Андреев Анатолий

Давление зла

I

Поселок лежал на бугре. Гравийка подходила к нему снизу, и Федору видны были лишь две крайние избы, и огороды на косогорах, и кусок дороги, переходящий в улицу и сразу теряющийся за срезом горы, в небе. Машина, завывая, выползла наверх. Потянулся унылый ряд неопрятных домов, с покосившимися заборами и худыми тесовыми крышами. У водоразборной колонки разливалась жирная, даже на взгляд, грязь. Наперерез с горловым рычанием выскочила собака, бежала некоторое время за машиной, исступленно лая и делая вид, что сейчас укусит за колесо. Ближе к центру поселка на улицах стали появляться люди — молодые крепкие мужики, все, как на подбор, в цветных спортивных костюмах, словно подростки. Они не поворачивали головы на звук, не реагировали на плотный шлейф пыли, и Федору начало казаться, что все происходит во сне.

Медленно проехав центральной площадью поселка, с бетонной коробкой магазина, рубленым пятистенным клубом с огромным висячим замком на двери и неизменным коммерческим киоском, Федор повернул налево, в единственную поперечную улочку. Добравшись почти до околицы, он снизил скорость и остановился.

Протянув руку, он выключил зажигание. Двигатель смолк, но Федор не спешил выйти. Он посидел еще немного, наслаждаясь тишиной. Все-таки «Москвич» — очень шумная машина. Три с половиной часа дороги не то чтобы утомили его, но вызывали желание покоя.

Улица лежала перед ним, ухабистая и поросшая вдоль заборов травой. Впереди чуть не на середину дороги выпер куст — не то вишни, не то черемухи, отсюда не разобрать было. Метрах в ста прямо посреди улицы неподвижно стоял трактор. Около него, как и по всей улице, не было ни души. Федор открыл дверцу и вышел в пыль. Ощутимо припекало солнце — время приближалось к полудню. Он перевел взгляд на пропыленные бревенчатые стены старого двухквартирного дома с палисадником перед окнами. В окне трепыхнулась занавеска — первое проявление жизни во всем этом сонном царстве, — и Федор двинулся по направлению к калитке. Когда он справился с щеколдой, по заросшему двору уже спешил ему навстречу, улыбаясь и смущенно заталкивая под ремень подол рубашки, Аркадий.

— Ну, брат, тебе на пользу пенсионное житье, — улыбнулся Федор, пожимая руку и окидывая Аркадия взглядом. — Посвежел, помолодел…

Аркадий смущенно улыбался, седые волосы венчиком торчали вокруг лысины.

— Здоровье, здоровье-то как? — растроганно и бессвязно спрашивал он. Животик его круглился под рубашкой, короткопалые пухлые руки с обломанными ногтями и навечно въевшимся в них мазутом беспокойно вцепились в ладонь Федора.

В сенцах что-то стукнуло. Аркадий обернулся. На крыльцо вышла худощавая смуглая женщина.

— Хозяйка моя, — вполголоса сообщил Аркадий Федору. — Оля, это Федор Петрович к нам приехал. Я тебе говорил.

В голосе его отчетливо слышались заискивающие нотки.

— Да говорил уж, говорил… — без улыбки сказала она. Спустившись с крыльца, она подошла к ним, прямо глядя в глаза Федору. — А мы совсем и не ожидали. Чего, думаем, из города-то к нам потянет. Ни реки настоящей нет, ни леса путного…

Она все так же пристально смотрела в лицо, не уворачиваясь от встречного взгляда. "Н-нда, — подумал Федор. — Непохоже, чтобы Аркаша тут чем-то командовал, как он всегда заливал".

— А по отчеству как? — спросил он. — Вроде бы неловко просто по имени…

Он чуть помолчал и добавил:

— Так вот, сразу…

— Ну, если не сразу, то Васильевна, — она коротко, вспышкой, улыбнулась, и Федор опять подумал: "Не-ет, точно ведьма!", — но подумал на этот раз одобрительно, и одобрительно на нее взглянул. В серых глазах ее промелькнуло торжество, но так мимолетно, что Федор усомнился — не показалось ли? А она уже другим, радушным, но и безразличным тоном сказала:

— А вы вовремя, к столу.

И Аркадий тут же подхватил, завел на одной ноте: "Нет, к столу, давай к столу! Пообедаешь с нами, и ничего не хочу слышать!" Напрасно Федор отнекивался, пока на помощь не пришла Ольга:

— Чего пристал к человеку? Небось, он себя лучше знает. А ты чаю предложи — уж, наверное, не откажется…

Все разрешилось благополучно. Ольга (про себя Федор так и называл ее Ольгой) пошла в избу накрывать на стол и заваривать чай, а Федор с Аркадием загнали машину во двор и уселись перекурить. Аркадий не курил, но за компанию взял сигарету и неумело набрал дым в рот, картинно его выпуская. Первая неловкость встречи прошла, и Аркадий держался естественно. Или просто разговор зашел о вещах обычных и простых. До инвалидности он работал на базе Сельхозтехники, по ремонту дизельных двигателей, и как только об этом зашла речь, оживился, перестал вымучивать из себя слова, и Федор подумал — да, вот таким он и был в больнице, таким он мне и понравился. Потому я и принял его предложение — погостить несколько дней.

Вышла Ольга, кликнула их к столу. Пошли в дом. Федор с интересом огляделся вокруг — обстановка ничем не отличалась от городской квартиры. А стараниями Аркадия и удобства все были городскими. И Федор подумал — да, мужик рукастый. А как он тогда в меня по поводу телевизионной антенны вцепился! Между прочим, Федор и дом-то узнал по антенне. То есть он, конечно, знал, куда едет, но вот углядел антенну и понял: здесь…

II

За два с небольшим часа Федор отшагал порядочно от деревни. Соснячком, затем унылой гнилой болотинкой, и опять соснячком. Потом пошло чернолесье беспросветное, глухое, выросшее на месте сведенных некогда чистых лесов. Грибов не было. Только горькуши росли в низинках, да поганки кое-где выглядывали из палой почерневшей листвы.

Впереди показался просвет. Федор направился туда и вскоре, действительно, вышел на опушку. Перед ним расстилался лужок с несколькими копешками сена. Поодаль вилась цепочка кустов — ручеек или речка. Еще дальше вздымался холм, поросший ельником. "Ну вот, — подумал Федор, — у ручья передохну, схожу еще на холм, рыжиков поищу, и обратно…".

До речушки оказалось дальше, чем показалось вначале. На Федора навалилась тупая тяжесть — вдруг, враз. С трудом добрел он до берега и опустился на траву. У ног хлопотливо переливали из пустого в порожнее маленькие упругие струйки. Они отчетливо выделялись в общей массе воды, то образуя маленький водоворотик, то журча чуть слышно, то закружив сухой стебель травы и потянув его против течения. Речка оказалась небольшой, чуть больше трех шагов шириной, но глубокой. Федор затруднился бы объяснить, как он чувствует глубину. Просто смотрел в воду и видел: по пояс, а вон там — и по шейку будет…

Смолк звук шагов, не шелестела трава, не слышно стало собственного натруженного дыхания — и словно проснулись вдруг, запели наперебой кузнечики. Острый запах сырости и травы повис над рекой. Федор сделал над собой усилие, освобождаясь от дремотного, расслабленного состояния и ощутил, что усталость прошла, исчезла. Он потянулся, уселся поудобнее и закурил. Дым тянуло понизу, запутывало в траве. Федор глянул на солнце, потом, проверяя, на часы и решил — не стоит лезть на бугор. Грибов все равно нет, а время к вечеру. Пока до деревни дойдешь, да пока устроишься… Он докурил, бросил окурок в воду и решительно поднялся.

Возвращался он другой дорогой — вдоль речки, окраиной ячменного поля, через овраг, заросший ельником. Он не спешил, солнце стояло еще высоко, когда он вышел на поляну, мыском протянувшуюся меж двух оврагов. Почему-то она осталась нераспаханной, поле кончалось в сотне метров сзади. Почва заметно пошла под уклон. Федор оглянулся — ячменное поле было вверху, а поляна все так же убегала вниз. Повеяло вдруг холодком, хотя солнце светило по-прежнему, и по-прежнему не чувствовалось ни ветерка. Он продолжал спускаться. Стало вдруг темнее, словно солнечный свет процеживался сквозь светофильтр. Федор помнил — такое ощущение у него было во время солнечного затмения. Он прозевал начало и спохватился лишь, когда вот так же потемнело. Это было странно — солнечный свет не поглощался облаками, его не смягчали, рассеивая и ослабляя, водяные пары. Его просто стало МЕНЬШЕ. Федор заметил неладное, еще не сообразив, в чем дело. Подсказало закопченое стекло — луна отгрызла от солнечного диска заметную краюшку. Федор на всю жизнь запомнил те свои мальчишеские ощущения и сейчас непроизвольно глянул вверх, на солнце. Облаков вокруг солнечного диска не было. Это ясно было и так — глаз умеет отличать смягченный облаками свет, — и Федор посмотрел лишь для того, чтобы унять безотчетную тревогу. Тут же, осознав это, он устыдился и двинулся вперед. С каждым шагом окаймлявшие с двух сторон поляну ели становились выше, и ощутимее сделалась сырая промозглая сырость. "Из оврага несет влагой, — подумал Федор, — наверное, родничок…". Тишина вокруг стала давящей, так что Федор, наконец, заметил ее, но продолжал идти вперед.

А ели уже закрывали собой все небо, оставляя нетронутым лишь клочок его, в самом зените. Поляна сужалась. В какой-то момент вдруг оказалось, что Федор стоит на круглой площадке, окруженной лесом. Прогал, через который он сюда вошел, остался выше и сзади. Он замыкал котловину, с трех сторон окруженную ельником, а с четвертой — травянистым откосом. Холод становился нестерпимым, и Федор в недоумении присмотрелся к траве под ногами — если не сейчас, то ночами она должна была оказаться побитой инеем. Но ничуть не бывало, разнотравье оказалось свежим, не примороженным, и как только Федор обнаружил это, холод отступил — в буквальном смысле отступил. Он скрывался за стеной елей, в овраге. Федор чувствовал его дыхание.

…Федор вообще обладал способностью на расстоянии ощущать тепло и холод. Кожей. Достаточно было ему зайти в комнату, и он не глядя мог указать, где здесь расположена батарея отопления. Комната могла быть незнакомой, в ней мог быть выключен свет — на его способность это не влияло. В трамвае он плечом чувствовал, сидит ли кто рядом, или там только промороженное, заиндевевшее стекло окна. Пару раз он заикнулся было о своей чувствительности к таким вещам, но его подняли на смех — подумать только! Чувствовать что-то сквозь зимнее пальто, да на расстоянии! Он и сам понимал, что этого не должно быть, и потому научился помалкивать. Имела это особенность и неприятную сторону. Всей кожей отмечая температуру на улице, он мерз, несмотря на теплую одежду. Эта способность немало смущала его попервости, пока он не прочитал в популярном журнальчике статью о реликтовом кожном зрении — обычно в инфракрасном диапазоне. Если верить статье, таких как он не так уж и мало, каждый двадцатый. И каждый, подумал Федор, в таком же положении. В смысле — насчет боязни, что поднимут на смех. По крайней мере, он ни от кого ничего подобного не слышал, а уж у него-то в этом отношении ушки все время были на макушке…

…Стужа отступила в овраг. Федор чувствовал ее там, все равно, что видел. Видел он также, что это неправильный холод, ненастоящий. Он холодит лишь его… нет, пожалуй, только лишь живые существа — Федор огляделся и не заметил никакой живности вокруг. Ну ладно, птиц не видать… Но какие-то жучки или бабочки должны быть! А здесь — даже кузнечики смолкли. Федор прислушался. Издалека, на пределе слышимости, донеслось ослабленное расстоянием монотонное их цвирканье. Странное место. Мрачное. Он еще раз осмотрелся и заметил на ветвях стоящей перед ним на расстоянии десятка метров мрачной исполинской ели какие-то тряпочки. Некоторые из них были еще совсем свежими, не выцвели. Федор замер, до него начинала доходить причина необычности этого места — капище…

Федор сделал было пару шагов к ели, но остановился. Что-то не пускало его, заставляло уйти прочь. Как будто само это место было пропитано не то чтобы злом — какой-то странной, чуждой, недоброй силой. Он постоял, вглядываясь в обесцвеченные ветром и дождем ленточки на темных ветвях, в заметную даже отсюда паутину с запутавшейся в ней хвое и прочим лесным сором. Он с трудом подавлял нараставшее желание бежать отсюда. Наконец он медленно повернулся и неторопливо двинулся вверх по склону, напряженно вслушиваясь в царящую вокруг тишину. Он с трудом сдерживался, чтобы не побежать или не оглянуться. Только оказавшись наверху, на окраине засеянного ячменем поля, он почувствовал, как расслабились, наконец, мышцы спины и шеи, и позволил себе обернуться — к залитой низким уже солнцем поляне, вершинам елей, растущих в оврагах, протянувшимся от них темным холодным теням.

…Солнце еще не коснулось горизонта, когда Федор вернулся в поселок. Хотя на улице было так же мало людей, как и днем, но поселок уже не казался необитаемым. Слышались далекие голоса, где-то бубнил телевизор, негромко взмыкивала корова. Откуда-то выскочила стайка ребятишек, побежала вдоль улицы. Вкусно пахло дымком и жареным луком, и Федор ощутил приятное чувство возвращения домой, к людям, словно был не в полях вблизи деревни, а долго скитался в глухих лесных дебрях.

III

Сразу после ужина Федор вышел во двор — посидеть и перекурить. Зубчатая кромка леса на западе чернела на фоне подсвеченных снизу полупрозрачных облаков. Над усадьбой, над близкой опушкой, над поселком повисли долгие летние сумерки. Небо оставалось светлым, мягкий и нежный отблик его ложился на все вокруг, нереальный из-за невозможности уловить направление света. Пахло сырой травой под ногами, понизу вились и зудели комары. Бесшумно подошел Аркадий, молча уселся рядом, сложил на животе руки. Федор скосил на него глаза — большое тело Аркадия вольно расположилось на скамеечке, рубашка на животе разошлась, в прореху видна была выцветшая майка. Он не пытался нарушить молчание, лишь посапывал уютно, и Федор был благодарен ему за это.

…Как всегда в такие минуты, перед ним всплывало прошлое, но впервые Федор не чувствовал бессильной ярости на жизнь, на ту злосчастную катастрофу, в которую попало такси с его женой и дочерью. И позднее, когда сам заболел, он воспринял это как еще один вызов. Злость и упрямое желание переломить предначертанное помогли ему выжить и придали силы жить дальше. А сейчас он вдруг обнаружил, что боль утихла, отодвинулась куда-то вглубь, давая возможность жить и дышать; жить, а не гореть в нескончаемой борьбе с судьбой…

Тихо шелестя ногами по траве, подошла Ольга Васильевна. Сосредоточенно ступая, она несла сразу три фаянсовых бокала — полных, судя по походке.

— Мужчины, чай пить будете, — голос Ольги прозвучал не вопросом, а утверждением. — Держи, Аркаша… Да не обожгись…

Неприметно темнело. Здесь, под открытым небом, еще можно было различить детали предметов, хотя цвета уже стушевала, скрыла сутемь. Под навесом, где стояла машина, лишь отблескивали никелем бампер и облицовка фар, да в ветровом стекле, уменьшенный, дотлевал опрокинутый закат.

— Федор, так вы толком и не сказали, где были, — Ольга Васильевна опустила кружку, охваченную ладонями, на колени. Лицо ее было повернуто к Федору, в глазах рдели искры.

Федору вдруг стало не по себе, но тут она пошевелилась, отражение вечернего неба в ее глазах сместилось, и Федор, облегченно вздохнув, сказал, хотя и не собирался этого делать:

— Да вот, понимаете, занесло… Гиблое какое-то место, мрачное…

И пожал плечами, и рассмеялся смущенно — нелепым показался охвативший там его страх…

Смех одиноко прокатился по двору, замер в тишине. Никто его не поддержал. Ольга серьезно сказала:

— Я так и думала. Дурное это место, нехорошее… Если подольше там побыть, зло от человека трудно отогнать…

"Прямо чертовщина какая-то: дурное место, зло… Вроде взрослые люди, чтобы верить в сказки", — подумал Федор и, пряча смущение, отхлебнул чай крепкий и хорошо заваренный, как он любил.

— А я всегда чувствую, какой кому чай нравится, — с вызовом ответила на незаданный вопрос Ольга. — А вас, видать, неспроста на то место повело. Кто-то вас проверяет…

Вполголоса пробормотал что-то недовольным тоном Аркадий. "Ладно, отозвалась Ольга и ушла в дом, приостановившись и бросив через плечо: — Я вам на веранде постелю. Там попрохладнее будет…"

Федор, чувствуя непонятную неловкость, словно совершил бестактный поступок, закурил последнюю в этот день сигарету. Аркадий шумно повозился рядом, посопел и извиняющимся тоном сказал:

— У нас тут, эта, разные места есть… Которое место, дак у самой деревни, водит… Я сам в этим годе, понимаешь, заблудил. И, главно дело, до деревни шагов сто, а заблудил…

Он вздохнул, затих, а потом снова завозился — видимо, собирался еще что-то сказать, но из темноты от крыльца позвала Ольга Васильевна, и они пошли в дом. На веранде было чисто, стоявший там диван был застелен белоснежными похрустывающими простынями. Висящая под потолком лампочка без абажура не была включена — уютно светилась настольная лампа, и Федор, приятно удивленный, взглянул в сторону двери, где в этот именно миг остановилась бесшумно проходившая мимо хозяйка. Улыбки ее нельзя было рассмотреть в полумраке. Она угадывалась по голосу:

— Меня вещи слушаются. И я знаю, что мужчинам нужно…

Последняя фраза прозвучала несколько двусмысленно, и Федор усмехнулся, и тут до слуха его донесся чуть слышный ее смешок. Федор улегся, собрался было почитать перед сном, но тут же уснул.

…Разбудил его куриный переполох. Несколько кур не то истошно выясняли что-то под окном, не то перепуганы были до истерики — уснуть, во всяком случае, под этот гам нечего было и думать. В окно сочился пепельный пасмурный свет. "А какая погода была вчера!", — с тоской подумал Федор. Он оделся и вышел на крыльцо. Куры давно успокоились — поблизости не видно было ни одной. Дождя не было; солнца, впрочем, тоже. Под навесом загадочно притихла машина, неярко поблескивая хромом и стеклом. Вообще тишина вдруг установилась такая, что не верилось, что разбудил его шум во дворе. Он внимательно огляделся. Хозяев не было и в помине. Спят еще? Похоже на то… Он спустился с крыльца, не торопясь вышел за калитку. На улице тоже стояла ненастоящая тишина. Федор вспомнил жутковатое безмолвие, царившее в лесном урочище, куда занесла его нелегкая, и зябко передернул плечами — показалось вдруг, что в спину подуло ледяным сквозняком…

Послышался глухой перебивчивый топот ног по земле. Из чьего-то двора выбежала ватага детей. Они бежали, перегоняя друг друга, толкаясь и задевая один другого плечами, но, кроме топота, не издавали ни звука — ни вскрика, ни смеха, ни громкого разгоряченного дыхания. Они пробежали мимо Федора; один из них, совсем маленький мальчик, бежал, оборачиваясь, поднимая к Федору ухмыляющееся взрослое лицо — лицо карлика. Федору стало жутко, и он проснулся. Одуряюще пахла какая-то трава — здесь, на веранде. Сквозь прозрачные тюлевые занавески сочился тусклый серый свет. "Светает. Часа четыре утра…" — подумал Федор. Было тихо, ни ветерка, ни шороха. Он нашарил настольную лампу и щелкнул выключателем. За окнами мгновенно стемнело. Ему чудился сквозь стекло чей-то чужой пристальный взгляд. Стараясь все делать так, как если бы этого ощущения не было, Федор взял со столика часы — четверть пятого. Затем нашарил на столе сигареты и, прихватив пепельницу, выключил свет. Когда глаза чуть привыкли, он подошел к открытому окну и, поставив на узкий подоконник пепельницу, сел. Закурив, он выпустил дым в окно, всматриваясь в смутный, пасмурный двор за окном, темные кусты за заборчиком, светлую полосу неба на востоке. Чувство чужого присутствия ослабло — он выглядывал из окна веранды, как из укрытия, под эфемерной защитой шторы. С сигаретным дымком смешивался другой запах, растительный, пряный и сильный. Осмотревшись, Федор обнаружил его источник: на подоконнике, чуть поодаль, стояла стеклянная пол-литровая банка с водой, в которую был вставлен уже завядший, обессиленно поникший, пучок травы. Отведя рукой занавеску и наклонившись к банке, Федор потянул носом — без сомнений, это был именно тот запах, что он почувствовал сразу по пробуждении. Он не был неприятным, в нем, несмотря на его резкость, была какая-то свежесть. Вдохнув посильнее, Федор почувствовал, как прояснилась голова, еще не освободившаяся от остатков ночного кошмара. Докурив, он раздавил окурок в пепельнице и прошел к дивану. Хотя на улице уже зарождался новый день, здесь, в глубине веранды, еще царила ночь. Федор улегся. Может быть потому, что во дворе стало сейчас светлее, неприятное чувство, что за ним следят, прошло, и Федор уснул.

IV

Когда он снова открыл глаза, на веранду вливались золотые потоки света, превратившие старенькие тюлевые занавески в серебряное кружево. От вечерней духоты не осталось и следа, воздух был прохладен, как безоблачным майским утром. За дверью, в коридорчике и на крыльце, слышны были осторожные, почти бесшумные шаги. Вот где-то в недрах дома грохнуло, послышалась грузная поступь Аркадия, быстрый укоризненный шепот Ольги, виноватое бубнение в ответ. Федор улыбнулся и сбросил одеяло.

Под ногой тихо вздохнули половицы крыльца. Хозяев не было видно. Федор прислушался — из открытых дверей дома тоже не доносилось ни звука. Низкое еще солнце обволакивало теплом, предвещая отличный день. Он потянулся, еще раз огляделся и направился под навес достать из багажника сумку с вещами, о чем не обеспокоился вчера. «Москвич» ласково встретил хозяина, соскучившись без него за ночь в незнакомом месте. Он услужливо, лишь рука Федора коснулась запора, распахнул багажник, и Федор вынужден был придержать крышку, чтобы она от усердия не стукнула по ограничителям. Он выставил сумку на верстак и открыл ее. Сверток с полотенцем и чистым бельем лежал сверху. "Пойдем, посмотрим, что за чудо-душ соорудил Аркаша", — вполголоса предложил сам себе Федор.

Душ — большой плоский бак с водой, весь день греющейся на солнце и не успевающей остыть за ночь, — с трех сторон был окружен дощатыми двухметровыми стенами. С четвертой стороны в него был вход из-под навеса, так что увидеть внутренность сооружения можно было, лишь подойдя вплотную к нему.

Федор обошел машину, ласково погладив ее по капоту, и, как вкопанный, остановился перед проемом в стене — входом в душ. Разумеется, если б вода была включена, он услышал бы журчание струй и был бы предупрежден. А так он буквально остолбенел — внутри незатейливого сооружения, на гладко струганном, потемневшем от влаги полу стояла и вытиралась после душа Ольга.

Не отводя глаз от ее невысокой подтянутой фигуры, чуть влажной после душа, упругой кожи, он попятился и остановился, уперевшись спиной в поддерживающий крышу столб.

— Простите, я… право, не знал… — сбивчиво проговорил он, подумав одновременно, что было бы о-очень интересно, если бы в эту минуту появился Аркадий…

— Да я сама виновата. Ваши шаги услышала, так надо было голос подать, без тени раскаяния сказала Ольга. — А Аркаши дома нет. За молоком в соседнюю улицу пошел.

Она, не стесняясь и не отводя глаз, надевала в рукава халатик. Груди тяжело колыхнулись, когда она, взяв за отвороты, одернула его на себе. В последний раз сверкнуло обнаженное тело, и халат запахнулся. И словно прекратилось действие заклинания — Федор почувствовал, как исчезает чувство неловкости, проходит скованность и возвращается способность свободно двигаться и разговаривать. Здесь, в узком проходе, двоим разойтись было сложно, и Федор попятился назад, под навес, подумав при этом, что со стороны это выглядит так, что он боится ее…

— Ну что вы, — негромко сказала Ольга, остановившись напротив и почти касаясь его прикрытыми тонкой тканью полушариями высокой груди, — я же знаю, что вы не боитесь. И вообще, — она коротко, как сверкнула, улыбнулась, — вам еще предстоит нагую женщину увидеть. Близко. И не одну. И не меня. Скоро, может, даже сегодня…

Она так и сказала «нагую», а ведь не была учительшей или агрономшей. Она была простой деревенской женщиной, и Федор голову готов был прозакладывать: язык человека отражает его среду и род занятий. В этом тоже была загадка.

Ольга пошла прочь, слегка покачивая бедрами, а Федор беззвучно рассмеялся и подумал: "Ну, ведьма! Заранее знает, о чем я думаю! А вообще сколько, интересно, ей лет? Аркаша вроде говорил, что они уже тридцать лет, как женаты… Да по ней что-то непохоже…"

Улыбка тут же сползла с его лица, потому что она, отойдя от него на десяток шагов, вдруг остановилась и, не оборачиваясь, укоризненно сказала через плечо:

— Фе-едор Петрович! Женщину, о возрасте… Просто ф-фу…

Когда Федор, причесывая влажные волосы, вновь вышел во двор, его радостно приветствовал возвратившийся Аркадий, но Федор едва обратил на него внимание, потому что в это время на крыльце появилась Ольга Васильевна с банкой уже знакомой Федору увядшей зелени. Встревоженно посмотрев на гостя, она вполголоса спросила:

— Я ведь так и не поинтересовалась, как вы сегодня спали, на новом-то месте?

— Да ничего, спасибо… — Федор успел забыть о ночном кошмаре. Точнее, сгладилась острота восприятия, и то, что несколько часов назад казалось неприятным и даже жутким, теперь было лишь смутным воспоминанием. Да и не понять стало, что приснилось, а что было наяву… Вот ухмыляющийся карлик, со злым и капризным лицом, точно приснился, а куры, переполошившие все вокруг…

— Что-то я у вас кур не видел, Аркадий. Или не держите?

— Давно уже не держим — ни кур, ни другой живности. Как заболел я, так и не держим.

— Ну да! А кот? — тут же вмешалась Ольга, вроде бы и не слушавшая разговора.

Аркадий расплылся в улыбке, а Ольга поинтересовалась у Федора:

— Или приснилось что?

— А что? — тут же ответил вопросом на вопрос Федор.

Ольга покосилась на совсем увядший, поникший, как тряпичный, пучок травы, который вытащила из банки и держала в руке:

— Мне так кажется, что приснилось. И не очень-то хорошее, а то с чего бы вы про кур поинтересовались?

Федор почувствовал неловкость: все-таки мужик, не бабка, которая в сны верит. И он нехотя пробормотал:

— Да просто показалось что-то спросонья… Будто бы куры раскудахтались, затемно еще…

— Ну да… Или петухи, — сама себе сказала Ольга и опять с тревогой посмотрела на траву в руке.

За завтраком вновь возник разговор о рыбалке, и снова Аркадий принялся сокрушаться, что ближайшая «настоящая» речка находится аж за тридцать километров… Точку в этом разговоре поставила Ольга, заявив, что для машины это не расстояние и что тебе, Аркадий, делать нечего, вот и показал бы Федору Петровичу, как туда проехать, и езжайте не так, абы куда, а на Бабкину Мельницу… И сама собрала Аркадия, хотя чего там было собирать, рыбак из него никакой, у него и снастей-то не было. Хотел было он за удочкой к соседскому парнишке сбегать, да Ольга отсоветовала — нечего на старости лет позориться. Уж не рыбак, так и не рыбак. А шибко охота, так Федор Петрович какую ни на-то удочку уделит, вот и порыбалишь…

Короче говоря, не прошло после завтрака и часу, как Федор с Аркадием пылили по проселочной (благо, дождя давно не было) дороге, предвкушая рыбалку. День уже набрал силу, солнце припекало вовсю, пришлось опустить боковые стекла. Федор включил было приемник, но тут же выключил — приемник хорош в плохую погоду или ночью, добавляя последний штрих в картину уютного домика на колесах. Аркадий сидел развалясь, благодушно посматривая по сторонам. На развилках дороги он веско изрекал: "А теперь сюда!", — как правило, когда машина уже поравнялась с развилкой.

Выскочив на очередной пригорок, машина пробежала опушкой леса вдоль заброшенных, непаханых полей, потом долго шла вдоль оврага, а когда он кончился — вновь пошла полем, на этот раз засеянным. Впереди начинался спуск, и, доехав до него, Федор остановил машину и вышел. Следом выбрался недоумевающий Аркадий.

— Ах ты, господи! — вырвалось у Федора.

Перед ним на десятки километров раскрылась лежащая внизу, у подножия возвышенности, равнина. Она, с ее оврагами, холмами и низинами, была, в общем-то, такой же, как местность, по которой они только что проезжали, за исключением того, что лежала метров на пятьдесят или сто ниже. Отсюда, сверху, хорошо видны были заросли кустов, отмечающих петляющую вблизи подошвы горы речку. Дорога, спустившись наискось по склону, бежала параллельно ему, просматриваясь в прогалах между деревьями, пока выпуклость горы не заслонила ее. Ельник темнел островами в светло-зеленом море листвы. По-видимому, почва здесь была заболоченной, поскольку на протяжении нескольких километров от склона горы растительность была сплошной, и лишь километрах в пяти виднелись проплешины полей. Еще дальше угадывалась деревушка, по непонятному капризу предков заложенная на голом, безлесном месте. А может быть, когда-то и окружали ее леса, да свели их крестьяне, не задумывающиеся ни о чем, кроме сегодняшней, сиюминутной надобности.

Городской житель, Федор поражен был не столько неожиданно раскрывшимся простором, сколько высотой сахарных облаков в глубоком прохладном небе, чистотой и прозрачностью воздуха, не затушевывающего даль, а оставляющего ее четкой, словно прорисованной тонким пером, бесчисленным множеством и тонкими переходами цветов. Один только зеленый был представлен множеством оттенков, и Федор почувствовал легкую печаль, и тревогу, и свербящее желание поделиться с кем-нибудь охватившими его чувствами, которым он не мог подыскать слов, желание показать пальцем на эти мягкие пастельные тона, и он сказал недоумевающему рядом Аркадию:

— Ты посмотри, как широко… И цвета, неяркие, но такие… правильные… как на картине… Как на старой картине, когда писали то, что на самом деле…

Аркадий непонимающе вгляделся в равнину, потом перевел добрые глаза на Федора, и Федору вдруг стало неловко, словно сморозил глупость, и он молча сел в машину и молчал еще долго, размышляя о том, как получилось, что саму жизнь он начал проверять по картинке…

А дорога, сбежав вниз, пошла вдоль склона у его подножия, повторяя все изгибы контура горы. И так же следовала изгибам дороги и речка, то отбегая на сотню метров, оставляя перед собой лужок, то придвигаясь вплотную, так что дорога шарахалась вправо, наезжая на косогор. Аркадий, непроизвольно схватившийся за поручень и затаивший дыхание, когда машина съезжала с крутого склона, сейчас оживился и сказал:

— Теперь недалеко. Сейчас приедем, и перекусить можно.

Федор хмыкнул, не отводя глаз от дороги. Несмотря на сушь, местами расстилались обширные лужи с застарелой, видимо, подпитываемой грунтовыми водами, грязью. Их приходилось осторожно объезжать по краю. Вообще дорога была малоезженой, и Федор поинтересовался:

— Что-то мы с тобой ни машины, ни трактора не встретили. Как вымерло все. Или время такое — на полях делать нечего?

Аркадий не ответил — дорога очередной раз вильнула, протиснулась сквозь кусты и замерла перед зеркальной, темного стекла, гладью пруда. Федор жадно, словно вбирая в себя, обводил взглядом открывшуюся картину. Руки его покойно лежали на руле замершего, негромко пофыркивающего автомобиля. Аркадий, полуобернувшись, наблюдал за ним и, наконец, с гордостью произнес:

— Вот! Это та самая Бабкина Мельница и есть! — и тут же ревниво поинтересовался: — Ну как?

— Замечательно, — коротко ответил очнувшийся Федор. Он огляделся, теперь уже оценивающе, выбирая место, где остановиться.

Пруд был старым. Очень старым. Не сохранилось даже следов стоявшей здесь мельницы. Но плотина была построена хорошо, на совесть. Время и половодья не разрушили ее. Вода стояла высоко, почти вровень с гребнем плотины, ровной стеклянной полосой переливаясь через порожек в проран туда, где когда-то вращалось, поскрипывая, колесо. Она исчезала с ровным гулом, слышным даже здесь, и появлялась десятком метров далее, где ее не заслонял уже край плотины, вся в клочьях пены, просвечивающей в разрывах кустов. Впереди пруд прижимал дорогу к самому откосу, безлесному и сверкающему охристыми проплешинами глины. Метров шесть сплошной грязи объехать было невозможно. Федор включил передачу и осторожно тронулся, на ходу примериваясь к старым, размытым, но еще угадывающимся в грязи колеям. Аркадий замер на соседнем сидении. Машина взревела и рванулась вперед. Метра два-три она преодолела, замедляя ход и раскачиваясь вправо и влево, как лодка на волнах, и лишь тогда забуксовала. Федор сбросил газ, чтобы колеса уцепились за почву, и снова придавил педаль. Машина пошла, но неохотно, как-то боком; проползла еще полтора метра и опять встала. Федор быстро выключил сцепление и коротко взглянул на Аркадия — тот вытянул шею и весь подался вперед, пытаясь заглянуть в мертвую зону перед капотом. Федор включил заднюю передачу и осторожно отпустил сцепление, отрешенно вслушиваясь в автомобиль, чтобы уловить момент, когда колеса снова начнут пробуксовывать. Назад ему удалось продвинуться всего сантиметров на двадцать, но он вовремя переключил передачи, и так же плавно машина качнулась вперед. Он уловил ритм и теперь раскачивал увязший в грязи экипаж, как большие непослушные качели. Размах колебаний становился больше, больше и вот машина, победно ревя мотором, выползла на сухое место. Рядом шумно выдохнул Аркадий. Федор, чувствуя облегчение и удовлетворение, как от хорошо проделанной работы, проехал еще метров сорок вдоль пруда, потом круто описал дугу и остановил машину в тени старой корявой березы, развесившей свои плакучие ветви чуть не до самой земли.

V

Река, прихотливо извиваясь, текла на север, пока не уперлась в гряду холмов, переходящих в возвышенность. Здесь она приостановилась на мгновение, разлилась озерком и круто свернула вправо, вдоль препятствия. Сколько видел глаз, она так и бежала под холмом, нигде не удаляясь от него более чем на несколько десятков метров и надеясь, по-видимому, улучить момент и продолжить прерванный путь к океану.

Озерко оказалось рукотворным. Место для него выбрали с умом, там, где когда-то шумел порожек, редкий на этих равнинных реках. Много воды утекло с тех пор, пруд устоялся, порос по краям камышом и осокой, природа включила его в свой ареал, наряду со всеми излучинами и омутами речки. Его искусственности совсем не чувствовалось. Федор прошел подальше, на выступающий вперед мысок, так, чтобы закидывать удочку чуть вбок, мимо размытого, покачивающегося, слепящего солнечного отражения.

Поплавок медленно сносило — не то ветерком, не то течением, — над водой вились стрекозы, было тихо, солнечно и хорошо. Вот поплавок чуть дрогнул, и Федор подобрался. Поплавок несколько раз энергично погрузился, словно кивнул, пошел было в одну сторону, потом в другую, словно раздумывая, кивнул еще раз и целеустремленно и быстро пошел вбок, оставаясь в притопленном состоянии. Федор подсек и почувствовал, как живая тяжесть забилась на том конце лесы, передавая волнующую сладкую дрожь удилищу. Леса резала воду, тугой струной указывая направление мечущейся в глубине добычи. Вот ее удалось подтянуть к поверхности, хвост бешеными дробными ударами вспенил воду. Федор отпустил лесу — ровно настолько, чтобы рыба опустилась в свою стихию и не принялась прыгать и кувыркаться по поверхности, но оставив на воздухе голову с широко разинутой пастью. Он еще не ощутил рукой ответных движений рыбы, но уже с ликованием почувствовал — победил! Удерживая голову рыбы над водой, он быстро плашмя подтащил ее к берегу. Ошеломленная, добыча лишь слабо шевелила хвостом. Он присел на корточки, протянув левую руку и продолжая подтягивать рыбу к себе. Пальцы уже сомкнулись на толстом загривке добычи, намертво зажав жабры, когда рыбина очнулась и бешено забилась в последней отчаянной попытке освободиться. Он вырвал ее из воды мгновением раньше и уже развернулся, отодвигая ее подальше от берега, и бросил удилище в траву, освободившейся рукой перехватывая тугое бьющееся тело.

Минутой позже крючок был осторожно извлечен, и красавец окунь, весом не менее полукилограмма, благополучно растянулся на дне набитой крапивой сумки, рядом с полудюжиной себе подобных. Он еще не потерял яркости раскраски и время от времени принимался колотиться и ворочаться в своей тесной гробнице, но все это уже не имело для него никакого значения.

Федор спустился к самой воде и тщательно вымыл испачканные слизью и чешуей руки. Облако взбаламученной воды медленно расплывалось и уносилось слабым течением. Он повернулся, стряхивая с рук воду, наклонился, чтобы взять удочку, да так и замер, глядя на стоящие в сочной траве босые ноги.

Трава была мягкой и густой, а ноги были белые, маленькие и изящные. Федор медленно поднял глаза вверх и распрямился. Она вся, не только ноги, была маленькой и изящной. Одета она была… не то чтобы нелепо… а как-то неожиданно — в короткую, до середины бедер, свободную широкую рубашку. Тонкая ткань была полупрозрачной, под ней ничего не было, кроме стройного тела — с подтянутым, плоским животом, тонкой талией и полной грудью, жадно изнутри прильнувшей к ткани темными бугорками маленьких сосков. Ветерок лениво полоскал одеяние, то облепляя подол вокруг ног и живота, то мягко раздувая его, перебирая тяжелые пряди распущенных, свободно откинутых назад волос. Лицо, как и все тело, оказалось алебастрово-белым, без малейших следов загара. Глаза под ровными полукружьями бровей были темно-серыми и смотрели пристально, не выражая каких-либо чувств.

Вдруг одуряюще, пронзительно запахло травой. Запах был свежим и холодным, отдавал эфиром и мятой, напоминал стерильную больничную чистоту. Женщина шевельнулась, перевела взгляд ему на грудь. Безупречно вырезанные губы ее разомкнулись, она произнесла:

— Откуда это у тебя?

Голос ее оказался грудным и низким. Она подняла мраморную руку и указала на кожаную ладанку, о которой он совсем забыл.

Федор опустил глаза, подняв на ладони маленький кожаный мешочек. От него исходил запах, очищающий голову, словно нашатырный спирт. Федор поднял глаза на женщину и пожал плечами — с какой стати он должен отвечать на столь бесцеремонные вопросы?

Женщина не стала настаивать на ответе и коротко бросила:

— Сними это!

Он опять пожал плечами и качнул головой.

— Почему? — требовательно спросила она.

— Велено не снимать, — сообщил он и улыбнулся. Ситуация начала забавлять его.

Женщина кивнула головой — приняла его ответ как должное.

…Перед отъездом — все уже было погружено, да и сама машина стояла под окнами, — Ольга позвала их домой. В полутемной комнате, окна которой были задрапированы тяжелыми шторами, она сидела за столом и обратилась к ним с таким видом, словно то, о чем она сейчас заговорит, касается жизни или смерти; Федор даже почувствовал неприятное волнение, словно сейчас ему предстоит услышать неприятное известие.

— Пообещайте мне оба, что выполните мою просьбу, — она замолчала, не то собираясь с мыслями, не то давая им время как-то отреагировать. Федор молчал, выжидая. Рядом недоуменно сопел Аркадий. Ольга снова заговорила:

— Собственно, речь идет о небольшом одолжении — пожалуйста, Федор Петрович, оденьте на шею вот это, — она приподняла над столом какой-то предмет, со свету не разобрать было в полумраке, что именно.

Поскольку Аркадий молчал, Федор спросил резче, нежели намеревался:

— Что это?

— Трава. Мешочек с травой, — быстро ответила она. — Просто мешочек с травой. И никаких лягушачьих косточек, либо чего-то еще… колдовского.

Похоже, к ней вернулось ее самообладание. И юмор.

— Тогда, простите… — холодно сказал Федор. — Я не понимаю…

— И не надо понимать, — быстро и как-то с облегчением сказала она. Она уже полностью контролировала ситуацию. — Чего уж тут понимать… Ну — дура баба, дура старая… А вам что стоит ей приятное сделать, успокоить ее?

Продолжая приговаривать-бормотать, она легко поднялась со стула, скользящим быстрым движением оказалась рядом с ними и, встав на носки, потянулась и одела на шею Федору туго набитый кожаный мешочек на шнурке. От мешочка действительно пахло травой. Федор сделал было движение — уклониться, но она оказалась проворнее. На какой-то момент, пока она тянулась со шнурком, ее тугие груди коснулись его — лифчик под халат она так и не надела.

— Ну вот и все, — насмешливо взглянув на него (а может, это ему тоже почудилось), она отстранилась и легкими движениями заправила ладанку за ворот рубашки. — И очень прошу вас — не снимайте ее, пока не вернетесь сюда. Обещаете?

Неловко выдавил он из себя обещание. Аркадий рядом прогудел:

— Да я, это, прослежу…

— Ну что ты, миленький, — пропела в ответ Ольга, поворачиваясь к нему с таким же кожаным мешочком в руках. — Федор Петрович ведь обещал.

Странно, но Федор выполнил обещание. Даже когда снимал рубашку, чтобы погреться на солнышке, пока рыбачит, мешочек с травой оставил. И лишь сейчас он стал понимать, что все, что с ним здесь происходит, не случайность, а цепочка взаимосвязанных событий. Словно он против своей воли оказался вовлечен во что-то, о чем один только он и не имеет ни малейшего представления…

… - Простите, а в чем, собственно, дело? — поинтересовался у незнакомки Федор.

За спиной расстилался медленно текущий к водостоку пруд. Ветерок морщил его залитую солнцем гладь, на противоположном берегу сплошной стеной стоял кустарник, над которым возвышались кроны далеко друг от друга разбежавшихся сосен и берез.

В сумке у его ног мощно ударил несколько раз подряд окунь. И Федор и женщина непроизвольно взглянули туда. Затем Федор поднял глаза на странную незнакомку. Шок неожиданности прошел, ситуация начала ему нравиться. Женщина — тоже. Правда, бесцеремонность ее вызывала возмущение. Он медленно пробежал по ней взглядом — сверху вниз и обратно. Все у ней было на месте, все находилось "в должной пропорции". Федор ожидал, что нагловатый взгляд заставит женщину покраснеть или еще как-нибудь проявить смущение, но этого не произошло. Она задумчиво, словно неодушевленный предмет, рассматривала его, а потом, не отвечая на вопрос, словно и не слышала, произнесла своим медовым голосом:

— Я ведь тебе нравлюсь? Тогда сними это, — она взглядом указала на ладанку на его голой груди.

Федор молча покачал головой. О своем обещании он даже и не вспоминал. Просто ему было интересно — и немного жутко. Как вечером в знакомой уютной комнате читать страшный рассказ.

— Ну что ты с ним так долго? — прозвучал откуда-то сбоку негромкий, мелодичный и очень уверенный в себе голос.

— У него оберег, — не повернув головы, ответила женщина. — И снимать не хочет.

— Приведи его сюда, — скомандовал тот же голос, и Федор повернулся, чтобы посмотреть, кто там еще.

Влево, дальше от плотины, за корявой развесистой березой, к которой приткнулся автомобиль, протянулась между урезом воды и откосом ровная, поросшая мелкой травой, площадка. На ней, частично заслоненные березой и несколькими кустами вокруг нее, водили хоровод, кружились, танцевали точно так же одетые девушки. Их было не менее десяти, некоторые были нагими. Движения их походили, скорее, на аэробику — из тех, что напоминают танец, а не гимнастические упражнения. Одна из них стояла неподвижно в центре полянки и смотрела в их сторону. Федор не отводил от них взгляда несколько секунд, ему уже начало казаться, что он слышит музыку…

Его грубо вернул к окружающей действительности резкий рывок. Собеседница Федора с неженской силой схватила его за запястье и потянула за собой, на полянку, где резвились ее товарки. Федор резким движением освободился от захвата — с дзюдо она явно знакома не была. Он коротко глянул в ее сторону — никаких следов удивления или раздражения на прекрасном мраморном лице заметно не было.

— Я сам пойду, — буркнул он. В его душу начал закрадываться безотчетный страх, не перед этими симпатичными, правда, немного странными женщинами, но перед чем-то неотвратимым и неодолимым, как стихийное бедствие, с чем они были связаны и что олицетворяли.

Он двинулся вперед, обойдя свою собеседницу, как неодушевленный предмет. На полпути к танцующим дивам он резко повернул и направился к старой березе. Краем глаза он заметил, что незнакомка легкими неслышными шагами движется вслед за ним. Не обращая на нее внимания, он обогнул машину и подошел туда, где в тени березы оставил Аркадия — вкушать на расстеленном рядне сладкую послеобеденную дрему. Аркадий все еще был здесь, но не один. Над ним с веткой в руке склонилась одна из этих… фей… и ритмичными движениями ветки отгоняла от лица Аркадия мух. Аркадий сладко посапывал во сне, на разрумянившемся лице выступила легкая испарина, видно было, что кошмары его не мучают. Склонившаяся над Аркадием девушка, не переставая помахивать своим опахалом, повернула голову и посмотрела на Федора и его спутницу. Они были похожи, как сестры — то же безупречное тело под полупрозрачным одеянием, та же отрешенность и полное отсутствие эмоций на красивом лице, тот же пристальный холодный взгляд.

За спиной переступила с ноги на ногу его охранница. Надо идти, подумал Федор. Он еще чувствовал на руке стальной захват нежных тоненьких пальчиков и понимал, что возьмись они за него вдвоем, шансов освободиться не будет никаких. Он бросил еще один взгляд на Аркадия, убедился, что помощь не требуется, и пошел на поляну, к неподвижно ожидающей его предводительнице этих жутковатых красавиц.

VI

— Чего вы от нас хотите? — спросил Федор, не дожидаясь, пока первой заговорит она.

Она не спешила с ответом. Задумчиво оглядев его, она скользнула взглядом дальше, на залитую светом гладь пруда, на темную листву кустов на той стороне, на клочья облачной ваты в высоком летнем небе.

Федор хорошо рассмотрел ее. Лицо ее, как и лица остальных женщин, не имело возраста. Оно могло принадлежать и двадцатилетней девушке, но Федор чувствовал, что она старше. Много старше.

Остальные девушки встали вокруг них в хоровод и двигались, не держась за руки, но совершая диковинные танцевальные па, и все это молча и без обязательного в таких случаях веселого оживления. Лица их оставались бесстрастными. Стройные тела, тугие и упругие, изгибались в танце. Почему-то это не вызывало у Федора отклика.

— Мы тебе не нравимся? — вернул его на землю вопрос.

— Как тебя зовут? — вместо ответа спросил он.

Она улыбнулась, обнажив безупречные зубы. Это было первое проявление эмоций, которое он у них видел.

— Мы не говорим людям своих имен.

— Тогда — кто вы?

— Но ведь ты уже догадался, так зачем слова? Вы, люди, слишком много значения придаете словам.

— Нет, не может быть. Если уж вы русалки, то должны выходить только ночью, при луне… И петь должны, когда хороводы водите…

Она опять улыбнулась:

— Ну, ты же понимаешь, что вокруг сплошные суеверия… А мы вовсе не собираемся уточнять, где правда, а где ложь…

Она замолчала и с каким-то грустным выражением посмотрела на Федора:

— А что до песен — девочки, споем для Федора Петровича!

"Даже имя знают", — успел подумать Федор, и тут на него навалилось… Он не мог потом не то чтобы описать, но даже вспомнить, что это было. Началось с тихого ангельского пения, пения без слов, но Федору все время казалось, что вот-вот и он начнет понимать смысл. Сладкая грусть охватила его, он всей душой жаждал присоединиться к поющим. Он уже не понимал, как это только что мог считать их холодными и бесчувственными. Он уже предвкушал, какое наслаждение его ожидает…

Внезапно он чихнул, и сладкая истома, охватившая его, на мгновение отступила. Затем он чихнул еще раз и еще. Мозг нехотя освобождался от дурмана, Федору нравилось оставаться в предвкушении томительного бессилия. Но запах становился все сильнее, едкий растительный запах. Он уже не заставлял чихать, Федор втягивал его, чувствуя, как зыбкий, причудливый мир вокруг начинает принимать четкие очертания. Ладанка на груди слегка дымилась, окутывая его неясным сизоватым облачком. Сквозь тонкую пелену дыма Федор сфокусировал взгляд на лице стоявшей напротив него женщины. Она смотрела прямо в глаза ему, и ее взгляд выражал грусть и сожаление.

— Да, ты правильно понял — тебя ожидала радость. Полная, не ограниченная ничем. Но ты сделал выбор, и я могу только сказать, что сожалею. Ты мне нравишься, и тебе хорошо было бы с нами. А теперь — прощай!

Федор вытер слезы, выступившие от дыма, и спросил:

— Может — до свиданья?

Она кивнула русалочкам, и они дружной стайкой легко побежали вдоль пруда, а она повернулась к Федору и грустно улыбнулась:

— Миленький, много ли раз тебе или комунибудь из твоих знакомых приходилось видеть русалок? Так что прощай, миленький… Прощай…

Она слабо махнула ему рукой и исчезла. Федор постоял мгновение и пошел к Аркадию, чувствуя слабость во всем теле и еле превозмогая охватившую его усталость.

Аркадий все так же спал, и все так же в изголовье его стояла русалка, оберегавшая сон. Она подняла голову и посмотрела на Федора, как ему показалось — вопросительно.

— Они ушли, — улыбнулся он ей. — Беги, догоняй.

Она испуганно, совсем по-девчоночьи, взвизгнула, бросила ветку и кинулась бежать. Аркадий тут же открыл глаза и спросил:

— Я уснул, что ли?

— Ты не поверишь, но я, кажется, тоже, — ответил ему Федор, поднимая брошенную русалкой ветку и убирая ее в багажник. — Ты полежи еще, а я порыбачу. Всем чертям назло…

Он устало улыбнулся Аркадию и пошел к воде.

Было еще совсем рано, около пяти часов, когда они подъехали к дому. Оказавшаяся во дворе Ольга откинула воротину и, улыбаясь, пропустила их во двор.

— Ну, рыбаки, рыбка плавает по дну?

— Да немного поймали, — небрежно ответил Аркадий, доставая сумку с уловом.

— А я-то пожарить собралась, — разочарованно сказала Ольга и отвернулась. На губах ее играла слабая улыбка.

— Да ты посмотри, ты посмотри, — забеспокоился Аркадий, тыча ей сумку.

Она взяла сумку, заглянула в нее и ахнула:

— Ничего себе — немного! Да здесь килограмм шесть будет!

Аркадий раздулся от гордости:

— А мы еще и завтра пойдем на рыбаловку. Если погода будет.

Федор загнал машину носом под навес. Когда машина проходила мимо Ольги, та подняла голову и насторожилась, словно прислушиваясь. Взгляд ее уперся в багажник и посуровел. Федор вышел из машины, хлопнув дверкой, и направился мимо Ольги к рукомойнику в углу двора. Ольга неуверенно окликнула его:

— Федор Петрович, что у вас там? — она кивнула на багажник.

В недоумении Федор раскрыл багажник. Сбоку — он совсем о ней забыл, лежала зеленая ветка. Ольга поднесла к ней руку и поводила в воздухе, словно ощупывая что-то невидимое глазу. На лице ее отразилось явное облегчение. Внимательно следивший за ней Федор быстро спросил:

— Ну, что?

— Заряжено силой, но не злой, — она подумала и совсем уверенно кивнула: — Зла здесь точно нет.

И, без перехода, крикнула:

— Аркадий! Арка-адий! Иди-ка сюда!

Пока Аркадий спешил на зов, она быстро и бесцеремонно сняла с шеи Федора ладанку и раскрыла ее. Оттуда посыпалась под ноги рыжеватая пыль.

— Ну и ну, — пробормотала Ольга и накинулась на Аркадия: — А тебя где носит? Давай сюда оберег!

— Чего это — носит… Занят я, — с достоинством отвечал Аркадий, на отлете, как хирург перед операцией, держа руки, испачканные рыбьей чешуей.

Ольга нетерпеливо двинулась к нему, он слегка наклонился, подставляя болтающийся на шее мешочек. Ольга сдернула его, открыла и облегченно перевела дух — трава внутри была цела, хотя и завяла, что не могло никого удивить, учитывая стоявшую весь день жару.

Отпустив Аркадия чистить рыбу, а Федора — умываться и сменить одежду, она принесла Федору чистое полотенце и, подавая его, спросила:

— Может, сегодня в доме ляжете? Я вам в маленькой комнате постелю.

Федор тряхнул головой:

— На веранде свободнее. И дышится легче.

— Ну, как знаете, — тут же согласилась хозяйка. — Да вам, похоже, уже не опасно. Теперь вас не тронут…

VII

Рыбачить на протекающий у деревни ручеек Федор все же пошел, но один. Аркадию были тяжеловаты пешие прогулки, да и сам Федор чувствовал себя не лучшим образом. В последние дни все чаще прихватывало сердце, и он не хотел, чтобы кто-нибудь видел это.

Он проснулся рано, солнце едва взошло. Трава во дворе была покрыта росой. В тени под навесом было холодно и сыро, во дворе низкое солнце уже вовсю грело, быстро высушивая траву и листву кустов.

Федор быстро собрался, по двору он непроизвольно старался ступать бесшумно, словно боялся разбудить хозяев. Ольга все-таки встала и вышла на крыльцо.

— Доброе утро, — вполголоса сказал Федор.

— Доброе… — сонным голосом отозвалась она; солнце светило ей в глаза, она щурилась и отворачивала лицо, рукой придерживая халатик.

Халатик на ней был тот же, что тогда, в душе — неужели это случилось только вчера?

— Вчера, вчера, — в голосе слышны были подрагивающие, упругие нотки.

Федор смешался. Чтобы скрыть растерянность, он энергично засобирался, все время чувствуя ее улыбку.

— Ну ладно, я пошел, — с облегчением сообщил он. Вместо ответа или пожелания "ни пуха ни пера" она вдруг сказала:

— Веточку с собой возьмите, Федор Петрович, — но, видя, что он не понял, добавила: — Веточку, ту, что вы вчера в багажнике привезли. Возьмите ее и держите при себе — тогда точно рыба ловиться будет…

За эти несколько дней Федор привык ничему не удивляться. Он молча прошел под навес, молча достал из багажника ветку, смял ее, сложив в несколько раз (она даже не поломалась при этом) и сунул в карман штормовки, спросив с некоторой ехидцей:

— Теперь все так?

— Теперь все, — кивнула головой Ольга. — Только не забудьте, если курточку снимете, переложить куда-нибудь на себя.

До речки он дошел быстро. Впрочем, какая речка? Ручей. Он даже засомневался, стоило ли сюда идти. Все еще сомневаясь, он размотал удочку, разобрал и разложил все по порядку в рыбацкой сумке, чтобы не путаться, когда появится в чем-либо надобность. Речка здесь расширялась, образуя маленький омуток. Федор несколько раз опускал удочку в воду, каждый раз изменяя высоту поплавка. Глубина оказалась чуть больше метра, как и предполагал Федор. Отмахиваясь от редких комаров, он тщательно наживил червя и осторожно закинул удочку. Как только грузило с легким всплеском ушло на дно, все сомнения покинули Федора и осталось радостное нетерпение.

Низкие лучи солнца грели спину, проносились дальше, ярко освещая редкие ели и кусты можжевельника на склоне горы напротив. Вода оставалась в тени. Над ней тонкими полупрозрачными струйками вился пар. Бело-красный поплавок ярко выделялся на фоне темного отражения кустов на том берегу. Его немного пронесло течением, покружило вблизи берега и вынесло в неподвижную заводь он замер и не шевелился.

Но вот поплавок чуть приметно для глаз опустился, медленно закачался как будто кто-то любопытный дотронулся пальцем и слегка его пошевеливает, затем не спеша всплыл и улегся, словно леса вообще куда-то исчезла. Федор подсек и, обмирая, ощутил частую и быструю дрожь удилища.

Не веря в удачу, Федор взял с собой только одну удочку, самую легкую. И леска на ней была тонюсенькая — ноль один. Поэтому он мог только держать добычу, не давать ей уйти за пределы омута. Удилишко гнулось до самой воды, леска звенела, откликаясь на броски рыбы. Наверное, целых полминуты, показавшихся Федору вечностью, он боролся с рыбой, понемногу подводя ее ближе. Только удилище, амортизируя, предохраняло леску от обрыва. Наконец, рыба показалась на поверхности и, взбив пену, ушла опять на глубину, правда, теперь уже ненадолго. Возбужденному Федору она показалась огромной. Еще пару раз он выводил ее наверх, глотнуть воздуха, прежде чем она сдалась и позволила подтащить себя к низкому травянистому берегу. Подсачника не было, поэтому Федор, чтобы подхватить ее рукой, ступил в воду и промочил ногу до колена. Это была сорожка грамм на четыреста, а то и больше. Федор удивился, как выдержал и не разогнулся крючок. Мелькнула мысль, что надо бы его сменить на большой, но он торопился скорее закинуть удочку вновь и не стал этого делать.

Сумасшедший клев продолжался еще с час. Дважды рыба обрывала леску, причем один раз Федор так и не увидел, кто клевал, понял только, что кто-то большой. Постепенно интервалы между поклевками становились больше, рыба пошла некрупная, и охотничий азарт у Федора пропал. Пора было идти домой. И без того, подумал Федор, выловлена вся рыба на несколько метров вверх и вниз по течению. Даже странно, что в этом ручье ее оказалось столько, да еще такой крупной. Он полез в карман, вытащил смятую, спрессованную ветку осины, недоверчиво оглядел ее и осторожно опустил на воду. Ветка быстро поплыла по течению, словно в ней работал внутренний моторчик.

Федор смотал удочку, сложил все рыбацкие причиндалы и присел на корточки у сумки с рыбой. Она наполнилась почти до краев — ведра полтора, не меньше. Он запустил руки в груду плотных, упругих рыбьих тел. Некоторые из них еще слабо шевелились. Здесь были сорога, окуни, неплохие подъязки и даже линь. Мелкие окуньки и ершишки встопорщили перья и так и застыли. Местами рыбье серебро разбавляло золото карасиков. Да, это была редкая рыбацкая удача, из тех, о которых вспоминают годами. Федор чувствовал себя опустошенным — может быть, потому, что слишком много сильных эмоций испытал, вылавливая это гору рыбы.

Он вымыл руки, закурил и подхватил все свое имущество. Сумка с рыбой ощутимо оттягивала руку. "Непросто будет дотащить все это", — подумал он и вдруг услышал, как рядом кто-то громко, с надрывом, закашлялся. Он непроизвольно повернул голову на звук и от удивления опустил сумку наземь. За кустами, в десятке метров от него, сидел на берегу человек, одетый, несмотря на жару, в темную нутриевую шубу.

Федор еще не успел сообразить, что это вовсе не шуба, да и сидит перед ним не человек, когда тот повернул к нему волосатое лицо и призывно махнул рукой. Федор не среагировал и тот прохрипел, держась рукой за горло:

— Иди сюда, тока табачище свой брось… Да иди, не бойся!

Федор, уже начиная понимать, кто (или что?) перед ним, не торопясь затянулся, выпустил дым, затоптал окурок и подошел к… существу. Тот уселся удобно, на притащенной откуда-то лесине, и Федор неловко пристроился в метре от него.

Помолчали. Федор, криво улыбаясь, спросил:

— А водяной где?

— Да тута где-то… — все еще сдавленно прохрипел леший. Он сунул в рот сложенные кольцом пальцы и оглушительно свистнул, после чего опять закашлялся. С трудом он выговорил:

— Ветерком от тебя, понимаешь, дым принесло… А у меня с дыхалкой и так последнее время… А чо те от водяного надо?

— Да так, собственно, за компанию, — ошалело сказал Федор. У него как-то не укладывалось пока в голове, что он на самом деле оказался втянут в историю с лешим, русалками, водяным и прочей нечистью.

— Ну уж, сразу и нечистью, — обиделся леший.

Вода в речушке, метрах в четырех от них, взбурлила. В ней по пояс встало маленькое, пузатенькое, с голой зеленоватой кожей и зелеными же волосами, существо. Вода стекала с него ручьями. Оно мигало огромными выпученными глазами, подслеповато жмурясь на свет. Леший повернулся к нему, губы его быстро шевелились, но до Федора не доносилось ни звука. Водяной кивнул головой, проскрипел тоненьким противным голоском: "Ну, тода ладно…", — и, не прощаясь, сразу ушел под воду. Только круги разошлись.

— Устал он, — пояснил леший Федору. — Все утро рыбу тебе гнал. А здесь мелко, не повернешься. Да и спать хочет, в его возрасте спать много надо…

Федор ошалело посмотрел на него и механически достал из кармана сигареты.

— Давай-ка, пересядем, — быстро сказал леший. — Ветер с той стороны.

— Да он все время меняется.

— Ничего, теперь не будет меняться.

Действительно, вдоль реки потянул ровный устойчивый ветерок. Федор с наслаждением закурил. Дымок срывало с сигареты, тонкой сизой ниткой разматывало вдаль. Федор немного успокоился; в конце концов, способность удивляться тоже ограничена. Он повернулся к лешему:

— Вы знаете, у меня уйма вопросов.

Леший ухмыльнулся:

— Другие в истерику впадают, а у тебя токо вопросы…

Густо заросшее лицо его, с маленькими глазками и носом картошкой, было вполне обычным, человечьим, и у Федора опять появилось ощущение невозможности, нереальности происходящего. Он неуверенно спросил:

— Как я понимаю, вы все живое бережете, а мне позволили рыбу вылавливать, да в больших количествах…

— Эх, мила-ай! Да рази ж один человек с удочкой навредит рыбам? Не с динамитом же ты сюда пришел, не с бреднем. Да и, на то пошло — мы-то ведь тоже не воздухом питаемси…

— А кто — вы? Сколько вас? Почему вы такие разные?

Леший крякнул, крепко почесал в затылке совсем человеческим движением; послышался скрип волос под пальцами. Глянул на Федора искоса и не спеша заговорил:

— Сразу-то и не расскажешь… В общем, я говорить буду, а ты потом, ежли не дотумкаешь, спросишь… В общем, мы на Земле-то пораньше людей появились. Врать не буду, откуда мы появились — никто не знает. Про вас тоже толком не знаем — пришли откуда-то из лесов, да не до вас было, своих забот хватало. У нас вообще-то жизнь почти не изменилась, токо что от вас прятаться стали лет уж с тыщу, не соврать бы…

— Так вы что, тысячу лет живете? — изумился Федор.

— Дак по-разному. Кто и более… Не перебивай — и так не соображу, как тебе попроще все рассказать… Ты же понимаешь, что у нас книжек ваших, в которых про все написано, нету. А что рассказывают, дак там правды и вранья пополам. Мы вот с вас смеялись, а поди ж ты, что получилось — сичас нам на Земле и места уже нету…

…Федор расстался с лешим только через час, когда ясно стало, что в голове у него образовался сплошной кавардак, и он задает одни и те же вопросы. Он не спеша шагал к поселку, пытаясь все сложить в систему…

…Лесной народ жил бок о бок с людьми с незапамятных времен. Поначалу они с людьми не враждовали, потом — люди им начали поклоняться. Позднее, когда у людей появились достаточно сложные религиозные концепции, идолопоклонничество стало не в чести. Маленький народец стали отождествлять со злыми силами (многие из них, если говорить честно, таковыми и были). Ныне нечисть — леший оскорбился, услышав это слово, — стояла на грани вымирания, но не только из-за нарушения экологического равновесия. Что-то здесь было еще, чего либо Федор не понял, либо леший не мог объяснить. По-русски он говорил, конечно, хорошо, но каша в голове у него была порядочная.

К маленькому народу относились существа, различия между которыми были значительно больше, чем между человеческими расами, зачастую — больше, чем между некоторыми из них, и людьми. Что же объединяло, скажем, домовых и водяных, Федор из путаных объяснений лешего так и не понял. Ясно было только, что они в нем нуждаются, оттого и проистекала эта вокруг него непонятная возня…

Прошло уже три дня, как Федор приехал в гости. Наступила пора собираться обратно. Он уже вышел из того возраста, когда легко бросаются во всякие авантюры. Несмотря на странные события, любопытство Федора не разбирало. Он был слегка напуган и резонно рассудил, что тот, кому он нужен, пусть и почешется.

Аркадий расстроился до слез и успокоился только после того, как Ольга объявила, что вечером состоится торжественный ужин в честь гостя. Он сразу принялся деятельно суетиться по этому поводу, что совершенно не помешало его послеобеденному отдыху. Конечно, все сделала Ольга — легко, словно играючи. Временами она взглядывала на Федора, словно что-то хотела и не решалась спросить.

VIII

Люстра сияла, заливая комнату уютным мягким светом. На улице еще не стемнело, и Аркадий задернул шторы — смешанный с дневным, электрический свет казался беспокойным и недобрым, а одного дневного не хватало, чтобы рассеять зеленоватый полумрак. На столе сверкала белизной накрахмаленная скатерть, из кухни доносились умопомрачительные запахи. Аркадий вертелся вокруг стола, пытаясь сообразить, что бы еще такое сделать. Ольга скрылась в спальне «подчепуриться», как выразился Аркадий.

— У меня есть минут пятнадцать? — поинтересовался Федор. Он только что вошел в комнату.

— Она сказала — через полчасика… — рассеянно ответил Аркадий, поправляя свернутые тугим конусом салфетки в вазочке посреди стола.

Федор тихонько попятился в коридор. Аркадий даже не заметил, что он вышел. Федор наскоро принял душ, побрился и переоделся на веранде, когда в глубине дома послышался смеющийся голос Ольги, потом торопливые тяжелые шаги Аркадия, торжественно возгласившего:

— Прошу к столу!

Федор двинулся за ним, всем телом ощущая чистоту и свежесть, распространяя вокруг себя запах лосьона. В комнате он оказался нейтрализован тонким и нежным ароматом духов. Торжественность момента была несколько подпорчена Ольгой, с добродушным смехом погнавшей Аркадия переодевать старенький, вытянувшийся на коленях трикотажный спортивный костюм.

Аркадий переоделся моментально. Нарядней выглядеть он от этого не стал, но на его вопросительный взгляд, когда он вернулся, Ольга ответила ласковым утвердительным кивком, и Аркадий весь расцвел. Ольга весело отправила его с Федором на кухню, устанавливая все на столе по одной ей понятной системе. "Жаркое же остынет", — подумал Федор, курсируя с Аркадием на кухню и обратно.

— Не остынет, — засмеялась из комнаты Ольга. — Я слово знаю.

Буквально через две минуты стол оказался накрыт, и Аркадий, поймав взгляд Ольги, опять объявил:

— Прошу к столу!

Вечер удался. Федор давно не чувствовал себя так хорошо. И разговор тек легко, ненадуманный и спокойный, и на столе все было вкусно, и хозяйка сокрушалась, что "салаты не получились". Словом, все было отлично.

Аркадия сморило. Ольга отвергла все попытки Федора помочь с посудой, и он прошел на веранду. На дворе дотлевали летние сумерки. Федор не стал включать свет. Он прошел к открытому окну, придвинул необъятное старинное кресло, опустился в жалобно скрипнувшую его глубину и закурил. Легкая грусть, как всегда, когда приходится расставаться с близкими или просто с хорошими людьми, охватила его. Мыслями он перенесся в город, уже прикидывая, куда успеет сходить завтра по приезде, и сколько накопилось дел в его отсутствие.

Тихо стукнула дверь, прошелестели по полу легкие шаги. Последний отблеск закатного неба упал на ее стройную фигуру. Она не переоделась, так и осталась в светлом шелковом платье, оттенявшем смуглоту ее кожи, почти не видимой в темноте.

— Сумеречничаете, — констатировала она.

Он не ответил. Повеяло чуть слышным ароматом духов и теплом сухой горячей кожи. Она чуть слышно засмеялась во мраке:

— Вот видите, вы же почти наш!

Она легко присела на подлокотник кресла. Горячее бедро оказалось в дюйме от его плеча. Он затянулся, думая, как бы получше сформулировать вертевшийся на кончике языка вопрос. Она ответила прежде, чем он заговорил:

— Конечно. Вы видели моих… сестер там, на Бабкиной Мельнице. Но я живу с вами, людьми, уже давно. И мои соплеменники не признают меня…

В голосе ее прозвучали нотки прежней грусти. Федор молчал, зная, что она сказала далеко не все, что хотела. И действительно, она заговорила вновь:

— Наш народ… Большинство предпочитает оставить все как есть. Небольшая кучка намерена объявить человечеству войну, — Федор шевельнулся, и она горько сказала: — Не такая уж это безнадежная мысль, Федор Петрович. Подумайте сами — рядом с человечеством, на этой же планете существует несколько сот тысяч разумных существ и успешно скрывается от людей вот уже не одну сотню лет. А это не так легко. Вы просто не представляете всех их возможностей. И не дай бог вам представить…

Внезапно сигарета выскользнула из пальцев Федора, проделала в воздухе несколько замысловатых петель, прочерчивая в темноте огненную фигуру, и вернулась в руку. Федор еле успел сжать пальцы, чтобы удержать ее.

— Вот видите — это то, что могу я. А я могу о-очень мало!

— И много вас, таких, как… вы? Живущих среди людей?

— Н-не знаю… Как сосчитаешь? Иногда встречаешь — в городе или в дороге где-либо… У нас ведь там ни паспортов, ни прописки не бывает. У меня, конечно, есть — человеческий паспорт… Но и в нем такой графы…

Она смолкла, запутавшись.

— Я понял, — мягко сказал Федор. Он вдруг почувствовал жалость. Одна, среди чуждого народа, без возможности вернуться к своим — она ведь сказала, что ее не признают…

— Спасибо, — легко коснулась она его плеча рукой, — но не так все трагично. Я сама выбрала этот путь и не жалею о выборе. Да и к нам отношение неоднозначное. В последние несколько десятков лет появилась влиятельная группа, ратующая за контакты с людьми.

— Понимаю, — пробормотал Федор. — За расширение, так сказать, контактов…

— Нет, Федор Петрович, — покачала она в темноте головой. — До сих пор таких контактов не было. Что из того, что я или несколько тысяч таких, как я, живем среди людей? Мы живем… тайно. А речь идет, фактически, о контакте двух цивилизаций. И откладывать дальше уже нельзя…

— Простите, а при чем же я? — вскинул он голову. — Знаете, я за человечество говорить просто не готов.

— Да не за человечество, — засмеялась она. — Вам предлагают должность консула. Так, кажется, это называется?

— Вы предлагаете? — спросил Федор.

— Мы, — уверенно ответила Ольга. — Сейчас не время для старых распрей. Я говорю от имени той части нашего народа, которая стоит за контакт с людьми.

— Не-ет, тут надо подумать, — протянул Федор. — Мне еще многое пока не ясно. Да и вообще — почему я или кто-то из людей? Скажем, лешего послом не пошлешь, но вы то не хуже меня с этим справились бы…

— Да именно потому, что вы — человек, а я — нет.

— А бывали случаи, — с неожиданным интересом спросил Федор, — когда наоборот? Когда не вы среди людей, а люди среди вас жили?

— Бывали, — мрачно сказала Ольга. — Да и сейчас есть. И не мало. Почему-то они все к недоброй магии тянутся… Стыдно прямо. А ведь люди не знают, всех под одну гребенку — нечистью называют…

Федор вдруг почувствовал усталость. Запульсировало в висках. Ольга моментально отреагировала, поводила ладонью, смутно угадывающейся на фоне неба, перед лицом, хмыкнула и приложила на секунду к щеке тыльную сторону руки. Федор хотел было отстраниться, но не успел — Ольга вскочила и выскользнула из комнаты; влажно прошелестел шелк платья. Федор выбрался из глубины кресла и прошел к столу. Щелкнул выключатель, неожиданно яркий свет залил помещение. Он набросил салфетку на абажур лампы, уютная тень укрыла углы. Он как раз пододвигал поближе кресло, когда в дверях опять появилась Ольга, левой рукой прижимая к груди бутылки, в правой держа бокалы.

— Вот что вам сейчас надо, — ее улыбка белозубо сверкнула в полумраке. Она опустилась на краешек кресла. — Все-таки великое изобретение. Правда, и беда величайшая…

Она налила водки в бокал, в котором уже лежал ломтик лимона, протянула ему. Федор помедлил, опасливо прислушиваясь к своим ощущениям.

— Можно, можно, — засмеялась она. — Вы ведь сами знаете, что можно.

— Знаю… — засмеялся и он и отхлебнул из бокала.

Ольга тоже пригубила и серьезно сказала:

— Между прочим, если согласитесь — проблем со здоровьем у вас больше не будет.

— А жить сколько буду, как мы или как вы? — вкрадчиво спросил Федор.

— Конечно, как мы, — горячо откликнулась Ольга. — И пятьсот лет вовсе не предел.

— А как насчет денег? Лучше в долларах.

Ольга вспыхнула так, что заметно было даже в тени, падающей на ее лицо. Голос ее перехватило от возмущения:

— Да вы… Да вы что, думаете, я вас подкупаю?

— Ага, — меланхолично подтвердил он, отхлебывая из бокала.

— Да вы, вы… — она порывисто вскочила на ноги. Он остро взглянул на нее, но она уже расслабилась и неуверенно спросила:

— Купилась, да?

— Ага, — опять кивнул он. — Купилась, несмотря на весь свой опыт. Сколько тебе? Триста пятьдесят?

— Двести восемьдесят… — Она прижала руку к губам, словно пытаясь поймать вырвавшееся слово.

— Смотри-ка, а ведь не скажешь. Молодо выглядите. Небось, могли бы и вообще лет на двадцать, — рассудительно заметил он.

Ольга опустилась в кресло. Она чуть не плакала от обиды:

— Дак ведь, если вы наш союзник, мы заинтересованы в вашем здоровье… — в ее речи стали заметны местные словечки.

— Простите, но для меня хорошее здоровье означает, что я стану не совсем человеком. Я же ведь знаю, что у меня там, — он постучал себе по груди. — И знаю, что ничего изменить невозможно. По крайней мере, пока я остаюсь человеком…

Она замешкалась с ответом, подливая вина себе в бокал. Поставив бутылку рядом с креслом, она выпрямилась и взглянула на Федора:

— Вам добавить? Нет, так нет… — она помолчала. — Ну и что? Изменится немного биохимия, ускорится метаболизм…

— Изменятся нейро-ментальные характеристики, — тем же тоном подсказал он, и она осеклась.

Он встал, пересек комнату, взял с пола бутылку и подлил себе в бокал. Затем взял вино, вопросительно посмотрел на нее. Она кивнула, он налил ей. Медленно вернувшись на диван, он откинулся на спинку, так чтобы лицо оставалось в тени, и спросил:

— И все же — почему я? Почему не какой-нибудь политик или общественный деятель? Вон сейчас какое внимание экологии уделяют!

— Боже мой, Федор! Даже нам ясно, что экология нужна, пока вверх лезут, к власти. А как только до высокого кресла дорвутся, так обо всем забывают! А политики — вы хоть раз видели честного политика? Раньше, конечно, встречались, но не в это же время, и не в этой стране. Позор рода человеческого, вот что такое ваши политики!

— Предположим — только предположим, — что я соглашусь. Но что я могу сделать? Я же не обладаю никаким весом ни в политике, ни в какой-либо другой области…

— Это-то просто. Мы слегка воздействуем на ситуации, которые являются ключевыми. В результате влияние вы приобретете сравнительно быстро.

— И все-таки я не понимаю, почему вы не завербуете действительно влиятельных людей, чем продвигать никому не известных. Таким образом вы гораздо быстрее добьетесь желаемого результата.

— Разные это вещи, — грустно покачала головой Ольга. — Одно дело помочь искренне расположенному к нам человеку, другое — действовать подкупом и шантажом…

— Ну ладно, — хлопнул ладонями по коленям Федор. — Что-то мы заговорились. Будем считать, что высокие договаривающиеся стороны не пришли к соглашению. А вообще — я очень рад, что приехал сюда…

— Где еще вы найдете такую рыбалку, — отозвалась Ольга. Она опять стала той насмешницей, которая понравилась Федору.

"И не только поэтому", — невольно подумал Федор и тут же почувствовал смущение — не свое, чужое смущение. Отчетливое и чуть нарочитое, сквозь него так и чудилась быстрая усмешка. Он поднял удивленные глаза. Ольга откровенно расхохоталась и встала.

"Отдыхайте, — прозвучал у него в голове бесплотный голос. — Утро вечера мудренее".

— В самом деле, я очень рад… — повторил Федор, тоже вставая.

"Спокойной ночи", — опять без слов сказала Ольга.

— Ох, я и пьяная! — вслух хихикнула она. Дверь за ней затворилась.

Он выключил лампу. Сон не шел. Он так и не понял, почему все-таки нечисть — а как еще называть леших, ведьм и прочих там водяных, — так активизировалась. Или они и раньше пытались воздействовать на жизнь людей? Да вроде не должно бы, шила в мешке не утаишь. Все равно бы хоть что-то наружу выплыло, а не как сейчас — отголоски легенд и сказок. Ему вдруг остро захотелось домой, в свою спокойную городскую квартиру.

IX

Федора словно толкнули. Он открыл глаза, полежал некоторое время, прислушиваясь к тишине, потом встал и прямо в плавках вышел на крыльцо. Знакомый серый свет, непонятно откуда падающий, не давал теней. "Сплю еще", — с облегчением подумал Федор.

Он спустился с крыльца, прошел по холодной траве через двор и вышел на улицу — калитка отворилась без скрипа, как и положено во сне. За околицу он вышел быстро, приостановился на мгновение и двинулся по голой земле, на которой и чахлая трава-то росла с проплешинами. Хотелось курить, и Федор подосадовал на дурацкий сон, в котором приходится расхаживать голым, без карманов. Справа землю раскроил старый овраг с пологими голыми склонами, скудно поросшими чахлой гусиной травкой. Косая изгородь в три жердины подбегала к оврагу и, вместо того, чтобы спуститься по склону, тянулась в воздухе на ту сторону. На вид она оставалась такой же хлипкой и ненадежной, и непонятно было, как она не обрывается под собственным весом. По странной, извращенной логике сна, Федор подошел к ней, встал на нижнюю трухлявую жердину и, придерживаясь за верхнюю, принялся боком продвигаться вдоль нее.

Хилое сооружение вздрагивало при каждом движении. Склон оврага, такого вроде неглубокого, пока стоишь на твердой земле, быстро отодвинулся вниз, вызывая застарелый страх высоты. Пытаясь не смотреть вниз, Федор перевел взгляд направо и обнаружил, что на тяжело провисшем сооружении, кроме него, находится еще кто-то. Безвольно свесившись на обе стороны, подобно большой тряпичной кукле, на изгороди висел — Федор точно знал это, — мертвец! Как только Федор сообразил это, покойник вдруг принялся конвульсивно сгибаться и разгибаться. Движения его ничего общего не имели с движениями живых людей. Изгородь тяжелыми толчками сотрясалась в такт этой безумной пляске, и Федор, обмирая, вцепился в жердину, привалившись к ней голой грудью и чувствуя сухое дерево и остатки коры, обдирающей кожу.

Мертвое тело не удержалось наверху и полетело вниз с высоты, после глухого удара продолжая подпрыгивать, как большая отвратительная рыбина. Федор завороженно проводил его взглядом. Совершив несколько подскоков, мертвец, как ни в чем не бывало, встал на ноги и, задрав голову и ощерясь, уставился незрячими глазами на Федора. Федор торопливо отвернулся и продолжил свой путь на ту сторону оврага. Он преодолел всего несколько метров, когда ощутил не только слухом, но руками и всем телом, сухой треск ломающегося дерева. У него захватило дух — остатки изгороди с намертво вцепившимся в них Федором начали описывать дугу в падении на дно оврага.

Удара он не почувствовал, как и не понял того, почему он стоит на ногах, куда девался ходячий мертвец и почему это он оказался не на дне оврага, а на берегу речушки, где разговаривал с лешим. Но лешего тут не было, не было и водяного, а то существо, что стояло лицом к нему, оказалось столь странным и страшным, что Федор, не успев почувствовать облегчения после падения и избавления от покойника, лишь судорожно перевел дух и опустился на поваленное дерево.

Существо не шелохнулось и даже не открыло глаз, и Федор со страхом подумал, что же будет, когда оно их откроет. Ствол дерева под Федором задрожал, оно дернулось. Раздался звук лопнувшей струны, и от него отделился метровый комель. Конец его был ровным, как обрезанный. Чурбак подкатился к существу и сам собой встал вертикально. Существо уселось, чурбак глубоко вдавился под его тяжестью в землю. Лишь тогда оно открыло глаза. Федора окатило глубокой и чистой волной мысли, словно кто-то внимательный прошелестел у него в голове всем содержимым, вытряхнул оттуда пыль и широко распахнул все окна. Такое ощущение изредка бывало у него раньше, давным-давно, когда он был молод и здоров, когда он вставал ранним утром, и у него все, вся жизнь была впереди…

"Да, ты спишь, — раздался у него в голове ровный бесплотный голос. — И этот твой сон я… измыслил. Так удобнее. Мне надо поговорить с тобой. Тебя интересует, почему мы решили обратиться именно к тебе? Да только лишь потому, что здесь оказался именно ты, а не другой. Мы прозондировали твое будущее, и оказалось, что ты нам подходишь".

— Никто другой, значит, не подходит? Весьма лестно…

"Ирония твоя не к месту. Подходят, и другие есть. Ты бы удивился, узнав сколько их".

— И вы всех так вот… вербуете?

"По-разному. Только не вербуем, в смысле — не заставляем работать на нас. Все вы работаете сами на себя!"

— Простите, но в чем тогда ваш интерес?

"Люди. Среди вас стало очень много зла. Ты ведь заметил, что мысли для нас — категория не отвлеченная. Мы чувствуем их, мы пользуемся ими, как инструментом, мы, в конце концов, живем в них, как в атмосфере…"

— Ноосфера Вернадского. Никогда бы не подумал, что это не отвлеченное понятие!

"Однако это так, к нашему сожалению. Потому что в последние десятилетия мы живем под воздействием все усиливающегося давления зла. Вы тоже, хоть каждый из вас в отдельности этого и не чувствует. Но ваш социум, ваша страна разъедается, как раком, злом, которым в последние несколько лет пропитался каждый камень в ваших городах, от которого чахнут и гибнут растения вблизи ваших поселений. А мы — мы страдаем от этого физически, под угрозой само наше существование…"

— Что же могу сделать я? У вас, конечно, есть какой-то план?

"Мы предлагаем — простите за трюизм, — культивировать разумное, доброе, вечное… И времени терять нельзя".

— Очень уж это выглядит просто…

"Зато выполнять будет далеко не просто. Законы джунглей среди вас, людей, укоренились очень уж сильно. Но мы поддержим тебя, как поддерживаем других…"

— Но я ведь еще не решил!

"Ты уверен?" — несмотря на то, что мысль существа была лишена тембровой и эмоциональной окраски, ирония была легко различима. — "Однако у нас с тобой получается разговор слепого с глухим. Так посмотри же, каков мир, в котором ты живешь!"

В тот же миг Федор содрогнулся от боли и ужаса. Он терял сознание от хриплого крика, напоминающего вой. В нем не было ничего человеческого, только боль и страх. Федор чувствовал, что если это сию минуту не прекратится, сердце у него остановится… Ужас схлынул, полураздавленный Федор с трудом глотнул воздух, как всхлипнул. В голове у него прозвучало: "Это прямо здесь, в поселке, три пьяных хулигана пытают женщину — нужны деньги на водку. А вот что происходит в центре поселка…"

На Федора обрушился град ударов. Одновременно его затопило глубокое, безнадежное отчаяние. Хотя боли от ударов он почти не ощущал, он понимал, что его забивают насмерть. Били ногами — под ребра и в печень. Под ударом что-то хрустнуло и солоно стало во рту. Но всего страшнее было то, что каким-то сверхъестественным образом Федор был и теми, кто добивал слабо хрипящую жертву, чувствовал злобное наслаждение ее мучениями, сладостное чувство власти над беспомощным, все еще беспорядочно шевелящимся существом на земле у ног. Федор чуть не разрыдался от бессильного желания помешать происходящему. Существо прокомментировало: "Может быть, теперь ты не будешь считать нас вздорными резонерами, сующими нос в ваши, людские дела. Я краешком, чуть-чуть, подключил тебя к происходящему только здесь, в поселке. А я, и все мы постоянно несем в себе происходящее не только здесь. Надеюсь, ты понял, чего это нам стоит, почему мы обращаемся за помощью".

— Не надо, — прохрипел Федор, обхватив голову руками. — Достаточно. Я хочу проснуться.

Федор помотал головой, застонал, пытаясь избавиться от щемящей тоски и отчаяния, охвативших его, и… проснулся. В дверь веранды заглянула смеющаяся Ольга:

— Небось, опять приснилось чего? Очень уж вы стонали во сне.

Федор сел и мрачно — сон все еще стоял перед глазами — сказал:

— Да, теперь я понимаю Хому Брута…

— Брута? — непонимающе подняла брови Ольга.

— Студиозус из гоголевского «Вия». Помните, кого он там увидел?

— Панночку?

— Вия. Я впервые понял, почему Хома Брут умер, когда Вий открыл глаза. Он увидел в них себя…

Похоже, Ольга не поняла его, но веселье сползло с ее лица. Она неловко помешкала в дверях и неуверенно сообщила:

— Ну, я пойду на стол накрывать.

А Федор посидел немного в мрачных размышлениях и пошел принимать душ. На улице который уже день стояло ведро. Все вокруг было наполнено светом, теплом и жизнью, и в абстрактное зло как-то не верилось. Спросить Ольгу, не случилось ли чего в поселке этой ночью, он не решился.

X

Завтракали в молчании. Аркадий поглядывал на Федора с несчастным видом — не хотел, чтобы тот уезжал. Договорились, что поедет он после обеда, и все почувствовали облегчение, словно удалось отложить принятие какого-то решения.

Минут сорок Федор провозился с машиной, что-то подтягивая и регулируя. Аркадий топтался рядом, подавая ключи и заглядывая под днище. Наконец, Ольга сжалилась и отправила Аркадия в магазин. Федор вымыл руки и сидел на скамеечке, покуривая и наблюдая, как хозяйский кот крадется к воробьям. Стиравшая в ванной Ольга вышла с бельем и принялась его развешивать. Потом подошла к Федору и уселась рядом, тыльной стороной руки отбрасывая волосы со лба.

— Что имелось в виду, когда сказали, что мне помогут? — спросил Федор, словно продолжая прерванный разговор. Ольга не удивилась:

— Сделают вас менее уязвимым для злых сил. Во-первых — здоровье…

— А во-вторых?

— Ну-у… Вы должны владеть обстоятельствами, а не они вами…

— То есть я стану одним из вас. Не человеком…

— Скажем, не совсем человеком. Но вот я, например, вам ведь не противна? — она кокетливо повела плечом. — Так что же во всем этом такого уж плохого?

Федор только поежился, представив себе монстра из сегодняшнего сна. Ольга легко коснулась его руки:

— Не берите в голову. Домовые, гоблины, гномы, нимфы, лешие, еще более странные и неприятные существа — к вам ведь все это отношения не имеет. Но зато выздоровеете и жить будете не каких-то восемьдесят лет…

Федор промолчал, да она и не ждала ответа.

Вернулся Аркадий. Тут же выяснилось, что он купил что-то не то. Он здорово из-за этого расстроился, засобирался было обратно в магазин, и Ольга его еле отговорила.

От обеда он, как в день приезда, отказался, ограничился чаем. Аркадий запричитал было по этому поводу, но выяснилось, что развешенная и уже подвялившаяся рыба так и не собрана, и он отправился собирать ее и складывать.

Уезжал Федор примерно в то же время, что и приехал. У машины остановились, говорить оказалось не о чем. Неловкость прощания затянулась, и Федор, пробормотав: "До свидания. И спасибо за гостеприимство…", — сел в машину и отъехал. В зеркальце заднего вида была видна дородная фигура Аркадия, стоявшего, опустив руки, затем повернувшего голову — видно, позвала Ольга, — и скрывшегося во дворе.

Машина поднимала облачко пыли, тут же сносимой ветром в сторону. На центральной площади поселка стояла кучка молодых женщин или девчонок, ожидавших местного, дважды в неделю, автобуса. Федор замедлил ход, намереваясь подвезти кого-нибудь. Но, непроизвольно, он разглядел отвислые, несмотря на молодость, зады и бесформенные фигуры — все то, чего не замечал раньше, — в его сознании прозвучала безмолвная музыка танца русалок, он вздохнул и прибавил скорость.

Content

Андреев Анатолий
Давление зла

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X