Мария Жукова-Гладкова

Клуб заграничных мужей

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами может оказаться лишь случайным. События, описанные в романе, являются исключительно плодом авторского воображения.

Глава 1

Санкт-Петербург, 3 мая 200… года,

понедельник

На майские праздники я никуда не уехала, хотя собиралась, поэтому сидела дома и работала. К моему великому сожалению, после исключительно теплого апреля (часть которого я урвала у себя на лоджии и теперь могла продемонстрировать избранным свой загар) наступил холодный май. А я-то надеялась, что в праздники поваляюсь на бережку одного из карьеров, расположенных недалеко от дома. Но куда там – сидела в холодной квартире, закутавшись в плед.

Во время апрельской жары отключили отопление, и теперь, естественно, включат только осенью. У меня руки за компьютером стыли. Но не будешь же стучать по клавиатуре в варежках? Да еще в мае… Я то и дело поминала недобрым словом ЖЭК, или как там его теперь называют, и всех чиновников в целом, заранее предвкушая летнее отключение горячей воды. Заодно вспомнила, как месяц добивалась замены текущей у меня в квартире трубы, страшно жалея потраченного времени и нервов. Но что поделаешь? Выяснилось, что в нашем районе один сварщик на четыре участка и работы у него – непочатый край. Но зато администрации… Чтоб им пусто было, чтоб у них у всех одновременно канализацию прорвало!

В общем, настроение было отвратительное, я думала, что следовало все-таки куда-то смотаться хотя бы на неделю. Ну или на три дня. На Кипр, например. А может, все-таки выбраться? Если, конечно, на это время еще остались билеты, в чем я глубоко сомневаюсь.

Внезапно в коридоре зазвонил телефон, и я прислушалась к механическому голосу, издаваемому аппаратом: он объявляет номер звонящего на всю квартиру. Пока объявляет, можно решить, бежать или не стоит. Братец, проживающий со мной и ведущий у меня домашнее хозяйство, тоже не спешил из кухни. Четырнадцатилетний сын Сашка отсутствовал, болтаясь где-то с друзьями.

Услышав, кто звонит, братец на первой космической рванул к аппарату. Нас добивалась моя ближайшая и самая давняя подруга Верка, с которой мы выросли в одном дворе. Верка младше меня на шесть лет, и сошлись мы с ней после моего возвращения из Афгана, где я трудилась медсестрой. Теперь, правда, я возглавляю турфирму и, откровенно признаться, постепенно забываю все, чему меня учили в медучилище, и то, чего набралась на практике. Но жизнь моя непредсказуема, и я не представляю, куда меня еще занесет. В последнее время я почему-то приобрела склонность влипать во всякие истории, опасные для жизни и вредные для здоровья. Правда, пока удавалось из них выпутываться без особых для себя проблем, ну если, конечно, не считать взрывов двух машин. С другой стороны, я ведь отделалась только синяками и ссадинами, которые уже зажили, поэтому, можно считать, удача на моей стороне. Сидит на моем плече невидимая птица цвета ультрамарин.

В общем, братец понесся к телефону. К Верке он питает давнюю безответную страсть, но надежды не теряет. Подружке же ни Костя, ни какой-нибудь другой мужик для постоянных отношений (на «постоянку», как она говорит) не нужен, Верка уже много лет трудится «ночной бабочкой», поняв, что это ее призвание, и пока специальность менять не намерена. Но, надо отдать ей должное, в последнее время стала задумываться о будущем – из-за возраста, как я предполагаю. Верке – тридцать, мне – тридцать шесть, хотя кажусь моложе. Верка выглядит просто обалденно.

Костя в коридоре уже ворковал с Веркой, приглашая ее заехать к нам. Я посмотрела на часы: полвторого. Верка только что проснулась. Братец, конечно, приглашает ее позавтракать у нас, когда мы с ним будем обедать. Ну что ж, пусть приезжает, хоть как-то развеем рутину, а то мне уже порядком надоело изучение туристических предложений в Интернете.

Верка приехала, мы отведали Костиной стряпни, а потом подружка предложила нам с ней «себя куда-то девать».

– В смысле? – не поняла я.

– Ну, Ланка, скучно дома сидеть. Вся моя клиентура по особнякам своим да по курортам разъехалась. Идти мне сегодня некуда… На пляже холодно. Почему мы-то с тобой никуда не поехали?

– У меня было много работы.

– У тебя всегда много работы! – сказали хором Костя с Веркой и, как обычно, принялись убеждать меня, что следует поменьше трудиться.

– А жрать ты хочешь? – рявкнула я на братца. – Ты, что ли, будешь содержать племянника? А на Сашке все горит!

В ответ на мой окрик Костя сник, а Верка заметила, что мои нервы в последнее время пошаливают как раз из-за перегрузок. Я заметила, что они вполне могут пошаливать и после нескольких неудачных покушений на мою жизнь, от которых нормальный человек давно бы свихнулся.

– Ну, наконец-то сама призналась, что ненормальная! – захохотала Верка. – Дождались! Костик, ты слышал? А к психиатру ты пока не обращалась?

Я ответила, что пойду к нему только вместе с Веркой и еще не уверена, у кого из нас больше проблем с психикой. Верка не стала спорить и опять заканючила, что нам сегодня надо бы развлечься, а то она в самом деле свихнется – от скуки.

Костя предложил съездить куда-нибудь в пригород.

– Помню я наш последний выезд в Павловск, – закатила глаза я и посмотрела на Верку.

Она тоже помнила, как мы выбрались туда к вечерочку поближе, чтобы пройтись по парку. Прогулялись, потом стали искать желтенький домик. Нашли по запаху, по ходу дела вспоминая статьи в питерской прессе о загрязнении наших парков. Еще бы им не загрязняться: парк открыт до одиннадцати, туалет – до шести. После посещения окрестностей желтенького домика у меня почему-то отпало желание ездить в Павловск в обозримом будущем.

– Поехали куда-нибудь на залив, – предложила Верка. – Погуляем по бережку.

Костя вдруг вспомнил, что давно хотел заказать камушки в какой-нибудь заморской стране. Если же мы сегодня с Веркой съездим на берег Финского залива, то вполне можем найти их и там. Я поинтересовалась, зачем ему камушки. Оказалось, что у Кости большие планы по украшению кактусов, недавно закупленных им в товарном количестве. Кактусы закупались для установки перед моим и Сашкиным компьютерами. Братец активно читает прессу и регулярно рассказывает нам с сыном о вреде компьютерного труда. Он и наставил кактусов вокруг наших машин – для поглощения радиации или чего там они поглощают. Я даже трижды укололась, в результате пришла к выводу, что печатное слово до добра не доводит, по крайней мере граждан, подобных моему братцу, на которых в принципе оно и рассчитано.

– Ну давай хоть за камушками съездим, – посмотрела на меня Верка. – Делать все равно нечего.

– Тебе.

– А ты воздухом морским подышишь, говорят – полезно, а то все сидишь взаперти то дома, то в фирме, а то из машины выхлопные газы вдыхаешь.

Костя Верку поддержал. Подружка даже предложила ехать на ее «Саабе», а не на моей третьей за год машине, к которой я, правда, очень быстро привыкла. И как не привыкнуть к «семерке» «БМВ», тем более подаренной мужчиной?

В общем, я собралась довольно быстро, и мы с Веркой, чмокнув Костю в обе щеки, отправились на прогулку по песчаному берегу.

Поехали в направлении Зеленогорска, но остановились гораздо раньше, где-то за Солнечным. Я не могу точно сказать, была ли это территория Солнечного или уже началось Репино, но данный факт особой роли не играет.

Верка поставила машину, и мы двинулись к воде. По шоссе, идущему вдоль пляжа, пролетало не так много авто: все уже выехали за город, обратно возвращаться народ станет завтра. На пляже, кроме нас, не оказалось ни души.

– Ты представляешь, что бы тут делалось, если бы стояла жара, как в апреле? – посмотрела на меня Верка.

– Лучше бы стояла.

Я уже жалела, что надела тонкий кожаный плащик, купленный в Индонезии. Следовало бы облачиться в куртку на подстежке: ветер задувал знатно.

– Ладно, давай побыстрее камни соберем – и назад, – сказала я. – Ну или у бара какого-нибудь тормознем.

Откровенно признаться, я давно не ездила по идущему вдоль залива шоссе: мои пути в этом направлении как-то не пролегают. С момента моего последнего посещения этих мест на трассе открылось много новых ресторанчиков и кафе. Или это в связи с приближением летнего сезона? Однако я обратила внимание, что тут в отличие от пригородных шоссе других направлений нигде не стояло жаровен, обслуживаемых трудолюбивыми муравьями кавказской национальности. Судя по машинам, припаркованным у точек общепита, этот самый общепит предназначался далеко не для всех. Предполагаю, что здесь по осени не наблюдается и продажи капусты прямо с полей (так как поля отсутствуют), и бабушки не выносят на трассу дары своих огородов. Почему – становится понятно, если взглянуть на замки и дворцы, выросшие вдоль шоссе. Многие из зданий возвышаются за заборами с глазками видеокамер.

Мы с Веркой достали из карманов врученные Костей мешочки, присели на корточки недалеко от воды, подметая плащами песок (хорошо хоть не мехами, мне новую шубу было бы жалко, а от кожи все легко отчистится, хотя в любом случае чистить Косте), и принялись активно выбирать камушки (не большие, но и не очень маленькие), которыми братец сможет украсить кактусы в нашем доме.

– Надо было из Таиланда привезти, – вздохнула Верка.

– Или белого песка с Карибских островов, – вздохнула я в ответ. – Так хорошо было бы растительность присыпать. Представляешь их в белом песочке?.. А мы с Сашкой в январе…

Договорить фразу я не успела, заметив изменившееся выражение подружкиного лица. Сама я сидела на корточках спиной к шоссе и не видела, что там делается. Но что-то явно происходило.

– Ну?! – прошипела я на подружку.

– «Гранд Чероки» притормозил, – тихо сообщила Верка. – Прямо за моим «Саабом».

– И что? Ты знаешь хозяина?

– Припоминаю… – медленно произнесла Верка, потом опять быстро зашептала: – Два бугая вываливаются. Этих не знаю. Ланка, может, они по твою душу? Лана, они идут сюда! Ты хоть пистолет взяла? Или гранату?

У нас с Веркой после прошлых «подвигов» имелся целый склад всевозможных средств обороны и нападения, которыми можно было бы вооружить личный состав батальона. Основная масса оружия была спрятана в наших гаражах, в специально устроенных тайниках. Кое-что хранилось и дома. Правда, я не имею дурной привычки регулярно брать с собой что-либо, тянущее на статью Уголовного кодекса, ну если только в крайнем случае, когда точно знаю, что еду в пекло. С другой стороны, одна из моих любимых «ручек» всегда при мне.

В свое время мы с Веркой хорошо подчистили дом давнего подружкиного знакомого, Андрея-оружейника, прихватив, в частности, довольно внушительный запас «игрушек», которые не берут металлоискатели и рентгены в аэропортах. Правда, эта прелесть обладает малой огневой мощью, но «ручкам» уже доводилось спасать мне жизнь, и ни одну из них на мне еще ни разу не обнаружили. Я непроизвольно дотронулась до специального кармана джинсов, предназначенного для обычных ручек. На душе сразу же стало спокойнее. Вторая «игрушка», как я помнила, лежит у меня в сумочке. Сумочка, правда, осталась в Веркиной машине. Но один выстрел у меня все равно есть…

– Привет, девчонки! – послышалось за моей спиной.

Девчонками нас с Веркой не называли давно, так что такое приветствие я посчитала комплиментом и обернулась, повесив на лицо свою самую обворожительную улыбку. Верка улыбалась с профессиональной ласковостью. Предполагаю, что в душе она уже прикидывала, нашла себе на сегодня клиентов или нет.

Парням на вид было лет по двадцать пять, может, чуть больше, тела они имели накачанные, но прически не а-ля Майк Тайсон, а вполне приличные, и рожи не зверские, которые даже хотелось назвать лицами. У одного, правда, в видимой части рта (растянутой в улыбке) слева отсутствовали три зуба – два сверху и один снизу.

– Чего делаем? – спросил брюнет с карими глазами, чем-то напоминающий героя рекламы «Мальборо».

– Дрова колем, – ответила Верка, добавляя в глаза огня страсти.

Парни посмотрели на частично заполненные мешочки у нас в руках, потом поинтересовались, зачем нам камушки. Верка пояснила, слегка облизывая губы язычком, затем попросила помочь, так как мы уже немного замерзли и хотели бы закончить сбор побыстрее, чтобы поехать куда-нибудь погреться.

Молодые люди, представившиеся Толей и Славой (у Толи не хватало трех зубов, Слава отдаленно тянул на рекламный постер), тоже сели на корточки и поучаствовали в увлекательном занятии.

Набрав по полному мешку камней, которых хватит на украшение кактусов, имеющихся во всех квартирах многоквартирного дома в Купчино, мы вчетвером наконец поднялись и размяли затекшие члены.

После чего поступило предложение проехаться с ребятами на дачу к Толяну, где они с другом собирались истопить баньку. Это слово у меня почему-то ассоциируется с другим русским словом, тоже начинающимся на букву «б» – возможно, потому, что я регулярно слушаю рассказы друзей, знакомых и клиентов о том, чем они занимались в банях. Помыв, как правило, даже не упоминается. Или на него уже не остается ни сил, ни времени?

– Поехали, – сказала Верка, предварительно слегка пнув меня в бок.

Мне, откровенно признаться, было все равно. Я подозревала, что Верка возьмет двух клиентов на себя, а я… Может, мальчики в дальнейшем станут клиентами моей турфирмы. Ну или в крайнем случае, пока Верка с ними развлекается, я в самом деле попарюсь. Давно у меня не было такой возможности, а если правильнее, то времени.

Нам предложили ехать вслед за ребятами, которые и укажут дорогу к нужному дому. В Веркиной машине мы с подружкой по-быстрому договорились о тактике, она заверила, что решение интимных вопросов берет на себя, а я могу ни о чем не волноваться, просто поддерживать светскую беседу. Меня это вполне устраивало.

Дорога отняла не больше десяти минут, и вскоре мы оказались на территории, обнесенной деревянным забором со створками ворот, открывающихся вручную. Для этой цели Толя вышел из машины, а после того, как и джип, и «Сааб» оказались внутри, он же их и закрыл. Здание, явно сляпанное в последние времена, после того как у хозяина появились деньги, оказалось на удивление уродливым, по крайней мере, мой глаз ничто не порадовало. И снаружи, и внутри царила безвкусная роскошь. Довольно часто бывая за границей, я пришла к странному выводу: там любой сарай выглядит презентабельнее, чем большинство домов у нас. Но если учесть, что этот возводили отечественные строители и, несмотря на архитектурные изыски (или претензии на них), технология скорее всего не менялась, можно вообразить общую картину: установили бревенчатые столбы, на них набили доски, между ними насыпали опилок, привезенных за бутылку (может, и вперемешку с землей, накопанной бесплатно в окрестностях). Потом владельцы занялись отделкой внутри и снаружи: она-то и демонстрируется многочисленным гостям, перед которыми хочется выпендриться.

Для начала нам с Веркой провели экскурсию по дому, состоявшему из двух этажей (второй, как принято у нас, недоделан) и заставленному одновременно старой и новой мебелью. То есть зал для приема гостей оказался с коврами на стенах, камином и мебелью, чем-то напоминающей мне стиль ампир, задняя же часть, рядом с кухней, больше походила на то, что ставили советские инженеры на выделенных родным предприятием шести сотках: железные кровати, вывезенные из коммуналок, старые шкафы довоенных времен, какие-то тумбы, которые и выбросить жалко, и в городской квартире держать не будешь.

Правда, вначале нас в те комнаты вести не хотели, но разве Верку остановишь? Предполагаю, она таким образом оценивала доходы наших новых знакомых или хотя бы Толины.

В одной из дальних комнат стояло целых два компьютера со всеми возможными наворотами.

– А это еще что? – спросила Верка, почему-то не ожидавшая увидеть подобную технику на даче. Меня, правда, наличие компьютеров не удивило: ну надо же мальчикам в игрушки поиграть и по Интернету пошляться в свободное от разбойной деятельности время?

После экскурсии нам с Веркой предложили заняться кухней, а парни отправились топить баньку. Она, отдать должное, была срублена с душой и, похоже, являлась любимым местом отдыха хозяина.

Все точки над «i» были поставлены во время трапезы.

Мы с Веркой получили весьма любопытную информацию: оказывается, трасса, на которую мы сегодня выехали, является в нашем городе (то бишь его окрестностях) одним из мест знакомств. И, так сказать, «с серьезными намерениями», и для того, чтобы просто приятно провести время. О проституции речи не идет. Сюда ездят только люди, имеющие свои машины. В зимнее время (точнее, в период, пока нельзя лежать на пляже) знакомства происходят в кафе или во время прогулок по бережку в дневное время, летом, в белые ночи, – в ночное, так как днем пляжи заполнены отдыхающими.

Выражения наших с Веркой лиц заставили парней расхохотаться.

– Вы в самом деле не знали? – поразились они.

Мы покачали головами, а я подумала, что мне надо будет направить сюда девочек из турфирмы, а то все, кроме одной, не замужем, правда, и машина только одна на всех. Но ничего, справятся. Если захотят, конечно. А то все по заграничным курортам спутников жизни ищут.

Но поскольку мы все равно уже познакомились и трапезничали, а парни также занимались распитием спиртных напитков (я из солидарности с Веркой алкоголь не употребляла), нам с подружкой пришлось рассказать немного о себе, утаив боевое прошлое. Парни сказали лишь, что работают в охране одной солидной кормушки. Было использовано именно это слово.

После пары часов, проведенных в компании с ребятами, я поняла, что чувствую себя с ними очень легко и получаю удовольствие от общения. Я не зря про себя решила, что у них лица, а не рожи или морды: парни оказались весьма и весьма неглупыми, один (Толя) заочно учился на программиста (вот, значит, почему на даче два компьютера!), второй (Слава) собирался в дальнейшем стать аж фармацевтом. Работу в охране оба считали временной. С другой стороны, в их лексиконе проскальзывали словечки, характерные для вполне определенной категории наших сограждан, с которой я знакома не понаслышке.

Еще через некоторое время мы узнали о планах молодых людей на более отдаленную перспективу: перебраться на ПМЖ в США.

– Сейчас и визу трудно получить, и вид на жительство, – заметила я. Сама я больше не продаю туры в США: слишком много мороки для турфирмы, и клиенты недовольны. Они почему-то ожидают, что, если придут к нам, мы им обеспечим визу. Но что мы можем поделать с американским консульством и прочими инстанциями? У них свои порядки, и чихали они на то, что питерская турфирма и лично Лана Никитина теряют прибыль.

– У меня там тетка с дядькой, – сказал Слава. – И отчим. Вот мать умерла только… там же. А я тогда не поехал, подзадержался… А теперь вот думаем с Толяном податься за океан. Уж найдем способ.

Я поинтересовалась, чем друзья намерены заниматься в США. Тоже в охране работать?

Оказалось, что Славин дядька (муж тетки) возглавляет фармацевтическую компанию (что и послужило толчком к выбору профессии, у нас-то она считается женской) и готов взять родственника к себе. Толику тоже что-нибудь найдется, тем более, даже по оценкам западных средств массовой информации, российские вузы готовят блестящих программистов, чьи услуги пользуются большим спросом за рубежом.

Славик нас временно покинул, сбегал в какую-то комнату (ту, в которой стояли компьютеры и письменные столы?) и вернулся с парой журналов, отпечатанных на хорошей мелованной бумаге. Это были два номера журнала «Фармацевт». Слава пояснил, что его издает дядька, то есть дядькина компания, что в принципе одно и то же. Журнал выходит раз в два месяца тиражом пятьдесят тысяч экземпляров. В нем рассказывается о новинках фармацевтической промышленности, новых разработках ученых, правительственных программах. Издание пользуется спросом как у специалистов, так и у прочего люда. Тираж говорит сам за себя.

Ребята мне нравились все больше и больше. Перед тем как двигаться в направлении бани, я глубоко задумалась. В баню хотелось, от парней уезжать не хотелось, и вообще, что я теряю? Почему бы не расслабиться и не получить удовольствие? Отчитываться в своих действиях я ни перед кем не должна, но надо иногда спускать тормоза.

В общем, я их спустила в компании с хозяином дома, с которым мы после бани перекочевали в спальню на огромную старую железную кровать. Уже оттуда я позвонила Косте и предупредила, что вернусь завтра. Братец попытался что-то вякать в трубку, но попытки меня повоспитывать я пресекла в зародыше, велела не беспокоиться и отключила сотовый. Могу я отдохнуть в свои законные выходные?

Перед тем как заснуть, я задала Толику лишь один вопрос: что он зубы-то не вставит? Неужели денег нет?

– Недавно выбили, – улыбнулся любовник щербатым ртом. – Врач сказал, месяц подождать. Правда, уже больше прошло. Но ты же сама знаешь, как долго русский мужик запрягает.

Я также знала, как русский мужик быстро ездит и что из этого получается.

Глава 2

Ночь с 3 на 4 мая,

с понедельника на вторник

Внезапно проснувшись среди ночи, я в первое мгновение не поняла, что за звук меня разбудил. Слева на огромной двуспальной кровати сладко посапывал Толя, по-детски пустив слюнку на подушку.

Во дворе хлопнула дверца машины. Пожалуй, я слышала именно это. Или что-то еще? Наверное, вначале что-то еще, а потом удар дверцы. И вот опять. Верка куда-то собралась? Неужели предупредить не могла?

Затем я услышала, как к дому приближаются чьи-то шаги… В ночной тишине звуки разносились прекрасно. Или слух обострился? Если бы я еще спала, то, конечно, ничего бы не уловила. Или сработало обостренное чувство опасности? Старый добрый инстинкт самосохранения, уже не раз выручавший в трудные минуты?

Больше я раздумывать не стала. Лучше перестраховаться, чем потом мерзнуть в узком деревянном ящике под тонким слоем земли. Вскочив с кровати (она чуть скрипнула), я быстро подхватила свою сумочку, валявшуюся в кресле у кровати, одежду, брошенную в основном на пол, затем, вспомнив о тумбе с выставкой всякой дряни, возвышавшейся напротив ложа, прыгнула к ней и схватила самый тяжелый подсвечник. С этим добром в руках, голая, я попыталась открыть дверцу шкафа-купе, установленного справа от кровати – как раз с моей стороны. Как я уже отмечала, в доме встречалось редкостное разнообразие стилей. Правда, дверца шла туго, поэтому мне пришлось бросить барахло на пол, открыть дверцу, приложив некоторые усилия, после чего я подвинула висевшую на вешалках одежду в сторону, уже изнутри подхватила сумочку, шмотки и подсвечник, бросила все в шкаф себе под ноги и с большим трудом закрыла шкаф изнутри. Там замерла.

В это мгновение я услышала, как открылась входная дверь: она слегка скрипнула. Мой слух еще обострился. По личному опыту я знала, что в экстремальных ситуациях ресурсы организма удваиваются, если не утраиваются. Я слушала и одновременно готовилась к бою.

Конечно, голой было не совсем комфортно, но нагота в эти минуты беспокоила меня меньше всего. Ею никого не удивишь. Я решила пока не одеваться, чтобы не создавать лишнего шума. Тяжелый подсвечник был у меня в руках, его я могла использовать в любую минуту, правда, подумав, решила временно поставить на пол, чтобы найти более действенное (по моим прикидкам) средство – одну из любимых «ручек». Или, может, стоит все-таки натянуть джинсы, чтобы было легче выхватывать ее из кармана?

Я быстренько разыскала в куче одежды свои трусики, поверх них натянула джинсы, тут же надела носки и с ужасом вспомнила, что кроссовки остались в коридоре под вешалкой, а выделенные хозяином тапки так и стоят у кровати… Но не выскакивать же за ними? Придется действовать в носках. С другой стороны, в них я не создам никакого шума. Во всем надо видеть положительные моменты.

Дотронувшись до «игрушки» в кармане, я почувствовала уверенность. Достать еще одну из сумки? Пожалуй. Порывшись в своем дамском барахле, извлекла вторую «ручку». Значит, в одну руку возьмем «игрушку», в другую – подсвечник. Таким образом можно справиться с двумя врагами. Хотя сколько их? И враги ли это? Может, бывшая подружка решила проведать Толю? Или жена приехала с проверкой? Я же не в курсе, женаты они со Славкой или как. Мало ли что они выехали на трассу знакомиться с девчонками. Одно другому не мешает. И вообще, какой нормальный мужик возьмет с собой в баню жену?

В общем, я стояла в шкафу в джинсах и носках, с подсвечником в правой руке и «ручкой» в левой, и готовилась отразить атаку, если она последует, конечно. А тихие шаги уже слышались в нашей с хозяином спальне… Откровенно признаться, я пропустила момент, когда дверь открылась. Или она была приоткрыта и при дальнейшем движении не заскрипела? Пожалуй, оставалась приоткрытой, решила я. Иначе я не услышала бы шагов в коридоре. Затем я уловила… нет, не грохот, не хлопок, не звон… Это не мог быть выстрел. Хотя…

Мысль сработала мгновенно. В начале апреля, после наших с Веркой мартовских приключений, у подружки возникла бредовая идея съездить куда-нибудь за город пристрелять оружие, доставшееся нам в результате успешно проведенной экспроприации. Я долго сопротивлялась, но Верка меня уломала. Должны же мы проверить наш арсенал? А вдруг придется идти с чем-то из этого добра на дело и ствол подведет в самый ответственный момент? Ценою нашей лени может стать жизнь, причем собственная. Поскольку жизнь у меня одна и мне еще совсем не надоела, я составила Верке компанию при выезде в один лесок, правда, настояла на обязательном использовании глушителей, также имевшихся в экспроприированном нами арсенале в достаточном количестве.

В случае, когда используется мощный глушитель, звука выстрела практически не слышно. Только удар бойка по капсюлю и движение затворной рамы, которая досылает патрон в патронник. Похоже, до меня в гостеприимный шкаф долетели именно эти звуки. Толя не издал никаких. Просто не успел?

Или я ошибаюсь и мне мерещатся кошмары? Слишком бурно работает воображение? Я вообще сплю или бодрствую? На всякий случай я себя ущипнула, правда, это получилось не очень ловко, так как обе руки были заняты. Однако убедилась: не сплю.

А по комнате кто-то ходил, теперь уже не стараясь ступать тихо. Потом я услышала какой-то грохот и до боли знакомую фразу про маму, произнесенную незнакомым голосом. Затем любитель изящной русской словесности спальню покинул.

Я раздумывала, выглянуть из шкафа или пока воздержаться. Дверца открывается туговато, я создам шум и могу не успеть ее закрыть, если сюда кто-то снова наведается. Пока я раздумывала, в доме послышались голоса. Говорили в полный голос. Даже не говорили – орали, причем каждое второе слово приличной женщине знать не положено.

Дверь в спальню распахнулась с грохотом, ворвался табун, состоявший из троих жеребцов – это я поняла по количеству голосов, а из-за производимого шума, казалось, будто их гораздо больше.

– Куда делись бабы?! – орал один.

– Да уехали, наверное, – отвечал второй. – Куда они могли деться?

– Оставив все барахло?!

Хочу заметить, что вышеприведенные фразы являются моим вольным переводом с русского нецензурного языка на русский литературный.

Слушая парней, я пришла к выводу, что они обнаружили Веркино добро и часть моего, не прихваченного в шкаф. Но где же Верка? Местонахождение подружки волновало меня больше всего. Радовало одно: свора вроде бы до нее не добралась.

Молодцы тем временем предлагали свои версии возможного местонахождения баб. Во-первых, хозяин дома с приятелем могли вызвать проституток, и те по каким-то причинам спешно покинули место сие, бросив барахло. Во-вторых, бабы могли услышать, как подъехали машины, и спрятаться.

После последней версии мне стало не по себе, тело покрылось холодным потом. Мне вообще стало холодно: я стояла с голым торсом, а тепло уже уходило из дома.

В комнате тем временем изучали двуспальную кровать, на которой спали мы с Толей, и пришли к неутешительному для меня выводу, что баба тут все-таки сегодня ночевала.

Судя по звукам и комментариям, молодцы заглядывали под кровать, чтобы проверить, нет ли меня там, но поняли, что на небольшом пространстве, отделяющем кровать (то есть низ матраса) от пола, могла уместиться только мышь. Толя извращенцем не был, животных в сексуальных утехах не использовал, хотя если послушать реплики вновь прибывших… Или они судят о людях по себе? Или не умеют четко формулировать свои мысли, да еще и слишком эмоциональны? У Фрейда, если не ошибаюсь, есть по этому поводу нечто затейливое.

Затем взоры молодцев упали на мой спасительный шкаф – как я поняла из высказываний в его адрес. Хорошо хоть, что мебель неодушевленная, иначе точно обиделась бы…

Я приготовилась, прекрасно понимая, что шансов против троих бугаев не так-то много. А если у них еще кто-то остался в машине… Можно, конечно, использовать элемент неожиданности. И это – мой единственный шанс.

Дверца шла туго не только у меня, но тот, кто ее дергал, справился быстро, в русском народном стиле помогая себе обращением к матери шкафа. Хотя мне почему-то всегда казалось, что на мебельных фабриках работают папы Карлы мужского пола. Но, возможно, я ошибаюсь. К тому моменту, когда дверца открылась, я была готова.

В первое мгновение меня ослепил включенный в комнате свет. Слава богу, что детина, открывший дверцу, заслонял от меня люстру. Он не успел ничего произнести: я тут же со всей силы врезала ему подсвечником по лбу. Этот лоб в отличие от аналогичных частей тел ряда моих знакомых не оказался самой крепкой частью организма нападавшего, и он стал падать на меня. Я сориентировалась мгновенно – еще не хватало мне принимать на себя эту тушу! – и двумя руками с зажатыми в них орудиями оттолкнула молодца от себя, немного помогла еще и ногой, вернее, коленом. Парень успел как-то по-поросячьи взвизгнуть (уже в бессознательном состоянии) и с диким грохотом рухнул в комнату.

Мне ничего не оставалось делать, как выпрыгнуть из шкафа. Скрываться стало уже бессмысленно. Бросив быстрый взгляд на кровать, я увидела Толино лицо, залитое кровью. Самые худшие предчувствия меня не обманули – и это развязывало руки. Или убийцы – или я.

Тем временем на меня уже неслись двое бугаев, показавшихся мне двойниками того, что валялся у моих ног. Глаза – такие же, как у Дракулы, – выкатывались из орбит, пасти оскалены, морды перекошены, кулаки – размером с мою голову каждый и со сбитыми костяшками – готовы к схватке. Радовало одно: ни один, ни второй не держали в руках пистолеты. Наверное, отложили куда-то в сторону.

Я не церемонилась – и направила на первого «ручку». На искаженной морде изобразилось полнейшее удивление, а верхняя часть адидасовского спортивного костюма стала окрашиваться кровью. Я тут же отбросила бесполезную теперь штуковину в сторону. Остался один подсвечник.

К моему великому сожалению, тело первого не смогло остановить второго, и он с диким воплем ринулся на меня. К моему симпатичному (как я всегда считала и как мне говорили многие мужчины) лицу стал со свистом приближаться пудовый кулак. Я видела все, как в замедленной съемке, успела только подумать: «Слава богу, хоть макияж не размажет», так как я обычно его смываю перед тем, как лечь спать. Когда до встречи моего лица и кулака детины оставалось несколько сантиметров, мне удалось изловчиться и ударить мужика тяжелым подсвечником в предплечье, таким образом изменив траекторию полета пятипалого снаряда.

Кулак просвистел над моим ухом и со всей силы врезался в зеркало, украшавшее шкаф-купе снаружи. Раздался звон разбиваемого стекла («Примета плохая, – успела подумать я, – вот только для кого?»), потом хруст. Интересно, это шкаф рушится или все-таки кости ломаются? – это волновало меня, но уточнять не хотелось, как и оглядываться назад. Вместо этого я еще раз огрела его подсвечником, на этот раз по лбу, но у этого типа башка, по всей вероятности, была пуленепробиваемой, потому что удар не возымел никакого действия, только прибавил злости и ненависти в глазах. Брызгая слюной, детина попытался меня схватить. Если бы я была в одежде, то это удалось бы без труда. Как хорошо, что верхняя часть моего тела осталась обнаженной! Я выскользнула, а детина, пожалуй, только теперь заметил, что я не одета, как подобает приличной женщине. Глаза у него округлились еще больше, теперь уже от других эмоций.

Я тем временем с резвостью молодой козочки перескочила через тушу застреленного парня (как только не наступила на осколки?!) и взлетела на кровать, издавшую стон, раздумывая, каким образом мне достичь двери, чтобы скрыться где-то в доме. Детина с диким воем последовал за мной. К моему удивлению, он передвигался достаточно проворно для такого большого тела. Под его весом кровать издавала вопли раненого льва. Ударенный подсвечником тип, который первым полез в шкаф, уже начинал шевелиться на полу, тихо постанывая.

– Убью суку!!! – завопил гоняющийся за мной.

С разбитого кулака капала кровь, но он не обращал внимания на такие мелочи. Я тем временем соскочила с кровати (с той части, где должны лежать ноги) и рванула в направлении двери. Проносясь мимо тумбы, с которой недавно прихватила такой дорогой мне подсвечник, я схватила небольшую, но тяжелую пепельницу, быстро повернулась и бросила ее в лоб несущемуся за мной детине. Попала в глаз. Он издал новый звериный рык, загнул в мой адрес такую фразочку, что при всей образованности в плане русской словесности я не поняла смысла (надо будет обратиться к какому-нибудь филологу, если жива останусь, чтобы перевели), зажал глаз одной рукой, но скорости не сбавил.

Я вылетела в коридор, вспомнила, что на кухне имеется набор больших ножей, висящий на стене, и ринулась туда, так и не выпуская подсвечника из рук. Дом трясся от грохота ног детины. «Как бы не рухнул», – успела подумать я, влетая на кухню. Детина ворвался вслед за мной, изрыгая проклятия. Свободной рукой я схватила какую-то кастрюлю, стоявшую на кухонном столе, и сумела огреть ею преследователя по морде, потом, сама не знаю каким образом, изловчилась – и кастрюля оказалась надетой парню на голову. Из-под нее летели такие проклятия, что, казалось, моим потомкам до седьмого колена счастья в жизни не видать. Тембр голоса у парня под кастрюлей несколько изменился, и если бы мы познакомились в другой ситуации, я бы от души посмеялась, вспомнив, как обычно ставлю механические будильники в кастрюли, чтобы они громче звонили. Тут получалось не громче, а глуше и как-то сочнее, что ли…

Парень вместо того, чтобы быстро скинуть кастрюлю, стал махать кулаками во все стороны, рассекая воздух. Ориентацию, что ли, потерял? Или перестал соображать? Хотя меня брали большие сомнения насчет наличия в его организме серого вещества, скрытого пуленепробиваемым черепом. Если оно там имелось, то только в малом количестве, достаточном для комара или паука. А вообще ему бы не помешало сделать прививку от бешенства. Или там целых сорок уколов положено?

Поскольку шприца под рукой не было, я, недолго думая, врезала парню коленом по самому дорогому. Откровенно признаться, мне не хотелось его убивать, я вообще стараюсь этого никогда не делать (только не всегда получается, скажу честно), лучше просто вывести из строя. Хотя неизвестно, что бы предпочел он сам. Но не спрашивать же?

Детина тем временем рухнул на пол, стукнувшись кастрюлей (не знаю, амортизировала она удар или наоборот), та с его башки слетела, я увидела еще более перекошенную морду, чем раньше (хотя пару минут назад мне казалось, что это невозможно), руки детины сжимали самое дорогое. Он стал с воем кататься по полу, отсекая мне дорогу к выходу. Тут мой взгляд упал на ряд кухонных ножей, за которыми я сюда и примчалась. Схватив самый большой, я сжала его в свободной руке, но не успела решить, что делать дальше: в дверном проеме возникла абсолютно голая Верка с небольшим топориком в руке.

– Ты в норме? – бросила она, глянув на детину, с воем катающегося по полу.

– Ага, – ответила я и попросила подружку как-нибудь изловчиться, чтобы стукнуть детину топорищем по голове. Тогда мы его свяжем и допросим: следовало все-таки выяснить, во что мы вляпались на этот раз.

Верка перевернула топорик, вслух посетовала, что он достаточно легкий, не то что русские топоры, которые ей доводилось держать в руках (в тех же целях, что и этот), заметила, что на иностранный пластик у нее надежды мало, но тем не менее мужику по затылку заехала, потом для надежности добавила ногой, но нога была обута лишь в домашнюю тапку, так что с ударом не очень получилось, но тут присоединилась я и уже подсвечником заехала детине все по тому же затылку. На этот раз сработало – он отключился.

– Веревку ищи, – крикнула я Верке, бросаясь к старой тумбе, стоявшей в углу, в надежде найти там что-нибудь подходящее.

Но подружка действовала нашим старым, уже опробованным в деле способом. Сорвав занавеску (тонкую и грязную, поднявшую столб пыли, от которой мы даже расчихались), она быстро разрезала ее на куски одним из ножей, помянув недобрым словом хозяина, который их плохо точит. Этими кусками мы и связали детину, правда, с его силушкой молодецкой не могли быть стопроцентно уверены в надежности пут. Хотя теперь могли спокойно приняться за поиски веревки: в первый после пробуждения момент парень останется связанным.

На кухне веревку мы не нашли, хотя и открыли все ящики.

– Может, ее здесь и нет? – робко высказала предположение Верка, а потом заметила: – Пойду-ка я оденусь. Что-то холодно.

Я поняла, что мне тоже холодно и что дом остыл. Я предложила сходить за простынями, разрезать одну и связать парня и ею. Оденемся потом. Все-таки нейтрализовать противника важнее.

Даже не дожидаясь моего приказа, Верка куда-то сбегала, быстро вернулась, мы вдвоем разрезали принесенный пододеяльник, добавили пут на тело детины, а также заткнули ему рот кляпом.

– Ладно, пошли одеваться, – сказала я.

Верка выходила первой. Сделав шаг в коридор, издала дикий вой, сотрясший стены и, пожалуй, донесшийся до Питера. У нее хватило сил заскочить назад на кухню, зажимая одной рукой раненое плечо. Другой она захлопнула дверь.

– Держи ее, Ланка! – заорала подружка.

Верка вопила истошным голосом, из коридора послышался дикий топот, дверь стали рвать на себя с другой стороны. Я держала изо всех сил, но они кончались. Себя ругала последними словами: как могла забыть про того парня, которого первым огрела подсвечником по башке? Надо было не резать по двести простыней, а сходить проверить негодяя. Сама виновата, дура!

– Взгляни, нет ли у этого в кармане какого-нибудь пистолета! – крикнула я Верке, кивая на детину, так и валявшегося на полу в бессознательном состоянии.

Подружка временно прекратила изображать из себя умирающую (инстинкт самосохранения у нее развит не хуже, чем у меня, а то и лучше) и, чтобы не лишиться жизни вообще, здоровой рукой обшмонала карманы детины. Она нашла лишь пачку небрежно свернутых купюр, которые придали ей сил – как и всегда, когда деньги попадают Верке в руки.

Я же поняла, что больше не могу держать дверь.

– Дай сюда подсвечник! – рявкнула я подруге, показывая на мое ценное орудие, оставленное на кухонном столе.

Верка подскочила ко мне, держа его здоровой правой рукой. В этот момент дверь распахнулась – и я с трудом удержалась на ногах. Но Верка, полная ярости, что какой-то негодяй испортил ее священное тело (рабочий инструмент), грудью пошла на мужика, к нашему счастью, не успевшего направить на нас пистолет, временно заткнутый за пояс (освободил руки, чтобы тянуть дверь на себя), и со всей силы врезала ему все тем же подсвечником по лбу.

Парень отключился.

Тут уже я взяла инициативу в свои руки, быстро разрезала простыню, связала пленного, заткнула рот кляпом, сбегала в спальню, где ночевала сама, убедилась в том, что там два трупа (Толю-то как жалко!), затем заскочила в комнату, где ночевала Верка, убедилась, что со Славой расправились точно так же, как с Толей, нашла аптечку, хранившуюся в доме, поняла, что там слишком мало лекарств, вспомнила, что мы с Веркой после всего, случившегося с нами в последнее время, стали возить с собой в машинах дополнительные средства, которые могут понадобиться в нашей бурной жизни, заскочила к Верке, так и сидевшей на кухне на табуретке, сказала ей, что выскочу на улицу, попросила чуть-чуть потерпеть.

– Только осторожнее, Ланка! – сказала подруга. – А вдруг они кого-то на улице оставили?

Я кивнула, прихватила у одного негодяя пистолет с длинным глушителем, в коридоре накинула кожаный плащ на голое тело, затем прошла в самую большую комнату (каминный зал), окна которой выходили как раз на ворота.

Припав лицом к стеклу, я смогла рассмотреть лишь очертания двух машин: по всей вероятности, джипа покойного хозяина и Веркиного «Сааба». Куда убийцы дели свою машину? Наверное, оставили за воротами. К моему великому сожалению, белые ночи еще не начались, а с освещением здесь туговато, вернее, вообще никак.

На всякий случай я решила не рисковать и идти не через дверь, а через окно. Это у нас вообще национальная традиция, раз уж мы в Европу через него лезли. Поняв, что длинный плащ мне мешает, я его быстро скинула, все-таки вернулась в спальню, где провела полночи, стараясь не глядеть на трупы, оделась (надо же когда-то), отнесла свою сумку в прихожую, из Веркиной взяла ключи от «Сааба», потом вернулась в каминный зал, легко открыла окно и спрыгнула перед «Гранд Чероки», чтобы большая машина в случае необходимости прикрыла меня от вражеских пуль.

Уже на улице прислушалась. Стояла полная тишина. Ни звуков шагов, ни проезжающих машин, ни музыки, ни голосов. Ночь. Летний поселок до начала сезона.

«Надо было взять фонарик», – подумала я. Но, с другой стороны, искать его где-то в доме… В моей-то машине он живет постоянно, но вот есть ли в Веркиной?

Я решила для начала прогуляться так.

Осторожно обогнув «Гранд Чероки», высунула из-за него свой любопытный нос, вспомнила, что слышала, как в ночи хлопнула дверца машины. Значит, она должна стоять где-то неподалеку.

Я двинулась к воротам, открыла их и в самом деле увидела, что трое негодяев оставили свой автомобиль за успевшим зазеленеть кустом. Я проследовала туда, поняла, что они приехали на темно-синей «Ауди», и убедилась, что в ней никого нет. Я со спокойной душой повернула назад, открыла Веркино авто, взяла из него аптечку и вернулась в дом. Дверь закрыла на щеколду. И почему Толя со Славой ею не воспользовались? Ну надо же быть такими идиотами… Да и мы хороши. Спать в незапертом доме! Или парни были уверены, что сюда никто не сунется? Никакие бомжи не полезут, увидев навороченный джип, а остальных не опасались?

Если бы дверь была заперта, убийцам пришлось бы повозиться – или с нею, или с окном, и они создали бы больше шума. Может, тогда Толя со Славой остались бы живы. Кстати, а что услышала Верка?

Я вернулась на кухню и увидела, что подружка бела как смерть и цветом кожи напоминает японскую гейшу. У нее зуб на зуб не попадал.

– Завяжи им глаза, – пролепетала она, кивая на парней, так пока и не пришедших в сознание. – Чтобы нас не видели. На всякий случай.

Я воспользовалась остатками простыни, потом подставила плечо Верке и оттащила ее в одну из свободных спален, где уложила поверх покрывала и занялась раной, используя свои познания в медицине. Афганский опыт был далеко в прошлом, но кое-что в памяти осталось и было несколько освежено за последний год.

Первым делом я вколола Верке сильное обезболивающее.

– Может, прямо Рубену позвонить? – робко спросила я подружку, оглядывая рану, только что обмытую раствором.

Рубен Саркисович Авакян – великолепный хирург, наш с Веркой давний знакомый, постоянный клиент моей турфирмы, регулярно выезжающий в жаркие страны с молоденькими подружками. У доктора Авакяна есть своя клиника, в которой оказывают любые услуги пострадавшим, способным их оплатить, и не задают ненужных вопросов. Как владелец решает вопросы с милицией и всеми другими инстанциями, никого из его клиентов не интересует. Они платят деньги – им обеспечиваются анонимность и уход. Если пациент, когда его привозят к Авакяну, жив, его вытягивают: в клинике имеется любая техника. Вообще там несколько отделений, и Верке в свое время даже довелось полежать в гинекологии, куда можно попасть и с улицы. В закрытую же хирургию допускают лишь избранных, введенных в память компьютера. И мои, и Веркины данные там есть: мы числимся среди потенциальных клиентов, а мне лично уже доводилось вызывать бригаду. К счастью, не к себе.

– Пока они приедут… – протянула подруга в ответ. – И зачем им видеть все это? – Верка с трудом кивнула на стену, за которой находилась спальня, в которой лежали два трупа. – Я понимаю: у Рубена все научены держать язык за зубами, но все равно. Сама постарайся, ты же училась…

Я извлекла из Веркиной аптечки пинцет, потом слегка дотронулась до кожи вокруг раны. Верка взвыла от одного прикосновения. Пока я обрабатывала рану, она только стонала. Или уже заранее готовится к тому, как я буду извлекать пулю?

– Терпи, – сказала я, намереваясь забраться пинцетом в рану, что и сделала.

В первый раз пуля сорвалась и до меня донесся слабый звук: она слегка клацкнула. Верка дико взвыла, потом обматерила меня и мои медицинские способности, я велела ей заткнуться и по возможности не дергаться, пока я пытаюсь подцепить пулю. Верка стонала и ругала меня, убийц и всех мужиков, вместе взятых. Я заявила ей, что она может поносить кого угодно и сколько угодно, и вновь попросила об одном: не дергаться – или я ее свяжу.

– Не надо, – тут же сказала она и в самом деле затихла, только вся сжалась.

Мне было страшно жалко подружку, но пулю достать все равно следовало – и я принялась шуровать пинцетом. У Верки по щекам текли слезы, у меня тоже, но я справилась – и даже показала Верке пулю, которую зажимала пинцетом.

– Оставить на память? – спросила я у нее. – Будешь на груди носить, как крест.

– Оставь, – кивнула Верка, а потом в ужасе спросила: – Зашивать будешь?

Я покачала головой и принялась за наложение повязки, заявив вслух, что все равно намерена отвезти подругу к Рубену Саркисовичу.

– А с теми что делать будем? – Верка кивнула в сторону кухни.

– Ничего. Сейчас сотру все наши отпечатки пальцев, и отвалим. А ты полежи пока.

Следующие полчаса я занималась наведением того порядка в доме, который был нужен нам с Веркой. Вспомнив все места, в которых мы могли быть, я тщательнейшим образом все там протерла, затем сбегала в баню, повторила процедуру и там, отнесла наши с Веркой сумки в «Сааб», вернулась к подружке, помогла ей одеться, затем подставила свое плечо, чтобы отвести ее к машине.

– Лана, а деньги? – прошептала подружка, едва ступив в коридор.

– Какие деньги? – не поняла я.

– Ты тут нашла что-нибудь?

– О господи! – простонала я. Верка, даже получив пулю, не забывает о желании обогатиться. Она всегда обчищала всех поверженных врагов и проводила ревизию в домах, подвергшихся налетам. Не забыла и теперь.

– Сейчас нам искать некогда, – прошипела я. – Да и кто держит деньги на даче? Не забывай, что кое-кто может сюда еще нагрянуть. Убийцы же, наверное, должны были вернуться в город или отзвониться шефам, заказчикам или кому-то еще.

– Лана, я на кухне на столе оставила то, что вынула из кармана одного… – Верка посмотрела на меня так жалобно, что я поняла: проще сходить на кухню. В противном случае она мне это будет припоминать всю оставшуюся жизнь.

Я привалила подружку к стеночке, по которой та с успехом сползла, но была готова терпеть временное неудобство, только чтобы получить дополнительный доход. Ей ведь больничный никто не оплатит, хотя я подозреваю, что у Верки на черный день отложено столько, сколько средний россиянин не зарабатывает за всю жизнь.

Молодцы на полу в кухне уже очнулись. Я порадовалась, что Верка придумала завязать им глаза: лучше, если они нас не увидят. Они, конечно, успели что-то рассмотреть, но, будем надеяться, подробностей не вспомнят. Да и кто из клиентов моей турфирмы, знающих меня как законопослушную гражданку и глубоко порядочную женщину, поверит, что я осталась ночевать с практически незнакомым мужчиной, а потом убила одного негодяя и связала еще двоих, напавших ночью?

Правда, в это вполне может поверить Афганец, он же – Алексей Петрович Карташов, владелец большой империи, состоящей не менее чем из ста предприятий, с которым нас уже неоднократно сталкивала судьба. Познакомились мы с Лешкой в Доминиканской Республике, куда он выехал через мою турфирму и где показал себя большим выдумщиком, развлекаясь так, что остальные наши граждане с их выходками просто бледнели. Потом мы несколько раз сталкивались в Питере, и как-то так получалось, что я вольно или невольно переходила ему дорогу. В конце концов, Афганец мои таланты оценил и понял, что с рядом заданий, которые он желает видеть выполненными, справлюсь только я – или мы на пару с Веркой. Он знал, чем меня можно держать: сыном и братом, которые для меня дороже всех на свете, но пока мне удавалось выкручиваться, да и обстоятельства складывались так, что Афганцу ничего не оставалось, как отпустить меня на все четыре стороны.

То есть если Афганец узнает о случившемся в этом доме и кто-то скажет ему, что тут орудовали две дамочки, его первое подозрение, я не сомневалась, падет на нас с Веркой. Эх, если бы я знала всех его орлов в лицо!.. Но разве их запомнишь? Тем более морды у большинства стандартные, мыслями не обезображены, стригутся все у одного парикмахера и не особо отличаются друг от друга. Про себя я решила, что надо надеяться на лучшее и предполагать, что ни Толя со Славой, ни прокравшиеся ночью в дом убийцы не принадлежат к орде Афганца.

Молодцы на полу на кухне тем временем шевелились: они услышали, как кто-то зашел в помещение, но из-за кляпов произнести вслух ничего не могли, только невнятно мычали. Ну пусть помычат. Переступив через одного, лежавшего рядом с любимой кастрюлей, я взяла со стола оставленную Веркой пачку денег, залезла в карман к другому (тому, которого лично неоднократно била подсвечником по не самому крепкому лбу), обшарила все его карманы и заполучила водительское удостоверение на имя некоего Олега Анатольевича Курбатова, одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Удостоверение вернула обратно, имевшиеся у Олега Анатольевича деньги тоже прихватила и кухню покинула, предварительно протерев все и там и выключив свет.

На улице я первым делом усадила Верку в «Сааб» на место пассажира, затем открыла ворота, выехала за них, вылезла, ворота закрыла и рванула в направлении Питера и клиники Рубена Саркисовича.

По пути я задала Верке, дремлющей на переднем сиденье, только один вопрос: как она успела спрятаться?

Подружка сообщила, что вставала в туалет, расположенный в конце коридора. По всей вероятности, меня разбудил созданный Веркой шум: она наткнулась на какое-то ведро. И тут как раз подъехала машина с убийцами. Верка решила отсидеться в туалете, пока гроза не уляжется.

– А обо мне ты не подумала?! – взорвалась я.

– Ну я же пришла тебе на помощь, когда она тебе понадобилась, – как само собой разумеющееся ответила Верка.

– А если бы меня пристрелили на кровати, как ребят?!

– Но ведь не пристрелили же, – заметила Верка и закрыла глаза.

Не знаю, в самом деле она потеряла сознание или только притворялась, но я тем не менее скорость увеличила. Мне не хотелось, чтобы единственная подруга померла от того, что я не успела вовремя довезти ее до больницы.

* * *

К тому времени, как я доставила Верку в клинику Рубена Саркисовича и сдала с рук на руки дежурному врачу, подружка уже плохо соображала и несла какую-то чушь. Но я знала, что она дамочка крепкая, живучая и поправится быстро.

Веркин «Сааб» я оставила в просторном дворе больницы. Там с машиной ничего не случится: и не такие автомобили ночуют. Сама вышла на шоссе, поймала тачку и приехала домой, когда нормальные люди уже встают. Правда, был выходной, нормальные люди спали, как и мой братец с сыном. Более того, они закрыли дверь на защелку, уверенные, что я появлюсь днем.

Звонить пришлось минут десять, пока наконец братец не приковылял к двери и сонным голосом не поинтересовался, кто там. В ответ я рявкнула, и братец быстро отпер дверь, чтобы я не подняла всех соседей.

– А меня кот разбудил, – сообщил Костя. – Он тебя услышал и стал меня бить лапой по лицу.

Костя все время обижается: вроде бы по большей части кота кормит он, но Вовчик (так зовут нашего меньшого) хозяйкой считает меня и спит со мной. С другой стороны, в дом его принесла я, получив в подарок от личного телохранителя Алексея Петровича, в честь которого и назвала животное. Надеюсь, что котенок не дорастет до размеров своего тезки.

Поразглагольствовав о коте и высказав к нему свои претензии (мне Костя их высказывать опасается, а если и решается, то в ограниченном количестве), братец, наконец удосужился заметить мой потрепанный вид, а также посмотреть на часы.

– Случилось что? – спросил он с беспокойством, семеня за мной в мою комнату, где я уже извлекала из бара початую бутылку коньяка. – Лана, опять пить? Сопьешься! С утра пораньше! Да где ж это видано!

– Не с утра пораньше, а на ночь, чтобы крепче спать, – ответила я, налила себе полную рюмку и хлопнула ее, потом вторую. После событий прошлой ночи мне требовалось расслабиться.

Костя немного поорал, повоспитывал меня (он иногда вспоминает, что на десять лет меня старше, правда, обычно ведет себя как мой второй, то есть первый сын), потом опять с беспокойством уточнил, что произошло, где я была и все ли в порядке с Веркой. Я ответила, что подружку он может завтра, то есть уже сегодня, навестить в клинике Рубена Саркисовича, а со мной, можно считать, все о’кей.

Не дав мне договорить до конца, Костя завопил так истошно, что разбудил Сашку, своего племянника и моего сына, которого обычно и пушкой не добудиться, но родному дяде это удалось. Сашок выполз с заспанной физиономией и поинтересовался, чего это мы так орем. Костя ответил, что его мать (то бишь я) опять куда-то вляпалась. Сашок осмотрел меня внимательно, никаких внешних повреждений не обнаружил и уточнил уже у меня лично, какое именно событие произошло и каких последствий следует ожидать нашей семье в целом.

Я знала, что на сына можно вполне положиться: он уже неоднократно помогал мне справиться с различными проблемами, а также пытался оказать достойное сопротивление бойцам Афганца, за что удостоился похвалы самого Алексея Петровича, высказанной, правда, в оригинальной форме. Но я тогда все равно поняла, что Алексей Петрович таланты моего сына оценил высоко и запомнил: у меня растет достойная смена и помощник.

Я самым обыденным тоном сообщила, что тетю Веру ранили в плечо, меня, слава богу, пули не задели, так что все нормально.

Костя опять завопил. Сашок мыслил трезво и вместо криков поинтересовался, кому мы с тетей Верой перешли дорогу на этот раз. Я честно ответила, что не знаю, но буду выяснять. Костя встрял, заявив, что лучше ничего не выяснять, чтобы не нарваться на большие неприятности. Я заметила, что лучше знать, от кого их ждать, чтобы заранее подготовиться.

Несмотря на долгие споры, мы не пришли к общему знаменателю, правда, мы с сыном большинством голосов Костю перевешивали, что на братца действия не возымело. Я махнула рукой и заявила, что ложусь спать и чтобы меня не будили, кто бы ни звонил.

Глава 3

8 мая, суббота

Верка в больнице не залежалась, на ней все заживает как на собаке, а если вспомнить, что с нею однажды сделали чеченцы, то одно маленькое пулевое отверстие можно считать просто укусом комара. Даже кость не была задета. В общем, к следующим майским праздникам Верка уже сидела у меня на кухне, и мы с Костей, ежедневно посещавшим подружку в больнице с домашними гостинцами, отмечали ее успешное выздоровление. Подружка продемонстрировала свое плечо, которое теперь не вызывало никакого ужаса.

– Совсем, конечно, не затянется, – сообщила она, – даже если потом отдельно пластику сделать, но и сейчас, по-моему, неплохо. Если меньше чем за неделю так затянулось… Мне сказали, что пуля была очень маленького калибра. И еще для сравнения показали сквозь стекло мужика со сквозным, лежит он у Рубена в одной палате… Бр-р! Синюшные пятна, темно-кровяные сгустки… И температура у него не спадает. А у меня…

Верка широко улыбнулась и предложила еще выпить, а потом вдруг хитро глянула и поинтересовалась, как я смотрю на то, чтобы снова проехаться в тот гостеприимный домик, где мы так лихо провели полдня и полночи.

– Это с какой стати? – прищурилась я.

– Ланка, я там, наверное, лифчик забыла, – вздохнула Верка. – Больше-то негде. А это – вещдок. Сама понимаешь. О чем ты думала, когда меня одевала?!

Думать мне в те минуты было о чем, но я не стала лишний раз ругаться с подружкой. Да и была полностью согласна, что ее по этому предмету женского туалета вполне могут опознать. Верка дама крупная, сто восемьдесят три сантиметра ростом, у нее широкие плечи, но узкие бедра, а грудь – шестого номера. Лифчики ей уже несколько лет шьют по спецзаказу: профессия налагает определенные требования, а в секс-шопах, да и обычных магазинах дамского белья ничего подходящего одновременно Веркиным размерам и запросам (вернее, запросам, которые предъявляет ряд клиентов) нет.

Сама я тоже прикинула, не оставила ли в спешке что-то из барахла. Нет, вроде бы все взяла. А если что-то все-таки забыла? И если Верка утратила не только лифчик? Не наследили ли мы?

– А потом, Ланка, мне кажется, что в доме лежало что-то важное… – медленно произнесла Верка.

– Почему ты так решила? – насторожилась я.

– Когда убийцы подъехали, я слышала обрывки фраз. Ну что-то типа: какого черта их сюда принесло? Значит, придется мочить. Ну или что-то в этом роде. Ты сама прикинь: зачем было ночью приезжать, машину под куст ставить? Наверное, хотели забрать что-то… Ланка, там тайник может быть! Надо бы поискать, а?

Услышав подружку, Костя завопил в своем обычном стиле, заявляя, что никуда нас не отпустит. Мало Верке одной пули в ее незабвенном (для Кости) теле? Но мы на братца, как и обычно, особого внимания не обращали.

А Верка добавила, что надо бы удостовериться, живы ли там те, кого мы оставили связанными.

Я замерла на месте. Нет, не от Веркиного предложения – ее идеям я давно отучилась удивляться, хотя следовало бы: беспокойство о других ей не очень свойственно, ее обычно только собственная шкура волнует. Я же в самом деле подумала о связанных парнях… А что, если они до сих пор лежат на полу? Ведь мы связывали их на совесть и кляпы вставили. Самим им не выбраться. Они могли надеяться лишь на гостей – если, конечно, кто-то из товарищей Толи и Славы знал, что те поехали на дачу к Толе, и стал бы их искать, если ребята вовремя не появятся на работе. С другой стороны, начальники и друзья наемных убийц тоже должны были бы забеспокоиться. Наверное, послали кого-то на поиски. А если нет?

– Сколько времени человек может продержаться без пищи и воды? – посмотрела я на Верку.

– Ну, мы бы с тобой, наверное, столько протянули, – ответила Верка.

Костя кашлянул и заметил, что без пищи человек может обходиться долго, вроде бы даже дней сорок – по длине самого длинного церковного поста (где-то он это вычитал), а вот без воды гораздо меньше. Произнеся речь, Костя добавил, что мы с Веркой наверняка нашли бы способ высвободиться из пут. И с восхищением посмотрел на подружку.

– Вера, меня совесть мучает, – сказала я подружке. – А если мужики помрут по нашей вине?

– А когда ты третьего застрелила, ты об этом думала? – съехидничала подружка.

– Лана, ты кого-то убила? – взвыл братец и чуть не лишился чувств.

Я заметила вслух, что действовала в рамках необходимой самообороны, наступила Верке на ногу под столом, но она уже и так поняла, что ляпнула лишнее при братце. После чего подружка предложила в любом случае сегодня ночью съездить за город. Найдем тайник или не найдем – неважно, главное, следы замести. И как раз можем Косте еще камушков насобирать.

– Котик, – глянула Верка на Костю, – ты же еще не показал мне, как украсил кактусы. Пойдем-ка к компьютерам, продемонстрируешь.

И Верка подхватила братца под руку, успев подмигнуть мне украдкой. Я поняла, что в самое ближайшее время все мысли голову братца покинут. Сама же решила, что перед ночной вылазкой неплохо немного поспать, так как неизвестно, когда мы опять ляжем, более того, алкоголь должен выветриться. Зря я сегодня пила.

Я быстро сунула свой нос в Костину комнату, где Верка его уже раздевала, и сообщила, что отправляюсь на боковую, то же самое рекомендовала сделать и подружке.

Проснулись мы все в одиннадцать вечера, легко перекусили и стали готовиться, укладывая в спортивную сумку набор для современной русской бизнес-леди, состоящий из отмычек, кусачек, ломика и еще кое-каких приспособлений, а также мотка веревки, фонарика, парочки гранат, пистолета с глушителем и, конечно, неизменной «ручки». Я отметила про себя, что запасы «игрушек» у меня заканчиваются, надо бы подумать, где их можно обновить. Не обратиться ли к Афганцу с просьбой? Думаю, в обморок он не грохнется, в худшем случае просто откажет, ну а в лучшем я окажусь с новыми «игрушками». У меня как раз день рождения не за горами, должен же мне Алексей Петрович хоть когда-нибудь сделать хоть какой-нибудь подарок? А то все его соратники что-то презентуют: кто – машину, кто – кота, Афганец, правда, жизнь подарил, несмотря на все мои «подвиги»… И на том, конечно, спасибо, но хочется и чего-то еще, как женщине от мужчины.

Когда мы уже стояли в коридоре, из своей комнаты выплыл Сашок, полностью одетый.

– А ты куда на ночь глядя? – удивленно спросила я.

– Мам, можно я с вами? – посмотрел на меня сынок.

Костя завопил истошным голосом, что ребенка он никуда не отпустит. Я попросила его немного сбавить громкость, чтобы соседи не позвонили в Общество защиты животных, подумав, что у нас тут без наркоза кастрируют кота. Братец тем не менее продолжал вопить, не обращая на меня внимания и взывая к небесам, которые допустили рождение такой матери, как я. Детям нормальных родителей, по мнению Кости, даже в голову не приходит отправиться на ночную вылазку, и нормальные дети отмычки в руках никогда не держали и даже не знают, что это такое, и вообще в нормальных домах гранаты в холодильниках в ящиках для фруктов не хранятся, не говоря уже о пистолетах с глушителями в шкафах и гранатометах в гаражах (это был уже камушек в Веркин огород).

Братца следовало прервать в самом начале речи, а то он может зарядить, как осенний мелкий дождичек. Это понимали не только я, но и Верка с Сашкой, не первый день знакомые с Костей. В общем, совместными усилиями мы его заткнули, велели говорить всем звонящим, что я сплю сном праведницы, после чего, подхватив сына, которого, как я знала, разубедить в чем-либо невозможно (и он, как и я, все равно поедет, если настроился), мы квартиру покинули.

На этот раз тоже поехали на «Саабе». Он привлекает внимание гаишников гораздо меньше, чем новенькая «семерка» «БМВ».

Я села за руль, Верка устроилась на переднем месте пассажира, а сынок расположился сзади с сумкой, полной добра, способного потянуть на пятилеточку, если не две, строгой изоляции.

По ночным дорогам мы быстро домчались до нужного поселка, там в соответствии с заранее достигнутой договоренностью оставили машину под развесистым кустом, съехав с трассы и завернув на грунтовку, ведущую к погруженному во мрак особняку, – по всей вероятности, его хозяин лишился средств, если вообще не жизни, и давно здесь не появлялся. От этого места до нужного нам дома (насколько мы с Веркой помнили) было метров триста. Его мы намеревались преодолеть пешком, причем держась поближе к кустикам, к нашему счастью успевшим зазеленеть во время апрельской жары. Сашку мы заранее предупредили, чего можно ждать в доме. Сидя на заднем сиденье, он только хмыкал, а потом заявил, что гордится и мною, и тетей Верой.

Чтобы добраться до нужного нам дома, мы были вынуждены снова выйти на трассу, идущую вдоль залива, проследовать по обочине и уже потом заворачивать на нужную дорожку. Но мы считали, что должны перестраховаться, чтобы никто, не дай бог, не увидел и не узнал Веркину машину. Нас троих в нынешнем прикиде, а не в обычной одежде от кутюр, по нашему общему мнению, узнать сложно.

Свет во всех домах, мимо которых мы проходили, не горел. Или народ пока сюда не перебрался, или хозяева спят, или их уже просто нет. Тем не менее мы проявляли крайнюю осторожность, чтобы случайно не напороться на какого-нибудь притаившегося охранника, только и ждущего появления врагов или обычного ворья. Нельзя было исключать и засаду в доме, куда мы направлялись.

При подходе к нему мы юркнули в окружающие забор кусты, растущие с двух сторон. По крайней мере, темно-синей «Ауди», стоявшей как раз под одним из них, когда мы с Веркой в спешке покидали поле боя, на этот раз не оказалось. Хотя машину вполне могли угнать. Правда, и «Гранд Чероки» на территории дачи не видно.

– Ну что, полезли? – шепотом спросила меня Верка.

– Я думаю, что лучше бы со стороны кухни, – высказала предположение я. – Перемахнем через забор или найдем отошедшую доску… Ворота открывать не хотелось бы.

– Пошли, – кивнула Верка и первой тронулась против часовой стрелки, чтобы вообще не проходить мимо ворот.

Сашок следовал за ней, я замыкала шествие. Все мы старались ступать неслышно и одновременно прислушивались к ночным звукам. Пока нас ничто не беспокоило. Дом казался необитаемым, но, конечно, если нас там ждут только покойники…

– Верка, – прошептала я.

Подружка с сыном тут же остановились.

– Я знаете что подумала? Противогаз-то мы не прихватили.

– А зачем? – не понял сынок.

– Ты представляешь, что с трупами стало за неделю? – прошипела Верка.

– Мне как-то раньше не доводилось видеть мертвецов недельной давности, – с невозмутимым видом заметил Сашок.

– Сейчас посмотришь, – ухмыльнулась Верка.

Я, признаться, очень надеялась, что мы никого не найдем внутри – ни живых, ни мертвых. На худой конец, хотя бы те, кого мы оставили живыми, так и пребывали в том же положении…

По мере движения вокруг забора мы пробовали на прочность все доски, надеясь найти подходящие, чтобы пролезть в дыру. Нам повезло: мы обнаружили небольшую калитку, которой, по всей вероятности, давно не пользовались. Она располагалась с той стороны, куда, насколько я помнила, выходили спальни. Мне трудно сказать, как этот поселок выглядел раньше, поскольку в советские времена не доводилось тут бывать, но если я правильно помню, в таких местах стояли многочисленные государственные дачи, предоставлявшиеся на лето большим и маленьким начальникам. В этой части скорее маленьким. В постсоветские времена большую часть земли тут скупили нувориши и настроили особняков. Дом Толи, являвшийся нашей целью сегодня ночью, теперь казался мне соединением такой бывшей государственной дачи, не снесенной полностью, и надстройки новых времен, которую не закончили.

Калитка выходила на узкую, вероятно, давно не используемую грунтовую дорожку, пролегавшую между рядами старых дач, по которой бывшие партработники низшего звена и их жены ходили в гости друг к другу, причем пешком. Теперь, правда, я бы не удивилась, увидев здесь рикшу. Я давно отвыкла удивляться. И вообще, как это у нас в городе еще нет ни одного рикши? Может, мне их завезти через свою турфирму? Или сорганизовать группу безработных, стоящих на учете на бирже труда? Прогулки по Невскому для гостей и жителей нашего города. Или, может, какому-нибудь казино предложить таким образом организовать развоз клиентов? Только встает вопрос: каких? Проигравшихся вдрызг или сорвавших куш? Или вторых первыми? Но в эти минуты у меня не было времени разрабатывать новое направление деятельности турфирмы: перед нами стояли другие проблемы.

Верка, возглавлявшая наш маленький отряд (или поисковую группу?) дернула калитку на себя, но не тут-то было: ее явно давно никто не открывал. Приложив силушку молодецкую, подруга поднажала, потом взвыла, так как пришлось использовать и простреленную левую руку. Подключился Сашка, и совместными усилиями они калитку приоткрыли – так, чтобы можно было протиснуться внутрь. Я проскочила первой, как самая стройная из компании, за мной полез Сашок, ростом уже достигший меня, а шириной плеч превысивший, затем Верка – и застряла. Приложив усилия, мы все-таки втянули ее внутрь. Калитка затрещала.

Мы застыли, сразу же прыгнув за очередной куст, стоящий за забором. Летом, наверное, вдоль забора со стороны калитки поднимается высокая трава – скорее всего, крапива, так что, можно сказать, мы выбрали удачное время для вылазки: скакать по крапиве никогда не было мечтой моей жизни, хотя говорят, что она полезна.

Из дома все так же не доносилось ни звука, как и из всех окрестных строений.

– Ну? – прошептала Верка мне в ухо. – Чего ждем?

Одним резвым броском мы достигли окон спальни – по крайней мере, я считала, что это они. Дом возвышался на фундаменте, поэтому заглянуть в окна, стоя на земле, не представлялось возможным.

– Давай как обычно, – посмотрела я на Верку и тут же скинула кроссовки.

Верка показательно вздохнула, но тем не менее спину подставила. Таким образом мы уже залезали в несколько мест, поэтому процедура была отработана почти до автоматизма.

Я вскочила Верке на спину, стараясь перенести центр тяжести на правую сторону, чтобы у нее еще больше не заболело плечо, и заглянула в окно, приложив нос к стеклу. Поскольку во тьме ничего видно не было, пришлось включить фонарик, на этот раз прихваченный и лежавший у меня в кармане куртки, и направить его внутрь.

Это в самом деле была спальня. Кровать оказалась застелена, никаких видимых повреждений имущества не наблюдалось.

– Я слезаю, – сказала я Верке. Сашок подал мне руку, и я опустилась прямо на кроссовки, после чего предложила заглянуть во вторую комнату.

Верка без звука прошла к следующему окну на этой стороне и опять присела. На этот раз я не сомневалась, что смотрю в ту спальню, где провела несколько часов: увидела тумбу, на которой отсутствовал подсвечник, послуживший мне орудием в борьбе за жизнь, но оставалось много разных статуэток и прочих безделушек, а также шкаф-купе с разбитым зеркалом, в котором я пряталась. Кровать же была застелена, как и в предыдущей комнате, никаких трупов на ней не лежало.

Спрыгнув вниз, я поведала сообщникам об увиденном.

– Ну, значит, трупы убрали, – сказала Верка. – И тех двоих, наверное, тоже.

– Так мы полезем внутрь или как? – спросил сынок. – Зря, что ли, в такую даль ехали?

Ребенок пошел в меня, а никак не в дядю или в отца, с которым я познакомилась в Афгане (он совершенно потерялся в мирной жизни, не найдя себя). Я кивнула сыну и заявила, что нам, наверное, в любом случае лучше попробовать входить через окно, а не через дверь.

– Ты никогда не можешь как нормальные люди, – хмыкнула Верка. – Слышал бы тебя Костя.

– Окно открыть проще, чем взломать дверь – так, чтобы никто не заметил следов, – заметила я. – Увидев дверь, хозяева сразу поймут, что тут кто-то был, а до окна когда еще доберутся, если вообще доберутся. Мы же не собираемся бить стекла!

После чего я повернулась к сыну, державшему нашу сумку с набором для современной бизнес-леди, велела Верке снова занять позицию, опять взобралась ей на спину и при помощи подаваемых Сашкой инструментов справилась с окном минуты за четыре, что посчитала неплохим результатом. Во время работы я вспомнила кое-кого из знакомых мужчин (перечислять поименно не буду, чтобы не опозорить на всю страну). Им бы, подозреваю, потребовалось раза в три больше времени, да еще они бы жаловались на ужасные условия, в которых приходится работать, а также вспоминали бы свое здоровье, нервы, пропущенный футбольный матч, отсроченный (из-за меня) выезд на авторынок (хобби моего второго бывшего) или книжный магазин (хобби первого бывшего). Затем я решила, что не следует вспоминать всех мужей всуе, и обратила внимание на объект. Открывала я окно спальни, в которой ночевала сама. Скрип разнесся на весь дом.

В здание первой влезла тоже я, Верка подала мне кроссовки, в которые я обулась уже в комнате, и нашу сумку. Оглядевшись, я заметила стул в углу, подала его сообщникам в окно, Верка на него встала и влезла внутрь, за ней последовал Сашка, который затащил стул назад: спрыгнем мы и без его помощи. Окно мы только прикрыли.

В доме мы опять прислушались – и снова не уловили никаких звуков.

Я первым делом сдернула покрывало с кровати и увидела там чистые простыни. Никаких следов крови не осталось. Подойдя к до боли знакомому шкафу, я также не заметила перед ним ни осколка зеркала, хотя, нагнувшись, смогла усмотреть крохотный блестящий кусочек, закатившийся под кровать. По всей вероятности, его не заметили во время уборки, я же убедилась, что мы попали в тот дом, который искали, и в ту спальню, где довелось ночевать мне.

Верка тем временем эту комнату покинула, заглянула в соседнюю, а вернувшись, сообщила, что вроде бы она ночевала там, но никаких отличительных черт не помнит.

– Лифчик не нашла? – уточнила я.

Верка не заметила вообще никаких следов ни своего, ни моего пребывания.

– Ну что, пошли на кухню? – робко предложила подружка.

Дружною толпою мы, все-таки стараясь ступать неслышно, двинулись к другому месту схватки, состоявшейся в этом доме.

Дверь была плотно закрыта.

Я на всякий случай достала из кармана гранату, а Верка извлекла из сумки, которую держал Сашка, пистолет с глушителем и вопросительно посмотрела на меня. Резким движением руки я дернула дверь кухни на себя.

Никаких тел – ни живых, ни мертвых – там не было. Только облюбованный мною подсвечник так и продолжал стоять на кухонном столе.

– Ну слава богу! – выдохнула Верка и перекрестилась пистолетом, вернее, глушителем. Получилось несколько кривовато, но я порадовалась, что подружка почувствовала себя лучше. Я, признаться, тоже.

– Что теперь? – недовольно спросил Сашок. Он явно рассчитывал на большее и расстроился: ни одного трупа за ночь!

В это мгновение мы услышали шум приближающейся к дому машины.

– Накаркал! – прошипела Верка, злобно глянув на моего сына.

– Дуйте на второй этаж! – велела я, сама подхватила подсвечник, уже сослуживший мне неплохую службу, и рванула к до боли знакомому шкафу-купе.

Подружка с Сашкой помчались вверх по деревянной лестнице, находившейся как раз рядом с кухней. Я очень надеялась, что ночных гостей не понесет на второй, недостроенный, этаж. И вообще сидящие в машине могут направляться совсем в другой дом, хотя интуиция мне подсказывала обратное.

Глава 4

Ночь с 8 на 9 мая, с субботы на воскресенье

Я опять закрылась в шкафу изнутри и превратилась в слух. Пока я в нем обустраивалась в компании гранаты, подсвечника, «ручки» и маленького пистолета из старых запасов, лежащего в кармане куртки, я слышала шаги Верки и Сашки, явно подыскивающих наверху наиболее удобное для наблюдения место. Потом все затихло.

А неизвестная машина притормозила как раз перед забором. Кто-то вышел, открыл скрипучие ворота, авто въехало на территорию. Выгрузились несколько человек. Пока я не могла определить точное количество.

Прислушиваясь дальше, я с большим удивлением поняла, что господа пытаются попасть в дом не традиционном способом, а недавно использованным нами с Веркой и Сашкой, а именно вламываясь без приглашения и ключа. Только они для этой цели выбрали дверь и не особо беспокоились о том, что создают шум. Процедура отняла у господ не больше двух минут. Кое-какие жалобы на чудовищные условия работы прозвучали, сдобренные колоритнейшими эпитетами. Эпитеты, как и обычно на Руси, помогли справиться с поставленной задачей.

В дом ворвалось очередное стадо, количественный (и качественный) состав которого я опять попыталась определить. К своему величайшему удивлению, я узнала голос Алексея Петровича Карташова. Неужели Афганец до сих пор сам выходит на дело? Или решил тряхнуть стариной? Не сидится ему в хоромах, где в каждой комнате можно устраивать банкет человек на тридцать, если не на пятьдесят, да и то, как правило, не считая телохранителей.

Ночных непрошеных гостей было четверо, и один из них рассказывал остальным, что с ним в какой комнате делали. Я превратилась в одно большое ухо. Неужели это кто-то из моих недавних знакомых? По имени-отчеству я знала лишь одного из них, да и то, боюсь, не отличила бы по физиономии.

Компания тем временем зашла в спальню, где я пряталась в шкафу. Только бы их в него случайно не понесло. Представляю выражение лица Лешеньки. Я с трудом сдержалась, чтобы не хихикнуть. Смешок, конечно, получился бы нервным, да и вообще нормальному человеку, тем более знающему Афганца лично, в такой ситуации было бы не до смеха. Я, правда, тоже уже пожалела, что вовремя не покинула гостеприимный дом, например, через раскрытое окно. Отвечать на вопросы Афганца не очень хотелось. К тому же, если он меня сейчас здесь обнаружит, то его уже никак не убедишь, что это не я постаралась отправить на тот свет одного из его людей. Не отбрешешься. Да и самое обидное: я даже не знаю, что Афганец не поделил с убитыми Толей и Славой и, вообще, кто они такие и кого охраняли. Они, конечно, вполне могли вешать нам с Веркой лапшу на уши и заниматься чем угодно, а не учиться на компьютерщика с фармацевтом, подрабатывая в охране, но я ведь правды не знаю! Ни за что страдать не хотелось.

Поэтому я стояла в шкафу как мышка и слушала дальше. К моей великой радости, Афганец в шкаф не полез, и вскоре вся компашка спальню покинула, продолжая исследовать дом.

Но радовалась я рано. Двое, включая кого-то из моих знакомцев (не Афганца), вновь вошли в спальню. Пострадавший стал рассказывать приятелю, как какая-то каратистка «мочила» его с товарищами. Я ему показалась двухметровым монстром, с пудовыми кулачищами, широченными плечами и жуткой рожей. Парень меня случайно с собой не перепутал? Именно так я могла описать тех, кто меня тут атаковал. Я также с интересом выяснила, что по голове несчастного мальчонку била не подсвечником, а своими пудовыми кулачищами, от которых следы остаются похуже, чем от булыжника, и парень еще не знал, что бы предпочел, если бы ему предоставлялся выбор. Слушая такое лестное мнение о себе, я тут же поднялась в собственных глазах и опять вспомнила Афганца. Если бы он знал, как высоко его подчиненный оценил мою скромную персону…

Сам Алексей Петрович, насколько я поняла, отправился к машине на пару с другим товарищем. Внезапно в ночи прозвучал Лешкин окрик, и приятель побитого мною типа, бросив несчастному: «Посиди тут, шеф зовет», – спальню покинул.

Молодец, к голове которого я приложилась подсвечником во время нашей прошлой встречи (Олег Анатольевич, если не ошибаюсь?), немного потоптался в комнате, повздыхал, попыхтел, а потом, судя по приближающимся ко мне шагам, подошел к шкафу и замер перед ним. Я приготовилась.

Не знаю, зачем он полез в шкаф на этот раз: может, считал, что тут живут привидения, и хотел с ними поздороваться. Я решила его в этом не разубеждать и, как только дверца отъехала в сторону, сказала: «Привет!» – после чего тут же врезала приготовленным подсвечником по огромной шишке, напоминающей рог. Кстати, может, это не я постаралась, а жена парня, хотя ни одна женщина в здравом уме за такое чудовище замуж выйти бы не должна. С другой стороны, любовь зла, полюбишь и… Но я знала, что за козла можно ответить, этого в компании Афганца не простит никто, так что рассуждать вслух не стала, хотя молодец меня бы все равно уже не услышал: глазки его поехали к переносице, и он рухнул на пол, сотрясая дом.

Я же быстро закрыла дверцу шкафа, огибая кровать и пробегая мимо тумбы, поставила на нее подсвечник, подлетела к окну, раскрыла, перемахнула через подоконник, оказалась внизу, снизу подпрыгнула, повисла на подоконнике, чтобы прикрыть раму. Мне это удалось, только не до конца, я плюнула и на первой космической рванула к калитке, за нее выпрыгнула и притаилась в ближайших кустах, где меня, сливающуюся с черной ночью в черных джинсах и куртке заметить бы не должны. Пока враги не бросились в погоню, я выхватила из кармана куртки фонарик и быстро послала два луча на второй, недостроенный, этаж, где прятались Верка с моим сыном, чтобы они примерно знали, где я нахожусь. В том, что я их не брошу в трудную минуту, они наверняка и так были уверены. Я же надеялась, что Афганца все-таки не понесет на второй этаж. Ну, а если понесет… Значит, сам виноват.

Алексей Петрович с компанией, по-видимому, грохот с улицы услышали. Да и как было не услышать – тут сейчас звуки разносятся во все стороны. По крайней мере, я лично услышала топот и вскоре увидела три фигуры, мелькающие в спальне, которую только что покинула. Голоса долетали отчетливо, так что я оказалась полностью проинформирована относительно их мнения о случившемся.

Когда любопытного молодца привели в чувство при помощи холодной воды, он сообщил начальству и приятелям, что на него только что набросилось привидение – или какая-то нечистая сила, проживающая в этом доме. Высказывалось также предположение относительно духа кого-то из убитых, так и витающего здесь: не прошло не то что сорока, а и девяти дней со дня кончины Толи и Славы. Мне доводилось слышать раньше, что подобные мордовороты – народ суеверный, но чтобы в такой степени…

Алексей Петрович тут же попытался найти логическое объяснение случившемуся, для чего (как я увидела, привстав в кустах) лично открыл шкаф, заглянул внутрь, не нашел там ничего интересного, затем в отличие от подчиненных быстро просчитал пути возможного ухода привидения или нечистой силы и направился к окну. Честно признаюсь: была мысль пальнуть из маленького пистолетика ему в плечо, чтобы побыстрее убрался отсюда и не мешал нашему отходу с Веркой и Сашкой, но я не была уверена, что Афганец после ранения сразу же рванет в клинику Рубена Саркисовича. Он, наоборот, как дикий зверь, может разъяриться и броситься в погоню, а уж тогда мне точно несдобровать.

Лешка, конечно, понял, как нечистая сила покинула дом, после чего быстро отошел от освещенного окна. Умница, соображает. Интересно, что он предпримет дальше?

Свет в спальне выключили и, судя по топоту по деревянному полу, комнату покинули. Куда пойдут дальше? Отправятся на поиски меня по окрестностям? Должны же понимать, что это практически нереально, никто не будет их ждать. Хотя я-то жду, тут же напомнила я себе, правда, не их, но это уже другой вопрос. На месте Афганца я, наверное, решила бы, что в шкафу прятался какой-то бомж, не успевший смотаться при подъезде их компании. Ну не рассчитывает же Лешка в самом деле встретить здесь меня? Да еще в компании с Веркой и сыном? Он, конечно, знает, что у меня в голове много червяков, но ведь не настолько же?

Как я поняла по звукам, парни из дома все еще не выходили: голоса на улице разнеслись бы во все стороны в ночной тишине, а так их съедали стены дома, да и ребята наверняка общаются теперь на три тона ниже обычного.

Прикидывая, что сделала бы на месте Афганца, я вдруг услышала, как на втором этаже тихонько приоткрылась рама. В ночи я не могла определить, кто высунулся из окна. Но куда вообще лезут Верка с Сашкой? Или они, находясь в доме, поняли, что молодцы собрались обследовать второй этаж, и решили, что вдвоем им против четверых, включая Афганца, не потянуть?

Создав довольно много шума, Сашка спрыгнул наземь со второго этажа, выразился так, что его родного дядю инфаркт бы хватил, но, к счастью, Костя находился далеко и даже не догадывался, чем мы тут заняты, а Сашка рванул к калитке. В это мгновение со второго этажа вниз прыгнула Верка, издала истошный вопль, а потом, продолжая вопить, на четвереньках поскакала вслед за Сашкой. Мне хотелось запустить в Верку каким-нибудь камнем, чтобы заткнулась, но камня под рукой не оказалось, поэтому я посчитала, что проще выскочить из укрытия Верке навстречу.

Сашка тут же меня заметил, хотел что-то молвить, я махнула рукой, сынок развернулся, и мы вместе бросились к Верке, которая, как я мгновенно поняла, подвернула ногу. Я очень надеялась, что в кости не окажется трещины. Мы с Сашкой подхватили Верку под руки и потащили в кусты. А из окна второго этажа уже свешивалась какая-то рожа, изрыгающая проклятия во все стороны. Мы на мгновение затихли в кустах. Верка не могла нормально передвигаться, мы не хотели создавать лишнего шума, решив послушать, что собираются делать молодцы: они свои намерения высказывали вслух весьма своеобразным образом. Если опустить то, что они были намерены делать с нашими матерями (реально они могли это сделать только с Сашкиной, то бишь со мной, находящейся в непосредственной близости от дома), молодцы собирались отрезать кое-какие части тела «этим бомжам недостреленным». Я порадовалась, что о нашем истинном составе Афганец и компания даже не догадываются.

Верка тихонечко поскуливала, ощупывая ногу, парни же тем временем второй этаж покинули и спустились на первый, опять оказались в спальне, с которой у меня связано много приятных и неприятных воспоминаний, и принялись обсуждать, наказать им все-таки «этот бомжатник» или не стоит. Афганец склонялся к версии, что они среди домов бомжей не найдут, тем более те уже могли заскочить еще в один.

– Ладно, давайте потихонечку двигать, – предложила я шепотом. – Вера, на ногу вообще ступать можешь?

– Больно, – всхлипнула Верка. – Опять придется к Рубену ехать. – Потом она посмотрела на Сашку и спросила: – А ты чего, прыгнул – и хоть бы хны?

– Прыгать надо умеючи, – прошипел мой сынок.

Верка уже собиралась ему ответить, но я дернула ее за руку, приложила палец к губам и показала на дом. Инстинкт самосохранения у Верки пересилил желание огрызнуться, она просто легонько рыкнула, выразив таким образом мнение о моем ребенке. Я ей это спустила, мы с ребенком подставили Верке плечи и потащили ее по узкой грунтовой дорожке, надеясь кратчайшим путем добраться до машины. Я была почти уверена, что такие дорожки проходят между всеми участками, так что мы к «Саабу» должны выйти, не появляясь на шоссе.

Но то ли мы создали слишком много шума, то ли Афганец все-таки решил отправить двух своих типов на поиски бомжей – в любом случае мы внезапно услышали за своими спинами топот. Наши силуэты определенно заметили: дорожка прямая, мы не успели сигануть в кусты, тусклого света звезд оказалось достаточно…

У нас был один выход. Первой среагировала Верка, злая на парней как черт и готовая выплеснуть на них свой гнев. Не раздумывая, подружка скинула руки с наших плеч, выхватила гранату из кармана, вырвала из нее чеку – и запустила в парней.

Им крупно повезло: Верка бросала гранату, уже падая, так как не удержалась на одной ноге, поэтому траектория полета изменилась и орудие убийства попало в дом ни в чем не повинных граждан, возвышавшийся по левую сторону тропинки за нашими спинами. Парни показали хорошую реакцию – и тут же рухнули на землю, закрывая головы руками, мы втроем, признаться, тоже, правда, Верка уже и так валялась. Чуть-чуть полежав, мы втроем быстренько вскочили, Верка опять дико взвыла, но жизнь дороже ноги, и подружка, несмотря на боль, довольно резво поскакала вслед за нами, даже не опираясь на наши плечи.

За нашими же спинами продолжали падать щепки, а пламя объяло деревянное строение. Оглянувшись на бегу, я увидела, что молодцы тоже поднялись и драпают в противоположную сторону так, что у них только пятки сверкают. По всей вероятности, они решили, что лучше их честной компании побыстрее покинуть место пожарища.

Мы придерживались такого же мнения в отношении себя, добрались до «Сааба», скрытого в кустах, я плюхнулась за руль, Сашка рядом, а Верка улеглась на заднем сиденье, тихо подвывая. Я боялась только одного: как бы не встретиться на трассе с Афганцем. Он-то Веркину машину хорошо знает, поэтому я решила все-таки подождать несколько минут: пусть ребятки проедут, а тогда уже и мы тронемся.

– Что стоишь? – завопила Верка с заднего сиденья. – Я тут помру, пока ты соберешься с места тронуться! И почему вечно страдаю я! Насилуют меня! Стреляют в меня! Ноги подворачиваю я! А ты, Ланочка, сухой из воды выходишь!

Я повернулась к Верке с перекошенным лицом и напомнила про две мои взорвавшиеся машины, про то, как раскаленные куски железа падали мне на спину (если бы не моя любимая норковая шуба, от которой ничего не осталось, не сидеть бы мне сейчас с Веркой).

Подружка тут же напомнила мне, что с ней сделали чеченцы.

– Так вы сами были виноваты, тетя Вера! – взорвался мой сынок. – Если бы вы слушались маму…

– Заткнись! – прошипела Верка.

– Он прав, – заметила я, искренне считавшая, что в большинстве своих неприятностей Верка виновата сама. Я, конечно, тоже хороша… На законопослушных граждан покушения не устраивают, профессиональных киллеров специально для них не нанимают. И, откровенно признаться, мне просто везло. – Ладно, не будем ругаться, – примирительно сказала я, пояснив Верке, чего мы ждем.

Машин на трассе не было, поэтому взревевший мотор мы услышали издалека. Вскоре на большой скорости мимо нас пронесся черный «Шевроле Блейзер» Афганца. Я подождала еще пару минут, чтобы не привлекать к себе внимания, хотя собиралась двигаться на гораздо меньшей скорости, и только потом выехала из кустов.

Глава 5

Ночь с 8 на 9 мая,

с субботы на воскресенье

До города мы добрались без приключений, даже ни разу не остановленные сотрудниками ГАИ, наверное, потому, что все они уже легли спать, решив, что денежные автолюбители обустроились на ночлег или в своих особняках, или в городских хоромах.

Во дворе клиники Рубена Саркисовича, куда я привезла Верку уже во второй раз за неделю, стояло несколько машин – как и обычно. На дежурстве оказался сам доктор Авакян, нас с Веркой облобызал, Сашке долго жал руку и восхищался, какой из него вырос боец. Почему-то Рубен Саркисович использовал именно это слово. Потом он стал наставлять Сашку на путь истинный, агитируя идти в медицину, так сказать, по маминым стопам. Я кашлянула. Рубен выдал еще с десяток комплиментов в мой, Веркин и Сашкин адреса и занялся Веркиной ногой. Осмотрев ее, заявил, что подружке лучше бы переночевать в клининке, а для начала нужно «сфотографироваться», то есть сделать рентген. Заметив, что сын зевает во весь рот, и понимая, что наша с ним помощь ни Верке, ни Рубену не требуется, я решила откланяться, что и сделала. Верка попросила оставить «Сааб» во дворе. Я кивнула, ответив, что мы с Сашкой поймаем машину.

Мы с сыном вышли со двора клиники, встали на ближайший угол и стали дожидаться попутной лошади.

Первым из-за поворота выехал черный «Шевроле Блейзер».

Мне страшно хотелось провалиться сквозь землю, но она, к моему великому сожалению, не разверзлась, хотя я и обратилась к своему ангелу-хранителю. Возможно, для проникновения в недра земли следовало обращаться в другие инстанции.

Джип притормозил рядом с нами, раскрылась дверца у переднего места пассажира, и на тротуар спрыгнул Афганец собственной персоной. В джипе, как я успела заметить, сидел только один соратник – за рулем. Куда же делись двое других? Или Алексей Петрович оставил их в клинике доктора Авакяна и мы, к моему большому счастью, с ним разминулись?

– Добрый вечер, Ланочка, – поздоровался Лешка. – Или доброе утро? Можно поинтересоваться, что ты тут делаешь в такой час?

– Ловим машину, – встрял Сашка. – Добрый вечер, дядя Леша. Вы нас до дома не довезете?

С одной стороны, я, конечно, предпочла бы, чтобы Алексей Петрович сразу же после слов приветствия произнес слова прощания и следовал по изначальному курсу, но с другой… Мой сын прав. Почему бы Афганцу не подбросить нас до дома?

Лешка перевел взгляд на моего ребенка и долго молча его рассматривал. Я тем временем про себя радовалась, что большая сумка с набором для современной бизнес-леди осталась в Веркином «Саабе». Во дворе клиники с ней ничего не сделается, а я не решилась везти ее с собой через полгорода. Да и для того, чтобы ее забрать, следовало спуститься к Веркиной машине с ключами, потом снова подняться… Лень была главной причиной. И сейчас она пошла мне на пользу.

– Так ты нас не подкинешь до дома, Леша? – спросила я ангельским голосочком, одновременно придавая своему лицу выражение Марии Магдалины. С Сашки в этот момент вообще можно было писать младенца на руках у Божьей Матери.

– Я вас до своего подкину, – рявкнул Афганец так, что в окрестных домах должны были вылететь стекла. – Думаешь, я тебя так просто отпущу?

– Дядя Леша, – пропел сынок, – если вы имеете виды на маму, то, наверное, следовало бы ее вначале в ресторан пригласить, на Канары свозить, ну или на Багамы, а то она очень переживает, что никуда не уехала на майские.

– Вижу, – процедил Афганец. – Поэтому и совершает ночные прогулки по городу.

Лешка открыл заднюю дверцу машины и даже подсадил меня. Я, признаться, такой вежливости от него не ожидала и молвила: «Спасибо», – после чего одарила Алексея Петровича таинственной улыбкой Джоконды. Сашка влез сам, Афганец прыгнул на переднее место пассажира, и мы рванули с места в направлении хором Алексея Петровича.

Там нас уже ждал верный Вовчик, ничуть не удивившийся моему появлению.

– Это вы нам котика подарили? – поприветствовал Вовчика мой сын, и они вдвоем с разрешения Лешки нас покинули. Вовчик обещал разместить Сашку в одной из гостевых спален. Судя по их количеству, Лешка планировал приглашать к себе всех своих однополчан, с которыми воевал в Афганистане, а не исключено, что и весь ограниченный контингент советских войск (если личный состав вдруг решит навестить Алексея Петровича одновременно).

Взяв у меня куртку, Лешка взвесил ее в руках, потом полез по карманам.

– Леша, лазать по чужим карманам нехорошо, – сказала я таким тоном, каким разговаривала с Сашкой в дошкольном возрасте.

– Ага, – кивнул Афганец. – Хорошо гранаты носить и пистолеты.

Я изобразила скромность и заметила, что, выходя из дома без оружия, чувствую себя голой, а так – маленький пистолетик и всего одна гранатка… Мелочь какая-то.

– Для тебя мелочь, – хмыкнул Афганец, повесил мою куртку на вешалку, вернув мое добро в карманы, после чего проинспектировал сумочку, нашел там только одну «ручку», махнул рукой, сумочку оставил в прихожей и повел меня в до боли знакомую мне гостиную с огромным распятием на стене. Больше ничего нового там не добавилось. Я все ожидаю увидеть у Алексея Петровича какую-нибудь статую, но он пока не сподобился. Предпочитает русскую народную или православную тематику, причем, как он мне однажды сообщил, при покупке икон его консультирует какой-то старый еврей, потому что, по выражению Лешки, только евреи и разбираются по-настоящему в русских иконах. Не спорю и предполагаю, что Лешка прав.

Из гостиной Афганец крикнул верного Вовчика, тот прилетел довольно быстро, тут же накрыл на стол, все время поглядывая на меня с опаской (приучен ожидать каких-нибудь гадостей), потом удалился. Я тем временем попросила разрешения позвонить Косте, его получила, набрала номер и сообщила, что мы с Сашкой остаемся ночевать у Алексея Петровича. Братец попытался кричать в трубку, уверенный, что мы с Веркой и сыном опять вляпались в какую-нибудь историю, но я связь отключила, сказав напоследок, чтобы Костя не волновался, накапал себе корвалольчика и ложился спать.

Афганец тем временем разлил коньяк, мы выпили, закусили, и Лешка приступил к допросу, глядя на меня волком. Его, как и брата, интересовало, куда я на этот раз сунула свой любопытный нос.

– Откуда путь держала, Ланочка? – спросил Лешка голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– От Рубена Саркисовича, – честно ответила я: подхватив меня у клиники, Лешка должен был это понять и сам.

– И что ты там делала?

– Мы с Сашей с ним консультировались.

– В полчетвертого утра?!

– А почему нет? – Я опять изобразила Марию Магдалину.

– Я, конечно, понимаю, что от тебя можно ждать всего, чего угодно, – заговорил Лешка, с трудом сдерживая ярость, – но даже ты просто так не попрешься в клинику к Рубену среди ночи, тем более с ребенком.

– Но ведь поперлась же, – пожала плечами я.

Афганец посмотрел на меня внимательно, уточнил, все ли у меня в порядке со здоровьем, за исключением психического (насчет моей головы у Лешки имелось особое мнение), я ответила, что пока ни на что не жалуюсь, но иногда все-таки стоит посоветоваться с врачом.

Афганец не выдержал и заорал, периодически помогая себе кулаком, которым стучал по столу, в результате чего вся посуда подпрыгивала. Ковер у Лешки в гостиной с начесом, и во время его сольных выступлений я всегда понимаю, почему: чтобы посуда не билась.

Мне надоело слушать Лешкины вопли, тем более про порочные наклонности своих ближайших родственников я слышала далеко не в первый раз, так что спросила самым обычным тоном, почему Лешка исключает возможность моих интимных отношений с Рубеном Саркисовичем.

– Ну какой нормальный мужик с тобой свяжется? – посмотрел на меня Лешка. – А Рубен в курсе, что ты собой представляешь.

Я изобразила обиду, встала с кресла и заявила, что в таком случае немедленно отправляюсь домой, если Сашка уже спит, заеду за ним утром, а Алексей Петрович может мне больше не звонить.

Лешка из своего кресла выпрыгнул, аки кузнечик, меня в объятия сграбастал и стал заверять, что я – единственная женщина в его жизни, которую он никогда не сможет забыть даже при очень большом желании (причины не уточнял, правда, я их и без него знаю), после чего добавил, что если бы он меня не встретил на своем жизненном пути, то ему было бы гораздо скучнее жить, а так никогда не догадаешься, чего от меня ждать. И вообще он суровость показывал только для порядку, по национальной традиции. Какую именно традицию он имел в виду, я так и не поняла. Или намекал на народную мудрость «Бьет – значит, любит»? Но со мной Лешка руки распускать не решается, знает, что я и выстрелить могу, а потом ему уже придется объяснять товарищам с копытцами, чего он в самом деле добивался. Встречу с упомянутыми товарищами Лешка явно хотел отсрочить, на свидание с апостолом Петром даже не надеялся, а поэтому умело корректировал свое поведение при личном общении со мной.

Я сменила гнев на милость, разрешила себя поцеловать, после чего Лешка, превратившийся из сурового волка в агнца, увлек меня в спальню, где сообщил, что давно уже приготовил для меня сюрприз и все думал зазвать в гости, только никак не получалось. Попробовать же «сюрприз» с другой женщиной у него желания не возникало: Лешка посчитал, что только я смогу по достоинству оценить изобретение наших китайских друзей.

На изделии (вернее, упаковке) на пекинском диалекте английского языка было написано, что это самое изделие произведено по лицензии какой-то немецкой фирмы (название указывалось) и что в самый ответственный момент должен прозвучать отрывок из классической музыки.

– Ну что, послушаем? – Алексей Петрович уже раздевал меня глазами.

Я всегда знала, что Лешка – большой выдумщик, сама тоже не прочь поразвлечься, поэтому согласилась. Да и разве мне предоставляли выбор? К тому же Лешку не стоило лишний раз злить, а вот порадовать следовало, чтобы задавал поменьше вопросов.

Классическая музыка в понимании китайских друзей напоминала сигналы электронного будильника в наручных часах китайского же производства, причем звучала несколько глуше, и еще создавалось такое впечатление, что во время записи попискивала мышь. Меня разобрал дикий хохот – возможно, потому, что звуки раздались из недр моего бренного тела, и я долго не могла успокоиться, что не понравилось Афганцу, которому почему-то было не до смеха. Более того, стоило сигналу прозвучать, как в спальню Алексея Петровича принесся котенок, родной брат моего, которого Вовчик поселил в квартире шефа. Котенок запрыгнул на кровать и стал выписывать по ней круги в поисках непонятно чего, причем очень долго не мог успокоиться, хотя Лешка и пытался его прогнать. Я велела ему оставить животное в покое, так как кот все равно будет делать то, что хочет – это я по своему знаю. Кот остался, снова пытался что-то искать, а успокоился лишь минут через двадцать.

– Первый и последний раз, – процедил сквозь зубы Афганец.

– Лешенька! – воскликнула я. – Спасибо за доставленное удовольствие! – Я чмокнула его в щечку, которую давно следовало бы побрить, но он ведь не ожидал встречи со мной сегодня ночью? Никогда у меня не случалось такого веселого секса. – Запомню на всю жизнь, как и тебя, дорогой, и твою заботу обо мне! Ты правильно сделал, что дожидался меня.

Афганец сменил гнев на милость, притянул меня к себе, потом предложил совместно посетить душевую, то бишь посидеть в джакузи, что мы и осуществили. После гидромассажа мы наконец отправились спать. Наступило утро.

Глава 6

9 мая, воскресенье

Проснулась я поздно. Торопиться было некуда – выходной, да и прошлый день, вернее, ночь прошла бурно, как в смысле боевых схваток, так и любовных утех. Надо же хоть когда-нибудь отдыхать, право слово. Я и расслабилась.

Открыв глазоньки, Афганца на кровати я не обнаружила. Я даже не слышала, как он встал. Интересно, а Сашка уже проснулся или мой ребенок, как и я, расслабляется? Ладно, выясним попозже, а пока надо привести себя в норму. Женщина всегда должна выглядеть так, словно только что сошла с обложки глянцевого журнала. Правда, взглянув на себя в зеркало в ванной, я поняла, что до обложки, к моему великому сожалению, далековато, как, впрочем, и до последней страницы. Тридцать шесть лет, утро, сумасшедшие приключения накануне… Правда, это дело поправимое.

Потратив минут сорок и использовав все, что имелось в моей сумочке из средств приведения себя в порядок (у меня там обычно лежит гораздо больше приспособлений для сохранения собственной жизни – ведь вначале она, родимая, а только потом – внешний вид), я себе понравилась, решила, что на какое-то место в журнале мод потяну, несмотря на возраст. Улыбнулась отражению (себя надо любить), подмигнула и направилась на кухню (правильнее будет сказать, банкетный зал, в особенности если судить по объему), чтобы позавтракать. Подозреваю, что некоторые люди уже готовились к обеду.

Там никого не оказалось, и я задумалась: не поискать ли ребенка в огромных Лешкиных апартаментах? Или вначале перекусить? Местопребывание самого Алексея Петровича и его телохранителя Вовчика как-то не очень беспокоило. Эти господа в состоянии о себе позаботиться, в особенности если я им не мешаю. Приняв решение запихнуть что-нибудь в желудок (все-таки на любое дело лучше идти сытой, чем голодной), я порыскала по огромному шкафу-холодильнику, надыбала колбаски, масла, нашла в пенале (тоже внушительных размеров) булку, быстро порезала бутерброды, включила электрический чайник, заварила чайку и вскоре мирно сидела за столом, размышляя. За жизнь и здоровье сына в доме Афганца я не волновалась: Лешка не из тех, кто может преднамеренно причинить вред ребенку, да и с какой стати? Увозить его куда-то в заложники тоже не станет: опять же зачем? Наверное, сынуля или дрыхнет, или с Вовчиком смотрит что-то в видеозале. Надеюсь, не порнуху. Хотя ведь все равно не удержишь… В особенности моего ребенка, успешно освоившего подключение к телефонной сети, чтобы вести переговоры с заморскими девственницами, домохозяйками и жрицами любви.

От размышлений меня оторвал топот. Создавалось впечатление, что к кухне приближаются три слона. По голосам я определила, что один из них – хозяин квартиры, драгоценный Алексей Петрович Карташов.

Я тут же повесила на физиономию одну из своих самых радужных улыбок и встретила ею вошедших. Кроме Алексея Петровича, своим присутствием меня осчастливил Вовчик, буркнувший: «Доброе утро!» и застывший столбом у входа, а также один тип, некстати встречавшийся на моем тернистом жизненном пути. О моем знакомстве с ним Алексею Петровичу не следовало бы знать…

– Доброе утро, Леша! – воскликнула я, откладывая бутерброд в сторону. – С праздником тебя, с Днем Победы! И вас, мальчики! Что же ты меня бросил с утра пораньше? Я так рассчитывала на кофе в постель…

Афганец не удосужился даже поздороваться, вместо этого повернулся к третьему прибывшему и спросил кратко:

– Она?

Вместе с Лешкой и Вовчиком на кухне появился Олег Анатольевич Курбатов, с которым я имела честь дважды общаться. Правда, наше общение в основном происходило при помощи памятного подсвечника, результаты приложения которого ясно выделялись на лбу Олега Анатольевича и несколько изменили цвет после нашей последней встречи.

Я перевела невинный взгляд карих глаз на Олега Анатольевича, не единым жестом не показывая, что знаю его лично, внимательнейшим образом его осмотрела, как и он меня, а потом с той же девственной невинностью поинтересовалась у Афганца:

– Леша, а это кто? Ты представишь нас друг другу?

– А ты будто не знаешь?! – заорал Алексей Петрович. Что-то у него с нервами в последнее время. Я, конечно, приложила к этому руку, но тем не менее. Или афганский опыт сказывается? – Ты посмотри! Ты только взгляни на него! Что ты с ним сделала? Ты видишь, что у него на лбу?

Парень молчал, глядя в пол, и меня больше не рассматривал. Вовчик тоже не проронил ни звука. Я ответила с невозмутимым видом:

– У парня на лбу рога, а поскольку его женой я не являюсь, то никоим образом наставить их не могла. Вот если бы, например, у тебя, Леша, они появились, то тогда бы еще каким-то образом можно было бы обвинить меня в несоответствующем поведении, а так, дорогой, извини. Не по адресу. Правда, юноша?

Потупившийся Олег Анатольевич как-то странно крякнул, по всей вероятности, сдерживая смешок, Вовчик скрыл улыбку, а мой сынок, неизвестно откуда взявшийся (или подслушивавший под дверью?), поинтересовался, кому я там наставила рога. Задавая вопрос, он внимательно оглядывал дядю Лешу.

Афганцу совсем не понравился оборот, который принимал разговор, он выдал тираду в мой адрес (которую я опускаю), правда, я не обиделась, к Лешке уже привычная. Милый друг рванул к столу и плюхнулся напротив меня. До этого он, не в силах сдержать свою неуемную энергию, перемещался по кухне, размахивая руками, в непосредственной близости от Олега Анатольевича, которого, насколько я поняла, специально привез, чтобы меня опознать. Олег с Вовчиком остались стоять у двери.

Я посмотрела на парней ласково, потом на Афганца с укором и спросила, почему Лешка не предлагает людям сесть. Почему не показывает себя радушным хозяином?

Мой сынок тут же без приглашения проследовал к столу, сел рядом со мной, забрал мой бутерброд, который мгновенно запихнул в рот, и отпил чаю у меня из чашки. Я велела сыну налить себе чаю в отдельную чашку и сделать столько бутербродов, сколько пожелает: в холодильнике продуктов хватит, чтобы накормить целый батальон.

– Ты тут из себя хозяйку не корчь! – рявкнул Афганец.

– Да я, Леша, за тебя замуж ни за какие коврижки не пойду, – невозмутимо заметила я. – В постели ты, надо отдать должное, хорош, но на мужа никак не тянешь. На отца тем более.

Афганец рот раскрыл, потом закрыл, хмуро глянул на своих людей, так и стоявших у двери с невозмутимым видом. По всей вероятности, Алексей Петрович не понимал, ругаться со мной или наоборот. А я невозмутимо продолжила в том же духе: хвалила его сексуальные возможности, одновременно приводя аргументы негодности Алексея Петровича для создания крепкой дружной семьи, то бишь ячейки общества. Сынок молча слушал, уплетая колбасу за обе щеки.

Терпения Афганца хватило минут на пять моего сольного выступления (отцовству я даже не успела уделить внимание), после чего он грохнул кулаком по столу. Все, что на нем стояло, подпрыгнуло, Афганец еще поорал, но довольно быстро успокоился, повернулся к Олегу и Вовчику и тоже пригласил их рассаживаться, а Вовчику также велел подать кофе, что тот и сделал.

Когда мы расселись теплой компанией, каждый со своей чашкой, Лешка опять посмотрел на «рогатого» Олега и уточнил:

– Точно не она?

– Да ты чего, Леха! – воскликнул Олег Анатольевич, глянув на меня уважительно. – Эта – симпатичная, а та была – киборг какой-то. Огромная, здоровенная, страшнющая… А тут женщина хрупкая, ну и в общем очень ничего, простите, не знаю имени-отчества, – повернулся он ко мне, показывая свои лучшие качества, в частности уважение к старшим.

– Светлана Алексеевна, – пискнул сынок.

Я опять же с невинным видом поинтересовалась, в чем меня на этот раз обвиняет Афганец, причем интересовалась у Олега, Алексея Петровича игнорируя. Но отвечал мне опять Лешка, вернее, не отвечал, а вопил истошным голосом.

После его сольного выступления, из которого я бы ничего не поняла, если бы лично не наносила увечья Олегу Анатольевичу, я совершенно спокойно уточнила, на каком основании против меня выдвинуто подобное обвинение.

– Дядя Леша, – тут же встрял Сашка, – вы хотите сказать, что это мама избила дядю Олега?

Сынок в большом удивлении (подозреваю, что актерский талант ему передался от меня по наследству) оглядел пудовые кулачищи дяди Олега со сбитыми костяшками, его бычью шею, широченные плечи и заметил, что дядя Олег в два раза больше мамы и я ни при каких обстоятельствах, даже со всеми талантами, о которых известно дяде Леше (я потупилась), не могла бы так разукрасить дядю Олега, не пострадав лично.

– А ведь на маме никаких следов, так, дядя Леша? – закончил свое выступление сынок. – Ведь вам-то это должно быть известно.

Лешка кашлянул, Олег тоже, Вовчик отправился снова включить чайник, я сидела с видом Марии Магдалины.

– Леха, ты это, наверное… – проблеял Олег, косясь на меня.

Но Афганец не собирался сдаваться просто так. Правда, я не дала ему задать ни одного вопроса, уточнив, что же все-таки случилось. Мне на самом деле требовалось узнать, почему Лешка лично ездил ночью на дачу Толика, кто такие Толик со Славкой и, вообще, что могло храниться на той даче.

Но Лешка не хотел мне отвечать. Я наступила на ногу Сашке.

– Дядь Леш, а чего произошло-то? – выкатил невинные глаза мой ребенок. – Опять, что ли, кого-то кокнули, а вы на маму подумали? Или взорвали чего?

Тут уже Олег Анатольевич взглянул на меня полными удивления глазами.

– Алексей Петрович любит винить меня во всех смертных грехах, – пояснила я парню. – Может, он, конечно, таким образом мне комплименты делает, не зная, как по-другому сказать…

– Заткнись, а? – попросил Афганец. – И без тебя тошно.

– Нет, что случилось-то? – не унималась я, теперь придав лицу обеспокоенное выражение. – Ты скажи, я ведь, может, в самом деле тебе помогу. Не бескорыстно, конечно, – тут же добавила я, чтобы Афганец не заподозрил моего непосредственного участия в деле нанесения увечий его людям.

– У нас «игрушки» кончаются, – вставил сынок, имея в виду мое самое любимое оружие – «ручки» и «пачки сигарет». – Дядя Леша, может, вы маме на день рождения…

– Или в качестве награды за труд на благо твоей империи, – вставила я.

Вовчик бросил на меня странный взгляд, суетясь у плиты и к столу не возвращаясь, Олег в непонимании переводил взгляд с Афганца на меня и на сына, Лешка, как я видела, снова был готов взорваться и, не исключено, перебить всю посуду. Он во второй раз процедил: «Заткнись!» – но я так и не поняла, к кому обращается на этот раз: ко мне или к Сашке.

Все-таки Алексей сумел взять себя в руки, молча выкурил сигарету (мы все молчали, Сашка и я налегали на еду, Олег попивал кофе), потом посмотрел на меня внимательно и уточнил, где я все-таки была прошлой ночью до встречи с ним.

– У Рубена Саркисовича, я же тебе уже говорила. Можешь ему позвонить.

Внезапно я заметила, как меняется выражение Лешкиного лица: приходило осознание… Вот только чего?

– Верка! – внезапно воскликнул он. – Точно Верка! Больше некому! И тебя высвистала! Ну, а ты к любимой подружке, конечно, помчалась… – Лешка повернулся к Олегу: – Как, говоришь, баба выглядела? Монстр, киборг, гренадерша? Страшна как смертный грех? Точно Верка.

– Это Верка-то страшна? – возмутилась я.

– Без косметики, – невозмутимо заметил Афганец.

Я в ответ заметила, что Верка без косметики на людях не появляется.

– Она голая была, – вставил Олег.

– Ну и что? – сказала я. – Голая еще не значит без косметики.

– А когда она спать ложится, она что, рожу не моет? – рявкнул Афганец.

Я пустилась в пространный рассказ о несмываемой туши, особых тенях и помаде, необходимых Верке в ее нелегкой работе путаны, правда, показать все мои познания в данном вопросе мне не дали, Лешка опять грохнул кулаком по столу, велел мне заткнуться и в очередной раз глубоко задумался. Думал долго, все остальные молчали, а я прикидывала, не пора ли покинуть гостеприимные апартаменты Алексея Петровича, наведаться в свой собственный дом, а потом и в больницу. Я, конечно, знала, что, если Афганец даже и доберется до подружки раньше меня, все равно из нее ничего не вытянет, правда, нам с Веркой нужно договориться, чтобы врать одинаково. Также следовало выяснить, во что же мы все-таки вляпались. Сейчас для этого имелась прекрасная возможность. Другой может и не представиться.

– Так, Леш, – сказала я деловым тоном. – Хватить концертов. И вообще мне надоело, что ты меня вечно в чем-то обвиняешь. Ладно бы за дело. Выкладывай. Может, в самом деле чем-то помогу. Хотя, возможно, и не следовало бы, с твоим-то ко мне отношением… Более того, я хочу знать, что происходит в городе и вокруг тебя, поскольку, знаешь ли, о нашей с тобой… связи, – я долго подбирала нужное слово, – известно многим людям, имеющим в городе значение и определяющим его политику. Я должна знать, что случилось, чтобы не оказаться… ну, скажем, в неприятной ситуации. Не хочется, представь себе, страдать ни за что. За твои грехи в особенности.

Афганец еще помолчал, подумал, почесал в затылке и заявил, что у него под носом возникла, а теперь разрастается некая корпорация, не желающая признавать его власть и авторитет, процентов не отчисляет. Бойцы Афганца, направленные для ведения переговоров (я не стала уточнять, что Лешка имел в виду под словом «переговоры»), были встречены грубо, не говоря уже о том, что должного уважения им никто не выказал. Более того, в адрес Алексея Петровича последовали угрозы на тот случай, если он не оставит свои притязания на чужой кусок пирога.

Подобного неуважения Алексей Петрович, конечно, снести не мог. Да и авторитет требовал, чтобы зарвавшиеся типы были наказаны. Алексей Петрович решил действовать (как именно, правда, не сказал, но это я отчасти и без него знала). В результате был умерщвлен один его человек, а двое других получили увечья и вообще могли бы погибнуть, если бы предусмотрительный Афганец не разработал систему сигналов, а не получив отчета в оговоренное время, не послал другую группу на место, где они и обнаружили двух связанных товарищей и одного убитого.

– И ты решил, что это я постаралась? – спросила я с укором.

Афганец от меня отмахнулся, вкратце рассказал про дальнейшие, все равно неудачные переговоры с владельцами корпорации, в которую он хотел влезть (как и во многие другие предприятия – их уже насчитывалось около сотни), и про свой личный визит на место совершения первой карательной акции.

– А зачем ты сам-то туда поперся? – с невинным видом уточнила я. – У тебя что, для этого людей нет? Или стариной решил тряхнуть?

Алексей Петрович сообщил, что жертвами его первой карательной акции были выбраны приближенные к руководству лица, потеря которых для корпорации существенна. («Это какие-то молодые охранники? – подумала я. – Которых можно быстро набрать целый полк? Или они все-таки выполняли и другие функции?») Лешке удалось заслать в корпорацию своих шпионов, и они сообщили, что там царит легкая паника: ищут какой-то исчезнувший материал, правда, что за материал, шпионам пока выяснить не удалось. Дачу, где проводилась карательная акция, владельцы корпорации облазали вдоль и поперек, но ничего не нашли. Афганец решил сам взглянуть на место, прихватив надежных людей, один из которых участвовал в акции. Лешка хотел лично посмотреть, где мог быть устроен тайник, считая, что лучше бизнесменов может с этим разобраться. Правда, и он ничего не нашел.

– А тайник на даче? – посмотрела я на Лешку.

– Никто не знает, где он! Просто у тех, кого мы кокнули, хранились какие-то исключительно важные материалы! И они пропали! Их никто не может найти! Никто не знает, где они! – Лешка помолчал немного и ехидно поинтересовался: – Может ты, Ланочка, подскажешь, где искать?

– Для начала мне нужно знать, что это за материалы, – с невозмутимым видом заметила я. – И от этого уже плясать.

– Не знаю! – заорал Афганец.

Я вопросительно приподняла одну бровь. Лешка успокоился и заявил, что, несмотря на приложенные усилия, он даже не представляет, как они выглядят: бумаги, дискеты, что-то еще. Но это «что-то» исключительно важно для противника. А раз надо им – надо и Лешке. Возможно, таким образом удастся взять владельцев за жабры.

– А чем вообще занимается корпорация? – уточнила я, уверенная пока лишь в одном – у господ имеются теневые доходы, и немалые.

– Масса направлений, – ответил Лешка.

– А поточнее?

Оказалось, что сфера деятельности этой самой структуры, возникшей под носом у Алексея Петровича, все время расширяется. Они открывают все новые и новые предприятия, покупают землю, квартиры. Он назвал несколько фирм, известных и мне, входящих в эту систему. Получилось, что у нас в городе появилась новая группа удельных князьков, быстро создавших, а теперь расширяющих новую империю и не желающих считаться со старыми хозяевами.

Я уточнила, давно ли возникла корпорация. Лет пять назад, ответил Афганец.

– А ты куда смотрел?! – не смогла сдержаться я.

– Других у меня забот мало! – заорал в ответ Афганец. Вовчик, Олег и Сашка в нашей перепалке не участвовали, молча слушая. – У меня дел невпроворот, да и раньше они так не наглели, сидели тихо. И вообще они не на нашей территории начинали. Поэтому и не волновало. А сейчас ко мне поперли!

Выяснилось, что хозяева корпорации высказали желание купить несколько предприятий, принадлежащих Афганцу. Такой наглости Алексей Петрович, конечно, снести не мог.

– То есть, если я тебя правильно поняла, – сказала я, – некая группа лиц организовала несколько фирм разного профиля и теперь постоянно увеличивает их число. Создаваемая империя подобна твоей.

– В принципе так.

– Ты знаешь, кто стоит во главе?

– Трое питерцев, все – бывшие совки с оборонных предприятий, вернее, с одного предприятия; москвич, бывший химик из НИИ, и американец. Все – средних лет. Самому младшему – сорок семь, старшему – пятьдесят три.

– Но ты определил их основную сферу деятельности? – не отставала я. – На чем они изначально срубили деньги? Или это только доход?

Афганец заявил, что до сих пор не смог разобраться, откуда у мужиков столько бабок. Да, фирмы работают, да, контакты с Западом налаживаются – в основном при помощи американца Сэма, регулярно сюда приезжающего с группами бизнесменов. Но средств все равно гораздо больше, чем могло бы быть при самом лучшем раскладе!

– Если они, как ты говоришь, все работали на оборонных предприятиях… – произнесла я.

– Проверяли, Светлана Алексеевна, – встрял Олег. – Первым делом.

– Не оружие, не наркота, не металл, не нефть, не газ, – добавил Афганец.

– А женщины? – спросила я.

Лешка замолчал на мгновение, а потом сообщил, что с женщинами там вообще получается что-то странное. Немало сотрудниц разных фирм вышли замуж (официально!) за американцев и уехали на постоянное место жительства в США. Они до сих пор живут там с теми, за кого вышли. Да, таких много, все они – разных лет, но гораздо больше опять же дам бальзаковского возраста, чем молодых девчонок. Люди Афганца проверяли: проституцией и не пахнет, продажей органов тоже. Скорее всего, тетки в самом деле встретили свою судьбу. На их место тут же пришли новые сотрудницы. Предприятия, входящие в корпорацию, вообще в последнее время приобрели славу чуть ли не своднических контор: туда активно устраиваются на работу женщины, желающие выйти замуж за иностранца. Причем почти все – не первой молодости.

– Но я не вижу, как с этого можно иметь бабки. Да, предприятия потом имеют контакты с новоиспеченными мужьями, что-то ввозят сюда, что-то вывозят. Но далеко не со всеми! Да и что могли получить хозяева за выдачу сотрудниц замуж за иностранцев? То есть этот аспект мы тоже отмели. Хотя да, повторяю: в этих компаниях слишком много женщин связали свою судьбу с американцами и уехали на ПМЖ.

– А поставки моделей, танцовщиц?..

– Нет, – покачал головой Лешка.

Теперь уже я задумалась. Мне просто стало интересно. А если Лешка просто нагнетает напряжение? Видит то, чего на самом деле нет? Подозревает нормальных бизнесменов в грехах, которых те даже не думали совершать? Если эти самые бизнесмены просто работают и получают хорошую прибыль? Может такое быть? А на Лешку давит то, что его не пускают к пирогу? Вот он и ищет подвох там, где он отсутствует. Но, с другой стороны, у Афганца чутье волчье…

Глава 7

9 мая, воскресенье

Вскоре нам с Сашкой удалось распрощаться с Афганцем и его соратниками, причем нас даже доставили домой. Лешка обещал звонить (обещанного три года ждут, подумала я) и велел мне хорошенько поразмыслить над тем, что он рассказал, а в случае возникновения любых идей сообщать ему. Фотографии и данные на владельцев корпорации мне были представлены для ознакомления. Я никого из них не знала и вроде бы даже не видела.

Для начала я решила поделиться полученной информацией с Веркой и подумать вместе с ней, правда, на другие темы, а именно: не ждать ли нам с ней каких-нибудь гадостей теперь со стороны корпорации? Замели ли мы следы? Мог ли кто-то знать, что мы с ней провели вечер и ночь в компании со Славой и Толей и что их убили, когда мы находились в доме? Зная про наше знакомство с Афганцем, кто-то вполне может предположить, что мы были наводчицами. И станет искать некие таинственные материалы у нас, хотя мы-то ни ухом ни рылом…

Не хотелось бы пострадать ни за что.

В общем, следовало ехать к Верке в больницу.

Выслушав причитания братца, плавно перешедшие в воспитательную речь, я тем не менее собралась и квартиру покинула, строго-настрого наказав Косте говорить всем, что он понятия не имеет, где я нахожусь. Сашка на этот раз со мной не поехал, заявив, что в больнице у тети Веры ему делать нечего, он лучше за компьютером посидит, в какие-то там игры поиграет, а потом заглянет к своему дружку.

– А уроки?! – завопил Костя.

Я тихо выскользнула из квартиры, решив, что они разберутся без меня. Если бы пришлось делать ставки, поставила бы на сына: он все равно будет заниматься тем, чем хочет.

* * *

Во дворе клиники Рубена Саркисовича Веркиного «Сааба» не оказалось.

Тем не менее я зашла внутрь и поинтересовалась состоянием здоровья подружки у дежурной. Мне сообщили, что госпожа Ковтун клинику покинула сегодня с утра, а именно в семь часов сорок минут. Чтобы что-то заставило Верку покинуть какое-то место до часу дня… Да она в семь сорок иногда только ложится!

Я спросила, на месте ли Рубен Саркисович. У доктора Авакяна сегодня выходной, ответили мне. Как, впрочем, и у большинства людей, подумала я. Народ праздник Победы отмечает, а я, как обычно, неизвестно чем занимаюсь. Правда, сама отмечаю не 9 мая, а 15 февраля, день вывода советских войск из Афганистана, я ведь была на другой войне, но и 9 мая – святой день, надо бы хоть на Пискаревку заехать…

Правда, для начала все-таки следует выяснить, что случилось с Веркой. У меня имелся номер сотового телефона Рубена Саркисовича, по которому я и позвонила, чтобы прояснить ситуацию.

– Ланочка, любовь моя, с праздником! – заворковал Рубен Саркисович в своем обычном стиле. – Заезжай в гости, водочки выпьем, павших помянем. Святой день сегодня!

Я поблагодарила Авакяна и поинтересовалась местонахождением подружки, если оно ему, конечно, известно. Рубен Саркисович тут же слегка погрустнел и сообщил, что Верка вчера, как обычно, изображала из себя умирающую, хотя на самом деле пострадала незначительно. «Чего и следовало ожидать», – подумала я, но вслух ничего комментировать не стала.

Проведя какое-то время с Авакяном, Верунчик уже собиралась отправиться баиньки в выделенную ей палату, но в клинику вдруг привезли какого-то ее знакомого, которому чей-то муж хорошо поддал – можно было догадываться, за что. Авакян быстро обработал мужику раны (до следующей бабы заживут, по меткому определению врача), а моя подружка решила утешить бедного Витю. В результате Верка отбыла из клиники с Витей, по всей вероятности, или к нему, или к себе.

В общем, исчезновение подружки из клиники было объяснено. Я поблагодарила Авакяна, сказала, что постараюсь к нему сегодня заскочить, после чего снова набрала Веркины сотовый и домашний. Никто не отвечал. Или спит до сих пор? У подружки такой крепкий здоровый сон, что ни на какие телефонные звонки она не реагирует, хотя аппарат и стоит у изголовья кровати.

Я не знала, что теперь делать, и сидела в машине перед клиникой, раздумывая, куда поехать. От раздумий меня оторвал звонок сотового.

– Ланка, я у тебя, – прозвучал Веркин голос. – Дуй домой.

Я дунула.

* * *

Костик уже кормил Верку своей стряпней, демонстрируя чудеса красноречия. Подружка уплетала за обе щеки, словно неделю маковой росинки во рту не держала. При виде меня подмигнула украдкой, затем повела взглядом в сторону Кости. Подружку я давно научилась понимать без слов.

– Я хотела сегодня на Пискаревку проехаться, – сказала я вслух. – Надо отдать дань павшим. Давай съездим.

Услышав про предлагаемую мною программу действий, Костя не завопил, как обычно, и с воспитательными речами выступать не стал, наоборот, закивал, вспомнил нашего с ним деда и вдруг высказал пожелание составить нам с Веркой компанию.

– Знаешь, Костик, – задумчиво произнесла подружка, – ты нам лучше к вечеру закуску к водочке приготовь.

Верка накрыла Костину руку своей ладонью с длинными ухоженными ногтями, покрытыми темно-бардовым лаком. Костя растаял от одного Веркиного прикосновения и забыл про свою инициативу, наверное, уже предвкушая, как Верка останется у нас ночевать после вечерних возлияний. Да и я позволю Косте помянуть павших, не ограничивая его в потреблении спиртных напитков… Догадываюсь, как радовалась душа братца.

– Да, Костя, – поддакнула я, – мы по пути в какой-нибудь фирменный магазин заскочим, купим пару бутылок, а ты стол сделай. Надо посидеть как следует.

Братец согласился, а мы быстренько собрались и квартиру покинули, пока Костя не очухался. Сашок уже отправился к другу.

– Ну? – спросила я у Верки в машине. Мы опять решили поехать на ее «Саабе», менее шикарном, чем моя новенькая «БМВ»: не хотелось особо светиться перед Пискаревкой – ветераны-то у нас в отличие от других стран влачат жалкое существование.

– Мы что, в самом деле на Пискаревку поедем? – спросила меня Верка, когда я, сев за руль, выехала со двора.

– Да, сейчас только цветы купим.

Верка хотела что-то возразить, но я цыкнула, напомнив, что мне в отличие от подружки довелось два года провести на войне. Затем я рассказала ей все, что услышала от Афганца.

– А чего ты так разволновалась? – удивленно повернулась ко мне подружка с переднего места пассажира. – Кто нас видел? Мы как с этими Толей и Славой познакомились? На пустынном пляже. На даче тоже никого не было, кроме нас четверых. Даже не звонил никто. И они не звонили. Я, по крайней мере, не помню, чтобы звонили.

Я тоже не помнила, но у меня к Верке был другой вопрос:

– Ты в доме ничего не находила?

– Ланка, ты о чем?! Когда?! Ты что, забыла: меня же тогда ранило! Это ты там отпечатки пальцев вытирала, а я-то на полу сидела. Между прочим, в бессознательном состоянии. Да и какое нам дело до каких-то материалов? Вот если бы бабки были… А если я правильно поняла, то речь не о них. Хотя ведь и материалы можно выгодно продать…

«Можно при этом и головы лишиться», – подумала я.

– А если нам все-таки поискать? – тем временем вслух размышляла Верка. – Мужичье-то вполне могло что-то пропустить. А наш женский взгляд вдруг да и заметит… Лан, давай сегодня ночью опять на дачку наведаемся? Надеюсь, Афганца туда больше не понесет? Тем более День Победы он-то ведь наверняка с друзьями отмечает. Толю, хозяина дачки, кокнули. Думаешь, на кого-то нарвемся? Я считаю, надо съездить. А вдруг в самом деле бабки? Я же тебе говорила, что тогда слышала – ну когда люди Афганца приехали. Про тайник они трепались. Лана! Ты помнишь, сколько мне лет? Ты думаешь, что мне еще только год-два осталось работать? А что я потом буду делать?

– Ищи мужа, пока не поздно, – огрызнулась я. Иногда Верка здорово действует мне на нервы.

* * *

Цветы мы купили у одной из станций метро, а потом с трудом нашли место парковки перед Пискаревским мемориальным кладбищем. Меня всегда поражает, сколько сюда приходит людей в каждый День Победы, причем тех, кто по возрасту не мог участвовать в Великой Отечественной. Но ведь практически в каждой семье кто-то не вернулся с фронта, кто-то погиб в блокадном Ленинграде, кто-то стал жертвой на оккупированной территории.

Уже направляясь назад к машине, я вдруг услышала женский голос, звавший меня по имени. Мы с Веркой остановились и посмотрели на женщину, точно определить возраст которой не представлялось возможным: за сорок, если не за пятьдесят. Она была одета в какое-то вышедшее из моды пальтишко, голову покрывал черный платок, на ногах ботинки, именуемые в народе «прощай, молодость».

– Лана, это ведь ты? – смотрела на меня женщина.

Я кивнула.

– Ты совсем не изменилась! Я тебя сразу узнала!

Я же понятия не имела, с кем разговариваю. Тетка продолжала распространяться на тему, как я хорошо сохранилась, потом переключилась на Верку, имени которой не знала, но помнила ее по двору. Выяснилось, что она жила с нами раньше в одном доме и еще училась со мной в одном классе.

Когда она наконец представилась, я с трудом сдержала возглас удивления. Если бы мой весьма своеобразный жизненный опыт не научил меня «держать лицо» при любых обстоятельствах, не знаю, что бы оно выразило. Тетку бы точно обидело…

Я помнила Лену Сойко худенькой миловидной девчушкой со смешными косичками. Теперь же передо мной стояла дородная приземистая тетка, не пожалевшая хны для торчавшей из-под платка неровно подстриженной челки. Казалось, ей глубоко плевать на то, как она выглядит и какое впечатление производит.

– Давайте-ка в машину, – вдруг вклинилась в разговор Верка. До этого в основном говорила Лена, обращаясь ко мне, я вежливо издавала соответствующие междометия, Верка помалкивала, а тут прихватила меня под локоток, причем нажала на руку таким образом, что я сообразила, в какую сторону направить взгляд.

На некотором отдалении паслись два молодца, которые усиленно делали вид, что мы их не интересуем, но как только мы тронулись с места, тут же последовали за нами. В затылок не дышали, но держались не так чтоб и далеко. Лена парней не замечала, продолжая болтать, Верка же успела шепнуть мне, что обратила внимание на парочку практически сразу же, как мы остановились, чтобы поболтать с Леной. Значит, уже какое-то время следят за нами? Вот только когда успели пристроиться?

– Ой, какая машина! – воскликнула Лена при виде Веркиного «Сааба», который подружка давно мечтает поменять на джип. Правда, сама раскошеливаться не намерена, все надеется, что кто-то из благодарных клиентов отвалит. Узнав, что «БМВ» мне подарил один наш общий знакомый, она чуть не лопнула от зависти, но теперь вроде бы успокоилась. Мысль о том, что две мои другие машины (купленные на мои деньги) взорвали, явно грела ее душу.

Верка щелкнула пультом сигнализации, а затем вручила ключи мне.

– Давай ты, – сказала подружка многозначительно.

– Лана, какая у тебя машина! – снова воскликнула Лена, забираясь на заднее сиденье.

– Эта колымага моя, – заметила Верка, пристегиваясь.

Лена хотела что-то ответить, но не смогла: я резко рванула с места, наблюдая в зеркало заднего вида, как молодцы загружаются в старенький «Опель». К счастью, день был праздничный, и машин на улицах встречалось немного. Для гонки самое то. Не могу похвастаться, что достойна включения в списки на «Формулу-1», но с опытом вождения по окрестностям родного города вполне могу участвовать в «Кэмел Трофи». Гонка по улицам Питера – нечто среднее. Лена вопила на заднем сиденье (ее кидало из стороны в сторону, так как там ей было не пристегнуться), не понимая, что происходит. Верка зудила мне в ухо, давая рекомендации (за что у меня то и дело возникало желание ей хорошенько врезать, чтобы заткнулась, но я не могла снять руки с руля, так что только шипела), затем мы стали перекидываться фразами, обсуждая, откуда взялись молодцы и кто из наших знакомых может быть их хозяином. Я также высказала предположение насчет форсированного движка, скрывающегося под капотом старенького «Опеля». Лена нас совершенно не слушала, да и явно не понимала, о чем мы говорим. Теперь она орала: «Мамочки, убивают!»

Верке надоели ее вопли, она повернулась и рявкнула, что если бы Лена знала, как убивают, то вела бы себя несколько по-другому. Лена, конечно, не поняла, что имеет в виду Верка, и продолжала свои вопли, перейдя на «Мамочки, режут!».

Тут я увидела, что сбоку в нам пристраивается «Вольво» с тонированными стеклами, и еще прибавила скорость. Мы находились на Лиговке, и я решила, что будет неплохо покружить по маленьким тихим улочкам, на которых в выходной уж точно почти нет машин. Я завернула. «Вольво» с «Опелем» мой маневр повторили, и теперь мы стали кружить, не мешая движению на одной из центральных магистралей.

– Может, остановиться и поговорить? – вдруг предложила Верка.

– У тебя есть аргументы? – бросила я, высекая искру из асфальта на очередном резком повороте. Ладно, резина Веркина.

– «Беретта» с глушителем, – сказала Верка. – Только глушитель отдельно. Надо прикручивать.

– Так чего ты сидишь?! – рявкнула я.

Верка тут же засуетилась, извлекла из-под своего сиденья «беретту», из потайного бардачка в бардачке (это кто ж ей его смастерил? Почему мне не сказала, что у нее такой есть? Я тоже хочу!) достала глушитель и занялась делом. Лена на заднем сиденье временно заткнулась и попыталась склониться вперед, правда, когда на очередном повороте машину занесло, врезалась лбом в сиденье, но, казалось, совсем этого не почувствовала. Глянув на нее, я увидела расширенные глаза, приоткрытый рот, затем Лена как-то странно побелела. Я не исключала, что она в ближайшее время грохнется в обморок. Она попыталась что-то спросить, но не смогла, издав звук, напоминающий кряканье.

У меня появилось желание успокоить тетку: в первый ведь раз в такой переделке, это мы с Веркой привычные. Но я не успела – из какого-то маленького переулка, названия которого я даже не знаю, вылетел еще один «Опель» (поновее первого). С большим трудом избежав столкновения с ним, я еще увеличила скорость, хотя в этом районе подобного, возможно, делать не следовало. Второй «Опель», к моему удивлению, тут же скрылся назад в тот же переулок, дав задний ход. Значит, появится в ближайшее время откуда-то еще? Не пора ли мне все-таки рвать в родное Купчино – там и улицы пошире, и асфальт лучше. Потом в принципе можно через Московский проспект и Киевское шоссе выйти на загородную трассу…

– Афганца набери! – вдруг крикнула Верка, прерывая поток моих размышлений. – Пусть спасает!

Но я не успела ничего сделать. Я увидела впереди злосчастный «Опель», с которым совсем недавно чуть не столкнулась. Он стоял левой парой колес на тротуаре, правые стекла были опущены. Из них высунулись два дула.

– Пригнись! – рявкнула я, забыв, что нужно говорить во множественном числе. Хотя, с другой стороны, Верке можно было не напоминать: она-то птичка стреляная и в прямом, и в переносном смысле.

Верка в мгновение ока оказалась под передней панелью. Как она туда забралась с ее-то габаритами, я не очень представляю, но у подружки много талантов, вот и отыскался еще один: парашют-то ведь тоже складывают… Лена как-то плюхнулась между сиденьями: у меня не было ни времени, ни возможности смотреть. Сама я постаралась подлезть под руль, не сбавляя скорости. Впервые довелось вести машину вслепую, но выбора не было. Ох, только бы никуда не впилиться, но эта дорога, кажется, прямая и ведет… к Обводному каналу.

Пули ударили по железу. Эх, ребятки, ну вы и мазилы! Или оружие не пристреляно? Даже стекла ни одного не разбили.

Я выскользнула из-под руля – и очень вовремя: мы на полной скорости неслись к ограждению канала, не говоря уже о том, что успели проехать пару метров перпендикулярно движению. Слава богу, машин сейчас нет, в очередной раз порадовалась я. Иначе бы точно в аварию попали.

Я успела схватить руль, развернуться, только чуть-чуть царапнув по ограждению. Тут очнулась Верка и заорала, что я порчу ее имущество. Я предложила ей проследовать по известному русскому адресу, а еще лучше – отправить к праотцам кого-то из наших преследователей: первый «Опель» и «Вольво» снова вышли на тропу войны.

– Давай-ка за твою машину, – подбодрила я Верку. – Покажи им кузькину мать.

Подружка, не долго думая, спустила стекло со своей стороны, высунулась и, держа «беретту» двумя руками, пальнула по колесам «Вольво». У нас с Веркой уже имелся опыт подобной стрельбы. Подружка не оплошала и на этот раз, в особенности ей удался второй выстрел, по лобовому стеклу, после чего «Вольво» как-то странно завихляла, врезалась в ограждения, снесла их и рухнула в воду. Мы услышали громкий всплеск, уже отъехав метров на сто. Первый «Опель», преследовавший нас, остановился, и, как я успела заметить, из него выскочили два молодца и тупо уставились на то место, где в Обводном скрылась авто.

Я не стала ждать их решения – вытаскивать товарищей или гнаться за нами – и быстренько завернула в первый поворот, вскоре снова выехала на Лиговку, домчалась до Расстанной, ну а там уже вдоль Волковского кладбища вылетела на Бухарестскую, по которой и понеслась в направлении родного двора. Верка невозмутимо сидела на переднем месте пассажира, разбирая «беретту», в смысле отсоединяла глушитель, Лена сзади так пока и не пришла в себя.

– Куда ее девать будем? – совершенно спокойным тоном спросила Верка: для нас мероприятие не было ничем из ряда вон выходящим, только мы пока не знали, кому не угодили на этот раз. Но как вести себя с Леной? Меньше всего нам хотелось, чтобы она побежала в милицию докладывать о наших подвигах. А если помрет от разрыва сердца у меня в машине?

– Наверное, придется ко мне завезти, корвалолом напоить, – решила я.

– Да уж, у Костика корвалол должен быть, – хмыкнула Верка. – Представляю, сколько он его потребляет, когда дожидается вас с Сашкой.

– Он предпочитает кое-что покрепче, – заметила я.

За такими разговорами мы добрались до моего дома, там выгрузили мычащую Лену из Веркиной машины. Подружка осмотрела урон, нанесенный железу, заметила, что Виталик (наш авторемонтник, который удачно справляется со всеми проблемами, возникающими с нашими машинами, и не задает лишних вопросов) без труда приведет «Сааб» в изначальный вид, после чего мы тронулась в сторону моего подъезда. Я по пути бросила взгляд на свою новенькую «БМВ», внешне никаких изменений не обнаружила. Это, конечно, не означало, что к днищу не приклеили какую-нибудь радиоуправляемую гадость… Но сейчас было не до машины.

– Это кто еще? – недовольно спросил братец, когда мы затащили в квартиру мою бывшую одноклассницу, бормочущую что-то невразумительное. Она случайно умом не тронулась?

– Первый раз под автоматную очередь попала, – бросила через плечо Верка. – Не привыкла еще.

Костя поперхнулся, потом опять поинтересовался, откуда взялась эта баба. Я пояснила. Братец с минуту стоял в задумчивости, пытаясь соотнести имя и прошлый облик, потом потрусил к «стенке», в которой у нас хранятся семейные и школьные альбомы, нашел там Лену и стал сличать фото двадцатилетней давности с оригиналом. Судя по выражению его лица, не могу сказать, что он добился успеха.

Лена тем временем пришла в себя и ошалело переводила взгляд с Верки на меня, а потом на Костю. Сашки еще не было.

– Выпьешь? – спросила у нее Верка и по-хозяйски направилась к бару, из которого извлекла початую бутылку коньяка, сама хлебнула из горлышка и протянула Лене.

– Вера, погоди, – встрепенулся Костя. – Можно подумать, у нас в доме стаканов нет.

Братец покинул нас и вскоре вернулся с коньячными рюмками.

– Я сегодня у тебя останусь, – безапелляционно заявила мне Верка. По изменившуюся в лучшую сторону Костиному лицу я поняла, что в теле братца начинает бурлить кровь. Пусть порадуется, ведь радостей у него в жизни не так много.

– Виталику только позвони, чтобы он кого-нибудь за машиной прислал, – сказала я Верке. – Нечего ей тут у меня во дворе людям глаза мозолить.

– Разумно, – согласилась Верка и отправилась к телефону, стоящему в коридоре.

Лена приняла на диване сидячее положение, выпила коньяк залпом и тут же снова подставила Косте рюмку. По тому, как она влила в себя три дозы, чувствовался немалый опыт.

После третьей дозы она обратилась прямо к Косте с просьбой принести чего-нибудь закусить. Костя сообщил, что стол давно накрыт, правда, на кухне, по домашнему, и тут же посмотрел на меня, уточнив, купили ли мы водку. Я ответила, что не успели: возникли непредвиденные обстоятельства.

– Ну вот так всегда, Лана! – писклявым тоном попробовал возмутиться Костя.

– Заткнись, – сказала я братцу. – Можно подумать, в доме выпить не найдется. И вообще дуй на кухню, поставь еще один прибор.

Костя отправился в указанном направлении и по пути явно приободрился, так как Верка находилась в коридоре.

– Муж у тебя под каблуком? – шепотом спросила Лена.

– Я не замужем. Двух раз за глаза и за уши хватит. А для занятий хозяйством у меня есть брат, с которым ты имела честь познакомиться.

На Ленином лице отразилась напряженная работа мысли.

– Так это твой брат?! – дошло до нее минуты через полторы глубоких раздумий.

Я кивнула.

– А мужа у тебя нет? – уточнила Лена.

Я покачала головой.

– А у Веры?

– Тоже нет, – сказала я.

– Я вам помогу! – заговорщическим шепотом произнесла Лена. Глазки у нее загорелись, она впилась мне в руку и снова прошептала: – Я вам помогу!

– В чем это? – громко спросила Верка, снова появившаяся в комнате и услышавшая последнюю фразу.

Я пожала плечами. Лена же застрекотала, подобно пулемету. Из ее довольно сумбурной речи, причем не особо грамотной (что меня, откровенно признаться, удивило: насколько я знала, она родилась в Питере, ходила вместе со мной еще в советскую школу, где абсолютно всех научили читать и писать, да и, как я помнила, Лена училась очень даже неплохо, правда, я понятия не имела, где она провела остальные годы своей жизни), мы с Веркой смогли уяснить, что Лена посещает какую-то церковь, где женщинам помогают находить мужей, причем иностранцев. «Приличных, положительных, непьющих». Тех же, кто по каким-то причинам не может выйти замуж за иностранца (например, есть русский муж, от которого дети), в особые дни принимают святые отцы. Как мы поняли с Веркой, эти самые святые отцы выполняют функции мужей-пьяниц, ни на что больше не способных. Все, сказанное Леной, конечно, было облачено в какой-то религиозный бред, да и говорила она, словно находилась под гипнозом. Я не исключала, что программа каким-то образом заложена ей в подсознание, и она ее выдает при каждом удобном случае, вернее, когда срабатывает какой-то там код.

Произнеся речь, продолжавшуюся минут двадцать, Лена замолчала, глядя на нас сияющими глазами. Костя, зашедший позвать нас к столу, слышал большую часть. Он первым и высказался, заметив, что если бы подобные святые отцы стали читать свои проповеди где-нибудь на арабском Востоке, их бы высекли на центральной площади, чтобы неповадно было блудом заниматься. Затем Костя плавно перешел к католичеству, историю которого неплохо знал (его вообще в последнее время потянуло на богословскую литературу), а в завершение поведал (мы с Веркой слышали это не в первый раз) про то, как в США ведется борьба с различными сектами, которые перебираются к нам и благодаря огромным взяткам нужным людям процветают на благодатной почве постсоветской неразберихи. Костя выразил и мое, и Веркино мнение: гнать нужно всех этих Мунов и прочих поганой метлой с земли русской. Костя был готов участвовать в процессе. Мы с Веркой тоже.

Но, казалось, Лена не услышала ничего из Костиной речи (а братец, следует отдать ему должное, на этот раз был в ударе, с ним такое происходит редко, я даже пожалела, что не записала его выступление на камеру для потомков). Гостья вдруг снова заговорила – и опять с горящими глазами и в полном экстазе. Речь она закончила словами:

– Девчонки, вы обязательно выйдете замуж! Верьте – и выйдете. За иностранцев!

– А если мы не хотим? – с невозмутимым видом спросила Верка, подпиравшая дверной косяк, сложив руки на груди.

Лена хлопнула глазами, потом еще раз. Я повторила Веркин вопрос. Лена захлопала глазами часто-часто.

– Как не хотите? – наконец произнесла она тихим робким голосочком.

– А так, не хотим, – сказала Верка. – На черта нам сдались мужья, да еще иностранцы? Уж если все-таки выходить, так только за нашего.

– Какой жмот немец или прибацанный американец может сравниться с нашим мужиком? – посмотрела я на Лену, сидевшую на диване с отвисшей челюстью. – У нашего все от души, от сердца, от переизбытка чувств. Ну не получается что-то, много чего не получается, – я многозначительно глянула на Костю, – но ведь знаешь, чего ждать. Наш мужик на бабу последний рубль потратит, а немец за еврик из предпоследней тысячи удавится. Да и вообще они все придурки.

Одна моя знакомая не так давно вернулась обратно в Россию, сходив замуж за американца. Она вступала в брак по любви и после долгих раздумий: не хотелось оставлять мать и сестру. Когда она общалась с Брайаном в России, он казался нормальным человеком (они вместе работали в представительстве одной американской фирмы), а по приезде в США началось…

Моя знакомая была в курсе, что американцы обожают шляться по психоаналитикам и психотерапевтам. Но ее муж пошел дальше: прихватив жену, он отправился в так называемую «Семейную консультацию». Они, правда, имеются далеко не во всех штатах, вернее, консультации есть во всех, но охватывают разный круг проблем.

Брайан хотел, чтобы им с женой подобрали правильный ритм и частоту занятий сексом. В России у них вроде бы и так все получалось (как считала моя знакомая), но в США ей пришлось по науке возбуждать мужа в соответствии с расчетами, произведенными на компьютере. То же самое делал и он, причем пресекая любую ее инициативу, твердо уверенный, что при правильной стимуляции эрогенных зон они оба получат наибольшее удовольствие. Вскоре она вообще перестала получать удовольствие, потому что не могла расслабиться, думая, сколько времени и в каком порядке должна воздействовать на эрогенные зоны мужа. Когда она сказала ему об этом, он предложил ей потренироваться на… тренажере, которые тоже имеются в «Семейной консультации».

Моя знакомая решила вернуться в Россию, где ни одному мужику (по крайней мере, из ее и моих приятелей) не придет в голову рассчитывать ритм сексуальной жизни на компьютере и осваивать процесс на тренажере, когда рядом есть реальный живой партнер. Где же тогда место чувствам?

– Наш в глаз дает – от души, – подключилась Верка, – в драку лезет оттого, что энергию девать некуда, а уж любит – так любит. Все на грани фола. И даже за гранью.

Лена сникла. Потом у нее по щекам потекли слезы. Мы с Веркой и Костей переглянулись.

– Давайте-ка к столу, – предложил братец.

Мы с Веркой подхватили Лену под руки, отвели на кухню, усадили за стол, сели сами, выпили за Победу. Затем Верка решила вспомнить школу, и мы стали перебирать учителей, у которых учились и мы, и Веркин класс. Я, честно признаться, школу помню смутно, возможно, афганский опыт, последовавший вскоре за годами учебы, их стер.

На протяжении всего вечера Лена вела себя очень странно. Задашь вопрос – и словно у нее в мозгу блокировка срабатывает, щелчок – и она возобновляет попытки убедить нас с Веркой в необходимости выйти замуж, причем за иностранца, уверяя, что нам в этом помогут. Теперь у нее было такое выражение лица и такая таинственность в голосе, словно она чувствовала себя большевичкой, а мы заседали на конспиративной квартире, спасаясь от царской охранки и обсуждая последний номер «Искры» с товарищами по классовой борьбе.

Но если бы такие попытки ложились на благодатную почву… И выступала бы она перед девчонками, у которых замужество с иностранцем является самой заветной мечтой…

К окончанию трапезы у нас возникло желание поскорее отделаться от Лены. Верка не выдержала первой и заявила, что мы ее сейчас проводим.

– Поймаем тебе машину, тебя отвезут куда скажешь.

– У меня нет денег на такси! – воскликнула Лена.

– Я тебе оплачу дорогу, – сказала Верка.

Мы с братцем отвесили челюсти. Чтобы Верка кому-то оплачивала машину… Правда, я сама была готова зафрахтовать хоть вертолет, хоть самолет, чтобы только не видеть больше нежеланную гостью.

Костя сказал, что помоет посуду, мы с Веркой оделись, помогли Лене (а то она больно копалась) и, подхватив ее под белы рученьки, направились к ближайшей остановке, где и решили загрузить ее в транспорт.

Когда остановившийся дедок на «копейке» спросил куда, Лена заявила:

– Церковь Святого Дона Жуана, пожалуйста.

– Куда? Куда? – переспросил дедок, странно поглядывая на нас всех.

У нас с Веркой лица изменились в ту же сторону, что и у дедка, но мы также превратились в два больших уха. Пожалуй, у нас одновременно возникло желание посетить это весьма своеобразное заведение, где, как нам сегодня успела сообщить Лена, имеются еще и «братья», например брат-гинеколог и брат-венеролог. Сообщала она нам это без малейшей доли иронии, а все с теми же светящимися огнем глазами и таинственным шепотом.

Лена тем временем назвала точный адрес в Центральном районе, который тут же отложился у нас с Веркой в памяти. Лена уехала, мы с Веркой пару минут еще постояли на свежем воздухе (приходя в себя), а потом тронулись назад в направлении моего подъезда.

– М-да, – многозначительно произнесла подружка.

– Хотелось бы мне знать, кто это так развлекается, – заметила я.

Поднимаясь в лифте, Верка молчала, а войдя в квартиру, предложила завтра прошвырнуться к Дону Жуану. Услышав Верку, Костя, пока даже не зная, куда мы еще намыливаемся, завопил. Наверное, просто по привычке. Мы Костю успокоили, тут как раз вернулся Сашка с салюта, на который успел смотаться, не поставив меня в известность, и мы с Веркой поведали моим родственникам мужского пола про последнее развитие событий.

– А ведь Лена вроде бы про стрельбу забыла! – внезапно воскликнула Верка. – Она ведь нас даже ни о чем не спросила! Ведь, наверное, если бы мы с тобой, Ланка, попали…

– По себе не судите, – встрял Костя. – Вы – исключение. Но, с другой стороны, ты, Веруша, права… Не мог человек, нормальный человек, не задать ни одного вопроса и болтать о всякой ерунде, словно по машине не палили и вы не гонялись как сумасшедшие по городу…

Мы все молча переглянулись.

– Что с бабой? – наконец спросила Верка, ни к кому конкретно не обращаясь.

– И сколько таких может оказаться… – медленно произнесла я.

Затем внезапно из памяти всплыл разговор с Афганцем – словно в мозгу что-то щелкнуло. Он говорил о некоей группе лиц, мешающей ему жить, и отмечал, что слишком много женщин, работающих на них, вышли замуж за иностранцев. Совпадение? Или в городе происходит… А что именно? Зомбирование наших женщин, желающих связать свою судьбу с иностранцами? Но тем-то зачем зомби? В особенности в больших количествах. Афганец говорил, что дамы по большей части среднего возраста. Для пересадки органов скорее требовались бы молодые и здоровые, а любая наша дама – это почти точно букет болезней. Какие тут органы… Да и для деторождения поздновато.

В таком возрасте опять же нельзя использовать дамочек на улицах «красных фонарей» и в стриптиз-барах. Да где их вообще можно использовать, кроме как в домашнем хозяйстве? Но делать для этого зомби? Зачем? Многие наши женщины, попав на американскую кухню (в среднюю американскую семью), оттуда сами вылезать не захотят и будут жарить, парить и стирать, используя все тамошние достижения техники. Вывоз в качестве дешевой рабочей силы? Но тогда зачем идти на такие расходы? Тем более в Америке мексиканцев и пуэрториканцев в достатке, сами едут, ввозить никого не надо.

Тогда что?

Мне стало любопытно. Эта черта меня никогда до добра не доводила, но я знала, что не успокоюсь, пока не доберусь до истины. Более того, во мне нарастало возмущение. Опять черт знает что у нас в городе делается! То куча претендентов охотится за разработкой бактериологического оружия, то идет борьба за канал поставки наркоты. Теперь над женщинами проводятся какие-то эксперименты! Я сама женщина. И мне надоели эксперименты. Все. Если я могу их остановить, я это сделаю.

Костя немного поорал для порядка, но и его проблема взволновала до глубины души (в основном из-за вовлечения россиянок в какую-то секту, с чем он был готов бороться до последней капли крови). У брата давно имеется объяснение увлечения нашего народа «бесовщиной» (по его собственному выражению). В последние годы в православную церковь повадились шастать бывшие партийные и комсомольские работники, подавшиеся в чиновники и депутаты. Теперь они истово крестятся перед камерами, залезая в алтарь во время службы, и вроде забыли, как несколько лет назад с трибун клеймили все, что было связано с религией. Никто из них громом повержен не был. Может, поэтому православная церковь в некоторой степени утратила свою притягательную силу? Так считает мой брат, человек истинно православный, в Бога верящий, но в церковь отказывающийся ходить категорически, чтобы не столкнуться в одном храме с «нечистью».

Сын сказал, что он всегда со мной, Верка же не исключала, что на этом деле можно срубить неплохую денежку. Она, правда, пока не знала как, но была твердо уверена, что у нас что-нибудь должно получиться. Мы в очередной раз прослушали про Веркин возраст и необходимость думать о смене профессии.

После того как решение докопаться до истины было принято единогласно, я сходила в свою комнату и вернулась с пакетом фотографий, выданным Афганцем.

– А раньше чего молчала? – с укором посмотрела на меня Верка.

– Когда мне было их тебе показывать? – огрызнулась я. – Сегодня вечером все равно бы показала. Вот и смотри.

Конечно, мои брат с сыном никого из честной компании не видели. Верка знала одного, некоего Диму. Правда, ее услугами он никогда не пользовался, предпочитая «вешалок», то бишь худых высоких моделей. Такое часто случается с обладателями животов, представителями партии любителей пива, каковым является несостоявшийся подружкин клиент. Верка с ее габаритами была не в его вкусе. Дима обычно появлялся на различных тусовках в сопровождении двух юных леди, каждая из которых выше его на голову.

– Я могу узнать, чем он занимается, – сказала Верка.

– Не трать время. Афганец до тебя постарался. Вот здесь все написано.

Я извлекла из конверта нужный листок и зачитала вслух информацию о Диме. Ничего примечательного. По образованию инженер-электронщик, работал в «почтовом ящике», после развала СССР занялся бизнесом. Женат, двое детей школьного возраста, живет с женой (первой и последней). Звезд с неба никогда не хватал. С руководителями корпорации, за исключением американца и москвича, знаком с юности: вместе работали и вместе пили. А ведь доказано, что путь к истинному взаимопониманию между мужчинами пролегает через совместное потребление спиртных напитков. Сейчас Дмитрий Анатольевич возглавляет направление легкой промышленности: в корпорацию входит несколько компаний, которые шьют постельное белье, подушки и еще какие-то вещи, не требующие особых навыков.

– Странно, – медленно произнесла Верка, услышав про Димин род занятий.

Подружка никогда не думала, что на пошиве постельного белья и подушек можно сделать деньги, которыми ворочает Дмитрий Анатольевич. Содержание моделек и игры в казино, до которых Дима большой охотник (Верка чаще всего пересекалась с ним именно в игорных заведениях), обходятся гораздо дороже.

– Это еще раз подтверждает, что нам следует искать, где собака зарыта, – сделала вывод я.

– Мама, а почему ты исключаешь простую продажу жен? – спросил сынок, внимательно слушавший нас всех. – Американцы покупают себе хозяек и платят нашим за посредничество.

– Бред, – тут же сказала Верка. – Иностранцы с лишним долларом просто так не расстанутся. Если это и так, то они ведь не по миллиону отстегивают? Даже, наверное, не по сто тысяч. За сколько реально американец купит такую жену, о каких мы тут говорили?

Верка посмотрела на меня. Мне было точно известно, что фирме-посреднику по усыновлению американцы (приезжавшие в Россию при участии моей туристической компании – вернее, я обеспечивала только прием) максимально платили двадцать тысяч долларов, причем эта сумма включала часть расходов (за исключением гостиницы) в России – оформление документов и взятки (о чем американцам, естественно, не говорилось, так как им все равно не понять нашей системы). За жену-зомби, по-моему, столько бы платить не стали. Но пусть двадцать тысяч. Отсюда вычитаем расходы. Сколько остается посреднику? Стоит ли игра свеч?

Ведь в данном случае риск гораздо больше, чем при усыновлении сироты из дома малютки. У женщин есть родственники, которые могут забить тревогу, кто-то вполне может обратиться в органы, и ведь всех все равно не купишь, пусть какие-то менты и находятся на дотации у «корпорации»… Да и многим ли мужикам (пусть даже американцам) нужны в жены не нормальные женщины, а нечто непонятное, во что, в частности, превращается или превратилась Лена?.. И опять же далеко не все находятся в детородном возрасте, не говоря уже о внешней непохожести на образец с глянцевой обложки самого захудалого журнала.

– Все, Ланка, завтра едем к этому самому Святому Дону Жуану, – заявила Верка.

– Я с вами, – объявил Костя.

– Боюсь, что тебя туда не пустят, – заметила я. – Вроде бы там только женщинам подыскивают мужчин. Да ведь и кто-то должен остаться, знающий, куда мы отправились.

– Тогда я, – сказал сын.

Усмехнувшись, я заметила, что он на девочку никогда не смахивал, у него уже усы проклевываются, которые он ежедневно рассматривает у зеркала – на сколько сотых миллиметра выросли.

– Сбрею! – сказал сын.

Я закатила глаза: вначале Верка платит за такси, теперь Сашка сбривает свою гордость. Ну и День Победы.

А Сашка тем временем болтал, что у мамы его приятеля, у которого он сегодня ошивался, есть парик. Сашка может его позаимствовать, а потом друг его вернет на место, даже не ставя маму в известность.

– Мам, ну пожалуйста! Ну ты же понимаешь, как мне интересно! И ведь с тобой и тетей Верой должен быть хотя бы один мужчина!

Верка тут же заметила, что парики и у нее дома имеются, так что нам, наверное, завтра с утра следует наведаться к ней, где и преобразить себя до нужной кондиции – средств для этого в Веркиной квартире гораздо больше, чем в моей.

Затем Костя внезапно заметил, что завтра – понедельник, пусть и выходной. Вроде бы в нормальных церквях службы в понедельник с утра не бывает. Хотя он мог и ошибаться.

– Но это-то ненормальная, – заметила я. – И мы даже не знаем, что они понимают под словом «служба».

– Групповуху, – усмехнулась Верка. – Ты что, Ленку не слушала? Так что вполне могут встречаться в любой выходной день. Надо съездить на разведку. Ведь даже нормальные церкви открыты для прихожан каждый день? Служба – не служба. А эти явно заинтересованы в привлечении все большего и большего количества народа. Нас кто-то должен принять.

Затем Верка повернулась к Косте и велела ему завтра разбудить ее в десять утра, чтобы мы хотя бы в двенадцать смогли выйти из дома.

Я в очередной раз закатила глаза. Верка случайно не заболела? Или, может, Лена смогла ее как-то по-особому загипнотизировать? Если так пойдет и дальше, Верка завтра объявит, что идет работать в НИИ инженером и будет жить на одну зарплату.

Глава 8

10 мая, понедельник

Костя в самом деле смог разбудить Верку, за что ему следовало дать орден или, по крайней мере, медаль, а за его ангельское терпение – еще один: мой брат принял на себя удар. Подружка не привыкла просыпаться раньше часу (а случалось, и трех, и четырех), поэтому в настроении была соответствующем. Все выплеснулось на Костю. На меня, я подозреваю, она орать не решилась, зная, что я не братец, терпеть не буду и отвечу достойно, так что мало не покажется.

Позавтракали мы довольно быстро, после чего загрузились в мою машину (Веркину уже забрали в автосервис) и отправились в подружкину квартиру. После ряда манипуляций мы свою внешность (в особенности Сашкину) здорово преобразили. Верка по ходу дела заявила, что нам было бы неплохо познакомиться с каким-нибудь гримером и позаимствовать у него кое-что из средств, используемых в работе. Но даже без гримерского реквизита у Верки нашлось немало интересного (хотелось бы мне знать: откуда и зачем?).

Сынок в скором времени оказался девушкой с рыжими косичками, Верка еще нарисовала ему на физиономии веснушки, зачатки усов сбрила ему сама, заявив, что так они будут лучше расти, потом слегка подвела ему глаза (это сынок делать не хотел, заявив: «Что я гомик, что ли?» Но Верка смогла его убедить: надо для пользы дела.) В джинсах он остался своих, Верка подкинула ему свою блузку (в мою он со своими широкими плечами влезть не смог) и выдала красный свитер с лилией на правой груди. Я заметила, что красный рыжим не идет, надо бы что-то зелененькое. Осмотрев Сашку, Верка со мной согласилась, нашла длинную кофту изумрудного цвета с пуговицами и кушачком (от матери, что ли, осталась?), в которую мы и облачили Сашку.

– Ну ты хорош, – сказала я.

– Хоть бы никто из знакомых не увидел, – вздохнул Сашка.

– Никто и не узнает, если даже увидит, – заметила Верка и посоветовала Сашке потренироваться говорить писклявым голосом, а вообще ему лучше молчать, изображая робкую девушку.

Я на этот раз выглядела поскромнее, не в своих элитных шмотках из бутиков, а в поношенных джинсах, Костиной рубашке и старом свитере, давно валявшемся в шкафу. Костя у меня никогда ничего не выбрасывает. Раньше я ругалась, а теперь, после того как мне неоднократно приходилось переодеваться для разных вылазок, думаю: молодец, братец, в жизни на самом деле все может сгодиться, причем никогда не знаешь, что именно и когда. Косметику я не использовала, так что выглядела, с моей точки зрения, на три с плюсом, ну, может, на четыре с минусом. Верка без косметики оставаться не желала, физиономию накрасила, только гораздо меньше обычного. Мы надели штормовки, а не наши роскошные плащи, чтобы не выделяться среди прихожанок. Правда, мы еще не знали, как выглядят те. Ведь если это церковь Святого Дона Жуана, то ждать можно чего угодно.

Думаю, не стоит упоминать, что мы были вооружены: как и всегда, у меня в особом кармане джинсов находилась одна из «ручек», вторая покоилась в сумочке, где также лежала и «пачка сигарет»: кто знает, курю я или не курю? Ведь на физиономии не написано. Поскольку Верка была в пиджаке, она спрятала под ним «беретту», глушитель опять положила отдельно, на этот раз – в карман. Затем подружка задумалась, куда бы пристроить гранату, но места на себе не нашла. Гранаты взял Сашка, развесив на поясе под свободной кофтой. Потом сынок уговорил меня все-таки положить одну в сумочку. Подумав, я последовала совету. Свой сотовый на всякий случай отключила, но с собой взяла, опустив в карман штормовки.

Готовые к бою, мы тронулись в путь.

Машину, естественно, решили оставить подальше от нашей цели: не стоит привлекать внимание новенькой «жирной» «БМВ». Пару кварталов пришлось прогуляться пешком. Уже выйдя из машины, я вдруг вспомнила, что Веркин кожаный плащ (то есть один из них), который я в свое время забрала из больницы (во время первого этапа лечения – от пулевого ранения), лежит у меня в багажнике: Костя отмывал кровь, а я ей его везла несколько дней и так и не довезла. Верка покинула больницу в более легкой одежде в самый теплый майский день.

– Не забудь его сегодня у меня забрать, – сказала я подружке, потом повернулась к сыну: – А ты напомни, если мы вдруг забудем.

– Номер дома этот. – Верка остановилась как раз под цифрой.

Я тоже помнила, что Лена называла именно его. Дом был совсем обычный, ничем не выделяющийся, мрачного коричневого цвета, шестиэтажный, без балконов, лепнины и статуй. Он определенно строился как жилой, правда, я не исключала, что теперь в нем могут располагаться и офисы. В доме имелась арка, по всей вероятности, следовало идти туда.

Мы пошли. По пути в полной мере насладились запахом мочи, как кошачьей, так и человечьей, видом ям и колдобин, а также небольшого количества мусора, валяющегося тут и там.

Двор, в котором мы очутились, казался несколько странным. По крайней мере, раньше в таких мне бывать не доводилось, хотя не исключаю, что и в других местах нашего города здания ставили таким же образом. Четыре дома составляли неровный прямоугольник, а в центре стоял еще один, наподобие точечных в новых районах, только в этом насчитывалось четыре этажа. Он был окрашен в желтый цвет. «Цвет случайно не соответствует содержанию?» – пронеслась мысль, но я не стала углубляться в размышления: выясним опытным путем.

Мы не встретили ни души, даже дворовых кошек и собак, и тех не наблюдалось. Помойку мы тоже не заметили. Или теперь в эти места мусорная машина приезжает, а жильцы выносят к ней отходы?

– Давайте по дворику прогуляемся, – предложила Верка.

Мы сделали круг почета, внимательно приглядываясь к окнам. На большинстве висели занавески (обычные), поэтому можно было сделать вывод, что здесь живут люди. Кое-какие окна были завешены черными плотными шторами, причем эти окна встречались не в одном месте, а во всех домах. Ни из одного не неслось звуков музыки, криков скандалящих соседей или родственников, вообще ничего. Единственными звуками, нарушавшими тишину, были звуки машин, проезжающих по улице, откуда мы пришли. Во дворе, кстати, мы нашли только гниющий «Запорожец», да еще в одном месте валялась какая-то гора железного хлама. Чем она была изначально, определить по теперешнему виду не представлялось возможным.

– Ну и что дальше? – спросил Сашка после того, как мы сделали круг и снова застыли перед аркой (со стороны двора). – Полезем куда-нибудь или домой поедем?

– Зря я, что ли, сегодня в такую рань вставала?! – воскликнула Верка. – Конечно, можно было бы нормально выспаться и идти ночью, как обычно… – добавила она.

– Мне завтра на работу, – напомнила я. – Так что если лезть, то сейчас.

– Мам, у тебя отмычки с собой? – уточнил Сашок.

Отмычки остались в машине, в сумочке у меня лежали только пилка для ногтей и маленькая отвертка, поэтому я предложила для начала просто попробовать двери парадных (пока мы не знали, заперты ли они), а потом, в случае необходимости, вернуться к «БМВ», где в багажнике находится полный набор взломщика.

– Откуда начнем? – спросила Верка.

Сашка уже оглядывался по сторонам, а затем предложил с «точки». Но у меня было другое мнение. Странную «точку» следовало оставить напоследок, а пока прогуляться до самого дальнего от арки парадного, в котором было больше всего обычных занавесок на окнах, и зайти туда. Кстати, на том парадном, на единственном, я видела планку с номерами квартир. Я предложила зайти в любую квартиру и познакомиться с жильцами. Если не удастся добрым словом, разговорить их рублем: судя по виду домов, здесь должны были оставаться коммуналки.

Мы отправились в указанном мною направлении, нашли дверь в парадное открытой, снова насладились еще более резким запахом мочи и какой-то тухлятины. Однако запаха готовящейся еды не почувствовали. Потолкавшись внизу и прочитав несколько надписей, документирующих жизнь аборигенов, как когда-то в наскальных рисунках оставляли для потомков сообщения о жизни в пещерах, мы поднялись на площадку первого этажа, где увидели две двери.

– Звонить будем или дальше пойдем? – шепотом спросила Верка.

– Давай уж с самого начала, – ответила я после секундного размышления. – Чего тянуть-то?

Я позвонила в ближайшую к лестнице дверь. Звонок гулко отдавался в глубине квартиры, никаких шагов не послышалось. Подождав с минуту и позвонив еще разок, мы решили попытать счастья с другой дверью – и добились точно такого же успеха, то есть никакого.

Я предложила идти выше.

На втором этаже нам повезло больше: дверь открыл дед (может, он и не дед, но так выглядел), оглядел нас осоловевшими глазами, потом сам у себя спросил, троится у него в глазах или нас в самом деле трое. Судя по блаженному выражению лица, он был верным поклонником святого зеленого змия. Верка, забыв о том, как она сейчас выглядит и что перед нею не клиент, изобразила профессиональную улыбку и поинтересовалась, не пригласит ли нас котик в гости. Качаясь, несмотря на то что он держался двумя руками о дверной косяк, мужик опять спросил себя, не «белочка» ли к нему пожаловала.

– Мам, о чем это он? – прошептал мне в ухо Сашка.

– Наверное, о белой горячке, – ответила я, как раз задумавшись о различных образах упомянутой дамы. Надо будет с братцем поговорить на эту тему, провести, так сказать, воспитательную работу, а то, судя по количеству потребляемого пива, она и к нему должна скоро пожаловать. Надеюсь, конечно, что не в моем и не в Веркином облике. Хотя братец, наверное, предпочтет в подружкином.

Верке, самой нетерпеливой из нас, надоело стоять в дверях, она легким движением руки мужика подвинула, одновременно его подхватив, чтобы не упал, оторвавшись от косяка, и мы все проследовали в квартиру, хотя, признаться, назвать это стойбище таким словом язык не поворачивался.

Квартира состояла из трех комнат. В коридоре стояли какие-то баулы и полосатые «челночные» сумки, ими же была полностью забита одна комната и часть второй. В третьей комнате жил встретивший нас хозяин квартиры – или кто он там был. Спал он на продавленном диване, без постельного белья. В комнате также имелись стол, колченогие стулья в количестве шести штук, шкаф, комод, вешалка. Кругом было полно пустых бутылок: из-под дешевого портвейна, водки, а также маленьких бутылочек из-под медицинского спирта. Почему-то хозяин их не сдавал, хотя, судя по его уровню жизни, мог бы получить целое состояние.

Верка провела мужика к дивану и уложила, сама села на краешек.

– Белочка, какая ты красивая! – сказал мужик, глядя на Верку.

– Я знаю, – ответила подружка, никогда не страдавшая комплексом неполноценности.

Я тем временем отправилась на исследование квартиры на пару с сыном. Заглянув в тюки и сумки, мы обнаружили гору ширпотреба (китайского, турецкого или еще какого, сказать не могу: не специалист).

Но, значит, здесь кто-то живет? Или использует квартиру как склад, что наиболее вероятно? С другой стороны, как не боятся оставлять это добро (а ведь для кого-то оно определенно имеет ценность) с таким «охранником»? Ведь пропить может, впустить кого угодно, кто украдет или спалит товар.

Я решила, что мы должны каким-то образом привести мужика в чувство и допросить, так как пока никаких других живых душ поблизости не обнаружилось. Мы с Сашкой вернулись в комнату, где он жил. Когда Верка на меня глянула, я пожала плечами, взяла стул и пододвинула к диванчику. Сашка последовал моему примеру.

– Как тебя зовут? – спросила я у мужика.

Он представился Николаем, Васильевичем по батюшке.

– И что, Николай свет Васильевич, один тут живешь? – поинтересовалась я. – Али соседи имеются?

Из сумбурного рассказа Николая Васильевича мы выяснили, что раньше в квартире народу было много, целых три семьи, всех жильцов перечислить он не мог, да и они для нас значения не имели. Потом некие Никифоровна и Сашка-химик получили отдельные квартиры. У Николая Васильевича умерла мать, с которой он проживал в одной комнате, а в двух других поменялось по нескольку жильцов. Я затрудняюсь сказать, за какой период времени, да и сам Николай Васильевич, пожалуй, воспринимал его несколько своеобразно. Хотя ведь оно вроде бы – категория относительная?

Он четко помнил, что последними его соседями оказались то ли молдаване, то ли цыгане, точно он определить не мог, а они ему паспортов, конечно, не показывали. Они и натащили в квартиру этих тюков, а потом сами исчезли.

– И давно? – уточнила я.

Николай Васильевич ничего вразумительного сказать не мог, но заявил, что «снег еще лежал». Он соседей ждал-ждал, потом стал потихонечку совать нос с тюки с барахлом и им приторговывать. На то и живет. Но каждый день ожидает возвращения соседей. Боится торговать, но что делать: есть-пить надо.

Выяснив про соседей по квартире, мы решили поинтересоваться у хозяина, кто обитает в подъезде. Николай Васильевич сообщил, что почти все квартиры в доме пустуют, кое-какие, правда, скупили неизвестные лица и делают там ремонт. Николай Васильевич даже свои услуги предлагал, но от них отказались. К нему в квартиру приходили, тут все осматривали, про тюки спрашивали и про хозяев. Тем посетителям Николай Васильевич ответил, что хозяева появляются только ближе к ночи.

– А нам почему по-другому сказал? – уточнила Верка.

– Ну разве можно тебе врать, Белочка? – выпучил на подружку глаза мужик. – Ты же и так все знаешь.

После еще пары минут общения я стала с удивлением понимать, что хозяин нас с Сашкой вроде бы не видит и не понимает, что в комнате присутствуют трое посторонних. Или Белочка была одна в трех лицах, главное – Веркино, с ним мужик и общался.

А те, кто спрашивал Николая Васильевича про соседей, ему не понравились. Белочка же ему очень даже нравится. Он ее раньше представлял страшной старухой.

– Не с косой случайно? – уточнила Верка.

– Не-е-е, Белочка, с косой другая, к ней мне еще рано, – погрозил Верке пальцем мужик.

В результате дальнейшего обсуждения, постоянно прерываемого отступлениями о костлявой, «белочке» и не относящихся к делу вещах, мы выяснили, что не только в доме Николая Васильевича, но и во всех других, составляющих неровный прямоугольник, старых жильцов почти не осталось. Он смог перечислить всех. Судя по называемым кликухам, они были приятелями Николая Васильевича и ходили друг к другу в гости с гостинцами в виде дешевой водки. Но большинство квартир или пустует, или ремонтируется, или там живут какие-то новые люди, со старыми жильцами не общающиеся.

– А в центральной «точке» что? – спросила Верка.

– А шут их знает, – ответил Николай Васильевич.

– Но кто-то там есть?

Мужик глубоко задумался, потом заявил, что голоса иногда слышатся. Судя по состоянию нашего нового знакомого, чего-то подобного и следовало ожидать. Мы с Веркой и Сашкой переглянулись, а потом я уточнила, какие именно.

Николай Васильевич опять задумался, а потом ответил, что там, наверное, поселились ангелы. Именно к такому выводу они пришли с Зинкой из второго подъезда и Михалычем из третьего, когда вместе «давили» пузырь. Из недр «точки» раздавалось пение.

– Ангелы ж поют вроде? А у нас тут петь некому.

После еще нескольких минут глубоких размышлений Николай Васильевич шепотом сообщил, что в «точку» также иностранцы заходят. Он сам лично видел и даже с одним разговаривал. Я тут же поинтересовалась, на каком языке. Николай Васильевич пояснил, что он обратился к мужикам, стоящим недалеко от арки, с просьбой закурить, один с сильным акцентом по-русски ответил: «Не понимаю». Остальные по-идиотски улыбались. Тогда Николай Васильевич жестами показал, что ему требуется, и ему презентовали открытую пачку сигарет, на которой было все написано по-иностранному и Минздрав ни о чем не предупреждал, даже о том, что лечить нечем. Табак оказался крепким, гораздо крепче того, к которому привык Николай Васильевич.

Пытали мы Николая Васильевича часа полтора, умаялись, но, признаться, толком ничего не выяснили. То есть полученная информация не приближала нас к разгадке тайны Святого Дона Жуана.

– Пора откланяться, – прошептала я Верке, прикидывая, направиться нам в «точку» сейчас или лучше наведаться как-нибудь ночью, например, в пятницу, перед выходными.

Верка заявила мужику, что она к нему еще зайдет, а пока рекомендовала поспать и забыть о сегодняшнем посещении.

– Ну как же я могу тебя забыть, Белочка? – спросил Николай Васильевич, в своей манере выпучивая глаза. Может, он так хотел произвести впечатление на особу женского пола? – Я тебя ждать буду. Заходи.

Он еще что-то бубнил, но мы не слушали, направляясь к выходу. Дверь за собой просто прикрыли, не запирая. Если Николая Васильевича до сих пор не обокрали, то и на этот раз навряд ли обчистят.

– Куда теперь? – спросила Верка на лестничной площадке.

Я решила, что смысла ходить по квартирам нет. Если уж идти, то прямо в «точку» и заявлять, что мы слышали про церковь Святого Дона Жуана и желаем стать прихожанками. Надо брать быка за рога, иначе ничего не добьемся. Ведь моя одноклассница называла этот адрес, а если в «точке» еще и поют… Кто еще может оказаться «ангелами»?

Мы вышли во двор, вдохнули не очень свежего воздуха и направились вокруг «точки»: вход в нее был со стороны арки. Во дворе опять не встретили ни души.

– Давайте тут постоим, – предложила Верка, останавливаясь у стены. – Мне перекурить надо.

Подружка закурила, а я вдруг обнаружила, что забыла сумку в квартире Николая Васильевича. О чем я думала? Сашка хотел предложить свои услуги, но я сказала сыну: «Ладно, стой тут», – и рванула к подъезду, из которого мы только что вышли. Судя по Сашкиным глазам, ему страшно хотелось сделать хотя бы одну затяжку, но при мне он явно не решался. Верка ему даст, а я не буду смущать сына.

Николай Васильевич спал сном праведника, громко похрапывая, моя сумка висела на спинке одного из стульев, я быстро прихватила ее и снова вышла на лестничную площадку. Может, дать Сашке время, чтобы запах дыма выветрился? Или чтобы он жвачку пожевал? И вообще, куда мне торопиться? А вот до последнего этажа прогуляться следует. В особенности если, по словам Николая Васильевича, тут никто больше не живет. Ремонт в выходной тоже навряд ли делают.

Я отправилась пешочком на шестой этаж (лифта не было), поглядывая на двери на площадках. Начиная с третьего, все были железные. Дверь на чердак оказалась открыта, и я решила заглянуть и туда, раз уж поднялась. На чердаке спугнула двух тощих кошек, рванувших куда-то вправо. В помещении висели старые бельевые веревки, которыми, по всей вероятности, давно никто не пользовался. Если не считать одной старой плиты в углу, никакой мебели тут не стояло. Также, к своей великой радости, не обнаружив ни свежих, ни полуразложившихся трупов, ни скелетов (даже в шкафах, так как таковые отсутствовали), я направилась к небольшому, давно не мытому окну.

Из него открывался вид на весь двор. Я тут уже увидела Верку с Сашкой, мило беседующих у одной стены, видела и часть арки, не закрываемую «точкой», и крышу «точки» (поскольку она была четырехэтажной, то с чердака над шестым хорошо просматривалась) с тремя старыми трубами. Я подумала, что неплохо бы прийти сюда с биноклем: тогда, не исключено, можно что-то увидеть в окнах соседних домов. Сейчас, обведя их взглядом, я не заметила ничего интересного. Все те же занавески и глухие шторы, ни одного любопытного старушечьего носа.

Но я слишком увлеклась разглядываем окон и пропустила момент, когда к Верке с Сашкой подошли два каких-то хорошо одетых типа средних лет один – полный и статный, другой – маленький и кругленький. Я увидела уже, как они разговаривают. Если смотреть со стороны, не слыша слов, беседа была мирной. Идти вниз или понаблюдать? Я решила понаблюдать.

И правильно сделала.

Через несколько минут откуда ни возьмись (или из «точки», вход в которую с моего наблюдательного поста я не видела?) вылетели шестеро бугаев и сграбастали моего сына и подружку. Я чуть не взвыла, прикусила губу и сжала кулаки, не в силах помочь самым дорогим мне людям, но потом одумалась и добавила про себя: пока не в силах. Дальше видно будет.

Верку с Сашкой куда-то потащили (я надеялась, что в «точку», а не на улицу), двое бугаев остались с хорошо одетыми мужчинами, которые жестами показали на дом, где пряталась я. Значит, Верка с Сашкой что-то сказали про меня? Или они поняли, что это «проповедники», и решили их предупредить, что сейчас к ним присоединится еще одна потенциальная «прихожанка»? Но оказалось, что у «проповедников» совсем другие намерения.

Двое бугаев рванули в направлении дома Николая Васильевича.

Я огляделась по сторонам. Додумаются ли они подняться сюда? Спрятаться негде. Но и вылезать отсюда я не собиралась.

Открыв сумочку, я приготовила гранату. Хорошо, что Сашка настоял, чтобы я ее прихватила. Что у меня есть? Одна граната, две «ручки» и одна «пачка сигарет». Негусто, конечно. Следовало бы, наверное, пистолетик прихватить. А я, идиотка…

Ладно, за неимением лучшего, как говорится…

Дверь в подъезд хлопнула. Я на цыпочках приблизились к двери, ведущей на чердак. К сожалению, изнутри ее было не закрыть. Но это даже мне на пользу: приоткрыв ее, я прислушалась. Если бы дверь закрывалась, делать этого я бы, наверное, не стала. Парни где-то внизу обсуждали, куда я могла подеваться.

Потом они стали подниматься по лестнице. Судя по комментариям, решили заглянуть «к этому алконавту».

Дверь хлопнула. Я затаилась.

Парни вернулись на лестницу через пару минут, матерясь на «алконавта», который все на свете пропьет и проспит.

Затем они пошли дальше, пытаясь ворваться в каждую из квартир. Все действия сопровождались колоритнейшими комментариями. Я была благодарна парням за это: они сообщали мне, что делают и что намерены делать дальше.

Но вот что предпринять мне?

Хотелось бы, конечно, побеседовать с мальчиками на разные темы, в первую очередь о том, куда дели Верку и Сашку, а также об организации или как там ее назвать, скрывающейся под весьма хитрым названием. Но, пожалуй, побеседовать не удастся. Придется первой наносить удар. Ведь лучшая оборона – это нападение, не правда ли?

Меня-то саму, пожалуй, не пожалеют, если прихватят. А мне еще спасать сына и подружку…

В общем, когда они стали подниматься по последнему лестничному пролету, я вырвала чеку из гранаты, распахнула дверь и швырнула ее. Сама тут же дверь захлопнула, отпрыгнула в сторону и рухнула на пол, закрыв голову руками.

Грохот взрыва заглушил вопль парней. Затем последовали новые звуки: на меня что-то посыпалось сверху, как я поняла в дальнейшем – куски досок с чердачного потолка, дверь сорвало с петель взрывной волной, правда, она и так держалась на соплях. Вообще мне показалось, что весь дом вздрогнул, хотя он и старый, построен в те времена, когда слова «гастарбайтеры» в русском языке еще не было.

Я лежала на полу, закрыв голову руками, и слышала, как где-то рядом что-то с грохотом падает вниз, падает и падает… На чердак просочился запах дыма, со всех сторон летела пыль. Криков больше не было слышно.

Я поняла, что мне нужно быстро вставать и сматываться.

Первым делом я выглянула в проем, который совсем недавно закрывала чердачная дверь.

Я увидела другой проем: части лестницы больше не было. И она продолжала осыпаться…

То есть этот путь отрезан.

Что остается?

Я рванула по пустому чердаку в том направлении, куда при моем появлении убежали кошки. Мои шаги гулким эхом отдавались в пустом помещении, а в той стороне, где осталась лестница, камни продолжали падать…

Пробегая мимо очередного окна и радуясь, что тут ни черт, ни я ног не сломаем (так как негде), я выглянула во двор: он был пуст. Отсюда мне была видна арка и часть двора перед входом в «точку». Там тоже никого. Могли они не услышать грохот взрыва? Или решили, что по его поводу им не следует беспокоиться? Я даже не отдавала себе отчета, кого подразумеваю под словом «они».

К моей великой радости, у двух примыкающих друг к другу домов был общий чердак. Это я поняла, оказавшись перед очередным выходом на лестницу. В доме Николая Васильевича имелось два подъезда, и я находилась в ближайшем к дому, стоящему слева от арки.

Я рванула вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, потом бег замедлила, поняв, что во дворе мне показываться никак нельзя. Тем более если я выскочу из подъезда, то окажусь совсем близко от места, где взяли в плен Сашку с Веркой.

Но ведь часть окон дома должна выходить на другую сторону? На какую-то улицу или переулок, идущий перпендикулярно той, по которой мы пришли к злосчастному двору. Оказаться на улице я могу, или воспользовавшись черным ходом, или выпрыгнув из окна одной из квартир.

Черный ход отсутствовал.

Тогда я по очереди дернула двери двух квартир на первом этаже, после чего, прикинув высоту, взлетела на второй, дернула одну, другую… И тут услышала возбужденные голоса во дворе.

Медлить нельзя, а у меня, насколько я помнила, имелась только одна небольшая отверточка… И пилка для ногтей… Все остальные приспособления так и лежат в машине.

Я взглянула на замок ближайшей ко мне двери.

Выбора нет, а опыт есть. Больше не раздумывая, я принялась за дело. Замок, к моему удивлению, поддался довольно легко. Или это у меня уже появился навык?

Я влетела в квартиру, плотно прикрыв за собой дверь. Замок щелкнул. Изнутри я увидела задвижку, тут же поставила ее на место, надеясь, что теперь до меня не скоро доберутся.

Голоса во дворе все еще слышались, правда, благодаря толстым стенам я не могла разобрать слов.

Квартира выходила на две стороны, что меня очень обрадовало.

Но это была не квартира…

Я оказалась в мини-клинике или больнице, в общем, в некоем медицинском учреждении. Тут имелись палаты с каким-то оборудованием, предназначение которого было мне непонятно, шкафы с лекарствами, процедурный кабинет… Больница пустовала. Правда, здесь кто-то часто бывал: все сияло чистотой.

Возможно, в дальнейшем следует сюда вернуться. А пока…

Я выглянула во двор, скрываясь за черной шторой. Два хорошо одетых мужика командовали сворой гоблинов, носившихся с выпученными глазами.

«А не позвонить ли мне по «ноль-два»?» – мелькнула мысль.

Только неплохо бы для начала унести отсюда ноги.

Я бросилась к окнам, выходящим на противоположную сторону, и увидела переулок, по которому медленно шли какие-то бабуля с дедулей, по всей вероятности, не слышавшие того, что происходило во дворе.

Я не стала больше ждать, распахнула окно, бегло глянула вниз, решила, что тут не так высоко, хотя и асфальт, – и прыгнула, оставив окно открытым.

Бабуля с дедулей на противоположной стороне улицы замерли с открытыми ртами, а я рванула к улице, параллельной той, по которой мы пришли: мимо арки проходить не хотелось. Там я бег замедлила, штормовку с себя скинула, повесила ее на руку и быстрым шагом с самым невинным видом проследовала к «БМВ». Быстро в нее загрузившись, я сорвалась с места, проехала квартала четыре, затормозила, набрала «ноль-два», потом «ноль-три», подумала, добавила еще «ноль-один» (а вдруг после взрыва гранаты еще и пожар начался?), задумалась, вспомнила, что у меня в бардачке хранится районный телефонный справочник, которые нам время от времени кидают в почтовые ящики. В свое время достав его из почтового ящика, я сунула его в бардачок, так как тогда спешила на работу, и так до сих пор не удосужилась занести в квартиру. Ну-ка посмотрим, что за телефоны у нас там имеются?

Я позвонила в Службу по борьбе с терроризмом и в Главное управление по делам гражданской обороны и чрезвычайным ситуациям, высказав предположение насчет теракта с точными рекомендациями, где искать террористов, а затем продублировала информацию дежурному по городу.

Теперь следовало решить, сматываться мне или, наоборот, подзадержаться.

Я решила подзадержаться, достала из того же бардачка косметический набор, при помощи которого придала себе гораздо более презентабельный вид, чем сегодня с утра, затем вспомнила, что в багажнике у меня хранится Веркин кожаный плащ, который я ей собираюсь отдать, вышла из машины, плащ достала, надела, правда, решила оставить незастегнутым: он был рассчитан на несколько другой размер. Он оказался длинноват, но это не страшно. В общем, я с самым невинным видом поехала в направлении двора, где мною был совершен теракт. Уши порадовала дивная мелодия сирен. Все-таки службы у нас работают довольно оперативно. Хоть какие-то.

Вместе с группой других зевак-автолюбителей я остановилась недалеко от печально известной мне арки и вылезла из машины, чтобы поучаствовать в выдвижении возможных версий случившегося.

Минут через пятнадцать уже все окрестности были заполнены представителями всевозможных служб, которые стали разгонять машины граждан. Я отъехала на соседнюю улицу вместе с любопытными автолюбителями, где мы оставили своих железных коней, и присоединилась теперь уже к пешей толпе зевак, прислушиваясь к обрывкам фраз. Народ гудел, предлагая версии случившегося.

В этой толпе я заметила бабулю с дедулей, видевших мой прыжок века. Они рассказывали всем, как стали свидетелями побега чеченского террориста, здорового (метра под два) широкоплечего мужика с огромными волосатыми ручищами. Дед доказывал, что у террориста был в руках (этих самых огромных волосатых) автомат, «калашников» какой-то там модели, бабка же всем сообщала, что террорист пригрозил им пистолетом. Старики также не сошлись во мнении, были ли у мужика усы или борода. Я с большим интересом слушала описание своей внешности. Хотя, если вспомнить «рогатого» Олега Анатольевича, особо удивляться не следовало бы.

Вскоре нашлась еще одна свидетельница, тетка лет сорока, объявившая, что видела побег террориста из окна своей кухни. Я насторожилась, но вскоре успокоилась: тетка тоже видела громадного детину, спасавшегося бегством. По ее версии, у него на голове был повязан черный платок, «типа банданы, как теперь молодежь ходит». Она также успела заметить шрам на щеке, только никак не могла определиться, на правой или левой.

Какой-то мужик с испитой рожей высказал предположение, что бандана – один из символов правоверных воинов ислама. Затем последовало обсуждение, должен ли на платке быть изображен какой-то знак или нет. Кто-то сказал что-то про иероглифы («Они-то тут при чем?» – хотелось спросить мне, но я сдержалась), также были упомянуты череп с костями. Бабка вдруг во всеуслышание заявила, что видела на лбу у террориста свастику.

Мне стало откровенно жаль сотрудников наших правоохранительных органов, а также понятно, почему у нас обычно не могут поймать террористов. С такими приметами словишь их, пожалуй.

Но народ не зря ждал «кина».

Вскоре из двора стали выводить неких молодцев в наручниках и загружать их в подоспевшие автобусы и милицейские машины. Среди компании я узнала двух хорошо одетых мужчин, гоблинов поштучно признать не могла, но догадывалась, что это та компания, которая захватила моих сына и подружку.

Но их не было.

Через некоторое время все служебные машины уехали, толпа зевак рассосалась. Чтобы не привлекать внимания, мне тоже пришлось удалиться к своей «БМВ» и опять отъехать на безопасное расстояние от злосчастного двора.

Глава 9

10 мая, понедельник

Но что теперь делать? Снова самой лезть в пекло? Так кто знает, что меня там ждет? Обратиться за помощью к Лешке? Ведь я втравилась в это дело в некотором роде из-за него. Хотя цели-то у нас, как я догадываюсь, и на этот раз не совпадают. Я хочу спасать и защищать людей, а Лешка – обогащаться, подгребая под себя все новые и новые предприятия.

Я набрала номер его сотового и безапелляционно заявила, что должна немедленно с ним встретиться.

– А если поближе к вечерку? – лениво спросил Алексей Петрович. Я также услышала женский смех и повизгивание, сопровождавшиеся какими-то невнятными мужскими воплями.

– Дело безотлагательное, – твердо сказала я. – Ты в нем заинтересован.

– А ты? – лениво спросил Лешка.

– Сашку с Веркой взяли! – рявкнула я. – Их спасать надо!

– Я вашей компании давно говорю, что допрыгаетесь, – все тем же ленивым голосом произнес Афганец. Я поняла, что он закуривает сигарету. – Вот и допрыгались. Как ты-то на свободе осталась? И чего сынка не уберегла?

Я высказала в Лешкин адрес пару непечатных эпитетов, которые опускаю, он только ухмыльнулся, а потом небрежно заметил, что сейчас парится в бане, правда, адрес назвал и предложил подъехать, если желаю. Вместе попаримся. В баню мы еще совместно не ходили, как и в театр.

Я ответила, что в самое ближайшее время он насладится не только встречей со мной, но и большим количеством пара, который я выпущу в его физиономию. Лешка опять ухмыльнулся и связь отключил.

А я рванула по указанному адресу с твердым намерением вылить на голову Лешеньке ушат холодной воды.

Охрана, прогуливающаяся у бани, знала меня в лицо, но откровенно удивилась моему появлению: Лешка не удосужился предупредить их о моем скором прибытии. Судя по реакции, меня восприняли как законную жену, примчавшуюся вытаскивать мужа из объятий любовницы, и попытались воспрепятствовать мгновенному проходу внутрь: хотели чуть-чуть подзадержать, пока хозяин приведет себя в божеский вид.

Правда, ребяткам это не удалось: они пытались воздействовать на меня силой слова, не решаясь применить силу физическую (и опасаясь гнева Афганца, и помня предыдущие встречи со мной, а также, по всей вероятности, зная кое-что из моей бурной биографии). Вскоре, почувствовав заряженность отлетающих от меня молний (в смысле взглядов), парни решили расступиться, видимо, предпочтя гнев Афганца (если у него останутся силы гневаться) моему.

Я ворвалась в баню, застала в коридоре еще пару молодцев, мне незнакомых, в красных ливреях, и попыталась просочиться мимо них. Но эти стояли крепко. Я вперила руки в бока, проинформировала парней о своих намерениях, сообщив прямо, что сделаю кое с какими частями их тел, если они не допустят меня к аналогичным Лешкиным. Парни переглянулись, но ответить ничего не успели: в предбанник вышел Алексей Петрович собственной персоной, закутавшийся в простыню.

– Все-таки приехала? Прости, я не одет.

– Да я тебя во всех видах видела, – рявкнула я в ярости. – Со всех сторон и концов, – добавила двусмысленно.

Тут в коридор высунулась голова Вовчика, для которого одной простыни, конечно, не хватило, и он ее не очень ловко придерживал сбоку.

– Добрый день, Светлана Алексеевна, – сказал он робко, что вызвало удивленные взгляды двух охранников в ливреях. – Вы попариться?

– Я Алексею Петровичу шею намылить, – ответила я.

– Лана, ну зачем ты так? – пробурчал Лешка, по-моему, быстро трезвея, подхватил меня под руку и потянул куда-то по коридору, бросив парням через плечо, чтобы больше никого не впускали. Вовчик поплелся следом.

Афганец провел меня в уютно обставленную и обшитую деревом комнату с накрытым столом посередине. Стол ломился от яств. В углу на тумбе стоял огромный электрический самовар, в этой же комнате имелся гриль внушительных размеров и шашлычница (все электрическое), в которой как раз подходили шашлыки. Не найдя вешалки, я бросила Веркин плащ на первый попавшийся стул.

– Может, перекусишь, Ланочка? – спросил Лешка, плюхаясь за стол. Вовчик оказался гораздо вежливее и даже придержал мне стул. Я одарила его обворожительной улыбкой. Но тут случился казус: пока Вовчик придерживал мне стул, он не мог придерживать простыню, прикрывавшую естество. Простыня упала на пол. Вовчик нагнулся за ней, но не учел, что сзади стоит шашлычница с вращающимися шампурами, – или просто забыл про свои габариты, или не соразмерил их с размерами комнаты, не предназначенной для поворотов молодых слонов.

В общем, Вовчик задел шашлычницу задом и она слетела со столика, на котором была установлена, вилка из розетки тоже выскочила. Вовчик взвыл благим матом, ошпарившись. Пара шампуров каким-то образом вылетела из установки, но – удивительно! – они никуда не воткнулись, остальные, правда, удержались. Но так как шашлычница все равно прокатилась по полу, мясо и пол были запачканы.

Вовчик скакал, как внезапно взбесивший слон (в смысле ошпаренный), Афганец вопил что-то непонятное (я разбирала только матерные слова и пока не врубилась, чем он-то недоволен). Сама я быстро выскочила в коридор и крикнула молодцам, прислушивающимся к происходящему в трапезной, чтобы быстро тащили сюда аптечку. Сама заскочила назад, схватила початую бутылку водки, подумывала уже для начала использовать ее, как средство успокоения Вовчика (в смысле по лбу), но воздержалась: Вовчика было жалко, да и пострадал он за свою вежливость. За это вообще следовало наградить его поцелуем.

– Вовочка, – дотронулась я до руки больного слоника, – ляг на лавку. Я же медсестра как-никак.

Услышав меня, Афганец хмыкнул.

– А ты бы лучше шашлычницу поднял, – рявкнула я. – Расселся тут, как барин. Живо оторвал задницу от стула!

Мои последние слова услышали охранники, нарисовавшиеся в трапезной и с любопытством оглядывавшие помещение. Я тут же переключилась на них, спросив, где аптечка. Парни попытались что-то проблеять, я отдала им приказ отправляться за директором бани, менеджером или кто тут есть.

– Валяйте, – лениво махнул рукой Афганец. – Делайте, что она говорит. Лучше сразу выполнить. А то Светлана Алексеевна разгневается – хуже будет. Вон Вова у нас знает, что вытворяет Светлана Алексеевна в ярости.

Я внимательно посмотрела на Афганца и поняла, что он пьян вусмерть. Чего это он так нажрался? Парни же, как-то странно на меня посмотрев, испарились. Вовчик прекратил верещать, я подхватила его под руку и потащила к широкой деревянной лавке, стоявшей с противоположной стороны. Лавка, конечно, не предназначалась для таких больших мальчиков, как Вовчик, так что ноги его свешивались с другой стороны.

Я осмотрела ожог на пятой точке «двустворчатого шкафа» и не нашла ничего серьезного. Мужики, как я заметила, гораздо хуже переносят боль, чем женщины, и любят делать из мухи слона. Возможно, он просто хотел показать шефу, как сильно страдает за дело.

Тут вернулись охранники с директором бани, аптечкой и уже знакомым мне «рогатым» Олегом Анатольевичем.

– Ой, Светлана Алексеевна, – пискнул Олег Анатольевич, рассматривая меня выпученными глазами (он был даже пьянее Афганца), – и вы тут? Или вы за Алексеем Петровичем приехали?

Директор бани вежливо представился, с интересом меня рассматривая, и уточнил, какая помощь требуется.

– Я сама справлюсь, спасибо, – сказала я, в свою очередь, рассматривая содержимое аптечки.

Это был чемоданчик средних размеров, где имелся широкий выбор противоожоговых препаратов, а также сердечных, желудочных (предполагается, что моющиеся обожрутся? Хотя в такие бани мыться никто не ходит, сюда с другими целями прибывают), средства против опьянения, давления, презервативы и прочие, совершено необходимые в бане вещи.

Мужики, за исключением Афганца, налившего себе стаканчик виски и в одиночку его посасывающего за столом, стояли над душой, наблюдая за тем, как я обрабатываю ожог Вовчика, разговаривая с ним, как мама с маленьким мальчиком.

– Светлана Алексеевна, а меня не полечите? – проблеял Олег Анатольевич и тут же скинул простыню, в которую был завернут, демонстрируя всем собравшимся свои увечья и рассказывая о чудовище женского пола, которое их нанесло.

Трезвые охранники и директор бани выслушали его внимательно, Вовчик на лавке затих, Афганец посмеивался, ничего не комментируя, я же заметила, что обрабатывать Олега уже поздно, теперь все заживет само.

Мне стало жарко, я скинула свитер, в котором была, оставшись в Костиной рубашке еще советского производства, при виде которой у директора бани на лице изобразилось удивление. Пожалуй, он привык видеть господ и в особенности их леди в шмотках от Версаче, Армани или, по крайней мере, Зайцева с Юдашкиным. Мои же поношенные джинсы, старый свитер и клетчатая хлопчатобумажная рубашка вызывали массу вопросов, первым из которых был: кто я такая? Но задать его вслух директор бани не решился. Наверное, Афганец был частым и ценным клиентом. Не исключаю, что вся баня, включая ее директора, принадлежала Алексею Петровичу.

Я тем временем взяла из аптечки пару «трезвящих» порошков, чемоданчик закрыла и вручила директору бани. Охранникам велела поднять шашлычницу (Афганец так и не удосужился) и подтереть пол. Олегу сказала, что он может остаться с нами, только желательно все-таки одеться. После чего я повернулась к Лешке и рявкнула:

– Хватит пить! Дел невпроворот, а ты нажрался как свинья!

После чего я совершено спокойно поинтересовалась у директора бани, где тут у них ближайший кран с холодной водой.

Мужик откашлялся, глянул на Афганца, с невозмутимым видом посасывающего виски, затем снова откашлялся. Охранники вели себя так, словно ничего не слышат (правда, они уже водрузили шашлычницу на место, а Лешка им бросил фразу: «Материя едина, сожрем»). Вовчик спокойно лежал кверху голым задом и в обсуждении не участвовал. Олег Анатольевич тоже только прислушивался, выпучивая глаза. Надо отдать ему должное, он снова прикрылся простыней.

Директор бани не знал, как себя вести. Мне это надоело, я схватила свою сумку, вырвала из нее «пачку сигарет» и в мгновение ока превратила ее в пистолет, который направила на директора бани.

– Живо! Где кран с холодной водой?

– Э… э… э… – выдавил тот, завороженно глядя на крохотное дуло.

Мужик оказался слабым, покачнулся и грохнулся в обморок, уронив чемоданчик-аптечку, который держал в руках. Афганец, Вовчик и Олег разразились диким смехом. По глазам Вовчика, на меня непрерывно оборачивавшегося, я поняла, как он радуется, что на этот раз дуло направлено не на него. Охранники же быстро закончили с уборкой и испросили моего разрешения удалиться. Я кивнула. Парни тут же исчезли, тихо прикрыв за собой дверь. Я спокойно собрала пистолет, придав ему форму пачки сигарет, убрала в сумку, открыла чемоданчик и теперь занялась уже директором бани, которого быстро вернула в сознание нашатырем, думая, что уж больно слабый у нас мужик пошел.

Придя в чувство и увидев первым делом меня, он опять глазки закатил, но на этот раз, как я поняла, больше притворялся.

– Кузя, – обратился к директору бани Афганец, – запомни раз и навсегда: надо сразу же, сра-зу же, – повторил он по слогам, – выполнять то, что говорит Светлана Алексеевна. У Светланы Алексеевны бога-атый боевой опыт, который она начала приобретать еще в Афгане. Можешь как-нибудь на досуге поинтересоваться у Вовчика.

«Двустворчатый шкаф» мгновенно закивал.

Директор бани посмотрел на меня удивленно. Я кивнула с обворожительной улыбкой, а Афганец продолжал петь мне дифирамбы. Наверное, потому что был пьян, решила я, обычно от него похвалы не дождешься. Тут же он представлял меня воительницей-освободительницей, сражающейся за правое дело трудового народа. Кого он имел в виду под последним словосочетанием, не представляю.

После сольного Лешкиного выступления директор бани, принявший сидячее положение, вежливо у меня поинтересовался, не желаю ли я попариться, и стал расписывать все достоинства вверенного ему заведения. Я все с той же обворожительной улыбкой заявила, что для начала должна намылить шею Алексею Петровичу, а затем решу, что мы будем делать дальше.

Директор бани поднялся на ноги самостоятельно и попятился к двери, заявив, что если он нам понадобится, то мы всегда можем его позвать. Так и не показав мне, где находится кран с холодной водой, он удалился. Я не стала его задерживать, меня гораздо больше волновало приведение в чувство Афганца, чем я и занялась. Ближайшие краны показал Олег, Афганец моим манипуляциям не сопротивлялся, потом беспрекословно выпил разведенный в воде порошок. Пока мы ждали начала его действия, я перекусила (в компании с Олегом и Вовчиком, принимавшим пищу стоя), по ходу дела выяснив, что сегодня привело всю честную компанию в баню.

Мне пояснили (Вовчик), что в их компании периодически бывают подобные банные дни, когда нет никаких дел. Снимают баню целиком и расслабляются по полной программе. Никаких деловых переговоров, партнеров, только отдых, в смысле выпивка и девочки.

– Ты, как обычно, все испортила, – пробурчал Афганец.

– А что случилось, Светлана Алексеевна? – спросил Вовчик, поняв, что я приехала не просто так и не для того, чтобы вытащить Афганца из женских объятий.

Я поведала, как провела сегодняшний день. Слушая меня, Лешка посмеивался. Олег Анатольевич выкатывал глаза, Вовчик не выражал никаких эмоций.

– Я так и знал, что стоит мне только упомянуть про баб, как тебя понесет их спасать, – растягивая слова, заявил Лешка.

– Сам же хотел, – заметила я, конечно, понимая, что цели у Афганца были совсем другие.

– Даже без моего хотения тебя бы все равно куда-нибудь в ближайшее время повело, как паршивого кота за куском мяса. Я просто указал тебе нужное направление. Только ты, как всегда, перегнула палку.

– Вообще-то говорят «повело кота за салом», – поправила я.

Афганец махнул рукой, сказал, что смысл я все равно поняла, и уточнил:

– А от меня ты чего хочешь?

– Светлана Алексеевна, а вы правда гранату… ну того… – проблеял Олег.

– Можешь не сомневаться, – сказал ему уже почти протрезвевший Афганец. – Я удивлен, что она все те дома не взорвала.

– Там Сашка и Верка, – напомнила я.

– Это – единственное, что ее удержало, – заявил Лешка, обращаясь к своему подчиненному, потом снова повернулся ко мне: – Что именно тебе нужно?

– Ты хотел, чтобы я разворошила осиное гнездо?! – рявкнула я.

Лешка заметил, что я его не разворошила, с его конкурентами не разобралась, а еще вдобавок потеряла сына и подругу.

– Ты хочешь сказать, что я сама во всем виновата? – взревела я.

Но Лешка решил больше не искушать судьбу, зная, что мое терпение лопается довольно быстро, а поэтому велел Вовчику принести трубку и принялся названивать по каким-то телефонам. Беседы вел долго, после чего грохнул локти на стол, отложив трубку в сторону, и уставился на меня внимательным волчьим взглядом. Я порадовалась, что он, по крайней мере, полностью протрезвел.

– Ну что, чеченская террористка? – спросил он. – Знаешь, на сколько лет сегодня подвигов насовершала?

Я изобразила из себя кающуюся Марию Магдалину.

Афганец – деловой человек, он не стал больше тратить время на ехидство. Конечно, основной причиной была его заинтересованность в том, чтобы убрать с дороги соперников, претендующих на те же лакомые куски, что и он.

Лешка только что созвонился со знакомыми сотрудниками правоохранительных органов, от которых получил весьма любопытную информацию. Нам предлагалось в самое ближайшее время прибыть в злосчастный дворик, из которого выехали практически все жильцы (за исключением самых дремучих пьяниц, оставленных по непонятным причинам) и в котором почти все квартиры (опять же за исключением квартир пьяниц) принадлежат четырем лицам, фотографии которых недавно вручил мне Алексей Петрович. Он, правда, дал мне пять фотографий, но американец Сэм владельцем недвижимости в Петербурге не являлся.

– У ментов на них что-то есть? – уточнила я.

– Ничего, – ответил Лешка. – Чисты ясные соколы, как только что выпавший снег. Но ведь раскрытое дело никогда не помешает, не так ли, Ланочка? Почему бы мне не помочь людям, когда они, в свою очередь, помогают мне? Раскроют дело, которое еще не заведено.

– Поехали. – Я первой поднялась из-за стола.

Афганец отправился одеваться, Вовчик с Олегом тоже, и вскоре мы все в компании с охранниками, дежурившими на улице, отбыли в направлении известного мне двора. Судя по звукам, доносившимся из чрева бани, в ней осталось немало друзей Афганца, а также юных леди, по всей вероятности, трущих им спинки.

* * *

Милиция прибыла даже раньше нас и состояла из двух лиц в штатском, вежливо поздоровавшихся с Алексеем Петровичем и его окружением. Один показался мне знакомым. Он сам напомнил, что мы встречались после неудачного покушения на мою персону. Я хотела уточнить, какого именно, но постеснялась. И вообще не хотелось зря тратить время, вспоминая их все. Эти строки моей биографии никогда не приносили мне особой радости.

Двор уже, конечно, не был оцеплен, и там, как и сегодня утром, не встретилось ни одного человека. Первым делом мы прогулялись до парадного, где прогремел взрыв. На чердак в связи с отсутствием части лестницы подняться не смогли, но, как сообщили нам представители правоохранительных органов, террористы, устроившие взрыв, принесли неоценимую помощь этим самым органам и законопослушным гражданам, так как погибшие во время взрыва господа находились во всероссийском розыске за неоднократно совершенные деяния, не согласующиеся с обликом строителя светлого будущего.

Раз уж мы находились в подъезде, где жил один мой знакомый, я решила его навестить, для виду (играя комедию для представителей родной милиции) подергала попадающиеся на пути (то бишь на первом этаже) двери, а на втором с легкостью отворила ее в берлогу Николая Васильевича. Тюки, естественно, заинтересовали представителей правоохранительных органов, и они, судя по доносившимся до меня обрывкам фраз, намерились сюда вернуться со своими товарищами.

Николай Васильевич спал сном праведника, разбудить его мы не смогли, правда, особых усилий не прилагали. Судя по стоявшим у кровати бутылкам, он после моего появления здесь просыпался и добавлял лекарства внутрь.

Его квартиру мы покинули быстро, после чего отправились в «точку», которая у меня, признаться, вызывала наибольшее любопытство. Сотрудники правоохранительных органов, не задавая Лешке лишних вопросов, интересовались «больничкой», из которой я прыгала вниз (о чем им было неведомо). Про нее они узнали от Лешки, а он свой источник (меня) не выдал. По всей вероятности, господа лелеяли надежду отыскать наркотики.

Пока мы перемещались по двору, у всех создалось впечатление, что дома полностью расселены.

Парадная дверь в «точку» была раскрыта, и там, как и в подъезде Николая Васильевича и всех остальных, никаких кодовых замков, домофонов и сигнализаций не имелось. Типичный образец российской безалаберности или все сделано преднамеренно? Только с какими намерениями облегчается проход незваных гостей?

У сотрудников правоохранительных органов и у Лешкиных подчиненных нашлись фонарики (я свой оставила в машине, не демонстрируя боевую готовность), при помощи которых мы быстро отыскали выключатель на первом этаже и включили свет на лестнице. Освещение, к моему удивлению, было довольно ярким. Еще больше меня удивили так называемые токоведущие шины на потолке (я, признаться, ожидала обычные вкручивающиеся лампочки). В здании был сделан дорогостоящий ремонт.

Подергав пару дверей, мы нашли две (на втором этаже) открытыми. Сотрудников правоохранительных органов почему-то совсем не беспокоило несанкционированное проникновение на чужую территорию. Остальные-то ладно, про себя я вообще молчу, но эти-то? Правда, вслух я ничего не сказала.

Оба открытых помещения оказались офисами, оформленными стильно, но без изысков.

Нигде ни души. Почему-то в каждом офисе за входной дверью на стене висела аптечка. Раньше мне что-то не доводилось видеть подобного дизайна стен.

– Ты уверена, что Сашку с Веркой сюда затащили? – посмотрел на меня Афганец.

Я глубоко задумалась. Я не видела, чтобы их заводили в «точку»: такого обзора у меня с чердака не было. Их вполне могли вывести на улицу и усадить в машину. Я ведь не видела арку полностью, только правый угол…

– А где те двое, которых сегодня арестовали? – Вместо ответа Афганцу я посмотрела на сотрудников органов.

Мне ответили, что арестовали гораздо больше людей (я ведь тоже это видела, только сейчас думала о хорошо одетых мужчинах). Правда, один из ментов вдруг решил кому-то позвонить, поговорил, потом стал похохатывать, затем связь отключил и с хитрым видом взглянул на Лешку.

– Развлечься не желаете, Алексей Петрович?

Я превратилась в одно большое ухо.

Мужик сказал, что делать нам тут сейчас все равно нечего, да и в любом случае следует покинуть частную территорию (наконец-то вспомнил, порадовалась я), и предложил проехать к одному из ИВС, перед которым жена задержанного сегодня типчика (именно здесь) в одиночестве устроила митинг, требуя освобождения невинного мужа и угрожая всеми карами тем, кто осмелился поместить Мишеньку в застенки. Даму уже пытались увещевать, но ничего не получилось. При попытке увести ее силой дама пригрозила самосожжением. Мишенька, сидящий в ИВС, сказал персоналу учреждения, что будет вечно им благодарен и окажет спонсорскую помощь, если его драгоценную супругу задержат за хулиганство (а еще лучше дадут пожизненное заключение) или упекут в психушку, которая по ней плачет. Ради одной сумасшедшей жены взвод ОМОНа, конечно, вызывать не стали, да и народ потешается, как сотрудники, так и задержанные, смотрящие на происходящее сквозь решетку.

– Если кто-то даму и успокоит, то только Светлана Алексеевна, – многозначительно посмотрел на меня Афганец.

Мы всей командой поехали к месту действия. Уже при подъезде создалось впечатление, что заключенные устроили бунт. На самом деле одна женщина лет пятидесяти, прилично одетая, усиленно требовала немедленного освобождения мужа.

Поодаль притулилась милицейская машина, рядом с которой паслись два сержанта. Сопровождавшие нас сотрудники правоохранительных органов от нас предусмотрительно отделились при подъезде к учреждению и теперь встали с сержантами. Мы притормозили, проехав мимо входа чуть дальше: первым встал «Шевроле Блейзер» Афганца, затем моя «БМВ» и последним еще один джип с охраной.

Перед зданием также собралась довольно внушительная группа людей с кинокамерами, снимавших сольное выступление дамы. Тут все переключились на нас.

Дама на мгновение замолкла (она распевала революционные песни, держа в руках плакат с криво написанными буквами: «Свободу политическим узникам!»). Самый большой интерес всех собравшихся вызвал процесс появления Вовчика: он пока не мог сесть на нужное место и располагался в джипе Афганца в лежачем положении, а вылезать стал поврежденным местом вперед (правда, обтянутым брюками), но все равно процесс впечатлял, и несколько репортеров засняли его для потомков.

Первым к нашей компании подскочил иностранный журналист, на плохом русском задавший нам вопрос об отношении нашей компании к произволу властей.

– Отрицательное, – сказал Афганец.

Журналист не мог успокоиться и прыгнул к Вовчику, интересуясь, как он пострадал от репрессий.

– Задницей, – вместо Вовчика ответил Афганец.

Журналист захотел получить ответ именно у Вовчика, который, судя по его виду, был избит сотрудниками правоохранительных органов. Вовчик не успел ответить: из джипа сопровождения вылез «рогатый» Олег, и иностранец вместе со своим оператором тут же рванул к нему, по всей вероятности, потому, что эту жертву политических репрессий можно было гораздо выгоднее продемонстрировать телезрителям в каком-нибудь тихом уголке Европы (судя по акценту, я решила, что журналист представляет одну из скандинавских стран).

Олег скромно сказал, что на него напали бандиты. Учитывая рожу и пудовые кулачищи моего знакомого, это звучало комично, но только для отечественного уха. Иностранцы же (в толпе журналистов оказался и американец) набросились на «рогатенького», аки коршуны. Наши же, как выяснилось, хорошо знали, кто такой Алексей Петрович, снимать его без разрешения не решались, только робко поинтересовались, не сделает ли господин Карташов заявление для прессы.

– Я категорически против политических репрессий, – сказал Лешка в камеру, потом велел все отключить и другим тоном добавил: – Живо. Что тут произошло?

Глава 10

10 мая, понедельник

Несколько журналистов с готовностью выложили Алексею Петровичу версию случившегося. Такая подобострастность была непонятна иностранцам: по всей вероятности, они просто не представляли, кто такой Афганец, какое влияние имеет в городе и сколько человек трудится на его предприятиях.

Журналистам позвонили «источники» или кто-то из собратьев, уже направлявшихся к месту действия. В городе в последний день майских праздников не происходило ничего интересного («А как же дела в печально известном мне дворе?» – вертелся на языке вопрос, но я не стала его задавать вслух), а завтра требовалось публиковать или представлять на голубых экранах хоть что-нибудь, кроме отчета о праздновании Дня Победы.

Вот все и примчались к отделению милиции, где и наблюдают бесплатный концерт жены задержанного, пытающейся вызволить мужа из застенков при помощи не адвоката, а личного героизма. А может, она просто хотела увидеть свое лицо на первой полосе газет или по ящику, раз представилась возможность, выпадающая раз в жизни? Ведь и такого варианта нельзя исключить.

Тем временем дама, к которой все временно потеряли интерес, придвинулась к нашей компании и громким голосом, перекрывшим всех говоривших, поинтересовалась у Лешки, кто он такой. Афганец медлил с ответом, не решив, как представиться. Но дама ему помогла.

– Ты – слуга народа?

Афганец откашлялся. Журналисты стали от нас понемногу отстраняться.

– Депутат? – рявкнула дама. – Или баллотироваться собираешься? Очки себе набираешь? Ну, признавайся, кровопивец!

Далее тетка высказала свое мнение (утверждая, что выступает от имени народа) об этих самых слугах и избранниках, которые народу совсем не нужны, в особенности лютовала по поводу местных советов. Здесь я с ней, кстати, полностью согласна: очередная кодла чиновников, появившаяся неизвестно для чего. Также она заметила, что всех чиновников (или девяносто девять из ста) следует гнать поганой метлой (и в этом я с теткой абсолютно солидарна), тогда, может, один оставшийся заработает как следует и не будет воровать и брать взятки, чтобы не пополнить уволенных. Также мы узнали, что дама думает о губернаторе и почему-то о собесе.

Тетка Лешке быстро надоела, и он повернулся ко мне. Дама, заметив, что у Лешки – лицо создателя финансовых пирамид, проследила за направлением его взгляда и переключила свое внимание на мою скромную персону, теперь решив выяснить, кто я такая.

– Борец за правое дело. Активный. Даже слишком, – сказал Афганец, что вызвало неподдельный интерес журналистской братии, которая тут же направила свои камеры и фотоаппараты на меня. Это мне совсем не требовалось, требовалось другое.

Поэтому я сделала два шага в сторону дамы, подхватила ее под ручку и потащила к своей машине, шепотом говоря, что могу ей помочь. На мужиков рассчитывать не следует.

– Правильно, все они – сволочи, – громогласно заявила дама, оборачиваясь через плечо. За нами устремился только Вовчик, остальная компания (люди Афганца во главе с самим Алексеем Петровичем и журналисты) осталась что-то обсуждать. Представители правоохранительных органов к нам не приближались.

– А это кто такой? – Дама ткнула в сторону Вовчика плакатом, который успела свернуть по пути к машине.

– Он – большой, но безобидный, – сказала я. – И вообще его пожалеть надо: он сегодня попу обжег.

Дама непонимающе уставилась вначале на меня, потом на Вовчика, стоявшего с видом великомученика. Я, кстати, подумала, что он поперся за нами по двум причинам: чтобы охранять меня от дамы (хотя бы своим внешним видом) и чтобы донести Афганцу, который не мог бросить журналистов (тщеславен, оказывается, Алексей Петрович), о чем мы беседовали.

Я же, как обычно, решила немножко поразвлечься:

– Вова, покажи тете, как ты обжегся, а то она не верит.

И подмигнула телохранителю Афганца. Не долго думая, Вовчик повернулся к даме обожженным местом и в самом деле показал. Наши журналисты, увлеченные беседой с Алексеем Петровичем, очень сокрушались, что не смогли заснять процесс. Иностранцы успели.

– Так что вы видите, что мы – люди приличные, – продолжала я, обращаясь к обалдевшей даме, – сами страдаем от рук бандитов.

Вовчик (уже снова в штанах) слушал с выражением лица как у ангела, только очень большого. Я тем временем открыла «БМВ», затолкала так пока и не пришедшую в себя особу на переднее место пассажира, затем помогла Вовчику устроиться сзади на животе (вернее, на коленях и руках), что было очень неудобно, сама заняла водительское место, но никуда не поехала.

– А вы вообще кто? – опять поинтересовалась тетка.

– Правозащитница, – после недолгих размышлений ответила я.

– Это адвокат, что ли?

– В некотором роде, – ответила я, а затем резко приступила к допросу дамы, чтобы по возможности выудить из нее побольше информации, не предоставив ей никакой.

Вначале я спросила, каким образом она узнала, где находится ее муж, причем так быстро. Дама таинственно улыбнулась и заявила, что мужика, как козла, надо держать на длинной веревке и регулярно проверять, совпадает ли реальное место его пребывания с тем, которое названо жене. У Мишеньки после тридцати трех лет совместной жизни с Анной Павловной (так звали мою собеседницу) они всегда совпадали (он уже хорошо знал, что представляет собой женушка), но та все равно время от времени проверяла, не собьется ли Мишенька с пути истинного.

К счастью для Мишеньки, сегодня Анна Павловна решила устроить очередную проверку и поехала к его офису, расположенному по известному мне адресу (дама назвала координаты «точки»). Мишенька, как мне сообщили, очень много работает, даже в выходные и праздники.

– И где вы там его караулили? – уточнила я.

Анна Павловна была знакома с рядом аборигенов (а именно с Зинкой, собутыльницей Николая Васильевича) и обычно навещала ее, заодно выспрашивая, не замечала ли Зинка или ее мужики чего-то за Мишенькой. Зинка исправно докладывала обо всем происходящем во дворе. Конечно, не за спасибо: Анна Павловна всегда появлялась с исконно русской твердой валютой, действующей во все времена, несмотря на реформы и кризисы.

Из Зинкиной квартиры открывался великолепный обзор на вход в «точку», где располагался офис.

Сегодня в процессе наблюдения Анна Павловна усекла трех женщин (вернее, двух женщин и девушку), странно рыскавших по двору. (К моей великой радости, она меня не узнала, да ведь я сейчас была в Веркином кожаном плаще и накрашена.) Анна Павловна заинтересовалась: если это претендентки на Мишеньку, следовало мужа спасать и возвращать на путь истинный, пока он в очередной раз с него не сбился. Но по совету Зинки, сменившей с десяток мужей, Анна Павловна не стала мгновенно срываться с места, а решила подождать развития событий. Вдруг мы все-таки не к ее драгоценному? В офисах ведь много людей работает. Мы могли и наниматься прийти, невзирая на выходной. Сейчас не советские времена, люди каждый день работают. А портить Мишеньке репутацию Анна Павловна не хотела. Она его обычно воспитывала дома, с глазу на глаз.

Дальнейшие события оказались слишком бурными даже для нее.

«Точка» закрывала от нее место, где мы встали, когда Верка решила покурить, не видела Анна Павловна и процесса общения Верки и Сашки с двумя хорошо одетыми мужчинами (одним из них и был Мишенька, появившийся из «точки» с исключительно деловым видом на пару с партнером Димой). Но Анна Павловна стала свидетельницей захвата одной женщины и девушки Мишенькиными охранниками. Верная супруга терялась в догадках, строя версии: известные воровки, наводчицы, террористки? А Мишенька проявил бдительность? Оправдалась террористическая версия: прогремел взрыв. Анна Павловна тут же позвонила в «ноль-два», чтобы сообщить о случившемся, и описала террористок, сказав, что две из них захвачены в плен бизнесменами и их охраной. После чего стала ждать прибытия правоохранительных органов.

Те вскоре прибыли вместе с медиками и пожарными. Вообще понаехала куча народа. Но вместо того, чтобы арестовать террористок, представители правоохранительных органов надели наручники на Мишеньку, его компаньона Диму и всю их охрану и вывели со двора. Куда делись террористки, она так и не поняла. Анна Павловна пыталась убедить милиционеров в неправильности их действий (я этого не видела и не слышала, так как находилась на улице, а Анна Павловна старалась во дворе, где было много шума), но у нее ничего не получилось. Мишенька не особо удивился, увидев супругу поблизости, но почему-то решил, что это она все подстроила, и обвинил ее во всех смертных грехах. Анна Павловна, конечно, обиделась, но тем не менее рванула вслед за милицейскими машинами на своей «шестерке» и увидела, куда доставили Мишеньку.

После этого она вернулась домой, оделась потеплее, наскоро нарисовала плакат (поэтому буквы и получились кривые), лично обзвонила все газеты, выпуски которых имелись в доме (правда, не везде ей ответили), связалась с американским и шведским консульствами, телефоны которых у нее были, после чего рванула к стенам отделения милиции, где и стала выражать протест против ареста мужа и политических репрессий в целом.

– Если он в чем и повинен, то только в супружеской измене, – сказала мне Анна Павловна с надрывом, – но с этим я сама разберусь. А сейчас Мишеньку надо вызволять! Вы мне поможете?

Я ответила, что постараюсь, и еще раз уточнила, куда делись Верка с Сашкой, конечно, не называя сына и подружку по именам. Анна Павловна снова твердо заявила, что охранники увели их в «точку», где располагаются офисы Миши и Димы, и они оттуда не появлялись. Анна Павловна выдвинула версию: эти проститутки успели переспать со всеми милиционерами, и поэтому их оставили на свободе.

У меня, признаться, было другое мнение.

– Кстати, а почему вы все-таки появились с политическим лозунгом? – поинтересовалась я.

– Это эффектнее, – ответила Анна Павловна. – Тем более тут иностранные журналисты. Вот если бы Мишенька еще был евреем… Я давно ему говорила, что нужно сменить национальность. Неужели в роду не найдется ни одного еврея? Вот одна моя подруга отыскала прабабушку, так уже три года живет в Израиле. Знаете, как там заботятся о пожилых людях? А Мишенька не чешется. Я-то свою родню до шестого колена прошерстила. Представляете, ни одного еврея! И о чем я думала, когда выходила замуж?

Мне хотелось взвыть, Вовчик на заднем сиденье странно крякал, но Анна Павловна, по всей вероятности, относила издаваемые им звуки на счет его бедственного положения. Она как раз уточнила, кем мне приходится Вовчик.

– Родственник в некотором роде, – ответила я, но не стала углубляться в дебри наших семейных отношений по кошачьей линии.

Анна Павловна схватила меня за руку и потребовала ответа: когда освободят Мишеньку? Если не предъявят никакого обвинения, то крайний срок – в четверг днем, ответила я. Я, правда, не была стопроцентно уверена, что максимальный срок содержания под стражей без предъявления обвинения сейчас составляет семьдесят два часа, но Анна Павловна этого тем более не знала, а Вовчик словесно в разговоре не участвовал.

– А почему не сегодня? – взвыла Анна Павловна.

– С этим вопросом не ко мне.

Анна Павловна стала что-то верещать, но я пресекла порыв в зародыше: мне требовалось еще выяснить, чем конкретно занимается Мишенька. Как я предполагала, другой такой возможности не представится.

Мишенька поставлял в Россию продукты питания. Их состав время от времени менялся – в зависимости от спроса, таможенных пошлин и так далее.

– Чем он еще занимается? Хобби у него есть какое-нибудь?

– А зачем это вам? – прищурилась Анна Павловна.

– Хочу разобраться, за что ему могут предъявить обвинение.

Лучше бы я этого не говорила: пришлось лишние минут пятнадцать выслушивать, какой Мишенька хороший и честный. Он просто не мог участвовать ни в чем противозаконном. Я хотела заметить, что полностью законного бизнеса в нашей стране нет и быть не может, но вовремя сдержалась.

– Куда он еще ходит, кроме работы? Или только в этот свой офис, где его арестовали?

Анна Павловна задумалась, а потом ответила:

– В церковь ходит. И даже сам проповеди читает.

Вовчик на заднем сиденье опять издал какой-то странный звук. Мне страшно хотелось показать ему кулак, но сделать это при Анне Павловне я не могла. К счастью, она не обратила внимания на телохранителя, занятая мыслями о своем Мишеньке.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, я уточнила у Анны Павловны, где находится церковь и как она называется.

– Какого-то святого, я точно не помню. А находится в Красносельском районе, при выезде из города. Пожалуй, это уже даже не Петербург…

И Анна Павловна сообщила мне точные координаты, добавив, что добираться удобно, даже если нет своей машины: недалеко останавливаются маршрутка и автобус. Мишенькина супруга там, конечно, неоднократно бывала, проверяя, какие такие проповеди произносит ее благоверный. Убедилась в благопристойности занятия и, главное, поведения мужа. Ей, конечно, не очень понравилось, что подавляющее большинство прихожанок – женщины, но что поделаешь? В любой церкви встретишь гораздо больше женщин, чем мужчин.

Анна Павловна была очень рада, что Мишенька занялся богоугодным делом: в молодости он только по бабам бегал. Она пришла к выводу, что раз он ударился в религию, то с женщинами покончено. Не станет же пастор оприходовать прихожанок? Я с этим вслух согласилась, но в душе уверена не была. Мне также захотелось посетить данное заведение. И, пожалуй, еще разок встретиться с Леной Сойко, чтобы выспросить у нее и про злосчастный дворик, и про церковь в Красносельском районе. И почему Лена называла дворик церковью Святого Дона Жуана? Или у них по всему городу филиалы, неизвестные Мишенькиной супруге? Хотя от такой разве скроешься…

Но сейчас мне следовало заканчивать беседу. Я, пожалуй, узнала все, что могла. По-моему, Афганцу следовало бы подключить к делу официальные органы (он их, конечно, уже подключил, но стоит дать более конкретные задания). А может, никаких действий и не потребуется. Если эти самые «проповедники», или кто они там уже есть, хоть немного напуганы… Ведь Афганцу-то нужно, чтобы никто не лез на его священную территорию и делился.

А мне нужно вызволять Сашку и Верку. Они для меня важнее всех деловых интересов Алексея Петровича и самого Алексея Петровича со всей его свитой. А раз мои находятся в той злосчастной «точке», с нее и следует начинать. Убьем двух зайцев: и моих освободим, и «проповедников» постращаем… Заодно выясним, чем они там с женщинами занимаются. Тут наши с Лешкой интересы совпадают.

– Анна Павловна, сегодня вы тут больше ничего не добьетесь, – сказала я женщине. – Идите домой, выспитесь. А завтра с утра вашего Мишу, возможно, освободят.

– Но вы же обещали отпустить его сегодня! – завопила Анна Павловна истошным голосом.

– Я не обещала. И я не освобождаю.

Анна Павловна еще немного повопила, а потом, к моей великой радости, опять, раскрыв плакат, бросилась искать поддержки у журналистов, так пока и не покинувших свои посты. Вместо нее к моей машине приблизился Афганец.

– Поехали отсюда, – сказала я ему.

– Куда? – уточнил он.

– К «точке».

Лешка посмотрел на Вовчика, так и корчившегося на заднем сиденье.

– Ее ребенок и Верка, наверное, там, – сказал Вовчик.

Лешка крикнул своих, все быстро распределились по джипам, и мы сорвались с места. В зеркало заднего вида я заметила, что Анна Павловна хотела рвануть за моей машиной, размахивая плакатом, но как ей угнаться за «БМВ»? За нами также последовали знакомые сотрудники правоохранительных органов.

Следующее наше общее совещание состоялось перед въездом в злосчастный двор. Как выяснилось, Вовчик вел запись нашей милой беседы с Анной Павловной, которую и включил для собравшихся. Сотрудники правоохранительных органов были категорически против очередного проникновения на чужую территорию. Лешка тоже, в общем, не горел желанием туда лезть. Его бойцы молчали, в прениях не участвуя. Исключение составил Вовчик, поддержавший меня. Он считал необходимым спасать Верку и Сашку, с которыми был знаком лично и тесно.

Я придерживалась мнения, что моего сына и подругу держат не в здании, а под ним и нам следует поискать вход в подвал.

– Делать тебе нечего, – буркнул Лешка и добавил: – Как обычно.

Я поняла, что ему лениво заниматься поисками Верки и Сашки: этим его собственные проблемы не решить, а на моего сына и подругу ему плевать с высокой колокольни. Более того, я не исключала, что во время моей беседы с Анной Павловной он решал кое-какие свои вопросы, например, при помощи знакомых журналистов. Да и сотрудники правоохранительных органов, состоящие у него на дотации, помогут с доведением начатого дела до нужного Афганцу конца. Двое бизнесменов, претендовавших на Лешкины территории, уже в ИВС, а был бы человек – статья найдется. Поработают с этими, еще одного питерца и москвича привлекут, там Сэм из Америки с очередным визитом прибудет, с ним поговорят… Вот Лешка и получил то, что хотел.

– Если ты не идешь со мной искать подвал, то я пойду одна! – рявкнула я.

Лешка закатил глаза и, бурча себе под нос что-то на тему «связался на свою голову с этой сумасшедшей. Кто бы меня видел», тем не менее за мной потащился. Подчиненные почти полным составом (за исключением водителей) последовали за нами. Сотрудники правоохранительных органов остались перед аркой. На шухере, что ли?

– Веди, Сусанин, – ехидно сказал Лешка, когда мы оказались перед «точкой».

– Мальчики, – обратилась я к людям Афганца, – все-таки еще разок проверьте квартирки, а мы с Алексеем Петровичем и Володей будем исследовать первый этаж.

Парни отправились вверх по лестнице, а я предложила Лешке с Вовчиком заглянуть под лестницу.

– Вовчик там не поместится, – ухмыльнулся Лешка, но за мной поперся, опять ворча, что такой ненормальной бабы в жизни не встречал.

Его поведение, несмотря на постоянное выражение недовольства, доказывало, что Алексей Петрович испытывает ко мне некие чувства, которые никак не решается выразить словами (или просто не умеет). В общем, я тешила себя надеждой. И поведение Лешки несколько подсластило горечь пропажи сына и подруги.

Через час мы с бойцами Афганца снова встретились перед «точкой». Наши поиски не дали никаких результатов. Скорее всего, в этом доме не было ни подвала, ни потайных комнат, имелся лишь чердак, который также был оборудован под офис.

– Ну что, довольна? – спросил у меня Лешка.

– Конечно, нет! – рявкнула я. – Сашку-то не нашли! И Верку тоже!

– Жди звонка, – невозмутимо заметил Афганец.

– Какого еще звонка?!

Лешка пояснил, что с меня, скорее всего, потребуют выкуп. Мне следует соглашаться на условия, тут же связаться с Алексеем Петровичем, он, в свою очередь, свяжется с дружественными органами (вернее, их сотрудниками), они совместно разработают операцию и вызволят Верку с Сашкой. Более того, раз два представителя местного бизнеса находятся в застенках, с ними будет проведена соответствующая работа (как сотрудниками органов, так и сокамерниками), за чем лично проследит Алексей Петрович (догадываюсь, с какими целями в первую очередь).

– В общем, Лана, давай по домам, – сказал Лешка устало. – Попариться как следует ты мне сегодня не дала, напиться не дала, дай хоть выспаться. И ведь у тебя завтра рабочий день, если не ошибаюсь?

Я поняла, что мне от Лешки больше содействия не добиться, да и он прав, пожалуй. В этом здании Сашки с Веркой нет. Негде их тут держать. Прочесывать еще четыре дома, стоящие неровным прямоугольником? Почему-то мне казалось, что мы сына с подружкой и там не найдем. Наверное, их успели куда-то вывезти. Возможности имелись. В самом деле, наверное, придется ждать или звонка, или результатов допроса Мишеньки с Димой, находящихся сейчас в ИВС.

– Спасибо, Леша, за помощь, – сказала я.

– Хоть благодарности дождался, – усмехнулся Афганец, лично довел меня до машины, но провожать до дома не поехал.

Глава 11

Ночь с 10 на 11 мая,

с понедельника на вторник

– Ну что? – спросил Костя, когда я переступила порог.

Но ответить я ничего не успела – заметив, что я вернулась одна, Костя заорал:

– А Сашка где? Ты что, опять ему разрешила к Вите пойти на ночь глядя? Ты помнишь, что ему завтра в школу?

Я не успела ответить и на эти вопросы: Костя перешел на жалобы – почему я не привезла к нам Верку, я совсем не думаю о брате и его чувствах. Мало того что он сидит в четырех стенах, ни света белого, ни людей не видит, в казино я ему ходить запретила, в выпивке ограничиваю, так еще и лишаю единственной радости, которая заключается в общении с моей подружкой.

Слушая Костю, я разделась, повесив и свою штормовку (которую принесла в руках), и Веркин плащ на вешалку, и отправилась в ванную, чтобы встать под горячий душ: я устала за сегодняшний день, да и настроение было отвратным. Костя продолжал что-то бурчать под дверью, но я была не в состоянии ему отвечать.

Правда, он к моему выходу из ванной согрел ужин. За едой я и поведала о случившемся.

– Надо было осмотреть все дома, – твердым уверенным голосом, совершенно ему несвойственным, сказал Костя. – Почему ты отпустила Афганца?

– Его удержишь, пожалуй, – хмыкнула я.

– Плохо хотела. С его бойцами, конечно, справились бы быстрее, а так придется вдвоем. Это займет больше времени.

– Что ты имеешь в виду? – встрепенулась я.

– Как что?! – взвился братец. – Твоего сына взяли в заложники! Верочку взяли в заложницы! Их спасать надо, а ты тут пузо набиваешь!

Костя развил бурную деятельность.

Вскоре на кухонном столе оказался весь арсенал, хранящийся у нас в доме. Им, наверное, можно было бы вооружить всех бойцов, участвовавших в сегодняшней вылазке, а также значительную часть сотрудников правоохранительных органов, которые кое-что из этого арсенала в руках не держали и, может, даже на картинках не видели. Но нам двоим такое количество оружия в любом случае не требовалось, о чем я и поведала Косте. Он немного повопил, я тоже и в конце концов смогла убедить Костю, что лучше него знаю, что следует брать на ночную вылазку. Братец был вынужден со мной согласиться.

Отмычки и фонарик лежали в машине, поэтому я в добавление к верной «ручке», так и покоящейся в специальном кармане джинсов, прихватила «ПМ», который опустила в глубокий карман штормовки, на пояс привесила пару гранат, во внутренний карман штормовки, специально мною пришитый для подобных вылазок, положила мною же собранный пакет для оказания первой помощи. Аптечка аптечкой, но она в машине, да и нам могут потребоваться вещи, которые в автомобильную аптечку включать не принято: например, специальный одноразовый шприц с колпачком, уже наполненный лекарством, которое следует вколоть, если кого-то из нас ранят (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо). Костя тоже вооружился «ПМ» и гранатами, хотя я считала, что ему следует ограничиться гранатами: с его зрением он может промазать и в стрельбе с пяти метров. Но братец заявил, что с пистолетом в кармане будет чувствовать себя увереннее, да и все видит в контактных линзах.

В общем, в половине двенадцатого ночи мы опять отправились в злосчастный дворик. Я притормозила неподалеку от арки и сказала Косте, что одному из нас все-таки следует остаться в машине. Я приняла решение по пути сюда. Поскольку я уже немного знакома с местностью (и на себя рассчитываю больше, чем на братца, добавила про себя), то идти следует мне. А ему лучше остаться в машине и в случае если я не вернусь через полчаса (а я в любом случае выйду, чтобы хотя бы показать Косте, что со мной все в порядке), то звонить Лешке и рассказывать о случившемся – я оставила Косте трубку, в очередной раз напомнив, на что нажимать, чтобы позвонить. Пусть тогда Алексей Петрович поднимает своих телохранителей, органы и кого пожелает. Я, конечно, не исключала, что Алексей Петрович пошлет Костю по известному русскому адресу, но предупреждать его об этом не стала. Я не сомневалась, что Костя со своим занудством достанет кого угодно и будет звонить Афганцу по всем возможным телефонам, которые я оставила. Да и на Вовчика можно рассчитывать.

После недолгих споров Костя согласился.

– А если куда-то придется ехать, пожалуйста, поосторожнее, – предупредила я, помня, как несколько прошлых выездов братца заканчивались в автосервисе. «БМВ» он, кстати, пока ни разу не управлял. Новую машину было жалко.

Но думать еще и о ней сейчас было просто некогда.

– Не волнуйся, – сказала я брату, чмокая его в щеку. – Я постараюсь их найти.

Костя буркнул под нос что-то неопределенное и отвернулся. Я заметила в уголке его глаза слезинку.

С твердым намерением отыскать сына и Верку я выскочила из машины, прихватив две отмычки, и направилась к злосчастной арке, стараясь держаться у стеночки. Двор был погружен во мрак. Не горел ни один фонарь, все окна оставались темными. Когда мы появлялись тут с Афганцем, ночь еще не успела спуститься (все-таки май месяц), но в полночь, да еще с небом, затянутым тучами… Я посмотрела на кусочек неба, не закрытый домами. Похоже, вскоре пойдет дождь. Дождь мне некстати, хотя молния, возможно, сыграла бы на руку…

Я стояла напротив входа в «точку», прикидывая, зайти туда еще раз или все-таки идти по другим домам. Пол первого этажа я осмотрела лично, ребята Афганца пробежались по всем офисам. Пожалуй, надо искать вокруг, если вообще не в другом месте, например, в одном весьма своеобразном заведении в Красносельском районе. И вообще, куда смотрит православная церковь? Расплодились тут всякие «проповедники», «свидетели», «посланцы» и прочая нечисть. Костя прав: подобное на арабском Востоке да и в католических странах было бы невозможно. Так почему у нас в стране такой бардак? Причем во всем?!

Опять держась у стеночки, я двинулась к первому парадному дома, одной стороной смотрящего на улицу, где осталась «БМВ» с Костей. Признаться честно, было страшно, хотя эта вылазка в моей жизни далеко не первая, но ведь во всех предыдущих меня кто-то сопровождал. Да, Костя недалеко, но он не прикрывает мне спину, и, признаться, я гораздо больше рассчитываю на сына и Верку, чем на непутевого братца. А на этот раз придется полагаться только на себя.

Я вошла в первый подъезд. Дверь предательски скрипнула. Здесь в отличие от арки и подъезда Николая Васильевича мочой не пахло, вообще было чисто, правда, свет не горел. Я тут же извлекла из кармана фонарик и включила, освещая себе дорогу.

В подъезде недавно сделали ремонт – подобный тому, что в «точке». Значит, и тут следует ожидать офисы? Ну что ж, посмотрим. Я надеялась, что если найду их, то там, как и в тех, что в «точке», не окажется сигнализации. Здесь все для вида? Это какой-то маскарад, цель которого мне пока неясна.

Я начала с первого этажа, с первой квартиры. Вскрыла ее без особого труда (может, мне в ближайшее время расстаться с турфирмой и полностью перейти на новый вид промысла?), проскочила внутрь, опять освещая себе дорогу только фонариком, и пробежалась по комнатам, насчитав их аж целых десять – это была старая коммуналка, переоборудованная в пошивочный цех. Именно здесь шили подушки и постельное белье, которыми, как мне было известно от Верки, занимался ее знакомый Дима, в настоящее время ночующий в ИВС.

Не найдя в квартире ничего интересного для себя лично, я ее быстро покинула и залезла в находившуюся напротив (здесь, как и в подъезде Николая Васильевича, было по две квартиры на площадке). Вторая квартира тоже оказалась пошивочным цехом и одновременно складом: две комнаты были забиты готовой продукцией, две – так сказать, сырьем.

Затем я понеслась на второй этаж и обнаружила там аналогичную картину. Тем не менее я решила обследовать все квартиры на всех шести этажах, не забывая поглядывать на часы, а то Костя невзначай позвонит Афганцу, которого лишний раз, тем более не по делу, беспокоить не следует – может и разозлиться, а потом, когда в самом деле потребуется помощь, не приедет.

За полчаса (даже двадцать пять минут) я обежала пять этажей. Имеет ли смысл лезть на шестой и чердак? Навряд ли Сашку с Веркой держат здесь. Пожалуй, в этом подъезде я зря теряю время. Наверное, сюда следует вернуться завтра, к концу рабочего дня, и поймать кого-то из работниц. Может, кто-то что-то видел… Или продаст информацию за деньги.

Я спустилась вниз, выскочила во двор, долетела до машины. Костя вздохнул с огромным облегчением, правда, от него уже несло валидолом. Я рассказала о том, что видела, и заявила, что отправляюсь во второй подъезд. В следующий раз выскочу через сорок минут: за полчаса я не успеваю осмотреть все квартиры.

– Лана, давай все-таки через полчаса. Мне так спокойнее.

– А мне неудобно, – рявкнула я и отправилась на следующий этап поисков.

Второй подъезд дома тоже был заполнен различными мастерскими, как и все три подъезда примыкающего к нему здания. Каждые сорок минут я выбегала к машине, чтобы успокоить братца. Единственным исключением оказалась квартира Зинки-пьяницы, спавшей мертвым сном. Эта квартира располагалась у стыков двух домов – выходящего на улицу, где стояла моя машина, и примыкающего к нему справа, если смотреть, стоя к арке спиной. Зинкина состояла из трех захламленных комнат, она сама занимала одну, в другой, судя по виду, проживал какой-то алкаш, третья была завалена всевозможными тюками. Я не стала в них копаться, во-первых, из-за нежелания тратить лишнее время неизвестно на что, во-вторых, не думала, что найду тут что-то интересное. Зинка при моем появлении даже не проснулась, а я опять задумалась: неужели люди, скупившие в этих домах почти все квартиры, не смогли выселить нескольких алкоголиков? Не верю. Значит, этой компании бизнесменов они зачем-то требуются. Вот только зачем? Сами алкаши этого, пожалуй, не знают. Их явно используют втемную. Но как? Просто интересно докопаться до истины!

В очередной раз выскочив к Косте, который больше не сосал валидол, я отправилась на исследование последнего дома, также примыкавшего к выходящему на улицу, где стояла моя машина, только с другой стороны от арки. В одном подъезде я уже бывала и обнаружила медицинский центр в квартире, из которой прыгала вниз. И решила начать с другого, в который пока не заходила.

Он представлял собой гостиницу, ныне пустовавшую. Там имелась и большая столовая (сделанная из одной большой коммуналки), и сауна, но в основном были скромно оборудованные номера. Все пустовало, ни сигнализации, ни охраны. Странно.

Я снова выскочила к машине, в очередной раз успокоила Костю, заявив, что осталось всего два подъезда.

– Может, домой поедем? – робко предложил брат. – Тебе ведь завтра на работу. Опять не встать будет.

– Нет уж, надо все осмотреть, раз начала и есть возможность, – ответила я. – Когда еще выберемся?

Костя вздохнул, а я опять вылезла из машины и легкой трусцой направилась во двор.

Лучше бы я последовала совету брата.

Когда я вошла в предпоследний подъезд, как и все предыдущие погруженный во тьму, я не прислушивалась к звукам, стоя внизу, как делала вначале. Если бы я не утратила бдительности, не встретив за вечер ни одного человека, то, возможно, почувствовала бы присутствие людей. Но я расслабилась, более того, мне хотелось побыстрее оказаться дома, в постели, и хоть немного поспать.

Я успела только ступить на вторую ступеньку лестницы – и тогда уловила за спиной какое-то движение.

На голову обрушился удар страшной силы. Я потеряла сознание. Даже не могу сказать, подхватили ли меня или дали рухнуть на пол.

* * *

Я очнулась от звука выстрелов, а также от того, что упала на жесткую поверхность. Вернее, выстрелы слышала смутно, а пришла в себя, в очередной раз грохнувшись. Но только телом: голову успела приподнять. И падала не с большой высоты… Откуда, интересно?

Пока думала, ко мне подскочил братец, что я поняла по его возбужденному голосу.

– Лана, я двоих бандитов убил! – сообщил он мне с гордостью.

Мое плачевное состояние волновало его гораздо меньше.

Я приняла сидячее положение (оказалось, что сижу на асфальте все в том же злосчастном дворе – судя по очертаниям домов) и взвыла. Голова раскалывалась от боли. Дотронулась до затылка – рука нащупала некую неприятную массу, которая, по всей вероятности, являлась смесью моих волос с кровью. Подташнивало. Только сотрясения мозга мне не хватало для полного счастья! И вообще мне бы сейчас холодный компресс не помешал.

– Фонарик есть? – спросила я у брата.

– А твой где? – спросил он.

Если бы я знала…

Я тут же ощупала карманы и обнаружила, что у меня не успели отобрать ни пистолет, ни гранаты, ни универсальные отмычки, ни пакет для оказания первой помощи, но фонарика не было: по всей вероятности, он выпал у меня из рук, когда меня стукнули по голове. Я отправила братца в подъезд, где получила увечья, а сама ползком двинулась к ближайшему телу, которое еще недавно куда-то меня несло.

Оно было мужским и восстановлению не подлежащим, что я установила быстро. Раз уж я оказалась рядом с телом, то решила быстро обшарить его карманы, но никаких документов не обнаружила, только довольно крупный пистолет в единственном числе. На нем на ощупь почувствовала еще не полностью застывшую кровь, наверное, мою собственную. Быстро обтерев пистолет об одежду мужика, я подсунула его под тело, не прикасаясь к нему голыми руками, чтобы не оставлять отпечатков пальцев.

Когда я уже ползком приближалась ко второму телу, оно издало стон. Тут как раз нарисовался Костя с фонариком, к моей великой радости, не разбившимся. Костя стал рассказывать, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы его найти. Я похвалила братца и велела направить фонарик на второе тело.

Тело зажмурилось и снова застонало.

– Дай я его пристрелю! – воскликнул возбужденный братец, размахивая пистолетом. Он сегодня вообще чувствовал себя героем, наверное, придется проводить долгую и упорную работу, чтобы не трепался о своих подвигах на каждом углу.

– Это не он, а она, – сообщила я.

– Правда?! – воскликнул Костя, но фонарик из рук не выпустил, наоборот, подошел поближе и уставился на второе тело. – Это куда ж я попал? – стал он размышлять вслух, осматривая тело крупной женщины, по габаритам не уступающей Верке.

По всей вероятности, братец попал в живот, потому что женщина держалась именно за него, и из-под ее пальцев сочилась кровь. Если в ближайшее время ей не оказать квалифицированную хирургическую помощь, может умереть. Но мне-то важно, чтобы она не померла, пока не ответит на интересующие меня вопросы.

Но Костя не дал мне задать ни одного.

– А хоть второго-то я полностью пристрелил? – спросил братец и, не дожидаясь моего ответа, рванул с фонариком к трупу. Осветив, даже приложил ухо к груди, встав на колени. Сердцебиения не услышал, снова обратился ко мне. Я похвалила братца и велела возвращаться с фонариком к раненой тетке, которую следовало допросить, пока не умерла.

Костя направлял ей в лицо фонарик, я пристроилась поблизости, держа в руках пистолет.

– Где мой сын и подруга? – прямо спросила я, чтобы не тратить время на выяснение менее важных вопросов, например, кто отдал приказ взять меня в плен.

Женщина перевела затуманенный взгляд на меня и, несмотря на то что явно очень страдала, постаралась усмехнуться.

– Тебе до них не добраться, – сказала она полушепотом. – Никто из ваших не смог. И ты не сможешь.

– Я ведь не буду с тобой церемониться, – заявила я, приставляя пистолет к коленной чашечке тетки. Признаться, мне никогда не хотелось мучить людей, но жизнь и здоровье сына и Верки для меня важнее здоровья незнакомой женщины, к тому же участвовавшей в захвате моей персоны.

– Стреляй, – прошептала она. – Мне уже все равно. Но до своих ты не доберешься…

Я колебалась.

Внезапно двор, вернее, та его часть, где находились мы (между «точкой» и зданием, в которое я только что заходила), осветилась ярким прожектором. Свет шел с крыши дома, окна которого выходили на улицу, где стояла моя машина. Я зажмурилась, Костя заблеял, раненая что-то промычала, но я не разобрала, что именно.

Из-за грани света, где-то неподалеку от нас, с земли, послышался скрипучий мужской голос:

– Светлана Алексеевна, чего вы добиваетесь? Скажите, что вам нужно. Лично вам. Возможно, нам удастся решить вопрос без лишних трупов.

Говоривший добавил, что навел обо мне кое-какие справки и успел выяснить, что там, где появляюсь я, обычно без трупов не обходится, не говоря уже про изувеченных. Поэтому он решил, что будет лучше выслушать мои требования и их выполнить.

– Верните сына и подругу, – тут же сказала я.

– Верну, но после того, как назовете вашу конечную цель.

Я задумалась. Чего хотели мы с Веркой? Добраться до сути церкви Святого Дона Жуана? Обойдемся. Я хотела оказать любезность Афганцу (в качестве благодарности за сохранение моей жизни в прошлом и надеясь на получение содействия и защиты в будущем), так пусть сам разбирается с теми, кто претендует на его территорию. И еще нам с Веркой не хотелось, чтобы на нас кто-то повесил убийство двух парней на даче, где мы не совсем удачно провели ночь. Нам хотелось забыть про этот опыт, поэтому мы и влезли куда не следовало, чтобы отвести от себя подозрения. Отвели, называется. Еще глубже увязли, потому что мне, как всегда, захотелось добиться благородной цели и выяснить, что происходит с женщинами, в больших количествах отправляющимися замуж за рубеж.

– Мой любимый мужчина недоволен, что вы отнимаете у него кусок пирога, – сказала я вслух.

За чертой света послышался сухой смешок.

– Вы думаете, я поверю, что вы решили заменить собой всех его бойцов? Он вас подставил, отправив сюда. Не знаю уж, под каким соусом вам все было подано. Женщины, как я знаю, падки на мужскую силу, а Алексею Петровичу в ней не откажешь. И даже вы готовы для него постараться. Но, думаю, Алексей Петрович все-таки должен был вас достаточно заинтересовать, чтобы вы полезли к нам. А ведь вам обязательно должно быть интересно самой, чтобы вы во что-то впутались. Но давайте не будем углубляться. Меня не волнует, что вам наговорил Алексей Петрович. Могу лишь сказать, что это он пытается отнять у нас выгодный бизнес, а не мы у него. Скорее всего, вы мне не поверите.

– Нет, почему же, – встрял братец, которого никто ни о чем не спрашивал. – Зная Алексея Петровича… Лана, я всегда говорил, что ты связалась неизвестно с кем. Что, других мужчин мало? Нет бы найти кого-нибудь приличного! Ведь не девочка шестнадцатилетняя, право слово! – В Косте проснулся воспитательный зуд. С ним бывает.

– Вы абсолютно правы, Константин Алексеевич, – сказали из темноты. – И как у такого разумного брата может быть такая неразумная сестра? Я прямо удивляюсь.

– А вы не удивляйтесь, а принимайте как факт, – ответила я, не выпуская пистолета из рук и медленно и осторожно засовывая вторую руку под штормовку, чтобы снять с пояса гранату: не исключено, что мне просто заговаривают зубы и отвлекают внимание, тем временем окружая, чтобы взять в плен. А раз и Костя тут, то Афганцу никто позвонить не сможет. Придется выкручиваться самой.

Уши мои, несмотря на то что голова раскалывалась от боли, работали напряженно, но никаких подозрительных звуков я пока не слышала.

А мужчина, стоявший за полосой света, продолжал говорить мерзким скрипучим голосом. Они с партнерами занимаются бизнесом, несколькими направлениями. Им удобно иметь все офисы в одном месте. Как я успела сегодня посмотреть, их цеха, если, конечно, то, что они имеют, можно назвать цехами, а не просто мелкими мастерскими, находятся рядом. Фирмы дают не такой уж и большой доход, но хозяевам хватает на нормальную жизнь. И с какой стати им пускать кого-то к себе? Или кому-то продавать нажитое, если вообще не отдавать даром?

– Разве я не прав? Светлана Алексеевна, неужели вы со мной не согласны, пусть даже Алексей Петрович – ваш любимый мужчина?

– Согласна, – вздохнула я, но гранату держала наготове.

– Я отпущу вашего сына и вашу подругу прямо сейчас, но при одном условии. Вы дадите мне слово, что уговорите Алексея Петровича оставить нас в покое.

Я уныло усмехнулась.

– Вы думаете, это возможно?

– Если этого не можете сделать вы, не сможет никто.

Я вздохнула. Мне очень хотелось вернуть сына и Верку, но я понимала, что, если дам слово и не сдержу его, их вполне могут захватить еще раз, как и Костю, и меня саму, и тогда уже так легко не выпустят. А Лешка нас не защитит. И, не исключено, даже не станет пытаться. Наша семейка ему уже порядком поднадоела.

– Я не могу дать вам такое слово, – сказала я.

– Лана! – завопил Костя. – Ты думаешь, что говоришь? Неужели ты не можешь поговорить с Алексеем? Да я сам поговорю! Послушайте, – крикнул Костя в темноту, – я даю вам слово, что сам, да хоть прямо сейчас, позвоню Алексею Петровичу, все ему передам и…

Из темноты опять послышался сухой смешок.

– Не беспокойтесь, Константин Алексеевич. А вы, Светлана Алексеевна, скажите: вы не можете, потому что не хотите или…

– Или, – сказала я. – Если вы хоть немного знаете Афганца, то должны понимать: он не послушает ни меня, ни кого-то еще. Как я поняла, дело пахнет бабками, причем немалыми. – Мужчина хотел уже что-то сказать, но я его остановила: – Меня не интересует ваш бизнес. Весь ваш бизнес. Я не хочу знать, чем вы занимаетесь и каково ваше основное направление. Но позвольте усомниться в том, что вы говорили о ваших доходах. Афганец не стал бы пачкаться из-за мелочовки. Он сегодня лично приезжал сюда. Не из-за моего сына и не из-за Верки. А если он решил поучаствовать в вашем бизнесе, это однозначно свидетельствует: у вас есть теневые доходы, и немалые. Повторяю: это ваши дела. Я могу ему сказать, что больше он от меня помощи не получит, так как пострадали мои сын и подруга. Уже пострадали и могут пострадать еще. Но остановить его я не могу ни при каких условиях.

За стеной света долго молчали. Наконец последовал ответ:

– Спасибо за откровенность, Светлана Алексеевна. Но тогда у меня будет другое условие.

Я напряглась.

– Верните мне украденные материалы.

– Какие? – откровенно удивилась я.

– Как нам удалось выяснить, вы и ваша подруга Вера Николаевна находились на даче моего подчиненного, когда его самого и его приятеля убили. Я знаю, что это сделали не вы и что вы не имеете к убийству никакого отношения. Но там хранились материалы, которые пропали. Они мне нужны.

«Опять какие-то материалы, – подумала я. – Про них говорил Афганец, теперь этот тип».

– Что за материалы? – устало спросила я. Как мне все надоело! Тем более сейчас у меня раскалывалась голова после удара рукояткой пистолета, хотелось как можно скорее добраться до койки, а ведь еще, по всей вероятности, придется добираться не до родной, а до больничной. Частенько что-то я в последнее время стала наведываться в клинику Рубена Саркисовича, правда, в предыдущие разы привозила Верку, вот теперь самой потребовалось…

Я отметила, что не настолько внимательна в общении с врагом, как обычно. Наверное, удар по голове все-таки сказывается. Я пропустила несколько фраз, сказанных мужчиной, глубоко задумавшись.

– Вам плохо, Светлана Алексеевна? – участливо спросил он.

«И как он это только заметил? Ах да, меня же освещает этот чертов прожектор».

– Ваши сотрудники не пожалели силы для удара, – заметила я.

– Простите, Светлана Алексеевна, но вы тоже не особо церемонитесь с противниками. Тем более, зная ваши таланты… Но не будем зря тратить время. Ни ваше, ни мое. Вам нужно к врачу, а мне хочется еще поспать сегодня, я человек немолодой. Ну так вот. Вы отдаете мне материалы, я вам – вашего сына и подругу.

– У меня нет никаких материалов.

– Значит, не будет ни сына, ни подруги.

– Вы хоть объясните, о каких материалах идет речь, – опять попросила я. Мне было очень тяжело не потерять нить разговора. Тогда я их хоть поискать смогу.

Снова этот мерзкий сухой смешок.

– Вы прекрасная актриса, Светлана Алексеевна, – сказали из-за черты света. – А вы что скажете, Константин Алексеевич? Вы слышали какие-нибудь разговоры вашей сестры и… любовницы? Они упоминали какие-нибудь материалы?

Костя, стоявший за моей спиной, чуть слева, напряженно пыхтел, потом выдал:

– Если вы про разработку бактериологического оружия, так она взорвалась еще в ноябре, так что, наверное, не восстановить. Если, конечно, у Алексея Петровича копии не осталось… Или черновиков… Но у нас дома точно ничего нет.

– Что? Что? Что? – Человек за чертой света явно заинтересовался. – Какое еще оружие? Какая разработка? Вы о чем, Константин Алексеевич?

– Заткнись и не путай людей, – рявкнула я и тут же почувствовала, как усилие отдалось болью в голове. Из глаз были готовы посыпаться искры. Ох, скорей бы в койку! К голове – лед или холодный компресс. Скорей бы закончить бессмысленный разговор.

А мужчина за стеной света уже задавал Косте конкретные вопросы, пытаясь выяснить, что он упомянул. И этому захотелось? Опоздали, уважаемый товарищ. Много было претендентов, но никому не досталась разработочка…

Костя запел соловьем, не забывая после каждого предложения повторять просьбу поскорее отпустить племянника и любимую женщину. Мужчина за чертой света очень внимательно слушал. А я задумалась: почему никто из соседних домов не вызовет милицию? Я тут как раз в роли пострадавшей выступлю. Услышу вой сирены – и быстренько подсуну свой пистолет и гранаты под ближайшее тело… Люди, почему вы спите? Ведь выстрелы звучали довольно громко. Или народ предпочитает не соваться? Знают, что себе дороже? Следуют проверенной веками мудрости «моя хата с краю»? А ведь прожектор, стоящий на крыше здания, наверное, виден и с улицы… Хотя виден ли? Он ведь вполне может стоять и на чердаке, мне же отсюда не сказать точно.

А не перебраться ли в тень? Может, голове станет полегче?

– Светлана Алексеевна, вы куда это? – послышался резкий окрик, стоило мне сделать шаг во тьму. Луч света мгновенно поймал меня вновь. Теперь он озарял и труп убитого Костей мужчины, который изначально не попадал в освещенную зону. Женщина, вернее, верхняя часть ее тела, из освещенной зоны выпала. Костя также остался на свету.

– Может, отложим разговор до завтра? – устало спросила я. – То есть до сегодня, но до второй половины дня?

– Значит, не желаете в ближайшее время увидеть сына и подругу? – удивился мужчина.

– Желаю.

Он опять стал что-то говорить, но я не слушала. К действительности меня вернул истошный женский крик откуда-то сверху:

– Бегите! Они вас окружают!

Глава 12

Ночь с 10 на 11 мая,

с понедельника на вторник

Я среагировала мгновенно, собрав остатки сил. Как хорошо, что я все это время держала руку на гранате, словно подпитываясь от нее энергией. Это спасло мне жизнь. Граната, конечно, вещь великая, вот только не взрывается в ту же секунду… Что там у нас с тактико-техническими характеристиками? Те восемь секунд, через которые взрывается «РГД», были мне очень кстати: самой-то ведь тоже надо успеть укрыться.

– Костя, под бабу! – рявкнула я, вырывая чеку и запуская гранату в направлении арки.

Братец сегодня был в таком ударе, что понял меня с первого раза, под потерявшую сознание бабу юркнул и ею накрылся. Я в ту же секунду подлезла под тяжеленного мужика, не думая о том, что испачкаюсь его кровью.

Но прожектор…

Больше ни о чем подумать не смогла. Вернее, не успела. Восемь секунд закончились. Граната взорвалась. Я слышала звон разбиваемого стекла, вопли, мат, что-то падало, рушилось… По идее, дом бы не должен обвалиться. Но даже если и засыплет арку, мы сможем выбраться. Другой путь – через окно – мною уже опробован.

Костя, как уловило мое ухо, настроенное на причитания братца, тихо поскуливал, потом его поскуливания перешли в довольно громкие вопли. Плохо спрятался, что ли? Задело? Меня вроде бы не зацепило. Как болит голова… А братец жив, и ладно, Рубен Саркисович зашьет, все до свадьбы заживет. Может, они с Веркой годочков через двадцать поженятся? Чтобы голубей вместе кормить и в очереди в поликлинике сидеть?

Затем послышался звук выстрела. Сверху. Этот звук я ни с чем не спутаю. Пуля шлепнулась об асфальт где-то между Костей и мною… То есть между трупом мужика, под которым пряталась я, и полутрупом бабы, под которой лежит Костя.

– Спрячься как следует! – рявкнула я Косте.

Сама тем временем с большим трудом извлекла «ПМ» из кармана (делать это было страшно неудобно, хочу отметить). Так, как бы мне теперь выстрелить вверх?

Затем голову пронзила другая мысль. А что я вообще валяюсь, если у меня есть такой великолепный щит?

Но щит оказался зело тяжелый… Тем не менее, как и всегда в нужный момент, силы во мне нашлись (если еще вспомнить и афганский опыт, когда я наших ребят на себе таскала, но то были наши, а этот – вражина). Прикрываясь детиной, я выскочила из освещенной зоны в направлении «точки», в которой и намеревалась скрыться.

Но нужно было еще и увести с собой Костю, остававшегося в луче прожектора.

– Прикройся бабой и дуй за мной! – заорала я брату, но он совсем одурел от страха и тихо выл.

К счастью, «осветителя» я интересовала гораздо больше, чем Костя, и он направил луч за мной. Братец оказался в темноте. Из-под арки (вернее, с той стороны) неслись стоны, кто-то звал маму. Сколько ж их там было-то? И не пора ли мне отсюда побыстрее сматываться?

С большим трудом волоча мужика, в которого, как я успела заметить, попала пара осколков, сделав труп совсем непрезентабельным, я продвигалась к входу в «точку». Луч шел за мной. С крыши теперь также доносились вполне конкретные угрозы в мой адрес, затем последовали два выстрела. Стреляли довольно метко: обе пули вошли в тело в моих руках, но так и остались в нем. Мужик на крыше что, рассчитывал пробить труп? Хотя, если так пойдет дальше, от мертвеца скоро ничего не останется… Но, по крайней мере, радовало, что у «осветителя» только пистолет. Если бы у него был автомат или пулемет, а то и гранатомет, пришлось бы гораздо хуже…

Наконец я оказалась у спасительной двери. Только бы ее на этот раз не заперли! Ведь случается же такое по закону подлости! И только бы меня никто не ждал внутри…

Я нащупала ручку за своей спиной. Нет чтобы дверь открывалась внутрь, ведь так вроде бы даже по правилам пожарной безопасности положено! И куда смотрят наши пожарники? Или эта компашка проповедников ото всех успешно откупается? Я потянула ручку, чуть-чуть оттолкнув тело от себя, чтобы можно было раскрыть дверь. Но то ли ослабла, то ли устала так, что труп вывалился у меня из рук…

К счастью, «осветитель» промахнулся. Пуля просвистела у моего виска, я даже почувствовала жар на левой скуле… В следующее мгновение я уже опять была под покойником, прикрываясь им.

Но где же Костя? И что с остальными врагами? Неужели я одним махом – всех убивахом? Хорошо бы, конечно. А если кто-то сейчас собирается с силами и вскоре присоединится к «осветителю»? У меня ведь только одна обойма. «Идиотка, запасную не взяла!» – тут же отругала себя. Но есть еще одна граната и любимая «ручка». И у Кости должны быть патроны. Кстати, и гранаты тоже.

Я опять прислушалась. Больше пока не стреляют. Стоны. Стоны из-под арки. Я стала вновь приподниматься вместе с трупом.

– Я тебя все равно убью, сука! – заорали с крыши – ну или с чердака, я так пока и не определила откуда.

Понял, милок, что до меня тебе не добраться?

Со второй попытки я с дверью справилась и на пару все с тем же мертвецом, который уже коченел и был исключительно противен (что бы я делала, если бы не мой медицинский опыт?), заскочила в «точку», в очередной раз погруженную во мрак.

Голова не проходила, и я на мгновение, бросив труп поперек прохода, приложилась затылком к холодной стене. Как хорошо-то… Но стоять и отдыхать некогда. Я предполагала, что «осветитель», не добравшись до меня, переключится на Костю. А значит, я должна нейтрализовать врага. Хотя братец и показал себя сегодня героем, рассчитывать на дальнейшие подвиги не приходилось: слишком хорошо я его знаю…

Первым делом я включила свет в здании (я помнила, где находится выключатель). Лестница ярко озарилась, и я еще раз поразилась, что такой непрезентабельный снаружи дом так неплохо отделан внутри. Затем, слегка покачиваясь (голова кружилась), я взлетела на последний этаж и застыла перед дверью на чердак. А ну как меня тут кто-то поджидает?

А во дворе опять раздались выстрелы… Это положило конец моим колебаниям, я толкнула незапертую дверь на чердак, являвшийся очередным офисом в отличие от своего собрата над подъездом Николая Васильевича. Я быстро сориентировалась и оказалась у окна, смотрящего на двор, в котором только что разыгралась схватка.

Прожектор выхватывал часть территории, и ее было достаточно, чтобы увидеть разгром после взрыва гранаты… Честно признаться, ожидала меньшего.

Опять прогремел выстрел, но я в первое мгновение не поняла, куда стреляют с крыши. Стреляли именно оттуда – в этом теперь сомнений не было. Как я успела заметить, Костя лежал под теткой, из-под которой торчала его левая нога до колена, полы плаща с той же стороны и локоть. Нога вроде бы цела. Но вглядываться с чердака у меня, во-первых, не было времени, а во-вторых, я не была уверена, что рассмотрю кровь на Костиных черных джинсах.

Стреляли уже на самой крыше. «Осветитель» оставил прожектор в покое, он стоял ровно, освещая определенный участок двора, и больше не поворачивался. Выстрел, вопль мужика, что он «убьет эту суку», снова выстрел.

Э, так ведь меня же какая-то женщина предупредила об опасности… Если бы так не раскалывалась голова!

Со всей силы я рванула раму небольшого оконца на себя. Потом еще раз. Сюда бы Веркину силу! С третьей попытки мне удалось открыть окно, и я с наслаждением вдохнула ночной воздух, который требовался после пребывания в закрытом помещении, где голова за пару минут разболелась еще сильнее.

По крыше дома напротив некий мужчина гонялся за женщиной. Я смогла разглядеть их очертания благодаря появившемуся месяцу. Светил он, конечно, слабо, но силуэты, слава богу, я видела. Женщина спряталась за трубу. Хоть крыши тут ровные, а не покатые, порадовалась я, есть лишь металлический покатый участок у края, по которому стекает вода, но основная часть крыши – ровная. И трубы есть. Но недостаточно широкие, чтобы за ними мог надежно спрятаться взрослый человек.

Эта женщина спасла меня, а я, в свою очередь, должна помочь ей. И вообще, почему какие-то негодяи взяли в плен моего сына и подругу? Что они затеяли? О каких материалах идет речь?

Все эти мысли пролетали у меня в голове, когда я извлекала из кармана пистолет и целилась по мужику, в свою очередь, оравшему, что «сука от него не уйдет». Он что, по-иному не умеет обращаться к дамам? Надо таких учить уму-разуму. Я выстрелила.

Как оказалось, одновременно с мужиком. Женщина на крыше истошно завопила. Мужик рухнул. Я не совсем поняла, что произошло. Решила уточнить.

– Женщина! – позвала я ее, высовывая из окна один свой любопытный нос. – Женщина, взгляните, я его пристрелила? Только осторожно, а то он может и притворяться!

Она постояла столбом, озираясь, я крикнула еще раз, поясняя, где нахожусь, она направила взгляд в сторону моего голоса, но заметить меня не смогла: меня-то месяц никак не освещал, окно было погружено во мрак. Но мужик, по крайней мере, не шевелился. И то радовало.

– Я ранена! – крикнула женщина. – Кровь течет!

– Перевяжем! – крикнула я ей в ответ. (Кто бы услышал нашу беседу!) – Давайте посмотрите мужика, возьмите его пистолет и спускайтесь. Или мне за вами прийти?

Она подумала мгновение, держась за раненое плечо, и попросила:

– Если можно, подойдите, пожалуйста.

Как приятно иметь дело с вежливым человеком! Вот что значит женщина! Представляю, если бы на ее месте оказались Костя, Афганец, Олег Анатольевич и… Кстати, а что там с братцем?

Я опять посмотрела вниз. Братец, вернее, его нога и локоть не шевелились.

– Костя, ты жив? – крикнула я вниз.

Ответа не последовало.

Я пулей слетела с лестницы, чуть не грохнулась, натолкнувшись на мертвеца, вспомнила про его пистолет, рукояткой которого он меня огрел, не нашла оружие, затем вспомнила, как подсовывала его под тело (значит, он остался лежать на асфальте), однако нашла фонарик, который прихватила, вылетела из «точки», для начала решив все-таки забрать женщину (хотя бы потому, что вдвоем сподручнее), влетела в подъезд напротив, там чуть притормозила, потому что к горлу явственно подступила тошнота. Не многовато ли я тут бегаю? В особенности, с сотрясением мозга, если это, конечно, оно… С другой стороны, чем раньше сделаю дела, тем скорее смогу лечь. А ведь завтра, то есть сегодня, у меня рабочий день…

До чердака я добралась довольно быстро, теперь надо искать выход на крышу, но прилагать усилия не потребовалась: метрах в семи-восьми от входа зиял проем, к которому была приставлена лестница. Я ею воспользовалась и вскоре была наверху, держа «ПМ» наготове. Женщина стояла, облокотившись о трубу. Мужик лежал там, где и упал.

– Он не шевелился? – крикнула я женщине.

– Да нет вроде, – ответила она слабым голосом.

С опаской я пошла вперед по крыше, так и держа пистолет наизготове, чтобы выстрелить сразу же, если только мужик дернется. С такими волками ухо надо держать востро.

Но беспокоилась я зря. Мужик смотрел в ночное небо остекленевшими глазами, в чем я убедилась, направив на него луч небольшого фонарика. Может, отключить свет? Как-то он мне не очень нравился, да и завтра, то есть сегодня, когда рассветет, привлечет слишком много внимания.

– Подождите чуть-чуть, – сказала я женщине, направилась к прожектору, быстро нашла нужный рычажок и повернула его. Двор погрузился во мрак.

Я прислушалась. Теперь вокруг стояла тишина, все, кто недавно стонал, замолчали. Или на крыше не слышно? Как-то там Костя? Ладно, сейчас познакомимся со смелой дамой, а там будет видно.

Ей оказалось лет сорок на вид, выглядела она прекрасно – явно тратила немало времени и средств на поддержание лица и тела в должной форме. Значит, делаем вывод, что на самом деле около пятидесяти, если не больше. Дама явно не привыкла к подобным вылазкам, ее одежда не соответствовала моменту, вернее, я сказала бы, была неудобна: низкие дамские сапожки на пятисантиметровом каблучке (сразу видно, что нет опыта боевых схваток, а то бы надела кроссовки), черные брючки и серый короткий приталенный плащик (в приталенном неудобно! Нужно что-то посвободнее, чтобы не сковывало движения). И кто ходит по крышам в сером? Черный, и только черный цвет – друг тех, кому ночью хочется выйти на подвиги. Да и пачкается меньше. Более того, все вещи были высокого качества. Или у нее просто нет других? А главное, что же ее сюда понесло? Чтобы вдруг такая дама и среди ночи на крышу… Хотя я-то сама тоже хороша.

Первым делом я взглянула на обагренное кровью плечо, вернее, серый плащик, рукав которого изменил цвет и набух.

– Погодите-ка, – сказала я, быстро убрала пистолет в карман штормовки и выхватила из внутреннего, специально пришитого кармана средства, необходимые для оказания первой помощи. – Сядьте.

Мой запас включал, в частности, небольшой острый нож, которым я быстро срезала рукав плаща вместе с рукавом тоненького (опять светло-серого!) свитера, бегло осмотрела рану, из которой теперь уже только тонкой струйкой сочилась кровь. Жгут остался в машине. Быстро связав два рукава, я перетянула ими руку чуть выше раны, затем сделала даме укол, сняв с наполненного шприца колпачок, и наложила временную повязку. Отвезу ее к Рубену Саркисовичу, пусть вытаскивает пулю. Не на крыше же мне этим заниматься? Тем более тут подручных средств для этого не имелось.

– Пойдемте вниз, – подхватила я даму под здоровую руку.

– Голова кружится, – простонала она.

У меня она тоже и кружилась, и раскалывалась, но я смолчала, уговаривая женщину приложить еще немного усилий, чтобы добраться до машины. По пути подобрала пистолет убитого.

– А где ваша машина? – спросила она.

– Стоит с другой стороны. Отсюда, наверное, видно.

Я непроизвольно сделала попытку подойти поближе к краю крыши, чтобы самой удостовериться, на месте ли моя «БМВ», но женщина истошно вскрикнула и впилась в меня обеими руками, включая простреленную, и тут же застонала от резкого движения.

– Нет, нет, не подходите к краю. Ни в коем случае!

Ее била дрожь. Не знаю уж, от страха, от ранения, от всех переживаний, вместе взятых, но женщина постепенно становилась невменяемой. Следовало действовать побыстрее. Тем более я еще не представляла, что случилось с братцем.

Всю дорогу вниз по лестнице (напоминаю: лифт тут отсутствовал) женщина стонала, утирала пот со лба и вообще готовилась грохнуться в обморок. С грехом пополам мы наконец подошли к двери на улицу, к чему я подготовилась, вынув свой «ПМ» из кармана. Его вид несколько привел даму в чувство.

– Вы стрелять собираетесь? – уточнила она у меня.

– Если будут стрелять в нас.

– Скажите, а первой в России в каких случаях можно стрелять?

Я бросила на нее внимательный взгляд. Вроде бы говорит без малейшего акцента, но вопрос как-то странно сформулирован. Ладно, сейчас некогда с этим разбираться.

– Давайте все разговоры отложим на потом, – сказала я ей.

– Да-да, конечно, вы правы.

Дама замолчала, только время от времени постанывала. Я же приоткрыла дверь так, чтобы наружу торчал лишь нос, но двор оглядеть не смогла: он был погружен во тьму. Я примерно помнила местонахождение брата. Теперь следовало его искать. А женщину с собой тащить или как?

– Постоите у стеночки или со мной пойдете? Мне брата надо найти.

– С вами пойду, – мгновенно ответила женщина.

Я направилась к месту, где меня уронили мужик с теткой, пытавшиеся захватить в плен мою скромную персону.

– Костя! – позвала я громким шепотом, пока не включая фонарик, чтобы не послужить никому мишенью. – Костя, ты где?

Братец не ответил, зато прозвучал скрипучий голос, который, наверное, запомнится мне на всю жизнь:

– Светлана Алексеевна, пожалуйста, – пауза, – отвезите меня, – пауза, – к врачу, – пауза. – Мы обо всем, – пауза, – договоримся. Пожалуйста.

Фраза закончилась вздохом и легким стоном. Я резко направила фонарик в ту сторону, откуда только что звучал голос.

На асфальте лежал мужчина в добротном, вроде бы темно-синем плаще. Раненому на вид было лет пятьдесят – пятьдесят пять, седые волосы средней длины аккуратно уложены, не исключаю даже, что чуть-чуть напомажены, седые пушистые усы аккуратно подстрижены. Я обратила внимание на лакированные, начищенные до блеска ботинки. В свое время один бомж, с которыми меня сталкивала бурная жизнь, сказал мне, что всегда определяет материальное положение встречающихся на пути людей по обуви. По ней, по мнению бомжа, также можно сказать, подаст человек милостыню или пошлет по известному русскому адресу. Более того, следует обращать внимание на подошву на тот случай, если противник вздумает бить (а бомж такой вариант никогда не исключает). Лакированные ботинки лежащего на земле франта подошли бы для каких-нибудь светских раутов и позерства перед дамами, но не для драки.

– Где мой сын? – спросила я.

– Здесь… – выдохнул мужчина.

– Светлана Алексеевна, – дернула меня с другой стороны женщина, – давайте сейчас…

– Погодите! – рявкнула я на нее и повернулась к франту: – Возвращаете сына и Верку – сама на своей машине отвезу к врачу.

Дама, висевшая на мне (а она уже повисла), опять попыталась что-то сказать, но я ее одернула, снова обратившись к мужику, на которого так и продолжала направлять фонарик. Он, судя по виду, захотел что-то сказать, но не смог и лишь пробормотал невнятно себе под нос, а я, поскольку находилась на расстоянии метров десяти, ничего не услышала.

– Пойдемте-ка, – сказала я даме, висевшей на мне. Поддерживать ее я сама не могла: в одной руке держала пистолет, в другой – фонарик.

– Светлана Алексеевна, а вы… – попыталась спросить она.

– Все вопросы – потом, – оборвала я ее, приближаясь к мужику и по ходу дела освещая окрестности. Пожалуй, тут не осталось больше никого живого. Граната разорвалась дальше того места, с которого со мной разговаривал франт, ему, по всей вероятности, досталась лишь пара осколков. Все остальные приняли на себя (то есть в себя) его люди, которых он решил использовать против меня.

Подойдя к мужику вплотную, я в свете фонарика осмотрела его. Судя по внешним признакам, ранения в ногу в районе бедра, в правый бок и в правую руку, да и головой явно стукнулся, когда падал. В принципе ничего особо серьезного. Жить будет. Если, конечно, отвезти его к врачу, хотя, как мне казалось, и до утра тут пролежит, пока первые сотрудницы не придут на работу.

Но раз он пока такой сговорчивый и у меня есть к нему доступ, нужно вытянуть информацию о сыне и Верке. Другой возможности может и не представиться.

– Сядьте на асфальт, – сказала я даме.

– Но мой плащ! – вдруг воскликнула она, потом, невольно посмотрев на свою голую руку, добавила: – Ах да, конечно, – и без лишних слов и с моей помощью опустилась у головы мужчины, к допросу которого я намеревалась приступить.

Но не успела.

– Ах, это вы, негодяй! – завопила дама истошным голосом и, пожалуй, вознамерилась нанести франту физические увечья, чего я не могла допустить: он мне требовался способным отвечать на вопросы.

Я бросилась на даму аки коршун, попытку ее пресекла, пояснив, что для начала с франтом следует поговорить, причем говорить буду я, а потом уже она может выяснить с ним отношения. Дама хотела что-то возразить, но ее взгляд невольно упал на пистолет, и она как-то сникла.

– Да-да, конечно, Светлана Алексеевна, разговаривайте.

– Спасибо.

Я направила луч прямо в глаза мужчине. Он зажмурился и простонал:

– Прекратите.

– Где мой сын?

– В «точке». Внизу… Там… есть… Нет, вы не найдете.

– Значит, сам отведешь, – приняла решение я и обратилась к даме: – Подхватывайте его с другой стороны.

– Но…

– Эта сволочь держит в плену моего сына и мою подругу! Вы что, думаете, я сюда сегодня просто так пришла? Мне пострелять захотелось?

Мужчина на земле издал некое подобие смешка. Я снова резко направила на него луч света и поинтересовалась, в чем дело. Что это ему так весело?

– Вам… Светлана Алексеевна…

– Это обсудим в другой раз, – оборвала я франта и подхватила его под правую, раненую руку, чтобы даме было удобнее: она со своей раненой рукой могла схватить его только под левую, воспользовавшись здоровой.

Мужчина застонал, потом выматерился, что не очень вязалось с его обликом. Дама его тут же укорила, напомнив, что он находится в женском обществе. Тип хотел что-то ответить, но воздержался, тем более я в этот момент вспомнила, что не проверила его карманы на предмет наличия всяких гадостей. Также следовало познакомиться с мужчиной поближе.

– Держите его, – велела я даме и принялась за работу.

Она быстро поняла, что я делаю, и заметила:

– Этот сам с оружием не ходит. У него для таких дел головорезы имеются.

– Все равно надо проверить, – возразила я, добавив, что сама тоже обычно пистолетов не ношу.

Франт хмыкнул. Я тут же прошипела, что еще одно подобное выражение чувств – и он получит коленом по определенной части драгоценного организма. К моему удивлению, дама мой почин поддержала и с явной злобой заметила, что это как раз то место, в которое следует ему врезать. Он хотел что-то сказать, но у него ничего не получилось, и он лишь застонал. Я решила оставить тонкости на потом (чтобы случайно не потерял сознание, не показав мне, где держит Верку с Сашкой), быстро закончила обыск (дама все это время шипела, правда, я из ее реплик пока не смогла вычленить рациональное зерно), нашла только документы, просмотрев которые выяснила, что имею дело с уже заочно известным мне Евгением Андреевичем. И как это я его сразу не узнала? Или удар по голове сказывается?

Потом поняла: на фотографии Афганца он был без усов. Да и волосы были другие… Старый снимок? Нет, на Афганца непохоже.

Я взялась за ус и резко дернула. Растительность осталась у меня я руке. Евгений Андреевич взвыл, дама ойкнула. Я уже хотела взяться за волосы, Но Евгений Андреевич произнес одно слово:

– Парик.

Я кивнула, парик все-таки сняла, а сорванные усы засунула мужчине в карман: мне они не требовались.

– Ладно, пошли. Хватит терять время. В «точку»?

– Да-да, – прохрипел Евгений Андреевич и застонал, когда пришлось ступить на раненую ногу.

– Ничего, потерпишь, мерзавец, – с другой стороны прошипела дама. – Давай двигай. Теперь еще и заложниками занялся? Жаль, тебя сегодня не убили.

Я этому, наоборот, радовалась: как бы я тогда добиралась до сына и Верки? И что еще там с Костей…

С трудом пополам мы дотащились до входа в «точку». Сколько ж раз я сегодня сюда заходила? Евгений Андреевич стонал, а у дамы, наоборот, открылось второе дыхание. Она грозила Евгению Андреевичу всеми карами небесными. Правда, я пока не понимала, в связи с чем.

Я забыла предупредить даму, что при входе в дом валяется труп совсем непривлекательного вида, которым я прикрывалась, бегая по двору. Но дама только лишь разок вскрикнула и выпустила Евгения Андреевича. А вот он оказался гораздо слабее: при виде останков своего человека потерял сознание. К сожалению, нашатыря у меня с собой не было: не могу же я носить на себе все лекарства! Да ведь и не рассчитывала, что Костя будет участвовать в боевых действиях, а сама без нашатыря обхожусь.

Пришлось усадить Евгения Андреевича на пол, правда, недалеко от трупа: тащить на себе было тяжеловато – и из-за его веса, и из-за того, что мы с дамой сегодня сами пострадали.

– Идите в любой офис на втором этаже и поищите аптечку, вроде бы там стояла, то есть висела на левой стене, практически сразу за дверью, – сказала я ей, сама тем временем срезала штанину Евгения Андреевича, осмотрела рану на ноге, все-таки наложила жгут из той же штанины. Другими ранами заниматься было некогда.

Вернулась дама и расстроенным голосом сообщила, что дверь закрыта.

– Смотрите тут за ним! – бросила я через плечо и кинулась вверх по лестнице, по ходу доставая из кармана универсальную отмычку.

С дверью я справилась очень быстро (с такой практикой!), аптечку нашла (зрительная память не подвела, да, в общем-то, и искать не пришлось: они же по стенам развешаны), вернулась вниз, дала мужику понюхать нашатырь, дама сказала, что ей тоже надо, для компании я и сама приложила нос. Евгений Андреевич пришел в чувство, заметил аптечку и простонал:

– Светлана Алексеевна, вы же медик! Перевяжите меня!

– Я не врач, а медсестра, – напомнила я. – И вообще уже давно не в медицине работаю.

Евгений Андреевич опять застонал и вроде бы вознамерился отключиться, мы на пару с дамой одновременно сунули ему под нос нашатырь: я – бутылочку, она – свою ватку. Каким-то образом дама случайно подтолкнула мою руку с бутылочкой, и часть нашатыря вылилась Евгению Андреевичу на плащ на уровне груди. Он тут же очнулся. Дама стала извиняться, я заметила, что нашему другу это только на пользу. Глянув, осталось ли что-то в бутылочке (для Кости), порадовалась, что расплескалось не все, быстро закрыла бутылочку и опустила в свой глубокий карман вдобавок к отмычке и пистолету.

– Так, хватит тут рассиживаться, – сказала я деловым тоном. – Куда?

Евгений Андреевич вяло махнул рукой. Я посмотрела в указанном направлении – на дверь офиса.

– Туда, что ли?

– Да… первая дверь направо. А дальше… я скажу.

Мы с дамой опять подхватили франта с двух сторон и потащили в нужную сторону. Перед дверью пришлось привалить Евгения Андреевича к стеночке, под пораженным взглядом дамы я быстренько отмычкой открыла дверь (их люди Афганца, что ли, позакрывали? Или уже соратники Евгения Андреевича?), втащила франта внутрь, а далее, следуя его указаниям, нашла под одним из самых обычных офисных столов педаль, нажав на которую услышала шипящий звук. Я уже приготовилась рвать когти из комнаты, но этого не потребовалось: вверх шла одна из больших плит (примерно семьдесят на семьдесят сантиметров), составлявших пол. Сверху каждая плита была покрыта линолеумом в шахматном порядке (черный-голубой), и никому бы в голову не пришло, что тут имеется лаз. Двигалась она на каких-то рессорах, выдвинувших ее довольно высоко вверх, а потом каким-то образом сместивших влево, где она и легла на аналогичную плиту, только грязно-голубую.

Изнутри повеяло холодом…

– Саша! – завопила я. – Верка! Вы тут?

– Мама!

– Ланка!

Из глубины неслись ответные вопли.

Я направила луч фонарика вниз и увидела, что до пола тут не так уж и далеко: метра два, не больше. Вниз вели старые ступеньки. Оглядывать весь подвал не было ни сил, ни времени.

А Сашка с Веркой уже взлетали вверх по ступенькам с радостными криками. После непродолжительных, но крепких объятий я быстро осмотрела своих, убедилась, что внешних повреждений, в общем-то, нет, если не считать фингал под левым Сашкиным глазом. Мои же поняли, что я за правое дело пострадала серьезно.

– Сейчас тебя отвезем к Рубенчику, – заворковала Верка, быстро приходя в себя. – Подлечишься…

Я ее перебила, заявив, что следующий этап – поиск Кости. С дамой мне моих знакомить было некогда, я просто сказала, что она на нашей стороне. Верка тут же подхватила ее под здоровую руку, заявив, что мы знаем высококлассного хирурга, который, как и Ланочка, в свое время практиковался в Афгане, так что пулю вытащит без проблем. Но у дамы были вполне определенные намерения относительно Евгения Андреевича, которого она желала закрыть в подземелье, где держали моего сына и подругу. Верка с Сашкой тут же согласились и схватили франта.

– Отставить! – гаркнула я. – Везем к Рубену. Мне с ним еще поговорить надо.

– Он тут пока посидит, – Верка носком указала на дыру, – охладится, а потом ты с ним как раз и поговоришь. Народную мудрость знаешь? Держи голову в холоде – в народе говорят.

– В других случаях, – заметила я.

– Ничего, ему все равно полезно, – не унималась Верка.

– Тут он подохнет, – заметила я. – У него три осколочных. А мне он живой нужен.

Дама кивнула в задумчивости, заметив, что ей тоже требуется пообщаться с мерзавцем. Но не с мертвым. А убить его никогда не поздно.

– Двигаем на улицу, – приказала я.

При виде развороченного трупа на площадке перед входной дверью Верка начала хохотать. Их с Сашкой настроение тут же улучшилось, они чмокнули меня в щеки с двух сторон и хором заявили, что всегда в меня верили. Я поняла, что с моими все в порядке, если, конечно, не показывать их психиатру.

Верка тащила Евгения Андреевича, не особо с ним церемонясь, Сашка, проявляя свои лучшие качества, помогал даме, вежливо интересуясь, как она себя чувствует. Я тем временем подобрала с асфальта тяжелый пистолет, которым меня били по голове, и вручила его Верке. Второй, отобранный мною у убитого на крыше «осветителя», вручила Сашке, что тут же придало ему сил и уверенности в себе. Свое оружие я не доставала, а только освещала дорогу экспроприированным у трупа фонариком.

До Кости мы добрались довольно быстро. Тут же нашли наш фонарик, закатившийся под полу плаща братца. Он так и лежал под дамой. Сердце у меня на мгновение остановилось. В особенности при виде неподвижной Костиной ноги…

– Костя! Костенька! – позвала я робко и, опустившись на колени, легко дотронулась до локтя.

Брат шевельнулся. Слава богу! Одним резким движением я скинула с него тяжеленную тетку, которая тут же издала стон, но мне было не до нее.

– Костя! – потрясла я брата.

Он поднял на меня глаза и завопил истошным голосом:

– Ланка! Где ты ходишь?!

Потом он увидел Верку, Сашку и стал бурно выражать свою радость, только уж больно громко.

– Костя, давай потише, – сказала я нормальным голосом, но он не отреагировал.

Брат уже сам поднялся на ноги, обнимался и лобызался с Веркой и Сашкой, знакомился с дамой, которую, как оказалось, зовут Марина Васильевна, высказал все, что думает о Евгении Андреевиче, но ни на чьи реплики не реагировал, по нескольку раз задавая одни и те же вопросы.

Я поняла, что Костю тоже нужно доставить к Рубену Саркисовичу, чтобы там специалисты сказали, как быстро у него восстановится слух. Я очень надеялась, что ничего не повреждено и все пройдет само… Если к Костиному зрению еще и потеря слуха добавится… Я в очередной раз порадовалась, что убедила его недавно купить контактные линзы, а то бы разбил сегодня очки. Попало бы стекло в глаза, что бы мы тогда делали?

– Поехали к Рубену, – прервала я бурную радость родственников и знакомых. – Хватит тут стоять.

Перелезая через небольшой завальчик, получившийся у арки после взрыва (слава богу, не пришлось снова прыгать из окна), мои компаньоны бурно восхищались моими талантами. Евгений Андреевич от комментариев воздерживался, только постанывал, когда его тащили через гору камней и стекла. Стекло здорово хрустело под ногами. Много окон сегодня разбилось.

Наконец мы оказались на улице. «БМВ» стояла там, где мы ее оставили.

– Так, а как мы поедем вшестером? – спросила Верка.

– Евгений Андреевич полежит на полу сзади, – ответила я и повернулась к брату: – Я надеюсь, ты хоть ключи не потерял?

Глава 13

11 мая, вторник

До клиники Рубена Саркисовича мы доехали довольно быстро и без эксцессов, если не считать потери сознания Евгением Андреевичем, слуха – Костей, оравшим на всю машину, и возмущения Марины Васильевны: Евгений Андреевич своей кровью запачкал ей брюки, а из-за воплей братца у нее заложило уши. Сынок был на удивление молчалив, что вызывало у меня кучу подозрений, Верка же, наоборот, болтала без умолку. Я без комментариев вела машину, напрягая последние силы: голова просто раскалывалась.

У доктора Авакяна, который, к счастью, сам был на дежурстве, я расслабилась.

– Ланочка, любовь моя, приглашал же тебя к себе в гости! – ворковал Авакян, лично занимаясь моей головой (наружной частью, хотя если бы поблизости оказался Лешка, то сказал бы, что следует проверить и содержимое). – А ты, любовь моя, куда опять понеслась? И вот… Но ничего, ничего. До свадьбы заживет. Да, Алексею Петровичу что говорить?

– Ничего, – резко ответила я. – Ему вообще лучше не знать, что я у вас оказалась.

Авакян сказал, что мне, по крайней мере, несколько дней следовало бы тихо полежать. Я хмыкнула.

– А до конца недельки? – спросил Рубен Саркисович. – Лана, здоровье одно, за деньги его не купишь. – Он помолчал немного и добавил: – Хотя, конечно, какие-то части можно.

Я подумала и согласилась. Своей турфирмой я в состоянии руководить и отсюда. Ведь уезжаю же я на курорты и в командировки? Девочки у меня толковые, сама выдрессировала. В конце дня приедут меня навестить. Да и неделя эта короткая. Надо в самом деле подлечиться. И ослабить кое-чью бдительность.

В общем, я попросила Авакяна разместить меня в двухместной палате вместе с Мариной Васильевной, которую мне требовалось допросить. Не понравится – переберусь в одноместную, а то и домой. Косте, как сказал Авакян, нет необходимости оставаться в больнице, не говоря о Верке и Сашке, совершенно не пострадавших физически. Евгению Андреевичу на момент моего перемещения в палату еще делали операцию. Я заснула, не дождавшись появления Марины Васильевны, отказавшейся от общего наркоза.

* * *

На следующее утро я проснулась, когда в окно уже заглядывали солнечные лучи. Марина на соседней койке нежилась, проснувшись, но не открывая глаз. Я с трудом сдержала возглас удивления: сейчас она выглядела далеко за пятьдесят. Вот что с женщиной делает отсутствие макияжа, подумала я в очередной раз. Также отметила явно неместный загар. Вчера ночью я решила, что у нее смугловатая кожа, но сейчас было ясно, что она недавно побывала на каком-то южном курорте.

Я приняла сидячее положение и тут же схватилась за голову. Марина открыла голубые глаза и посмотрела на меня. «Никогда не видела такой голубизны», – подумала я.

– Доброе утро, Светлана!

Я пояснила ей, как и большинству новых знакомых, что я Лана, потом поинтересовалась самочувствием. Марина с грустью посмотрела на забинтованное плечо, но особо не расстраивалась, пояснив, что в будущем возможно полностью убрать рубцы. Я тут же заинтересовалась (а ну как пригодится в будущем? Да и Верке уже сейчас требуется), и Марина с готовностью рассказала мне, что в США подобное уже давно практикуется. Не исключено, что удаление рубцов делается и где-то в России, например, в клиниках, подобных той, в которой мы сейчас находимся.

– Нужна пластическая операция? – уточнила я.

– Нет, что вы, Лана, медикаментозно. Конечно, не за неделю и не за две, но не остается и следа. Я сама видела результат.

И Марина, проживающая в настоящий момент в стране неограниченных возможностей вместе с мужем-журналистом, поведала о своей подруге, попавшей в автомобильную аварию. Подруга пробила головой лобовое стекло, и ей наложили на лицо одиннадцать довольно крупных швов (и это – не говоря о мелких порезах, которые просто стягивали пластырем). После того как все полностью зажило, она обратилась к косметологам, которые и занялись ее лицом.

– Те, кто видел мою подругу после аварии, а затем – после лечения, теряют дар речи, – сообщила Марина. – Шрамов нет! То есть вообще нет.

Единственный минус – это так называемая «козлистость»: поскольку используются гормональные препараты, на местах рубцов начинают расти волоски, причем для удаления волосков медикаментозное лечение не рекомендуется. Конечно, можно «побить» луковицы лазером, но косметологи, «убиравшие» рубцы, тем не менее рекомендуют старый добрый пинцет, которым подруга Марины и пользуется где-то раз в неделю.

Марина добавила, что вчера (то есть сегодня ночью) уже поговорила с Авакяном о стоимости лечения в его клинике.

– Я оплачу ему счет кредитной карточкой. Он сказал, что в этой клинике принимают любую оплату. Я, конечно, понимаю, что у вас предпочитают наличные доллары, но у меня их просто нет в таком количестве, и они мне еще нужны. А потом Рубен выдаст мне соответствующие бумаги, я отдам их в страховую компанию у себя дома и мне вернут деньги.

Я кивнула. В общем-то, проблема оплаты услуг Авакяна меня не особо интересовала. Меня волновало другое: с какой целью эта дама, жена американского журналиста, вдруг среди ночи оказалась на крыше дома в старой части Питера? Как-то это не очень вязалось с тем, что я пока о ней знала. Вообще, чтобы дама ее возраста и достатка вдруг полезла на крышу, требуется очень веский повод. Я хотела до него добраться.

Первым делом я полюбопытствовала, как Марина Васильевна вышла замуж за американского журналиста и давно ли живет в США.

Женщина рассказала, что она родом из Москвы, до выезда в США всю жизнь прожила там и у нее есть взрослая дочь, которая сейчас учится в Университете в Беркли, Калифорния. В Беркли – одна из лучших с мире кафедр биологии. Я также поняла, что Марине не нравилось, что ее единственное чадо живет далеко от мамы, вместе с новым мужем обосновавшейся на восточном побережье США.

А познакомилась Марина с Томом Смитом в Москве, в издательстве одной крупной газеты, где сама работала. Том приехал в Москву, чтобы сделать серию репортажей о криминогенной обстановке в столице России. Они стали проводить с Мариной много времени: она прекрасно говорила на английском и помогала Тому вести переговоры, по ходу дела объясняя кое-какую нашу специфику, в которой американцу разобраться весьма сложно.

Потом Том предложил ей написать совместную книгу, предназначенную для американцев, отправляющихся в Россию – в деловые или туристические поездки. В книге давались практические советы, как себя вести в различных ситуациях, куда обращаться (в Москве) в случае возникновения различных непредвиденных обстоятельств, чего ждать от русских людей в разные моменты общения. Книга стала бестселлером.

Марина несколько раз съездила в США в гости, а потом стала миссис Смит и перебралась в апартаменты Тома вместе с дочерью, которая, в свою очередь, вскоре передислоцировалась в Беркли. Теперь Марина работает в той же газете, что и Том, делая обзоры русской прессы. Том продолжает путешествовать по свету.

– А сейчас он где? – поинтересовалась я.

– В командировке.

– Что привело вас в Россию, могу я спросить?

Марина молчала какое-то время, потом, в свою очередь, спросила, тщательно подбирая слова, что привело меня вчера в тот двор, где мы познакомились.

– То есть как – что? – поразилась я. – Вы разве не поняли? Моего сына и подругу взяли в заложники.

– Ах да… – медленно произнесла Марина и задумалась.

На ее лбу пролегла глубокая складка. Я молчала, ожидая, когда она вновь заговорит. Решится ли открыть мне истинные причины своего визита в Россию? А если не решится… Ну что ж, я найду способ разговорить ее, конечно, не насильственный.

– Простите, а вы давно знакомы с Евгением Андреевичем? – вдруг спросила Марина.

– Не могу вообще сказать, что мы знакомы, – ответила я. – Вчера видела его впервые. Больше, честно признаться, такого желания не испытываю.

Марина медленно кивнула, покусывая губу. Я ждала. Наконец она снова заговорила. Думаю, потому, что ей требовалась помощь. А обратиться не к кому. Я, достойно показавшая себя вчера, на роль помощницы подходила прекрасно.

Марина сказала, что прилетела в Россию еще позавчера, а вчера приехала из Москвы в Питер и первым делом отправилась в злосчастный двор, адрес которого у нее имелся. Она стала свидетельницей дневного нашествия представителей правоохранительных органов, прибыв именно в разгар событий.

Я пыталась вспомнить, видела ли ее в толпе зевак. Но ведь народу тогда собралось многовато. Она, судя по всему, меня не узнавала.

После того как толпа рассеялась, Марина стала интересоваться случившимся у тех, кто уходил последними. Одна дама ее возраста охотно поделилась сведениями, потом, в свою очередь, спросила, откуда у Марины такой повышенный интерес, и моя новая знакомая представилась журналисткой. Тут дама разволновалась, перешла на шепот, а потом предложила продать какую-то информацию. По своему опыту работы в России Марина знала, что у нас все продается и покупается.

Марина подождала даму в небольшом скверике (такое название делало честь трем деревцам, одной скамейке и крохотной детской горке, расположенным на месте снесенного дома) в двух кварталах от места событий. Дама вынесла ей комплект брошюрок (рекламу медицинского центра, расположенного как раз по адресу, откуда выводили арестованных), которые Марину чрезвычайно заинтересовали, а дама, получив деньги, тут же сообщила, что в печально известном дворике происходит что-то непонятное. Тема для репортажа великолепная. Дама давно хотела подзаработать, но сама в газету идти не решалась, а тут журналистка, да еще не молодая вертихвостка, а женщина зрелого возраста, сама пришла к ней. Собеседница рекомендовала Марине наведаться в эти края в вечернее время, лучше прихватив с собой пару коллег-мужчин. Коллег-мужчин у Марины на примете не было, и она пошла одна, появившись на месте часа на полтора раньше меня.

Она успела проделать мой путь, правда, в квартиры при помощи отмычек не проникала, просто поднималась по лестницам. Ей удалось попасть только на чердаки, по которым она и прогулялась, так как, как я сама успела заметить, в домах, составляющих неровный прямоугольник, они были едиными, без закрывающихся дверей и стен. Гуляя по чердакам, дама заметила, как во дворе появилась я, и стала наблюдать за моими весьма странными действиями.

– Теперь я понимаю: вы искали своих во всех подъездах, да?

Я кивнула.

Потом она увидела, как двое огромных бугаев (пожалуй, она до сих пор не знает, что один бугай – женского пола) выносили меня за руки-за ноги из подъезда. Марина уже хотела броситься к ближайшему телефону-автомату вызывать милицию, но тут из-под арки вылетел мой брат (тогда она еще не знала, что это мой брат) и двумя выстрелами уложил негодяев. Затем я очухалась. Марина призналась, что опять думала вызвать милицию, но тут появился Евгений Андреевич со свитой, и меня с братом осветил луч прожектора.

Марина тогда находилась на чердаке дома, из которого вынесли меня. Она поняла, что прожектор стоит на крыше, а не на чердаке, как предполагала я, вернее, я никак не могла решить, где именно. Но это сейчас и неважно. В дальнейшем она переместилась на чердак дома Зинки-алкоголички, примыкавший к тому, на котором стоял прожектор.

Оттуда она и увидела, как меня стали окружать трое типов, державших в руках пистолеты. До этого они стояли рядом с Евгением Андреевичем, охраняя его спину.

– А на крыше-то вы как оказались?

– «Осветитель» на чердак спрыгнул, как только я вам крикнула, – сообщила Марина. – Ну а я, в свою очередь… Спряталась за трубой… Потом пришлось бежать за другую… А там и вы подоспели. Спасибо большое, Лана. Вы спасли мне жизнь.

Я тоже поблагодарила Марину, мы рассыпались во взаимных комплиментах, а затем я все-таки решила вернуться к вопросу, интересовавшему меня. Зачем Марина изначально приехала в Россию и отправилась в тот самый двор, где ее ранили?

Она опять стала кусать губы. Скажет или нет? Ведь вроде бы уже начала…

Она спросила о моей основной деятельности. Я честно ответила, что являюсь директором турфирмы, как раз позвонила девочкам, поинтересовалась обстановкой и дала ЦУ. Затем я снова вопросительно посмотрела на собеседницу.

– А вы книги пишете? – спросила она.

– Нет, и не собираюсь даже, – ответила я, хотя, может, на старости лет и стоит засесть за мемуары, заново переживая бурную молодость. Может, кому-нибудь окажутся интересны мои приключения. Ведь далеко не у каждого (хотела сказать: нормального) человека имеется склонность влипать во всякие истории… Или ввязываться по собственной инициативе.

– И с газетами, журналами не сотрудничаете?

Я откровенно не понимала, к чему клонит Марина. Вскоре все прояснилось: она боялась конкуренции. Они с мужем уже несколько раз обожглись, когда наши соотечественники воровали у них идеи. Например, ее муж придумал написать сериал, в котором главный герой встречается с инопланетянином, и инопланетянин дает ему какие-то задания, в результате чего человечество получает знания, которые можно использовать во благо. Они планировали сериал как образовательный и предназначенный для подростков. Но вышла только одна книга. Издательство отказалось печатать две дальнейшие, хотя они были уже написаны.

– Как вы думаете, почему, Лана? Сейчас вся Америка завалена книгами о встречах с инопланетянами, причем написанными выходцами из СССР. Все они появились вскоре после выхода нашей. Мы работали пять месяцев, продумывая каждое слово! А эти плагиаторы нашлепали свои за неделю! Одному инопланетяне, видите ли, рассказали, как лечить людей, и он все сдул с медицинской энциклопедии, другому – как правильно расставить мебель в доме, ну и так далее. Читателей уже тошнит от этих встреч с инопланетянами. Поэтому мы были вынуждены отказаться от интересной идеи.

Более того, знакомые журналисты рассказали Марине, что теперь подобные книжонки издаются и у нас. И ведь за плагиат никого не привлечешь: попробуй докажи, что Сеня в Нью-Йорке встречался с инопланетянином, а Вася в Сибири – нет. И что это не один инопланетянин регулярно посещает нашу Землю и рассказывает Васе с Сеней об одних и тех же вещах, которые они, обладая внутренним благородством и высокой нравственностью, доносят до братьев-землян. Только почему-то в конце книги не дают списка использованной литературы, а в тексте – ссылок на первоисточник, с которого цитаты сдуваются один к одному.

– И вы хотите что-то писать о России и боитесь, что у вас украдут материал? – поняла я.

Марина кивнула.

– Могу дать вам слово, что ни я сама, ни мои родственники бумагомаранием заниматься не намерены. Хотя вы, конечно, можете мне и не верить.

Вообще-то на ее месте я приняла бы себя за этакую Никиту питерского разлива.

– Нет-нет, что вы, что вы, Лана! Вы спасли мне жизнь… И я очень надеюсь… что вы поможете мне собрать материал… Мы с Томом, конечно, выплатим вам часть гонорара. Проценты можно оговорить. И упомянем ваше имя – и вашего брата, и сына, если хотите – на обороте титула…

Этого мне совсем не хотелось, как раз наоборот. Хотя за Костю и сына говорить не могу, тем более за Верку. На проценты она точно согласится.

– А что за материал? – спросила я совершенно серьезно.

Марина наконец решилась:

– Мы хотим написать книгу о русских женщинах, вывезенных в США.

– И что?

Марина стала говорить о том, какая это широкая тема и какой интерес может вызвать подобная книга.

– Где? – поинтересовалась я.

Насколько я поняла, они с мужем по большей части ваяют книжонки-руководства. Значит, теперь решили написать руководство для американских мужей, берущих русских жен? Так это может повредить выгодно налаженному бизнесу. Тем более фирмы, которые им занимаются, вполне могут подать в суд на супругов Смит, Америка не Россия. Создавать же подобное произведение для русских женщин (украинок, белорусок и прочих) смысла не имеет: тысячи и тысячи все равно будут стремиться всеми правдами и неправдами выйти замуж за иностранца, предупреждай их или не предупреждай. Выехав за рубеж, полагаться на русский авось: авось уживется, а не уживется, разведется, а там как-нибудь устроится. Главное, выехать, а дальше – хоть трава не расти.

– Я то же самое сказала Тому, – призналась Марина. – Нет, книга не рассчитана на потенциальных американских мужей… Мы хотим написать супербестселлер… Для всех… Мы давно искали тему. Ведь каждый же хочет стать знаменитым, не правда ли, Лана?

– Я не хочу, – сказала я Марине. По-моему, она не поверила, но тем не менее продолжала.

Им с Томом стала доступна информация, которая может оказаться бомбой… Только следовало собрать побольше сведений, поговорить с разными людьми… Тогда книгу можно будет перевести на разные языки и издать не только в США.

У Марины горели глаза, когда она об этом говорила. А меня интересовало, когда же она наконец подойдет к сути.

А суть, вернее, предыстория такова.

У Марины имелась троюродная сестра, родившаяся и выросшая в Ленинграде. В детстве Марина с мамой или бабушкой ездила к сестре в гости в Ленинград, та со своими мамой или бабушкой – в Москву. Они поддерживали отношения на протяжении, можно сказать, всей жизни. Потом Марина уехала в США. Они продолжали переписываться, но нечасто.

А потом сестра, Ольга, у которой рано умер муж и был взрослый сын, тоже вышла замуж за американца и переехала в США, только в отличие от Марины на западное побережье. Сын остался в России, не пожелав ехать в Америку и тем более жить там с отчимом. Ольге в США не нравилось, к тому же она не знала языка и никак не могла его выучить. Бывает такое: способности отсутствуют напрочь. Более того, у нее начались проблемы со здоровьем. Отношения с американским мужем тоже складывались не лучшим образом.

По всей вероятности, Ольга поняла, что ей недолго осталось жить, и решила попрощаться с родственницей. Родная русская душа оказалась ближе, чем американский муж. Ольга приехала в гости на восточное побережье и в слезах сообщила троюродной сестре, что у нее рак.

– Но ведь от рака необязательно умирают! – воскликнула Марина, знавшая о достижениях американской медицины. – Можно прожить еще двадцать лет!

Марина подробно расспросила сестру про то, как у нее была обнаружена болезнь, чем ее лечили и где.

Выяснились странные вещи.

Опухоль была обнаружена еще в России. Именно тогда Ольга стала посещать церковь, но не православную, а какой-то молельный дом, в который ходили многие больные из Института онкологии. Она была создана какой-то американской организацией – так, по крайней мере, утверждала Ольга. Но имелись и наши проповедники, прошедшие специальное обучение. В дополнение к религиозным мероприятиям (или как там их назвать в подобном заведении) пастве предоставлялась медицинская помощь. Программа называлась «Исцеление с верой».

Обязательным условием был отказ от, так сказать, официального лечения. Большинство соглашалось – хотя бы потому, что здесь все делалось бесплатно, а в медицинских учреждениях требовалось платить за лекарства, тесты, прием без очереди, давать на лапу врачу, нянечке в больнице, ну и так далее. Более того, кто-то уже потерял надежду на выздоровление, а организация могла похвастать успешным опытом лечения.

Марина вспомнила, как Ольга рассказала ей про одну женщину с раком груди. Операция требовалась немедленно, а в одном из онкологических центров Питера ей сказали, что очередь на бесплатную операцию – четыре-пять месяцев, если хочешь сразу – плати. Таких денег у женщины не было, собрать их она не могла, хотя требовалось всего-то пять тысяч рублей. Наверное, просто хотели сорвать куш на чужом горе.

Другой больной районный онколог без каких-либо анализов поставил диагноз: рак кожи, неоперабельный. Женщина и все ее родственники уже готовились к смерти.

А в молельном доме, куда они обе пришли, их вежливо приняли, используя новейшую технологию, провели диагностику (причем и биопсия, и компьютерная томография, и рентгеновское и радиоизотопное исследование, и все анализы делались бесплатно, только верь) и определили, что у «больной» раком кожи – обычный лишай, который исчез после прижигания. Правда, диагноз «рак груди» подтвердился. Но операцию делать не стали, использовали какое-то медикаментозное лечение (плюс молитвы). Женщина, когда Ольга уезжала в Америку, жила уже три года и умирать в обозримом будущем не собиралась, несмотря на прогнозы официальной медицины.

Ольга поверила – как и множество других – и стала лечиться нетрадиционными методами.

Затем ее вызвал к себе старейшина и заявил, что, к сожалению, в России у организации нет достаточного количества нужных медикаментов, чтобы довести лечение до конца. Ввоз медикаментов в Россию затруднен. Старейшина говорил что-то про Минздрав, таможню, чиновников и немереные взятки. Суть его речи сводилась к тому, что Ольге нужно выехать в США.

Она тут же вспомнила про сестру, но старейшина заявил, что ей придется жить на другом побережье: именно там находится штаб организации.

– Но на что я буду жить? И как? Я же не знаю языка, и…

Ей объяснили. «Фирма» также занималась организацией браков американских мужчин и наших женщин. Тех, кому требовалось лечение в США, так сказать, «пристраивали», не предупреждая ни о чем американских мужей, желавших жениться на русской. От Ольги требовалось лишь не посвящать американца в свои проблемы, ну а там, как сказал старейшина, вылечитесь – и можете разводиться. А если понравится – то и остаться в США. А вдруг стерпится-слюбится? Или американец в самом деле понравится?

Ольга подумала и согласилась. Сын – взрослый, отрезанный ломоть. Более того, может, и он через некоторое время последует за матерью и захочет устроиться на хорошую работу в США. А она стремилась замуж за обеспеченного человека. Она была благодарна руководству организации, что они так заботятся о людях. Нравственная сторона (в смысле изначальный обман доверчивых американцев) ее не особо волновала, как и других женщин, точно так же всеми силами старавшихся понравиться американским женихам, приезжавшим за женами в Россию. Многие вообще считали это подарком свыше (за регулярное выполнение наставлений старейшин и посещение молельного дома): и лечат, и за американца замуж выдают! Да об этом можно только мечтать!

Ольга понравилась одному банковскому служащему, который до своих сорока четырех лет никогда не был женат и оказался младше супруги, но хотел именно такую женщину, а не молоденькую. Правда, общались они в основном на пальцах, и он воспринимал Ольгу как прислугу и одновременно навсегда купленную проститутку. То есть днем она выполняла работу по дому, причем муж при виде каждой не замеченной женой пылинки страшно ругался (слава богу, Ольга не все понимала), а ночью использовал ее тело как хотел. Свою квартиру в Питере Ольга отписала «фирме» – это было одним из условий. У сына осталась квартира, завещанная бабушкой.

Отдушиной было посещение медицинского центра, где она встречалась с другими соотечественницами, раньше или позже нее выехавшими в США по той же причине. Все были или из Москвы, или из Петербурга, или из Киева. Персонал тоже по большей части был наш, встречались еще мексиканцы, пуэрториканцы, но в основном на подхвате. Медицинский центр мог считаться клубом по интересам. С американскими мужьями некоторые были счастливы, некоторые – нет. В медицинском центре имелся свой молельный дом, где проводились такие же, как в России, службы.

Но Ольге, несмотря на лечение, становилось все хуже и хуже, хотя у остальных женщин наблюдалась диаметрально противоположная картина. Женщина решила съездить к сестре попрощаться.

Марина, имевшая дело с нашими ушлыми соотечественниками как в России, так и в США, сразу заподозрила неладное и поделилась своими впечатлениями с Томом. Он с ней полностью согласился и предложил завтра же показать Ольгу их семейному врачу.

– У нас с Томом очень дорогая частная страховка. Она покрывает и лечение еще одного члена нашей семьи. Понимаете, я не исключала, что ко мне приедет кто-то из многочисленных родственников из России… И приезжали. Ну так вот, с моей страховкой можно вылечить моему родственнику и даже знакомому зубы, причем не первую помощь оказать в случае острой боли, а сделать протез… Это я как пример говорю. Так что обследование Ольги обошлось нам бесплатно, хотя я бы заплатила.

Главное, никакого рака не обнаружили.

Ольга считала, что избавиться от опухоли ей помогли проповедники, а общее ухудшение самочувствия произошло по какой-то другой причине. Если в молельных домах работают в основном онкологи, откуда они могут разбираться в других болезнях? Мало ли что с ней могло произойти? Ведь не девочка уже. Марина с Томом придерживались иной точки зрения.

По мнению американских врачей, обследовавших Ольгу, опухоль у нее действительно была (злокачественная или доброкачественная, сказать трудно, но скорее второе) и она рассосалась – при помощи каких-то медикаментов. И теперь Ольга страдает от побочного действия использовавшихся препаратов.

Требовалась ее медицинская карта. Врачи на восточном побережье, где жили Марина с Томом, хотели знать, что делали с Ольгой, чтобы выбрать подходящее лечение теперь уже побочных эффектов.

Марина позвонила на западное побережье мужу Ольги, страшно недовольному ее отъездом, и, не объясняя ситуацию в подробностях, попросила зайти в медицинский центр и забрать карту.

Через два дня мужчина погиб в автокатастрофе. С Мариной связаться не успел. В медицинском центре, когда туда обратилась сама Марина, прибывшая на похороны родственника, ей очень вежливо сказали, что отдали карту мужу ее сестры. Более того, очень подробно и исключительно вежливо расспросили про состояние и местонахождение сестры.

Разговаривал с ней известный мне Евгений Андреевич, представившийся лечащим врачом Ольги.

Когда Марина вернулась домой, ее чуть не сбила машина. Она спаслась чудом. Потом им позвонили и предупредили, чтобы не лезли куда не просят. Говорили по-русски, без акцента. Ольгу из больницы, где она проходила обследование и лечение, велели забрать – если хотят остаться в живых.

Они не забрали, надеясь, что уж в американской-то больнице, причем имеющей хорошую репутацию и ею дорожащей, с Ольгой ничего не случится, но через три дня Ольга умерла. Причину смерти патологоанатом так и не смог точно определить, о чем супругам Смит поведал их домашний врач.

Марина с Томом глубоко задумались. Они не стали ни на кого подавать в суд, и не потому, что в настоящее время американские суды завалены медицинскими делами, а дело о странной болезни и смерти гражданки России не станет рассматриваться вне очереди. Причина смерти была проставлена в свидетельстве о смерти таким образом, чтобы к американским врачам не было никаких претензий.

У Марины с Томом их и не было. К американским врачам. Были – к Марининым соотечественникам.

– То есть, если я вас правильно поняла, – подвела итог я, – у вашей сестры в самом деле была опухоль, что подтвердила официальная медицина. Снимки ее показали, так?

– Да. Поэтому Ольга и пошла лечиться в этот молельный дом.

– Затем опухоль рассосалась, как диагностировали американские врачи, к которым отвели Ольгу уже вы с Томом.

Марина кивнула.

– Применялись какие-то препараты, давшие побочные эффекты.

Марина пояснила, что Ольга чувствовала страшную усталость, просто валилась с ног, температура не поднималась выше тридцати пяти и пяти. У нее было ощущение, что она в самое ближайшее время ляжет и не проснется. Более того, частенько возникали кожные высыпания. И перед поездкой к сестре она стала слишком часто думать о смерти, была уверена, что умрет.

Но в больнице, по мнению Марины и Тома, Ольгу убили наши соотечественники. Выслушав рассказ Марины, я склонялась к той же версии.

– И вы хотите написать об этом книгу?

– Понимаете, Лана… – Марина опять прикусила губу. – Мы же не обратились в полицию…

– Потому что нашли журналистскую сенсацию.

– Да, – признала Марина. – И нам сейчас, в общем, не с чем идти в полицию. У нас нет доказательств. Да и за свою жизнь мы опасаемся. – Она слегка улыбнулась. – Она у нас одна.

В общем, Марина с Томом решили временно покинуть свой дом. Муж отправился в командировку в Африку, а Марина полетела в Россию собирать материал.

– А тут вы не боитесь за свою жизнь? – Я многозначительно посмотрела на руку Марины.

Она пояснила, что они вместе с Томом сказали всем знакомым, что оба летят в Африку. Они в самом деле направились в Зимбабве, чтобы сделать серию репортажей о югославской колонии, возникшей там несколько лет назад и в последнее время все увеличивающейся по численности. Если русская мафия следила за ними, то должна была решить, что супруги Смит испугались и спасаются бегством.

Но Марина пробыла в Зимбабве только три дня, потом вылетела в Париж, из Парижа – в Москву, а оттуда уже в Питер.

И встретила тут Евгения Андреевича при весьма специфических обстоятельствах.

– Молельный дом находится по тому адресу, где мы вчера с вами познакомились? – уточнила я.

– Нет, там диагностический центр и мастерские. Эта самая секта, организация или кто они там, обеспечивает больных посильной работой. Например, женщины шьют постельное белье. В этом же дворе находятся больница, процедурные кабинеты. В общем, все в одном месте. И все под наблюдением и контролем. Иногда они там и молятся. Но вообще-то молельный дом в другом районе. У меня есть адрес, только туда далеко ехать. Я решила начать с центра города.

Меня, конечно, интересовало, был ли у Марины конкретный план. Она намеревалась брать двор штурмом? Ведь ей просто повезло, что днем какая-то тетка продала ей брошюры, а вечером она познакомилась со мной.

– Для начала я думала расспросить жителей окрестных домов, – призналась Марина.

Затем я уточнила, о чем говорится в проспектах, которые купила моя новая знакомая.

– Реклама услуг медицинского центра, нетрадиционных методов лечения. Их регулярно бросают в почтовые ящики жильцам, только большинство ваших людей, как рассказала мне та дама, на такую рекламу давно не реагируют. Вынимают из ящика – и сразу же выкидывают вон.

– Тогда с чем она хотела идти к журналистам? Если я правильно помню, что вы говорили…

– Лана, она же каждый день видит, как толпа женщин с утра идет в этот двор, вечером – из двора, они там поют, ну и… Странно, согласитесь. Или при виде меня, хорошо одетой и явно с деньгами – вы же видели меня вчера? – она просто решила заработать. Ведь нельзя же исключать и такой вариант, не правда ли? В России много странного.

Мне же казалось странным, что я не встретила вчера ни одного человека, если не считать спящих алкоголиков. И странно, что их оставили жить в том дворе…

– Выходной все-таки, – пожала плечами Марина. – Или, может, вчера все были в молельном доме? Кстати, Лана, а вы составите мне компанию? Съездите со мной туда? Я могу вам заплатить.

С такими предложениями лучше к Вере Николаевне, хотелось сказать мне, но я сдержалась. Съезжу. За деньги, без денег, в любом случае. Что же это делается-то у нас в городе? Кто это все придумал? И, кстати, Дон Жуан-то тут с какого бока? Он-то, как я всегда считала, по другой части.

Адрес молельного дома, имевшийся у Марины, совпал с адресом, полученным мною от Анны Павловны, супруги томящегося в ИВС Мишеньки.

Глава 14

11 мая, вторник, вечер

Весь день я спала – после того, как выслушала рассказ Марины. Иногда и поболеть приятно. Когда я еще так расслаблялась? Наверное, только в детстве.

Но к вечеру я выспалась и во мне, как обычно, проснулась жажда деятельности, а для начала – зверский аппетит. Он у меня всегда дает о себе знать вечером, причем довольно настойчиво.

Я отправилась в буфет, отметив, что если меня все еще и подташнивает, то теперь уж точно от голода, а никак не от сотрясения мозгов. Да и голова-то у меня, пожалуй, крепкая. Конечно, пуленепробиваемым лбом, как некоторые, похвастать не могу, но тем не менее. Подумаешь: дали рукояткой пистолета по затылку. За пару дней полностью оклемаюсь. А пока – перекусить, заглянуть к Рубену Саркисовичу, затем – к Евгению Андреевичу. Не тратить же время даром?

Ужинала я в гордом одиночестве, правда, время и тут провела не зря. Кроме насыщения желудка, ознакомилась с последними городскими новостями: в буфете стоял «Панасоник», и я как раз попала на криминальную хронику. Даже мой светлый лик по ящику промелькнул, но только вскользь, Афганца не показали, а вот Анну Павловну и ее выступление перед отделением милиции демонстрировали со смаком.

Затем поведали о ночном взрыве в печально известном мне дворе. К моему удивлению, там обнаружился лишь один труп «осветителя» на крыше. Четверых раненых (троих мужчин и женщину) увезла «Скорая». То есть лишний грех на душу я не взяла? Охрана Евгения Андреевича осталась жива? И тетка оказалась крепкой? Но куда подевался труп из «точки»? Или его не нашли?

Журналистка сообщила, что найденная во дворе женщина пока в сознание не приходила, а трое мужчин утверждают, что оказались на месте случайно. Проходили мимо, решили зайти в арку отлить, тем более из-под нее шел соответствующий запах и они поняли, что не станут первооткрывателями нового сортира. Стоило им зайти во двор, как прогрохотал взрыв. Все трое заявляли, что подумали одно и то же: местные жители решили бороться с теми, кто использует их арку в качестве общественного туалета.

Мне хотелось смеяться в голос. Кто поверит в этот детский лепет на лужайке? Но ведь для парней главное, чтобы от них отстали. Вот и несут ахинею. Всем понятно, что гранату они не сами кидали, а поди докажи, с какими намерениями они в самом деле потащились в тот двор среди ночи.

Но одно радовало: официальные органы в самом деле должны серьезно заинтересоваться фирмами и фирмочками Евгения Андреевича и компании.

А что нужно мне? Я глубоко задумалась, расправляясь со вторым эскалопом. В самом начале мы с Веркой хотели, чтобы на нас не навесили убийство двух парней в загородном доме и нас не замучила отдача. Поэтому и стали разбираться.

Но теперь…

Дело обрастало все новыми и новыми подробностями и, можно сказать, вышло на международный уровень.

Мы имеем некую секту (иначе я их назвать не могу, сами пусть именуют себя как угодно), которая вовлекает в свои ряды только женщин. Большая часть (если не все) активно трудятся на многочисленных предприятиях, принадлежащих этой компашке, принося прибыль хозяевам. Некоторых дамочек отправляют в США, выдавая замуж за иностранцев.

На предприятиях теток явно нещадно эксплуатируют. Перед отъездом в США требуют отписать на «фирму» свое имущество – как сделала Ольга, родственница Марины Васильевны. Более того, моя соседка по палате сказала, что, насколько было известно Ольге, это делали и другие, выехавшие в США, но воспринимали нормально – как плату за организацию брака с иностранцем. У «фирмы» уже благодаря этим двум видам деятельности образуется весьма неплохой доход.

Но что дальше?

С какого-то боку тут медицина. Если я правильно поняла, секта вербует нездоровых женщин. Так проще? Они более подвержены влиянию? Предположим, наша средняя женщина, не очень молодая, одинокая, получающая не такую уж большую зарплату, вдруг узнает, что у нее рак. Эта болезнь воспринимается нашими людьми как неизлечимая. Приговор вызывает панический ужас, а шесть процентов, только узнав диагноз, вообще отказываются от лечения. Читала я где-то эту статистику. Более того, подавляющее большинство (около семидесяти пяти процентов – то есть три четвертых) больных идут к врачу, когда болезнь уже запущена. Ну не верят люди нашей медицине, да и в последнее время врачи уж больно стали деньги драть. Сколько народу ходит без зубов, потому что не могут себе позволить их вставить, сколько лишаются способности видеть, потому что даже при бесплатной операции нужно, например, в случае катаракты выкладывать деньги за хрусталик, ну и за лекарства, естественно. Не жалко заплатить (если средства, конечно, вообще есть), если уверен, что тебе в самом деле помогут. Но ведь, к сожалению, иногда случается, что у тебя просто выкачивают деньги и ничего не делают.

А тут – все бесплатно. В нашей стране я в благотворительность не верю. На Западе она существует и порой принимает абсурдные формы. Но там общества защиты животных и помощи людям, попавшим в любую кризисную ситуацию, и все прочие реально действуют. Мне лично приходилось слышать от многих иностранных бизнесменов, что они, по крайней мере, час в неделю работают с бывшими наркоманами (просто беседуют и поддерживают морально, не говоря уже о материальной помощи всяким благотворительным организациям), их жены проводят по нескольку часов в раковых или геронтологических центрах и считают это своим долгом перед обществом. На Западе крупному бизнесмену, да и среднему или мелкому, стыдно не участвовать в благотворительных акциях.

Но если что-то в нашей стране вдруг делается бесплатно, то вряд ли от чистого сердца. Например, слово «фонд» всегда вызывает у меня настороженность. Помнится, слышала выступления одного политика в защиту некоей, скажем так, лавочки, вернее, ее руководителей и отцов-основателей. «Я их знаю, – с пеной у рта верещал политик. – Честнейшие люди!» Но там, где речь идет об огромных суммах и всяческих благах со льготами, я не стала бы употреблять слово «честность». Кстати, один из руководителей того самого фонда после того, как организация кинула тысячи простых людей, доверивших им свои деньги, до сих пор в бегах, остальные – в местах, давно по ним плакавших.

А если кого-то от чего-то у нас лечат бесплатно (пусть даже американцы в самом деле выделяют деньги из своих благотворительных фондов, во что вполне могу поверить), причем, по всей вероятности, дорогими лекарствами, тестируют на дорогостоящем оборудовании, организуют выезд в США… Значит, это кому-нибудь нужно. Из наших.

Ради квартир? Возможно. Но у всех ли есть квартиры? Или в США отправляют только тех, у кого можно что-то взять? Для эксплуатации на своих предприятиях? Сомнительно. У нас безработица, на пошив постельного белья, как мне кажется, и так без труда можно найти народ.

Но что делать мне? Ведь я же не успокоюсь, пока не докопаюсь до истины. Афганец поможет из корыстных соображений – он хочет получать дань, но мораль с нравственностью у него отсутствуют по определению. Начать с визита к Евгению Андреевичу? Удовлетворит он мое женское любопытство?

Я допила чай, поблагодарила буфетчицу и отправилась в кабинет Рубена Саркисовича, чтобы выяснить, где разместили моего нового знакомого.

Доктор Авакян сидел за компьютером с огромным монитором и что-то напряженно изучал.

– Ланочка, любовь моя! – воскликнул врач при виде моей особы и тут же вскочил с огромного кресла, в котором с трудом помещался. Авакян за те годы, что я с ним знакома, раздобрел раза в два. Жизнь, наверное, хорошая, да и покушать он любит, причем хорошо и обильно.

Рубен, как и обычно, расцеловал меня и потискал, потом пригляделся.

– Бледненькая ты, радость моя, – заметил он. – Позагорать бы надо. Чего не уехала никуда на майские? Отдохнула бы…

«И никуда не вляпалась», – добавила я про себя и тут же решила взять быка за рога – уточнить, где находится вчерашний пациент и как себя чувствует.

Авакян как-то странно на меня посмотрел, потом отвел к диванчику (обычно используемому в кабинете с другими целями в компании с действующими медсестрами, но я медсестра бывшая, так что мы там просто сидели). Рубен молчал какое-то время, потом резко стал серьезным.

– Лана, может, ты успокоишься, а? Вдвоем с Веркой? Ведь не ровен час… Помню я, какой ее сюда привезли в ноябре… А ты сама? Ну, уворачивалась пока. А дальше? Ведь удача – штука изменчивая. Что тебе нужно? Бабки? Тебе их что, мало?

– Нет, – сказала я. – Хватает, – правда, тут же добавила: – Но ведь их никогда много не бывает.

Рубен Саркисович хмыкнул, потом прямо спросил, что мы с Веркой намерены делать с дискетой. Если бы не мое умение «держать лицо», которое я активно тренировала, можно сказать, в боевых условиях весь прошлый год, то я бы себя выдала. Но этого не случилось, вместо этого я с самым невинным видом поинтересовалась у Рубена, что он сам думает.

– Ты притворяешься или в самом деле по башке сильно дали? – излишне резко спросил Авакян.

Я скромно опустила глаза к полу, судорожно соображая. Что там за информация? Откуда Верка взяла дискету? Или это и есть те самые «материалы», которые упоминали и Афганец, и Евгений Андреевич? Но каким образом они попали к Верке? И какого рожна она отдала ее Авакяну, если уж сперла? Мне не могла, что ли? Ну, дрянь подружка…

Авакян тем временем вскочил с диванчика и принялся выписывать круги по комнате, с гордостью неся впереди свой огромный живот. Свет ламп дневного света, вмонтированных в потолок, отражался на его блестящей лысине.

Из его воплей я поняла, что на злосчастной дискете собрана информация о двух препаратах, о существовании которых Рубен Саркисович никогда не слышал и которые не включены ни в какие отечественные справочники, а поэтому, скорее всего, Минздравом не разрешены. На дискете формулы, технология изготовления, дозировка, побочные эффекты. Авакяна особо возмутили побочные эффекты. В семидесяти пяти процентах случаев наблюдались психические отклонения, причем самые разнообразные. Была бы его воля, он из-за этих побочных эффектов никогда бы не выпустил препараты на рынок.

– Но, судя по тому, что вы прочитали, лекарства помогают? – уточнила я, врываясь в поток его речи.

Рубен Саркисович прекратил свой бег по комнате, вытер лысину носовым платком, постоял на середине, затем снова опустился на диванчик.

– Судя по тому, что там написано, – он кивнул на компьютер, – опухоли рассасываются. «Злокачественные и доброкачественные новообразования». Те, при которых обычно делают радикальное иссечение. Но побочные эффекты… Крыша едет, Лана! Я не говорю об аллергических реакциях! Они у всех наблюдались! У всех! Ну, в смысле, судя по тому, что там написано… А психушка для семидесяти пяти процентов – это нормально? Что лучше: нормальная башка и опухоль, которую можно вырезать, или психушка без опухоли? Вот ты бы лично что выбрала?

– Психушки не надо, – ровным тоном ответила я.

– Вот именно! А изменения ведь, скорее всего, необратимые. Да даже если и обратимые… Если уж стал психом – то навсегда. Сама, наверное, в курсе, как наш народ косит от армии. А потом пороги обивают: признайте нормальным, я себя психом для армии сделал. Но никто не решается. Где гарантия, что в самом деле только для армии? Если уж такое записано… Я бы лично некоторые диагнозы никогда не снял.

Авакян помолчал немного и добавил, что с двадцатью пятью процентами, у которых психические отклонения не проявились сразу же, вопрос спорный. Они могут проявиться позднее, а как – пока неизвестно.

– В общем, я отдаю тебе дискету, – сказал Авакян, – раз уж она ваша с Веркой. И не спрашиваю, что вы намерены делать с этими препаратами и кому их толкать. Но из моральных соображений, Лана… Ай, что я тебе говорю?!

– Заканчивайте, раз уж начали.

– Если тебе или Верке предложили их тут кому-то продать за процент, то… Я тебе за себя говорю: не возьму. И ни один нормальный врач не возьмет. Лана, о людях подумай! Ты же медик все-таки, в Афгане была! Зачем людей гробить? По-моему, это нельзя делать ни за какие деньги.

– По-моему, тоже, – сказала я вслух, глядя Рубену Саркисовичу в глаза, а про себя подумала: «Знала бы подружка, что я в обход нее добралась до информации. Но так ей и надо. Чего было от меня скрывать?» По всей вероятности, Верка решила, что на дискете… Или она не восприняла ее всерьез? Верка только наличность воспринимает, золото и бриллианты. А дискету… Я застыла на месте. У Верки компьютера нет, я не уверена, что она умеет им пользоваться. Но она навряд ли отправилась бы прямо к Рубену. Она бы… скорее пришла к Косте днем, когда я на работе, а Сашка в школе, и попросила бы братца, влюбленного в нее по уши, считать ей информацию. Это Косте по силам, хотя он в основном играет. Но с таким заданием справился бы. Или все-таки пришла бы ко мне? Да и мои каким-то образом проговорились. Нет, скорее всего, она знала, что на дискете. Или точно, или примерно. Наверное, решила продать препараты и задействовать для этой цели врача. Я-то где их толкать буду? А Рубен Саркисович скорее найдет, кому предложить лекарства. Или она думала, что он сам купит. Но Верка все равно дрянь.

Авакян вручил мне черный прямоугольник и посоветовал его просто уничтожить. Я сказала, что полностью согласна с его точкой зрения, а затем попросила проводить меня к Евгению Андреевичу, с которым имела страстное желание пообщаться. Дискету опустила в карман больничного халата.

Глава 15

11 мая, вторник, вечер

Евгений Андреевич лежал в палате один, был бледен и хмур. Сегодня он уже не казался мне ни франтом, ни лощеным типом, как вчера. Я, правда, тоже выглядела иначе, хотя, должна отметить, халаты в больнице доктора Авакяна были махровыми, длинными, всевозможных расцветок и размеров, и в них вполне можно было встречать любовника. Можно сказать, что я смотрелась по-домашнему, более того, была не накрашена, не надушена и толком не уложена, так как просто провела расческой по волосам перед тем, как отправиться в буфет. Да и Евгений Андреевич моих усилий не стоил.

– А, это вы, – без особой радости произнес мужчина.

– Вас вдвоем-то можно оставить? – Авакян перевел взгляд с меня на Евгения Андреевича и обратно. – Ничего не учудите?

– Я – нет, – посмотрела я на Рубена Саркисовича честными глазами. – Ну если только в целях самообороны.

– Я не буду претендовать на честь Светланы Алексеевны, – гордо заявил Евгений Андреевич.

Я чуть не поперхнулась, но смолчала. Авакян опять внимательно на нас посмотрел и палату покинул. Для него желание клиента – превыше всего. За те бабки, что мы оставляем у него в клинике.

– Вы уж присаживайтесь, – устало сказал больной. – В ногах правды нет.

– Спасибо.

Я опустилась на стул в ногах кровати, чтобы все-таки быть подальше. Мало ли какую гадость он замыслил.

– Зачем пожаловали, Светлана Алексеевна? – поинтересовался Евгений Андреевич.

Я задумалась на мгновение. Ну, не дискету же ему вручать, право слово? Наверняка вчера во дворе под словом «материалы» он имел в виду ее. Только вот как она попала к Верке? – опять прикидывала я. Ну подружка… Или она ее в подземелье нашла?

– Светлана Алексеевна, вы, может, все-таки скажете, что вам нужно? – опять спросил мужчина устало, правда, голос его все равно оставался скрипучим и мерзким.

– Я пришла извиниться, – ляпнула я первое, пришедшее на ум. – Признаться, не хотела лишних жертв. Я всегда против. Но вы должны понимать, что сын и подруга мне очень дороги…

– Понимаю. Возможно, я обратился не по тому адресу.

Мужчина на койке закрыл глаза. Я уже подумывала, не заснул ли, но тут Евгений Андреевич взглянул на меня очень серьезно.

– Вы желаете знать суть? – спросил он.

Такого поворота я никак не ожидала. Или он после моих извинений решил разоткровенничаться? Вспомним старую добрую истину: вежливость – это то, что очень дешево стоит и очень дорого ценится.

– Желаю, – сказала я.

– Если я вам расскажу, вы оставите нас в покое?

– Ну, если вы оставите в покое меня и моих родственников…

– Да я бы предпочел всю вашу компашку никогда в жизни не видеть! – крикнул Евгений Андреевич, приподнявшись на локте здоровой руки, потом снова в бессилии откинулся на подушки. На лбу его выступил пот.

Отдохнув пару минут, он начал медленно рассказывать. Скрипучий голос действовал мне на нервы, но это было небольшой платой за информацию.

Правда, я не успела получить всю. Только крохи.

Дверь в палату распахнулась, и внутрь ворвалась женщина примерно одних лет с Евгением Андреевичем (судя по его сегодняшнему внешнему виду, вчера он выглядел гораздо моложе). За ее спиной маячила медсестра. В руках женщина держала две увесистые сумки, наполненные разнообразной снедью. Я сделала такой вывод, заметив в одной сверху горку яблок, а в другой торчащий длинный «французский» батон. Белый халат был небрежно наброшен тетке на плечи. Из-под него виднелся серый шерстяной костюм, подчеркивающий восемь животов. Одеяние, по-моему, больше походило не на женское платье, а на чехол для зенитной установки. В общем и целом тетка напоминала большую маму-бегемота. Никакой холености в ее облике я не заметила. Если судить по внешности и одежде, ни она, ни ее родственники не могли себе позволить лечиться в клинике Рубена Саркисовича.

– Женечка, солнышко, что с тобой, любимый?! – завопила тетка истошным голосом, но тут же осеклась, увидев меня. – А эт-то что такое? – спросила она совсем другим тоном и прищуривая глаза – и стала удивительно похожей на змею. – Женя, это кто такая? – снова издала вопль тетка. – Это что за проститутка?

– Простите, вы случайно не меня имеете в виду? – вклинилась я подчеркнуто вежливым тоном.

Дама надменно посмотрела на меня и показательно отвернулась, заявив в воздух:

– Я со шлюхами не разговариваю.

– Среди них встречаются очень неплохие люди, – невозмутимо заметила я. – Не то что среди старых мымр.

Дама развернулась, бросила сумки на пол и вперила руки в бока. Медсестра почему-то прижалась спиной к стене неподалеку от двери и с комментариями не выступала, предоставив клиентам самим выяснять отношения. На помощь тоже не звала.

– Что ты сказала, проститутка?! – завопила она. – Моего мужа совращать и меня оскорблять?! Ну я тебе покажу! Я сейчас отправлюсь к главврачу и…

– Кто там поминает меня всуе? – раздался из коридора голос Рубена Саркисовича, и через мгновение доктор Авакян оказался в палате в сопровождении моей соседки Марины Васильевны. Марина мне быстро кивнула и, по-моему, мгновенно оценила обстановку. Более того, в тихой больнице, где по коридорам не шастают толпы пациентов и их родственников, да и все клиенты, как правило, ведут себя прилично (так как тут лечатся, а не другими делами занимаются), голос дамочки, наверное, разнесся на большое расстояние, и Марина с Рубеном слышали большую часть сольного выступления.

– Светлана Алексеевна, у вас будут какие-нибудь жалобы или пожелания к персоналу больницы? – исключительно вежливо спросил меня Рубен Саркисович, аж изобразив полупоклон.

– Будут у меня, – вклинилась Марина и показала наманикюренным пальчиком на тетку. – Посторонняя нарушает мой покой. Пожалуйста, выведите ее из больницы. Мы платим вам большие деньги за спокойствие, а тут происходит неизвестно что.

– Абсолютно с вами согласна, – добавила я, потом посмотрела на Рубена Саркисовича. – Я присоединяюсь к просьбе Марины Васильевны.

Тетка в сером шерстяном костюме не дала Авакяну ответить, опять вперила руки в бока, пустила грудь вперед и завопила. Одесский привоз по ней плачет, подумала я. Лучше всего она, наверное, смотрелась бы в рыбном ряду.

Всех присутствующих дам обвинили в совращении Женечки, Рубена Саркисовича – в содержании своднической конторы. Дама обещала пожаловаться во все возможные инстанции, которые включали милицию, ФСБ, Минздрав, лично губернатора, а также Ленгаз и пожарников, которые прикроют «эту лавочку» за несоблюдение норм пожарной безопасности. «Но тогда при чем тут Ленгаз?» – хотелось спросить мне, но не успела: нам пообещали, что Петроэлектросбыт отключит в больнице свет.

Могу отметить, что язык у дамы был без костей, и воображение работало очень неплохо, если она за такое короткое время сообразила, кто и что может перекрыть у Рубена Саркисовича. Только я почему-то предполагала, что у доктора Авакяна все везде схвачено и за все заплачено, и его больница будет последней в городе, если Петроэлектросбыт и прочие инстанции вдруг решат отключать в подобных учреждениях свет, тепло, горячую воду и что там еще можно отключить. Более того, здесь вполне может оказаться собственный генератор. В наличии водогреев я даже не сомневалась.

Доктор Авакян тем временем проследовал к пульту, встроенному в тумбочку у кровати больного, и нажал на кнопку вызова охраны. Я знала, что это за кнопка, так как мне уже неоднократно приходилось бывать в этом учреждении, правда, в качестве пациентки впервые. Выступавшая дама не поняла, что он делает, да и не особо обращала на него внимание.

Охрана возникла секунд через сорок пять и вытянулась перед главврачом. Он только кивнул на выступавшую. Молодцы подхватили ее под белы рученьки, развернули к двери и потащили из палаты. В первое мгновение она не поняла, что происходит, а когда поняла, было уже поздно: дверь захлопнулась.

– Спасибо большое, – произнес Евгений Андреевич, вытирая лоб. – Очень вам признателен.

– Это кто такая? – спросила Марина Васильевна.

– Моя супруга, – ответил мужчина, потом посмотрел на меня. – Вот если бы вы, Светлана Алексеевна, как-нибудь в нее гранатой запустили… Век бы вам благодарен был и возносил бы Господу молитвы за ваше здоровье. Может, соберетесь как-нибудь на досуге?

Я усмехнулась. Таких женушек мне уже приходилось встречать. Но ничего сказать я не успела, так как опять вклинилась Марина Васильевна, задав вполне естественный вопрос: а почему Евгений Андреевич не разведется с супругой?

– С ней, пожалуй, разведешься, – вздохнул он.

В этот момент в дверь палаты робко постучали.

– Войдите! – крикнул Авакян.

В палате нарисовалась еще одна медсестра, сообщившая, что ко мне приехали посетители: брат, сын и подруга. Они ждут в палате.

– Идите, Ланочка, – улыбнулась мне Марина. – Я пока пообщаюсь с Евгением Андреевичем, если не возражаете.

Я прекрасно понимала, что у Марины с ним свои счеты, я еще успею с ним перемолвиться, а к Верке уже поднакопилось немало вопросов. Дискета так и лежала у меня в кармане больничного халата.

Я встала и вслед за одной из медсестер направилась в нашу с Мариной палату.

Мои осмотрели меня внимательно, как и Рубен, отметили излишнюю бледность, сами сказали, что все чувствуют себя великолепно и желают мне скорейшего выздоровления. Слух к Косте вернулся.

Я расположилась на своей кровати, Верка плюхнулась на Маринину, Костя с Сашкой заняли стулья.

– Выкладывайте, какие новости, – дала я команду.

Костя кашлянул. Я обратила на него взор.

– Баба приезжала, – объявил братец.

Я вопросительно приподняла одну бровь.

Выяснилось, что часа два назад к нам в квартиру пожаловала некая особа, неизвестно каким образом выяснившая адрес. Настроена была воинственно и вроде бы собиралась учинить дебош.

– В связи с чем? – поинтересовалась я. – Она сообщила цель визита?

Дама утверждала, что я намерена увести ее мужа из семьи. Но она этого не потерпит и поэтому решила пресечь попытку в зародыше.

Интересно. Два подобных обвинения за вечер – это многовато даже для меня, причем единственный мужчина, с которым я сплю, не женат, а второй, с которым побывала в койке один раз, убит.

– И что за баба? – уточнила я у братца.

Ответил сын. Судя по его описанию, иногда прерываемому Костиными комментариями, к нам домой заглядывала уже известная мне Анна Павловна, жена томящегося в застенках Мишеньки.

Сравнив поведение двух обвинивших меня в совращении мужей дамочек, я внезапно подумала: общее горе объединяет. Не по этому ли принципу, в частности, сошлись господа проповедники? Если у двух похожие спутницы жизни, вполне можно ожидать, что и у третьего питерца (Димы, томящегося, как и Миша, в ИВС), и у москвича Коли такие же. Хотя это и не факт, а вполне может оказаться совпадением.

К сожалению, Евгений Андреевич мало что успел мне рассказать, но кое-что важное я узнала: вся их компания, включая американца Сэма, страшно любит женщин, и они им требуются в больших количествах и регулярно. По молодости было еще хуже: при виде практически каждой женщины герои-любовники боролись со страстным желанием немедленно ее трахнуть. Сейчас возраст, конечно, дает о себе знать, но тем не менее. Именно это послужило основой создания некоей организации или секты, назови как хочешь – Евгений Андреевич сам четкого определения дать не мог. По его словам, они с единомышленниками сели как-то вечерком и хорошо подумали, как бы устроить так, чтобы была возможность регулярно и безопасно иметь женщин до полного удовлетворения. Обязательными были три условия: чтобы жены ничего не заподозрили, чтобы ничего не подцепить и чтобы ни одна другая баба не имела к друзьям претензий. Поэтому и была организована соответствующая охрана и система оповещения в случае приближения чьей-либо жены к объекту, проводились регулярные медицинские обследования «прихожанок» и дело подавалось под определенным соусом.

Уже сам процесс обдумывания и организации принес мужикам много радостных минут. Огромное удовольствие доставляло даже не совокупление с многочисленными партнершами, а осознание того, что жены ни о чем не догадываются, уверенные, что мужья ходят в церковь и читают там проповеди.

Но никаких деталей поведать мне Евгений Андреевич не успел: пожаловала рогатая супруга.

– И что вы сказали Анне Павловне? – уточнила я у сына с братом.

– Что ты лежишь в больнице и что у тебя есть жених, не обремененный супругой, – отрапортовал Костя.

– Кого ты имел в виду? – спросила я.

Верка хихикнула, сынок с трудом сдержал смешок.

– Будто ты не знаешь, – с обидой сказал Костя.

– В последнее время меня замуж никто не звал.

– Еще не хватало тебе третьего мужа! – воскликнул в ужасе братец. – Я как вспомню двух твоих предыдущих! А как ты с ними разводилась…

Я лично больше помнила, как Костя очень мило с ними обоими квасил и, по-моему, радовался, что собутыльник есть прямо в квартире, даже на улицу выходить не надо, чтобы отправиться на наш районный «пьяный угол» – место встречи, которое изменить нельзя. Правда, имелся и один недостаток. У обоих моих бывших после принятия внутрь горячительных напитков почему-то начинали чесаться руки. На улицу размяться выходить было лень, а тут под боком имелся родственник, с которым обычно и сражались, вернее, использовали как боксерскую грушу. Я, приходя вечером с работы или прилетая по вызову сына, пережидавшего схватки в шкафу или под диваном (в годы, когда он под ним еще помещался), обрабатывала Костины царапины и синяки, выслушивая жалобы на своих мужей. Мужья, кстати, к тому времени уже засыпали, причем в самых неожиданных местах, но везде чувствовали себя комфортно, а поутру ничего не помнили.

– А ты думаешь, Костя, что если я даже выйду замуж за Алексея Петровича, то он переедет к нам? – спросила я у братца с самым серьезным видом.

– Нет, ты, конечно, поедешь к нему, – невозмутимо ответил Костя. – Но ты же не бросишь меня одного?

И братец посмотрел на меня своими по-детски наивными подслеповатыми глазами.

– Не брошу, – ответила я, на мгновение также встретившись взглядом с сыном, закатившим глаза. А про себя подумала: знал бы Афганец, какое счастье его ждет… Поэтому, наверное, у него даже мысли не возникает на мне жениться. Ведь в дополнение к жене приходится брать и всех ее родственников. С моими Афганец знаком не понаслышке.

Я решила немного сменить тему и уточнила, каким образом удалось отделаться от Анны Павловны. Выяснилось, что при помощи Верки, прибывшей, когда Анна Павловна, несмотря на попытки моих мужиков ее сдержать, ворвалась в квартиру аки вихрь и осматривала ее. В каких целях, непонятно. Ну не воровать же она к нам придет?

Верка быстро взяла Анну Павловну за грудки, выяснила цель визита, придавив к стене, а потом проводила до двери, четко указав направление дальнейшего следования. Анна Павловна поняла ее с первого раза и даже извинилась.

Я же пришла к выводу, что Анна Павловна могла выяснить мой адрес, только если запомнила номер машины. Но ведь это же какие усилия надо было приложить… Молодец тетка, действует оперативно.

– Ладно, оставим эту тему, – сказала я вслух. – У нас есть более важные проблемы.

– Куда ты еще собираешься влезть? – завопил братец в своем обычном стиле. – Лана, ты успокоишься когда-нибудь или нет? Я помню, какой ты была девочкой! Я сам тебе косички заплетал и в школу провожал! И что из тебя выросло!

– Ты не поздно ли собрался меня воспитывать? – спросила я.

– Так, дети мои, хватит семейных скандалов, – встряла Верка. – Лана в самом деле права. Как обычно, – добавила подружка с подленькой улыбкой. – Костя, ты момент упустил, и она вышла из-под контроля. Если будешь себя хорошо вести и нам помогать, я тебе разрешу себя повоспитывать. – И Верка профессионально улыбнулась братцу.

Он тут же расцвел, а цвет его лица напомнил спелый помидор. Про воспитание младшей сестры было забыто. Если бы я умела читать мысли, подозреваю, что сейчас увидела бы проносящиеся в Костином мозгу картины предстоящей встречи с Веркой (без нашего с Сашкой присутствия). Взгляд у брата стал мечтательным, вот-вот должны были потечь слюни.

Я посмотрела на Верку, закатившую глаза. Сынок мне подмигнул, а потом нейтральным тоном заявил, что они с тетей Верой хотели бы отчитаться перед матерью-командиршей (то бишь передо мной) о проделанной работе.

– Валяйте, – дала я разрешение.

Костя все еще пребывал в мире счастливых грез.

Захват Верки с сыном в печально известном нам дворике прошел довольно банально, и после всех наших приключений слушать про него мне было неинтересно, поэтому сын с подружкой сразу же перешли к своему пребыванию в подземелье.

Неприятных моментов было два: холод и полная темнота.

– Вы не простудились? – уточнила я, переводя взгляд с сына на подружку.

– Да мы там все время двигались, – отмахнулась Верка. – Исследовали место заточения. Попрыгали, руками помахали. Правда, Саша?

Сынок кивнул. Я внимательно на него посмотрела, но спрашивать ничего не стала. Имелись у меня кое-какие смутные подозрения относительно возможного согрева любого лица мужского пола, оказавшегося на пару с Веркой в замкнутом пространстве, но думать об этом в связи со своим четырнадцатилетним сыном как-то не хотелось. Вообще не хотелось понимать, что у меня уже такой большой мальчик, и я отогнала от себя мысли о том, что могло произойти между Сашкой и Веркой. Да и в принципе лучше для начала с ней, а не с какой-то неопытной одноклассницей, чья мама потом принесется ко мне выражать претензии, а то еще и требуя помочь в организации свадьбы.

Судя по рассказу подружки и сына, подземелье под «точкой» было довольно обширным и, по всей вероятности, располагалось не только под ней, а уходило и под соседние дома.

– Это, наверное, старый подземный ход, – высказал предположение сынок, начитавшийся приключенческих романов.

– В центре Питера? – хмыкнула Верка. – Революционеры копали, чтобы скрыться от царской охранки? Ты соображаешь, что несешь?

Я задумалась. Дома, составлявшие неровный прямоугольник, и средняя «точка», судя по их виду и местонахождению, были возведены где-то в девятнадцатом веке. На восемнадцатый они не тянут. Кто жил в том районе? Если не ошибаюсь, там располагались доходные дома, могло селиться купечество. А купцы держали лавки, в которых теперь находятся современные магазины. Они в той части Питера небольшие, нет ни одного современного супермаркета или универмага. Все расположены на первых этажах домов, выходят витринами на улицы и занимают немного места.

А у магазинов должны быть складские помещения. И что изначально представляла собой «точка»? В ней ведь вполне могли располагаться склады. Холодильников в те времена не существовало по определению, а в холодном каменном мешке продукты вполне могли сохраняться какое-то время. Другого объяснения наличия подземных катакомб я предложить не могла и поделилась своими соображения с родственниками и подружкой.

Но нас интересовало не далекое прошлое, а настоящее – и прошлое недавнее.

– Вы что-нибудь там нашли? – спросила я Верку и Сашку.

– Понимаешь, мы побоялись уходить далеко от лаза, – сказала Верка. – Фонарика не было, веревки тоже, только мой полупустой коробок спичек. Да и, признаться, мы ожидали, что ты что-то предпримешь…

– Кстати, до вас какие-нибудь звуки доносились? – спросила я.

По заявлению сына и подружки, звукоизоляция в подземных катакомбах великолепная. Они не слышали ни голосов, ни шагов, ни выстрелов и очень удивились, узнав, сколько раз за вчерашний день я побывала в «точке». Единственным звуком, донесшимся до них, был взрыв, правда, прозвучал он довольно глухо.

– Мы сразу догадались, что это ты, мама, – широко улыбнулся сынок. – И встали под лазом.

– Но сами-то вы хоть что-то нашли? – Я уже теряла терпение.

Сын с подругой, по их словам, поняли, что сразу же после захвата я их не вызволю, так как мне нужно привести подкрепление, и направились на исследование своей темницы – ближайшей к лазу части. Во-первых, с целью отыскать возможный выход. Во-вторых, найти что-нибудь съестное. В-третьих, осмотреться.

– Ну и?!

– Надо бы наведаться еще разок, – невозмутимо заметила Верка.

– Мама, там целая куча скелетов, – сообщил сынок самым обыденным голосом. Моего ребенка уже ничем не удивишь.

Услышав сообщение племянника, Костя закатил глазки и рухнул со стула на пол. Никто из нас не успел его подхватить.

Когда мы втроем откачали эмоционального братца, я велела Верке с Сашкой отвезти его домой, напоить там пивом до полного удовлетворения и уложить спать, не рассказывая на ночь страшных историй, а завтра приезжать вдвоем, чтобы обсудить план дальнейших действий. Я не собиралась долго залеживаться в больнице. Во-первых, меня ждала работа, во-вторых, следовало разобраться с этими «проповедниками» и с тем, какие проповеди они читают. Да и подземелье со скелетами манило со страшной силой… Я же не успокоюсь, пока туда не залезу.

Верку про дискету я так и не спросила.

Мои ушли, подхватив Костю под белы рученьки. Марина Васильевна не возвращалась, и я, не дождавшись ее, выключила свет и заснула. Не знаю, когда она пришла и где провела время. Не исключала, что их беседа с Евгением Андреевичем закончилась в его постели, в особенности с его любовью к особам противоположного пола… Но мне на это было наплевать. Я на него не претендовала.

Глава 16

12 мая, среда

Утром, когда я проснулась, Марина Васильевна тихо спала на соседней кровати.

Стараясь не разбудить ее, я проследовала в душ при палате, потом – на процедуры, после них – в буфет. Там меня и нашел Рубен Саркисович. Вид у доктора Авакяна был взволнованный и какой-то растрепанный. Таким его мне видеть еще никогда не доводилось.

Отставив чашку с чаем в сторону, я посмотрела на него внимательно.

– Лана, пойдем ко мне в кабинет, – сказал Рубен Саркисович, не сделав ни одной попытки ни потискать меня, ни облобызать, и даже ни разу не назвал своей любовью.

Значит, что-то случилось.

Я молча встала и последовала за ним. У себя в кабинете он извлек початую бутылку коньяка и разлил нам по рюмкам.

– Не рано ли? – приподняла я одну бровь.

– Ничего, для здоровья полезно. Ты же слышала мое мнение: если мы еще не спились, то уже не сопьемся.

Рубен кисло улыбнулся. Мы выпили.

– Ну? – посмотрела я на него.

– Ты ведь знаешь репутацию мой клиники, Лана, – начал издалека Рубен Саркисович. – У нас почти не бывает смертельных исходов. Ну, если только от человека практически ничего не осталось… Смерть пациента для нас – ЧП. Ты же в курсе, какая тут техника и какой класс у хирургов.

Я кивнула. Рубен Саркисович продолжал разглагольствовать, вспоминая редчайшие смертельные случаи. Их в самом деле было лишь несколько за все годы существования клиники. Один авторитет, в которого выпустили обойму из «калашникова», браток с двенадцатью колотыми ножевыми ранениями после пьяной ссоры с не вовремя вернувшимся мужем любовницы, жертва взрыва, у которой оторвало обе ноги… В тех случаях даже родственники, надеявшиеся на Рубена Саркисовича, как на чудо, не имели к нему никаких претензий. Ведь он все-таки человек, а не Бог…

– Но чтобы у нас в клинике, просто так…

– Кто?! – прошептала я, уставившись на Рубена Саркисовича.

– Евгений Андреевич.

Я откинулась на спинку стула, потом уточнила, не подозревает ли доктор Авакян меня.

– Тебя, красавица, нет. У тебя не было возможности. Да и ты предпочитаешь несколько другие способы. Как я слышал. – Авакян опять кисло усмехнулся.

– А он?.. То есть как его?..

– Его отравили, Лана. Это не твой стиль.

Спасибо на добром слове, Рубен Саркисович, подумала я, но доктор Авакян в самом деле был прав: я бы действовала по-другому. Более того, Евгений Андреевич требовался мне живым, пусть и не очень здоровым.

А мысли пролетали в голове с катастрофической скоростью. Я встретилась взглядом с Авакяном и спросила:

– Марина? Моя соседка по палате?

У меня, кстати, тут же возникла мысль сменить место дислокации и вообще отправиться домой.

Но Рубен покачал головой.

– Женушка, будь она неладна.

– Каким образом?!

– Безобидный на вид сироп шиповника. Полбутылки осушил. Наверное, любил очень. Она их целых пять штук приволокла.

Рубен еще утром дал задание проверить содержимое всех бутылочек. Клиника располагала своей лабораторией, оснащенной всем необходимым. Результаты исследования показали, что в сироп подмешано сильное снотворное (название мне ничего не говорило, я им никогда не пользовалась и в ближайшее время не собираюсь), таблетки растолкли и смешали со сладкой жидкостью. Из-за этой сладости Евгений Андреевич и не понял, что потребляет что-то не то.

– И все бутылочки отравленные?

– Нет, только две.

– Это, что ли, по принципу русской рулетки?

– А я почем знаю?! – взорвался Авакян. – Я следственную бригаду вызвал. Сейчас приедут. А у меня репутация, понимаешь?! Понимаешь или нет? Кто ко мне в больницу ляжет, если тут запросто отравить могут?

– Так отдайте приказ: передач не пропускать.

Как сказал Рубен Саркисович, передачки и так проверялись – но не на наличие же отравляющих веществ. Теперь, наверное, Авакян запретит вообще все продукты, да ведь их сюда, как правило, и не носят. Кормят тут, как в ресторане, заказать можно любую пищу, пациенты не ограничены в средствах, чтобы все это оплачивать. Еду приносят редко. Над вчерашней теткой с двумя сумками потешались всей клиникой. Она-то, по всей вероятности, предполагала, что муж оказался в больничке с полчищами тараканов и меню из протертой каши и слипшихся макарон.

Досмеялись.

– Марина! – вдруг воскликнула я, вскакивая с места. – Она ведь даже не пошевелилась, когда я сегодня встала.

Рубен Саркисович вскочил вместе со мной, перевернул кресло и, оттолкнув меня, первым вылетел в коридор. Я резво последовала за ним.

* * *

Марина была жива, но демонстрировала все признаки отравления. И что же я думала раньше?! И почему Рубен забыл, что Марина осталась у Евгения Андреевича? То есть он не забыл, но ему даже в голову не пришло, что она тоже могла выпить злосчастного сиропа… Бутылочки с ним стояли в самом низу одной из сумок.

Марину сразу же забрали из палаты, но Авакян успел бросить мне на ходу, что у моей соседки есть шанс выкарабкаться – если она до сих пор жива. Я обратила внимание на какой-то необычный, сероватый цвет ее лица, она странно дышала, издала несколько невнятных слов.

Я села на свою кровать, обхватив голову руками. Что же задумала женушка? На всякий случай заготовила яд и оставила его здесь, а Евгений Андреевич и предположить не мог… Или яд предназначался для кого-то другого, а женушка не успела предупредить супруга? Нет, бред.

Потом приехала следственная бригада. Они, конечно, не были частыми гостями в клинике Рубена Саркисовича, потому что он, как я догадываюсь, не сообщал о ранениях своих пациентов в органы, но смерть не скрыть. Хотя, возможно, Рубен и не стал бы афишировать отправление в мир иной какого-нибудь братка, сдав тело с рук на руки соратникам усопшего (за хорошую плату, естественно). Но здесь другой случай.

Меня тоже допросили. Я честно заявила, что с Евгением Андреевичем познакомилась только десятого мая (где, правда, не уточняла), добавив, что мы одновременно поступили в приемный покой (ведь это же не дача ложных показаний?). Вчера вечером решила заглянуть к нему в гости. Делать-то мне тут нечего, телевизор я смотреть не привыкла, ну и вот… Рассказала про появление разъяренной супруги, потом про приход Марины, затем про приезд моих родственников. Моя версия была полностью подтверждена Рубеном Саркисовичем и медсестрами, присутствовавшими при скандале, имевшем место в палате Евгения Андреевича. Охранники сообщили, что с трудом выставили разбушевавшуюся дамочку за дверь.

Милиция отстала быстро (что с меня взять?). Теперь им оставалось ждать только приведения в чувство Марины Васильевны. Доктор Авакян твердо заявил, что жить она будет, доза оказалась несмертельной.

Поздним вечером ко мне в палату зашла медсестра и сказала, что Марина Васильевна пришла в себя и хочет сказать мне пару слов. Марина находилась в реанимации. Вообще-то не положено, но раз пациентка очень просит… В клинике Рубена Саркисовича к желаниям пациентов прислушивались. Ведь часто от какого-то сообщения зависит многое: жизнь, получение или потеря власти и денег.

Я отправилась к Марине.

– Не больше десяти минут, – предупредила медсестра.

Марина была белее белых простыней, на которых лежала, говорила, растягивая слова, ее мысль то и дело уходила в сторону. Я поняла, что действие снотворного пока не закончилось.

– Лана, я хочу вас попросить… – с трудом произнесла Марина. – Мне больше некого…

– Марина, скажите только то, что нужно. Не надо формул вежливости.

– Да-да… Запишите телефон…

Я тут же извлекла из кармана блокнот с ручкой, которые прихватила как раз на такой случай.

– Я скажу вам наш номер в Нью-Йорке… Там автоответчик… Мы с мужем оставляем друг другу сообщения… Этот номер никто не знает, поэтому сообщение может прослушать только он… По коду… ну, вы понимаете, можно дистанционно управлять своим автоответчиком, и…

– Знаю, – перебила я Марину.

– Скажите ему, что со мной и где я. Оставьте свои координаты. Если можно, конечно. Пусть он вам сообщает новости, а вы потом передадите мне… Я вас не очень затрудню? Потом я оплачу вам этот звонок…

– Прекратите, Марина!

Она продиктовала мне номер в Нью-Йорке, я обещала позвонить завтра же, решив, что мне пришла пора покинуть гостеприимную клинику. Да и на работе следовало появиться, по крайней мере, в пятницу.

Перед сном ко мне также заглянул Рубен Саркисович, посидел на стульчике и сообщил, что жену Евгения Андреевича арестовали, правда, она все отрицает, обвиняя во всех смертных грехах «этих проституток». По мнению знакомого опера, позвонившего доктору Авакяну (подозреваю, что в этой клинике опер получает неплохую прибавку к жалованью), дамочку отправили не по нужному адресу – ей место только в психушке.

Когда Рубен Саркисович ушел, я задумалась о том, что будет дальше. Не предпримет ли что-нибудь в ближайшее время Анна Павловна, супруга Мишеньки? Его вроде бы завтра должны выпустить из застенков, если уже не выпустили. Она вполне может ждать его с пистолетом в руке. Или хотя бы со скалкой.

Глава 17

14 мая, пятница

В пятницу я наконец появилась в своей турфирме. Признаться, по работе соскучилась и рьяно взялась за дело. Однако как следует поработать мне не дали.

В турфирму собственной персоной пожаловал Мишенька, он же Михаил Иванович Пивоваров, муж уже известной мне Анны Павловны, которая в отличие от супруги Евгения Андреевича к мужу никаких кардинальных мер пока не применяла. Мишеньку из ИВС выпустили. Вместе с ним выпустили и соратника Диму. Почему им ничего не предъявили, для меня тайна за семью печатями, но я оставляю это на совести наших правоохранительных органов.

Михаил Иванович производил впечатление жизнерадостного идиота. Внешне страшен был как смертный грех и очень напоминал наших далеких предков. Причем и фигура, и количество растительности на теле, проглядывающее даже из-под расстегнутого ворота рубашки и на руках, явно свидетельствовали о том, что его личные предки не так давно спустились с деревьев. Он даже ходил немного сутулясь, как те особи, которых я помнила из школьных учебников (из разделов, где изучались фазы перехода от обезьяны к человеку). Миша внешне был ближе к самой первой, а до последней явно недотягивал. После некоторого времени общения я поняла, что не только внешне.

А вот на голове у него с волосами была напряженка, если не считать ушей, из которых торчала все та же черная растительность.

Правда, у Михаила Ивановича не было никаких комплексов относительно внешности, да и вообще никаких. В процессе беседы он мне даже по секрету поведал, что черные длинные жесткие волосы, покрывающие все его тело в невероятных количествах, производят на женщин неизгладимое впечатление. После чего многозначительно мне подмигнул.

Я с самым невозмутимым видом ответила, что у меня несколько другой вкус и я, наоборот, предпочитаю мужчин с малым количеством растительности.

– Ну, Ланочка, вы просто не пробовали! Вы еще слишком молоды! – воскликнул Михаил Иванович и тут же стал расписывать, как женщины любят гладить его против шерстки.

Мне быстро надоело его слушать (а Михаил Иванович уже перешел от себя лично к первобытным инстинктам вообще – но тут, надо отдать ему должное, он был прав), я вклинилась в поток речи и напомнила, что я на работе и мне кажется, что Михаил Иванович все-таки пришел не сватать меня, а с какой-то другой целью.

– Ланочка, мы тут пообщались с Дмитрием Анатольевичем и Николаем Вадимовичем, ну, это мои партнеры… Женю, конечно, очень жаль, но его не вернешь… И сейчас речь не о нем, не о нем… Возникло маленькое недоразумение, Ланочка. Маленькое-маленькое.

Михаил Иванович покрутил у меня перед носом большим и указательным пальцами правой руки, между которыми была оставлена крохотная щелочка.

– Нам бы хотелось устранить это маленькое недоразумение. Мы приносим вам наши глубочайшие извинения за вашего любимого сыночка – какой хороший парень! – и вашу подружку – просто удивительная женщина! – но и вы должны понять нас правильно… Мои друзья отрядили меня к вам. Коленька-то в любом случае не может подойти. Он сейчас в Москве, прилетит только вечером. А Димочка кое-какими другими делами занят. Тем более Женечка погиб… надо похороны организовывать…

«Что он от меня хочет?» Я внимательно слушала дальше, не перебивая.

– Ланочка, если мы все правильно поняли, то вам лично от нас ничего не нужно? Или что-то нужно? Вы скажите, пожалуйста, чтобы не было никаких недомолвок! Я так не люблю, когда с такой красивой женщиной, и недопонимание…

Мишенька готов был меня сожрать, оглядывая пылающим взором, и если бы нас не разделял стол, то, наверное, накинулся бы на меня прямо сейчас. У меня же возникало желание дать ему по башке чем-нибудь тяжелым: я таких мужиков терпеть не могу, причем растительность к моему мнению не имела отношения, хотя добавляла отрицательных эмоций.

– Мне нужно, чтобы вы оставили в покое меня и мою семью. И мою подругу, – твердо сказала я.

– Ланочка, девочка моя, мы не желаем вам зла. Мы, конечно, оставим вас в покое. С радостью. Ой, что же я такое говорю? Конечно, без радости, без всякой радости! Мне вот не хочется оставлять вас. Мне лично.

И Михаил Иванович изобразил улыбку, которая, наверное, планировалась как завлекательная или обольстительная. Но я не отреагировала. Продолжая строить мне глазки и изображать из себя клоуна, которого следует показывать за деньги, Мишенька заявил, что мы сами виноваты в случившемся.

– Чем же? – устало спросила я. У меня опять начинала болеть голова, в частности, от сладковатого Мишенькиного одеколона, которым он себя полил от души. Терпеть не могу сладкие мужские запахи, тем более в большом количестве. Или это Михаил Иванович меня так раздражает?

Собеседник заметил, что мы, во-первых, поехали на дачу к Толе со Славой, их людям, во-вторых, украли там материалы, в-третьих, без приглашения появились на одной из баз и начали все разнюхивать. Он хотел сказать что-то еще, но я предупредительно подняла руку, ладонью к Михаилу Ивановичу.

– А теперь послушайте меня, – сказала я твердым голосом без тени улыбки. – Я не собираюсь перед вами отчитываться, но тем не менее. Мы познакомились с вашими парнями случайно, они сами к нам подошли, когда мы о вашей компании и слыхом не слыхивали. Признаться, если можно было бы повернуть время вспять, я послала бы ваших мальчиков по известному русскому адресу и вместо их дачи поехала бы домой.

«Кстати, откуда он знает про наше знакомство?» Я спросила об этом.

– Толик позвонил Диме, Дмитрию Анатольевичу, моему партнеру, – сказал Михаил Иванович. – Я уж не знаю, когда. Вы не слышали, нет? Ну, может, вы тогда в баньке парились, а он позвонить вышел. Он и сказал про вас. Ну, что познакомились с девочками. На всякий случай назвал имена и номер машины Верочки. И что вы – директор турфирмы. Вы же понимаете, у нас такая организация… Может, он вас к нам пригласить хотел? Я ж не знаю. И теперь не спросишь. Но я вам верю, Ланочка! Верю, девочка!

– Прекратите называть меня девочкой.

– Ну, если вам это неприятно…

– Далее, – я не хотела зря терять время и мечтала поскорее выставить Мишеньку за дверь офиса, – надеюсь, вы знаете, что мы их не убивали?

Михаил Иванович тут же закивал и даже замахал на меня руками.

– Во-вторых, мы с Верой Николаевной воровками никогда не были. – Я посмотрела на Михаила Ивановича честными глазами.

– Но, Ланочка, поймите и вы меня правильно! – Собеседник сложил руки на груди и посмотрел на меня умоляющими глазами. – Материалы пропали! Нет их! Тайник пуст!

С Веркой я пока поговорить не успела, но сама хотела бы знать, каким образом она добралась до дискеты с информацией о каких-то неизвестных даже Рубену Саркисовичу лекарственных препаратах. Теперь я уверена, что подружка сперла ее на Толиной даче. Но как? Когда? Дискета в эти минуты лежала у меня в сейфе, в том самом кабинете, где сидели мы с Михаилом Ивановичем.

– Послушайте, если ваши материалы были в тайнике, то как мы могли его найти? – посмотрела я на собеседника. «Как его могла найти Верка?» – Он что, на виду? Если я правильно понимаю, то тайники обустраивают таким образом, чтобы до них посторонние как раз не могли добраться.

– Ну, может, ребята вам перед смертью сказали… Или при вас лазали… Или вы случайно подсмотрели… Я не знаю! Меня к вам послали! Я сам не знаю, где был тайник! Я вообще не знал, что он был! Мне наши сказали. И к вам отправили! Вам же не нужны эти материалы!

Я внимательно посмотрела на Михаила Ивановича и решила открыть ему кое-что из реального положения вещей, помня о давно известной истине: нужно как можно ближе придерживаться правды, чтобы скрыть то, что хочешь скрыть.

Для разнообразия Михаил Иванович перестал кривляться.

– Простите, – сказал он абсолютно серьезным тоном, когда я закончила свой рассказ о нашем первом посещении загородного дома. – Мы были не в курсе.

– Теперь, я надеюсь, вы не имеете к нам никаких претензий?

– Нужно уточнить еще пару моментов. – Михаил Иванович снова мне подмигнул и закинул ногу на ногу. Правда, такая поза ему была неудобна, и он ее быстро сменил: при маленьком росте (ниже меня на полголовы) он обладал животиком довольно внушительных размеров. А если прибавить еще и короткие ножки… Ну, кто же засматривается на такое чудо?

Пожалуй, Михаил Иванович смог прочитать мои мысли – или просто догадался, о чем я подумала, глядя на него. В эти минуты он, признаться, чем-то напоминал мне беременную обезьянку. Довелось однажды увидеть в Индонезии. Единственная страна из всех, в которых я побывала, где обезьяны ходили, подобно нашим дворовым собакам. И, кстати, выглядели примерно так же: облезлые, лишайные и неухоженные. А вот в Бразилии, где вроде бы должно быть «много диких обезьян», встретить не довелось ни одной. Беременная индонезийская обезьянка сидела на каком-то поваленном стволе, пустив пузико вперед. Михаил Иванович отличался только отсутствием хвостика, лежавшего тогда рядом с обезьянкой (ну и лишаев, конечно).

– Ланочка, вы вот сейчас думаете, чем он берет женщин? Вы ведь уже явно слышали от моей супруги, что я… зарекомендовал себя личностью кобелящейся, ведь так?

Я улыбнулась.

– А чем, по-вашему, можно взять женщину?

Я могла предложить три вещи: деньги, власть, секс. К этому набору, конечно, можно добавить хорошо подвешенный язык, ум, чувство юмора, внешность.

– Ну вот видите: вы сами поставили внешность на последнее место. Да и вообще она не играет никакой роли. Для вас внешность в мужчине важна?

– В общем, нет, – ответила я. – Правда, в шестнадцать лет…

– Но вам же сейчас не шестнадцать! И я с малолетками не связываюсь. И не потому, что это – статья. По-моему, пик для женщины – это где-то тридцать – тридцать пять, иногда и чуть больше. («Он знает, сколько мне лет?» – пронеслась мысль.) Такая женщина уже приобрела лоск, имеет опыт общения с мужчинами. Я знаю, конечно, что сейчас опыт имеют и подростки, и немалый, но вы ведь понимаете, что я имею в виду? К тридцати годам женщина расцветает. Для меня нет сомнения, какую выбрать. Только идиоты и маньяки западают на юниц.

Михаил Иванович временно оставил свои ужимки (что было приятно) и говорил нормальным голосом.

– Лично вас, по всей вероятности, привлекает власть, – продолжал он. – Ну, я сужу по тому, что знаю о вас… Ну и секс, конечно, тоже. Если нет сексуального притяжения… Нет, все, конечно, может быть, если женщину в мужчине больше всего привлекают деньги. А вас не привлекают. Вы власть любите! И мужчин, у которых она есть. Но на меня вы не реагируете… Жаль, жаль, очень жаль. Но вы подумайте, Ланочка! Подумайте! Я ведь – орел!

Михаил Иванович несколько раз подпрыгнул на стуле («Опять началось!»), хорошо хоть не вместе с ним, а то мне было жаль офисную мебель, купленную, кстати, на мои деньги.

Он начал выводить меня из себя. Сравнение с орлом не шло ни в какие ворота, он напоминал кого угодно, только не гордую свободолюбивую птицу. Я, конечно, понимаю, что Мишенька имел в виду, но тем не менее. Правда, на ситуацию он реагировал мгновенно. Или так хорошо знал женщин, что мгновенно мог понять, как изменилось мое настроение: сейчас я готова была взорваться.

– Еще один маленький вопросик. И все. Я уйду. Мне, конечно, хотелось бы с вами еще разок встретиться. Молчу, молчу, молчу! – При виде изменившегося выражения моего лица Михаил Иванович поднял руки, ладонями ко мне. – Зачем вы поехали в наш двор? По просьбе – или заданию, ну, или я не знаю – Алексея Петровича Карташова?

Я покачала головой. Михаил Иванович вопросительно приподнял брови и напомнил в эту минуту удивленную беременную обезьянку.

– Из любопытства, – призналась я. – Услышали про церковь Святого Дона Жуана. Не смогли устоять.

Я улыбнулась.

– Это ваша сумасшедшая одноклассница вам рассказала?

– И про нее знаете?

Лена Сойко оказалась одной из прихожанок. А поскольку за нами с Веркой уже некоторое время наблюдали, то видели и встречу с Леной. Относительно «купания» следивших ни Михаил Иванович, ни его компаньоны к нам с подружкой никаких претензий не имели. Посетитель, наоборот, заявил, что «мальчикам это пошло на пользу», а то «теперь в охрану идет неизвестно кто».

Как отметил Михаил Иванович, в их стане дамочек типа Лены Сойко оказалось немало. Он лично, конечно, предпочел бы нормальных, но они с компаньонами сразу же решили ни от кого не отказываться. От Евгения Андреевича я уже получила кое-какую информацию про организационные моменты, Михаил Иванович добавил деталей.

Мой собеседник искренне считал, что они делают доброе дело. Сейчас много одиноких женщин, никогда не бывавших замужем, разведенных. Есть и такие, кто живет с опостылевшими мужьями, пьющими, через день бегающими к любовнице, импотентами. Этим требуется нормальный здоровый мужик, регулярный или относительно регулярный секс. Хотя бы для здоровья – ну и чтобы чувствовать себя женщиной. Им просто нужно, чтобы их время от времени хорошо оттрахали – до звона в ушах.

– Вы согласны со мной? – внимательно посмотрел на меня Михаил Иванович без тени улыбки и опять на время забыв об обезьяньих ужимках.

Я кивнула. Михаил Иванович продолжал свой рассказ.

Женщины, имеющие деньги, вопрос решают довольно легко. Регулярный секс для новой в России категории бизнес-леди – не проблема. Можно взять на содержание любовника, можно время от времени покупать проститутов, можно… В общем, решаемо.

– Вы забыли курорты, – улыбнулась я.

Как директор турфирмы, я всегда безошибочно определяю дам, отправляющихся на тропические острова или горнолыжные склоны за подпиткой недостающими мужскими гормонами (или даже за сперматозоидами для ждущих их яйцеклеток). Некоторые из дам уже на месте знакомятся друг с другом, находят общий язык и, даже не захомутав мужчин, прекрасно проводят время (я не имею в виду лесбийские утехи). Этой категории женщин легко понять друг друга: перед ними стоят похожие проблемы и в бизнесе, и в любви. А если нет конкуренции в карьерном плане, никто ни у кого не может увести мужа (поскольку мужа просто нет), дамы находятся на примерно одинаковом материальном уровне – то есть все основания стать подругами. И становятся, а потом даже ездят отдыхать на пару.

– Ну так вот, – продолжал Миша. – Бабам нужны мужики. И кто-то должен заполнить пустующую нишу. Этими людьми оказались мы.

– Я могу спросить, с какой целью?

– Ну Ланочка! – Михаил Иванович опять выпучил глаза и каким-то странным образом изогнулся.

Я смотрела на него, не отрываясь. Он поелозил на стуле, подмигнул, спросил: «Неужели непонятно, Ланочка?» – еще чуть-чуть покривлялся и наконец прямо заявил:

– Потрахаться вдосталь.

– Это все?

Михаил Иванович кивнул.

– А как же квартиры, которые вам отписывают отправляющиеся за границу дамы? А работа в мастерских? Ведь вы же явно платите им копейки.

– Ланочка, погодите. Вы же не знаете всего. Мы никого не принуждаем. Никого. И вначале все было по-другому. Да, первоначальный замысел изменился… Да и времена изменились. Но мы ведь обеспечиваем людей работой. В смысле женщин.

– Женщины – не люди, по-вашему? – рявкнула я.

– Ну что вы, что вы, Ланочка! – замахал на меня руками Михаил Иванович. – Больше, чем люди. Жен-щи-ны!

Он причмокнул губами и щелкнул пальцами обеих рук, потом пару раз подпрыгнул на стуле, опять подмигнул, заявил, что страшно любит баб, а потом вернулся к своему рассказу, опять перемежая его обезьяньими ужимками. Я была на грани срыва: Михаил Иванович раздражал меня так, как давно никому не удавалось, теперь я считала братца ангелом во плоти, не говоря уже про всех остальных своих знакомых.

Изначально никакой бизнес не планировался. У каждого компаньона имелось свое маленькое предприятие, организованное в постперестроечные годы. Церковь Святого Дона Жуана была просто развлечением, хобби, так сказать. Там мужики отдыхали душой и телом. А потом Дима вдруг решил расширить производство, и ему потребовались новые работницы. Он решил пригласить прихожанок. И пошло-поехало. Расширились все, стали брать только своих, деньги вкладывали в недвижимость. Это было удобно. Все всех устраивало.

Потом Евгений Андреевич (главный проповедник и отец-основатель) отправился погостить в США к своему бывшему дружку, обосновавшемуся в заокеанской державе. Дружок уже давно прикидывал, какой бы бизнес организовать с Россией, и даже в некотором роде сожалел, что в свое время подался за океан. Но кто же знал в те годы, что легкие бабки можно будет делать на бывшей родине, а не в стране неограниченных возможностей?!

Евгений Андреевич рассказал дружку о том, как они с компаньонами развлекаются в России, совмещая приятное с полезным. Сема (ныне – Сэм) позавидовал мужикам, так халявно устроившимся, но тут же выступил с идеей выдавать теток замуж за рубеж. С американских мужей можно будет срубать бабки за посреднические услуги, тетки пусть отписывают свое имущество компаньонам в России и живут себе долго и счастливо. Выдача замуж привлечет в церковь Святого Дона Жуана новых и новых прихожанок (сарафанное-то радио в России всегда неплохо работало, и ему верят гораздо больше, чем традиционной рекламе, чего не понимают иностранцы), компаньоны получат больший доход, Сэм – тоже, от американских мужиков, которым до чертиков надоели феминистки.

Сейчас в США возбуждается примерно пятнадцать тысяч судебных исков в год, связанных с сексуальными домогательствами, причем понятие «сексуальное домогательство» (или «харассмент», как его называют американцы) очень размыто. Свистнул, когда мимо проходила девушка, – гони бабки. Изъявил желание заняться сексом, будь то мимикой, жестами (не говоря уже про слова), шлепнул по попе – расстанься с приличной суммой. Бедные американские мужики! То-то они зачастили в Россию за женами. Дошло до того, что большое количество молодых и здоровых мужчин стало делать химическую кастрацию – введение лекарственных препаратов, подавляющих желание. Мужики на пике сексуальных возможностей идут на подобное насилие над собственной природой, чтобы не испортить карьеру. Случайные связи уже многим ее перечеркнули. Эти примеры в США предаются гласности и оказывают на американских мужчин психологическое давление.

Михаил Иванович добавил, что никогда не согласился бы жить в США – зная, какие там порядки.

Сэм имел все основания считать, что ряд американских мужиков захотят посетить церковь Святого Дона Жуана, чтобы вдосталь потрахаться, а уж он обеспечит соответствующую подготовку – в смысле чего ждать и как себя подавать.

В общем, Сэм открыл в Америке брачное агентство – и пошло-поехало. Когда он приезжает в Россию, лично участвует в «мероприятиях». Люди женятся, живут счастливо. Все получают то, что хотят, – и наши женщины, и американские мужчины.

– Зачем вы мне все это рассказали? – посмотрела я на Михаила Ивановича.

– Кайф не ломайте, Ланочка! – Он сложил пухленькие ладошки на груди. – Не ломайте, дорогая! Мы ведь навели о вас кое-какие справки…

– Да мне-то, по большому счету, наплевать, чем вы занимаетесь, – заметила я.

– Вы Алексея Петровича имеете в виду? Что ему не наплевать?

Я кивнула.

– А что бы вы посоветовали нам сделать? – Миша опять стал серьезным. – Мне ведь наши дали задание спросить ваше мнение. Стоит пригласить Алексея Петровича поучаствовать?

– Вы никому ничего не платите? – уточнила я.

– Пока бог миловал. Или Дон Жуан, – Михаил Иванович подпрыгнул на стуле.

– Вам в самом деле нужен мой совет?

Собеседник кивнул.

– С Афганцем стоит договориться. Рассказать ему то, что сейчас рассказали мне. Так вам будет гораздо спокойнее. Будете жить как жили. Правда, отстегивая ему часть прибыли. Какую бы охрану вы ни нанимали, с ним все равно не справитесь. Я вообще удивлена, как он раньше до вас не добрался. Или недосуг было. Но теперь вопрос следует решить. Не исключаю, что кто-то из его молодцев захочет податься к вам в проповедники. С них станется. Если же не примите его условия, он вас в покое не оставит.

Михаил Иванович закивал, как китайский болванчик, бормоча: «Вы правы, Ланочка, ох как правы».

– Еще что-нибудь? – Мне страшно хотелось отправить этого «проповедника» куда подальше. В особенности в известном каждому русскому человеку направлении.

– Ну, собственно говоря… Вообще-то я сегодня пришел пригласить вас к нам на мероприятие. Ну, в смысле в церковь Святого Дона Жуана. В саму церковь. Это… – и он назвал адрес, уже слышанный мною и от его супруги, и от Марины Васильевны.

– В какой роли? – спросила я.

– А в какой вы хотите? – Михаил Иванович опять хитро прищурился, мне подмигнул, на стуле подпрыгнул и потер ладони.

Я непроизвольно взяла в руки справочник «Желтые страницы». Ничего более тяжелого под рукой не нашлось.

– Понял, понял, понял. Все понял, – Михаил Иванович показательно закрылся руками, выставив вперед ладони. И стал серьезным. – Чтобы между нами не осталось недопонимания… И вы же любите развлечься, Ланочка. И вы, и Верочка… Мы уже знаем… Вы сможете оценить наш замысел… А вдруг у вас еще какие-то идейки появятся? И вы нам что-то подскажете из организационных моментов?

– Короче.

– У нас есть смотровые щелочки. Охранники наши обожают подглядывать. Ну просто посмотрите… Собираемся в восемь вечера. Чтобы все потом успели на общественный транспорт. На пару-тройку часиков. Ну, как пойдет… Приезжайте! И брата возьмите. Ему может у нас понравиться.

Я молчала. А Михаил Иванович убеждал меня отправиться к ним в гости, пусть даже и с Алексеем Петровичем, чтобы мы все сразу решили организационные моменты.

– Я подумаю, – ответила я, в самом деле не будучи в состоянии дать ответ.

– Приходите! Приходите! Не пожалеете! А если потом надумаете, то не стесняйтесь, все свои. Мы гарантируем полную безопасность! Безопасный секс – один из наших девизов.

Меня, естественно, заинтересовало, что Михаил Иванович на этот раз имеет в виду. Из памяти тут же всплыло упоминание Леной Сойко брата-гинеколога и брата-венеролога. Михаил Иванович все подтвердил. Есть и тот, и другой. Компания регулярно проводит профилактические осмотры прихожанок, бесплатно. Правда, я тут же выяснила, что для оплаты врачебных услуг используется прибыль компаний – так что в принципе дамы платят за медобслуживание, хоть и опосредованно, но я не стала спорить с Мишенькой. Новеньких тестируют особо тщательно и не допускают к мероприятиям, пока не удостоверятся в полной «благонадежности».

– Вы же знаете, что у нас есть медкабинеты? – Михаил Иванович опять прищурился, подмигнул и подпрыгнул на стуле. – Вы разве не поняли, зачем они? Вы же умная женщина, Ланочка! Ну не можем мы домой ничего принести!

Далее Михаил Иванович поведал мне еще более шокирующие новости. Тем, кто желает завести ребенка, тоже содействуют. Правда, обязательное условие: потенциальная мамаша должна совокупляться со всеми «пасторами» и потом ни к кому не иметь претензий. Мамашам и деткам помогают.

– Вот видите, нам нужны деньги. А вы возмущались, что мы обязываем отписывать нам недвижимость! – воскликнул Михаил Иванович.

– И много рожают? – полюбопытствовала я.

– Так точные цифры же пропали! – завопил Миша истошным голосом.

Я непонимающе посмотрела на него.

Он успокоился, даже извинился и ответил:

– Все материалы пропали, Лана. Ну те, с дачи.

На моем лице опять отобразилось непонимание, правда, Михаил Иванович не знал, в чем я не могу разобраться, и стал мне объяснять, что на даче, где мы с Веркой провели одну ночь, хранилась дискета с данными по количеству браков с американцами (но дубликат этой информации есть у Сэма, так что ее восстановят), а вот по нашим теткам копии не осталось.

– А почему вы это хранили на даче? – откровенно не понимала я.

– Ну, Толик же был компьютерщиком. Он и вел учет. Мы сразу решили, что в компьютере ничего держать не надо. Ни в каком. Мало ли кто докопается. А дискетка… С ней проще. Это все для подстраховки. Мы ведь по-разному подстраховывались. Зачем лишние вопросы? Ну и сами понимаете… А дискета пропала!

«Так откуда же Верка прихватила ту, которую изучал Рубен Саркисович?» – хотелось бы знать мне. Или я зря грешила на подружку? Мало ли у нее клиентов, у которых что-то плохо лежит… Верка обычно своего не упускает. Ей в самом деле было некогда искать на даче тайник.

– Так, может, ваш Толя сам куда-то переложил дискету, а вы меня подозревали? – спросила я Михаила Ивановича.

Он пожал плечами, заметив, что теперь этого, наверное, не скажет никто. «Проповедники» решили, что дискета оказалась у нас с Веркой, тем более что мы стали проявлять такой повышенный интерес к их «организации».

– А если вдруг одна из ваших прихожанок серьезно заболевает? – спросила я, решив развить медицинскую тему – надо ковать железо, пока горячо.

– Если можем обеспечить лекарства – обеспечиваем, – как само собой разумеющееся сказал Михаил Иванович. – Честно признаться, мы многих… Ну, я не знаю, как выразиться… агитируем, наверное?

– Вербуем, – подсказала я.

– Мне не нравится это слово, но пусть будет так. Мы находим женщин в медицинских учреждениях. В салонах магии. На сеансах целителей. Отбиваем у конкурентов, так сказать. Те… ну, что ли… более склонны прийти к нам. По поликлиникам, салонам и сеансам отправляются наши особо доверенные дамочки. Вы же понимаете, что у каждого из нас есть свои любимицы… И мы знаем, кому можно доверять… Есть, конечно, совсем «ку-ку», как ваша одноклассница. Но ведь встречаюся и совершенно нормальные. Они и вербуют.

– Безнадежно больных берете? – спросила я прямо в лоб.

Михаил Иванович покачал головой, потом заметил, что у нашей женщины средних лет, как правило, целый букет болезней, здоровую найти очень сложно. Конечно, они не пригласят к себе никого с открытой формой туберкулеза, и их агитаторы не ходят ни по туб-, ни по вендиспансерам.

– А так, если какая-нибудь гинекология… У нас же есть и врачи, и лекарства. Сенька из Америки гонит. Но я в медицине, Ланочка, если быть с вами откровенным…

Михаил Иванович развел руками.

– А в онкологии вы вербуете себе прихожанок?

– Это в Песочном, что ли? Или на Березовой? Да бог с вами, Ланочка. Мы ведь не ставим своей задачей кого-то лечить, – Михаил Иванович подмигнул, – у нас другие цели. Я же вам объяснил. Мы… подлечиваем немножко, если требуется. И ведь рак неизлечим, если не ошибаюсь?

Мне почему-то показалось, что этот любитель женского пола не врет. Тогда…

Я поняла, что успокоиться не смогу, пока не разберусь во всем.

– Ждите нас сегодня в гости, – твердо заявила я Михаилу Ивановичу. – Я буду точно. Кто придет со мной – не знаю. Но предупреждаю: придем с оружием.

Я добавила, что мой жизненный опыт научил меня доказывать свою правоту гранатами и пистолетом. Почему-то окружающие меня люди понимают эти доводы гораздо лучше и быстрее, чем логические построения.

– Конечно, конечно, – закивал Михаил Иванович и объяснил мне, как зайти в здание с черного хода, чтобы не привлекать внимание прихожанок. – Можете приехать и попозже, когда служба начнется. Мы предупредим охрану, чтобы вас пропустили и провели к щелочкам.

Затем Михаил Иванович вскочил, поцеловал мне руку, послал от двери воздушный поцелуй и скрылся.

Но я рано радовалась, что от него отделалась. Не прошло и минуты, как с улицы послышался дикий вопль, изданный Михаилом Ивановичем, а затем я услышала топот в офисе и решила выскочить из своего кабинета. Ко мне, как к спасительной гавани, несся незадачливый «проповедник», его преследовала законная супруга с большой увесистой скалкой.

Глава 18

14 мая, пятница

Мои девочки впали в состояние шока и прекратили работу. Кое-кто из них помнил Аллу Сергеевну Тарасову,[1] имеющую некое сходство с Анной Павловной. А я решила воспользоваться уже испытанным средством, в два прыжка достигла камина, установленного у нас в самом большом помещении, где мы принимаем клиентов, и схватила кочергу, после чего гаркнула командирским голосом:

– Стоять!

Михаил Иванович остановился как вкопанный, но на Анну Павловну мой приказ не возымел никакого действия. Супруг получил скалкой по голове и рухнул на ковер, немного самортизировавший удар. Анна Павловна резко развернулась в мою сторону с занесенной над головой скалкой и внезапно поняла, что я невозмутимо стою у камина, держа наготове кочергу. Это ее пыл несколько поумерило.

– Может, пройдем ко мне в кабинет и там продолжим беседу? – исключительно вежливо предложила я, постукивая кочергой по ладони и многозначительно посматривая то на орудие, то на посетительницу. – Моим сотрудницам работать надо, а вы их отвлекаете.

Анна Павловна взглянула на скалку в своей занесенной над головой руке, руку опустила, посмотрела на уже вставшего на четвереньки супруга, юрко отползшего за стол одной из моих сотрудниц и спрятавшегося у нее между ног.

– Где ваш кабинет? – спросила незваная гостья.

Я кивнула в нужном направлении. Но вместо того, чтобы сразу же туда направиться, Анна Павловна подскочила к своему гулящему супругу и очень ловко ухватила его за ухо, как нашкодившего мальчишку. В мой кабинет мы проследовали строем: Анна Павловна впереди; за ней Михаил Иванович на четвереньках, так и ведомый за ухо и теперь изображавший близкое к обмороку состояние; я на пару с кочергой. Перед тем как закрыть дверь, я велела девочкам не беспокоить.

В кабинете я заняла свой вертящийся стул, Анна Павловна уселась на тот, где недавно восседал ее супруг, сам Михаил Иванович остался стоять (поднявшись с четверенек) с опущенной головой и сложив ручки крестиком, подобно футболистам перед штрафным ударом.

– Что здесь делал Михаил Иванович? – обратилась ко мне Анна Павловна.

– Выбирал тур, – с невозмутимым видом ответила я и тут же на мгновение встретилась с пылающим взором Мишеньки, который осмелился быстро поднять глаза и тут же опустил. Но я успела прочитать в нем искреннюю благодарность, восхищение, кобелиную страсть и готовность исполнить любое мое желание.

Я же не забывала истину, которую мне пыталась в свое время внушить мама: у мужчин любовь часто возникает из чувства благодарности. Мишина любовь мне была не нужна, а вот чувство благодарности требовалось для осуществления задуманного проекта, точнее, доведения до конца уже начатого.

– Вы знаете, сколько времени тут провел Михаил Иванович? – рявкнула на меня Анна Павловна.

Я попросила, во-первых, на меня не орать, во-вторых, заметила, что время не засекала, а в-третьих, что работаю я для клиентов, а Михаил Иванович пришел ко мне в турфирму как клиент – покупать тур на себя и жену. Про себя также добавила, и в-четвертых: странно было слышать, как супруга называет своего благоверного по имени-отчеству. Глядя на его радостно-идиотскую рожу, подобное обращение как-то не приходило в голову, несмотря на то что ему стукнуло пятьдесят. Я про себя, как правило, величала его Мишенькой, правда, все время хотелось добавить впереди слово «кретинчик».

– Анна Павловна Пивоварова – это ведь вы, если не ошибаюсь?

Дама кивнула с сумрачными видом и бросила задумчивый взгляд на супруга, потом спросила совсем другим тоном:

– Правда, что ли?

– Да, Анечка, – робко проблеял Мишенька. – Хотел сделать тебе подарок. Ведь тебе же столько пришлось вынести! Да и мне тоже… А сколько мы с тобой не отдыхали? Вот я и подумал, надо куда-нибудь съездить на недельку. А заранее тебе говорить не хотел. Подумал: пусть сюрприз будет.

Анна Павловна опять погрузилась в размышления, потом заметила, что супруг находился у меня в офисе пятьдесят одну минуту. «Как секунды-то не засекла?» – подумала я, но вслух ничего не сказала.

– Так пока я все маршруты просмотрел! – воскликнул Михаил Иванович.

– И что он выбрал? – Она повернулась ко мне.

– Решил немного подумать, но, по-моему, склоняется к Кипру. Страна спокойная, визу за один день можно сделать, отели неплохие, русских много, в ресторанах меню на русском. На этот период я советую именно Кипр.

– Давай на Кипр слетаем, Анечка, – с лету подхватил Михаил Иванович. – Когда, вы говорили, у нас рейсы, Светлана Алексеевна?

– По вторникам и субботам.

– На следующей недельке, а, Анечка? – Михаил Иванович теперь светился счастьем и, по-моему, в ближайшее время собирался начать подпрыгивать в своем обезьяньем стиле.

Анна Павловна опять погрузилась в размышления, а потом вдруг спросила, обращаясь ко мне:

– А что вы все-таки делали у отделения милиции?

– Сопровождала любимого мужчину. Вы же сами знаете, что мужика надо держать, как козла, на длинной веревке, и далеко от себя не отпускать.

Посетительница тут же кивнула. Эта идея ей была знакома, она сама ее высказывала и активно претворяла в жизнь. Потом она заявила, что многое обо мне выяснила («Что она имеет в виду под этим словом?») и пришла к выводу, что вряд ли я Мишеньку заинтересую.

Слушая посетительницу и вспоминая еще одну даму, с которой мне не так давно пришлось столкнуться, я с радостью для себя (и для своего имущества) поняла, что Анна Павловна не имеет склонности чистить соперницам физиономии и крушить им квартиры с офисами. Она наставляет на пусть истинный собственного мужа и скалкой воспитывает именно его. Ну что ж, правильно делает, раз уж ей такой достался. Дамам-то за что страдать? В процессе разговора Анна Павловна даже извинилась за посещение моей квартиры без приглашения (у Мишеньки аж глаза округлились), а также добавила, что мои родственники не поняли ее благих намерений. Она просто хотела мне объяснить, что представляет собой Михаил Иванович (тут она на него зыркнула, метнув молнию), а также проверить, не сбежал ли он из ИВС ко мне. В таком случае супругу, забывшему домашний адрес, следовало его напомнить (скалкой) и вернуть по месту прописки. Сам он мне в этот момент подмигнул.

После милой беседы о курортах мы с Анной Павловной были готовы расстаться чуть ли не подругами. Она уже подхватила гулящего супруга, за время беседы успевшего несколько раз подмигнуть мне украдкой, но тут я услышала в офисе Веркин голос. Проснулась подружка. И что же принесло ее ко мне на работу?

Верка не заставила себя долго ждать. Все сотрудницы ее знают как мою ближайшую подругу и не впустить ко мне в кабинет не могли.

Подружка влетела с ветерком, глянула на супружескую пару, а потом завопила:

– Мишаня! Поганец! Обещал позвонить, говорил, что похулиганить хочешь, а пропал! И не стыдно?

Верка погрозила Михаилу Ивановичу пальцем и тряхнула могучим бюстом, от которого Мишаня взгляда оторвать не мог, несмотря на то что уже вбирал голову в плечи, готовясь принять на нее очередной удар скалки.

Но Анна Павловна опешила. Далеко ей до некоторых жен, громивших офисы в нашем славном городе на Неве. Верка же продолжала сольное выступление. Я пыталась подать ей знаки, но подружка никак не реагировала. Я плюнула (какое мне дело до Михаила Ивановича и до того, сколько раз ему дадут по буйной головушке или другим частям тела?), опустилась за стол (я провожала клиентов стоя) и стала слушать, подперев щеку ручкой. А Верка продолжала. На Михаила Ивановича я имела вид лишь сбоку, но даже по видимой мне части его организма поняла, что его глаза от услышанного лезут на лоб.

– Анечка, этого не было, – то и дело лепетал Михаил Иванович, обращаясь к жене. – Она меня с кем-то перепутала.

– Ну как я могла тебя с кем-то перепутать, козлик-выдумщик?! – воскликнула Верка. – Помнишь, как ты бегал на четвереньках у меня между ног? А как мы в маму с сыном играли? Мазохистик маленький! – И Верка снова погрозила Михаилу Ивановичу пальцем. – Хочешь выведу за ушко да на солнышко? Как надумаешь, приходи. Теперь тебе, как постоянному клиенту, будет скидка. После десяти раз я всем даю скидку. Ну все, пока, – тут же добавила Верка и, вроде как забыв о посетителях, обратила свой взор на меня и спросила: – Слыхала, кого кокнули? Я только что от Рубена.

И Верка плюхнулась на стул, оставленный Анной Павловной.

Первой пришла в себя госпожа Пивоварова.

– Простите, а вы кто? – обратилась она в спину Верке, уже тараторящей совсем на другую тему. Верка не обратила внимания на вопрос.

Тогда Анна Павловна дотронулась до ее плеча.

– Ась? – повернулась к ней подружка.

– Простите, а вы кто? – повторила Анна Павловна, по всей вероятности, пока не решив, как вести себя с вновь прибывшей.

Верка повела себя так, будто только что заметила супругу Михаила Ивановича.

– В смысле? – спросила подружка.

– Чем вы занимаетесь?

– Я только по мужикам, – ответила Верка самым серьезным тоном. – С бабой ни за сколько не буду. Но могу кое-кого порекомендовать. Обслужат по высшему разряду.

– Кого обслужат? Как?

– Вас, конечно, – невозмутимо ответила Верка. – Только скажите заранее, что предпочитаете.

– Анечка, может, мы пойдем? – вклинился Михаил Иванович. – Мы тут уже решили все вопросы.

Анна Павловна резко сбросила руку супруга со своего локтя и уставилась на Верку.

– Вы хотите сказать, что мой муж пользовался вашими услугами?!

– Я не только хочу, я уже сказала.

– И сколько он вам платил?

– Мою обычную ставку за игры. По-научному, кажется, называется костюмированный секс. А впрочем, я не знаю. Но вы поняли, что я имела в виду?

– Кажется, да… – медленно произнесла Анна Павловна и внимательно посмотрела на опять сжавшегося супруга. – Значит, теперь еще и играешь. А деньги из семейного бюджета берешь. И сколько стоит это представление?

– Я не знаю, – проблеял Михаил Иванович.

Я никак не могла догадаться, какую игру затеяла Верка. Наверное, что-то успела выяснить за то время, что мы не виделись.

Анна Павловна опять обратилась к моей подружке, желая узнать ее расценки. Ну Верка и выдала по полной программе. Анне Павловне сделалось дурно. Судя по выражению ее лица, она, пожалуй, решила, что выбрала не ту сферу деятельности.

Но, надо отдать должное госпоже Пивоваровой, она умела держать удар. Анна Павловна подхватила супруга под руку, со мной попрощалась вежливо, Верке кивнула и мой кабинет покинула, больше не устраивая никаких споров и выяснения отношений.

Я же поинтересовалась у Верки, зачем она это сделала.

– Ланка, ты что? – выпучила глаза подружка. – А месть? Этот толстопузик меня в подземелье засадил – и твоего сына, кстати, тоже, – и с ним церемониться? – Верка подленько улыбнулась. – И зачем делать гадость своими руками, если можно чужими?

– Ты мои, что ли, имеешь в виду?

– Зачем? Все сделает супруга.

Затем Верка резко стала серьезной и прошипела:

– Значит, мою дискету прикарманила, дрянь?! Сама решила ее продать? Ну, Ланочка…

Я устало откинулась на спинку вертящегося стула.

– Ты иногда бываешь просто дурой, Веруша. Кстати, забыла тебе сказать, мы сегодня приглашены на восемь вечера в церковь Святого Дона Жуана. Подглядывать в щелочку за нашими общими знакомыми. Если не желаешь идти, я возьму с собой Костю.

– Ты хочешь, чтобы у твоего брата случился инфаркт? – расхохоталась Верка. – Пусть уж лучше посидит где-нибудь неподалеку в машине и нас подстрахует. Это у него получается лучше всего остального.

Верка замолчала на мгновение, а потом добавила, что готова даже выплатить мне процент за посреднические услуги, если я смогу придумать, как можно наиболее выгодно реализовать дискету. У меня голова на такие дела, вынуждена была признать Верка, работает очень неплохо.

– Тогда рассказывай с самого начала, – велела я. – Как она к тебе попала?

Верка опять подленько улыбнулась и с гордостью поведала мне об одном из своих последних достижений.

Глава 19

14 мая, пятница

Верка обнаружила дискету в доме погибшего Толи.

– Почему ты мне сразу ничего не сказала?! – воскликнула я.

– Я вначале про нее вообще забыла! Подумаешь: дискета. Я их серьезно не воспринимаю.

– Тогда зачем брала?

– Плохо лежала, – усмехнулась Верка. – Ты же знаешь, что я обычно прихватываю все, что плохо лежит.

Когда я оставила раненую Верку в коридоре, подружка сползла по стеночке и, по всей вероятности, задела за какой-то рычажок или кнопочку. В результате выдвинулась планка, вернее, небольшой подносик – вещь смотрелась именно так. На подносике лежала одна дискета, хотя, как успела заметить Верка, там могли бы поместиться две. Тайничок, скорее всего, был устроен специально для дискет.

– Знаешь, что он напоминает? – взглянула на меня подружка. – Дисковод у тебя в компьютере. Не тот, который для дискет, а другой. Как он называется-то? Ну не совсем такой, конечно…

Верка спрыгнула со стула для клиентов, обежала мой стол, оглядела компьютер, стоявший сбоку, нажала на кнопочку, рассмотрела то, что выехало, кивнула и сказала:

– Похоже. Только там щель в стене не была видна. Вообще стена ровная.

Увидев, как что-то выдвигается, вернее, почувствовав, подружка тут же отодвинулась в сторону, затем автоматически схватила дискету и опустила в карман, быстро оглядела подносик и отправила его обратно.

– Понимаешь, я просто на него нажала – и он пошел назад. Я посмотрела: ровная стена. Деревяшка и деревяшка. У Толика же все стены были обшиты вагонкой. Помнишь? И в коридоре тоже. Но я место точно помню! Я там еще стену кровью замазала. Своей! Цени! И почему вечно я страдаю?

– Ты забыла, что я первый день из больницы? – рявкнула я.

– Не заводись, – сказала подружка примирительным тоном. – Это я так. Ты же знаешь, что мне всегда себя жалко. Но вообще-то мое пулевое и вывих не идут ни в какое сравнение с твоим сотрясением мозга.

Я решила не усугублять конфликт, так как меня интересовало, что Верка дальше делала с дискетой.

В больнице Рубена Саркисовича вещички у Верки забрали, но перед тем, как отправить их в стирку и чистку (там такая услуга предоставляется), сестра проверяла карманы, нашла черный квадратик, поднялась в палату к больной и уточнила, что делать с дискетой. Верка тут же вспомнила, забрала себе, а потом решила наведаться в кабинет к Рубену Саркисовичу, чтобы воспользоваться компьютером.

– Мне не могла позвонить?

– Так ты же на работе была, – напомнила Верка. – Это же между майскими происходило. Ну, а мне чего ждать? В больнице-то делать все равно нечего.

«И зачем показывать находку лишним глазам?» – добавила я про себя.

В общем, Верка отправилась в кабинет главврача и попросила разрешения воспользоваться компьютером.

– А ты умеешь? – уточнила я, чтобы знать наверняка. Интереса к технике за подружкой никогда не замечала.

– Сунуть дискету – да, – гордо заявила Верка.

Но Рубен Саркисович не позволил подружке сесть за компьютер без своего непосредственного участия: боялся вирусов. Это у него профессиональное.

– Неужели никакого пароля не было? – удивилась я.

– У Рубена есть какая-то программа по взлому. Или что там с ними делают? Ланка, я в этом ничего не понимаю, – честно призналась подружка. – Я пальцем в кнопки – или там клавиши – ткнуть могу. А Рубен все сообразил. Чего-то там запустил и сказал: пошли коньяк пить, а то и трахнуться успеем, пока программа работает.

– Ну и как, успели? – рассмеялась я.

Выпить – получилось, а вот на весь процесс времени не хватило. Авакян уставился на информацию, появившуюся на экране монитора. По словам Верки, там оказалось «что-то медицинское».

– Ну и чего мне было тебя дергать? – посмотрела она на меня глазами, которые попыталась сделать невинными. Однако разве столько лет порока утаишь? Да и раскаяние у Верки, я точно знаю, всегда наигранное. Она явно сразу же задумалась о том, что может поиметь. Да еще примешивался физический и моральный ущерб, который, как подружка считала, должна компенсировать. Мне он, с ее точки зрения, не полагался. – Ты же медсестра, да еще бывшая, а Рубен – врач, и практикующий. Он обещал посмотреть. – Верка помолчала немного и добавила: – И дать мне экспертную оценку.

– Ты ему сказала, где взяла дискету?

– Я что, дура? – вылупилась на меня Верка. – Еще чего.

Но сегодня, когда Верка с утра (в ее понимании) позвонила Рубену Саркисовичу, чтобы договориться о встрече, он не только сообщил ей, что отдал дискету мне, а еще высказал свое нелицеприятное мнение о применении препаратов, о которых там идет речь.

– Какие все высоконравственные стали, – хмыкнула Верка. – Просто жуть.

Я промолчала, а подружка тем временем поинтересовалась, что я намерена делать с информацией. У меня есть какие-нибудь здравые мысли по ее использованию? Верка была вынуждена признать, что в плане идей я обычно ее опережаю.

– Я думаю, что мы не сможем продать эту информацию – если ты имеешь в виду получение прибыли, – сказала я Верке. – Да, там есть формулы, описана технология, и фармацевтические компании, наверное, смогли бы изготовить эти препараты. Но ведь надо знать, кому продавать, за сколько. И вообще кто поверит, что вся информация на дискете – правда? Кто согласится вкладывать средства в проверку?

– Кто-то вполне может, – заметила подружка и предложила толкнуть дискету ее бывшим владельцам, в смысле не убитым Толе со Славой, а их начальникам. Это, наверное, проще всего.

Я сообщила, что Мишенька, уведенный недавно супругой из моего офиса, говорил про информацию о выданных замуж женщинах и о тех, кто решил обзавестить ребенком.

– И ты всему поверила? – усмехнулась подружка, закидывая ногу на ногу и закуривая. – В организацию веселого траха – верю, но в то, что он пришел сюда и все подробно тебе выдал… Ланка, ты что, стареешь?

Я кивнула. Конечно, Верка права. Я тоже не очень верила Мишеньке, но у меня еще просто не было времени, чтобы обмозговать полученную информацию. Не исключено, что на даче убитого Толи хранились и другие дискеты… А у меня хотели уточнить, не брали ли мы с Веркой хотя бы одну из них. Евгений Андреевич, Миша, Дима и кто там у них еще есть вполне могли не знать Толиных тайников. Возможно, остальные дискеты так и лежат на своих местах, и до них никто пока не добрался, не представляя, где искать.

Или придурок Мишенька знает только определенную информацию и искренне верит во все то, что рассказал мне.

– Верка, надо бы еще разок туда проехаться, – заметила я, правда, без особой бодрости.

– За дискетами? Я тоже думала об этом. – Подруга выпустила изо рта дым.

– И во второй раз ты ведь потащила меня туда не за потерянным лифчиком, а искать тайники? Вернее – только искать тайники?

Верка стушевалась, а я в очередной раз подумала, какая у меня стервозная подружка.

– Ланка, не заводись! – воскликнула Верка, поняв, что я готова высказать ей все, что думаю. – Давай завтра спокойненько проедемся на дачку. Вдруг там и бабки есть? А сегодня у нас Дон Жуан, вернее Доны. Интересно будет взглянуть. – Верка хохотнула. – Ты предвкушаешь удовольствие?

Я сказала, что надо будет взять Сашку и Костю, чтобы побыстрее обследовать дом. Нам нужен каждый лишний человек.

– Так ты Афганцу скажи, – опять хохотнула Верка. – Чтобы он всех своих подчиненных прихватил. Тогда быстрее справимся.

Потом она посмотрела на меня, прищурившись, и добавила:

– Не вздумай. Потому что тогда нам этих дискет никогда не видать. Вначале сами посмотрим, что на них записано, а там уже решать будем, кому толкать.

– Будем жить маленькими этапами, – подвела итог нашей беседы я, но тут вспомнила про скелеты в подземелье, с которыми мы тоже планировали разобраться.

– Скелеты подождут, – сказала Верка. – Как лежали, так и дальше пролежат.

– Уверена? После вашего-то с Сашкой посещения?

– Заточения, – поправила меня Верка и призадумалась, пуская дым в потолок.

Через минуту подружка была вынуждена признать, что в подземелье тоже не помешало бы наведаться, причем в теплой одежде и с мощными фонариками, и все там осмотреть. Ведь если оно существует, значит, это кому-нибудь нужно?

В результате мы решили, что сегодня вечером отправимся в гости в Святым Донам Жуанам, если рано закончим – съездим в подземелье. Завтра выходной, отоспимся. Если не успеем сегодня, отправимся завтра, но тоже вторым этапом – после дачи, которая важнее.

– Ну тогда до вечера, – сказала Верка, вставая. – Я за тобой заеду где-нибудь в половине восьмого. Только обязательно надо взять Сашку с Костей, чтобы стояли на шухере.

– Возьмем, – кивнула я.

Глава 20

14 мая, пятница, вечер

Мы все оделись скромно, чтобы в очередной раз не блистать шмотками из бутиков. У Кости их, правда, и так не было, да и сына, растущего с невероятной скоростью, я по большей части одеваю на рынках (вернее, это делает братец). Все мы были в черных джинсах, темных свитерах и штормовках. Оружие в собой взяли. Я свою любимую «ручку», пару гранат на пояс и «ПМ». Сашка тоже прихватил гранаты, Костя – «беретту», которую гладил, как любимую женщину, Верка сунула за пояс такой же, как у меня, «ПМ», этим и ограничилась.

– Хватит, – сказала она. – Все-таки в гости идем. К мужикам.

Услышав ее, Костя сник, но Верка тут же чмокнула его в обе щеки, и братец воспрял духом. Верка пообещала заночевать у нас. Костя полетел вниз по лестнице на крыльях, даже забыв про лифт. Верка покачала головой, мы с Сашкой многозначительно переглянулись.

Поехали на моей машине, так как Веркина все еще находилась в ремонте. Притормозили на некотором удалении от указанного места, чтобы не привлекать внимания новенькой «БМВ». Я вообще настояла, чтобы автомобиль стоял во дворе одного из многоэтажных домов, возведенных в этих местах в брежневскую эпоху. Мишенька сегодня вещал мне, что они с компаньонами паркуют машины за дальним от города рядом деревцев и кустиков, с трех сторон окружающих строение, в котором проводятся мероприятия, и предлагал мне поставить мою там же. Но я сразу отвергла эту идею, хотя вслух ничего не сказала.

Костя желал занять такой пост, чтобы церковь Святого Дона Жуана все время находилась в поле зрения. Но мы втроем – сын, Верка и я – большинством голосов решили, что машину все-таки следует спрятать. Косте с Сашкой тем не менее было разрешено прогуливаться по огромному пустырю, на который уже вышли собачники.

А к интересующему нас строению, стоящему особнячком за упоминавшимися Мишей деревьями и кустиками, двигались особы женского пола. Не могу сказать, что шли толпами, но городской автобус выплюнул из своего чрева где-то около пятнадцати дамочек, сразу же направившихся к зданию. Затем пятеро вылезли из маршрутки. Еще две обогнали нашу компанию, пока тусующуюся у ближайшего жилого многоквартирного дома. О том, куда они направляются, мы поняли из разговора. На нас четверых дамочки не обратили никакого внимания.

– Тебе не показалось, что они немного не в себе? – тихо спросила Верка, когда тетки покинули радиус слышимости.

Я думала как раз об этом: лица у них были какие-то прибацанные.

Тут с объяснениями влез мой не по годам развитой сын. Он заявил, что примерно такие же выражения лиц видел у пацанов из старших классов после того, как они понюхают какую-то дрянь в туалете.

– Надо перевести его в другую школу! – воскликнул братец, хватая меня за рукав. – Лана, ты понимаешь, какому влиянию подвержен ребенок?! А ты все твердишь: близко к дому, близко к дому! Я возить буду, главное, чтобы школа хорошая была и люди приличные.

– Мое положительное влияние все равно пересилит, – ответила я невозмутимо, сбрасывая Костину руку. – Саша же понимает, что курить и нюхать всякую дрянь вредно для здоровья, правда, сынок?

– Конечно, мама. – В эту минуту с сына опять можно было писать младенца на руках у Божьей Матери.

Костя буркнул под нос что-то нечленораздельное, но с воспитательными речами ни ко мне, ни к Сашке больше не лез. Наверное, все-таки понимал, что сейчас перед нами стоят другие задачи, и планировал повоспитывать Сашку, когда меня не будет поблизости. Правда, как я стала замечать в последнее время, на моего сына как сядешь, так и слезешь. В особенности если влезть хочет родной дядя. Меня-то он слушается… Пока.

– Так, значит, думаешь, накурились? – в задумчивости посмотрела я на сына.

Но тут с рациональным замечанием выступила Верка, заметив, что тетки, скорее всего, приняли какие-то таблетки. Это проще. Стали бы «проповедники» обеспечивать их нюхательной или курительной дрянью? А если родственники заметят, как прихожанка колдует над плитой, в ванной или где-то еще? Зачем Мишеньке и компании лишние проблемы? А таблетки… Причем это могут быть любые препараты: и свободно продаваемые в аптеках (теперь практически все дают без рецепта, главное, знать, что принимать и в каких пропорциях), и запущенные только в левое производство и разработанные специально для таких случаев.

– Для каких «таких»? – влез Костя.

В качестве примера Верка привела элитный закрытый клуб для женщин, где у нее работает знакомый мужик-стриптизер. Там дамам иногда дают принять некие таблетки, например, помогающие расслабиться и снять напряжение. Некоторым добавляют в коктейли, кстати, чаще, чем в открытую. В клубе работают специально нанятые психологи и врачи. Перед тем как даму принимают в такой клуб, о ней исподволь наводят справки, да ведь и приходят туда только по рекомендации. Клубу не нужны неприятности, и клиентке не дадут ничего, что может навредить здоровью. Уже после первого посещения (плюс предварительный сбор сведений) специалистам, работающим в клубе, становится понятно, что нужно той или другой красотке. В клубе есть несколько так называемых «уровней», на верхние допускают не сразу. Опять же свои интересы: удержать клиентку как можно дольше и ни в коем случае не быть привлеченным к ответственности.

Уже первый «уровень» пропитан чувственностью и желанием, там мальчики с роскошными телами исполняют стриптиз. На следующих часто используются ароматизаторы, таблетки – все, что специалисты подобрали для данной конкретной клиентки, чтобы она получила максимальное удовольствие. Наркотиков в традиционном понимании там нет, они как раз запрещены: это одно из правил клуба. Но, можно сказать, что попавшие туда женщины садятся на иглу. Они понимают, что никогда раньше не испытывали такого наслаждения и нигде в другом месте его не испытают: никакие проституты и разовые любовники не могут и близко подойти к классу элитного клуба, и не только потому, что там работают особо талантливые мальчики. Дело в сочетании всего и в индивидуальном подходе. И раз попавшие дамы возвращаются вновь и вновь, несмотря на очень высокую стоимость услуг.

Костя с Сашкой слушали подругу, распахнув глаза, раскрыв рты и превратившись в одно большое ухо.

– Тетя Вера, а вы там бывали когда-нибудь? – спросил Сашка полушепотом.

– Да, – кивнула подружка. – Как на курсах повышения квалификации.

– Ты что, теперь и с женщинами? – взглянула я на подружку с ухмылкой.

Верка выразилась так, что мне хотелось закрыть сыну уши, но я порадовалась, что ориентация подружки не изменилась, а она по ходу дела добавила, что с женщиной не станет ни за какие бабки (как уже сегодня при мне говорила Анне Павловне) и ни за какие блага. Мужики, конечно, в большинстве своем – дерьмо, но все равно лучше баб. С последним утверждением я была согласна на все сто, если не сто пять процентов, поэтому высказала одобрение выбранной Веркой политики (или сферы приложения талантов) и уточнила, какую же все-таки квалификацию она там повышала.

Подружка изучала, как работают самые элитные проституты-мужчины. На девчонок-то ей довелось насмотреться вдосталь, а вот работу мужчин видеть не приходилось. Стало интересно.

– И мужской стриптиз заводит, – призналась Верка. – Даже меня. Там, конечно, все подобрано: музыка, освещение, запахи… Я думала, что уже неспособна так реагировать на мужиков…

Я уточнила, когда подружка выбиралась в этот клуб. Оказалось, что вскоре после выписки из клиники Рубена Саркисовича, когда она лечилась после изнасилования чеченцами. Верке, кстати, посоветовал тот клуб лечащий врач. Как выяснилось, гинекологи и сексопатологи, работающие в соответствующем отделении многопрофильной клиники доктора Авакяна, активно сотрудничают с упомянутым клубом и направляют туда кое-кого.

– Стриптизотерапия, – хмыкнула я.

– А что смеешься? – рявкнула Верка. – Да, представь себе. У баб ведь разные комплексы бывают… Мне тогда в больнице рассказывали. К ним, ну в смысле в больницу, не только после изнасилования поступают, как я. У них же есть и что-то типа консультационного пункта. Ну я не знаю, как называется. Но ведь главное – результат. И после изнасилования, кстати, большинству баб соответствующая терапия требуется. А многим и просто так.

Верке рассказали про владелицу одного крупного питерского магазина. В него, признаться, и я захаживала. Как выяснилось, про магазин слышали и Костя с Сашкой. До сорока восьми лет женщина ни разу не испытала оргазм. В советские времена она отлично училась, делала карьеру, потом занялась бизнесом и очень успешно раскрутилась. У нее двое детей от разных браков, но удовольствия от секса она никогда не получала ни с одним мужчиной. В последние годы попробовала и молоденьких мальчиков, и девочек, и групповуху, и собачек с кошечками. Но – ничего. В элитном же клубе в тесном сотрудничестве с клиникой доктора Авакяна проблему решили.

Верка не знала всех деталей, да и они ее, откровенно говоря, не интересовали, но одно могла сказать точно: исходя из типа нервной системы, даме подобрали соответствующие препараты, потом предложили несколько сеансов гипноза, ну а на закуску этот самый клуб.

Теперь дама регулярно оставляет там часть (и немалую) прибыли, которую дает ее магазин. И все довольны.

– Тетя Вера, а для мужчин что-то подобное есть? – спросил мой сын.

Мы с подружкой разразились хохотом.

– Большая часть клубов у нас для мужчин, сынок, – сказала я, обнимая Сашку за плечи. – Почему-то хозяева ориентируются на клиента-мужчину. Наверное, потому что сами мужики.

– Дискриминация по половому признаку, – сказала Верка, – и так было всегда. Американки все-таки молодчины, что своих мужиков на место поставили.

Я внимательно посмотрела на подружку: никогда не замечала в ней склонности к феминизму. Я всегда стояла за равные права женщин и мужчин, но никогда не считала, что взять у женщины сумку, открыть перед ней дверь, уступить место, заплатить за нее в ресторане означает унизить, демонстрируя превосходство мужского пола над женским. Не думаю, что Верка когда-нибудь станет настаивать на оплате своего счета. Хотя вполне может быть, что после завершения карьеры «ночной бабочки» она подастся куда-нибудь в активистки феминистского движения или в правозащитницы, а то и в политики. Уже есть примеры.

– Так ты считаешь, что дамочки, сюда наведывающиеся, – я кивнула на строение, к которому мы пока не приближались, стоя на пустыре, – принимают таблетки перед «молебном», или как там у них называется вечернее мероприятие?

Верка кивнула. Нам еще предстояло посмотреть, что делается во время «проповедей», но если все, что Мишенька с восторгом рассказывал мне об оргиях с женщинами – правда, то те явно должны быть как-то к этому подготовлены… Ведь в здравом уме и трезвой памяти человек, наверное, не пойдет на групповое совокупление. Или я ошибаюсь?

– Ну что, двинулись? – посмотрела я на Верку.

– Мама, тетя Вера, вы там поосторожнее, – с беспокойством сказал сын.

– Лана, ни во что не ввязывайся, – добавил Костя полуистеричным тоном. – Хватит уже. И было бы лучше, если бы вы каждые полчаса выходили на улицу и делали нам отмашку.

– Как получится, – ответила я.

Верка задумалась на мгновение и заявила, что будет выходить покурить на улицу – если мы вообще задержимся больше, чем на полчаса.

Мы двинулись к церкви Святого Дона Жуана. Внешний вид здания не имел ничего общего ни с православным храмом, ни с буддийским, ни с мечетью. Это было вполне обычное каменное строение из серого кирпича, по высоте, наверное, доходившее где-то до третьего этажа стандартного современного многоквартирного дома. Однако оно не разделялось на этажи. В центре каждой стены имелось по одному большому окну. Свет изнутри не пробивался: все закрывали глухие черные шторы. Здание было прямоугольным, длина одной стены составляла примерно метров пятнадцать, другой – десять-двенадцать. Имелось два входа: для прихожанок и для «проповедников». В первый уже никто не заходил (наверное, все уже прибыли), мы направились ко второму, которым нам и предложил воспользоваться Миша.

Перед тем как надавить на звонок, расположенный слева от железной двери с глазком, я дотронулась до висевшей на поясе гранаты. Она придала мне уверенности. Верка и так выглядела уверенной и, слегка оттолкнув меня, сама надавила на кнопку. Мы не услышали никакой трели. Или они его отключают на время службы, чтобы не мешал?

Но нас услышали, так как дверь распахнулась секунд через двадцать, и на пороге возник крепкий молодец, из-под обтягивающей футболки которого во все стороны выпирали накачанные мышцы. По-моему, добиться такого эффекта без применения анаболиков невозможно, но высказывать свое мнение вслух я, естественно, не спешила.

– А… – промычал детина и отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

Мы с Веркой проскользнули в небольшой, но широкий коридор, в котором имелось четыре двери: по одной прямо и на правой стене и две – на левой.

Закрыв за нашими спинами дверь на две защелки, детина кивком предложил следовать за ним. Из-за правой стены доносилось журчание речи. Выступал мужчина, но отсюда слов не разобрать. Из-за первой двери слева слышался звук работающего телевизора, из-за второй не доносилось никаких звуков. Детина повел нас к двери, расположенной прямо напротив входной. Его мускулы лоснились, играли и переливались. Верка, идущая за мужиком след в след, быстро обернулась ко мне и кивнула на мощнейший торс. Я неопределенно пожала плечами. По личному опыту знаю, что подобные типы, несмотря на все атрибуты, как мужики оказываются очень слабенькими.

Детина не знал, что дам следует пропускать вперед или столько насмотрелся на прихожанок, что потерял уважение к женскому полу. Он толкнул дверь, и мы с Веркой оказались в длинной узкой комнате, чем-то напоминающей места свиданий в тюрьме. Правда, здесь были места для зрителей и так называемые двойные зеркала, вернее, это я решила, что с другой стороны «окно» смотрится как зеркало. Возможно, в данном заведении использовалась какая-то новая технология, и с другой стороны виднелся просто кусок стены.

Перед каждым окном стояло удобное кресло, между креслами – небольшие тумбочки с двумя выдвижными ящичками в каждой. «Сюда случайно билеты на пип-шоу не продают?» – хотелось мне спросить у детины, но я решила пока не задавать вопросов.

Молча кивнув на кресла, он удалился, прикрыв за собой дверь. Бросив беглый взгляд в ближайшее окно, Верка рванула к первой тумбочке и обнаружила внутри початую бутылку коньяка с двумя стаканами, а также свежие маленькие полотенца, влажные салфетки, презервативы и наушники.

– А презервативы зачем? – спросила я шепотом, кося на окно, напротив которого стояла.

– Ну, наверное, если те, кто здесь, решат присоединиться к тем, кто там, – пожала плечами Верка.

– Но ведь теток же проверяют, Миша мне сегодня все уши прожужжал. Они специально разрабатывали систему, чтобы ничего не подцепить, и теток обеспечивают противозачаточными таблетками, спирали за счет фирмы ставят.

– Ну тогда, может, в этой комнате зрители трахаются, – небрежно бросила Верка. – Не все ли равно?

Пожав плечами, я устроилась в кресле напротив одного из окон. Под ним имелся пульт с несколькими колесиками, кнопочками и гнездом для наушников. После того как я покрутила соответствующее колесико, в нашу с Веркой комнатушку из зала стал поступать звук. Раньше тут была полная тишина.

Основное помещение было в несколько раз больше нашей узкой комнатки и, по всей вероятности, занимало основную часть здания. Освещалось оно лампами нескольких цветов: желтой, красной, белой и зеленой. Эти лампы, вернее, прожекторы, были установлены в разных углах. Как мне показалось, кто-то, сидящий за пультом, время от времени менял их угол. Лампы настраивались таким образом, что мигали с равными интервалами, а по мере продолжения службы скорость мигания начала увеличиваться и в конце уже напоминала буйство света и красок на какой-нибудь молодежной дискотеке.

Вначале играла тихая музыка, по-моему, что-то из классики. Я, честно признаться, в ней не сильна, так что определить, откуда отрывок, не сумела. Постепенно ритм стал убыстряться, и к концу дошел до сумасшедших ударов, которые человек в состоянии воспринимать только под кайфом.

На небольшой сцене, расположенной справа от меня, в том месте, где в обычной церкви находится алтарь, стоял Миша и нес какую-то чушь. Вообще-то он говорил о любви к женщине и о том, как сам любит всех женщин, но его речь была обрамлена таким количеством идиотских примеров (из личного Мишиного опыта), что воспринималась как выступление главного психа перед коллегами на общем собрании в «дурке». Вообще меня не оставляло ощущение, что я присутствую на дне открытых дверей в сумасшедшем доме. Но Мишеньке, по-моему, страшно нравилось выступать со сцены, причем перед женской аудиторией. Музыка ему нисколько не мешала. Больше-то его, по всей вероятности, ни на какую сцену не выпускают, хотя с таким красноречием Михаил Иванович вполне мог бы податься в политики, например, в помощники к одному известному руководителю партии, так как манера подачи материала и суть у них иногда оказывались очень похожими, в основном в той части, где каждой бабе – по мужику. В дальнейшем, узнав о творениях за авторством этого самого политика (поправки в Семейный кодекс и законопроект «О чрезвычайных мерах по изменению демографической ситуации в РФ»), я вспомнила Мишино выступление. Не он ли подсказал основные идеи? Или и мысли у ряда лиц иногда сходятся?

Мишенька был также обеспокоен гораздо большим количеством женщин детородного возраста, чем здоровых мужчин, которым можно доверить такую важную функцию, как оплодотворение, и способным по-настоящему удовлетворить женщину. (Приводились примеры из личного вклада в это дело.) Многоженство было Мишиным коньком и голубой мечтой всей его жизни, правда, «проповедник» и его коллеги по большей части выступали не за увеличение поголовья населения, а за всеобщее сексуальное удовлетворение. Увеличение населения рассматривалось как побочный эффект. Главное: каждой бабе – по мужику, но поскольку с мужиком напряженка, то приходится смириться, что бабе придется делить его с другими бабами, зато мужик будет здоровый, крепкий, сексуально активный, а если она захочет – то и способный к оплодотворению. Миша был двумя руками за здоровый секс со здоровым партнером, в котором ты уверен.

Кроме Мишеньки, в зале находились еще двое мужчин: Дима, не так давно покинувший ИВС на пару с приятелем, и Коля из Москвы, которого я узнала по виденной раньше фотографии. Все мужики были одеты в шелковые халаты, расписанные какими-то диковинными птицами и драконами. По виду они смотрелись как китайские, хотя, скорее всего, были закуплены в мировом центре секс-услуг Таиланде, куда наш народ мотается толпами, а то и шиты на заказ. Из-под халатов у всех торчали волосатые ноги. Мише он еще был и длинноват, так что торчали одни тапки.

Дима с Колей выглядели более презентабельно. Про Диму вообще могу сказать, что у него с физиономией полный порядок. Лицо нормальное, даже симпатичное, не придурковатое, не одутловатое. Его, как Мишеньку, ни в коем случае нельзя было назвать солнечным идиотом. Мужик отличался широкими плечами, плотным телосложением и животом от партии любителей пива. Правда, живот гармонично вписывался в общий внешний вид. Наверное, увидев Диму в любой другой обстановке, я приняла бы его за предпринимателя средней руки, пришедшего в бизнес в постперестроечные времена из научной среды. Так на самом деле и было.

Коля смотрелся… никак. Ну то есть совсем никак. Ему бы в частных детективах работать, почему-то подумала я. На лице – ни одной примечательной черты. Серые небольшие глаза, средний нос, не узкие и не пухлые губы, вялый подбородок, волосы не густые и не жидкие, немного седых. Роста он тоже был среднего, худым его не назвать, полным тоже, скорее плотный, но опять же слегка плотноватый… Я не заметила у него никаких шрамов, родинок, родимых пятен, ну вообще ничего. Отведя взгляд в сторону, я уже не могла снова воспроизвести его образ у себя в сознании. Его просто не было.

Женщин в зале набралось около тридцати, их возраст я определила бы в диапазоне от тридцати пяти до пятидесяти, хотя могла и ошибиться. Эти дамы не особо следили за своей внешностью, одеты были довольно бедно.

Под аккомпанемент Мишиного сольного выступления и классической музыки Дима с Колей прохаживались по залу, легко касаясь женщин руками. Они их не щипали, не шлепали, не лапали – они их гладили и ласкали, причем находили время для каждой, не забывая ни одну. Дамы тем временем начинали медленно двигаться в такт музыке. По мере убыстрения ритма (а диспетчер явно следил за залом с какого-то невидимого пульта) женщины тоже начинали танцевать быстрее. Диме же с Колей или большие слоны в свое время наступили на уши, или они просто не обращали на музыку никакого внимания. Мужчины подхватывали то одну, то другую даму, потихонечку раздевая. Некоторые начинали раздеваться сами. Я опять отметила про себя бедность их гардероба. Такое нижнее белье я не надела бы на себя, даже если бы мне за это приплатили.

Потом одна женщина оказалась на полу в центре и оба мужика стали ласкать ее грудь, бедра, живот, причем Дима двигался сверху, а Коля – снизу. Неожиданно женщина резко выгнулась и забилась в конвульсиях, закричала… Тут ритм стал чаще, а музыка громче (я даже убавила звук, поступавший к нам в комнату), слов Миши больше было не слышно, вскоре он свернул выступление и прыгнул в зал.

Началась оргия. Мне казалось, что и музыка, и свет, и все собравшиеся в помещении сошли с ума. У женщин пылали лица, они скидывали с себя остатки одежды, не думая о том, что рвут ее, рты раскрывались, издавая стоны и крики, глаза горели огнем безумия, некоторые носились кругами, словно стая взбесившихся животных. Этакий ведьминский шабаш, на котором оказалось три секс-гиганта.

Коля, Дима и Миша были сильны. Не ожидала. Время от времени они, правда, использовали и искусственные штучки, извлеченные из карманов халатов, но женщинам, по-моему, было уже все равно, главное – чтобы что-то было.

Я, не отрываясь, смотрела на происходящее за стеклом (звук я отключила) и на какое-то время отрешилась от реальности. В чувство меня привел Веркин стон. Я резко повернулась влево, где разместилась в кресле подружка, и увидела, что она почти обнажена… и стонет от тех же чувств, которые испытывают тетки в зале. Верка, судя по выражению ее лица, была на пике блаженства. На ее голове были надеты наушники.

Я бросила еще один взгляд на происходящее за стеклом, потом полностью переключилась на подружку. Меня вид происходящего не только не возбудил, наоборот, я испытала отвращение и ужас. Я никогда не была ханжой, практически в ста процентах случаев достигаю высшей точки наслаждения с мужчиной, но вид оргии за стеклом не вызвал во мне ничего подобного сексуальному возбуждению. Не знаю, как отреагировала бы на мужской стриптиз (в элитном клубе с молодыми мальчиками), так как никогда туда не ходила и в обозримом будущем не собираюсь, но вид Миши, Димы и Коли не пробудил во мне никаких желаний.

Верка тем временем открыла глаза и затуманенным взором посмотрела на меня. Через некоторое время она полностью пришла в себя, села нормально, сняла с головы наушники, вынула из ближайшей тумбочки освежающую салфетку и вытерла горящее лицо, потом снова внимательно посмотрела на меня.

– Ты никак, что ли? – было первым, что она молвила.

Я пожала плечами.

– Ну мужики дают! – восхищенно воскликнула подружка. – Я им каждому руку хочу пожать! Ну сильны!

Верка еще немного попела дифирамбы Мише, Диме и Коле (а из ее уст это в самом деле можно было считать комплиментом), а я задумалась: почему я все-таки не то что не подошла к пику блаженства, а предпочла бы больше никогда не присутствовать при подобном? Ведь в сеансе явно использовались какие-то технологии воздействия на подсознание. Пусть даже тетки принимали таблетки, Верка-то ничего не пила перед тем, как мы сюда пришли. Или стриптиз, пип-шоу и все такое прочее – не для меня?

В это мгновение дверь в нашу комнатку распахнулась, и на пороге возник детина, впускавший нас в здание. Обстановку он оценил мгновенно, произнес «а…», затем кивнул мне, жестом приглашая проследовать за ним, а Верка опять уставилась в окно.

Бросив последний взгляд в зал, где всеобщее беснование уже прекратилось, я встала с кресла. Мужчины зал покинули, а дамы, только что участвовавшие в оргии, лежали в разных позах на полу и отдыхали. Кое-кто склонялся над ведрами с водой, стоявшими у противоположной стены, одна вылила содержимое ведра себе на голову. Я больше смотреть не хотела и проследовала за охранником.

Он провел меня в небольшое помещение, расположенное за левой от входа стеной, и кивком показал на кресла, расставленные вокруг журнального столика. В этой комнате также имелся широченный диван. Я села и стала ждать. Детина удалился. Вскоре появился москвич Коля, по всей вероятности, только что выскочивший из душа, но успевший полить себя одеколоном. Если это делалось для меня, то он зря старался.

– Добрый вечер, – поздоровался мужчина. – Простите, что заставил вас ждать.

– Ничего страшного, – ответила я, ожидая продолжения.

Коля, теперь в махровом халате темно-синего цвета и без каких-либо рисунков, опустился в кресло напротив меня и прямо заявил, что не хочет терять ни свое, ни мое время. Я молча кивнула.

– Вы поняли, чем мы тут занимаемся? – Он слегка усмехнулся.

Я опять молча кивнула.

– Не одобряете, – сказал Коля утвердительно.

– Вам требуется мое одобрение?

– Нет, конечно, но… Светлана Алексеевна, вы понимаете, что мы помогаем людям?

Я вопросительно изогнула одну бровь, но Коля поднял руку, ладонью ко мне, и пустился в объяснения. Он во многом повторил Мишины речи, поясняя, что они с компаньонами дают массе женщин то, что те недополучают. Конечно, не забывают и себя, любимых, но как же иначе?

– Хотите денег? – прямо спросил Коля.

– Нет, – ответила я и уточнила, почему меня до сих пор не кокнули, если я господам так мешаю.

– В общем, вы не особо-то и мешаете, – пожал плечами Коля. – Просто мы хотели бы развлекаться как развлекались. Я считаю, мы все считаем, что с вами, Светлана Алексеевна, проще договориться, а потом ведь убивать лично вас – себе дороже. Все в городе знают, что, если хоть волосок упадет с вашей головы, Алексей Петрович уничтожит всех родственников посмевшего на вас замахнуться до седьмого колена.

Я чуть не поперхнулась, но и обрадовалась. Вот интересно: почему в таком случае Коля, Дима и Миша до сих пор живы, если я, можно сказать, только что из больницы, где лежала с сотрясением мозга? Пусть и попала туда по вине Евгения Андреевича! Но ведь решение, наверное, принимала вся компашка. Более того, я не верю, что у «проповедников» нет ко мне претензий после всего «хорошего», что я им сделала. Не уверена, что власть Афганца превысит желание от меня избавиться.

Но тут в голове промелькнула новая мысль… Евгений Андреевич. Кто обеспечил его ударной дозой снотворного? Жена, для которой он являлся курицей, несущей золотые яйца? Верится с трудом. Не Алексей ли Петрович со товарищи постарались? Ведь у Афганца, можно считать, неограниченные возможности… И в больницу Рубена Саркисовича он мог найти доступ.

– О чем думаете, Светлана Алексеевна? – послышался вкрадчивый голос Коли.

– О своем, о девичьем, – медленно произнесла я.

Коля посмотрел на меня внимательно, а потом спросил, куда меня проводить или отвезти.

– Спасибо, я сама, – сказала я, поднимаясь из кресла. – Только подругу заберу.

На лице Коли появилась хитренькая ухмылка.

– В чем дело? – тут же напряглась я.

– Ваша подруга решила у нас немного подзадержаться, – сообщил он. – Вот, взгляните, пожалуйста. Только тихо: я сейчас открою створку.

Коля встал, подошел к стене, общей со стеной комнаты-пенала, откуда мы наблюдали за оргией, и нажал на какую-то кнопку. Тут же в сторону отъехала планка, открыв щель для глаз. Я мгновенно услышала Веркин голос:

– Ну какая сука, и мужа своего, и ни в чем не повинную бабу отравила. Марина-то за что пострадала?

– А кто такая Марина? – донесся до меня мужской голос, показавшийся знакомым. Мише он явно не принадлежал, Диминого голоса я не знаю, но этот где-то слышала, и неоднократно.

Приложив палец к губам, Коля кивком показал мне на щель. Забыв об осторожности, я на цыпочках проследовала к ней, чтобы удовлетворить свое любопытство: с кем это там Верка беседует?

Стоило мне припасть глазами к щели, как я тут же получила чем-то тяжелым по голове и отключилась.

Ну разве можно так часто бить женщину по одному и тому же месту?

Глава 21

Ночь с 14 на 15 мая,

с пятницы на субботу

Очухалась я от того, что кто-то брызгал мне в лицо холодной водой. Когда открыла глаза, увидела перед собой детину, впускавшего нас с Веркой в весьма своеобразное заведение. Детина сидел на корточках, рядом с ним стояло ведро с водой, и он орошал меня жидкостью.

– Ну вот, наконец, – сказал он. Я порадовалась, что в его лексиконе имеется еще несколько слов.

Я огляделась. Мы находились в каком-то странном помещении, лишенном мебели, с деревянным полом и стенами. Сверху зиял проем, откуда падал свет. Рядом валялись веревки.

– Это подпол, что ли? – спросила я.

Он кивнул.

– Под залом?

Он опять кивнул.

– И сколько я была в отключке?

– Минут двадцать, – ответил парень, взглянув на часы.

Я приняла сидячее положение. В голову тут же стрельнуло. Пока я лежала, боль несколько притупилась, а стоило пошевелиться, как из глаз посыпались искры. Правда, я быстро пришла в норму, в смысле вернулась к ровной тупой боли в затылке.

На этот раз крови не было. Да и врезали, пожалуй, по другому месту – левее.

– Я тебе лед прикладывал, пока ты в отключке была, – сообщил парень и кивнул на кусок, обмотанный тряпкой, валявшийся рядом. Льдинка с одной стороны высовывалась из-под материала.

Первая помощь при ударе, подумала я, вспоминая свой прошлый медицинский опыт. Приложить лед, но обязательно обмотанный чулком, тряпкой, в общем, какой-то тканью.

Я опять пощупала голову. Мне показалось, что рядом с первой, еще не исчезнувшей шишкой уже набухает вторая. Скоро будем смотреться с Олегом Анатольевичем, как брат с сестрой. У него, правда, рога в другом месте. Но это неважно. Главное, не слечь снова в постель.

Правда, на этот раз голова болит меньше. Или привыкла уже? Я попробовала поменять положение на полу. Искры из глаз посыпались, но в меньшем количестве. И больше не стреляло. Пройдет. Практика показала, что голова у меня, в общем-то, достаточно крепкая.

Детина сидел на полу, наблюдая за моими манипуляциями. Глядел с беспокойством.

– Ты вообще как? – спросил он и добавил: – Афганец сейчас приедет.

Я рот открыла, потом закрыла, затем стала соображать. Поскольку голова работала четко, я убедилась, что никаких непоправимых последствий удар мне не нанес.

– Ты на Лешку работаешь? – уточнила я у парня.

Он кивнул.

– В здании еще есть кто-нибудь?

– Нет, все ушли. Я сразу к тебе побежал. И Афганца вызвал.

Я снова оглядела место своего несостоявшегося заточения и предложила выбираться отсюда.

– Я тебе помогу, – сказал он.

И в самом деле, очень аккуратно и вежливо (какой воспитанный детинушка!) помог мне встать на ноги, затем сам подтянулся на руках, оказался наверху, свесился вниз, я протянула руки, и он поднял меня в зал, как пушинку. Я огляделась вокруг. Дамы исчезли.

– Пойдем ко мне, – позвал детина. – Там диванчик есть. Полежишь, пока Афганец не приехал.

«Верка!» – вдруг ударила мысль. Верка и Костя с Сашкой! Они-то где?

Я спросила. Детинушка махнул рукой, отвел меня в свою комнатку (ближайшую к входной двери), усадил на диванчик (я отказалась ложиться), дал таблетку анальгина. По ходу дела представился. Он оказался тезкой моего сына, но предпочитал, чтобы его звали Шуриком.

Шурик уже давно состоял в штате Афганца, но в настоящий момент выполнял ответственное задание командования и трудился охранником у «проповедников», шпионя для настоящего хозяина. В церкви Святого Дона Жуна было три сменных парня (двое – люди Алексея Петровича), работавших в режиме сутки-двое. Работа непыльная, можно целый день спать. «Трахи» (по выражению Шурика) бывают не каждый день, а где-то пару раз в неделю, иногда «проповеднички» заглядывают с кем-то из особо доверенных прихожанок для «исповеди». Шурик усмехнулся, вспоминая, как проходят данные мероприятия. Рассказывать в подробностях не стал, заявив: если пожелаю взглянуть, Алексею Петровичу уже переданы кассеты с записями.

– И мероприятия, подобные сегодняшнему, записывались? – уточнила я.

– А как же?!

Да, Алексей Петрович времени зря не теряет, как я посмотрю. Но в данный момент меня интересовал не он, а мои сын с братом и подружка.

– Ее отпустили, – сказал Шурик. – Она, наверное, к твоим пошла. Ну так планировалось. Ей эту… программу такую заложили. Чтобы твои уехали и не беспокоились.

Я вылупилась на Шурика. Он кивнул и принялся за подробные объяснения.

В организации «трахов» все не так просто. Шурик подтвердил, что теткам обычно давали таблетки. Он в свое время умыкнул упаковку для шефа. Более того, приглашали на эти мероприятия далеко не всех, а только поддающихся внушению. Музыка подобрана соответствующая, «проповедники» же во время «сеансов» затыкали уши, чтобы ее не слышать. Для проверки внушаемости прихожанок приглашали высококлассного специалиста. Именно он сегодня и обработал Верку.

Что-то у меня в мозгу щелкнуло. Голос. Я ведь сразу подумала, что голос, разговаривавший с Веркой, показался мне знакомым.

– Уж не Альберта ли Михайловича?

– А ты его знаешь? – удивился Шурик.

Еще бы мне его не знать. Мой постоянный клиент. Маг-эстрасенс-хилер и кто-то там еще. Любит экзотические страны и экзотических женщин. Снимает сглазы и порчи, лечит от всех заболеваний, чистит карму и восстанавливает утерянную связь с ангелом-хранителем. Услуги этого разностороннего специалиста пользуются большим спросом, несмотря на дороговизну и обилие предложений в данной области. Могу догадаться почему: Альберт Михайлович – сильный гипнотизер, он в состоянии внушить человеку все, что угодно, а также вытянуть из нужного лица нужную информацию. Для этих целей его иногда приглашают представители организаций, которые нельзя назвать законопослушными. Значит, и «проповедники» решили воспользоваться…

Я лично никогда не обращалась к Альберту Михайловичу, наоборот, он обычно приходил ко мне – покупать туры. Он не знал, что я подсмотрела, как он однажды выходил из заброшенного домика вместе с владельцем казино, которому оказал неоценимую услугу… Зачем давать людям лишнюю информацию, если можно этого не делать? Но меня заинтересовало, поддаюсь ли я гипнозу. И когда в декабре Альберт Михайлович пришел ко мне покупать новогодний тур в Африку, где собирался поохотиться на льва в сопровождении длинноногой девушки с восточным разрезом глаз, я задала ему прямой вопрос – о себе.

На первый его приказ, отданный необычным тоном, я не отреагировала, просто усмехнулась. Но потом, как выяснилось, выполнила его команду написать на листке несколько слов, какие по своей воле никогда бы не написала. В результате Альберт Михайлович сказал мне, что я не поддамся воздействию слабого гипнотизера, но его силы хватит, чтобы заставить меня сделать все, что угодно.

Тогда он еще спросил меня, останавливали ли меня когда-нибудь цыганки. Нет, ответила я. Это еще один показатель, что я слабо поддаюсь гипнотическому воздействию. А если на меня сильно давят, сделаю ли то, что от меня требуют? Я усмехнулась. Как раз наоборот – проснется дух противоречия.

В конце концов Альберт Михайлович заявил, что могу особо не беспокоиться. В настоящий момент в Питере работают только три человека, способных на меня воздействовать. Один из них – он сам. На пятимиллионный город это не так много.

Интересно, а Альберт Михайлович знал, что я нахожусь в здании? Я спросила об этом у Шурика.

Покачав головушкой, детинушка заметил, что нас с Веркой вначале проверили на предмет подверженности внушению. Поняв, что Верка достаточно сильно внушаема и реагирует даже на музыку, с ней решили поработать. Вытянули всю известную ей информацию, отправили к моим родственникам с определенной установкой: сказать, что я решила остаться с понравившимся мне мужчиной.

– Ты думаешь, мои поверят? – взглянула я на Шурика. – В особенности если увидят, что подружка не совсем в себе?

– Она будет выглядеть абсолютно нормально, – заметил Шурик. – У нее не появится остекленевшего взгляда, не изменится речь. Все будет как всегда. Она просто… сообщит информацию. Ну то есть… Я не знаю, как объяснить. Твоим она покажется такой, как обычно, но будет выдавать то, что ей в башку заложил Альберт.

Я задумалась. Потом внезапно дотронулась до пояса, вспомнив про гранаты и пистолет. Шурик, уловив мое движение, сообщил, что оружие у меня отобрали и сложили в тумбочку. Мой спаситель мне тут же все вернул. «Ручку», правда, и эти балбесы прошляпили.

– Тебя почему-то решили Альберту Михайловичу не показывать, – продолжал Шурик. – Может, знали, что вы знакомы, или предполагали. Ты же личность в городе известная. Ну, в общем, решили убрать отсюда Верку, а потом с тобой разбираться. Не знаю уж, чего точно они хотели. Мне не сообщали.

– А ты сам что намерен делать? Ведь если узнают, что ты меня отпустил…

Но у Шурика и на это имелся ответ. Алексей Петрович предполагал, что я в самое ближайшее время появлюсь на месте, и велел охранять мою скромную персону, а также незамедлительно сообщить ему о моем прибытии. Сегодня, когда Шурик позвонил Афганцу в первый раз, тот велел пока ничего не предпринимать. Вдруг мне удастся что-то выяснить мирным путем? Когда Шурик позвонил во второй раз, Алексей Петрович заявил, что выезжает. На такой случай имелась отдельная договоренность. Шурика свяжут теми же веревками, которыми была связана я, а завтра он будет рассказывать сменщику, как террористка Ланочка высвободилась от пут, напала на детинушку и нанесла увечья его большому накачанному организму. «Проповедники» должны поверить: ведь я уже демонстрировала им свое мастерство. Более того, Шурик не был уверен, что Алексей Петрович позволит господам долго гулять на свободе или вообще коптить небо. Но о конкретных планах шефа ничего, конечно, не знал.

Я кивнула в задумчивости. Голова уже почти совсем не болела, наверное, подействовал анальгин. Может, на всякий случай еще что-то принять?

Но решить этот вопрос я не успела: в дверь забарабанили, сопровождая действия весьма колоритными выражениями. Шурика как ветром сдуло со стула, парень понесся впускать шефа со свитой накачанных молодцев.

Алексей Петрович ворвался вихрем, сгреб меня в объятия, от чего у меня в голову опять «стрельнуло», правда, в низу живота появилось приятное тепло, которое я не испытала, наблюдая за оргией в зале. Ощущая на себе крепкие руки Афганца, прижимаясь к его широкой груди и грубому свитеру, вдыхая запах его тела, я почувствовала страшное желание отдаться ему прямо здесь и сейчас. Плевать на всех. Хочу. Немедленно. И не могу ждать. Это на меня так музыка подействовала? С опозданием в связи с определенными особенностями организма? Или после удара по голове? Что, теперь расхлебывать? Или сложилось все вместе: музыка, удар по голове и притягательное мужское начало Афганца, которому я готова отдаться и при обычных обстоятельствах?

– Ну ты как? – с беспокойством спросил Лешка, внимательно меня оглядывая, но рук не убирая.

Я что-то промычала.

– Ты куда смотрел?! – рявкнул Афганец на Шурика, стоявшего в уголке. – Да я тебя…

– Леша, он сделал все, что мог, – пискнула я, поняв, что обязана заступиться. – Ты должен повысить его в звании. Или должности. Или в чем ты там повышаешь.

Лешка опять перевел взгляд на меня. А у меня уже пылало лицо. Про низ живота вообще молчу. Ноги подкашивались, слегка подрагивая в коленках. Я облизнула языком пересохшие губы. Пожалуй, Афганец не понимал, что со мной происходит. Или просто не ожидал, что я на него сразу наброшусь. Раньше такого я никогда не делала. Мы все-таки обычно дотягивали до кровати в его апартаментах.

– С тобой все в порядке? – спросил Лешка тихим голосом и дотронулся до моей пылающей щеки.

Я поняла, что, если этот идиот не догадается отправить своих людей подышать воздухом, я прямо сейчас при всех начну срывать с себя одежду. И с него тоже.

– Я тебе хотела кое-что показать, – сказала я Афганцу, схватила его за руку и потащила из комнаты охраны в ту, где меня стукнули по голове. Я помнила, что там имеется широкий раскладывающийся диван, явно использующийся в определенных целях.

– Лана, ты чего? Куда ты меня ведешь? – Он не понимал, но тем не менее шел. Успел бросить через плечо, чтобы парни никуда не отлучались. О моих намерениях, пожалуй, догадался один Олег Анатольевич, у которого глаза стали выкатываться в направлении рога.

Дверь в соседнюю комнату была не заперта, правда, изнутри имелась защелка, которой я воспользовалась и тут же набросилась на Лешку. В первое мгновение он обалдел, потом как-то странно хмыкнул, но не стал отказывать себе в удовольствии, продолжая похмыкивать.

Мы быстро оказались на диване. Мне было плевать, есть ли тут звукоизоляция между двумя комнатками, слышат нас подчиненные Афганца или нет. Мне нужен был только Лешка и его тело. Потом я на мгновение унеслась в другую реальность, а когда вернулась на грешную землю, рухнула на потную Лешкину грудь и замерла без движения.

– Хорошо ж тебе по башке дали, – произнес Афганец через некоторое время и опять ухмыльнулся. – Может, мне этот способ взять на вооружение? Бизнес-леди изнасиловала бедного, ничего не подозревающего парня, примчавшегося ее спасать.

Лешка крепко прижал меня к себе сильной рукой и припал губами к моему рту, по всей вероятности, намереваясь повторить процесс. Я не возражала. Целуется он классно.

Но кое у кого были другие планы.

Стоило мне закрыть глазки и расслабиться в Лешкиных объятиях, надеясь повторить удовольствие, как снаружи прогрохотал взрыв.

Глава 22

Ночь с 14 на 15 мая,

с пятницы на субботу

– Мать твою! – Лешка вскочил с дивана, кинулся к двери, не обратив внимания на то, что она заперта на защелку, и стал рвать ее на себя, матеря всех и вся.

Он забыл, что полностью обнажен.

Наша одежда валялась на полу перед диванчиком, и кому-то следовало вернуть Лешку к реальности, чтоб оделся хотя бы, а потом уже гневался и молнии метал. Поскольку больше ничего не грохотало, на нас даже не посыпалась штукатурка, я считала, что мы с Афганцем находимся в безопасности, по крайней мере пока. Здание не качается, не трясется, зачем психовать? Тем более я вооружена. Гранатки с «ПМ» тоже лежали на полу в куче одежды. Не говоря уже о любимой «ручке» в специальном кармане джинсов.

Взрыв произошел где-то на улице. И не исключено, что он не имеет к нам никакого отношения.

– Леша, ты вначале оденься, – сказала я совершенно спокойно, натягивая на себя шмотки. Отметила, что головная боль совсем прошла. Правильно говорят, что занятия любовью помогают в таких случаях. Убедилась на собственном опыте. И как только женщины приводят аргумент «голова болит», чтобы увильнуть от выполнения супружеского долга? Или это просто потому, что там долг, а у нас с Афганцем… Кстати, а у нас что?

Алексей Петрович все-таки внял голосу разума, оделся по-военному быстро, отобрал у меня «ПМ» и гранаты, сказав, что бойцов предостаточно, наконец заметил защелку, открыл дверь и вышел в коридор. Я последовала за ним, так как не желала оставаться в стороне от развития событий.

Бойцы жужжали пчелиным ульем. При нашем появлении замолкли.

– Что произошло? – спросил Лешка суровым тоном.

Зеркала у меня с собой не было, взглянуть на себя критически я не могла, но имела возможность прекрасно рассмотреть Афганца при ярком свете, горевшем в коридоре. Да и бойцы не были полными идиотами и понимали, чем только что занимался шеф. Стоя с ничего не выражающими лицами, они буднично сообщили, что взорван «Мерседес».

– Там был кто-нибудь? – уточнил Лешка, оглядывая своих.

К счастью, все парни находились внутри здания (Подслушивали? Или даже подглядывали? Вдруг и тут имеется смотровая щелочка или окошко, о существовании которых известно Шурику?) и никто не был даже ранен, правда, с возвращением в город возникали серьезные проблемы: от «мерса» осталась груда железа, а Лешкин любимый джип временно пришел в нерабочее состояние, однако, по мнению подчиненных, ремонту подлежал.

– Вы наших вызвали? – спросил Афганец.

– Конечно, шеф. Сейчас приедут. Все отбуксуют.

Но главным оставался вопрос: кто постарался?

Бойцы ответить не могли.

– А «проповедники» где? – встряла я. – По домам разъехались?

– Не лезь куда тебя не просят! – рявкнул на меня Лешка.

Я обиделась и заметила вслух, что очень Лешеньке благодарна за то, что он хотя бы не обвиняет меня во взрыве «Мерседеса» (а то с него станется, несмотря на мое железное алиби), после чего двинулась к входной двери, расталкивая молодцев.

– Ты куда? – опять рявкнул Лешка.

– Воздухом подышать, – бросила я через плечо и тут же вышла на улицу, хлопнув дверью.

Первым, что услышала, был вопль моего сына:

– Мама! С тобой все в порядке?

Сашка бросился ко мне откуда-то из ближайших кустов и сграбастал в объятия. Они, конечно, были не такими крепкими, как у Афганца, и пробуждали во мне совсем другие чувства, но не менее приятные. Мой ребенок меня не бросил. Никто не смог убедить его в том, что я осталась в здании по собственной воле. Он пришел, чтобы меня спасти.

– Ты? – шепотом спросила я, кивая на груду металла, недавно бывшую «жирным» «мерсом».

– Ага, – с гордостью кивнул сынок. – Здоровско, правда?

Я не успела ответить: в это мгновение дверь распахнулась, и рядом с нами оказался Алексей Петрович собственной персоной. За его спиной маячили крупногабаритные бойцы, первым – «рогатый» Олег Анатольевич, у которого глаза опять двинулись в направлении рога. При виде наших родственных объятий Лешка рот раскрыл, потом закрыл, затем устремил взгляд на остатки «Мерседеса», потерявший товарный вид джип и в конце концов неотрывно уставился на моего сына.

– Так, – медленно произнес Алексей Петрович.

– Добрый вечер, дядя Леша, – с ангельским выражением лица поздоровался Сашок, демонстрируя свои лучшие качества. Я даже до его спины дотронулась, проверяя, не выросли ли там крылья, хотя, наверное, следовало бы посмотреть на ноги и проверить наличие копыт.

Но дядя Леша был плохо знаком с правилами хорошего тона, а те, которые и знал, обычно забывал в стрессовых ситуациях. Большинство подобных ситуаций, случавшихся в его жизни в последнее время, как-то связаны с нашей семьей, и он привык обвинять меня и моих родственников во всех смертных грехах, даже когда мы ни при чем. А уж когда были…

Суть речи Алексея Петровича, наполненной русскими народными эпитетами, сводилась к тому, что он намерен придушить меня и членов моей семьи собственными руками и очень сожалеет, что не сделал этого раньше.

Мы с Сашкой внимательно выслушали Алексея Петровича, не перебивая и не влезая с комментариями. Той же тактики придерживались и все молодцы, знавшие взрывной характер шефа. Когда Лешка выдохся, я тут же поймала взгляд Шурика, подпиравшего косяк мощным плечом, и велела принести стакан воды. Шурик кивнул, удалился, а когда вернулся, не знал, кому отдавать воду.

– Алексею Петровичу, – подсказала я.

Шурик протянул стакан Лешке, но тот еще не остыл, так что тут же запустил стаканом в стену. Осколками никого не ранило, а я спокойно обратилась к Шурику, сказав, чтобы нес еще один, заметив в воздух, что битье посуды очень способствует урегулированию семейных конфликтов мирным путем. Шурик быстро удалился, остальные бойцы тоже исчезли в глубине здания, Алексей Петрович еще немного повопил, потом гаркнул:

– Шурик!

Детинушка мгновенно нарисовался рядом с полным стаканом воды и протянул его шефу. Афганец выпил его до дна и приказал принести что-нибудь покрепче.

– Мне тоже коньячку, – сказала я. – В тумбочке есть.

– В какой тумбочке? – прошипел Афганец. – Ты что, и тут уже все облазать успела?

– Мама, а мне можно немножко? А то я замерз, – встрял Сашок.

Лешка резко развернулся к нему и уже хотел снова завопить, но я этот порыв пресекла, заметив, что никому не позволю обижать своего ребенка.

– Такого, пожалуй, обидишь, – хмыкнул Лешка. Я поняла, что гнев прошел. Правда, не была уверена, что он так быстро успокоится после взрыва «Мерседеса». Поэтому следовало проявить чудеса дипломатии, сообразительности и обольстительности, чтобы нам с сыном проишествие сошло с рук. Зачем самой компенсировать материальный и моральный ущерб, если можно свалить эту почетную миссию на кого-нибудь другого? Например, на тех же «проповедников», на которых у меня до сих пор зуб.

В общем, мы проследовали назад в здание, там испили коньяку, закусив сушками, имевшимися у Шурика, и пока ждали прибытия подкрепления с транспортными средствами, выслушали Сашкин рассказ.

Как и предполагал Шурик, Верка танцующей походкой пришла к «БМВ» и сообщила, что я сильно возбудилась от увиденного и нашла себе нового любовника, так как страсть свою сдержать не могла. Велела родственникам и подружке двигать к дому. Приедет завтра утром, а то и в воскресенье вечером.

– Я не поверил, – сказал Сашок. – Я же знаю, мама, что ты не можешь изменить дяде Леше и что твое сердце принадлежит только ему.

Сынок честным взором посмотрел на Афганца. Лешка кашлянул, бросив на меня взгляд исподлобья. Вслух ничего не сказал, а Сашка продолжал заливаться соловьем.

Костю положение дел вполне устраивало, тем более Верка, не обращая внимания на моего сына, стала обрабатывать брата прямо в машине. Сашка заявил им, чтобы уезжали, а он останется и потом как-нибудь доберется до дома. Верка хотела что-то возразить, но тут Костя переместился на водительское место, позабыв и о племяннике, и обо мне. Сашка выскочил из машины, и «БМВ» рванула с места.

Сашка пожалел об одном: и его, и моя трубки остались в машине, и он не мог позвонить Алексею Петровичу. Сашка подумывал попроситься к кому-то в квартиру (прохожие отсутствовали), но вначале решил оценить обстановку на месте.

– Ты что, не понял, что это я приехал? – рявкнул Лешка.

– Откуда я мог знать, что вы задумали?! – рявкнул в ответ мой сын. – Если бы мама сразу же вышла – другое дело. Да, вначале думал, что за ней. Но если бы так, вы бы тут же ее вывели, вынесли и…

– Ты знаешь, что тут твоя мать вытворяла, пока ты в кустах мерз? – взревел Афганец.

– Больше не буду, если не понравилось, – встряла я.

Афганец осекся, глянул на меня, плеснул себе полстакана коньяку и выпил залпом, буркнув себе под нос: «Ну и семейка! Свалились на мою голову! Как я спокойно жил без вас!»

Вскоре прибыли бойцы на джипах, в которых хватило места всей нашей компании. Шурика тоже решили не оставлять: Афганец заявил, что «с этими мерзавцами пора кончать».

– Куда? – бросил нам с сыном Лешка перед тем, как влезть в машину. – Домой или ко мне?

Мы с Сашком переглянулись, и я светским тоном заявила, что сегодня ночью у нас еще запланирован подвал со скелетами, и предложила Алексею Петровичу составить нам компанию на время осмотра.

После моего заявления послышались сдавленные смешки бойцов. Олег Анатольевич опять отправил глаза в направлении рога. Лешка на мгновение открыл рот, потом покачал головой, затем застыл на месте и посмотрел на меня внимательно.

– Это ты про какой подвал говоришь? – уточнил заинтересованно.

Я пояснила.

Афганец опять погрузился в глубокие размышления, потом уселся в машину. Шурик помог влезть мне, остальные тоже расселись по транспортным средствам, и мы поехали в направлении города. На взрыв никто из жителей соседних домов не отреагировал и милицию не вызвал. Собачников на участке пустыря, ближайшем к церкви Святого Дона Жуана, не наблюдалось.

Лешка тем временем куда-то звонил. Судя по разговору, как я поняла, он выяснял местонахождение «проповедников». Но они, как примерные супруги, слыхом не слыхавшие о кобелировании, отправились по домам. Вернее, Миша с Димой по домам, а Коля – в гости к Диме, где остановился на этот раз.

– Ну ладно, в подвал так в подвал, – сказал Афганец и многозначительно посмотрел на меня. – Другие бабы хотят, чтобы я их в ресторан сводил, на курорт вывез, шубу купил, а ты вечно…

– Мама не против ресторана, курорта и шубы, – встрял Сашок. – Она просто стесняется.

– Я учитываю интересы окружающих меня мужчин, – сказала я с самым невинным видом. – И знаю, что присутствующим в подвале будет гораздо интереснее.

– Будет вам обоим ресторан, курорт и шуба, – процедил Афганец. – И по шее, чтобы думали, куда гранаты кидаете.

Мы с Сашкой в очередной раз изобразили невинность Божьей Матери с младенцем. У Сашки, хочу отметить, получалось лучше.

Глава 23

Ночь с 14 на 15 мая,

с пятницы на субботу

Мы довольно быстро домчались к до боли знакомому дворику. Мне было интересно, разгребли ли завал, но, как и следовало ожидать, никто ничего не делал, однако люди уже протоптали народную тропу через груду камней и стекла. Какой-то добрый самаритянин выложил рядком самые большие куски камня, по которым было удобно пробраться внутрь двора, перепрыгивая с одного на другой.

Мы и пропрыгали во главе с Алексеем Петровичем, который, как отец-командир, решил вести отряд лично. Правда, в «точке» уступил место мне.

Я провела бойцов в нужное помещение, там открыла люк, вызвавший неподдельный интерес, но вспомнила, что у меня с собой нет фонарика. Люди Афганца тоже не имели их в достаточном количестве, но тут с предложением вылез мой ребенок, заметивший, что нечто подобное вполне может лежать в окружающих люк письменных столах. Сашка оказался прав, и вскоре почти вся команда, за исключением двух человек, могла освещать себе дорогу в подземелье.

Лешка решил оставить наверху (в смысле в «точке») на шухере пару бойцов, еще двое сидели в машинах, остальная братия отправилась вниз. Как я могла судить по выражениям лиц, парни горели желанием проникнуть в таинственное подземелье со скелетами. Наверное, в детстве начитались приключенческих романов (может, и сейчас ими увлекаются), да ведь и взрослые мужчины, как мне не раз приходилось замечать, это большие дети. Дети жаждали броситься на поиск сокровищ. Могу сказать, что подчиненные Афганца, некоторые из которых прошли огонь и воду, носились по катакомбам с не меньшим энтузиазмом, чем мой четырнадцатилетний сын.

Именно он возглавил наше шествие внизу, так как был единственным, уже побывавшим в подвале, правда, в полной темноте. Однако на этот раз мы смогли довольно быстро обнаружить выключатели, имевшиеся в каждом помещении, и осветили их по очереди.

Большая часть оказалась запущенными, покрытыми многолетними слоями пыли, в которой валялись обломки ящиков и еще некие предметы, с первого взгляда не поддававшиеся идентификации.

– Мама, – дернул меня за рукав Сашка, – надо будет сюда как-нибудь прийти и тщательно обследовать комнаты. Со специальным прибором, который выводит на дисплей все, что скрыто под слоем грунта. Помнишь, мы читали в рекламе, когда собирались на Сейшелы?

Я, конечно, помнила. На часть островов Индийского океана организуются туры для искателей сокровищ. У нас они практически не пользуются спросом, а вот западные товарищи, вернее, господа, их обожают. Кладоискательство – вообще выгодный бизнес для производителей соответствующего оборудования, и к рекламе туров обычно прилагается реклама фирм, производящих необходимую технику, сильно отличающуюся от того, чем пользовались в Америке в годы «золотой лихорадки».

Меня это дело никогда не привлекало, правда, мой сын изнылся, требуя отвезти его куда-нибудь, где он сможет попробовать найти пиратские клады. Но от поездки на Сейшелы я отказалась, изучив предложение: там, с моей точки зрения, непомерно завышены цены. Однако в Индийском океане побывала, на Маврикии и Реюньоне, кладов не нашла и не искала, но великолепно провела время. Сашке тоже понравилось. Гоняя с утра до вечера на водных лыжах, спускаясь с аквалангом к затонувшим кораблям и гуляя по дну морскому, он даже забыл, что собирался копаться в земле.

– Я не уверена, что мы сюда еще вернемся, – решила я все-таки несколько остудить Сашкин пыл. Что нам делать в этом подвале? Тем более он ведь является чужой собственностью.

Но у сына на этот счет было особое мнение: он почему-то не сомневался, что подземелье с прилегающими строениями вскоре перекочуют в собственность дяди Леши, к которому он и обратился с соответствующим вопросом. Афганец оказался не чужд лести и, услышав просьбу ребенка, начинавшуюся со слов: «Дядя Леша, когда вы станете владельцем всего этого квартала…», растаял, даже потрепал Сашку по вихрам и обещал пустить сюда деточку, чтобы тот тут копался до полного удовлетворения. Добавил, что выделит в помощь ребенку нескольких бойцов.

– Какой я вам буду должен процент, если найду клад? – уточнил мой ребенок деловым тоном.

Лешка мгновенно перевел взгляд на меня, стоявшую в уголке с невинным видом.

– Сразу видно: твой сынок, – заметил Афганец.

– Это тети-Верино дурное влияние, – встрял Сашка.

– Мама тоже хороша, – парировал Афганец.

– Мама прекрасна, и вы это знаете, – объявил Сашка и собрался нас покинуть. Напоследок заметил, что драгоценности, которые найдет, дядя Леша должен будет презентовать маме, то есть мне.

Лешка кашлянул.

– Вы что, против?

– Нет-нет, Саша. Драгоценности, конечно, маме. На ней будет великолепно смотреться что-нибудь старинное.

– Я тоже так считаю, – заявил сын, многозначительно посмотрел на Афганца, на меня и отправился дальше исследовать подземелье.

Когда Сашка удалился, Афганец подошел ко мне и обнял за плечи.

– Устала? – спросил.

Я кивнула. Мне и в самом деле хотелось спать. Опять начала немного побаливать голова. Зря, наверное, я сегодня отправилась в подземелье. Хотя надо закончить с надоевшим делом, причем с таким количеством помощников это можно осуществить гораздо быстрее, да и не страшно, когда тебя окружает столько крепких парней и они всю ответственность берут на себя.

– Ну что, пошли на скелеты взглянем? – предложил Лешка. – Ты-то явно сознания не потеряешь.

Мы вышли из какого-то бывшего склада, в котором стояли, и двинулись по узкому коридору.

Большую часть парней обнаружили в помещении, обставленном современными предметами. Тут имелись две огромные ванны, два стола с металлическими столешницами, а также несколько шкафов самой разнообразной формы, размеров, цветов и предназначения.

Парни изучали содержимое.

– Светлана Алексеевна, – подал голос «рогатый» Олег Анатольевич, у которого рога уже теряли былой размер, как я заметила в ярком свете ламп, – вы же медик, кажется… Не взглянете?

Мы с Афганцем подошли к ближайшему шкафу, у которого и пасся Олег Анатольевич, и заглянули внутрь.

Изучив содержимое, я переместилась к следующему, а затем бегло осмотрела все остальное. Парни дружною толпою следовали за мной.

После завершения процедуры я встретилась взглядом с Афганцем.

– Ну? – спросил он.

– Я думаю, что именно здесь избавляются от трупов, – объявила я Лешке. – Ты сам видел, что держат в шкафах: хирургические инструменты, массу химикатов, предназначения которых я с ходу определить не могу. Тебе, наверное, следует посоветоваться с Рубеном.

– Мне есть с кем посоветоваться, – оборвал Лешка, быстро понял, что сказал фразу слишком грубо, и добавил помягче: – Я подумал то же, что и ты. Плюс эти покойницкие столы, то есть прозекторские, или как там их называют, ванны… Вопрос только в том, от кого избавляются и с какой целью.

Я пожала плечами, расследование этих дел не входило в мою компетенцию. Если Лешку это волнует, пусть сам разбирается. У него достаточно людей и возможностей.

Внезапно в коридоре послышался топот и в зал, где находились мы с Афганцем и большинством бойцов, ворвались мой сын с Шуриком, с которым они на пару отправились на дальнейшее исследование подземелья, поняв, что в зале с ваннами и шкафами их ничто особо не интересует.

– Мама, там такое! – закатил глаза Сашка. – Пойдем скорее!

Афганец тут же посмотрел на Шурика.

– Кунсткамера, – молвил детинушка, закатывая глаза, как и мой сын. – Ну там, где эти, заспиртованные.

Мы всей толпой рванули за Сашкой с Шуриком, показывавшими нам дорогу, и в самом деле набрели на страшный музей – или как там называли свою коллекцию создатели. Правда, в отличие от коллекции Кунсткамеры заспиртованными оказались только определенные органы, вернее, органы с опухолями на них. Разрастание тканей (а ведь опухоль – это и есть разрастание тканей) проходило везде по-разному, но все экспонаты объединяло одно: жуть, которую они вызывали.

Мне захотелось побыстрее покинуть мерзкое собрание патологий. И зачем меня только сюда понесло?

Рядом оказался Шурик.

– Вывести вас наверх? – спросил он.

– Мы же вроде бы были на «ты».

– Но вы же – хозяйка, – заявил он как само собой разумеющееся. – Простите, что я там, у «проповедников»…

– Шурик, прекрати! Я приказываю тебе называть меня на «ты».

– Будет сделано, – улыбнулся детинушка. – Так куда идем?

Подумав, я решила, что все-таки должна наведаться к скелетам, после чего с чувством исполненного долга могу подниматься наверх.

Шурик вызвался меня проводить: он уже знал, где они сложены горой. Сашка сразу же показал ему место, но скелеты моего сына не интересовали, он надеялся найти сокровища, поэтому потащил дядю дальше.

Комната со скелетами находилась ближе к входу в подземелье, так что нам пришлось вернуться назад. Шурик толкнул дверь, пропуская меня вперед, правда, на всякий случай придерживал за локоток. Но вид человеческих костей произвел на меня более благоприятное впечатление, чем экспозиция заспиртованных органов, пораженных опухолями.

– Вы, ну то есть ты в норме? – спросил Шурик, внимательно на меня поглядывая. Комната освещалась одной довольно тусклой лампочкой. Во всех предыдущих свет был гораздо ярче. Или тут хранят отработанный материал?

Я кивнула сопровождающему, глядя на гору человеческих костей. Не знаю, что подтолкнуло меня к ней, но я почему-то решила оглядеть ее поближе.

Бросив взгляд на верхний скелет, я застыла на месте, потом повернулась к Шурику и жестом подозвала его к себе.

– Чего? – спросил он, непонимающе разглядывая череп.

Я показала пальцем на височную кость.

В ней зияла маленькая дырочка, которая могла быть результатом только одного действия.

– Его пристрелили?! – дошло до Шурика.

Я кивнула.

Парень ошалело посмотрел на меня, потом снова на верхний скелет, закрывавший собой череп того, что лежал под ним.

– Помоги-ка мне его сдвинуть, – попросила я парня.

– Ты чего, сдурела?! – воскликнул Шурик.

– Помоги, или без тебя справлюсь, – твердо сказала я приказным тоном.

Приказы на Шурика действовали магически (ну почему нельзя по-хорошему?), он тут же взялся за скелет и осторожно снял его с верха (без моей помощи), опустил его на пол в свободном углу и вместе со мной уставился на следующий.

Я с трудом сдержала возглас удивления – не потому, что у этого в височной кости тоже зияла одна аккуратненькая дырочка. Я увидела, что у второго скелета слева не хватает двух зубов сверху и одного снизу.

В памяти мгновенно всплыл образ Толика и той единственной ночи, что мы провели на его даче.

Простого совпадения быть не могло. Жизнь научила меня в них не верить.

Передо мной лежало то, что осталось от тела после многих химических опытов. От парня, впереди у которого была вся жизнь…

Если бы он, конечно, не пошел по кривой дорожке.

– Зови Афганца, – устало сказала я Шурику.

Глава 24

15 мая, суббота

Я не знаю, каким образом Лешка распорядился со скелетами и заспиртованными экспонатами. Я даже не слышала, какие приказы он отдавал, потому что в сопровождении Шурика отправилась наверх, к машинам, где и осталась ждать честную компанию. Правда, вернулись не все. Кто-то остался в подземелье или в «точке» – то ли сторожить ценные находки, то ли продолжать осмотр. Не знаю. Я хотела спать. Я устала. У меня снова раскалывалась голова.

Лешка появился на пару с моим сыном, с которым они о чем-то оживленно беседовали, размахивая руками. Загрузившись в тот же джип, где уже дремала я, Лешка отдал приказ шоферу отвезти нас к себе домой, что и было исполнено.

У меня едва хватило сил принять душ, после чего я рухнула в постель и заснула, не дождавшись милого.

Утром спала долго, но встала отдохнувшей. Лешки уже не было. Верный телохранитель Вовчик (ожог его больше не беспокоил) сообщил, что шеф отправился по делам, а ему приказано накормить нас, а потом выполнять указания. Я велела доставить нас в родную квартиру.

Высадившись напротив своего парадного, я внимательно осмотрела «БМВ».

– Мама, ты опять взрывные устройства ищешь? – уточнил сынок.

– Нет. Смотрю, не разбил ли мою новую машину дядя Костя.

Поняв задачу, сынок тоже приступил к осмотру. К своему великому удивлению, мы не обнаружили на автомобиле ни одной царапины.

– Наверное, они с тетей Верой все-таки поменялись местами, – высказал предположение Сашка. – Дядя Костя не мог сюда доехать, ни во что не врезавшись.

Я была согласна с сыном на все сто – в особенности если дядя Костя летел домой на крыльях любви, не видя ничего вокруг… Или ему помог Святой Дон Жуан?

Братец услышал, как мы звоним в дверь, и впустил нас, внимательно оглядев. Тут из Костиной комнаты выползла Верка, запахиваясь в его халат, который на ее пышной груди сходился с трудом, зевнула и поинтересовалась, где мы с Сашкой сегодня ночевали.

– У дяди Леши, который приехал спасать маму из рук врагов после того, как некоторые ее бросили, – ехидно заметил Сашок.

– Чего? – вылупилась подружка на моего сына. – Ты это о чем?

Ну Сашок и выдал ей по полной программе: от Шурика, с которым сдружился, он уже знал про зомбирование Верки. Шурик вкратце поведал Сашке про мое вызволение, когда они вместе болтались по подземелью. Сегодня я сама добавила деталей.

Чтобы пресечь разгоравшийся скандал, я предложила всем пройти на кухню и выпить кофе, чтобы конструктивно обсудить случившееся и наши дальнейшие планы.

Из вчерашнего вечера Верка практически ничего не помнила. Она была уверена, что переспала с кем-то в церкви Святого Дона Жуана, только не могла сказать, с кем. Помнила, что испытала очень яркий оргазм, что с ней случалось довольно редко. Про разговор с магом не могла сказать ни слова и слушала меня, раскрыв рот.

– Подумай, что он мог из тебя вытянуть, подружка, – предложила я Верке. – Что ты знала? То есть знаешь?

– А этот маг мог заставить ее все забыть? – встрял Сашка.

– Так, давай пересказывай случившееся с нами с момента знакомства с Толей и Славой, – велела я.

После Веркиной речи (она не кривлялась, не ломалась, а на самом деле забеспокоилась – к своему здоровью подружка всегда относилась трепетно) мы пришли к выводу, что у нее из памяти стерта только часть вчерашнего вечера.

– Ты не заметил ничего необычного? – посмотрела я на братца.

Костя кашлянул.

– Ну? – рявкнули мы хором.

– Набросилась на меня как ненормальная, – скромно поведал Костя. – Просто изнасиловала.

– Тебе что, не понравилось? – поразилась Верка.

– Что ты, что ты, Веруша! – замахал руками Костя. – Наоборот! Почаще бы, – вздохнул Костя так грустно и жалостливо, что у меня чуть сердце не разорвалось. Брат-то все-таки у меня один, пусть и непутевый.

Но сейчас стоял другой вопрос: помнит ли сама Верка, что вытворяла с Костей? Это подружка помнила и признала, что сама не ожидала от себя такой страсти.

– Ланка, ты не выяснила, что они там использовали? Я бы взяла на вооружение в работе. Клиентам должно страшно понравиться, если Костик утверждает…

Костик сник. Я под столом наступила Верке на ногу. Подружка поняла меня с полуслова и подхватила братца, заявив, что надо проверить, сколько времени продолжается задор.

– А мы что будем делать? – посмотрел на меня Сашка, когда любовнички нас покинули. На утехи дяди Кости и тети Веры он уже не обращал никакого внимания.

– Предлагаю еще поспать, – сказала я сыну. – Надо хорошо отдохнуть перед предстоящей ночью.

– А сегодня мы куда, мам? – по-деловому спросил ребенок.

– Наверное, все-таки стоит съездить на дачу, с которой все началось. Туда, конечно, конкуренты могли добраться и раньше нас, но кто знает, где Толя устраивал тайники? Будем надеяться на лучшее. Вдруг удастся что-то обнаружить?

– Да, конечно, – серьезно кивнул сынок. – Нужно использовать все возможности.

* * *

Детали случившегося с нами с сыном мы рассказывали Верке с Костей уже по пути к даче. Они только качали головами. Единственное, о чем я умолчала, – это о том, как сама буквально изнасиловала Афганца. Но это только его и мое дело. Правда, я могла сделать однозначный вывод. Музычка все-таки хорошо бьет по подсознанию: ведь я не принимала никаких таблеток, со мной не работал Альберт Михайлович, я только наблюдала за происходящим в зале. Хотя в конце даже отключила звук…

Машину (на этот раз мою) мы оставили в том же месте, где в предыдущий раз прятали Веркину – съехав с трассы и завернув на грунтовую дорожку, а с нее – под развесистый куст, уже покрывшийся зелеными листочками. Сторожем оставили Костю, хотя он и пытался пойти вместе с нами. Правда, уже по пути к дому вспомнили, что братец не знает дороги, вернулись, прихватили его с собой, довели практически до забора, показали на дом и велели возвращаться. Костя сделал это с большой неохотой.

Мы, как и в предыдущий раз, пошли вдоль заборчика, чтобы проникнуть на территорию сквозь калитку, которой уже пользовались. Дом и все окрестности были погружены во мрак, ниоткуда не доносилось никаких звуков. Холодный май все-таки был на пользу.

– Мам! – вдруг сказал громким шепотом Сашка, возглавлявший наше шествие (за ним шла я, последней – Верка).

– Ну?

– Мне показалось, что в доме мелькнул фонарик, – прошептал Сашка так, чтобы его услышали только мы с Веркой, вплотную подошедшие к нему. – Причем не первый раз. Первый раз показалось, когда дядя Костя уходил. А теперь опять.

– Привидение, наверное, – прошептала Верка. – Потревожили вчера ночью скелеты, вот духи и вернулись.

– Что ты несешь? – прошипела я. – Живых надо бояться, а не мертвых.

Мы не стали спорить, тем более одновременно пришли к единому мнению: подождать и посмотреть, не мелькнет ли луч фонарика еще разок.

Стояли мы примерно четверть часа, не двигаясь и стараясь не дышать, но ничего не увидели и не услышали.

– А тебе не показалось? – наконец прошептала Верка, обращаясь к моему сыну.

– Не знаю.

Голос у Сашки слегка подрагивал. Верка дотронулась до моей руки холодными как лед пальцами. Мне тоже стало очень неуютно.

Я стояла и слушала. За эти четверть часа по шоссе, находящемуся неподалеку, проехали две машины. Больше никаких звуков мы не уловили. В округе никого нет, а если кто-то и есть (в других домах), то давно уже видит сны.

– Ну пошли, что ли? – предложила Верка, продолжая крепко держаться за мой рукав. – Не зря же приехали.

Стоило мне сделать первый шаг в направлении калитки, как где-то слева ухнула сова. Мы втроем присели, как по команде. Долго переводили дух.

– Нашла время, – пробурчала Верка. – Нет чтобы сидеть в своем лесу. Откуда ее принесло, дуру старую?

– Не оскорбляй птицу, – сказала я. – Что она тебе плохого сделала?

Мы все захихикали нервным смехом, потом резко замолчали, опять прислушиваясь.

– Мне показалось, половица скрипнула, – прошептала Верка.

Нам с Сашкой показалось то же самое. А если троим кажется одно и то же и они не являются обитателями психбольницы (хотя, возможно, нас и следовало бы отправить туда на некоторое время, как считает кое-кто из знакомых), то это уже неоспоримый факт.

– Лана, – проблеяла Верка, – может, в следующий раз?

Ох, не хотелось мне сюда приезжать по новой… Я дотронулась до очередного пистолета, прихваченного из запасника, до гранаток на поясе. Они придали мне уверенности.

Сынок уловил мои движения и предложил для профилактики начать с гранаты.

– Хватит, ты уже накидался, – пресекла я его благородный порыв. – И как еще Лешка нам с тобой головы не оторвал?

– За твои красивые глаза, мама, – с невозмутимым видом заметил Сашка, отцепляя гранату от пояса. – Кстати, как вы договорились делить клад?

– Какой клад? – мгновенно оживилась Верка, забыв про все свои страхи.

Сашка пояснил. Верка предложила помощь и стала сокрушаться, что они с моим ребенком столько времени потратили зря, пока сидели в том самом подземелье, ожидая спасителей.

– Кладоискательство обсудите в следующий раз, – пресекла я дискуссию. – Сейчас не место и не время.

Сашка переключил свое внимание на гранату, но я решила пресечь и этот порыв.

– Не надо, – дотронулась я до его руки. – Имущество попортишь. Ведь мы же за дискетами приехали. А что от них останется после взрыва?

– Смотря как тайники оборудованы, – заметил сынок. – Мне дядя Вова сегодня утром, пока ты спала, рассказывал, как дядя Леша нанимал какого-то специалиста. И тот дядя, ну который по сейфам, сделал такие, что им никакой взрыв не страшен.

«Дядя Леша предполагает, что его апартаменты могут взорвать?» – подумала я, правда, вслух ничего не сказала. Сказала Верка, мгновенно заинтересовавшись. Особый интерес она проявила к местонахождению сейфов и их содержимому.

– Ты что, квартиру Афганца обчистить решила? – прошипела я. – Если уж так захотелось податься в медвежатники, то есть медвежатницы, начни с кого-нибудь другого.

– Тетя Вера, я был о вас лучшего мнения, – сказал Сашок, копируя тон дяди Кости, когда на него нападает воспитательный зуд. – Древние клады – это одно. А дяди-Лешины тайники… В особенности если они по праву принадлежат маме…

– По какому праву? Что ты сегодня несешь? Тебя-то вроде бы «проповедники» не обрабатывали.

– Это я так, из чисто женского любопытства, – тем временем стушевалась Верка. – Ланка, ну неужели тебе неинтересно, что Лешка хранит в сейфах? Одним глазком бы глянуть…

– Думаю, что письма других женщин не хранит, – отрезала я. – А остальное меня не интересует.

– Тетя Вера, давайте все-таки остановимся на подземелье, – предложил мой сын.

– Хватит! – Я пресекла очередной дележ шкуры неубитого медведя, опять напомнив, где и с какой целью мы находимся. Сообщники тут же заткнулись, правда, как я видела по лицам, остались при своем мнении и от намерений не отказались. В смысле кинуть гранату (Сашка), обследовать содержимое сейфов Афганца (Верка) и обследовать подземелье (вдвоем). Сейчас следовало в первую очередь поработать с сыном, и я напомнила ребенку, что в этом доме сейф вполне мог конструировать совсем другой человек, который не предполагал, что дом будут закидывать гранатами.

– Точно, – подтвердила Верка. – Тот подносик, который я видела, никак не защищен. Ну в смысле броней или что там должно быть. Саша, если кинешь гранату – добру конец. Убирай.

Сынок буркнул что-то себе под нос, но гранату убрал.

– Ладно, пойдем, что ли? – сказала я без своей обычной решительности.

Верка уточнила, не видел ли кто-то из нас нового мигания фонарика. Мы с Сашкой покачали головами. Скрип половиц тоже больше не доносился. Сова заткнулась.

– Может, это ветер гулял? – робко предположил Сашка.

– С фонариком? – ехидно спросила Верка, потом первой двинулась дальше к калитке и первой же в нее протиснулась.

Мы с сыном последовали за ней.

Не советуясь с нами, Верка направилась к тому же окну, через которое мы влезли в прошлый раз. Его никто не удосужился закрыть на шпингалет.

Когда мы уже стояли под окном, готовясь забираться внутрь, рама скрипнула у нас над головами. Мы втроем резко дернулись, вжали головы в плечи, а потом неотрывно уставились на нее.

– Вот она, половица, – прошипела Верка. – Вечно страху нагоните. Насмотрелись вчера на ужасы в подземелье и теперь тут навоображали неизвестно чего. Столько времени из-за вас потеряли! Ну семейка! Правильно Афганец говорит…

Опять где-то неподалеку ухнула сова.

Мы с Сашком присели, Верка осталась стоять, потом резко схватила нас обоих за шкирки и подняла мощными руками.

– Нервы у вас обоих не в порядке, – сказала подружка. – Лечиться надо.

– Лечиться нам всем надо, – заметила я.

Сашок пообещал на обратном пути кинуть гранатой в сову, я была двумя руками «за» и дала свое материнское благословение. Сова мне здорово действовала на нервы.

– Ну, подсаживать тебя? – посмотрела на меня Верка. – Или тут останешься?

– Подсаживай, – пробурчала я.

Как и в прошлый раз, я довольно легко проникла внутрь. За мной последовал Сашка, потом Верка. Окно мы прикрыли и прислушались. В доме стояла полная тишина. Сова опять ухнула.

– Она заткнется или нет? – прошипела Верка, пообещав свернуть вредной птице шею.

Мы еще постояли в печально известной мне спальне, потом на цыпочках отправились на исследование дома, решив для начала бегло его осмотреть (чтобы не быть застигнутыми врасплох), а потом уже заниматься поисками дискет.

В спальнях все было тихо и спокойно, как и в каминном зале с кабинетом. Мы специально сунули носы в шкафы-купе, в одном из которых я так удачно пряталась, но никаких скелетов не обнаружили ни в прямом, ни в переносном смыслах. На кухню не заходили. В коридоре Верка быстро нашла тайник, из которого извлекла дискету. Мы с Сашкой восхитились простоте и в то же время хитрости конструкции. Такой тайник в самом деле можно обнаружить только случайно. Подносик выдвигался вперед после нажатия на соответствующую планку. Планка находилась на высоте примерно метра от пола.

– Ну что, приступаем к осмотру? – спросила я, первой начиная водить по стенам спальни, в которой ночевала сама, нажимая на каждую планку.

– Эх, нам бы немецкий приборчик для поиска кладов, – вздохнул сынок, – пристраиваясь рядом со мной и снова вспоминая рекламу Сейшельских островов и сопутствующих товаров для кладоискательства. – Быстренько бы по стенам провели, не теряли бы зря время.

Я заметила, что прибора у нас сейчас все равно нет и в ближайшее время не будет. Верка заявила, что его вполне можно заказать по почте, на дворе не советские времена, а торговля по каталогам и у нас процветает и в некоторых кругах даже стала модной.

– И сколько он сюда будет идти? – прошипела я в ответ. – Быстрее самим в Германию съездить.

– Ну так съезди, – сказала Верка.

– Мама, я никогда не был в Германии, – напомнил Сашок.

– Там нечего делать, – отрезала я, потом вспомнила, что в Германию в свое время за машиной ездил мой второй муж, которому там не понравилось ничего, кроме колбасы, о чем и напомнила Сашке.

Сынок предложил отправить за прибором дядю Костю – и развеется, и колбаски поест, пивом запивая.

– Правильно, надо поощрить Костика, – поддержала сына Верка. – Он ведь показал себя героем. С двух метров выстрелил и попал. Или даже с трех?

– Я не уверена, что он купит то, что надо, – заметила я.

– Ты ему на бумажке напишешь, – ответила Верка. – Как обычно. Пальцем ткнет, ему все дадут. Немцы не обманут. Не тот народ.

– Тогда надо бы еще один каталог заказать. И выбрать лучший прибор или несколько.

– Так закажи. У нас не залежится. Неужели не найдем где использовать?

Сашка предложил посмотреть предложения в Интернете.

– Слушайте, а что мы тогда сейчас здесь мучаемся? – спросила Верка. – Может, подождем прибор все-таки?

– Долго ждать. К тому времени этот дом и взорвать, и спалить могут. И кто-нибудь не поленится все тут обследовать, – отрезала я, перемещаясь на пару с Сашкой к следующей стене спальни.

– Но на будущее закажем, – добавил сынок.

– Да, на будущее обязательно надо, – в задумчивости произнесла Верка.

«Неужели эта идиотка в самом деле собралась искать тайники Афганца?»

А Верка тем временем заявила, что хочет пить и намерена сходить на кухню. Может, там что-то осталось. Во время приема нас хозяином на кухне, насколько помнила подружка, стояла целая упаковка кока-колы. Сегодня мы на кухню пока не заходили.

– Ленитесь, тетя Вера, – хмыкнул сынок. – Увиливаете, как обычно. Всю черновую работу на нас хотите свалить.

– Заткнись, а? – бросила ему Верка через плечо и удалилась.

Не прошло и минуты, как подружка издала вопль, резко оборвавшийся.

Выхватывая из-за пояса оружие, мы рванули в направлении кухни и застали там Верку с расширенными глазами, закрывающую рот рукой. Свой фонарик она из рук выронила.

На полу лицом вниз лежал прилично одетый мужчина. Из-под его головы натекла темная лужа. В руке он держал непогашенный фонарик.

Мы с Сашкой молча уставились на мужика. Верка привалилась к косяку и стояла, закатывая глазки.

Я повернулась к ней и хорошенько врезала по физиономии.

– Что, впервые труп, что ли, увидела? – прошипела я на нее. – С каких это пор ты такая впечатлительная стала?

– Ну… я тут зашла, а он… с фонариком…

«Неужели он был жив, когда мы подходили к дому? – вдруг мелькнула мысль. – И пытался дать кому-то сигнал? Хотя с такой раной в голове…»

Отвернувшись от Верки, я присела над трупом и дотронулась до него. Нет, уже холодный. Но…

Я подняла с пола Веркин фонарик и направила на мужика одновременно два: подружкин и свой. Свет мы зажигать не решались, чтобы не привлечь ничье внимание. Мало ли кого нелегкая принесет в эти места. Судя по тому, что окоченение еще не наступило, его убили сегодня, пару часов назад. Может, час.

Я подвинулась к голове мертвеца, вернее, тому, что от нее осталось. Часть лица, повернутая ко мне, была фактически снесена. Стреляли в затылок, причем не из маленького дамского пистолета, пуля прошла навылет.

А Сашка уже рылся в карманах убитого. Действия моего сына привели в чувство Верку (на кого водичкой надо побрызгать, кому нашатыря дать понюхать, а Верке деньги показать – или место, где они плохо лежат), и она бросилась ему помогать.

Пока подружка изучала содержимое толстого бумажника, сын прочитал вслух данные с водительского удостоверения и из паспорта, найденных им на теле убитого.

Перед нами лежал Абрасинский Николай Вадимович, одна тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, проживающий, то есть проживавший в городе Москве на Садово-Кудринской улице.

– Да это же вчерашний «проповедник»! – воскликнула я и пригляделась повнимательнее. Есть все-таки справедливость на свете. Он меня вчера по голове и в подвал, сегодня его…

Но кто?

Тут были люди Афганца? Пожалуй, больше некому. Уж если Алексей Петрович задумал что-то прибрать к рукам, то он это делает, убирая с дороги всех, кто ему мешает. Ну, за редким исключением, не будем показывать пальцем.

А сюда зачем Колю понесло? Или воспользовался вытянутой вчера из Верки информацией? Она ведь явно рассказала под гипнозом, как обнаружила тайник. И Коля, как и мы, решил поискать другие. Но нашел ли?

Я поделилась с сообщниками ходом своих мыслей, и мы втроем обыскали все тело Николая Вадимовича, правда, ничего интересного больше не нашли.

– Документы будем оставлять или как? – посмотрела на меня Верка. Всю наличность из бумажника она уже выгребла. На это ей ничье разрешение и согласие не требовались.

Сынок предложил сунуть документы в какой-нибудь ящик – чтобы всех запутать. Мы с подружкой кивнули.

– Что будем делать дальше? – спросила Верка, поднимаясь с корточек. Подружка уже полностью пришла в норму.

– Осматривать дом, – ответил Сашок. – Не зря же мы приехали? И чего сразу на кухню не зашли?

– Не успели, – напомнила я. – Остановились у тайника в коридоре.

Верка, у которой желание пить давно пропало, теперь захотела писать. Может, вид трупов на нее так действует?

Туалет, в котором она в свое время пережидала бурю, находился в конце коридора, и подружка направилась туда танцующей походкой. Найденные деньги улучшили ей настроение. Может, запоет скоро? С силой дернув дверь на себя и одновременно щелкнув выключателем, она опять издала истошный вопль, правда, на этот раз особо не ужасалась, просто отступила в сторону, открывая нам с Сашкой обзор.

На унитазе со спущенными штанами сидел еще один хорошо одетый мужчина. Хотя ему выстрелили в лоб и его лицо было залито кровью, я без труда узнала «проповедника» Диму, которого вчера наблюдала в действии. Узнала его и Верка.

– Что будем делать? – спросила подружка.

– Пописайте на пол, тетя Вера. Или сходите под кустик, – ответил Сашка.

Я порадовалась, что мой сынок не теряет присутствия духа ни в каких ситуациях и уже привык к превратностям судьбы, а Верке расхотелось справлять естественные надобности. Надо запомнить на будущее: чтобы отбить у нее какое-то желание, надо представить труп. Хотя, по-моему, стремление обогатиться у нее не отобьет даже десяток трупов, причем находящихся на любой стадии разложения.

Я оказалась права. Не долго думая, Верка принялась за исследование карманов убитого – и компенсировала свой моральный ущерб.

– Так, давайте заканчивать с осмотром дома, – сказала я. – Не хочется тут оставаться ни одной лишней минуты.

Второго приглашения не потребовалось ни сыну, ни подружке. Верка закрыла дверь туалета, Сашка захлопнул дверь кухни, и мы решили заняться коридорчиком. А вдруг тут найдется и второй тайник?

Работали молча и быстро, нажимая на каждую планку. Но поиски оказались безрезультатными.

– Может, больше нет ничего, – предположила Верка. Она-то была довольна: содержимое двух толстых бумажников перекочевало ей в карманы.

– Надо доводить дело до конца, тетя Вера, – промурлыкал Сашок. – А не останавливаться на полдороге.

Я опять узнала в его голосе Костины интонации и чуть не прыснула. Вместо этого чинной походкой проследовала в каминный зал, куда вслед за мной зашли Верка с Сашкой и без каких-либо указаний принялись за стены.

Второй тайник обнаружил Сашка, которому почему-то приспичило сунуть голову в камин. Он тут же позвал нас с подружкой и продемонстрировал чуть-чуть выдвинутый из дымохода кирпич. Мы его без труда вытащили и обнаружили небольшую нишу, в которой лежала металлическая коробочка с пятью дискетами. Вернее, все манипуляции проводил Сашка, как самый младший и единственный мужчина в нашей компании. Да ведь и парню это было гораздо интереснее, чем нам с Веркой. Сашка влез в камин, встал там, наполовину уместившись в дымоходе, ощупал все стены, но больше ничего интересного не отыскал.

– Мама, – сказал Сашка, уже отряхиваясь от пыли, – а ведь если камин затопить… Или дискетам ничего не будет?

Я уставилась на предмет обсуждения.

– Ланка, помнишь, когда мы тут были, парни говорили, что у них камин для красоты? – вдруг воскликнула Верка. – Или мы тут тогда вдвоем со Славкой сидели? Я помню, как Славка трепался… Ну, что престижно камин на даче иметь… У них же печка-плита на кухне, рядом с газовой, той, для которой газ в баллонах привозят. Ну, вспоминай! На кухне-то… А стена печки-плиты общая с той спальней, где я спала, и тепла для дома хватает. И твоя спальня рядом. Их и протапливают. А тут…

– Вон тепловентилятор! – показал пальцем в угол Сашок. – Зачем тепловентилятор, если есть камин?

– Ну, это вопрос спорный, – медленно произнесла я, потом посмотрела на сына. На его штормовке остались следы пыли, но не золы. По идее, этот камин никогда не топили, и все щипцы, совки, кочерга и прочие причиндалы стоят для вида.

Место для тайника очень подходящее. Если не топить, ничто не пострадает.

– Еще искать будем? – спросила Верка.

– Нет, хватит, – решила я не испытывать судьбу. Да и Костя уже, наверное, переволновался. – Поехали домой.

В это мгновение дверь в каминный зал распахнулась, щелкнул выключатель, комната озарилась светом, и мы увидели стоявшую в дверях Марину Васильевну с пистолетом в руках. На него был накручен глушитель.

Глава 25

15 мая, суббота

Сашка, Верка и я сыграли финальную сцену из «Ревизора» и даже в первый момент не сообразили достать оружие.

– Всем оставаться на своих местах, – приказала Марина. – Церемониться не буду. Вы уже видели, что я не церемонюсь с теми, кто пытается взять чужое.

– Слушай, а ты тут с какого боку? – рявкнула Верка. – Твое, что ли, брали? Тоже мне, правозащитница нашлась! Борец за дело трудового народа.

– Эти дискеты по праву принадлежат мне, – твердым голосом заявила Марина. Ее голубые глаза смотрели холодно и жестко. На лице, как и при первой нашей встрече, был наведен макияж, делающий Марину Васильевну на десять лет моложе. Если сложить воедино макияж и выражение, получалась физиономия преуспевающей стервы.

– Почему? – спросила я, думая, как бы половчее протянуть руку к заткнутому за пояс пистолету.

Словно прочитав мои мысли, Марина заметила, что ей не хотелось бы убивать меня и моего сына, поскольку она обязана мне жизнью, так что предпочитает договориться полюбовно. Она приказала нам выложить на журнальный столик все оружие и, естественно, дискеты и отойти к противоположной стене.

– Слушай, ты, мымра старая! – рявкнула Верка.

Послышался шлепок, за которым последовал истошный Веркин вопль. Подружка рухнула на пол, держась за бедро, с которого на пол уже капала кровь.

– Я разрешаю вам ее перевязать, – спокойно сказала Марина. – Но вначале выложите оружие на стол. Теперь вы понимаете, что я не шучу?

Я кивнула, достала пистолет и гранаты, Сашка с тяжким вздохом положил рядом с ними свои, извлеченный из Веркиного кармана пистолет и коробочку с дискетами, после чего я занялась Веркиной ногой, использовав в качестве жгута забытый в каминном зале ремень. Но Верку все равно требовалось побыстрее доставить к Рубену Саркисовичу. Правда, три раза за месяц – это многовато. Хотя она, наверное, теперь с Авакяна скидку стребует, как постоянная клиентка. Я также не исключала, что она все разы расплачивалась с ним своим традиционным способом. Но сейчас думать об этом было некогда.

Я достала из специально пришитого к штормовке кармана собранный мною индивидуальный пакет, вколола Верке обезболивающее и помогла ей принять сидячее положение. На глазах подружки выступили слезы, но изо рта лился поток площадной брани.

– Велите ей замолчать, Лана. Если вы, конечно, хотите решить вопрос мирным путем и уйти отсюда своими ногами.

«Где Костя?» – мелькнула мысль. Эх, если бы братец сообразил проверить, как мы тут справляемся, смог заглянуть в каминный зал и еще выстрелить и попасть в Марину… Я бы его не только в Германию, я бы его в тур по столицам европейских государств отправила. Или по злачным местам Амстердама – на выбор. Но рассчитывать на чудо не приходилось.

А у меня оставалась только «ручка». Я считала, что смогу до нее добраться, например, для вида решив поправить на Верке жгут. Но для начала хотелось выслушать Марину.

Она тем временем проследовала к журнальному столику, взяла с него коробочку с дискетами, вынула их, опустила в глубокий карман плаща, а коробочку откинула в сторону. Проделала она все это одной рукой, не опуская пистолет, направленный в нашу сторону. Затем отшвырнула наши пистолеты к камину, опустила себе в карман две гранаты, а две другие аккуратно переложила на стоявшее у двери кресло. Сама осталась подпирать косяк, глядя на нас холодными глазами.

– Я повторяю, что разговариваю с вами, Лана, только потому, что вы спасли мне жизнь. И у нас были общие враги. Теперь их нет, так что нас с вами ничто не объединяет. Наоборот… Вы, как я знаю, имеете… тесные отношения с Алексеем Петровичем Карташовым, которому я бы тоже предпочла пустить пулю в лоб. Но… В общем, мне нужно, чтобы вы ему кое-что передали. И убедили его не соваться туда, куда не просят. Если, конечно, он хочет остаться в живых. И если вы хотите, чтобы он и все ваши родственники были живы. Речь идет об огромных деньгах.

Я в этом и не сомневалась. Из-за мелочовки Лешка навряд ли стал бы дергаться. Прошли те времена, когда курочка клевала по зернышку. Да и по Лешкиным понятиям прибыль меньше тысячи процентов – это не повод пошевелиться.

– Так вы собрали материал для своего репортажа века? – спросила я у Марины самым обыденным голосом. – У меня будет одна просьба: не упоминать в ваших статьях и книгах, или что вы там пишете, ни меня, ни членов моей семьи.

Марина сухо рассмеялась.

– Я такая же журналистка, как и вы, Лана. Журналисткой была моя умершая родственница Ольга, про которую я вам рассказывала.

Я посмотрела удивленно.

– Лана, ну неужели прошлый опыт не научил вас, что никому нельзя верить на слово? Или в России люди до сих пор остаются настолько наивными? Даже ведя такую жизнь, как вы? Вы увидели меня впервые и решили, что я расскажу вам всю правду? С какой стати? Мне нужно было вытянуть из вас все, что знаете вы, а для этого расположить к себе. Ну я и рассказала вам душещипательную историю на интересующую меня тему, чтобы вы тоже говорили не о своем афганском опыте, не о турфирме, а о новых лекарственных препаратах и о «проповедниках».

– Я ничего не знаю о новых лекарственных препаратах, – с мрачным видом ответила я. – Только догадываюсь, что церковь Святого Дона Жуана была прикрытием чего-то криминального. «Проповеднички», – я кивнула в сторону коридора, – совмещали приятное с полезным. Кстати, а что с Михаилом Ивановичем?

Марина Васильевна опять сухо рассмеялась и заметила, что этот идиот никому не нужен. Он в самом деле ничего не знал, уверенный, что и его компаньоны, как и он, только для полного удовлетворения совокупляются с одинокими женщинами.

Это было изначальной идеей. Рассказанное Мишей у меня в офисе – правда. Трое мужчин – Евгений Андреевич, Дима и Миша – задумали организовать эту самую церковь Святого Дона Жуана, потому что всегда активно кобелировали, одновременно являясь подкаблучниками. Мужики получали ни с чем не сравнимый кайф, в особенности когда жены рассказывали всем знакомым, что ее-то благоверный теперь остепенился, в церковь ходит, а не по бабам. Потом при помощи женщин «проповедники» стали расширять свой бизнес.

Муж самой Марины являлся главой небольшой фармацевтической компании в США. Марина по образованию химик, а не журналистка, она училась в Москве вместе с Колей – Николаем Вадимовичем, труп которого сейчас лежит на кухне. Коля всегда был проходимцем и «химичил» еще в институте, в советские времена создавая искусственные наркотические препараты, правда, ему все сходило с рук. Марина знала о его левом бизнесе, так как в институте они были любовниками, но потом разбежались, оставшись друзьями.

Уже в США, когда ей понадобился человек в России, Марина вспомнила про Колю и связалась с ним, объяснив, что требуется. Коля знал про церковь Святого Дона Жуана от Евгения Андреевича, своего дальнего родственника, в гости к которому зачастил, выступая в роли заезжего проповедника.

Евгений Андреевич с Колей слетали в США к Марине, обсудили детали. Потом Марина несколько раз приезжала в Россию, а «проповедники» ездили к ней.

– Но чем вы занимались?! – воскликнул Сашок, слушавший Марину Васильевну с открытым ртом.

– А твоя мама поняла чем? – Марина Васильевна внимательно посмотрела на меня.

– Испытывали на несчастных женщинах какие-то препараты, – сказала я.

– Вы абсолютно правы, Лана. В США и в любой высокоразвитой стране испытание новых лекарств представляет огромную проблему. В первую очередь нужно согласие больного, а его очень трудно получить – ну, если только врачи уже опустили руки, что бывает крайне редко. Более того, больному надо платить, и немалые деньги. Кто-то может согласиться из-за денег, ведь это такие суммы! – Марина закатила глаза. – Но все равно не исключено, что родственники больного вкатят фармацевтической компании огромный иск, если у человека найдут какие-то осложнения. В общем, это трудно. А в России…

Насколько было известно Марине, несколько американских фирм уже почти легально вышли на наш рынок. Нашим людям ничего не надо платить – они, наоборот, рады, что какие-то лекарства получают бесплатно. В большинстве случаев пациентам не объясняют, что на них проводятся эксперименты. Все, что требуется от иностранной фирмы, – это дать кое-кому на лапу.

Но в России остается немало честных людей. Врачи получают копейки, но не забывают, что давали клятву Гиппократа, и отказывают иностранным экспериментаторам. Почему-то Марине, когда она, как представительница своей компании, приезжала в Россию, попадались именно такие. Главврач одного питерского центра сказал: будь она мужчиной, он просто дал бы ей в морду и спустил с лестницы, с женщиной так поступить не может – и поэтому просто предлагает покинуть пределы вверенного ему медицинского учреждения и больше никогда не появляться. В другой клинике после ознакомления с предлагаемыми для экспериментов препаратами вызвали милицию. Марина с трудом откупилась. В третьей согласились использовать препараты только на умирающих, у которых, по мнению наших медиков, уже нет ни одного шанса на выздоровление, и они доживают последние дни. Но Марину и ее мужа такой вариант не устраивал. Им требовались больные не на последней стадии, а на гораздо более ранних.

Пока Марина с возмущением рассказывала о своих мытарствах, удивляясь, что наши медики, несмотря на нищенскую зарплату, отказываются от легких денег, во мне просыпалась гордость. За врачей, которые не продаются американским, немецким, французским и прочим экспериментаторам, которые на самом деле хотят помогать людям и возвращать им здоровье. Может, когда-нибудь и им будут платить достойную зарплату, на которую можно жить, а не существовать…

Но супруги Смит правильно считали, что в наши дни в России нет ничего невозможного. По большому счету, страны нет – или былой могущественной державы. Есть ярмарка, есть распродажа, можно найти выгодные скидки. Следует только поискать.

И вот, посовещавшись с мужем, Марина решила обратиться за помощью к Коле. Тот отреагировал мгновенно, сразу же сказав, что знает, где есть достаточно «материала» для экспериментов. «Проповедники» несколько изменили способ вербовки кадров, теперь набирая прихожанок в медицинских учреждениях. Суть «учения» тоже несколько изменилась в связи с новыми обстоятельствами. Единственным, кто пребывал в блаженном неведении, оставался Михаил Иванович. Его решили ни во что не посвящать, опасаясь последствий. Миша мог и не допустить экспериментов над так любимыми им особами женского пола. Вообще его реакцию предсказать было сложно. Дима согласился сразу же, поняв прибыльность предприятия, и на пару с Евгением Андреевичем стал подбирать новых работников: требовались надежный патологоанатом, парочка беспринципных врачей, которые бы занимались документацией. Нужные специалисты быстро отыскались и за немалые бабки радостно трудились на новом поприще.

– А откуда брались эти бабки? – влезла с вопросом я. – Прибыль от пошива подушек и постельного белья? Этого не может быть. От продажи квартир? Так ваши, по-моему, наоборот, пытались вкладывать средства в недвижимость.

Средства, во-первых, поступали от властей США, во-вторых, от подписки на журнал «Фармацевт», издаваемый мужем Марины, в-третьих, использовались пожертвования частных лиц. Фармацевтическая компания, которую возглавляет муж Марины, официально занимается разработкой новых противоопухолевых препаратов. Марина рассказала, что в 1971 году тогдашний Президент США Ричард Никсон объявил так называемую «федеральную войну раку». С тех пор США потратили примерно тридцать миллиардов долларов на исследования – и продолжают выделять средства. Правда, за эти годы смертность от рака (в США) увеличилась на шесть процентов, да и лечение мало изменилось: опухоли удаляются хирургическим путем, используются химиотерапия и лучевая терапия. Если кто-то разработает новое средство, то все возможные блага, которые посыплются ему на голову как из рога изобилия, даже трудно представить. Деньги польются рекой – прибыль от продаж, новые гранты, награды, премии, да все, что угодно! Проблема одна – испытания на конкретных людях.

– Послушайте, вы что, официально тестируете средства на наших женщинах?! – воскликнула я. – Ведь вы же только что говорили… Ну то есть… В США же сто глаз следят за расходованием средств из федерального бюджета. Это же не наш бардак! И не наши чиновники!

– Ланочка, вы что, идиотами нас считаете? – посмотрела на меня Марина холодными глазами. – Я же, кажется, вам показывала рекламу медицинских центров?

– Которую вам дала какая-то тетка из соседнего дома?

– Не было никакой тетки! И никуда реклама не рассылалась! Зачем нам было афишировать свои занятия? Но несколько медицинских центров официально зарегистрированы, с ними у нас, в смысле у компании моего мужа, имеется договор. Все прихожанки подписали соответствующие бумаги. Для американских проверяющих инстанций у нас все сделано – комар носа не подточит. А Дима с Евгением Андреевичем вообще не любили выделяться… И тот дворик выбрали не случайно… местечко тихое, спокойное. Скупили там почти все квартиры, чтобы все службы и фирмы вместе были. Квартиры теток, выезжающих в США, продавали, потом покупали квартиры здесь. Или меняли.

– По какому принципу выбрали именно тот двор?

– Дима там родился. В «точке». И знал про подземелье. Мальчишкой туда лазал. Очень удобно.

– А алкашей почему не выселили?

– Так на них тоже эксперименты проводились. Нам необходимы данные по людям, активно потребляющим спиртные напитки. Требовалось проверить эффективность лекарств на любых пациентах. Алкоголь ее ослабляет, усиливает или вообще никак не влияет? Конечно, лучше бы иметь не таких запойных алкоголиков… Но тем не менее. С такими легче экспериментировать. Ведь вы, наверное, знаете, что в США серьезно стоит проблема алкоголизма? С курением, можно сказать, разобрались, – Марина усмехнулась, – а вот с алкоголем – проблемы. Ну и надо было знать кое-какие побочные эффекты. Мы должны их указывать на вкладыше, например: «При использовании препарата алкоголь не употреблять». Или «Возможны аллергические реакции (головокружение, рвота) в случае употребления алкоголя». Я не буду вдаваться в детали. Зачем вам?

Я медленно кивнула. Теперь многое становилось понятно. Однако оставались вопросы. Например, почему Марина теперь решила избавиться от компаньонов?

Она объяснила.

Марина, конечно, не единственная наша бывшая гражданка, отправившаяся на постоянное место жительства в США. Имеются и другие, причем в немалых количествах. В один из своих визитов Евгений Андреевич, прогуливаясь по улицам Нью-Йорка, случайно встретил бывшего одноклассника, покинувшего родину. Выпили, разговорились, прощупали почву.

Одноклассника раньше звали Семеном, в США он превратился в Сэма.

– Еще один «проповедник»?

Марина кивнула. У Сэма было брачное агентство, но имелись проблемы с выходом на российский рынок. Он в основном ввозил жен из Восточной Европы: жена Сэма – полька. Сэм спросил бывшего приятеля, не может ли тот помочь ему с поставкой жен – на взаимовыгодных условиях. Сэм проживал на западном побережье США и в Нью-Йорке оказался случайно, но встреча стала судьбоносной для всех «проповедников», за исключением Миши.

– А он мне говорил, что Сэм организовал брачное агентство только после встречи с Евгением Андреевичем, – заметила я.

– Мало ли что он вам говорил. Ему так представили ситуацию.

После приезда Сэма в Питер и очередного этапа прощупывания бывшего соотечественника ввели в курс дела и предложили найти покупателей на результаты медицинских экспериментов. Почему бы их не продать одновременно и на западное, и на восточное побережье? – считали компаньоны. Сэм сразу же загорелся. У него и у его жены в США жили не только близкие родственники, но и троюродные дядьки по линии первой жены двоюродного деда, причем вся многочисленная родня держалась кланово, проживала недалеко друг от друга и работала в разных сферах. Они все стали активно помогать Сэму двигать новый бизнес.

Марина с супругом, ничего не зная, продолжали перечислять средства на исследования и эксперименты, причем и из собственной прибыли, так как желали поскорее получить результат. Сэм с родственниками тоже перечисляли проценты со средств, которые получали со счастливых мужей, а также тех, кто платил за туры в Россию с «изюминкой». Посещения церкви Святого Дона Жуна подавались своеобразным образом, типа туров в Юго-Восточную Азию. Но, главное, Сэм вывозил в США так называемые «положительные результаты экспериментов», которые можно было демонстрировать нужным людям, чтобы заполучить новые гранты на проведение исследований.

И демонстрировали. Вот карта пациентки, вот в каком состоянии она обратилась, вот что принимала, вот результат. Но надо довести работу до конца.

Компаниями и центрами, возглавляемыми многочисленными родственниками Сэма, были получены соответствующие гранты, стали поступать частные пожертвования. Прибыль «проповедников» еще увеличилась. Теперь к ним шло два ручейка – и с западного, и с восточного побережья США.

Ни Марина, ни ее супруг долго ни о чем не догадывались. Им и в голову не приходило вывозить русских женщин за границу.

Узнали они обо всем случайно – от троюродной сестры Ольги, про которую Марина рассказывала мне в клинике Рубена Саркисовича. Вернее, не обо всем, а только о том, что знала Ольга и ее муж-журналист, заинтересовавшийся странной ситуацией с приезжающими в США русскими женщинами.

– Она в самом деле умерла?

– Да, – кивнула Марина. – Ее убил кто-то из людей Сэма. И ее супруга. И нам с мужем угрожали. Это все правда. Мы стали собирать сведения и поняли, что происходит… Конечно, большую часть информации я уже получила от Евгения Андреевича здесь, в Питере.

И тут до меня дошло…

– Это вы его отравили? – воскликнула я. – И сами приняли небольшую дозу, чтобы отвести от себя подозрение?

– Ну конечно, – сказала Марина. – Я же точно знала, какая доза является смертельной и сколько надо выпить самой. Да и симптомы соответствующие в состоянии изобразить. Я не рискнула не принимать ничего вообще: мы же с вами, Лана, лежали не в вашей государственной больнице, а в дорогой клинике, где, естественно, у меня взяли кучу анализов.

– А почему никого не было в том дворе, где расположены предприятия, медицинские кабинеты? Почему все здания, когда мы туда лазали, пустовали? Почему не было охраны и сигнализации?

– «Проповедники» знали, что я вылетела из США. Я в самом деле добиралась сюда окружными путями – через Зимбабве и Францию. Они не представляли, с кем я прилечу, и не хотели лишаться выгодного бизнеса, поэтому решили затихариться. И аргумент подходящий: майские праздники, в России ведь половину месяца мая полстраны не работает. Если бы со мной были проверяющие-американцы, они бы ни за что не полезли ни в какие закрытые офисы. Да еще и мне бы досталось: зачем поехали в выходные дни? Ну, а потом… Евгений Андреевич заявил, что они собирались посмотреть, с кем и чем я прибуду, а потом принимать решение. Оставались только наблюдатели, которые ждали меня. А дождались еще и вас.

Верка, не потерявшая сознание, слушала Марину с большим интересом и в этот момент спросила, какие ангелы слышались пьянице, у которого в гостях нам довелось побывать. Марина усмехнулась. К ее великому сожалению, разработанные на сегодняшний день противоопухолевые препараты дают массу побочных эффектов. Я знала это от Рубена Саркисовича, но не стала ничего говорить вслух. По большей части они влияют на психическое состояние человека. Некоторым слышатся голоса. Все, активно употреблявшие алкоголь, начинали с кем-то беседовать, слышали то, что не замечал никто из окружающих.

– А почему вы приехали сюда? – спросила я. – Вам об этом доме тоже Евгений Андреевич рассказал?

– Нет, – покачала головой Марина. – Слава, сын Ольги. Нам же с мужем нужен был тут свой человек.

– Но как он попал к «проповедникам»?!

– Как и люди вашего Афганца! Им требовались охранники, да и молодые толковые специалисты тоже. А Слава по образованию фармацевт. Мы посчитали, что ему следует окончить институт здесь, а потом мы с мужем взяли бы его в свою компанию. Он его окончил и уже собирался уезжать, но тут возникли все эти проблемы, и мы решили, что он останется. Толик, его друг, всегда увлекался компьютерами и был высококлассным специалистом…

– Но ведь они же только учились! – воскликнули мы с Веркой.

– Это вам так сказали. Они устроились в корпорацию и приблизились к руководству. Я не знаю точно, как им удалось подлизаться к Евгению Андреевичу и остальным… Но это и неважно. Им оказали доверие, тем более что Слава разбирался в химии, Толе, конечно, тоже нашли применение. Мальчики очень помогли нам в расследовании. Если бы не они… Слава собирал, а Толя перекидывал информацию моему мужу – и ту, что нам желали предоставить, и ту, что удалось собрать самим. Мы поняли, что до нас доходят далеко не все сведения… Да и не все можно было перекинуть…

– А то, что нельзя, осталось на дискетах, – сделала вывод я, кивнув на карман Марины.

– Да, все, до чего смогли добраться. Но я знала только, что тайники сделаны на даче. Сегодня приехала сюда и застала тут Диму с Колей. Потом приехали вы. Лана, вам-то это все зачем? Ведь вы же не собираетесь проводить никаких экспериментов и исследований! Вы же не станете руководить церковью Святого Дона Жуана или чем-то подобным! Что вы хотели с ними сделать?!

– Уничтожить, – ответила я. – Вы используете наших людей. Вы сами называли несчастных женщин материалом! Они для вас – не живые люди, а непонятно что. Да, возможно, кто-то из них и согласился бы добровольно, в здравом уме и твердой памяти, попробовать на себе действие препаратов. За деньги, например, которые вы обязаны платить тестируемым в США. Но то, как действуете вы, аморально! Я даже не говорю о законности! В нашей стране это слово давно забыто. Но есть общечеловеческая мораль. Есть конкретные люди, которые благодаря вам не улучшили здоровье, а, наоборот, потеряли его.

– Мы стараемся их лечить! – завопила Марина, размахивая пистолетом. – Мы…

– Вы их калечите. Точно зарегистрированы недопустимые побочные эффекты в семидесяти пяти процентах случаев и сомнительный результат в двадцати пяти. Это…

– Так, значит, вы все-таки прихватили какую-то дискету? – сузила глаза Марина. – Самую ценную, хочу отметить. Я знаю, что она должна была лежать в отдельном тайнике, до которого, как говорил Слава, никто никогда не догадается добраться. А вы… – Марина захлебнулась злостью, потом внезапно собралась и направила ствол мне в грудь. – Ну так получайте!

В это мгновение раздался звон разбиваемого стекла и прогрохотал выстрел.

Я рухнула на пол рядом с Веркой, которая, несмотря на ранение, проявила удивительную прыть, как и мой ребенок. В одно мгновение мы втроем оказались за большим креслом, стоявшим в углу.

А в комнату уже врывалось стадо слонов.

Глава 26

Ночь с 15 на 16 мая,

с субботы на воскресенье

Стадом руководил Алексей Петрович собственной персоной, объявивший, что спасением жизни я обязана «рогатому» Олегу Анатольевичу, на протяжении всего разговора державшему Марину Васильевну на мушке и выстрелившему в нужный момент. Олег Анатольевич был очень доволен собой.

Я подошла к нему, приподнялась на цыпочках и, с трудом дотянувшись до почти исчезнувшего рога, чмокнула.

– Точно не она тебя по лбу била? – уточнил Афганец у соратника. – Ты посмотри повнимательнее. От Светланы Алексеевны ведь всего можно ожидать. Я же правильно предположил, что она сегодня решит посетить этот домик. Мало ей вчерашнего оказалось.

– Нет, шеф, я же говорил… Разве она бы до меня дотянулась? Вон как сейчас на цыпочки вставала.

Я изобразила святую невинность. Потом, бросив взгляд к двери, увидела лежавшую в луже крови Марину Васильевну. Парни Афганца уже достали у нее из кармана пять дискет.

Верка вопила истошным голосом, вспомнив о ранении, громогласно восклицая, что сейчас умрет от потери крови.

– Отвезите ее к Рубену, – отдал приказ Афганец. – А мы побеседуем с Ланочкой и ее отпрыском.

– Только давай не здесь, – попросила я, поежившись.

– Я предлагаю поехать ко мне, – предложил Лешка.

Любой вариант был предпочтительнее загородного дома с покойниками, и мы с Сашкой вслед за Алексеем Петровичем спрыгнули из окна на землю. В этот момент опять ухнула сова.

– Мама, я в нее все-таки гранатой запущу, – воскликнул Сашка.

– Я тебе, гранатометчик! – рявкнул Афганец. – Это мой человек сигналы подает.

– Какие сигналы?! – хором воскликнули мы с сыном.

– «Кто-то на подходе». «Не стоит особо беспокоиться». И про вас сигнализировал. «Двинулись», «лезут в дом» ну и так далее. Нельзя же было оставить вас без наблюдения? Ведь всего можно ожидать. Ладно, пошли к машинам.

В это мгновение прозвучали два выстрела, за которыми последовал взрыв. Закрывая головы руками, мы втроем рухнули на землю. Сашка с Лешкой одновременно хотели показать себя героями (или джентльменами) и, стукнувшись лбами, накрыли мое хрупкое тело, едва не раздавив. Но я не стала особо возмущаться, наоборот, мужиков следовало поблагодарить за заботу.

Но сделать этого я не успела.

Тишину ночи прорезал вопль братца:

– Веруша, дорогая, я спасу тебя!

– Кто этот козел?! – вскричал Афганец, конечно, не узнавший Костю по голосу, и, вырвав из-за пояса пистолет, понесся в сторону, где только что к небу взлетали комья земли и куски металла.

– За ним! – рявкнула я сыну. – А то он еще пристрелит дядю Костю! – И добавила в спину Афганцу: – Лешка, стой! Это мой брат! Он просто придурок!

– Дядя Леша, не убивайте его! На идиотов не обижаются!

Догнали мы Афганца у остатков очередной машины, где два бугая, утащившие Верку из дома, чтобы везти ее к Рубену Саркисовичу, бутузили ногами моего братца. Верка валялась рядом на траве и истошно вопила.

– Что здесь происходит?! – рявкнул Афганец. – Кто взорвал машину?

– Вот этот кретин, – ответили подчиненные, не прекращая массировать Костю каблуками, причем старались обработать самые уязвимые части организма. – Вначале стрелял в нас. Хорошо, что промахнулся. А потом гранатой запустил. Мы к тому времени, правда, уже успели прикрыться.

– Прекратите его лупить! – завопила я, пытаясь оттащить молодцев от даже не сопротивлявшегося Кости. Братец просто закрывал голову руками, приняв позу эмбриона. Сашка пытался мне помочь, но мы с сыном не могли тягаться с двумя бугаями.

– Кто этот козел? Кто стрелял в моих людей? Кто взорвал мою машину? – повернулся ко мне Афганец. – Ты его знаешь?

– Это мой брат. Я же тебе кричала. Только, пожалуйста, не надо его убивать!

Афганец отвесил челюсть. Его молодцы прекратили лупить Костю, а я бросилась к подвывающему братцу, чтобы проверить его состояние. Бегло осмотрев, решила, что за пару деньков у Рубена Саркисовича оклемается. В особенности если в той же палате будет лечиться Верка.

Мы с Сашкой уже хотели помочь Косте встать, но тут меня, как котенка, за шкирку поднял Афганец и развернул к себе. Рожа у него была перекошена от злобы. Взгляд не сулил ничего хорошего: в идеале – контрольный выстрел в голову (если повезет умереть сразу). Когда видишь такой взгляд, направленный на тебя, с его владельцем не пререкаешься. Я поняла, что беспрекословно выполню все, что скажет Лешка – и ради себя самой, и ради сына, брата и подруги.

– Две машины за два дня – это уже слишком даже для вашей семейки, – процедил он. – Мое терпение лопнуло!

Потом он повернулся к своим людям и приказал:

– Всех четверых доставить ко мне! И запереть. Сейчас мне некогда с ними разбираться. Но когда приеду…

Голос Лешки не предвещал ничего хорошего. Правда, для разнообразия Верка с Костей перестали выть.

* * *

Нас всех допрашивали по очереди, выясняя про последние подвиги. Меня вызвали последней.

– Дискета где? – спросил Лешка. – Отдашь дискету – спущу машину.

– Обе машины, – пискнула я.

– Вторую еще отработать придется.

– Как? – сделала я удивленные глаза.

– В США поедешь. Разобраться с мужем Марины Васильевны и с Сэмом. Я не намерен отдавать выгодный бизнес. Собирайся.

Афганец вполне обоснованно полагал, что ни у кого, кроме меня, не получится полюбовно договориться со всеми сторонами.

Вслух я промычала что-то неопределенное, а про себя подумала: «Выкручусь. Должна. Не в первый раз. И ведь у меня еще есть время…»

Примечания

1

См. роман «Сыщица по амурным делам». – Прим. автора.

Content

Мария Жукова-Гладкова
Клуб заграничных мужей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания