невредимым, как неопалимая купина. Мы проделали этот опыт в тихий и жаркий день. С легким треском взвилось пламя, охватило все растение и сейчас же погасло, оставив после себя слегка завядшие концы листьев.

Нам рассказали старожилы, что на Карадаге было несколько случаев тяжелых ожогов туристов и отдыхающих. Девушки, одетые по-южному легко, загорали на весеннем солнце, бродя в горах по зарослям ясенца и собирая громадные охапки его цветов. Их отпуск превратился в двухмесячное пребывание в больнице с тяжелыми ожогами. Аналогичные случаи были и на Кавказе, где приезжие тоже соблазнялись красивыми и необычными цветками ясенца.

Двадцать дней, то есть большую часть отпуска, Николай ходил с забинтованными до локтей руками, пестуя и выхаживая свои язвы. Он развлекался тем, что день ото дня зарисовывал развитие ожогов на своих руках.

Мои подводные дела шли тоже не очень хорошо. Правда, теплое белье под резиновым костюмом творило чудеса, и в те дни, когда вода становилась хоть немного прозрачнее, я смело отправлялась плавать, невзирая на низкую температуру воды, и могла находиться в ней до двух часов. Но что было действительно плохо и не продумано, это отсутствие лепестковых клапанов, которые я не успела купить, а как их сделать, так и не потрудилась узнать у более опытных товарищей. Воздух из костюма приходилось выпускать сложным путем, заходя постепенно в воду, которая обжимала на мне резину и по мере погружения перегоняла его все выше. В конце концов у меня на спине и груди вздувались два горба, как у «Петрушки». Оттягивая край капюшона, я вытравливала воздух, но часть его все равно оставалась и очень мешала погружению. Я тщетно ныряла по всем правилам подводной науки. В лучшем случае мне удавалось с размаху уйти под воду на метр или полтора, в худшем — весь воздух переходил в ноги, и я плавала вниз головой, а на поверхности болтались чудовищно раздутые слоновые ноги с ластами. Повернуться снова головой вверх было очень трудно.

Почему-то такие неприятные происшествия вызывали дружный смех свидетелей моих злоключений.

Я сердилась на глупое веселье, пока однажды такое несчастье не случилось с товарищем, одолжившим у меня костюм. В этот раз я впервые взглянула со стороны на беспомощно барахтающиеся громадные колбасы с ластами, и меня одолел смех. Зрелище было уморительно глупое и смешное, и я простила веселящихся насмешников на берегу.

Потом я приспособилась и ценой нескольких ледяных струек умудрялась выпускать из костюма весь воздух. Мерзли под водой только голые кисти рук и подбородок. Маска закрывала лоб до края капюшона, теплое белье с честью выполняло свой долг, и я могла практически находиться в воде сколько мне было угодно.

Когда температура воды немного поднялась, в дело пошел короткий промокающий костюм. Под него тоже надевались теплые шерстяные веши. Вода проникала в костюм в первую же минуту погружения и смачивала джемпер, стекая холодными струйками по спине и животу. Однако очень скоро тонкий слой воды, пропитавший шерсть, согревался, и новые порции холодной воды уже не касались тела.

Насколько теплее вода, пропитавшая одежду, заметно, когда начинаешь раздеваться. Быстро растерев тело сухим и жестким полотенцем, я расстилала для просушки мокрый комплект и могла продолжать плавание буквально через несколько минут, надев второй, сухой комплект под тот же резиновый костюм.

В «промокающем» костюме можно было плавать более полутора часов при температуре в 16–17 градусов. Зябли только кисти рук. На ноги под ласты даже в самую теплую погоду я надевала толстые шерстяные носки. Тогда совершенно не ощущается давление ластов на стопу, пальцы не упираются в конец ластов, ногам тепло, а выходить из воды по острым камням совсем не больно. Только пришлось подшить к носкам еще кусочек клеенки на пятку, более всего страдающую от порезов.

В этом году подводные спортсмены начали появляться в районе Карадага с начала июня. Я не на шутку обрадовалась, увидев первую группу с масками и ластами. Мне хотелось снять подводный пейзаж с человеком, исследователем морских глубин. Но этих исследователей никакими коврижками нельзя было заманить в воду. Температура упорно держалась на 14–16 градусах, и без костюма плавать было невозможно. Я охотно одалживала спортсменам свои резиновые доспехи, но это не спасало положения. Костюм мешал им свободно и быстро погружаться, что было необходимо для съемок.

Собственно, все мои фотоприготовления в Москве были рассчитаны на съемку морских животных. Но и здесь дело было плохо. Кроме вездесущих бычков и собачек, которых, как всегда, было много, другой рыбы не обнаруживалось. Были рулены и немного мелких зеленушек. Но рулены не желали подпускать меня близко, а мутная вода не давала возможности делать отчетливые фотографии с расстояния в три-четыре метра. Я занялась разной мелочью, вроде мальков кефали, пасущихся у самого берега, где глубина была 10–20 сантиметров. Другие косячки их вертелись у скал, компактными стайками держась у самой поверхности воды.

Я медленно плавала вслед за облюбованным косячком, время от времени щелкая затвором аппарата. Мальки подпускали меня на расстояние в 20–30 сантиметров и, казалось, совсем не обращали внимания на громадное чудовище. Однако, если я делала резкое движение, они ускоряли ход и старались скрыться. Удирали они такой же плотной стайкой, не погружаясь глубже чем на полметра, и делали героические усилия оставить меня позади. Догнать таких мальков, когда на ногах у человека ласты, не составляет труда. Другое дело если вы вздумаете поймать малька руками. Юркая рыбешка выскальзывает из-под самых пальцев. Мне казалось иногда, что я ловлю солнечные зайчики, а не создания из плоти и крови.

Известно, что кефаль мирная рыба. Она питается обрастаниями камней и лагунного ила, червями-полихетами, мотылями, мелкими ракообразными и моллюсками. Молодь собирает у поверхности воды детрит и планктон. Понятно, что я не поверила своим глазам, когда увидела впервые, как мальки кефали около трех сантиметров длины вдруг нарушили свой строй и, растянувшись полумесяцем, начали окружать стайку еще более мелких атеринок, темным облачком качавшихся на мелкой зыби. Как только фланги начали смыкаться, кефальки кинулись на крохотных рыбешек и стали поедать их с ловкостью заправских хищников. На это же странное явление обратили внимание ихтиологи. По их словам, случай питания мальков кефали другими мальками в научной литературе еще не отмечался.

Следует только заметить, что все это происходило в конце мая и начале июня 1958 года, когда была поздняя и холодная весна и соответственно позднее начал развиваться планктон — основная пища мальков кефали. Почти каждое утро в нашей долине лежал густой молочный туман. Часам к десяти он нехотя рассеивался, мы собирали подводное снаряжение и шли на море. Тогда небо затягивали тучки, и начинался дождь. Не мгновенно пролетавший ливень юга, а мелкий северный дождичек, который то шел, то переставал, но понемногу делал свое темное дело. Результаты его деятельности сказались 11 июня. Нас разбудил на рассвете глухой тяжкий удар и гул, даже дрогнули стекла в окнах. Соседка объяснила, что это может быть взрыв в каменоломнях.

Ветер и дождь решили отступиться от нас в этот день. В десять часов я уже бежала по знакомой дорожке к Кузьмичу. На половине дороги остановилась в недоумении. Знакомый пейзаж выглядел иначе, чем обычно. Действительно, в воде у самого берега появилась новая скала, махина величиной в дом, но зато исчезла небольшая скала и окружавшие ее крупные камни. На их месте осталась груда обломков. Свежие осыпи и нагромождения камней показывали путь обвала, вызванного дождями. Дорога изменилась до такой степени, что пришлось искать новый путь, пролезая между острыми обломками величиной с человека и прыгая по шевелящимся под ногами камням, еще не нашедшим устойчивого положения среди своих собратьев.

Легкий шелест и град мелких камешков заставили меня посмотреть наверх. В следующую секунду я кинулась назад под прикрытие большой скалы. По осыпи медленно плыл камень величиной с большой шкаф. Из-под него струились потоки щебня; камни меньших размеров догоняли старшего брата, бодро прыгая с уступа на уступ. Их прыжки становились все шире, и все больше камней включалось в веселый бег наперегонки. Однако ничего страшного не случилось. Камень-шкаф медленно проехал еще немного и остановился, покачиваясь в поисках равновесия на краю осыпи. Мелкие камни и щебенка сыпались еще несколько минут, потом все стихло.

С каждой минутой мне все меньше хотелось идти к Кузьмичу, хотя следовало бы взглянуть, какие изменения произошли там, цела ли маленькая бухточка или ее засыпало камнями.

Меня успокоила наступившая тишина. Вздрагивая при малейшем шуме и с опаской поглядывая наверх, я пробиралась вдоль берега. Еще одна осыпь с громадными камнями преградила путь, и я вышла к знакомой бухте. Следы обвала были и здесь, но в значительно меньшей степени. Завалило большой каменный бассейн, в котором всегда был тонкий слой прогретой солнцем воды, разбило вдребезги камень с навесом, под которым мы прятали свои вещи, новые камни лежали в воде. Они лежали голые и чужие среди старых камней, обросших водорослями, ракушками и мшанками.

Пройдет некоторое время, прежде чем пришельцы примут подводный вид. Но уже краб бежал по острым, еще не обтертым морем граням изломов, и бычок притаился в тени нового убежища.

Я шла обратно, также пугливо озираясь и шарахаясь от малейшего шума. Впрочем, это не уберегло меня от чувствительного удара по лодыжке небольшим, но достаточно острым камешком. Он катился с обрыва, увлекая за собой облачко пыли. Рассчитав его путь, я совершенно была уверена, что место падения будет в нескольких метрах впереди меня. Камень изменил направление в последние секунды, ударившись о выступ. Я прыгнула в сторону, и камень прыгнул туда же. Он был в кулак величиной и, на мое счастье, почти круглый. Я прихрамывая поплелась домой и получила строжайший выговор на биостанции за проявленное легкомыслие: нельзя ходить по свежим обвалам, пока не кончится постепенное оседание камней.

Погода, наконец, стала лучше. Я занялась поисками гнезд зеленушек. На эту мысль меня натолкнула встреча с зеленушкой, вертевшейся у камня; она держала во рту кусочек водоросли и была похожа на рыбку, украшенную веточкой петрушки перед подачей на стол.

Зеленушка исчезла в зарослях цистозиры и через некоторое время появилась опять, уже без веточки. Мне показалось это достаточным доказательством, что гнездо строится именно здесь, в густых зарослях. Но даже самые тщательные поиски оказались безрезультатными. Я только помяла цистозиру и, возможно, отпугнула зеленушку от выбранного ею места. Зеленушки, хлопочущие вокруг водорослей, попадались мне еще несколько раз. Вероятнее всего они действительно строили гнезда, но самого процесса постройки мне наблюдать не пришлось. Потом появились отдельные кефали и зубарики, совершенно выбившие у меня из головы зеленушек и их гнезда. Я гонялась с камерой за крупной рыбой, изводя одну катушку пленки за другой.

Под водой не только все предметы кажутся увеличенными и приближенными к наблюдателю на одну треть истинного расстояния, но и фокусное расстояние объективов соответственно увеличивается в той же пропорции. Поэтому, снимая объективом с фокусным расстоянием в 35 миллиметров, фактически вы снимаете объективом в 47 миллиметров; мой объектив в 28 миллиметров работал, как 37-миллиметровый. Произвести наводку на фокус, снимая быстро проходящих рыб, когда и сам фотограф находится в непрерывном движении в трех плоскостях, очень трудно. Самое лучшее — это иметь максимально короткофокусный объектив, который при сильном диафрагмировании даст наибольшую глубину резкости. Тогда можно снимать любой объект, где бы он ни находился — в метре от фотографа или в пяти-семи метрах, — заботясь лишь о том, чтобы объект съемки попал в кадр. Предметы, находящиеся за пределом нескольких метров, все равно получаются с размытыми контурами.

Всегда надо стараться как можно ближе подобраться к снимаемым объектам, чтобы слой воды между ними и объективом аппарата был по возможности тоньше. Это особенно важно, когда вода недостаточно прозрачна. А широкоугольник даст возможность даже крупным объектам поместиться в кадре. С другой стороны, сильное диафрагмирование влечет за собой необходимость употреблять высокочувствительную пленку, особенно когда снимаешь на некоторой глубине.

Пленка!.. Я возненавидела ее всей душой. При малейшем намеке на муть на ней возникали миллиарды мельчайших точек, создающих светящийся ореол вокруг светлых предметов.

Мысль об Азовском море не давала мне покоя. Я вспоминала скалистые бухты мыса Казантип, плоские ракушечнико-вые отмели острова Бирючьего, мелкую белесую воду с силуэтами неизвестных рыб и ставными неводами у самого берега.

Ехать туда теперь, когда ежедневные ветры продувают насквозь весь Крым, поднимая волнение на, море, было бессмысленно.

На Карадаг приехали подводные спортсмены, побывавшие в Ялте, Гурзуфе, Судаке. Все жалуются на мутную воду и отсутствие рыбы. Я в свою очередь съездила в Судак и смогла убедиться, что у нас все же лучше и с прозрачностью, и с количеством рыбы.

За два дня до отъезда, как и следовало ожидать, погода стала отличной. Я фотографировала все, что попадалось мне на глаза под водой, пытаясь восполнить пропущенные дни. Эти пленки оказались самыми удачными. Если бы все время стояла такая погода!

Мы уехали в конце июня, зная на этот раз, что вернемся на Черное море очень и очень не скоро.

Азовское море

Глава 1

В начале осени нам удалось выбраться на Казантип. Объехав с экспедициями почти все Азовское море и основательно поработав в различных его районах, я имела более или менее отчетливое представление, что именно можно найти в том или ином месте.

Район Геническа с мелководным Утлюкским лиманом, где даже самые небольшие суда рискуют задеть килем за илистое дно, мог быть интересен, если бы у нас было в запасе неограниченное количество летних дней; нужно было выждать, когда установится тихая погода и вода хотя бы немного очистится от массы взвешенных в ней частиц.

Остров Бирючий с его многокилометровыми пляжами битой ракуши и постепенно понижающимся дном, с банками и углублениями между ними был, пожалуй, интереснее, особенно если вспомнить, что там нередко встречаются крупные осетры и севрюги. Но любое волнение могло уничтожить и без того не слишком хорошую видимость. Кроме того, до Бирючего сложно добираться: из Москвы до Ново-Алексеевки, потом от железной дороги до Геническа, а там надо ждать попутного «дуба» или катера рыбоконсервного завода, чтобы пересечь 18 километров Утлюкского лимана, отделяющего остров от Геническа. Путь на Бирючий по косе Федотова ещё сложнее. У нас было мало времени, и тратить его на ожидание подходящей погоды и попутных судов не хотелось.

Бердянск, Жданов и особенно Таганрог остались в памяти как районы с наиболее мутной водой, желтоватой даже после длительного затишья. Район Кубани нам был мало знаком, но, судя по рассказам и описаниям, вода там тоже не отличалась большой прозрачностью.

Было решено ехать на Казантип.

Возьмите карту Крыма. На северо-западе длинная и тонкая Арабатская стрелка отделяет Сиваши от Азовского моря. Изгибаясь к северу, линия берега образует у основания стрелки Арабатский залив. Мыс Казантип замыкает залив с востока. Его птичья головка на тонкой шее далеко вдается в море. Там, на Казантипе, в рыбачьем поселке Мысовое в 1954 году мы проработали все лето и осень, собирая и рисуя представителей фауны беспозвоночных животных этого района. Казантип обладал многими достоинствами: туда легко можно добраться (всего 25 километров от железной дороги, и всегда есть попутные машины), вероятно, там будет много рыбы — мы помнили, какое количество ее проходило в тихой воде бухт, когда, не имея еще подводного снаряжения и даже не зная о его существовании, мы следили за рыбой с высоты прибрежных скал или в самодельный подводный бинокль. Кроме того, что было особенно важно, в осенние дни даже в самую ветреную погоду на Казантипе можно найти бухты, настолько защищенные от ветра высокими береговыми обрывами, что в них сохраняется прозрачная вода.

Мы были единственными пассажирами, сошедшими на станции Семь Колодезей с поезда Москва — Керчь. Попутная машина нашлась сразу. Накатанная дорога вилась по степи. Лиловатые холмы вставали на горизонте. Рыжие степные соколы-пустельги, посвистывая, вились в небе, камнем падая в бурую сухую траву на зазевавшегося суслика или мышь.

Справа от дороги блеснуло на солнце громадное Акташское озеро, соленое и почти лишенное фауны. Серебристые выпоты соли на голых берегах и потрескавшаяся почва с красно-фиолетовыми пятнами зарослей солянок придавали ему мертвенный и мрачный вид. От Акташского озера пошли уже совсем хорошо знакомые места. Вот лесонасаждения, неузнаваемо выросшие и похорошевшие за эти четыре года, вот и высокие, округлые холмы, закрывающие от нас Казантип. Между ними легла темно-синяя полоска моря, скрылась за небольшим возвышением и снова появилась перед нами, подчеркивая весь горизонт, когда машина с разбегу выскочила на вершину холма.

Казантип лежал перед нами как на ладони. Совершенно плоский перешеек едва ли километровой ширины окаймлял золотые песчаные пляжи. Впереди, замыкая его, поднимались крутые каменистые холмы. У их подножия рассыпались белые кубики домов Мысового.

Мы спустились с холма и прокатили по улице Рыбного, небольшого поселка на берегу Арабатского залива.

В воздухе запахло резким и приятным запахом водорослей и рыбы, навсегда связанным в моих воспоминаниях с рыбацкими поселками Азовского моря.

За белыми хатами и массивными заборами из желтоватого ракушечника или пористого мшанкового камня вспыхивали на волнах ослепительные зеркальца бликов. Тяжелые черные байды лежали на отлогом песчаном берегу.

От первых домов поселка нас сопровождали собаки. Услышав гул мотора, они молча выскакивали из ворот и сосредоточенно набирали скорость. Поравнявшись с колесами машины, собаки взрывались ожесточенным лаем, после чего совершенно спокойно поворачивали назад и не торопясь трусили к дому.

Поселки Рыбное и Мысовое уже почти слились в одно целое. Мы узнавали и не узнавали знакомые места. Множество новых домов, уже обжитых и только еще строящихся, длинные белые здания, вероятно колхозных служб, школа, изящное здание летнего театра на берегу бухты, которое, казалось, попало сюда из парка какого-нибудь большого города, достаточно наглядно свидетельствовали, что дела рыбаков идут неплохо.

Машина проехала в дальний конец поселка. Здесь, у самого синего моря жили старик со старухой. Старик, как ни странно, заметно помолодевший, сидел на своем обычном месте у дверей длинной и низкой хаты, а старуха уже бежала, причитая и смеясь, нам навстречу. Хозяин — Илья Павлович, инвалид, с трудом передвигающийся на костылях. Любовь Григорьевна — бодрая, энергичная, с мягким юмором и неиссякаемой жизненной силой — работает за двоих и успевает всюду. Старики не на шутку обрадовались нашему приезду. Разговоров хватило надолго.

Первое впечатление оказалось правильным. Рыбоколхоз «Путь рыбака», который в 1954 году с трудом сводил концы с концами, теперь стал миллионером. В 1957 году доход колхоза составил два с половиной миллиона рублей. Заработок рыбаков достиг 18–20 тысяч рублей. Так же блестяще шли дела колхоза и в этом году. Небольшой рыбозавод не успевал пропускать привозимую рыбу, часть ее отправляли для обработки в Керчь. Вместе с доходами появились и приезжие, желающие работать в богатом колхозе. Однако здесь отлично обходились и без этих любителей немного подработать. В колхозе подрастали свои кадры, с детства знакомые со всеми тонкостями рыбацкого дела. Новая молодежная бригада работала отлично.

Действительно, новостей было много. Я решила обязательно сходить на срезку ставного невода, чтобы посмотреть, какая рыба из черноморских видов попадается в качестве прилова. Хорошо бы поглядеть на ставник под водой, понаблюдать за входом рыбы, за ее поведением в ставнике. Все эти планы нужно было выполнить в ближайшие дни, пока стоит хорошая погода.

Уже под вечер мы отправились в аквариальную бухту, как мы ее называли, настолько знакомую, что я могла бы на память нарисовать все ее причудливой формы скалы и камни. Там в 1954 году стояли в гроте наши аквариумы с подопытными животными, там же хранилась пара туфель, знаменитая тем, что она влезала на ноги любых размеров, там я наблюдала за дракой бычков, подглядывая за ними в подводный бинокль, там напали на нас крупные осы-полисты, привлеченные запахом арбуза, и мы были вынуждены с позором покинуть поле битвы, оставив полосатым разбойникам наш десерт. А вон под тем камнем мы пекли мидий, в которых искали жемчуг. Жемчуга мы не нашли, но мидий съели.

Ничто почти не изменилось за эти годы. В нашей бухте чуть круче стал откос, шире размыло выходы глины-кил; кусок скалы, подмытый волнами, обрушился вниз, увеличив нагромождение камней у отвесной стены, замыкающей бухту, — вот и все перемены.

Но уже другим стало мое отношение к морю. То, что было раньше совершенно скрыто от меня водой, должно было теперь открыть свое лицо. Зная каждый камень на берегу, я совершенно не представляла себе, как выглядит дно бухты.

Хотелось поскорее спуститься в воду, но уже было поздно. Солнце висело над самым горизонтом. Мы поднялись наверх, чтобы увидеть, как оно будет медленно тонуть в море.

Сначала исчез самый край и солнечный лик стал багрово-красным, как восходящая луна, потом от него осталась только половина, плывшая по воде куполом громадной раскаленной медузы. Купол все уменьшался и уменьшался и, наконец, сверкнув угольком, утонул в быстро темнеющем море.

Дома нас ждал ужин, после которого можно было только с трудом доползти до кроватей. Развить какую-либо деятельность было просто физически невозможно. На Казантипе гостей принимают всерьез, и отказываться от угощения не принято. Я все же заставила себя уложить в рюкзак подводное снаряжение и проверить запасные кассеты.

Странное дело, я засыпала с таким чувством, что, наконец, после долгого отсутствия вернулась домой и теперь уже никуда не надо торопиться.

По экспедиционной привычке мы встали на рассвете. Пришлось даже немного подождать с выходом. Предстояло обойти и оплавать столько бухт с западной стороны мыса, сколько позволит нам день. Но начинать подводные экскурсии, когда солнце еще не поднялось, было неразумно — вода не освещена и дно покрыто тенью.

Мы поднялись на холмы за поселком. Отсюда был виден весь скалистый мыс Казантип. Любителю курортных развлечений и декоративной пышности южных берегов Крыма Казантип покажется диким и суровым. В то же время в нем нет грандиозности карадагских берегов, где человек совершенно теряется среди четырехсотметровых скал.

Древний риф, созданный крошечными морскими животными — мшанками, Казантип превратился в остров. Годы шли, и плоский наносный перешеек привязал остров к Керченскому полуострову. Источенный ветром и водой каменный скелет мыса прорывает тонкий покров почвы и исполинским кольцом окружает глубокую долину в центре. Эта чаша, наполненная толстым слоем плодородной почвы, дала название мысу (казан — по-татарски котел.) Долина обрабатывается и дает отличные урожаи. А на склонах каменистых холмов только весной и ранним летом зеленеет трава. Она скоро выгорает, и ее жесткие бурые кустики редкой щетиной покрывают сухую землю. Изобилие живучей степной полыни придает холмам серебристый оттенок. На севере и северо-востоке края чаши выше и круче. Как стада грязноватых овец с пышными волнами шерсти, пасутся на их склонах отары камней. Их серовато-белые издали шершавые бока покрыты ржаво-оранжевыми, голубыми и угольно-черными пятнами лишайников. По этим камням удобно лазить — ноги не скользят на поверхности, напоминающей соты или губку. Но неосторожное прикосновение к поверхности камня снимает кожу с тела, как рашпилем.

На северо-восточном (самом высоком) холме стоит маяк. Под ним белые точки — дома обслуживающего персонала. Узкая лента дороги вьется по долине от Мысового к маяку, другая дорога идет к дальним северным бухтам. Посетителей на каменистом мысу очень мало. Можно целые дни бродить по его бухтам и не встретить ни одного человека. Только весной, когда косят траву на менее каменистых участках, да во время уборки урожая можно увидеть здесь людей. В конце лета, когда поспевает кисло-сладкий терн, в дальних бухтах встречаются небольшие стайки ребятишек, собирающих ягоды в колючих зарослях. Грузовые машины изредка пересекают долину, направляясь к северной части мыса, где ломают по мере надобности мшанковый известняк.

Теперь, когда давно прошли сезоны косьбы, уборки урожая и сборов терна, ни одного человека не было видно на крутых склонах чаши. Только игрушечные фигурки пасущегося стада коров медленно двигались на дальнем холме.

Мы спустились к морю и пошли вдоль крутых обрывов берега. У наших ног в длинных утренних тенях лежали небольшие скалистые бухты. Между скалами золотился тугой свежий песок со следами волн и темными прядями подсыхающей морской травы. Бухты отделялись одна от другой далеко выступающими в море мысами, изглоданными волнами и ветром. У подножия их лежали груды камней — следы обвалов.

Насколько изрезаны берега Казантипа, можно судить по тому, что когда в 1954 году работавшие здесь студенты измерили береговую линию со всеми ее извивами, они получили в результате солидную цифру — 40 километров. А площадь Казантипа всего только девять с лишним квадратных километров.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы можно было начать подводные экскурсии. Мы сползли в бухту по крутому откосу, цепляясь за колючую траву и выступы камней.

Море чуть плескало мелкими волнами на песчаный берег бухты. Дно вначале тоже было песчаным, но дальше шли мелкие плоские камни с множеством красных, зеленоватых и темно-коричневых актиний, сидящих на их поверхности, особенно с нижней стороны.

Потом появились каменные глыбы с площадками илистого песка между ними. Пористые светлые камни были густо утыканы изюмом ракушек (в основном митилястеров), кое-где виднелись колючие клубки молодых мидий или крупные раковины старых моллюсков. Зеленые шелковистые водоросли энтероморфа жидкими прядями развевались в воде над поверхностью камней. Никаких буйных зарослей на камнях, хотя бы отдаленно напоминающих джунгли цистозиры в Черном море, здесь не было. Но нигде в Черном море я не видела столько рыбы.

На дне, на камнях, под камнями, в расщелинах и углублениях камня — везде были бычки. На квадратный метр приходилось до пяти-семи бычков. Из них половина была промыслового размера. Они относились ко мне довольно равнодушно, медленно переплывали подальше, когда я приближалась примерно на метр, или просто прятались от меня под камни.

Зная, что самая большая глубина Азовского моря около 14 метров, я была уверена, что смогу просматривать дно в большей части бухт, разумеется, при благоприятной погоде. Однако, несмотря на вполне приемлемую прозрачность воды, на глубине метров четырех-пяти дно скрылось от меня за желто-зеленым туманом. В толще воды, мелькнув серебристыми призраками, прошли кефали.

Я подняла голову над водой, чтобы ориентироваться, и встретилась глазами с птицей, которая сидела на воде прямо передо мной и, вытянув шейку, с любопытством меня рассматривала. Мы смотрели в упор друг на друга еще какую-то долю секунды. Потом птица нырнула. Я нырнула вслед за ней, но успела только заметить темное тельце с отчаянно гребущими лапками, исчезавшее в зеленоватом тумане воды. Это была поганка. Николай видел, как она плыла ко мне с другого конца бухты, привлеченная, вероятно, мельканием моей дыхательной трубки среди небольших волн.

Надо сказать, что плывущие поганки с их длинными шеями, увенчанными маленькими головками, не раз вводили меня в заблуждение. Я принимала их издали за дыхательные трубки подводных спортсменов. Во всяком случае пока на птицу не уставился стеклянный овал моей маски, она не выказывала страха. Может, и она приняла трубку за шею другой поганки?

Сверкающая на солнце стая молодых атерин появилась у самой поверхности воды. Они окружили меня прозрачной серебряной завесой. За первой стаей прошла еще одна, потом еще и еще. Все они двигались вдоль берега в одном направлении. Я сделала несколько снимков и на этом закончила экскурсию. Предстояло оплавать еще немало бухт, где, возможно, меня ждали другие рыбы, помимо бычков и атерины.

Некоторые бухты были настолько завалены громадными камнями в человеческий рост, что туда было трудно спуститься. Камни лежали один на другом, как гора арбузов, и, казалось, могли рассыпаться от малейшего толчка. Мы подошли к одной из бухт, где спуск к воде был несколько легче, и я снова поплыла, но на этот раз вдоль стены. Здесь царствовали митилястеры, мидии и балянусы. В темных пещерках между камнями вспыхивали сине-зелеными искрами глаза бычков. Встретилось несколько маленьких собачек с красно-коричневыми и желтоватыми полосками на теле и голове.

Мне хотелось пробраться в грот, темнеющий за навалом камней. Боясь порезать ласты о раковины, я плыла над камнями, пока острая боль в ободранной коленке не заставила меня встать на ноги. Приходилось двигаться с большой осторожностью, чтобы не прорезать и костюм. Ценой еще некоторого количества содранной кожи на руках я пролезла в грот. Вода там доходила до колен. Камешки и обломки раковин засыпали пол. В общем совершенно не стоило обдираться, чтобы посмотреть на каменную пустую келью. Я вылезла из грота и поплыла дальше. Снова камни, покрытые ракушками, кое-где между ними большие площадки илистого песка.

Крупная медуза-корнерот неподвижно висела в толще воды. Она была похожа на матовый стеклянный абажур, из-под которого свисали кружева щупалец.

Струя воды от удара ластом обеспокоила медузу, и она, медленно пульсируя, ушла вкось в темную воду. Немного дальше, где дно уже стало исчезать из глаз, дымилось знакомое облачко ила. Я прошла «на бреющем полете» у самого дна. Небольшой хвостокол рылся в песке. Он испуганно взмахнул плавниками и скрылся в мутной воде. Я еще поныряла, оглядывая серое дно, курящееся илом при малейшем прикосновении. Можно представить себе, какая здесь будет видимость при сильном волнении!

Николай торопил меня идти дальше. Мы поднялись по каменным глыбам наверх. Солнце стояло уже высоко. Стало жарко, как летом. Кузнечики с сухим треском разлетались из-под ног. Появились и старые мои враги — мухи. Они не кусались, они только ползали по лицу, спине, рукам, шее, доводя до исступления прикосновением сотен крошечных лапок.

Намеченная нами бухта была последней с западной стороны мыса. Все промежуточные бухты решили пропустить. В них надо спускаться с трудом, а по своему типу они как две капли воды похожи на те, в которых мы уже побывали.

Сначала шли накатанной дорогой, по которой возили камень. Дорога проходила по берегу и скрывалась за скалами. Мы спустились по незаметно падающему склону к широкой бухте с плоским берегом. На мелком золотистом песке пляжа стояли отдельные скалы.

Здесь можно было немного задержаться. Из рюкзака достали завтрак и флягу с водой. Большой недостаток пустынных бухт Казантипа — отсутствие пресной воды. На маяк ее возят из Мысового. Работая в сенокос на склонах северной части мыса, местные жители берут с собой запас воды. Некоторые предпочитают разыскивать в глубоких и затененных расщелинах уцелевшую от испарения дождевую воду. Но, как сказал мне один рыбак, «после жарких дней в той воде много мурашек, и ее надо пить через материю». Говорят, в дождливые годы среди колючих зарослей можжевельника и терна, кое-где нарушающих однообразие каменного хаоса, можно найти небольшие источники. В первую поездку нам удалось обнаружить только места со свежей и сочной травой, пятнами выделяющейся среди выжженной солнцем бурой растительности. Вероятно, где-то неглубоко находилась живая, пресная вода.

Мухи отстали от нас при первом дуновении свежего морского ветра. Но как только мы достали провизию, сейчас же появились осы-полисты. Если едят неподалеку от их гнезд, они обязательно желают принять участие в этом интересном занятии. Осы, полосатые и яркие, как тигры, с тончайшей талией и пучками длинных оранжевых лапок, свисающих по сторонам стройного тела, вились над нами и ползли по камням и песку. Приходилось переносить их присутствие с кротостью и внимательно следить за тем, чтобы нечаянно не придавить кого-нибудь из непрошеных гостей. Им выдали ломтик дыни, чтобы отвлечь внимание от нашей порции, но они были неподкупны. Один удар раскаленным кинжалом я все-таки получила, когда схватила кусок хлеба, не заметив сидящей на нем осы. Мы закончили завтрак раньше, чем предполагали.

Дно этой бухты несколько отличалось от предыдущей. Оно спадалоболее постепенно, было покрыто мелким и относительно чистым песком с небольшим количеством камней. На песке кое-где лежали пустые створки раковин моллюска-сердцевидки. Бычков было много. Они лежали на песке, лениво направляясь при моем приближении под защиту камней.

На песке был виден отчетливый отпечаток тела камбалы. Однако самой камбалы не было, как я ни шарила вокруг.

Серебристый блеск в зеленой воде — и появились извивающиеся тела сарганов. Они быстро плыли вдоль берега. Возможно, сарганы охотились за атериной, которой здесь было столько же, сколько и в первой бухте. Может быть, это была та же самая стая. Мы двигались с ней в одном направлении, но мы шли по берегу, а атерина плыла, следуя всем извивам береговой линии. Я погонялась за сарганами с фотоаппаратом, но они были очень осторожны. Не то что бычки, спокойно позировавшие перед объективом. Еще глубже, где дно уже было видно плохо, в сторону метнулось большое темное тело. Это мог быть скат или крупный калкан. Я нырнула вслед, но было поздно, рыба уже исчезла из глаз.

Понемногу начинал задувать северный ветер. Появились волны, задевающие дно на мелких местах. Однако крупный и чистый песок быстро осаживался на дно, почти не давая мути.

Было уже около двух часов. Солнце палило нещадно. Оно стояло по-осеннему низко даже сейчас, в середине дня, но тени в бухте почти не было. Округлые скалы и камни давали только узкую полоску тени у самого их подножия. В летнюю жару, когда солнце стоит высоко в зените, эти теневые полоски еще меньше, и в полуденный зной в некоторых бухтах совершенно негде укрыться от солнца. В других бухтах выступы утесов создают достаточное укрытие в самые жаркие часы дня. Это надо обязательно учитывать, разбивая надолго лагерь в бухтах Казантипа.

Следующая часть нашего пути проходила по дикому хаосу камней, среди нагроможденных одна на другую громадных глыб, обвалов, образующих непроходимые лабиринты, отдельных зубцов, поднимающих свои вершины над грудами обломков.

В глубоких расщелинах виднелась свежая зелень. Там в глубине раст>ут кусты терна и боярышника. Их верхние ветви достигают края расщелин. Многие камни обвиты плетями ежевики и других ползучих растений, гнездящихся в трещинах и углублениях, где скопилась почва. Местами из-за пышных каскадов этих растений путь становится почти непроходимым. Они заплетают расщелины и трещины между камнями, создавая десятки опасных ловушек, хватают прохожего за ноги, царапают кожу и рвут одежду.

Мы в полной мере испытали все эти удовольствия, пробираясь к морю. Бухта, на которую мы смотрели сверху, неприветливо скалила на нас зубцы голых камней. Я даже не стала в нее спускаться.

На первый день ограничились знакомством с западными бухтами и решительно направились домой через котловину центральной части мыса.

Глава 2

В северной части мыса находятся бухты, очень приятные для купания, но не слишком населенные рыбой. Во всяком случае так было в сентябре 1958 года. Особенно хороша громадная бухта с пляжем из битой ракуши и невысокими скалами по ее краям. Мы попали туда в ясный, солнечный день с северным ветром, который гнал к берегу крутые короткие волны. Ракушечный песок, покрывающий дно, поднимался в толщу воды под ударами волн, но сейчас же осаждался, оставляя воду прозрачной. Небольшие камни у берега и отдельные скалы, разбросанные по песчаному дну, на глубине почти голы. Рыбы было немного. Бычки на песке, стайки мелкой рыбы (шпрот или молодых сельдей), атерины, две-три маленькие камбалы в ладонь величиной — вот и все, что я увидела под водой.

Но, как водится, здесь-то море и поднесло мне сюрприз, выбрав для этого бухту, показавшуюся наиболее пустынной.

Мне навстречу медленно плыл большой судак. Он прошел прямо подо мной и остановился у камня на глубине метра в полтора. Я растерялась самым позорным образом. Бокс с фотоаппаратом остался на берегу. Вместо того чтобы кинуться на берег за камерой, я кинулась на судака. Одной рукой я схватила его под жабры, другой — за хвост. Судак легко выскользнул из моих дрожащих от волнения рук и спокойно поплыл в сторону. Я почти захлебнулась от огорчения. Но судак сделал круг над камнями и опять встал подо мной. Я кинулась на него и схватила его двумя руками. Судак вырвался, сделал круг и снова стал подо мной.

Это было похоже на кошмар. Если бы это повторилось еще раз, я не поверила бы глазам. Не может быть! Это противоречило всем законам поведения рыб! Тем не менее судак стоял подо мной и спокойно ждал следующего нападения. Я сжала зубы (вернее, резиновый загубник трубки) и кинулась на рыбу в третий раз. Я вцепилась в нее что было силы. Николай на берегу вскочил в изумлении, увидев, как я поднялась из воды, прижимая к груди здоровенного судака.

При осмотре рыбы на берегу мы поняли причину ее странного поведения. Судак был совершенно слеп. Белые пленки затягивали ему оба глаза. Большие опухоли у головы и на животе, вялые движения и полное равнодушие к своей судьбе были, вероятно, результатом какого-то тяжелого заболевания.

Это происшествие испортило мне настроение на несколько дней.

Из-за нагромождения камней, заросших можжевельником, терном и шиповником, некоторые бухты с северной и северо-западной стороны мыса менее доступны, чем та, в которой я ловила своего судака. Но они населены значительно большим количеством животных. Заросли лапчатого рдеста, занихеллии и зостеры, камни и заиленный песок служат убежищем множеству беспозвоночных, в свою очередь, привлекающих сюда рыб. Мне попадались кефали, ласкири, мелкие судаки (сантиметров по 10–15), камбалки, скаты и, разумеется, бычки, без них немыслим подводный пейзаж Казантипа.

Ближе к восточной стороне мыса береговые скалы поднимаются все выше над морем, их стены становятся все более отвесными, а бухты, заваленные большими камнями, все менее доступными.

Восточная часть скалистого мыса настолько обрывиста, что спуститься к воде очень трудно. Мне не пришлось плавать в этом районе, но можно предполагать, что он богат рыбой. Ближе к Татарской бухте, то есть на юго-восточной стороне мыса, как выяснилось, были самые населенные подводные угодья.

Глава 3

На следующий день мы могли убедиться, что наши расчеты в отношении ветра были правильны. Сильный северо-западный ветер поднял волнение в Арабатском заливе. А в заливе Казантип у берегов мыса был почти полный штиль. Кстати сказать, местные жители называют бухты, примыкающие к плоской пересыпи с запада — Русской бухтой, а с восточной — Татарской. Не знаю, насколько узаконены эти названия в географии, но если вам твердят целые дни о Русской и Татарской бухтах, то невольно начинаешь называть их этими именами.

Песчаный берег Татарской бухты начинался от скалистых обрывов, замыкающих бухту с севера, и исчезал на юго-востоке в розовой утренней дымке. На берегу выгружали привезенную со срезки рыбу. Чайки с криком вились у байд, подхватывая на лету мелкую рыбешку. Мы прошли немного по узкой полоске суши вдоль береговых утесов мыса, пока скалы не преградили нам путь. Тогда пришлось идти по мелкой воде вдоль берега. Вода была по щиколотку, кое-где дно понижалось и вода доходила до колен. На мягчайшем песке волны нарисовали сложные узоры.

Мы выбрали удобное место между двумя большими скалами, где мелкие плоские камни не мешали расположиться лагерем.

Рыбаки скоро разошлись по домам. Большие смоленые байды казались от нас не больше арбузного семечка. Бухта осталась во владение нам и чайкам. Я побродила немного, намечая план осмотра бухты. Под камнями, лежащими у самого уреза воды, было много мелких, с ноготь, крабиков брахинотусов. У них почти квадратный панцирь с геометрическим узором, в котором сочетаются песочно-желтые, зеленоватые, черный и белый цвета. Рисунок узора очень разнообразен.

Другие крабы, ритропанопеусы, несколько крупнее. Их округлые панцири достигают размеров пятачка. Разумеется, они малютки по сравнению с крупными крабами Черного моря, не говоря уже о крабах северных морей или гигантских крабах океана.

Интересна судьба ритропанопеуса. Несколько десятков лет назад он был случайно завезен в Голландию с побережья Северной Америки. Такие переселения личинок крабов или моллюсков давно наблюдаются учеными. Прошло еще какое-то время, и ритропанопеус появился в Бугском и Днепровском лиманах. А теперь он широко распространен по Азовскому морю. Мы находили его на Казантипе и у Бердянска.

Некоторые камни снизу были покрыты таким количеством актиний, что студенистые тела лепились вплотную друг к другу.

Одна из них, довольно крупная, медленно сжималась в комок, постепенно поджимая внутрь, ко рту, свои прозрачные щупальца. Из центра клубка торчали ножки маленького кра-бика. Множество мелких ракообразных шныряло по мокрым камням берега в зоне заплеска.

Там, где глубина воды была сантиметров двадцать пять, уже начинались лужайки морских трав.

Я поплыла почти от самого берега, чтобы видеть все постепенные изменения дна.

Ближе к берегу на песке лежали крупные плоские камни, обросшие нитевидными водорослями. Тут же начинались большие лужайки лапчатого рдеста, занихеллии и зостеры. Чем дальше я плыла, тем меньше становилось камней, пока подо мной не потянулась бесконечная песчаная равнина. Хотя я была уже далеко от берега, глубина оставалась почти неизменной, колеблясь от 70 сантиметров до метра с небольшим. Равнина изрыта массой небольших ямок, глубиной в пять-десять сантиметров. И в каждой ямке лежал бычок. При моем приближении бычки некоторое время лежали неподвижно, плотно прижимаясь ко дну своих убежищ. Но я плыла над ними на очень небольшой высоте, и они в конце концов не выдерживали и обращались в бегство.

Все бычки, даже лежащие в относительно глубоких местах (примерно полтора метра), кидались обязательно к берегу, под прикрытие камней и травы. Немного дальше вдоль скалистой части бухты дно понемногу понижалось. Но даже на расстоянии сотни метров от берега глубина была всего метра два или даже еще меньше.

Заросли зостеры, занихеллии и лапчатого рдеста кишмя ки шели мелкими ракообразными. Полупрозрачные креветки сто яли между стеблями, вытянув длинные, тончайшие усики.

Бычков здесь было множество. Местами на песчаных плешинках между травой они лежали, почти сплошь покрывая дно своими толстыми тельцами. Я подсчитала их количество на этом участке, выбирая и перенаселенные места, и места, где рыбы было меньше. В среднем на квадратный метр дна приходилось от 10 до 12 бычков. Я снимала направо и налево, забыв обо всем на свете, как вдруг из-за зарослей появилась стая кефали. Они прошли, к сожалению, слишком далеко, чтобы можно было их фотографировать. В стае было штук десять крупных рыб. Через несколько минут прошла еще одна стая, которую я успела снять в тот момент, когда они были от меня на расстоянии немного более метра.

Кефали заметили меня, только подойдя совсем вплотную. Они испуганно кинулись в сторону берега и исчезли. Гоняться за ними было бессмысленно. Я продолжала совершенно неподвижно лежать на поверхности над зарослями рдеста. Через несколько минут появились еще кефали, может быть, те же самые.

Они медленно приближались, время от времени почти становясь на голову, чтобы подхватить что-то между корнями растений и на песчаных плешинках. Возясь среди травы, они развели порядочную муть. Под прикрытием этой завесы я начала осторожно подбираться к кормящейся стае. Однако движение ластов создало шум или определенные колебания воды, вызвавшие тревогу рыб. Они кинулись спасаться, но так как я опять замерла в полной неподвижности, то по ошибке направились в мою сторону, не замечая меня за длинными стеблями рдеста и мутной пеленой. Толстая морда кефали с вытаращенными глазами появилась у самого моего лица. Кефаль сделала такой прыжок, что ей мог бы позавидовать акробат. Она выскочила из воды, метнулась в сторону и исчезла. Вслед за ней пролетели почти рядом со мной остальные кефали. Их паническое бегство вызвало заметное беспокойство среди флегматичных бычков. Они начали сниматься со своих мест и направляться к берегу, под камни.

Насыщенная мельчайшими живыми организмами и частицами взвеси вода Азовского моря сильно ограничивает возможности фотографирования. Даже в относительно прозрачной воде тихих бухт желательно снимать на расстоянии не более одного или полутора метров.

Я поплыла дальше, надеясь на новые интересные встречи. Пока, кроме новых «залежей» бычков и мелких рыбешек — молодых атерин, никого еще не было. У многих атеринок на загривке или между жабрами, у их основания, иногда у анального отверстия сидели крупные темные бородавки. Пользуясь тем, что атеринки подпускали меня совсем вплотную, только увертываясь от протянутой руки, я внимательно рассмотрела странные наросты. Это были паразитические ракообразные, похожие на сфером. Они сидели на теле атеринок, крепко вцепившись в беззащитных рыбешек, заметно отстававших от стайки. Еще накануне, плавая в бухтах западной стороны, я обратила внимание на танцующих в воде круглых рачков-изопод, которых я по ошибке приняла за сфером. Попытки их поймать просто рукой были совершенно безнадежны. Нужен был сачок, но его у меня не было с собой, быть может, в первый раз за все поездки на море.

Вероятно, человеческая кожа слишком груба и толста, чтобы рачки могли к ней присосаться. Они иногда прикасались к лицу и рукам, но сейчас же отскакивали прочь, продолжая, однако, свои танцы перед стеклом маски. Здесь, в Татарской бухте, их было очень много. Пока другой рыбы не было видно на моем, ограниченном семью-восемью метрами подводном горизонте, я подсчитала атеринок с паразитами на теле. Оказалось, что каждая двадцатая рыбка в стае несла на себе сосущего ее рачка.

Понемногу дно начало углубляться, затягиваясь зеленоватой мглой. Было уже метров шесть глубины. Я нырнула, чтобы рассмотреть большую темную рыбу. Это был громадный бычок, патриарх среди остальных, тоже не маленьких, лежавших во множестве среди редких кустиков зостеры. У дна было сумрачно. Видимость заметно снизилась, и на расстоянии трех-четырех метров предметы были едва видны. Немного дальше появились очертания странных камней, напоминавших мягкие складки ткани. На них тоже лежали бычки. Складки переходили в ячеистую стену, тянувшуюся до самой поверхности. Это было крыло ставного невода.

Немного дальше в сети торчало странное животное, состоящее из двух хвостов, по хвосту с каждой стороны стенки. Пришлось нырнуть поближе, чтобы понять в чем дело. Бычка, завязшего в сети по брюхо, начал заглатывать с головы другой бычок, чуть побольше. Между ними была ячеистая стенка. Может быть, бычку, заглатывающему своего собрата, удалось бы не только проглотить его, но и пройти таким образом сквозь стену? Это осталось невыясненным. Я так внимательно разглядывала двухвостое животное, что бычок смутился, выплюнул голову жертвы и недовольный ушел на дно. Как ни странно, заглатываемый бычок был живым, очень живым. Он опрометью кинулся на дно, как только я освободила его из сетки. Белая перетяжка вокруг тела за жаберными крышками показывала, где капроновая нить врезалась в кожу.

Плывя от берега вдоль крыла, я повторяла путь рыбы, заходящей в ставник. Время для обследования невода было выбрано неудачно. С момента последней срезки прошло всего несколько часов, рыбы в ставнике было мало. Несколько крупных сарганов быстро плавали вдоль стен. Некоторые из них пробовали проплыть сквозь ячею сети, но удавалось это не всем. Застрявшие сарганы служили доказательством того, что толстый живот иногда очень мешает при бегстве из тюрьмы. Они завязли в сетке как раз в самом широком месте своего змеевидного туловища. Все сарганы были еще полны сил. Они отчаянно извивались, протискиваясь сквозь ячею, и застревали еще больше. Одному, что был поменьше, удалось-таки, ободрав бока, вырваться на свободу.

Кроме сарганов, в ставнике были бычки и несколько мелких скатиков, относившихся к своему плену с полнейшим равнодушием и спокойно лежавших на складках сети, вряд ли даже замечая, что находятся в ловушке.

Прошло уже не менее двух часов, как я вошла в воду. Пора было возвращаться к своему лагерю. По дороге обратно вдоль береговой линии поминутно встречались косячки кефали штук в 10–15. В поле зрения все время мелькали серебристые, толстые тела рыб. Они, видимо, предпочитали держаться у глубины в метр или полтора, медленно переплывая с места на место в поисках корма. Я плыла, не соблюдая даже элементарной осторожности и во всю шлепая ластами по поверхности воды. Передо мной как метлой сметало рыбу. То и дело из зарослей кидались испуганные кефали и бычки. Кефали плыли, как говорится «в полводы», бычки неслись у самого дна, с неожиданной быстротой делая на ходу резкие повороты. Казалось, что вот-вот они заденут за дно толстыми животами.

Я ушла из Татарской бухты с твердым намерением вернуться туда немного попозже, в конце дня, когда в ставник соберется побольше рыбы, однако небольшой дождь и набежавшие облака помешали мне в тот же день вернуться к ставнику.

На другой день опять дул северо-западный ветер, но он начисто вымел небо, и солнце сияло, как летом. Чтобы не перемерзнуть раньше времени, я не заплывала далеко от нашего лагеря, через каждый час выходя погреться на солнце. Кефали опять было очень много. Сама не знаю, как мне удалось подкрасться к трем кефалям, углубившимся в поисках морских червей среди зостеры. Я вцепилась двумя руками в скользкие, тонкие листья и буквально боялась дышать. В метре от меня большая кефаль подковыривала мордой верхний слой песка и с аппетитом шлепала толстыми губами. Другая, поменьше, быстрыми движениями склевывала что-то с поверхности плоского камня. Чуть дальше еще несколько кефалей собрались все головами в одну маленькую прогалину и возились там в свое удовольствие, поднимая в воду золотистую на солнце пыльцу мути.

Тревогу подняла кефаль, обиравшая что-то с камня. Она повернулась в мою сторону и замерла на долю секунды. В следующее мгновение она резко метнулась в сторону. Все остальные, как по сигналу, кинулись вслед за ней. На этот раз я тоже поплыла за ними. Было интересно взглянуть, куда направятся испуганные рыбы. Они так решительно плыли к берегу, что, казалось, вот-вот выйдут на него и спрячутся там от меня среди береговых скал. До этого дело, однако, не дошло. Кефали заплыли на глубину до полуметра, резко повернули вдоль берега и, плывя по мелководью, скрылись из глаз.

Метрах в двухстах от берега, где дно покрыто мельчайшим заиленным песком, а глубина два-три метра, лежали небольшие кучки раздавленных раковин моллюсков-сердцевидок. В каждой кучке была пригоршня ракушек.

Кто-то поедал здесь сердцевидок, давя твердую раковину. Кучки, вероятно, образовались оттого, что рыба набирала в рот несколько штук моллюсков, а потом сразу выплевывала все остатки. Но кто?

Николай высказал предположение, что здесь кормился осетр. На Каспии Николай наблюдал за осетрами, которые поступали именно так: набирали в рот моллюсков, а потом выплевывали дробленые остатки раковины. Впрочем, вопрос остался нерешенным.

Вполне возможно, что моллюсков здесь ела совсем другая рыба, например большой морской кот. Подводные спортсмены могут сами разрешить этот вопрос, если он их интересует. Что же касается морских котов, то их было здесь много, особенно маленьких, в тетрадь величиной. Они лежали на дне, присыпав по обыкновению края плавников песочком, или переплывали с места на место, роясь в песке.

На пути к берегу я встретила пеламидок, небольшой косячок в четыре штуки. Казалось, они не торопились, но спинные плавники были так же плотно прижаты к их спинкам, как и во время охоты, когда они стремглав неслись за ставридой. Рыбки отнеслись ко мне настороженно и близко не подпустили. Дальше опять пошли заросли занихеллии и зостеры. Глубина стала не более метра. Заржавевший кусок железа лежал рядом с лужайкой травы. Митилястеры и балянусы густо облепили поверхность металла. Вероятно, это была отломанная лапа небольшого якоря. Под ней, сбившись тесной кучкой, лежало штук пять или шесть бычков. Места было мало, и поверх всей компании лежал еще бычок, которому не хватило места на грунте. Эта ямка под куском ржавого железа, битком набитая бычками, служила для них таким же убежищем, как и камни, которых здесь было мало.

Чуть дальше, у самого края зарослей травы, прямо под собой я увидела крупную камбалу-глоссу. Она лежала совершенно неподвижно. Нас разделял метр водной толщи. Я просто нагнулась и крепко схватила ее за голову и хвост. Камбала была сантиметров в 35–40. Я стояла по пояс в воде, держа камбалу, как поднос, двумя руками и была в полной растерянности. Что делать с ней дальше? Нести домой, где рыбы и так сколько угодно, и жареной и вареной? Кроме того, меня немного смущало, что камбала так неподвижно лежала у меня в руках. Может быть, она дохлая? Я совсем забыла, что так же вели себя маленькие камбалки на Черном море, и слегка разжала свою судорожную хватку, чтобы посмотреть, двигает ли рыба жабрами. Камбала разрешила все мои сомнения, метнувшись от меня с резвостью, неожиданной в этой плоской рыбе. Она сделала полукруг в толще воды и поскорее залегла где-то с другой стороны травки. На том месте, где она лежала, остался отчетливый отпечаток ее тела. Я искала камбалу некоторое время, но вместо нее нашла другую камбалку, калкана, величиной в ладонь. Он метнулся у меня из-под пальцев и, пустив фонтанчик песка, под его прикрытием спрятался немного дальше.

Мне все больше нравилось здесь, на Казантипе. Правда, все это было больше похоже на мелкий садок с рыбой, чем на величественные подводные пейзажи настоящих морей, но и это мелководье имело свои преимущества. Вода была прогрета солнцем, не слишком мутная, несмотря на сильный ветер, который с этой стороны мыса почти не чувствовался, а рыбы было столько, что радовалось сердце. Некоторое однообразие видов компенсировалось количеством животных.

Крупного калкана я встретила во второй половине дня, когда плыла, чтобы нанести визит рыбе в ставнике. Вот этот уже не дал возможности схватить его руками. Он поднялся со дна метрах в двух от меня темный, округлый, похожий на большое бронзовое блюдо, потемневшее от времени. Левая, слепая сторона рыбы казалась в воде очень белой. Калкан почти скрылся из виду, а белое пятно долго еще мелькало в зеленоватом тумане, становясь все более мутным.

Я подплывала к ставнику. Впереди шла вертлявая стайка серебристой ставриды. Они дошли до крыла, замешкались немного, потом повернули вдоль преградившей им путь сети, направляясь ко входу в невод. Я осталась снаружи, не желая без разрешения рыбаков заплывать в ставник. Кроме того, меня не очень привлекала перспектива ожидания вместе с рыбой утренней срезки, что вполне могло случиться, если бы я запуталась в сети. Через прозрачную стенку мне было и так отлично видно, что делается в ставнике. Там кружила рыба.

Мимо меня проплыли два или три крупных судака, потом появились ставриды, не те, что вошли только что, а более крупные. Мелькнули крупные пеламиды, которые двигались толчками, то замирая на месте, то кидаясь вперед. Вдоль стенки, непрерывно тыкаясь носом в сеть, проследовал крупный хвостокол. Он искал выход из ставника. Как ни странно, рыба не догадывалась вернуться тем же путем, каким она заходила в ловушку. Впрочем, кое-кто догадывался. Я заметила несколько кефалей. Они прошли вдоль крыла, обогнули его и вышли с другой стороны. Получасовое наблюдение за кефалями подтвердило первое наблюдение. Иногда, дойдя до крыла, кефали просто поворачивали назад, иногда заходили даже внутрь невода, но через некоторое время все же выходили из ловушки. Одна или две из них, встретив препятствие, выпрыгнули из воды, но ударились о высоко натянутую сеть и упали назад. Разумеется, какой-то процент кефалей заходит в невод и не успевает выбраться из него до прихода рыбаков (это подтверждает их наличие в уловах), но процент этот совершенно ничтожен по сравнению с громадным количеством кефали в бухте. Для ловли кефали существуют специальные сети.

Меня удивило почти полное отсутствие барабули. Встречались одиночные экземпляры, но не часто. В 1954 году ее было тоже не очень много, особенно по сравнению с 1952 и 1953 годами, когда колхоз добывал ее по 500–600 центнеров за сезон. А в этом году барабуля попадалась в незначительном количестве.

В Русской бухте я плавала в очень неудачную погоду. Судя по мельканию серебристых тел в желто-зеленой воде, полной крошечных частиц взвеси, рыбы там было много. Скорее всего это проходили косячки кефали. Однако случайно встреченные на близком расстоянии довольно крупные рыбы оказались чехонью. Сплющенное с боков тело чехони, покрытое блестящей светлой чешуей, хорошо видно издали даже в мутной воде.

Крупные калканы и скаты несколько раз встречались на илистом грунте метрах в двухстах от берега. Кое-где в зарослях зостеры было много морских коньков, морских игл и, разумеется, бычков. Ближе к песчаной части бухты животных становилось меньше. К своему удивлению, в зарослях морской травы у самых причалов я встретила много зеленушек, которые в 1954 году считались здесь редкими рыбами.

В одно прекрасное утро я отправилась с рыбаками на срезку ставного невода. Байду осторожно провели между гундерами — шестами, на которых крепят ставной невод. Низко согнувшись, почти лежа на борту, рыбаки мерно и неторопливо перебирали полотно сети. Я свесилась с борта, с нетерпением ожидая появления первых рыб. На ячейках сети елочными игрушками висели морские коньки. Вот удивительная рыба… Они сами прицепились хвостами к нитям и давно могли бы уплыть, если бы догадались, что надо разжать хвост.

Однако в их лошадиных головенках не возникала даже такая простая идея. Болтаясь в воздухе, они продолжали цепляться за сетку.

Из темной глубины медленно всплывало полотно невода. Рыбы отходили все ближе к «прижиму», внешнему краю ставника. Потом отступать им стало некуда. Серебряные стрелы сарганов прорезали воду. Плоское темное тело камбалы или ската скользнуло по приподнятой сети и растворилось среди мечущихся теней. Вода закипела от множества бьющихся тел. Прежде всего черпаком выбросили несколько жгучих медуз, потом багром выбрали скатов-хвостоколов. Только избавившись от этого неприятного прилова, рыбаки занялись рыбой. Но вместо того, чтобы пересыпать ее в байду, они, не поднимая сети, начали выбирать руками и выбрасывать в воду за ставник множество мелкой рыбы. Их тела так и мелькали в воздухе. Испуганная рыба, упав в воду, мгновенно исчезала в глубине. Это в основном были молодые судаки.

— Все будете выкидывать или немного оставите? — спросила я рыбака, который, почти лежа на борту, обеими руками кидал в воду мелких судаков.

— Трошки оставим, — засмеялся рыбак. — Пусть еще погуляет, все равно будет наша.

Калканчики и мелкие бычки тоже летели за борт.

Рыбы оказалось центнера полтора. По команде бригадира рыбаки взялись за края сети, и волна рыбы, обдавая нас брызгами воды, слизи и чешуи, хлынула в байду. Пока байда медленно шла к приемному пункту, рыбу рассортировали по ящикам. В улове преобладали крупные бычки. Кроме них, было сотни полторы мелкой ставриды, с десяток крупных судаков, штук пять кефалей, один крупный темный горбыль, пяток пеламид и столько же ласкирей (совсем небольших), с десяток сарганов и несколько камбал.

Недостаток времени не дал мне возможности более детально ознакомиться с подводным миром Азовского моря. Но, судя по тем районам, в которых мне пришлось побывать, Азовское море представляет большой интерес для спортсменов-охотников и для тех, кого интересуют наблюдения за поведением рыб. Можно так же сказать с уверенностью, что подводные спортсмены, ищущие красивые и романтические пейзажи, кристальную воду и большие глубины — на Азовском море их не найдут.

Если выйти на байде или небольшом рыболовецком судне подальше от берега, возможно, там найдется много интересных объектов для охоты или наблюдений. Незначительная глубина моря дает возможность почти в любой его точке достигать дна без аквалангов с одной только маской и трубкой. Вероятно, каждому подводному спортсмену было бы интересно посмотреть на то, как кормятся осетры и севрюги, проходят стаи кефали и крупные калканы лежат на дне.

Продолжительные штили, которые иногда затягиваются на много дней, могут в значительной степени содействовать увеличению прозрачности воды. Правда, колоссальное количество мельчайших живых организмов, фито — и зоопланктона, насыщающее воду в течение весенних и летних месяцев, не дает воде возможности приобрести прозрачность, равную прозрачности воды Черного моря. Но с этим приходится мириться, тем более что без этих живых организмов не было бы сказочных рыбных богатств Азовского моря.

Если избегать районов, где крупные реки выносят в море большое количество взвеси, всегда можно найти такие места, где будет много рыбы и достаточно прозрачная вода, чтобы ее видеть. Южные берега Азовского моря в этом отношении наиболее подходящи.

Нам не удалось поплавать в районе мыса Китень (между Казантипом и Арабатской стрелкой), необследованным осталось побережье Керченского полуострова от Казантипа до пролива. Никто из моих друзей подводных спортсменов еще не плавал там, и кто знает, может быть, именно в этих местах их ждут необыкновенные встречи под водой.

Приложения

Список русских и латинских названий животных и растений

Актиния — кишечнополостное

Actinia equina

Амфитрита—многощетинковый червь

Amphitrite gracilis

Ареникола, Арениколя, пескожил — многощетинковый червь

Arenicola grubei

Асцидия — хордовое

Ascidiella adspersa

Атерина — рыба сем. атериновых

Atherina mochon pontica

Аурелия, аврелия — ушастая медуза

Aurelia aurita

Афалина, афалин—дельфин

Tursiops tursio

Баланус, балянус, морской желудь— усоногие рачки

Balanus improvisus, Chthamalus stellatus

Барабуля, барабулька, султанка — рыба сем. султанковых

Mullus barbatus ponticus

Белобочка — дельфин

Delphinus delphis ponticus

Брахинот, брахинотус—краб

Brachinotus lucasi

Бычки, колбни — рыбы сем. бычковых

Gobiidae

Гиббула — брюхоногий моллюск

Gibbula divaricata, G. euxinica

Гипполита — креветка

Hippolyte gracilis

Глосса — камбала

Pleuronectes flesus luscus

Голотурия — иглокожее

Synapta digitata

Гребешок, морской гребешок — двустворчатый моллюск

Pecten ponticus

Гребневик плейробрахия—кишечно-полостное

Pleurobrachia pileus

Горбыли — рыбы сем. горбылевых

Sciaenidae

Горбыль светлый

Sciaena umbra

Горбыль темный

Corvina nigra

Дазия — красная водоросль

Dasya elegans

Диатомовые — микроскопические кремневые водоросли

Diatomeae

Диогенес, отшельник-диоген — рак-отшельник

Diogenes varians

Занихеллия — водное растение

Zannichellia palustris

Зеленушки, губаны — рыбы сем. губановых

Labridae

Зеленуха, рулена, лапина, губан

Crenilabrus tinca

Зеленушка-рупестрис, гребенчатый губан

Ctenolabrus rupestris

Зеленушка-рябчик

Crenilabrus grisens

Зеленушка-перепелка

Crenilabrus quinquemaculatus

Зостера, морская трава — водные растения

Zostera Marina, Z. nana

Зубан, синагрида — рыба сем. спаровых

Dentex dentex

Зубарик — рыба сем. спаровых

Charax puntazzo

Калкан, камбала, ромб — камбала-ромб

Rhombus maeoticus, Rh. torosus

Каменный окунь — рыба сем. серра-новых

Serranus scriba

Капрелла, морская козочка — рачки

Caprella acanthifera, C. Danilewskii

Катран, колючая акула, морская собака

Squalus acanthias

Кефали — рыбы рода кефалевых

Mugil

Кефаль-лобан

Mugil cephalus

Кефаль-остронос

Mugil saliens

Кефаль-сингиль

Mugil auratus

Кладофора — зеленые водоросли

Cladophora rupestris, C. glaucescens, C. hirta и др.

Клибанарий, отшельник-клибана-рий — рак-отшельник

Clibanarius misanthropus

Колючая акула — см. катран

Кодиум — зеленая водоросль

Codium tomentosum

Кораллина — красные водоросли

Corallina officinalis, C. rubens и др. виды

Корнерот, медуза-корнерот, пилема — медуза

Pilema pulmo

Краб каменный, краб-красняк, эрифия

Eriphia spinifrons

Краб-водолюб, ксанто

Xantho hydrophilus

Краб-ритропанопеус

Ritropanopeus harrisi

Краб-плавунец, портунус

Portunus holsatus

Краб-фаланга, макроподия, большеногий краб

Macropodia aegyptia

Краб мраморный

Pachygrapsus marmoratus

Краб травяной

Carcinus maenas

Крангон — креветка

Crangon crangon

Ксанто — см. краб-водолюб

Лаврак — рыба сем. серрановых

Morone Labrax

Ласкирь, морской карась — рыба сем. спаровых

Sargus annularis

Лауренция — красная водоросль

Laurentia obtusa и др. виды

Лигия — равноногий рачок

Ligia brandti

Лоцман, рыба-лоцман — рыба сем. ставридовых

Naucrates ductor

Луфарь — рыбы сем. луфаревых

Pomatomus saltatrix

Макрель, скумбрия — рыба сем. скумбриевых

Scomber scombrus

Макроподия — см. краб-фаланга

Медуза — см. корнерот

Мерланка, черноморская пикша — рыба сем. тресковых

Odontogadus merlangus euxinus

Мидия — двустворчатый моллюск

Mytilus galloprovincialis

Мизиды — рачки

Siriella jaltensis, Gastrosaccus sanctus

Митилястер — двустворчатый моллюск

Mytilaster lineatus

Монах, морская ласточка — рыба сем. рифовых

Chromis chromis

Морская свинья, азовка, пыхтун — дельфин

Phocaena phocaena

Морская игла—рыба сем. морских игол (отряд пучкожаберных)

Syngnathus, несколько видов

Морская коровка, звездочет—рыба сем. звездочетовых

Uranoscopus scaber

Морская лисица — рыба сем. скатовых

Raja clavata

Морская мышь—рыба сем. лировых

Callionymus festivus

Морская ласточка, монах — см. монах

Морской дракончик, морской скорпион — рыба сем. трахинид

Trachinus draco

Морской ерш, скорпена — рыба сем. скорпеновых

Scorpaena porcus

Морской карась, ласкирь — рыба сем. спаровых

Sargus annularis

Морской конек — рыба сем. морских коньков (отряд пучкожаберных)

Hippocampus hippocampus

Морской кот, хвостокол — скат

Trygon pastinaca

Морской налим, галей — рыба сем. тресковых

Gaidropsarus mediterraneus

Морской скорпион — см. морской дракончик

Морской черт, рыба-удильщик—рыба сем. удильщиковых

Lophius piscatorius

Морской финик, фолас — двустворчатый моллюск-камнеточец

Pholas dactylus

Морской язык — рыба сем. морских языков

Solea lascaris

Мраморный краб

Pachygrapsus marmoratus

Насса — брюхоногий моллюск

Nassa reticulata

Немертины — морские черви

Lineus lacteus, Amphiporus lactiflorens, Eunemertes gracilis

Офиура — иглокожее

Amphiura florifera

Ошибень — рыба сем. ошибневых

Ophidion barbatum

Падина — бурая водоросль

Padina pavonia

Палемон — креветка

Palaemon (виды Р. adspersus и Р. elegans)

Пателла, морское блюдце — брюхоногий моллюск

Patella pontica

Пеламида — рыба сем. пеламидовых

Sarda sarda

Перепелка — рыба сем. губановых

Crenilabrus quinquemaculatus

Песчанка — рыба сем. песчанковых

Gymnammodytes cicerellus

Полосатый тунец, скипджек — рыба сем. тунцовых

Euthynnus pelamis

Поматоцерос — многощетинковый червь

Pomatoceros triquetroides

Поганка — водоплавающая птица

Colymbus

Рак-отшельник диоген — см. диогенес

Рак-отшельник клибанарий — см. клибанарий

Рапана — брюхоногий моллюск

Rapana bezoar

Рдест — водное растение

Potamogeton marinus

Риссоя — брюхоногий моллюск

Rissoa splendida

Ритропанопеус — см. краб-ритропанопеус

Рулена — см. зеленуха

Рябчик — рыба сем. губановых

Crenilabrus griseus

Рябчик-петропсаро, петропсаро — рыба сем. губановых

Labrus viridis prasostictes

Сарган — рыба сем. саргановых

Belone belone euxini

Сердцевидка — двустворчатый моллюск

Cardium edule (и др. виды)

Синагрида — см. зубан

Скорпена — см. морской ерш

Скумбрия — см. макрель

Смарида — рыба сем. смаридовых

Smaris smaris

Собачки — рыбы сем. собачковых

Blennius

Собачка-сангвинолентус

Blennius sanguinolentus

Собачка-паво

Blennius pavo

Собачка-сфинкс

Blennius sphinx

Спирорбис — многощетинковые черви

Spirorbis pusilla, S. miliaris

Ставрида — рыбы сем. ставридовых

Trachurus trachurus, T. mediterraneus

Судак — рыба сем. окуневых

Lucioperca lucioperca

Сферома — равноногий рачок

Sphaeroma serratum

Талитриды, морские блохи — рачки

Talorchestia, Orchestia и др.

Травяной краб — см. краб травяной

Тригла, морской петух — рыбы сем. тригловых

Trigla lucerna, T. gunnardus

Тунец, синий тунец — рыба сем. тунцовых

Thunnus thynnus

Тунец полосатый — см. полосатый тунец

Ульва—зеленая водоросль

Ulva lactuca

Устрица — двустворчатый моллюск

Ostrea taurica

Ушастая медуза — см. аурелия

Фазеолина — двустворчатый моллюск

Modiolus phaseolinus

Филлофора, красняк — красная водоросль

Phyllophora rubens

Хамса, хамсичка — рыба сем. анчоусовых

Engraulis encrassicholus и др. виды

Церамиум — красная водоросль

Ceramium rubrum

Цистозира — бурая водоросль

Cystoseira barbata

Чехонь — рыба сем. карповых

Pelecus cultratus

Шпрота — рыба сем. сельдевых

Sprattus sprattus phalericus

Энтероморфа — зеленые водоросли

Enteromorpha linza, E. intestinalis и др. виды.

Эрифия — см. краб каменный

Фотографии

Примечания

1

Планктон — совокупность мельчайших животных и растительных организмов, населяющих толщу воды. Не имея органов движения, эти организмы пассивно переносятся течениями.

2

Цистозира — род бурых водорослей из семейства фукусовых.

3

Е. К. Суворов. Основы ихтиологии, Госиздат, «Советская наука», 1948.

Content

Хлудова Ольга Флорентьевна Волны над нами

Предисловие

Черное море

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Азовское море

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Приложения

Список русских и латинских названий животных и растений

Фотографии

Примечания