Вадим Селин

Морская амазонка

(Только для девчонок)

Глава 1

Девочка-море

— Тумба-юмба! Акуна матата! Чунга-чанга! Муси-пуси! Доброе утро! Чи-уа-уа!

— Гр-р-раждане отдыхающие! Кто желает сделать экзотический снимочек на память с гостем из Южной Афр-р-рики, па-адхади-и!

Подставив свое тело ласковому солнцу, я лежала на белом шезлонге и с улыбкой смотрела в бинокль на чернокожего парня, переодетого в жителя дикого африканского племени. На его бедрах висела смешная соломенная юбка, на запястьях — яркие повязки, на голове громоздилось непонятное сооружение из разноцветных перьев, в руке он держал копье, а рядом с ним шел белокожий мужчина с мегафоном и расписывал отдыхающим все прелести снимка с жителем племени тумба-юмба.

— Во заливает! — рассмеялся мой напарник Артем. — Ванька ни разу в жизни в Южной Африке не был, не то что в племени тумба-юмба.

— Да ладно, — улыбнулась я, — отдыхающие и так понимают, что это шутка.

Я проследила за Ваней и Максимом Викторовичем до самого кафе, в котором они скрылись, чтобы немного отдохнуть и остыть после солнца.

— Будь другом, намажь меня кремом, — попросил Артем, протягивая мне тюбик с защитным кремом от солнца. Я поднялась с шезлонга, одной рукой взяла крем и стала натирать спину и плечи парня, а второй держала бинокль и смотрела на объект, лежащий в ста метрах от меня у берега под зонтиком. Под этим зонтиком он лежал почти весь день и, по моим наблюдениям, искупаться мог всего один раз за всю смену, а то и вовсе не купался. Правда, это нисколько не сказалось на его загаре. Синие плавки прекрасно сочетались с темно-коричневой загорелой кожей. И в особенности с длинными волосами цвета воронова крыла. За месяц выгорели прядки у висков, и теперь волосы незнакомца были еще красивее.

— Очнись! — Артем пощелкал пальцами перед моими глазами. — Ты вообще видишь, что делаешь? Кремом мне ухо натираешь.

— Ой, прости, — повинилась я, кладя бинокль на стул, и посмотрела на Артема. Не рассмеяться было невозможно — его правое ухо было все в креме, а спина, которую я и должна была намазать, лишь тускло поблескивала.

— Чему радуешься? — следом за мной засмеялся и Артем. — Если бы ты целыми днями не пялилась на катамаранщика, моя спина не сгорела бы.

— Я на него вовсе не смотрю, — быстро отреагировала я, усиленно натирая Артему спину.

— А вот и смотришь!

— Не смотрю!

— Смотришь!

— Нет!

— Да!

От злости я чуть по спине его не огрела, списав на убийство здоровенного комара — размером с гуся. Так сказал бы Артем. Но я удержалась. С трудом.

— Ах, так! Раз такой умный, то сам бери и мажь свою спину, а у меня, между прочим, работа есть!

— Ой-ей-ей, мы вспомнили о работе! Какая это у тебя работа? В бинокль на того парня смотреть? — не унимался напарник.

— Артем, не перебирай! — пригрозила я, уже сильно жалея о том, что не убила воображаемого комара. — Я же молчу о той официантке из кафе «Каракатица»! Резкость твоего бинокля только на нее настроена!

— Руки прочь от Аннушки! — взвился Артем.

— Фи — «от Аннушки», — поморщилась я, поняв, что ступила на больную мозоль, и вошла в раж: — Как это примитивно и старомодно! Ты даже дорогущий цифровой фотоаппарат с каким-то суперприближением купил только ради того, чтобы ее отсюда фотографировать!

Глаза Артема превратились в щелочки, а ноздри нервно раздулись. Он весь затрясся. Мне даже сделалось страшно. На одно мгновение.

Но Артем переборол свое явное желание с особой жестокостью убить комара, кажется, на моем лбу, и не менее ехидно произнес:

— Думаешь, я не вижу, что ты целыми днями наблюдаешь не за морем и пляжем, а изучаешь этого катамаранщика? Тебе не бинокль нужен, а подзорная труба, чтобы рассмотреть каждый прыщик на его теле. — Он заржал, как лошадь.

— А ты?

— Что — «я»? — не понял Артем.

— Ну, Аннушку сфотографировал? Каждый прыщик на ее теле рассмотрел? — ударила я его же камнем. Пусть побудет на моем месте, умник.

— И не только, — многозначительно усмехнулся напарник и дружески похлопал меня по плечу. — А ты у катамаранщика?

Я тут же скинула его руку — терпеть не могу, когда лезут в мою личную жизнь, а в особенности вот так панибратски, и возмутилась:

— Да как ты смеешь! Уж у кого, у кого, а у него нет прыщиков! Он — совершенство! И вообще, то, что я за ним наблюдаю, это совсем не твое дело. И хватит уже обсуждать чужие прыщи — противно! Отстань!

Должно быть, уж как-то слишком резко я это сказала, потому что Артем дулся на меня до самого вечера.

— Артемчик, ну хватит барышню обиженную из себя изображать, — прохныкала я в конце концов. Обижать дорогих мне людей я тоже не люблю, и каждый раз, глядя на обиженное лицо друга, испытываю угрызения совести.

— Я не обиделся, — процедил Артем, отворачиваясь от меня и демонстративно пялясь на море.

— Обиделся.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— Да!

— Нет!!

— Нет? А, ну хорошо, — безразличным тоном протянула я. — А то я грешным делом подумала, что ты обиделся на меня за резкость, и в знак примирения хотела купить тебе пахлаву. Но раз ты не обижен, то… На нет и суда нет.

Артем, обожавший сладкое, подскочил ко мне, как горная лань.

— Я обижен! Очень обижен! Сильно обижен! Слов нет, как обижен!

— Да? А мне какое дело? На обиженных воду возят, — фыркнула я и независимой походкой отправилась в помещение для отдыха от солнца.

— Бе-бе-бе! — только и нашел Артем, что мне ответить.

Хоть «бе-бе-бе» и было, скажем прямо, недостойным ответом на мою шутку, я знала, что теперь обид между нами нет. Может, я и пахлаву ему куплю. Но чуть позже.

Медовую пахлаву, трубочки со сгущенкой и прочие сладости он мог есть постоянно. Удивительное дело — на его теле это никак не отражалось. Такой спортивной фигуре может позавидовать любой парень! Впрочем, там, где я работаю, упитанных нет — таковы требования.

Кстати, о работе. С ней мне повезло. Особенно это везение чувствуется летом, когда наш город заполоняют толпы курортников. Городок Лимонный, где я живу (такое название он получил потому, что в нашей местности какой-то особенный климат, очень благоприятный для роста цитрусовых — мандарины, апельсины и в особенности лимоны буйствуют даже на улицах), в начале каждого курортного сезона преображается. Ну прямо не узнать! На улицах через каждые десять метров стоят палатки, в которых продают, перечисляю: разнообразные сувениры, купальники, плавки, билеты на концерты звезд, которые приезжают с выступлениями в наш городок… Еще Лимонный украшается стендами, рекламирующими достопримечательности, с которыми можно познакомиться. Тут вам и водопады, и конные прогулки, и джипинг, и поход в горы… Словом, Лимонный становится ярким, пестрым и похожим на попугая.

Но все эти стенды и афиши исчезают поздней осенью, когда солнце уже перестает нагревать море и на улице становится прохладно. Город пустеет, ведь летом в нем восемьдесят пять процентов приезжих; на улицах редко можно встретить прохожих; стихает караоке, летом играющее на каждом углу; выключаются аттракционы, сворачивают свои мангалы шашлычники, и становится так грустно… Только одинокого перекати-поля, гонимого ветром, не хватает. Но грусть продолжается недолго, потому что, начиная с апреля, город снова преображается, ведь море становится искристым, теплым, солнце ярким, и люди опять к нам едут. Шашлычный дым снова начинает окуривать окрестности, включаются караоке с песнями, ставшими популярными за зиму, а парни и девчонки, которых я каждый день вижу в школе, начинают носить по пляжу пахлаву, сладкие трубочки, фруктовые коктейли, чебуреки и много чего еще. Да, у нас тоже есть школа, мы учимся, делаем уроки, хотя многим кажется, что в курортных городках все по-другому, не так, как в других городах. Но скажу вам по секрету — наш город отличается от остальных только тем, что располагается у моря. Надо заметить, что зимой люди тоже приезжают к морю, но, конечно, не в таком количестве, как в теплое время года. Они просто сидят на берегу и дышат морским воздухом, бродят по окрестностям. Почему-то в основном это одинокие грустные женщины…

Наверное, от большинства коренных жителей курортных городков я отличаюсь тем, что очень люблю море (все остальные воспринимают его лишь как часть интерьера, не более), и не просто море, а купаться в нем, плавать, а потом загорать на пляже. Кроме того, я очень хорошо умею ездить на гидроцикле, а в этом году и виндсерфингом стала заниматься. Словом, вся моя жизнь неразрывно связана с морем. Да, кстати, чуть не забыла — я и подводное плавание практикую. Обожаю погружаться в море на глубину и плавать вместе с гигантскими медузами с прозрачным студеным телом, окантованным желтыми и синими полосами, у которых длинные метровые ядовитые щупальца; люблю подкрадываться к стаям разноцветных красивых рыб, правда, когда я приближаюсь к ним на близкое расстояние, они пугаются и уплывают куда глаза глядят… не понимают же, глупые, что я не причиню им никакого вреда, я просто хочу ими полюбоваться и почувствовать себя одной из них.

А как-то раз Михаил (так зовут моего инструктора по подводному плаванию) показал мне фотографии затонувшего много лет назад теплохода. Тогда он участвовал в погружении вместе с группой каких-то исследователей. Не знаю, что именно они там исследовали, суть не в этом. А в том, что затонувшее судно произвело на меня неизгладимое впечатление, и я мечтаю когда-нибудь отыскать в синем море затонувший корабль. Но не современный, а тот, которому несколько веков. Я считаю, старинные корабли намного интереснее современных. Они таят в себе много неразгаданных тайн и сокровищ — сундуки с золотом, документы, записи о разных загадочных происшествиях, случившихся во время плавания. Ходят слухи, что в самых глубоких, черных впадинах Черного моря обитают гигантские кальмары, спруты и другие чудовища, которые периодически всплывают на поверхность и нападают на корабли… Вдруг в дневнике какого-нибудь капитана или обычного матроса есть записи о чем-то подобном? Или занесены заметки о последних минутах существования судна… Это все так интересно! Прямо дух захватывает! Мечтаю прикоснуться к древней тайне.

Зная мою поистине магическую тягу к морю, друзья иногда называют меня русалкой. А я и не против такого прозвища. Быть русалкой так здорово! Вот только жаль, что в ближайшее время русалкой я не стану и в лучшем случае глубоко в море смогу поплавать разве что в батискафе. Но и это уже кое-что. Ладно, не буду расстраиваться. Пока что меня и погружение в водолазном костюме устраивает. Может, в будущем ученые научатся пересаживать всем желающим жабры, и я смогу стать девушкой-рыбой. А что тут такого? Я оптимистка и верю только в лучшее.

Когда мне было пять лет, родители посчитали, что грех жить у моря и не уметь хорошо плавать, и отдали меня в плавательную секцию. И вот тогда во мне открылись способности к плаванию. За несколько лет я достигла уровня профессионалов, а когда почувствовала, что тренер уже ничему не может меня научить, бросила занятия. Но не совсем, а в спортивном комплексе. Принялась совершенствовать свое мастерство самостоятельно. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь одно: плавать в море могу часами, заплывая так далеко, что не видно берега. Но у меня, наверное, интуиция, как у перелетных птиц — я всегда безошибочно нахожу путь назад. Море снимает с меня напряжение, усталость.

Это трудно объяснить, но с морем у меня неразрывная связь. Меня притягивает к нему, как магнит с отрицательной стороной притягивает магнит с положительной. Я считаю море лучшим другом. Иногда даже что-то рассказываю ему, делюсь переживаниями, секретами. Когда море неспокойное, сочиняю истории, объясняющие, что его расстроило, когда на море штиль — гадаю, в кого оно влюбилось и кто его избранница. Хоть море и среднего рода, но мне кажется, оно — мужчина. Только мужчины бывают такими могучими и сильными. И если бы это было возможно, я бы вышла замуж за море. Надеюсь, вы не думаете, что я сумасшедшая? Просто я очень люблю море. И этим все сказано.

У меня даже есть свой собственный пляж. Кроме меня туда никто не ходит. Он находится между двух больших скал, и добраться к нему можно только вплавь. Но весь секрет в том, что его не видно ни со стороны моря — деревья закрывают, ни со стороны пляжа — преградой служат скалы. По этим скалам никто не ходит и с них никто не ныряет в море — очень уж они крутые, скользкие, и внизу тоже есть скалы, но маленькие — однако разбиться и о них можно запросто. Поэтому мой пляж и остается незамеченным. Только я его знаю. Вздумала как-то раз зайти за скалы — и нашла его, но перед этим чуть руки и ноги не переломала — мешали пройти валуны, покрытые скользкими зелеными водорослями.

Находка поразила меня своей нетронутой чистотой. Словно оазис в пустыне. Белоснежный песок, на котором не валяются пакеты (а также сухие кукурузные кочаны, яблочные огрызки, персиковые косточки, обертки от шоколада), зеленые пальмочки с листьями-веерами. А еще с краю журчал маленький родничок. Мне показалось, что этот утопающий в зелени уголок подарила мне сама судьба — он создан только для меня. Размерами небольшой — метров пятнадцать, но мне этого вполне хватает для уединения. Я могу часами лежать на песке с закрытыми глазами, слушать шум прибоя и крик пролетающих над головой чаек. А иногда и загорать в чем мать родила. А что? Все равно никто не видит. Это так здорово — иметь собственный пляж! О моем секрете не знает никто. Даже лучшая подруга Фулата. Во-первых, она ни за что в жизни не полезла бы за мной по скалам, а во-вторых, должна же я иметь маленькую тайну, правильно?

Любовь к морю непередаваема. Это для меня вещь особая. Вот сейчас думаю о нем, и сердце мое учащенно бьется, а по коже бегают мурашки. Мне кажется, что если русалки и существуют в действительности (а почему бы и нет?), то в прошлой жизни я была именно русалкой. Ну или по крайней мере дельфином. А может, я и есть дельфин? Конечно, с первого взгляда это смешно, но не стоит спешить смеяться. Мало кто знает, что на одном из маленьких островов Тихого океана существует легенда, будто люди — это на самом деле дельфины, которые давным-давно в образе человека вышли из воды на сушу для того, чтобы бороться с акулами — главными врагами дельфинов. Иногда я верю этой легенде. Живи я не в Лимонном, а на том самом острове, я бы, наверное, и правда посвятила свою жизнь борьбе с акулами и стала бы главным человеком-дельфином там, где люди до сих пор свято верят легендам предков… А если бы была индейцем, то в качестве тотемного животного выбрала бы дельфина. Их еще называют несущими ветер. Дельфины — классные создания! Бывали случаи, когда они помогали заблудившимся кораблям найти берег, вытаскивали тонущих людей на сушу… В общем, дельфины — стоящий пример для подражания.

Да, с работой мне повезло. Она связана с морем. Этим летом я стала работать спасателем. Это правда. Главное в спасательском ремесле — физическая подготовка (в том числе умение плавать не хуже рыбы), а не возраст. Хоть мне и пятнадцать лет, но плавательного опыта и знаний у меня уже столько, сколько порой не бывает у некоторых взрослых спасателей. Когда я пришла устраиваться на работу, начальник не стал смотреть на мой возраст. Его больше интересовали рекомендации моего бывшего тренера. А когда он собственными глазами увидел, как я плаваю, то без промедления принял меня в ряды спасателей. И вот так получилось, что я — самый молодой спасатель на побережье в районе Лимонного.

Сейчас лето, и я провожу на своей спасательной станции № 5 все свободное время. Нахожусь тут с утра до вечера, до того самого момента, как отдыхающие уходят с пляжа. Правда, начальник первое время ругал меня, говорил, что я не должна работать дольше, чем длится моя смена. Но кто запретит мне приходить сюда? Никто. Вот я и приходила, помогала моим сменщикам. И в конце концов начальник махнул рукой, назвал меня «ненормальной русалкой» и в шутку сказал: «Чует мое сердце, скоро мое место займешь ты. А я, девочка, и не против. С таким спасателем, как ты, не случится никакой беды ни с одним отдыхающим. Только дельфину или русалке под силу вытащить на сушу человека». Я тогда ничего не ответила — мешала улыбка, которая растянулась от уха до уха. Артем мне потом сказал, что я сияла, как начищенный самовар.

Артем — это, как я уже говорила, мой напарник и приятель. Но напарник на полдня. В отличие от меня он работает не дольше, чем длится смена. Когда он уходит, я остаюсь, и на его место приходит Роман. Тоже неплохой парень, но отношения у нас с ним несколько официальные и натянутые. Работаем как команда мы прекрасно — слаженно и организованно, но никаких шуточек (тем более личного плана) не отпускаем. Зато вот с Артемом быстро сдружились, и теперь такое впечатление, будто мы знаем друг друга лет сто или даже двести.

В мои обязанности входит: следить в бинокль за участком пляжа, прикрепленного к спасательной станции № 5, обходить иногда этот участок и в случае необходимости оказывать помощь отдыхающим. Конечно, если кому-то станет плохо за пределами моего участка, ему я тоже помогу. О чем разговор!

Помощь бывает разной. Я спасаю не только тех, кто тонет. Иногда у людей случаются солнечные удары, сердечные приступы, кровь из носа идет, — таким мы должны оказывать первичную медицинскую помощь до прибытия врачей, ну и, конечно, к сожалению, случается, что люди тонут. Особенно часто это бывает во время шторма. Мы хоть и предупреждаем отдыхающих в мегафон, что во время больших волн ни в коем случае нельзя заходить в воду — опасны не столько сами волны, сколько камни, которые легко поднимают волны, но нас мало кто слушает. Лезут в море вопреки предупреждениям. Говорят, мы, мол, ехали до моря трое суток, а теперь нельзя искупаться? Конечно, купаться — дело хорошее, но к своей жизни надо относиться бережно. Жаль, что не все это понимают. На самом-то деле человеческая жизнь очень легко обрывается. Стихия моря очень мощна и непредсказуема.

— Эй, Полина, ты здесь? — услышала я голос Артема.

— А? Что?

— Я, говорю, домой уже иду. Моя смена закончилась. Чего ты такая задумчивая?

— Да так, — сказала я, возвращаясь из мира воспоминаний сюда, на спасательную вышку, где мы сидели и осматривали пляж в бинокль.

— Бывает, — улыбнулся Артем, набрасывая на плечи оранжевую рубашку-гавайку, которая необыкновенно шла ему. — Ну ладно, пока.

— Давай. Вечером, может, увидимся, если я гулять пойду. Я позвоню или сообщение сброшу.

Артем помахал мне рукой и спустился по лестнице вниз. Меньше чем через минуту на вышку поднялся Роман. Он уже был одет в рабочие желтые плавки-шорты. Кстати говоря, девушки-спасатели носят желтые купальники, а парни — желтые плавки-шорты. Кроме того, на правой руке нам полагается носить желтый напульсник. Это наша форма. Она специально желтого цвета, чтобы мы были более заметны отдыхающим.

— Привет, — буркнул Роман.

— Привет, — доброжелательно поздоровалась я.

Роман прошел в «будку» (так мы называем крохотное помещение, где должны охлаждаться после солнца, там же висят спасательные принадлежности). Потом мы говорили с ним только по работе — когда вытаскивали из воды одну бабушку, заплывшую слишком далеко и не рассчитавшую своих сил; когда приводили в чувство парня, получившего солнечный удар — перегрелся, бедняга, на солнце; и когда давали одной маленькой девочке таблетку от расстройства желудка (да, у нас просят и такую помощь). Больше с Романом сегодня не общались. Он даже как-то смылся с работы незаметно, не попрощавшись. Странный он, этот парень.

Хотя какое мне до него дело? Разговоры с ним только отвлекают, ведь следить за людьми под зонтами дело очень ответственное и требующее повышенной концентрации внимания.

Глава 2

Слоновье благословение

Работать я закончила, когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, и на него уже можно было смотреть без рези в глазах. Людей на пляже осталось мало — все разбрелись по кафе, паркам и просто по городу. На море был полный штиль, тонуть вроде бы никто больше не собирался, и я со спокойным сердцем сказала себе: на сегодня хватит. Пора и мне уходить.

Я переоделась: вместо желтого рабочего купальника надела оранжевый с пальмами, на бедра повязала синий полупрозрачный платок с вышитыми на нем рыбками, спустилась со смотровой вышки, сдала бинокль на вахту и отправилась в сторону набережной центрального пляжа, где работает моя подруга Фулата. Я собиралась вытянуть ее погулять. Обычно после работы Фулата устает и сразу идет домой, но сегодня ей не отвертеться — я хотела расспросить ее об их отношениях с Ваней.

Если я целый день спасаю людей то от воды, то от солнечных ударов, Фулата занята другим делом — заплетает отдыхающим африканские, французские дреды и другие виды косичек. Но в основном все заказывают африканские. Раньше афропрически я видела только по телевизору, но в прошлом году наш город преобразился благодаря африканским студентам, которые приехали в столицу нашего края учиться на медиков. Тамошний мединститут славится на всю Россию, и в него едут учиться люди из разных стран. Едут и африканцы. Но вот вопрос — что студентам делать летом, когда закончилась сессия и впереди три свободных месяца? Каждый раз в Африку на каникулы не налетаешься, и они, подумав, решили летом открыть бизнес, заработать на том, что для них вполне естественно и доступно, — на косичках.

Как всем известно, негроидная раса славится не только отличными спортсменами, актерами и певцами, но и суперкудрявыми волосами. Если их расчесать, то будет похоже, что на голове не волосы, а «кокон» из черной сладкой ваты. Вот африканцы и придумали еще много веков назад заплетать волосы в косички. Каждая африканская женщина должна уметь заплетать косы.

В последнее время африканские косички вошли в моду по всему миру, сотни косичек на голове стали повсеместным парикмахерским «хитом». Африканские студенты буквально нашли золотую жилу в курортных прибрежных городках. Именно здесь, решили они, на отдыхе людям хочется выделиться, может быть, найти новый стиль, а то и просто подурачиться. Теперь у нас на каждом углу стоят палатки, в которых девушки-африканки заплетают всем желающим косички. Конечно, за определенную плату. А что делают парни? Они тоже работают. Тумба-юмбами. Это наш, местный, сленг. Так мы называем парней, которые ходят по пляжу в костюмах дикарей и фотографируются с отдыхающими. Свой словесный репертуар — «тумба-юмба», «акуна матата», «чунга-чанга», «муси-пуси», «доброе утро», «чи-уа-уа» — они придумали сами, и сами же над ним смеются. Почему-то словосочетание «доброе утро» они считают особенно смешным и эффектным и употребляют его не только утром, но и вечером. Отдыхающим очень нравятся веселые «дикари», и желающих сделать экзотический снимок на память находится довольно много.

Одним словом, бизнес налажен. Длится он три летних месяца, а осенью студенты возвращаются на учебу. Как раз к тому времени и отдыхающих становится мало — у всех заканчиваются отпуска, каникулы, начинается работа, — косички больше заплетать некому. Да и весь наш городок как бы замирает до весны. Косички моя подруга Фулата плетет с утра до ночи. Говорит, что заплести в день около двадцати голов (плюс минус две) — это рабский труд. По ее словам, в конце рабочего дня она чувствует себя, как негр на плантации. А потом смеется — получается каламбур. Еще, говорит, пальцы на руках скрючены и шевелятся с трудом — настолько за день устают; приходится разными тонизирующими мазями растирать. И глаза болят от напряжения. В общем, в каждой работе есть свои минусы. Даже моя вредна — врачи утверждают, что на солнце находиться вредно для кожи. Но, слава богу, пока со мной все нормально. А с другой стороны, куда деться от солнца южным жителям?

Мы познакомились с Фулатой в июне прошлого года, когда она вместе с друзьями из мединститута приехала в наш город первый раз — местность разведать, присмотреться. Местность им понравилась, и они тут остались. Открыли кучу палаток по всему городку. С появлением африканцев Лимонный стал выглядеть как-то более колоритно и даже по-европейски.

В каждой палатке работают три девушки. Палатка состоит из столика, трех стульев и зонта от солнца. Подходите, садитесь все желающие, вам тут быстро и профессионально сделают суперприческу. «Палатка» — это образное выражение. Так студенты называют точки, где плетут свои косы.

Раньше я неоднократно пыталась сама себе сконструировать на голове нечто подобное, но у меня ничего не получалось. В местных салонах тоже не владели такими приемами… Поэтому когда в прошлом году я увидела «палатку», то сначала не поверила своим глазам, а потом не раздумывая села на стул и попросила приятную худенькую чернокожую девушку соорудить мне долгожданную прическу. Когда она стала изучать мои волосы, сердце забилось сильнее — неужели у меня будет наконец прическа, о которой я так мечтала? Жителям крупных городов этого не понять — их мастера быстро учатся новинкам, а к нам пока навыки доползут — вся мода пройдет. Хотя, по большому счету, дело вовсе не в моде. Раньше я волосы в тугой хвост собирала, чтобы не мешали.

— У вас косички очень хорошие получатся, — почти без характерного африканского акцента сказала наконец девушка.

— В смысле? — не поняла я. — А что, раз на раз не приходится? То есть у кого-то могут быть и плохие?

— Да, — засмеялась африканка. — Все дело в качестве волос. У кого-то волос мало, получается не очень красиво. Но мы всем желающим делаем, — пояснила она, — деньги-то надо же зарабатывать.

«Говорит почти без акцента, но как-то странно фразы строит», — заметила я и произнесла:

— Но у меня получится нормально?

— Прекрасно, — белозубо улыбнувшись, заверила африканка. — Вообще сначала наши косички были созданы, учитывая особенности наших волос. Красивыми косички получаются, если волосы густые и кудрявые. Хуже по виду — если они тонкие и их мало. Но тогда вплетаем в волосы искусственные пряди. Очень бывает редко, когда не вплетаем — мало людей с волосами, похожими на африканские. Или у вас химическая завивка? Тогда делать косички я не рекомендую — от нагрузки волосы сильно выпадать будут.

— Нет! Это мои родные волосы.

— Замечательно! — оживилась девушка. — Вот у вас волосы прямо как у африканки. Будет хорошо получаться.

— Я в бабушку пошла, — сказала я. — У нее тоже волосы кудрявые. Но вот удивительно — она говорит, что до переходного возраста ее волосы были прямыми, а лет в тринадцать вдруг стали кучерявиться. Наверное, какой-то гормональный сбой произошел или что-то в этом роде. Не знаю. У меня же они такие с детства.

— Интересно, — отозвалась девушка.

— Да… Вот если бы еще волосы были темными — вообще была бы на африканку похожа. А то светлые… Да еще и на солнце постоянно выгорают.

— Не переживайте, вы и так очень эффектная. Светлые косички очень пойдут под вашу смуглую кожу, — произнесла собеседница. И вдруг я почувствовала, что ее руки замерли над моими волосами.

— Что-то не так? — насторожилась я.

— Слушай, а дружить давай? — неожиданно предложила мне студентка. — Я тут три буду месяца, мы найдем о чем разговаривать. У меня здесь нет знакомых кроме тех, с кем приехала. А хочется с кем-то местным общаться. Меня зовут Фулата. А тебя как?

— Полина, — несколько потрясенно улыбнулась я, не веря в то, что пришла делать косички, а нашла подругу.

— Раз мы теперь подруги, то я сделаю тебе косички не за плату, — вдохновенно произнесла Фулата.

— Спасибо, но не надо, — мне стало неудобно. — Ты трудилась…

— Прекрати. Если ты кудрявая, то уметь должна заплетать косички. Я научу тебя потом. Сложного тут нет ничего. А потом я буду тебе корректировать их, когда будут отрастать волосы.

— Даже и не знаю, что ответить, — растерялась я.

— А отвечать не надо ничего, — сказала Фулата и протянула мне зеркало. — Смотри.

— Что, уже все? — поразилась я.

За разговорами я даже не заметила, как пролетело время. И заплетала Фулата косички так нежно, что я думала, будто она еще и не приступала к работе. Никогда не забуду, как однажды папа провожал меня в детский садик и заплел мне косы. Так заплел, что у меня потом кожа головы неделю болела, а воспитатели, увидев мои кособокие и непропорциональные косы, ужаснулись. Анекдот про девочку, которая вечно улыбалась из-за сильно стянутых волос, — это про меня.

— Да, все, — кивнула Фулата.

Дрожащими от волнения руками я взяла зеркало и посмотрела в него. Клянусь — сначала я не поверила, что эта девушка удивительной красоты — я. В следующее мгновение до меня дошло, что зеркало отражает не кого-то, а именно меня. Я недоверчиво подергала косы. Они не оторвались. Значит, настоящие. Неужели моя мечта сбылась?

Я вскочила со стула и восторженно завопила на всю улицу:

— Люди, все сюда!! Здесь плетут самые лучшие косички в мире!

Фулата говорит, потом отбоя от клиентов не было…

Косички необыкновенно мне шли. Они придали моей внешности какую-то изюминку, загадку, эпатаж. А потом выяснилось, что мы с Фулатой чем-то похожи внешне. Иногда так бывает — подруги или друзья, муж и жена похожи друг на друга. Вот и мы похожи с Фулатой. Эта схожесть еще больше скрепила нашу дружбу. Да и подружились мы с ней немного странно — просто так, ни с того ни с сего. Значит, бывает.

Пожалуй, лето, когда в нашем городе открылись палатки, было самым необычным и ярким в моей жизни. Я приобрела много новых друзей, впечатлений, узнала массу интересного. Фулата познакомила меня со своими коллегами не только по работе, но и по учебе. Меня очень поразила деликатность моих новых знакомых — при мне они никогда не разговаривали между собой на своем языке. Они были очень чуткими и понимали, что общаться при человеке на недоступном ему языке — нетактично.

Поистине новую страницу в моей жизни открыли косички. Если бы кто знал, как я жалею, что прожила столько лет с обычной прической! Косички сделали меня совершенно другой. И внешне, и внутренне. Я стала новым человеком. Если можно так сказать, добавила к своей внешности штрих, которого не хватало и который я искала всю жизнь. Казалось бы, косички — какая мелочь, ан нет! Когда человек полностью, а не частично, нравится самому себе, мир вокруг него тоже меняется в лучшую сторону. Я была счастлива.

Все прошлое лето мы активно дружили с Фулатой. Я никогда не думала, что может быть такой всепонимающий и такой хороший друг. Фулата говорит, что тоже очень рада нашей дружбе.

Мы пролили море слез, когда Фулате нужно было возвращаться на учебу. Но не прервали наше общение. Сейчас почти у каждого есть мобильный телефон, и мы с Фулатой постоянно то обменивались SMS-сообщениями, то перезванивались. Кроме того, связывались друг с другом по электронной почте. Вообще как будто и не расставались вовсе. Не представляю, как раньше люди жили без мобильников и Интернета… Ждать письмо по обыкновенной почте так долго! Правда, в письмах по почте есть что-то настоящее. Знать, что человек специально покупал конверт, подписывал его, писал на бумаге письмо, заклеивал конверт и бросал его в почтовый ящик — очень приятно и трогательно. Но… e-mail всего за несколько секунд доходит в любую точку нашей планеты, а SMS и того быстрее. Лично для меня скорость побеждает все. К тому же, на обычной почте письма довольно часто теряются… Обидно, когда письмо не приходит. Другое дело электронная почта. Войдешь в папку с копиями отправленных писем, заново его отправишь, если вдруг не дошло, — и проблема решена.

Вот так мы и стали общаться с Фулатой, и так моя жизнь преобразилась.

— Привет! — воскликнула я, подскакивая к Фулате. Она ловко, годами отработанными движениями, заплетала волосы на голове какого-то парня.

С остальными девчонками я тоже поздоровалась.

— Кого сегодня спасла? — широко улыбнулась Фулата, обнажив ослепительно белые зубы.

— Бабульку одну, парня и девочку, — отчиталась я и посмотрела на обрабатываемого парня. — Тебе очень идет! — искренно сказала я. Косички действительно очень ему шли. Они идут не каждому. На некоторых смотрятся просто нелепо.

— Спасибо, — ошалело отозвался клиент и покраснел.

Странное дело: давно заметила — люди краснеют, когда я говорю, что они хорошо выглядят. Говорю я это всегда, как только такая мысль появляется в моей голове. А почему бы и не сказать? И я высказалась, и человеку приятно.

— Куда сегодня пойдем? — обратилась я уже к Фулате.

Вопреки моему предположению Фулата не сказала, что устала и хочет отдохнуть. Наоборот, она как-то загадочно посмотрела на меня и вздохнула:

— Куда-нибудь, где можно поговорить.

— А есть о чем? — заинтересовалась я.

— Есть… — снова вздохнула Фулата.

Ее грустный вид мне не понравился. Я подошла к ней ближе и шепнула на ухо:

— У тебя какие-то проблемы?

Подруга указала взглядом на клиента, мол, давай не будем при нем разговаривать, и ответила:

— Потом. Все потом. Ты иди пока домой, переоденься. Или так пойдешь?

— В купальнике? — удивилась я. — Ты еще долго тут будешь?

— По крайней мере, полчаса. Ко мне еще девушка одна записалась.

— Тогда я пока сбегаю домой, переоденусь и приду сюда.

— Давай.

По пути я все гадала, что такое стряслось у Фулаты, почему она грустная и какая-то загадочная. Может, клиентов стало мало? Хотя, нет. Если бы их было мало, они не по записи приходили бы, а в любое время. Что тогда? Проблемы в институте? Тоже отпадает — какие проблемы на каникулах?

Домой я прибежала взволнованная. Мое состояние заметила мама.

— Доча, у тебя все в порядке? — спросила она.

Мама сидела на веранде и пила душистый чай с пышками, смазанными горным медом.

— Да. А что? — удивилась я, откусив от пышки большой кусок.

— Лицо у тебя… какое-то. С работой проблемы?

— Нет, все в порядке.

Я вошла в дом, закрылась в своей комнате и принарядилась для выхода «в люди»: развязала хвост, в который были собраны косы (на работе с ними не очень удобно, приходится скреплять косички резинкой), сложила бандану в виде ленты и повязала ее, закрывая лоб, вместо купальника надела спортивные штаны и легкий топик. Обулась в сланцы через палец. Очень люблю свободную, не стесняющую движения одежду.

И уже когда почти вышла из комнаты, мой взгляд остановился на картине, что висела на стене. С первого взгляда эта картина очень странная. Рисунок выполнен на обычном альбомном листе. На нем нет четко выраженной темы, и вообще никакой темы нет — несколько мазков желтым, несколько мазков красным, синим и зеленым. Когда люди видят эту работу, удивляются — зачем я повесила на стену детскую мазню? Но когда узнают все про эту картину, приходят в восторг. А дело в том, что она нарисована не человеком, а… дельфином. Да-да, именно дельфином.

Два года назад в нашем городе открылся дельфинарий. Его я посетила одной из первых. В конце выступления дельфинам давали в зубы кисточку с разными красками, и они притрагивались ею к бумаге. Затем картину выставили на аукцион. Я не была бы собой, если бы не купила ее. Я посчитала, что в картине, нарисованной дельфином, есть что-то таинственное и магическое. Может, я себе внушила, а может, это правда, но после того как я повесила этот шедевр у себя в комнате, я почувствовала, что мне начала помогать некая неведомая сила, когда я спасаю тонущих. Меня словно окутывает электрическое поле, отталкивающее воду от моего тела, и с невероятной скоростью несет к находящимся в беде людям. Такое вот чувство.

И вообще, вся моя комната была «морской» — везде ракушки, красивые камни, штурвальчики… Вот только не было ни засушенных морских звезд, ни рыб. Мне как-то не по себе, когда в комнате находится что-то убитое. Это же, по сути, скелетики.

— Ты когда вернешься? — спросила мама, когда я выбежала на улицу. Она заметила, что я приоделась для выхода.

— Точно не знаю, но не раньше чем через два часа, — прикинула я.

— Тогда возьми с собой ключи. Я уже, наверное, спать буду. Устала что-то. Долго не задерживайся. Ты там аккуратно, я за тебя переживаю.

Я обняла маму и улыбнулась:

— Да что может со мной случиться? Я с Фулатой буду.

— Все равно аккуратно.

Я внимательно всмотрелась в мамино лицо. Она была какая-то встревоженная, бледная. Я присела на скамейку.

— С тобой все в порядке? Ты что-то неважно выглядишь.

— Мне тревожно, — с готовностью ответила мама.

— В каком смысле? — не поняла я.

— На душе. Даже и не знаю, что со мной происходит. Меня сегодня весь день странное ожидание чего-то дурного страшит. Беды или дурного известия. Понимаешь?

— Кажется, — медленно кивнула я. — Предчувствие, что ли?

— Может быть, — согласилась мама.

— У тебя точно ничего не болит? Ты бледная.

Мама нервно провела ладонью по лицу, словно пытаясь пощупать свою бледность.

— Нет, не болит ничего. Только душа вроде бы дрожит. И сон мне сегодня приснился.

— Какой?

— Про тебя. Будто ты ходила по рынку, где продавали лошадей. Их было так много! Ты долго выбирала себе лошадь, но в конце концов присмотрела и купила. Оседлала ее и поскакала по чистому-чистому полю. Ты так красиво смотрелась на лошади. До сих пор любуюсь, вспоминая этот сон.

— Так что же тут плохого? — удивилась я.

Мама только открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг как-то жалко улыбнулась и махнула рукой:

— Иди! Фулата тебя ждет.

Я почувствовала, что мама что-то недоговаривает. Ее глаза избегали встречи с моими, руки совершали бесполезные суетливые движения — то чайник с места на место передвинут, то пышки стопочкой сложат, то смахнут со стола несуществующие крошки.

— Так, — я угрожающе встала со скамейки и склонилась над мамой. — В чем дело? Что там тебе еще приснилось? Договаривай. Живо!

В нерешительности мама покусала губы, а потом выпалила:

— Когда ты доскакала до какого-то красивого озера, лошадь вдруг сбросила тебя с седла и стала втаптывать в землю. Ты с трудом выбралась из-под ее копыт, но… такая… помятая…

— И что может значить этот сон? — крайне озадаченно спросила я. Мама была специалистом по снам. Безоговорочно им верила, и, кажется, нет такого сна, который она не смогла бы расшифровать. К ней обращаются за помощью в толковании снов все ее подруги и подруги подруг.

— Сегодня понедельник, сны не сбываются, — проронила мама. — Так что нечего о нем и думать.

— Мам, не уходи от ответа.

— Ладно, — мама сделала вид, что я ее уговорила. На самом же деле уговор был всего лишь игрой — если бы я маму не «уговаривала», она и сама бы мне все рассказала. — Вообще, сон не очень хороший. Но он не обязательно сбудется. Может, просто астрал предупредил меня о том, чтобы ты вела себя аккуратнее. Скорее всего, лошадь, на которую ты взобралась, — это вышка. Так что будь, пожалуйста, осторожнее на работе, хорошо? Пообещай мне.

— Обещаю, — потрясенно прошептала я.

Хоть я и не так верила снам, как мама, но мое настроение порядком испортилось.

— А может, ничего этот сон и не значит, — продолжила мама. — Сегодня неблагоприятный день — магнитные бури, да к тому же Луна в Козероге. Мало ли, как такое ужасное сочетание планет может сказаться на снах.

Я промолчала, думая, что делать дальше — пойти к Фулате, а от прогулки воздержаться. Ведь мама всю свою жизнь ориентируется на звезды, сочетания планет и сны. Если каждый раз делать то, что подсказывают звезды, можно всю жизнь дома просидеть, боясь, что на улице тебя настигнет метеорит или кирпич упадет на голову. Да и потом, мама всегда любит нагнетать. Она постоянно ищет знаки судьбы, какие-то подсказки, которые учитывает в том или ином случае. Так что, может, все не так страшно, Луна сегодня не поссорится с Козерогом, и мамины предчувствия на самом деле окажутся несколько преувеличенными.

Между прочим, Полиной меня назвали тоже не просто так. Во время последних дней беременности мама отправилась в цирк, который приехал в главный парк нашего города. Больше всего будущей маме запомнился слон. Когда она уже выходила из парка, ее вдруг кто-то окатил водой. Закричали дрессировщики — оказалось, что это слон набрал в хобот воды и разбрызгал ее в сторону беременной женщины. Естественно, мама сочла это хорошим знаком судьбы, ведь слон считается благородным животным, и то, что лопоухий великан обдал водой не кого-то, а именно ее, она приняла за милость высших сил. Значит, слон таким образом ее благословил. Мама подошла к слону и прочитала на информационной табличке, что он родился в далекой Полинезии. В ее голове тут же появилась идея назвать меня в честь этого прекрасного дня, когда нас благословил слон, и поэтому я стала носить имя Полина. Сказать по правде, эта история мне нравится. Может, так сильно я люблю море именно из-за того, что слон окатил маму водой? Может, таким образом он дал понять родительнице, что моя жизнь будет связана с морем?

Это все, конечно, интересно, но в любом случае мама очень любит преувеличивать.

Я чмокнула маму в щеку, посоветовала ей не воспринимать сны так близко к сердцу и побежала к калитке. По пути заметила, что у нас начали поспевать плоды на инжирном дереве. Я нарвала инжира, рассовала его по карманам и взяла курс на палатку Фулаты.

Хоть я и относилась немного легкомысленно к маминым снам, но все же на душе остался неприятный осадок.

Глава 3

Сюрприз от Луны в Козероге

Я пришла к месту работы Фулаты, когда она уже заканчивала заплетать косички девушке, которая записывалась к ней на «прием».

Было уже темно, и подруга работала при свете лампочки, которая была прикреплена к каркасу зонта.

— Я уже заканчиваю, — увидев меня, отрапортовала Фулата. — Кстати, у тебя уже корни отросли, надо сделать корректировку.

Я посмотрела в зеркало, которое было примотано скотчем к пальме. Действительно, корни уже стали отрастать — у основания косичек заметен «пушок».

И вдруг, когда я уже собралась повернуться к подруге, увидела в зеркале того самого катамаранщика, за которым целыми днями наблюдаю в бинокль. Его отражение быстро промелькнуло и исчезло. Мое сердце учащенно забилось. Я чуть ли не с головой влезла в зеркало, стараясь найти взглядом прошедшего мимо парня, но потом сообразила, что в зеркале он будет отражаться не вечно, быстро развернулась назад и увидела его в десяти метрах от себя. Он стоял в очереди возле аппарата, который делает молочный коктейль, и внимательно рассматривал бутылки с сиропами, выстроившиеся на столе в длинный ряд. Значит, выбирал сироп для коктейля.

Сердце стало биться как ненормальное. Кровь прилила к лицу. Должно быть, я страшно покраснела. На моем лице помимо воли появилась глупая улыбка, и какая-то непонятная сила подхватила меня и понесла к коктейлям.

— Эй, ты куда? — удивленно крикнула Фулата. Ее голос я слышала отдаленно, глухо, будто она разговаривала за стеной. Все мое внимание сосредоточилось на катамаранщике. Мир вокруг стал размытым, затуманенным, а вот образ парня, наоборот — четким, ярким, но окутанным какой-то розоватой дымкой.

Не отвечая Фулате, я ринулась занимать очередь к коктейлям. Мне повезло, и за объектом моего наблюдения никто не стал. Я успела.

«Я стою в полуметре от него и могу даже прикоснуться к нему», — подумала я, но не сделала этого. Не посмела.

Никогда у меня не было такого состояния. Я словно опьянела. В ногах чувствовалась слабость, а сердце разрывали глухие удары. Любовь? Не знаю. Я определенно испытывала дикое страстное влечение, сбивающее все на своем пути.

— Ы-ы-ы… — вырвался из меня звук.

Катамаранщик обернулся.

— Вы что-то сказали? — спросил он, глядя на меня не то с интересом, не то с иронией. А может, с безразличием. Тогда я не могла адекватно воспринимать мир.

— Ы-ы-ы… — снова протянула я.

«Боже, что с моим языком! Его парализовало!» — мысленно ужаснулась я.

Катамаранщик отвел взгляд в сторону, наверное, не зная, как отреагировать на мое бестолковое мычание.

— Немая, что ли? — фыркнув, подсказала ему стоящая впереди девица с вульгарно подведенными глазами.

Парень только открыл рот, чтобы что-то ответить, как во мне неожиданно проснулся дар речи.

— Вы последний? — наконец смогла выговорить я все еще не своим голосом.

— Нет, — покачал головой катамаранщик, — последняя вы.

— А до меня кто был последним?

— Я.

В эти секунды я себя просто ненавидела. Понимала, что несу какую-то ахинею, но не могла остановиться. Я могу представить себя со стороны и прекрасно понимаю — люди думали, что я дура. Они правы. Я и была дурой. Я не могла себя контролировать.

Но следующая моя фраза потрясла даже меня. Я самым наиглупейшим образом хихикнула и сказала:

— Знаете, а вам очень идут синие плавки.

Вся очередь обомлела. Люди одновременно повернули головы и с интересом посмотрели на меня.

Катамаранщик скользнул по мне взглядом, отчего у меня мороз по коже прошел.

Я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Асфальт под ногами стал мягким и заходил волнами. Мои щеки пылали. Сердце колотилось в груди так быстро, как машет крыльями колибри — не уследить. Мне очень хотелось расплакаться от собственной бездарности и куда-нибудь убежать, но ноги словно приросли к зыбкой почве, и я с ужасом ждала продолжения. Наверное, это были самые страшные минуты в моей жизни.

Даже со стороны было заметно, как катамаранщик заволновался. От неожиданного моего заявления он стал рассматривать бутылки с сиропами с таким видом, будто только о сиропе и думал всю свою предыдущую жизнь.

— Спасибо, — разглядывая бутылки, каким-то странным, вязким голосом сказал он. Потом прокашлялся и, по-прежнему не глядя на меня, бросил: — А вам идет желтый купальник.

Я была потрясена.

Вся очередь забыла, зачем вообще тут стоит. Теперь все с нескрываемым интересом слушали наш диалог, и даже продавщица, сунув стакан с мороженым и молоком в миксер, не отрываясь, глазела на нас. Я осознала, что если сейчас же куда-нибудь не скроюсь, то ляпну очередную фантастическую глупость, и я, издав непонятный звук, похожий на тот, как скулят щенята, убежала прочь из очереди, чуть не сбив с ног полную тетеньку с соломенной пляжной сумкой, которая проходила мимо и была не в курсе разыгравшихся страстей.

— Смотри, куда несешься! — крикнула она мне вслед, но больше ругать не стала, потому что веселая курортная атмосфера не очень этому способствует. Вот если бы это случилось где-нибудь на рынке, тогда другое дело…

Я скрылась в толпе. Дальнейшее помню плохо. Пришла в себя лишь около салона игровых автоматов с многоговорящим названием «Фортуна». Ага, значит, убежала совсем недалеко — на соседнюю улицу. Но расстояние не имеет значения — главное, что я скрылась с глаз катамаранщика.

На пластилиновых ногах я дошла до лавочки и плюхнулась на нее рядом с компанией каких-то девчонок. В этот момент на меня лавиной хлынули подробности, так сказать, общения с катамаранщиком, которые, стоя в очереди, я так и не заметила. Только сейчас принялась анализировать.

Я вспомнила, что он был одет в фирменные кроссовки на липучках, даже по виду отличающиеся от моих китайских «поделок своими руками», на нем были спортивные штаны, а торс его облегала белая боксерская майка с черной окантовкой и каким-то причудливым узором на спине, которая выгодно подчеркивала его красивые плечи. Да уж — спину его я рассмотрела хорошо — в очереди за ним стояла. Левое запястье перевязывала красная шерстяная нитка, темные волосы имели мокрый эффект, и некоторые пряди были эффектно выделены воском. Голос… какой же у него голос? Низкий, чуть хрипловатый (то ли от смущения, то ли от природы). Вот какой у него голос. Хотя, предполагаю, такой он от природы — зачем ему стесняться? Такие парни, как он, стесняются редко. Я даже запомнила, чем от него пахнет, — туалетной водой с легким ментоловым ароматом, напоминающим запах моря зимой.

Все эти подробности навалились на меня сразу, одновременно, у меня не получалось объемно и постепенно все оценить. В голове варилась настоящая каша.

Я не могла поверить, что это действительно случилось. Что стояла очень близко к катамаранщику и… разговаривала с ним. Пусть нелепо, путано, но разговаривала.

Тут меня молнией поразила другая мысль: он сказал, что мне идет желтый купальник. Выходит, он меня видел? Запомнил? Обратил на меня внимание и даже сделал вывод, что мне что-то идет? Он думал обо мне? Он тратил время на мысли обо мне?

Можно ли его похвалу насчет купальника воспринять как флирт? Или нет? Да? Нет? Ох…

Я была потрясена. Ошарашена. И не знала, куда себя деть от стыда. Мы же работаем с ним на одном участке пляжа. Я — спасателем, он — у волнореза, где расположена его база. Этот парень дает отдыхающим напрокат катамараны, катает людей на «банане» — гигантской надутой «сардельке» оранжевого цвета, прицепленной к небольшому катерку; кроме того, занимается прокатом водных матрасов, а также накачивает насосом отдыхающим спасательные круги, матрасы, а то и сдает насос в аренду.

Как мне себя вести, если мы пересечемся на пляже? А мы обязательно пересечемся. И, в принципе, нет ничего удивительного в том, что он меня видел и запомнил, — я же целыми днями то стою на смотровой вышке, то курсирую по пляжу в приметной рабочей форме.

Что я ему скажу, когда встретимся с ним взглядом? Надо ли что-то говорить? Может, вести себя так, словно ничего и не произошло? Честно говоря, мне не верится, что это правда произошло.

Ну кто тянул меня за язык? Зачем я сказала, что ему очень идут синие плавки? О-о-о… Мне хочется исчезнуть.

Впрочем, что с меня взять? Стоя рядом с ним, я ощущала себя пьяной. А, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Вот я, «опьяневшая», и высказалась по поводу плавок.

Я даже имени его не знаю. И за месяц его работы на пляже не додумалась ни у кого спросить. Я как-то не придавала этому значения — только целыми днями любовалась им в бинокль, и все.

Выведя меня из состояния глубокой задумчивости, ожил мобильный телефон. Звонила Фулата.

— Алло!

— Что у тебя стряслось? Куда ты делась? — зачастила подруга. — Я сказала что-то не то? Но у тебя правда отрасли корни! Зачем обижаться на это?

— Фулата, все в порядке, — заверила я. — Я сейчас приду и все тебе рассажу.

— Ну, давай… — растерянно ответила Фулата.

Я отправила телефон в карман и тупо уставилась на цветущую магнолию, которая росла напротив лавочки. Мимоходом отметила, что помню эту магнолию еще маленьким тоненьким деревцем, а теперь она высокая, раскидистая и одуряюще пахнет.

Фулата же ничего не знает о катамаранщике! Я ни разу ей не говорила о нем! Почему? Не знаю. Просто как-то не додумалась. Мне казалось, о нем знают все. Разве можно его не знать? Он же такой чудесный.

Скорее всего, завтрашний день я не переживу. С такой же силой, с какой я каждый вечер жаждала вновь увидеть парня, лежащего под зонтом, теперь я этого не хотела.

С другой стороны, а что я так комплексую? Почему удивляюсь, что он обратил на меня внимание? Я довольно привлекательная девушка. И вижу, как смотрят на меня парни. Даже молчаливый Роман — и тот иногда окидывает меня необычными взглядами. Но…

Достаточно ли хорошо я выгляжу? Так… Косички, подвязанные банданой салатного цвета, спортивные штаны, топик. Сланцы через палец. А что, по-моему, неплохо. Тем более, если учесть, что катамаранщик тоже сегодня был одет в спортивном стиле. И, если мне не изменяет интуиция, он не мог этого не заметить. Он обязательно отметил, что я одета ему в тон, и, должно быть, одобрил это, раз тоже испытывает симпатию к спортивным вещам.

Сделав такое умозаключение, я немного приободрилась. Да, может, я совершила удивительную по размерам глупость, но, с другой стороны, какой смысл жалеть об этом, если ничего уже нельзя изменить? Я это сделала. И теперь нужно не корить себя, а смотреть, что будет дальше. А дальше что-то будет. Кажется, такое представление не может пройти бесследно. Но может, ничего не произойдет, а мне просто хочется на это надеяться… Поживем — увидим.

На смену волнениям по поводу произошедшего пришло веселье: надо же, как понесло меня, когда я оказалась с ним рядом! Ну просто голову потеряла! И про плавки сказала. Какая я дуреха…

Вот и сбылся мамин сон! Вот и случилось то, что она увидела. Во сне я долго выбирала себе коня (в жизни — присматривалась к катамаранщику), купив, полная счастья, скакала на нем (в жизни — испытала минуты счастья рядом с катамаранщиком), затем конь сбросил меня с себя и стал топтать ногами (в жизни — я упала с высоты своих чувств, которые теперь меня и топчут). И как маме не верить после этого?

Конечно, она ошиблась, предполагая, что я упаду с вышки. Она-то не в курсе, что я сохну по катамаранщику. Если бы знала, может, по-другому расшифровала бы сон. Но теперь мне расшифровщики ни к чему. Сон расшифрован. И я сама его разгадала.

Пока я шла на соседнюю улицу, моля бога, чтобы катамаранщик уже отстоял очередь, купил коктейль и куда-нибудь скрылся (хотя, сколько ж той очереди длиться?), размышляла: пошла бы я сегодня вечером к Фулате, если бы знала, что произойдет такое? Однозначно не пошла бы. Только мазохист мог бы по собственному желанию пережить тот ужас, что пережила я. Впрочем, это только для меня ужас. Мой личный ужас. А может, если рассуждать беспристрастно, ничего такого сверхужасного и не случилось? Ну, покраснела я перед красивым парнем, ну, брякнула ерунду… Подумаешь! И все же, я бы не вышла гулять, зная, что попаду в такую ситуацию. Или вышла? Нет! Или да? Может, чаши весов уравнивает то, что я поговорила с катамаранщиком, наладила, так сказать, связь. Или не наладила, а только все испортила? Вот черт! Надо же, как все сложно!

На мое счастье, темноволосого любителя коктейлей поблизости от палатки Фулаты не прослеживалось.

— Ты можешь сказать, что случилось? — воскликнула Фулата, увидев меня.

Не отвечая на вопрос, я подозрительно оглядела окрестности. Казалось, все люди вокруг знают, как я оплошала, и перешептываются обо мне. Они украдкой поглядывают на меня и говорят друг другу: «Это она! Она сказала катамаранщику, что ему идут синие плавки!» Весь мир знает о том, что я…

«Во мне за двадцать минут успела развиться паранойя», — помотав головой, чтобы отбросить навязчивые мысли, подумала я.

— Ты какая-то сегодня странная, — вполне справедливо заметила Фулата. — Я совсем не пойму, что происходит. У тебя проблемы?

— Идем куда-нибудь, поговорим, — предложила я.

С опаской косясь на меня, Фулата надела на плечо сумку и, попрощавшись с напарницами, вышла из палатки.

— Давай сходим в «Пирамиду», — предложила я. — Там сядем и спокойно поговорим.

«Пирамидой» называется развлекательный комплекс, открывшийся совсем недавно. Мне он очень нравится. Там есть танцпол, бар, но для тех, кто хочет просто спокойно посидеть, существуют небольшие кабинки. Их стены выполнены из причудливых решеток, по которым густо плетутся разные растения. То, что происходит в соседней кабинке, не видно, — завесой служат листья. В «Пирамиде» очень уютно. Где-то вдалеке играет ненавязчивая музыка, и публика там нормальная. Нет развеселых компаний, отпускающих глупые шуточки окружающим, не случается драк и, что мне очень нравится, не накурено. Я просто терпеть не могу сигаретный дым. Меня от него выворачивает. Никогда не понимала, почему курильщики позволяют себе курить в присутствии некурящих. Почему кто-то должен дышать этим отвратным дымом? Завидую американцам — в Америке на курильщиков смотрят так, будто они делают что-то неприличное. В общем, обстановка в «Пирамиде» довольно спокойная и романтическая. А если кому-то хочется шума и всего, что его сопровождает, — пожалуйста, в «Пирамиде» есть и это. Только вход во второй, «шумный», зал, находится с другой стороны. Там атмосфера прямо противоположная.

Мы с Фулатой пришли в «тихий» зал и заняли свободную кабинку. Левая и правая стены были из листьев, а вход не был загорожен ничем, — можно свободно наблюдать за посетителями, развлекающимися на танцполе.

— Что с тобой такое? — спросила Фулата, после того как официантка принесла нам заказ — напитки и легкие салаты.

— Я видела катамаранщика.

— Кого? Какого еще кара… карманщика?.. — не поняла Фулата. Хоть она уже хорошо освоила русский язык и фразы строит нормально, но некоторых слов просто не знает.

— Ка-та-ма-ран-щи-ка, — с улыбкой повторила я по слогам. — Так я называю парня, который сдает в аренду катамараны. Катамараны — это что-то вроде водных велосипедов. Сидишь, педали крутишь и едешь. То есть плывешь.

— А, поняла! Помню, мы катались. И что у тебя с ним?

— У меня… Ой, да ты же ничего не знаешь! Я просто обязана все тебе рассказать!

— Ты влюбилась, — держа соломинку во рту, утвердительно произнесла Фулата.

— Я? Влюбилась? Нет! Это что-то другое. Другое…

— Рассказывай, не тяни. Так мне интересно!

Я сделала глоток минералки и, склонившись к подруге, заговорила:

— Месяц назад, в конце мая, на прокатную базу плавсредств пришел работать незнакомый мне парень. Я раньше никогда его не видела. Он целый день проводит на пляже под зонтом. То катамараны отдыхающим в аренду сдает, то насосы, изредка на «банане» катает — тогда, конечно, из-под своего зонта выползает. Я постоянно за ним наблюдаю в бинокль со своей вышки. Когда увидела первый раз, со мной произошло что-то странное — сердце учащенно застучало, стало как-то жарко, дыхание перехватило. Сначала я удивилась — что со мной такое? Мы же даже незнакомы с ним. Знаешь, так иногда бывает — видишь кого-то и понимаешь, что если не познакомишься с этим человеком, не удержишь его, то сделаешь большую ошибку и будешь об этом жалеть. Вот так у меня с катамаранщиком и произошло. Но я к нему не подошла. Только… просто смотрела на него.

— А не подошла почему?

— Он ведь был не прохожим, которого надо удержать, а стал работать рядом с моей вышкой. Мои руки постоянно сами собой тянулись к биноклю, подстраивали резкость и поворачивали его в ту сторону. Я за ним уже целый месяц наблюдаю. Но только сегодня поняла, что даже имени его не знаю.

— И? — удивилась Фулата. — Так из-за чего ты из моей палатки убежала?

— Ты же мне сказала, что косички отросли, и я отвернулась к зеркалу, чтобы их рассмотреть. И увидела в отражении этого парня. Он быстро прошел мимо. В ту секунду я опять перестала владеть своим телом. Не могла поступать разумно. Понеслась за ним, как привязанная. Не знаю, что со мной происходит… Чем он так привлекает меня? В городе же столько парней, но мой разум только при виде него отключается! Я побежала за ним. Он стал в очередь за коктейлем. Я тоже стала. Ты себе просто не представляешь, что со мной творилось, когда я стояла рядом с ним. От него исходили какие-то мощные волны, от которых я теряла голову. Если бы ты слышала, какую ерунду я ему говорила… Мне стыдно за себя… Но совладать с собой я не могла… Так, как к нему, меня притягивает только к морю. Магия какая-то, честное слово, по-другому и не выразишься. Я думаю об этом катамаранщике целыми днями. Я не понимаю саму себя, — заключила я, не зная, что еще добавить к рассказу, как в полном объеме описать свои непонятные чувства. Непонятные в первую очередь мне самой.

— Это влюбленность, — компетентно заявила Фулата.

— Ты хочешь сказать, любовь? — поправила я подругу, думая, что она ошиблась в слове.

— Нет, именно влюбленность. Любовь — это уже проверенное временем, испытания прошедшее чувство. А вот влюбленность — это как раз то, что сейчас с тобой.

— Да? — прошептала я. — Не знаю…

До этого момента я как-то не задумывалась о том, что мое чувство к катамаранщику в коей-то мере связано с любовью. Он мне просто нравится. При чем тут любовь, правильно? Мне нравится смотреть на него в бинокль, любоваться его телом, но за месяц моих наблюдений я ни разу не подумала, что это какая-то разновидность любви. И теперь после слов Фулаты мне стало немного страшно, ведь любовь (ну, или влюбленность) влечет за собой какую-то ответственность, поступки, действия. Получается, мне теперь надо что-то делать? Сказать по правде, мне по душе просто за ним наблюдать. До заявления Фулаты у меня даже не возникало мыслей, что с катамаранщиком мы можем встречаться, разговаривать, гулять. Мне нравится наблюдать за ним со стороны, ничего не требуя от него взамен. Я просто была счастлива, что такой человек существует на свете. По вечерам бегаю на свой пляж и там вспоминаю катамаранщика. И каждый раз от этих сладких воспоминаний хочется взлететь в небо и парить вместе с чайками над морской гладью… А теперь Фулата говорит — влюбленность. Не нравится мне это определение. Слишком оно конкретное и обязывающее. Печать какая-то, а не слово. Нет, так не пойдет. Уж лучше просто «нравится наблюдать».

Я не знала и не знаю о нем ровным счетом ничего — ни имени, ни места проживания, ни номера телефона, знаю только то, что он работает на базе у волнореза. И все. Я не думала о том, что у него есть своя жизнь, наполненная вкусами, привычками, кругом знакомых. Я просто на него смотрела… И испытывала счастье от того, что он есть…

Странно, но я ни разу не видела его в городе, хотя мы, местные, зрительно знаем почти каждого. Может, он не местный? Приехал, как Фулата, на лето, чтобы подзаработать денег?

Впрочем, я никогда и не задавалась целью высматривать его на улицах города. Почему-то мне казалось, что его можно увидеть только на пляже. Вечером засыпала с мыслями о том, что завтра увижу черноволосого парня с выгоревшими прядями у висков, но как-то не догадывалась, что его можно встретить и в городе, последить за ним… С другой стороны, зачем за ним следить? И вообще, если быть до конца откровенной, его образ для меня всегда заключен в рамку, похожую на знак бесконечности — перевернутую цифру «8». И только сейчас, сидя в «Пирамиде», я поняла, что это за рамка. Это — бинокль. Катамаранщик впечатался в мою память через окуляры бинокля.

Ну зачем Фулата устроила мне встряску? Думать теперь буду, переоценивать…

— Что же мне теперь делать? — простонала я.

— А зачем что-то делать?

— Ну, как это? Я же ему сказала… Ой, ты же не знаешь, что именно я сказала, когда заняла очередь за ним!

— Что? С каким сиропом он коктейль любит? — Фулата обнажила в улыбке свои белые зубы.

Я посмотрела на подругу, как на наивного ребенка. Затем склонилась к ней еще больше и монотонно проговорила:

— Я сказала, что ему очень идут его синие плавки.

Фулата замерла на пару секунд, как статуя, с соломинкой во рту. А после этого отмерла и заливисто расхохоталась, — так, что оживленные голоса в соседних кабинках стихли. Потом люди, слышавшие смех Фулаты, демонстративно покашляли и вновь забубнили что-то свое.

— Это правда? — все еще смеясь, спросила подруга. На ее глазах выступили слезы.

— Самая что ни на есть, — мрачно подтвердила я.

— Вот это да!

— Сама не верю, что на самом деле на меня нашло. Не пойму, как у меня только язык повернулся.

— Ты плохо знаешь свой язык, — снова рассмеялась Фулата.

— Хватит тебе прикалываться! — возмутилась я. — У меня тут жизнь, можно сказать, рушится, а ты смеешься.

— Почему это рушится?

— А разве нет? Он меня маньячкой посчитал. Или чокнутой. Или чокнутой маньячкой.

— Он тебе сам так сказал?

— Нет…

— А с чего ты тогда это взяла?

— Не знаю, — растерялась я и внезапно вспомнила: — Ой! Представляешь, а он в ответ на мою фразу о плавках сказал, что мне идет желтый купальник!

— Серье-е-езно? — протянула Фулата.

— Да! Я сама в шоке была. И пребываю до сих пор.

— Так тем более, жизнь не рушится, а строится! Жди продолжения вашего разговора.

— Думаешь, будет продолжение? — с замиранием сердца спросила я.

— Конечно! Если он сказал, что тебе идет желтый купальник, значит, он уже давно на тебя обратил внимание. И самое пристальное.

— С чего ты это взяла, про «пристальное»? — Мне стало как-то трудно дышать.

— У мужчин психология особенная. Например, они не заметят, если женщина придет на работу в сережках новых. У них реакция одна — или нравится ее вид в целом, или не нравится. Мелочей они не замечают. Но этот твой кара… ката… в общем, парень, понял не только то, что ты ему нравишься, но еще и запомнил цвет твоего купальника. Это говорит о многом.

— Так я только в этом купальнике на работе и хожу, — стала спорить я, хотя заверения Фулаты были мне по душе. — Было бы странно за целый месяц не обратить внимания на то, что он желтый. Желтый сам по себе заметный цвет — потому форма наших спасателей и желтая. Я весь день на виду — то на вышке стою — попробуй, не заметь вышку и желтое мелькающее пятно сверху, то пляж прочесываю. На катамаранщике почти постоянно надеты очки от солнца — вдруг он весь день за «желтым пятном» наблюдает, как и я за ним в бинокль? Глаза же его закрыты, не видно, куда направлены…

— Кстати, твои тоже биноклем закрыты, — заметила Фулата. — Может, ты и права, но в моих словах тоже есть смысл.

Я сидела, совершенно потрясенная. Еще пару часов назад, когда спускалась с вышки, думая прогуляться с Фулатой, я не предполагала, что моя жизнь вдруг так резко загрузится информацией. Не думала, что мы с подругой будем обсуждать то, что обсуждаем сейчас. Я-то хотела поговорить о ней и о Ване, а не обо мне и катамаранщике. Интересно, как его зовут? Мне кажется, у него должно быть какое-то необычное имя. А может, я ошибаюсь.

Тоже интересно — долго бы я еще просто так смотрела на него в бинокль, если бы сегодня не случилось то, что случилось? Не знаю… Вечно продолжалось бы наблюдение, или мне когда-нибудь стало любопытно, кто он, и я заговорила бы с ним? А какого мнения мама была бы по этому поводу? Наверное, сказала бы, что это сама судьба послала его за коктейлем, а меня к Фулате. А еще, зная мамин образ мышления, могу предположить, родительница прибавила бы еще кое-что: «Всему свое время. Значит, так было надо, чтобы ты месяц следила за ним, а сегодня вечером произошла ваша встреча. Всему свое время, доча, всему свое время. Ничто не длится дольше или быстрее, чем обозначено судьбой. Все уже давно предопределено. И то, что ты наблюдала за ним месяц, и то, что он пошел сегодня за коктейлем. И даже то, что случится потом, после вашей встречи…»

Так сказала бы мама. Может, она и права в своих суждениях. Не зря же испокон веков говорят, что ничего не бывает случайно. Значит, у меня есть вполне приличное оправдание — я сказала про плавки неслучайно. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Вот тебе и сюрпризы Луны, которая в Козероге!

Глава 4

Зима в Африке

— А о чем ты хотела со мной поговорить? — вспомнила я. — Когда я зашла к тебе с работы, ты сказала, что тебе есть что рассказать мне.

Фулата мгновенно погрустнела и сделалась как-то меньше и тоньше. Она и так маленькая и худенькая, а стала вообще как мышка.

— Так что?

Подруга повозила стакан по столу и, вздохнув, произнесла:

— У меня… с Ваней проблемы.

— В каком смысле? — спросила я, хотя заранее знала ответ. В последнее время я заметила, что их отношения с Ваней стали намного прохладнее, без былой сумасшедшинки. Допустим, раньше он мог идти по улице и вдруг ни с того ни с сего подхватить Фулату на руки. Теперь же все было… буднично. И прохлада исходила не от Фулаты, а от Вани. Я видела глаза подруги, полные невысказанной горечи. Я видела Ваню, старающегося не смотреть подруге в глаза, и понимала, что между ними что-то происходит. Поэтому признание Фулаты не стало для меня новостью.

— В том смысле, что проблемы, — пояснила Фулата.

— Я понимаю. Но какие?

Фулата снова вздохнула и, устремив взгляд куда-то в даль, проговорила:

— Как бы объяснить тебе… У меня такое ощущение, будто он потерял ко мне интерес. Страсть исчезла. Все чаще и чаще чувствую, что он встречается со мной по привычке. Не потому, что тянет его ко мне, а потому, что так надо. Я помню самое начало наших встреч. Это было волшебное что-то. Он смотрел на меня влюбленными глазами, его прикосновения нежными были и… ну…

— Что?

— Как бы выразиться… — Фулата замялась, подбирая нужные слова, а, подобрав, сказала так, точно пробовала слово на вкус: — Что ли, аккуратными… Так, как он держал мою руку — так держат хрустальную розу. Боятся упустить, разбить. Теперь все по-другому. В наших отношениях наступила зима.

Этому сравнению я очень удивилась. Обычно люди подбирают сравнения из того, что их окружает. Африканцы, видевшие зиму всего два раза в жизни (да и у нас на юге зимы какие-то неполноценные), навряд ли с ходу употребят именно это сравнение. Как и коренные жители нашей страны вряд ли сравнят чьи-то слезы с муссонными дождями или тропическими ливнями, которых в России не бывает. Значит, Фулата заранее готовилась к разговору, отыскивала удачные и понятные мне сравнения. Бедняжка, она носила в душе свои переживания.

Некоторое время мы молчали. Я думала, что сказать, а Фулата вяло ковырялась вилкой в салате «Морское ассорти» — перебирала креветок, осьминогов, рапанов, кусочки рыбы, притрушенные сверху маринованным бамбуком. Как я не хотела, чтобы мои наблюдения за поведением Вани оказались правдой, но интуиция меня не обманула. Он действительно охладел к Фулате. А она его по-прежнему любит с того самого момента, как впервые увидела его два года назад в парке, когда только приехала в Россию. Они с друзьями из Африки гуляли по парку и увидели неподалеку парня африканского типа, торгующего попкорном. Подошли к нему, познакомились. Оказалось, что он не чистый африканец, а мулат. В Африке ни разу не был. Мама африканка, а папа русский. И зовут его… Ваня. Почему-то маме очень понравилось это имя. Так гости из Африки и стали общаться с Ваней. И на море на заработки вместе поехали. В основном он сюда ездил не столько из-за денег, сколько просто хорошо провести время. Но так как это стало приносить неплохой доход, то польза была двойной. Ваня работал тумба-юмбой. Они с Фулатой нравились друг другу и встречались чуть ли не с того самого дня, как познакомились в парке. Ради него Фулата после окончания университета хотела остаться в России. Ваня ни в какую не хотел уезжать в Африку, говорил, что эта страна для него чужая. Фулата пошла на уступки и сказала, что останется здесь, в России, тем более, здесь больше перспектив, чем в Африке, да и язык она прекрасно выучила, хоть еще и продолжает строить некоторые фразы коряво. Честно говоря, я была рада решению Фулаты, потому что не хотела ее терять. А теперь вот оно как все получилось… Еще ничего не известно…

— Так случается, — убитым голосом продолжила изливать душу подруга. Надо заметить, обстановка в «Пирамиде» очень располагала к подобным беседам. — У одного из партнеров интерес пропадает. Такие отношения, которые продолжаются не по желанию, а из-за того, что так надо, мучительны для обоих.

Я собралась пожалеть Фулату и сказать протокольное «Не переживай, все еще наладится», как внезапно мне в голову пришла одна мысль.

— Слушай! — воскликнула я. — Кажется, я кое-что придумала.

— Что? — подруга склонилась ко мне.

— Если в ваших отношениях зима, значит, может наступить и весна!

— Я образно выразилась, — разочарованно протянула Фулата. — В книжке фразу вычитала.

— Я тоже образно, — возбужденно зачастила я. — Я имею в виду, что «весну» можно заставить прийти насильно.

— Это как?

— Очень просто. Надо придумать для Вани какую-нибудь встряску!

— Например?

— Ну, я не знаю. Над этим надо поразмышлять. Сделать, в общем, что-то, что вернет его интерес к тебе.

Фулата задумалась, дело-то непростое.

Но тут вдруг мысли понеслись в моей голове, как несется по руслу реки вода, прорвавшая плотину.

— Ой, подожди, подожди, — замахала я руками. — Я еще что-то придумала. Получше, чем встряску.

Фулата с удивлением посмотрела на меня.

— Встряску оставим на потом, — деловито заявила я, — а сейчас подумаем вот над чем: как я понимаю, проблема в том, что в ваших отношениях нет ничего нового? Все однообразно, идет по накатанной двумя годами колее? — спросила я, как опытная советчица, хотя в подобном разговоре участвовала впервые в жизни.

— Да, ты права, — подумав, согласилась Фулата.

— Так вот, внимательно меня слушай! — предупредила я и, не двигая губами, заговорщицки зашептала, как будто открывала страшную тайну (а заинтригованная таким поведением Фулата подобралась и прищурилась, внимая каждому моему слову): — Я как-то раз читала в газете одну маленькую статью, но информация в ней далеко не маленькая. Автор утверждал, что женщины по своей природе хранительницы очага, а мужчины — воины. Еще в древности, пока женщины сидели в пещере и делали из шкур животных одежду, мужчины гонялись с копьями за тиграми. То же самое в принципе и сейчас, только уже не так буквально — в то время как женщина хозяйничает дома, мужчина зарабатывает деньги, чтобы обеспечить семью. Конечно, часто бывает и не совсем так, но суть не в этом. Инстинкты-то сохранились. Почему бы нам на них и не сыграть?

— Я тебя не понимаю, — продолжая жадно внимать мне, призналась Фулата.

А я снова принялась вдохновенно высказывать свою идею, размышляя над ней по ходу рассказа, потому что не было времени как следует заранее ее обдумать, — я боялась упустить что-то важное (такое ощущение бывает, когда, плавая на доске, ловишь волну и несешься по ней, несешься, боясь упустить ее):

— Я предлагаю вот что: разбудить Ванины инстинкты. Ты сказала, что у вас все уже однообразно?

— Да.

— Это потому, что он — «охотник», достиг своей цели — «убил тигра», то есть прошел все любовные препятствия и встречается с тобой.

— Я тебя не понимаю, — повторила Фулата.

— Сейчас поймешь, — пообещала я и более понятно пояснила свою гениальную, по моему мнению, стратегию: — Представь каменный век. Представила?

— Вроде бы, — неуверенно ответила Фулата. На ее лице отражалась напряженная работа мысли, и неудивительно, — не живя в каменном веке, представить его довольно трудно.

— И вот, значит, каменный век. Ты сидишь около пещеры, ждешь мужа, а он носится по джунглям со своими друзьями и ловит тигра. Тигр пойман. Что дальше?

— Он поделит его с друзьями, принесет домой свою часть и, уставший, ляжет спать, — логично заключила Фулата, совершавшая мысленный экскурс в далекое прошлое.

— Правильно! А если, например, они убили тигра, подумали уже, что вот сейчас его разрежут и принесут домой, а он, раненый, вдруг нашел в себе силы, встал и убежал. Что тогда? — Я старательно наталкивала Фулату на свою мысль.

— Охотники, это… ну… слово не знаю…

— Раззадорятся? — подсказала я.

— Да! Точно! Охотники раззадорятся еще больше. Ловить будут тигра до тех пор, пока точно его не убьют, — медленно, будто что-то уже понимая, ответила Фулата.

— И вот мы подобрались к моей идее, — еще жарче зашептала я. — Что, если тебе притвориться «тигром»? Что, если ты возьмешь и убежишь от «охотника»?

— Если я убегу, я его раздразню, — сказала вжившаяся в образ тигра каменного века Фулата и внезапно опомнилась: — Подожди! То есть ты сказать хочешь, что мне нужно бросить Ваню? Ты что… Нет, я не смогу. Это плохая игра. Мне не нравится. Уж лучше пусть так, как сейчас, чем бросить.

— Да нет! — Я замахала руками и от избытка чувств заерзала на стуле. — Нужно не бросить его, а притвориться «тигром»! Дай ему намеками, взглядами, вздохами понять, что ТЫ охладела к нему! Ванька же «охотник» по своей природе, вот он и раззадорится. Станет тебя «догонять с копьем». В нем проснется азарт, интерес, ему снова нужно тебя завоевывать. Зима в ваших отношениях почему? Потому что все уже достигнуто. А ты изобрази, что оно достигнуто не до конца. Что ему это только показалось. Вот в ваших отношениях и наступит весна. И даже не весна, а жаркое лето, от которого не спасет ни одна сплит-система. Сыграй на его психологии!

Фулата сидела, пораженная, а я — страшно довольная собой и своей идеей.

— А потом что? Ну, когда он меня вроде как снова «догонит».

— А потом, думаю, все будет хорошо. По крайней мере, некоторое время. Как заметишь, что снова между вами прохлада — ты опять превратись в «тигра» и дразни его. Ну, или что-нибудь другое придумаем. А может, ничего и не понадобится придумывать, не знаю, потом будет видно. Если я правильно понимаю, Ваня относится к типу завоевателей. Ему нужно постоянно что-то завоевывать, нужен адреналин. Скорее всего, он ни на секунду не любит расслабляться. Тебя он «догнал». Вот и расслабился. Заскучал. Ты поняла, что я имею в виду? Ну, про «охотника» и «тигра»?

— Поняла, — дрожащим голосом ответила Фулата. — В женщине всегда должна быть какая-нибудь тайна, которую мужчина разгадывать должен. Их нужно постоянно в тонусе держать.

Я этого Фулате не говорила, имела в виду немного другое, но все же согласно кивнула.

— Полина, я буду тебя на руках носить, если ты окажешься права! — Фулата перегнулась через стол и крепко обняла меня. Я успокаивающе погладила ее по волосам. — Мужчины — «охотники»! Женщины — «тигры»! Вот и все!

Я улыбалась. Все-таки хорошо, что я вспомнила ту статью и сумела развить из нее по-настоящему достойный план. В те минуты, когда я убеждала Фулату в правильности своих слов, я видела мужчин, женщин, «охотников» и «тигров» как некую схему. Понимала, что надо сделать и куда кого переставить местами, чтобы все было хорошо. Сама не знаю, с чего меня вдруг так понесло. Хотя, если, опять же, вспомнить маму, она сказала бы, что у меня открылись чакры и установилась связь с информационным полем. Мама всегда так говорит, когда работает над очередным материалом для газеты «Тайная сила». Она ведет свою собственную страницу в газете. Рассказывает о разных тайнах, необъяснимых явлениях. И часто любит повторять, что находится в «своей стихии» и лучшую работу для нее представить трудно. Возможно, беседуя с Фулатой, я тоже выпала из реальности, как выпадает из нее мама, придумывая статьи. Иногда до мамы не докричаться. Она по-настоящему отключается от внешнего мира и переносится куда-то далеко-далеко. Еще она говорит, что то же самое происходит с художниками, писателями, то есть людьми творческих профессий.

Агитируя Фулату сыграть роль «тигра», я даже забыла о катамаранщике. Хотелось бы знать — каким «животным» стать мне, чтобы завтра на работе не умереть от стыда.

— Что-то тут как-то скучно, — трагически вздохнула Фулата, нервно оглядываясь по сторонам.

— По-моему, нормально, — удивилась я.

— Да нет, скучно, — покачала головой Фулата. — И спать что-то хочется…

Я присмотрелась к подруге. По виду не сказала бы, что она хочет спать — ее выдают жесты. Она не может усидеть на месте: то к сумке прикоснется, то в зеркало посмотрит, то салат зачем-то перемешает, однако при всем этом старательно зевает и изображает, что хочет немедленно уйти.

Я внутренне рассмеялась, понимая, почему вдруг ей стало здесь неуютно, — после моих слов она приободрилась и хочет немедленно начать осуществлять задуманное.

И я поддалась ей:

— Я тут вот о чем подумала…

— О чем? — нервно спросила Фулата.

— Если тебе понравился мой план, почему бы прямо сейчас не начать его осуществление? Давай, наверное, я сама тут посижу, а ты вызовешь Ваню на свидание и будешь всеми силами ему показывать, что он тебе неинтересен.

Фулата просветлела:

— Да! Я так и сделаю! Знаешь, спать даже что-то перехотелось!

— Да уж какое тут спать, — усмехнулась я.

— Тогда я побежала. Обо всем буду тебе рассказывать!

С этими словами повеселевшая и воспрявшая духом Фулата умчалась из «Пирамиды». Я осталась сидеть одна. Пока что идти домой мне не хотелось. Но одной сидеть тоже скучно. Я допила воду, посмотрела в зеркальце и вышла на улицу, не подозревая о том, какой кошмар ожидает меня через несколько минут.

Наверное, Луна в Козероге — действительно жуткое сочетание планет, потому что сегодня случилось еще одно происшествие. Опять со мной. В общем, рассказываю по порядку.

Я вышла из «Пирамиды» и стала посреди тротуара, раздумывая, что делать дальше — идти домой или немножко погулять. Остановилась на варианте «погулять» — вспомнила, что неподалеку отсюда продают очень вкусную чурчхелу с мандариновой начинкой, и решила сходить за этим традиционным кавказским лакомством, но, видимо, судьба не считается с моим мнением, потому что планы относительно чурчхелы самым варварским образом разрушились.

Не успела я сделать от клуба и десяти шагов, как увидела… идущего в мою сторону катамаранщика.

«Да что ты будешь делать! Или у меня галлюцинации, или это правда», — подумала я, ощущая внезапно появившуюся дрожь в коленях.

Я стала лихорадочно соображать, как мне быть — пройти мимо и сделать вид, что мы незнакомы (хотя так оно и есть) и ничего не случилось, или приветливо ему улыбнуться (что вряд ли получится) и направиться по своим делам.

Пока я размышляла над этими важными вопросами, расстояние между нами неумолимо сокращалось. Но наконец мои глаза расфокусировались с его образа и заметили другие. Оказывается, он был не один, а в компании незнакомых мне парней.

Я не верю в это до сих пор… Но… Я второй раз за вечер поступила как последняя дура — резвой козочкой скакнула влево и очутилась в кустах. Прыгая в них, я не заметила, что это были кусты роз… Поэтому разодрала себе руки, ноги и даже щеку. Я опять возненавидела себя — зачем я это сделала?!

Мой оригинальный прыжок в сторону нельзя было не заметить. Улица была хорошо освещена, людей было не очень много, и компания катамаранщика, увидев девушку, прыгнувшую в кусты роз, прекратила что-то оживленно обсуждать и остановилась. Затем они переглянулись и продолжили свой путь.

Я сидела в кустах и ругала себя. Зачем я прыгнула в колючки? Зачем?! На что рассчитывала? Незаметно исчезнуть? Да уж, исчезла. И, главное, «незаметно». А эта дрянь так больно впилась в ногу…

В конце концов, что со мной происходит? Почему при виде этого парня у меня наступает помутнение рассудка и я совершаю какие-то идиотские поступки? На эти вопросы мне никто не ответил.

С замершим сердцем я ожидала, что будет дальше. Мимо клумбы с розами проходили отдыхающие и странно поглядывали в мою сторону. Я же приветливо им улыбалась, как будто я и розы — единое целое, словно я всю жизнь тут сидела и улыбалась всем подряд.

Я услышала шаги. Стихли они рядом с кустами. Мое сердце готово было выскочить из груди. Сейчас он точно решит, что я сумасшедшая.

— Девушка, с вами все в порядке? — раздался над самым моим ухом мужской голос.

От неожиданности я вскрикнула. Ко мне обращался один из приятелей катамаранщика. Всего их было трое, не считая объекта моего внимания. Он же стоял под пальмой и, скрестив руки на груди, с улыбкой на меня поглядывал.

«Сам виноват в том, что я здесь, в розах, кукую, а еще смеется», — со злостью подумала я.

— Девушка-а, с вами все в порядке? — вновь обратился ко мне его приятель-блондин.

— Да… — пробормотала я, представляя, как, наверное, странно выгляжу со стороны.

От волнения я нервно теребила висюльку на «молнии» кармана и зачем-то то и дело прикасалась руками к лицу и шее.

— А зачем вы сидите в кустах?

«Если бы я знала», — мысленно ответила я, а вслух сказала:

— Я… это… туфлю тут потеряла…

— А вы туфли носите поверх сланец? — глаза парня округлились до невозможности.

Я обомлела. Посмотрела на свои ноги в сланцах.

— Иногда ношу, — как-то сдавленно выговорила я, с трудом представляя, как выглядят туфли — я предпочитаю носить сланцы или кроссовки. Совершенно жуткие белые лакированные туфли первый и последний раз я надевала в первом классе на торжественной линейке по случаю поступления в школу.

— А вторая туфля где? — допытывался парень таким тоном, будто от того, где находится моя вторая мифическая туфля, зависит его жизнь.

— Дома. Где ж ей еще быть.

Все члены компании коротко кашлянули.

— Да, дома, — принялась я вдохновенно сочинять, полагая, что мой рассказ выглядит вполне нормально. — Я вчера забыла ее здесь. А сегодня гуляла и вспомнила о ней. Вот, ищу теперь… Туфля, где ты-ы?

— А вы каждый день в кустах сидите?

Неожиданно во мне закипела злость. Стоят, издеваются надо мной, а я тут выкручиваюсь и несу какую-то чушь!

— А что, это запрещено законом? — процедила я, вытаскивая колючку из ноги. — Хочу и сижу. Не ваше дело. Идите, куда шли. И вообще, я с незнакомыми мужчинами не разговариваю!

С этими словами я наконец вытащила из ноги треклятую колючку, отбросила ее прочь, презрительно фыркнула, затем гордо выпрямила спину, не менее гордо подняла голову и так же хотела уйти с клумбы, но… Господи, ну за что мне все это? За какие грехи я, стараясь как можно достойнее удалиться с поля словесной битвы, споткнулась о бордюр, заорала диким голосом и растянулась на тротуаре?

Я больно ударилась о бордюр. Свезла колени, локти, подбородок. Теперь к царапинам от колючек добавились кровоточащие раны.

Это стало последней каплей позора на сегодняшний день. Слезы сами полились из моих глаз, как… как тропический ливень…

— Это все мамин дурацкий сон, — говорила я, лежа на тротуаре и рыдая. — Это ей приснилось… я упала с лошади… и… и… тут упала…

Я чувствовала горечь, непередаваемую обиду, страшную паршивость и какую-то странную вязкость на ногах в районе бедер. О катамаранщике я не думала. Мне уже было совершенно все равно, как я выгляжу — позорно или нет. Я махнула на это разбитой рукой. Хотелось одного — как можно скорее уйти отсюда. Покинуть компанию этих парней, которым, наверное, катамаранщик уже успел рассказать о синих плавках. Ну почему в такие вот ответственные моменты со мной постоянно происходят… конфузы?

И лишь когда мои горькие рыдания превратились во всхлипы, я ощутила, что меня кто-то гладит по плечу, приговаривая:

— Не волнуйтесь, все хорошо. Сейчас промоем ранки, и все заживет. По крайней мере, до свадьбы — точно.

— Какая еще свадьба? Кто меня, такую дуру, замуж возьмет? — довольно самокритично заметила я.

— Найдутся такие, поверьте, найдутся, — мягко возразил мой собеседник.

Только тут я сообразила, что меня утешает не кто иной, как катамаранщик. Он стоял на коленях подле меня и придерживал за руку. Мимоходом я отметила, что ради этого он даже выпачкал свои спортивные штаны.

— Может, и найдутся, — не стала спорить я.

В этот момент меня озарило во второй раз за вечер: он держит меня за руку и гладит по плечу! Наверное, сейчас я точно скончаюсь от этих мягких, ласковых, самых нежных в мире прикосновений… Он касается меня руками, за которыми я целый месяц наблюдаю в бинокль… Его волосы падают на мое лицо и щекочут щеку… Я чувствую его запах. Вижу бездонные черные глаза, которые смотрят в мои, залитые слезами обиды. Черные брови, похожие на изогнутые ивовые листочки… Уже потом я вспоминала каждое его прикосновение, миллионы раз пыталась вызвать их в памяти, перенестись в тот вечер, ощутить мягкие, уложенные воском, волосы, касающиеся моей щеки, и почувствовать запах его туалетной воды. Пожалуй, вечер, когда я растянулась на тротуаре, был одним из самых прекрасных в моей жизни.

Когда я лежала на руках катамаранщика, то мне и друзья его показались вполне доброжелательными. Ах, надо же, как удачно я споткнулась! Мама точно сказала бы, что я не случайно запрыгнула в кусты, — это было предусмотрено самой Судьбой.

«Какая же Судьба все-таки умная», — подивилась я.

К сожалению, нельзя вечно лежать на тротуаре, надо было вставать. С большим нежеланием я, кряхтя, поднялась на ноги. Помог мне в этом катамаранщик — придерживал меня за руку, как какую-то немощную старуху. Но мне было приятно… Пусть я как немощная бабуля, но зато этот удивительный парень, который действует на меня магически, рядом.

Пока я приходила в вертикальное положение, нашла время озадачиться: «Почему меня поднял именно он? Случайно первым бросился мне на помощь или нет? Он чувствует ко мне что-то после… кхм… знакомства у коктейлей или нет?»

— Не желаете составить нам компанию? — без стеснения, как старой знакомой глядя мне в глаза, поинтересовался катамаранщик.

— Какую еще компанию? — как под гипнозом, смотря ему в глаза, ответила я. — Я же вся такая… разбитая…

— Ну вот мы вас в порядок и приведем.

— Идемте в «Пирамиду», — предложил кто-то из компании. — Там сядем, спокойно все сделаем.

— Кажется, у меня был платочек, — пробормотала я, запуская руку в карман спортивных штанов. И скривилась: — О, боже… Только этого для полного счастья мне и не хватало…

— В чем дело?

Вместо ответа я продемонстрировала компании свою руку, вымазанную раздавленным инжиром. Убегая из дома, я нарвала инжира и сунула его в карманы. А потом произошло столько событий, что я забыла о нем. Так вот что это была за странная вязкость на бедрах…

— Говорят, сегодня Луна в Козероге… — в качестве оправдания глубокомысленно изрекла я.

Через пять минут мы сидели в «тихом» зале «Пирамиды», по удивительному стечению обстоятельств в той самой кабинке, где еще совсем недавно я рассказывала Фулате о катамаранщике, а она мне о «зиме в Африке». Мы гадали, что будет завтра у меня с этим парнем, не предполагая, что события развернутся так стремительно.

Мне не верилось, что я сейчас нахожусь в клубе в компании официально еще не знакомых мне юношей и оттираю салфетками следы своего падения.

Пока парни что-то заказывали официанту, я уединилась в туалете, пытаясь приобрести нормальный вид. Наконец, справившись с ссадинами (а вот со штанами придется что-то делать — коленки некрасиво стерлись), я вернулась к нашему столику.

— Все в порядке? — весело осведомились друзья катамаранщика.

— Вроде бы да, — неуверенно ответила я.

— Предлагаю отметить наше необычное знакомство, — предложил разговорчивый блондин. Кажется, он был душой компании. — С Маратом-то вы уже знакомы.

— С каким Маратом? — не поняла я. И тут же до меня вдруг дошло: Марат — это катамаранщик. Так вот, значит, его имя… А я привыкла — все «катамаранщик» да «катамаранщик»…

«Неужто блондин знает про синие плавки?» — ужаснулась я, но он продолжил:

— Марат много нам рассказывал о красивой спасательнице с базы № 5, за работой которой он наблюдает.

Катамаранщик густо покраснел и инстинктивно толкнул блондина в бок, но жест получился холостым, в воздух — блондин сидел чуть дальше, чем доставал локоть. Видимо, Марату стало неловко, что его приятель сболтнул о том, о чем говорить при мне не стоило.

— И вот, идем мы сегодня вечером по улице, и Марат говорит: «Смотрите, вот она, спасательница!» Только мы хотели на вас посмотреть, как вы прыгнули в кусты искать свою туфлю. Так выпьем же за то, чтобы девушки никогда не теряли свои туфли в кустах!

С этими словами он протянул мне бокал шампанского. Все парни дружно подняли свои бокалы.

— Я не пью, — отказалась я. И стала зачем-то оправдываться: — Мне завтра людей спасать…

— И правильно! — похвалил меня блондин. — Это очень ответственное дело!

— Я тоже не буду, — сказал Марат и пояснил: — А мне завтра за катамаранами следить…

— Ну, как хотите, — блондин пожал плечами и осушил свой бокал.

Марат сидел напротив и постоянно смотрел в мою сторону. Я ловила его взгляды и чувствовала себя как в волшебной сказке. Я не могла поверить, что так неожиданно влилась в его компанию, что сижу сейчас рядом с ним и при этом не держу в руках бинокль… Но, если честно, с биноклем было бы спокойнее.

Я слушала веселую болтовню Игоря (так звали блондина) со Стасом и Андреем и гадала, что будет дальше. Чем закончится эта встреча? Мы нерешительно посматривали друг на друга. То я на Марата, то он на меня. Иногда пересекались взглядами. Когда это случалось, долго не могли отвести глаз, а когда понимали, что зрительный контакт становится слишком долгим, переводили взгляд на что-нибудь другое. Но через некоторое время все повторялось.

Хоть мы и находились в кабинке впятером, компаний вроде бы было две — мы с Маратом — одна и его друзья — вторая. Они служили неким фоном. Мы с Маратом не принимали участия в общей беседе. Молчали, хотя оба понимали: надо как-то отделиться от друзей.

Я была счастлива, что это происходит. Счастлива, что у Марата хорошие, обходительные друзья, которые галантно называют меня на «вы», счастлива, что вообще живу на белом свете и что на этом же самом свете очень близко живет Марат.

Я мечтательно погладила место на руке, за которую меня держал Марат, когда поднимал с тротуара, и сказала:

— Извините, но мне пора домой. Завтра рано на работу. Рада была с вами познакомиться.

— Уже?.. — разочарованно протянул Игорь.

— К сожалению, — развела я руками.

Собралась домой я намеренно: хотела проверить, как поведет себя Марат. Если он сейчас сделает что-то, чтобы мы остались вдвоем — значит, он действительно что-то испытывает ко мне; если же не оторвется от ребят и попрощается — значит, чутье меня обмануло.

— Тогда мы тоже пойдем, проводим тебя, — сказал Игорь.

— Нет-нет, не надо! — отказалась я. — Мне до дома два шага. Сидите.

— Нет, так не пойдет, — встрепенулся Марат. — Я тебя провожу. Если позволишь…

Он посмотрел мне в глаза.

— Позволю, — медленно ответила я.

— Я вернусь к вам, — бросил Марат своим друзьям, и мы с ним вышли из «Пирамиды».

Некоторое время между нами висело неловкое молчание. Ни он, ни я не находили темы для разговора. Мы молча брели по тротуару в сторону моего дома. Из-за позднего часа людей на улицах почти не было. Встречалась только молодежь, да и то изредка.

— Постой, — вдруг попросил Марат и коснулся моей руки.

От этого секундного прикосновения по коже пошли мурашки. Я остановилась.

— Я не люблю ходить вокруг да около, — решительно сказал он. — По-моему, все очевидно — мы нравимся друг другу. Так почему ведем себя, как чужие?

Я была поражена этим неожиданным заявлением.

— Ты… правда обратил на меня внимание на пляже?.. — спросила я. Было очень непривычно разговаривать вот так с Маратом. Наблюдать за ним в бинокль — одно, а стоять рядом, смотреть ему в глаза и еще что-то говорить — совершенно другое. Было немного страшно. Я боялась того, что реальный образ может не совпасть с мечтой, и тогда…

— На тебя трудно не обратить внимания, — смущенно ответил Марат и поинтересовался: — Тебе не кажется, что сегодня какой-то особенный вечер?

— Да… в воздухе витает что-то необычное… Колдовское…

— Я еще вот о чем хотел тебя спросить…

«Только бы не о плавках, только бы не о плавках», — мысленно твердила я, словно заклинание. Однако Марат, должно быть, не хотел смущать меня и щекотливую тему о плавках не трогал.

— Ты любишь кататься на катамаране?

У меня от сердца отлегло.

— Я люблю все, что связано с морем.

— Да? — оживился Марат. — А давай как-нибудь вместе покатаемся? Заплывем так далеко, что даже гор не будет видно!

— Давай…

Мы оба улыбнулись. Напряжение тут же исчезло, и вместо него появился какой-то уют, комфорт, атмосфера стала спокойной и естественной.

Хоть я и не верила в чудеса, но, похоже, чудо все же произошло.

К моему дому мы пришли за сорок минут. Постоянно останавливались, что-то спрашивали друг у друга. Помимо воли я улыбалась, но тут же одергивала себя, — боялась спугнуть удачу.

Когда пришла домой, мама уже спала. Папу я в ближайшие два месяца не увижу — он у меня моряк и недавно ушел в плавание.

Переодевалась, мылась, чистила зубы, разбирала постель и выключила ночник как во сне, не понимая, что и зачем делаю. Меня не занимали низменные, обыденные вещи. Все мои мысли были о Марате и только о нем.

Ложась спать, я думала, что всю ночь буду вспоминать каждую секунду, проведенную с ним, но вопреки всему, едва голова коснулась подушки, как я провалилась в сон, как в черную пропасть. Наверное, сказался насыщенный событиями день.

«Мы и телефонами обменялись…» — эта мысль была последней, что я помнила или перед тем, как проснулась уже утром под пение птиц за окном.

Глава 5

Утро новой жизни

Утром мне пришлось проснуться еще до звонка будильника. Когда я мирно почивала и до звонка оставалось еще добрых полчаса, телефон коротко звякнул — пришло сообщение. Сплю я чутко, поэтому даже этот короткий звук разбудил меня.

Я потянулась к телефону, чтобы посмотреть, от кого могло прийти сообщение в такую рань. Обычно все мои друзья просыпаются не раньше одиннадцати — отдыхают после ночных дискотек, клубов или сидения в Интернете. Из моего окружения рано просыпается только Фулата. Я иду на работу к девяти, она тоже к этому времени — как раз на пляж тянутся вереницы людей, не желающих терять ни минуты, чтобы позагорать, и вероятность, что кто-то захочет заплести косички, большая. Поэтому палатки и открываются чуть свет.

Итак, я потянулась к телефону. Вошла в сообщения.

На дисплее было написано «Марат».

Сон мгновенно слетел с меня. Некоторое время я не решалась открывать сообщение, но потом собралась с духом и открыла.

«Вечером Солнце ругается с небом, а утром — вновь старая крепкая дружба».

В недоумении я перечитала послание несколько раз. Похоже на стихи, но какие-то необычные. Может, это кто-то ошибся номером? Да нет, все правильно. Марат.

Я не знала, что ответить на столь странное сообщение. Да, я плохо знаю Марата и потому теряюсь, что написать в ответ. Без всяких колебаний и раздумий можно переписываться со знакомыми людьми, но с теми, с кем познакомился только вчера вечером, делать это нелегко. Не напишу же: «Ты, вообще, о чем?»

Поэтому я повела себя в высшей мере дипломатично — дрожащими от волнения пальцами, не попадающими на кнопки, написала так: «И тебе доброе утро» — и стала с замиранием сердца ждать ответа. Села на кровати, как истукан, и не двигалась. Почему-то мне казалось: если замру в такой позе, ответ придет быстрее.

Я несколько минут испытующе косилась на мобильник и нервно мяла простыню.

Телефон снова звякнул.

«Горячее южное солнце, сладкие сочные фрукты… Быть отдыхающим ой как приятно!»

Вроде бы снова стихи, но, опять же, что ответить?

Да уж, если он будет постоянно писать эсэмэски в таком же духе, мне придется трудно. Но, может, приспособлюсь?

Я опять написала нейтральное: «Да, погода прекрасная» — и вновь стала мять простыню.

Ответ был таков: «Две тыквы на земле лежат, а рыба в воде плещется. Лето идет».

Нет, ну это уже вообще! Я запуталась окончательно. Очень хотела написать ему: «Ты можешь более просто излагать свои мысли? Моя твоя не понимает». Но сдержалась и спросила: «Собираешься на работу, да?» — и приняла излюбленную позу истукана.

«Ах, мысли мои, словно овцы, разбрелись по зеленому лугу, а кое-где сбились в кучу и не хотят расходиться», — прочитала я через минуту.

— Тьфу ты! — вырвалось у меня. — Что все это значит? Что он хочет этим сказать? Что не может решить, идти на работу или нет? Опять стихи… Или не стихи? Где-то я читала что-то подобное… О, точно! На хокку похоже. Это японцы обожают писать стихи на пару строк без рифмы, но с каким-то тайным смыслом. Может, Марат — любитель хокку? Или даже японец? Хотя, нет, на японца он не похож. Скорее на цыгана.

Мне оставалось только одно — взять и тоже сочинить стишок.

Чуть подумав, я написала: «Я желтый лимон приклею ко лбу и буду сиять, словно Солнце».

Я имела в виду, что сейчас переоденусь в свою желтую рабочую форму и буду похожа на Солнце.

Кстати, уже пора собираться на работу. Я взяла телефон с собой в ванную, но потом передумала и отнесла его в комнату. Пусть подождет.

Пока я принимала прохладный освежающий душ, думала вот над чем: в переписке так часто бывает — сначала сообщения шлют какие-то туманные, общие, а потом с каждым днем они становятся все более личными. Это так интересно — узнавать нового человека. Его жизнь, привычки, стиль общения. Раньше этого человека не было в жизни, а теперь он есть. Появился. И нужно его изучать, подбирать ключики, а может быть, и отмычки… Но перейдем ли мы с Маратом грань общих сообщений?

После того как я закончила все дела в ванной, чуть ли не бегом вернулась в комнату. Бросилась к телефону. Но… новых сообщений не было.

«Почему? Я озадачила его своим ответом? Ему не понравились мои стихи? Или понравились, и он не может найти слов, чтобы выразить свой восторг моей способностью сочинять хокку? Или он вдруг чем-то озаботился и еще не прочитал сообщение? Или прочитал, но нет времени ответить?»

Ну хоть бы что-нибудь сказал… На мой взгляд, неизвестность — хуже всего.

А пока он там освобождается или думает, я поставила на его сообщения замочки — значит, защитила от случайного стирания, перевела в разряд избранных. Я буду перечитывать их снова и снова.

Всю дорогу на работу я ждала, когда телефон звякнет, но он почему-то молчал. Я прямо вся извелась от ожидания и всяких-разных мыслей на тему «Почему он не отвечает?», составляла ответы на его возможные ответы и ответы на мои ответы, перебирала в голове причины, из-за которых он внезапно прекратил переписку.

И вот, когда я уже увидела вдалеке спасательную вышку № 5, мой телефон ожил.

«Ну, слава богу!» — облегченно вздохнула я, дрожащими пальцами вытаскивая трубку из кармана. Но на полпути остановилась — что, если он написал, что больше не хочет со мной общаться?

И все же я решилась прочитать сообщение. Но вместо долгожданного «Марат» телефон показывал «Фулата». Вздох разочарования вырвался из моей груди. От злости я хотела грохнуть телефон об асфальт, и грохнула бы, если бы вовремя не одумалась. Ведь я не смогу тогда прочитать сообщение от Марата, когда оно в конце концов придет.

«Я начала изображать из себя „тигра“! Ваня, кажется, заметил изменения в моем поведении…» — было написано на дисплее.

Пусть это и не Марат, а Фулата, я все равно обрадовалась. Подруга хоть не станет общаться со мной в стиле хокку. А это уже хорошо.

«Я загляну к тебе в перерыве, все расскажешь», — отстучала я.

К сожалению, путь к моей вышке пролегал не через базу проката плавсредств, и я не имела возможности заглянуть в ангар, чтобы узнать, пришел ли уже Марат на работу. Впрочем, даже если путь и пролегал бы там, что толку — база открывается в десять, когда пляж уже весь забит народом.

Тут проснулся мой внутренний голос: «Не надо специально ходить мимо базы. Вспомни Фулату и Ваню. Сделай вид, что тебе неинтересно, на работе он или нет. Так будет лучше. Еще рано открыто выказывать свои чувства. Потерпи. Поиграй в „охотника“ и „тигра“. Всему свое время.»

Я посчитала, что мой внутренний голос прав, и со спокойным сердцем отправилась на спасательную станцию. Вот не буду специально ходить мимо базы! А то подумает еще, что жить без него не могу. Побуду-ка я загадкой. Правда, здесь надо осторожно, ведь можно и переборщить. Отношения наши сейчас еще очень шаткие, их «фундамент» пока что мягок и ненадежен, и делать все нужно грамотно, с умом. Марата следует заинтересовать, но и не отбивать охоту со мной связываться. А то, чего доброго, он найдет себе «тигра», которого легче догнать. Нужно, конечно, стать «тигром», но не слишком строптивым. Хотя и с характером. Вот так!

От такого решения у меня даже настроение поднялось — я просто прирожденный стратег! И как только я раньше жила, не разделяя всех людей на «тигров» и «охотников»?

— Пирожочки с печеночкой для маленьких мальчиков и девчоночек!

Я очнулась от своих мыслей и обнаружила, что стою на вышке и смотрю в бинокль на свою бывшую воспитательницу из детского сада Любовь Митрофановну.

Она целыми днями прогуливается по пляжу и хорошо поставленным голосом в стихотворной форме рекламирует свои пирожки, которые носит в плетеной корзинке, изначально предназначенной для перевозки кошек.

Надо же, а я за раздумьями не заметила, как пришла на пляж и уже приступила к работе.

С большой надеждой (вдруг не услышала звонок?) я посмотрела на телефон и заскрипела зубами: новых сообщений нет. Думаю, все дело в хокку. Марату не понравился стих, и поэтому он ничего не пишет.

Затем перевела бинокль с продавщицы пирожков на небольшую впадину у самой кромки воды, где обычно лежит Марат. Его еще не было.

Потихоньку в моей душе стала зарождаться тревога. А может, он не отвечает потому, что с ним что-то случилось? Вдруг его сбила машина, и он сейчас находится в реанимации? Над ним бегают врачи, суетятся медсестры, ему ставят капельницы, подключают к аппарату искусственного дыхания, вводят пищу через трубочки в кровь, и он находится на грани…

Я помотала головой, как это делает собака после купания.

Да что же я такое думаю? Мама всегда говорит, что о плохом даже думать нельзя. Мысль якобы материальна, и если человек придумает какую-то ситуацию, то она уже существует. Пока только в астрале. Но может запросто перекочевать из астрала в наше измерение. Поэтому всегда надо думать о хорошем. Пусть лучше хорошее сбывается, чем плохое.

Это все понятно… Но почему Марат не отвечает?

Я волновалась. Места себе не находила. Вся извелась. Следила в бинокль за пляжем и ничего не видела, — была словно отключена от реальности и погружена куда-то в свои мысли. Глубоко-глубоко. Если провести аналогию с морем, находилась где-то на дне Мариинской впадины.

— Эй, Полинка, осторожно! — я услышала голос Артема и «вынырнула на поверхность моря».

— А? Что?

— О чем ты вообще думаешь? — ворчливо поинтересовался мой напарник. — Упасть можешь! Перевесилась за ограждение! Еще чуть-чуть — и упала бы! Спасателя спасать пришлось бы.

— Я задумалась, — ушла я от ответа.

— О чем? О ком? — удивился Артем и прозорливо протянул: — А-а-а… О катамаранщике? Но его же еще нет на пляже!

«Как верно ты это подметил, — я только хмыкнула в ответ. — Именно об этом я и думаю».

Так необычно и интересно — еще вчера вечером я просто наблюдала за катамаранщиком (и имени его не знала), а сегодня… И имя его знаю, и обмениваюсь с ним эсэмэсками, и в душе столько изменений произошло… Каких-то двенадцать часов, а столько всего случилось! Артем ничего об этом не знает…

— С тобой все в порядке? Опять выпала куда-то… Ты не заболела?

— Не выспалась что-то, — покривила я душой, не желая пока посвящать заботливого Артема в происходящее. — Фильм допоздна смотрела. «Спрут» называется. Про гигантского спрута, который нападал на людей. Я уверена — в нашем море тоже такой есть. Не зря же легенды ходят. Вот.

— Ага… — понимающе кивнул Артем. — Ну, пойди тогда вздремни, а я пока сам за пляжем понаблюдаю.

— Нет! — вскрикнула я.

Артем вздрогнул от неожиданности.

— Ты чего такая нервная? Я как лучше хотел…

— Я, это… сама пока постою, — уже тише сказала я, испугавшись своего нервного состояния.

(Я должна была высматривать Марата. Поэтому так эмоционально и среагировала.)

— Как хочешь, — пожал плечами Артем и, устроившись на шезлонге, принялся изучать какой-то журнал, щедро пересыпанный фотографиями машин.

А Марата все не было…

И почему этот гадский телефон молчит? Что же, в конце концов, творится? Может, какие-то проблемы в самой связи? SMS-центр сломался или что-нибудь еще… Телефон, например, у Марата украли…

И вдруг в мою голову закралась совершенно новая догадка — а что, если он просто не посчитал нужным мне отвечать? Есть люди, которые, состоя в переписке, запросто простятся, а другие, получив эсэмэску, не отвечают на нее, не придавая значения тому, что собеседник ждет ответа. Может, он относится именно к этому типу? Тогда мне этот тип не нравится! Не люблю я таких людей. Он, понимаешь ли, получил мое сообщение и спокойно помалкивает, а я тут терзаюсь, нервничаю, чуть с вышек не выпадаю!

И я дала себе зарок — раз так, я тоже буду вести себя спокойно. Сейчас вот займусь работой, стану следить за Митрофановной, считать, сколько пирожков она продала, окунусь в море, поплаваю, а то спину уже что-то припекает, и ни секунды не буду думать о Марате! Ни секунды! Ему комфортно, а я себя буду чувствовать еще комфортнее!

А может, мое сообщение до него не дошло и затерялось где-то в мобильных сетях?..

Мне захотелось выть. Я не могу не думать о катамаранщике. О Марате. Не могу. А раз так, то назло буду думать. И плевала я со спасательной вышки на свой комфорт. Хочу гипнотизировать телефон в ожидании сообщения и буду!

— Тумба-юмба! Акуна матата! Чунга-чанга! Муси-пуси! Доброе утро! Чи-уа-уа!

— Гр-р-раждане отдыхающие, попрошу внимания! Только сегодня и только сейчас! Наш пляж посетил с официальным визитом представитель племен тумба-юмба! Все желающие могут с ним сфотографироваться на память!

С воспитательницы детсада, а летом продавщицы пирожков я перевела бинокль на «представителя племени» и его «сопровождающего». На работу с утра пораньше вышел Ваня.

«Что это с ним? — удивилась я. — Он же вечно спит до полудня и тумбу-юмбу только ближе к вечеру начинает изображать!»

Я навела резкость и присмотрелась к нему. Сегодня он веселее и задорнее обычного кричал свои слоганы. А почему он веселый и проснулся раньше обычного? Не потому ли, что у него вновь появился интерес к Фулате, и из-за этого он полон энергии, которую решил выплеснуть в работу?

В срочном порядке я набрала номер Фулаты и мысленно поблагодарила изобретателя мобильного телефона. Имея мобильник, очень удобно сплетничать.

— Фулата, слушай, я сейчас наблюдаю за Ванькой, — сказала я. — Он такой веселый. Не знаешь почему?

— Могу предположить, — игриво молвила подруга.

— Я правильно подумала? Это из-за того, что ему стало… ммм… интереснее?

— Скорее всего! А у тебя дела как?

Только я открыла рот, чтобы сказать Фулате: «Представляешь, Марат мне не отвечает на SMS», но вовремя сообразила, что Фулата еще не в курсе, что я с ним переписываюсь, да и вообще знакома! Поэтому я ответила:

— Да так. Пока не определилась. Знаешь… мне есть что тебе рассказать.

— Что? — тут же выпалила Фулата.

— Долгая история. В общем, все во время обеда! Я к тебе загляну.

— Ну, давай… ладно, до встречи. Клиенты подошли.

Фулата отключилась.

Хоть бы в обед не случилось ничего экстренного, тогда Артем сможет подежурить за меня часик без особого напряга. Обеденное время — самое тревожное, потому что с двенадцати до трех по пляжу не пройти — народу… ну просто еще одно море. А следовательно, и риск возникновения опасных ситуаций повышается. Не понимаю — и чего отдыхающим не сидится дома в обед? Все хотят загорать именно в обед! А зря! И не докажешь никому, что обеденные часы — самое опасное время для загара. От солнца радиации во много раз больше, чем утром и вечером.

Но море тихое. Буду надеяться, ничего такого не случится. Даже во время перерыва мы стараемся не оставаться в одиночку — мало ли чего. Но сегодня придется рискнуть. Мне прямо-таки срочно нужно поделиться с Фулатой.

Я посмотрела в бинокль на Любовь Митрофановну. Вот интересная женщина. Сколько себя помню, она выглядит именно так, как сейчас. Десять лет назад, когда она была моей воспитательницей, на ее голове громоздился замысловатый пышный начес, в ушах висели крупные розовые овальные пластмассовые серьги (пусть безвкусно, но броско!), глаза подведены стрелками до середины виска. Сейчас она выглядела точно так же. Ни капельки не постарела и не изменила своим пристрастиям. И голос такой же — громкий, звонкий, зазывной. Правда, у нее постоянно каменное выражение лица без тени эмоций, но зато сладко-сиропный голосок. Надо же, и даже серьги те же самые.

Тут мою голову посетила мысль: «Поздравляю! Ты перестала думать о Марате! Но почему же он до сих пор не…»

Додумать я не успела — звякнул телефон.

Я так перепугалась, что бинокль выронила из рук. Слава богу, шнурок от него висел на шее, и дорогая вещица не грохнулась на гальку с приличной высоты.

На этот раз сбылись мои ожидания. Сообщение пришло не от Фулаты, не от президента, не от мамы, не от собаки Ляли с соседней улицы, а от Марата. Наконец-то.

Я не могла решиться прочитать сообщение. Что он написал? Плохое или хорошее?

Собравшись с духом, я все-таки открыла SMS. И прочла: «Рассеянность — не самое хорошее качество для спасателя. Кое-кто забыл надеть напульсник».

От волнения мои руки дрожали, и дрожь передавалась телефону. Я бросила суетливый взгляд на правую руку, на которой действительно не было напульсника, и, ощущая какую-то внезапно появившуюся слабость, посмотрела в сторону базы.

Я увидела Марата. Он раскладывал свой зонт.

Я взяла бинокль и приблизила окуляры к глазам, чтобы лучше рассмотреть парня.

Вот он, ненаглядный катамаранщик, в привычной для меня «рамке» в виде перевернутой цифры «8». Сердце мгновенно заполнила непередаваемая нежность. Ее можно сравнить только с той, которую испытываешь, когда берешь на руки спящего младенца и поддерживаешь ему головку.

Мне мгновенно захотелось сделать сразу несколько дел: взлететь в небо, нырнуть в воду и что-нибудь ликующе закричать.

Но вместо этого я лишь покрепче вцепилась в бинокль.

Марат развернулся ко мне, ощутив, наверное, мой пристальный взгляд. Потягиваясь, он вытянулся во весь свой рост, сложил руки за голову и так замер. Его тело было полностью залито солнцем. Хоть на нем и были надеты темные очки, скрывающие глаза, но я чувствовала, что он смотрит на меня.

Фыркнув, я набрала ответное сообщение: «Перья в голове — не самое лучшее качество для катамаранщика. Это больше присуще тумба-юмбам. Переманивать их клиентов — неблагородно».

Марат наигранно-лениво расцепил руки из-за головы, снова потянулся и, опять же, лениво, полез в карман шорт, которые лежали под его знаменитым зонтом. Не спеша, он вновь подставил тело лучам солнца, и только после этого уделил внимание телефону. Если судить по себе, в эти «ленивые» секунды ему было страшно интересно, что же я ему отвечу. Таким поведением он нагонял интригу на меня и на себя.

Через несколько секунд с него слетел весь апломб. Он согнулся пополам от смеха, бросил телефон на шорты и стал руками взбивать волосы. Когда перышко от подушки спланировало на гальку, сжал обе руки в кулак и показал мне знак «пять». Мол, ты меня сделала!

Я улыбнулась в ответ и демонстративно перешла на другую сторону вышки, наблюдая в бинокль за противоположной частью пляжа. Я сгорала от интереса — что там делает катамаранщик? — но не поддавалась дикому желанию развернуться. Пусть понервничает. Пусть тоже украдкой понаблюдает за мной, подумает — когда же я развернусь и уделю внимание его величеству.

Я улыбалась, но Марат этого не видел.

Кажется, у нас начинаются какие-то новые отношения. Так интересно, что будет дальше. Что он мне напишет? Или снова ничего не напишет? Пусть так, но зато теперь я хоть знаю, что он лежит под зонтом, а не в реанимации под капельницами в окружении врачей и медсестер.

— Смотри, Полинка, катамаранщик твой явился, — сообщил Артем.

Я взглянула на напарника. Он держал в руках журнал и энергичными кивками показывал мне на катамаранщика. Вот наивное создание! Пока он валяется на шезлонге и рассматривает картинки с машинами, вокруг него разыгрываются нешуточные страсти.

— Я видела, — безразличным голосом ответила я и, с жалостью посмотрев на Артема, протянула: — Если мне не изменяет память, кому-то я вчера обещала пахлаву…

Артем мгновенно отбросил журнал куда-то в сторону и подскочил ко мне.

— Мне! Мне ты обещала!

— А воду уже всю перевез?

— Какую воду? — поразился парень.

— Ту, которую обиженные возят.

— Да! Всю перевез! — дошла до него моя шутка. — Ничего не осталось! Но после перевозки жутко проголодался, и мне надо подзаправиться чем-нибудь сладким.

— Эй, подойди сюда! — сквозь смех крикнула я какому-то мальчишке, торгующему пахлавой и трубочками со сгущенкой.

Артем остался на вышке истекать слюнками, а я спустилась вниз и купила ему пахлаву. Самую большую.

Но спустилась с еще одной идеей — украдкой посмотрела на катамаранщика.

Он лежал под зонтом, и из-за очков не угадаешь, куда он смотрит. Хотелось бы, чтобы его замаскированный взгляд был направлен на меня…

Отдав счастливому Артему пахлаву, я надела на руку напульсник. И правда, это не дело, ходить не по форме.

До обеда никто не тонул, солнце никого не било (я имею в виду солнечный удар), все было тихо, спокойно, и я, оставив Артема одного, спустилась с вышки.

После того, как я сообщила катамаранщику, что у него в волосах перо, мы больше не переписывались. Он первым мне не писал, я тоже ему не писала. Посчитала, что мужчина сам должен проявить инициативу.

Впрочем, ему и некогда было писать: из-за спокойного моря отдыхающим без конца хотелось кататься на катамаранах, брать в аренду матрасы, торпедой летать на «бананах», и Марат ни секунды не отдыхал. Под зонтом одиноко лежали его шорты, а в них — телефон, которому хозяину не было времени уделить внимание.

Смешно — мы оба работаем у моря, только когда море спокойное — мне раздолье, работы нет, а у него, наоборот, полная запарка.

Я обмотала вокруг бедер свой прозрачный платок и пошла к Фулате. Курортные города летом обожаю еще и за то, что люди ходят в легкой одежде, которую и одеждой-то не назовешь — плавки, купальники, такие вот платки, как у меня, которые носят только ради красоты, а не чтобы скрыть тело — все равно просвечивается.

Сегодня подруга выглядела значительно лучше, чем вчера. На губах ее блуждала улыбка, и вся она светилась каким-то внутренним светом. Даже одежда выражала радость — бубу (длинная юбка из легкой ткани, которая есть в гардеробе каждой африканки) была цветастой, ярче самого солнца.

— И как это придумала ты про «тигра»! — воскликнула Фулата, когда мы пришли в кафе и заняли столик.

— Ты начала притворяться? Расскажи. Мне интересно.

— Я вчера хотела специально позвать Ваню на свидание, но обошлось без этого. Он сам позвонил, сказал, что придет ко мне за диском. Пришел. И я начала нашу операцию — отдала ему диск и уже сказать хотела, что иду спать, но он попросил меня сделать чаю. Мы стали пить чай. Он рассказывал что-то мне, а я старательно делала вид, что я витаю где-то далеко. Он заметил это и спросил, все ли со мной в порядке? Я сказала, что да. Он снова стал что-то говорить, спрашивать, а я или невпопад отвечала, или снова мыслями была не с ним. Я видела, что он забеспокоился.

— Здорово! — похвалила я подругу.

— Может, на этом надо было остановиться, но во время его рассказа я взяла свой телефон и сама себе отправила сообщение. Телефон зазвонил, когда я стала его читать. Ваня подумал, что мне его кто-то посторонний написал. В общем, я делала вид, что с кем-то переписываюсь.

— А Ваня что?

— Занервничал. Начал спрашивать, с кем я переписываюсь, сказал, что я какая-то странная. Я говорила, что переписываюсь с тобой. Но в то же время делала мечтательное лицо и, знаешь, сладко вздыхала.

— А Ваня?

— Волновался.

— А ты?

— Продолжала «переписываться».

— А он?

— Попросил сообщения почитать.

— А ты?

— Сказала, что не дам. Это мое личное.

— А он?

— Орать начал: «Ах, твое личное? Я думал, мы — это и есть „личное“ друг друга!» — процитировала Фулата.

— А ты?

— Сказала, что право имею поболтать с подругой, и вроде бы мы разговариваем с тобой о наших делах женских.

— Прикольно придумала. А Ваня что на это ответил?

— Что не верит мне. Одним глотком допил чай, хлопнул дверью и ушел. И забыл диск.

— Как? — удивилась я. — Навсегда ушел?

— Да конечно! — рассмеялась Фулата. — Сегодня с утра уже десять раз звонил, спрашивал, как у меня дела. И пригласил на экскурсию «33 водопада».

— Ты согласилась?

— Да. Если бы отказалась — чересчур круто было бы.

— Правильно! «Тигром» надо быть с умом.

— Сегодня будут водопады, а тридцать первого июля — ресторан.

— То есть?

— Он уже сегодня пригласил меня на праздник в ресторан! Сказал, что весь день будет носить меня на руках.

— Ну, дает… — восхитилась я. — Два приглашения в один день.

— Да… Я теперь праздника жду с нетерпением!

Сейчас объясню — Фулата имеет в виду День африканской женщины, который отмечается тридцать первого июля. Для африканцев этот праздник то же самое, что в России — Восьмое марта. Мужчины дарят женщинам подарки. Чаще всего это шоколад, цветы, золотые украшения, алмазы (в Африке их добывают, и поэтому стоят они там относительно недорого), и, что интереснее всего — еще преподносят русские матрешки. В Африке они очень ценятся. На этот праздник Ваня и пригласил Фулату.

— Знаешь, даже мне самой веселее стало. С сегодняшнего дня все, как раньше. Внимание от Вани — забота, звонки частые… В последнее время все было не так.

— Ну, будем надеяться, что все наладится, — оптимистично сказала я, и мы с Фулатой чокнулись пластмассовыми стаканами с холодным спрайтом.

— А у тебя как дела? Ты загадочная какая-то. На телефон смотришь постоянно.

— Мне есть что тебе рассказать, — таинственно начала я.

— Так расскажи!

И я поведала Фулате обо всех событиях, произошедших после того, как она ушла разжигать интерес в Ване. О том, как я для чего-то прыгнула в кусты роз, и о том, как сказала, что потеряла в них туфлю, и как споткнулась о бордюр… Обо всем рассказала, вплоть до нашей с ней встречи сейчас.

— Так вы с ним теперь знакомы… — протянула Фулата. — Смотри, не ошибись.

— Что ты имеешь в виду? — напряглась я.

— То, что он тоже «охотник». Не все же древние мужчины любили гоняться за тиграми. Вдруг кому-то нравилось, чтобы за ними гонялись?

Я опешила. Фулата права. Что, если Марат не относится к любителям «поохотиться на тигров»?

— Что же мне делать?

— Понаблюдай за ним. Определи, нравятся ему такие игры или нет. А вообще, знаешь что?

— Что?

— Не надо усложнять ничего и никакие типы людей определять. Веди себя так, как хочешь вести. Время покажет само, надо становиться «тигром» или нет. У вас появились какие-нибудь планы?

— Например?

— Ну, тебя он вечером пригласил куда-нибудь?

— Пока что нет, — растерялась я. — Все наши разговоры я тебе пересказала слово в слово…

— Ладно, ближе к вечеру посмотрим. Если пригласит на прогулку — соглашайся. Пусть видит, что ты небезразлична к нему.

— Ой, а то он не знает об этом!

— Мало ли… А если не пригласит — сама как-нибудь намекни. Скажи, что после работы домой пойдешь скучать и телевизор смотреть. Если не поймет, что это намек, значит, жди, когда сам предложит.

— А если не предложит никогда?

Фулата задумалась.

— Если не предложит… Давай не забегать вперед и не переживать о том, чего нет.

«Правильно. Мама тоже сказала бы, что мысль материальна», — подумала я.

— Да. У него в принципе и времени не было. Сегодня весь день то матрасы надувает, то на «бананах» людей катает.

— Ладно, мне пора, — спохватилась Фулата и быстро промокнула губы салфеткой.

— Мне тоже. Артем там, наверное, со скуки уже умирает. Пойду, развлеку его.

— Пиши, звони! Сообщай все новости. Мне жутко интересно, как будут развиваться ваши отношения с Маратом.

Мы с Фулатой разбежались. Она помчалась в одну сторону, я — в другую.

Все мои мысли были о том, предложит Марат сходить куда-нибудь вечером или нет. Мне было не менее интересно, чем Фулате, знать, как будут развиваться наши отношения. Наверное, если бы тогда я знала, что случится дальше, то в тот же день все прекратила бы. Но я не знала. И потому случилось то, что случилось. Но обо всем по порядку.

Глава 6

Трудовые будни спасателей

Выйдя из кафе, я обнаружила, что небо стали затягивать тучи и дует ветерок. Посмотрела на море — оно приобрело загадочный зеленый оттенок. Но красота эта обманчивая. Зеленый цвет моря — верный признак того, что будут волны, а значит, мне надо поспешить на работу.

Такая погода вполне естественна для наших краев. Весь день может быть солнечно и тепло, а через пять минут подняться ветер, дождь польет как из ведра и будет казаться, что это никогда не кончится. Но солнце выходит так же внезапно, как и исчезает, а потом и тучи рассеиваются.

Артем меня уже ждал.

— Смотри, море начинает волноваться, — сообщил он, кивая на море. — Придется мне устраивать себе перерыв, не прекращая работу.

— Ну, ты же знаешь специфику труда спасателей, — пожала я плечами.

Артем крикнул с вышки продавцу беляшей и чебуреков, чтобы он подошел, и спустился вниз. А я взяла мегафон, поднесла его к губам и проинформировала отдыхающих:

— Уважаемые отдыхающие, попрошу минуточку внимания!

Гомон на пляже немного стих, и все посмотрели в мою сторону.

— На море начинают подниматься волны, скорее всего, будет шторм, поэтому хочу вас предупредить: купаясь, будьте предельно осторожны. А лучше не купайтесь совсем! Волны поднимают подводные камни, и это опасно для жизни. Поэтому ни в коем случае не ныряйте — если камень ударит по голове, последствия могут быть самыми печальными. Следите за детьми, не позволяйте им заходить в воду. Спасибо за внимание.

Я положила мегафон на стул, заранее зная, что люди пропустят мои советы мимо ушей. Так бывает всегда. Вот и сейчас — я посмотрела на отдыхающих и увидела, что все уже благополучно забыли о предупреждении и барахтаются в воде с еще большим энтузиазмом. Работая спасателем, я не перестаю удивляться, как легкомысленно относятся люди к своей жизни. Они не осознают всю опасность до тех пор, пока с ними не случится беда.

С моря начал дуть прохладный ветер, волны с каждой минутой становились все выше и выше.

Обдуваемая соленым ветром, я стояла на вышке, смотрела на ребристое море и жалела, что я не птица. Мне очень хотелось взлететь вверх и парить в небесах над бескрайним морем.

Вода шла тридцатиметровой зеленой полосой на протяжении всего берега. Дальше она все еще была синей. Темно-синяя вода на горизонте плавно переходила в тучи такого же цвета, и казалось, что море везде — и подо мной, и над головой. Картина завораживающая, магическая, но время шторма — самое опасное, поэтому надо быть начеку.

Я стала внимательно осматривать море — не заплыл ли кто-нибудь далеко. Если заплыл — вернуться будет трудно — волны затягивают в море.

И вот в двухстах метрах от берега я увидела человека, плывущего на надувном матрасе.

Кое-где из-за туч еще выглядывало солнце, и я, схватив наше рабочее зеркало, принялась ловить лучи и направлять солнечные зайчики на плывущего на матрасе, давая ему понять, чтобы он плыл обратно. Человек помахал рукой, дескать, я вижу, и стал грести в сторону берега.

Надо за ним следить. Если у него возникнут какие-то трудности — он устанет, или волны будут относить матрас все дальше и дальше, мы поплывем к нему на нашем спасательном катере. Он стоит наготове всегда, а во время шторма — в особенности.

Вернулся Артем с пакетом, в котором лежали беляши и чебуреки.

— Будешь? — предложил он.

— Нет, спасибо. Я была в кафе с Фулатой, мы перекусили. Посмотри туда — человек на матрасе. За ним нужно следить.

— Понял, — кивнул Артем.

Во время шторма мы становились серьезными, не шутили и ни на что не отвлекались — целиком и полностью отдавались работе.

Я снова взяла громкоговоритель и попросила отдыхающих быть аккуратными и не заходить далеко в воду.

На пляже было спокойно, но я знала, что расслабляться нельзя ни на секунду. В любой момент может что-нибудь произойти. У меня обострилось внимание и чувство тревоги. Казалось, атмосфера, окружавшая меня, звенела и дрожала. Я готова была в любую минуту сорваться и бежать на помощь, если это понадобится.

Я обследовала наш участок пляжа в бинокль, и вдруг, после того как хлынула особо высокая волна, вода от которой намочила самые крайние полотенца, у берега возникло какое-то замешательство. Люди показывали на что-то пальцем, кричали друг другу и между тем пытались выйти из воды — их натуральным образом сбивала с ног прошедшая волна.

В моей голове вспыхнуло красным слово — «Беги!»

— Тревога, — коротко бросила я Артему. Это означало, что на пляже что-то случилось.

Я мигом слезла с вышки и, кажется, даже не касаясь ногами земли, помчалась туда, где возникла тревожная ситуация.

— Что такое? — крикнула я, когда приблизилась к берегу.

— Там! Там! — люди указывали пальцами на воду.

Я мгновенно сориентировалась и увидела качающийся на воде зеленый спасательный круг, а следом за ним заметила и чьи-то ноги.

Я прыгнула в воду и поплыла к человеку, уходящему под воду. Как раз в это время пошла третья волна, которая в несколько раз сильнее первой и второй за счет стекающей воды. Третья волна — самая страшная.

И вот, мчась на помощь, я, как это стало со мной случаться после того, как я повесила в своей комнате картину, нарисованную дельфином, ощутила необычайный прилив энергии. Все мое существо пронизывали потоки энергии, а тело словно отталкивало воду за счет поля, образовавшегося вокруг. Ощущение непередаваемое.

Я нырнула и схватила уходящего под воду человека (им оказался ребенок размерами с котенка), и поплыла вместе с ним к берегу. Тут ко мне на помощь бросились люди, среди которых была какая-то женщина с перепуганным лицом.

Я вытащила ребенка на берег. Вокруг нас столпились люди.

Глаза мальчика, лет четырех, были закрыты, он не дышал. Безвольное тело.

— Что с ним?! — взревела как раненый лев женщина, и толпа будто включилась — все заговорили, зашушукались, стали давать мне советы, но я и так знала, что делать.

— Отойдите все сейчас же, не мешайте! — закричала я. — На два шага отойдите! Не попадайтесь под руку.

Люди испуганно отошли. Осталась только женщина, которая плакала и говорила что-то невнятное. Как я поняла — мать.

Мальчику помогло искусственное дыхание. К радости столпившихся, он закашлялся, из его ноздрей и рта полилась вода, а через несколько секунд он заплакал.

— Срочно вызовите «Скорую помощь», — хладнокровно попросила я людей.

Нас специально этому обучали — никакой паники. В случае беды спасатели — главные люди, поэтому, если не будем нервничать мы, то и отдыхающие будут спокойны. Можем сколько угодно переживать в душе, но с условием, что наши эмоции не выйдут на поверхность.

Пока ехала «Скорая помощь», очевидцы рассказали, что произошло. Мать этого ребенка сидела с подругой на пляже, курила, пила пиво и грызла фисташки, на чадо поглядывала изредка — раз в час краешком глаза. Пока она рассказывала подруге очередную сплетню, ребенок вошел в море, предусмотрительно надев на себя спасательный круг, который против волны, что пластмассовая пулька против слона. Не прошло и минуты, как его накрыла большая волна — та, что сбила с ног даже взрослых и после которой я заметила всеобщее замешательство. Мальчик не утонул, но сильно испугался. Хотел выбежать на берег, но стекающая вода затянула его в море. А следом за ней пошла вторая волна. Она-то и перевернула его вверх ногами и так заколбасила, что всем стало страшно. Но люди не пришли на помощь — сами не могли выбраться из моря. В общем, я вовремя все заметила и подоспела тоже как нельзя кстати.

Прибывшие на место происшествия врачи осмотрели мальчика и сказали, что его жизни ничто не угрожает. В легких нет воды, и вообще, он цел и невредим. Правда, очень перепуган. В больницу его не забрали, так как не посчитали нужным.

— Все видели, что бывает, если лезть в воду во время шторма? — громко спросила я у отдыхающих. — Не играйте с огнем! То есть с водой. Это очень опасно!

Люди понуро опустили голову, а я, потрепав спасенного ребенка по вихрам, вернулась к себе на вышку.

— Я видел, — одобрительно сказал Артем, и мы хлопнули друг друга по рукам. — Ты была, как всегда, на высоте.

Я рассказала ему о мамаше спасенного ребенка.

— Я бы таких лишал родительских прав, — с чувством произнес парень.

— Это не поможет. Надо, чтобы люди сами понимали опасность шторма.

— Да… Ладно, ты следи, а я поеду, помогу тому типу до берега добраться.

С этими словами мой напарник слез с вышки, завел моторку и помчался на помощь мужчине на надувном матрасе, которого неспокойное море уносило все дальше и дальше.

После происшествия с ребенком отдыхающие на некоторое время притихли, купались осторожно, у самого берега, держась за шнурок с нанизанным на него пенопластом, привязанный к буйку.

Это, конечно, жестоко, но периодически такие встряски полезны (естественно, с благополучным исходом) — пусть люди знают, что бывает, если легкомысленно относиться к волнам.

Чуть позже к нам на вышку пришла мать чуть не утонувшего мальчика, поблагодарила меня за помощь. Я не преминула еще раз напомнить ей, чтобы во время шторма она была особенно осторожна и не отпускала ребенка от себя ни на шаг. Она клятвенно пообещала, что теперь глаз с него сводить не будет.

Я вся была погружена в мысли о работе и о ребенке, которого чуть не поглотило море, как вдруг мой телефон ожил — коротко звякнул, тем самым сообщив о своем существовании.

«1 новое SMS», — высветилось на экране.

«Интересно, кто бы это мог быть?» — подумала я, открывая сообщение.

«Марат».

У меня возникло такое ощущение, будто я резко стала под ледяной водопад.

Марат! Как я могла о нем забыть?! За несколько часов я и не вспомнила о нем ни разу! Вся отдалась работе… А он-то, наоборот, без работы — во время шторма люди не берут напрокат катамараны и на «банане» не катаются.

«Затрудняюсь, с кем тебя можно сравнить, — было написано на дисплее. — Зрелище „Полина за работой“ поистине достойно пера поэта. Я залюбовался тобой, когда ты плыла к тому мальчишке. Наверное, в прошлой жизни ты была дельфином».

Чисто инстинктивно я прижала телефон к сердцу и, отметив про себя: «Странно, что-то хокку перестал писать и на прозу перешел», посмотрела в бинокль на катамаранщика. Сейчас он был просто неотразимым — сидел у кромки воды, выпрямив ноги и опершись руками о камни за спиной, волосы картинно развевал ветер, дующий с моря, лицо озаряла легкая улыбка, а глаза были закрыты.

Он знал, что я на него смотрю. Он знал, что выглядит потрясающе.

Эта кожа, которая из-за пасмурной погоды выглядела темно-темно-коричневой, эта вода от волны, заливающая его по пояс, а затем уходящая пеной в море, — даю руку на отсечение, он сел так не случайно, а для того, чтобы я на него посмотрела.

Он знал, что я им любуюсь, а я знала, что он это знал. В этой ситуации есть что-то очень личное, предназначенное только для двоих. Незримую связь чувствовали только мы с ним. Меня и Марата как будто соединял светлый коридор, который, конечно же, из тысяч отдыхающих не видел никто. И вообще никто из них не подозревал, что мы с Маратом играем в такую игру. Присматриваемся друг к другу. Узнаём.

Вот тут-то, глядя на катамаранщика у воды, я и поняла, что готова Артема на руках носить. Почему? Да потому, что вспомнила: у него есть цифровой фотоаппарат с функцией многократного приближения!

— Артем, — дрожащим голосом сказала я. — Артем!

— А? — вяло отозвался напарник.

— Быстро дай свой фотоаппарат. Дело очень серьезное. Быстро.

Наверное, в моем тоне было что-то особенное, из-за чего Артем ни слова не говоря кинулся за фотоаппаратом, который всегда носил с собой и при любом удобном случае фотографировал официантку из «Каракатицы».

— А теперь попытайся очень качественно и, главное, быстро сфотографировать катамаранщика, — дала я новое распоряжение.

— Ты шутишь? — поразился Артем.

— Быстрее, давай, быстрее, — процедила я сквозь зубы.

Не став со мной спорить, напарник поймал в объектив Марата, что-то там покрутил, понажимал на кнопки, и несколько раз сфотографировал «объект».

Словно почувствовав, что дело сделано (а может, он наблюдал за нами), Марат поднялся с гальки и, поправив якобы случайно сползающие знаменитые синие плавки, не спеша направился в пляжное кафе «Каракатица», построенное в виде бунгало с крышей, уложенной пальмовыми листьями, и скрылся из наших глаз.

— А ты не дремлешь, — ехидно заметил Артем.

— Не дремлю, — согласилась я. — Покажи, что ты там нафотографировал. Артем приблизил ко мне фотоаппарат и продемонстрировал на дисплее сделанные снимки. Я онемела от шока. Фотографии были просто… Мало того, что необычная картина запечатлелась во всех подробностях (подступившая к ногам пенистая вода, развевающиеся на ветру волосы, загадочная полуулыбка), тучи, послужившие фоном, вышли как нарисованные талантливым художником. Темно-синяя туча была окружена белой, а из-за нее рассыпались на изумрудную воду золотые лучи. Хоть на конкурс посылай.

— Артем, ни в коем случае не удали их, — дрожащим голосом промолвила я. — Сегодня же скинь мне на диск.

— А он фотогеничный, — присвистнул напарник.

— А у тебя есть способности к фотографии, — сделала я комплимент Артему.

— Да-а, в такого, действительно, можно влюбиться…

Почему-то эта фраза здорово вывела меня из себя, и я ледяным тоном ответила:

— Я его не люблю.

— А что же тогда? — усмехнулся Артем. — Почему ты целыми днями на него пялишься, а теперь еще и тайную фотосессию организовала?

— Я… мне… — замялась я в поисках нужных слов, и, найдя их, искренне проговорила: — Мне просто нравится смотреть на него. И все.

— Понятно, — с деланым безразличием пожал плечами Артем.

По его виду было ясно, что ему ничего не понятно, но эту тему мы закрыли.

Я взяла свой телефон и перечитала сообщение от Марата.

«Затрудняюсь, с кем тебя можно сравнить. Зрелище „Полина за работой“ поистине достойно пера поэта. Я залюбовался тобой, когда ты плыла к тому мальчишке. Наверное, в прошлой жизни ты была дельфином».

Что бы ему ответить? Надо придумать что-нибудь эдакое, цепляющее, из чего может завязаться разговор. И я придумала.

«Приятно слышать. Про дельфина это ты правильно заметил. Неправ только в одном — я и сейчас дельфин».

Я отправила сообщение и принялась ждать ответа. Если он спросит, что я имею в виду, я кратко поведаю ему о легенде крохотного островка в Тихом океане.

Как оказалось, я выбрала верный ход.

У нас началась просто бешеная переписка. Мой телефон разрывался, ни на секунду не смолкая. От бесконечного набора сообщений кнопки сделались какими-то мягкими, горячими. Мне пришлось поставить телефон на виброрежим — Артем сказал, что его уже бесит трель мобильника. Он начал допытываться, с кем это вдруг я так бурно переписываюсь, но я упорно молчала. Сам же Артем никакой версии выдвинуть не мог. Ему и в голову не приходило, что я переписываюсь с катамаранщиком. Думаю, если бы он понаблюдал не только за мной, но еще и за ним, то быстро понял бы, что к чему, ведь Марат начинал стучать по кнопкам сразу после того, как я переставала.

А потом Артем ушел домой, и его сменил Роман. Я вздохнула спокойно и переключила телефон с виброрежима на обычный.

Роман, как я уже говорила, парень молчаливый, общаемся мы с ним крайне редко, и поэтому я расслабилась — больше меня не спрашивали, с кем я переписываюсь. Даже не представляю себе Романа, который бы допытывался: «Кто там тебе эсэмэски шлет?»

Наша с Маратом переписка была похожа на воду, хлынувшую из внезапно прорвавшейся плотины.

Если еще утром обмен сообщениями и их содержание сдержанно касалось общих тем, то сейчас все в корне изменилось. Я рассказала Марату о легенде маленького острова, о себе — о своих вкусах, предпочтениях, он в ответ рассказывал о том, что любит и чего не любит он.

Наши вопросы и ответы были откровенно заинтересованными. Они цеплялись друг за друга, переплетались, как кружева.

Посредством переписки — SMS, электронной или обычной почтой, можно узнать человека гораздо лучше, чем при личном общении.

Я все время наблюдала за Маратом и видела его улыбку, которая появлялась на лице, когда он читал мои сообщения.

Мне страшно хотелось влезть в его телефон, чтобы проверить, стирает ли он мои сообщения и с кем еще, кроме меня, переписывается, но у меня не было такой возможности.

За время переписки я смогла составить примерное представление о внутреннем мире Марата. Узнала, что он любит ходить в кино на поздние сеансы, читать фантастику и мистику, ему нравится слушать музыку жанра нью-эйдж (наподобие «Энигмы»), играет на классической гитаре, знает много романсов, сам поет, любит природу… В Лимонный приехал на лето, на каникулы. А вообще живет в своем родном городе — в том, где учится Фулата. Здесь, в Лимонном, есть знакомые его отца, которые и устроили сына на работу. Марату шестнадцать лет, и ему очень захотелось провести лето не бездельничая, а попробовать себя в работе.

Короче говоря, к концу дня моя голова была забита информацией о человеке, так бурно ворвавшемся в мою жизнь.

Это так интересно — узнавать кого-то, входить в его мир, знать, что о тебе думают и вспоминают… Вдвойне интересно, если человек хороший. Я же была просто в восторге от Марата. С него слетел какой-то ложный пафос, он раскрылся передо мной. От его сообщений веяло добротой, чем-то уютным и домашним. Незаметно для себя я сроднилась с ним душой. И впервые за весь месяц «знакомства на расстоянии» мне захотелось быть с Маратом. Чувствовать тепло его рук, видеть взгляды, обращенные на меня, вместе гулять, говорить, говорить, говорить. О том, что с нами будет, когда закончатся его каникулы, я предпочла не думать.

Невыразимое, всепоглощающее счастье переполняло мою душу.

К вечеру распогодилось. Небо стало лазурно-синим, море успокоилось, стих ветер. И никаких неприятных происшествий за день больше не было.

Когда люди уже стали расходиться — кто домой, к телевизору, кто на дискотеку, кто в кафе или куда-нибудь еще, я взяла рабочий журнал, написала отчет о сегодняшнем дне, спустилась с вышки, вошла в море и поплыла. Плавала долго, медленно, наслаждаясь. Я представляла себя то дельфином, то русалкой, и было мне так хорошо и спокойно… При всей своей любви к плаванию во мне живет непонятный страх. Не знаю, откуда он взялся, но когда я заплываю далеко и представляю, какая подо мной глубина, воображение тут же начинает рисовать разные картины — меня кто-то внезапно хватает за ногу и тянет под воду к холодному дну, и мне становится жутко. Правда, страх этот секундный. В следующее мгновение меня охватывает радостная уверенность в том, что мы с морем дружим, что у нас с ним полное взаимопонимание и взаимовыручка. Как я помогаю морю? Да очень просто — в свободное время хожу по берегу и собираю бутылки, пакеты и всякий мусор, который волны выносят на берег. Мне кажется, именно за то, что я помогаю морю очиститься от всякой дряни, которую бросают в него люди, оно и приходит мне на помощь в те моменты, когда я плыву на выручку людей. Такая вот цепочка взаимовыручки.

Говорят, море уважает тех, кто уважает его. Картина, написанная дельфином, служит посредником, своеобразным коридором связи между мной и морем, она — словно кусочек самого моря в моей комнате. Дельфины, пишущие картины, — это и есть море… Как их нельзя представить без моря, так и море невозможно вообразить без дельфинов. А то, что я иногда испытываю страх, когда заплываю далеко, — так это море напоминает мне о своем могуществе.

Я вышла на берег, когда солнечный диск уже наполовину скрылся в воде. Я обожаю минуты заката. Если смотреть на заходящее за горизонт солнце, можно увидеть, с какой скоростью вращается планета. Солнце буквально на глазах скрывается в море. Но больше всего люблю то мгновение, когда от солнца остается лишь тоненькая полосочка, быстро превращающаяся в точку, которая через секунду исчезает.

Всю жизнь живу у моря и не перестаю удивляться закату.

На вышке я переоделась и, прежде чем спуститься вниз, посмотрела в сторону базы проката плавсредств. Марат с каким-то парнем затаскивал на берег катамараны.

Сейчас — решающий момент; если Марат никуда меня не пригласит, можно бежать советоваться с Фулатой. По-моему, это было бы просто некрасиво — переписываться целый день и никуда вечером не пойти. Не встретиться. Не пообщаться. Надо же привыкать друг к другу.

Я написала Марату SMS такого содержания: «Ну что ж, сегодня, кажется, больше некого спасать, и я иду домой. Приятно было с тобой пообщаться. До завтра».

Несмотря на то что Марат был занят катамаранами, услышав звонок своего телефона, он тут же бросился к нему. Хотелось бы верить, что он ждал, когда именно я ему напишу.

Ответ пришел быстро.

«Как это — больше некого спасать?! А меня? Спаси меня от скуки сегодня вечером!»

Я возликовала. Мое сердце забилось сильнее обычного. Я стала кусать губы, думая, что бы такое ответить. Сказать по правде, если сегодня мы и встретимся в неформальной обстановке, я бы очень хотела, чтобы он был один. Без друзей. Встречаться с девушкой в компании своих друзей — это как-то неправильно. Если я действительно что-то значу для него и, как он утверждал сегодня в переписке, заметил меня еще с первого дня своей работы на базе, но боялся ко мне подойти (!), то воспримет мой намек правильно и без обид. Друзья друзьями, но личные отношения нужно строить один на один.

И еще. Хоть вчера я и была очарована им и его компанией, сегодня мое мнение немного изменилось. Я поняла, что его друзья мне понравились из-за него. Сегодня же я могла более трезво все оценить. Вспомнила их как бы оценивающие взгляды, переглядывания и перешептывания не очень деликатные. Хоть они и поднимали бокалы за меня, старались вести себя галантно, но… это все было наигранно, неестественно. Почему — не знаю. Что за этим стояло — не понимаю. Но мне больше не хотелось встречаться с компанией Марата. Воспоминание о них вызывает у меня неприятное чувство. Конечно, если судить объективно — взгляды, шепоток, — это я могла и придумать. Но мне не давали покоя именно чувства, которым нет подтверждения и объяснения. Надо будет у мамы спросить, что это значит.

Исходя из своих ощущений, я и написала такое сообщение: «Я, конечно, не против, но не пойму — тебе что, скучно со своими друзьями?»

Жаль, что я уже сдала бинокль, а то посмотрела бы на лицо Марата.

И вот что он мне ответил: «При чем тут друзья? И вообще, они мне не друзья, а просто приятели. Лучшего друга у меня пока что нет. Я мечтаю, чтобы лучшим другом стала моя девушка».

Я сразу и не нашлась, что ответить. Фраза о девушке — это что? — мысли вслух или намек?

«Неплохое желание». — Я ответила так, потому что не придумала ничего поумнее.

«Так что? Мы сегодня погуляем? Вдвоем, без моих приятелей».

А на это что ответить? «Конечно! Я только об этом и мечтала весь день?» или что-то менее откровенное? Я выбрала второй вариант.

«Раз ты нуждаешься в помощи, я согласна».

«Еще как нуждаюсь! Тогда давай встретимся в 21:30 у высокой пальмы возле того места, где я покупал коктейль».

«Хорошо. Я буду».

Коктейль… Я вспомнила о коктейле, и мне стало не по себе. Как же я вчера могла прилюдно ляпнуть про синие плавки?

Впрочем, чувство неловкости как-то быстро ушло. Сегодня я уже не была так зла на себя. Наоборот — если бы я вчера не разоткровенничалась, не было бы того, что есть сейчас. Поэтому — все к лучшему.

Сказала про плавки? Ну и что! Он, скорее всего, видел, что мы его фотографируем? Ну и прекрасно! Пусть знает! Тем более, он не случайно принял такую выгодную позу. Знал же, что я буду на него смотреть. Кажется, это называется флирт. Значит, мы с Маратом флиртуем. И потом, когда эти «игры» приведут к чему-то большему, над высказыванием про плавки и над «фотосессией» с вышки мы с ним только посмеемся.

Как хорош он был на фоне зеленого моря и хмурого неба… Как хорош!

Глава 7

Пляж на двоих

По пути с работы я заскочила к Фулате, чтобы ввести ее в курс происходящего. У подруги как раз не было клиентов, и она усадила меня на стул, чтобы сделать корректировку косичек.

— Как удачно все складывается, — говорила Фулата, возясь с моими волосами. — Я считаю, что этого парня тебе высшие послали силы. Он нравится тебе внешне, внутренне — еще что надо? К тому же, и ты нравишься ему. По-моему, о другом и мечтать трудно.

— А вдруг у нас ничего не сложится?

— Это почему еще?

— Что, если у него есть девушка?

Руки Фулаты вдруг замерли над моей головой точно так же, как в прошлом году, когда ей внезапно вздумалось стать моей подругой.

— Ты не спросила у него об этом? — удивилась она.

— Нет. А что, надо?

— Ну… наверное…

— Не знаю. Я считаю, о девушке спрашивать еще рано. Это слишком… эээ… наталкивающий вопрос. Если спрошу, он подумает, что мне надо больше, чем ему.

— Полина! — воскликнула подруга. — Так нельзя! Любовь — это не рынок! Здесь нельзя торговаться — кто больше любит, а кто меньше. Если любовь есть — она есть, и неважно, кто больше проявляет интереса — ты или он. Все должно быть в меру. Если он вообще ничего у тебя не спрашивает и слова из него вытягивать приходится — это, конечно, повод задуматься. Но ты говоришь, что вы весь день переписывались.

— Да, но личного мы ничего друг у друга не спрашивали.

— А тебе интересно?

— Что?

— О личном его спросить.

— Ну… да.

— Так спроси.

— А почему не он?

— А почему он первый должен? И вообще, может, он стесняется.

— Стеснительным его не назовешь. Он же такой…

— И что? Даже «такие» бывают стеснительными. Между прочим, — перешла на деловой тон Фулата, — ты вчера говорила, что после твоих слов про плавки он стал отводить взгляд, рассматривать коктейли. А это говорит о смущении.

— Даже и не знаю… О девушке спрошу, когда почувствую, что время придет. А сейчас еще не время.

— Как знаешь, тебе виднее. Торопиться никуда не надо, но и притормаживать отношения — тоже.

— У нас все идет своим чередом. Даже слишком. Вчера еще и не знали друг друга, а сегодня он уже просит, чтобы я его «спасла», и из-за переписки батарейка на моем телефоне разрядилась, хотя утром была полная. Так что, мне кажется, все у нас нормально. Разговор о девушках и парнях зайдет позже. И вообще, о какой любви идет речь? Не наталкивай меня на любовь. Мы просто дружим с ним. Не хочу я никакой любви. Это так как-то… примитивно. Почему, если девушка общается с парнем, — сразу должна любовь возникать? Это неправильно.

— Как тебе будет угодно.

— У тебя-то как дела с Ваней? — Я перевела разговор на другую тему.

— Мы же собирались вечером на экскурсию «33 водопада», но у меня работы было много. Люди некоторые не купались из-за погоды плохой, по набережной гуляли, в общем, клиентов было много. А когда распогодилось — было уже поздно для экскурсий. Да и Ваня загружен — сегодня прямо все липнут к нему, фотографироваться хотят.

— И неудивительно, — пожала я плечами.

— Это почему?

— Потому что он сегодня весь светится радостью и счастьем. Люди это чувствуют, вот и тянутся к нему.

— А что, ведь правда… — задумчиво потупившись, согласилась Фулата.

Когда подруга закончила корректировать мои косички, я отправилась домой, чтобы приготовиться к первому свиданию.

Или не свиданию, а встрече. Не знаю, как правильнее назвать… Пока что я не хочу называть свои чувства к Марату любовью, а наши встречи — свиданиями. Мне кажется, еще рано делать выводы. Любовь… это когда уже все! А встречи… это когда может быть всякое. Именно так я и думаю. И Фулата вчера говорила что-то подобное. А в таких делах она более опытная.

Мне хочется, чтобы мы с Маратом были близкими людьми, меня тянет к нему, как железо к магниту, но в то же время как-то страшно. Вдруг я что-то не то скажу, сделаю? Я же совершенно не знаю, как вести себя с тем, кто собирается стать моим молодым человеком. Или не собирается? Молодым человеком или просто знакомым?

Ладно, как любит говорить мама, — время покажет.

И, надо сказать, показало. Только совсем не то, что мы с Фулатой предполагали. Но не буду забегать вперед. Все по порядку.

Мы встретились, когда уже почти стемнело. На улице было много людей — веселых, загорелых, но уже не в купальниках и плавках, а одетых по-вечернему. А сам вечер выдался превосходным — небо было звездное, воздух — теплый, на деревьях трещали цикады, тротуары были заставлены столиками открытых кафе.

Я стояла возле условленной пальмы. Она как раз располагалась напротив палатки Фулаты. Но Фулата уже закончила работу, и палатка была закрыта. Я не могла поверить, что вчера в это же самое время сидела на лавочке около центра игровых автоматов «Фортуна» и кляла себя на чем свет стоит, а уже сегодня Марат, из-за которого я себя и кляла, попросил меня спасти его от скуки. Вот жизнь какая непредсказуемая.

— Привет, — услышала я голос Марата, который вывел меня из задумчивости.

— Привет, — улыбнулась я и только сейчас поняла — сегодня мы с Маратом общались целый день, а лично сказали «привет» друг другу первый раз. Но в то же время так много друг о друге узнали. Теперь я смотрела на него иначе. Уже кое-какое представление о нем имела, и он перестал быть для меня совсем-совсем чужим.

Мы медленно шли по улице и молчали. Марат чему-то улыбался и довольно часто вроде невзначай касался своей рукой моей руки. Во всяком случае, хотелось бы верить, что это не случайно…

Ни он, ни я не знали, с чего начать разговор. Вот тебе и преимущества общения через переписку! Сейчас — молчим, а сообщения друг другу без остановки посылали.

Наверное, я не была бы в своем репертуаре, если бы мой язык вдруг сам не сболтнул:

— Ты потрясно смотрелся на фоне неба.

«Дурочка», — тут же отреагировал мой мозг.

— А я знаю, — ничуть не удивившись, произнес Марат. — Я специально так сел, чтобы ты залюбовалась мною.

Я рассмеялась. Следом рассмеялся Марат. Все напряжение мгновенно куда-то делось.

— Я тебя даже сфотографировала! — уже безо всякого последующего самобичевания призналась я.

— Это тоже знаю. Я видел, как вы с тем парнем на вышке игрались с фотоаппаратом.

— Все-то ты знаешь, все-то ты видел!

— А как же! Надо ж как-то внимание к себе привлекать.

«Настал момент для чего-то откровенного», — прокомментировала я сама себе.

— А чье ты внимание привлекал? — Я повернула голову налево и посмотрела Марату прямо в глаза.

— Твое.

— Только мое или еще чье-то?

— Только твое.

— Сомневаюсь, что это у тебя получилось.

— В каком смысле? — Марат даже притормозил.

— В том, что на тебя смотрит весь пляж.

— А-а-а… Не знаю, — он продолжил путь, — я хочу, чтобы ты обращала на меня внимание, а не какой-то там пляж.

— Марат, — на этот раз остановилась я, — чего ты хочешь?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Чего ты хочешь от нашего знакомства? Просто общаться, переписываться, когда на работе скучно, безо всяких там обязательств, или… ну, не просто?..

— Не просто, — ни секунды не размышляя, ответил Марат. — Раз уж зашла об этом речь, я скажу. Мне хочется общаться с тобой не как… с приятельницей.

— А как? — Мое сердце стучало, как ненормальное. Еще бы, ведь в этот момент происходит переломный разговор. Разговор, от которого отходят две дороги — одна вперед, к неизведанному, вторая — куда-то вбок, к обычному и банальному.

— Так, как общаются парень с девушкой, которые хотят не приятельских отношений, а… более сложных. Какое у тебя мнение по этому поводу? Если ты не захочешь, я все пойму. Только, пожалуйста, давай все решим здесь и сейчас. Я не люблю неопределенности. Я именно сейчас должен знать, что делать дальше и как вести себя с тобой.

Такой разговор с парнем происходил впервые в моей жизни. Раньше я жила как в каком-то коконе. Знала, что люди с кем-то дружат, встречаются, любят друг друга, но со мной такого никогда не было. А сейчас — вот оно! Страшно и одновременно захватывающе, восхитительно. Повзрослела я, что ли… Это так и должно быть?

— Полина, так что ты ответишь? — Лицо Марата стало напряженным. Мы были с ним одного роста и как бы в одном положении — и физически, и… психологически.

— Я не против.

— Не против — чего?

— Чего-то более сложного, — пробормотала я, и вдруг меня как прорвало: — Господи, Марат! Мы же друг на друга пялимся целыми днями, а кое-кто и в выгодные позы садится, чтобы его фотографировали. По-моему, все уже давным-давно очевидно. Мог бы и не спрашивать.

Марат расплылся в улыбке и облегченно вздохнул.

— Только… — начала я.

— Что — «только»?

— Только давай никуда не торопиться. Пока что мы с тобой просто знакомые. Не более того. «Сложное» должно прийти само собой. Посмотрим. Может, оно и не придет совсем, поэтому давай пока не вешать на себя к чему-то обязывающие ярлыки. Нам надо пообщаться. Притереться. И уже потом что-то решать.

— Ты права. Я согласен с тобой.

— Слушай…

— Что?

— Я хотела тебя спросить насчет стихов, которые ты мне сегодня утром писал.

— Спрашивай.

— Ты сам их сочинил?

— Да, — ответил Марат. — А что, не понравились?

— Понравились, но я не все понимаю.

— Что именно?

— Зачем ты мне вообще их писал? Почему сначала хокку, а потом стал обычными фразами разговаривать? Я целый день думаю над этим.

Марат широко улыбнулся и со смехом сказал:

— Зачем хокку? Да чтобы заинтересовать тебя! Согласись, такие стишки цепляют сильнее, чем просто слова. Заставляют думать, почему именно стихи? Зачем стихи? Что хотел этим сказать? Почему перестал их писать? — и так далее. Очень важно с самого начала зацепить…

— У тебя это получилось, — сказала я и поняла, что мы с Маратом оба играем. Я использую игровые приемы «тигров», он же интригует стихами. И надо сказать, у него это хорошо вышло. Должно быть, все люди играют друг с другом… И мы не исключение. Некоторые не осознают этого, а некоторые, наоборот, устанавливают в ней свои правила. Как мы с Маратом. Как Фулата с Ваней… Это так интересно!

Мы продолжили идти. Не зная куда. Болтали о том о сем, как старые друзья. Одна тема плавно перетекала в другую. И, черт возьми, мы нравились друг другу! Я — ему. Он — мне.

К тому времени, как мы наполовину прошли городок, руки Марата совсем распустились — то и дело «невзначай» трогали мою руку. И я, плюнув на свои же условия насчет «просто общения», сама проявила инициативу. Без лишних разговоров сунула свою ладошку в его. Сначала он замер, потом как-то нерешительно-неверяще взял ее, не сказав ни слова. И без слов все было ясно. Мы оба этого хотим.

Так мы и шли с ним, вдвоем. Я находилась как в каком-то сне. И точно взлетела бы в небо от счастья, если бы Марат не держал меня за руку.

Я шла, не видя дороги. Глаза видели только Марата. Его добрые темные глаза, волосы, снова эффектно уложенные гелем и воском, красиво очерченные губы, нос с небольшой горбинкой, которая очень его украшала и придавала лицу некую завершенность и легкий шарм.

Вместе с тем мою душу терзали противоречивые чувства. Ведь когда вот так держишь кого-то за руку, это уже не «просто общение», а нечто более глубокое… Я сама себя не понимала. И поэтому решила: пусть все происходит, как происходит. — Может, сходим куда-нибудь? — спросил Марат, когда мы остановились у киоска. Мне нужно было купить карту оплаты для телефона. Даже такая мелочь вселила в меня радость, ведь теперь мне есть для чего покупать эти карты. Есть тот, кому буду слать SMS и звонить…

— Я не против, — ответила я, беря у продавщицы карточку.

Разговаривая, мы без всякого стеснения смотрели друг на друга, разглядывали наши лица.

— Куда? В кафе какое-нибудь?

Я задумалась. Кафе — это, конечно, неплохо, но в кафе нарушится романтика нашего общения. Люди, свет, музыка, которая не всегда по вкусу, всякие неприятные компании, которые встречаются в кафе довольно часто, — все это не вписывалось в нашу прогулку. А эта прогулка, как мне кажется, должна быть необычной, запоминающейся. Конечно, главное, не обстановка, а то, с кем ты, но если есть возможность выбрать, надо выбрать лучшее.

— Так что ты решила? — Марат нежно коснулся моего плеча.

— Пляж, — вдруг сказала я.

— Какой пляж? Ты хочешь искупаться?

— Нет, — покачала я головой. — Другое. Идем, я кое-что тебе покажу.

У меня возникло страстное желание открыть Марату тайну, показать ему мой собственный пляж. Я поняла, что подсознательно берегла пляж для него, поэтому никому о нем и не говорила. Этот пляж — для двоих. Для меня и Марата. Только раньше я об этом не знала. Но догадывалась. Не зря же я после рабочего дня приходила на свой (или наш?) пляж и вспоминала катамаранщика.

Лучшее время для открытия тайны и подобрать трудно. Сейчас это будет в самый раз.

— Ты вроде бы говорил, что умеешь играть на гитаре? — поинтересовалась я.

— Умею, — кивнул Марат, совершенно не понимая моих намерений. — Я и играю, и пою.

— Отлично! Тогда сейчас иди за гитарой, — распорядилась я. — Встречаемся через двадцать минут возле пальмы.

— Но зачем? — недоуменно спросил Марат.

— Увидишь, — загадочно ответила я.

Не став задавать лишних вопросов, озадаченный Марат ушел.

— И плавки надень! — крикнула я ему вслед, и чуть тише, сама себе сказала: — Прежде чем дойти до моего пляжа, придется немножко искупаться…

Отправив Марата за гитарой и переодеваться, я сама помчалась домой, чтобы тоже сменить одежду — с прогулочной на купальную. А еще надо позвонить Фулате и все ей рассказать. Или не надо? Да, лучше не надо. Мало ли, вдруг я сглажу наши отношения с Маратом. А я этого очень не хочу. Тьфу-тьфу-тьфу.

Вскоре мы встретились вновь возле высокой пальмы. Надо сказать, она была традиционным местом встречи друзей и влюбленных парочек. Обычно в крупных городах такими местами являются памятники, но у нас нет ни одного памятника, зато есть пальма для встреч.

Вместо спортивного костюма Марат явился одетым в короткие светло-зеленые шорты и легкую майку. За его спиной висела гитара в черном чехле.

— Полина, я ничего не понимаю, — признался он, подходя ко мне.

— Скоро все поймешь, — пообещала я.

Мы миновали городской пляж, затем зашли в небольшую рощицу, пройдя через нее, вышли на еще один пляж, который граничил со скалами. Людей здесь не было. Это место даже днем не пользовалось популярностью из-за своей удаленности и дикости. Люди лучше будут лежать впритирку на центральном пляже, чем пойдут через рощу, заросшую ежевикой.

Я забыла дома фонарик, и светилом нам служила луна. Хорошо, что к вечеру распогодилось, и на небе не было ни облачка. Только звезды и луна.

— Смотри, какое море красивое, — завороженно прошептал Марат.

Море действительно было необычным — вроде бы по-настоящему черным (а не только по названию), и с красивой широкой лунной дорожкой, пролегающей по воде.

— Мне кажется, что если стать на нее и пойти, то не утонешь, — проговорил парень.

— На кого? — не поняла я.

— На лунную дорожку.

«Он что, подслушал мои мысли или мы думаем об одном и том же?!»

Где-то вдалеке слышались радостные крики любителей ночного купания с «цивилизованного» пляжа.

— Нам туда, — указала я на скалы.

— Куда?

— За скалы.

— Зачем? — изумился Марат. — Куда ты меня привела? Я думал, ты хотела мне море показать…

— Пошли. Прямо в воду.

Проход через скалы был заодно и своеобразным испытанием. Интересно, готов ли ради меня Марат идти по скользким валунам?

— Как скажешь… — покорно согласился парень и пошел следом за мной.

— Становись туда, куда становлюсь я. Здесь каждый сантиметр я знаю наизусть.

Катамаранщик покорно шел за мной.

На этот пляж я всегда ходила одна, и теперь странно было ощущать позади себя кого-то, идущего след в след.

Перед нами возвышалась крутая скала, выглядевшая ночью как великан. Она была темнее неба. Но взбираться на нее не надо — лишь обогнуть справа. Что мы с Маратом и делали.

Вдруг он рассмеялся.

— Представляешь, Полина, у меня еще утром и в мыслях не было, что я, во-первых, буду с тобой гулять, а во-вторых, лезть по каким-то скользким камням с гитарой за спиной неизвестно куда! По-моему, я сошел с ума!

Мне тоже стало смешно.

— Вдруг что, используем твою гитару как лодку! И в качестве веера, как канатоходцы в цирке.

— Я весь мокрый! — радостно воскликнул Марат. — Гитара тоже промокла. Но я счастливый! Я чувствую себя как… котенок, которому дали поиграть с клубком.

— Что ты имеешь в виду? — Я без предупреждения остановилась, и Марат по инерции врезался в мою спину. — С каким еще клубком… поиграть?

— Я пошутил, — как-то смущенно сказал Марат. — Ну, у меня в душе такой же восторг, как у котенка, которому дали клубок и не ругают за то, что он все нитки спутал.

— А-а, — протянула я. — Допустим.

Не знаю, почему, но это сравнение с котенком, играющимся с клубком, покоробило меня.

Так, дурачась, обливаясь водой, скользя на камнях и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть, мы и пробрались через скользкие, довольно опасные валуны. Марат выдержал испытание!

— Куда ты меня привела? — спросил он, когда мы оказались на темном пляже.

— Это мой пляж.

— Твой?!

— Да. Я его нашла. Но если он и тебе понравится, то он будет не моим, а нашим, — сказала я и сразу предупредила: — Только о нем никто не должен знать! Это будет нашей тайной. Согласен?

— Согласен, — шепотом произнес Марат, как будто я и вправду доверила ему великую тайну.

Всю прелесть пляжа до конца он еще не осознал, в этом я уверена. Было темно — он не мог рассмотреть песок, деревья, родник. Но это не беда, потому что скоро будет светло.

— Клади свою гитару. Сейчас будем костер разводить.

— Костер? — удивился Марат.

— Да, а что?

— Я обожаю костры! Раньше с друзьями всегда костры по вечерам разводили и картошку пекли в золе.

— Так это же здорово! Мне тоже нравятся костры. И этот пляж я уже люблю.

Я взяла под пальмами дрова, которые специально здесь хранила для костров. Там же лежала зажигалка и… картошка в пакете.

Я сбросила с себя сланцы, Марат последовал моему примеру. Мы стали ходить босиком по теплому песку.

А когда развели костер, Марат совершенно иначе воспринял пляж. Он рассматривал его с таким восхищенным выражением лица, которое трудно было себе представить. А когда я ему сообщила, что здесь есть и картошка, он пришел в полный восторг. В эти минуты я не узнавала его и была приятно поражена. Из парня, который, ни с кем не разговаривая, весь день отрешенно лежит под зонтом или возится с катамаранами, он превратился в веселого восторженного мальчишку. Он исследовал все уголки пляжа, не переставая им восхищаться.

— Полина, это… у меня нет слов! И как ты его нашла?

— Сама не знаю. Меня сюда что-то потянуло. Правда, здесь классно?

— Это вообще! Фантастически! Рай.

Я была рада, что Марату понравилась моя тайна, и у меня не было абсолютно никакого чувства ревности, что теперь о пляже знаю не я одна. Я искренне хотела, чтобы этот пляж стал нашим.

Марат, освещенный желтым светом костра, выглядел по-новому ошеломительно красивым. Это сочетание — светло-зеленые шорты, майка в крупную горизонтальную бело-зеленую полоску, черные вьющиеся волосы и блики костра — делало его магически притягательным. Он был похож на юного колдуна. Вообще, в костре, в огне, есть какая-то магия. Я могу смотреть на него часами. А на Марата, освещенного этим костром, наверное, смогла бы смотреть всю жизнь.

Когда его бурный восторг немного утих и перешел в спокойно-восторженное состояние, Марат предложил:

— А хочешь, я спою тебе песню про костер? — и посмотрел на меня совершенно особенным взглядом, которым еще ни разу не одаривал.

— Хочу, — сказала я, размышляя, что мог бы означать этот взгляд. В любом случае что-то хорошее.

— Только я слова немного переделаю под нашу ситуацию, чтобы было понятней.

Марат бросился к своей гитаре, вытащил ее из мокрого чехла и уселся на песке. Потом взял инструмент, проверил настройку струн, проиграл несколько аккордов и, глядя на костер, с чувством запел:

Горит костер, как страсть моя…

В ночной тиши я жду тебя.

Я узнаю твои шаги…

Полина, ты ко мне приди!

Хочу любить, хочу страдать…

Хочу любить, хочу гулять!

Мне все равно — что ты, что я,

Пропасть с тобой — судьба моя.

Ты подойди ко мне поближе,

И приласкай меня скорей.

Тогда зажжется кровь Марата —

Ярче тысячи огней!

Спев последние строки, он сыграл заключительные аккорды и, театрально упав на колено, вознес гитару над головой.

Я сидела, ошеломленная и шокированная. Во-первых, я была поражена голосом Марата. В обычной жизни у него приятный басок, а когда он пел… это было нечто колдовское. Во-вторых, он играл мастерски.

Но самое главное — песня. Что это было? Признание или просто «из песни слов не выкинешь»? Но как же так? Если он какие-то слова переделывал, значит, мог и строки о «приласкай» переделать?!

Я не знала, как себя вести и как реагировать на его импровизацию.

Не слишком ли все быстро? Не знаю… Но мне было приятно. А какое-то измерение быстроты развития отношений — разве такой прибор существует?

— Тебе не понравилось? — по-своему истолковав мое молчание, забеспокоился Марат. — Извини, я не хотел тебя обидеть. Вот балбес! Куда я несусь! Прости. Пожалуйста, прости… Это все мои чувства… Я не хотел. Я не знал. Прости…

Он, этот парень, за которым я месяц следила в бинокль, стоял передо мной, опустив голову, как провинившийся школьник, переминался с ноги на ногу и безвольно держал гитару за головку грифа, дека которой немного погрузилась в песок, и ждал моего приговора.

— Пусть сейчас же меня убьет молния, если я хоть каплю соврал насчет моих чувств! — патетически продолжал Марат. — Пусть я сейчас же провалюсь под землю! Пусть меня сейчас же смоет волной! Пусть я…

Мне стало смешно и как-то легко на душе.

— Все хорошо, — сдержанно сказала я, стараясь все-таки не взлететь на небо. Тем более за руку меня никто не держал. — Давай печь картошку…

Мы долго сидели у костра. Уже не слышались отдаленные голоса людей на пляже по соседству, громкое караоке, играющее в ближайшем кафе… Весь мир уснул. Не спали только мы с Маратом, а сидели на песке у догорающего костра, прислонившись друг к другу и, перекидываясь редкими словами, смотрели на красные головешки, в которых была зарыта наша картошка.

Марат перебирал струны, наигрывая какую-то медленную, но не убаюкивающую мелодию. Аккомпанировали ему цикады, сверчки и шум набегающих на песок волн. Гитара, трель цикад и шуршание волны — волшебное сочетание звуков. Жаль, шум волн заглушал журчание родника. А то и он бы подыграл Марату.

Атмосфера пляжа и костра не располагала к разговорам. Нам было очень уютно молчать, любоваться ночным морем, небом, костром, темными силуэтами пальм и вдыхать морской воздух. Мы говорили без слов.

Я по-прежнему не верила в реальность происходящего. Боялась лопнуть, как шарик, от чувств, переполняющих мою душу. Мне было мало самой себя. Чувства выходили за пределы моего тела. Они были такими сильными, что, мне кажется, Марат их ощущал. А я чувствовала его эмоции. Между нами возникло что-то необъяснимое, плотное и ощутимое только нами двумя.

Сказать, что я была счастлива, значит не сказать ничего.

Глава 8

Беда не приходит одна

С того вечера для меня началась новая жизнь. Жизнь, в которой присутствовал Марат. Мы гуляли с ним каждый вечер. Ходили в кино, в кафе, в парк, на наш пляж или же просто бродили по улочкам и переулкам. Честно говоря, мне было все равно, куда мы идем и где сидим, главное — Марат был рядом. На работе постоянно перебрасывались сообщениями, а во время перерыва встречались и вместе где-нибудь обедали.

Находясь рядом с Маратом, я самым дурацким образом теряла голову. Хотелось совершать безрассудные поступки, говорить глупости, которые казались мне очень смешными и остроумными. Что самое интересное, он вел себя так же… Вроде бы в моем присутствии он становился совсем другим человеком, раскрывался полностью.

Когда Артем узнал, что мы с Маратом… познакомились, некоторое время он в это не верил. Думал, я его разыгрываю. А когда увидел нас вдвоем, идущими в кафе, поверил. И перестал надо мной подшучивать. Порадовался, что у меня все хорошо, и вручил диск с фотографиями, теми самыми, такими дорогими мне.

Я не переставала удивляться — как раньше жила без Марата? Не могла поверить, что когда-то его не было в моей жизни. Оказывается, это так радостно — знать, что о тебе думают, что ты дорога кому-то, что кто-то с нетерпением ждет рабочего дня, чтобы поскорее встретиться с тобой.

Марат был самым нежным, чутким и открытым человеком, которого я когда-либо встречала в жизни.

Видимо, не зря я целый месяц наблюдала за ним в бинокль. Мне кажется, это была, наверное, своеобразная подготовка к нашему знакомству, предопределенному судьбой.

Летели часы, проносились дни, утекали недели…

Каждый раз, когда мы с Маратом приходили на наш пляж, мы разводили костер, и он пел мне песни под гитару. Такого трепетно красивого голоса я еще никогда не слышала. С каждой секундой Марат очаровывал меня все больше и больше, и буря чувств к нему накрывала меня с головой. Я сходила с ума от его глаз, от его рук, от одного только его вида. Я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме Марата. Окружающий мир казался каким-то серым, размытым, затуманенным, ненужным. Марат был в нем единственной яркой звездой, от которой исходит свет, тепло и безграничное счастье.

Я как будто помешалась… И это состояние мне очень нравилось. Вот только от того, что все хорошо и безукоризненно, мне было очень страшно. Столь бурное и безоблачное счастье невольно вызывало опасение, может ли оно длиться вечно?..

И предчувствие меня не обмануло. Случилась беда. Первая.

Кроме увлечения всем загадочным, моя мама испытывает неистребимую страсть к огороду. Она обожает сажать разные диковинные растения. Одно из таких растений — лагенарию, она и посадила весной. Лагенария — это длинный-предлинный монстр из семейства тыквенных, его плоды очень похожи на слоновий бивень, напоминающий по вкусу то ли кабачок, то ли тыкву. Нечто среднее. Лагенарии буйно плелись по нашему винограднику, и эти «бивни» свисали вниз, как сосульки, — смотрелось это очень эффектно. С каждым днем плоды становились длиннее, плети разрастались все сильнее, и к концу июля наш двор стал походить на джунгли. Вторая изюминка лагенарий в том, что эти «бивни» можно срезать не полностью, а частями. Допустим, нужен кусочек на икру или на соус — подошел, срезал сантиметров семьдесят, место среза затянулось, и «бивни» как ни в чем не бывало продолжают расти дальше. Не растение, а чудо какое-то!

Когда лагенарии расплодились чересчур сильно и длинно (видимо, им понравился наш климат), мама решила срезать плоды, наиболее мешающие передвижению по двору, и раздать их соседям, которые чуть ли не записывались в очередь за «бивнями». Торжественный сбор урожая (естественно, с фотоаппаратом и шампанским) решили начать без меня — я как раз находилась на работе. Впрочем, мне это было и не особо-то интересно.

В тот день я как всегда стояла на вышке и следила за отдыхающими. Море было спокойным, плохо никому не становилось, я даже заскучала. Тогда я еще не знала, что скоро станет не до скуки.

Зазвонил мой телефон. Я подумала, что звонит Марат, но определившийся номер был совершенно незнакомым и не занесенным в записную книжку. Обычно я в таких случаях не беру трубку, но в этот раз почему-то решила взять.

— Алло.

— Добрый день. Могу я поговорить с Полиной? — услышала я вежливый женский голос.

— Это я, — осторожно ответила я, гадая, кто бы это мог быть.

— Полина, вас беспокоят из городской больницы, отделение травматологии. Вы только не переживайте, все хорошо, все живы.

Мои ноги подкосились. В глазах потемнело. Я сползла на шезлонг и закричала:

— Что случилось?!

— Не переживайте, все хорошо. Мы звоним по поводу вашей мамы. У нее перелом ноги и руки. Если есть возможность, придите к нам.

— Я уже в пути, — сказала я и нажала на кнопку с изображением красной трубочки.

Заметив мое состояние, ко мне подошел Роман.

— Поль, у тебя все в порядке? — Почему-то Полей называл меня только он.

— Нет. Пожалуйста, побудь один. Я в больницу. С мамой что-то.

— Конечно, не волнуйся. Привет маме передавай.

— Обязательно, — рассеянно пообещала я. — Позвони кому-нибудь, пусть меня подменят. Вдруг что, а ты один.

— Погода хорошая, море спокойное. Но на всякий случай Артему позвоню. Или другим спасателям.

Я вихрем слетела с вышки и стала на пляже, размышляя, что делать дальше.

Я недоумевала, как это могло произойти и каким именно образом мама сломала руку и ногу.

Увидев мои порывистые движения то в сторону дома (думала взять денег на подарки врачам), то в сторону дороги (думала ехать сразу, а подарки привезти потом), ко мне подбежал Марат.

— С тобой все в порядке?

Я быстро ввела его в курс дела.

— Могу я чем-то помочь?

— Да нет, не надо. Переломы — это не смертельно.

— Я поеду с тобой. А то ты сейчас в таком состоянии. Мало ли…

Марат отлучился на базу, чтобы и его кто-нибудь подменил, и мы помчались к дороге.

Катамаранщик поймал такси.

Даже в такой ситуации он в очередной раз очаровал меня — открыл передо мной дверь, когда я уселась, захлопнул ее, и сам устроился на сиденье рядом с водителем.

«Боже, как хорошо иметь такого парня. Вот что значит „друзья познаются в беде“. Я не ошиблась в Марате. Не зря мое сердце притянулось к нему…»

Мы заехали домой за деньгами, которые впоследствии не понадобились, а потом помчались в больницу. Уже потом я вспомнила, что мельком увидела во дворе перевернутую лестницу и валяющиеся на земле разломанные лагенарии. С труб виноградника свисали оторванные плети.

Отделение травматологии нашли быстро. В больнице пахло лекарствами и хлоркой.

Нас встретила милая женщина с добрым лицом в белом халате. Узнав, кто мы, она сообщила:

— Сейчас ваша мама находится в процедурной, ей накладывают гипс.

— Но как это случилось? — недоумевала я.

— Я сама толком не знаю, — ответила женщина. — Краем уха слышала, что она вроде бы какие-то бивни срезала, лестница пошатнулась, и она упала. Ваша мама так плакала! И не из-за того, что ей больно, а потому, что во время падения инстинктивно схватилась за плети и порвала их. Какие бивни она имела в виду? Какие плети?

— Так она называет плоды лагенарии — длинного кабачка, — пояснила я.

— Поня-ятно. Да что вы стоите? Присядьте. А вон там стоит аппарат с горячими напитками.

Марат заботливо усадил меня на пластиковый стул и направился к аппарату. Принес два стакана кофе со сливками: мне и себе.

— Не переживай, все будет хорошо, — мягко сказал он, поглаживая меня по руке и глядя мне в глаза.

— Ты думаешь? — с надеждой спросила я. Ком подкатывал к горлу. Я дрожала, как от холода.

— Я уверен! — Марат сел на соседний стул и обнял меня одной рукой. Другой держал стаканчик с кофе.

Как хорошо, что в ту минуту он поддержал меня. Я не знала, что делать и как быть в такой ситуации. Перелом переломом, но сам факт того, что мама попала в больницу, действовал на меня угнетающе. Да еще и эта подавляющая больничная атмосфера. Мне нужно увидеть маму. Только тогда я могу успокоиться.

— Все хорошо, все будет хорошо, — шептал мне на ухо Марат. И я ему верила.

Вскоре открылась дверь в кабинет, и нам разрешили войти.

Вид мамы поразил меня — бледная и с гипсом. На правой ноге и на левой руке. Неплохое сочетание.

— Привет, доча, — обыденным тоном поприветствовала меня мама.

Я бросилась к ней.

— Мама! Ты… я не знаю, что сказать.

— Как мне жалко «бивни»! — запричитала мама. — Я же их растила, поливала, налюбоваться ими не могла! Если бы не эта дурацкая лестница… Что теперь с ними?

— Ты не о кабачках своих думай, а о себе!

— Ой, да что со мной будет? Подумаешь, сломалась немного! Зато дома буду сидеть. Столько статей напишу!

Мама была полностью в своем репертуаре.

— А это что за молодой человек? — кивнула она в сторону Марата, переминающегося с ноги на ногу у двери.

— Это Марат. Я тебе рассказывала о нем, — шепнула я.

— Приятно познакомиться, — любезным голосом сказала мама.

— Мне тоже, — Марат подошел к ней.

— Надо же, как странно все вышло — знакомлюсь с молодым человеком своей дочери в больнице.

Я вспыхнула. Марат тоже засмущался. Мы никогда с ним не обсуждали, кем друг другу доводимся. Мы просто были вместе. А тут мама сразу поспешила расставить все точки над «i».

— Если бы я знала, что вы придете, я бы привела себя в порядок, — продолжила она.

— Поверьте, вы и так в полном порядке, — с широкой улыбкой на лице заверил ее Марат. Эта улыбка… даже в больнице она в тысячный раз очаровала меня. — Ну, короче, я буду вам позванивать, — обратилась мама к врачу, который все это время сидел за столом и с изумленным выражением лица наблюдал за нашей беседой.

— Обязательно! Звоните каждый день! Я должен знать, как идет процесс выздоровления.

Мы довели маму до такси и поехали домой.

Мама ни на секунду не смолкала, возмущалась по поводу своей неосторожности и коварной стремянки, плакала о бедной лагенарии и тайком подмигивала мне, что означало одобрение моим выбором. Марата она знала только по моим рассказам.

— Все-таки хорошо, когда мужчина рядом, — заключила она, чем заставила меня в очередной раз почувствовать себя неловко. — Не советую тебе стать моряком. Ни за что! Муж всегда должен быть при жене.

— А почему ты мне сама не позвонила, когда «сломалась»? — Я решила сменить тему разговора. Не люблю, когда вмешиваются в мою личную жизнь. Пусть даже мама.

— Знаешь, когда летишь с лестницы, а потом лежишь на земле со сломанной рукой и ногой, как-то забываешь о звонках. Соседи, которые были при сборе урожая, отвезли меня в больницу. Никто из нас не додумался позвонить тебе. Уже потом медсестра спросила, есть ли у меня родственники.

— Ясно…

С каждым днем мама понемногу адаптировалась к ограничению в передвижении, но ни на секунду не падала духом. С лагенариями, как и следовало ожидать, не случилось ничего плохого — обломанные плети очень быстро срослись, и теперь о том, что они были изрядно потрепаны, напоминали лишь небольшие узелки на местах повреждения. Впрочем, что еще можно ожидать от растения, плоды которого режешь, а им до фонаря — продолжают расти дальше?

Я хотела бросить работу, потому что с мамой нужно было находиться рядом постоянно, но она мне не разрешила это сделать. Мол, справится сама. А переломов и следовало ожидать. На мой удивленный вопрос «С чего ты это взяла?» она ответила:

— Я в конце весны нечаянно наступила на взошедшую тыкву и сломала стебелек. Вот по закону кармы мне все и вернулось. Так что все нормально.

Да, мама была в своем репертуаре — тут же провела причинно-следственную связь, поняла по-своему, из-за чего сломала лодыжку и руку. Не нравилось ей только одно — что кожа под гипсом очень чешется. Но и к этому она приспособилась — просовывала между гипсом и ногой (рукой) спицу и с блаженным выражением лица чесалась.

Так я теперь и жила — после работы сразу бежала домой, чтобы помогать маме. От ее возмущенных заявлений типа «Что я, немощная?» я поначалу терялась, а потом отвечала:

— Да, немощная! Мама, ты невозможная! — сломала себе руки-ноги и никак угомониться не можешь — целыми днями лазишь по двору с костылем и на лагенарии свои смотришь, которые чуть тебя не угробили!

— «Чуть» не считается! — парировала мама. — Это все карма, все она. Ту тыкву я тоже не до конца растоптала. Вот и карма меня не до конца… угробила. И вообще, я пишу статью.

— О чем?

— О мстительных тыквах.

— Лучше напиши статью о лживых снах.

— Ты это о чем?

— Да все о том же твоем сне, в котором я на лошади скакала. Лошадь не меня начала копытами бить, а тебя. Это ты всю душу своим лагенариям отдала, а они тебя… копытами побили.

Мама задумалась.

— А что, в этом что-то есть…

— Вот и иди, пиши статью, а я пока во дворе приберу. И не смей со своим костылем подметать! Это… ты меня позоришь. Вдруг соседи увидят? Что подумают? Что я о своей матери не забочусь? Ты с двумя переломами еще и с веником по двору танцуешь.

— Я что, немощная? — начинала по новой мама.

Так вот и проходили мои дни. Днем я работала на спасательной станции, а вечером ругала маму за то, что она изображает из себя жертву кармы и чуть ли не бинтами перевязывает свою лагенарию. Мама как-то не придавала значения тому, что у нее два перелома.

Если бы я не вырывалась из этой психушки на встречи с Маратом, я бы, наверное, сошла с ума. Раньше мы обычно встречались в половине десятого вечера, но после маминой травмы встречи стали нерегулярными — все-таки мне удавалось иногда усадить маму за ее статьи, а я трудилась по дому. У меня встречаться не хотели. Из-за чего? Из-за мамы. Нет бы ей лежать на кровати, как делают все нормальные больные, и требовать у домашних внимания и заботы, так нет, она скакала по дому на своем костыле и через каждые пять минут стучала им в дверь моей комнаты, вживаясь в роль официантки:

— Вам чайку принести? А пирожные? А лагенарии? Полина, ты угощала Марата жареными лагенариями?

— Мам, я тебя умоляю, не ходи, не перегружай ногу. Врач же говорил, что до поры до времени это вредно, — умоляла я неугомонную мамашу.

— Ой, да ну его, этого врача, — отмахивалась мама, стараясь произвести на Марата самое хорошее впечатление. — Я лучше знаю, что мне можно, а что нельзя!

— Спасибо, я ничего не хочу, — стараясь сдержать смех, отвечал Марат.

Вот из-за того, что мы не могли остаться с ним наедине, я и предпочитала встречаться на «нейтральной почве».

В тот вечер, о котором я хочу рассказать, я решила сделать Марату сюрприз и устроить встречу без телефонного звонка.

Мама полулежала на кровати с ноутбуком и писала статью о лживых снах, а я, приведя себя в порядок, покинула дом и направилась в сторону проката плавсредств. Днем Марат говорил, что они с товарищами по работе будут проверять состояние катамаранов — не отвинтилось ли там чего и все в таком духе. Обычная плановая работа. Мы на спасательной вышке проводим подобную.

Вечер был очень необычный. Я каждой клеточкой своего тела чувствовала непонятные флюиды — грусти, радости и счастья, всего вместе. Хотелось думать над жизнью, грустить, тосковать, и вместе с тем на душе было светло. Обычно такое состояние бывает осенью, и называется оно рефлексией. Меня же оно посетило в конце июля.

Я шла по улице в непрерывном двустороннем потоке загорелых (и не очень) отдыхающих и представляла, как обрадуется Марат, когда увидит меня на базе. Интересно, каким он будет? Наверное, руки в машинном масле, волосы небрежно заложены за ухо, а не приглажены гелем с мокрым эффектом. Хочу посмотреть на него в «естественном» виде, а не при полном параде, как он всегда является на встречи.

На улице уже было темно, по пляжу бродило несколько человек — любовались луной и морем.

Издали я увидела базу, напоминающую ангар. Ворота были раскрыты, и зажженный внутри свет освещал небольшую площадку перед строением. Пройдя мимо своей родной спасательной вышки, я сняла сланцы, чтобы не создавать лишнего шума, и подкралась к воротам ангара. В голове крутилось несколько фраз, которыми я должна была обозначить свое появление: «Та-дам!», «Сюрприз!» или «А вот и я! Не ждали?»

Сердце учащенно билось, я улыбалась, заранее представляя, как Марат обрадуется моему неожиданному появлению.

Как опытный шпион я подкралась к воротам и уже собралась было крикнуть «А вот и я! Не ждали?» (все-таки я выбрала эту фразу), но вдруг передумала. Мною овладело любопытство. Было интересно, о чем говорят работники базы. Но о чем они могли говорить? Скорее всего, обсуждали марки телефонов, машины и мотоциклы, однако мне все равно жутко захотелось поиграть в шпиона.

Оглядевшись по сторонам (редкие отдыхающие на меня не смотрели), я подкралась еще ближе и заглянула за ворота. Слышались мужские голоса, но слов я разобрать не могла. Прямо передо мной на специальной подставке с колесами стоял катер, который днем катает по морю «банан», — за ним удобно спрятаться. Хоть это и было рискованно, я медленно пошла вперед. Стараясь не производить никакого шума, шмыгнула за катер и села на корточки.

Меня разбирал смех. Зачем я это делаю? Зачем прячусь? Но мной уже овладел азарт, и я, притаившись мышкой, стала ждать подходящего момента, чтобы выскочить из-за катера как черт из коробочки и воскликнуть: «А вот и я! Не ждали?»

Несколько парней (в том числе и Марат) в десяти метрах от меня возились с катамаранами.

Один голос, кроме голоса Марата, был мне знаком. Он принадлежал Игорю — тому светленькому парню, который активнее остальных допытывался, что я делаю в розовых кустах. Потом, в «Пирамиде», он поднимал за меня бокал.

В разговоре не было совершенно ничего интересного. Все, как я и предполагала: обсуждение машин, новых компьютерных игр, моделей мобильных телефонов.

— Хочу свое старье поменять, — говорил кто-то. — В автобусе стыдно ехать — телефон запищит, и вся молодежь косится на меня, мол, где он эту пиликалку откопал?

— А какой ты хочешь?

— Ну, если и брать, то хороший. Чтобы, по крайней мере, через год уже не считался отстоем. Какой посоветуете?

— С цветным экраном, естественно. Без разговоров.

— Да. И такой, что функцию mp-3 мелодий поддерживает. И чтобы память была большая.

— А еще лучше, чтобы можно было карту памяти вставлять.

«Пора уже объявить о своем присутствии, а то ноги затекли», — подумала я, собираясь подпрыгнуть одновременно с восклицанием, но вдруг услышала голос Игоря:

— Ну а ты там как со своей Кариной?

В полупрыжке я замерла и снова притаилась.

«О какой Карине они говорят?»

— Не Кариной, а Полиной, — поправил Игоря… Марат.

Во мне зажегся интерес. Я спряталась за катером понадежнее, вся превратившись в слух.

— Ну, да, Полиной, — усмехнулся Игорь.

— У нас все прекрасно.

«Какой Марат умница!» — Во мне взыграла гордость за друга. Лаконично и точно, никаких подробностей.

— Это хорошо. Так ты ее уже поцеловал или нет?

— Нет.

— Так… Но о нашем уговоре ты помнишь? Смотри, до конца июля осталось два дня. Если ты за эти дни не управишься, с тебя ящик пива.

Меня обдало жаром. Я забыла, что мои затекшие ноги в скором времени обещали отвалиться.

Видимо, меня действительно здесь не ждали.

— Я хотел с вами поговорить… — уверенно начал Марат, но Игорь его перебил:

— О чем? Имей в виду — при споре присутствовали мы все. Правда, в клубе тогда не все сидели. Но при споре… Так что не съезжай! Ставки на спасательницу сделаны.

— Да, Марат, что за базар, — заговорили присутствующие, — будь мужиком, не веди себя по-бабски. Спор нельзя отменять. Июль на исходе. И вообще, в чем проблема? Трудно, что ли, девку зажать где-нибудь в подворотне? Они же это так любят. Только строят из себя недотрог. А на самом деле все… — и кто-то из парней добавил очень нехорошее слово. Остальные, кроме Марата, одобряюще заржали.

Улыбка, появившаяся на моем лице в начале разговора, застыла. На лбу выступил пот. Голова как-то странно закружилась. Каждое их слово стало для меня вроде удара ножом.

— Подождите, я все объясню… — вновь начал Марат, и вдруг в этот самый момент моя голова закружилась особенно сильно, и я потеряла равновесие. Как-то неудачно прислонилась спиной к подставке для катера, и она, заскрипев, вместе с катером покатилась к морю.

— Черт! Забыли колеса укрепить! — встрепенулись парни и всей толпой помчались за катером.

Но, выбегая из ангара, они увидели меня. Сидящую на бетонном полу.

Немая сцена.

Первым ожил Игорь:

— Карина?

— Что… что ты здесь делаешь?.. — прошептал Марат и начал зачем-то поправлять свою одежду, перепачканную мазутом.

— Я пришла тебе сюрприз… сделать… — Я не узнала свой голос. Он стал хриплым. Я ощутила слезы, они катились по щекам.

— Давно ты здесь?

Я не могла ничего ответить. Мне не верилось. Я ничего не понимала. Слезы застилали глаза, окружающий мир стал размытым. В груди что-то сжалось и не давало нормально вздохнуть. Я прижала правую ладонь к груди, словно пытаясь найти там дыру.

— Ты… ты… вы… — шептала я, поднимаясь с пола. — Я здесь… достаточно.

Боже мой, я второй раз разговариваю с ним, находясь на полу.

Пыльными руками я вытерла слезы.

— Полина, поверь, это не то, что ты подумала, — Марат побледнел. Все остальные молчали.

— Я ничего не думала, — пробормотала я. В голове шумело. — Я все слышала.

Мне казалось, что я сплю. Происходящее напоминало дурацкий сон, который обязательно закончится, должен закончиться, но когда и как…

— Полина, — только и сказал Марат.

Я посмотрела на каждого из них. Марат. Игорь. И еще двое незнакомых парней. Они отводили от меня взгляд и стояли, замерев, как статуи. Было настолько тихо, что я отчетливо слышала жужжание мухи где-то у потолка.

— Зачем? — спросила я. — Зачем ты это сделал?

— Полина! — воскликнул Марат, делая ко мне шаг.

Я порывисто развернулась, чтобы убежать, но Марат успел схватить меня за руку. Его прикосновение ударило меня током. Неприятно. Сильно. Если раньше от каждого его касания я испытывала неописуемое блаженство, то теперь — боль.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела я, освобождая руку от захвата.

Внутри у меня все клокотало. Вскипала ярость, злость. Сердце бешено колотилось, и его стук отдавался эхом где-то в висках. Я хотела сказать многое, но не находила нужных слов. Все они казались слабыми и невыразительными, чтобы передать мою боль, гнев, презрение.

— Это не то, совсем не то, что ты услышала, — принялся оправдываться Марат, проникновенно заглядывая мне в глаза. Как и раньше. Но сейчас этот взгляд вызвал у меня отвращение. И его фраза была противной. Сериальной какой-то, не имеющей никакого отношения к тому, что здесь происходит.

— Спор?.. Ставки на спасательницу? Как это, наверное, азартно? Да вы… вы не мужчины. Вы ничтожества, — презрительно и одновременно как-то жалобно сказала я, прислонившись к кирпичной стене. Мне хотелось посильнее впечататься в нее, чтобы эти люди были от меня как можно дальше. — Я вас всех ненавижу! Ненавижу!! Как ты мог… — Я посмотрела на Марата. — Как ты мог? Как у тебя язык повернулся… поспорить на меня?

— Полина, прошу, успокойся. Давай разберемся… Пожалуйста… Я тебя умоляю, не делай поспешных выводов.

Вдруг мне стало смешно. На смену ярости пришел язвительный смех.

— Это должно было случиться, — с усмешкой проговорила я, не слушая лепета Марата о каких-то там поспешных выводах. — Все было так хорошо! Неестественно хорошо. И вот… конец.

— Это не конец! Не конец! На самом деле все не так, как ты поняла! — Марат снова попытался взять меня за руку.

— Не смей… ко мне… прикасаться… — с расстановкой сказала я, испепеляя его взглядом. — Не смей. Я не хочу тебя больше знать. Исчезни из моей жизни.

Протянутые ко мне руки Марата безвольно повисли.

— Для тебя это была всего лишь игра? Спор — сумеешь ли поцеловать эту спасательницу, которая пялится на тебя целыми днями в бинокль? Как это низко. И мерзко.

— Полина… Это не так, совсем не так… Ты для меня — всё. Всё, понимаешь?

— Я тебе доверилась. Открылась. А ты…

— Полина… — Марат умоляюще смотрел на меня. Но от этого его взгляда мне сделалось совсем тошно.

Как-то истерически рассмеявшись, я выбежала из ангара. Но тут мне вслед раздался голос Игоря:

— Ой, пацаны, вы только посмотрите на нее — прямо африканские страсти нам тут развела! Ну и дергай отсюда, спасательница! — Последнее слово он выкрикнул с особым смаком.

Я остановилась как вкопанная. Медленно развернулась.

— Что?

Кажется, Игорь смутился. Он явно не рассчитывал на то, что я остановлюсь.

— Что ты сказал?

— Иди давай, — Игорь указал мне взглядом на дверь. — Двигай.

Я не знала, как еще выразить мое презрение к нему, и плюнула ему в лицо. По щеке потек плевок.

— Дрянь, — опешил он. — Да чтоб ты…

Он не успел договорить. Его на полуслове прервал удар. Мой удар. Я врезала ему по физиономии от всей души — и не звонкую, «женскую» пощечину отвесила, а глухой и меткий удар кулаком — мало не показалось. Если бы сзади не было стены, он бы точно упал — физическая подготовка спасателей на высшем уровне. В его глазах отражался страх вперемешку с удивлением.

— Утрись, — надменно сказала я и, вытянув из кармана платок, бросила его под ноги парню.

Что было дальше — я не помню. Когда сознание стало более или менее ясным, я обнаружила, что плыву. Быстро, целеустремленно, с каким-то остервенением загребая руками теплую, как парное молоко, воду.

Глаза разъедала морская вода (или слезы? — они ведь тоже соленые), но мне было все равно. Я плыла и рыдала. Плакала и плыла.

Я заплыла так далеко, что не видела огней города. Только чернота — впереди, сзади, слева и справа. Вокруг одна чернота. Неба и моря.

Внезапно мне стало страшно. Очень страшно.

Куда я заплыла? Далеко ли от берега? Куда плыву? На какой глубине нахожусь? Хватит ли сил доплыть до берега, и где он, этот берег? Найдут ли меня, если я утону?

Но страх отступил, и на смену ему пришли мысли о случившемся.

Я слышала разговор Марата с его приятелями. Они говорили обо мне. Я девушка неглупая, и поэтому мне все предельно ясно. Они поспорили — сможет ли Марат поцеловать меня до конца июля. Если проиграет — с него ящик пива. У них на кону стояла я. Человек — против ящика пива. Господи, как это унизительно. Моя цена — ящик пива.

На меня нахлынула жуткая обида, затем — разочарование, боль, неверие. Казалось, выход из всего только один — прекратить свое существование.

Я плыла и рыдала, плыла и рыдала… Как хорошо, что этого никто не слышал, кроме моря — моего лучшего друга, который никогда не предаст меня и не поспорит на ящик пива. Море не такое, как люди. Оно вечно будет преданным и благодарным за то, что я очищаю его от мусора. А люди…

Или не будет? Поспорит с океаном на цистерну пива? Теперь я ни в чем и ни в ком не уверена.

Я показала Марату пляж… Доверила ему самое дорогое, что у меня есть, а он так со мной поступил.

Захотелось назвать его каким-нибудь плохим словом, но не получилось. То ли слово подходящее не смогла найти, то ли сознание не позволило как-то обозвать дорогого человека… Или уже не дорогого?

Новая волна обиды накрыла меня с головой. Или это была не обида, а просто я ушла под воду?

Последнее, что я помню — вода над головой и в носу.

Наверное, это чудо, но я очнулась на своем пляже. Было раннее утро. Скорее даже ночь. Но небо уже начинало светлеть. Как я оказалась на пляже — не помню. Может, сама доплыла, найдя дорогу интуитивно, как это делают перелетные птицы и животные, а может, море решило мне, дурочке, посмевшей усомниться в его преданности, доказать, что оно не такое, как люди, и вынесло меня на берег, но факт есть факт — я лежала на пляже и отрешенно смотрела в небо. Пальцы ног лизали волны. Под пальмой лежали вещи, которые я вчера оставила там перед тем, как войти в море и с помощью воды охладить свои чувства. И, кажется, это получилось. В море я нашла успокоение.

Я не верила, что это случилось. А может, и правда ничего не было? Но что тогда я здесь делаю?

Нет, это было…

Я приподнялась на локте. Голова раскалывалась. Меня подташнивало. Бросало то в жар, то в холод.

Я собралась вспомнить во всех деталях вчерашний вечер, чтобы снова над всем подумать и заново пережить то, что пережила, но у меня ничего не получилось. Старалась вспомнить все их слова, действия, но память отказывалась мне в этом помогать. Если я что-то и вспоминала, то фрагментами, обрывками. И были они нечеткими, отдаленными и лишенными эмоций.

Почему? Не знаю. Скорее всего, сработали защитные функции организма. Чтобы не свести меня с ума, память заперла воспоминания о вчерашнем разговоре в самый дальний ящичек моего сознания и выбросила ключ далеко в море. Он упал на дно и затерялся где-то в камнях.

Я чувствовала одну лишь пустоту и полное безразличие ко всему. И голова раскалывалась. А больше — ничего.

Нет, я не дельфин. Если я не справилась даже с человеком, не смогла увидеть в нем предателя, я не имею права называться дельфином. Потому что с акулой я не справлюсь точно. А впрочем… Акулы — они не скрывают своей сущности. С людьми сложнее. Гораздо сложнее. Так что все-таки я — дельфин.

Глава 9

Дельфин уплывает в открытое море

По пути домой я посмотрела на телефон. Увиденное меня поразило — двадцать пропущенных вызовов, — максимальное количество, которое сохраняет аппарат. Вероятно, до этих двадцати были вызовы еще.

Я открыла журнал звонков. «Мама», «Марат», «Марат», «Марат», «Мама», «Марат», «Марат»… и так далее.

Абонент «Марат» не вызывал во мне никаких эмоций, как прежде, а вот «Мама»… Бедная — всю ночь названивала. Не спала, наверное. Что она скажет? Ладно, выкручусь как-нибудь.

Я ускорила шаг. Мама и так болеет, а тут еще я не явилась домой ночевать. Но если бы мама знала, что я испытала, думаю, она бы поняла меня.

Я завернула за угол и пошла по своей улице. Надо же, как природа красива в ранний час. На листьях — роса, воздух влажный, свежий, птицы поют, сидят на деревьях и чистят перышки. Мир только начинает просыпаться.

— Полина, — вдруг услышала я, когда приблизилась к своей калитке.

Под невысокой раскидистой пальмой стоял Марат. Выглядел он неважно — как побитая собака.

Я пошла быстрее.

— Полина, подожди!

Сзади послышались шаги.

— Да стой же ты! Выслушай меня!

— Убирайся, — сквозь зубы процедила я. — Оставь меня в покое. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Марат коснулся моего плеча. И снова будто током ударило. Или хлыстом.

— Выслушай же меня! — Марат терял терпение, хоть и находился не в лучшей форме. — Не делай ошибку. Выслушай.

Я стояла к нему спиной и, держась за ручку калитки, произнесла:

— Одну ошибку я уже сделала — подарила тебе свою дружбу. А ты с особой циничностью выбросил ее на помойку. Прилюдно. Вместе с этими уродами. Ты, Марат, поступил очень низко. Недостойно. Уходи.

— Я никуда не уйду. Я буду стоять здесь всегда. Всю жизнь. До тех пор, пока ты меня не выслушаешь.

— Если ты не уберешься вон, я позвоню участковому и скажу, что возле нашего дома ходит какой-то человек и пристает ко мне.

— Значит, для тебя я уже «какой-то человек»? Ты уже не считаешь меня другом? Берешь свою дружбу обратно?

— Я по помойкам не привыкла лазить. А она, дружба, там теперь валяется. Под слоем мусора. Она никому не нужна. Даже бродяги ее не подберут. Ее нельзя ни продать, ни съесть. Можно только подарить. Но — один раз. И выкинуть тоже можно. Один раз.

— Но я не хочу тебя терять. — Раньше надо было думать. Когда спорил с этими… приятелями на ящик пива. Я поверить не могу… Ты считаешь, что я стою ящик пива! Это ужасно. Ты сам хоть понимаешь? Все наши прогулки, общение — это для тебя ничего не значило…

— Значило! И значит. Я не хочу, не могу тебя потерять… Не хочу…

— А теперь поздно что-то хотеть. Твой поезд ушел.

— Тогда я хочу его остановить.

Я ничего ему не ответила. Вместо этого с силой рванула на себя калитку и влетела во двор.

Как и следовало ожидать, мама не спала. Она сидела на кухне и пила крепкий кофе. Его аромат проник мне в ноздри и заставил вспомнить больницу. Мы с Маратом тоже пили кофе, когда ждали маму. С Маратом…

— Явилась, — услышала я мамин ледяной голос.

— Мам… я все тебе объясню.

— Подойди сюда, — приказала она.

Я подошла к маме и только собралась ее обнять и рассказать все, что со мной случилось, как вдруг она выставила ладонь вперед, как индейский вождь, давая понять, чтобы я остановилась.

— В чем дело?

— Ты не ночевала дома, — мама сдерживалась изо всех сил, чтобы не перейти на крик.

— Я знаю.

— Я тебе звонила.

— Я знаю.

— Я переживала.

— Я знаю.

— Почему ты не брала трубку?

— Я о телефоне вспомнила только утром.

— А что делала всю ночь? Сейчас же мне отвечай!

— Плавала, — призналась я.

— Плавала? — удивилась мама.

— Да.

— Подойди поближе. Покажи мне свои глаза.

Я выполнила мамину просьбу, понимая, зачем ей это надо. Хочет проверить зрачки. Если на них попадает свет и они расширенные — значит, я принимала наркотики. Но никаких наркотиков я не принимала. И я не могу ее осуждать — любой нормальный родитель что-нибудь подобное и подумает, если ребенок где-то пробыл всю ночь и явился домой только утром.

— Полина… — голос мамы стал намного мягче. — У тебя красные глаза. Ты плакала? В чем дело? Тебя кто-то обидел? Скажи мне, кто это, и я пойду и настучу ему костылем по хребту!

Вместо ответа я рухнула на колени, обняла маму и разрыдалась. Она что-то успокаивающе шептала, гладила меня по волосам одной рукой (вторая была в гипсе), целовала, качала, как маленькую девочку, говорила, что все наладится.

Немного успокоившись, я почувствовала небывалую легкость на душе. Когда я пришла в себя на пляже, во мне была одна пустота. Воспоминания о вчерашнем были черно-белыми, отрывистыми, отдаленными, сейчас же я все прекрасно осознавала, в душе не осталось никаких нарывов, которые должны были прорваться.

Прояснение сознания и эмоциональный прорыв произошел, когда я плакала, обняв маму. Плакать прекратила, когда закончились слезы и когда почувствовала, что мне это попросту надоело.

Мама сделала чаю. Мы сидели на кухне, пили горячий чай, ели печенье и беседовали, как давние подруги, а не как мать с дочкой. Под конец моего рассказа мне стало намного легче.

— Вот, Полина, и сбылся мой сон, — сказала мама, выслушав историю предательства.

— Какой?

— Тот, про лошадь. Ты долго выбирала лошадь, присматривалась к ней, потом скакала, была счастлива, а потом она втоптала тебя копытами в землю. Все точь-в-точь.

— А ведь правда, — задумалась я. — Да, мам, твой сон значит именно это. Хотя я несколько раз уже вроде бы его разгадку находила… Но по-настоящему сбылся он вчера. Меня втоптали в землю. В грязь… Так что свою статью о лживых снах лучше не пиши.

— Могу представить, как тебе тяжело, — вздохнула мама. — Бедная, бедная моя девочка. Сейчас все слова будут пустыми. Это надо пережить. Время все вылечит. Нужно время. Только оно способно все расставить на свои места. Хоть тебе сейчас и кажется, что ты всю жизнь будешь страдать, но на самом деле это не так. Со временем ты его забудешь.

— Ты думаешь?

— Я уверена. Как жалко, что он оказался таким. Я думала, что он хороший парень. Обычно я сразу вижу человека, могу определить, хороший он или плохой. Но, похоже, с Маратом у меня вышла осечка.

— Не произноси это имя за столом.

— Да уж… Так мог поступить только подлец… Поспорить с друзьями на девушку. На ящик пива… Послушай, родная моя. Не думай, что он унизил тебя. Ты не унижена.

— А кто же тогда унижен? Да к тому же прилюдно!

— «Прилюдно»? Что ты имеешь в виду? Эти спорщики — никакие не люди. Они бесчувственные существа. Отбросы общества. А ты не такая. В тебе есть душа.

Я горько вздохнула.

— Не думай о них, — мягко сказала мама. — Запомни — этим поступком они унизили не тебя, а сами себя. И только. Ящик пива — это их цена, а не твоя. А Марат… жаль, но в жизни довольно часто встречаются подлецы в красивой упаковке. С этим ничего не поделаешь.

— Как мне быть, если я увижу их?

— Будь мудрой. Делай вид, что не знаешь ни одного из них. Вычеркни их из своей жизни. Они должны стать для тебя пустым местом.

— И Марат?

— А ты как считаешь?

— Я не знаю, — призналась я после минутного размышления.

Мама пристально посмотрела мне в глаза и утвердительно покачала головой:

— Ты его любишь. Да, любишь.

— Я не знаю, что такое именно — любовь. И не надо меня в какие-то категории вписывать, ладно?.. Я… как тебе объяснить… просто очень сильно к нему привязалась. Я хотела быть ему преданной. Помогать во всем, быть рядом. Мы с ним никогда не решали, под какое определение попадают наши отношения. Мы просто… были вместе. И все.

— Ну, сама решай, — сказала мама, выслушав мою речь. — В такой ситуации ничего посоветовать нельзя. Тебе виднее. Только твое сердце может принять правильное решение — кого к черту послать, а кому руку пожать. Ты простишь его?

Этот вопрос повис в воздухе. Некоторое время мы молчали.

— Не знаю, — произнесла я наконец.

— Прости. Прости его. Не сейчас, конечно, а когда боль утихнет. Скажи сама себе: «Марат, я прощаю тебя. Желаю тебе всего хорошего и отпускаю от себя. До поры до времени у нас с тобой была одна дорога. А теперь — развилка. Ты иди в одну сторону, а я — в другую».

— Зачем это делать? — не поняла я. — Что еще за обряд такой?

— Так надо делать. Иначе карма будет, — с фанатичным блеском в глазах сообщила мама. — Обида и непрощение — страшные чувства. Их нельзя скапливать в себе. Из-за этого всякие плохие события в жизни будут происходить. Вплоть до развития заболеваний. Поэтому надо человека прощать, даже если он причинил тебе страдания. Прости его, отпусти — и все. Был он, а теперь нет. Тебя не должны связывать с ним негативные эмоции. Поверь, я разбираюсь в этом.

— Не знаю, может, ты и права, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Но прошло еще слишком мало времени, чтобы что-то решать и кого-то прощать. Пока что во мне только желание побыть одной.

Когда я уже почти вышла из кухни, мама спросила:

— А дельфины? Они прощают тех, кто их предал?

Я повернулась к маме.

— Дельфины — они разные. Как люди. Дельфины — это и есть люди. Я думаю, что… некоторые прощают. А некоторые — нет.

Мама кивнула.

— Я пойду к себе в комнату, мама. — Сегодня впервые у нас с ней возникло полное взаимопонимание. Отношения и раньше были хорошими, но таких еще не было. Правильно говорят — нет худа без добра.

— Давай. А я… буду смотреть в окно на улицу.

— Он стоит?

— Сидит. Под пальмой.

Я закусила губу.

— Ну и пусть сидит, раз хочет. Мне нет до него никакого дела. Никакого!

В последнее заявление не поверила ни мама, ни я сама.

…Я лежала на кровати, смотрела на картину, нарисованную дельфином, и думала.

Точно так же, как несколько недель назад я не могла поверить в то, что мы с Маратом знакомы, вместе гуляем, теперь с таким же неверием я вспоминала вчерашние события.

Мне понадобится время, чтобы забыть Марата. О примирении не может быть и речи. Какое примирение? Нужно ли оно Марату? То, что он сидит под моим забором, не говорит ровным счетом ни о чем. Он меня предал… Все, что происходило за этот месяц, было с его стороны блефом, шуткой, розыгрышем. Наверное, он каждый вечер докладывал своим приятелям, что и как продвигается в наших отношениях. Как он посмел…

Я уткнулась лицом в подушку. Мне было невероятно стыдно. Он в подробностях рассказывал им обо всем? О моем пляже, о синих плавках? Или не рассказывал? Да нет, наверное, рассказывал. Кошмар… Выставил на обозрение подонкам наше личное.

Я чувствовала себя совершенно разбитой. Опустошенной. Думаю, вчера во время плавания и сейчас в разговоре с мамой произошел большой выброс эмоций, и теперь организму нужно время, чтобы выработать новые.

Все было ложью…

Я не верила. Не хотела верить в очевидное.

Но вместе с тем воспоминания о Марате вызывали во мне прежние чувства. Хоть он меня и предал, но я пока не могу до конца все забыть. Хочется, да не можется. Вспоминается. И то, как он покорно пробирался за мной через валуны с гитарой за спиной, как смеялся, обливал водой, и каково было его удивление, когда я развела костер и он наконец смог рассмотреть пляж. И песня про костер вспоминалась. И как мы катались с ним на катамаранах с корпусом не обычным, как были раньше — каких-то две железные ржавые «торпеды», а с другим, современным — вместо «торпед» два дельфина. Помню, как мы заплыли далеко-далеко, и Артему пришлось подавать нам солнечные сигналы. Я тогда чувствовала себя на месте тех, кому мы, стоя на вышке, светим солнечными зайчиками в глаза.

Все это, оказывается, с его стороны было шуткой. Но неужели он такой азартный? Развернул такую кампанию только ради того, чтобы не проиграть ящик пива? Если это правда (а это так…), значит, Марат очень глупый — ведь давно уже можно было сказать своим товарищам, что он поцеловал меня (как я поняла, они же не заставляли его снимать момент поцелуя на пленку), или не глупый, а честный. Но… о каком поцелуе может идти речь? Мы же с ним просто дружили. А друзья не целуются. Просто дружили. На пляж ходили, друг другу истории из жизни рассказывали (я дико жалела, что шестнадцать лет существования Марата прошли мимо меня, что я не присутствовала при каждой секунде его жизни), на катамаранах катались, в парке гуляли, я знакомила его со своими африканскими друзьями. И все впустую. Все бессмысленно.

Ох… Как слева в груди все дрожит от осознания этого факта…

Я не заметила, как уснула.

Проснулась вечером, когда небо уже потемнело и стали появляться звезды.

Как только проснулась, мне в голову сразу же и стукнуло: «У нас все кончено с Маратом. Все. Конец фильма».

Значит, это был не сон… А как я хотела, чтобы все плохое оказалось сном.

На смену этим мыслям пришло невероятное вдохновение. По природе я такой человек, что мне иногда необходимы драматические встряски — переживания, размышления над жизнью, страдания. Мне это нравится. Этот период длится недолго — сменяется он моим обыкновенным оптимизмом. Вот и сейчас я подумала: «Да, со мной обошлись по-свински. Да, я теперь одна. Ну и что? У меня все живы, почти здоровы (я имела в виду маму), звезды на небе все так же горят, цикады трещат, жизнь продолжается. Что мне делать дальше? Всю жизнь страдать? Нет, не бывать этому. Если он оказался таким, это еще ничего не значит. Правильно мама сказала — я должна просто его забыть. Он — это пройденный этап моей жизни. Был Марат, и нету Марата. Какой еще Марат? Не знаю я такого. Я молодая, красивая, у меня еще все впереди. А он отныне для меня никто. Его нет в моем сердце. Он для меня пустое место. Или не пустое?.. Нет, пустое!»

Преисполненная внезапно нахлынувшим оптимизмом и хорошим настроением, я вскочила с кровати и решила выйти на свежий воздух, погулять с Фулатой. Все ей рассказать. Только теперь я не буду плакать — буду смеяться. Моих слез он не достоин. Тем более они ему, как выяснилось, и не нужны.

— Ты хоть немного отошла? — спросила мама, увидев меня в зале. Она сидела с ноутбуком.

— Все прекрасно! — заверила я. — Не знаю, что такое произошло, но у меня хорошее настроение. И даже аппетит проснулся. Знаешь, как на свет народилась.

— Я рада, — улыбнулась мама, снимая очки и массируя переносицу. — Пойди покушай, я сделала фаршированные лагенарии.

— Ты в своем духе, — рассмеялась я и отправилась на кухню. Начиненные мясом и всякими специями лагенарии показались мне необыкновенно вкусными.

После ужина я переоделась, привела себя в порядок и поставила маму в известность:

— Я схожу к Фулате. Завтра День африканской женщины. Хочу обсудить, как мы проведем праздник.

— Смотри, аккуратно. Возьми с собой телефон. Полина…

— Что?

— А он все еще сидит.

У меня мгновенно испортилось настроение.

— До сих пор?

— Да.

— Ну и пусть сидит, — пожала я плечами. — У нас свободная страна, каждый человек имеет право сидеть там, где он захочет.

Мама согласно кивнула и мягко произнесла:

— Может, ты… это?..

— Что?

— Ну… выслушаешь его? Он весь день сидит под пальмой. Жалко его.

Сначала я испытала укол совести, а потом вспомнила вчерашний вечер. Ящик пива. Игоря, которому Марат и слова не сказал, когда он бросил мне вслед оскорбление. Обида накатила на меня с новой силой.

— Я не хочу его слышать. Не хочу. Ничего с ним не сделается. Посидит, посидит да уйдет. И вообще, ты слишком жалостливая. Забыла уже, как он поступил с твоей родной дочерью? Вечно ты всех жалеешь. Что за характер у тебя такой! Показали по телевизору убийцу, а ты его жалеешь: — «Бедный, вся молодость в тюрьме пройдет». А то, что он человека убил, у которого молодости уже никогда не будет, — каково? Сидим в кафе, ты: «Ах, бедная девочка, весь день подносы по жаре таскаешь, давай я сама все возьму, пойди отдохни». Да эта девочка, если ты хочешь знать, всех обсчитывает и обвешивает. Ничего страшного, потаскает подносы, не переломится. Благодаря таким простофилям, как ты, она себе машину новую купила. Иномарку.

— Ладно, хватит! — прекратила мама поток моих гневных, но справедливых слов. — Купила — и молодец. Счастья ей. А ты… Смотри сама… тебе виднее. Погуляй. Отвлекись.

Я вышла на улицу и вместо того, чтобы свернуть в сторону калитки, зашла за дом, прошла огород и, перемахнув через забор, взяла курс на палатку Фулаты.

Подруга была потрясена новостью. Вся ее речь сводилась к одному — Марат казался таким хорошим, заботливым, а оказался плохим, и поверить ей в это трудно.

Я не хотела весь вечер посвящать разговорам о нем. Вместо этого я предложила обсудить, как проведем завтрашний праздник, о котором из местных мало кто подозревал. Праздник этот был только среди африканцев. Ну, и тех, кто к ним приобщился.

Выяснилось, что Ваня пригласил Фулату в ресторан, о чем она мне говорила еще в начале месяца, когда мы сидели в кафе. В тот день я еще спасла ребенка.

— Но, раз такое дело, я это все отменю, — решительно заявила подруга.

— Это еще почему?! — возмутилась я.

— Потому что ты должна с нами быть. Мы с Ваней хотели пойти вдвоем, но я все отменю. И со мной не спорь, я уже все решила. Мы всей компанией — ты, я, Ваня и другие наши ребята пойдем в какой-нибудь клуб.

— Фулата, не надо этого делать. Не порть свои отношения с Ваней. И не испытывай неловкость из-за того, что у тебя все хорошо, а у меня — плохо. Не надо.

— У нас все наладилось. Этот поход в ресторан ничего не изменит. Я понемногу уже прекращаю быть «тигром». Отношения обновились, нормально все. Но я, конечно, их буду контролировать. Так что завтра идем все вместе в клуб. И не обсуждается это.

— Спасибо, что ты есть у меня.

Итак, жизнь не стояла на месте, двигалась дальше. Конечно, с момента расставания прошло совсем немного времени — всего лишь день, но предаваться унынию я не хотела. Не в моем это характере. Поэтому я решила побыстрее, в экспресс-темпе забыть Марата и начать новую жизнь.

Когда поздно вечером я вернулась домой, Марат все еще находился под пальмой. Только теперь он лежал. Устроился на траве и, свернувшись калачиком, спал.

У меня возникло невероятное чувство стыда и неистовое желание подойти к нему и разрыдаться, но я с большим усилием сдержалась.

Я не хочу обманывать саму себя. Я смотрела на Марата, и мое сердце сладко щемило, я вспоминала мгновения, проведенные с ним, и меня неудержимо тянуло к нему. Но эти воспоминания исчезли, и пришли другие — его спрашивают приятели, поцеловал ли он уже меня, он отчитывается — «нет», а они ему напоминают, что если он не сделает этого до конца июля, то проиграет им ящик пива. Чувство обиды от его предательства намертво заглушило тягу к этому лежащему под пальмой человеку. Это все комедия. Показуха. Игра на публику.

А ночью, когда я уже почти провалилась в сон, меня как молнией ударило: «Я же работу прогуляла! Хотя… ну ее. Я и так работаю там больше всех».

Рука сама собой потянулась к телефону, который я почему-то забыла дома, хотя еще вчера не могла с ним расстаться, и мама просила меня взять его с собой. А я забыла.

Все двадцать неотвеченных вызовов были с одним именем — «Марат». А кроме этого — невероятное количество SMS. Я решительно очистила журнал вызовов. Чуть подумав, не читая, удалила и сообщения. А потом очистила всю SMS-память. И стишки-хокку стерла, и другие памятные сообщения, чтобы потом не перечитывать их и не пытаться вернуть прошлое. Все. Вот теперь я полностью свободна от Марата. Хотя нет. В записной книжке его номер.

Я удалила абонента «Марат». А потом выключила телефон и решила завтра же сменить номер.

Глава 10

Под тенью лагенарий

Утро началось с яростного стука костылем в мою дверь. Маме очень понравилось это орудие. Она говорит, им очень удобно стучать в дверь и открывать эти самые двери.

— Полина! Полина! Срочно просыпайся! — закричала мама, влетая в мою комнату.

Я резко вынырнула из сна, не понимая, что происходит и где я нахожусь — во сне или уже нет.

— Полина! Да вставай же ты быстрее!

Я немного очнулась ото сна.

— Что случилось?

Мама указала костылем в сторону кухни:

— Вставай! Иди глянь!

— Что там еще? Конец света? Только его в моей жизни и не хватало!

— Хуже, — сказала мама и тут же передумала: — Или лучше. Не знаю. Это так романтично.

Заинтересованная, я спрыгнула с постели, встряхнула головой, пытаясь сбросить с себя остатки сна (не люблю внезапно просыпаться), и отправилась на кухню. Сзади меня бодро застучал костыль. Мама ходила с одним костылем — опиралась на него правой, невредимой, рукой.

— Быстрее, быстрее, — подгоняла она меня.

Я вошла на кухню.

— Ну, что тут такого необычного? Новая клеенка?

— Да ты в окно посмотри! В окно!

Я направилась к окну и по мере того, как к нему подходила, до моих ушей стала доноситься музыка. Гитара. Знакомая музыка. Вступление романса «Милая», который Марат пел мне на пляже. Почему-то этот романс тронул меня за душу сильнее остальных, и я каждый раз слушала его с замиранием сердца.

Милая, ты услышь меня!

Под окном стою

Я с гитарою.

Увиденное за окном поразило.

Марат выглядел неважно — помятый, с всклокоченными волосами, но… какой-то до жути родной. Хотелось его обнять, прижаться щекой к груди и стоять так целую вечность.

Я тут же отогнала от себя эти мысли и обозрела окрестности. Из домов повыходили все соседи. Некоторые стояли в своем дворе и переговаривались, кивая в сторону Марата, другие, не особо стеснительные (а таких было большинство), вышли на улицу и с улыбкой на лицах смотрели на парня-гитариста-катамаранщика, а третьи свесились из окон. И тоже смотрели на него.

— Там Марат! — ликующе сказала мама.

— Я вижу. И что теперь? Мчаться к нему? — постаралась проворчать я раздраженно, но получилось это плохо.

Мама хотела что-то ответить, но в этот момент Марат запел:

Так взгляни ж на меня

Хоть один только раз!

Ярче майского дня

Чудный блеск твоих глаз.

Много мук я терпел

И страдать был бы рад,

Если б душу согрел

Мне твой ласковый взгляд…

Когда проиграл заключительный аккорд романса, соседи разразились аплодисментами. Наверное, все думали-гадали, не понимая, зачем парень поет свои серенады именно здесь.

Так растерянно я себя еще никогда не чувствовала.

— Мама, что мне делать? — с отчаянием, уже без наигранного раздражения спросила я.

— Выйди, поговори с ним. По-моему, он это заслужил. Только очень смелый человек может при большом скоплении народа излить девушке душу. И эта девушка ты.

— Но он же предал меня. И тоже прилюдно.

— Не будь такой категоричной, Полина. Поверь, сгоряча можно много дров наломать. Это всегда успеется. Я старше тебя, в жизни много всего повидала. И поняла, что иногда гордость мешает. Ее надо слать к черту, эту гордость! Нужно уметь прощать, понимаешь? Пока не поздно. Иначе обоим будет плохо.

— О чем ты говоришь? Это он во всем виноват.

Мы замолчали. И в это время до нас донеслись слова очередного романса:

Не говорите мне о нем,

Еще былое не забыто.

Он виноват один во всем,

Что сердце бедное разбито…

— Ты слышишь? — кивнула мама в окно. — Он признает свою вину. Умей прощать или хотя бы выслушать. Каждый из нас имеет право на ошибку. Ты тоже можешь оказаться на его месте.

— Я? На его месте? Да ты что, я петь не умею.

— Я имею в виду не пение, а ситуацию. Видимо, он решил докричаться до тебя через песни. Кстати, а почему он их поет?

— Потому что он пел их мне на наших… встречах. Мой любимый романс был — «Милая». И он это знает. Нам казалось, что эта песня — только наша с ним, и больше ничья… Что эта песня о нас. Мама, ну что же мне делать?! Я не находила себе места. Я была очень, невероятно зла на Марата, ведь он посмеялся над моими чувствами. Но в то же время четко понимала: я не забуду его, хоть и внушаю себе, что он для меня ничего не значит. Но как это — не значит? А почему ж тогда мое сердце из груди выскакивает и несется навстречу к Марату? Почему меня всю разрывает изнутри нежность, когда я смотрю на него — помятого после бессонной ночи под пальмой, стоящего под окном и поющего для меня? Но почему он поет? У него нет денег… на ящик пива? Спортивный интерес — хочет все-таки выиграть спор? Или здесь… что-то совсем другое?

— Что говорит тебе душа? — проникновенным голосом спросила мама.

— Она силой толкает меня к Марату, — поняла я, сознавая, что сейчас, в эти минуты, происходит что-то очень важное, переломное.

— Решать тебе, — сказала мама, будто подслушав мои мысли. — Важно, дочка, чтобы ты поступила правильно. И именно сейчас. Что-то мне подсказывает, этот парень заслуживает, чтобы его выслушали.

— Мама! А ты бы его простила за то, что он сделал?

— Я? Не знаю… Я — это не ты, а ты — не я. Я не могу очутиться в твоей душе. Да, о прощении я завела речь рано, но… выслушать-то ты его можешь? На объяснение имеют право обе стороны.

— Я уже выслушала его позавчера.

— Ну, — мама развела руками и повторила: — Решать только тебе. Подумай — не будешь ли потом жалеть, что даже высказаться человеку не позволила?

Я отвернулась от окна, думая, как же мне быть. Может, мама права? Или сейчас, или никогда?..

И я решила. Но только для начала завернула в ванную комнату, за минуту привела себя в порядок, и уже потом выскочила на улицу. А там творилось… не передать словами что. Теперь на улицу вышли все соседи и жители ближайших улиц. Они окружили Марата и заставляли его еще и еще петь. Наверное, он и не рассчитывал на это. Думал спеть только «Милую», а тут — откуда ни возьмись — соседи. Ему и хлопали, и кричали «Браво!», и ладошки у сердца складывали, любуясь таким необычным парнем… Непредвиденный концерт получился в девять утра.

И почему-то, глядя на восторженную толпу, мне захотелось, чтобы они все узнали, что красивый юноша с гитарой стоит здесь только ради меня, что он поет эти песни не кому-нибудь, а именно мне.

На негнущихся ногах я прошла по двору, задев головой лагенарии, которые после того, как их немного ободрали, стали расти еще лучше, подошла к калитке и вышла со двора.

В лице Марата что-то изменилось. Это заставило всю толпу замолчать. Он смотрел на меня. Я на него. Соседи переводили взгляд с меня на Марата. Кажется, они поняли, у кого тут «еще былое не забыто».

Марат смотрел мне в глаза. На его лице застыло выражение ожидания и надежды. От его взгляда хотелось плакать. Я чувствовала себя первостатейной дрянью, хотя в ситуации нужно было хорошенько разобраться.

— А можно еще раз «Милую»? — не отрывая от него взгляда, попросила я.

Сначала он вроде бы не расслышал, что я сказала, потом его лицо растянула улыбка, он взял аккорд и начал петь. Во время пения его глаза заблестели, а голос подозрительно задрожал. Слова старинного романса ожили, исполнившись особым смыслом. Со стороны все выглядело очень романтично и красиво. Подоплеки не знал никто.

«До чего парня довела», — почувствовала я вновь угрызение совести.

Марат закончил петь. Соседи вновь одарили его громом аплодисментов.

— А я думала, такие сцены только в сериалах бывают, — услышала я чей-то голос.

Я открыла калитку и отошла в сторону, приглашая Марата зайти.

Он нерешительно посмотрел сначала на меня, потом на калитку и пошел неуверенным шагом во двор.

Соседи переглянулись и, перемигиваясь, быстренько разошлись. Представляю, сколько теперь будет ходить разговоров!

Марат сел на краешек лавочки и положил гитару на стол. Я стояла, прислонившись спиной к трубе виноградника. Пели птицы, солнце светило на зеленые листья винограда и «лопухи» лагенарий, пахло какими-то пряностями. А мы молчали. Никто не решался завести разговор первым. Друг на друга не смотрели.

И вот, когда я собралась с духом, чтобы хоть как-то начать разговор, из дома послышался бодрый стук костыля, а потом в распахнутую дверь выглянула мама.

— Тук-тук-тук. Я не помешала? Хотите чаю? А еще у нас есть фаршированные лагенарии. Пальчики оближешь!

Марат опустил голову, беззвучно смеясь. Мне тоже стало смешно. А затем легко и свободно. Своим появлением мама разрядила неловкую атмосферу.

— Да, мам, сделай чаю, — улыбнулась я.

Мама подмигнула мне, а потом и Марату и скрылась в доме. Стук костыля затерялся где-то на кухне.

Вдруг Марат упал на колени. Я аж подскочила на месте от неожиданности.

— Полина, пожалуйста, прости меня, если можешь. Я понимаю, какой я идиот, как тебя обидел. Но выслушай меня, умоляю… — заговорил он.

— Ладно. Только больше не падай так резко, ведь колени собьешь.

Я села рядом с ним на лавочку.

— Я не хотел участвовать в этом дурацком споре. После того, как ты в очереди за коктейлем сказала мне про плавки, мы встретились с приятелями. Я на радостях и рассказал им, что на меня классная девчонка обратила внимание. Я же заметил тебя с того самого дня, как стал работать на катамаранах. Но не думал, что и ты… ну, смотришь на меня. А когда выяснилось это в очереди, я себе места от счастья не находил. Придуркам этим, сотрудникам по работе, рассказал, думал, они порадуются за меня, а они стали между собой шутить, ну, и придумали этот спор. Я кивал, на все соглашался, не понимая, что там они говорят и над чем смеются — все мои мысли были заняты тобой, я думал о тебе, вспоминал, как ты стала за мной в очередь. Я тогда от стеснения чуть в обморок не упал. К тому же, ты была одета по-спортивному, а я это обожаю! Мне никогда не нравились девчонки так, как нравишься ты. Ты мне еще и до знакомства нравилась — я просто смотрел на тебя и был счастлив, что ты существуешь… В тот же вечер одни парни ушли домой, а с другими мы пошли гулять и тебя увидели. Ну, когда ты в кустах сидела, помнишь? Вот. И только позавчера они снова об этом споре вспомнили. Мы вообще с того самого дня нашего знакомства о нем и не говорили, а позавчера… как назло… так получилось. Я им хотел сказать, чтобы они забыли об этом глупом споре и что все отменяется, что я с тобой встречаюсь не из-за спора какого-то, а из-за нашей дружбы, но… катер покатился. Я не успел сказать. Ты появилась…

— Это правда? — спросила я, пораженная тем, что, оказывается, мы с Маратом друг за другом месяц наблюдали и испытывали одни и те же чувства, а потом высшие силы свели нас в очереди за коктейлем.

— Я им уже набил рожи, — хвастливо сказал Марат. — Особенно Игорю. И вообще, я их всех терпеть не могу. Мне тяжело с ними. Они тупые. Недалекие какие-то. На уме только пиво да раки, и больше ничего. Из-за того, что мне с ними неуютно, я и лежу целыми днями под зонтом, а не на базе сижу. Я не знаю, о чем с ними разговаривать. Общаюсь только по необходимости. Ну, и по вечерам иногда гулял из-за скуки. Других знакомых-то у меня здесь не было. А потом появилась ты. И я стал по-настоящему жить… — он говорил, торопясь и захлебываясь, а потом поразил меня новостью: — Знаешь… а я ухожу с базы.

— Куда? — осевшим голосом спросила я.

— Не знаю еще. Куда-нибудь. Я не смогу там работать. Буду видеть тебя целыми днями и… ну, ты чужая будешь… Это тяжело. Месяц смотрели друг на друга, месяц дружили, а потом так резко — пустота в душе. Я этого не перенесу. Поэтому мне нужно уйти подальше с пляжа, чтобы не видеть тебя. А вообще… скорее всего, домой уеду. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Если не буду тебя видеть, может, и забуду обо всем, что между нами было… Ты не такая, как все. В тебе есть какая-то магия, притяжение.

— В тебе тоже.

— То есть?

— Нас притягивает «магия» друг друга… — вздохнула я. — Не надо, Марат, никуда уходить с базы. И домой уезжать тоже не надо.

— Почему? Ты… прощаешь меня?

— Тебя не за что прощать. Ты ни в чем не виноват.

— Как это — «не виноват»?

— Да вот так. Ты же все объяснил. Не всерьез, оказывается, спорил.

— Да я вообще не спорил! Они сами все решили. А я как в прострации находился. Не понимал, что там они говорят, о каком еще пиве болтают. Я думал только о том, что ты стояла за мной в очереди. О том, что сказала мне про синие плавки… — произнес Марат, и неожиданно с отчаянием в голосе воскликнул: — Господи, Полина, ну не знаю, как еще выразить преданность тебе! Неужели ты не понимаешь, что я готов сделать ради тебя все? Неужели не понимаешь, что я из реальности выпадаю, когда вижу тебя? Ты как колдунья… приворожила меня…

— Ничего я тебя не привораживала. Оно… само так случилось.

Мы помолчали некоторое время, укладывая в голове новую информацию.

— Что нам делать дальше? — нарушил молчание Марат. — В смысле, мне.

— А что ты хочешь?

— А ты не догадываешься?

Не успела я ничего ответить, как Марат вдруг придвинулся ко мне. Зацепил рукой гитару, зазвенели струны.

Он обнял меня. Так, как не обнимал еще никто и никогда. Я почувствовала через помятую рубашку тепло его тела. Сильного, мужественного, невероятно уютного и родного. Лицом он уткнулся в мои не собранные в хвост светлые косички.

Что со мной произошло… Сознание провалилось в черную бездну. И единственным выступом, за который можно было уцепиться, чтобы окончательно не отключиться от внешнего мира, был Марат, который одновременно и являлся этой бездной.

— Полина… — услышала я его шепот.

— А?

Правая рука Марата отпустила меня. Я открыла глаза и увидела перед собой кисть его руки. Пальцы сжимали… перо.

— Оказывается, перья в голове бывают не только у меня, — прокомментировал он и рассмеялся.

Из дома послышался энергичный стук костыля.

— А вот и я! — На пороге появилась мама. Костылем она подталкивала табуретку, на которой стояли пустые чашки и тарелки с фаршированными лагенариями.

— Мама! Вот же… Я совсем забыла, что ты немного сломанная.

— Подумаешь, — мама пожала плечами, передавая мне поднос. — Сейчас чайник вынесу.

— Не надо, я сама. Иди, садись.

— Куда? — едва слышно спросила мама, указав взглядом сначала на Марата, а потом в сторону кухни.

— Туда, — едва заметно кивнула я на гитариста и отправилась за чаем.

Что-то мне подсказывает — Марат тоже сегодня еще не завтракал. А позавтракать надо. И пообедать. И даже поужинать. Вместе. Чтобы набраться сил для празднования Дня африканской женщины.

Вот Фулата удивится, когда увидит меня с Маратом…

Интересно, что она скажет?

Content

Вадим Селин
Морская амазонка
(Только для девчонок)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10