Георгий Ланской

Козырная пешка

Красная пелена застилала глаза. Я глухо застонала и постаралась перевернуться на спину, но у меня это не получалось. В багровых сумерках я слабо различала что-то сине-белое, глянцевое, в черных точках и подтеках. Мокрые, спутанные пряди лезли в глаза, и без того застилая свет. Я мотнула головой, и мир вздыбился. Не в силах удерживать тяжелую, как чугунный котелок, голову, я уронила ее на пол. Челюсть лязгнула, и я едва не взвыла от боли.

Боль осязаема. Но кто придумал, что она не видна невооруженным взглядом. Если бы меня в тот момент спросили, как выглядит боль, я, не задумываясь, ответила бы: сине-белая шахматная абстракция, с черно-красными брызгами, хаотично усеявшими все вокруг, застилаемая черными всполохами в багровом свете. Если бы меня спросили, какова боль на вкус, я столь же быстро ответила бы: соленая. Вкуса слез и крови. Если кто-то поинтересовался, как она пахнет, я ответила бы: туалетным утенком с ароматом лимона, химическим ароматизатором и чем-то необъяснимым, но невероятно знакомым… Что-то такое, известное всем и каждому… Вертится же в голове… Ах да…

Боль пахнет кровью.

Я закрыла глаза и с трудом сдержала рвущееся из груди рыдание. Я знала, что так было нужно, потому что тот, кто заставил меня страдать, был еще рядом. Я не видела его, не слышала его дыхания, не чувствовала этой невероятной вони, смеси сигарет и дешевой туалетной воды, но всей кожей чувствовала, что он все еще близко. И что он все еще опасен, и может сделать со мной все, что угодно.

Замри.

Прижмись к полу. Притворись мертвой.

Гризли не едят падали. Они равнодушно проходят мимо. Если я не буду шевелиться, он потеряет ко мне интерес. И тогда я свободна.

Тише…

Тише… Умерь дыхание, заглуши всхлипы. Он все еще смотрит на тебя…

Я пошевелила пальцами. Они слушались плохо и болели, точно их вывернули тисками. Открыв глаза, я словно в тумане увидела свою руку, смазанный силуэт пятилапого паука с окровавленными, трясущимися, скрюченными лапками, одна из которых была увенчана золотым кольцом. Рука лежала на холодной глянцевой поверхности голубого цвета, отражающей верхний свет. Щека моя была прижата к чему-то зеленому, лохматому и теплому. Видела я плохо, соображала тоже туго и откровенно не понимала, где я, и что со мной. Я моргнула несколько раз, и только тогда до меня дошло осознание.

Я лежала на полу собственной ванной. Голубая глянцевая поверхность – кафель на полу. Зеленое и мохнатое подо мной – коврик для унитаза. Шахматная сине-белая поверхность – облицованная кафелем ванна, а нанесенные в хаотичном беспорядке черные точки это…

Это моя кровь. Только точки не черные. Они красные, но уже успели слегка подсохнуть. Значит, я лежу здесь уже достаточно долго. За спиной в трубах канализации зарычала вода. Это напомнило мне, что вокруг люди, и что, если мне повезет, я смогу выбраться отсюда живой.

Наверное, я застонала слишком громко, когда поднималась, потому что вокруг все сразу пришло в движение. В комнате, где все это время что-то шелестело, словно пронесся ураган со смешным названием Эль-Нинье. Я всегда удивлялась, как ураганам можно было давать такие безобидные названия.

Эль-Нинье несся в мою сторону. И спасения от него не было.

Я все же сделала попытку подняться – для того, чтобы снова рухнуть на пол, но долететь до земли я не успела. Ураган влетел в мое убежище, мою голубую пещерку с зеленой травой и подхватил меня, вознося вверх.

– Очухалась, сука? – проскрипел он, держа меня в своих медвежьих объятиях. Я слабо взвизгнула, а Эль-Нинье потряс меня так, что застучали мои зубы, а волосы взвились вверх в безумном танце, стегая меня по шее и щекам. От Эль-Нинье дурно пахло сигаретами, выпитым накануне спиртным, ментоловой жвачкой и незалеченными зубами.

– Вспомнила, где денежки? – пробубнил ураган. Я отрицательно помотала головой.

– Не вспомнила? – казалось, огорчился ураган и влепил мне пощечину, от которой моя голова чуть не взорвалась.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – прошептала я, вовсе не уверенная, что ураган меня услышит. Однако уши у Эль-Нинье были чуткими.

– Не знаешь? Или ты мне тут вату катаешь? Все знают, что бабки у тебя. Короче, слушая сюда, кукла. Мне некогда тут с тобой лясы точить. Не хочешь отвечать по-хорошему, я тебе сейчас паяльник засуну туда, куда обычно я сую другие вещи. И вот тогда ты у меня по-другому запоешь…

На тот момент мне было уже все равно. Слова Эль-Нинье доходили до меня как из-под толстого слоя той самой пресловутой ваты, которую я, по его мнению, тут катала. Я закатила глаза, мои ноги подломились, и я сделала попытку рухнуть. Однако ураган держал меня крепко. Потом меня куда-то потащили, недалеко и недолго и рывком наклонили вниз. Мои ноги ощущали махровую траву, зеленого, готова поклясться, цвета. А потом на мою голову обрушился водопад. Я закашлялась, отфыркиваясь и отплевываясь, словно тонущая эпилептичка, вцепившись в своем безумии во что-то мягкое и теплое.

– Слушай меня, – вкрадчиво сказало мягкое и теплое, – ищи бабки, если хочешь жить. И не думай, что сможешь смыться. Потому что я с тебя глаз не спущу. Сроку тебе неделя. Через неделю мы с тобой поговорим по-другому.

Я сфокусировала на говорившем взгляд. Туповатое лицо с тяжелой челюстью, маленькими глазками без всякого признака жизни в них, перебитый нос и уродливая родинка на шее. Зрелище это настолько заворожило меня, что я даже всхлипывать перестала. И в этот самый момент мне стало ужасно страшно. Я отчетливо поняла, что этот человек меня убьет. Не сегодня, так завтра. Ему это все равно, что высморкаться.

– Чего уставилась? – поежившись, спросил он.

– Чтобы на том свете не обознаться, – прошелестела я. Он матерно выругался и швырнул меня в стену. Я споткнулась о ванну, упала в нее, ударившись о стену. Сверху на меня посыпались осколки зеркала. Горячая струйка побежала по шее. Я взвыла от боли, а он удовлетворенно рассмеялся.

– Неделя, помни об этом, – назидательно сказал он и кажется, даже пальцем погрозил. А потом вышел из ванной, где я лежала, усыпанная битым зеркальным полотном, истекающая кровью, готовая скончаться в любой момент. Потом хлопнула входная дверь и я медленно сползла глубже, направила на себя воду и медленно отрешилась от этого мира.

Покой и тишина…

Элегия…

Родители Алисы развелись, когда ей исполнилось шесть.

В этот день все вообще шло как-то наперекосяк. Бабушка с утра варила кашу, засмотрелась в телевизор и спохватилась только тогда, когда по квартире распространился неаппетитный запах гари. Мама утром проспала на работу и убежала в разных туфлях, потом вернулась, переобулась – снова в разные, вернулась вновь и умчалась, бормоча себе под нос, что вот так опаздывать просто неприлично. Отец отсыпался после ночной смены и на Алису не обращал никакого внимания. А сама Алиса ходила расстроенная и злая, хотя подобные чувства в ее возрасте не должны аккумулироваться. Это самое слово она подслушала у подружки матери – толстой тетке с хитроумной работой психолога. Тетка была омерзительная, и Алиса ее не любила. Та вечно норовила потрепать ее за щечку, поправить бантик и застегнуть пуговку на платье, а потом менторским тоном пожурить мать, что единственная дочь ходит растрепкой. Алиса таких гостей не любила. Тетка ни разу не принесла ей даже завалящей шоколадки. А на день рождения, ее, Алисин день рождения, тетка заявилась без приглашения, откушала праздничных блюд и даже кусок торта выбрала самый лучший, с сиреневой розочкой, который должен был достаться имениннице. А потом в кухне, где они с матерью курили, тетка с идиотским именем Роксана выговаривала матери, что дочка ее – просто бука, не умеющая себя вести, и что в таком возрасте негатив не должен в ребенке аккумулироваться.

Для Алисы это слово было непонятным. Это только через много лет она узнала, что «аккумулироваться» в данном конкретном случае обозначало «накапливаться». Но тогда ей казалось, что эти самые пресловутые чувства кляксами сползаются под ее кровать и только и ждут, чтобы напасть на нее в темноте. Негатив для Алисы совершенно справедливо ассоциировался с черной пленкой от старенького фотоаппарата «Смена», которым папа фотографировал всею семью, а потом сам проявлял и печатал фотографии. Алиса сидела с ним в темной комнате, освещенной красной лампой и, не дыша, смотрела, как в пластмассовой ванночке проявляются лики знакомых ей людей. Иногда папа разрешал ей поддеть деревянным пинцетом без зубчиков мокрую лоснящуюся бумагу с едким тягучим запахом и переложить в другую, где фотографию требовалось «закрепить». Потом папа закреплял фотографии деревянными прищепками на растянутую по комнате веревку. А бабушка из-за дверей ворчала, что ребенку уже давно пора спать, а не сидеть с голым пузом в душной комнате, еще голова заболит чего доброго…

Мама в эти разговоры не вмешивалась. Никогда. И, как считала Алиса, потому что так было нужно. Наверное, потому что мама не любила папиных занятий и никогда их не одобряла.

В этот день, ставшим последним днем семьи Филипповых, Алиса была очень расстроена. Не так давно в соседнем доме затеяли ремонт. На детскую площадку вывалили кучу глины, песка и мелкого щебня. Если учесть, что от площадки осталось одно название в виде покореженной железной горки, сломанного турника и баскетбольного щита без кольца, дети такой перемене обрадовались. Поначалу Алиса и все ее подружки лепили простенькие куличики и пасочки, формируя их ведерками и формочками, копались в щебенке, выискивая мелкие красивые камушки. А потом Алисе пришло в голову вылить в никак не желавшую держать форму пасочку немного воды. Алиса, собственно, устраивала для своей куклы кашу-малашу, коей и намеревалась куклу накормить. Но тут девчонок позвали по домам. Алиса вылила вязкую массу на землю и тоже покинула площадку.

На следующее утро Алиса с удивлением обнаружила, что вылитая ею на землю каша-малаша затвердела и превратилась в плоский и твердый как камень блин. В серединке монолитом застыла пуговица от платьица куклы. Поковыряв пальчиком пуговицу, Алиса убедилась, что раствор держит крепко, выдолбила пуговицу прихваченным из дома железным самолетиком, а потом уставилась на раскуроченную глиняную лепешку. Идея, мгновенно сформировавшаяся в ее маленькой голове, ей неожиданно понравилась.

Когда подружки вышли на прогулку, Алиса уже украшала вываленный на землю блин красивыми камушками, выкладывая из них солнышко с длинными лучами. Подружкам новая затея тоже пришлась по душе, и до самого вечера девчонки и мальчишки приготовили целую выставку мозаик.

Рыская по куче щебня, Алиса выискала среди камушков один невероятной красоты – сиреневый, с черными точками, гладкий и почти круглый. Камушек был такой красивый, что Алиса забыла про свою подсыхающую глиняную лужицу.

– Чего у тебя там такое? – спросила Женька, лучшая подружка, заинтересовавшаяся Алисиной находкой.

– Камушек, – нехотя ответила Алиса и протянула подружке находку. Женька покатала камушек в руке, а потом предложила, хитро сощурив глаз.

– Давай меняться?

– На что? – поинтересовалась Алиса, глядя как ее камушек оказался в опасной близости от Женькиного кармана, где пропадало все на свете раз и навсегда. Женька протянула замурзанную ручонку, на которой лежали два камушка. Трофеи подружки Алиса оценила с гримаской презрения. Камушки у Женьки были самые обычные. Один желтоватый, таких было много, второй зеленый. Такие попадались реже, но особым дефицитом не были. Маринка, девчонка постарше, из таких вот зеленых камушков целую березку сделала…

Алиса отрицательно покачала головой и протянула ручку.

– Отдай.

Женька сморщилась, словно готовясь заплакать, и отдавать камушек не спешила.

– Отдай, – настойчиво потребовала Алиса. – У меня сейчас там все высохнет, а я рыбку хотела сделать.

– Алис, – заканючила Женька, – подари мне его, а? Он мне так нравится…

– Еще чего! – возмутилась Алиса. – Это я его нашла!

– Ну и что? – ныла Женька. – Зачем он тебе? А я его кукле на шею повешу. Будет у нее взаправдашнее ожерелье, как у принцессы.

– Отдай сейчас же! – закричала Алиса. – Этой мой камушек, я его нашла!

Женька скривилась, но все-таки руку протянула и вернула Алисе ее сиреневый трофей. На мгновение Алисе стало жалко подругу, и она уже была готова, махнув рукой на все, подарить подружке в принципе не слишком нужный ей камушек. Но алчный и злобный взгляд Женьки заставил Алису замолчать. Подружка, бросая на Алису взгляды исподлобья, удалилась к куче щебня и стала выискивать там красивые камушки. Алиса вздохнула и принялась выкладывать на подсыхающей глине узор. Из сиреневого камня получился прекрасный глаз. Белые и желтоватые пошли на чешую и плавники, а из буроватых Алиса выложила хвост. Получилось немного кривовато, но в целом довольно мило.

Утром того злополучного дня Алиса вышла во двор, чтобы полюбоваться на свою рыбку. День выдался солнечный, так что рыбка давно должна была высохнуть. Алиса приблизилась к своей мозаике, уставилась на землю и заревела.

Глиняная лепешка была разбита. Не просто разбита, как бывает, когда на нее случайно наступает кто-то не слишком внимательный, а изуродована. Все ее поверхность была истыкана каким-то острым предметом, камушки извлечены и, что самое главное, сиреневого камушка, который так украшал всю композицию, в центре рыбки не было.

Алиса с ревом бухнулась на коленки и принялась за поиски. Она пыталась утешить себя тем, что может быть, камушек где-то завалялся, что она непременно его найдет, но уже сама понимала, что все это бесполезно. Аккумулированная клякса негатива приползла из-под кровати ее комнаты, разбила ее мозаику и украла самое дорогое, что у нее было – сиреневый камушек. Всхлипывая, Алиса кинулась к лавочкам у подъезда, куда как раз вышла ватага девчонок. Среди них была и Женька. Алиса бросилась к подружке, чтобы поведать ей страшную историю вандализма, но Женька вдруг шарахнулась от Алисы, закрывая собой что-то кружевное и нарядное. Однако сделала она это недостаточно быстро. Ошарашенная Алиса увидела за спиной подружки ее парадную куклу… с сиреневым камешком на шнурке вокруг шеи.

Алиса не смогла сказать ни слова. Она стояла, с наполняющимися озерами глаз, из которых скатывались одинокие слезинки, проложившие на замурзанном личике канавки. Женька молчала и хлопала ресницами, судорожно прижимая куклу к себе. Деревянными шагами Алиса прошла мимо подруги и вошла в свою квартиру.

Скандал уже затухал. Алиса сразу это поняла по тем отголоскам, которые доносились из кухни. Мать рыдала, а отец что-то говорил, раздраженно и отрывисто, как всегда, когда сердился. Бабушки не было видно. Она наверняка притаилась где-то в глубине квартиры, чтобы не попасть под горячую руку дочери или зятю. Когда Алиса оказалась в прихожей, ей захотелось броситься к родителям, рассказать им про коварную Женьку, но едва она сунулась в кухню, как отец развернул ее, шлепнул по попе и захлопнул дверь. Спорить с отцом Алиса не решилась и ушла в комнату, которую делила с бабушкой. Та действительно сидела там, стараясь не дышать. По плотно сжатым губам старушки, Алиса поняла, что в доме что-то не так…

«Что-то не так, что-то не так…» отбивали ходики с кукушкой на стене. «Не так-не так», соглашался поезд, проносившийся сов сем рядом. Дома Алисы стоял рядом с железной дорогой. Иногда проносившиеся мимо поезда свистели так, что маленькой девочке казалось, что они влетят в ее комнату. Успокаивала мысль, что поезда ходят все-таки на первом этаже, а Алиса жила на втором, так что на этот счет беспокоиться следует скорее противной бабе Нюре, живущей как раз под квартирой Алисы. И потом, поезд – это все-таки что-то земное, понятное… Не похожее на темные кляксы под кроватью, которые так и норовили схватить тебя за ногу…

При виде Алисы, бабушка испуганно подскочила на месте. И хотя она улыбнулась внучке, Алиса поняла, что бабушка напугана, и ничуть не меньше ее.

– Алисочка, ты чего это так рано? Нагулялась уже? Сейчас, сейчас кушать будем… Хочешь кушать?

– Не хочу, – помотала головой Алиса.

– А чего у тебя глазки заплаканы? – всполошилась бабушка и бросила в сторону кухни встревоженный взгляд. – Тебе папа что-то сказал?

Алиса выложила бабушке все. И про разбитую рыбку, и про сиреневый камушек, который вероломная подружка повесила на шею своей кукле, и про то, что папа только что шлепнул ее по попе ни за что. А кушать она не хочет, разве что молока с печеньем.

Бабушка опасливо взглянула в сторону кухни и в нерешительности замялась возле дверей. Идти туда, где еще гремели залпы полковых орудий, ей не хотелось. И тут на лице старушки появилась плутоватая улыбка.

– Иди сюда, внученька, я тебе кое-что покажу.

Бабушка достала из шифоньера плоскую, оклеенную мелкими ракушками шкатулку, которую Алисе строго настрого запрещали трогать. При всем желании достать до верхней полки Алиса не могла, а бабушка демонстрировала свои сокровища очень неохотно. А теперь вожделенная шкатулка оказалась так близко, что Алиса немедленно забыла все свои горести. Женька, камушек и сердитый папа отошли на второй план.

Под крышкой шкатулки оказались совершенно потрясающие вещи. Длинная нитка жемчуга, брошь со сверкающими бриллиантами, золотая цепочка, желтые бусы, красные бусы… и нечто совершенно невероятное. Когда Алиса увидела это, у нее перехватило дыхание.

«Этим» оказалась роза. Самая настоящая роза из сверкающих капелек росы, застывшей на крыльях бабочек, украшение феи, подарок для Золушки… Все, что угодно, только не обыкновенное украшение. Алиса от изумления открыла рот. А бабушка как фокусница выуживала из шкатулки все новые и новые сокровища. Вслед за розой на свет божий показалось роскошное ожерелье из тех же капелек, преимущественно красного цвета, с вкраплениями более крупных, насыщенных и глянцевых. Потом бабушка показала еще одно ожерелье, бело-зеленое, как травка, пышное и совершенно невероятное по своему рисунку, в которое были вплетены листики и цветочки. И последним оказалось ожерелье из совершенно белых искр, нежное и холодное одновременно, словно его только что носила сама Снежная Королева.

– Что это, бабушка? – прошептала Алиса, к которой никак не мог вернуться голос.

– Это, милая, бисер. Все эти бусы и брошь я сделала сама. Моя матушка была большая мастерица по этой части, и меня научила. Вот в этом, – бабушка ткнула скрюченным пальцем в ожерелье Снежной Королевы, – выходила замуж твоя мама. Я плела его ей на свадьбу.

Из глаз бабушки на белый бисер упала слезинка. Бабушка по-простецки смахнула ее рукой и улыбнулась.

– Вот, все маму твою пыталась научить плетениям, да только не хотела она учиться. А ты у меня уже совсем большая. Хочешь, я тебя научу?

Алиса хотела. Бабушка тут же вынула откуда-то целый мешок разноцветных бусинок и принялась объяснять внучке хитрости бисероплетения. Они провозились с бусами довольно долго, а из кухни все слышалось бубнение матери и резкие выкрики отца. Бабушка нервно косилась в ту стороны и преувеличенно громко говорила Алисе: «Нет, нет, это вот сюда, а вот эту ниточку вниз…»

Дзынь!

Алиса и бабушка подскочили как ужаленные.

Дзынь!!!

Что там происходило такое? И что это так звенит? Алиса перепугалась и прижалась к своей худенькой, как болонка, бабушке, которая тряслась не меньше внучки. Что там такое происходит с родителями?

– Ма-а-а-амочка-а-а-а! – робко позвала Алиса, и мать тут же влетела в комнату, схватила ее за руку и дернула так, что только что нанизанные на ниточку бисеринки разлетелись по всей комнате. Алиса взвыла от боли и страха, но мать не обратила на это никого внимания. Она выволокла Алиса на кухню и толкнула ее к отцу.

– А про нее ты подумал? – заорала она, ничуть не подумав, что дочь с размаху врезалась в угловатые коленки отца и заревела от боли и страха. – Ее кто кормить будет?

Отец поднял Алису с пола отстраненно и холодно, как упавшего в лужу щенка, которого теперь нужно отмыть и выставить на продажу, пока он еще юн, лопоух, и вызывает умиление. Алиса от страха и боли даже плакать не могла: так все происходящее выходило из устоявшихся рамок привычной жизни.

«Что-то не так, что-то не так», – тикали ходики.

«Не так – не так», – вторили колеса поездов.

– И чего ты удумала? – спросил отец неживым голосом, острым, словно льдинки в ожерелье Снежной Королевы?

Алиса скосила глаза и увидела на полу осколки чашки, ее любимой, с львенком и черепахой из мультфильма. Ее кто-то разбил. Наверное, мама, потому что она нервно мечется из угла в угол, хватает то посудное полотенце, то фартук, который одевала только бабушка, потому что мама редко готовила. А папа сидит на стуле такой спокойный. Ему вряд ли пришло бы в голову швыряться чашками, тем более такими, с львенком и черепахой, которую он сам и купил Алисе.

– Только попробуй, – угрожающе взвыла мать, – только попробуй!

– Чего попробуй? – вроде бы удивился отец.

Мать снова схватила Алису, и поставила ее прямо на табуретку, словно девочка должна была прочитать стишок. Алиса зажмурилась, ее нога попала мимо стула, и она наверняка бы свалилась, но мать держала ее крепко.

– Если ты попробуешь сейчас уйти, ты ее никогда больше не увидишь, – заорала мать и для пущего эффекта потрясла дочерью, как тряпичной куклой. Алиса заревела, но родители не обратили на это никакого внимания. Отец лишь криво усмехнулся и внезапно посмотрел на дочь своими темными, почти черными глазами.

– Ну, и пожалуйста, – равнодушно пожал он плечами.

Мать вдруг шумно выдохнула и отпустила Алису. Та закачалась на стуле и поспешно спрыгнула на пол. Все происходившее в комнате ничуточку не походило на ее жизнь. Это вообще не было похоже на ее обыденность, в которой что-то могло пойти не так. Это, все это, вообще ни на что не могло быть похоже.

– Как – пожалуйста? – почему-то шепотом спросила мать.

– Так, пожалуйста, – ответил отец и посмотрел на мать с неприязнью. – Если ты так хочешь, пусть будет по-твоему.

Он встал и пошел к дверям, попутно отстраненно и как-то брезгливо отцепив липкую от пота ручонку Алисы, вцепившуюся в его брюки.

– Я тебя голым в Африку пущу, – заорала ему вслед мать. – Ты мне все выплатишь, все до копеечки! Думаешь, я хоть что-то упущу? Я знаю про свои права!

Отец обувался в прихожей и почему-то хихикал, нервно и злорадно. Алиса, сосавшая свой палец, подумала, что папочка никогда так не смеялся. В прихожей было темно, и Алиса отчетливо видела, как по папиным брюкам вверх ползут кляксы, темные и страшные, как пауки-тарантулы, про которых рассказывал дядя Коля Дроздов в своей передаче про животных. Вот сейчас они поползут по его рубашке и прыгнут папе на лицо…

– Валяй, – ехидно произнес отец. – Много ты получишь алиментов с моей официальной зарплаты? У нас на заводе уже четыре месяца ничего не платят. Так что жди, дорогая, пока нам зарплату выдадут. Счастья тебе, милая. А меня прошу больше не беспокоить!

Дверной замок лязгнул так, что Алиса вздрогнула.

– У тебя дочь! – заорала мать.

– У меня никого нет, – отрезал отец и сделал шаг назад. Темная клякса прыгнула ему на лицо и Алиса пронзительно завизжала. Мать закрыла уши руками и взвыла. Из соседней комнаты выскочила бабушка, схватила отбивающуюся внучку и потащила прочь, а Алиса визжала, не переставая, и все хотела рассказать, как она видела, ВИДЕЛА, что на папином лице сидела та самая темная клякса, которую мамина подружка называла аккумулированным негативом.

Развод родителей послужил первым толчком к безрадостной жизни, которую потом влачили осколки семьи Филипповых. На суде мать держалась гордо и согласилась дать отцу свободу и старенький «Москвич» в обмен на квартиру и дочь. Отец согласился сразу. После суда он даже не подошел к дочери, сидевшей в обнимку с бабушкой на продавленных креслицах в здании городского суда. В его полутемных коридорах Алиса отчетливо видела, что по одежде отца ползают пауки, агрессивно переплетавших свои лапы в хаотичном рисунке. Подходить к отцу она побоялась. Как до жути боялась того, что давно жило у нее под кроватью. Алисе казалось, что стоит ей заглянуть туда, и неведомое чудовище заберет ее. Она уже к тому времени давно научилась застилать за собой постель, но, всегда делая это, становилась на самый краешек ковра, чтобы даже кончик мизинца не попал за пределы этой невидимой границы. А, укладывая поверх одеяла и простыней старенькое покрывало, свисавшее до самого пола, Алиса отдергивала ноги от спадавших на пол складок, опасаясь, что из них выскочит острое лезвие и отрубит ей половину ступни, если она хоть на миллиметр заступит за черту.

Иногда Алисе казалось, что если бы она не стала бы украшать рыбку найденным сиреневым камушком, а принесла его домой и подарила бы родителям, они бы не расстались и ее жизнь пошла бы по-другому. С Женькой они все-таки помирились через несколько дней, но найденного камня подружка ей не вернула, виновато продемонстрировав болтавшийся на кукле шнурок. Камушек выскользнул из небрежно завязанного узелка и потерялся. Солидарная с Алисой подружка долго искала его во дворе, но тщетно.

Жить без отца было трудно. Причем, трудно во всех смыслах этого слова. Зарплату отцу действительно не платили уже давно, но он «бомбил» на своей машине, и денег им хватало хотя бы на еду и нехитрые покупки. Мать в своем театре не работала уже давно, и даже не пыталась устроиться хоть куда-то. Она долго писала жалобы на злостного алиментщика во все инстанции, куда отец присылал справки с работы, где он все еще формально числился, хотя завод, работавший прежде на оборонку, благополучно умирал. В агонии он иногда выпускал прицепы для мотоциклов, паяльные лампы и еще какую-то никому не нужную дребедень. Однажды заплаканная мать приволокла домой две паяльные лампы, которые получила в качестве алиментов, а потом пыталась продать их знакомым. Лампы не взял никто, и мать выбросила их на помойку. Жили на бабушкину пенсию, которая спасала и непутевую дочь, и внучку от голодной смерти.

Бабушка умерла, когда Алисе было четырнадцать. Бабушка долго болела и уже не вставала с постели. Ей требовались лекарства, на которые и уходила ее крохотная пенсия. Мать не переставала требовать деньги с отца, но взять с него было особо нечего, так как официально он числился безработным и даже стоял на бирже труда. Больше мать делать ничего не могла.

– Ничего, ничего, – иногда злорадно восклицала она, – скоро и на нашей улице перевернется вагон с пряниками. Вот когда я получу роль…

Алиса согласно кивала и не прекращала своего занятия. Привитое бабушкой умение делать из бисера элегантные вещи было тонким ручейком, втекавшим в семейный бюджет. Броши, браслеты и ожерелья Алиса делала на заказ и сдавала их в магазин. Поначалу простенькие фенечки и бусы становились более изысканными. Среди бисеринок попадались кораллы, гранаты, яшма и янтарь. Ожерелья становились дороже, денег получалось больше, но все они уходили на закупку нового материала и лекарства бабушке. Алиса с ужасом обнаруживала, что обувь снова ей мала, и нужно покупать новое пальто или платье. Мать же продолжала мечтать о роли.

– Иногда мне кажется, что так тонко чувствовать, как я, в нашем театре не мог никто, – трагично уверяла она. – Поэтому меня и не хотели видеть в труппе. Ах, если бы я снова могла войти на сцену… Я показала бы, что только по-настоящему трепетная душа способна сыграть любую роль. Как там у Чехова…

На этих словах мать замолкала, поскольку как там было у Чехова, она не имела никакого представления. Алиса уже в то время понимала, что мать – актриса-неудачница, второго или даже третьего состава, чей бенефис ограничивается фразой «кушать подано». Однако спорить с матерью, которая все ее мечтала сыграть если не Джульетту, то хотя бы любую из чеховских сестер, было бесполезно. И оставаясь дома, с больной матерью, она репетировала роли, которые не могла получить. Произнося монолог Офелии, она не услышала хрипа из соседней комнаты. Когда Алиса вернулась домой, довольная выручкой от продажи гарнитура из янтаря, мать, страдавшая по Гамлету, готовилась утопиться. Бабушка лежала на полу, зацепившись одной ногой за запутавшийся пододеяльник. Ее ночная сорочка неприлично задралась так, что были видны грязно-желтые рейтузы в бурых пятнах фекалий и мочи.

Хоронили бабушку в простом сосновом гробу, оббитым красным сукном, которое она заботливо припасла себе «на смерть». Мать трагически рыдала, заламывала руки и бросалась на свежевырытый холмик земли, на радость провожающим в последний путь свою подружку соседкам. И только Алиса стояла, стиснув зубы до крошева, не проронив ни слезинки. В отличие от соседок она прекрасно видела, что это последний спектакль матери, которая еще не понимает, что случилось с их жизнью.

На похороны бабушки ушли последние деньги, в том числе и те, что Алиса выручила за янтарный гарнитур. Без бабушкиной пенсии жить стало совсем кисло. Мать, поначалу охотно пускавшая в дом разных кумушек, резко переменила свое отношение к ним, после того, как пронырливые бабули вытаскали из квартиры последние запасы. Алиса была в отчаянии. Она постоянно хотела есть, но есть дома было нечего. Скромные деньги, которые она зарабатывала, теперь уходили только на расходные материалы и еду.

– Алисочка, – сладким голосом блеяла мать из своей давно неубранной комнаты, – ты уже пришла?

– Да, мама, – буркнула Алиса, чертыхаясь почти беззвучно. Китайский сапог из неизвестного зверя начал расползаться по шву. Колготки были совсем мокрыми, да еще на большом пальце появилась огромная дыра.

Мать появилась на пороге, в своем необъятном халате с дырой на животе, сбитыми набок волосами. Она явно провела весь день на боку. Алиса чуть заметно поморщилась. Она ушла из дома в половине девятого, после школы оббежала три магазина, где лежали ее работы и только в одном ее порадовали деньгами. Да и что это были за деньги?

Получив в магазине ничтожную сумму только за одни проданные сережки, Алиса чуть не расплакалась. На эту крохотную горстку монет и всего две смятые бумажки ей нужно было купить продукты, выделить деньги на оплату коммунальных услуг. А ей совершенно не хотелось этого делать.

– Ну что, детка? – жалобно спросила мать, – Ты продала что-нибудь?

Алиса вдруг почувствовала животную ненависть к этой неопрятной женщине, которая вот уже несколько лет паразитировала на ней, как прежде паразитировала на своей больной матери. Это чувство росло в ней изо дня в день, но тогда, стылым февральским днем, она почувствовала, что больше не в силах одна грести в перегруженной лодке против течения.

– Ничего, – раздраженно ответила она. – Все еще ничего не продано. Зря только моталась…

Алиса вошла на кухню и с тоской уставилась на гору грязной посуды. Мать даже не подумала вымыть ее. Кастрюлька с гречкой, в которой утром еще оставались два жалких кусочка курицы, была пуста. Видимо мамочка, надеясь на дивиденды от продажи рукоделья дочери, подчистила запасы. Мать этот взгляд заметила и стыдливо опустила глаза.

– А у нас и покушать ничего нет, – со вздохом произнесла она. – Ты даже лапши не купила? Мы бы кипяточком ее… кипяточком…

Мать отшатнулась, увидев страшные глаза Алисы. Та повернулась к матери и уставилась ей в лицо немигающим взором. Мать с опаской глядела, как трясущиеся руки дочери хватают со стола то нож, то вилку, то пестик. Осторожно, боком, как бегущий краб мать скрылась в своей комнате и до самого вечера не показывалась из нее. Алиса выбежала из дома и с мстительным удовольствием остановилась у первого же лотка, с которого купила себе восхитительно пахнущую, невероятно жирную сосиску в тесте. Она алчно пожирала ее прямо на улице, неприлично чавкая, облизывая пахнущие маслом пальцы, и не заметила, что из-за старой занавески на нее смотрят застывшие глаза матери.

Алиса теперь утаивала часть своей прибыли, здраво рассудив, что ей нужно хотя бы иногда нормально питаться. А что касается оплаты коммунальных услуг, пусть этим озаботиться ее мамочка. Скандал разразился через пару месяцев, когда она застала мать, роющуюся в ее карманах.

– А что ты хочешь? – в слезах орала мать. – Я тоже хочу кушать. Думаешь, я не чувствую, что ты тишком там жрешь? Я видела, я все видела! Мне тоже хочется пирожных! Я тоже люблю бутерброды с колбасой!

– Так иди на работу, – вопила в ответ Алиса. – Ты сидишь дома уже почти восемь лет. Чего ты ждешь? Что тебе предложат сыграть Джульетту? Мама, очнись, тебе тридцать шесть лет, а Джульетте было на двадцать меньше. Никто тебе не предложит роли!

– Еще как предложат! – мстительно отвечала мать. – Если хочешь знать, главная роль в новой пьесе у меня уже почти что в кармане! Я буквально вчера разговаривала с Орловым. Он готов попробовать меня в новой антрепризе!

– Мама! – выла Алиса, – Орлов уже год как работает в другом городе. Как он будет пробовать тебя на главную роль?

– Ну и что? – не смутилась мать. – Я поеду с гастролями по всей России. Мы вчера как раз обсуждали эту тему… Да он сам мне это предложил! Да!!! Позвонил и предложил!

Алиса опустила руки и рухнула на стул. Ее лицо было мертвым и усталым, словно каждый из ее шестнадцати лет шел как минимум за три.

– Мама, – безжизненно произнесла она, – у нас телефон уже три месяца как отключен за неуплату. Куда он тебе позвонил? В рельсу?

– Он позвонил Клавдии Никифоровне, – не моргнув глазом, ответила мать, – а та любезно пригласила меня к телефону.

– Откуда Орлову знать телефон Клавдии Никифоровны? – ядовито поинтересовалась Алиса.

– Господи, да какая разница? – воздела мать руки горе. – Наверное, посмотрел в телефонном справочнике.

– Разумеется, – кивнула Алиса. – Все очень просто: нашел телефон в справочнике. Видимо в Якутске, где он сейчас находится, телефонные справочники нашего города продаются на каждом углу. А телефон Клавдии Никифоровны выделен там жирным шрифтом.

– Он мог случайно прихватить его с собой, – безразлично пожала плечами мать, а затем, раскрыв ветхую шаль, как крылья птицы, она закружилась по комнате. – Ах, девочка моя, ты не представляешь, какая это замечательная роль! Я буду блистать в этом крае белых ночей, как королева. Знаешь, когда мы с Орловым работали вместе, у нас чуть было не случился роман… Но я тогда уже была замужем за твоим подлецом-папашей и отвергла этого перспективного молодого человека. А вот он, как видишь, меня не забыл. И спустя столько лет помнит о нашей любви… Как знать, может быть в этом городе, наша любовь вновь расцветет?

Мать уже несло. Она говорила с невероятным пафосом. Но даже тут, среди родных стен, где из зрителей была только дочь, она не смогла сыграть эту сцену убедительно. Алиса подумала в очередной раз, что лавры Сары Бернар матери не светят.

– Ты никогда не работала с Орловым, – мстительно выпалила Алиса. – Он пришел в наш театр через четыре года после того, как тебя вышибли даже с эпизодов. У вас никогда не было романа, потому что его красавица жена моложе тебя на пять лет. И он никогда не звонил тебе из Якутска.

– Почему это? – удивилась мать и посмотрела на дочь чуть более осмысленным взором, перестав кружиться.

– Потому что он не в Якутске, – подытожила Алиса.

– Как же? – оторопело произнесла мать и опустила руки. – Ты же сама только что сказала.

– Я просто так сказала, – фыркнула Алиса. – И я, конечно, не знаю, где он сейчас. Но точно не в Якутске.

Мать такие мелочи смутить не могли.

– Значит, я просто перепутала город, – отмахнулась она и снова закружилась по комнате. Алиса вздохнула и даже не стала упоминать, что Клавдия Никифоровна не далее как позавчера укатила на «скорой помощи» в больницу, наказав соседке сверху поливать ее цветы и кормить кота. Скажи об этом Алиса вслух, Клавдия Никифоровна трансформировалась бы в устах матери в Авдотью Петровну.

Мать вдруг перестала кружиться и уселась рядом с Алисой, уставившись на нее взглядом, исполненным трогательной заботы.

– Доченька, а впереди ведь твой выпускной. Ты уже придумала, в чем ты будешь? Я хочу, чтобы ты была самая красивая… Ты же у меня просто супермодель… Куда до тебя всем этим вертихвосткам…

Приближающийся выпускной приводил Алису в шок. До него оставалось каких-то двадцать дней, а надеть Алисе было решительно нечего. Она перерыла все наряды матери, пылившиеся в шкафу, но все это было решительно не то. Только одно платье – старое черное платье из шелка, все еще выглядело опрятным, хотя и слежавшимся, с четким нафталиновым шлейфом. Это было платье для бессловесной роли горничной, которое матери сшила бабушка, нашедшая, что убожество, выданное ей реквизитором, ничуть не красит ее дочь. Мать надевала его всего несколько раз, а потом забросила на полку. После того, как она родила Алису, влезть в это платье ей не удалось никогда. Алиса же не так давно это платье примерила, и оно пришлось ей впору.

Супермодель… Алиса криво усмехнулась на этот сомнительный комплимент. Ее худоба, чуть впавшие щеки и глубоко посаженные глаза со взглядом кошки отнюдь не придавали ей, по ее мнению, шарма. Все это был не результат длительных тренировок, а постоянного голода. Много ли жиру накопишь на кефире и гречке, которыми она питалась почти постоянно. Вечером Алиса снова вытащила платье из шкафа, натянула его и критически посмотрела на себя в зеркало.

Да, для выпускного, конечно, мрачновато. Но это можно исправить. Отпороть эти дурацкие лишние юбки, белый воротничок и передник, сделать поглубже декольте… И хорошо бы это чем-то задекорировать… пара брошек, браслетики… и будет не так ужасно. Алиса принялась за работу, и через два дня мрачноватое платье приобрело совсем другой вид. Дело осталось только за украшениями. Алиса перебрала все, что имелось в доме, но все было тщетно. Даже бабушкины сокровища, которые в детстве казались ей самыми настоящими бриллиантами и золотом на поверку оказались дешевыми стекляшками и латунью. Алиса уже отчаялась что-то придумать, но тут ей улыбнулась удача.

Отправившись в магазин за бисером, Алиса вдруг замерла. В одном из контейнеров на витрине переливались сиреневые кристаллики. А рядом, рядом… На бархатной подушечке лежал камушек, такого же оттенка, что и кристаллы, только с вкраплениями черных точек… Совсем такой, как в детстве.

– Это что? – прерывающимся голосом спросила Алиса, ткнув пальцем в кристаллы. Продавец улыбнулась постоянной покупательнице и вынула контейнер с кристаллами на витрину.

– Это аметисты. Дороговато, конечно, но очень красиво.

– А… – Алиса дрожащей рукой указала на сиреневый камешек, – это что за камень?

– Углядела таки, глазастая, – усмехнулась продавец. – Это чароит.

– Чароит?

– Чароит. Он только в одном месте и есть, на Урале. Больше в мире нигде его месторождений нет. Берешь?

– Беру… – прошептала Алиса и вытряхнула из кошелька все, что у нее было. На аметисты и чароит ей хватило, сиреневые бисеринки тоже удалось закупить в нужном количестве, а вот на обратную дорогу денег не осталось. Четыре остановки Алиса прошла пешком, но это ничуть не умалило ее восторга. Она засела дома за плетение, прерываясь только тогда, когда глаза уже не видели иглы и лески. И уже на выпускном показалась во всем великолепии.

Поверх черного платья свисала бисерная накидка сиреневого цвета с вкраплениями аметистов. В волосах – огромная бисерная роза (такая же, какая была у бабушки, только сиреневая), а на шее ожерелье из аметистов, венчал которое оплетенный камнями и бисером круглый глаз чароита.

Это был настоящий триумф. Девчонки ахали и просили померить вещи. Лешка Сазонов, который и до этого косился в ее сторону весьма недвусмысленно, пригласил на танец, чем вызвал бешеный взгляд Женьки, рассчитывающей хотя бы на выпускном приручить этого необъезженного скакуна. Потом было все: и томные объятия под медленную музыку, и бешенный, страстный первый в жизни секс в запертом классе, и романтический поход на берег реки, где вся компания встречала рассвет. Ожерелье и роза в волосах не пострадали, а бисерная накидка в пылу Лешкиной страсти треснула и частично стекла на пол. Алиса потом восстанавливала ее, отчетливо понимая, что повторить свой триумф она вряд ли отважится. Да и некуда ей было надеть эти вещи.

Накидка из бисера и ожерелье были одеты Алисой только через пять лет. Розу она подарила Женьке, долго дувшейся на нее из-за Лешки. Жить с матерью было сложно, и тогда Алиса решила учиться. Но на экономический ее не взяли, особого выбора больше не было. И хотя практичная Женька советовала идти в повара («Хоть накормлена всегда будешь, а то как килька тощая», – ворчала она) Алиса пошла в театральный, где внезапно легко прошла по конкурсу. Учеба не приносила ей удовольствия, поскольку лицедействовать ей не нравилось. После окончания колледжа, Алиса поступила на работу в тот самый театр, где еще поминали недобрыми словами ее мать. Мама была довольна, хотя и завидовала дочери, видя ее в тех ролях, что никогда не доставались ей. Но Алисе не везло. Ей редко предлагали хорошие роли ввиду ее молодости и неопытности. В основном она играла в детских спектаклях то Золушку, то Настеньку из «Аленького цветочка».

– Дура ты, – беззлобно констатировала Женька. – Ты же талантище, а играешь какого-то Нуф-Нуфа. Тебе самой не надоело?

– Надоело, – пожала плечами Алиса и придвинула себе поближе вазочку с абрикосовым вареньем, которое варила Женькина мама. – А что делать? Офелию мне никто не предлагает.

– Так подсуетилась бы сама, – фыркнула Женька. – Я еще могу пережить, что Гамлета играет Шалаев, из которого уже сыплется песок, но то, что Офелию у вас играет его супруга, которая играла Троцкого еще при жизни Ленина – это перебор.

– Шалаев режиссер, – пожала плечами Алиса. – Переть против него буром – наживать себе смертельного врага. Он из театра попрет за здорово живешь. И куда мне потом? Снегурочку изображать? Так ведь Новый год раз в году бывает. На этом сильно не разбогатеешь.

– Можно подумать ты на своих ролях капитал сколотишь, – отмахнулась Женька. – Не смеши меня. Тебе вон жрать нечего, на кефире и картошке сидишь, да еще мамаша из тебя соки пьет… Она хоть ходит на работу?

– Ходит, – скривила губа Алиса, вспомнив, как всеми правдами и неправдами устроила мать в билетеры. – Говорит, манит ее пыль кулис и свет рампы… Готова на все и так далее.

Женька фыркнула, как крайне недоверчивая лошадь.

– Ей верят?

– Не думаю. Скорее всего, просто жалеют… – Алиса долила себе чаю и задумчиво уставилась в стену.

– Я бы на твоем месте подумала и подкатилась к режиссеру с предложением. Пусть тебя хоть дублершей поставят.

– Что ты, – отмахнулась Алиса. – Дублершей его жены давно назначена Костюкова – заклятая соперница.

– Да ей в обед сто лет, – возмутилась Женька.

– Ну и что? А Шалаевой двести. Но обе уверены, что театр держится только на них. Обе на сцене возомнили себя воплощением Джулии Ламберт и старательно держат паузу, мол, кто более великий, у того пауза длиннее.

– И что? – заинтересовалась Женька.

– Ничего. Как-то в «Женитьбе» обе держали паузу десять минут. На одиннадцатой народ освистал их и потянулся к выходу. Но им хоть бы хны. Шалаев не отважился их даже распекать. Одна его дома со свету сживет, Костюкова тоже фигура, которой так просто не пожертвуешь: все-таки заслуженная артистка уже… Хотя мне кажется, ей просто за выслугу это звание дали.

– Может, повезет? – с надеждой произнесла Женька. – Одна ногу сломает, вторая отравится, а тебя на сцену…

– Угу… – кивнула Алиса. – Не с моим это счастьем. Ладно, потопала я. У нас еще генеральная репетиция сегодня, а вечером спектакль и прием. Приходи к половине седьмого. Спонсор будет поляну накрывать, может и нам чего перепадет.

– И в качестве кого я там буду? – почесала лоб Женька.

– Представлю тебя как призера чемпионата великих визажистов из городу Парижу, – усмехнулась Алиса. – Да, зайди ко мне, привези мне мою накидку бисерную и ожерелье. Знаешь, где лежат?

– Знаю. Ключи давай.

Алиса отдала Женьке ключи и отправилась в театр. Ей и в голову не приходило, что этот день станет для нее переломным.

В театре царила непривычная суета. Шалаев бегал по залу и трагически заламывал руки. Алиса удивленно посмотрела на него и прошла в гримерку, которую делила с двумя актрисами. Следом тенью прошмыгнула мать.

– Алиска, тут такое… – возбужденно прошептала она.

– Мама, мне переодеться надо. Ты говори, чего хотела и быстро.

Мать придвинулась ближе и, опасливо оглядевшись по сторонам, зашептала Алисе прямо в ухо, брызгая слюной.

– Шалаева и Костюкова подрались! Шалаев в шоке, хочет отменять спектакль.

Алиса чуть не села мимо стула.

– Как подрались?

– С утра. Приехали на подгонку костюмов. Спектакль то спонсорский, денег вбухано куча… И сцепились из-за платьев. Мол, чего это королева-мать выглядит лучше Офелии? Слово за слово – и понеслось…

– И где они? – спросила Алиса.

– По домам разъехались. Костюкова Шалаевой своей клюкой прямо в лицо двинула и зуб выбила передний. Скандал-то какой! Офелия без зубов… А Шалаева Костюковой все лицо расцарапала. Олежек, декоратор наш, полез их разнимать и тоже по морде схлопотал. Чего делать будем, ума не приложу…

– Неужели спектакль отменят? – удивилась Алиса.

– Не знаю. Это же ужас просто. Сегодня сам губернатор пожалует, это мне девчонки сказали, да еще спонсор будет – этот… Дзержинский…

– Мержинский, – автоматически поправила Алиса.

– Вот-вот. И что самое плохое – замены никакой нет…

В этот самый момент в гримерку влетел Шалаев, бледный и взъерошенный. Он оглядел ее безумным взглядом и тут уставился на Алису, словно видел ее в первый раз в жизни.

– Алиса, – срывающимся от отчаяния голосом, произнес он, – ты случайно не знаешь роль Офелии?

– Знаю, – невозмутимо ответила Алиса. – Я же ее столько раз слышала в исполнении вашей супруги.

Шалаев обрадовано подпрыгнул.

– Девочка моя, давай бегом на сцену, сейчас будем репетировать… суфлер у нас замечательный, так что если чего забудешь, он подскажет… Еще бы найти кого на роль королевы…

И тут мать, тихонько стоявшая за спиной Шалаева, резво сделала шаг вперед.

– Петр Демьянович, я прекрасно знаю эту роль. Я же ее уже играла, правда давно, помните?

Алиса чуть заметно ухмыльнулась. Мать никогда не играла этой роли, хотя была в составе дублеров. Все реплики она разучивала дома, предпочитая, кстати, быть не королевой-матерью, а именно Офелией.

Шалаев смотрел на мать, как на привидение. Она умоляюще сложила руки.

– Петр Демьянович, вы же видите, ситуация непростая, а спектакль спонсорский… Отменить никак нельзя. И потом, только я смогу вас выручить…

Шалаев тупо смотрел сквозь мать, а потом, стиснув зубы в отчаянии, махнул рукой.

– На сцену! Обе! Делать нечего. А там, авось, никто ничего не поймет.

Происходящее Алиса запомнила плохо. Генеральный прогон прошел отвратительно. Актеры, перепуганные внештатной ситуацией, то и дело путались в репликах и забывали текст. Костюмеры спешно искали наряды для новых актрис. Все происходящее сильно смахивало на кошмарный сон. Алиса едва успела провести в зал Женьку и усадить ее на боковых местах, где обычно располагалась пресса и приглашенные безбилетники. Последнее, что Алиса запомнила перед выходом на сцену, было неестественно спокойное лицо матери, которая тонула в слишком большом для нее платье и отрешенно перебирала бусины жемчужного ожерелья как четки. Шалаев рвал на себе волосы. В зале витала атмосфера неминуемого провала.

Атмосфера, надо сказать, себя оправдывала. Женька, нервно ерзавшая в кресле прямо перед сценой, с ужасом ждала, что сейчас ее лучшую подругу закидают тухлыми помидорами. Актеры играли из рук вон плохо. Даже Шалаев, игравший Гамлета уже почти тридцать лет, поставивший этот спектакль (а временами имевший наглость заявлять и о своем авторстве на это произведение) забывал текст и дважды, не слыша подсказок суфлера, нес полную околесицу. Органично на сцене выглядели только Алиса, и, что удивительно, ее мать, совершенно одеревеневшая от страха, отчего королева в ее исполнении получилась чопорной и по-настоящему английской. После первого акта из зрительного зала послышались жидкие хлопки. Алисе было все равно. Ее даже забавляла беспомощность режиссера и других актеров. Может быть, именно поэтому во втором отделении она и решилась на невероятный финт, в корне переломивший ход спектакля.

Зал и без того следил за тоненькой и хрупкой Офелией, которая с дрожью в голосе объяснялась в любви к потасканному Гамлету. Однако Алиса этого не ведала. Исполняя сцену безумия, она выскочила к публике в белом пеньюаре и букетом хризантем, оставив занюханный веник из искусственных цветов за кулисами. Шалаев явно не ожидал, что Офелия, подбежав к краю сцены, вместо унылого хождения по ней изберет другой путь.

– Ты куда поперлась? – прошипел Гамлет из-за кулисы, но Алиса не слышала его и медленно спускалась в зал, переступая босыми ногами по бархатной дорожке. Зал как завороженный смотрел как юная актриса, не переставая говорить свой безумный монолог, идет вглубь, обрывая лепестки цветов и разбрасывая их.

– Вот розмарин, – неживым голосом произнесла Алиса, высыпав на колени тучной дамы в пошлом вечернем платье горстку лепестков, – это для воспоминания. А вот троицин цвет, это для дум…

Дама заглянула в широко раскрытые пустые глаза Офелии и поежилась, а Алиса повернулась в другую сторону, где с насторожившимися охранниками сидел губернатор.

– Вот маргаритки, – кротким и каким-то потусторонним голосом объявила Алиса и протянула губернатору оторванные от стеблей цветы. Охранник настороженно пошевелил ушами, нервно дернулся и протянул руку, но Алиса высыпала цветы на пол. – Я бы подарила вам фиалок, но все они увяли, когда умер мой отец… Говорят, он умер хорошо…

Алиса замолчала и, пошатываясь, побрела прочь. Дойдя до середины зала, Алиса повернула назад, чувствуя, что ее время на исходе и монолог вот-вот закончится. Тишина, воцарившаяся в зале, была оглушительной. Шалаев нервно скрипел зубами за кулисами. Поднимаясь по ступенькам на сцену, Алиса наступила ногой на пеньюар и рухнула. Зал дружно охнул. Алиса поднялась и со странным лицом и совершенно пустым взглядом произнесла последнюю фразу.

Ей удалось уйти за кулисы не хромая, хотя ушибленная нога жутко болела. В третьем действии Алиса была уже не нужна. Она наблюдала из-за кулисы, как дело медленно, но верно катится по накатанным рельсам. Правда, Шалаев, сбитый с толку выходкой Алисы, в своем монологе назвал Йорика Юриком, но этого почти никто не заметил. Только Женька нервно хихикнула, да раскатисто рассмеялся импозантный мужчина, сидевший рядом с губернатором. Мать, отравившись напитком для Гамлета, слегка переигрывала в своих корчах, но в целом не сказать, что действия было отвратным. Гамлет вяло рубился с Лаэртом на дуэли. Алиса почувствовала жгучее желание выйти и помочь им порубить друг друга в мелкую капусту, однако Шалаев, уязвленный тем, что какая-то пигалица вызвала такой ажиотаж, затягивал сцену. Умирал раненый отравленным клинком Шалаев столь неестественно, что желание добить его в милосердных целях появилось не только у Алисы.

– Ну, мать, ты сильна! – восторгалась восхищенная Женька, помогая Алисе облачиться в ее увенчанный бисером наряд. – Это же надо было так сыграть… Я прямо прослезилась, когда ты руки на себя наложила. А уж когда ты в зале губернатору в морду стала цветы швырять, я вообще офигела.

– Я губернатору в лицо цветы швыряла? – удивилась Алиса.

– Ну, ему в морду ты не попала, все принял на себя тут мужик, что вручил тебе этого монстра, – Женька кивнула на огромный букет роз, – но впечатление ты произвела колоссальное. Да и маменька твоя была совсем не плоха.

Алиса улыбнулась. Она совершенно не помнила, как выходила на поклон, как звучали аплодисменты, как ей вручали цветы. Шалаеву, кстати, в этот раз досталось всего три чахлых гвоздички. Алиса же уволокла за кулисы охапку роз. Даже ее маме перепало больше славы, чем заслуженному артисту Шалаеву.

– Вот будет смешно, если на следующем спектакле Шалаева повторит твой финт, – хихикнула Женька.

– Думаешь, больше играть Офелию мне не светит? – спросила Алиса.

– Честно сказать, вряд ли. Такого успеха тебе не простят, особенно эти старухи. Но я бы на это посмотрела…

Женька оказалась права. Сразу после премьеры Шалаева, сидевшая на спектакле под плотной вуалью, вернулась на сцену и действительно попыталась выйти в зал, но престарелая Офелия, неуклюже спускавшаяся по ступенькам, вызвала в зале нервные смешки. Но это случилось уже после приема.

Шалаеву все-таки удалось оттянуть на себя часть славы. Он разглагольствовал о новаторстве, о том, что именно ему в голову пришел этот поход в зал безумной Офелии, но, представляя Алису губернатору, он так стиснул ее плечо, что она сжала зубы от боли и что было силы наступила ему каблуком на ногу.

– Ох, простите, я такая неловкая, – сконфуженно извинилась она и отошла в сторону. Шалаев проводил ее злобным взглядом. Алиса отошла к столику с шампанским и закусками, которые уничтожались актерами, словно те были голодной саранчой.

– Держи, – сказала Женька и сунула Алисе бокал с шампанским. – Икру уже сожрали, так что зря ты там любезничала с ними. Я, правда, тебе пару бутербродов заховала. Чего этот хрен престарелый на тебя так посмотрел, как бомж на лебедя?

– Я ему ногу отдавила, – ответила Алиса, – а он мне синяк поставил, кажется…

– Но все было сделано невероятно изящно, – вмешался в разговор мужской голос. Алиса и Женя обернулись, причем Женька сразу расплылась в улыбке, и сделала попытку присесть в реверансе.

– Ах, это вы… – прошепелявила она.

– Ах, это я, – улыбнулся мужчина.

– А это моя подруга Алиса, – произнесла Женька и подтолкнула Алису к мужчине поближе. – Она играла Офелию.

– Да, я помню, – кивнул мужчина. Женька подтолкнула Алису еще ближе и зашипела в ухо: – Улыбайся, дура, это же Мержинский!

Алиса припомнила, что так зовут спонсора, и радостно улыбнулась. Она смутно припомнила, что именно этот высокий, импозантный мужчина и вручил ей шикарный букет роз.

– Очень рада знакомству, – пропела она весьма любезным тоном. – Такая честь познакомиться с известным меценатом…

То ли Алиса еще не отошла от роли, то ли ей на минутку захотелось сбить спесь с этого лоснящегося богатством мужика, но в ее голосе прозвучала ирония. Женька посмотрела на подругу с неудовольствием.

– Вы не обращайте на нее внимания, – затараторила она. – Это ей после Офелии башенку скособочило. А так она вполне смирная и адекватная.

– Заткнись, – прошипела Алиса сквозь зубы. Мержинский рассмеялся. Это был гогот довольного жизнью человека. Женька припомнила, что именно он разделил ее настроение, когда Шалаев назвал Йорика Юриком. Шалаев, точно услышав ее мысли, подскочил к ним.

– Ах, Владимир Леонидович, какая честь для нас… какая честь… Мы так рады вашему присутствию… – тараторя эти бессмысленные фразы, Шалаев делал попытки оттеснить Алису костлявым бедром.

– Я тоже очень рад, – усмехнулся Мержинский. – всегда приятно посмотреть, во что ты вкладываешь деньги.

– Да, да, вы правы, – трещал Шалаев. – Ведь служение искусству не терпит суеты, а мы все люди смертные…

– Это вы к чему? – спросил Мержинский. Шалаев, беспардонно перебитый, разгоряченный выпитым, замахал руками, как ветряная мельница.

– Только тонко чувствующий человек может поддержать искусство в трудную минуту, – заключил Шалаев. – Нашу страну всегда отличали щедроты знатных и богатых людей. Вот, к примеру, Шереметьевы…

– Простите, Алиса, а из чего сделан ваш наряд? – внезапно осведомился Мержинский, отстранив Шалаева, словно марионетку. Беседовать о Шереметьевых его явно не вдохновляло.

– Это бисер, – любезно ответила Алиса. – Камни – аметисты, а вот это, – Алиса ткнула пальцем в ожерелье, с которого свисал кулон, – это чароит.

– Волшебное название, – улыбнулся Мержинский, и Алиса подумала, что улыбка у него добрая.

– Это, между прочим, она сама делала, – влезла Женька. Алиса зыркнула на нее, но той было уже море по колено.

– Так вы еще и рукодельница? – улыбнулась Мержинский еще шире. Алиса скромно потупила взор, надеясь, что ей удалось покраснеть. Женька же решительно схватила Мержинского за рукав.

– Владимир, вы не находите, что здесь довольно душно?

– Нахожу, – кивнул он. – Да и бутерброды все съедены. Предлагаю поехать в ресторан, отметить ваш дебют. Вы согласны, Алиса?

– Я согласна на все сто, – влезла Женька. Шалаев придвинулся ближе и открыл рот, но энергичная Женька легко задвинула его в угол. – Алис, поехали. Здесь и правда уже делать нечего. Мама твоя уже уехала, даже цветы увезла… а отдыхать еще рано. Я бы повеселилась.

Алиса криво усмехнулась и пожала плечами.

– Вот и отлично, – обрадовался Мержинский и повел обеих девушек к выходу. Алиса сделала Женьке страшные глаза, но та только оттопырила вверх большие пальцы на руках.

– Ты чего затеяла? – тихо спросила Алиса в машине. Мержинский сидел впереди и вроде бы шепота подруг не слышал.

– Дура, ты что, не видишь, он на тебя запал, – шипела Женька. – Пользуйся моментом, пока тебе судьба улыбается. Это тебе не с Лешкой на дискотеке обжиматься.

– Девушки, вы там не обо мне разговариваете? – осведомился Мержинский.

– Нет, мы о своем, о девичьем, – ответила Женька. – Вот, обсуждаем, какую кухню мы предпочитаем в это время суток.

– И к чему вы пришли?

– Ну, раз датской кухни в городе нет, поедим европейской, – заключила разумная Женька. Мержинский рассмеялся и велел шоферу ехать в ресторан с европейской кухней.

Пребывавшая в каком-то ступоре Алиса плохо запомнила этот вечер. Она что-то жевала, что-то послушно пила постоянно подливающего в ее бокал Мержинского, улыбалась шуткам Женьки и сама что-то говорила, но все проносилось как в тумане. Она не заметила, как куда-то пропала Женька, как она сама кружилась в томном танце в объятиях Мержинского и отвечала на его поцелуи в машине. Потом был жар и безумие ночи, с ароматом цветов, крепкого мужского парфюма и горячего пота. Алиса впервые в жизни не ощущала своего тела, не принадлежащего ей в эти минуты, слагавшиеся в часы. Ночь плыла перед ее глазами, огни настольных ламп прыгали в неистовом ритме так, что Алиса боялась открыть глаза. А рядом, на ней, сверху, сбоку, сзади был кто-то большой, горячий и обжигающе страстный, как черный кофе с ирландскими сливками, как матадор перед решающим выходом, как песчаная буря… Кто-то сильный и огромный, как мир, подчинивший ее себе без всякого сожаления, заставивший согнуться побегом ивы и полностью отдаться могучим порывам. Кажется, она слышала стоны, и, кажется не только свои. А потом все светляки мира брызнули из-под ее ног вверх фейерверком, чтобы через мгновение рухнуть вниз и погаснуть навсегда.

Алиса проснулась рано от грохота, невероятного неудобства и головной боли. Грохотало что-то совсем рядом, прямо над ее ухом. А еще оно дышало жаром в шею и тяжело покоилось на ее руке. Алиса открыла глаза и поморщилась. Что-то кололо ей спину, словно она лежала на простынях, полных засохших хлебных крошек. Не выключенный ночник бил резким светом прямо в глаза. Грохот не прекращался. Алиса тихо застонала и повернула голову в другую сторону.

Рядом с ней в огромной, какой-то космической кровати лежал мужчина и оглушительно храпел. Алиса потрясла головой и пристально уставилась в помятое лицо мужчины, и оно показалось ей знакомым. Залысины, ежик русых, местами подернутых сединой волос, пухлые губы… Где-то совсем недавно она видела это лицо, по детски трогательно пускающего слюни на подушку.

Алиса осторожно потянула руку на себя. Мужчина пошевелился, что-то невнятно пробормотал и сграбастал свободной рукой Алису, прижав ее к себе. Алиса слабо пискнула и замерла. Мужчина прижался небритой щекой к ее спине, удовлетворенно вздохнул и снова засопел.

Бок что-то немилосердно кололо. Алиса сунула руку под одеяло и попыталась стряхнуть налипшие на простыни крошки. После ее нервных движений на пол с сухим шелестом посыпалось что-то мелкое. Алиса зацепила кончиками пальцев пару крошек и глухо простонала, когда увидела в своих руках сиреневый бисер.

– Кердык накидке, – констатировала она, не пытаясь понизить голос. От этого звука мужчина пошевелился и, выпустив ее из своих жарких объятий, повернулся на другой бок. Алиса немедленно воспользовалась этим и выскользнула из-под одеяла. На ней не было ничего, кроме ожерелья из аметистов и чароита, чудом не пострадавшего в любовной горячке. Девушка на цыпочках, не обращая внимания на впивающийся в ступни бисер, собрала разбросанное по комнате белье и одежду. Найти сумочку было сложнее. Бисерная накидка валялась на полу, и ее состояние было плачевным. Алиса сложила накидку в сумку, как могла, собрала пригоршни бисера и аметистов с пола и осторожно пошла к дверям. Мержинский спал. Уже выходя, Алиса бросила на его лицо последний взгляд, и ей стало смешно. Было в этом лице что-то трогательное и беззащитное, несмотря на его абсолютную мужественность.

За дверью оказалась лестница, ведущая на первый этаж. Прямо у последней ступеньки на спине, задрав лапы кверху, спал ротвейлер, пускающий точно такие же слюни, как и его хозяин. Алиса нерешительно остановилась. Собак она не боялась, но ротвейлер – это все-таки не болонка, от которой можно отмахнуться. Алиса нерешительно пошла вниз, приготовившись влететь в спальню при первом же рыке собаки, но пес, проснувшийся от ее легких шагов, только посмотрел на нее осоловелым взглядом и горестно вздохнул.

– Хорошая собачка, – проговорила Алиса, нащупывая рукой дверную ручку. Та подалась легко, и Алиса оказалась во дворе дома. Вокруг было тихо, только просыпавшиеся птицы начинали весело приветствовать новый день. У ворот стоял громадный как танк «Линкольн» серебристого цвета, на котором они, судя по всему, сюда и приехали. Ворота были заперты и открывались, видимо, с пульта. Алиса неприлично выругалась, но тут же увидела дверь, запертую на обычный засов. Его удалось открыть без труда.

Захлопнул за собой дверь, Алиса огляделась по сторонам, стараясь понять, где это она находится. Попытки пространственного ориентирования ни к чему не привели. Название улицы ей ни о чем не говорило. Вокруг словно близнецы стояли горделивые особняки, с наглухо запертыми воротами. Алиса прищурилась и уставилась на исчезающую впереди дорогу. Там уже начинал греметь просыпающийся город. Алиса вздохнула и полезла в сумку. Мобильный был на месте, кошелек тоже, но денег в нем было кот наплакал. Алиса позвонила Женьке и выслушала отчужденно вежливый голос оператора, что подруга находится вне зоны сети.

– В гробу бы я видала такие приключения, – вздохнула Алиса и, звонко цокая каблуками, пошла по асфальту. Энтузиазм улетучился после первого же дорожного указателя, гласившего, что до города ей необходимо будет пройти четыре километра. Для Алисы, привыкшей бегать по утрам, это не было таким уж большим расстоянием, но идти в туфлях на высоких каблуках было тяжело. Но делать было нечего. Алиса пошла вперед, чувствуя себя невероятно несчастной. Позади отчетливо послышался шум мотора. Алиса отошла на обочину и махнула рукой, запоздало подумав, что наверняка выглядит как чучело и жители местных домов ни за что не подберут ее. Черный джип пролетел мимо нее. Алиса опустила руку, но машина вдруг затормозила и задним ходом подобралась к ней. Темное стекло поползло вниз.

– Проблемы, красавица? – донесся из темной пещеры салона веселый мужской голос.

– Мне бы в город, – заискивающе попросила Алиса. – На работу к девяти, а тут такая оказия…

Алиса беспомощно похлопала ресницами и развела руками, словно приглашая оценить ее ущерб. Мужчина в салоне, видимо так и сделал и увиденным остался доволен. Дверца призывно открылась, и Алиса впорхнула внутрь.

– Ой, спасибо, – обрадовано прощебетала она, надеясь, что выглядит полной идиоткой, – а то я думала мне пешком придется идти.

– Чего ж не отвез никто? – рассудительно осведомился мужчина. Алиса застенчиво улыбнулась, не преминув разглядеть мужчину с ног до головы.

– Так спят все, – кротко ответила она, прикидывая, долго ли ей удастся прикидываться круглой дурой. Главное до города добраться, а там можно и на троллейбус пересесть… Мужчина хохотнул и рванул с места так, что Алису вдавило в спинку кресла.

– Как зовут красивую девушку? – весело осведомился он.

– Алиса.

– О, как! – восторженно причмокнул мужчина, – Алиса из Страны чудес. И где ты трудишься?

– В театре, – хлопнула ресницами Алиса.

– Актриса что ли?

– Актриса.

Мужчина улыбнулся и покачал головой.

– Актрис я еще ни разу…, – начал он, но потом осекся и добавил чуть более смущенно, – не подвозил. А меня Михаилом зовут.

Всю дорогу Михаил болтал как заведенный. Он сообщил, что у него свой бизнес, прозрачно намекнул, что собирается разводиться, нахально выпросил у Алисы телефон и притормозил неподалеку от ее дома.

– Ну, пока, красивая, – оскалился он на прощание, – жди в гости. Тортик пеки. Приеду свататься.

– Не сильна я в кулинарии, – усмехнулась Алиса, с которой как только она вышла из машины слетела шелуха всеобщей недоразвитости. Михаил эту перемену заметил, и уголок его рта резко дернулся вверх.

– Эх, лиса Алиса, – усмехнулся он, но на этот раз его усмешка была ехидной, а яд так и капал с небритой физиономии, – сколько же мужиков ты вокруг пальца обвела? Телефончик то хоть верный?

– Проверь, – предложила Алиса. Михаил набрал на своем телефоне номер, и тут же мобильный весело зачирикал в сумочке Алисы.

– Верный, – кивнул Михаил. – И на том спасибо. Ладно, бывай, лиса Алиса, тортик я сам прикуплю на всякий случай. Чай-то хоть заваривать умеешь? Или мне в пакетиках купить?

– Умею, – ответила Алиса и потянула на себя тяжелую дверь подъезда. – Спасибо, что подвез.

Михаил что-то хотел ответить, но Алиса уже скрылась в темном чреве подъезда. Через пыльное окно она увидела, как отъезжает черный джип. Алиса рассмеялась и побежала к себе на второй этаж.

Мать уже не спала и пребывала в состоянии радостного возбуждения. Она даже приготовила завтрак. Алиса с удивлением и легкой брезгливостью осмотрела стол с подсохшим сыром, сырокопченой колбасой, порезанными на ломтики апельсинами, почерневшими дольками яблок и пригоршней шоколадных конфет в треснутой хрустальной вазочке, оставшейся еще от семейной жизни с отцом. Алиса прекрасно понимала, что все эти продукты остались от вчерашнего пиршества в театре. Очевидно мать, улизнувшая с середины приема, ухитрилась взять гуманитарную помощь на дом. Венчала это варварское великолепие початая бутылка вина.

– Доченька, это был наш триумф, – всплеснула она руками. – Теперь дорога на сцену для нас открыта! Боже, как нам аплодировали! Сам губернатор вручал мне цветы! Теперь для меня начнется новая жизнь!

Алиса устало скинула туфли с ног и нащупала старые стоптанные тапки. Мать в состоянии полной экзальтации высилась над ней, как Пизанская башня.

– Меня фотографировал сам Коротков, – продолжала мать, – это значит, что мои фото появятся на страницах всех газет…

Алиса не прерывала щебетания матери, шагая по квартире в свою комнату. Там на письменном столе, в стеклянной банке красовался букет роз, подаренный Мержинским. Это яркое пятно сразу выделялось на фоне общей нищеты и серости. Алиса стянула с себя платье и бросила его на спинку стула.

– Алисочка, а где твоя накидка? – вдруг всполошилась мать. – Я хотела одолжить ее у тебя на следующий прием…

– Порвала, – раздосадовано ответила Алиса. – Зацепила где-то и не заметила. Кранты накидке… Вон, в сумочке собрала, что нашла. Жалко…

– Жалко…, – эхом повторила мать, но тут же расцвела в улыбке. – Пойдем, покушаем? Там, правда бутербродики еще были с икрой, но я их съела, ты уж прости… Я уже сто лет икры не ела.

– Да на здоровье, мама, – отмахнулась Алиса. – Я и не голодна. Может быть, ты мне принесешь сюда чаю? Я так устала…

– Конечно, конечно, деточка… – засуетилась мать и убежала на кухню. Вскоре оттуда донесся грохот передвигаемой посуды. Алиса рухнула на диванчик и вытащила из сумочки сотовый. Надо было найти Женьку.

– Алло, – послышался из трубки сонный голос подруги.

– Ты где, балбеска? – рассердилась Алиса. – Куда ты из кабака делась?

– Дома я, – сонно ответила Женька. – Я вчера мужика склеила, с ним и уехала. А ты как? Как наш меценат? Ты вообще где?

– Дома я, – ответила Алиса. – Раз уж ты все равно проснулась, – приходи. Тебе в салон к десяти?

– Да не поеду я никуда, – рассердилась Женька. – Какой на фиг салон, когда башка раскалывается? Переживут. Позвоню, отпрошусь. Ладно, чайник поставь, сейчас приду.

Женька прибежала, когда чайник уже вовсю свистел на плите. Мать, пребывающая во власти розовых грез, удалилась в ванную навести марафет. В ее мечтах она уже видела себя примой театра, исполняющей главные роли. А для нового имиджа городской примадонны необходимо было хорошо выглядеть. Убедив себя в необходимости полежать в горячей ванне, она ушла в ванную, забыв про чайник.

– Привет, – выдохнула Женька, влетая в квартиру. – Ты что, дома не ночевала?

– Не ночевала.

– А где ты была? – дергая Алису за руку, спросила Женька. Алиса закатила глаза и изобразила на лице блудливую улыбку. – Ну, не томи ты, леди Макбет! У Мержинского была?

– Была, – томно протянула Алиса. – Прямо в его доме.

– И как?

Алиса вместо ответа потянулась как кошка и пододвинула Женьке вазочку с конфетами. Но Женька даже не обратила на это внимания.

– Ты долго меня мучить будешь? – жалобно произнесла она. – Произвел впечатление?

– Произвел, – кивнула Алиса. – Боже, какой у него дом…

– Да ну тебя вместе с домом! – отмахнулась Женька. – В этих делах то он как?

Алиса пожала плечами, изобразив на лице невозмутимость опытной куртизанки, но потом рассмеялась.

– Скажу я тебе, это не с Лешкой обжиматься, – доверительно произнесла она, и в этот самый момент зазвонил телефон.

– Неужели он? – всполошилась Женька, но Алиса, взглянув на номер, отрицательно покачала головой.

– Нет. Это Михаил.

– Какой Михаил? – удивилась Женька, но Алиса отмахнулась и поднесла телефон к уху.

– Привет, красивая, – послышался в трубке веселый голос, – Как жизнь молодая? Ты уже штудируешь кулинарную книгу?

– Учу наизусть, – пропела Алиса в трубку. – Перешла к китайской кулинарии. Как ты относишься к жареным червячкам?

– Да нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом, – загоготал Михаил. – Чем вечером занята?

– У меня спектакль… наверное, – произнесла Алиса, слегка заколебавшись.

– Наверное?

– Ну да. Я во втором составе, так что не знаю, кто сегодня играет…

– А после спектакля?

– После спектакля я свободна, – сказала Алиса, поглядев на Женьку. Та вытаращив глаза наблюдала за подругой. – Кажется, свободна.

– О’кейно. Тогда я за тобой заеду. Прошвырнемся по городу, сходим в ресторан. Ты в какой хочешь?

– Да я не привередлива, – ядовито произнесла Алиса, – мне что ресторан, что чебуречная…

– Ну, надо же, – восхитился собеседник. – Впервые девушка соглашается на чебуречную. Короче я за тобой заеду. Номер квартиры какой?

– А ты посигналь, я и выйду. А то меня матушка в строгости воспитывала, может и не одобрить нашего знакомства. Лишат меня тогда приданного, а имя мое анафеме предадут. И тогда мне одна дорога – в монастырь на постриг.

– Смешная ты, лиса Алиса, – захохотал в трубке Михаил, – впрочем, про актеров говорят, что вы все чокнутые.

– Наговариваете вы на нас, грех это, – скорбным голосом протянула Алиса. Михаил хихикнул.

– Во сколько спектакль заканчивается? – спросил он.

– В девять.

– Хорошо, заеду прямо после спектакля. Ну, пока, красивая!

Алиса нажала на кнопку отбоя и откинулась на подушку. Женька смотрела на нее, как голодная собака.

– Так и будешь сидеть? – не выдержала она. – Этого ты где успела склеить?

Алиса рассказала подробности знакомства с Михаилом. Женька слушала, затаив дыхание.

– Ну, мать, ты сильна, – восхищенно произнесла она. – А ведь кто тебя, дуру, на путь истинный направлял? Я же тебе говорила, что как только ты перестанешь играть старшего поросенка, сразу же масть попрет. Стоило один раз сыграть Офелию, и тут же двух мужиков склеила. Что дальше будет?

– Думаю, что такими темпами мне грозит слава Таис Афинской, – произнесла Алиса.

– А чем она была знаменита? – заинтересовалась Женька, – хотя, я кажется, догадываюсь…

– Гетера она была, – ответила Алиса. Женька удовлетворенно кивнула.

– Вот и я говорю. Будешь ты как Клеопатра! Как там было… «Ценою жизни проведешь ты одну ночь со мной!»

– Угу. Ну, или две… Я вот про сегодняшний спектакль думаю.

– Чего ты там думаешь? – не поняла Женька.

– Сегодня-то кто Офелию играть будет.

– Думаешь, не ты?

– Думаю, что второй раз Шалаевы меня на сцену не выпустят.

– Хороша будет Офелия без зубов, – фыркнула Женька. Алиса представила эту картину и рассмеялась. Вслед за ней захохотала Женька.

Однако Алиса оказалась права. Ошеломленная успехом Алисы Шалаева пришла на репетицию и с такой ненавистью посмотрела на нее, что Алиса поежилась. Естественно, играть Офелию в спектакле ей не пришлось. Недолгий триумф матери тоже был погашен. Присутствовавшая на премьере Костюкова, тоже явилась в театр с тщательно запудренными царапинами. По театру в день премьеры поползли нехорошие шепотки, что мол, что это за заслуженные артистки, которых может легко заменить начинающая старлетка и, что еще хуже, обычная билетерша. Это значит, что они постарели, что они никому не нужны и им пора на заслуженный отдых. А может быть и не было у них никакого таланта? Конечно, на долю Алисы и ее мамы тоже досталось масса слухов и сплетен. Никому на тот момент не было дела, что заменить Шалаеву и Костюкову им пришлось скорее по необходимости. Но Шалаева и Костюкова пострадали сильнее, возненавидев Алису.

На сцену Алиса вышла в своей привычной ипостаси – бессловесной служанки королевы. На душе было гадко. Для этой роли не нужна была концентрация, оттого Алиса то глядела в зал, то с ядовитой усмешкой наблюдала, как престарелая Офелия старается спуститься по ступенькам в зал. Неуклюжие попытки Шалаевой повторить вчерашний финт Алисы ни к чему хорошему не привели. Офелия подслеповато щурилась и до неприличия затянула паузу. Зал недовольно молчал, а потом откуда-то с задних рядов послышался свист. Офелия тут же повернула обратно, сбилась с монолога и понесла чушь, под которую королева, по роли тяжело переживающая безумие несостоявшейся невесты сына, мерзко хихикала и пропустила свою реплику. Костюкова явно наслаждалась беспомощностью своей вечной соперницы, которая все свои реплики вынуждена была подавать, не раскрывая толком рот. Отсутствие переднего зуба сильно бросалось в глаза.

Алиса первой переоделась после спектакля. После смерти королевы ее присутствие на сцене было не нужно. И если прежде она выходила к публике на поклон, то сейчас на душе было настолько гадко, что находится там хотя бы минуту, было равносильно пытке. Мешать Алисе переодеваться было некому. Вторая актриса, делившая с ней гримерку и игравшая такую же бессловесную служанку, все еще торчала за кулисами, ожидая момента, когда можно будет выйти на поклон. Алиса натянула джинсы, поправила блузку и, не попрощавшись, покинула театр через служебный вход, напрочь забыв, что ее должен ожидать Михаил. И только когда она пробрела мимо джипа, резкий сигнал заставил ее подпрыгнуть и повернуть голову.

– Ну, ты вообще, – возмутился вышедший из машины Михаил. – Ору ей, ору, а она не слышит. Привет. Чего такая кислая?

– Да так, – неопределенно пожала плечами Алиса. – Настроение неважное.

– Как спектакль?

– Так себе. Сегодня я не блистала…

– Чего ж так? – удивился Михаил.

– Да вот так… Не пришлось мне сегодня блеснуть.

– Ага, бывает такое. Ну, так как насчет чебуречной?

Алиса пожала плечами. Михаил галантно открыл ей дверь своего джипа, куда Алиса постаралась вскарабкаться с возможной элегантностью. Получалось плохо. Дверца была высоко, пришлось задирать ногу как в поезде, при попытке влезть на верхнюю полку. Михаил наблюдал за этим с нескрываемым удовольствием и даже рвался поддержать Алису за выдающуюся часть организма, но она все-таки взгромоздилась в джип и устроилась внутри с максимальным комфортом.

Насчет чебуречной Михаил, конечно, сильно загнул. Он привез Алису в тот же ресторан, где вчера она развлекалась с Мержинским и Женькой. Так что особого эффекта произвести не смог, за то сам вытаращил глаза, когда Алиса, не заглядывая в меню, заказала фирменный коктейль с невероятно сложным названием. Официант оглядел скромный наряд Алисы, костюм Михаила, понимающе хмыкнул и удалился. Алиса же сидела с постным видом, на шутки реагировала вяло и неподвижным взглядом смотрела в тарелку, где лежала тушка форели. После долгих попыток разговорить Алису, Михаил, сконфуженный затянувшейся паузой, замолчал и даже не сделал попытки поцеловать ее в машине, когда вез домой.

Дома Алису ждала мама и взволнованная Женька. Обе выглядели на редкость глупо и обеих явно переполняли какие-то чувства.

– Алис, ты где была? – встревожено прошептала Женька, – тут такое…

– Какое? – устало спросила Алиса. Настроение было отвратительным. Ужин в дорогом ресторане не только не помог, но и ухудшил ее настроение. Сытый и глянцевый, как новенький «Порше» Михаил вызвал у Алисы злость и раздражение. Почему вот так несправедлива жизнь? Алиса села на табурет, вытянув ноги, не удосужившись даже снять старенькие туфли. Ничего страшного даже если она натопчет, хотя какая там грязь? Лето на дворе. А пыль можно быстренько замыть…

Мать быстро подсела рядом. Женька подперла косяк и уставилась на Алису своими лисьими глазищами.

– Алисочка, – возбужденно зашептала мать, – там… скандал…

– Где? – раздраженно осведомилась Алиса.

– В театре. Мы тебя всей группой искали. Ты почему не предупредила, что уходишь?

– Господи, да кому я там на фиг нужна? – фыркнула Алиса. – Неужели «кушать подано» некому было сказать?

Мать придвинула табуретку поближе и изобразила на лице таинственность. Это Алисе уже не понравилось. Женька, видимо, уже слышала эту историю, поскольку на ее лице было такое же лихорадочное возбуждение.

По какой-то непонятной причине в зале снова был Мержинский. Он приехал уже после начала второго акта, пробрался в ложу, вызвав у директора театра Лошаковой едва ли не сердечный приступ своим появлением. Сопровождал Мержинского не то его секретарь, не то телохранитель, который волок корзину с розами. Лошакова пребывала в нервном трепете и все порывалась предупредить актерскую труппу, что в зале главный спонсор, которого ни коим образом сегодня не ждали. Однако до антракта уйти было неудобно. Шалаевы узнали об этом уже слишком поздно, Алиса же вообще пропустила мимо внимания внезапную суету за кулисами. Мержинский нервно барабанил по перилам балкона пальцами, мрачно глядел на сцену и поджал губы с гримасой полного неудовольствия, когда престарелая Офелия карабкалась по ступенькам, швыряя в зрителей искусственные цветы. Зрители фыркали и недовольно переглядывались. Странно, но ни Алиса, ни Мержинский друг друга не увидели. Ложа находилась слева от сцены, а Алиса стояла справа, скрытая от мецената бутафорской колонной. Ее роль не была чересчур уж подвижной.

Спонсор честно досидел спектакль до конца, хотя несколько раз куда-то звонил, обращался к застывшему как сфинкс телохранителю, да и вообще всем своим видом показывал, как он недоволен спектаклем. Лошакова сидела ни жива, ни мертва. Когда артисты вышли на поклон, Мержинский встал и вышел из ложи, оставив там букет. Лошакова перепугалась еще больше и вылетела вслед за ним с корзиной, чуть не сбив с ног маму Алисы.

Скандал разыгрался сразу же, в кабинете директора, куда и направился тяжелой поступью Мержинский. Лошакова бежала за ним, прошипев, чтобы чета Шалаевых, Костюкова и еще пара артистов, игравших Лаэрта и короля-призрака, пришли к ней в кабинет. Лошаковой было страшно. Отдуваться одной за актерские проколы ей явно не хотелось. В кабинете Мержинский без спроса уселся в директорское кресло, закурил и выпустил в воздух дымное кольцо. Лошакова молчала, робко усевшись на стульчик. Вбежавшие артисты столпились в дверях. Шалаев правда успел что-то промямлить об оказанной им высокой чести, но после мрачного взгляда Мержинского стушевался и замолчал. Меценат тоже не проговорил ни слова. Тишина была тяжелой и вязкой, как стухнувший в жару пудинг.

– Вот это я прочитал в сегодняшней газете, – негромко произнес Мержинский и швырнул на стол местный еженедельник. – Премьера «Гамлета», блистательная игра актеров, необычное решение режиссера… Сплошные восклицательные знаки и восторги. Что я вижу на фото? Офелию. Некую… Алису Филиппову, которая, если я не ошибаюсь, блистательно исполнила вчера эту роль.

– Но… – начала Шалаева, но поперхнулась и замолчала.

– Итак, что я вижу сегодня? – осведомился Мержинский. – А я вижу даму преклонных лет, которая корчит из себя девчонку. Где, простите, вчерашняя нестандартная режиссура? Или нестандартность вы видите в том, что нимфеток у вас играют ископаемые?

– Как вы смеете говорить такое о моей жене! – взвизгнул Шалаев. – Она – заслуженная артистка и я не позволю… В храме Мельпомены… да мы…

Костюкова, которой явно понравилось, что ее заклятую соперницу назвали ископаемым, нервно хихикнула. Шалаев сбился, чем немедленно воспользовался Мержинский.

– Театр, помимо храма Мельпомены, как изволил выразиться Петр Демьянович, еще и коммерческое предприятие, если вы не в курсе. И я в это предприятие вложил свои средства, не особенно надеясь на их возврат… так, знаете ли, в качестве бескорыстной помощи. Однако это не значит, что я готов поощрять глупость и швырять деньги в крысиную нору. Я Шекспира читал в семилетнем возрасте и, хотя с той поры книги его в руки не брал, отчетливо помню, что Офелия – юная девушка со сложной судьбой. Юная, а отнюдь не женщина в годах. Да и Гамлет тоже не должен быть старше собственных родителей. А что у вас?

Мержинскому не ответили, да он, похоже, ответа и не ждал.

– У вас откровенная глупость, на которую я потратил деньги. Где девушка, которая вчера играла Офелию?

– Сейчас, сейчас Владимир Леонидович, мы ее немедленно найдем, – засуетилась Лошакова и шепнула перепуганному «Лаэрту», – быстро, из под земли ее достань!

«Лаэрт» скрылся. Алису долго искали по всему театру, но так и не нашли. Вахтер вспомнила, что Алиса прошмыгнула мимо нее в самом конце третьего отделения. Мержинский терпеливо ждал, потом злобно сжал губы и вышел прочь. Вслед за ним тенью скользнул охранник.

– Нет, каков наглец, – дрожащим голосом проскрипел Шалаев. – Он что же, считает, что мы будем давать главные роли какой-то пигалице? Да она в театре без году неделя!

Старая гвардия согласно закивала головами. Сгорбившаяся Лошакова тупо смотрела в полированную крышку стола.

– Можно подумать, что его деньги делают его знатоком искусства, – ядовито фыркнула Шалаева. – Плебей! Что он понимает в настоящем театре?

Шалаева победоносно подняла подбородок. Старая гвардия кивала, как китайские болванчики. Тень отца Гамлета робко предложила сбегать за коньячком, что поддержали большинство голосов. Молчала только Лошакова, грузно поднявшаяся с уголка стула, на котором сидела, и медленно направившаяся к своему креслу. Тень отца Гамлета приволокла бутылки, стаканчики и на этом успокоилась. Привыкшие ко всему лицедеи споро разлили коньяк по стаканчикам, быстренько опрокинули в себя содержимое, крякнули и сморщились. Костюкова сняла с головы парик с траурной фатой и занюхала им коньяк. Шалаева после выпитого даже не поморщилась, как впрочем, и актеры мужчины. Лошакова пила коньяк медленно, как ледяную воду, и глаза ее становились все страшнее и страшнее. Первая бутылка опустела быстро. Лошакова пила вместе со всеми, хотя потом долго удивлялась, почему она вообще позволила себе такой неподобающий служебному положению поступок.

Вторую бутылку заедали порезанным на газете сырком и копченой колбасой. Шалаева, которой доверили порубить продукты на равные части, вдруг злобно рассмеялась и ткнула ножом в фотографию Алисы, которая получилась более чем миловидной.

– Офелию ей отдать… Ишь чего захотел, спонсор хренов. Чего вы думаете, он ее на главную роль двигает? Да спит он с ней, с потаскушкой мелкой! Они с приема вместе ушли… Офелию ей… А вот это ты видел?

Шалаева скрутила дулю и начала тыкать ею во все стороны, не очень следя за ориентиром. Дуля уткнулась прямо в лицо Лошаковой, которую это видение и вывело из состояния всеобщей заторможенности.

– Туалеты у нас текут, – безжизненным голосом произнесла она. – Ни к черту сантехника. В женском туалете опять трубу забило. Пластик надо ставить.

– Ой, и не говорите, – согласилась Шалаева. – Когда уже там все облагородят? Сил нет ждать. Без калош и не войти бывает…

– И окна надо пластиковые ставить, – с внезапно появившейся ядовитой ухмылкой добавила Лошакова. – Наши совсем ни к черту.

– Точно, – невнятно подтвердила тень отца Гамлета, забросив в рот кусок колбасы. – Приедет делегация с Москвы, а у нас тут сарай сараем… Крыша течет, вон, на занавесе даже разводы… И когда, Наталья Константиновна нам уже денег на все это дадут?

– Да уж, – важно сказал Шалаев. – Лето начинается, ремонт делать надо перед сезоном… Да и декорации новые нужны. Мы же на Булгакова замахнулись… «Мастер и Маргарита» это вам не «Репка». Здесь фантазия нужна… Главное на это нам сейчас денег взять…

Старая гвардия послушно закивала головами и потянулась к бутербродам, лежащим на истерзанной газете. И вдруг руки одновременно замерли. Лошакова со злобной усмешкой смотрела, как в их головы одновременно приходит та мысль, которая не давала покоя ей уже с полчаса.

– У Мержинского два магазина со строительными материалами, фирма по производству пластиковых окон, – спокойно констатировала она. – Я уже получила от него обещание помочь нашему театру с ремонтом. К тому же Мержинский очень любит Булгакова, и он хотел бы видеть его постановку в наших стенах. Он прежде никогда нам не отказывал…

Лошакова тоже знала про великую Джулию Ламберт и решила выдержать паузу. Эффект не заставил себя ждать. Шалаева выронила все, что держала в руках. Костюкова рухнула на стул и схватилась за сердце. Шалаев хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. И только Лаэрт и тень отца Гамлета методично истребляли закуски.

– Наталья Константиновна, – робко произнес Шалаев, – неужели вы думаете, что…

– Думаю, – отрубила Лошакова. – Спонсора злить нельзя. Вы знаете, сколько денег нам выделено из городского бюджета в этом году?

Старая гвардия синхронно помотали головами, как стреноженные лошади, отгоняющие слепней и мошкару. Вид у них был напуганный и жалкий.

– А я вам скажу – гроши! – безжалостно заявила Лошакова. – Этих денег нам с трудом хватит на зарплату. Ни на декорации, ни на ремонт у нас денег нет. В этом году все средства, которые должны были достаться нам, ухнули на возведение монумента репрессированным. А мы остались с носом. И только благодаря поддержке Мержинского, перед которым, заметьте, я только на брюхе не ползала, мы вполне прилично завершаем этот сезон «Гамлетом». Он человек культурный, начитанный… Но денег давать нам он не очень хотел.

Лошакова не женским движением отправила в рот содержимое своего стаканчика, закашлялась. Костюкова постучала ее по спине. Лошакова скривилась и отвела ее руку. Слезы злости выступили из ее свинцовых глаз.

– Думаете, мне легко было перед ним унижаться? – с отчаянием спросила она. – Вы что-то со мной не ходили, в ножки ему не кланялись… У него офис в старинном особняке, секретарша – бывшая первая городская красавица, машина… я такой и не видела больше ни у кого. Кто я для него была? Вошь на гребешке!

Костюкова сочувственно погладила Наталью Константиновну по руке. Та по-простецки смахнула рукой слезы, размазав тушь и темные тени, которыми она всегда подчеркивала свои глубокие глаза, смахивающие на отражающееся в озере грозовое небо.

– Он ведь с первой секунды понял, что я у него денег пришла просить, – всхлипнула Лошакова, – и слова мне не сказал. Молчал… Кофе предложил… Я такой кофе только в Турции пила… Его эта блядь длинноногая мне принесла чашечку кофе, печеньица… Чашечка из королевского фарфора, мать вашу за ногу… Я ее держать в руках боялась, она как паутинка невесомая была…

Лошакова закрыла глаза руками и разрыдалась. Артисты молчали. Истерика директора была такой же страшной, как голодные девяностые годы, когда в театр не ходил народ, есть было нечего, а город, разоренный тогдашним мэром, стыл без отопления и электричества. В этот момент все ощутили состояние какой-то обреченной безысходности, словно их снова загнали в темные театральные углы, лишили воздуха, профессии, смысла жизни. Именно тогда рушилась семья маленькой девочки Алисы Филипповой, которую они теперь ненавидели сообща.

– Четыре раза к нему … ходила… Плакала… Унижалась… – глухо, как из-под ватного одеяла выла Лошакова. – Мы три года не получаем финансирование… Жить то на что?.. Он нам аппаратуру купил, прожектора…

Лошакова уронила голову на стол, в скрещенные руки и завыла, по-волчьи, от тоски и боли, словно теряя свое дитя, к которому она привязалась всей душой, безжалостно вырванного из ее логова и увлеченного силком охотника. Никто не решался ничего сказать. Только тень отца Гамлета, неловко крякнув, разлил остаток коньяка по стаканчикам и робко подвинул один к плачущей директрисе.

Рыдания Лошаковой вдруг прекратились. Она резко подняла голову, всхлипнула еще несколько раз, вытащила из сумочки скомканный носовой платок и зеркало.

– О, господи, – воскликнула она, взглянув на свое отражение, и выскочила в коридор. Актеры с тревогой переглянулись. Никто даже не притронулся к своим стаканам, кроме тени отца Гамлета, которого отсутствие директора даже порадовало. Он мгновенно выпил свой коньяк и с сожалением посмотрел на сиротливо стоящие в углу пустые бутылки.

– Что-то мне это не нравится, – медленно произнесла Костюкова.

– А мне и подавно, – эхом ответила Шалаева. Ее супруг, нервно дергающий кадыком, сунул в рот кусок колбасы и, не морщась, запил коньяком.

Лошакова вернулась через полчаса, умытая, с красными и воспаленными глазами и с выражением непреклонной решимости на лице. В кабинет она не просто вошла, а ворвалась штормом, сметающим все на своем пути. Казалось, что ей сопутствует запах озона, как после молнии. Лошакова грузно уселась в кресло и оглядела присутствующих тяжелым взглядом.

– Значит так, дорогие мои. Офелию у нас будет играть Филиппова. Начиная с завтрашнего спектакля.

– Что?!! – возмутилась Шалаева и вскочила с места. – Офелию – Филиппова? А как же я?

– Филиппова, – решительно подтвердила Лошакова. – А вы … Ну, скажем… королеву.

– Как – королеву? – подскочила Костюкова. – Это же моя роль!

– Ах ты, господи, да не знаю я, как! – воскликнула Лошакова. – Договоритесь между собой, играйте по очереди, не знаю… Делайте, что хотите, но Офелию до конца сезона будет играть Филиппова.

– Наташа… – безжизненным голосом произнесла Костюкова, – да что это такое твориться то?

– Да не рвите вы мне сердце! – заорала Лошакова. – Я сказала – Филиппова, значит так тому и быть. Она, кстати, неплохо играла. Ей, как артистке пора расти. Не век же ей Золушек играть на утренниках.

– А мы? – возмутилась Шалаева.

– А вы потерпите, – холодно произнесла Наталья Константиновна. – Мержинский, кстати, прав. Не может старуха играть эту роль.

– Так это я – старуха? – взвизгнула Шалаева.

– Все! – коротко отрубила Лошакова и хлопнула ладонью по столу так, что все вздрогнули. Оглядев лица присутствующих, она добавила чуть мягче. – Вы сами подумайте, нам любой ценой надо деньги от Мержинского получить. Ну, пусть Алиса до конца сезона побудет Офелией, что тут такого? А там видно будет, как она справляется… Начинать сезон мы будем другими пьесами, так что в обиде никто не останется. Найдите Алису, пусть она репетирует роль… Петр Демьянович, это я вам говорю…

Лошакова сдвинула брови и выразительно оглядела разложенный на ее столе пикничок. Шалаева, гордо подняв голову, вышла из кабинета прочь, следом за ней рванула Костюкова. Тень отца Гамлета ретировалась следом за дамами, спешно убрав со стола газету с недоеденными бутербродами, пустыми стаканчиками и крошками. Последним из кабинета выходил Шалаев, бросивший на директора укоризненный взгляд, на который Лошакова не обратила никакого внимания. Все выходящие столь стремительно ретировались прочь, что не заметили неподвижную фигурку билетерши Филипповой, застывшей у дверей директорского кабинета.

В отличие от актеров, билетерша Ирина Филиппова сразу углядела все открывающиеся перед ней перспективы. Дочь, ставшая примой театра (а в этом Ирина не сомневалась) замолвит слово и за маму. Ирина не пропустила мимо ушей злобную реплику Шалаевой, что дочь спуталась с главным спонсором театра, и это заставляло столь радужные перспективы искрить всеми гранями, словно хрустальный графин.

– Ах, если бы они смогли пожениться! – сладострастно напевала Ирина, несясь домой всполошенной курицей. Бриллиантовый дым застилал глаза, стоптанные резиновые тапочки спадали с ног. Только бы непутевая дочь была дома…

Непутевой дочери дома не было. Ирина позвонила Женьке домой, потом на работу перепугав ее до такой степени, что Женька, с грехом пополам выполнив мелирование постоянной клиентки, понеслась к подруге со всех ног.

– Нашли из-за чего волноваться, – фыркнула Алиса. – Мне все равно дадут играть Офелию только до конца сезона, а это всего ничего. Ну, отыграю я еще три спектакля, а потом то что?

– Дура ты, прости господи, – оскорбилась Женька. – Тебе счастье прямо в руки в кои то веки упало, как зерно под рыло слепой курице… Дали нищему огурец, а он его в канаву выбросил – кривой видите ли… Твое дело сейчас спонсора не упустить. Вот если Мержинский от тебя откажется, тебя в театре поедом сожрут все, включая директрису. А так – респект и уважуха…

– А если не упущу – меня сожрут все, кроме директрисы, – парировала Алиса. – Невелика разница.

– Балда ты, – снисходительно протянула Женька. – Я, кстати, справки наводила. Мержинский в разводе и к постоянной любовнице вроде как охладел. А тут ты со своей неземной красотой, гламуром и пафосом. Вот зуб даю, он тебя завтра после репетиции будет встречать.

– Давай зуб, – протянула руку Алиса. Женька рассмеялась.

– Алисочка, а ведь Женечка права, – робко пискнула из своего угла мать. – Владимир Леонидович – человек солидный, и еще… не старый. Мне он кажется очень импозантным. Я даже тебе немного завидую. Ты уж… не отказывай ему сразу.

– Хорошо, я откажу ему постепенно, – пообещала Алиса. Женька сдвинула брови и погрозила Алисе кулаком.

– Я тебе откажу! Мы не можем ждать милости у мужчин, взять их у них наша задача.

– Слова Мичурина? – фыркнула Алиса.

– Нет, актрисы Васильевой, если ты не в курсе. Так, пошли в ванную, будем лепить из тебя романтическую героиню.

Алиса покорно пошла следом за подругой. Ей самой было интересно, чем закончится эта авантюра, столь бурно воровавшаяся в ее скучную жизнь. В ванной, сидя на табуретке, утыканная со всех сторон фольгой, словно космическая антенна, Алиса спросила у хлопотавшей вокруг нее Женьки.

– С чего ты взяла, что он охладел к своей любовнице?

– А? – не поняла Женька, вынырнув откуда-то из-под Алисиного подола.

– Бэ! Про любовницу ты откуда знаешь?

– Про чью?

Алиса выразительно закатила глаза вверх. Женька почесала затылок, на ее лице появилась искорка понимания.

– А, ты про Мержинского? Тоже мне, тайна! Она к нам в салон стричься ходит, укладки делает, маникюр, педикюр, все по высшему классу.

– К тебе что ли?

– Щассс… Ее Дарья сама стрижет. У мадам рот никогда не закрывается. Она каждым бриллиантиком похвастается. Как-то приехала на новой тачке, Мержинский подарил… Только машиной она не долго гордилась. Я так поняла, что это был его прощальный подарок.

– Кто она такая хоть?

– Она? А, ну да, соперниц надо знать в лицо… Мадам Кочкина, глава городского отдела культуры.

– Жанна что ли? – недоуменно дернулась Алиса.

– Не дергайся… Жанна, Жанна… Слушай, давай мы тебе сзади в черный цвет волосы выкрасим?

– Не надо таких радикальных перемен. Какая я тогда буду на фиг Офелия?.. М-да… Жанна баба серьезная. И с нами она повязана. Представляю, что она сделает, чтобы меня с дороги убрать…

– А тебе то что? – удивилась Женька. – Если ты захомутаешь Мержинского, Жанка будет тебе глубоко до лампочки. Кстати, именно благодаря нему она так высоко взлетела. Будешь держать руку на пульсе – тоже станешь примой нашего театра.

– Чего ж нашего то? – капризно протянула Алиса. – Желаю покорить Ла Скала и Мулен Руж.

– А там разве играют? – засомневалась Женька.

– Нет. Там поют и танцуют. А я сыграю. И будет мне счастье.

Покладистая Женька согласилась и принялась мыть и сушить свежевыкрашенные волосы Алисы. После завершения процедуры та посмотрела в зеркало и осталась довольна результатом.

– Типичная пастушка, – довольно констатировала Женька. – Сиротка просто. Такую хочется прижать к груди и никогда больше не выпускать. Завтра не вздумай испортить образ пошлой красной помадой. Блеск для губ, светлые тени и никакой готики.

– Когда я в готику рядилась, окстись, – возмутилась Алиса.

– Когда мы с тобой на Кипелова ходили. Там надо было соответствовать. И бусики завтра одень попроще, что-нибудь невинное. Он должен сомлеть от восторга.

– Глупости ты говоришь, – хмуро сказала Алиса. – Если он меня будет ждать, как ты предсказываешь, после репетиции, а то и после спектакля, это будет глубокий вечер. Здесь более уместно что-то более яркое. Он меня видел в вечернем наряде. Не переборщим с образом невинной пастушки?

– Хорошего много не бывает, – рассудила Женька. – Будем работать на контрасте. Чует мое сердце, завтра ты получишь путевку с жизнь.

– На БАМ? – иронично подняла бровь Алиса. – Бог бы услышал твое сердце-вещун…

– А твое сердце тебе ничего не подсказывает?

– Подсказывает. А как же? Говорит – завтра, изумрудная моя, встретится тебе бубновый король темным вечером с трефовым тузом на сердце.

– И что сие значит? – не поняла Женька.

– Да откуда мне знать? Я картами никогда не увлекалась, даже в соплячьем возрасте. Максимум, на что я способна, это играть в подкидного дурака.

– Я так думаю, это к деньгам, – рассудила Женька.

– У тебя все к деньгам.

– А что, плохо что ли? Лучше к деньгам, чем к пустым хлопотам. Ладно, домой пойду. Провожать не надо. Дверь за собой захлопну.

– Не сопри ничего дорогой, – напутствовала Алиса. Женька скривилась.

– Чего у тебя спереть можно? Тапки твои стоптанные? Ладно, пошла я… А ты давай спать ложись, чтобы посвежее быть и покрасившее…

Утром в театре Алису встретили злобными взглядами и Костюкова и Шалаева. Обе не поздоровались и лишь презрительно фыркнули, когда Шалаев объявил Алисе, что та будет в сегодняшнем спектакле играть Офелию. Королевой-матерью осталась Костюкова, но лишь потому, что эту роль не знала Шалаева. Послезавтра королеву должна была сыграть супруга режиссера, что не добавило оптимизма Костюковой. Да и Шалаеву это ставило в ряд престарелых матрон, чего она очень не хотела, омолаживаясь изо всех сил.

Репетиция шла из рук вон плохо. Алиса дважды сбивалась и получала злобные нагоняи от режиссера, шпынявшего ее до тех пор, пока в зале не появилась директриса. Под тяжелым взглядом Лошаковой, Шалаев стал рассыпаться любезностях, нервно озираясь и вглядываясь в полутемную ложу – не сидит ли там спонсор? После прогона, Алиса зашла в буфет и села в угол с чашкой чая. Тут же в зал вкатили заклятые подруги в лице Костюковой и Шалаевой. Они уселись за соседний столик и, с преувеличенной заботой друг о друге («Ах, дорогая, вам не дует?»), завели светскую беседу о современных нравах молодежи. Алиса стиснула зубы. Мерзкие старухи все-таки вывели ее из себя. Она уже хотела уйти, чтобы не портить и без того шаткое равновесие между ними, как вдруг в буфет тяжелой поступью вошла Лошакова. Директриса окинула взглядом зал и уселась за один столик с Алисой. Алиса молчала, и даже бровью не повела, хотя внутри все колотило, перекатывалось с места на место как студень на покатой миске, и так же тряслось.

– Боишься? – спросила Лошакова. Алиса пожала плечами.

– Боюсь. В первый раз не так страшно было. А сейчас… – Алиса покосилась на ожесточенно сплетничавших старух, которые хорошо поставленными голосами обсуждали, как низко падают некоторые актрисульки, ложась в постель с первым встречным.

Лошакова оглянулась на Костюкову и Шалаеву, и те вдруг притихли.

– Да наплюй ты на них, – вдруг рассмеялась она. – Ничего они тебе не сделают. Их давно пора приструнить. Просто не было у меня кандидатуры подходящей на роли, они ж все-таки заслуженные актрисы… Ты меня держись, со мной не пропадешь!

– Спасибо, – буркнула Алиса, некстати подумав, что пока не требовалось выбить деньги из спонсора, Лошакова обращала внимания на Алису меньше, чем на гардеробщиц. А вот теперь, когда богатый кошелек решил прибрать к рукам молодое тело (что, кстати, было еще под вопросом!) директриса ничуть не сомневаясь продала Алису, словно сутенерша, да еще и пообещала свое покровительство. Внезапно Алиса стала сама себе противна. Но уйти тоже было невежливо. Алиса молча допила свой чай, улыбнулась директрисе и вышла из буфета. Но в свою гримерную не пошла. На улице, под раскидистой ивой, где была оборудована курилка, Алиса просидела с полчаса, жалея, что не научилась курить. Так неестественно было сидеть здесь одной, почти неподвижно, застыв, как статуя сфинкса. Перерыв заканчивался, но, судя по тому, что актеры, занятые в постановке расходились из служебного входа, второго прогона не требовалось. Алиса поднялась со скамейки и пошла внутрь за вещами. Можно было расслабиться до вечера и отдохнуть.

Подслушивать в планы Алисы вовсе не входило, но голос Шалаевой был громким и въедливым, даже когда она пыталась говорить тише. Судя по репликам, обсуждалась именно Алиса, и, видимо, довольно давно. Оппонентами Шалаевой была извечная соперница театральной примы Костюкова, а также еще одна актриса – Зинаида Гуц, успешно перешагнувшая за третий десяток лет и тоже претендовавшая на роль Офелии. Актрисы взахлеб распекали внезапно оказавшуюся на волне Филиппову, досталось и ее маме. Алисе стало как-то гадко. Подавив в себе естественное желание войти и заставить нахалок замолчать, Алиса сделала было шаг в сторону, как вдруг голос Шалаевой заставил ее замереть на месте.

– Не волнуйтесь, девочки. Я этой выскочке на сегодняшнем спектакле устрою. Сегодня будет день ее полного и неукротимого провала. Даже ее хахаль увидит, как она ничтожна. Последний раз в этом сезоне Офелию сыграю я.

Костюкова благоразумно промолчала, а Гуц восторженно воскликнула:

– Ах, Лилия Михайловна, вы такая великолепная женщина! Что же вы такое придумали?

– Ну, милая моя, не надо этих отчеств. Называйте меня просто Лили, – жеманно протянула Шалаева.

– Хорошо… Лили… так что вы придумали?

Шалаева многозначительно хихикнула и помолчала, выдерживая паузу. Алиса вдруг почувствовала, как в подсознании что-то шевельнулось, но злость была сильнее. Она стиснула кулаки и обратилась в слух.

– Ну… Лили, не тяните… Вы же знаете, что мы все на вашей стороне, – нервно воскликнула Гуц.

– Не скажу, – захихикала Шалаева. – Могу лишь намекнуть, что именно так поступила с соперницей великая Джулия Ламберт. Если вы, деточка, знакомы с классикой, вы поймете, что я имею в виду. Я уже всех журналистов обзвонила. Дроздецкий обещал быть, Коротков, Гаврилова, Шмелев… Это будет час моего триумфа.

Шалаева захохотала. Алиса отпрыгнула от дверей и вылетела из театра, нервно тыкая в кнопки телефона. Вот мерзкая старуха! Захотела опозорить прямо во время спектакля… ну, зараза, еще посмотрим, кто кого.

Женька прилетела к театру через полчаса, растрепанная и нервная.

– Господи, Дашка меня выгонит на фиг, пока ты устроишь свою личную жизнь! – нервно воскликнула она. – Рассказывай, что стряслось?

– Не уволит, – успокоила ее Алиса и быстро пересказала подслушанное ею в коридорчике перед гримерной Шалаевой. Женька вытаращила глаза и слушала, затаив дыхание.

– Вот калоша старая, – выпалила она, наконец. – Удавила бы гниду собственными руками.

– Удавишь – посадят, – хмуро произнесла Алиса. – Надо чтить уголовный кодекс. Это еще классики писали.

– А что нам, кстати, подсказывает классика? – забеспокоилась Женька. – Что эта самая Джулия Ламберт сделала с соперницей? Облила кровью с кулис?

– Кровью это Стивен Кинг любит…. В «Кэрри» так девочку унизили, а она оказалась экстрасенсом и переколбасила весь город с огорчения.

– Ага, ага… А Джулия чего?

– А Джулия просто вышла на сцену в платье, затмившем соперницу, понесла околесицу, сбив партнершу по сцене с толку, и вынула из рукава красный платок, отчего зрители только на платок и смотрели.

– Давай мы тебе тоже в рукава платков напихаем? – предложила Женька. – У тебя же много с ней общих сцен. Прикинь, выходишь ты на сцену. Только она рот разинула, а ты – хоп, и платок из рукава! Например, синий…

– Сдурела? – возмутилась Алиса. – У меня целых два действия несколько сцен вместе с ней. Что же я, как в шапито, буду из карманов платки доставить все время? Синие, красные, зеленые… Давай уж тогда кроликов напихаем мне под платье, голубей. А еще можно, чтобы у меня во время сцены безумия искры из головы летели.

– Ха, а было бы прикольно, – рассмеялась Женька. – Вот потеха была бы! Она – раз платок из рукава, а ты – раз и другой достала.

– Угу… Потом повяжем их на голову и спляшем под «Калинку-малинку», – фыркнула Алиса. – Скачем, а у обеих из под юбок кролики сыплются.

– У нее, скорее жабы, – резюмировала Женька. А Алиса вдруг застыла и уставилась на клумбу у театра. Женька тоже повернулась и посмотрела туда. Клумба ничем выдающимся не отличалась от других клумб. Цвели пионы, нивяник и еще какие-то пестренькие цветочки.

– Ты чего? – удивилась Женька.

– Кажется, я придумала, как мне ответить на все ее выбрыки, – медленно произнесла Алиса, не отрывая взгляд от клумб. – Надо коробку или банку какую-нибудь. Пошли!

– Зачем? – не поняла Женька. – Ты ее банкой по башке хочешь долбануть? Или в коробку запихнуть? Куда ты меня тащишь?

Для осуществления Алисиного плана потребовалось чуть более полутора часов. Когда дело было сделано, Алиса напоследок проинструктировала Женьку.

– Придешь перед спектаклем, позвонишь. Я тебя проведу в суфлерскую.

– А вдруг там суфлер?

– Не будет там суфлера. Я ему водочки куплю. Можешь даже с ним выпить, только не очень сильно. Он со стакана с копыт двигается. А уж с бутылки будет спать как убитый.

– А вдруг ты слова забудешь?

– Чего бы я слова забыла? – возмутилась Алиса. – Да и не главное это. Как-нибудь выкручусь, даже если чего забуду. Офелия – не самая большая роль. Если уж я премьеру отыграла без подсказок почти и без подготовки, то сегодня и подавно справлюсь. Главное – не пропусти момент моего безумия, когда я подойду и встану прямо напротив тебя.

– Ты уверена, что она начнет свои выкрутасы именно во время сцены безумия? – осторожно спросила Женька.

– Не совсем, но думаю, что так и будет. Это моя самая сильная сцена в спектакле, тем более, общая с ней. Думаю, там она и захочет меня добить. Ну, может, иногда будет сбивать меня с толку каким-нибудь неправильными репликами, молчать будет – это она особенно любит.

– Я бы не стала сбрасывать со счетов способы Стивена Кинга, – засомневалась Женька. – А вдруг они обольют тебя какой-нибудь гадостью сверху?

– Ну, я вверх поглядывать буду и наличия постороннего на кулисах увижу. И маму предупрежу, чтобы посматривала. Но думаю, что дело ограничится платьем или платком.

За кулисами, во время спектакля атмосфера царила просто кладбищенская. Воздух, казалось, был просто заряжен озоном. Алиса видела, как косятся на нее актеры, как прячут ухмылки, причем даже те, кто до сего момента весело отплясывал с ней на утренниках, изображал ее добрых друзей гномов и поросят. Шалаева постаралась на славу, и теперь у Алисы не было ни одного соратника. Народ шарахался от нее, как от прокаженной, а Шалаева злорадно ухмылялась.

На сцене Шалаева вела себя почти прилично. Правда, дважды она постаралась взять паузу, но Алиса, подготовленная к этому финту, отбарабанила без запинки и свои и ее реплики, да так ловко, что зритель ничего не понял, а Шалаева злобно поджала губы. Краем глаза Алиса увидела, как мается в суфлерской Женька, а в ложе поблескивают таинственные глаза Мержинского. Приближалась коронная сцена.

Сменить платье Шалаева не смогла. К сожалению, она не была Джулией Ламберт и не располагала обширным гардеробом, который был бы способен поразить зрителя. Она ограничилась платком. Как только Алиса пошла в зал с букетом цветов, Шалаева двинулась следом и, встав на краю сцены, вытащила из рукава громадное, как знамя, алое полотнище. Зритель ахнул. Алиса с неудовольствием отметила, как защелкали затворами фотографы и, в корне переломив свой спуск, двинулась назад. Шалаева скакала позади, размахивая платком, как красноармеец флагом. Беглого взгляда, брошенного наверх, Алисе хватило, чтобы увидеть – с кулис опасность не угрожает. Никто не торопился облить ее краской или кровью.

– Я подарила бы вам фиалки, – промолвила Алиса, надвигаясь на Шалаеву, – но все они увяли, когда умер мой отец… Говорят, он умер хорошо…

Шалаева сбилась и замерла, держа перед собой на вытянутых руках платок. Голос Алисы прозвучал совсем по-другому. В нем не было покорности судьбе и печали. В этот самый момент Алиса попала под бьющий сверху зеленый луч, отчего ее лицо стало демонически-прекрасным, а голос прозвучал зловеще, со столь явной угрозой, что Шалаева поежилась. В этот самый момент Алиса вырвала платок из ее рук, набросила его себе на голову и, придерживая за уголки, пошла к оркестровой яме, где в суфлерской нервно подпрыгивала Женька с банкой в руках. В зале воцарилась гробовая тишина. Замерли зрители, превратились в соляные столбы актеры. Только фотовспышки сверкали, освещая тоненькую белую фигурку с растрепанными волосами и багряной пеленой за спиной.

– Спокойной ночи, леди, – произнесла Алиса и отпустила платок. Красное полотнище плавно упало на пол, и в этот самый момент Женька открыла банку и встряхнула ее содержимое.

Снизу, прямо к прожекторам устремились бабочки. Десятки белых бабочек на мгновение облепили фигурку Алисы, стоявшей в свете софитов с раскинутыми в стороны руками, а потом взмыли вверх. И в этот же миг Алису накрыло шквалом аплодисментов. Народ срывался со своих мест. Такой овации в театре не помнили давно.

Поскольку в третьем действии Алиса уже не участвовала, то с чистой совестью наблюдала за происходящим. Совершенно деморализованная поведением партнерши Шалаева пыталась перетянуть на себя планку первенства, забыв, что роль королевы отнюдь не главная. А поскольку красный платок упал к Женьке в суфлерную, Шалаева как фокусник вытащила из рукава что-то блестящее веселенькой расцветки.

– Ну, все, – замогильным голосом сказала тень отца Гамлета, – если сейчас она еще подштанники из рукава достанет, я повешусь.

Алиса бегло бросила взгляд на говорившего и прыснула. Шалаева теребила цветную тряпицу, как могла, и даже умудрилась, умирая, набросить ее себе на голову, а потом демонстративно уронить, но на публику это не произвело впечатления. Ни одной вспышки фотоаппарата не блеснуло во время этой сцены.

На поклоне зрители устроили артистам настоящую овацию. Шалаевы удостоились двух букетов из чахлых гвоздик, которые выносили люди предпенсионного возраста. В них Алиса без труда узнала подружек Шалаевой, частенько приходивших в театр. Алису же просто засыпали цветами. Последней каплей стала громадная, как зонт корзина белых лилий от Мержинского. Шалаева неприлично всхлипнула и ушла со сцены, не дождавшись пока упадет занавес.

Алиса долго принимала поздравления в своей гримерной, где сидела и злопыхательница Гуц, на сей раз льстиво и недостоверно изображая великую любовь к своей коллеге. За стеной слышались рыдания. Это страдала Шалаева, столь же недостоверно утешаемая Костюковой и супругом. Мержинский в гримерке не появился, впрочем, о нем Алиса даже не вспомнила.

Женька ждала на улице, не желая толкаться в духоте. Собственно, из-за подруги Алиса несколько свернула все поздравления, получила поцелуй от мэра и, спешно вытолкав всех из гримерки, смыла грим и переоделась. Она даже не вспомнила, что ей сейчас нужно изображать нежную и трепетную фиалку, чтобы завоевать сердце сверхмогучего спонсора. Выбежав на улицу, она устремилась к подруге.

– Ты бы еще час собиралась, – недовольно пробурчала Женька. Алиса всучила ей охапку цветов (корзину с лилиями забрала домой мама).

– Держи. Ты заслужила.

– Спасибо, – буркнула придавленная букетами Женька. Впрочем, похвала ей явно польстила. – Я думала, умру там от страха, когда ваш Семеныч понес ахинею и рухнул спать прямо к мои ногам.

– Ты самая отважная женщина на свете, – с жаром произнесла Алиса.

– Ой, только вот этого не надо…, – зарделась Женька. – Все ж таки сегодня Шалаева получила по заслугам. Хоть бы зуб вставила перед ролью… Позорище… Хотя кто знает, в каком состоянии были зубы у королевы-матери…

– Я даже не заметила, что она так и не вставила зуб… – Алиса мечтательно задрала голову и зажмурилась… – Господи, воздух какой, почти лето… А когда ты бабочек выпустила, у нее какое лицо было, ты видела?

– Видела, – рассмеялась Женька. – Я думала ее Кондратий обнимет прямо на сцене. Она реально в шоке была. А ты?

– Я тоже в шоке. Зал охнул, это я уразумела. Я до последнего момента боялась, что они передохнут, или не полетят вверх.

– Да ну, капустницы живучие, а летят они на свет, куда ж им еще лететь? – пожала плечами Женька. – До чего твои букеты тяжелые. Забери хоть половину.

Алиса отняла у подруги часть добычи и они, весело смеясь, пошли по театральной площади к стоянке машин. Сегодняшний триумф решили отпраздновать. Подойдя к верениц замерших железных коней, Алиса вдруг услышала:

– Эй, красивая, не проходи мимо!

Девушки обернулись. У своего лакированного джипа стоял Михаил, сияя белозубой улыбкой.

– Привет, – улыбнулась Алиса и подошла ближе. Женька последовала за ней.

– Думал, не дождусь, – оскалился Михаил. – Вау, сколько цветов… А я тут тебе тоже букетик припас, да не хотел на сцену выходить. Думаю, вручу после спектакля, в приватной, так сказать, обстановке.

– Ты на спектакле был? – удивилась Алиса.

– А что я, по-твоему, чучело необразованное? – обиделся Михаил. – У меня, между прочим, два высших образования.

Женька кашлянула.

– Ой, – спохватилась Алиса. – Я вас не представила. Это Миша, очень милый молодой человек. Мы недавно познакомились, я тебе рассказывала. А это Женя, моя лучшая подруга.

– Очень рада, – кисло ответила Женька. – Ну, если вы настолько милый, может вы заберете цветы и отгрузите нас до родных пенат?

– С удовольствием, – оскалился Михаил и забрал у Женьки букеты, небрежно забросив их на заднее сидение машины. Алиса протянула ему свои цветы и тут услышала за спиной:

– Алиса!

Она обернулась. Позади с не самым приятным выражением на лице стоял Мержинский, держащий в руках еще один букет – на сей раз красные розы. Смотрел он почему-то не на Алису, а на Михаила, с лица которого сползала улыбка.

– Здравствуй, племянник, – холодно поздоровался Мержинский.

– Здрасьте, дядя Вова, – ехидно ответил Михаил. – Вы к искусству приобщились, я смотрю?

– Давно. А у тебя подобной тяги я никогда не наблюдал, – с ледяным высокомерием ответил Мержинский и повернулся к Алисе. – Что же ты от меня так быстро убежала, прямо как Золушка.

– Ей не привыкать, – ляпнула Женька. Мержинский сурово посмотрел на нее, а Женька нервно защебетала, – я к тому, что она Золушку играет в спектакле уже год. Вот и удирает от принцев по инерции.

– Мы с Женей хотели отпраздновать сегодняшний спектакль, – попыталась исправить положения Алиса. – Присоединяйтесь к нам, мы вас приглашаем. Вот только цветы домой отвезем. У нас прямо рядом с домом чудное кафе.

– Спасибо, но сегодня я запланировал для нас праздник в другом месте, – вежливо ответил Мержинский, а понятливая Женька тут же влезла в беседу.

– По правде говоря, мне нужно домой, у меня там… – на этой фразе Женька смутилась, поскольку чего у нее там она придумать не успела, поэтому закончила фразу несколько скомкано. – Дела у меня там, короче говоря.

– Вот и чудненько, – улыбнулся Мержинский. – Думаю, что Михаил как раз Евгению и отвезет. Не так ли, племянничек?

Женька стрельнула в сторону Михаила кокетливым взглядом, а тот, стиснув зубы и сжав кулаки, лишь коротко кивнул головой.

Два черных джипа разъехались в разные стороны. Женька из окна машины Михаила показала Алисе два поднятых вверх больших пальца. Алиса улыбнулась и посмотрела на чеканный профиль своего кавалера. Похоже, жизнь налаживалась.

Холодные струи воды, бившие мне в лицо, отрезвили меня. Я осторожно приоткрыла глаза.

Да, это моя ванная. Я лежу в ванне на треть наполненной водой, потому что отверстие слива где-то подо мной, и я его частично перекрыла. У меня болит все тело, только лицо онемело от холода, потому что вода до сих пор смывает с него мою боль и мою кровь.

Ванна забрызгана смазанными вишневыми каплями. Шею щиплет, а под пальцами что-то странно хрустит. Я пошевелила рукой и слабо вскрикнула от боли. Под пальцами звякнули осколки стекла, о которые я только что порезала руку. Это мое зеркало, которое украшало ванную комнату. Что оно делает подо мной?

Ах да… Эль-Нинье…

Я хотела остановить льющуюся на меня воду, но боялась, что как только эти шелестящие струи остановятся, вернется боль и мужчина, избивший меня. Но мне было так холодно, очень холодно в этой воде, что я не выдержала и потянулась к краю ванны. Все тело, словно ожидая этого движения, протестующее вскрикнуло. Я застонала, но тут же прикусила губу, опасаясь, что ОН еще где-то поблизости, услышит мой всхлип и придет.

И тогда я умру.

Вода продолжала шуметь, но больше я не слышала ни звука. Неужели он ушел? Медленно, не сводя глаз с двери, я нащупала кран и опустила рычаг вниз. Странно всхлипнув, вода из душа перестала течь. Я сдвинулась в сторону, подо мной зажурчало, вода с шумом уходила в слив. Я вновь потянулась к краю ванны и, уцепившись за него пальцами, потянула тело прочь их этого устрашающего белого лона. Неуклюже перекатившись через бортик, я рухнула на пол, взвыв от боли. На зеленый коврик текла смешанная с кровью вода. Я упала навзничь и начала выть, как раненная волчица.

Сколько я лежала на полу? Время, как говорили сумасшедший Шляпа и Мартовский заяц – Время – существо разумное. Я выла и выла, смешивая слезы с текущей с головы водой, пока не стала захлебываться и кашлять. Время снисходительно смотрело на мои корчи, не забывая двигать свои стрелки. Мне показалось, что прошла целая вечность.

Нужно встать. Нужно двигаться.

Свои силы я преувеличила, потому что встать, то я встала, а вот идти совершенно не могла. Пол сразу же вздыбился у меня под ногами, и я едва не раскроила себе череп об унитаз. Только в последний момент я вцепилась в дверной косяк, и оттого удержалась на ногах.

Нет, так дело не пойдет…

Я села на пол и привалилась к стене. Ощущение дурноты постепенно проходило. Я подняла глаза вверх. Потолок качался, словно я плыла в сильный шторм в небольшом суденышке по бурному морю. Меня снова замутило. Хорошо, что унитаз был рядом.

Нужно добраться до телефона. Эта здравая мысль посетила меня, как только мне стало чуть-чуть полегче. Нужно позвать на помощь. Не помню, требовал Эль-Нинье, чтобы я не обращалась в милицию, но я лично не собиралась подчиняться его требованиям. Но сейчас не до милиции. Мне нужен врач, а еще лучше верная подруга, которая поможет. И Агата, черт побери, Агата… Она наверняка сходит с ума в пустом доме, хотя никогда не признается в этом.

Трубки на базе не было. Где она валялась, я не знала. Я нажала на кнопку и услышала противное пищание где-то в спальне. Да, кажется, я оставила телефон там. Но расстояние между спальней и ванной казалось мне непреодолимым. Нет, я не доползу… Где мой мобильный?

Сумка валялась здесь же в прихожей, но почему-то на полу. Рядом находилось ее содержимое: свернутые вчетверо бумажки, косметичка, раздавленная помада… Телефона не было. Проклятый Эль-Нинье унес его с собой.

Трубка продолжала пищать. Я всхлипнула и поползла в спальню на четвереньках, оставляя за собой мокрый след. Женька, только бы ты была дома… Я не могу позвонить тебе на сотовый, потому что номер вбит в мой мобильный, и я его не помню… Вечер. Уже темно, ты должна быть дома, если не убежала на свидание… Пожалуйста…

– Ты что, с ума сошла, – сонно пробурчала Женька в трубку. – Второй час ночи…

– Женечка… – прошелестела я. – Женечка…

– Алиса, ты где? Что с тобой? – перепугалась Женька. – Я тебе домой звонила, Агата на меня наорала… Она думала, что мы вместе. Ты где?

– Я… – мне потребовалось осмыслить и внятно донести до Женьки, где я находилась, – я дома… в маминой квартире… Я совсем рядом…

– Тебе плохо? – тоненьким голосом спросила она. Я поняла, что она до смерти напугана и сама сейчас заплачет. – Что случилось?

– Я… Меня избили. Женя, приходи… Мне очень больно…

Женька бросила трубку, даже не дослушав меня. Я выпустила трубку из рук и легла на ковер. О том, чтобы перебраться на кровать, я не могла даже мечтать. Я закрыла глаза и почти сразу же услышала шум в прихожей. Женька влетала в квартиру и заорала:

– Алиса, ты где?

«Здесь», – ответила я, а точнее подумала, что ответила и провалилась в беспамятство.

Когда я открыла глаза, то увидела потолок. Самый обыкновенный потолок с неаппетитным бурым пятном от сырости на нем и жирной мухой, радостно потирающей лапки. Потолок был не моим, я бы такого безобразия не потерпела бы, оттого и скосила глаза в сторону. Стены тоже были не моими. Чересчур белыми, белеными и в таких же мерзких потеках от сырости. Рядом кто-то сопел, по другую сторону от меня кто-то громогласно храпел. Солнечные лучи оптимистично скакали по стенам. Я пошевелилась. Болело все, рука, голова, грудь… Лицо щипало и зудело, что больше всего меня испугало. Боже мой, что у меня с лицом? Нужно встать и добраться до зеркала. Я излишне резко подняла голову, и немедленно была наказана. Меня замутило, я рухнула в подушку, которая не отличалась мягкостью.

То, что сопело у меня под боком, завозилось. Надо мной возникла Женькина голова.

– Господи, как ты меня напугала! – выдохнула она. – Захожу, ты вся в кровище, квартира разгромлена…

– Я в больнице что ли? – осведомилась я.

– А где еще? Я сразу и ментов и врачей вызвала… – тут Женька опасливо покосилась по сторонам и добавила шепотом, – или ментов не надо было?

Я попыталась пожать плечами, что получилось неплохо.

– Насчет этого указаний не было. Видимо, ментов он не опасался.

Женька придвинулась ближе.

– Слушай, а кто это был?

– Эль-Нинье, – серьезно ответила я. Женька вытаращила глаза.

– Мексиканец что ли?

– Почему мексиканец? – удивилась я.

– Ну, раз его так зовут… Прямо как Эль-Койот во «Всаднике без головы». Он что, так представился?

– Он вообще не представлялся.

– Откуда тогда ты знаешь, что его так зовут?

– Кого?

Женька закатила глаза.

– Ну, этого грабителя. С чего ты решила, что его так зовут?

– Ни с чего. Могу я его как-то обозвать? Дай-ка зеркало.

Женька сунула руку под стул, поставила на колени сумочку, из которой вытащила зеркальце и сунула его мне под нос.

– На, любуйся…

Я отодвинула руку Женьки чуть-чуть подальше, поскольку она в своем усердии угодить едва не выбила мне зубы, и принялась любоваться. Зрелище было еще то, но в целом, я ожидала худшего. На лбу шрам, глаз подбит и кровоподтек на губе, сильно смазанный зеленкой, что красоты мне не добавляло.

– М-да, – подытожила я, – красота – это страшная сила. И чем дальше, тем страшнее.

– Ты себя нормально чувствуешь? – вдруг встрепенулась Женька.

– Да так… Умирать вроде не собираюсь. А что?

– Ну, я с врачом говорила, у тебя в принципе ничего серьезного нет. Пойду с ним еще почирикаю, может быть, заберу тебя домой сегодня. Или ты не хочешь?

– Хочу.

– Тогда я пошла. Там, кстати, мент сидит в коридоре, опросить тебя хочет. Вдове Мержинского вон какой почет… Это не я сказала, это врач с медсестрой языки чесали, что для допроса по обычному налету менты в коридорчике полдня не сидят. Видишь, как тебя уважают!

– Это не меня, это Володю. Ладно, дуй к врачу. Агата там как?

– Ругается, – пожала плечами Женька. – Рвалась ехать сюда, но я ее убедила, что ей с ее характером лучше посидеть дома на цепи, глядишь и грабители не влезут. Все польза.

– Так и сказала?

– А чего с ней цацкаться? Свалилась тебе на голову, как птичье дерьмо, еще командовать вздумала. Ладно, пойду, поговорю с врачом, если он тебя отпустит, сразу за вещами сгоняю, а то я сразу не догадалась одежду прихватить.

Женька вышла. Я повернула голову в сторону раскатистого храпа. Напротив моей кровати стояла еще одна, жалобно прогибавшаяся под весом слоноподобной старухи. Бабуся лежала на спине, на ее животе лежала пестрая книжка с обнимающейся парочкой на обложке. Я усмехнулась. Наверняка какая-нибудь «Любовь в бамбуке». Я любовных романов не читала принципиально, в отличие от Женьки, которая предпочитала только такую литературу, да еще вот сборники анекдотов. Даже кроссворды она разгадывала с учетом того, что многое там не совпадает с ее мнением.

Дверь снова скрипнула. Я подумала, что вернулась Женька, но в палату вошел молодой мужчина со скучным лицом, на котором отчетливо читалась его принадлежность к органам. Он с любопытством посмотрел на меня и подошел к кровати.

– Здравствуйте, Алиса Геннадьевна.

– Здравствуйте, – вежливо ответила я умирающим голосом, томно прикрыв глаза. Пусть проникнется на всякий случай.

– Как вы себя чувствуете? – не менее учтиво осведомился он.

– Спасибо, стабильно плохо, – серьезно ответила я. Мужчина перепугался, на его лице появилось смятение.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов по поводу всего случившегося, если вы не против.

– Пожалуйста, – смилостивилась я. – А как вас зовут?

– Меня? – удивился мужчина.

«Пудинг, это Алиса, Алиса, это пудинг», – пронеслось у меня в голове. Я закатила глаза и вздохнула. Мужчина перепугался еще больше.

– Я капитан Миронов, вот мое удостоверение, – промямлил он, вынул из кармана бордовую книжечку, уронил ее на пол, полез ее доставать под кровать, уронил что-то еще, вылез с лицом, на котором красовалось тщательно сымитированное смущение. Я усмехнулась про себя. Станиславский сказал бы: «Не верю!». Вот и я не поверила.

– Алиса Геннадьевна, расскажите, что произошло с вами вчера, – вежливо попросил он, приготовившись записывать что-то в блокнот.

– Я вошла в квартиру. Успела дойти до кухни… Ах да, я разулась, бросила сумочку на полку… Потом пошла в кухню и тут он на меня напал.

– Кто?

Я с укором посмотрела на представителя власти. Он сделал вид, что смутился.

– Вы знаете, он почему-то не представился. Дал мне по голове, я и отрубилась. Очнулась в ванной, он поливал меня водой и угрожал.

– Угрожал? Чем конкретно?

– Что убьет.

Капитан Миронов чего-то черкнул в своем блокноте, потом посмотрел на меня с тоской во взоре.

– Он вас только бил, или…

– Только бил, – твердо ответила я. – Хотя обещал, что надругается весьма изощренным способом при помощи посторонних предметов. Но этот момент, если вы не против, я опущу.

– Чего он от вас хотел?

– Денег, естественно.

Во взгляде Миронова вспыхнул неподдельный интерес.

– Денег? Каких?

– Откуда мне знать? В последнее время очень многие хотят от меня каких-то денег. Видимо, предполагают, что они у меня в избытке.

Интерес в глазах Миронова стал просто неприличным.

– Если я не ошибаюсь, ваш покойный муж был весьма обеспеченным человеком. Не его ли деньги желал забрать напавший на вас мужчина?

– Простите, а как ваше имя? – поинтересовалась я.

– Кирилл, а что?

– Ничего. Просто обращаться к вам «товарищ капитан» я решительно отказываюсь. Или как сейчас принято? Господин капитан?

– Да ладно, чего там, – смутился Кирилл и на сей раз его щеки слегка зарделись, можно просто по имени, без церемоний.

– Тогда называйте меня просто Алиса, – предложила я. – Не люблю сочетания с отчеством.

– Почему?

– Да так. Мы с отцом в очень сложных отношениях. Я не люблю о нем говорить и лишнее упоминание об его личности мне неприятно.

Судя по лицу Кирилла, ему очень хотелось узнать, почему у меня сложные отношения с отцом, но он воздержался от этого вопроса.

– О чем вы меня спрашивали? Ах, да, о деньгах… Видите ли, Кирилл, так получилось, что завещание моего супруга было несколько странным в моем понимании. Он не оставил мне почти ничего. Фирма, дом, квартира в центре и даже машина отошли его родственникам. Я осталась практически с тем, с чем пришла в его дом. Так что требовать с меня деньги по меньшей мере глупо. Что я могу предложить? Свою театральную зарплату? Так она крайне невелика. Хватит лишь на еду, недорогие тряпки и оплату коммунальных услуг… Ах, да, за мной осталась еще «Хонда», на которой я училась ездить. Так он очень уж старенькая, ей красная цена три тысячи долларов.

– Алиса, а с какой целью вы приехали в эту квартиру? Вы ведь живете за городом?

«Интересно, откуда он это знает? – подумала я. – Конечно, он – милиция, ему положено. Может быть, Женька натрепала, хотя вряд ли… Или он имеет в виду дом Володи?»

– Живу, – кивнула я. – Как я уже сказала, завещание моего мужа было весьма своеобразным. Он оформил меня опекуншей над своей экс-тещей Агатой Берг. Агата – женщина пожилая, ей требуется уход. Вот я и переехала к ней. А эту квартиру я решила сдать. Это, если вы не в курсе, моя старая квартира, точнее, квартира моей мамы. Но мама умерла недавно…

В этом месте была уместна слезинка. Мне даже не пришлось сильно стараться, чтобы выдавить ее. Мама, хоть и прожила свою жизнь попрыгуньей-стрекозой, все же чужим человеком для меня не была, хоть и хорошего я от нее почти не видела. Я несколько раз шумно вдохнула, вытерла слезы рукой, хотя голова работала как смазанный будильник.

– Сочувствую, – сказал Кирилл.

– Спасибо. Мама… У нее, оказывается был рак, а она даже не подозревала, а потом как-то сгорела за три месяца. Мы ведь не так хорошо жили, как про нас думают. У нас даже покушать часто было нечего. И потом, Володя… Когда он умер, я не ожидала, что все это на меня в одночасье свалится… Жить-то надо… Вот я и решила квартиру сдать, за документами пришла, а тут он…

– Алиса, как вы думаете, это нападение было связано с деятельностью вашего мужа или все-таки это был случайный грабитель?

Взгляд Кирилла мне не понравился. Кроме любопытства, в нем горел настоящий огонь, нет, пламя азарта, как у почуявшей добычу гончей.

– Я уверена, что это не просто зашедший на огонек взломщик, – твердо сказала я. – Он несколько раз сказал мне: «Ищи деньги!» А чего их искать? В этой квартире они сроду не водились. Думаю, что это все-таки Володины дела какие-то аукнулись… Впрочем, мобильный он у меня все-таки стырил.

– Коробочка от телефона у вас осталась? – спросил Кирилл.

– Не знаю, вряд ли, а зачем? Он сим-карту выбросит и ищи-свищи.

– Не совсем так. Украденный телефон можно разыскать по его персональному номеру… Вы коробочку все-таки поищите.

– Даже если ее не выбросили, она в нашем… ну, в Володином доме, а он уже мне не принадлежит. Я там даже не прописана уже.

Зря я, конечно, это сказала, но вроде бы он не обратил на мой промах внимания. Что-то черкнул в блокноте и посмотрел на меня с интересом.

– Алиса, вы, конечно, простите, а почему он оставил вам опекунство над бывшей тещей? Если бы он собрался с вами разводиться, то его стремление оставить вас без гроша было бы понятно, но он почему-то оставляет вам в наследство бывшую тещу. Она жила с вами?

– Агата? Да боже упаси. У Агаты такой характер, что ее мало кто выносил, особенно его родственники. А мы с ней неплохо ладили. Агата Володю очень любила, а он чувствовал себя перед ней виноватым.

– Почему?

– Первая Володина жена разбилась на машине. Володя казнил за это себя. Он в тот день выпил и велел ей сесть за руль. Анна водила плохо, да еще дождь был. Ну и врезалась в фуру. Володя тогда почти не пострадал, он спал на заднем сидении, а Анна умерла сразу. Агата тогда в один день поседела, очень убивалась по дочери, она у нее одна была. Но Володю она очень любила, сыночком называла. Вторую его жену она так и не приняла, а вот со мной как-то очень быстро сошлась. Она мою бабушку немного знала. Вот Володя и оставил опекунство мне. Я и не возражала.

– А содержание бывшей теще он оставил? – простодушно спросил Кирилл, но вопрос этот явно не давал ему покоя, вон как он заерзал.

– Весьма скромное. На содержание Агаты выплачивается небольшая сумма из какого-то фонда. Содержание, насколько я знаю, пожизненное. То бишь, если Агата умрет, оно прекратится.

Кирилл посмотрел на меня со странным выражением, поерзал, а потом все-таки задал вопрос, который не давал ему покоя.

– Алиса, а почему вы мне это сказали?

Я фыркнула.

– Можно подумать, ход ваших мыслей мне не понятен. Вы наверняка подумали, что я осталась с Агатой из-за денег. Признайтесь, подумали же?

Кирилл пожал плечами.

– Ой, не кокетничайте, – усмехнулась я и скривилась от боли. Травмированный рот дал о себе знать. – Только ваши подозрения абсолютно беспочвенны. Я действительно хорошо отношусь к Агате, и мне не светит никакое наследство, если она вдруг скончается. Муж не оставил Агате ничего, кроме содержания из фонда. Так что все абсолютно невинно. В свете последних событий опасаться следует скорее мне.

– Скажите, почему об Агате Берг не заботятся другие родственники Мержинского? Ведь вы все-таки не так долго были за ним замужем…

– Я уже сказала, Агату Володины родственники никогда не любили. Она женщина не самого легкого нрава, и его родню на дух не переносила. Ну, они, собственно тоже не жаловали ее. А со смертью Володи и вовсе отлучили от дома. Впрочем, она, как мне кажется и не стремится туда возвращаться.

– Хорошо, вернемся к нападению на вас. Вы смогли бы опознать мужчину, который вломился в вашу квартиру? – спросил Кирилл так обреченно, что уже наверняка был уверен в моем отрицательном ответе. Я пожала плечами.

– Не знаю. Хотя у него довольно приметная морда. И еще большая родинка на шее.

– Родинка? – вскинулся Кирилл. – Слева? Справа? Какой формы?

– Слева, кажется…. Да, точно слева. Как сейчас помню, он меня держит за горло, а у самого эта родинка вот тут…. Почти под ухом… такая, как лепешка из грязи, отвратительная, с волосками.

Кирилл еще немного меня помучил, чтобы я более подробно описала приметы нападавшего, что я честно постаралась сделать, пока не почувствовала смертельную усталость. В этот самый момент в палату ворвалась Женька. Тихо ходить она вообще не умеет. Поэтому, когда она влетела в комнату, словно ведьма на помеле, перепуганный Кирилл поронял все, что держал в руках. Ехидная Женька не преминула это отметить.

– Мужчина, у вас упало, – томным голосом произнесла она, – поднимите… и пользуйтесь.

К Женькиному лексикону вообще-то посторонние люди привыкают не сразу. Она у нас особа эпатажная, ей бы в театре играть. Вот и капитан с простой фамилией Миронов так и раскрыл рот, хотя за годы службы мог бы привыкнуть ко всяким особям разных полов. К тому же Женька любит эффектно одеться, да и прическа у нее всегда на высшем уровне, так что произвести впечатление она умеет.

– Доктор сказал, что ты можешь уехать хоть сейчас, если милиция не против, – сообщила Женька и повернулась к Миронову, – товарищ милиция, вы не против, чтобы госпожа Мержинская отъехала на родину?

– Не против, – слегка запинающимся голосом произнес Кирилл, и добавил чуть более решительно, – если вы нам понадобитесь, вы вас вызовем.

– Вот и чудненько, – обрадовалась Женька. – А теперь покиньте помещение, дама должна переодеться.

Процесс выписки занял с полчаса, в течение которого я в основном сидела на скамеечке, а Женька гневным шепотом объяснялась с медперсоналом. Домой мы отбыли на моей машине, которую Женька заботливо пригнала к крыльцу больницы. То, что доверенности на машину у нее не было, подругу абсолютно не волновало.

– Как самочувствие? – спросила она.

– Нормально, – вяло ответила я. – Вроде помирать не собираюсь.

– Боишься?

– Кого? – не поняла я.

– Ну, этого, бандита… как ты там его называла… Эль-Нинье…

Я пожала плечами.

– Тогда боялась. И сейчас, наверное, тоже боюсь. Голова гудит, не до этого.

– А мент? – осведомилась любопытная Женька. – Какое впечатление произвел?

– Как мужчина? – опять не поняла я.

– Дура. Как мент. Сильно докучал?

Я вторично пожала плечами. Потом задумалась.

– Он пытается казаться проще, чем есть на самом деле. И на тебя глазищи вытаращил, и в палате все поронял. Казалось, сейчас плакат достанет из кармана: «Я – недотепа».

– А на самом деле?

– А на самом деле у этого недотепы волчий взгляд, холодный и расчетливый. Я бы не хотела встретиться с ним в честном бою.

– Так то в честном, – хмыкнула Женька и повернула к дому. – О, вон Агата в окошке торчит. Говорила ей, чтобы спать ложилась, нас не ждала, так нет же, заботу проявляет. Сейчас вам, Алиса Геннадьевна, мало не покажется. Знаешь, когда я ее вижу, меня так и подмывает спеть: «Где же, где же Барбацуца?»

– Это еще откуда? – удивилась я. Женька периодически радовала цитатами из каких-то фильмов и книг, которые, в отличие от нужных вещей, запоминались ею намертво.

– Не помню. Из мультфильма какого-то кажется. О, все, вылезла… Сейчас начнется…

Агата и правда стояла на покосившемся крылечке, вся в черном, с клюкой в руке, сильно смахивая на злую Бастинду из детской сказки. Губы были чопорно поджаты, но спина все так же несгибаема, в глазах здоровая злость.

– Допрыгалась? – ядовито поинтересовалась она. – Хорошо хоть башку не открутили.

– Я тоже рада тебя видеть, – ответила я и осторожно пошла по ступенькам наверх. Агата отодвинулась в сторону, давая мне дорогу. Лицо слегка дрогнуло. Я прекрасно понимала, что сейчас она борется с собой, но выказать жалость она не могла. Это нанесло бы несокрушимый удар по ее имиджу Женщины-Рэмбо, Железной леди и Сары Коннор в одном флаконе. Поскольку трогать меня сейчас Агата сочла нецелесообразным, ее недовольство обрушилось на Женьку.

– А ты чего возилась так долго? Тут до больницы два квартала, на машине так и вовсе две минуты. А ноги то… Ноги…

На Женьке были колготки в розово-бело-голубую полоску, совершенно девчоночьи, которые на ее весьма полных ногах смотрелись чрезвычайно колоритно. Агата такой безвкусицы стерпеть не могла.

– Ты в таком виде ездила в больницу? – закатила глаза Агата. – Странно, что охрана не пристрелила тебя на входе или хотя бы не задержала до выяснения личности. Одеваешься как прошмандовка, прости господи!

– Агата Карловна, зато вы прекрасно выглядите. Кто бальзамирует? – не осталась в долгу Женька, предпочитавшая с Агатой не церемонится.

– Ты доживи до моих лет, я посмотрю, как ты будешь выглядеть, – огрызнулась Агата.

– Посмóтрите? – ужаснулась Женька. Агата отвесила Женьке подзатыльник.

– Хватит тут языком чесать! Иди лучше, Алисе ванну набери да постель расстели внизу, а то она до своей спальни не доберется.

– Яволь, мой фюрер, – отчеканила Женька, выкатив грудь вперед, – в смысле, сейчас сделаю.

Женька понеслась наверх, а я медленно, взвешивая каждый шаг и мурлыча про себя что-то вроде: «Хорошо, хорошо, зер гут, нашей любви капут», пошла к старенькому дивану и легла. В машине меня укачало, слегка подташнивало, и я с благодарностью подумала, что такого заботливого человека как Агата, у меня не было никогда. Она каким-то образом угадала, что я больше всего сейчас желаю не просто погрузиться в теплую, пропитанную ароматными маслами воду, но смыть с себя запах грязной больницы, лекарств, несвежего белья, и больше всего запах крови и страха. Женька прибежала где-то через четверть часа и помогла мне дойти до ванной и раздеться. Я лежала в теплом и спокойном море и думала. Женька сидела рядом и о чем-то сосредоточенно размышляла.

– Почему он был уверен, что у тебя есть деньги? – вдруг спросила она.

– Не знаю, – вяло ответила я. – Может, разведка не сработала. Может быть, они решили, что единственный человек, у которого они могут быть, это я. Больше то их ни у кого нет.

– Ну да, – задумчиво протянула подруга, – я бы сама так подумала. Вы же ни разу не поссорились. Он тебя любил. Да ее завещание это странное… Я наверняка решила бы, что ты в курсе, где бабло. Думаешь, они уже все обыскали?

– Думаю, что не все. Иначе бы нашли и от меня отвязались.

– Когда все это началось?

Я невольно поежилась и ушла в ароматную пену по самые плечи.

– Думаю, что сразу после похорон, – твердо ответила я.

Алиса устало опустилась на край диванчика. С большим удовольствием она бы сейчас заперлась в спальне, чтобы отдохнуть после этого жуткого дня. За окном косматые тучи, гонимые яростным ветром, нещадно поливали землю мерзким холодным дождем. Володя так любил солнце, и если бы не бизнес, как часто он говаривал, то уезжал бы из страны в октябре и возвращался бы только в апреле, чтобы не видеть этого промозглого серого и безликого уныния.

Он умер в конце апреля, когда земля только-только пробуждалась от зимнего сна. Алиса, дежурившая у его постели в больничной палате, не услышала его предсмертного вздоха. Измученная трехдневным дневанием и ночеванием у постели мужа, она уснула на неудобной кушетке и проснулась только утром, когда медсестра грубо потрясла ее за плечо.

– Ваш муж умер, – безжалостно произнесла она. Оглушенная новостью Алиса никак не отреагировала, только хлопала глазами, стараясь понять, о чем ей только что сказала эта неприветливая женщина с неопрятном белом халате с жирным пятном у воротника.

– Ваш муж умер, – повторила медсестра. – Вы меня слышите? Вам надо пройти к главврачу.

Алиса перевела глаза на кровать, на которой лежал Владимир. Его лицо было странным, напоминающим сморщенную резиновую маску, с гротескными синими губами. Алиса глубоко вдохнула несколько раз и поднялась, чтобы подойти к кровати. Медсестра дернулась было, чтобы перехватить ее, а потом махнула рукой.

– Попрощайтесь, – неловко сказала она. – Я пойду за главврачом схожу…

Алиса подошла к кровати и села на оставленный стульчик, на котором она просидела три дня. Чужое лицо мужа не давало ей покоя, притягивая ее, словно магнит. В больнице раздавался привычный гул. Медсестры разносили лекарства по палатам, у туалета слышалась привычная перебранка, в которой особенно усердствовал дедок из палаты напротив, противный, вонючий и омерзительно сквернословный. Алиса почти ничего не слышала. Словно оцепеневшая, она смотрела на мертвого мужа и не верила, что все это только что случилось с ней.

За дверью послышались торопливые шаги. В палату вошла давешняя медсестра и главный врач, полный мужчина в толстых роговых очках.

– Алиса Геннадьевна, – робко произнес он, – вы уже попрощались? Пойдемте со мной.

Медсестра что-то шепнула ему и сунула в руку ампулу. Доктор вздохнул и привычным жестом разломил ее. По палате брызнул резкий запах нашатыря.

– Вам плохо? – участливо спросил доктор. Алиса не ответила и потянулась к руке мужа, безвольно лежащей на одеяле. Рука была холодной, словно змея. Алиса испуганно отдернула ладонь, и рука Владимира резко свесилась с кровати. Только тогда тяжелые цепи, сковывающие сознание Алисы лопнули с металлическим звоном.

Алиса закричала. Ее отчаянный визг в одно мгновение перекрыл все больничные звуки. Медсестра и доктор ринулись к ней, стараясь оттащить ее от тела, а Алиса вырывалась, брыкаясь ногами, попадая то по медсестре, то по врачу, сшибая стулья. Что-то со звоном полетело на пол и разбилось. Сбитая со своего места ваза с цветами полетела в сторону и с оглушительным звоном разбилась о стенку. Цветы шмякнулись о пол с влажным чавкающим звуком, под легкий вихрь вырванных лепестков. В палату заглянула чья-то рожа, с тупым выражением на совершенно бандитском лице. Рожа без особых эмоций глядела на истерику Алисы, а потом поднесла к уху телефон и что-то буркнула в него.

Врач и медсестра, вместе с прибежавшей к ним на помощь санитаркой привычно скрутили извивающуюся Алису, ловко поставили ей укол, после которого Алиса обмякла и сползла вниз.

«Я упала в кроличью нору, – подумала Алиса. – Я падаю, падаю… И может быть даже попаду на бал Червовой королевы и буду танцевать с Белым Кроликом, а может быть, даже сыграю с ее величеством в крокет!»

Алиса очнулась на той же самой кушетке, на которой накануне провела ночь. Она вспомнила все мгновенно, хотя голова кружилась, словно она проплясала канкан вместе с Башмачником и Мартовским Зайцем всю ночь. Она резко поднялась и посмотрела на соседнюю кровать. Она была пуста. Тела ее мужа не было.

Алиса встала. Ее туфли так и остались стоять рядом с кушеткой. Обувшись, она вышла в коридор. Мерзкий старикашка, скандаливший по утрам в очереди в туалет, посмотрел на нее со странным сочувствием. Алиса отвернулась. Наверняка уже все знали, что тут произошло. В коридоре под пальмочкой сидели Женька и Агата. Женька всхлипывала, Агата молча вязала носок, сидя с прямой спиной, словно ей не было никакого дела до смерти бывшего зятя. Только скрюченные пальцы не слушались ее, поэтому носок выглядела скорее как спутанная шаль сильно поеденная молью. На второй лавочке сидела мутная личность с бандитским лицом, облаченная в спортивный костюм. Личность буравила Алису настороженным взглядом маленьких глазок.

Женька соскочила с места. Вслед за ней встала и Агата. Бандитская личность тоже дернулась, но решила повременить со своими действиями, вынув из кармана телефон, явно на всякий случай. Алиса немигающим взглядом уставилась на странную выпуклость в его кармане и готова была поклясться, что там пистолет.

– Господи, Алиска, ты как? – встревожено произнесла Женька, но Агата решительно прервала ее.

– Плакать и переживать будем дома. Сейчас иди и умойся, а то выглядишь, как чучело.

– Агата Карловна, вы соображаете что говорите, – возмутилась Женька. – Сейчас ей не до того, чтобы о красоте думать!

– Ей, может, и не до того, – парировала Агата, – а мне не все равно, в каком виде она выйдет из больницы. Тут журналисты крутились с утра. Ты хочешь, чтобы завтра во всех газетах она предстала вот с таким лицом?

– Агата Карловна, где же вы журналистов углядели, – фыркнула Женька. – Я не увидела, а она углядела. Вот ведь Чингачгук Соколиный глаз!

– Дура ты, прости господи, – фыркнула Агата совершенно беззлобно. – Учишь тебя, учишь, а толку нет. Чингачгук был Большой змей. Это же классика, знать надо!

– Кто ж тогда был Соколиный глаз? – удивилась Женька, но Агата ткнула ее кулаком в спину.

– Иди, отведи ее в туалет, пусть умоется, как следует. А потом, когда приедем домой, я тебе дам почитать всего Купера, что есть в моей библиотеке.

Бормоча что-то неразборчивое, Женька увела Алису в туалет. Бандитская личность, наткнувшись на недобрый взгляд Агаты, тоже пошла следом за девушками, то ли желая выяснить, кто же такой Соколиный глаз, то ли просто в туалет.

В день похорон все стояло вверх ногами. В доме толклись родственники и знакомые Мержинских. Даже из театра прислали венок. Алиса, напившаяся успокоительных, стойко продержалась всю церемонию, и только после того, как из дома отбыли гости, прилегла на диванчик.

На кухне Женька и домработница Гуля мыли посуду. Агата поначалу тоже помогала им, но внезапно побелела, схватилась за сердце, и ушла наверх. В большой комнате, где был накрыт стол, убирала младшая сестра Владимира Варвара, то и дело всхлипывавшая и утиравшая слезы. Старшая сестра Мержинского – Любовь, давно храпела наверху, напившись водки. Алиса устало подумала, что Любе и ее дочери Ладе на этот раз хватило выдержки не устроить свару хотя бы на похоронах, хотя им явно хотелось. Миша, сын Любы, молча курил на балконе. Алиса осторожно повернулась на бок и свернулась в клубок. Ни о чем не хотелось думать. Мысли сороками скакали перед глазами.

Алиса полежала на диване с полчаса, а потом поднялась. Отлеживаться дальше было неприлично. Женька там, наверное, уже вымоталась так, что впору язык на плечо положить. Алиса со стоном поднялась и пошла на кухню.

– Ты чего соскочила? – спросила Женька, не поворачиваясь. – Лежала бы. Тебе и так досталось сегодня.

– Да не могу я лежать, – отмахнулась Алиса. – Гулечка, пожалуйста, помогите Варваре Леонидовне убрать в той комнате. А тут уж мы с Женей сами…

– Ой, ну что вы, Алиса Геннадьевна, – всполошилась Гуля. – Да я и сама везде уберу, вы уж отдыхайте…

– Идите, Гуля, – ласково произнесла Алиса, – нам за работой легче будет. А если Варваре Леонидовне помощь не нужна, вы приберите во дворе, где столы стояли для шоферов. Пожалуйста.

Гуля кивнула и ушла. Женька налила на губку моющее средство, швырнула Алисе полотенце и кивнула на окно.

– Твой-то весь день под окном стоит…. Давай, я буду мыть, ты вытирать. Чего вы посудомойку-то не купили?

– Кто стоит под окном? – не поняла Алиса.

– Ну… этот… как ты там его называла? Михрютка?

– Нафаня, – автоматически поправила Алиса и подошла к окну. Действительно, за кирпичной оградой у дерева маячила бесформенная фигура отдаленно напоминавшая мужскую. – Давно стоит?

– С утра, кажется. Я его увидела еще когда ехала сюда. Он меня увидел, дернулся, чуть под машину не бросился, но потом передумал и спрятался.

– Чего ему надо? – недовольно произнесла Алиса.

– Ну… Может, скорбит вместе с тобой. А может, рад по уши, что теперь его шансы получить такую красоту как ты увеличиваются.

Алиса вглядывалась в сгущающиеся сумерки на размытые очертания фигуры, а потом решительно опустила жалюзи.

– Правильно, – одобрила Женька. – Нечего ему на нас пялиться. Тоже мне, устроил бесплатный просмотр. Сколько он за тобой уже бегает?

– Давно, – медленно протянула Алиса. – Почти год…

Впервые Алиса увидела его после очередного спектакля. Шалаев таки поставил на сцене театра «Мастера и Маргариту». На главную роль пробовались все актрисы театра, включая, разумеется, Костюкову и Шалаеву. Алиса на Маргариту не претендовала. Булгакова она не любила, и прочувствовать эту роль почему-то не могла. Поэтому она с удовольствием согласилась на почти эпизодическую роль Геллы. Однако на первой же генеральной репетиции (на роль Шалаев поначалу по привычке утвердил супругу) главный спонсор театра устроил чете Шалаевых справедливый разнос.

– Вы что, с ума посходили? – орал Мержинский. – Маргарита на балу у Воланда должна стоять почти голой, а гости должны целовать ее обнаженную ногу. Вы хотите, чтобы гости целовали вот эти мослы?

Шалаева затряслась от оскорбления, но возразить не осмелилась. Режиссер тоже жарко задышал и почему-то с ненавистью посмотрел на скромно стоящую в стороне Алису, точно это она во всем виновата. На Алисе, кстати, тоже была какая-то весьма откровенная распашонка.

– Мы все равно хотели актрису задрапировать, – злобно выдохнул Шалаев. – Это все-таки театр, не может наша советская актриса стоять на сцене голой.

– Нет сейчас советских актрис, – парировал Мержинский. – Были бы – не клянчили бы деньги у меня!

В итоге роль досталась Алисе, которая в сильно декольтированном наряде Маргариты, увешанная бусами из черного бисера смотрелась прекрасно. Шалаева после утверждения на главную роль Алисы долго возмущалась. В итоге ее вообще выбросили из спектакля. Идти на открытый конфликт с Алисой, уже сменившей фамилию на Мержинскую, Шалаева не рискнула.

Спектакль прошел с оглушительным провалом. Положительную рецензию написал лишь журналист из городской газеты, давно ставшей рупором мэра и его прихлебателей. Скандально известный Никита Шмелев, околосветская львица Вера Гаврилова и любимец дамочек бальзаковского возраста Влад Невский разнесли постановку в пух и прах. Менее категоричная Юлия Быстрова написала в своей газете, что Булгакова вообще тяжело ставить и мало кому это удавалось, вот и постановка нашего театра прошла без особого блеска. Правда, отметить можно игру Алисы Мержинской, сыгравшей Маргариту, а также весьма органичную в роли Геллы Зинаиду Гуц….

Хвалебных речей в адрес мужчин, включая режиссера, не последовало. Однако во всех газетах появились фото полуобнаженной Алисы, чьи прелести были скрыты лишь черными бусами, да легкой тканью.

Шалаев рвал на себе волосы и старался не дышать в адрес четы Мержинских. Мержинский на режиссера смотрел хмуро, на молодую жену с обожанием, Алисе же было наплевать на провал. В конце концов, она и не хотела играть Маргариту.

Однако первая встреча с этим молодым мужчиной состоялась на премьере «Мастера и Маргариты». Алиса заметила его только когда вышла на поклон. Он поднялся на сцену и протянул ей букет георгинов, слегка помятый и несвежий, а один георгин там и вовсе был сломан. Принимая столь «щедрый» дар, Алиса невольно подняла глаза.

Он стоял перед ней. Нескладный, с реденькими белесыми волосенками на розовом черепе, в кругленьких очочках, облаченный в нелепые драповые штаны, безжалостно затянутые на поясе вытертым ремнем по причине их неимоверной величины. Алиса, уже слегка избалованная хорошей одеждой, невольно оглядела поклонника с головы, на ногах остановилась более внимательно. Он был обут в старые туфли из дешевого кожзаменителя, а его носки были разного цвета: черный и серый, в фиолетовую полоску. Он стоял совсем близко, протягивая Алисе чахлый букет, и она едва сдержалась, чтобы не поморщиться.

От мужчины разило. Не выпивкой, не сигаретами. От него несло чем-то неаппетитным. Так пахнет в магазинах секонд-хенда: прелыми тряпками, сыростью, пылью… Разило несвежим телом, которое мыли редко, неохотно и очень дешевым мылом. Так пахла бедность, которую никто не стремился скрывать. Алиса взяла букет и подарила мужчине самую ослепительную улыбку.

– Спасибо, – чуть ли не со слезами на глазах произнесла она, – я так тронута!

В небольших глазах мужчины, спрятанных за стеклами стареньких очков, вспыхнула просто электросварка. Толстые и какие-то бесформенные губы расползлись в радостной улыбке. Алиса невольно подумала, что он напоминает ей мокрицу, безвольную, бесхарактерную и почти прозрачную, отчего ее омерзительность становилась еще более ощутима.

Он стал приходить на каждый спектакль, где Алиса была задействована хотя бы в эпизоде. Каждый раз он дарил ей плохие букеты из садовых цветов, а она, уже окрестив его Нафаней, каждый раз благодарила, даря улыбку. Женька потешалась над этой слепой страстью, а Володе эта ситуация забавной не показалась.

– Не нравится мне этот придурок, – как-то произнес он за ужином. – Больной он какой-то. Чего б ему за тобой бегать? Или он не знает, что ты замужем?

Алиса пожала плечами и улыбнулась. Ее, как и Женьку, забавлял нескладный Нафаня, настоящего имени которого она не знала, да и не стремилась узнать.

– Любовь зла, – пожала она плечами, а Женька, попивавшая чаек, ехидно добавила:

– И козлы этим пользуются.

Алиса рассмеялась, Мержинский даже не улыбнулся.

– Как хочешь, но мне эта ситуация не кажется забавной. Как бы чего не случилось. Пожалуй, я поговорю с ним по-мужски.

– Володя, да побойся ты бога, – простонала Алиса. – Он безвредный, как букашка. Ну, дарит он мне цветы, ну ходит на каждый спектакль. Что тут плохого? Появился у меня поклонник, как у самой настоящей звезды. Радоваться надо, это же успех!

– Ну да, конечно, – фыркнул Мержинский, – нашла чему радоваться. Из таких вот безобидных букашек и вырастают настоящие Чекатило. Его тоже считали безобидным, как бабочку, а он всю страну в ужасе держал.

– Вот-вот, – поддакнула Женька. – Так что если он вдруг позовет тебя на чашку кофе или, того хуже, прогуляться под луной, сразу прыскай ему в морду из баллончика и убегай.

Алиса хмыкнула и покачала головой.

– Идиоты, – саркастически усмехнулась она. – Вы ж мне так всех поклонников распугаете.

– Как хочешь, а я с ним поговорю, – решительно произнес Мержинский и даже встал из-за стола, демонстрируя серьезность своих намерений. Он вышел из комнаты. Женька с любопытством посмотрела ему вслед.

– Поговорит? – осведомилась она. Алиса пожала плечами.

– Наверное. Чего ж не поговорить с хорошим человеком?

– Ну-ну, – скептически протянула Женька. – Как бы твой Нафаня в больнице не оказался после такого разговора.

Мержинский, очевидно, свое слово сдержал. Во всяком случае, больше Нафаня близко к Алисе не подходил, цветов не дарил и билеты в первый ряд не покупал. Однако на спектакли ходил с прежней фанатичностью. Алиса то и дело видела в зале его угловатую фигуру в бесформенных драповых штанах и вишневой водолазке с дыркой у воротника. Он всегда старался занять одно и то же место: первое от центрального прохода, особенно на «Гамлете», с очевидным вожделением ожидая сцену безумия Офелии, которая всегда шла мимо него.

Так или иначе, а сегодня, в день похорон Мержинского, Нафаня стоял за воротами дома и пялился в окна, надеясь улицезреть свое божество. Женька хмыкнула, глядя, как Алиса, отогнув полосу жалюзи, пытается разглядеть, что творится на улице.

– Стоит? – поинтересовалась она. Алиса нервно дернула плечами.

– Стоит.

– Как не надоело? – вздохнула Женька. – Добро б ты ему какие блага посулила, а то так… чисто спортивный интерес.

– Женя, – ласково сказала Алиса, – у тебя от трепотни язык не болит?

– А я чего? – обиделась Женька. – Я ж тебя от грустных мыслей отвлекаю…

Ночевать Женька отказалась. С утра ожидала постоянную клиентку, которая обладала склочным характером и при этом одаривала щедрыми чаевыми. Проводив подругу, Алиса ушла в темный кабинет мужа, легла на неудобный кожаный диванчик и замерла.

Все здесь было по-прежнему. Так же тикали часы, мерцали зеленоглазые электронные часы, освещая комнату потусторонним светом, лишь отчасти рассеивая мрак. На журнальном столе стояли шахматы, которые Алиса заказывала мужу на день рождения год назад в Челябинске. Шахматы делали на ювелирной фабрике из поделочного камня. Увидев фигурки из яшмы и оникса, Владимир пришел в бурный восторг, хвалился подарком перед гостями, восхвалял жену, превознося ее внимательность и рукоделие. Алиса, которую незадолго до этого впервые, так сказать, вывели в свет, на приеме щеголяла в очередной своей поделке – гарнитуре из янтаря и бисера. После столь лестного отзыва Владимира, дамы наперебой заахали и с вожделением засмотрелись на шею и руки Алисы. Сейчас, лежа на диване, она усмехнулась: Володины связи и его рекомендация сделали свое дело. За этот год иметь украшения от Алисы Мержинской стало престижно. С подачи одной из дам (Алиса благоразумно промолчала, что прежде уже сдавала свои украшения в ее магазин за мизерные деньги) в двух салонах появились отделы с эксклюзивными украшениями от Алисы Мержинской. Салоны украшала фотография Алисы из спектакля «Мастер и Маргарита», где на ней кроме бус не было по сути никакой одежды. Бешеных денег это не приносило, но Алиса честь честью зарегистрировала свою фирму, наняла еще двух женщин, которые плели украшения из бисера. Выручаемых денег, правда едва хватало на оплату аренды и зарплату, но Алиса не жаловалась. Это все равно было больше, чем она получала в театре. Да и Володя молодую жену баловал, задаривая подарками не в меру. Теперь же все осталось в прошлом, уходящим под стук кладбищенской земли, падающей на крышку гроба.

Алиса вздрогнула, очнувшись от невеселых дум. Причиной, которая выдернула ее из состояния полудремы, стал скрип двери. Она медленно приоткрывалась, ведомая сторонней силой, которая не желала пока появляться перед Алисой. Широкая полоска света из коридора осветила кабинет. Алиса зажмурилась и закрылась рукой от бьющего в глаза света лампы. На пороге стоял Михаил. Его буйные кудри растрепались и торчали над головой, словно рога перебравшего черта.

– Алиса, ты спишь?

– Нет, – ответила она и села. – Тебе что-нибудь нужно?

Михаил не ответил. Он прошел в кабинет и уселся на диван рядом с ней. Алиса молчала, судорожным движением поправив задравшуюся юбку. Молчания затягивалось.

– Как ты? – участливо спросил Михаил. Алиса пожала плечами, не торопясь отвечать. – Может быть, тебе нужна какая-нибудь помощь?

Алиса покачала головой.

– Ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать, – страстно прошептал Михаил и взял Алису за руку. Ее ладонь была холодна как лед. Он сжал ее руку, а потом потянулся к ее лицу, но Алиса увернулась от его губ и поднялась.

– Спасибо, Миша, но мне сейчас лучше побыть одной.

– Да, да, – суетливо сказал он, поднимаясь, – я все понимаю…

Он обернулся у дверей и что-то хотел сказать, но Алиса не смотрела на него. Ее взор неподвижно замер на шахматной доске с начатой партией. Михаил покачал головой и вышел, затворив за собой дверь.

Алиса подняла голову и криво усмехнулась. Вот и началось…

Омерзительная сцена дележа имущества началась через три дня после похорон. Адвокат Мержинского сам обзвонил всех наследников, которые, предвкушая добычу, собрались в нотариальной конторе с достойной восхищения пунктуальностью. Нотариус – толстенький мужчина с благодушным выражением на лице, покряхтывал, глядя на настороженно переглядывающихся наследников. Адвокат Мержинского приехал последним, нервно покусывая губы и трусливо поглядывая в окно. Агата, заметив поведение адвоката, ткнула Алису в бок и кивнула поочередно на адвоката, а потом на открытое окно. Алиса повернулась к открытой створке и без особого удивления заметила неподалеку черный «Лендкрузер» с водителем самой бандитской наружности. Физиономия бандита показалась Алисе знакомой, она не сразу вспомнила, что именно этот тип караулил ее в больнице, когда Владимир умирал под капельницей. Агата многозначительно поджала губы. Алиса еле заметно кивнула.

– Все чудесатее и чудесатее, – еле слышно произнесла она. Ситуация перестала ей нравиться окончательно. Адвокат, заметивший, что Алиса обратила внимание на компанию, с которой тот прибыл в контору, перепугался окончательно. Уронив портфель на пол, он сконфуженно пробормотал что-то под нос, поднял портфель, уронил телефон и зажигалку, поднял то и другое и, наконец, замер, как сфинкс.

– Итак, дамы и господа, – произнес нотариус, – мы собрались здесь, чтобы я огласил вам завещание Владимира Мержинского, составленное… два месяца назад. Все ли наследники собрались?

Алиса и Агата не шевельнулись. Остальные энергично закивали головами. Старшая сестра Владимира – Люба – презрительно посмотрела на Агату и картинно поднесла платочек к совершенно сухим глазам. Варвара сидела, уставившись в пол. Михаил и Лада, дети Любы, напротив, уставились на нотариуса жадным взором.

– Итак, – начал нотариус, – я, Владимир Мержинский, находясь в здравом уме и твердой памяти, в присутствии свидетелей… так-так-так… от такого-то числа… завещаю…

При слове «завещаю» наследники навострили уши. Алиса бросила беглый взгляд в сторону окна. Бандит в машине сидел неподвижно, только челюсти его ритмично двигались, пережевывая жвачку. На слове «завещаю», бандит надул огромный пузырь, который лопнул с оглушительным треском. Люба потянулась за стоящей на столе бутылкой с минералкой, налила себе в бокал и шумно отхлебнула несколько глотков.

– Свой дом я завещаю своей старшей сестре – Соколовой Любови Леонидовне, вместе с участком земли, гаражом на две машины и всеми постройками…

Люба уронила бокал, который разбился с оглушительным звоном. Она оторопело уставилась на нотариуса, а потом перевела взгляд на Алису. Секунду Люба смотрела на Алису, а потом на ее губах появилась зловещая победоносная улыбка.

– Конечно, а кому еще должен был достаться этот дом? – гордо произнесла она. – Ведь именно я его строила в свое время…

– Мама! – одернул Любу Михаил, но та не собиралась успокаиваться.

– Да я, между прочим, вкалывала на стройке, как каторжная, стены мазала, на лесах висела, как матрос на рее…

– Люба, – устало произнесла Варвара, – никому тут не интересны твои байки, успокойся уже, дай дослушать.

– Помолчала бы, обезьяна крашенная, – злобно окрысилась Люба и нервно огляделась по сторонам, явно разыскивая, что можно было бы себе плеснуть в бокальчик, желательно покрепче и побольше.

– А ты что, натуральная обезьяна? – не осталась в долгу Варвара. Люба соскочила с места, готовясь кинуться на сестру. Перепалка грозилась перейти в побоище. Но тут в дело вмешался нотариус.

– Дамы, если вы не прекратите, я попрошу охрану вас вывести, – грозно оповестил он разбушевавшихся сестер. – Ну что? Мне сделать это?

Сестры успокоились быстро. Варвара и вовсе не собиралась вдаваться в дискуссию, Люба же, злобно проворчав что-то себе под нос, уселась на свое место, искоса поглядывая на сестру.

– Продолжим, – промолвил нотариус. – Только попрошу без выкриков и стрельбы от бедра… Итак… Автомобиль «Лексус», а так же фирму «Любимые окна» и магазин строительных материалов «Крот» я завещаю своему племяннику Михаилу Соколову…

Миша улыбнулся с нескрываемым облегчением, однако тоже бросил на Алису странный взгляд.

– Автомобиль «Ауди ТТ» я завещаю своей младшей сестре Федоровой Варваре Леонидовне…

Варвара почти не отреагировала на это, лишь молча кивнула.

– …Магазин готовой одежды я завещаю своей племяннице Ладе Соколовой…

Лада, до сего момента скромно сидевшая в уголке, подскочила на месте и вылила на себя воду из бутылки. На ее лице появилась глупая улыбка.

– Агате Берг, в знак глубокой признательности я оставляю пожизненное содержание в размере трехсот долларов ежемесячно пожизненно. Деньги на ее содержание будут выделяться из средств фонда, контрольный пакет акций которого переходит моему компаньону Тимофею Захарову… Так, господин Захаров подъехать не смог, но вы, я думаю, передадите ему все документы?

Адвокат, к которому обращался нотариус, подскочив на месте, нервно закивал головой.

– Ну и хорошо…. Так… Контрольный пакет… Ага. – Нотариус снял очки, протер их и снова водрузил себе на нос. – Опекуном Агаты Берг назначается моя супруга Алиса Геннадьевна Мержинская.

Алиса и Агата переглянулись и синхронно пожали плечами с каменными лицами, на которых не отразилось ни одной эмоции. Михаил, лада и Любовь одновременно повернули головы в сторону Алисы и Агаты. Выражения их перекошенных физиономий были явно недобрыми.

– Порвут, как Тузик грелку, – шепнула Алиса на ухо Агате. Та согласно кивнула и обвела троицу колючим взглядом. Только Варвара сидела, безучастно уставившись в пол. Она столь явно скорбела о брате, что не думала ни о каком завещании.

– И, наконец, – откашлявшись, продолжил нотариус, – состояние моих счетов должно быть разделено поровну между моей сестрой Любовью Соколовой, Варварой Федоровой, племянниками Михаилом Соколовым и Ладой Соколовой.

Лицо Алисы застыло. Она опустила глаза. Агата же, напротив, была чрезвычайно эмоциональна. Соскочив с места с удивительной для ее возраста бодростью, она подлетела к столу нотариуса.

– Это все? – осведомилась она.

– Все, – кивнул нотариус.

– Вы хотите сказать, что он ничего не оставил своей супруге?

Нотариус еще раз пробежал завещание взглядом и бесстрастно посмотрел прямо в глаза Агате.

– Ничего. Только опекунство над вами.

– Бред какой-то! – взорвалась Агата, возмущенная до глубины души, и села рядом с опустившей голову Алисой. – Этого нельзя так оставлять!

Алиса подняла голову, но ее взгляд был безжизненным.

– Алиса Геннадьевна, – робко произнес адвокат, – завещание вашего супруга можно оспорить. Я к вашим услугам в любое удобное для вас время.

Алиса устало покачала головой.

– Я не буду ничего оспаривать. Если Володя так решил, то так тому и быть. Наверное, я не заслужила ничего такого, что требовалось мне оставить, а отнимать это у других я не стану.

– Простите, – подал голос Михаил. – Вы не сказали сумму, которая находится на счетах, завещанных нам Владимиром.

– На этот счет есть особое распоряжение, которое я оглашу позже непосредственным наследникам капитала, – любезно ответил нотариус. – Супруга в дележе средств не участвует, госпожа Берг тоже, так что они могут быть свободны, а всех остальных я попрошу задержаться.

– Мы вам больше не нужны? – грубо спросила Агата.

– Нет. Только подпишите бумаги, вот здесь и здесь.

Агата первой рванула к столу, поставила кривую закорючку в трех документах, за ней подошла упирающаяся Алиса, которую Агата буквально тащила за руку, и тоже расписалась. Не прощаясь, обе вылетели на улицу, причем Агата была буксиром, тащившим апатичную Алису.

– Куда ты летишь? – вяло спросила Алиса.

– Домой. Если я хорошо знаю эту семейку, тебе нужно еще сегодня собрать вещи. Думаю, что Любаша тебе даже переночевать в доме не позволит.

– Может, лучше дождаться всех? – с сомнением спросила Алиса.

– Не лучше. Заводи машину и поехали.

Алиса послушно села за руль и рванула с места. По дороге они не промолвили ни слова. В доме Алиса тоже не проявила никакой активности, но Агата почти все сделал за нее. Открыв сейф, нехитрую комбинацию которого она по непонятной причине знала наизусть, Агата сгребла из него все деньги, шкатулку с драгоценностями и четыре альбома с фотографиями, среди которых было свадебное фото Владимира и дочери Агаты Анны.

– Надеюсь, носильные вещи они у тебя не отнимут, – запыхавшись, произнесла Агата. – Сейчас нагрянут… Я поехала к себе, а ты приезжай, как только соберешь вещи. Погоди, твоя машина на кого оформлена?

– На меня, – хмуро ответила Алиса. – Агата, неправильно мы поступаем, непорядочно…

– Что такое непорядочно, ты узнаешь через пару минут, – парировала Агата. – О, мое такси подъехало. Собирай манатки и приезжай.

– Да я в мамину квартиру поеду, наверное, – отмахнулась Алиса.

– Я тебе поеду! – возмутилась Агата. – Ты обязана меня опекать, я слабая старая женщина. Так что чтобы через час была у меня.

– Ты – слабая женщина? – расхохоталась Алиса. – Да ты Женщина-Рэмбо, тебе в штыковую на танки надо ходить.

– Нечего тут лясы точить, – нахмурилась Агата, и тут за воротами послышался гудок автомобиля. – Приперлись, сволочи… Я же говорила, что медлить нельзя. Так…. Гулька!

Агата крикнула так громко, что хрустальная люстра жалобно звякнула своими подвесками. Перепуганная домработница с грохотом спустилась со второго этажа. Агата сунула ей в руки объемную сумку с прихваченными деньгами, драгоценностями и альбомами, сунула ключ.

– Бери, выйдешь через боковую калитку, сядешь в такси и отвезешь все ко мне домой, потом сразу же возвращайся.

– Алиса Геннадьевна, – испугалась Гуля, – чего ж это происходит?

– Пошевеливайся, – рявкнула Агата. – Да смотри, чтоб тебя эти гиены не заметили.

Гуля недоуменно хлопала ресницами, переводя взгляд с хозяйки на Агату. Последняя ткнула ее кулаком в спину.

– Бегом, дура!

Ворота поползли в сторону. Гуля метнула в их сторону мутный взгляд и опрометью кинулась через черный ход прочь из дома. Агата потащила Алису на кухню.

– Мы тут сидим и пьем чай, – процедила она сквозь зубы. Алиса кивнула и пощупала электрический чайник. Он был холодным, но, к счастью, закипал он через минуту. Так что к моменту, когда дом наполнился разноголосым гомоном, мизансцена уже была выстроена. Сестры Владимира и его племянники увидели на кухне картину, близкую к идиллической. Алиса и Агата сидели за столом и мирно пили чай. Агата макала сушку в чашку и откусывала от нее по кусочку с самым невинным видом.

– Горячий чай? – спросила Варвара и, не дожидаясь ответа, пощупала чайник. Алиса подвинула ей чашку, поставила поближе вазочку с конфетами. Агата щурилась, словно валяющийся на солнце кот и искоса смотрела на старшую сестру Мержинского.

Люба уже была навеселе. Где-то по дороге она явно успела выпить рюмочку, а то и не одну. И сейчас ее лицо уже было смертельно бледно, а глаза осоловело смотрели по сторонам. Натолкнувшись на Агату, взор Любы приобрел чуть более осмысленное выражение. Алиса подобралась. Люба готовилась к скандалу.

– А эта старая мымра чего тут делает? – нагло осведомилась Люба. Агата округлила глаза, в которых мелькнуло бешенство, но ответила она вполне миролюбиво, трогательным голоском пай-девочки.

– Чай пью. А что, нельзя?

– Нельзя, – злобно ответила Люба. – Теперь тебе тут ничего нельзя. Кончилось твое время.

Люба захохотала и для пущего эффекта стукнула кулаком по столу.

– Люб, ты чего? – сурово спросила Алиса. – Тебе чаю жалко?

– Чаю? Нет, не жалко. Я его из принципу этой кикиморе теперь не налью. Она меня всю жизнь гнобила, гнобила, а теперь амба! Теперь я тут хозяйка! Гулька!!!

На голос Любы никто не отозвался. Она крикнула еще пару раз, а потом с проклятиями встала с места и отправилась к холодильнику. Достав из него початую бутылку водки, она налила себе изрядную порцию в чайную кружку, которую осушила, не поморщившись.

– Люба, ты бы закусывала, – посоветовала Алиса. – Вот колбаска…

– Да пошла ты, сучка, вместе с колбаской и с этой ведьмой старой! – завизжала Люба. – Что, думала всех перехитрила? А вот тебе!

Люба скрутила дулю и сунула под нос Алисе, та поморщилась и оттолкнула не слишком чистый кукиш в сторону.

– Думала, выйдешь замуж за богатенького, а он тебе все и оставит? А брат мой умный был. Он тебя, проститутку сразу раскусил. Думаешь, он не знал, как ты ему рога наставляла в своем театре, Бриджит Бардо хренова?

Алиса вздохнула, закатила глаза и покачала головой. Агата медленно поднималась с места, явно намереваясь ввязаться в свару. Михаил и Лада не вмешивались и с каким-то гадким любопытством наблюдали за ссору матери с Алисой. Варвара попыталась мягко урезонить сестру.

– Люба, прекрати. Ты сама понимаешь, что несешь?

– Я все понимаю, – отрезала Люба. – Иначе Вовка бы ей все оставил. Он не дурак был все ж таки, такими деньжищами ворочал… И хоть мне не помогал, а все ж таки меня он больше всех любил… Я ведь его вырастила после смерти мамулечки, и дом этот строила… И я…

– Вообще-то, – ядовито вставила свою реплику Агата, – ты Володю всего на три года старше, а маменька ваша скончалась, когда Вовка уже к моей Анюте клинья подбивал. Когда ж ты его вырастить то успела?

– А ты вообще заткнись, – рявкнула Люба и соскочила с места, намереваясь кинуться в драку. Она уже растопырила пальцы, увенчанные обломанными ногтями, но ее перехватил Михаил.

– Мама, успокойся! Ладка, пошли, уведем ее спать. Тетя Варя, помогите нам… Гуля, Гуля!

Гуля, естественно не отозвалась.

– Да где Гулька-то? – раздражено осведомилась Лада.

– В магазин ушла, – ответила Агата. – За хлебом.

– Так вон хлеб…

– Так я ее за бородинским отправила.

– Куда, куда он мог деть эти чертовы деньги? – выла Люба. – Он издевался над нами? Это же гроши, сущие гроши… Их ни на что не хватит…

– Да успокойся ты, – пыталась вразумить сестру Варвара, но Люба, успев выпить еще пару рюмок, не собиралась успокаиваться. Тащить в спальню ее пришлось волоком.

Отчаянно сопротивляющуюся Любу увели наверх. Какое-то время там было тихо, а потом послышался грохот. Люба слетела с лестницы и ткнула пальцем в Агату и Алису.

– Чтобы духу вашего в моем доме не было!

– Об этом не беспокойся, – фыркнула Агата. – Я скорее сдохну, чем рядом с тобой просижу хоть минуту.

– Неужели я такого дождусь? – ехидно произнесла Люба.

– Не беспокойся, я еще тебя похороню, – ядовито ответила Агата.

Спустившиеся вниз Лада и Варвара увели Любу наверх. Какое-то время из спальни слышалось недовольное бубнение и бессвязные выкрики, потом все стихло. Агата невозмутимо допивала остывший чай, Алиса нервно кусала ногти.

– Не психуй, – негромко сказала Агата. – Оно и к лучшему. Гулька приедет, поможет вещи собрать. Денег на первое время нам хватит.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Кажется, денег, которые им Вовка оставил, оказалось явно недостаточно. Впрочем, нас это не касается. Главное, продержаться первое время.

– А потом? – хмуро произнесла Алиса.

– А потом суп с котом. Пошли наверх, пока эта гарпия не очухалась.

Вернувшаяся Гуля застала хозяйку за сбором вещей. Она ошалело смотрела, как Алиса утрамбовывает в чемодан шубу.

– Ой, Алиса Геннадьевна, чего ж это будет то? – испуганно спросила она.

– Выгоняют нас, Гуля, – устало ответила Алиса. – Помогите вещи собрать, а завтра приезжайте к Агате, я вас рассчитаю.

– Так неужто дом продают? – запричитала Гуля.

– Пока нет. Здесь теперь хозяйничать Любовь Леонидовна будет.

– А зная паскудный Любин характер могу тебя заверить, что ты у нее ни дня не продержишься, – ядовито добавила Агата. – Впрочем, платить тебе она тоже не будет, скорее всего. Денег то у нее нет…

– А наследство? – вскинулась Алиса.

– Ну… наследство еще получить нужно, – туманно ответила Агата, – да и много ли там будет?

Алиса покосилась на Агату с легким подозрением во взоре. Но времени выяснять, что Агата имела в виду, не было. Гуля недолго стояла столбом и ринулась помогать хозяйке с невероятным рвением.

– Я тогда тоже уеду сегодня, – решительно сказала она. – С Любовью Леонидовной я точно не сработаюсь. Алиса Геннадьевна, вы меня подвезете до дома?

– Подвезу. Ты только быстрее собирайся.

Гуля кивнула и удалилась, столкнувшись в дверях с Михаилом. Он недоуменно смотрел, как Алиса выгребает содержимое шкафчиков.

– Чего это ты делаешь? – удивился он.

– Твоя матушка велела мне выметаться, – негромко ответила Алиса, ни на минуту не отрываясь от своего занятия. – Засвидетельствуй, что я забрала только свои вещи.

– А лучше обыщи, – фыркнула Агата, – у вашей семейки на это наглости хватит.

– Агата, вы бы помолчали, – рассердился Михаил и смущенно повернулся к Алисе. – Ты… это… на мать не злись. Чего уж… Это в ней водка говорила. Завтра бы разобрались. Переночуешь, а завтра все образуется. И вообще, ты не думай, что мы тебя в беде бросим. Ты ж дяде светом в окошке была…

– Нет уж, спасибо, – скривила губы Алиса. – Я, слава богу, не на улицу иду, у меня мамина квартира есть. Работа тоже имеется, так что обойдусь я без вашей благотворительности.

Михаил махнул рукой и повернулся к выходу, но вдруг обернулся и посмотрел на Алису с нескрываемым любопытством.

– А почему он, собственно говоря, тебя оставил без гроша? Или мать права была, что ты ему изменяла, а он тебя застукал?

– Вот у матери и спроси, – огрызнулась Агата. – И вообще, чем лясы точить, помоги лучше чемоданы вниз спустить.

– А вы мной не командуйте, – высокомерно ответил Михаил. – Я, в отличие от некоторых, в своем доме нахожусь.

– Ну да, – согласилась Агата, – наверное, ты тоже его строил?

Михаил злобно покосился на Агату и удалился. Алиса огляделась по сторонам, потом, что-то вспомнив, выскользнула из кабинета и спустя пару минут вернулась с пакетом, из которого торчала шахматная коробка.

– Ну, уж этого я Любе не оставлю, – произнесла она. – Я их лично заказывала.

– И правильно, – согласилась Агата. – Я бы и дом на прощание подпалила вместе с этим выводком, да жалко дома.

– А, кстати, что это за история со строительством? – вскинулась Алиса. – Неужели Люба его действительно строила? Я ее как-то слабо представляю в этой роли. По-моему она тяжелее рюмки ничего не поднимала…

– Ой, да ну ее, дуру, – отмахнулась Агата. – Она как за воротник зальет, так начинает рассказывать истории о своей жизни, как она за матерью ухаживала, какая заботливая была… Свекровь-то твоя покойная с Вовкой жила, и не в этом доме, а в старом. Он как раз на этом месте и стоял. Маленький такой домик был, две комнаты. Вот его они действительно всем миром строили. Вовке тогда лет шестнадцать было, ну а Любке около двадцати, она уже замужем была. Когда Вовка на Анне женился, они в этот дом и въехали, больше жить негде было. Свекровь твоя та еще ведьма была, царствие небесное, Анну поедом ела и Вовку против нее настраивала. А Люба замуж вышла, к мамочке прилетала навестить, да выгребала у нее пенсию, да урожай с огорода. Анна то моя хозяйка была хорошая, вроде тебя. Все на ней было. А эта кикимора прибегала к мамочке, приносила ей яблоки зеленые, за рубль… Их и есть то никто не хотел… Ну, а потом Вовка разбогател, дом этот построил, но мать его к тому времени уже умерла, а Люба в строительстве не участвовала… Где эта Гулька в конце концов?

Пришедшая Гуля, с небольшой сумкой через плечо, помогла нести чемоданы. Вещей набралось много. Три женщины стащили их вниз сами. На лестнице с невозмутимым лицом стоял Михаил и курил, не двигаясь с места. Выходя, Алиса бросила ключи от дома на пол.

Маленькая «Хонда» Алисы медленно вырулила со двора. Гуля закрыла ворота и уселась на заднее сидение, потеснив чемоданы. Алиса секунду смотрела на дом, который за пару часов стал ей совсем чужим.

– Не бойся, девочка, – ласково сказала Агата. – Все еще образуется.

Синяки сходили мучительно долго. Все время я сидела дома, отходя от похорон и разыгравшихся после них событий, которые при всем желании трудно было назвать приятными. К счастью, театральный сезон был закончен. Театр впал в слабую дрему, которую прерывали лишь матерные выкрики рабочих, заканчивавших замену канализации и косметический ремонт здания. Агата потчевала меня плюшками, хотя я сурово запрещала печь – так к началу сезона ни в одно платье не влезешь.

Однажды вечером мне позвонили из театра и предложили поехать в небольшой тур по окрестным селам. Звонила мне Зина Гуц, которая втайне надеялась, что я откажусь. Но я согласилась сразу. Мне нужно было развеяться, а утомительные поездки по отвратительным дорогам, маленькие, плохо освещенные залы, и здоровая злость на устроителей подобных спектаклей в данное время были самым подходящим выходом. Правда, публика всегда была более благожелательна. После спектаклей нам дарили полевые и садовые цветы, корзины с ягодами и яблоками, если позволял сезон, а также огромные, как зонтики шапки подсолнухов. Правда, в конце июня надеяться на яблоки и подсолнухи не приходилось, но я и не настаивала. Лицо к тому времени пришло в полный порядок. Одевшись, я пошла в театр.

Оказалось, что первый спектакль мы должны были дать не в глубинке, а в родных стенах для детей из детского дома. Гуц, видимо, перепутала, а может, и нарочно не донесла до меня нужной информации, надеясь отнять у меня не Офелию, так хоть Золушку. Я разрушила ее ожидания, поздоровалась с молодым режиссером Беляковым, который ставил «Золушку» и пошла разыскивать актеров. Спектакль должен был состояться в четыре часа. «Золушка» не блистала особой сложностью, да и играли мы его столько раз, что роли у всех от зубов отскакивали. Ну, а поскольку Беляков в нашем театре особым авторитетом не пользовался, большая часть труппы на репетицию не явилась. Я послонялась по гримеркам, поговорила с Зиной Гуц, которая фальшиво выразила мне соболезнования и отправилась пить кофе. До спектакля было еще более трех часов, так что вдыхать аромат пыльных кулис мне совершенно не хотелось. Не знаю уж, почему во мне видели талантливую актрису, я так совершенно не считала. Не бросали в меня трепет имена классиков, не вдохновляла перспектива быть театральной примы провинциального театра. Была бы Москва… А так…

Спустя два часа я, выпив кофе в маленьком кафе и побродив по магазинам, вернулась в театр. Там царила более оживленная атмосфера. Я пошла к себе в гримерку, по дороге заглянув в апартаменты напротив. У зеркала сидел Колька Бреусов и мазал лицо белым гримом. Колька тоже был из молодых актеров. Ему доставались преимущественно эпизоды. Со мной в спектаклях, например, он по очереди играл третьего гнома Белоснежки, могильщика в «Гамлете» и скомороха на ряде корпоративных вечеринок. Самой большой его удачей была роль Кота в сапогах, где я играла принцессу.

– Привет, – оскалился он. – Как поживает самая богатая актриса нашего театра?

– Хреново, – ответила я. – Синяки сошли, проблемы остались.

Колька повернулся ко мне. Левая часть его лица уже была выкрашена в белый цвет грубыми и неаккуратными мазками, правая осталась нетронутой, отчего его некрасивое лицо приобрело зловещее выражение, особенно когда он так скалился.

– Да ладно тебе, перемелется, – философски заметил он. Колька меня уже достаточно хорошо знал и догадывался, что делиться своими проблемами я не намерена.

– Что у нас нового? – осведомилась я.

Колька снова повернулся ко мне и захихикал.

– Шалаева сошла с ума, – доложил он.

– Да ладно, – саркастически усмехнулась я, – этого бы все равно никто не заметил. Что случилось на этот раз?

– Она как всегда возомнила себя Джулией Ламберт, – доложил Колька.

– И только то? – разочарованно протянула я. – Что, опять доставала из лифчика красный платок?

– На этот раз она решила, что ее имиджу требуется молодой любовник, – хихикнул Колька.

Я с размаху села на табурет.

– Господи, и кому же так не повезло?

– Угадай, – хихикнул Колька, растянув рот до ушей, отчего стал сильно смахивать на Буратино. Ну, еще бы, с таким-то носом….

– Неужели?.. – изумилась я.

Колька хихикнул и начал рассказывать. Стареющая театральная прима давно скучала, мечтая вновь потрясти закулисье громким скандалом. Отнимать роли у меня было уже бессмысленно. Тогда она, в очередной раз вспомнив о своем идеале, решила, что ей нужен молодой любовник. Взять его вне театра было особенно негде. Поклонники Шалаевой вымирали как мамонты, последний признавался в любви диве лет двадцать назад. Даже цветы чета Шалаевых себе покупали самостоятельно, а потом подговаривали старых приятелей дарить их на спектаклях.

Осознав, что привлечь человека стороннего Шалаевой не удастся, она решила покопаться в своем ближнем окружении. Колька был выбран по принципу научного тыка, когда остальные кандидаты в ужасе от подобной перспективы попрятались по щелям. Молодого и не слишком востребованного актера Шалаева решила продвигать вперед, надеясь, что тот отблагодарит ее со всей пылкостью молодого растущего организма.

Однако Колька прильнуть к морщинистым персям не торопился. Умильные взгляды его смешили, комплименты не слишком радовали, особенно если учесть, что Шалаев стал на него смотреть зверем и урезать и без того маленькие роли до совершенно микроскопических. Шалаева же, по примеру своего идеала, начала задаривать Кольку подарками.

– Она решила меня купить, – ехидно изрек Колька. – Угадай чем?

Я глубоко задумалась.

– Так… Джулия Ламберт дарила своему любовнику украшения, золотой портсигар… Обставила по своему вкусу квартиру… Что же могла предложить тебе наша секси-леди? Денег у нее кот наплакал, на зарплату особенно не разбежишься… В ее квартире я была как-то года три-четыре назад, там тоже особым шиком не пахло…

Я схватилась за сердце.

– Колясик, она подарила тебе свою искусственную челюсть? Или те бусики из искусственного жемчуга, облезшие еще при социализме?

– Не… Все куда запущеннее. Она решила подкупить меня пирожками.

– Пирожками?

Мне стало плохо.

– Надеюсь, ты их не ел? – сурово спросила я. – Я же была у нее на обеде. Так хуже ее супчика-болотца я не ела ничего и никогда, даже в момент своей глубокой нищеты.

– Чего бы не поесть? – пожал плечами Колька. – Пирожки то из нашего буфета, хотя она уверяла, что пекла сама.

– Уверен? – засомневалась я. – Неужели она бы так подставилась?

– Я тебя уверяю, что наши пирожки я отличу от других без всякого вскрытия и экспертизы. Они и горячие-то дерьмо, а уж холодные и подавно: скользкие, жирные и противные. Вот такими она меня и пичкала, да еще приговаривая: «Ах, Николя, какой вы худенький! Кушайте, вам полезно!»

– Жрал?

– Жрал. А чего? Сэкономил на обеде. Глядишь, она как Джулия будет подбрасывать бабло и дарить украшения и одежду.

– Ну да. Тебе очень пойдет ее шляпка с вуалью, которую не доела моль.

– Злая ты, Алиска, – вздохнул Колька и потянулся к моей коленке, – нет чтобы утешить сироту на своей груди, приобнять и бескорыстно отдаться… так нет же, мне приходится терпеть преследования этой престарелой верблюдицы. А счастье было так возможно…

Колька шуровал руками уже довольно интенсивно. Я стукнула его по затылку.

– Мужчина, не надо щупать меня за здесь. Я и без вас уже женщина. Наденьте очки и обследуйте чисто визуально!

Колька хрюкнул.

– Ты уже стала разговаривать, как твоя подружка Евгения. От кого поведешься..

– …От того и забеременеешь, я помню. Ладно. Пойду я к себе. Удачи тебе на любовном поприще. Смотри, не продешеви. Если ты отдашься Шалаевой за пирожок, я тебя лично удушу.

Колька захихикал, а я ушла переодеваться и гримироваться. Спектакль прошел хорошо. Я вообще люблю играть для детей, самая благодарная публика. После «Золушки» мне обычно приходят письма и рисунки меня любимой в бальном платье с короной на голове. Признаться, когда тебя рисуют, это довольно приятно.

После спектакля я вышла на улицу, вдохнула грудью свежий воздух и не спеша, направилась домой. Женька работала до восьми, других дел у меня не было. Агата грозилась сегодня приготовить свою знаменитую окрошку, так что вечер наверняка будет приятным и чисто семейным. Я даже не обратила внимания, что ко мне сзади пристроился какой-то молодой человек в темном костюме. И только когда дорогу мне перегородила черная «Тойота», а твердая рука цепко схватила за локоть, я поняла, что что-то не так.

– Эй, – возмутилась я. – Это что еще за такое?

– Садитесь, Алиса Геннадьевна, – раздался безукоризненно вежливый голос мужчины, толкающего меня в темное чрево автомобиля. Я не успела даже крикнуть, как меня запихнули внутрь, а машина рванула с места.

– Что происходит? – рявкнула я. – Вы кто такие?

– Глохни, сучка, – равнодушно произнес мужчина, сидевший рядом с водителем. Запихнувший меня в машину мужчина, в тот момент сидевший рядом со мной, с укором посмотрел на своего приятеля и повернулся ко мне.

– Алиса Геннадьевна, наш начальник желает побеседовать с вами. Вам ничего не грозит, так что успокойтесь. После беседы вас доставят домой.

– Ну да, – фыркнула я, – я ж такая доверчивая… Один такой мне уже пообещал, что уши мне обрежет.

– Надо же! – хмыкнул мужчина впереди и получил еще один укоризненный взгляд. Я поежилась, забилась в угол и замолчала, решив не провоцировать своих неожиданных спутников. Ехали мы недолго. Машина остановилась у ресторана «Славянский». Меня вежливо выдернули из машины. Я остановилась у ступенек так резко, что мой спутник, все еще державший меня за локоть, чуть не упал с разбегу.

– Что такое? – недовольно спросил он.

– Мы идем в ресторан? – недовольно спросила я.

– Ну да, – ответил он. – А что?

– Я не одета для ресторана, – невежливо ответила я. Мой спутник посмотрел на мою зеленую майку и джинсы с гримасой неодобрения, но потом махнул рукой.

– Вы будете разговаривать в отдельном кабинете, вас там все равно никто не увидит.

С этими словами он потащил меня внутрь. Я за тридцать секунда успела сказать ему, что до отдельного кабинета нужно дойти, а стало быть, меня увидят все, кто сидит в зале, но это его не остановило. В зале я слегка притормозила, выдернула руку и сама взяла спутника под руку. Интересно, он поймет, что я только с виду идиотка?

В кабинете за небольшим столом сидел человек, которого я видела пару раз вместе с мужем. Звали его Тимофей Захаров, и именно ему отошел контрольный пакет акций фонда, исправно платившего содержание для Агаты. Увидев его, я слегка успокоилась. Сопровождавший меня мужчина отодвинул мне стул, я села, не дожидаясь приглашения, закинула ногу на ногу и выжидающе посмотрела на Захарова. Он жевал и смотрел на меня невежливо. Я пожалела, что не курю. В этой мизансцене мне бы очень пошло курить и стряхивать пепел в тарелку, пуская кольца дыма в лицо Захарову.

– Хорошо выглядишь, – хмуро сказал он, точно недовольный этим. – Траур не носишь?

– Жарко, – пожала я плечами. – Да и со спектакля я. Сорок дней кстати послезавтра. Придете?

– К тебе? Или к сестрице его? Теперь она в доме хозяйствует.

Я пожала плечами.

– Меня она вряд ли позовет. Так что я сама уж… на кладбище схожу, да у себя дома устрою обед. На ресторан денег уж нет, не обессудьте.

– Вот именно, денег… – сморщился Захаров и отложил вилку. – Есть хочешь?

Я пожала плечами. Захаров махнул рукой, и перед нами материализовалась официантка.

– Латте и сырную нарезку, – попросила я, не глядя в меню. Официантка исчезла, и спустя несколько минут, я получила свой кофе и сыр.

– Значит так, девочка, – хмуро произнес Захаров. – Не буду убеждать тебя, что пригласил в гости исключительно из-за моего к тебе хорошего отношения. Я тебя знаю мало, почему добрых чувств не испытываю. Были у меня с твоим мужем дела, ты, наверное, в курсе. Так вот, после его смерти мы не досчитались кое-каких средств.

– Вы хотите сказать, что он их украл? – холодно спросила я.

– Не хочу, хотя кто знает… Последние его действия выглядят крайне странно и подозрительно. Он провел несколько удачных сделок за последний месяц, через него прошло около пятидесяти миллионов долларов… Чего глаза выпучила? Да, дорогая, полтиничек… Деньги прошли, клиенты их получили, наша доля составляла десять процентов. Так вот, этих денег на счетах нет.

Я отхлебнула кофе, подавилась и закашлялась. Захаров с интересом посмотрел на меня.

– Теперь понятно… – с трудом выговорила я.

– Чего тебе понятно?

– О каких деньгах говорил этот Эль-Нинье?

– Какой Эль-Нинье? – не понял Захаров. Я откашлялась и в красках описала ему нападения на меня в собственной квартире. Судя по всему, с историей он был знаком, хотя и не подал виду. Я же наблюдала за ним с искренним интересом.

– Ну, – усмехнулся он, – и чего ты глазами зыркаешь? Думаешь, я его подослал?

Я скромно опустила глаза и весьма фальшиво ответила:

– Ну что вы, мне такое даже в голову не пришло.

Захаров оглушительно громко захохотал, прямо как гусак. На хохот сбежались официантка, сопровождавший меня мужчина и еще какой-то тип с бандитской физиономией, которая показалась мне знакомой. Захаров утер слезы, махнул рукой, выпроваживая всю компанию.

– Ох, насмешила ты меня. Я долго думал, чего ж Володька на пигалице женился. Мог бы и в любовницах подержать, а он сразу под венец. А теперь вот понимаю… Как же ты его окрутила, девочка, что он голову потерял?

Я не ответила.

– Вот-вот, он тоже молчал и улыбался. Он же тебе звонил каждую минуту, совсем ошалел от тебя, каждую минуту о тебе вспоминал. Помню, сказал ему, поехали, Вовка, на рыбалку, а он мне – не могу, Алисочка ждет…

Я не ответила и только грустно улыбнулась, отвернувшись в сторону. В горле запершило, а в глазах появились предательские слезинки. Захаров выдержал паузу, а потом заговорил, уже по-деловому, жестко и с нажимом.

– И вот ведь какая штука получается, Алиса, свет, Геннадьевна… Мержинский в жене души не чаял, бежал к ней каждую минуту свободную. Все вокруг знали, что он тебя обожал. И тут – хлоп! Помер наш Володя. Неожиданно. И что характерно, в гроб с собой забрал все денежки. Наследнички то его вместо бабок шиш под нос получили.

Я повернулась и посмотрела прямо ему в глаза. Тяжелое лицо Захарова с массивными челюстями придавало ему сходство с зубром, который решил атаковать противника.

– И что самое любопытное, – вкрадчиво произнес Захаров, – Володя ничего не оставил своей горячо любимой супруге. Ни дом, ни машину, ни деньги, лишь опекунство над старой тещей от первого брака.

Я пожала плечами. Чего перечислять подробности, которые мне давно известны?

– Ты не торопись, девочка. Я ее не все сказал. Мы Агату пробили по своим каналам. У нее есть счет в банке, накопительный. И сумма на нем около двух тысяч долларов, чуть больше. И все. Плюс содержание из моего фонда, на которое вы, как я понял сейчас и живете. Плюс твоя мизерная зарплата в театре и выручка с продаж украшений, что в общей сложности, за минусом расходов, составляет около пятисот долларов. Не густо вроде. На твоих счетах денег тоже почти нет, ты сразу тратишь все, что туда поступает.

– Вот тебе и тайна банковского вклада, – усмехнулась я.

– И я, признаться, не пойму, что случилось, – небрежно сказал Захаров. – С одной стороны великая любовь, с другой – полное отсутствие денег для жены. Что любопытно: ты даже не прописана в его доме, так что прав на него не имела. Судиться за дом не захотела, финансовых претензий к наследникам не имела, завещание пересмотреть не потребовала. Осталась с голой задницей и ничего не предприняла, хотя адвокат тебе это предлагал. Почему?

– А я бы выстояла против его семейки? – ядовито поинтересовалась я. – Одна только Люба готова сожрать любого, кто покуситься на то, что по ее мнению, принадлежит ей. А Миша, с Ладой? Те еще родственнички… В доме не прописывалась, потому что не хотела с документами возиться. Я в маминой квартире прописана, так что мне было без разницы.

– А мне сдается, что ты чего-то недоговариваешь, – сурово прервал мои излияния Захаров. – Ты смотри, я с тобой по-доброму разговариваю пока, но ведь можно и по-другому. Завещание Володя составил буквально за месяц до смерти. До этого он про завещание и не думал, а тут что-то произошло.

– У него инфаркт был, – пояснила я. – Он даже в больницу попал. После этого, наверное, завещание и написал. Мне, во всяком случае, он ничего не говорил.

– Знаю я про больницу. Ему как раз у меня плохо и стало после того как… ну, не важно… Почему он тебе ничего не оставил? Такое впечатление, что он всех хотел кинуть, в том числе и тебя.

– Глупости, – фыркнула я.

– А как ты это можешь объяснить?

– Никак не могу. Не знаю. Сама была в шоке, когда узнала, что ничего не получу. Но меня в тот момент не это беспокоило. Я была оглушена, раздавлена. Если бы не Агата, не знаю, как бы я через все это прошла. Сперва мама, потом Володя…. Я ведь совсем одна осталась…

– Ты меня не жалоби, – вспыхнул Захаров, а я зло окрысилась в ответ.

– А я не жалоблю, а констатирую. Не знаю я, почему он ничего мне не оставил! И знать не хочу, во всяком случае, сейчас.

Захаров помолчал, а потом с любопытством посмотрел на меня. Я нервно допила кофе и отодвинула чашку в сторону.

– Сейф в доме ты выпотрошила? – поинтересовался он. Я помотала головой.

– Нет, Агата. Но при мне, так что можно сказать, что я.

– Сколько там было?

– Две тысячи. Долларов, разумеется. И мои драгоценности. Володя не держал в доме крупных сумм. Я бы даже и не тронула этих денег, про сейф Агата вспомнила.

– Она что, код знала?

– Знала. Володя ей доверял и любил.

Захаров задумался, потом махнул рукой. На зов прилетела официантка.

– Коньяку бутылку, закуску, фрукты, – буркнул он. Официантка испарилась и прилетела с завидной расторопностью. Захаров налил мне коньку, я выпила, закашлялась и закусила лимонной долькой.

– Глупых баб Володька просто трахал, а на красивых и умных женился, – задумчиво произнес он, глядя на меня.

– Это комплимент? – ядовито поинтересовалась я.

– Это констатация, – иронично передразнил меня Захаров. – Будь ты дура, он бы никогда на тебе не женился. Так, покувыркался пару раз в койке и думать забыл. А ты не дура. Вот скажи, если бы он оставил тебе пять миллионов долларов, что бы ты сделала?

– Сбежала бы, – не задумываясь, ответила я. – Меня тут особо ничего не держит, подружка да Агата…

– А если бы ты знала, где деньги, но не смогла бы их взять до определенного времени? – лукаво спросил Захаров. Я глубоко задумалась.

– А почему бы не смогла? – поинтересовалась я.

– Ну, скажем, они спрятаны где-то. Зарыты. И взять их можно только в определенное время.

Я фыркнула.

– Ну да, причем для этого нужно собрать восемь золотых скарабеев, собрать из них мозаику и прочесть заклинание в полнолуние шестого июня.

– Ты не смейся, я думай, – строго сказал Захаров. – Я про клад образно… Что бы ты сделала? Затаилась и ждала, пока с тебя не снимут наблюдение? Так?

– Да ну, – отмахнулась я, – у меня столько нервов нет. Я бы все равно сбежала. Вернулась бы тогда, когда можно будет забрать деньги. Только это глупость все.

– Почему глупость?

– Я в этом случае должна знать, где они лежат, ведь так?

– Так.

– Кто их в труднодоступное место спрятал? Володя?

– Ну да.

Я усмехнулась и, не дожидаясь, пока Захаров меня обслужит, сама налила себе коньку и выпила.

– А зачем ему прятать деньги в труднодоступное для меня место? Чтобы я смогла их забрать, когда все уляжется? Тогда почему в труднодоступное? Он мог зарыть их в нашем саду, мог спрятать в доме, мог закопать в лесу под приметным деревом, но он, как вы считаете, спрятал их в таком месте, которое я могу посетить не сразу.

– Не обязательно не сразу. Он мог их спрятать так, что ты физически не можешь их забрать в течение определенного времени. Хотя ты права, это действительно глупо. К тому же вряд ли он обналичивал такую сумму. Скорее всего, пять миллионов лежат на каком-нибудь счете.

– Так что же мне мешает в этом случае, если эти деньги лежат в банке? – иронично искривила я бровь. – Почему я не могу забрать эти деньги?

– Например, по факту наследования, – пожал плечами Захаров. – Полгода должно пройти.

– Да ладно вам, – отмахнулась я, – это не недвижимость, а наличные. Здесь нет никакой разницы. Может быть, у меня возникли бы какие-нибудь проблемы в банке, где мне пришлось бы доказывать, что я супруга Мержинского и имею право на все его деньги. Но в этом случае я все равно бы уехала и воспользовалась бы отделением банка в другом городе. Просто, чтобы не нарываться на неприятности. Нет, ваша теория тут не подходит.

– А какая подходит? – заинтересовался Захаров.

– Скорее всего, Володя не собирался никого кидать. Деньги перевел на какой-нибудь счет, но вам ничего сказать не успел, потому что получил инфаркт. И если это так, то ни вы, ни я, скорее всего не узнаем, куда он дел эти деньги. Тут я вам ничем помочь не могу. Мне очень жаль.

– В твою концепцию не укладывается пара мелочей, – возразил Захаров. – Насчет наследства ты ошибаешься, кстати. Наследники капитала точно так же ждут полгода, прежде чем забрать деньги. И вот еще что. Он успел составить завещание. Значит, обо всем позаботился.

– А те деньги у него уже были на тот момент? – поинтересовалась я.

– Были. В завещании все имущество он оставил родственникам и почти ничего не оставил тебе. Это странно. По всеобщему мнению, жили вы душа в душу, друг друга обожали. Почему же он не захотел тебя обеспечить после смерти.

– Надоела мне эта сказочка про Белого бычка, – досадливо протянула я. – Я уже сказала, что ничего не знаю.

– Если бы он все действительно оставил родне, я бы подумал, что ты, скажем, наставляла ему рога и он об этом узнал, – задумчиво произнес Захаров. – Но они с его так называемым наследство получили кучу проблем и почти никакой прибыли. Не знать этого он не мог.

– Я во всяком случае, не знала, – встряла я.

– Ты в курсе, что он взял бешеный кредит в банке под залог дома, машины и фирмы?

– Уже в курсе. Родня просветила.

– И куда он эти деньги дел?

– Откуда мне знать?

– Поручителями в банке названы его родственники, а не ты. И теперь весь долг по кредиту выплачивать им. Сестра даже не понимала, что подписывает, потому что была пьяна. Фирма записана на Володю и его компаньона, но компаньон продал свои акции Михаилу Соколову. Соколов утверждает, что столько денег у него не было, их ему одолжил Володя. Теперь кредит висит на Михаиле. Легко отделалась только Варвара. Он завещал ей вторую машину, на которой никаких долгов нет.

– Я уже в курсе, – прервала я. – И в чем суть этого монолога?

– Подерзи мне еще, – сурово сказал Захаров. – А суть такова – все это он проделал за те две с половиной недели после выхода из больницы.

– Он действительно был очень занят, – медленно сказала я. – Я умоляла его поберечь себя, но он только отмахивался. А я как раз крутилась, как белка в колесе, у нас премьера намечалась, я дома почти не жила, ночевать только приходила.

– Дальше. Он поехал в Германию, где встретился с нашим партнером. После Бонна он почему-то не полетел сразу домой, а заехал в Чехию, точнее в Прагу. В Праге у него никаких дел вроде бы не было. Зачем он там оказался?

– Гранаты покупал, – ответила я. Захаров вытаращил глаза.

– Зачем? – оторопело произнес он. – Чего взорвать хотел?

Я рассмеялась.

– Да я попросила. Чешские гранаты, лучшие гранаты в мире. Это камни такие полудрагоценные. Совсем не то, что вы подумали.

– Тьфу, господи, – выдохнул Захаров. – Я грешным делом и правда подумал, что… Ладно… Гранаты, говоришь?

– Гранаты, – кивнула я. – Честно говоря, я надеялась, что он останется там подлечиться, и даже хотела приехать к нему, но он обернулся за пару дней.

– Гранаты привез?

– Привез. Я из них как раз сейчас ожерелье делаю.

Захаров замолчал, с сомнением посмотрел на рюмку с коньяком, потом все-таки выпил. Я тоже отпила из своей, потому что в голове уже приятно шумело, а напиваться до чертиков мне не хотелось.

– Ты хотя бы предполагаешь, где он мог спрятать эти деньги? – спросил Захаров. Я отрицательно покачала головой.

– Клянусь, что не знаю. Я бы сейчас тут не сидела, если бы знала. Уехала бы в Европу. Паспорт есть, виза еще действует. А оттуда махнула бы в Аргентину.

– Почему в Аргентину?

– Говорят, Аргентинское гражданство получить можно как не фиг делать. Страна бедная, торгует гражданством направо и налево вполне официально. А с деньгами жить можно в любой стране.

– Если бы доехала до Аргентины, – скептически заметил Захаров. – Доброжелателей у тебя хватает. Ты в курсе, что тебя пасут?

– Так ваши поди, – удивилась я.

– Мои тоже. Но не только. Сергей! – крикнул Захаров. В комнату вошел мой попутчик, посмотрел на него вопросительно.

– Покажи ей, – приказал Захаров. Фраза прозвучала как-то двусмысленно, я опустила глаза в район пупка Сергея, отчего тот вдруг смутился. Он сунул руку в карман пиджака и вытащил обыкновенный красно-желтый конверт, в которых обычно выдают фотографии. Я взяла конверт и высыпала на стол увесистую пачку снимков. Разложив их по столу, я уставилась на изображения разных людей.

– Знакомых видишь? – спросил Захаров. Я ткнула пальцем в одну.

Этого можете не брать в расчет. Это Нафаня. Мой, так сказать, поклонник. Таскается за мной уже с год, сидит на каждом спектакле. Странно, что сегодня я его не видела.

– Сегодня он тоже был, – негромко сказал Сергей. – Только сидел на последнем ряду.

Я посмотрела на него долгим оценивающим взглядом, который Сергей выдержал с невероятным достоинством.

– Вот этих двух я тоже где-то видела, – сказала я, ткнув пальцем в двух совершенно квадратных парней в кожаных куртках, нелепо смотревшихся на них в свете явно хорошей погоды. Народ вокруг был одет в майки. Судя по цветущим пионам на клумбе, снимок был сделан недавно, а хорошая погода в июне нас не баловала слишком часто.

– Ребята из бригады Косого, – спокойно ответил Сергей.

– Не знаю никакого Косого, – нахмурилась я.

– Косой работает на Глову, – пояснил Сергей. Я вытаращила глаза.

– Зам губернатора выслеживает меня?

– А чьи, по-твоему, деньги увел твой муж? – меланхолично поинтересовался Захаров.

– Я думала, ваши…

– Мои тоже. Но я это переживу. А для Пети Гловы это ощутимый урон.

Я промолчала. Внимательно оглядев фотографии, я отложила их в сторону.

– Больше никого знакомых я тут не вижу. Мужчины, который напал на меня, здесь тоже нет. Или это был ваш человек?

– Нет, – помотал головой Захаров. – Не наш. Ты ничего больше мне не хочешь сказать?

– Про что?

– Про то, где искать эти деньги?

Я покачала головой.

– Я уже сказала – не знаю. И, если это возможно, объясните Косому и Глове, что я этих денег не брала, куда их муж дел – не знаю и знать не хочу. И пусть они оставят у меня в покое.

Захаров кивнул и снова уткнулся в свою тарелку. Я поняла, что аудиенция закончена и встала.

– Ваши мальчики меня отвезут?

– Отвезут, – буркнул Захаров, не поднимая глаз от тарелки.

Я пошла к выходу, но у дверей остановилась и повернулась к Захарову.

– Почему вы мне помогаете?

– Я еще ничего не сделал, – невнятно произнес он.

– Да бросьте вы. Так почему?

– Потому что Вовка просил тебя беречь. И потому что верю, что ты не знаешь, где эти деньги.

На девятый день после смерти Мержинского, в дом Агаты влетел разъяренный Михаил. Он с визгом притормозил у крыльца, едва не задавив черную кошку соседки Агаты, которая грелась под еще слабым солнышком на слабо нагретом асфальте. Кошка метнулась в сторону, влетела на забор, откуда посмотрела на Михаила с нескрываемым презрением. Он выскочил из машины и хлопнул дверью так, что в его сторону повернулись все немногочисленные прохожие.

Алиса и Агата убирали со стола. В дом Мержинского, где теперь хозяйствовала Люба, ни Алиса, ни Агата не явились, устроив поминки у себя, о чем предупредили всех знакомых. В маленьком доме сразу стало тесно. К Любе приехали только Варвара с семьей, адвокат Мержинского и несколько подозрительных личностей, которые хмуро озирались по сторонам и задавали странные вопросы. Последним явился скользкий тип, являющийся представителем какого-то банка. Люба, уже изрядно набравшаяся, пропустила момент объяснения и никак не прореагировала на сообщение, что под дом взят кредит, дом принадлежит ей, и она уже просрочила очередной платеж. Пьяненькая Люба пала посланнику на грудь, выдала рюмочку, блин и попотчевала историей, как она строила этот дом. Посланник банка блин откушал, от рюмочки отказался и, оставив документы на столе, отбыл. Бумаги провалялись на столе до самого вечера, пока с работы не приехал Михаил, злой как собака. Увидев документы, вникнув в их содержание, он злобно выругался и, невзирая на вопли пьяной мамаши и вопросы жены, рванул из дома прочь. Незадолго до возвращения домой, у Михаила состоялся очень неприятный разговор с представителем другого банка, после которого спешно был вызван бухгалтер, доложивший о состоянии дел фирмы «Любимые окна» и строительного магазина. После этого разговора у Михаила появились вопросы к вдове дорогого дяди, которая явно знала больше, чем желала показать.

Михаил появился в дверях и остановился, не зная, что сказать. Агата, вытиравшая тарелку, повернулась к нему без всякого удивления.

– О, родственничек дорогой пожаловал, – презрительно произнесла она. Не знай Михаил Агату уже много лет, он наверняка бы подумал, что после этих слов она сплюнет на пол. Однако Агата была слишком хорошо воспитана.

– Алиса дома? – буркнул он.

– Дома, а тебе что за дело до нее?

– Это мое дело, – нелюбезно парировал Михаил, – и вас оно не касается.

– Возможно, – с ядовитой ухмылкой на лице отрикошетила Агата, – но ты явился в мой дом. А то, что происходит в моем доме, меня касается, и еще как. Так что, лети голубь, домой, тебя тут не ждали.

Алиса с грудой тарелок появилась как раз в тот момент, когда Михаил уже открыл рот, чтобы рявкнуть на зарвавшуюся старуху. Алиса тоже посмотрела на гостя без удивления. Впрочем, любезной она, так же как и Агата, быть не собиралась.

– Привет, – равнодушно произнесла она, – кажется, это последние тарелки.

Агата, промяукав что-то нечленораздельное, вышла из кухни, но Михаил был уверен, что она где-то рядом и наверняка подслушивает. Алиса же без особой спешки расчистила кусочек заставленного посудой стола, смахнула с табуретки соринки и придвинула ее Михаилу.

– Чаю выпьешь? – буднично спросила она, но голос был неживым, словно у автомата. Михаил почувствовал, что его присутствие Алисе явно неприятно.

– Выпью, – ответил он. – Поминки делали? А чего к нам не приехали? Все про вас спрашивали…

– Ну да, особенно мамочка твоя, – рявкнула Агата из коридора. Точно, подслушивала, старая грымза!

– Миша, – мягко произнесла Алиса с легкой извиняющейся улыбкой на лице, – ну что ты, действительно, глупости говоришь? Ну, кто нас там ждал?

– Ну… Все равно, – промямлил Михаил. – Не по-людски это. Все же ты его жена была. Должна была присутствовать…

– Никому я ничего не должна, – холодно и жестко ответила Алиса, и ее лицо мгновенно изменилось. Теперь от внезапно вспыхнувшего хлебосольства не осталось ни следа. В зеленых глазах вспыхнули красные точки.

– Ладно, – так же холодно ответил Михаил. – Я, собственно, по этому поводу и приехал. Скажи мне, дорогая родственница, известно ли тебе, что твой супруг взял кучу кредитов под залог недвижимого имущества и фирмы?

– В первый раз слышу, – не моргнув глазом, ответила Алиса. В ее голосе не слышалось ни малейшего сомнения.

– Вообще не слышала?

– Вообще не слышала. А что?

– А то, что по идиотскому завещанию твоего супруга эти кредиты теперь надлежит выплачивать нам: мне, Ладке и матери.

– Так вам и надо! – донесся зловещий шепот из коридора.

– Агата, если уж вы все равно подслушиваете, может, выйдете к нам? – крикнул Михаил в пространство темного коридора. Агата немедленно воспользовалась приглашением и села напротив Михаила, уставившись на него как цербер. Алиса, словно почувствовав ее поддержку, неторопливо налила себе чаю и тоже села.

– Ну? – не выдержал Михаил.

– Что – ну? – спросила Алиса, недоуменно подняв бровь.

– Что ты знаешь по поводу этих кредитов?

– Я уже сказала – ничего.

– А вы что-нибудь про это слышали? – повернулся Михаил к Агате.

– Только что от тебя узнала, – невозмутимо произнесла Агата, а потом спросила с внезапно вспыхнувшим интересом: – А сумма то большая?

– Большая, – ядовито ответил Михаил. – И что самое неприятное, мы ее явно не потянем. Ты вообще знала, что ваша фирма – убыточная?

– Я в дела мужа не лезла.

– И что магазин тоже прибыли почти не приносит ты, конечно, не в курсе?

– Не в курсе. Это были дела Володи, я их не касалась.

– И что свою машину он незадолго до смерти продал и ездил по доверенности ты тоже не знаешь?

Алиса лишь покачала головой, но по губам скользнула легкая злорадная ухмылка. Агата так и вовсе не стеснялась и тихо хихикала.

– Как говорит современная молодежь, кинул вас Володя, – усмехнулась она. – Что же, нам одним страдать?

– Агата, – ужаснулась Алиса, – где ты набралась такой пошлости? Ты же порядочная женщина…

– Где, где…. У подружки твоей дорогой, где еще… Евгения, при всех ее замашках, иногда может ввернуть нужное словечко.

– Ну да, – фыркнула Алиса, – иной раз даже с ввертыванием она перебарщивает…

– Я вам не мешаю? – ядовито поинтересовался Михаил.

– Ну что ты! – хором ответили Алиса и Агата. Агата, с лукавым блеском в глазах, наклонилась к Михаилу и почти прошептала:

– А сколько там было на его счетах?

– Шестьсот пятьдесят долларов, – с тяжелым вздохом ответил Михаил. Агата расхохоталась и уткнулась в плечо хихикавшей Алисы.

– Да уж, – протянула Агата, – на эти деньги не разжиреешь при нынешних-то ценах. Рис вон нынче подорожал, масло растительное опять же…

– Издеваетесь?

– Не без этого, – скромно сказала Агата. – Но скажу я тебе, Мишенька, по старой дружбе, мы тебе ничем помочь не можем. У нас Володиных денег тоже нет.

– А сейф кто выпотрошил?

– Ну, я, – надменно произнесла Алиса, – а что? Только там тоже денег не было. Там драгоценности лежали. Или ты на мой бисер тоже претендуешь? Ты же прекрасно знал, чем Володя занимался. Он денег в доме не держал. Даже я не знала, где они у него запрятаны.

– Врешь ты все, – прошипел Михаил. – Не может быть, чтобы ты не знала.

– Почему это, не может? Я, Миша, своими делами занималась. А семейным бюджетом ведал муж. Случись какая-нибудь неприятность, в доме денег бы не нашли, Володя об этом всегда заботился. Весь доход от фирмы да магазина. Ну, и мои побрякушки тоже чего-то там стояли. Коснись нам проверка какая-нибудь, взять с нас особо было нечего.

– Для несведущей ты чересчур хорошо разбираешься в делах мужа, – фыркнул Михаил.

– Так я в курсе, что он деньги отмывал и брал за это свой процент, и даже знаю сколько, – пожала плечами Алиса. – Но как это все происходило, я не интересовалась. Так что те самые деньги, которые вы ищете, скорее всего, во что-то вложены, или на каком-нибудь счету. Только ходов к нему ни у тебя, ни у меня нет.

– Ты забирала какие-нибудь бумаги?

– Не отдавай, – предостерегающе крикнула Агата. Алиса лишь отмахнулась.

– Да пусть берет. На них ведь действительно кредит висит, может, хоть что-то прояснится.

Агата поджала губы и хмуро посмотрела, как Алиса удалилась из комнаты. Михаил нетерпеливо барабанил по столу пальцами. Может быть, хоть сейчас действительно что-то может измениться?

Алиса вернулась быстро, неся в руках видавшую виды пластиковую папку, наполненную какими-то бумагами. Михаил потянулся было к ней, но Алиса и не думала ее отдавать сразу. Она вывалила содержимое папки на стол.

– Вот, смотри. Сразу не отдаю, тут, может, чего-то и мое попадется. Это я оставлю себе. А остальное забирай.

– Я бы не отдавала, – буркнула Агата в пространство.

Михаил не ответил. Он алчно перебирал бумаги. Среди внушительной стопы листов попалось несколько документов, явно ценных только для Алисы: ее регистрация как частного предпринимателя, пенсионные договоры ее и мужа, ИНН, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, аттестат и еще кое-какие бумаги. Почти не похудевшую стопу документов Михаил вновь сложил в папку и встал.

– Ну, спасибо и на этом, – чуть повеселевшим голосом сказал он. – Может быть, действительно все образуется. Поеду я.

– Счастливо, – апатично ответила Алиса.

– Маме привет, – ехидно добавила Агата.

С документами Михаил сразу же приехал к адвокату. Тот явно не был рад увидеть Соколова у себя дома поздно вечером, но делать было нечего. Надев очки, адвокат быстро просмотрел документы.

– Ну, что я могу вам сказать, – дружелюбно произнес он. – вы, Михаил Николаевич привезли сюда обыкновенный хлам.

Михаил не ответил. Он и сам уже начал это подозревать, глядя как меняется лицо адвоката с каждой прочитанной бумажкой с откровенно-любопытного на брюзгливое и разочарованное.

– Вы уверены, что она отдала вам все? – участливо спросил адвокат.

– Не знаю, – подавленно произнес Михаил. – Она всего минуту отсутствовала.

– За минуту многое можно сделать, – поучительно произнес адвокат. – все интересующие нас бумаги она могла заранее вынуть, а вам подсунуть «куклу». Вы как думаете?

– Не знаю, – вяло произнес Михаил. Оживление, подбросившее его к небесам, когда Алиса отдала ему документы, испарилось, оставив место отчаянию и раздражению. – Она вообще-то девка неглупая, могла заранее предвидеть такую ситуацию.

– Вот видите, – закивал адвокат. – Документы она вам отдала сразу, без борьбы?

– Сразу. Правда, эта старая ведьма возражала…

– Это показалось вам странным?

Михаил пожал плечами.

– Да как вам сказать…. Скорее, нет. Это вполне в характере Алисы. Она… как бы вам сказать… Благородная что ли… Вот Агата другое дело. Она никогда ничего бы не вернула только из вредности.

– И тем не менее, благородная Алиса явно порадовалась тому, что у вашей семьи неприятности?

– Ну да. Хотя она нас особо никогда не жаловала. Особенно маму и Ладу. Она нормально только к Варваре относилась и ко мне. Агата вообще всех на дух не выносила, разве что Варвару она привечала. Но Варвару все любят… Даже машину она получила без всяких проблем. На этой машине единственной из всего наследства не висят никакие долги.

– А как ваш покойный дядюшка относился к вам? – вдруг спросил адвокат.

– Мне кажется, он ревновал, – медленно произнес Михаил.

– Ревновал вас к жене? Был повод?

– Ну… Мы почти одновременно познакомились. И я ей явно нравился. Мы даже на свидание один раз сходили, только у нас ничего не было. Я женат уже был, ну и все такое. Думал, сниму девочку, а она оказалась вот такой…

– Какой? Неприступной?

– Нет, не в этом дело… Чудной. Алисой из Страны Чудес. Я тогда даже немного влюбился. Дяде это не нравилось. Он вообще не хотел оставлять нас наедине.

– А как он относился к вашей маме?

Михаил снова пожал плечами и скривился.

– Мне кажется, он маму презирал. Она сильно пьет, и Ладка тоже любит заложить за воротник. А как напьются, так скандалят. Дядя этого не любил. Он никогда нам не помогал деньгами. Варваре помогал, а нам нет. Варвара в разводе, два спиногрыза на шее, а мы вроде не бедствуем. Мама много лет была директором универмага, потом мы его удачно приватизировали… Правда, в последнее время дела идут не очень… Вы же знаете, рядом построили новый торговый центр, треть наших арендаторов ушли туда, а на освободившиеся площади мы никак не можем найти постоянных клиентов. Торговый центр наш универмаг закрывает, да и вокруг все раскопано, надо дорогу в порядок приводить…

Михаил осекся, увидев, что на лице адвоката написано явное презрение и нежелание вникать в его проблемы.

– Михаил Николаевич, я очень вам сочувствую, но согласно оставленным Мержинским документам, все проблемы, связанные с его фирмами и… м-м-м… нашими делами, перешли к вашей семье. Вы знаете, какая сумма исчезла у господина Гловы? Знаете. Так что я от всей души советую вам эти деньги найти.

– Вы же знаете, что у меня таких денег нет, – беспомощно сказал Михаил. – Дядя со мной не работал… Почему вы не предъявляете претензии Алисе?

– Алиса Геннадьевна еще ответит на наши вопросы, но, думается, что мы от нее ничего не добьемся. А вот вам я не советую списывать ее со счетов. Она может что-то знать, пусть подсознательно. Что-то может знать и госпожа Берг.

– Послушайте, – внезапно вскинулся Михаил. – Алиса ведь все-таки вдова Владимира. Нельзя ли ее заставить хотя бы кредиты платить? Если у нее есть деньги, она раскошелится, или так или иначе задергается.

Презрение на лице адвоката стало очевидным.

– Михаил Николаевич, это очень тяжело сделать технически. Алиса Геннадьевна личность в городе известная. Наезд на нее мало что даст. Кто знает, куда она побежит жаловаться, а нам сейчас шумиха совсем не нужна. У Гловы очень шаткое положение, на носу обвинение в коррупции… Господин Мержинский, надо признать, очень ловко составил свое завещание. Так что предъявить на законном основании Алисе Геннадьевне нам нечего. Все финансовые претензии будут адресованы вашей семье: вам, сестре и маме.

– А-а-а…, – начал Михаил, – а на незаконном основании… можно будет что-то ей предъявить?

В глазах адвоката вспыхнули искорки.

– Смотря как этим заниматься, дорогой Михаил Николаевич, смотря кто будет это делать… К тому же у меня есть еще один вопрос к вам.

– Слушаю вас.

– Вы уверены, что умер действительно ваш дядя?..

Женька влетела в дом Агаты, когда мы собирались обедать. Несколько дней после моей встречи с Захаровым, я жила спокойно. Не могу сказать, что мне было скучно, так как, несмотря на обещанную поддержку со стороны местного авторитета, я в завтрашнем дне была не слишком уверена, отчего хандрила и раздражалась по пустякам. Агата распекала меня нравоучениями, я вяло огрызалась и мрачнела день ото дня. Видя, что нервное напряжение растет, Агата пыталась развлечь меня самыми разными способами. Получалось так себе. Из дома я выходить опасалась. По дороге на работу меня сопровождал эскорт в лице Сергея, наблюдавшего за мной из окна своего лакированного танка. Не имея возможности организовать развлечения вне дома, Агата старалась придумать в его стенах что-нибудь этакое, что встряхнуло бы меня и вернуло жажду жизни. Одним из ее изобретений стали цветные обеды.

Когда Женька ворвалась в дом, мы как раз садились за стол. Увидев подругу, я насторожилась. Волосы Женьки стояли дыбом, она была крайне небрежно накрашена, чего с ней в принципе не случается. Женька неоднократно говаривала, что даже на эшафот она пойдет при полном параде. Сегодняшний вид явно свидетельствовал о чем-то важном, произошедшем с подругой только что.

Агата, оглядев Женьку, вздохнула и достала из шкафа еще один прибор.

– Садись обедать, Женечка, – ласково сказала она. – У нас сегодня зеленый день.

– Угу, – буркнула Женька, рухнув на стул, а потом обеспокоено спросила: – Какой у вас день?

– Зеленый, – терпеливо повторила Агата.

Лицо Женьки выражало высшую степень обалдения.

– Это чего значит? – недоуменно спросила она. Я сжалилась над подругой.

– Это значит, что на стол будут поданы продукты определенного цвета. Зеленый суп, зеленый салат, зеленый чай. В красный день мы едим все красного цвета: помидоры, борщ, пьем каркадэ, ну и так далее. В желтый – желтый перец, омлет, лимоны. И так по цветам.

– Потрясающе! – восхитилась Женька. – А в синий? Хлебаете абсент и запиваете его медным купоросом?

– Ешь давай, горе луковое, – приказала Агата и поставила перед Женькой тарелку с овощным супчиком. Однако Женька и не думала успокаиваться.

– Агата, вы просто гений, надо же до такого додуматься! А по субботам я предлагаю устраивать прозрачный день. Очень хорошая встряска для организма.

– Это что? – удивилась наивная Агата, – день лечебного голодания?

– Вроде того. Это водка, вода и фунчеза! Организм в восторге, мы в экстазе. А после прозрачного дня – белый день: кефир и унитаз.

Я фыркнула. Женька рассмеялась в голос. Даже Агата, сидевшая с постным лицом, с большим трудом подавила усмешку.

– Давайте есть, – предложила она срывающимся голосом, – все стынет.

Женька ела неохотно, ерзала на месте, но молчала, хотя невооруженным взглядом было видно, что ее просто распирает от нетерпения поведать что-то захватывающее. Агата на Женькины корчи смотрела с неодобрением, я же почувствовала, что Женьку в неурочное время принесли очень важные новости.

Женька продержалась до чая, зеленого, разумеется. Небрежно откусив от печенья с мармеладом лягушачьего оттенка, она бросила в пространство.

– Интересно, чего ему все-таки было от меня нужно?

– Кому? – вежливо поинтересовалась я. Агата замерла у мойки. Женька бросила печенье на стол, отодвинула чашку с чаем и глубоко вдохнула. Сенсационные новости полились из нее рекой.

Вчера, уходя с работы в довольно позднее время, Женька с удивлением наткнулась на машину Михаила, припаркованную рядом с ее салоном. День был тяжелый, подружка устала и не имела ни малейшего желания добираться до дома на общественном транспорте. Меня в городе не было. Я как раз выступала в одном из сельских домов культуры, и забрать подругу не могла. К тому же Женька в обеденный перерыв сбегала на рынок и набрала себе уйму продуктов. Женька нутром чувствовала, что ручки пакета вот-вот лопнут и все ее добро окажется на пыльной мостовой.

Михаил вышел из машины, услужливо предложил подвести подружку домой. Женька согласилась. По пути Михаил изменил свое мнение, участливо поинтересовался, не голодна ли Женька и, услышав ее утвердительный ответ, отвез в ресторан. Там он столь же заботливо подливал подружке коньячок. Голодная Женька опьянела быстро. Михаил воспользовался моментом и повез ее домой, где и совершил с подружкой акт грехопадения.

Я захлебнулась чаем. Агата пороняла в мойку все, что держала в руках. Женька же была очень довольна.

– Ну, и как? – откашлявшись, произнесла я, – Миша произвел впечатление?

– Произвел, – хихикнула Женька. – Только совсем не то, что хотел. Бедный, он так старался выглядеть как мачо, но получилось так себе, хотя он приложил все усилия…

Соблазнить Женьку особого труда не составило. Михаил всегда вызывал у подруги греховные мысли, но тот упорно в ее сторону не смотрел. Тут же счастье таки свершилось. Однако подруга была крайне разочарована.

– Уверяю тебя, там не на что даже смотреть, не то, что чувствовать, – ехидно сообщила она. – Как там у Филатова было? «Да ведь ты из тех мужей, что безвреднее ужей. Егозят, да не кусают. Не сказать еще хужей…»

– Куртизанка, – прошипела Агата от мойки, но ее история Женьки явно увлекла.

– В общем, я всерьез пожалела, что не взяла с собой в постель бинокль или что посильнее, там, подзорную трубу или микроскоп. Бедный Миша, с него семь потом сошло, а я же в этот момент думала, что неплохо бы вымыть люстру.

Я рассмеялась. «Вымыть люстру» было любимым Женькиным выражением, применяемым к плохим любовникам. В соплячье еще время, Женька решилась на первый сексуальный опыт с одноклассником. Процесс ее не увлек. Действо происходило у нее дома, пока родители были на работе. Лежа под сопевшим парнем, Женька думала, что ее, как Золушку, родители нагрузили уймой разных забот, и неплохо было бы после рандеву успеть вымыть люстру, а не то она точно получит по шее.

Михаил оказался плохом любовником. Даже в хлам пьяная Женька не ощутила никаких приятных ощущений. Однако, как выяснилось, Миша преследовал иную цель, кроме как сбить подругу с пути истинного. Решив, что Женька размякла, Михаил принялся расспрашивать ее обо мне. И все бы ничего, кабы не одна особенность Женькиного организма. Пьянеющая Женька всегда сохраняла возможность соображать и даже без особых усилий могла выговорить «Лабрадор-Гибралтар», «сиреневенький», и «с подвыподвертом». С координацией было гораздо хуже. Получившее дозу спиртного тело не слушалось, мотыля подругу от стенки к стенке. На следующее же утро Женька, с раскалывающейся головой совершенно точно помнила все события минувшего вечера, ничуть не страдая алкогольной амнезией. Михаил об этой особенности явно не подозревал.

– Он так старался быть заботливым, – фыркнула Женька, – «Женечка, сю-сю-сю, ах-ах, тебе не дует? Тебе хорошо? Ты меня хочешь? Я аж сомлела от такой заботы. Думала, вот оно счастьице-то привалило. И тут как пыльным мешком по башке! Ты, говорит, не в курсе, где Алиса держит свои бабки? В каком банке? Не собирается ли куда-нибудь уехать?

Агата вполголоса выругалась на немецком языке. Меня тоже перекосило, хотя я была готова к подобному обороту. Но чтобы вот так сразу…

– А ты чего? – спросила я.

– А я чего… Я и знала бы, не сказала. Очень уж он меня обидел. И ведь какой нахал! Добро бы он меня обхаживал год, ну, месяц…

– Ну, неделю, – услужливо подсказала Агата.

– …ну неделю, – подхватила Женька, – тьфу на вас, какая неделя? Месяц! Не меньше. А то уложил в койку и давай пытать как Мюллер Штирлица. Вам, Агата Карловна, это должно быть понятно, – ехидно закончила Женька.

– Вот уж сомневаюсь, что при пытках Штирлица Мюллер прибегал к подобным методам, – невозмутимо парировала Агата.

– Ну, не знаю, вам виднее, – скривилась Женька. – Ну, в общем я ему честно сказала, что знать ничего не знаю. Потом поинтересовалась, зачем он меня спрашивает, потом оскорбилась, что он меня использует, потом разревелась, потом разоралась и велела ему убираться вон. Что он и сделал с великим удовольствием.

– И все? – тупо спросила я.

– Если бы. Утром он позвонил мне на работу. Был ласков до противности. Просил прощения и приглашал поужинать. И теперь вот я думаю: чего ему от меня надо?

– Тоже мне, загадка, – фыркнула Агата. – Да не поверил он тебе. Наверняка считает, что ты в курсе всех дел Алисы и знаешь, куда Володя дел все деньги.

– Да откуда мне знать, если Алиса и та не знает, – возмутилась Женька, а потом подозрительно спросила меня, – Или знаешь?

– Не знаю, – твердо ответила я. – И знать не хочу.

– Жаль, – сокрушенно вздохнула подруга. – На те бабки, что Володя заныкал, купила бы ты себе дом в Ницце, а мне бусики и собственный салон в пригороде Милана.

– Не разевай рот на чужой каравай, – предупредила Агата, – особенно на тот, что лежит неизвестно где.

– Не переживайте, Агата Карловна, – беззаботно ответила Женька, – вам там тоже останется на безбедную старость, гроб с позолотой и Шопена.

– Сейчас как дам в лоб, – предупредила Агата, пригрозив Женьке половником.

– Злые вы, уйду я от вас, – вздохнула Женька. – А мне-то что делать? Идти на свидание с Мишей или послать его на три, пять, семь или более букв?

– Сходи, – пожала плечами я. – Своди его в «Камелот». Там, говорят, недавно сменили повара. Оценишь кухню, потанцуешь.

– А если он о тебе начнет расспрашивать?

– Так и расскажи ему всю мою биографию. Начни с того фиолетового камушка, который ты у меня стырила в детстве.

– Злыдня! – возмутилась Женька. – Ты мне что, этого камушка никогда в жизни не простишь?

– Прощу. Но не забуду. Я эту рыбку полдня выкладывала, у меня даже шея обгорела. А ты мало того, что камень украла, так еще и рыбку разломала.

– Иногда я тебя просто ненавижу, – с притворным возмущением сказала Женька. Я пожала плечами.

– Я это как-нибудь переживу.

Женька наверняка нашла бы что мне ответить, но тут скрипнула калитка, а через минуту кто-то постучал в дверь. Агата пошла открывать. Мы встревожено переглянулись. Почему-то в свете рассказанных Женькой новостей, мне показалось, что все неприятности только начинаются.

Агата вернулась в компании незнакомого молодого человека со скучным казенным лицом, свидетельствующим об его принадлежности к правоохранительным органам.

– Алиса Геннадьевна? – обратился он к Женьке. Она отрицательно покачала головой.

– Это я, – сказала я и встала из-за стола. – Чем обязана?

– Следователь прокуратуры Шумилин. Вот мои документы.

Мужчина протянул мне под нос удостоверение, которое я бегло оглядела.

– Вы по поводу нападения на меня? – удивилась я.

– Не совсем, – смущенно произнес мужчина. – Вот постановление прокурора города об эксгумации трупа вашего мужа. Ознакомьтесь.

Шумилин вытащил из кожаной папки листок бумаги и протянул его мне. Я взяла его, не веря собственным ушам. Женька и Агата жарко дышали в затылок. Я не могла произнести ни слова. Агата вырвала бумагу у меня из рук и, нацепив очки, в которых сильно смахивала на мультяшную Бастинду, прочитала постановление.

– Вы что там, с ума сошли? – резко осведомилась она.

– Сошли или не сошли, вас это не касается, – высокомерно ответил следователь. Я положила руку на локоть Агаты, которая готовилась ринуться в бой.

– Но, если я не ошибаюсь, должна быть причина для эксгумации. Муж умер в больнице от сердечного приступа. Я хотела бы узнать, что побудило вас эксгумировать тело мужа, причем без моего согласия.

– Ну, в данном случае ваше согласие нам не требовалось, – столь же высокомерно ответил Шумилин. – Что касается причины, то у нас есть основания полагать, что смерть вашего мужа не была такой уж естественной.

– Бред какой то, – возмутилась Агата.

– Бред или не бред, решать нам, – сказал Шумилин и протянул мне ручку. Вот, ознакомьтесь с постановлением и распишитесь.

– Даже не думай, – предупредила меня Агата.

– Алиса, – странным голосом вдруг позвала меня отошедшая к окну Женька, – можно тебя на минуту?

Я подошла к подруге. Она молча кивнула мне на окно. Я выглянула и увидела черный «Лендкрузер», на заднем сидении которого сидела Людмила, нервно кусающая губы. Мы переглянулись с Женькой, а потом я решительно пошла к следователю и взяла ручку.

– Не подписывай, – выкрикнула Агата.

– В этом нет никакой разницы, – ехидно ответил мужчина. – Я просто позову свидетелей, которые подтвердят, что документ был вам вручен, а вы от подписи отказались. Так что это ничего не изменит.

– Но… – грозно начала Агата. Я покачала головой и поставила на документе размашистую подпись.

– Не нужно, Агата, – спокойно ответила я. – Пусть делают, что хотят.

Следователь ловко упрятал документ в папку, откланялся и вышел. Агата вышла его проводить. Судя по гневным восклицаниям, она тоже заметила сестрицу моего покойного мужа и высказала ей все, что о ней думает. Я же, недолго подумав, сунула Женьке в руку кошелек.

– Знаешь что, дорогая подруга, сходи-ка ты за водкой. Похоже, у нас появилась необходимость устроить себе прозрачный день.

Никаких новых открытий эксгумация не принесла. Не знаю уж, на что рассчитывали Людмила и ее новые друзья на черном джипе, но патологоанатом в очередной раз подтвердил, что смерть Владимира Мержинского наступила от причин естественных, чему способствовал перенесенный инфаркт. Агата эксгумацию перенесла тяжелее меня, пила валокордин и шумно всхлипывала в спальне по ночам. Я плохо спала до повторного захоронения. После него отправилась на разоренную могилу, отметила, что памятник на этот раз поставили косо, принесла цветы и уселась на скамейку.

Не помню, сколько я вот так сидела, размышляя о своей разбитой жизни. Мама была похоронена в другом месте, навещать ее я не стала. Да и не хотелось, честно говоря. На душе было пакостно.

Мама успела увидеть меня в подвенечном платье и порадоваться, правда, не столько за меня, сколько за себя. Теперь ее будущее виделось ей в розовых тонах. Как же, теща самого Мержинского не может быть вахтером в театре. Она захотела вернуться на сцену. Шалаев, скрепя сердцем, дал ей маленькую роль. Но мама отыграла всего два спектакля. А потом…

Витая в своих облаках, она никогда не говорила мне, что ее уже давно беспокоит странное образование в груди. Не знаю, почему она этого не сказала. Возможно, посчитала это несерьезным, возможно не хотела меня беспокоить. Я никогда не была с ней ласковой, никогда не сочувствовала и, наверное, никогда по настоящему не любила. А потом стало слишком поздно.

Володины связи не помогли. Мама сгорела от рака груди за считанные недели. Она долго не соглашалась на операцию, переживала, что после облучения у нее выпадут волосы, и она никому не будет нужна как актриса. А когда ей сказали, что грудь придется ампутировать, она билась в истерике весь день. Операцию сделали, но было уже слишком поздно. Метастазы сожрали ее изнутри, а мама была слишком слаба духом, чтобы бороться с недугом. И она сдалась.

Похорон я не помнила. Ну, почти не помнила. Даже смерть бабушки для меня представлялась отчетливее. Когда умерла мама, я осознавала только то, что рядом со мной Володя, его жаркое, большое тело, твердое плечо, на которое я опиралась все эти дни. Я помню, как мы сидели за столом в ресторане, а он держал под столом мою руку. И его ладонь была горячей, как печь. А сейчас мне не на кого было опереться. Да еще день был как на грех промозглый, как глубокой осенью. Я продрогла, но продолжала сидеть.

Он подошел сзади и встал за спиной, молча, как призрак. Я не услышала его шагов, но почувствовала его присутствие. И в этот момент мне было все равно.

– Ну что, сучка, – прошипел он, – нашла мои деньги?

Я повернула голову. Он не изменился с момента нашей последней встречи. Тот же приплюснутый нос, та же родинка на шее, тот же немигающий взгляд рептилии.

– Чего молчишь? – почти ласково спросил он, нагибаясь к моему уху. – Или тебе вы прошлый раз было непонятно?

– Отчего же, – усмехнулась я, – все было предельно ясно. Вот только вопросы появились.

– Какие у тебя ко мне могут быть вопросы? – оскалился Эль-Нинье. – Твое дело бабло искать, чтобы мне его передать. А вопросы тебе задавать ни к чему.

– А их и не я собиралась задавать.

– А кто?

Я наугад махнула головой в сторону выхода из кладбища.

– А вон, у ребят на черном джипе. Очень, знаешь ли, Захарова стал волновать вопрос, кому это приспичило меня про какие-то мифические деньги спрашивать.

Эль-Нинье дернулся и посмотрел в сторону ворот. Джип там действительно стоял. Более того, из джипа в нашу сторону со всех ног летело двое парней, в одном из которых я без особого труда узнала Сергея. Эль-Нинье, матерно выругавшись, метнулся прочь. А я не спеша поднялась и пошла навстречу Сергею и его спутнику. Сергей остановился около меня, а его спутник помчался вслед за моим недавним собеседником.

– Кто это был? – переводя дух, спросил Сергей.

– Он, – ответила я, и пошла было мимо, но Сергей удержал меня за локоть.

– Кто – он?

– Эль-Нинье, – серьезно ответила я.

Сергей посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, а я вдруг подумала, что у него бархатные глаза, какие-то очень теплые. Он отпустил мою руку и проследил, как я поднимаюсь на небольшой холмик, где стояла моя машина. Садясь за руль, я увидела, что второй мужчина, согнувшись пополам и положив ладони на колени, что-то хмуро говорит Сергею, а тот смотрит туда, где за рядами могил сбежал Эль-Нинье. «Не догнал», – подумала я и завела мотор.

Дома меня ожидал сюрприз. За столом мирно попивали чаек Агата и Варвара. Варвара явно приехала ко мне, потому что как только я вошла, на ее лице появилась целая гамма противоречивых чувств.

– Привет, – хмуро бросила я и мимоходом пощупала чайник. Он был теплым, но это меня не устраивало. Я всегда пью только кипяток, а чуть теплая водица неопределенной температуры меня не устраивает. Агата тут же сунулась к плите и поставила чайник на огонь, долив его водой из кувшина.

– Чего так долго-то? – пробурчала она. – Мы уже три раза чай пили.

– Да вот… – неопределенно пожала я плечами. – Как-то так получилось.

Агата уселась на место, ее глаза горели как у голодной кошки. Варвара ерзала на месте, не решаясь начать разговор.

– Алиса, – робко начала она. – Ты не возражаешь, если я… продам машину?

– Какую машину? – не поняла я.

– Ну… ту, что Володя мне завещал. Мне просто сейчас так деньги нужны, а машина… ну никуда она мне. Нас и наша «Нива» устраивает. Сын у меня в институт хочет, а там надо такие деньги заплатить… на это коммерческое отделение… И дочери нужно на свадьбу подкинуть деньжат…

– Чего ты у меня разрешения спрашиваешь? – удивилась я и налила себе чаю. Агата подсунула мне вазочку с пирожными. – Машину тебе оставили, вот и распоряжайся ею как хочешь. Правда, я думала, что ее сын твой себе оставит.

– Да он хотел бы оставить, и предлагал «Ниву» продать, – отмахнулась Варвара, – да только я честно сказать, против. Итак в голове ветер свищет, а уж если он на такой машине гонять будет, не доведет его это до добра. Пусть выучится сперва, а там видно будет. Так ты не возражаешь?

– Да мне-то какое дело? – пожала я плечами. – Продавай. Только ты ее вряд ли сможешь продать сейчас, пока завещание в силу не вступило.

– Да я знаю. Мы уже с покупателем говорили на эту тему, – ответила повеселевшая Варвара. – Он по доверенности пока поездит. Сын то говорил, что не надо у тебя согласия спрашивать, а я подумала – все равно поеду. Некрасиво как-то получилось, что тебе Володя ничего не оставил.

Я промолчала, а Агата многозначительно кашлянула. Варвара покосилась на нее, опустила глаза и нерешительно произнесла.

– Тут вот еще какое дело. Ты не думай, я всегда была против эксгумации. Это Любка все затеяла.

– Да я поняла уже, – сказала я, прихлебывая чай. – Только вот понять не могу, зачем ей это было надо. Неужели правда считала, что Володя не своей смертью умер?

– Нет, – досадливо сказала Варвара. – То есть сначала она вообще так не думала. Вовка же в больнице лежал после первого инфаркта, мы все про это знали…

– И никто ни разу его не навестил, – ядовито вставила Агата.

– …Но потом ее накрутили просто. Она прилетела ко мне, как всегда поддатая. Орала, как припадочная, что на самом деле Вовку отравили, и, наверное, ты. Говорила, что нам надо потребовать эксгумации, чтобы вывести тебя на чистую воду. Я, естественно отказалась. А еще через два дня ее Мишка привез, в хлам пьяную. Кто-то еще с ними в машине был, я не видела толком, но вроде бы адвокат, который у нотариуса был, тощий такой, с крысиной мордой. Мишка в дом входить не стал. А Любка влетела с сенсационной новостью. Сказала, что Вовка жив еще и нам надо эксгумацию потребовать. Мол, в гробу чужой человек лежит.

– И ты не пыталась ее переубедить?

– Да говорила я, что все это чушь. Что же я, родного брата не узнаю? Чай не в закрытом гробу его хоронили. Да только она слушать не хотела. От меня требовала заявление написать в прокуратуру, только я отказалась. Не хотела я в этом участвовать.

– Чего ж Алисе то не позвонила? – усмехнулась Агата. Варвара смутилась.

– Сама не знаю. Сестра все ж таки… Совсем она мне голову задурила этой эксгумацией. Я подумала, раз я согласия не дам, Алиса подавно не даст и у Любки ничего не получится. Кто ж знал, что она это все как-то провернет? Видать, блат у нее какой-то в прокуратуре…

– Да уж, – неопределенно сказала я и залпом допила остывший чай.

Варвара посидела еще минут десять, а потом ушла, окрыленная вестью, что я не собираюсь чинить препонов в продаже унаследованного «Ауди». Агата убирала со стола, я же тупо жевала яблоко.

– Халявщики, – ядовито сказала Агата, ни к кому, в общем, не обращаясь. – Когда Вовка в первый раз в больницу попал, кто кроме тебя и меня там был?

– Женька была, – усмехнулась я. – Я как-то опаздывала с репетиции и попросила ее заехать. Он телефон просил и компьютер. Так что трое нас.

– Вот именно. Жена, бывшая теща и подружка жены. А сестры родные, племянники даже не почесались. Когда Ладка с аппендицитом в больнице оказалась, ты да я туда через день носились. А это все ж таки Любкина дочь. Только ее я что-то в больнице не видела. Как и у Вовки. Он умирал в больнице, а они даже попрощаться не захотели.

– Ну, тогда ведь ничего не было известно…

– Да какая разница? Зато когда наследство делили, ни у кого отговорок не нашлось, что мол, некогда им приехать. Все как один слетелись, воронье проклятое. Вот и сейчас Варька прилетела, про машину речь завела.

– Так машину-то ей Володя оставил, чего уж тут говорить. Она могла и вовсе не приезжать и потом передо мной не оправдываться.

– Да ей перед собой оправдаться хотелось, – сказала Агата и со звоном задвинула тарелку в сушку. – Мол, порядочная она, честная. Неужели ты думаешь, что если бы ты сейчас сказала, что против продажи, они бы машину не спихнули?

– Не хочу я об этом говорить, – каменным голосом сказала я.

– Да и я не хочу. В гробу бы я эту семейку видала.

Настроение, и без того испорченное, и вовсе полетело ко всем чертям. Не помогла даже Женька, прилетевшая почти в одиннадцать вечера с какой-то глупой комедией, хитом этого сезона. Я сидела, тупо уставившись в экран и кутаясь в плед, не понимая ни слова. Оставив Женьку и Агату досматривать фильм, я ушла в спальню и долго лежала, уставившись в потолок, пока не уснула.

Что-то звякнуло, и я тут же открыла глаза, как будто и не спала. Электронные настольные часы светились ядовитым оранжевым глазом, дрожа и подмигивая. Женька, скрючившись, сопела на диване, выставив из-под одеяла молочно-белую ногу. Я повозилась и снова закрыла глаза, решив, что мне померещилось.

Снова звякнуло. Я подскочила и уставилась на дверь. Она была открыта. Я вообще не люблю закрытых дверей в помещении. Агата тоже дверей не закрывает, делая исключение только для входных, ей все кажется, что душно. Мы даже в ванной моемся, не запираясь. Я по привычке, а Агата боится, что если ей вдруг станет плохо, я не смогу ей помочь.

В открытой двери не было видно ни одного отблеска света. Мне показалось, что звуки доносились с кухни, но лампа не горела ни в коридоре, ни на кухне. Женька спала под боком, а Агата, не любившая лестниц, на первом этаже, но вряд ли бы она, решив, к примеру, попить, не зажгла бы свет.

Снова звякнуло, потом что-то скрипнуло, привычно и знакомо. Я почувствовала, как волосы поднимаются дыбом.

В доме был чужой, и он поднимался по лестнице.

Я поднялась с кровати, которая предательски скрипнула. Звуки стихли, а потом возобновились. Незваный гость поднимался по лестнице все выше и выше. Женька всхрапнула, что-то невнятно пробормотала и перевернулась на другой бок. Мысль о том, что сейчас кто-то ввалится ко мне в комнату и нападет на мою беззащитную подругу, подавила мое естественное желание спрятаться в шкаф. Я отступила на шаг и не глядя, принялась осторожно ощупывать валявшиеся в беспорядке предметы на столе. Я прикасалась к ним осторожно, кончиками пальцев, с сожалением сознавая, что ничего подходящего под рукой нет. Расческа, косметичка, сотовый, ручка, баночка с кремом, кошелек, блокнот…. Не то, все не то. Через минуту он войдет в дверь, а мне нечем за себя постоять… Лампа? Она слишком легкая… Я ринулась к подоконнику и нащупала горшок с кактусом. Схватив колючий суккулент, я на цыпочках пролетела через всю комнату.

Он шагнул через порог. В слабом оранжевом свете я видела его приземистую фигуру. Я узнала бы его из сотни, даже по запаху, отвратительному запаху пота, сигарет и дешевой туалетной воды. Даже с закрытыми глазами я смогла бы описать каждую черточку его лица, как помнят лицо любимого. Я могла бы на ощупь, не глядя найти его отвратительную выпуклую родинку, покрытую омерзительно топорщившимися волосками. Он двигался по направлению к Женьке, спавшей лицом в подушку, и явно не замышлял ничего хорошего.

Наверное, я сделала какое-то неловкое движение. Я намеревалась оглушить его ударом по затылку, но в этот момент он обернулся. И вместо того, чтобы разбить глиняный горшок об его голову, я ударила его кактусом прямо в лицо.

От его рева содрогнулись стены. Женька соскочила с кровати, заорала и зажгла свет. Эль-Нинье, натыкаясь на стены, отшвырнул меня в сторону и, врезавшись в дверной косяк, ринулся вниз по лестнице, закрывая лицо руками. Рухнув на пол, я повалила на себя стул со свежевыстиранными вещами, кучу книг и еще какие-то бебехи. В голове зашумело и мне сделалось как-то нехорошо и сладко.

Внезапно я услышала страшный грохот, а за ним странный хруст, звук падения чего-то тяжелого и мягкого, а потом столь же оглушительную тишину. Женька, в одних плавках, прижимала руки ко рту. В ее глазах плескался ужас и два огромных вопросительных знака.

– Боже мой, кто это был? – с заплетающимся от испуга языком спросила она.

– Кажется, мой старый приятель Эль-Нинье, – сдавлено ответила я, выбираясь из-под пододеяльников.

– Так надо ментов вызывать, – неуверенно произнесла Женька. – Как ты думаешь, он убежал?

– Кто его знает? – вяло ответила я. Энергия, еще минуту назад бившая во мне ключом, куда-то испарилась, оставив место апатии и слабости. Меня затрясло. Вчерашний ужин запросился наружу, а в голове зазвенело. Мое тело кренило вбок. Больше всего на свете мне хотелось преклонить свою голову и уложить все тело на горизонтальную поверхность.

– Девочки, вы живы? – раздался снизу слабый голос. Я подскочила на месте. Женька схватила меня за руку, и мы понеслись по узенькому коридорчику к лестнице. На верхней ступеньке мы согласованно притормозили, с ужасом глядя на то, что творилось на первом этаже.

Агата в задравшейся до пояса ночной рубашке стояла у самой лестницы, вцепившись в перила одной рукой. В другой ее руке была кочерга. У ее ног лежал почти неузнаваемый Эль-Нинье с исцарапанным лицом и остекленевшими глазами, тускло смотрящими вбок. Под ним растеклась багровая лужа, которая уже почти добралась до тапочек Агаты.

В позе поверженного Эль-Нинье было что-то несуразное. Я не сразу поняла, что он лежит на животе, ведь его лицо было повернуто вверх, что противоречило всем законам. Шея была вздута и перекручена, вдобавок из нее что-то торчало: то ли кость, то ли обломок деревянных перил.

Агата начала хватать ртом воздух и оседать на пол. Женька осторожно двинулась вниз. Я направилась за ней. На последней ступеньке мы снова остановились. Для того, чтобы сделать следующий шаг требовалось перешагнуть через труп врага. Не знаю, как Женька, а я была твердо уверена, что Эль-Нинье – покойник.

– Капец котенку, – вдруг рявкнула Женька. В оглушительной тишине ее рык прозвучал как пушечный залп. Агата рухнула на пол, усевшись на копчик в неприличной позе. Я удержалась на ногах только чудом и ткнула Женьку в бок.

– Чего орешь, дура? Агата, ты там как, жива?

– Жива, – слабо ответила Агата. – Если твоя подружка меня не доконает. Он точно помер?

– Наверное, – осторожно пнув Эль-Нинье ногой, сказала я. – Во всяком случае, я сильно удивлюсь, если, свернув шею, он будет бодрячком скакать по лужайкам.

– Чего делать будем? – испуганно спросила Женька. – В ментовку звонить будем, или как?

– Погоди ты со своей ментовкой, – отмахнулась я. – Они нас со свету сживут, а не они, так дружки наши на черных джипах. Кто знает, чей это человек…

– Так мы же защищались, – возмущенно возразила Женька. – Он залез в наш дом и упал с лестницы. Чем ты там его отоварила? Кактусом? Так кактус холодным оружием не является, не говоря уже про огнестрельное. Обычная самооборона…

– Если тело Володи выкопали без всяких оснований, то и в нашу самооборону могут не поверить, – скривилась я. – Если бы не последние события, я не задумываясь вызвала бы милицию, тем более, что там давно лежит мое заявление о том, что на меня напал именно он. Но после всего этого я нашей родной милиции не доверяю. Упекут меня, и не посмотрят, что я всего лишь оборонялась.

– Его могла я ударить, – отважно сказала Женька. – Давай скажем, что это я проснулась и огрела его по башке?

– Давай. Сядем все. Менты будут только рады загрести побольше народу. И Агату до кучи, вон у нее кочерга в руке. Может, это она его по темечку тюкнула?

– Ты права, – неожиданно твердо сказала Агата. – Нам вполне могут и не поверить. Дело сфабриковать – раз плюнуть. Мужика этого выдадут за твоего полюбовника, который отравил Володю. Женьку сделают соучастницей, а меня – содержательницей притона.

– Чушь какая, – нервно выкрикнула Женька. – Да кому это надо?

– Тому, кто считает, что деньги у Алисы. Ее посадят в камеру, и будут измываться, пока она не скажет, куда спрятала деньги. А заодно и над нами. Никто сейчас не верит, что она ничего не брала. И там никто не поверит. А потом, когда от нас ничего не добьются, нас пристрелят при попытке к бегству, или мы вдруг оптом решим покончить с собой. Дело закроют. Все счастливы, зрители расходятся по домам.

Покойник в наших дебатах не участвовал. Он смирно лежал и смотрел в потолок. Кровавая лужа расползалась по комнате. Агата брезгливо переступила на месте, потом нагнулась и загнула угол ковра. Я, очнувшись, приволокла швабру и ведро с водой. Бросив тряпку на пол, я с отвращением смотрела на труп.

– От него надо избавиться, – прерывающимся голосом сказала Агата. Лицо ее было совершенно серым. – Нельзя допустить, чтобы кто-то узнал, что он умер здесь.

– Как… как избавиться? – запинаясь, спросила Женька.

– Вывести из дома и закопать, – хмуро ответила я. – Тогда его никто не найдет. Можно вывести в лес и бросить там, но до нормального леса далеко, там два поста ГАИ, а в посадках его найдут грибники.

– Около моего дома есть колодец без крышки, – сдавлено предложила Женька. – Можно туда.

– Там его увидят. Да и ты рядом живешь.

– В реку, – решительно сказала Агата. – Сунем его в мешок, пару камней туда же и концы в воду.

– В реку?

– В реку. Ничего сложного. Сейчас ночь, движения никакого нет. Главное, чтобы менты по дороге не вздумали вашу машину проверить.

– Если нас прихватят с трупом в багажнике, мы никогда в жизни не отвертимся, – возразила Женька.

– А мы и так не отвертимся. Давайте-ка, за дело. Упакуем его в какую-нибудь тряпку, сунем в багажник и бросим с моста.

– Где мы на мосту камни возьмем? – резонно возразила я.

– Действительно… Женечка, сбегай в кладовку, там, на большой зеленой кастрюле два куска гранита. Тащи их сюда.

– Обелиск себе готовите? – съязвила Женька.

– Дура. Капусту я квашу, а ими крышку придавливаю.

Женька унеслась в кладовку и чем-то там загремела. Агата обессилено уселась на табурет, глядя на труп. Меня затошнило, руки ходили ходуном., губы затряслись. Агата взглянула на меня и сразу все поняла.

– Иди, поищи, во что его можно завернуть. В сарае был рулон целлофана.

Я не тронулась с места. Из-под головы трупа снова побежали багровые ручейки, только на этот раз в красные реки впадали какие-то желтоватые струйки. Агата ткнула меня кулаком в спину.

– Иди, не смотри на него!

Я и пошла. Точнее сказать, шагом я продефилировала всего метра полтора, а потом пулей вылетела на улицу, едва не снеся по дороге возвращающуюся с балластом Женьку. До уличного туалета я не добежала, и весь мой ужин выплеснулся прямо на газон с портулаком. Организм толчками выплескивал из себя все, что ему казалось лишним. Когда отрыгивать было уже нечем, я упала на грядку и заплакала.

Не знаю, сколько я так пролежала. Наверное, пару минут, не больше. Подняла на ноги меня мысль, что Агате приходится гораздо труднее, чем нам с Женькой, а она держится молодцом. Я встала, сделала несколько неверных шагов в сторону бочки с водой и сунула в нее голову. Мелькнула даже шальная мысль открыть рот и сделать глубокий вдох. Вот так бесславно бы и закончилась карьера молодой актрисы Мержинской, утонувшей в собственной бочке. Прямо помещица Троекурова в усадьбе, утопленная холопами за жестокое обращение. Я рассмеялась, изо рта вырвались пузыри и заклокотали по поверхности воды.

Когда я вошла в дом с рулоном целлофана в руках, Агата, стоя на коленях, рылась в карманах покойника. Женька с зеленым лицом опиралась на стену и всем своим видом выражала желание немедленно скончаться.

– Ты чего? – встревожилась я. – Что ты рассчитываешь там найти?

– Не знаю, – раздраженно бросила Агата, ни на минуту не прекращая своего занятия. – В дом-то он как попал? Я дверь лично заперла. Женька уже все окна проверила – все заперто. Он мог только в дверь войти, а она, похоже, не взломана.

Меня это впечатлило. Бросив рулон на пол, я села рядом с Агатой и, преодолевая отвращение, принялась обшаривать карманы покойника. На ремне висел чехол с сотовым. Я вынула его и сразу же выключила. С этим можно было разобраться попозже. Агата нашла бумажник, но в нем не было ничего, кроме нескольких купюр, купонов из разных магазинов. Женька, увидев, как мы ворочаем труп, расстелила на полу целлофан. Мы сообща перевернули покойника на живот, и в заднем кармане нашли целых две связки ключей.

– Смотри, – зловеще прошипела Агата, – вот этот ключ на наш похож…

– Это не главная проблема, – прервала я ее. – Вот это, похоже, ключи от машины. Видишь, брелок с сигнализацией.

– И что? – не поняла она.

– И то, что он сюда не на трамвае приехал. Где-то должна стоять его тачка.

– Черт побери, – прошипела Агата. – Значит, она где-то поблизости?

– Скорее всего, да. Но ею мы займемся позже. Сначала надо избавиться от трупа.

– А может… – начала Женька.

– Что?

– Может, имеет смысл как раз найти его машину и вывезти труп на ней? – предложила она слабым голосом. – Тогда нас с ней никогда не свяжут.

– Молодец, – похвалила Агата. – Возьми ключи и побегай по улице. Найдешь машину – подгони ее к дому.

– Я одна боюсь, – возразила Женька.

– Хорошо, оставайся, – неожиданно покладисто согласилась Агата. – По улице побегает Алиса. Она же машину подгонит. Я бы сама побегала, да водить не умею. А мы с тобой пока труп упакуем.

Перспектива упаковывать труп Женьку не вдохновила. Она взяла связку ключей и испарилась. А мы начали закатывать тело в целлофан, словно сосиску. Два куска гранита мы упаковали к ногам и голове покойного, обмотали тело скотчем и перевели дух. Я с тревогой смотрела за окно. Женьки все не было, а на востоке небо уже начинало светлеть. Летние ночи короткие. Скоро рассветет, и нас вполне может кто-нибудь увидеть. Куда, черт побери, девалась Женька? А если он приехал сюда не один?

Женька влетела в дом как угорелая. Лицо было виноватым.

– Я не нашла машину. Может, поищем вместе? Пойдем в разные стороны… Около дома машины точно нет…

– Некогда, – решительно сказала Агата и поднялась. – Алиса, подгони свою машину к крыльцу и открой багажник.

– Ты с ума сошла, – возразила я. – Как мы впихнем его в багажник?

– Как-нибудь. А ты что, предлагаешь ехать с трупом в салоне? А если тебя остановят? Багажник не обязательно будут открывать, а в салон точно заглянут.

Я покорилась. Подогнала машину к крыльцу. Женька выключила фонарь во дворе. Мы втроем, кряхтя и спотыкаясь, вытащили покойника во двор на старом покрывале и с большим трудом засунули в багажник. Один из камней вывалился из мешка, но мы не стали запаковывать его, решив, что труп потонет и с одним камнем. Агата, тяжело дыша, захлопнула багажник и села на крыльцо, едва не промахнувшись мимо ступеньки.

– Ну, с богом, езжайте. А я пока в доме все приберу. Только ради бога, осторожнее. Не гони сильно, и главное, не попадись ментам.

Я кивнула, откинула мокрые после купания в бочке волосы назад и села за руль. Женька открыла ворота. Я выехала, подождала подругу, и мы рванули в светлеющую ночь.

Чтобы доехать до моста через реку, мне пришлось бы ехать либо через весь город, либо по объездной дороге, но минуя пост ГАИ. И то, и другое было проблематично. Подумав, я выбрала объездную. Есть там один проселок, позволяющий не попасться на глаза милиции, правда, дорога там отвратительная. Но, похоже, другого выхода нет. Женька молчала, как мертвая и даже радио выключила. Меня, признаться, тоже потряхивало, но как только я села за руль, слегка успокоилась.

Я уже приготовилась свернуть у проселка, как вдруг впереди мигнули красно-синие огни, и вынырнувший из темноты милиционер махнул палкой. Женька испуганно посмотрела на меня.

– Не паникуй, – приказала ей я. – И радио включи.

Женька, не глядя, ткнула в кнопки, и меня едва не оглушила какофония звуков. Прикрутив звук, я молча ждала, когда милиционер подойдет поближе. Я мельком глянула в зеркало. Черт побери, я с мокрой головой, выгляжу как последнее чучело. Очарование может и не прокатить.

– Добрый вечер, – вежливо козырнул мне милиционер, – сержант Смирнов.

– Скорее уж ночь, – кокетливо ответила я.

– Ваши права и техпаспорт, – отбил он мою улыбку. Вот чурбан! Женька нервно косилась в нашу сторону. Я сунула милиционеру документы.

– Мержинская Алиса Геннадьевна, – прочитал сержант Смирнов и ослепил меня фонариком. Я поморщилась и закрыла глаза рукой.

– А нельзя ли поаккуратнее? – возмутилась я сварливым голосом. Женька ткнула меня в бок. Я ущипнула ее за бок.

– Служба такая, Алиса Геннадьевна, – невозмутимо ответил Смирнов и посветил на Женьку. – Куда это вы, на ночь глядя?

– На дачу, – не моргнув глазом, соврала я.

– Чего ж ночью то?

– Ключи от квартиры там оставила. Что ж мне, на улице ночевать?

Смирнов вдруг зевнул и довольно добродушно улыбнулся.

– Нет, на улице, наверное, не стоит. У вас в Озерном дача?

– В Абакшино, – ответила я.

– Понятно-понятно. Это не ваш там такой домик, на замок похожий?

– С чего вы взяли? – удивилась я.

– Алиса Геннадьевна, кто ж вас не знает? Такая женщина должна жить в замке. И муж нам ваш известен… был. Наши вам соболезнования.

– Спасибо, – сварливо ответила я. – Может, права отдадите?

– Пожалуйста, – улыбнулся Смирнов и сунул мне назад документы. – Знаете, а в жизни вы совсем не такая. Гораздо моложе.

– Да что вы? – лицемерно удивилась я.

– Да. Я вас видел в театре, когда вы Маргариту играли. Думал, честно сказать, что вы лет на десять постарше.

– Я тронута. А теперь, если вы не возражаете, я все-таки поеду. Я устала, а мне еще назад возвращаться.

– Доброй дороги, – козырнул Смирнов. Я милостиво кивнула и уже хотела было трогаться с места, как вдруг он вернулся к окну. – У вас, кстати, багажник не закрыт. Давайте, я вам помогу…

Я почувствовала, как внутри у меня все оборвалось. Смирнов обошел машину. Я потянулась к переключателю скоростей, готовая рвануть с места. Женька сидела, вжавшись в кресло так, что готова была провалиться внутрь его.

Секунда…

Еще секунда…

Непонятное движение позади…

Между лопатками побежала струйка пота.

Секунда…

Хлопок…

Я выдохнула и тронулась с места, найдя в себе силы даже приветственно помахать из окна. Женька молчала. Я потрясла ее рукой.

– Ты живая?

– Да лучше б я сдохла, – слабым голосом ответила она. – Чего им дома не сидится?

– Работа у них такая, ты же слышала, – хмуро сказала я, глядя на дорогу. – И еще, Евгения, у нас с тобой неприятность одна имеется.

– Какая?

– Мы теперь иначе чем через пост ГАИ проехать не сможем. Они увидят, если я на проселок сверну.

Женька не ответила. Судя по всему, она была близка к обмороку. Отъехав на безопасное расстояние, я вышла из машины, чтобы проверить багажник. Из него ничего не торчало. Я всерьез опасалась, что кусок целлофана или покрывала может вывалиться наружу и привлечь внимание милиции. Женька вылезла следом.

– Алиса, давай его здесь выбросим?

– Ты что, с ума сошла?

– А что? Смотри, камыши, болото. Ему и тут неплохо будет. Еще одной встречи с ментами я не выдержу.

– Мы не сможем затащить его поглубже, – резонно возразила я. – Во-первых, он очень тяжел, тащить его неудобно. Во-вторых, мы сами увязнем по самое не хочу. В-третьих, в камышах останутся следы. Любой увидит, что здесь что-то волокли и захочет полюбопытствовать. К тому же, с моста мы его за минуту вниз скинем, а тут придется потрудиться. А если кто проедет?

Не желая слушать подругу, я села за руль. Женька уселась рядом, на ее лице была мольба. Я покачала головой.

– Женя, он мог быть не один. Поэтому ты не нашла машину. Второй мог знать, куда пошел его приятель. Если мы выбросим труп здесь, менты вспомнят, что я тут проезжала. А когда его найдут, связать его со мной не составит труда.

– Так ключи от машины у него были, – возразила Женька. – Как второй мог уехать?

– У него мог быть запасной комплект. Это могут быть ключи от другой машины, – ответила я. – Давай придерживаться плана. Река так река.

– Его и в реке могут найти, – пробурчала Женька.

– Могут. Но там это труднее, течение и все такое. К тому же там довольно глубоко. Не бойся так. Багажник заперт и я его не открою, если нас остановят еще раз. Скажу – замок сломан.

– Ты хоть причешись, – посоветовала Женька и порылась в ящичке на приборной доске. – О, помадка есть, сейчас мы тебя накрасим слегка. Я тоже подмажусь. По крайней мере, у нас не будет такого дикого вида.

На макияж и прическу ушло всего три минуты. Тюбик губной помады странным образом успокоил Женьку, которая, слегка мазнув помадой по губам, словно обрела противотанковую броню. Во всяком случае, пост ГАИ мы миновали без всяких проблем. Смирнов, видимо, предупредил о нас своих коллег, потому что немолодой милиционер на посту козырнул нам и махнул рукой, мол, проезжайте.

До моста мы добрались без приключений. Я с неудовольствием уставилась на ярко освещенное фонарями пространство. Правда, вокруг не было ни души. Ни одной машины не намеревалось пересечь мост ни впереди нас, ни позади. Я доехала до центра, припарковалась у края и вылезла из машины.

– На, – сунула я Женьке знак аварийной остановки, – поставь сзади.

– Зачем?

– На всякий случай, вдруг кто проедет. Если что, скажем, что колесо накачивали.

– Может, домкрат достанем? – хмуро предложила Женька. – Черт, когда не надо фонари ярче солнца светят…

– Домкрат под телом, – содрогнувшись, произнесла я. – Господи, страшно то как… Пошли…

Отчаянно труся, мы подошли к багажнику. Я открыла его и уставилась на покойника. Никогда в жизни я еще не испытывала такого ужаса. Женька сопела под боком, явно не желая прикасаться к трупу.

– Ладно, – решительно сказала я, но голос прозвучал сипло. – Делов-то на пару минут. Весело взяли бревнышко…

Женька подошла ближе, ухватилась за покрывало, в которое был завернут труп, и принялась тащить его из багажника. Это оказалось нелегким делом. Багажник у меня небольшой, а у трупа, хоть и спеленатого, почему-то обнаружилась куча каких-то углов и конечностей, которые цеплялись за все подряд. Мы дергали его изо всех сил и взмокли, как в парилке, а покойник все не поддавался.

В этот момент Женька, матерно крывшая покойника и всех его ближайших родственников, вдруг обернулась назад.

– Алиса, кто-то едет! – заорала она. Я обернулась. Действительно, вдалеке, полускрытая столбами баннеров, к нам ехала машина, причем на приличной скорости. Мы находились гораздо выше, видеть нас сидящие в машине пока не могли, но то было дело двух минут. Труп уже был наполовину вынут из багажника, а оставшаяся часть упорно цеплялась. Отчаяние, что нас вот-вот застукают на месте преступления, придало нам силы. Мы дернули изо всех сил, и покойник вывалился на асфальт.

– Скорее, – прошипела Женька и схватила покойника за то место, где, как я предполагаю, были его ноги. Я схватилась за узел у изголовья. Кряхтя и запинаясь, мы волоком подтащили покойника к перилам. Поднять его у нас сил не хватило. Машина была уже не видна, значит, она уже въехала на мост и через десять-пятнадцать секунд нам придется очень туго. Я застонала, но Женька в этот момент соображала лучше меня. Она бросила ноги покойника, схватилась за узел с головой, который держала я. Вдвоем мы поставили покойника вертикально, а потом толкнули. Сложившись пополам, труп кувыркнулся вниз, и через секунду я услышала всплеск. Не успела я перевести дух, как услышала рев мотора и через пару мгновений рядом с нами остановилась серая «тойота».

– Проблемы, девчонки? – послышался из нее веселый голос. – Чего случилось?

Женька вяло отмахнулась, с трудом переводя дух. Я держалась чуть лучше.

– Колесо спустилось.

Мужчина вышел из машины и подошел к нашей «Хонде». Попинав колеса, он удивленно приподнял брови.

– Колесо?

– Колесо, – подтвердила я. – Только мы его уже накачали. Спасибо, ваша помощь не нужна.

– Точно не нужна? – дружелюбно поинтересовался он. Я обошла его и села за руль. Женька тоже шмыгнула в машину.

– Точно не нужна, – ответила я. – Всего доброго.

Я рванула с места так, словно за мной гнались черти. Однако спустя пару мгновений «тойота» догнала меня и прижала к обочине. Я похолодела. Мужчина вышел из машины и направился к нам. В его руке был какой-то предмет, который я никак не могла распознать. «Если это пистолет, я его раздавлю!», – подумала я и приготовилась атаковать нежданного попутчика. Женька, с выступившими на носу веснушками, сидела, будто проглотила спицу. Мужчина приближался к машине нарочито медленно. Я ненавидела его за это.

– Чего ж ты так торопишься? – весело спросил он и сунул внутрь машины руку. Я уже хотела заорать, как вдруг поняла, что в руке мужчины мой собственный знак аварийной остановки, который я забыла на дороге. – Твое?

– Мое, – закивала я. – Спасибо.

– Ворона ты. Ладно, держи и не теряй больше. Телефончик дашь?

Я лишь улыбнулась.

– Жаль, – хихикнул мужчина. – ну, как-нибудь переживу. Счастливо.

– До свидания. – ответила вежливая Женька.

Мы тронулись с места, на сей раз более спокойно. «Тойота» ехала за нами до развилки, а потом свернула налево и пропала с глаз. Я проехала еще пару километров и остановилась. Женька ни о чем не спрашивала. Ей, как и мне, требовалось успокоиться. Съехав на обочину, мы вышли из машины, вдыхая свежий запах луговых трав. Хотелось плакать, но слез не было. Внутри все тряслось, как желе, противное, теплое, пахнувшее речной водой, тиной и кровью Эль-Нинье.

Домой вы вернулись другой дорогой, чтобы еще раз не нарваться на бдительного патрульного Смирнова. И, хотя путь домой проходил через весь город, и был гораздо длиннее, яркие витрины меня успокоили.

– Водка дома есть? – спросила Женька.

– Нету. А что?

– Ничего. Притормози у ЦУМа, куплю бутылку. После такого приключения грех не устроить себе прозрачный день.

Обернулась Женька быстро. В прозрачном пакете кроме бутылки водки была еще баночка селедки, какие-то овощи и банка шпрот. Я не сказала ни слова, хотя подобный выбор закуски совсем не в духе подружки. До дома мы доехали в полном молчании.

Агата не спала. Ее лицо было совершенно серым в свете уличного фонаря. Она встречала нас, сидя на крыльце и кутаясь в старое пальто.

– Господи, чего ж так долго то? – накинулась она на нас. – Я уж думала, вас поймали…

– Почти, – буркнула Женька. – Еле выкрутились…

– Как это? – округлила глаза Агата. Женька отмахнулась.

– Потом. Нет сил сейчас что-то говорить.

Я бросила машину прямо во дворе. Даже если ее вдруг украдут, мне уже все равно. До конца своих дней я бы предпочла не садиться за руль ЭТОЙ машины. Агата приглядывалась ко мне с пристальным вниманием, но задавать вопросы не стала.

Внутри дома ничего не напоминало о недавнем происшествии. Кровь на линолеуме была отмыта, пол блестел, как стекло. Ковер в моей комнате был вычищен от земли и обломков кактуса. В воздухе витал замах химикатов.

– Пол мыла пять раз, – хмуро сказала Агата, накрывая на стол. – Хорошо, что он не ковер упал, а то бы кровищей все залил. Вас точно никто не видел?

– Вроде, нет, – медленно ответила я, открывая бутылку. Женька тупо смотрела в центр стола. Я разлила водку, и мы выпили, не чокаясь, как на похоронах. Беседа не клеилась. За окном светлело небо. В полном молчании мы допили водку, и пошли спать. Лично я думала, что в остаток этой безумной ночи не смогу сомкнуть глаз, но, кажется, мои глаза закрылись еще до того, как я положила голову на подушку.

Пару дней мы жили спокойно. Никто не беспокоил нас визитами, звонками и таинственными посланиями. За это время мы успели успокоиться и уже не так сильно вздрагивали, когда неожиданно звонил телефон. После ночного приключения, Женька, вставшая утром на работу, дергалась, как эпилептичка, но после двух кружек кофе без сахара, обрела свое лицо и уехала на работу. Она позвонила через пару часов из салона, доложив, что с ней все в порядке, а стрижка чужих волос ее очень успокоила и она даже подумывает о кардинальной смене собственного имиджа. Вечером она заявилась с выкрашенными в морковно-красный цвет волосами, спокойная и повеселевшая.

Лично я успокаивалась хуже. Спать в свой комнате я не могла, и переехала в гостиную на диван. В моей спальне мне мерещились темные тени, слышались шорохи. Я решила, что нервы дороже, а места в доме предостаточно, и перетащила постель вниз. Агата ходила по дому смурная, со сжатыми в тонкую нить губами и периодически хваталась за сердце. На мои предложения вызвать врача, она только отмахивалась. Видимо, ее, так же как и меня, терзали смутные предчувствия, что на этом наши приключения не закончатся. Так оно и вышло.

Я проснулась утром со смутным тревожным чувством. Всю ночь мне снилась какая-то муть, как будто я рву какие-то грязные бумажки, а потом вместе с Женькой мы тащим к перилам моста завернутую в целлофан Агату, которая молча смотрит на нас немигающим взглядом. И хотя мы знаем, что она жива, мы должны сбросить ее вниз. Проснулась я в холодном поту, дыша, как загнанная лошадь. Помотав головой, я согнала с себя остатки кошмара и пошла в душ.

Вода шла чуть теплая, но это меня только взбодрило. Агата накрывала на стол. Я бегло поздоровалась, а потом меня что-то кольнуло, и я более внимательно посмотрела на нее. За эти три дня Агата постарела на десять лет. Ее глаза провалились внутрь, их окружали черные круги, а морщины, почти не бросающиеся в глаза, вдруг стали целыми оврагами.

– Ты бы полежала хоть, – хмуро сказала я. – На тебе лица нет.

– Не могу я лежать, – отмахнулась Агата. – Пыталась уже, да меня что-то просто подбрасывает. Все кажется, что в доме кто-то есть. Впервые за сорок лет спала с закрытыми окнами. Из-за духоты кошмары снились… Дернуло же меня эти пластиковые окна поставить… Ты на работу идешь?

– Иду, – кивнула я. – У нас сегодня опять «Золушка», причем для парней с военного училища. Им вообще-то можно было и «Гамлета» показать, но они почему-то потребовали «Золушку». Наверное, в жизни не хватает позитива.

– Можно подумать, у нас его в избытке, – фыркнула Агата. – Ты вон вся зеленая, даже на лицо похудела.

Я согласно кивнула и, допив чай, уехала в театр. Садиться за руль машины было почему-то совершенно обычным делом, хотя за два дня я к ней даже не подходила. День был чудесным, солнышко светило и даже не верилось, что еще недавно я с подружкой ворочала труп Эль-Нинье. По дороге я купила свежие газеты и внимательно просмотрела криминальную хронику, не нашли ли где неопознанный труп. Таких сообщений не было, точнее труп нашли, но женский, к которому мы не имели никакого отношения. Я слегка повеселела, но от щемящего предчувствия избавиться так и не смогла. Что-то на уголке подсознания трезвонило тоненьким колокольчиком.

Спектакль прошел без особого успеха. Солдатикам действительно было скучновато. Их оживила только сценка переодевания дочек мачехи, когда я носилась с платьями, а две актрисы щеголяли кружевными панталонами и пели веселенькую песенку о том, что если девушке немного за тридцать, она еще может стать женой принца, при удачном стечении обстоятельств, разумеется. Нашему театру новаторство не претило, так что от песен Верки Сердючки спектакль только выиграл. Шалаева, кстати, по причине болезни, на спектакль не явилась, так что мою мачеху играла Костюкова, которой медведь на ухо наступил. Так что коронную арию мачехи Костюкова спела из рук вон плохо, старательно попадая между нот. Но солдатики претензий не высказали, и даже тухлыми яйцами нас не закидали. Впрочем, меня особо не за что было наказывать. Свою роль я играла на автопилоте, и смогла бы процитировать роль, даже если бы меня разбудили среди ночи. А то, что я особо не старалась, так на общем фоне этого не было заметно. Я даже удостоилась букета с ближайшей клумбы.

Спектакль был дневным, так что после его окончания, у меня был вагон времени. Я не спеша, сняла грим, переоделась и, оставив машину на стоянке, отправилась прогуляться. Завернув по пути в летнее кафе, я заказала чашку чаю, пирожное и апельсиновый сок. Бездумно прихлебывая чай, я смотрела перед собой, стараясь не думать ни о чем тревожном.

Он подсел ко мне за столик со странной смесью нерешительностью и нахальства на лице. От неожиданности я не успела даже возмутиться. А через минуту, внимательно осмотрев это тусклое лицо, я не решилась возразить. Что-то такое было в этих свинцовых крысиных глазках, спрятанных за дурацкие очочки с проволочной оправой.

– Здравствуйте, Алиса, – слегка запинаясь произнес Нафаня.

– Здравствуйте, – кротко произнесла я и выдавила из себя непринужденную вежливую улыбку. Он тоже улыбнулся. Я брезгливо содрогнулась от этой улыбки. Во рту этого неопрятного молодого мужчины зубы росли как-то странно: не двумя полноценными рядами, а кучками, как грибы опенки. Да и выглядели они так же: гнилые, в темных пятнах и желтых разводах. Изо рта отвратительно несло чем-то кислым, чего не смогла перебить даже мятная жвачка. Редкие сальные волосы белесого оттенка не могли скрыть обширных залысин.

– Как ваши дела? – вежливо поинтересовался он, оскалившись, как гиена.

– Спасибо, уже лучше, – отфутболила я его улыбку делано ледяным тоном. Мне не нравился этот разговор, не нравился этот человек. Нутром я чувствовала, что этот сегодняшний разговор – не просто так. Он следил за мной довольно давно, он знал, что муж умер, и я осталась одна. Я вспомнила все предупреждения Володи, что именно из таких невзрачных, никому не нужных людей, появляются настоящий маньяки. От подобных мыслей мне поплохело. Я поежилась, но постаралась удержать на лице приятное выражение. Нафаня ерзал и явно не решался мне что-то сказать. Пауза затягивалась. Я невольно вспомнила наставления великой Джулии Ламберт, но в данной ситуации затягивать разговор было не в моих интересах. Поэтому я легкомысленно подумала, что справлюсь с ситуацией, и решила взять быка за рога.

– Как вас зовут? – поинтересовалась я, скрыв, что давно окрестила его Нафаней.

– А?

– Как вас зовут? – терпеливо повторила я. – А то, знаете ли, неудобно. Вы меня знаете, а я вас нет.

– Игорь, – нервно откашлявшись, произнес он и добавил, окончательно поглупев, а вас?

– А меня Алиса, – улыбнулась я.

– Очень приятно, – тупо произнес он. – То есть, я знаю.

– Мне тоже приятно, – оскалилась я. – А чем вы занимаетесь?

– Я?

– Ну, не я же. Вы, конечно.

– Я…. того… работаю. В департаменте сельского хозяйства. Я вообще-то агроном по образованию.

– Как интересно, – лицемерно восхитилась я, стараясь, чтобы мой интерес не был чересчур фальшивым, но потом все же не удержалась от ядовитой шпильки. – Изучаете влияние внешних осадков на опорос?

– Нет, – серьезно ответил он. – Я вывожу новые сорта кукурузы и рапса.

– Наверное, это очень увлекательно, – вежливо улыбнулась я.

– Не особо. А если честно, тоска смертная.

Мне не понравился этот ответ. А точнее, тон, которым он был произнесен. В глазах Нафани-Игоря просто электросварка вспыхнула. Он уже оправился от прежнего смущения и теперь смотрел на меня с вожделением, как кот на сметану.

– Я часто видела вас на спектаклях, – продолжила я великосветский треп с прежним наигранным интересом. – И очень заинтересовалась вами. Вы ведь почти каждый раз дарили мне цветы.

– Да, я обратил внимание на ваш интерес, – неожиданно ядовито произнес Игорь. – Особенно после того, как охрана вашего мужа сломала мне два ребра и порекомендовала больше к вам не подходить.

– Но вас это не напугало, – нежно произнесла я и, кривясь от отвращения, положила свою руку на его. От этого прикосновения Игоря передернуло, а на лице появилось что-то сильно смахивающее на блаженство. – Вы настоящий мужчина…

От изумления, у него даже челюсть отвисла, что я отметила со злорадством. Чувство опасности визжало во мне недорезанной свиньей. Что-то было нужно от меня этому плюгавому уродцу. Я не могла понять, чем закончится этот разговор, но на всякий случай, решила «прикормить» Нафаню. Отбрить его никогда не поздно, а так, глядишь, он размякнет, и я узнаю, чего он от меня хочет.

– Может быть, выпьем по бокалу вина? – предложила я. – Здесь за углом чудный ресторанчик… Я сейчас так нуждаюсь в поддержке и настоящих друзьях…

Игорь сильно покраснел, чему я невероятно обрадовалась. За углом был «Камелот», в котором цены смущали даже меня. Однако деньги у меня были, и я решительно взяв Нафаню под руку, потащила его в ресторан. Мизансцена была построена почти мгновенно.

Видавшие виды официанты в ресторане, увидев меня рядом с Игорем, пороняли все, что держали в руках. Меня здесь хорошо знали. Более того, одну из вип-комнат украшало мое фото в образе древней воительницы с мечом, щитом и отрубленной головой врага, этакой Валькирии. На фото были хорошо видны мои ноги, грудь тоже была почти обнажена, словом, сексом от этого фото разило за версту. Именно в эту комнату я Нафаню и потащила. Игорь упирался и пару раз порывался сбежать, что, в принципе бы меня устроило, но я решила довести дело до конца. Я уселась на диванчик, за которым как раз и располагалось увеличенной почти во всю стену фото, дабы Игорь смог сравнить оригинал со снимком. В «Камелоте» Нафаня явно был впервые, потому что легкий испуг на его прыщавой физиономии сменился настоящей паникой, а громадное фото и вовсе повергло его в состояние шока. Я наблюдала за его корчами с невероятным удовольствием.

Я заказала грузинское вино, предусмотрительно выбрав самое дорогое, салатик из крабов и капучино. Красный и потный Нафаня выбрал пиво. Он украдкой пересчитывал деньги в тощем кошельке. Наивно предполагая, что на этот вечер ему денег хватит, Игорь непростительно расслабился.

– Почему вы так на меня смотрите, – вдруг спросил он.

– Как? – повела плечами я.

– Как будто я под микроскопом лежу, – беспомощно ответил он. – Взгляд у вас… колючий.

Я улыбнулась.

– Так лучше?

– Пожалуй, – слабо улыбнулся Игорь.

Официантка принесла вино и пиво, с гримаской презрения поставив его на стол перед Игорем. Она не успела уйти, как я, залпом выпила бокал и позвала ее назад.

– Знаете, чего мы вас будем туда-сюда гонять… Принесите сразу бутылку этого вина.

Игорь позеленел. Бутылка вина стоила около пятидесяти долларов. Таких денег у него с собой явно не было. Но меня это не волновало. Здесь принимали кредитки, а на моем счету кое-какие деньги были.

Беседа не клеилась. Игорь озирался по сторонам, то и дело поднимая взор на мое фото с полуобнаженной фактурой и судорожно соображая, на какие средства он рассчитывает оплатить счет. Я перестала поддерживать разговор после того, как мне принесли салат. В полном молчании мы просидели до того момента, пока официантка не принесла счет, подсунув его Игорю. Открыв книжечку со счетом, Игорь покраснел как рак и полез в карман. Попивая вино, и уже слегка захмелев, я бесстрастно наблюдала, как он пытается наскрести денег для оплаты, вываливая на стол смятые бумажки и даже монеты.

– Здесь принято давать чаевые в размере десяти процентов от суммы заказа, – вежливо подсказала я, с усмешкой. Игоря перекосило. Подошедшая официантка смотрела на него с отвращением и сделала знак охраннику, который не остался незамеченным. Я улыбалась, как кобра. Игорь посмотрел на меня глазами, в которых плескалось отчаяние, смешанное с безумием. Я осторожно стряхнула с книжечки со счетом смятые купюры и монеты, положила в нее кредитку и передала облечено вздохнувшей официантке.

– Что же вы, Игорь, сразу не сказали, что не захватили с собой деньги, – с укором сказала я. – Впрочем, это не важно. Я часто здесь обедаю. Да и в этот раз основной заказ сделала я. Так что не переживайте.

– А я и не переживаю, – с неожиданной наглостью сказал он. – Переживать – ваша прерогатива.

– Зачем вы так, – с укором произнесла я, напустив в глаза слез. – Моя жизнь и так достаточно тяжела. Со мной столько всего произошло… А вы… Я думала, что я вам нравлюсь, а вы…

– А я? – тихо спросил он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала смрад его дыхания. – Я вам нравлюсь?

Я смущенно опустила глаза и нервно пожала плечами.

– Я не знаю… все так неожиданно… Мне кажется, что я знаю вас всю жизнь. У вас бывает такое чувство близости с человеком, которого вы почти не знаете?

Напущенный в голос интим сработал. Нафаня пошел пятнами. Его кадык задергался, как у испуганного варана.

– Я вас люблю, – тихо произнес он. – Вы мой кумир, мое божество. Вы всюду со мной, вот, смотрите…

Он сунул мне в руку неожиданно дорогой мобильный телефон. На заставке было мое фото в образе Маргариты. «Псих», – подумала я и протянула телефон обратно.

– Там есть еще ваши фото, – как-то странно произнес он. – Вы посмотрите…

Вырвав у меня телефон, он открыл в нем галерею с фото и снова сунул мне в руки. Я оторопело смотрела на десятки своих фото. Некоторые были сделаны на спектаклях, некоторые на улице, с большого расстояния. На нескольких я была с Володей, на других с Женькой…

– Там еще видео есть, – срывающимся от волнения голосом, произнес Игорь. – Посмотрите.

– Спасибо, я не хочу.

– Посмотрите, – с нетерпением потребовал он. Я пожала плечами. – Последние пару клипов.

Я опустила джойстик вниз и выбрала файл. Краешком сознания я углядела какую-то важную информацию, но не поняла что. И только когда я нажала на кнопку пуска, я с ужасом поняла, что на клипе стоит дата… Дата смерти Эль-Нинье.

Тридцатисекундный клип показал весьма интересные кадры. На нем мы с Женькой и Агатой тащим в багажник покойника. Сквозь целлофан были видны смутные контуры фигуры. Второй клип был сделан с более близкого расстояния. В нем явно было видно, что мы запихиваем в машину труп, сквозь прозрачную пленку было даже видно его лицо. Особенно хорошо получилось мое напряженное лицо и номер автомобиля.

Я подняла глаза. Лицо Игоря выражало непередаваемое торжество. Я надавила на пару клавиш, и клипы отправились в небытие. Игорь улыбался.

– У меня есть копии, – сообщил он мне. – Дома и на работе.

Я молчала. А что тут скажешь? Эта бледная моль явно вздумала меня шантажировать. Только чего он хочет? Денег, которых у меня нет? Или…

– Перевелись нынче рыцари, – мрачно констатировала я. – Я то, дура, думала найти себе нового друга, а ты, оказывается, мелкий шантажист.

– Алиса, погоди, – пролепетал Игорь с совершенно несчастным лицом, – это совсем не то, что ты думаешь…

– Неужели? – иронично подняла я бровь. – А что я должна подумать? Что ты вообще знаешь? Что тебе от меня нужно? Ты хотя бы знаешь, что это он избил меня пару месяцев назад? Ты знаешь, что это он хотел меня убить? Все от меня чего-то хотят, и ты не исключение. Так чего хочешь ты?

– Тебя, – серьезно ответил Игорь.

Я захлебнулась воздухом и замолчала. Потом недоверчиво переспросила:

– Чего?

– Тебя, – повтори он, и вдруг схватил меня за руку, – Я тебя люблю, люблю больше жизни. Я все для тебя сделаю, только будь моей. Ты не представляешь, как это жить, не имея надежды даже на один взгляд, на одно прикосновение. Когда сегодня ты взяла меня за руку, я подумал, что умру. У тебя было такое лицо, что я был готов жизнь отдать.

– Но ты не отдал, – хмуро усмехнулась я и выдернула руку из его липкой ладони. – Ты предпочел показать мне вот это… Или твой кумир тебя разочаровал?

– Я видел твои спектакли много раз, – прервал он меня. – Я чувствую тебя так, как будто себя. И поначалу я подумал, что ты действительно нуждаешься во мне. А здесь, в этом ресторане, я почувствовал себя, как на премьере «Гамлета», когда ты шла прямо на меня с летающими бабочками вокруг. Мне стало страшно. Ты была слишком божественна, чтобы такое ничтожество как я могло тебе что-то предложить. Ты меня убила, прямо тут. И я понял, что для того, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к тебе, бесполезно лететь вверх. Нужно чтобы ты опустилась чуть ниже.

– Что ты хочешь? – холодно спросила я. – Что ты хочешь за это видео?

– Я хочу, чтобы ты была со мной, – слегка заикающимся, но решительным голосом произнес он. – Я для тебя все сделаю. Ты будешь счастлива со мной. Ты привыкнешь…

Выражение гадливости на моем лице от него не ускользнуло.

– Ты привыкнешь, – сурово произнес он. – Я заставлю тебя привыкнуть. Ты навсегда будешь моей, если не хочешь оказаться в тюрьме. Так что начинай привыкать поскорее.

Он ринулся ко мне и впился своими бесформенными, лишенными контура губами в мой рот. Я мужественно вытерпела этот слюнявый поцелуй с отвратительным сладковатым привкусом, потом отодвинулась, вытерла губы и встала.

– Я, пожалуй, подумаю над твоим предложением, – ядовито ответила я. – И, возможно, начну привыкать. Только тебе для этого нужно потрудиться. Для начала вымыться, посетить стоматолога и купить себе приличный дезодорант. Иначе перспектива оказаться за решеткой будет для меня более привлекательной, нежели поцелуи с тобой.

Я схватила сумочку и вышла, оставив его сидеть с открытым ртом. Ситуация обострялась.

– Что будем делать? – мрачно спросила Женька. Агата сидела на стуле с каменным лицом и прямой спиной, точно аршин проглотила. Только судорожно стиснутые челюсти говорили о степени ее волнения.

– Кабы знать, – с досадой ответила я. – Кто его знает, сколько у него копий этого видео. Где оно хранится? Если дома, то однозначно в компьютере. А если на работе, то где?

– На рабочем компьютере, – подсказала Женька слабым голосом.

– Не факт. Я в компьютерах тундра полная, но есть такое понятие, как сеть. Несколько компьютеров связанных друг с другом. Что ему помешало спрятать видео на чужом компьютере?

– Это глупо, – резонно возразила Женька. – На чужом компьютере это может кто угодно посмотреть, и тогда прости-прощай надежда на обладание комиссарским телом.

– Кроме того, есть диски, флэшки, всякие другие цифровые устройства. Он мог сохранить копию где угодно.

– Исходя из вышесказанного, – с достоинством резюмировала Женька, – хочется поинтересоваться: что нам делать? Вляпались мы, подруга, по самое не хочу.

– Неужели придется с ним переспать? – с отвращением произнесла я. Женьку передернуло.

– И думать забудь! Думаешь, он тебе все так сразу и отдаст? Он будет держать тебя этим видео до конца жизни.

Агата грохнула чашкой с недопитым кофе по столу.

– Женя права. Он тебе ничего не отдаст. Ему гораздо проще будет махать этим компроматом у тебя под носом и потуже натягивать поводок.

– Что ты предлагаешь? – спросила я.

– Да элементарно. Пригласи его домой, опои. Пока будет дрыхнуть, вытащи ключи, наведайся к нему в квартиру и сотри все, что есть в компьютере.

Женька оживилась и даже запрыгала от такой замечательной идеи.

– Погодите, – постаралась я остудить их пыл. – Я даже не знаю, где он живет.

– Напросись на чашку чая, – нетерпеливо посоветовала Агата. – Заодно посмотришь, что там за замки, нет ли сигнализации… Может, у него собака дома.

– Глядя на него, я скорее предположу, что он живет с мамой, – мрачно предположила Женька.

– Тем более. Женечка тебя подстрахует. Зайдешь к нему, произведешь разведку, А Женя через полчасика тебе перезвонит и жутко командным голосом велит идти на репетицию. То есть, попрыгать у тебя время будет, а вот допрыгаться – нет. А я в это время схожу на разведку на его работу, пошарю там по столу и в компьютере, если получится.

– Кто тебя пустит там шарить? – отмахнулась я.

– Прикинусь инспектором из санэпида. Скажу, что в помещении крысы, мыши и все такое. Корочки то свои я так и не сдала… Только вы мне скажите, что нужно сделать, чтобы из компьютера сразу все стереть, а то я в этом ни бум-бум не смыслю. И еще: вы мне сперва его покажите, этого Нафаню. Надо ведь узнать, где его кабинет, с кем он там сидит и все такое. А то окажется, что он сидит в конторке с пятидесятью сотрудниками. Как я там буду в столе шарить.

– А вдруг он не упьется? – встревожилась я. – Я по опыту знаю – после полбутылки коньяка я никакая. А вдруг он окажется крепче?

Агата нетерпеливо отмахнулась.

– Вон у меня клофелина полная тумбочка. Пару капель добавишь ему в рюмку, он и захрапит.

Разработав план операции, мы приступили к его осуществлению. Рано утром мы заняли пост неподалеку от департамента сельского хозяйства и приготовились ждать. На всякий случай, Агата запаслась термосом с кофе и сильным биноклем. Ждать пришлось не слишком долго. Нафаня дисциплинированно пришел на работу к девяти часам.

– Вон он, – подпрыгнула я, пролив на себя кофе. Агата схватила биноклю и едва не выколола им глаза.

– Который?

– Вон тот, в клетчатой рубашке, белесый.

Агата внимательно осмотрела Нафаню и поджала губы.

– М-да, – протянула она. – Как ты там выражаешься?

– Не гламурненький? – подсказала я.

– Вот именно. Не гламурненький. Была бы у меня такая морда, я бы на ней только сидела, а не показывала в приличном обществе.

– Так его в приличное общество, собственно, и не зовут, – меланхолично пожала я плечами и завела машину.

– Погоди, – остановила меня Агата. – Пойду-ка я прогуляюсь. Может, удастся выяснить, где он там сидит.

Не успела я ее остановить, как Агата с несвойственной женщинам ее возраста резвостью выпрыгнула из машины. Мне не оставалось делать ничего другого, кроме как ждать.

Агаты не было больше часа. Вернулась она с хмурым лицом, недовольная и растерянная.

– Ты его не нашла? – предположила я.

– Нашла, чего ж не найти. На втором этаже он сидит, в кабинете вместе с какой-то мымрой неопределенного возраста. Сходство в физиономиях позволяет предположить, что это его маман. Меня они не заметили. Жарко, двери нараспашку, а кондиционеров у них, похоже, нет, и окна все закрыты. Мамаша, видать, сквозняков боится. И ты знаешь, ты права, от него действительно воняет. Я это даже в коридоре почувствовала.

– Чем же ты так недовольна? – осведомилась я и тронулась с места.

– Да как тебе сказать… Нет у них в кабинете компьютера. Сидят, бумажки перебирают. Чайник вот есть, а компьютера не видно.

– Может у него ноутбук, как у Володи, – предположила я. – У него, помнишь, был такой, маленький, его и не видно толком, он чуть больше кошелька.

– Дура ты, прости господи, – рассердилась Агата. – Сразу видно, никогда на госслужбе не трудилась. Такой компьютер денег стоит, зачем его рядовым сотрудникам ставить? Если у них и есть ноутбук, то он у начальства в кабинете будет, а не у Нафани этого.

– Да уж, – с сомнением произнесла я. – Тогда где у него на работе спрятан компромат? В какой-нибудь лаборатории?

– Предполагаю, что на работе он его вообще не хранит, – сказала Агата. – Сворачивай к торговому центру. Я от волнения есть захотела, а дома у нас сегодня зеленый день. Мне же сегодня мяса хочется, с перепугу видимо.

– А как же зеленый день? – с наигранным ужасом спросила я.

– Да ну тебя к лешему. Зеленый день дома. Вне дома он может быть каким угодно. Я не в состоянии сегодня есть салатики. У тебя есть сегодня спектакль?

– Нет. Даже репетиции никакой. Завтра будет очередная «Золушка».

– Он придет?

– Наверное. Выходной же. Куда он, на фиг денется. Завтра куплю пирожных и поеду к нему на чай.

– Строй из себя сиротку обиженную, – напутствовала Агата. – Дави на жалость, может быть, он сам тебе все отдаст.

– Ага, отдаст он, – фыркнула я. – Потом догонит и еще раз отдаст.

На следующий день я вышла из театра полная мрачных предчувствий. Женька сидела в засаде, прячась за елками от глаз Нафани. Лично я боялась, что он не придет, и втайне надеялась на это. Однако, моих надежд Нафаня не оправдал, появившись передо мной, как знаменитый Сивка-Бурка.

– Здравствуй, Алиса, – плотоядно улыбнулся он мне и даже потянулся к моей щеке с поцелуем, но я сунула ему в руку пакет с пирожными, уклонившись от его пованивающей страсти.

– Устала, как собака, – доверительно посетовала я. – Чаю хочется. Мне после спектакля всегда калории нужны, а то застой в мозгах. Играла сегодня из рук вон плохо.

– Ты была великолепна, – улыбнулся он. Странно, в зале я его не заметила. Неужели сидел в ложе? Или где-нибудь на галерке?

– А я как раз пирожных купила, – щебетала я, не обратив внимание на его комплимент никакого внимания. – Думала, как раз после спектакля чаю выпью. Не могу я долго без сладкого…

«Ну, хватай крючок, акула», – подумала я. Акула с тупым проворством заглотила приманку, похрюкивая от удовольствия, и пригласила к себе в логово. Я согласилась с аффектированным восторгом, что у более интеллектуально развитой особо вызвало бы подозрение. Но Нафаня интеллектуалом явно не был, хотя и рапс пытался выводить. А может быть, любовь его ослепила.

К дому Нафани мы подъехали на моей машине, вызвав у сидевших на лавочках старушек нездоровый интерес. Всю дорогу мне пришлось глотать пыль, потому что ехать пришлось с открытыми окнами. От Нафани разило какой-то кислятиной, вперемешку с потом редкостной вонючести. Кондиционер бы меня от этого явно не спас. Я воздержалась от критики только потому, что мне требовалось изобразить из себя рафинированную дуру, эксцентричную и взбалмошную.

Глядя на облезлую пятиэтажку, я сразу предположила, что ни о какой сигнализации речь не идет. Район был разбойничий. Дом как-то странно косился на бок, слегка напоминаю известную башню в Пизе. Из подъезда несло кошачьей мочой и тухлыми яйцами. Я невольно поморщилась. Нафаня гостеприимно распахнул передо мной подъездные двери, что едва не угодил мне дверью в нос. Набрав воздуха в грудь, я отважно шагнула вперед.

Внутри оказалось еще хуже. Вонь была нестерпимой, а подниматься по обломанным ступенькам почему-то разной высоты пришлось на пятый этаж. Окна были по большей части разбиты и закрыты фанерой, что превращало подъезд в какой-то бункер из фильма ужасов третьего сорта. Дверь в квартиру Нафани была старой, облезлой из слоеной фанеры. Даже я могла бы вышибить такую без особого труда. Запиралась она на довольно хлипкий замок. Это обстоятельство меня очень порадовало. Я всерьез заподозрила, что даже если кому-то и придет в голову устроить разбойничий налет, вряд ли соседи выйдут поинтересоваться, в чем дело.

В тесной однокомнатной квартире было темно и мрачно. Раскидистые тополя за окном закрывали доступ света, да и окна выходил на северную сторону. Я огляделась по сторонам. Даже во времена моего нищего детства, мы не жили в такой грязи. Понимаю, что денег на дорогие моющие средства у малообеспеченных семей может и не быть, но вода то из под крана течет? Так что мешает хотя бы пол вымыть и пыль протереть. Не разуваясь, я прошла на кухню, где на захламленном объедками столе, нагло шевелил усами жирный таракан. Я брезгливо передернула плечами, швырнула пакет на стол и вышла из кухни.

– Чайник-то поставь, – процедила я сквозь зубы. – И мне налей потом в чистую чашку.

Нафаня метнулся в кухню, чем-то там отчаянно загремел. Я же с вожделением посмотрела на компьютер, стоявший на простом столе. Блок внизу, на полу, монитор, даже не жидкокристаллический, с выпуклым стеклом, сверху. Я быстро бросила взгляд на стены – где тут телефонные провода? Допотопный телефон с диском стоял в прихожей, от него к компьютеру ничего не тянулось. Нет Интернета? Очень хорошо. Вот только как убедить его включить компьютер?

– Игорь, – позвала я, – у тебя есть какая-нибудь музыка?

– Сейчас, – ответил он и появился с глупым выражениям счастья на лице. Сам включил компьютер, открыл папку с музыкальными записями и запустил ее через программу проигрывателя. Музычка была так себе, стандартный набор дешевой попсы не первой свежести. Я хотела было попросить разрешения поискать песни по своему выбору, чтобы иметь возможность покопаться в компьютере, но не успела. Он появился в комнате с чашкой чая в одной руке и блюдечке с пирожными в другой. Поставив все на диван, он убежал, вернувшись через минуту со стаканом, из которого шел пар. Я присела на диван, взяла пирожное и чашку с чаем. Чай пах веником. Чашка была щербатой, с коричневым налетом. Я чуть скривилась, но мужественно сделала глоток.

– Ты один живешь? – прервала я затянувшееся молчание, оглядываясь по сторонам. Квартира внимания не заслуживала, но мне нужно было запомнить каждую мелочь. Эх, зря я не взяла у Агаты клофелин. Как не фиг делать подлила бы ему в стакан и спокойно шарила бы по квартире. Оторвавшись от обзора квартиры, я посмотрела в лицо Нафане.

Глаза у него были дурные. Совершенно стеклянные, как у саблезубой белки из мультфильма «Ледниковый период». «Если полезет обниматься, вылью ему кипяток на причинное место», – подумала я.

– Так ты один живешь? – повторила я вопрос.

– Что?.. А, ну да, один…

– Твоя квартира?

– Нет. Снимаю. Захотелось, знаешь ли, пожить отдельно от родителей.

– Давно захотелось?

– Давно. Но переехал недавно. Снимать дорого, даже такой крысятник как эта квартира, больше половины зарплаты уходит. Зато никто не мешает…

И опять дурной взгляд прямо в глаза. Я приготовилась опрокинуть на него свою чашку с недопитым чаем, чтобы слегка привести в чувство, но тут зазвонил телефон. Верная Женька спешила вызволить меня из заточения.

– Дорогая Алиса Геннадьевна, – гнусавым голосом пропела она в трубку, – вам срочно надлежит вернуться в театр. У нас форс-мажор.

Телефон у меня что надо, так что Женьку Игорь прекрасно расслышал.

– Ах, какая неприятность, – фальшиво огорчилась я, сунула чашку с чаем Игорю, а не надкусанное пирожное обратно на блюдечко. – Я буду через пятнадцать минут. А что случилось?

Этот вопрос с Женькой мы заранее не обговорили. Она не сразу ответила, а потом буркнула:

– Йорик заболел, вас требует.

От неожиданности я чуть не ответила «Бедный Йорик», но лишь скорбно кивнула и пошла к дверям.

– Когда я тебя увижу? – спросил Игорь. Я загадочно улыбнулась.

– Скоро. И, пожалуйста, приберись тут. Неплохо бы и тараканов потравить. Я, знаешь ли, брезглива.

Вниз я слетела как на крыльях, зажав нос рукой. От подъезда тоже рванула, как будто меня черти гнали. Бабки, которых я обдала пылью, что-то матерно орали мне вслед. Женька околачивалась около театра. Я посигналила, и подруга запрыгнула в машину.

– Ну, что? – с волнением спросила Женька.

– Дверь хлипкая, пилкой открыть можно, между косяком и полотном щель с палец толщиной. Балкон наглухо заклеен, впрочем, я не собиралась заниматься верхолазанием. Компьютер на вид довольно дохлый, вроде без пароля. Я уже пожалела, что не угостила его клофелином сегодня.

– То бишь операцию провернем без шума и пыли? – уточнила Женька. – Он один живет?

– Вроде да. Сказал, что квартира съемная, и я ему охотно верю. Это какой-то гадючник. Грязь, вонь, тараканы размером с лошадь. Как там можно жить? И в этой обстановке он хочет предложить мне интим?

– А ты его домой пригласи, – предложила Женька. – Дома и стены помогают, и мы с Агатой начеку будем. Хочешь, я буду периодически нарушать ваше уединение идиотскими вопросами типа: где у тебя заколки для волос, фен и прочие бигуди? А Агата будет в самый ответственный момент предлагать вам кофе или чаю?

Я невольно задумалась.

– А это, между прочим, мысль. Пригласить его к себе, опоить клофелином, и пока он будет спать, обыскать всю квартиру. Или такой вариант: я его обольщаю, а ты в это время шаришь по квартире.

– Он где живет? – забеспокоилась Женька.

– В Рабочем поселке.

– Ну уж нет. Одна я туда не сунусь. Поедем вместе. Подъезд у него не запирается?

– Там вообще замка нет.

– Тады ладно. Надо с Агатой все обсудить.

Я кивнула, но меня охватило странное беспокойство, как будто я упустила какую-то важную деталь. Вроде вертелось что-то на уголке подсознания, а я не придала этому значения.

– Ты чего? – нахмурилась Женька.

– Сама не знаю. Что-то я такое не сделала, или увидела, но не обратила внимания. Что-то зудит в голове, не могу понять что.

– Сегодня или нет?

– Беспокоить начало сегодня, буквально только что. Точнее, после визита к Нафане. Что-то я, наверное, там такое увидела у него дома, что мне не понравилось, но не могу вспомнить.

– Что-то или кого-то? – уточнила Женька.

Я пожала плечами.

– Не помню. Ладно, может, это и не важно.

– Ну, вот, – надулась Женька, – теперь и я места себе не найду. Давай вспоминать, с какого момента у тебя появилось это чувство.

Мы попытались, но из этого ничего не вышло. Подсознание упорно сопротивлялось. Дома я рассказала все Агате. Та думала долго, и наконец вынесла свое решение.

– Дома, конечно, будет проще. Мы сыграем в радушных хозяев, угостим снотворным и прости-прощай компромат. Если ты поедешь к нему, неизвестно чем дело кончится. Хоть он тощий и невзрачный, словно его соплей перешибить можно, кто знает, что там у него на уме. Долбанет по голове и изнасилует. И потом крути не крути, уже ничего не исправишь.

– Да не в сексе дело, – досадливо отмахнулась я. – Кабы с ним только переспать нужно было… Хоть и противно, но… Сама виновата, надо было покойника не под фонарем туда-сюда тягать. Где гарантия, что весь компромат у него только в компьютере и в телефоне?

– Придется рискнуть, – решительно сказала Женька. – Делать нечего.

– В идеале бы провернуть дело так, чтобы он нас не заподозрил, – задумчиво произнесла я. – Вот только как это провернуть? Дурак догадается, что если в компьютере не окажется сведений, это только мне на руку, и больше никому. Надо бы пустить его по ложному следу.

– Правильно, – поддакнула Женька. – А чтобы не возиться с поисками, надо у него просто компьютер стырить. Стирать там все и искать нам будет некогда. Пришли, вынесли, ушли. А дома посмотрим, что там у него внутри.

В этот самый момент раздался звонок. Агата первой соскочила с места и унеслась на улицу. Вернулась она через минуту с толстым коричневым конвертом в руках.

– Алиса, тебе письмо, заграничное какое-то. Вроде из Праги.

– От кого?

– Не пойму. Тут не по-русски написано. Вроде какая-то контора.

Я взяла письмо, распечатала и прочитала написанное в нем. Содержание письма меня не порадовало. Я сидела, молча сжав в руке хрустящие листы, чувствуя, как глаза медленно наворачиваются слезами.

– Что?.. – схватившись за сердце, спросила Агата.

– Ничего особенно, – ответила я, улыбаясь сквозь слезы, – просто все как-то разом навалилось.

– Что-то плохое? – робко спросила Женька.

– Да. Ничего хорошего. Это из нотариальной конторы. Папа умер.

После развода родителей, Алиса видела отца всего несколько раз. И каждый раз она пряталась за мать, которая с удовлетворением тыкала в нее пальцем и орала отцу:

– Видишь, сволочь, как ты ее запугал!

Отец с досадой смотрел на нервную Алису, совал ей ненужных кукол и кульки с конфетами, а она не брала и плакала. Конфеты мать потом съедала сама, а куклы перекочевывали на старенький шифоньер, где и пылились всю свою жизнь. Алиса кукол не любила. Ей не нравились их пустые аквамариновые глаза, в которых не было ничего человеческого. Кукол забирала Женька, которая, напротив, играть с ними обожала, правда делала она это своеобразно. Игры у Женьки были специфические – в доктора и в парикмахера. После этих игр препарированные и остриженных кукол мама Женьки тайком выбрасывала на помойку. Отец же приходил все реже и реже, а потом перестал приходить совсем. Мать Алисы со злобой как-то рассказала дочери, что папаша завел себе другую семью.

– У него теперь жена другая, и дочка новая, – мстительно сообщила она Алисе. Алиса, по мнению матери, провинилась, заигралась на улице и забыла купить хлеба. – Не нужна ты теперь папаше своему. У него дочка послушная, во всем помогает. И женушка у него новая…

– Тоже во всем помогает? – съязвила Алиса, которой уже минуло десять лет, и мнение матери для нее уже перестало быть важным. Бабушка, услышавшая незнакомые нотки в голосе единственной внучки, отложила вязание и настороженно посмотрела на Алису, ощетинившуюся как кошка.

– Может быть, если бы ты ему помогала, он бы нас не бросил? – ехидно спросила Алиса. – Если бы ты готовила, стирала и вообще… Если бы ты на работу ходила, может быть, он не ушел бы к другой тетеньке.

– Алиса! – предостерегающе крикнула бабушка.

Мать ничего не сказала. Она оторопело посмотрела прямо в светящиеся кошачьи глаза дочери. Пауза затягивалась. В воздухе запахло грозой и озоном.

Мать сдалась первой. Она театрально всплеснула руками и убежала к себе плакать. Вскоре из ее комнаты послышались приглушенные рыдания, которым слегка не хватало драматизма и актерского мастерства. На поле боя осталась только Алиса, ощутившая, что она впервые выиграла бой, и бабушка, испуганная неожиданной агрессией внучки.

Алиса пошла на контакт с отцом, только когда ей минуло шестнадцать лет. Времена были лихие. Работы не было, бабушка умерла, поделки из бисера продавались плохо. Алиса постоянно ощущала голод. Тогда она еще честно отдавала матери все заработанные деньги, которые та бездумно тратила на всякую ерунду. Электричество в квартире уже давно отрезали за неуплату. Мать зимними вечерами читала при свечах и ложилась спать в восемь вечера, вставая в девять. Благосостояние семьи ее не заботило. Алиса же, которой предстояло в этом году закончить школу, всерьез переживала о том, куда ей пойти учиться. Большинство учебных заведений по причине дороговизны, были ей недоступны. Денег взять было неоткуда. Алиса решила пойти учиться на дизайнера, но… деньги, деньги, деньги… Размышляя о полной финансовой несостоятельности, Алиса вдруг подумала об отце. В последнее время он не привозил алименты лично, перечисляя их по почте. Этого мизера не хватало даже на еду, но из рассказов матери Алиса узнала, что папаня не бедствует, просто платить больше принципиально не хочет. Переписав адрес отца с почтового извещения, Алиса отправилась к отцу с визитом, одолжив у Женьки джинсы и кофточку.

Дом отца встретил ее железной дверью и кодовым замком. Алиса долго прыгала по мерзлому асфальту, надеясь, что из дома хоть кто-нибудь выйдет, но пятиэтажка точно вымерла. И когда Алиса уже готова была сдаться и уйти, из дома вышла старушка с авоськой. Вежливо придержав дверь, Алиса шмыгнула внутрь.

Дверь в квартиру посиневшей от холода Алисе открыла толстая деваха с тугой косичкой, черноглазая и краснощекая, с надменным сонным выражением лица.

– Чего надо? – невежливо осведомилась она.

– Мне нужен Геннадий Петрович, – с трудом, ответила Алиса. Замерла она жутко, даже язык с трудом ворочался.

– Па-а-ап, – крикнула деваха в квартиру и захлопнула перед Алисой дверь. Через минуту дверь снова открылась. Перед Алисой предстал ее отец, в синем спортивном костюме.

– Слушаю вас? – вопросительно произнес он. Алисе стало смешно и как-то горько.

– Не узнаете?

Геннадий дернул бровью.

– А должен?

Вообще то, да, – криво улыбнулась Алиса.

– Мы знакомы? – нахмурил брови Геннадий и почему-то боязливо оглянулся в сторону квартиры. Наверное, новая супруга бдила.

– Ну да. Лет шестнадцать уже.

Геннадий вытаращил глаза и зашевелил глазами, словно что-то подсчитывал. Алисе стало совсем смешно.

– Я – Алиса, – пояснила она. – Дочь твоя, если что.

Алисе показалось, что после короткой паузы недоумения, Геннадий выдохнул с облегчением.

– Господи, Алиска, радость то какая, – неискренне обрадовался он и полез обниматься. – Сколько лет прошло, как мы с тобой виделись в последний раз! Да что же ты в дверях стоишь? Проходи, проходи скорее.

Алиса вошла в маленькую уютную прихожую, куда с кухни доносился запах чего-то невероятно вкусного. У девушки моментально скрутило живот. Неловко повернувшись, она чуть не свалила вешалку с навешанными на нее пальто и куртками. На шум из кухни высунулась женщина с пестром халате, соломенными буклями и мышиным лицом. Глазки стального цвета без особого восторга осмотрели Алису с ног до головы, но голос был приторным, до тошноты:

– Геночка, у нас гости?

– Да, Ларисочка, – столь же приторно ответил Геннадий и подтолкнул Алису к супруге. – Это моя дочь Алиса.

На лице женщины промелькнула мимолетная тень, столь мимолетная, что Алиса бы ее даже не заметила, если бы пялилась на вторую жену отца с нескрываемым любопытством. Вот значит, какая она, соперница матери…

По мнению Алисы, смотреть там особо было не на что. Мать выглядела эффектнее, даже в бигудях и застиранном халате. В ней чувствовалась какая-то царская стать, подрастерявшаяся со временем, но все же заметная. А тут стояла какая-то крыса-недомерок, в толстом халате с протертыми рукавами.

– Ой, какая радость, – воскликнула Лариса с аффектированным восторгом. – Я уже сколько раз Геночке говорила, что, мол, он непременно должен нас познакомить, да что-то все никак мы не могли собраться… Проходи, проходи, деточка. Я как раз пирог испекла!

Алиса отдала отцу куртку и пошла на кухню. Про себя она подумала, что для встречи не пришлось бы сильно напрягаться. Адрес Алиса не меняла, так что даже несмотря на неработающий телефон, договориться о визите к родному отцу ничего не стоило. Да еще эти бурные радостные эмоции при ее виде… Привыкшая жить в атмосфере вечного притворства со стороны матери, Алиса без особого труда догадалась, что Лариса совсем ей не рада, и даже где-то опасается, что взявшаяся неизвестно откуда дочь вобьет клин в новую семью нерадивого папаши.

На кухне за столом, подсунув под себя жирную ножку, сидела давешняя деваха и жевала пирог. На вошедшую Алису она посмотрела с неудовольствием. От запаха домашней выпечки, у Алисы совсем свело желудок. Она плюхнулась на табуретку и сделала вид, что пирога ей совсем не хочется.

– Познакомься, Людочка, – кисло произнесла Лариса. – Это дочка твоего папы Анфиса.

– Алиса, – поправила Алиса.

– Ну, это не важно, правда? – защебетала Лариса. – Сейчас, Алисочка, я тебе пирога положу.

– Очень приятно, – холодно произнесла деваха, не меняя своего положения. Алиса тоже лишь коротко кивнула и с вожделением посмотрела на ломоть аппетитного пирога, оказавшегося у нее в тарелке. От тарелки шел густой пар с восхитительным мясным духом. Лариса села рядом с Людочкой, вошедший Геннадий, которому не осталось места за столом, уселся у окна и вытащил сигареты.

– Как живешь, доченька? – с фальшивой любезностью спросил Геннадий. Алиса ответила не сразу. Ее рот был набит вкуснейшим из всех, что она когда-либо пробовала, пирогом. Даже если Лариса ни на что другое не была способна, только за этот пирог стоило бросить ее мать и уйти к Ларисе.

– Да неважно, – пожала плечами Алиса. – Мать все такая же, в голове только театр. Бабушка умерла. Я учусь. Так что все довольно уныло.

– Выглядишь ты просто потрясающе, – произнесла Лариса с противной улыбочкой, – фигура прекрасная, просто фотомодель.

– Не то, что некоторые, – хохотнул Геннадий и покосился на Людочку. Та послала папеньке «благодарственный» взгляд, но промолчала.

– А когда ты школу заканчиваешь? – осведомился Геннадий.

– В этом году, – ответила Алиса, стараясь не выглядеть оголодалой тигрицей, что пожирает добычу с кожицей и косточками. Черт побери, какая вкуснота. Может быть, потребовать, чтобы Лариса удочерила ее? А что? Обед, небось, каждый день…

После этого нехитростного ответа, на лице Ларисы появилась тень. Она настороженно повела глазами. В этот момент она была похожа на перепуганную курицу, увидевшую змею.

– А что, Анфисочка, ты уже подумала, куда ты хочешь поступать? – ласково спросила она.

– Алиса, – поправил супругу Геннадий.

– Ах, да, Алисочка… так что?

– Хотела на дизайнерские курсы походить, но это очень дорого, – просто ответила Алиса и задрала рукав, демонстрируя изящный браслет из бисера. – Я вот такие фенечки делаю, ожерелья и все такое. Но этого недостаточно. Нужно еще учиться, а курсы платные. У меня на них денег нет, а мама так и не работает.

В глазах Ларисы плеснулся ужас. И пока Геннадий собирался что-то сказать, Лариса затараторила, выплевывая слова, как пулемет.

– Ах, все нынче так дорого. Вот мы тоже еле-еле концы с концами сводим, хотя и работаем оба. Вот, Людочка тоже вот-вот школу закончит, надо ей на институт копить, а на базаре все опять подорожало. Вчера прямо на последние деньги купила мяса, завтра даже не знаю, чем питаться будем… И пальто у Людочки совсем прохудилось, и сапожки надо. Прямо не знаю, как выкручиваться будем. А еще мы документы подали на переезд за границу, так вот будем на переезд деньги откладывать…

Лариса все говорила и говорила. Геннадий мрачнел, но даже не попытался заткнуть разошедшуюся супругу. Людочка вяло жевала пирог и с нескрываемым вожделением смотрела на браслет Алисы. Она же доедала пирог и думала: предложат ли еще или нет? Кулинаркой Лариса была знатной, вот только от щедрости она вряд ли страдала. Больше пирога она не предложила, подсунув Алисе чашку с чаем и вазочку с конфетами, зорко наблюдая, чтобы та не съела больше одной. Алиса мрачно пила чай, отчетливо понимая, что никаких денег на курсы ей отец не даст. Не позволит ему эта мегера с крысиными глазками и тучной дочуркой, смахивающей на хомяка. Пока чай не был выпит, Алиса втайне надеялась, что отец все-таки переборет себя и скажет душещипательные слова, вроде: «Эх, доченька, учись, где хочешь, расходы беру на себя!» Но Геннадий молчал, и лишь сочувственно кивал головой. И в этот момент Алисе вдруг стало нестерпимо жалко и себя, и свою никчемную мать. Никому они не были нужны. Вся атмосфера отцовского дома вдруг показалась Алисе противной и ненастоящей, как картонная декорация, годами пылившаяся в театральных запасниках. Допив чай, Алиса поблагодарила за обед, что было встречено натянутыми улыбками. Посидев из вежливости пару минут, Алиса, распрощавшись с надеждой получить от отца помощь, встала и начала прощаться.

– Ты заходи к нам, Анфисочка, – с крокодильей улыбочкой произнесла Лариса, провожая Алису. Та улыбнулась в ответ.

– Непременно зайду, тетя Ира!

– Я Лариса, – поправила та. Алиса улыбнулась еще шире.

– Да какая разница? Ирина, Лариса, Анфиса… Всего вам доброго! Пойду я, мне еще просо перебирать, да сорок розовых кустов надо посадить.

Лариса с грохотом захлопнула дверь за Алисой, едва не прищемив ей руку. Алиса сморщила нос и невесело фыркнула, услышав за дверью: «Твоя дочь такая же дрянь, как ее мамаша. Не смей ее сюда больше приводить!»

Алисе было горько. И, как это не прискорбно было сознавать, мать в кои то веки оказалась права. Отец был сволочью и гадом, не удосужившегося поинтересоваться, как живет дочь. Он даже ее не узнал, предпочитая лелеять свою толстомясую Людочку, которая ему даже родной не была. А Лариса его, несмотря на созданный вокруг уют и щедрый стол, была самой настоящей крысой. «Ты прямо фотомодель», – промяукала Алиса, передразнивая Ларису, вспугнув жирных голубей, копошившихся у ее ног на автобусной остановке. Попробовала бы ее Людочка есть раз в день, так тоже из жирной коровы превратилась бы в трепетную лань.

Еще пару дней Алиса, невзирая на здравый смысл, еще надеялась, что отец под каким-нибудь предлогом навестит ее и даст денег на учебу. Или хотя бы просто приедет и навестит свою единственную дочь. Но он так и не приехал. Алиса, распрощавшись с мечтой стать дизайнером, плакала ночью в подушку, с неожиданной злобой сознавая, что родной крови отец предпочел уютную норку с туго набитыми закромами.

После этой встречи, Алиса видела отца еще два раза. Второй раз в театре, уже после замужества, когда она блистала на приеме, посвященном премьере «Мастера и Маргариты». Она стояла в центре зала, под руку с мужем и принимала поздравления с кислой миной на лице. На прием она надела новые туфли, которые немилосердно натирали ее ноги, причиняя невыносимые страдания.

– Чего топчешься? – тихо спросил Мержинский на ухо. Алиса улыбнулась.

– Туфли жмут.

– Так сними.

– С ума сошел? – возмутилась Алиса. – В вечернем платье, с прической и босиком? Что обо мне люди подумают?

– А тебе не все равно? – осведомился супруг.

Алиса не ответила. Она едва не выронила бокал. Сквозь толпу с букетом наперевес к ней шагал отец. За ним семенила Лариса с приклеенной улыбочкой на лице, а поодаль маячила Людочка, еще более растолстевшая, с жирным прыщем на лбу, наливавшемуся помидорной красотой.

– Здравствуй, доченька, – оскалился Геннадий и сунул Алисе букет. Алиса холодно улыбнулась и подставила отцу щеку для поцелуя.

– Мы кажется, незнакомы, – не заметив ее реакции, произнес Геннадий и схватил руку Мержинского, тряся ее с невероятным энтузиазмом. – Геннадий, отец Алисы.

Мержинский перевел взгляд на жену. Алиса улыбалась вежливой дежурной улыбкой, от которой веяло холодом.

– А это моя жена и дочь, – сказал Геннадий и махнул рукой за спину. – Доченька, я так восхищен твоей игрой. Ты стала совсем другим человеком. Вот помню, как ты к нам приходила на пирог…

– Вот как? – с вежливым интересом произнесла Алиса. Мержинский выдернул руку из потных ладошек Геннадия и одним движением отодвинул его в сторону.

– Был очень рад познакомиться, – брезгливо вытирая ладонь белоснежным платком, произнес он. – А сейчас нам пора. Заходите к нам в гости.

Сгруппировавшихся Людочку и Ларису чета Мержинских миновала как ледокол с катером на буксире. Владимир растолкал их в стороны, таща Алису за собой, как на привязи. Она не удостоила любимых женщин отца даже взглядом, вышла на улицу с каменным лицом и только в машине разрыдалась.

Уже потом, через несколько месяцев, Алиса узнала от Гули, что отец все-таки приходил, с коробкой конфет, бутылкой дешевого коньяка и нечленораздельно мямлил в прихожей, что делает видеть дочь. Дальше прихожей его не пустили. Разговаривал с ним лично Мержинский, трепетно оберегавший покой жены. Коньяк забрал дворник, конфеты Гуля отнесла домой, поминая визитера недобрыми словами. От псевдошоколадных конфет у дочери Гули все лицо покрылось сыпью. Недоеденные конфеты полетели в мусор.

Последняя встреча произошла в Праге. Алиса впервые на тот момент выбралась в Европу. Ей все было в диковинку, и, хотя она старалась держаться бывалой путешественницей, весь ее ужас был отчетливо виден супругу. Страх Алисы перед заграницей его смешил. Владимир подтрунивал над женой, прогуливаясь с ней по улочкам Праги, с той нарочитой небрежностью, которая присуща очень богатым людям. И хотя на нем были обычные джинсы и простенькая с виду курточка, светский лев так и пер из его нутра.

– Ты похож на сытого добермана, – вскользь бросила Алиса. – А я рядом с тобой как линялая болонка.

– Ты не похожа на болонку, – с улыбкой возразил Мержинский.

– А на кого я похожа?

– На напуганную белую кошку с зелеными глазами, которая даже в ужасе нападает на своего обидчика боком….

Алиса удивлено округлила глаза. Владимир встал с деревянного стульчика кафе, который казался под его массивным телом совсем маленьким, и показал как кошка «нападает боком». Алиса рассмеялась, а парочка чехов в углу кафе громко зааплодировали.

Прага Алису потрясла своей таинственностью и величием. Ей все было в диковинку. Она с удовольствием ходила по узким улочкам пешком, хотя Владимир настаивал на том, что надо арендовать машину. Сам он бывал в Праге довольно часто, и город знал неплохо. Однако восторги молодой жены так захватили его, что он и сам первые два дня таскался за ней. С Карлова моста Алису пришлось тащить чуть ли не буксире. Стоя на нем, она почему-то представила себя слепой Деей из романа Гюго, и, хотя считала себя актрисой довольно посредственной, расчувствовалась и решила перечитать «Человека, который смеется» по возвращении домой. Правда, дожидаться своей очереди, чтобы прикоснуться к священной статуе Яна Непомуцкого, Алиса не стала. Владимир уже сучил ногами и ныл, что устал и хочет прилечь в отеле на их огромную кровать, и желательно еще на что-то способным. Алиса неохотно пошла за мужем. Она совсем не устала, ей хотелось еще погулять, тем более, что было не так поздно. Только вот погода подкачала. Моросил противный дождик, который, несмотря на свой пакостный характер так и не разогнал толпы туристов. По дороге в отель Алиса решила, что сегодня сполна вознаградит мужа за оказанное удовольствие, только из ее планов ничего не вышло. Пока она эротично наматывала на себя полотенце в душе, Мержинский уснул в кровати. Алиса вздохнула, скинула полотенце и пристроилась рядом. В номере работал кондиционер. Алиса зябко поежилась и поплотнее прижалась к жаркой груди спящего мужа.

На следующий день Володя бегать по готическим улицам отказался, предпочитая отоспаться. Он неважно себя чувствовал и остался в номере, сунув Алисе свою кредитку. Алиса отправилась гулять одна. Владимир объяснил ей, где купить проездные на все виды транспорта, сунул в сумочку сувенирные спички из отеля, и велел в случае чего звонить на мобильный или, если устанет, не париться с метро и трамваями, а брать такси и ехать в гостиницу. Если что – сказал он – покажешь спички шоферу, он тебя привезет. Вдруг попадется тормоз, не знающий русского.

– Даже как-то странно, – фыркнула Алиса в притворном возмущении, – живут тут, русский не выучили, лимита…

– Сталина на них нет, – хихикнул Мержинский.

Прогулка доставила Алисе настоящее удовольствие. Она никуда не спешила, перемещаясь по улочкам то пешком, то на трамвайчиках, ходивших с достойной восхищения точностью. Облаченная в черный брючный костюм Алиса не раз ловила на себе восхищенные взгляды и поначалу удивлялась: что тут такого? И только потом, приглядываясь к проходившим по улицам девушкам, поняла, что для Праги она чересчур элегантна. Местные девушки, даже очень миловидные, одевались так, словно на них всю ночь черти воду возили, и при этом ничуть не комплексовали. Алисе это не понравилось. Про себя она подумала, что выглядят они как пингвины после чумки. Но, увидев группу немецких туристок, отрывисто и громко выражающих свое мнение по поводу Праги и всего, из чего она состояла, Алиса переменила мнения и решила, что по сравнению с немками даже самые невзрачные чешские девушки – очень здоровые пингвины.

Такие сравнения Алису позабавили. Побродив по лавочкам и набив сумку бижутерией для себя, Женьки и Агаты, Алиса решила передохнуть и поесть. Правда, она была еще не очень голодна, но отказаться от рекламированных Володей кнедликов и Вепрева колеса она не смогла. И еще пиво, знаменитое чешское пиво, котрое в изобилии продавалось повсюду. И Алиса, которая пиво вообще не любила, не удержалась от соблазна.

В кафе, где Алиса решила пообедать, она перехватила взгляд смутно знакомого человека. Он был довольно невзрачно одет, как большинство чехов, но почему-то не вписывался в окружавшую его толпу. Что-то было в нем такое…нечешское, знакомое и сочетавшее в себе два взаимно отталкивающих друг друга полюса. Алиса почувствовала, что она знает этого человека, и ей неприятно его видеть. Увидев, что она заметила его, человек снял закрывающие лицо темные очки и улыбнулся, подойдя ближе.

– Здравствуй, доченька. Вот уж кого не ожидал тут увидеть. Что ты делаешь в Праге?

– Здравствуй, папа, – оторопело произнесла Алиса. – Я тут с мужем отдыхаю. А что ты делаешь в Чехии? Ты же, кажется, переехал в Германию?

Геннадий сел за столик и махнул рукой официантке.

– Мы с Ларисой разошлись. Мы уже давно жили, как кошка с собакой, а Людка и вовсе в гроб меня едва не свела, стерва малолетняя. Вся в мамашу свою. Как только узнали… В общем не захотели они со мной возиться. Дом продали, поделили деньги, я в Прагу и уехал. Я в армии в Чехии служил, язык помнил, вот и решил, что мне тут лучше будет…

Алиса напряженно вглядывалась в лицо отца, чувствуя, как холодеют ее пальцы, а кожу колет нехорошим предчувствием.

– Почему они не захотели с тобой возиться? Ты что, болен?

Геннадий слабо улыбнулся и кивнул.

– Рак у меня. Врачи сказали, месяца три протяну еще, может больше, может меньше. Ты только не переживай… Я тебе в тягость не хочу быть. Ты и не должна мне ничего.

– Может, тебе деньги нужны? – срывающимся голосом спросила Алиса.

– Да как тебе сказать… Не нужны в общем. Только вот не обессудь доченька, что наследства я тебе никакого не оставлю. Квартиры у меня нет, живу в пансионате для онкобольных. Деньги, что от продажи дома остались, на лечение уйдут.

– Я поговорю с Володей, и мы отправим тебя на лечение, – почти шепотом произнесла Алиса. Ей вдруг стало до слез жаль этого родного чужого человека.

– Не надо, – слабо улыбнулся Геннадий. – И не вздумай тут оставаться, чтобы за мной ухаживать. Я больше всего жалею сейчас, что тогда тебя бросил. И то, что свою смерть я встречу в одиночестве, мое наказание.

– Глупости ты говоришь, – возмутилась Алиса. – Разве это хорошо – умирать в одиночестве? И, хотя мы с тобой почти не общались, я все-таки твоя дочь и бросать тебя не собираюсь.

– Ты меня простила? – тихо спросил Геннадий.

– Я никогда тебя ни в чем не винила, – соврала Алиса. – Что сделано, то сделано. И потом, сам знаешь, жить с мамой было просто невыносимо. Если бы я могла уйти, я бы тоже ушла.

Геннадий невесело рассмеялся и замолчал. Они пили кофе молча, не глядя друг на друга.

– Тебе страшно? – тихо спросила Алиса. Геннадий искоса поглядел на дочь и кивнул.

– Страшно. Сейчас еще страшнее, потому что еще сегодня мне не для кого было жить. И я смирился. А сейчас я не хочу умирать, потому что увидел тебя.

Геннадий неловко поднялся.

– Ты куда? – всполошилась Алиса. Геннадий улыбнулся жалкой извиняющейся улыбкой.

– В туалет. Мне часто… надо ходить. Извини.

– Ничего, – улыбнулась Алиса. – Я подожду.

Геннадий скрылся из виду. Алиса ждала его четверть часа, а потом, забеспокоившись, сунулась в туалет, на ломаном английском объяснив бармену, что ее отец ушел в уборную и, может быть ему там стало плохо. Бармен лично зашел в мужской туалет и проинформировал Алису, что ее отца там нет. Увидев ее испуганный вид, бармен бодрой трусцой пробежался по кафе и вернулся с удивленным лицом.

– Пан ушел. Пан сразу же ушел, как только поговорил с пани.

Алиса грузно села на стул и заплакала. В кафе началась суета. Кто-то протягивал Алисе стакан с водой, кто-то салфетку. Бармен, недолго думая, поставил на стойку бокал с коньяком. Коньяк Алиса отодвинула, воду выпила и, расплатившись, ушла. Бармен догнал ее через две минуты, отдав ей забытый пакет с покупками, телефон и сумочку. В гостинице Володя долго утешал жену, выспрашивал подробности разговора и даже куда-то звонил, пытаясь разыскать блудного тестя. Но больше отца Алиса так и не увидела.

В самолете, когда Алиса думала, что муж спит, она тихо плакала, глядя в иллюминатор, думая об отце, которого, по сути, не знала. Прага осталась позади, мелькая фонарями. Алиса сглатывала падающие на губы слезы, в душе прощаясь с отцом, которого она так любила в детстве.

Может быть, его болезнь и была тем самым «аккумулирующим негативом», про который говорила мамина подруга? Алиса вдруг вспомнила, как она, захлебываясь слезами в момент ухода отца из дома, увидела на его лице неясную тень, как будто от криволапого паука. Может быть, это и была та самая пресловутая раковая опухоль, забравшаяся в организм отца вместе с проклятиями матери и слезами Алисы? Опухоль, которая выжидала своего часа, а потом порвавшая клешнями отца изнутри?

– Не плачь, – ласково сказал Мержинский и обхватил своими ручищами голову жены. Алиса зарылась в свитер мужа, пахнущий дорогим одеколоном и сигаретами, отвернувшись от иллюминатора, за которым угасала Прага. Угасала, вместе с Геннадием Филипповым, который должен был остаться там навсегда.

Ночью я почти не спала. Перед глазами мелькали воспоминания об отце, его посеревшем лице, запавшим глазам и худым рукам, неухоженным и страшным. Я вспоминала, как меня замутило тогда, в Праге, когда я увидела, как эта птичья лапка сжимает чашку с кофе. Мне казалось, что кожа с рук отца начнет отслаиваться прямо у меня на глазах, и падать на стол серым пеплом. Я никак не могла отогнать эту страшную картину, пыталась вспоминать какие-нибудь счастливые моменты своей жизни, но память словно издеваясь, подсовывала мне все новые и новые картинки. Не выдержав, я отправилась на кухню.

– Не спится? – раздался скрипучий голос из дальнего угла, когда я включила свет. От неожиданности я чуть не заорала. Агата сидела в плетеном кресле-качалке, прикрытая пледом, с чашкой кофе в руке.

– Не спится, – призналась я. – Ты меня напугала. Чего в темноте сидишь?

– Да мне вот тоже совсем спать не хочется. Сижу вот, думаю, думаю… А ты чего? Отца вспоминала или решала, как Нафаню облапошить?

Я неопределенно мотнула головой и пощупала кофейник. Он был теплым. Заглянув под крышечку, я налила себе полчашки кофе, больше не хватило. Сев напротив Агаты, я сняла со спинки стула шаль и накрыла ею ноги.

– Да вот… вспомнила, как отца в Праге встретила, когда он уже болел. Знаешь, как-то гадко на душе стало. Вроде бы он меня бросил, и не любила я его совсем, а все равно на душе кошки скребут.

– Удивительно, что он еще так долго протянул, – задумчиво произнесла Агата. – Ты же говорила, что у него едва ли не метастазы пошли.

– Во всяком случае, он мне сказал, что жить ему осталось недолго. А он после этого почти … сколько? Восемь месяцев еще прожил.

– На похороны поедешь?

– Да его уже кремировали. К нотариусу надо съездить. Он все-таки что-то мне оставил, а деньги в моем положении не лишние.

Агата как-то странно посмотрела на меня, но промолчала. Кофе медленно остывал в чашке. Я встала, включила торшер и погасила верхний свет. В полумраке было уютнее, коварные планы вынашивались сами собой. После реплики Агаты я как-то незаметно переключилась на предстоящую встречу с Нафаней. Мне показалось, что облапошить этого недоумка особого труда не составит. Агата молчала, и только ее посверкивающие в темноте глаза говорили, что она не спит и внимательно наблюдает за мной.

На спектакль я отправилась разбитая и невыспавшаяся. План операции был разработан до мельчайших подробностей. Женька должна была подойти к концу спектакля, чтобы подстраховать меня. Нафаня не должен был потащить меня к себе домой сразу. Именно здесь и таилось слабое звено операции. Но даже на этот случай у меня в сумочке лежал пузырек с мутноватой жидкостью.

– Пару капель, не больше, – напутствовала меня Агата, – ну три. Иначе он… как ты Женечка говоришь?

– Ласты склеит, – подсказала серьезная Женька сосредоточенно наблюдавшая, как я кладу пузырек от глазных капель в сумочку.

– Ласты склеит… Что за выражения! Сказала бы что-нибудь поприличнее, представится, например, – возмутилась Агата.

– Кони двинет, – хмуро добавила Женька. – Коньки отбросит.

– Тьфу, учишь тебя, а толку никакого, – плюнула Агата и вышла из комнаты.

– Да куда нам, мелко плаваем, вся задница в ракушках, – припечатала Женька вдогонку. Агата нечленораздельно высказала что-то в адрес подружки уже из коридора.

Играть «Золушку» на этот раз пришлось перед детьми, и в полном составе. Шалаева загадочно улыбалась и довольно сильно огрела меня по спине шваброй, когда я, запыхавшись, подносила «мачехе» и «сестричкам» бальные платья. Я даже реплику забыла от удивления, на что после спектакля Шалаева высказалась ехидно и недвусмысленно.

– Ой, берут на работу лимитчиц с периферии, где уж им понять всю важность искусства. Если уж они в такой простой роли не могут слова запомнить, так хоть бы импровизировали.

Шалаева победоносно посмотрела на меня. Я холодно улыбнулась в ответ и вышла. Встав неподалеку от кабинета Лошаковой, я вынула телефон и сделала вид, что набираю номер Арсена Григоряна. Арсен стал покровителем театра после смерти Володи, и хотя денег жертвовал на благо Мельпомены не в пример меньше, зато давал их уже под меня. Мы периодически виделись и на спектаклях, Арсен был вхож в наш дом, да и вообще этот волоокий армянин давно от меня сомлел. После «Гамлета» он вручил мне охапку черных роз, падал на колени и признавался в любви. После смерти Володи он уже дважды предлагал мне руку и сердце, но меня не прельщала мысль быть супругой мясного короля. Да и ростом Арсен был мне едва по плечо, так что рядом мы смотрелись смешно. Но человеком он был хорошим и наверняка прекрасно понимал, что ему ничего со мной не светит. Тем не менее, деньги театру он регулярно жертвовал, предлагал помощь и мне, но я отказывалась. Сейчас же мне очень хотелось поставить зарвавшуюся Шалаеву на место.

– Арсен, дорогой, – задушевно промолвила я в мертвую трубку, – как твои дела?

Выждав паузу, я кокетливо рассмеялась, а потом продолжила более серьезным тоном:

– Знаешь, я уже всерьез начинаю задумываться над твоим предложением. Да… Да… Ну, не ценят меня здесь. Так зачем тогда я столько времени трачу на этот театр? Думаю, что в Москве я без труда найду себе занятие по сердцу, скажем, кино. С твоими то связями… Конечно, дорогой! По крайней мере, сэкономишь на спонсорстве. Я девушка неприхотливая…

Я снова рассмеялась, слушая как рядом, в кабинете Лошаковой, возится у самых дверей что-то большое и грузное.

– Хорошо, дорогой, я подумаю. Да, да… Непременно. Я тоже тебя целую… Пока…

Захлопнув крышку телефона, я, насвистывая мелодию из фильма «Убить Билла» пошла в свою гримерку, не сомневаясь, что Лошакова немедленно вызовет своих осведомителей. Я оказалась права. Не успела я дойти до дверей, как из-за двери директрисы послышалось громогласное: «Зина! Зайди ко мне!» Зина Гуц метнулась из своей гримерки в кабинет директрисы как перепуганная курица, в кружевных панталонах и лифчике. Я ядовито ухмыльнулась. Лошакова, будучи не в настроении, страшнее атомной войны. Мои предположения оказались верными. Уже переодевшись, я, проходя мимо кабинета Лошаковой, слышала ее яростный рык:

– …Ты что ли будешь деньги искать? Какого… ты к ней цепляешься?

Шалаева что-то невнятно пролепетала, но Лошакова резко оборвала ее.

– Ты зарплату регулярно получаешь? Регулярно. Вот и закрой свою пасть, старая идиотка! Если надо, я лучше тебя выгоню, а ее оставлю. Твои роли и Костюкова сыграет, а кто мне Алису заменит? От Мержинской больше пользы, чем от вас всех вместе взятых…

Дальше я слушать не стала и побежала к выходу. Шалаева, конечно, своего унижения перед директрисой, мне никогда не простит, но хотя бы какое то время я буду избавлена от ее придирок и ядовитых шпилек. Меня сейчас больше всего заботила операция по охмурению Нафани.

Я не видела его в зале, но чувствовала, что он там. И когда он догнал меня на улице, я, не поворачиваясь, поняла, что это он, узнав его как собака любимого хозяина по запаху, по этой тошнотворной вони, от которой он так и не избавился.

– Здравствуй, Алиса, – раздался над моим плечом его вкрадчивый голос. Я обернулась и улыбнулась от всей своей широкой души.

– Здравствуй, Игорь, рада тебя видеть.

– Правда? – обрадовался он, улыбнувшись и обнажив свои отвратительные зубы, растущие как опенки на пне. – Поедем ко мне?

– Знаешь, у нас сегодня небольшое событие дома, – начала я, глядя, как гаснет его улыбка. Его и без того невыразительное лицо стало похожим на застиранную наволочку. – …Поэтому я приглашаю тебя к нам в гости.

От удивления у него даже челюсть отвалилась. Я улыбалась, разглядывая Игоря с хорошо скрываемым отвращением. Он честно попытался исправить свой внешний вид, но особых успехов не достиг. Ни как следует вымыться, ни сменить гардероб он так и не удосужился, но зато полил сверху все это безобразие какой-то дешевой туалетной водой с тошнотворным сладковатым запахом. Сочетание грязи и дешевого парфюма сделало исходящее от него амбре и вовсе невыносимым. Мое предложение ему явно не понравилось, и он уже было открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Навстречу спешила Женька с авоськой продуктов.

– Привет, – хмуро буркнула она. – Насилу креветки нашла. Не поверишь, но их нигде нет. Пришлось через весь город тащиться.

– Так это ты хотела салат из креветок, – напомнила я. – Я бы и чем-нибудь более дешевым обошлась.

– А, плевать, – отмахнулась Женька, – один раз живем. А это еще кто?

Она ткнула пальцем в Игоря, упорно делая вид, что видит его в первый раз в жизни. Актриса из Женьки, как балерина из паралитика, но и Нафаня особым умом не блистал. Так что слегка покраснел и потупил глазки.

– Это Игорь, – любезно представила я Нафаню. – Это наш с тобой большой друг. Именно он наблюдал за нами в ту злополучную ночь.

Игорь покраснел и, пробормотав нечто-то нечленораздельное, попятился, но Женька моментально сунула ему в руки сумку с продуктами.

– Понятно. Стукачек, значит. Лавры Павлика Морозова покоя не дают? Ладно, кавалер, дело прошлое. Раз ты мужчина, какой-никакой, то тащи сумку, чего ж мы, хрупкие девушки надрываться то будем?

Насчет хрупких девушке Женька погорячилась. Уж она-то, приземистая и коренастая, могла коня на скаку остановить в лучших традициях русского эпоса. Но я благоразумно не стала выводить ее из этого приятного заблуждения. Должны же у нее быть хоть какие то радости?

Игорь покорно потащил сумку к машине, плетясь позади нас. Погода была жаркая, сумка тяжелая, а машина стояла далеко. Лично я, глядя на цветущую Женьку, была уверена, что она подвезла сумку прямо к дверям на такси, чтобы лишний раз не надрываться. Нафаня таскать тяжести явно не привык, да еще и сумку была с длинными ручками, поэтому чтобы не волочь ее по асфальту, приходилось сгибать в локте руку, что радости не прибавляло. Мы с Женькой не спеша шли к машине и обсуждали всякие пустяки, хотя на душе было маятно. Женька бросала на меня тревожные взгляды, но упорно продолжала рассказывать всякую чушь. Когда я отперла машину, Женька немедленно уселась впереди, так что Игорю, погрузившему сумку в багажник, пришлось сесть на заднее сидение. За это Женька заслужила с его стороны злобный взгляд исподлобья, но она даже ухом не повела. Я села за руль и невольно поморщилась. В машине уже пованивало. Женька тоже скривилась и стала опускать стекло со своей стороны.

– Мужчина, вы мыться не пробовали? – невежливо спросила она. – Говорят, это помогает.

– Женя, – укоризненно сказала я, – это не наше с тобой дело…

– Дело не наше, а машина наша, – возразила Женька. – Человек едет в гости, и даже не удосужился помыться. Я, между прочим, не намерена задыхаться.

– А я не к вам в гости еду, – нахально возразил покрасневший от злости Игорь. – Меня Алиса пригласила. А если вам не нравится, можете выйти.

– Почирикай, пока в сознании, – пригрозила Женька. – Алиса – девушка тактичная, она и промолчит лишний раз. А вот я не буду.

– Давайте, не будем ссориться, – примирительно сказала я, – у нас все-таки праздник.

– А какой? – спросил Игорь. Я слегка растерялась, а Женька в приступе вдохновения выпалила:

– День освобождения Африки от немецко-фашистских захватчиков. Наши дедушки воевали в танковых войсках в Сахаре и геройски освобождали Бангладеш.

– Разве Бангладеш в Африке? – усомнился Игорь.

– А то где же еще? Вот как-нибудь не дай бог зайдешь ко мне, так я тебе дедовы медали покажу и кубки.

– Кубки?

– Кубки. Ему сам король Бангладеша кубок подарил из слоновой кости инкрустированный червонным золотом…

Игорь поглупел окончательно. Я усмехнулась. Может быть, пообщавшись с Женькой, Игорь сам отдаст нам весь компромат, лишь бы только не связываться с сумасшедшими?

Мы остановились на перекрестке, ожидая разрешительно сигнала, и тут Женька удивленно присвистнула. Я повернулась в ее сторону и оторопела. Справа от моей машины стоял уже знакомый мне черный джип, за рулем которого сидел Сергей, который с легким удивлением оглядывал застывшего на заднем сидении Нафаню. Я рванула с места гораздо раньше его, едва не попав под грузовик.

– Ничего себе, – возмутилась Женька. – А этим-то что тут надо?

– Кто его знает, – мрачно произнесла я. – Видать, приглядывают за мной. Вдруг я выведу их на след пропавших денег.

– Ну, это уже глупо, – фыркнула Женька, – дураку понятно, что у тебя их нет.

– Дураку понятно, а им вот видно не совсем.

– А кто это был? – робко спросил Игорь. Я не ответила, зато ответила Женька.

– А это, дорогой друг Игорь, мафия, которая спит и видит, как вытрясти из Алисы пропавшие миллионы, которых она и в глаза не видела.

Я не стала поправлять Женьку, что это скорее моя охрана, если верить Захарову. Впрочем, вариант подруги тоже имел право на существование. В любом случае, это произвело на Нафаню слишком сильное впечатление. Он глубоко задумался, ушел в себя и до самого дома не произнес ни единого слова.

Агата встретила нас в дверях в строгом черном платье с кружевным воротничком и моей накидке из черного бисера. Вид у нее был не самый дружелюбный. Она снова напомнила мне злую Бастинду из сказки про девочку Элли. На Игоря Агата произвела гораздо сильное впечатление. Если до встречи с ней он только краснел, то теперь начал заикаться.

– Молодой человек, помогите мне на кухне, – скомандовала Агата. – Принесите сумки из машины, а потом мне нужно, чтобы вы достали из погреба картошку.

Лицо у Нафани было жалким, но он покорно пошел за Агатой, как овца на заклание. Женька, воспользовавшись тем, что Нафаня смотрит в другую сторону, показала Агате оттопыренный вверх большой палец.

– Ну, что думаешь, – спросила меня Женька.

– А тут и думать нечего. Пасут нас, подруга дорогая. Меня точно, а тебя наверное. И хорошо еще, что это команда Захарова, а не конкурирующая фирма.

– Зачем ему это надо? – удивилась Женька. – Ты же сказала, что он поверил в твое неведение о делах мужа.

– Может быть, и поверил, а может быть и совсем наоборот. Во всяком случае, решил проявить благоразумие, вдруг я его на бабки как-нибудь выведу. Меня другое волнует.

– Что?

– Только ли Сергей за нами ездит. И не сидел ли он тоже где-нибудь в кустах, когда мы нашего милого Эль-Нинье с моста сбрасывали. Нафаня мог сидеть в кустах в большой компании, сам того не зная.

Женька позеленела.

– И что ты думаешь? – срывающимся голосом осведомилась она.

– Думаю, что все видел только Нафаня. Или Нафаня и Сергей. Конкурирующая фирма в кустах не сидела. Эти приятели особым терпением не отличаются, так что будь у них такой компромат на нас с тобой, уже наверняка бы прижали нас к ногтю. Захаров же видит, что мы с тобой живем спокойно, не суетимся, вещей не собираем, с работы не увольняемся. Значит, в бега нам срываться не с руки.

Женька с шумом перевела дух.

– Ты меня так не пугай, – жалобно попросила она и вдруг схватила меня за руку, – слушай, мы ведь о самом главном не подумали.

– О чем?

– А кто к нам послал этого Эль-Нинье? Захаров или конкуренты в лице Гловы?

В дверях показалась Агата и требовательно махнула нам рукой.

– Потом поговорим, – сказала я. – Сделай умное лицо, нельзя, чтобы Нафаня заподозрил неладное. Нам еще на дело ночью идти.

– Ну, это фигня по сравнению с мировой революцией, – беспечно отмахнулась Женька.

Вечер был натянутый. Нервозность чувствовали все, включая меня и Игоря. Агата посадила его во главу стола, чтобы ветерок из окна дул от нас в противоположную сторону. Пропотевший на жаре Игорь вонял и вовсе невыносимо. Под перекрестным огнем наших взглядов, он чувствовал себя неуютно, ерзал и опускал глаза. Женька болтала за троих, Агата была неразговорчива и смотрела на Игоря как каннибал на заезжего туриста. Я загадочно улыбалась. После ужина я показала Игорю дом.

– О, ты играешь в шахматы? – обрадовался он, увидев шахматную доску с фигурками из камня, которые я когда-то дарила Володе.

– Немного, – скромно улыбнулась я. – Хочешь сыграть?

– Хочу, – кивнул он и уселся в мое любимое кресло. Мысль о том, что он сейчас прикоснется своими жирными пальцами к любимой игрушке моего мужа, заставила меня передернуться от отвращения и злости. Я села напротив и, не удержавшись от соблазна, поставила ему детский мат в четыре хода. Игорь покраснел как рак и, расставив фигуры по местам, предложил с плохо сдерживаемым азартом.

– Сыграем еще?

Я согласно кивнула и бросила многозначительный взгляд на Женьку. Та еле заметно кивнула и вскоре подкатила к нам столик с напитками.

– Так, чего это у нас тут? – потерла она ладони и сунула в руки Игорю бокал с коньяком. – Шахматный турнир нанайских мальчиков против нанайских девочек? Алиса Геннадьевна, надеюсь, ты не посрамишь честь малой родины?

– Постараюсь, – улыбнулась я и чокнулась с Игорем, послав ему многозначительный взгляд. От волнения он едва не выронил фигурку ониксовой королевы, которую вертел в руках, но успел подхватить ее и нервно поставил на белую клетку.

– А давайте играть в шахматы на раздевание? – предложила Женька. Игорь захлебнулся коньяком, я лишь покрутила пальцем у виска. – Жаль, – сокрушенно вздохнула подруга, усевшись на подлокотник моего кресла, – жаль, что вы задушили мои эмоциональные порывы. А я так на это надеялась…

На что надеялась Женька, она не пояснила. Я же, пригубив коньяк, сосредоточилась на игре и без особого труда разгромила Игоря и во второй партии. На этот раз он позеленел от злости, расстегнул пуговицу на рубашке и выложил на стол мобильный. Женька бросила на телефон алчный взгляд и подлила Игорю коньяка.

– Нет, я так не согласна, – возмутилась она. – Я понимаю, что шахматы это не в подкидного резаться, но давайте внесем в наш томный вечер некую интригу. Давайте играть на что-нибудь?

Я пожала плечами. У Игоря загорелись глаза.

– Если я выиграю эту партию, то Алиса меня поцелует, – предложил он. Я снова пожала плечами. Женька подвинулась ко мне ближе.

– А если выиграет Алиса?

– Ну… я не знаю. А чего бы вы хотели?

Женька уже открыла рот, чтобы потребовать телефон, но я перебила подругу.

– Если выиграю я, то ты поцелуешь Женьку.

– Ну, вот еще, – возмутилась подруга.

– Согласен, – подпрыгнул на месте Игорь и передвинул свою пешку. Я подняла бокал и снова чокнулась с ним. Он осушил бокал до дна, я снова только пригубила из своего. Агата убирала посуду и искоса поглядывала на нас.

Я смотрела на эту тщедушную фигурку с размазанными по лицу губами, не имеющими четкого контура, и душила в себе желание смазать по этому пухлом лицу чем-нибудь внушительным. Как же все-таки несправедлива судьба, отдавшая оружие в руки этой бесцветной амебе с обломанными зубами. Почему на его месте не сидит хотя бы гламурный красавец, перед которым и пострадать не грех? Впрочем, не факт, что наша операция тогда бы могла осуществиться. Нафаня ослеплен своей страстью и, кажется, ничего не подозревает. И дай бог, чтобы прозрение неожиданно не нагрянуло и не разрушило все наши замыслы. Подумав об этом, я нахмурилась. Судьба судьбой, планы планами, но этого недотепу нужно хотя бы довести до нужного состояния. Я ослепительно улыбнулась и передвинула свою пешку так, чтобы ее легко было атаковать.

Игорь довольно быстро поставил мне мат, чему я особенно и не противилась. Прежде чем поцеловать его, я долила коньяк в бокалы и предложила:

– Давай на брудершафт?

Он закивал, как китайский болванчик. Мы скрестили руки, вызвав гримасу легкого отвращения у Женьки, отпили из бокалов и поцеловались.

Изо рта Игоря несло гнилью. Я мужественно терпела, пока его язык шуровал в моем рту, а потом отстранилась и улыбнулась.

– Предлагаю выпить, – сказала я. Коньяк мне был жизненно необходим, чтобы этим огненным вкусом смыть мерзостное ощущение, которое охватило всю меня, от волос до кончиков ног. На этот раз я выпила целый бокал. Игорь последовал моему примеру. Глаза Нафани горели за стеклом коньячного бокала, как раскаленные угольки. Мне часто приходилось видеть взгляды вожделеющих мужчин, томные, страстные, и подернутые маслянистой мазутной пленочкой, матовые и словно запотевшие, всегда с одним и тем же блеском. А у Игоря взгляд был другим. Сквозь мазутную пленку желания выплескивалась одержимость. Его глаза были пугающими, сверкающими как две бутылочные стекляшки, пустые и безумные.

– Еще па-партию? – заплетающимся голосом спросил он.

– Охотно, – улыбнулась я, как Мона Лиза, прячущая в рукаве джокера. В этот момент я почему-то подумала, что Джоконда наверняка прекрасно блефовала, если, конечно, вообще умела играть в карты. По ее лисьему лицу противники ничего не смогли бы прочесть. У меня джокер тоже имелся.

Следующую партию я выиграла якобы с большим трудом, пожертвовав обеих ладей и коня. Женька целовать Игоря отказалась наотрез.

– Я тебя поцелую, – басом сказала она, наклонившись к нему. – Потом. Если ты, конечно, захочешь.

Игорь вяло отмахнулся рукой и подставил свой бокал, который осушил мгновенно. Его уже забирало, но, к сожалению, благодаря сытному ужину, приготовленному Агатой, кондиция была еще не та.

– Как бы ему не сплохело? – шепнула Женька мне на ухо. – Может, пора?

Я посмотрела на Игоря, который тупо уставился на меня осоловелым взглядом, в котором читалось неприкрытое желание. Думаю, что только присутствие Агаты, предусмотрительно переместившейся к нам вместе с вязанием в руках, и Женьки, нахально выставившей ногу в разрезе юбки, не позволяло Нафане наброситься на меня. Я едва заметно кивнула. Женька потянулась за бутылкой, но Игорь опередил ее и буквально вырвал коньяк из Женькиных рук.

– Я сам налью. Гусар должен ухаживать за своими дамами.

Женька явно хотела съязвить, но, натолкнувшись на яростный взгляд Агаты, воздержалась. Бокал был уже в руках Игоря, но клофелина в нем, увы, не было. Мы выпили, к счастью не все. Бутылка, тем не менее, была уже пуста. Женька неопределенно пожала плечами и удалилась на кухню, где была еще одна бутылка. И тут мне в голову пришла спасительная мысль. Я незаметно вытащила пузырек с клофелином, и, опустив свой бокал под стол, капнула лекарство в него. Агата, наблюдавшая за моими манипуляциями, вытаращила глаза, а потом кивнула и вышла из комнаты, притормозив возвращающуюся Женьку.

Поднявший с кресла, я, покачивая бедрами, пошла прямо на Нафаню, таращась прямо в его бутылочные глазки и надеясь, что ему не придет в голову осушить бокал раньше времени или и того хуже, выронить его. Ему и не пришло. Он замер, не донеся коньяк до рта, несколько раз судорожно сглотнул и смотрел, как сушеная рептилия на вырез моего платья.

Пугающий мертвый взгляд Нафани был мне омерзителен. Будь я великой актрисой, я представила бы себя идущей на эшафот Марией-Антуанеттой. Но актриса я была так себе, поэтому вместо палача с тугими мышцами и острым сверкающим топором все равно видела эту отвратительную рожу с неопределенно размазанными по лицу губами, с которых чуть ли не слюна бежала. Преодолевать плескающееся во мне раздражение мне помогала мысль о необходимости пройти через это, как от необходимости поднять упавшую в кучу мокриц нужную вещь. Да, он казался мне мокрицей, полупрозрачной, бесцветной, сучащей своими многочисленными колючими лапками, безвредной, но противной и гадкой. Игорь был не слишком умен, а его ослепляющая страсть и вовсе лишала его последнего соображения, что было мне на руку. Но мне от этого было не легче.

Я вынула бокал из его руки и сделала глоток, одновременно сунув ему в руку свою коньяк с начинкой из клофелина. Он выпил его жадно, одновременно протянув руку к моей талии. Я мужественно терпела пару минут, которые показались мне вечностью. То ли доза была недостаточно ударной, то ли организм Игоря упорно сопротивлялся клофелину, но он довольно резво шарил своими потными ручонками по моему телу, пока его зрачки не начали закатываться вверх, а на лице не появилось дебильно-умиротвореное выражение. Бокал выпал из его руки и разбился о пол. Игорь сполз из кресла на пол и захрапел.

Я выдохнула. Только тогда я поняла, насколько тяжела была эта минута. Несколько минут я сидела на подлокотнике кресла, а потом встала и шатающейся походкой пересекла комнату и сползла по косяку. Нет, нервишки все-таки надо беречь! Руки ходили ходуном, губы тряслись. Я несколько раз нервно оборачивалась и смотрела на неподвижно лежащего Игоря, опасаясь, что он не дышит. Я думала, что отравила его.

Женька сунула голову в дверь, посмотрела на меня, потом на храпящего Игоря.

– Спекся, суслик? – спросила она и, не дождавшись ответа, подошла к нему и ткнула его носком туфли в бок. Ответом был оглушительный всхрап. Женька удовлетворительно кивнула.

– Алиса, его надо на диван отволочь, чтобы в случае чего ты ему могла сказать, что рандеву состоялось, – сказала подруга. Я кивнула, но даже не двинулась с места.

– Я посижу еще минуточку, – слабым голосом сказала я. – Меня что-то ноги не держат.

– Так понятное дело, – не удивилась Женька. – Я вообще поражаюсь твоему мужеству. Это ж надо, такого монстра целовать. Как тебя не стошнило?

Я отмахнулась. Женька кивнула и споро выскочила из комнаты, зычным голосом призывая Агату на помощь. Вдвоем они вытащили храпящего, как трактор Нафаню из гостиной и положили на диван. Судя по сосредоточенному сопению, они раздевали его. Я сидела на полу, как чурбан, чувствуя, как по всему телу расползается гаденькая сладость, которая появляется после обильной рвоты.

– Алиса, – вдруг позвала Агата странным, срывающимся голосом, – тебе надо это увидеть.

Я поднялась и пошла к дивану. Женька и Агата стояли над тушкой сладко спящего Нафани с одинаково очумелыми лицами. Игорь валялся на диване в неприличной позе, на спине, согнув ноги в коленях, как третьесортный артист балета, в одних трусах. Первое, что мне бросилось в глаза, так это его оттопыривающиеся трусы в синий цветочек. Оттопыривание было чрезмерным для нормального состояния. Я поморщилась. Даже с весьма почтительного расстояния от него несло несвежим бельем. Трусы были грязными, старыми, с желтым пятном от мочи посередине вздымающегося к потолку холмика и каким-то белыми пятнами на пошлых синих маках. Я гневно сдвинула брови, чтобы учинить разнос решившим продемонстрировать сие зрелище Агате и Женьке, но быстро переменила свое мнение, подойдя поближе.

Я не поняла сразу, что такое увидела. Сначала мне показалось, что тело Игоря покрыто какой-то красной сыпью, но, наклонившись над ним, я улицезрела нечто отвратительное.

Руки Игоря были покрыты сетью мелких царапин и шрамов, какие бывают от когтей чрезмерно расшалившейся кошки или порезов безопасной бритвой или скальпелем. Те же царапины покрывали его ноги и живот. Линии были тоненькими. Где-то они уже подживали и отваливались, оставляя белые линии, где-то были почти незаметны. Кое-где эти шрамы были совсем свежими, с едва запекшейся кровью.

Везде эти тоненькие линии укладывались в один узор, образовывая всего одно слово.

Мое имя.

Алиса.

Будто мало мне было за сегодня? Я со стоном отшатнулась и отползла к креслу. Женька набросила на Игоря плед и подошла ко мне, следом двинулась Агата.

– Я думала, что у него ветрянка какая-нибудь, – медленно произнесла Агата, четко выговаривая слова, – еще Женечке хотела сказать, что он нам тут заразу внесет, а потом увидела… это… Алиса, он же психопат!

– И мазохист, – добавила Женька. – Это же как надо тебя любить и как не любить себя, чтобы всего себя исполосовать твоим именем. Только психов нам не хватало. Я прямо таки в эмоциональном расколе пребываю.

– Алиса, – строго сказала Агата, – с этим надо что-то делать!

– Вижу, – слабо улыбнулась я. – Есть ценные предложения?

– Топориком по темечку тюкнуть – и нет проблемы, – эмоционально предложила подруга.

– Прекрасная мысль, – саркастически ухмыльнулась я. – Тюкать ты будешь? А покойника мы традиционно сбросим с моста и поедем туда как всегда среди ночи, в надежде, что нас снова встретят знакомые менты.

– Ой, нет, – содрогнулась Женька. – Никаких больше историй с покойниками.

– Тогда молчи.

– Молчу. Ты у нас генератор идей, вот и думай, – обиделась Женька. – В конце концов, он не меня хочет порубить в мелкий винегрет, а голову забальзамировать на память в трехлитровой банке.

Мы сидели молча до самого вечера. Нафаня спал, посапывая и временами всхрапывая подбитым бомбардировщиком. Женька дулась и демонстративно смотрела в другую сторону. Агата как привидения ходила из угла в угол, иногда прижимая руку к груди. Ничего путнего в голову не лезло. Единственным выходом из этой ситуации было устранить Нафаню раз и навсегда, но на это ни одна из нас не была способна. Так ничего и не придумав, мы с подружкой стали собираться на дело. Агата сунула нам связку ключей, обнаруженных в кармане Нафани, мощную отвертку и громадный гвоздодер.

– А это зачем? – удивилась я. – Ключи же есть.

– А ты хочешь, чтобы он догадался, кто посетил его ночью? Вдруг он не настолько глуп, как бы нам хотелось. Держи. Дверь откроешь ключами, а потом пошурудишь там отверткой, или вон, фомкой, чтобы ментов, если что со следа сбить. И перчатки наденьте.

– Агата, я не подозревала наличие у тебя таких криминальных наклонностей, – восхитилась я. Агата отмахнулась и ушла из комнаты.

Я взяла инструмент и вышла на улицу к машине. Женька выскочила на улицу через минуту. Она держала в руках сумку и мобильный Игоря.

– Ты где его взяла? – удивилась я, ткнув пальцем в телефон.

– Где взяла, где взяла…. С убитого сняла, – проворчала Женька.

– Он же увидит, что его нет.

– А я скажу, что он мне его вчера в шахматы проиграл. И не отдам ни под каким видом.

– Может быть, придется отдать, – нахмурилась я. – Видео посмотри. Если мы там есть, удали все.

– На, сама смотри, я машину поведу, ты ж пила сегодня. Еще попадется мент с чутким носом, на которого не подействует наша неземная красота.

Женька, следуя моим указаниям, повела машину. Я же шуровала в чужом телефоне. Разумеется, компрометирующее видео снова фигурировало в телефоне. Значит, он не блефовал, говоря, что у него есть копия в компьютере. Впрочем, я бы тоже так и сделала. И потом, на мониторе детали видны более отчетливо. Кроме компромата, в телефоне по-прежнему было много моих фото и видео, снятых на спектаклях и улицах города. Я хотела удалить все, но потом передумала.

– Держи, – сказала я, возвращая телефон подруге, – если что, скажем, что он проиграл нам это видео и удалил его сам. Это даже лучше, чем отнимать телефон.

Женька кивнула и бросила телефон в сумочку.

– Ты знаешь, – тихо произнесла она, – а мне почему-то совсем не страшно. Когда мы труп тащили через весь город, я тряслась как припадочная, а сейчас иду грабить чужую квартиру и мне по фигу. Это привычка?

– Это маразм, – отрезала я. – Следи за дорогой.

Женька хихикнула и сосредоточилась на дороге, которая явно стала хуже. Мы подъезжали к намеченной цели. Меня снова посетило гнетущее ощущение, что я что-то упустила, но это зудящее в подсознании ощущение никак не могло обрети осязаемую форму.

– Не спят еще, – раздосадовано произнесла Женька и взглянула на часы. – Час ночи, могли бы уже спать лечь. Подождем?

– Ну, в общем, глупо взламывать дверь, когда вокруг народ так и шастает, – рассеяно ответила я. Что-то было такое связано с этим домом, этим двором, но я никак не могла понять, что за надоедливая мысль бьется осой у меня в голове. Тревожное чувство опасности не покидало меня.

Ждать пришлось довольно долго. Пейзане возвращались в родные пенаты с ленивой грацией перебравших граждан. Моя машина внимания людей не привлекала, двор был забит машинами разных мастей и пород, как причудливый зоопарк. Вот только роскошных зверей там не было, так, дворняги мелкого пошиба. Моя маленькая «Хонда» вписывалась в этот зверинец органично. Постепенно окна в доме гасли, затихали голоса. С темных балконов пару раз болидами полетели окурки сигарет, хлопнули двери балконов, и все стихло. Город шумел позади нас, перекликаясь сотнями негасимых огней. Женька курила, пуская дым в открытое окно.

– Пошли что ли, – осторожно открыв дверь, сказала я. Женька вышла из машины, прихватив с собой не только свою сумочку, но и большую клетчатую сумку, столь любимую коробейниками. Поставив сумку на землю, Женька нагнулась и что-то подобрала.

– Зачем сумку берешь? – удивилась я. Женька нажала на кнопку сигнализации, машина удовлетворенно хрюкнула и мигнула фарами.

– А компьютер ты в руках понесешь? – неделикатно осведомилась подруга. Я признала ее правоту и придержала дверь, открывшую вонючую пасть подъезда. Лестница была темной. Женька светила под ноги фонариком, встроенном в зажигалку. Синее пятно света не очень помогало нам, но позволяло хотя бы не разбить себе нос на неровных ступеньках. До квартиры мы дошли без особых приключений. Я вынула из кармана куртки ключи и сунула один, на мой взгляд наиболее подходящий в скважину. Ключ не подошел. Женька вдруг захихикала.

– Ты что? – зашипела я.

– Да анекдот вспомнила, как Чапаев с Петькой рояль тащили на девятый этаж. Чапаев все Петьку просил рассказать что-нибудь веселое, а тот на восьмом этаже сказал, что они не в тот подъезд вошли…

Женька снова захихикала. Я стукнула ее по затылку и сунула в скважину второй ключ. Этот вошел туда на удивление легко. Дверь открылась с мерзким скрипом. Женька сунулась было внутрь, но я удержала ее.

– Обувь сними.

– Вот еще, – яростно зашептала подруга, – у него там поди холерная палочка по полу скачет. Не время сейчас о чистоте думать.

– Дура, если менты приедут, они следы твоих башмаков без труда найдут.

– Так я босиком, – огорчилась Женька. – Думаешь, отпечатки ног я не оставлю?

– Пакеты на ноги одень.

– А где я пакеты возьму?

– У тебя в сумке ничего нет подходящего?

Женька полезла в сумку, я открыла клетчатую, вытряхнула из пакета инструменты и сунула пакет Женьке.

– Пакета нет, но есть купальная шапочка, – прошипела Женька и сунула ногу в шапочку. Нацепив на вторую ногу пакет, Женька скользнула внутрь. Я разулась и последовала за ней, осторожно прикрыв дверь. Женька тут же налетела на что-то в темноте. Что-то полетело на пол, гремя, как пушечная канонада. Я замерла. Женька матерно выругалась и зажгла свет.

– Погаси, – приказала я. – Нет, в прихожей погаси, а в ванной зажги.

Женька послушно выполнила мой приказ. В свете, льющемся из открытой двери ванной, мы увидели, что Женька свалила на пол кастрюлю с ложками, которая почему-то стояла в прихожей.

– Только не ори, – взмолилась подруга. Орать я и не собиралась. В конце концов Женька не виновата, что этот придурок оставил кастрюлю посередине прихожей.

– Перчатки одень, – скомандовала я, – потом закрой шторы, включи настольную лампу и учини в квартире погром, только без звуковых эффектов. Аккуратно вываливай все из шкафов. Если чего найдешь, забирай, не стесняйся. Потом выкинем.

Женька кивнула и, шаркая ногами, принялась громить квартиру. Я же проворно отсоединила компьютер от сети, выдернула шнуры, соединяющие монитор с процессором, вырвала шнуры мыши телефона и клавиатуры, и аккуратно сложила все в сумку. Женька вернулась из кухни.

– У него полная раковина воды, – доложила она. – Видать трубу забило, вот он посуду в ванной и мыл. Поэтому кастрюлю в коридоре и бросил.

– Что-нибудь интересное нашла? – спросила я.

– Ничего особенного. Цацок нет, денег нет, мелочь какая-то. Фотографии нашла твои. Решила, что забирать не стоит. Валим отсюда?

– Правильно решила. Сейчас дверь раскурочим и бегом до канадской границы.

– Почему до канадской? – удивилась Женька. Я закатила глаза.

– Агата права, ты помрешь неученой. Классику читать надо. Или по телевизору смотреть что-то кроме «Дома-2».

– Я еще сериалы смотрю, – обиделась Женька. – Про няньку и придурочную семейку торговца обувью.

– Молодец, – похвалила я. – Свет выключи.

Женька погасила в комнатах свет. Я приоткрыла дверь, сунула отвертку в замочную скважину и несколько раз с силой повернула. Замок реагировал вяло, язычок не высунулся, но даже моим невооруженным глазом на личине замка были видны отчетливые царапины.

– Все, валим, – скомандовала я. – Сумка твоя где? Не хватает на мелочах засыпаться. Все дилетанты вечно оставляют на месте преступления серьги, цепочки и паспорта с пропиской.

Женька продемонстрировала висящую на ремне через плечо сумку. Двумя руками она проверила наличие сережек, потом цепочки, ключей. Я сделала то же самое.

– Пошли, – сказала я. Женька кивнула, а потом вдруг остановилась.

– Погоди, – вдруг сказала она, и, приоткрыв дверь квартиры, что-то бросила внутрь.

– Это что, граната? – осведомилась я, на всякий случай едва ли не бегом рванув по лестнице. Сумка с компьютером оттягивала плечо и била по стенам. Женька догнала меня, схватила сумку за вторую ручку и мы, пушечным галопом вылетели на улицу к машине. Без особого почтения швырнув сумку на заднее сидение, Женька рванула с места так, что покрышки задымились.

– Ты чего в квартиру то кинула, дурында? – спросила я.

– Бычок. Вот тут на земле подобрала.

– Надеюсь, не свой?

– Не мой, конечно. Я что попало не курю. А это дешевка была какая-то. А ментам лишний след не помешает. Во всяком случае, на нас не подумают.

Я восхищенно присвистнула.

– Евгения Самуиловна, вы делаете успехи. Такими темпами вы заткнете за пояс Соньку Золотую Ручку.

– А то, – нисколько не смутилась Женька. – Мы девушки серьезные, мы в макияже работаем!

Мы расхохотались. Дело по ограблению Нафаниной квартиры оказалось совсем несложным. Отсмеявшись, мы какое-то время ехали в тишине, а потом Женька включила радио. Я расслабилась и позволила себе ни о чем не думать. Но где-то на корке подсознания, что-то ворочалось и каталось темным свинцовым шаром. И это что-то не давало мне покоя.

Мы подъехали к дому, где на крыльце сидела закутавшаяся в старое пальто Агата. Она приподнялась и уставилась на нас тревожным взглядом. Женька показала ей два оттопыренных кверху больших пальца. Агата облегченно вздохнула.

– Клиент спит? – спросила Женька. Агата кивнула. Женька сунула мне сумку в руки и загнала машину во двор. Я втащила тяжелую сумку внутрь дома. Нафаня спал, храпя и постанывая. Плед, которым его накрыли, валялся на полу. Внушительный холмик на трусах торчал монолитом.

– Силен отец, – произнесла Женька без особого воодушевления. – Пошли компромат искать.

Мы отправились в мою комнату. Там, подсоединив компьютер к сети, мы быстро просмотрели содержимое его папок. Игорь не прятал ничего от самого себя. Видео и мои фото нашлись в папке «Мои документы», где хранилось все подряд. И среди общего хаоса только папка «Алиса» выделялась строгой хронологией. Я нашла даже отсканированное фото своего выпускного, которого не было у меня. Там на переднем плане стояла моя одноклассница, кренящаяся вбок после выпитого, в обнимку с парнем, который так нравился мне. Я же стояла на заднем плане, в своем черном платье и бисерной накидке и что-то говорила парню, лица которого не было видно. Я даже не помнила кто это.

– Его бы энергию да в мирных целях, – зевнула Женька. – Удаляй все это добро, компьютер сунь в кладовку, завтра выкинем.

– Я сегодня все выкину, – ответила я. – Вон, до котлована прогуляюсь и утоплю. Хотя нет, там мелко. Если вдруг найдут, то подозрения на меня падет.

– Опять на мост поедем? – сонно спросила Женька.

– Ладно, – милостиво согласилась я. – В подвал суну, под картошку. Завтра выбросим.

Нафаня спал долго. Мы с Агатой несколько раз подходили к нему утром и проверяли, дышит ли он. Агата напугала меня тем, что от ударной дозы клофелина можно и не проснуться, вот я и дергалась. Но с Игорем, похоже, было все вы порядке. Он просто спал, похрапывая и посапывая. Женька проснулась позже нас и, спустившись со второго этажа, неделикатно ткнула Игоря пальцем в живот. От ее тычка, он завозился, но даже не подумал проснуться.

– Нет, это просто какая то наглость, – возмутилась подруга и ушла в ванную. Вернувшись через полчаса при полном параде, Женька неделикатно похлопала Нафаню по щекам. Тот поморщился и открыл глаза.

– С добрым утром, рыба моя, – радостно оскалилась Женька. – Я пришла к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало. И чего-то там где-то затрепетало.

– Ка-какое солнце? – оторопело пролепетал Игорь, натягивая плед до самой шеи, как перепуганная перспективой первой брачной ночи девственница.

– Солнце понедельника, – пояснила Женька. – С утра стоит отличная погода, лично мне к девяти на работу, а тебе?

– Который час? – испуганно подскочил Нафаня.

– Восемь утра, – безжалостно произнесла Агата. – И если вам, молодой человек, тоже нужно на работу, то поторопитесь. Завтрак давно готов и стынет, мы ждем только вас. И потрудитесь одеться.

– А вы не могли бы…. – испуганно произнес Нафаня. Мы синхронно пожали плечами, и вышли из гостиной.

– Скажите пожалуйста, какой стыдливый молодой человек, – фыркнула Женька. – Он краснеет, он бледнеет, шибко хочет нам сказать…

– Да причем тут стыд? – возразила Агата. – Ты что, забыла, что у него все тело исполосовано Алисиным именем? Он не хотел, чтобы мы это видели. Наверное, надеется, что раздевался сам.

Игорь пришел на кухню, где мы с самым невинным видом завтракали. Вид у него был крайне неважный. Малейшее движение глазами, очевидно, причиняло ему боль. Окна нашей кухни выходили на восток. Показавшееся из-за горизонта солнце било прямо в стекла, а стул Игоря Агата предусмотрительно поставила прямо напротив окна. Игорь сел и зажмурился, испустив глухой стон. Агата плюхнула ему на тарелку кусок мяса. При виде еды Игорь позеленел, сорвался с места и выскочил из дома. Мы с Женькой подбежали к окну и увидели, как Игорь несется к уличному туалету в глубине двора. Соседская собака, обрадованная такому внезапному развлечению, облаяла Игоря с невероятным энтузиазмом.

– Во, вышел, – обрадовалась Женька, – гляньте на него. Морда «на бис», только сидеть на такой. Это вам, барин, не холопов нагайкой гонять! Небось весь сортир изгадил.

– Изгадил – вымоем, – отмахнулась я. – Садись на место, он сейчас вернется.

Игорь вернулся не сразу. Он еще долго сидел на крыльце и вдыхал ароматы летнего сада. Мы успели позавтракать. Порцию Игоря Агата безжалостно выбросила в помойное ведро. То, что соседская собака сегодня получит царский обед не вызывало сомнения.

Нафаня вошел в кухню с крайне озадаченным видом. В руке был мобильный телефон.

– У меня тут видео было, – произнес он с сомнением.

– Так ты его вчера Алисе проиграл, – не моргнув глазом, соврала Женька. – И долго, не по-мужски артачился, прежде чем удалить. Кстати, мобильник назад ты отыграл. Я тут на досуге пришла к выводу, что ты очень жадный человек. Зажать мобильник для любящей женщины… Позор, да и только.

Любой нормальный мужчина после таких слов отдал бы телефон, но Нафаню причислить к нормальным было тяжело. Поэтому он только сунул телефон в карман, крякнул и уселся за стол, где перед ним стояла чашка чая.

– А пива нет? – с робкой надеждой спросил он.

– Пива нет, – сурово сказала Агата. – И вообще, молодой человек, вы нас задерживаете. Пейте чай и уходите.

Нафаня смешался и уткнулся носом в чашку с чаем. Женька смотрела на него с плохо скрываемым отвращением. Я молчала и пила чай. Агата ушла из кухни, предоставив нам полную свободу действий. Без ее бдительного взора Игорь несколько расслабился и стал посматривать на меня со странным выражением, которое я никак не могла определить. Я пнула под столом Женьку, и та удалилась. Подозреваю, что и Агата и Женька подслушивали наш разговор, но это к делу не относилось. Главное, обе были готовы придти на помощь в трудную минуту.

– Алиса, – робко спросил Игорь, – я тебя, надеюсь, ничем не обидел вчера?

Я кротко улыбнулась и смущенно потупила взор.

– Ну что ты. Все было прекрасно…

– Да? – разом поглупел Нафаня, и его лицо озарила радостная улыбка. Я в первый миг даже не поняла, с чего это он вдруг воспылал таким энтузиазмом, а потом догадалась, как он истолковал мои слова. Я вспыхнула и даже хотела пояснить ему, что под «все прекрасно» я вовсе не подразумевала, что мы вчера… Но я не успела. Он бросился ко мне, упал в ноги и стал безудержно целовать мою руку, как пес. Я безнадежно пыталась вырваться. Поцелуи Игоря были страстными и жаркими, как доменная печь, но у меня они не вызывали никакой ответной страсти. Какая может быть страсть, если все это обман? Я презираю и ненавижу его, а он… он пытается неумелым шантажом вырвать у меня признание в любви. Я невольно задумалась, а был ли у него хотя бы один шанс приблизиться ко мне, если бы в ту злополучную ночь он не заснял нас с Женькой на камеру своего телефона? Разумеется, нет. Я никогда не стала бы его другом, я никогда не пригласила бы его в гости, и уж тем более, никогда не позволила бы себя целовать. Он остался бы со своей всепоглощающей страстью один на один, вырезал бы на себе мое имя и в один прекрасный момент сделал бы что-нибудь с собой или со мной. Володя сказал, что из таких как Игорь и вырастают настоящие Чекатило, и он был прав, что с самого начала пытался оградить меня от него. И жаль, что я в свое время помешала мужу довести это до конца.

Руки Игоря поползли по моим ногам к бедрам, и я тут же вскочила, сдерживаясь, чтобы не разбить об его голову заварочный чайник.

– Игорь, не надо. Мы не одни, – прошептала я, уворачиваясь от его бесформенных губ, с которых текли слюни, как у бешеного пса. Он не слушал и все прижимался ко мне, стискивая в объятиях. Я с силой оттолкнула его от себя, отдирая эти липкие руки, вцепившиеся в мое тело ядовитым плющом. Услышав шум, в кухню вошли Женька и Агата. Нафаня оглянулся, смерил их злобным взглядом и, поцеловав мне на прощание руку, вышел из дома. Я села на стул и обхватила руками голову.

– Женечка, ты на работу не опоздаешь? – спросила Агата.

– Нет, это я ему сказала, что мне к девяти. Мне еще через час, – отмахнулась Женька и сунула мне в руку ароматическую салфетку, которой я немедленно протерла свои руки, словно стараясь их продезинфицировать.

– Что скажешь? – тихо спросила подруга, сев напротив. Агата замерла у плиты, не дыша.

– То, что на этом дело не кончится, – глухо произнесла я. – Он уже не остановится, с компроматом или без него. И теперь он думает, что у нас что-то было, поэтому у него есть право на меня.

– Во дурак, – обалдело произнесла Женька. – Что он там себе напридумывал? Или это ты ему намекнула?

– Получается, что я, только я этого совсем не планировала. Кто же знал, что он так буквально поймет мое стеснение?

Женька захлопала глазами. Агата непонимающе уставилась на нас.

– Но мы, вроде, и планировали намекнуть ему, что ночь любви прошла, и мы ему ничего не должны, – с сомнением произнесла она. – Разве что-то не так?

– Да все не так, – раздраженно произнесла я. – Ему не важно, состоялась эта ночь или нет, он уже накрутил в своей голове, что мы будем вместе навек. И плевать ему на все остальное. Он никогда не отвяжется от меня. А если я ему откажу, то мне даже страшно подумать, что меня ждет. Вы же видели, как он изрезал себя. А если он захочет сделать что-то подобное со мной?

– И что нам делать? – хмуро спросила Женька. Мне очень понравилось это ее «нам». По сути, компромат уничтожен, подруге ничего не угрожало, но она по-прежнему не разделяла нас на две части, полагая, что мы и дальше будем биться бок о бок.

– Не знаю, – устало сказала я. – Но одно мне ясно: от Нафани надо как-то избавиться.

– Может быть, тебе уехать? – предложила Агата.

– Куда?

– Ну, скажем, на юг. Отдохнуть и все такое. Вернешься через месяц, глядишь, он тебя и позабудет.

– Да ну, – возразила Женька. – Он ее уже пару лет домогается, а тут муж умер. Такая возможность. Он ее дождется или попрется следом. Такие люди на что угодно готовы.

– И это еще не самое страшное, – подхватила я. – Бегство не только не решит проблему, но и усложнит мою жизнь. Не забывайте, что очень ретивые мальчики из компании заместителя мэра упорно пытаются внушить мне, что я должна вернуть им некую сумму денежных знаков, которой у меня нет. До сих пор они не проявляли активности, но мой отъезд будет равносилен признанию, что я обвела их вокруг пальца и свалила в Гонолулу. Разумеется, прихватив с собой капитал…

Я не закончила, задохнувшись на середине фразы. Внезапно я поняла, что не давало мне покоя с того момента, как я впервые посетила квартиру Игоря. Я побледнела, что не укрылось от взгляда Агаты. Она обеспокоено протянула мне стакан с водой.

– Тебе плохо? – испуганно спросила она. Я отмахнулась от стакана, которым Агата едва не выбила мне зубы.

– Женька, я вспомнила… Я вспомнила, что я видела в тот день во дворе у Нафани!

– Что? – округлила глаза подруга.

– Джип. Черный джип за рулем которого сидел Сергей, помощник Захарова. Сергей видел, как я входила в дом вместе с Нафаней, а я всего пару дней назад уверяла, что нас ничего не связывает, кроме цветов и автографов.

Женька вытаращила глаза и икнула. А потом слабым голосом добавила:

– А когда мы сюда Нафаню везли, он нам по дороге попался. Ты ведь не думаешь, что это совпадение?

Агата поставила стакан на стол. Ее руки так тряслись, что она расплескала половину его содержимого. Женька не просто побледнела – позеленела так, что выступившие веснушки стали черными.

– И что нам теперь делать? – мертвым голосом спросила она.

– Тебе – ничего. Сидеть и помалкивать, – жестко сказала я. – Хватит того, что ты уже по самые уши влезла в этот дело. Ты тут не при чем, твоя хата с краю. Только языком без толку не болтай.

– Когда это я без толку языком болтала? – возмутилась Женька, но как-то без особого энтузиазма. Я подругу знала хорошо и прекрасно понимала, что она все равно полезет в самое пекло, за компанию и в знак солидарности. А сейчас она такая квелая, потому что растеряна и напугана.

– Мысли то хоть есть? – вяло поинтересовалась она.

– Полно. Да только все посторонние. С Сергеем придется поговорить и что-то ему сказать, близкое к правде. Но не всю. Или придумать что-то правдоподобное. Хотя я абсолютно не представлю, что в этой ситуации можно соврать. Он никогда не поверит, что я воспылала к Нафане пылкой страстью. Он его видел и никогда в это не поверит.

– И что нам делать? – тупо повторила Женька. Я пожала плечами. Голова была пустая и гудела набатом. Мысли скакали испуганными зайцами, но ни одна не задерживалась надолго и не несла никакой ясности. Я с горечью подумала, что, избавившись от одних неприятностей мы тут же втравливали себя в следующие. Будет ли конец этому? Мы просидели еще с полчаса, сосредоточенно разглядывая скатерть, пока Женька не вспомнила, что ей нужно на работу. После ее ухода я без особого энтузиазма убрала со стола. Агата ушла к себе и кажется, легла спать. Но, очевидно, сон не шел к ней даже после почти бессонной ночи. Я слышала, как она ворочалась и вздыхала. Не придумав ничего лучше, я пошла прогуляться.

Полдня я бесцельно шаталась по улицам, разглядывала витрины, ничего в них не видя, и думала, думала, думала… Часы тикали, время шло, а мысли в голове пересаживались с места на место как Мартовский заяц и сумасшедший Шляпа, бесцельно и хаотично. И сквозь затуманенную призму сознания в голове билось только одно: у меня мало времени, чтобы разобраться со всем этим. Или слишком много, потому что сейчас мне хотелось резко повернуть ход событий вперед, чтобы, по крайней мере, получить какую-то ясность. Время – разумное создание. И я его прогневала. Поэтому оно издевалось надо мной. Я очнулась, как от удара колокола, когда в сумке зазвонил мобильный. Мне не требовалось даже вынимать телефон из сумки, чтобы понять, кто хотел услышать меня. Я лично внесла номер его телефона в категорию «Враги», и мелодия из мюзикла «Призрак оперы» очень этому соответствовала. Мне звонил Нафаня.

Звонок вывел меня из летаргии. Я сидела в уличном кафе, причем, наверное, довольно давно. Около меня стоял стакан с соком, надкушенное песочное пирожное и пепельница с еще дымящейся сигаретой. Я не курила уже тысячу лет, но по какой то причине всегда носила в сумочке пачку тонких дамских сигарет. Когда я закурила снова? Сегодня? Когда окончательно запуталась?

Телефон в сумке снова заверещал истошным гнусавым голосом. Кто-то прислал мне смс-сообщение. И, скорее всего, Нафаня. Через минуту телефон зазвонил снова. На меня стали оглядываться люди.

Я вдруг поняла, что стеклянный колпак, отделяющий меня от реального мира, рушится с сухим хрустом, как тающий ледяной домик, яранга из снега и льда. Бамс – и уже ничего нет! Бамс – и Шляпа в обнимку с Мартовским зайцем полетели вверх тормашками прочь. Бамс – и время завертело своими стрелками.

Хватит бегать от самой себя. Тебе никто не поможет. Не мчись по кругу, как загнанная лошадь на большом дерби, в погоне за ненужным призовым местом. Для лошади бег – это жизнь. Для тебя – смерть. Остановись. Подумай. Действуй.

Я встала с места и взглянула на часы, прежде чем ответить на телефонный звонок. Часы показывали пять. Самое нужное время, традиционный файв’о’клок, самое время пить чай в теплой компании. Телефон надрывался в сумке, отчего она тряслась как припадочная. Я вздохнула и вынула телефон. Так и есть. Истерический вопль телефона гласил о том, что Нафаня не может жить без меня ни минуты.

– Алиса, – забился в мембране его писклявый тенорок, – это какой то кошмар! Я вернулся в квартиру, а меня обокрали!

Я выдохнула. Господи, какой он идиот. Ему даже ни на минуту не пришло в голову, что это могла сделать я. Впрочем, он поставил меня на высокий пьедестал, а божество оттуда не спускается никогда, даже если смертные упорно просят его об этом. Голос в трубке что-то бубнил, связь была неважной. Я тряхнула головой и сосредоточилась на содержании разговора.

– …Ты представляешь, вынесли вообще все! Компьютер, телевизор, даже старый катушечный магнитофон, который оставили хозяева. Я просто не знаю, что делать…

Минуточку, мы телевизора не выносили, и уж тем более старого катушечного магнитофона. Я мысленно похвалила Женьку, которая догадалась не запирать дверь. После нас квартирку обнесли пейзане из окрестных мест обитания. Черт побери! Компьютер валяется у меня в подвале. И если кто-нибудь из излишне ретивых милиционеров свяжет ограбление Нафани с моим последним визитом туда, улики не составит труда найти. Надо срочно избавиться от этого совсем ненужного балласта.

– Игорь, – строго сказала я, прервав всхлипывания, – хватит ныть. Я приеду, как только смогу. В квартиру никого не пускай и ничего не трогай. Я постараюсь найти своего знакомого милиционера, он полковник, так что нам наверняка поможет. Я освобожусь часа через полтора и сразу приеду.

Я бросила трубку и рванула домой на всех парах. Агата, готовящая ужин, оторопело посмотрела на меня и даже чего-то хотела спросить, но я отмахнулась. Не до нее мне было. Я выволокла компьютер, сунула его в сумку, во вторую сунула монитор, затащила все в машину и сорвалась с места так, что покрышки протестующее взвизгнули. Ехать было недалеко. Агата жила в частном секторе. И хотя центр был рядом, буквально в двух шагах от дома Агаты находился глубокий овраг. Даже в самую жаркую погоду там журчали ручьи. Дело было, видимо, в подземных родниках. Окрестные жители приспособились сваливать в овраг нечистоты, сюда же городские власти сбрасывали тающий снег вместе с мусором. В итоге овраг был захламлен. В нем накапливалась вода, которой был прекращен путь к стоку. Вонь, обилие мух и бродячих собак отравляли жизнь местным жителям, которые предпочитали все-таки по старинке избавляться от хлама тем же путем. Но мне сейчас это было на руку. Я загнала машину в кусты, вытащила сумки и, озираясь по сторонам, подтащила их к краю оврага.

Склон оврага порос густым кустарником, через который я продиралась как абориген в джунглях, искренне жалея, что не припасла какого-нибудь мачете. Колючие ветки царапали мои голые ноги и плечи. Комары нещадно кусались. Но я упорно перла вперед, как бульдозер, надеясь, что никто не украдет мою оставленную без присмотра машину.

Склон был довольно крутым. Глинистые берега постоянно осыпались, беспощадно подбираясь к кособоким домишкам. Еще несколько лет, и эти дощатые сооружения рухнут вниз, увлекаемые собственным весом, если их обитатели ничем не укрепят землю. Я подошла к краю и посмотрела вниз. Высоко, примерно два этажа, а ниже вязкая черная жижа из помоев, неизвестно какой глубины. Я вынула из сумки монитор и столкнула его вниз. Квадратный ящик бодро кувыркнулся по склону и, прощально булькнув, исчез в неподвижной черной воде. Приободренная таким успехом, я вынула из второй сумки процессор, и, придав ему ускорение тычком ноги, улицезрела, как он, съехал вниз и остановился на полпути, зацепившись за какую-то кочку. Я выругалась. Спуститься вниз, и подтолкнуть процессор не было никакой возможности. Я огляделась по сторонам. Неподалеку лежали довольно внушительные валуны. Я приподняла один, и, охнув от напряжения, скатила камень по склону. Валун, пролетев в опасной близости от напичканного микросхемами ящика, утонул в жиже, подняв кучу брызг. Я выругалась в более цветистых выражениях и покатила к краю второй камень. Тот вообще свернул в сторону красивой дугой, отклонившись от заданной траектории. Третий, и последний камень я едва сдвинула с места. Он был тяжел и как будто врос в землю. Пыхтя и обливаясь потом, я подкатила его к краю склона и, призывая на помощь всех святых, спихнула камень вниз. Подскочив на кочке, валун угодил прямо в процессор. Тот странно всхлипнув, с шелестом сполз вниз и, задержавшись на секунду на самом краю, упал в воду, сомкнувшуюся над ним. Я перевела дух. Все. Даже если кому-то и приспичит нырять в эту грязь, вряд ли он будет способен восстановить содержимое компьютера, тем более, что компрометирующие снимки и видео мы с Женькой предварительно удалили. Я вытерла пот со лба и осторожно поглядела вниз, чтобы проверить, не торчит ли из воды какая-нибудь часть компьютера.

– Ну, и что там такого было? – раздался позади меня бархатный мужской голос.

От неожиданности, я едва не свалилась вниз. Только перспектива оказаться в вонючей жиже удержала меня от неосторожного шага. Я обернулась. Позади стоял Сергей, в неизменном костюме и даже галстуке. Как ему не было жарко? Впрочем, если у меня машина с кондиционером, почему у него нет системы климатоконтроля?

Сергей подошел ближе и посмотрел вниз, где постепенно успокаивалась вздыбленная брошенными в нее предметами вода. Я молчала и размышляла, не столкнуть ли вниз еще и его. Сергей обернулся ко мне, внимательно посмотрел на меня и погрозил пальцем.

– Даже и не думай.

Я не ответила. Сергей отошел от обрыва и сделал широкий жест рукой, предлагая убраться отсюда подальше. Я пошла вперед на деревянных ногах, раздумывая, смогу ли удрать? Мысли в голове роились самые разные, из них самой оптимистичной было желание успеть сесть в машину и размазать сотрудника Захарова по его собственному джипу. Впрочем, вряд ли Сергей ездит на дело один.

Я оказалась не права. Черный лоснящийся танк закрывал пути отхода моей маленькой «Хонде», выглядящей рядом с джипом как божья коровка рядом с майским жуком. Но в джипе никого больше не было. Сергей открыл машину и потянулся за чем-то, лежащим на заднем сидении. При мысли, что этом может быть пистолет, я подобралась и стала шарить взглядом по земле, надеясь обнаружить что-нибудь тяжелое. На земле валялась суковатая коряга. Сергей стоял ко мне спиной и не видел, что я подняла ее, но, видимо, услышал шорох. Он высунулся из машины, обернулся и машинально убрал голову. Нацеленная на его лоб коряга угодила в плечо и сломалась. Сергей охнул. Я оторопело глядела на обломок деревяшки в своей руке.

– Дура что ли совсем? – гневно спросил Сергей. Я перевела взгляд на его руки. Он держал в них плоскую, с виду пустую сумку и термос.

– Я думала, ты меня убьешь, – беспомощно ответила я и выпустила корягу из рук.

– С чего бы? – удивился и, морщась, потер ушибленное плечо. – Блин, больно то как… дать бы тебе в лоб…

– Дай, – устало согласилась я и села прямо на землю. Ноги тряслись и подгибались. Стоять сил не было совсем. Сергей поставил термос на землю, меня же с нее поднял и усадил в свою машину.

– Чего бы мне тебя убивать? – спросил он.

– А я откуда знаю? Кто меня спрашивает? Желающих полным полно.

– Ясно, – спокойно сказал Сергей. – Кофе хочешь?

– Хочу, – буркнула я, заботясь прежде всего о том, чтобы не зареветь.

Сергей налил кофе в крышку от термоса и сунул мне.

– Держи, – сказал он. – Осторожно, горячий. Так что такого было в этом компьютере, что ты его утопить решила?

– Уже ничего, – вяло ответила я. – Так, ненужная вещь, которая не должна нигде появиться, и тем более у меня.

– Вещичка, я так полагаю, не твоя, – догадливо кивнул Сергей. – И кто ейный хозяин?

– Нет такого слова – «ейный», – фыркнула я.

– У меня племянник вообще говорит «ёхний», – улыбнулся Сергей. – Так кто хозяин ёхнего компьютера?

– Да поклонник мой, Нафаня, – отмахнулась я.

Сергей посмотрел на меня более внимательно.

– А в компьютере, я так полагаю, на тебя был какой-то компромат?

– Верно, – согласилась я.

– И ты этот компьютер умыкнула. Одна? Впрочем, что я говорю… наверняка со своей подружкой.

Я кивнула.

– И что там было?

Я не ответила.

– Молчишь? Ладно, подумаем. Что-то относящееся к смерти твоего мужа? Например, видео, на котором видно, что ты подмешиваешь ему яд?

Я презрительно фыркнула.

– Не угадал? Ну, тогда твои фотографии в неглиже в борделе турецкого султана, в самых откровенных позах.

– Этот вариант мне нравится больше, – кивнула я.

– Но он неверен, – возразил Сергей. – Вряд ли бы ты решилась на кражу из дома этого полудурка, если бы речь шла только о фотографиях, на которых из одежды на тебе только загар. Здесь речь о чем-то более существенном. Правильно?

Я молчала.

– Не хочешь говорить? – огорчился Сергей. – Жаль. Я ведь с тобой по-хорошему разговариваю. В смысле, фотокарточку твою портить не хочу. Но это ведь всегда переиграть можно.

– Жалко, что я тебе по голове не попала, – криво усмехнулась я. – Глядишь, мысли бы текли в нужном направлении, а, может, ты вообще резко поумнел.

– Если бы ласты не склеил, – возразил Сергей. – Рука у вас тяжелая, Алиса Геннадьевна, несмотря на вашу внешнюю хрупкость и беззащитность. Ладно, скажи мне вот что: то, что у этого идиота было на тебя, имеет какое-то отношение к делам твоего мужа и Захарова.

Я отрицательно потрясла головой.

– Это имеет отношение только ко мне, к моей личной жизни. Так что с фотографиями в голом виде ты почти попал. Их больше нет, но мне не нужно, чтобы в их краже заподозрили меня. Нафане не нужны ваши деньги. Ему нужна я. Он самый настоящий псих, и я его боюсь.

– Ты же говорила, что нашего внимания он не заслуживает, – фыркнул Сергей.

– Я до вчерашнего дня тоже так думала, пока его голым не увидела.

Сергей выпучил глаза.

– Ты с ним….

– Сдурел? Я его снотворным опоила, а сама квартиру его обчистила. В смысле, компьютер вынесла вместе с Женькой. А его мы просто спать уложили. Когда раздели, увидели нечто…

Я описала Сергею, что мы конкретно увидели на теле Нафани. Он старался казаться невозмутимым, но мне показалось, что эта тема ему неприятна, чему я злорадно порадовалась, непонятно по какой причине.

– Невеселая ситуёвинка, – признал Сергей. – А ты мне часом не вкручиваешь?

– Оно мне надо?

– Ну, ты ведь можешь мне врать.

– Могу. Только смысла нет. А проблема, может быть, и осталась.

– В смысле?

– Видишь ли, – вкрадчиво пояснила я, – нет у меня твердой уверенности, что у Игоря не осталось компромата. Все может быть. Он мог сохранить копию и оставить ее на своем рабочем компьютере. Правда, на работе у него компьютера нет, мы проверили.

– Вы в разведшколу тестирование не проходили? – восхитился Сергей.

– А думаешь надо?

– Ну, способности у вас есть. Ладно, дальше что?

– Дальше – ничего. Я должна сейчас поехать к нему и постараться разнюхать, есть ли у него еще что-то на меня. Если нет – я свободна, и как-нибудь от него отделаюсь.

– В свете того, что у него все тело изрезано твоим именем, это мне представляется весьма сомнительным, – задумчиво произнес Сергей. – Ладно, поехали к этому твоему Нафане.

– Я, если ты не против, поеду туда одна, – возразила я. – Не хочу, чтобы компромат у тебя в руках оказался.

– Боишься?

– Боюсь. Точнее сказать, было бы крайне неприятно все это обнародовать. Хотя и не смертельно. Но лучше не стоит.

– Я все-таки тебя провожу, решительно сказал Сергей и сел за руль. Я подождала, когда он отъедет, затем села в машину и поехала к Игорю. В голове метались мутные темные мысли, что-то сладенькое и гадкое, которое все пряталось за неясными контурами, словно накрытыми черным шелком. Я почувствовала, что меня захватывает странный азарт. Руки зудели, на кончиках пальцах гуляло электричество. Мне даже казалось, что руль вот-вот задымится. Как же я понимала голливудских режиссеров, придумавших супергероев, испепеляющих одним прикосновением целые города.

Игорь мне не открыл сразу. Я дважды позвонила в его дверь, с удовлетворением отметив глубокие царапины на личине замка. Сергей проводил меня до дома и, посигналив на прощание, уехал. Я же поднялась наверх и теперь вот торчала у дверей, как идиотка, потому что мне никто не собирался открывать.

Я позвонила в последний раз и, пожав плечами, повернулась к двери спиной. В конце концов, я сделала, что обещала, а торчать тут до морковкиного заговенья в мои намерения не входило. Но едва я сделала шаг по ступенькам вниз, как дверь приоткрылась с противным скрежетом. В узенькой щели метнулся испуганный округлившийся глаз. Через секунду дверь открылась шире.

– Алиса, – прошипел Нафаня и бросился ко мне мощным кенгуриным прыжком. Не успела я опомниться, как он втащил меня в квартиру и запер дверь. – Здесь может быть опасно, – произнес он уже более нормальным голосом.

Глаза у него были совершенно дикие. Он снова напомнил мне придурочную саблезубую белку из американского мультика. У него так же подрагивало нижнее веко, но если в прошлый раз в глазах плескались алчность и желание, то теперь в них был страх. Я злорадно порадовалась про себя. Так-то вот, дружок! Хорош кавалер, если при первой же опасности он готов скончаться от ужаса. Тем более, что опасность такая… гипотетическая.

– Так что у тебя случилось? – спросила я и скользнула в комнату.

Бардак там стоял жуткий, мы с Женькой все же были более аккуратны. Кто-то постарался и придал квартире совершенно неописуемый вид. Вещи были разбросаны по комнате, одна из весьма непритязательных рубашек с пятном на груди и двумя оторванными пуговицами висела, зацепившись за скособоченную люстру, один плафон которой валялся на полу в виде мелких осколков. Ящики ветхого комода были выворочены, все их содержимое вперемешку валялось под ногами. Я присвистнула и остановилась на пороге. Даже если учесть наше с Женькой вмешательство, явно недоставало многих вещей. Исчез телевизор, дешевый китайский магнитофончик с отломанным подкассетником, старый дисковый телефон, которому было самое место на помойке. Диван, правда, остался. Я хотела на него присесть, но глядя на валявшиеся на нем осколки плафона засомневалась. Вместо этого я присела на старую тумбочку для обуви, что торчала в прихожей монолитом. Кастрюли с посудой, о которую ночью споткнулась Женька, тоже не было. Или Игорь сам ее убрал, или воры прихватили и посуду. А что? Кастрюля для бомжей вещь в хозяйстве полезная.

– Ты милицию вызвал? – спросила я. Игорь отрицательно покачал головой.

– Ты же запретила. Ты должна была с полковником приехать. Где полковник?

Он дважды судорожно всхлипнул. В голосе Нафани была самая настоящая истерика. Еще минута, и его прорвет. Не дай бог еще на меня бросится, а у меня даже газового баллончика нет с собой. Впрочем, в крохотной прихожей струя из баллончика снесет нас обоих. Так что в итоге будем оба синхронно блевать на балконе.

– Я не нашла полковника, – добавив металла в голос, сказала я. – Соберись, тряпка и прекрати ныть! Мужчина ты или нет?

Подействовало. Игорь заткнулся и только нервно, двумя пальцами вытирал мокрый нос. Из носа текло, я смотрела на это с отвращением.

– А теперь скажи мне вот что: компьютер, как вижу, тоже унесли.

Игорь часто закивал. Потом прекратил. Его глаза застыли. Бесформенные губы дрогнули несколько раз, а потом во взгляде появился уже знакомый маслянистый блеск.

– Но у меня есть копия записи в надежном месте, – запинаясь, произнес он. Я смотрела ему прямо в глаза. Он этого долго выдержать не смог и отвернулся. Я с отвращением смотрела на него, видя, как в его подмышках расползаются влажные пятна.

– Надо вызывать ментов, – хмуро сказала я и встала. Балкон был заклеен, но мне так хотелось свежего воздуха. Я прошла на кухню, споткнулась о кастрюлю (выходит, посуду все-таки не украли, Игорь сам отнес ее на кухню), подошла к окну и открыла его настежь. Правда, для этого пришлось дергать изо всех сил. Окно не открывали слишком долго. Старая краска спрессовалась в монолит. Я дернула изо всех сил, и створка поддалась. Глоток свежего воздуха отрезвил меня.

«Он врет, – с тоской подумала я. – Он почти наверняка врет. У него больше на меня ничего нет, но я все же в этом сомневаюсь. Он никогда не оставит меня в покое и будет бесконечно стегать этим вымышленным компроматом. И что мне делать?»

Я опустила голову и уставилась вниз. Нафаня сбивчиво бубнил что-то в телефон, видимо, объяснялся с милицией. Внезапно мое внимание привлекло нечто занимательное. Внизу, под тополями, полускрытый кустами сирени и акации стоял знакомый лоснящийся танк черного цвета, а неподалеку курил Сергей, поглядывая по сторонам. Я отшатнулась от окна. Выходит, он не уехал, а всего лишь сделал круг, а потом вернулся, и поставил машину так, чтобы от дверей подъезда я его увидеть не могла. Он же хорошо видел мою машину и вход в дом.

Сладенькая гадость, клубившаяся в моей голове все это время, вдруг оформилась в одну четкую и конкретную мысль. Я посмотрела на Нафаню, потом вниз на Сергея и, подавив злорадную усмешку, позвала Игоря к себе.

Он подошел не сразу, видимо, ему еще было нужно ответить на какие то вопросы. Потом он приблизился, и я невольно отшатнулась. От него так сильно разило потом, что целый конезавод после заезда мог показаться цветником ночных фиалок. Я привлекла его к себе и ткнула пальцем за окно.

– Смотри, видишь вон ту машину? – таинственно спросила я.

– Вижу, – тоже шепотом ответил Игорь.

– А мужчину узнаешь? – напирала я.

– Каким образом? – возмутился он. – Я отсюда вижу только его макушку. А что?

– А то, дорогуша, – наставительно сказала я, – что это как раз тот самый представитель мафии, который меня преследует. Помнишь, когда мы ехали ко мне домой, он ехал за нами?

Игорь вытаращил глаза.

– И поскольку я ехала по совершенно пустой дороге, – безжалостно соврала я, – скорее всего, он тут дежурит отнюдь не из-за меня. Он видел тебя с нами, и теперь следит за тобой.

Игорь отчетливо позеленел и даже икнул от испуга, за чем я наблюдала с искренним наслаждением. Я отошла от окна, уселась на табуретку и закинула ногу на ногу. Игорь украдкой выглянул за окно, свесившись вниз так сильно, что я у меня было желание слегка его подтолкнуть. Через секунду он метнулся в комнату и прижался к стене.

– Он меня за-заметил…. – запинающимся голосом произнес он.

– А я что говорила, – ядовито произнесла я. – А теперь подумай вот над чем. Я тебе говорила, что за мной следят, чтобы выведать у меня, куда мой муж дел весьма внушительную сумму денег. Им все равно, что я ничего об этом не знаю. Они мне не верят, ходят за мной по пятам, чтобы у них была хотя бы какая-то надежда припереть меня к стенке. Но до сего момента такой возможности у них не было. Пока в моей жизни не появился ты…

Игорь смотрел на меня, не отрываясь. Его бесформенные губы тряслись, а левое веко непрерывно дергалось. В совершенно круглых глазах расползалось по щелям привычная мазутная пленочка желания, уступая место непониманию и страху.

– Ты ехал с нами в машине, – холодно произнесла я. – Я поверила тебе, пригласила в свой дом. Он ехал следом и видел тебя. И знаешь, что произошло потом? Он убедился, что ты остался у меня, дождался ночи и влез к тебе в дом. Барахло взял для отвлечения внимания, а себе забрал компьютер, вместе со всем компроматом на меня, потому что у тебя не хватило мозгов спрятать все подальше. Я разрешила тебе влезть ко мне в душу, а ты меня продал, потому что ты слизняк и размазня!

Руки Игоря заходили ходуном. Модуляция моего голоса, все интонации были верны до самой мельчайшей черточки. Сам Станиславский охотно сказал бы: «Верю!» Несмотря на кажущееся волнение, мозги работали четко, как хорошо отлаженный механизм. Я безжалостно била в самые уязвимые места Игоря. И судя по его бледной физиономии – попадала в десятку. Он сам отдал свое божество на поругание врагу. За это прощения не было. За это язычники сжигали на кострах предавших истинную веру.

– Алиса… – робко произнес он, протягивая ко мне руки в патетическом жесте отчаяния. Но я, словно увенчанная короной всех земных царей, была недосягаема на своем троне. Съежившаяся фигурка Нафани вдавилась в щель, и я хладнокровно наступила на него каблуком.

– Теперь они все знают. Они найдут труп, я сяду в тюрьму, и ты больше никогда меня не увидишь. Или они просто меня убьют, ведь это наверняка был их человек. И во всем этом виноват ты!

Мой голос сорвался на визг. Я сочла нужным задохнуться, сделала пару неверных шагов к раковине, взяла щербатую чашку и выпила воды прямо из под крана. Стоя спиной к Нафане, я глубоко дышала, соображая, что бы мне еще такого сказать, как вдруг услышала неясный шелест и негромкий удар о пол. Я обернулась.

Нафаня стоял передо мной на коленях. Он упал ко мне в ноги, обхватив за колени и начал страстно целовать мои туфли, воя как раненый зверь.

– Ты что делаешь? – возмутилась я, делая слабую попытку вырваться, но он не отпускал.

– Прости меня, прости, – бубнил он, цепляясь за мой подол как ядовитый плющ. – Прости меня, любовь моя! Я все сделаю, все! Только скажи!

«Наконец то!» – злорадно подумала я. Игорь всхлипывал, не прекращая лизать мои туфли. Я снова села на стул, и он уткнулся мне в колени, как верный пес. Лично я себя в этот момент чувствовала как миледи, вложившая кинжал в руки Фельтона, отправляя его на казнь герцога Бэкингемма. Для полной схожести, не хватало только лилии на плече и заунывного пения графа де Ла Фер.

Я положила пальцы на этот сальный затылок. Игорь поднял глаза, в которых плескалось отчаяние.

– Ты меня погубил, – замогильным голосом произнесла я. – И ты должен меня спасти.

– Я сделаю все, – зашептал он, прижимаясь к моей руке.

– Ты должен найти компромат на меня. И если для этого тебе придется кого-нибудь убить – убей. Я уверена, что компьютер у него. Докажи, что ты мужчина.

За окном отчетливо взвизгнули тормоза. Я высвободилась из липких объятий Игоря и подбежала к окну. Во дворе показалась милицейская машина. Я метнулась в прихожую, схватила сумку и бросилась к дверям.

– Ментам смотри лишнего не наболтай, – пригрозила я. – Они ничего не должны знать.

Глаза Игоря были стеклянными, но в них я прочла угрюмую решимость и совершенно жуткое пламя, отчего его невыразительные серые глазки казались почти черными.

– Где мне искать этого человека? – неживым голосом спросил он.

– Я не знаю, – пожала плечами я. – И меня это совершенно не касается. Ты умен, проворен – найдешь. Меня же ты всегда находил.

Я вышла и бросилась вниз по лестнице, мимо тучного милиционера со скучным лицом и его молодого коллеги в штатском, с кожаной папкой в руках. Штатский одарил меня заинтересованным взглядом. Я ответила беглой улыбкой и выскочила из подъезда.

Едва я села за руль, как зазвонил мой мобильный, на котором высветился незнакомый номер. Впрочем, я почти была уверена, что знаю, кто мне сейчас звонит. И я была права.

– Ну, что? – ласково пропел в трубку Сергей, – выведала, где у него компромат?

– Он не сказал, – сокрушенно призналась я. – Но уверяет, что у него есть копия.

Сергей хмыкнул и отключился. Я бросила телефон на соседнее сидения и рванула с места так, что вспугнутые голуби взметнулись в небо серым горохом.

Несколько дней все было спокойно. Даже надоевший Нафаня не показывался на глаза. Я невольно поймала себя на том, что выискиваю его в толпе, среди публики провинциальных театров, на первых рядах у летней эстрады, где мы выступали на праздновании Дня города. Но его не было видно, и это отчего то пугало и настораживало.

Никто не звонил, не угрожал расправой, и я снова стала входить в этот привычный ритм жизни среднестатистического человека. Даже Агата успокоилась и перестала хлебать карварол ведрами. Женька и вовсе порхала как пестрая тропическая бабочка… ну, скажем, такой, средней упитанности. А что? Среди бабочек тоже есть весьма толстые, сама видела на картинках. В таком состоянии мы прожили до середины июля – почти две недели, а потом события завертелись в таком бешенном ритме, что мы давались диву, что не сдохли от такой перенасыщенности на события.

Однажды поздно вечером, у ворот остановилась машина, и кто-то стал истошно сигналить. Мы с Женькой мирно играли в шахматы, причем я упорно убеждала ее, что в шахматах нельзя взять фигуру «за фук», как в шашках, да и в шашках это вроде не очень принято. Женька проигрывала и злилась. Играть она вообще не умела, а тут приспичило научиться. Я поддавалась, как могла, но все равно выигрывала с бешеным перевесом. Агата вязала что-то мощное, не то пончо, не то одеяло. Когда раздался сигнал клаксона, мы дружно пороняли все, что было у нас в руках. Агата побелела, Женька позеленела, в какой цвет окрасилось мое лицо – неизвестно, но явно что-то весьма колористическое.

– Пойду, посмотрю, кто там, – мужественно сказала Агата. Мы с Женькой одновременно встали, как мушкетеры, готовые принять смерть от одного удара. Я даже поискала глазами что-нибудь тяжелое, но битва неожиданно отменилась. Агата вернулась в дом очень быстро в сопровождении тучной женщины. К моему удивлению, к нам приехала сама Лошакова. Видеть директора театра в нерабочей обстановке было непривычно. Лошакова была в простецкой кофточке и пестрой юбке аляповатой расцветки, то есть в таких нарядах, которые впору торговкам на местном рынке, но никак не светской львице в третьем поколении.

– Наталья Константиновна? – удивилась я. – Какими судьбами?

– Да вот мимо ехала, решила, зайду, сама скажу, чего ж звонить то, – безжизненно ответила Лошакова и тяжело села на стул. – Ох и жарища… Дайте попить что-нибудь…

Агата метнулась к холодильнику и вынула оттуда пластиковую бутыль с квасом. Я молчала, обуянная недобрыми предчувствиями. Мне все казалось, что Лошакова сейчас кажет, что я уволена и должна в двадцать четыре часа покинуть театр, или что-то в этом духе, причем светским тоном львицы, раздирающей беспомощную антилопу.

– Уф, – выдохнула Лошакова, осушив бокал. – Хорошо-то как….

– Может, чаю или кофе? – предложила я.

– Чаю… Ну, пожалуй, чаю. Дело у меня к тебе есть, – выдохнула Наталья Константиновна.

Агата отошла к плите и поставила чайник. Женька утащила шахматы на журнальный столик. Лошакова проводила их взглядом.

– Красивая вещь, – вздохнула она с завистью. – Я бы тоже такие себе хотела. Для интерьера… Я играть-то не умею… Что я хотела-то? А, да… Алиса, тут дело такое деликатное…

Я подобралась и уже приготовилась с каменным лицом выслушать четкое распоряжение убираться из театра к чертям собачьим, как Лошакова меня огорошила.

– Делегация к нам едет из самой Москвы. Будут у нас завтра. Нужно будет отыграть спектакль. Люди в театральных кругах важные. И еще с ними будет то ли продюсер, то ли режиссер какой-то…. Погоди, фамилия вылетела из головы… Ахметов что ли? Который про вампиров кино снимал…

– Альмухаметов, – подсказала околосветская львица Женька.

– Точно, Альмухаметов. Не знаю, чего ему у нас понадобилось, но сама понимаешь, птицы такого полета к нам нечасто заезжают. Ему уже пророчат не то Пальмовую ветвь, не то Оскара. В общем, расстараться надо, Алиса.

– Не поняла, – нахмурилась я. Лошакова нагнулась ко мне, ее голос стал вкрадчивым.

– Алиса, их встретить надо как следует. Стол накрыть, ресторан, и все такое, организовать экскурсию. Но с экскурсией то, мы, положим, справимся и своими силами. Машину нужно представительскую, лимузин желательно. Я в мэрию ходила, но все, что мне предложили – «Газель». А у меня прямо все переворачивается, когда я подумаю, что Альмухаметов поедет из аэропорта на «Газели».

– Ну, на «Газели»-то оно практичнее будет, – резонно возразила я. – Там дорога местами очень узкая, не развернешься то на лимузине. Только я тут причем? У меня лимузина нет. Вон, моя букашка под окном стоит, только она не лучше «Газели» будет.

Лошакова отмахнулась.

– Да не нужна нам твоя букашка. Нужна шикарная машина. Не могла бы ты по своим каналам поискать что-нибудь приличное?

– Лимузины в городе есть, – вмешалась Женька. – Целых три штуки. Черный и два белых, и они сдаются напрокат. Можно позвонить и заказать.

– Да звонила я уже, – раздосадовано махнула рукой Лошакова. – Забронированы на свадьбы, отменить никакой возможности нет, крутизна какая-то венчается. В мэрии меня тоже послали, мол, что это за звезды такие, ничего не знаем. Да там удавятся, но ни одной машины не дадут. Мэр то наш новый звездную болезнь подхватил, теперь к нему только через секретаря, да по записи… забыл, подлец, как мы вместе водку пили чуть ли не из горла…

Лошакова осеклась, видя мечтательную физиономию Женьки, которая внимала, раскрыв рот.

– В общем, Алиса, надежда только на тебя. Пошукай там по своим знакомым, может, кто одолжит нам машину представительского класса.

Я пожала плечами и пошла искать телефон. В общем-то попросить особо было некого. То есть народу с шикарными машинами было полно, но вот чтобы кто-то одолжил свою тачку в пользование неизвестно кому, да еще всего лишь под мое поручительство – таких идиотов было немного. Да и те, кто покупал себе машины, как правило, в течение дня на них же и ездил. Это что же, ради прихоти театральной директрисы и высоких гостей самому пешком ходить?

Телефон нашелся до неприличия быстро. Лошакова смотрела на меня, как гарпия, готовая растерзать в клочья, если я не найду ей машину. Поняв, что моя карьера, а, возможно и дальнейшая жизнь зависит от моего умения убеждать, я, вздохнув, набрала номер.

– Арсен, дорогой, – радостно запела я в трубку, – как ты поживаешь?

Трубка разразилась клокочущими звуками. Арсен бурно выражал свою радость от того, что я внезапно обратилась к нему за помощью. Беседа протекала в нужном направлении, я изливалась Арсену в любви, он в ответ пел мне дифирамбы. В конце концов, мы попрощались, вполне удовлетворенные друг другом.

– Лимузина не будет, – ответила я Лошаковой. – Но будет «Хаммер». «Хаммер» вас устроит?

– А это хорошая машина? – усомнилась Лошакова. Женька закатила глаза.

– Хорошая, – успокоила ее я. – Дорогая, шикарная, президента не стыдно катать, не то что залетного режиссера.

– Вот и чудненько, – обрадовалась Лошакова. – Ты завтра пораньше приходи, поедешь делегацию встречать. Да и прорепетировать надо.

– Что гостям показывать будем? – осведомилась я. – «Гамлета» или «Мастера и Маргариту»?

– «Грозу», – ответила Лошакова. – Шалаев бился в истерике, а Шалаева и подавно, говорит, роль королевы невыразительна, а в «Мастере и Маргарите» у нее вообще нет роли, а она все-таки заслуженная артистка. Пришлось уступить.

Я жутко обрадовалась.

– Значит, завтра я вам не буду нужна надолго? В «Грозе» я не играю, так что я гостей встречу, покатаю по городу, а потом провожу на спектакль и уеду. Так?

– Нет, не так, – возразила Лошакова. – ты сыграешь Катерину. Нужно показать товар лицом. Роль ты знаешь, ты же ее дублировала.

– Наталья Константиновна, – испугалась я, – побойтесь бога! Эта роль Зины Гуц, я же Катерину никогда не играла, только дублершей была. Вы хотите, чтобы после одной репетиции у меня роль от зубов отскакивала? Да я же опозорюсь перед москвичами!

– Отыграешь, – жестко сказала Лошакова. – Ты Офелию играла вообще не зная роли, почти без репетиций. А Катерину ты сыграешь без труда.

– Да зачем такие сложности? – возмутилась я. – Зина всегда играла эту роль и сейчас сыграет без проблем.

– А зачем мне для Зины стараться? – вдруг ядовито улыбнулась Лошакова. – Зина сделала что-то для театра? Твой муж нам в самые трудные времена не дал умереть, он нам ремонт оплатил. А после его смерти сколько народу нам помогало, потому что ты осталась в театре. Я хочу, чтобы тебя заметили. Может, карьеру сделаешь. В Москву уедешь, в кино сниматься начнешь. Чего тебе, красавице, в глуши сидеть?

– Можно подумать, там своих красавиц мало, – фыркнула я.

– Все, – отрубила Лошакова. – Окончен разговор. Возьми томик Островского, почитай, роль вспомни. Завтра к девяти чтобы как штык была. Машину-то куда подадут?

– Арсен к театру пригонит, – рассеяно сказала я. – Мне бы на ней еще немного покататься, привыкнуть. «Хаммер» – не моя букашка, это же танк целый.

– Хорошо, покатаешься, привыкнешь. Не опаздывай.

Лошакова грузно поднялась и пошла к выходу. Агата закрыла за ней дверь и уставилась на меня с неодобрением. Я сидела, как пришибленная, размышляя о завтрашнем спектакле. Женька тоже молчала, но надолго ее не хватило.

– Ты не рада что ли? – нетерпеливо спросила она. Я отрицательно покачала головой.

– Не рада. Мало мне проблем с Шалаевыми, так еще Гуц будет на меня волком смотреть.

– Да чего ты так переживаешь? – отмахнулась Женька. – Что тебе с ней, детей крестить? Да по сравнению с тобой, она чучело нечесаное. Правильно Лошакова тебя на эту роль ставит.

– Да что в этом хорошего? – пожала я плечами. – Сильно сомневаюсь, что режиссер сомлеет от моей красоты и предложит роль и Оскара в придачу. Гуц обозлится. Я бы тоже обозлилась, если бы у меня отняли роль. А актриса она, кстати, хорошая, зря ты на нее наговариваешь. Да и вообще…. Не люблю я эту роль. Дура она, эта Катерина, хоть и луч света в темном царстве. Сходила от мужа налево, совесть заела, так она все рассказала и с горя утопилась. Чего ж от мужа не сбежала?

– А разве не Катерина была проституткой? А ее хахаль старушку топориком? – удивилась Женька. – Когда ж она там утопиться успела?

– О, господи, – выдохнула Агата. – Женечка, какая ты все-таки балбеска! Топориком это Родион Раскольников, а проститутка – это Сонечка Мармеладова. А вместе они – герои совсем другого романа. И автор другой это написал. Ты хоть школьную программу бы помнила.

– Другого? – обрадовалась Женька. – А я то думаю, где там топорик… Нет, вроде бы я не все позабыла.

Женька уехала поздно вечером, вызвав такси. Провожая подругу, я пристально оглядывалась по сторонам, надеясь увидеть Сергея и опасаясь увидеть Нафаню. Но как бы я не вглядывалась в окрестные кусты, соглядатаев не увидела. Вечер я провела вся на нервах, читая Островского и нервно поглядывая на телефон. Но сотовый молчал. За вечер мне так никто и не позвонил.

В театр я приехала к десяти, опоздав на целый час, но зато уже на «Хаммере» Арсен пригнал машину к дому Агаты к половине девятого и сразу усадил меня за руль. «Хаммер» привел меня в полушоковое состояние. И хотя мой муж гонял на своем джипе, да и я частенько садилась за руль «Лексуса», «Хаммер» по сравнению с ним был как слон по сравнению с быком. Я долго регулировала сидение, долго не решалась поворачивать и тормозила, как циркачка, в миллиметрах от бамперов других машин. Арсен снисходительно похлопывал меня по плечу, и, чаще по колену, причем на колене его потные ладони задерживались дольше, чем это позволяли приличия. Но я была даже рада тому, что он сидит рядом со мной, а его прикосновения не вызывали раздражения. Мне это напомнило робкие ухаживания одноклассников, которые меня всегда смешили, и никогда не пугали. Я вспомнила липкие ручонки Нафани и содрогнулась. Правда, этому очень сопутствовало то, что я едва не протаранила киоск с газетами. Убедившись, что я вполне справляюсь с машиной, Арсен, которого я подбросила до работы, чмокнул меня в щеку и попрощался.

Войдя в театр, я обнаружила, что репетиция «Грозы» еще не началась, но первые раскаты грома уже вовсю гремели под сводом. Лошакова и Гуц вдохновенно ругались. Гуц явно сдавала позиции, истерически повизгивала и топала ногами. Лошакова громыхала, расползаясь по вестибюлю грозовым фронтом. Молнии летали вокруг с шумом и треском. Увидев меня в дверях, Лошакова и Гуц замолчали. Зина одарила меня ненавидящим взглядом и удалилась, гордо вскинув голову, и вытирая набежавшие слезы.

– Ты чего опаздываешь? – напустилась на меня Лошакова. – Тебя уже все ждут.

– За машиной ездила, – ответила я и ткнула пальцем в стоянку. Лошакова посмотрела в стеклянную витрину и вытаращила глаза.

– Это вот на нем они поедут? – изумилась она.

– На нем, – кивнула я, любуясь лакированными боками автомобиля. – Хороша тележка?

– Пойдем, посмотрим, – скомандовала Лошакова и вышла из стеклянных дверей.

Осмотром машины Лошакова осталась довольна, посетовав только что взбираться в такую высокую машину тяжело. Убедившись, что директриса довольна, я отправилась на репетицию.

Репетиция шла неважно. Я часто сбивалась и путала текст. И дело было даже не в том, что я слабо знала роль. Текст произносился бы на автомате, но мне до ужаса мешала усевшаяся в первом ряду Зина Гуц, испепелявшая меня огненными взглядами. Натыкаясь на эту неприкрытую ненависть, я сбивалась, чем приводила в бешенство партнеров. Наконец, я не выдержала.

– Зина, прошу, уйди, я сосредоточиться не могу, – взмолилась я. Гуц даже бровью не повела, зато на мой вопль прибежала Лошакова и мгновенно поняла ситуацию.

– Зина, быстро ко мне! – скомандовала она. Перечить директрисе Зина не рискнула и скрылась с глаз долой. После ее ухода я вздохнула свободнее, и репетиция пошла более гладко.

За высокими гостями я поехала вместе с Лошаковой. Встречая делегацию с букетом недорогих роз, я гадала, кто прилетит вместе со знаменитым режиссером. Однако все мои ожидания пропали даром. Великий Альмухаметов не приехал. Как выяснилось, он и не собирался к нам ехать, поскольку никакого отношения к этой делегации никогда не имел. Вместо него приехал плешивый мужчинка лет пятидесяти, с козлиной бородкой, представившийся Аль-Таир Абелькаримов. Лично мне ничего эта фамилия не говорила. Лошакова, разочаровано опустившая уголки губ, потом пояснила мне, что это тоже режиссер, правда, не такой известный. И он тоже снимал кино про вампиров, но более дешевое и не пользовавшееся успехом. Вместе с режиссером, со звездным именем Аль-Таир, прилетели два сильно мужчинки потасканного вида, невнятно представившихся, а также тоненькая женщина, с жирными волосенками, не очень чистой кожей, крысиными глазами и тоненькими губами, под которыми прятались мелкие зубки зловредной таксы. «Такса» оказалась театральным критиком Валерианой Строгой, ведущей колонки одной из столичных газет. Читая ее нетленки, я про себя решила, что дама явно ненавидит всех артистов, возможно потому, что сама мечтала блистать на экране или театральных подмостках. Увидев, как выглядит дама-критик, я утвердилась в своем мнении. Усаживая гостей в машину, я укоризненно посмотрела на Лошакову. Та сокрушенно пожала плечами. Она тоже решила, что ради столь «высоких» гостей не стоило так суетиться. Во всяком случае, с «Хаммером» мы переборщили. Им бы и «Газель» подошла.

Во всяком случае, мы свою программу выполнили по максимуму. Я провезла гостей по самым красивым местам города. Впрочем, экскурсия столичных гостей не вдохновила. Валериана душераздирающе зевала и дважды гнусавым голосом намекнула, что перелет был сложным, и им было бы неплохо отдохнуть. Я отвезла их в гостиницу и на этом посчитала свою миссию выполненной. Лошакова не спорила. Я отвезла ее в театр, отогнала машину Арсену и поехала в театр на такси.

Высокие гости прибыли под вечер. Я сделала еще одну попытку убедить Лошакову, что Катерину должна сыграть Зинаида, но та резко возразила мне и отправила переодеваться. Я пожала плечами. В конце концов, я сделала все, что могла. Лично я бы предпочла пойти домой и отдохнуть после довольно напряженного дня. Но кто меня слушал?

В гримерке, где я накладывала несложный грим, скрипнула дверь. Зина показалась на пороге и уставилась на меня, как циклоп на Одиссея. Я видела ее отражение в зеркале, но даже головы не повернула.

– Нечего на меня так смотреть, – сквозь зубы процедила я, подкрашивая глаз. – Не я так решила. Мне твои роли не нужны.

– Ну, да, конечно, – фыркнула Зина. – Ты думаешь, что тебе по заслугам твоим роли дают? Да еще несколько лет назад тебе даже эпизодов не давали, пока ты богатенькой не стала!

– Ну, вот теперь я снова бедная и ты можешь успокоиться, – все так же, не разжимая зубов, ответила я.

– Да пошла ты, – с неожиданной злобой произнесла Зина. – Все с тобой носятся, как с писаной торбой. Сегодня москвичи на тебя будут смотреть, еще в столицу позовут. А я останусь с носом.

– Да там шкня какая-то приехала, – возмутилась я. – Они ничего собой не представляют. Режиссер не тот, с ним два хмыря и какая-то журналистка-критик. Не парилась бы ты, Зина. Я просила Лошакову поставить тебя на эту роль, но она не захотела. Есть претензии – иди к ней. Я тут не при чем. И оправдываться перед тобой я не собираюсь.

– Вот ты как? – ядовито хмыкнула Зина.

– Да, вот так!

– Ну, и все!

– Ну, и все! – отрезала я. – И закрой дверь с той стороны.

Зина бабахнула дверью так, что едва не сорвала ее с петель. Я пару минут сидела молча, а потом принялась докрашивать глаз. Руки тряслись, стрелка получилась неровной. Я швырнула кисточку на стол и разревелась. Сколько можно, в конце концов?..

Нутром я чувствовала, что на этом история не кончится. Но пока все было спокойно. Я вышла на сцену, и честно отыграла роль перед пустым залом, где притулились московские гости. Первое действие прошло как по маслу. Даже Шалаева, как правило, не упускавшая возможность перетянуть одеяло, вела себя прилично. Впрочем, ей по роли, полагалось унижать меня, чем она пользовалась с нескрываемым удовлетворением. Успокоенная, я позволила себе расслабиться.

Уже почти в конце спектакля, я приготовилась наложить на себя руки, бросившись с обрыва. Колька Бреусов, игравший Бориса, только что попрощался со мной, и я готовилась произнести свой прощальный монолог.

– Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу – все равно. – с истерическим надрывом в голосе произнесла я – Да, что домой, что в могилу!.. Что в могилу! В могиле лучше… Солнышко ее греет, дождичком ее мочит… Весной на ней травка вырастет, мягкая такая… цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие… Всякие, всякие…

Я вдруг неожиданно для себя поняла Катерину и пожалела ее, несчастную женщину, затравленную со всех сторон. Ведь я, попавшая в сложную ситуацию, невольно ловила себя на мысли, что это было бы так просто – перестать жить. Стоя на сцене, перед мнимым обрывом, я вдруг вспомнила, как голодала и тайком ела жирные сосиски, чтобы не делиться с бесхребетной матерью. Я вспомнила унижение перед второй женой отца, готовившей умопомрачительные пироги. Я вспомнила сальные прикосновения Нафани, тяжелый взгляд Захарова, истерику Любы, делившей имущество, и в этот самый момент на меня навалилось все. Из моих глаз брызнули самые настоящие, неподдельные слезы. И я поняла, что безумно ненавижу их всех.

– Умереть бы теперь… Что поют? Все равно, что смерть придет, что сама… а жить нельзя! Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться… Руки крест-накрест складывают… в гробу? Да, так… я вспомнила. А поймают меня да воротят домой насильно… Ах, скорей, скорей!..

Я подошла к оркестровой яме, краем глаза высматривая, где лежат маты. В зале было тихо-тихо, как в могиле. Сидевшая в ложе Лошакова вытерла мокрые глаза.

– Друг мой! Радость моя! Прощай! – воскликнула я и прыгнула вниз.

Я осознала, что что-то не так, уже когда приземлилась. Поверхность подо мной вдруг спружинила и подбросила меня вверх. За долю секунды я на одних инстинктах сообразила, что вместо матов кто-то подложил батут, на котором прыгали веселые зверьки из спектакля «Теремок». С пушечной скоростью я подлетела к небесам, успела увидеть ошеломленные лица заезжих гостей, перепуганную Лошакову и ехидно-радостную ухмылку Зины Гуц, сидевшей в первом ряду. Не знаю, что на меня нашло, но с перепугу я, приблизившись к критической точке, где полет превращается в падение, я рявкнула на весь зал:

– Конец!

Больше я не видела ничего. Рухнув вниз, я сумела подогнуть колени и уцепиться пальцами за сетку. Меня снова подбросило, но уже не так сильно, во всяком случае, из ямы я не вылетела. Упав на батут, я перевернулась на спину, тяжело дыша от испуга. Наверху с двух сторон на меня поползло что-то красное. Я не сразу сообразила, что это закрывающийся занавес. И, хотя впереди была еще одна сцена, Лошакова, как видно, предпочла остановить спектакль.

Я лежала несколько минут, пока не услышала топот. В оркестровую яму ворвался Колька Бреусов.

– Господи, Алиса, ты жива? – заорал он, зависнув надо мной. Я, охнув, приподнялась и подала ему руку.

– Жива, жива… Какая сволочь поставила батут, – со стоном сказала я. – Хотя, что я говорю… Это ведь эта сучка Гуц… Я так и знала, что она мне устроит пакость…

– Ничего не сломала? – обеспокоено спросил Колька, дергая меня за руки. Я вырвала свои руки из его.

– Пока ничего. Но если ты меня будешь так трясти, это может измениться. Пойдем, там наверняка уже беспокоятся.

Мы вышли наверх. Лошакова перевела дух, прикрыв глаза и приложив руку к сердцу. Шалаевы, с одинаковыми выражениями лиц, смотрели на меня как на ожившую икону. Зина Гуц с тревогой и страхом, сменившими удовлетворение. Зато московские гости были в полном восторге.

– Конгениально! – восторженно пролепетала оживившаяся Валериана. – Какая режиссерская находка! Какой гротеск! Я едва не умерла, когда она вылетела из ямы, как привидение! Я напишу об этом в своей статье. Кто режиссер этого спектакля?

Шалаев, приосанившись, подошел ближе. Я невольно пождала губы. Уже второй раз я спасала спектакль своими экспромтами, а лавры получал Шалаев. Поэтому, извинившись и сославшись на необходимость переодеться, я скрылась в коридорчику, ведущего в гримерные.

Лошакова вошла ко мне, когда я натягивала джинсы. Сев напротив, Лошакова долго молчала. Я одевалась, стиснув зубы, не собираясь начинать беседу.

– Зинка что ли напакостила? – негромко спросила Лошакова.

– Наверное, – хмуро ответила я, не поворачиваясь.

– Ты сядь, – ласково попросила Лошакова. – Мне тебе сказать кое-что надо.

Я села, излишне порывисто, агрессивно дернув плечами, скрестив руки на груди и забросив ногу на ногу. Лошакова вздохнула.

– Ты знаешь, – доверительно произнесла она, – А ведь ты меня сегодня до слез довела. Зинка-то Катерину по другому играла, я и сама это заметила, да и Шалаев мне это сказал. А уж то, что Шалаев скорее руку себе отгрызет, чем тебя похвалит, после всего, что между вами было. У Зинки Катерина получалась дурочкой влюбленной, жалкой и слегка придурковатой. А у тебя… Алиса, я тебе честно скажу, никогда я не плакала после «Грозы». А тут пришлось. Как ты играла! И это после практически одной репетиции… Как прочувствовала… Зинка на сцене в истериках билась, да только у нее горе луковым получалось. А когда ты стояла на краю и рыдала, я вдруг почувствовала, как у меня сердце защемило. Я еще подумала: ну, как, как эта пигалица может так чувствовать?…

Я молчала. А что я должна была сказать? Объяснить, что в этой сцене перед прыжком в черную яму перед глазами пронеслась вся моя жизнь? После таких слов все мелкие пакости Зины Гуц были незначительными, как астероид перед Солнцем. Я хотела сказать спасибо, да вот горло перехватило. Я только кивнула и опустила голову.

– Зинка-то рыдает сейчас, – сказала Лошакова, поднимаясь. – Сама себя наказала. Я с Шалаевым поговорила и мы решили, что Катерину должна теперь играть ты. А Зина будет дублировать.

– Может, не стоит? – буркнула я, не поднимая головы.

– Я не потерплю в театре подобных выходок, – жестко возразила Лошакова. – Хорошо, что она батут туда подставила. А если бы досок с гвоздями? Или стекла битого? Ты могла инвалидом остаться на всю жизнь из-за паршивой роли. Или вообще… Пусть спасибо скажет, что я ее не увольняю. Без Зины я обойдусь, а вот без тебя – нет. Ты хоть раз задумывалась, сколько народа ходит в театр «на Мержинскую»? Понимаешь? Уже не на Шалаеву, и уж тем более не на Гуц, а на Мержинскую. На тебя! Так что не расстраивайся. Никто тебя тут больше не тронет!

Лошакова кивнула и выплыла из гримерной, как крейсер, подняв флаги и вздернув подбородок. Я долго сидела, так и не надев блузку, в лифчике и джинсах, не в силах даже пошевелиться. Меня трясло. Боже мой, какая я все-таки психопатка… Впасть в транс только потому, что тебя похвалили?

В ресторане, куда мы все-таки поехали на театральной «Газели», я получила свою долю признания. Больше всех старался неприметный спутник Абелькаримова. Сам широко известный в узких кругах режиссер быстро укушался водки и, приобняв зловредную таксу Валериану Строгую, пребывавшую в столь же сумрачном состоянии, дремал на кожаном диванчике.

– Вы были великолепны, – шептал мне неприметный спутник, которого звали не то Сашей, не то Лешей, поскольку представился он с претензией на оригинальность – Алекс. – Вы знаете, что я пишу сценарии для кинофильмов, спектаклей и сериалов?

– Да что вы? – натурально изумилась я. Интересно, откуда бы я это знала?

– Да, я пишу сценарии, – закивал не то Леша, не то Саша. – Недавно я закончил работу над сценарием сериала «Любовь и снег». И сейчас веду переговоры с Первым каналом по поводу его экранизации.

– Как интересно, – улыбнулась я, раздумывая, какой частью тела он упирается в мою коленку.

– А специально для вашего театра я приготовил сюрприз, – нежно прошептал Алекс. – Я подарил пьесу «Любовь и шпага» вашему режиссеру. Там для вас есть изумительная роль.

– Любопытно, – округлила я глаза. – А о чем эта пьеса?

Алекс пустился в описание. Я слушала вполуха, прихлебывая вино. Насколько я поняла сценариста, это был какой-то сумасшедший микс из «Трех мушкетеров» и гардемаринов. Мне предлагалась роль коварной куртизанки а-ля миледи, которую конечно же должен любить главный герой. Я культурно позевывала в кулачок и мечтала снять узкие туфли, развалиться на диване и уснуть. Алекс вел себя совершенно неприлично, хватал меня за руки, то и дело хватал за колени и нежно поглаживал по бедру. Улучив минутку, я удалилась в туалет, оставив Алекса любоваться своим изображением в виде Валькирии. Пока разомлевшие гости угощались коньяком, я потихоньку выскользнула за дверь и сбежала.

Я отошла от ресторана всего пару метров, вынула телефон и стала набирать номер службы такси. Долго было занято, потом ответившая девушка-диспетчер попросила меня минутку подождать. Я раздраженно отключилась, сообразив, что вокруг полно таксистов, и ждать совершенно необязательно. Я направилась к стоянке, где паслись таксисты, и не обратила внимания, что за мной скользит длинная тень. Я уже приготовилась махнуть свободной машине, когда ко мне метнулось что-то черное. А потом был удар по голове, бешеный хоровод искр, сладкая боль и беспамятство.

Боль пришла раньше, чем сознание. Наверное, от боли я и очнулась. Голова раскалывалась, как будто с похмелья, но к ней, тупой и катающейся внутри черепа, примешивалась неприятное ощущение где-то в районе затылка, ноющее и режущее одновременно. Рядом что-то гудело, монотонно, редко взрываясь на какой-то гомон и свист, мужской голос бубнил что-то невразумительное, но его голос был неестественным, как будто доносясь издалека. Рядом же шевелилось что-то живое, брякало и звенело стеклом, шелестело и шуршало. Моя левая половина тела была неживой. Я не чувствовала руки и бедра, словно отморозила их, а пьяный врач по дружески удалил все, что посчитал ненужным. Я застонала и открыла глаза.

Передо мной был пол. Обычный дощатый пол с выщербленной оранжевой краской, не очень чистый, уходящий в бесконечность, ослеплявшую меня излишне ярким солнечным светом. Солнце отражалось от пола и слепило меня. Я медленно и отстраненно подумала, что, наверное лежу тут вот так уже довольно давно, потому что из ресторана уходила вечером, а сейчас день, и если судить по жаркому солнцу, полдень уже миновал. Живое нечто перестало копошиться и замерло, притаившись в засаде. Я повела глазами, стараясь увидеть, притаившуюся рядом со мной опасность, и она не замедлила появиться.

Прямо передо мной очутились ноги. Обычные ноги, обутые в громадные кроссовки размера этак сорок пятого. Кроссовки тоже не блистали чистотой. Над кроссовками возвышались упакованные в вытертые джинсы конечности, не внушавшие мне доверия.

– Очухалась? – ласково спросил сиплый басок. – Я-то думал после того, как Витек тебя приголубил, ты и вовсе коньки отбросишь. Какая у тебя голова то нежная оказалась.

– Сколько… – прохрипела я и закашлялась. Ноги пошевелились. Потом передо мной появились и руки, которые не мешало бы вымыть. Руки резко дернули меня вверх с такой силой, что я почувствовала себя ракетой. Если он не перестанет меня трясти, у меня точно отвалится вторая или первая ступень, подумала я.

– Чего – сколько? – просипел басок, и тут я увидела, откуда он исходит. Голосок извергался изо рта, сидевшего на крайне неприятном, но смутно знакомом лице. Где-то я уже видела эту плоскую физиономию, серые глазки, тяжелые надбровные дуги и коротенькие реденькие волосенки, из которых плохой парикмахер постарался соорудить шедевр визажа.

– Сколько… я уже тут лежу? – спросила я.

– Да ты тут, голуба, всю ночь провалялась, – обрадовалась рожа. – Мы уже хотели доктора тебе звать. Такого, знаешь, на букву «п».

– Проктолога что ли? – осведомилась я слабым голосом.

– Не, Витек, смотри, она еще острить пытается… Не, голуба, другого доктора. Патологоанатома.

– Какая прелесть, – выдохнула я. – Вы не могли бы поставить меня на твердую землю, а еще лучше усадить? А то что-то ноги не держат.

– Нет, Витек, ты на нее посмотри, она еще хамит! – обиделась рожа.

– А что я такого сказала? – возмутилась я и тут же получила оглушительную оплеуху. Ну, а поскольку в этот момент руки меня отпустили, я, как тряпичная кукла пролетела через всю комнату, врезалась в стену, повалив какую-то утварь. Что-то свалилось меня, стукнув по многострадальной голове, что-то с оглушительным звоном разбилось. Я вся оказалась в чем-то мелком, сыпучем и немного колючем. Оказалось, на меня высыпался пакет с гречкой.

Нет, ты посмотри на нее, – заорала гнусная рожа. – Она еще бардак тут устроила, свинья! Да ты у меня сейчас языком все слижешь!

– Оставь ее, – послышался другой голос, наверное, до сих пор невидимого мне Витька. – Шефу позвони, скажи, что она готова к разговору.

– А может, мы ее еще чуть-чуть подготовим? – плотоядно ухмыльнулась рожа. – Немного совсем. Чуть-чуть. Девочка то ладная, вон какие люди ее трахали. С нее не убудет, а нам расслабление. Да и девочка удовольствие получит. Вон глазищи-то какие зеленые, как у ведьмы. Ведьмы в таких делах толк знали. Они все умели, и спереди и сзади…

Я села, вжавшись в угол, и подтянула колени к подбородку. Сказать, что я была напугана, значит не сказать ничего. Я была в ужасе, как кролик, который видит перед собой приближающуюся змею. Я была совсем одна, в чужом доме, в неизвестном месте и ждать помощи мне было неоткуда. Мужчина уже шел на меня, похотливо ухмыляясь и поглаживая свою мошонку, а я смотрела на него, не в силах пошевелиться.

Давно, лет в двенадцать, в начало марсо-сникерсовой эпохи я купила у старушек, торгующих на небольшом стихийном рынке шоколадный батончик. Не помню, откуда у меня были на него деньги. Наверное, отец прислал алименты, но, скорее всего, я продала какой-нибудь браслетик. Купив шоколадку, я честно принесла ее домой, чтобы поделить на три части: себе, матери и бабушке, которая уже почти не вставала. На улице стоял дикий холод. Я очень замерзла в своем куцем пальтишке и всю дорогу боролась с соблазном съесть шоколадку целиком. Останавливала лишь мысль о больной бабушке, которая уже бог знает сколько времени не ела шоколада, да еще какие-то дурацкие представления о честности и порядочности. Ну, никак не могла я сожрать конфету в одно рыло. Маму же такие соображения никогда не волновали. Даже в той вечной нищете, с которой мы вели непримиримую борьбу, она умудрялась оставлять себе самые лакомые куски.

Дома, развернув шоколад, я стала резать ее ножом. На двадцатиградусном морозе батончик превратился в камень. Я отрубила первый кусок, и, пыхтя, стала отрубать второй. И тут случилось страшное. Не знаю каким образом, но моя рука попала под нож. Острие, соскользнуло с матовой глади батончика и впилось в мою руку. Я даже не поняла, что произошло, в первый момент не почувствовав боли. Подняв руку, я с ужасом увидела, как добрый кусок большого пальца висит на клочке кожи. Кровь брызнула в потолок.

Я завизжала так, что затряслись окна. Мать, читавшая за столом книгу, повернулась на мой вопль и даже не пошевелилась. Она молча смотрела, как я ору, тыча в нее окровавленной рукой. Я слышала, как перепуганная бабушка кричит в своей спальне: «Алиса! Алиса!» и ничего не могла ответить.

Я орала несколько секунд, показавшихся мне вечностью, а потом догадалась отвернуть кран и сунуть руку по холодную воду. Мать за все это время даже не пошевелилась. Я добежала до комнаты бабушки, которая с трясущимся губами, помогла мне забинтовать палец. Пока продолжалась операция, я залила кровью всю ее постель. Бабушка гладила меня по голове, когда я ныла, прижавшись к ее тощему животу, и плакала вместе со мной. Думаю, что она испугалась еще больше меня. Когда я отошла от шока и вышла на кухню, то увидела, как мать поедает разрубленную и орошенную моей кровью шоколадку.

– Я так испугалась, – оправдывалась она. – А мне это вредно, с моими то нервами… Мне срочно было нужно восстановить гемоглобин!

Я тогда махнула рукой. На сочувствии матери я уже давно поставила крест. Но с тех самых пор на всю жизнь у меня остался страх перед ножами, открывалками и штопорами. Даже в студенческие годы все банки и бутылки за меня открывали то Женька, то оказавшийся под рукой человек. Выйдя замуж, я от этой фобии не избавилась. Опасения не внушала разве что шпага. Не знаю почему, но шпага, которую я держала на уроках фехтования в театральном училище, казалась мне самым совершенным оружием. Старенький преподаватель учил нас правильно держать оружие и вставать в стойку. Фехтовать по-настоящему мы не пытались. Если шпаги у нас в наличии еще были, то защитных жилетов и шлемов не было и в помине.

После того злополучного инцидента, палец, вопреки ожиданиям, зажил, а отрубленный кусок прирос так, что даже шрама не осталось. Но я на всю жизнь запомнила эти страшные несколько секунд ступора, когда ты совершенно не понимаешь, что с тобой происходит и не в силах даже пошевелиться.

Я не шевелилась и сейчас, от страха, сковавшего меня с головы до ног. Шаги этого ухмыляющегося монстра были нарочито неторопливыми, как в голливудском блокбастере, снятого безумными братьями. Там время, время, мой злейший враг, тоже замедлялось и останавливалось так, что ты видел, как разрывается воздух, рассекаемый пулей, как застывают капли дождя в воздухе, как зависают в прыжках люди… Все это были шутки Времени, недруга Мартовского Зайца и безумного Шляпы, решившего поиграть еще и с Алисой в свои сумасшедшие игры… Время, которое так не любило, когда его убивают…

– Оставь ее, – приказал Витек и поднялся с кресла с высокой спинкой. – Шеф не велел ее трогать. Пока не велел…

Рожа скривилась и неохотно развернулась. Я перевела дух.

– Иди шефу позвони, – приказал Витек. Рожа с той же неохотой вышла в незамеченную мной прежде дверь.

– Можно мне в туалет? – спросила я. Витек подумал и кивнул.

– Пошли. Только без глупостей.

В доме туалета не было. Дощатая покосившаяся будка стояла на улице. Пристававший ко мне громила стоял на посыпанной песком дорожке и бубнил в прижатый к щеке телефон. Судя по тому, что отвечал его собеседник, мордовороту это очень не нравилось.

В туалете я просидела недолго. Он был загажен настолько, что я предпочла общество несостоявшегося насильника стойкой вони. Да и Витек, устав меня ждать, дважды стукнул в стенку так, что я едва не провалилась в заполненную нечистотами яму. Выйдя из туалета, я тщательно вымыла руки в ржавой бочке, заполненной водой, в которой резвились какие-то личинки, светящиеся в солнечном свете как окурки, летящие с балконов в кромешной тьме.

Прибытие неведомого шефа меня слегка приободрило. Правда, ждать его пришлось довольно долго. Витек и мой несостоявшийся любовник смотрели по дрянному китайскому телевизору футбол, я куковала в своем углу прямо на полу и ждала. Мужики пили пиво, жрали вяленую рыбу и даже не думали, что меня было бы неплохо покормить. Я же не осмеливалась попросить, хотя в желудке подсасывало. Но страх был сильнее голода. Завязывать контакты со своими надзирателями я не хотела, опасаясь, что дружеская беседа быстро перерастет в вольные упражнения на бревне, а уж кому в этой ситуации отводилась роль бревна, было с самого начала ясно. Так что я предпочитала не лезть на рожон и держать обоих гимнастов на расстоянии.

Солнце уже садилось, когда телефон Витька затрясся и запрыгал на столе. Он посмотрел на дисплей, соскочил с места и вышел за дверь, оставив меня наедине с мужчиной, которого я окрестила Гнусной Рожей. Рожа мне подмигнул и мерзко хихикнул.

– Все, красавица, допрыгалась. Шеф приехал. Зря ты со мной не пожелала дружить. Шеф у нас на расправу скорый. А так будешь выбирать – сразу помрешь или предпочтешь немного помучиться.

– Лучше, конечно, помучиться, – в тон ему ответила я. Страх куда-то испарился, а вместе с яростью, граничащей с глупостью, ко мне вернулась и способность соображать. Я вдруг вспомнила, где я видела Гнусную Рожу. Именно он высиживал в черном джипе, когда нотариус читал нам завещание. Так что я примерно представляла, кого сейчас увижу перед собой. И когда дверь широко распахнулась, я поздравила себя с тем, что не ошиблась.

Он стоял передо мной, с почти седой головой и ласковыми и грустными глазами аспида. Его улыбка была приветливой, а голос негромким и вкрадчивым. Я привечала его в своем доме и ходила в гости к нему. Он дарил мне букеты на спектаклях и восторженно восхвалял мое дарование. А в рабочее время он сидел на скромном посту заместителя мэра города, руководил вместо мэра, который предпочитал клеить молоденьких мальчиков и выступать в роли ярмарочного шута.

– Ну, здравствуй, Алисочка, – почти нежно сказал он.

– Ну, здравствуй, Петруша, – ядовито ухмыльнулась я.

– Присядем? – спросил Петр Глова и сделал широкий жест рукой, мол, ни в чем себе не отказывай.

– Охотно, – кивнула я и села, не дожидаясь, когда передо мной отодвинут стул. Впрочем, поскольку ни Витек, Ни Гнусная Рожа, ни вошедший вместе с Гловой шофер (а, может и охранник) не пошевелились, вряд ли им были знакомы правила хорошего тона. Глова молчал и загадочно улыбался. Я тоже не произнесла ни слова. Пауза затягивалась. Я невольно вспомнила Шалаеву. Вот бы где пригодилась ее подражание Джулии Ламберт.

– Ты, я вижу, не удивлена? – произнес Глова.

– Не особенно.

– Что так?

– Мальчиков твоих узнала. Они ведь долго за мной таскались, – пожала я плечами.

– Откуда узнала, что мои люди? Догадалась?

– Захаров просветил. Он, в отличие от тебя, встречу назначил в ресторане, был предельно вежлив и предупредителен. Даму накормил, напоил, домой отвез на личном авто. А я через него тебе привет передала, и просила еще кое-что сказать. Неужто не передал?

– Передал, передал, – ласково задергал головой Глова, – да только я, Алисочка, своим умом живу. Мы с муженьком твоим большие дела делали, хорошие деньги зарабатывали. Ты не поверишь, но я ведь уже две трети этого города продал. И тут такая неприятность – подвел меня Володенька.

– Так всякое в жизни бывает, – равнодушно сказала я. – Видишь, умер человек. Не только тебя, но и меня с носом оставил.

– Вот это меня как раз и тревожит, – оскалился Глова и из грустного клоуна превратился в хищную гиену. – Если бы он просто умер, я бы погоревал вместе с тобой. Всякое в жизни бывает. Ты права на этот счет. Но его передвижения и действия меня очень насторожили. После инфаркта он вдруг развил бурную деятельность, хотя доктор ему строго запретил это делать. И когда он вдруг скончался, без гроша на счетах, заложив дом и машину, да отписав все своим родственникам никчемным, а не тебе, я понял, что Володенька какую-то хитрую игру затеял напоследок.

Я снова пожала плечами.

– Вот он и заигрался, – ответила я. – Ты пролетел, как фанера над Парижем, и я вместе с тобой. Так что извини, мил друг Петруша, не порадую я тебя. В какую бы игру Володя не играл, правила он мне не сообщил. А теперь, если ты не возражаешь, я бы пошла домой.

– А ты не торопись, – металлическим голосом прошипел Глова. – Разговор-то еще не закончен. Он тебя юридически из-под удара вывел, и, что странно, тебе ни шиша не оставил. Ладно, мои бабки, которые неизвестно где потерялись, но скажи мне, куда он дел деньги, что под залог машины и дома взял? А это тысяч триста будет. Мои ребята каждую бумажку проверили – нет этих денег. Единственное, что узнать смогли, он их обналичил. А раз обналичил, то где-то спрятал. Так не у тебя ли, краса моя, эти денежки?

– А я бы с тобой сейчас разговоры разговаривала, кабы они у меня были? – ехидно спросила я. – Я бы давно уже где-нибудь на Кипре валялась кверху пузом да омаров трескала.

– Угу. Если бы в придорожной канаве не нашли бы тебя с пузом выпотрошенным. Да пулей в башке, – веско возразил Глова. – А потом мне донесли, что муженек твой паспорта вроде бы готовил фальшивые. Я тогда и подумал, что сбежать хотел твой муж вместе с моими денежками, тебя, красавицу, с собой прихватив. А потом мне в голову пришло: а не сбежал ли он? А в землице сырой другой кто-то лежит.

– Так это ты Любаню настропалил, что она на эксгумацию согласилась? – усмехнулась я. – Чего ж ко мне не пришел? Так, мол, и так, Алиса Геннадьевна, муж ваш жив-здоров, кинул нас с вами, дайте экспертизку проведем? И много тебе дала эта экспертизка?

Глова досадливо крякнул.

– М-да, – протянул он, – незадачка получилась. Мы ж даже генную инженерию к этому делу подключили. Люба кровь сдала… И выяснилось, что в гробу Володенька наш.

– Что ты все присюсюкиваешь? – не выдержала я. – Слушать противно.

– Извини, привычка. Ну, так вот. Вова явно что-то замышлял, но, видать, до конца дела не довел и помер. Но ты должна была знать обо всем, поскольку уж чересчур старательно он тебя защищал.

– Да к чему такие сложности? – возмутилась я. – Ты мозгами то пошевели. Если бы мы с ним, как ты предполагаешь, сбежать хотели, для чего была вся эта возня с переоформлением документов, кредитами, завещанием? Если бы для нас были приготовлены паспорта, да в кармане пять миллионов лежало, мы бы просто уехали и все. К черту дом, к черту фирму. Ты мне скажи: разве у Володи была причина бежать?

– Была, – кивнул Глова. – Не устраивал он меня больше как партнер. Не хотелось мне с ним делиться. Раньше мы бизнес вместе начинали, а потом все, что надо, Вова мне дал, с кем надо познакомил. И стал мне ненужным. А платить ему по десять процентов от сделки было как-то накладно. Он ведь уже ничего почти не делал, ничего не решал. Вот я и подумал, что надо бы от Вовы избавиться. Кабы он сам не помер, месяца через два он бы, разумеется, совсем случайно, в столб врезался. Возможно, вместе с красавицей женой.

Я помолчала. Только внутри все затряслось. Я осознала, что из этого дома живой уже не выйду. И мне стало как-то холодно и жутко.

– Но, как видишь, мне он ничего не сказал. И потом, я уверена, что если бы он хотел уехать вместе со мной, то не стал бы так заморачиваться. Это слишком сложно.

– Вот это мне и непонятно, – согласился Глова. – Денег нет, ни моих пяти миллионов, ни того, что он по закладным получил. Про паспорта тоже толком ничего не известно: сделал он их или нет… С тобой вообще какая-то чехарда, зачем то тебя назначает опекуншей бывшей тещи, которая, по словам родни, ведьма еще та. У тещи в кармане вошь на аркане, ни счетов, ни недвижимости – ни-че-го! Какой в этом смысл?

– Может быть, смысла вообще нет? – предположила я.

– Не верю. Володенька мужик башковитый был. И ребята Захарова за тобой продолжают ходить. Почему?

– Так ты у них и спроси, – посоветовала я.

– А чего спрашивать? Он тебе не верит. Ты ловко пудришь мозги и ему и мне. Но со мной этот номер не пройдет.

– Бить будешь?

– Ну, – с сомнением протянул Глова, – бить, может, и не буду. Хотя не исключено. Ребяткам вот отдам, а, может, и сам позабавлюсь. Мне, знаешь, всегда тебя поиметь хотелось. Ты, может быть, и правда ничего не знаешь, но нам скажешь все.

– Так это ты ко мне своего бойца присылал? – осведомилась я.

– Какого бойца?

– Который на меня в квартире напал.

Глова покачал головой.

– Вот видишь, – сказал он, – конструктивный диалог уже начинается. Нет, Алиса, не я. Похоже, мои денежки еще кого-то интересуют. И что боец?

– А ничего, – криво ухмыльнулась я. – Ты как относишься к народному творчеству?

– То есть?

– Ну, к фольклору. Например, к песне «Отряд не заметил потери бойца»?

Глова присвистнул.

– О, как! Я вами, Алиса Геннадьевна, начинаю восхищаться. Больше ничего рассказать не хочешь?

Я отрицательно покачала головой.

– Жаль, – огорченно выдохнул Глова и кивнул подобравшимся верзилам. – Ребята, объясните Алисе Геннадьевне, что я люблю откровенных девушек. Думаю, что после пары палок, она как соловей запоет.

Они двинулись на меня недружным строем. Страх, который переполнял меня, перерос в смешанное с ужасом безрассудство.

– Пошел ты, – хмыкнула я.

– Чего? – поднял брови Глова.

– Что слышал. Пошел ты знаешь куда, – выкрикнула я и схватила со стола бутылку. Ударив ею о стол, я выставила оскалившееся острыми краями бутылочное горлышко в сторону громил Гловы. – Я, конечно, со всеми вами не справлюсь, но хоть кого-нибудь оставлю без глаз, а может и с собой заберу!

– Брось «розочку», дура! – угрожающе произнес Гнусная Рожа. – Я ж тебе ее знаешь куда засуну?

– А ты подойди и забери, – истерически рассмеялась я. – Ну, где твоя хваленая смелость? Помнишь, как в сказке? Дед бил-бил, не разбил, баба била-била, не разбила….

– Вот сучара, – с восхищением произнес Витек и двинулся ко мне. Я, не мигая, смотрела ему в глаза. И в этот момент за спиной громил бахнула дверь, и резкий голос громко выкрикнул:

– А ну, руки в гору, палю без предупреждения!

Сергей не сразу видел Алису. Трое громил не самого дружелюбного вида закрывали ее от его взора. Глова сидел чуть поодаль с совершенно ошалевшим видом. Он так перепугался, что даже слегка пригнулся и втянул голову в плечи, как взволнованная черепаха. Трое его молодчиков на приказ поднять руки, отреагировали не сразу. Тяжело вздохнув, Сергей выстрелил в потолок.

Скособоченная люстра, у которой итак оставалось всего два рожка из пяти, прощально тренькнула и свалилась на пол с сухим звоном. Этот стеклянный хруст возымел свое действие. Команда Гловы трусливо дернулась и сделала попытку рассосаться по углам, как вспугнутые тараканы.

– Стоять, – рыкнул Сергей и дернул стволом. Мужчины послушно притормозили. Черный зрачок пистолета немигающее смотрел между ними, но видел каждого. Недружелюбное жерло небольшого вулкана было готово выплюнуть небольшую порцию лавы, но для каждого это могло означать смерть. Поэтому мужчины предпочли не дергаться.

Алиса стояла позади поднявших руки мужиков, растрепанная, с наливающейся предательской краснотой скулой, ощетинившись, как рысь. В ее кулачке блестело рваными краями коричневое горлышко пивной бутылки. Платье было порвано сбоку, а в разрезе сверкала молочной белизной незагорелая нога. Алиса молчала. Глова не произнес ни слова. По телевизору галдел стадион. Наши безнадежно проигрывали.

Плохо было то, что Алиса стояла на линии огня. Больше всего Сергей боялся, что она выкинет какую-нибудь глупость, например, бросится вперед, и тогда ею будут прикрываться, как живым щитом. И хотя она не двинулась с места, да и вообще не пошевелилась, Сергей увидел в ее огромных глазах знакомый огонек безумия, возникающий у каждого человека перед истерикой, неконтролируемой и неостановимой, как лавина.

– Сереженька, это ты что ли? – с ласковым удивлением осведомился Глова. – А что это ты тут делаешь? Неужто за девчонкой приехал?

– Не твое дело, – огрызнулся Сергей.

– Как это – не мое? – закудахтал Глова. – Очень даже мое. Тимофей Игоревич, кстати, в курсе. Девочка мои бабульки куда-то дела, а отдавать не хочет. Так что ты, Сереженька, Тимофею Игоревичу привет передай, а сам девочку оставь и езжай своей дорогой. Мы возражать не станем!

Один из громил с бычьей мордой гнусно ухмыльнулся. Сергей бросил взгляд на Алису. Она не шевелилась, но к безумию в ее глазах примешалось отчаяние. Сергей сообразил, что она держится из последних сил, на каком-то остатке сил, который вот-вот лопнет, как скрипичная струна.

– Отошли к стенке, быстро! – скомандовал Сергей. Громилы, нерешительно переглянулись, но после быстрого кивка Гловы, злобно поджавшего тонкие губы, подчинились. – Алиса, – скомандовал Сергей, – иди сюда.

В этот момент он испугался, что она побежит, бросится к нему на шею, закрыв его собой, и тогда нерадивые коммандос Гловы вытащат пушки и начнут пальбу. Но она пошла вперед медленно, как сомнамбула, печатая шаг, как удалой гренадер.

Глаза ее были пусты.

Совсем.

Как у принявшего дозу наркомана.

Несмотря на оравший телевизор, в домике как будто в пустыне, было странно тихо, точно шумы галдевших фанатов в старом китайском ящике не касались этого мира. Звуки телевизора вязли в воздухе, как в густом киселе. Даже мухи перестали жужжать. Были слышны только удары каблуков о деревянный пол, глухие, но отчетливые.

Алиса обошла Сергея, зашла к нему за спину и привалилась к нему острыми лопатками. Встав за Сергеем, она закрылась им, как щитом. Вздох, который вырвался у нее, был тих, но многозначителен.

– Зря ты, Сереженька, в это дело ввязался, – с сожалением крякнул Глова и сплюнул на пол.

– Тебе же, козлу, сказали, чтобы ты не трогал девчонку, – процедил Сергей.

– У Тимофея Игоревича в этом деле свой интерес? – изумился Глова. – И я об том не знаю?

– У Тимофея и спроси, – парировал Сергей. – Мне он о своих планах не докладывает. А тебе, душному козлу, велели с Красногорки убираться.

– Чего? – не понял Глова.

– Чего? – передразнил Сергей. – Книги читать надо было в детстве. Тимофей сказал – девчонку не трогать, а ты куда полез?

Глова улыбнулся одними губами, став похож на старую кобру.

– Эх, Сереженька, глупый ты. Молодой потому что. Думаешь, я дурак и не понимаю, почему ты так сучку эту оберегаешь? С Тимофеем я еще насчет нее поговорю. И после этого разговора, надеюсь, ты в наши дела вмешиваться уже не будешь.

Голос Гловы стал угрожающим. Последние слова он прошипел, давясь ими, как закипевший чайник паром. Сергей слегка пожал плечами.

– Я делаю то, что мне велели. И тебе советую. Не думаю, что Захарову понравится то, что ты тут устроил. А сейчас мы уедем. Ключи от машин давайте.

Громила с гнусной мордой после недолгих колебаний бросил Сергею ключи. Шофер Гловы, после кивка хозяина сделал то же самое. Сергей слегка толкнул спиной прижавшуюся к нему Алису.

– Алиса, иди к выходу. Медленно, не беги. Подойди к моей машине и жди там. Машина на улице, за воротами. А вы – мобильники на стол!

Четыре телефона с негромким пластмассовым стуком оказались на столе. Сергей, недолго думая, сунул их в карман.

– А как мы отсюда выберемся? – возмутился громила с гнусной мордой.

– Пешочком, – любезно подсказал Сергей. – Или на автобусе. Остановка в двух километрах. Можно на электричке, но она только вечером будет. Так что отдыхайте, наслаждайтесь природой, будьте счастливы и всех вам благ! Если кто-то выйдет из дома до того, как мы уедем, пущу пулю между глаз. Понятно?

Три головы согласно закивали, а Глова поморщился и отвернулся с презрением. Сергей вышел на улицу спиной вперед и, захлопнув за собой дверь, накинул на петлю навесной замок. Замок был хлипкий, петля тоже держалась на честном слове, но хотя бы на пару секунда она задержала бы всю эту гоп-компанию. Во всяком случае, выбраться из дома бесшумно им бы не удалось.

Алиса деревянными шагами шла к воротам. Уже у самой калитки она стала как-то странно крениться на бок, а потом упала. Сергей со всех ног бросился к ней. Ее глаза были бессмысленными, как у куклы. Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ней, а потом затряслась, как в агонии.

– Алиса, ты слышишь меня? – негромко произнес Сергей. Алиса не ответила. Ее зрачки вращались безумной каруселью, а рот исказила гримаса. Она явно готовилась орать. Сергей размахнулся и отвесил ей звонкую оплеуху.

– Соберись, – рыкнул он. – Вставай. Мы сейчас уедем!

Алиса затрясла головой. Удар пришелся по многострадальной скуле. Ей, видимо, было очень больно, но именно эта боль и отрезвила ее. Стеклянная пелена рухнула из ее глаз, она часто-часто заморгала и задышала, как загнанный пес в жару, только что язык не высунула.

– Встать можешь? – почти грубо спросил Сергей. Истерика была крайне не вовремя. Ему было некогда возиться с ее слезами. Двери дачи могли в любой момент распахнуться, и оттуда началась бы пальба. Алиса не ответила. Она дважды моргнула, потрясла головой и, охнув, ухватилась за щеку.

– Вставай, – повторил Сергей. – Я не могу тебя сейчас нести. Идти можешь?

– Могу, – ответила она. – Наверное, могу.

Алиса поднялась с земли и осторожно, как раненая лань, сделала несколько шагов. Сергей обернулся на дом. Дверь все еще была закрыта, но за стеклом маячили злобные рожи.

– Могу, – оповестила его Алиса. Сергей схватил ее за локоть и выволок на улицу. Алиса, которую так резко рванули в сторону, как выдернутую из земли репку, ойкнула, врезалась в забор, зашипела как ошпаренная кошка, и вылетела на улицу. Сергей, открыв машину, быстро утрамбовал ее на переднее сидение и завел мотор. Черный джип прыгнул с места, как тигр из засады. В открытое окно Сергей выбросил ключи от машин и мобильные телефоны. Сворачивая на шоссе, он успел увидеть, как из ворот метнулась скособоченная фигура, протягивавшая в его сторону неестественно длинную лапу.

– Все-таки не стали стрелять, – невесело усмехнулся он. Алиса не ответила. Ее снова трясло. Она неотрывно смотрела в окно, вцепившись в ручку на потолке машины, словно опасаясь выпасть. Впрочем, дорога была плохой. Машину подбрасывало на ухабах. Без этой предосторожности Алиса наверняка набила бы шишек на голове.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил Сергей. Он поминутно оглядывался в зеркало заднего вида, опасаясь погони. Но, похоже, Глова не стал преследовать ускользнувшую добычу.

– Бывало лучше, – вяло ответила Алиса. – Ты откуда там взялся?

– Тебя потерял. Не мог понять, куда ты делась. Думал, этот… Нафаня тебя на куски порубал или запер в подвале где-нибудь, и трахает до потери пульса. Но он, похоже, ничего не знал. И вообще он как будто другим чем-то озадачен.

– Как же ты меня нашел? – спросила Алиса. Ее голос был недобрым, в нем сквозило подозрением, как холодным ветром в оконные щели.

– На мобильный позвонил. Номер долго не отвечал, а потом и вовсе абонент оказался отключен. Тут я и заподозрил, что ты в беде. Агата и Женя про тебя ничего не знали, в театре сказали, что ты ушла из ресторана в неизвестном направлении. Я пошел к знакомым ментам. Там же камеры понатыкали на площади. Они и увидели, что тебя в машину запихивают, только номера не видно было. Ну, а мне номер был ни к чему, я Витька узнал. Глова до конца рабочего дня в кабинетике прохлаждался, а потом поехал за город, причем не туда, где его дача. Я за ним. Так и нашел.

– Чудеса дедукции, – мертвым голосом произнесла Алиса. – Если бы не ты. Они бы меня…

Она захлебнулась словами и начала рыдать, как школьница. В этом плаче не было воя раненой волчицы, не было отчаяния брошенной бабы, даже боли смертельно униженной женщины. Она плакала, как ребенок, разочаровавшийся этим миром, как маленькая девочка, которой сказали, что Деда Мороза не существует. Это был даже не плач, а скулеж еще слепого щеночка, которые потерялся в этом темном и страшном мире и не знает, куда ползти, чтобы снова уткнуться в теплое брюхо матери. Сергей съехал на обочину и остановился. Он не знал, как ее утешить, потому что прежде никогда не попадал в ситуации, когда нужно было утешать.

Мать родила Сергея уже в тридцать шесть лет. В семье он был не первым, но на момент рождения, ни брата, ни сестры у него как бы не было. Пьющую мать дважды лишали родительских прав, детей забрали в детские дома, что мать ничуть не смутило. Веселая жизнь была ей гораздо приятнее весной мороки по уходу за вечно орущими чадами. Галина, так звали мать Сергея, даже не знала, от кого родила детей. Старшенькая родилась со сросшейся с носом верхней губой. Увидев ее, Галина равнодушно буркнула «Уродка». Девочка, несмотря на прогнозы врачей, выжила и чувствовала себя относительно неплохо, несмотря на то, что от матери и ее бесконечно меняющихся сожителей ей то и дело доставалось на орехи. Дочь Галину не заботила, так же как и еще один ребенок, родившийся как-то вдруг. То, что Галина беременна, она обнаружила уже на пятом месяце, до этого ей и в голову не приходило, что очередной приходящий хахаль не только темной ночью вынесет из покосившейся избушки нехитрый скарб, но и оставит ей наследство в виде плакучего и капризного пацана. Советские законы быстро определили Галину в запойные алкоголики, отправили на лечение, а детей забрали в детский дом. Куда – Галина не знала, да и не интересовалась.

Сергей тоже родился неизвестно от кого, но в отличие от брата и сестры, ему повезло больше. Галина, на тот момент пребывавшая на лечении, родила ребенка в нормальных условиях и тут же от него отказалась. Сергея отправили в дом малютки, где его быстро усыновила бездетная пара. Правду о его происхождении мальчику открыла родная мамаша. Каким образом Галина узнала, в какую именно семью попал младенец – осталось тайной. Врачи как церберы охраняют тайну усыновления, но в данном конкретном случае уже почти впавшей в алкогольный маразм Галине удалось напасть на след сына. Позже, когда приемная мать Сережи плакала на кухне, а отец злился и угрожал отправить Галину на сто первый километр, они предположили, что, возможно, среди персонала у Галины нашлась какая-то знакомая, сообщившая ей эту новость. Добиться правды им так и не удалось, а то, что они безошибочно угадали источник, по которому утекла тайна, они таки не узнали.

Грязная тетка с сивушным перегаром как-то подошла к маленькому Сереже на улице и вцепилась ему в руку. От страха, возвращавшийся из школы первоклассник Сергей Самохин, остолбенел и не смог вымолвить ни слова.

– Де-е-еточка ты моя, – слащаво пропела тетка, выуживая из кармана ириску без обертки, с налипшими на нее крошками хлеба и махорки, – как же ты вырос! А ты знаешь, кто я?

Сережа попятился, но тетка держала его крепко и все совала, совала липкую конфету в его ручонку.

– Не знаешь?

Сережа помотал головой.

– Я ведь твоя мамка! Разлучили нас с тобой люди злые, отдали тебя, кровиночку мою, чужим людям, – запричитала тетка, вытирая крупные глицериновые слезы. – Отняли, от сердца оторвали, мальчика моего…

Сергей с ужасом смотрел на тетку, вспоминая старый черно-белый фильм «Звездный мальчик», посмотренный недавно в передаче «В гостях у сказки». Там к гордому и красивому мальчику, которого почему-то играла взрослая тетенька, тоже пришла нищенка, оказавшаяся впоследствии королевой. Но та, киношная нищенка, была красива даже в своих лохмотьях, а эта оборванная, вонючая тетка с красным носом и слезящимися глазами совсем на нее не походила. Нищенка все канючила и тащила, тащила Сережу за собой в темную подворотню. И тут Сережа понял, что сейчас эта чужая тетка просто утащит его за собой, и он никогда больше не вернется домой, не увидит дома, школы и … родителей, приемных или родных. Вырвав потную ладошку из руки тетки, Сережа бросился бежать так, как не бегал никогда в жизни. Женщина попыталась схватить его, но не успела. Воровато оглядываясь по сторонам, она пошла следом за ребенком.

Хлопот семье Самохиных Галина доставила много. Сережа не знал, что до встречи с ним она уже подходила к его родителям и требовала денег в обмен на молчание о происхождении ребенка. Самохины отказались. И тогда Галина стала угрожать, что расскажет мальчику все сама. После недолгих препирательств Самохины согласились снабжать Галину деньгами. Но той требовалось все больше и больше, и, когда Галина завинтила пресс изо всех сил, требуя непомерно много, Самохины отказались платить. Уговоры и угрозы ни к чему не привели. Желая отомстить, Галина решила сама рассказать ребенку правду и, если повезет, увести сына с собой. Тогда эти толстосумы наверняка раскошелятся.

Но когда Галина добралась до дома Самохиных, ее встретил милицейский наряд. Она недолго билась в руках двух дюжих милиционеров и затихла, когда ее запихнули в милицейский газик. Сидя в душном, прокуренном нутре Галина злобно смотрела сквозь мутное стекло на высокий дом с веселенькими огоньками, где теперь жил ее последний ребенок.

Сережа, прибежав домой, рассказал маме и папе про страшную тетеньку, и робко спросил, правду ли она сказала. Перепуганные родители вызвали милицию. Заверив ребенка, что тетенька его обманула, потому что хотела украсть. Но поздно вечером, когда мама почему-то отправила его спать в несусветную рань, Сережа слышал, как родители впустили в дом высокого дядю в милицейской форме и что-то тихо объясняли ему. Сережа вылез из постели и прокрался к неплотно запертым дверям.

– …Понимаете, – тихо говорила мать дрожащим голосом, – она действительно может быть его матерью, мы не можем знать этого наверняка. Нам не сказали, чей это ребенок при усыновлении, а откуда она это узнала, мы не в курсе.

– Кто из ваших друзей знает, что ребенок усыновлен? – строгим голосом спросил милиционер.

– Мы это не афишировали, – резко ответил отец. – Но, наверное, многие знали, родственники точно.

– Друзья, соседи?

– Друзья могли, а вот соседи – нет, в этот дом мы переехали четыре года назад уже с Сережей, – ответил отец. – Да и неважно это. Вы оградите нас от этой ненормальной?

– Трудно сказать, – пожал плечами милиционер. – Вы пойдете в суд? Нужно будет устанавливать, ее ли это сын… И потом, что мы можем ей предъявить? В лучшем случае, хулиганство.

– А шантаж? – вскинулся отец. – Она ведь нас шантажировала, и мы платили ей деньги…

– Это очень трудно доказать, – возразил милиционер. – Мы, конечно, попробуем, но я ничего не обещаю…

Сережа, у которого замерзли ноги, поспешил ретироваться в свою комнату. Залезая под одеяло в выстудившуюся постель, мальчик заплакал. Теперь он твердо знал, что он – сын той самой нищенки, а папа с мамой ему не родные.

Больше Галину Сережа не видел. Возможно, родители и правда добились того, чтобы она отправилась в тюрьму, может быть, ее просто хорошо припугнули, но на глаза брошенного несколько лет назад сына она не попадалась. Искать кровную мать Сергей не стал даже когда стал совсем взрослым. Однако в тут самый вечер в его еще маленькое сердечко вкралась смертельная обида на приемных родителей, скрывших от него правду. Он изменился в один день, став вежливым, послушным и холодным, как тот самый Звездный мальчик из забытой сказки, чье сердце навсегда стало заколдованным. В восемнадцать лет он добровольно ушел в армейский спецназ и заслужив краповый берет. После службы он так и не вернулся в родной город, отделываясь от родителей редкими письмами и звонками. Потом была недолгая работа в охранной фирме, где его и приметил главный специалист по безопасности Тимофея Захарова – лысый мужчина со свинцовыми глазами и скользким прозвищем Змей.

На службе у Захарова к Сергею присматривались долго. И только убедившись в его слепой собачьей верности, стали допускать к важным делам. Практичный ум, наблюдательность и способность к анализу быстро вывела Сергея на новый уровень. Его начальникам было невдомек, что ему просто наплевать на шефа и Змея. Просто по складу характера он привык относиться к заданиям серьезно, как будто они касались его самого.

К женщинам Сергей относился равнодушно. Как только они удовлетворяли его физиологически, он забывал о них, меняя как перчатки блондинок и брюнеток. Ему было все равно, какой длины их волосы, какого цвета их глаза и какой социальный статус они занимают в этом мире. Для того, чтобы женщина оказалась в его постели хотя бы дважды, она должна была соблюдать правила, главное из которых – она должна быть трезвой, чистой. От нее должен был исходить запах хороших духов и дорогого мыла в пропорциях, когда от кожи пахнет еще и разгоряченным сексом телом. Перед тем, как приступить к прелюдиям, он всегда отправлял новую подружку в душ, а после постельных экспериментов бежал в душ сам, смывая с себя запах очередной женщины. Женщины были опасны. Они могли предать, могли обмануть, могли сделать больно, вцепившись в его руку липкими ручонками. Они тянулись к нему скользкими губами с противным запахом ирисок, посыпанных крошками хлеба и табака. И он не мог этого допустить.

Впервые он увидел ее на спектакле, куда пришел вместе с боссом. Захаров любил посещать светские мероприятия, где ему подобострастно кланялись и били челобитные. Там, в таинственном полумраке она вышла навстречу сутулому Мастеру с букетиком искусственных мимоз и спросила, нравятся ли ему ее цветы. Сергей забывал про работу, когда она появлялась на сцене, хотя в эти моменты должен был зорко смотреть по сторонам, не замышляет ли кто пакостей?

– Хороша, – крякнул вдруг Захаров. – ну просто Скарлетт О’Хара.

Никакого сходства со Скарлетт Сергей не заметил, ну разве что глаза зеленые. Скарлетт была брюнеткой, Алиса – блондинкой, ничего общего с сыгравшей главную героиню всех времен и народов Вивьен Ли не было и в помине. Но слова шефа вдруг остро зацепили какую-то шестеренку в голове, которая до того покрывалась ржавчиной и паутиной. И шестеренка дрогнула и покачнулась, словно примериваясь перед тем, как начать равномерно вращаться, набирая и набирая темп.

Потом, сразу же после спектакля, была встреча в ресторане, куда Алиса прибыла со своим мужем, Владимиром Мержинским, годившемся ей в отцы. Сергей смирно сидел за соседним столиком, хмуро оглядывал зал и потягивал минералку. До него долетали обрывки фраз, приглушенный интимный смех зеленоглазой прелестницы, которая обращала на него столько же внимания, сколько на плохую копию статуи Давида. Шестеренка в голове жалобно поскрипывала, качаясь то вперед, то назад, словно не решаясь двинуться с места, порвав многолетнюю пыльную паутину.

А потом она уехала домой, вместе со своим начинающим лысеть мужем, глядевшим на молодую жену с нескрываемым обожанием. В гардеробе Сергей, опередив Мержинского, подал ей легкую и пушистую норковую шубку, а Алиса неожиданно тепло улыбнулась ему в ответ и прошептала «Спасибо», как будто знала его всю жизнь. Ее улыбка не была дежурной, глаза блистали как две зеленые звезды, и тогда Сергей понял, что она не такая, как все.

Она не была похожа на этих мерзких баб, жен и любовниц царей и царьков этой никчемной жизни, взлетавших вверх ракетами и бесследно тонувшими в темных водах. Эти лоснящиеся холеные, как породистые скакуны бабы, взлетали вместе со своими спутниками, тонули вместе с ними, иногда всплывая на новых островах с новыми царьками и царями. Те мерзкие бабы, жадные до власти, денег и жизненных благ, были еще хуже, чем их повелители. Они никогда не снисходили до Сергея и ему подобным, считая их на голову ниже.

Алиса была другой. Сергей узнал, что она из простой семьи, но это ни о чем не говорило. В среде, куда был вхож Захаров, не было аристократов. Все его партнеры были более-менее удачливыми людьми, наварившихся на развале советской империи. Они часто были не слишком хорошо образованы, напившись, демонстрировали свои наколки за разные сроки, а их спутницы жизни часто были им под стать. Бывшие профессионалки, разбогатевшие бухгалтерши, удачно кинувшие своих начальников, глупые девицы, едва закончившие школы, для которых и журнал «COOL» был слишком серьезной литературой. Но они вели себя так, будто мир принадлежал им, бабочкам-однодневкам, сгоравшим за одну ночь под ярким светом фонарей.

Алиса на них не походила ничуть. В ней было то, что назвали бы внутренним аристократизмом. Однажды, после приема в доме Мержинских, Сергей вошел на кухню, обнаружив там ловко перемывающую посуду домработницу и Алису, сменившую вечернее платье на джинсы, которая спокойно вытирала тарелки. Захаров и Мержинский заперлись в кабинете и намеревались проторчать там до полуночи. Алиса, вытиравшая тарелку посудным полотенцем, была столь же нереальна, как видение НЛО над ночным городом. Она вежливо и приветливо объяснила Сергею, как из дома пройти в гараж и даже проводила его, бросив посуду. Шестеренка медленно двинулась с места…

Потом она курила вместе с ним на лестнице, когда у Мержинского случился первый инсульт. Врачи колдовали над Владимиром в больнице, Захаров приехал навестить своего друга, а Алиса, нервно выхаживавшая по ступенькам перед больницей, вполне по человечески попросила у Сергея сигарету. После выписки Мержинского из больницы, Алиса мирно просидела вместе с Сергеем на кухне за чашкой кофе минут сорок и развлекала его беседой, хотя вполне могла бы оставить его одного. Сергей отвечал односложно по двум причинам. Во-первых, невероятно любезная Алиса, с осунувшимся лицом и лихорадочно блестевшими глазами совершенно не представляла, кто перед ней сидит. Она явно его не запомнила. Во-вторых, эти паршивые шестеренки в голове стали вертеться все быстрее и быстрее.

Сергей вдруг поймал себя на мысли, что теперь, снимая очередную вульгарную телку, он подсознательно выбирает тоненьких блондинок. Алиса Мержинская маячила перед ним недоступным идеалом. Он пару раз сходил на ее спектакли, и даже подарил цветы, после чего получил открытую и радостную улыбку, а потом уехал домой, где, зарывшись в подушки, приказал себе не быть идиотом. Когда Захаров вызвал его к себе и велел последить за вдовой Мержинского, Сергей почувствовал, как в голове загудело. Шестеренки вращались с воем, грозя слететь со своих насиженных мест, раздирая мозги и сердце в клочья.

И вот теперь она плакала в его машине, униженная, оскорбленная и напуганная, а он не знал, что ей сказать.

Она все никак не могла успокоиться. Сергей потянул Алису к себе, прижав к груди. Она всхлипывала, вцепившись в его рукав. А ему очень мешал рычаг переключения скоростей и подлокотник, мешавший вдавить в себя ее тоненькое тельце. Алиса выдыхала воздух с каким-то странным хриплым клокотанием, а он гладил ее по волосам, которые почему-то пахли яблоками и чем-то горячим. И, наверное, у него помутилось в голове, потому что он вдруг осознал, что целует ее в губы, и что она отвечает на его поцелуй. А потом в машине стало нестерпимо жарко и тесно. Его большое и мощное тело натыкалось на все углы, но он никак не мог выпустить ее из рук, потому что она могла ускользнуть как ночная фея. А в голове был восхитительный звон и пустота, и почему-то отпечаток ладони на запотевшем стекле из «Титаника» не казался ему детской выдумкой и пошлостью, потому что теперь температура в его машине была как в тропиках, влажной и жаркой. И даже потом, когда он, взорвавшись на пике, вывалился из машины, голый, запутавшись в спущенных штанах и трусах, он все никак не мог отдышаться и пережить эту тропическую жару с ароматом спелых яблок и чего-то горячего. Шестеренки сорвало с петель и они, расплескивая кровь и разрывая сосуды, рвались к выходу.

Сергею было страшно возвращаться в машину. Он боялся увидеть там ее, потому что не знал, какая она сейчас. Он простоял снаружи несколько минут, пока не услышал как открылась и хлопнула дверь автомобиля. Алиса подошла к нему со спины и обхватила руками.

– Может, мы все-таки поедем? – лукаво спросила она. – Или ты и дальше намерен выставлять на сквозняках самое драгоценное, что у тебя есть?

Осознав, что он стоит перед ней без штанов, Сергей покраснел, как школьник, и, путаясь в белье, натянул брюки.

– Ты не голодна? – спросил он, не глядя ей в лицо. Она разжала руки и обошла его, как пенек. Теперь она стояла прямо перед ним, но головы не поднимала.

– Да, – согласилась Алиса, – я бы поела. Со вчерашнего дня голодная.

До города они доехали в рекордные сроки. Алиса велела Сергею остановиться у магазина одежды и, написав на бумажке несколько ничего для него не значащих цифр, отправила его за покупками.

– Попросишь Наталью, – напутствовала она, – она там одна Наталья, скажешь, что от меня, купишь платье или что-нибудь еще. Я не могу в таком виде где-то есть. Наталья меня знает, она подберет что-нибудь приличное.

Переодевалась она в машине, на заднем сидении, спрятавшись от посторонних глаз за тонированными стеклами. Сергей с довольствием подглядывал за ней в зеркало. Алиса заметила это и усмехнулась. До ресторана они доехали уже почти в полном параде, правда Алиса не была накрашена, но ее это ничуть не портило.

В ресторане Сергей почему-то подумал, что это неземное существо должно питаться исключительно нектаром и капельками росы, но Алиса заказала отбивную. Она алчно поедала мясо, урча, как голодная кошка. Сергей вдруг подумал, что она похожа на кошку, зеленоглазую дикую кошку. Кошку – манул. Манул женского рода, дерзкую и опасную. Грозу птиц и грызунов, царапку с пушистыми лапами, мурчащую и воющую от злости и страха. Манящий манул, манул-западня.

– Почему ты так смотришь на меня? – вдруг спросила она, замерев.

– Не сморю я на тебя, – буркнул Сергей.

– Смотришь.

– Не смотрю.

– Тогда почему ты на меня не смотришь?

Ее голос был вкрадчивым и сладким, как взбитые сливки. В груди бухало и трепыхалось. В висках и штанах тоже бухало, от еле сдерживаемого желания.

Опасная кошка манул…

– Я отвезу тебя домой, – почти грубо сказал Сергей, подзывая официанта. Алиса посмотрела на него с недоумением и обидной, а потом, откинувшись на спинку стула, кивнула.

– Да, ты прав, Агата волнуется, да и Женька, наверное, места себе не находит…

Сергей бросил несколько смятых купюр на стол и потащил Алису к выходу. Он не мог понять, на что так разозлился на нее, а она, явно удивленная переменой в его настроении, тем не менее, не пыталась его расспрашивать. В гробовом молчании они пересекли расстояние от ресторана до дома Агаты. Завидев свет фар, старушка выскочила из дома и побежала к калитке. Следом за ней, запинаясь о собственные ноги, бежала Женя. Сергей остановил машину и погасил фары. Алиса сидела в машине, не сделав даже попытки выйти. Сергей, припарковавшись в неудобном месте, чертыхаясь и обдирая спину о колючие кусты, обошел машину и открыл Алисе дверь.

И в этот самый момент один из кустов прыгнул на него.

В первую секунду я даже не сообразила, что произошло. От зарослей отделилась какая-то темная масса и с истошным визгом полетела прямо на Сергея. В какую-то долю секунды у меня промелькнула мысль, что мои приключения на сегодня не заканчиваются, и мои недоброжелатели все-таки нашли нас. Да это и не была так фантастично. Потеряв нас на дороге, они могли поехать прямо к дому Агаты, вон сколько времени мы мотались по городу, сидели в ресторане, не говоря уже о рандеву прямо посреди чистого поля. И только потом, в подлетающей к нам в духе китайских боевиков фигуре я узнала Нафаню.

Нафаня был ужасен. У него был совершенно безумный вид. На улице было еще недостаточно темно, так что сумерки не смогли скрыть, а скорее, даже приукрасили фанатичный блеск в его глазах. Заходящее за дом красное солнце блеснуло на лезвии ножа, который он, по всей вероятности, готовился вонзить в сердце Сергея. Или мое. Кому как повезет, а точнее, как не повезет.

Он летел на нас медленно, и я, увязая в застывающем Времени, как муха подумала, что Время снова взялось за свои штучки. Иначе как объяснить, что я видела все, как в замедленном кино? Мне казалось, что я могу пересечь оставшееся расстояние за миг, вынуть из его рук нож и даже отойти в сторону, а он все так и будет лететь, увязая в воздухе, как муха в киселе. Лететь, пока не встретит готового принять удар соперника.

Я не заметила движения Сергея, но он автоматически выставил вперед дверцу автомобиля. Игорь врезался в дверь и отлетел, словно теннисный мячик от хорошего удара ракетки. Но, надо отдать ему должное, ножа из рук не выпустил и снова ринулся в атаку.

– Она моя!!! – завизжал он и вновь прыгнул на Сергея, как Горлум на Фродо, такой же мерзкий, такой же тщедушный, с такими же дикими глазами и редкими волосенками. Если бы сейчас он крикнул «Моя прелессссть», я бы ничуть не удивилась.

Сергей, захлопнул дверцу и, оттолкнув меня в сторону и увернувшись от ножа, произвел какое-то странное движение рук, не то хватая Игоря, не то отталкивая его от себя. Получилось на удивление ловко. Нафаня взвыл. Его рука оказалась в капкане, а сам он в скрюченном состоянии был самым жалким образом склонен к земле. Нож выпал из его руки, и Сергей отопнул его ногой. Прижимавшая руки ко рту, Женька оторвалась от окаменевшей Агаты и спешно подобрала нож. Сергей согнул Нафаню еще сильнее. Он взвыл, а мне показалось, что я слышу странный сухой хруст.

Сергей швырнул Нафаню на землю. Я, признаться, думала, что на этом поединок и завершится, но недооценила Игоря. Он с воем соскочил с земли и снова бросился на обидчика. Правая рука болталась, как плеть, но это ничуть его не остановило. Он прыгнул на Сергея, как раненый тарантул, растопырив пальцы с грязными обломанными ногтями.

– Она моя!!! – завизжал он вновь.

Сергей встретил его прямым ударом в лицо. Нафаня перелетел пару метров изящном кувырке. Его крик неожиданно смолк. Он неуклюже возился на земле, а потом поднял голову. Его лицо исказилось отвратительной плаксивой гримасой. Игорь выплюнул сгусток крови, и я увидела, что передних зубов, и без того редких, как первые грибы-опята, у него попросту нет. Сергей угрожающе двинулся по направлению к нему. Нафаня в ужасе закрылся от него руками. Его грязное, вымазанное в крови лицо было жалким, но я отчего-то его совсем не жалела.

– Алиса… – прошептал он и протянул ко мне руку. Сергей двинул его носком ботинка по ребрам. Нафаня коротко вскрикнул и согнулся пополам, подгибая колени к подбородку.

– Еще раз ты хоть на километр подойдешь к ней, я тебя убью, – с яростью прошипел Сергей. Я подошла ближе и встала за его плечом. Нафаня беззвучно плакал, хватая перекошенным беззубым ртом воздух. Сергей рывком поднял Нафаню с земли и прижал к машине. Тот слабо пытался защититься руками, но у него уже не было ни сил, ни мужества, ни отчаяния. Только страх. Даже то безумие, та страсть, то неистовое желание обладать мной растворились перед грубой физической силой. От жалких потуг на браваду не осталось ничего. Передо мной стоял жалкий неудачник, коим Игорь, по сути, и был, неудачник, которому в кои то веки пришла козырная карта, и он спешно бросил ее на стол, не понимая, что это всего лишь козырная шестерка, которую легко побить другим козырем или обыграть пустым блефом.

– Что, сучонок, – ласково поинтересовался Сергей вкрадчивым, как патока, голосом, – девчонку запугал, так гоголем ходишь? Грозил ей, шантажировал, а как с мужиком схлестнулся, так очко взыграло?

Нафаня всхлипывал и молчал, кося на меня полными отчаяния глазами и умоляя о помощи. Но в этой ситуации ждать от меня подмоги было бессмысленно. Я была уверена, что он никогда больше бы ко мне не подошел, скалился бы беззубым ртом издалека, как гиена. Впрочем, его безумие явно прогрессировало и он, один раз прикоснувшись ко мне, никогда бы не отказался от идеи снова одержать надо мной победу. И однажды наверняка бы добился этого. А что? Встретил возле дома, тюкнул по голове и утащил бы в какой-нибудь подвал, где измывался сколько было бы угодно его поганой душеньке. И никто бы меня не нашел. Но видеть его сейчас, избитого и напуганного до полусмерти было выше моих сил. И все же я не могла его отпустить.

– Сергей, – сорвавшимся голосом сказала я, – он сказал, что у него еще остался на меня компромат…

Сергей внимательно посмотрел на Нафаню. Тот истерически затряс головой, мол, нет у меня ничего, поскольку от ужаса не мог вымолвить даже слова. Но мы бы все равно не поверили. Я-то уж точно, поскольку не хотела бы снова терзаться в сомнениях – не утаил ли этот паршивец то знаменитое видео.

– Увези его, – устало сказала я и, наконец-то пошла к калитке. Женька и Агата приняли меня в объятия, одновременно плача и что-то лепеча. Я обернулась. Сергей неуловимым движением двинул Нафаню в челюсть. Тот неестественно дернул головой и рухнул к ногам Сергея в полном беспамятстве. Я еще порадовалась, что калитка Агаты упирается в дорогу, за которой небольшая рощица, и увидеть нас не может никто. От ближайших соседей мы были скрыты раскидистыми кленами, которые надежно прятали нас от любопытных глаз. Сергей легко поднял Нафаню и сунул его на заднее сидение. Потом подошел ко мне, чмокнул в щеку и сел за руль.

– Я позвоню, – коротко бросил он и нажал на газ. Черный джип скрылся в облаке пыли. Я с минуту стояла и смотрела ему вслед, пока нетерпеливая Женька не потянула меня за рукав.

– Пойдем, а? – заныла она. – Мы тут чуть не померли, когда ты не вернулась из театра, всех на уши поставили. Потом Сергей приехал, про тебя спрашивал. Мы с ним даже к Нафане ездили, тот вообще по колено в шоке был, когда узнал, что ты пропала. Что случилось хоть?

Я позволила увести себя в дом. Наплевав на принципы, Агата приволокла из холодильника бутылку водки, решив, что для снятия стресса, лучшее ее, родимой беленькой, ничего нет, вытащила закуску. Через пять минут стол ломился от угощений, потому что в припадке беспокойства за меня Агата наготовила еды на целую армию, и теперь это было некуда девать. Есть после ресторана я не хотела, а вот водки выпила и принялась за рассказ.

В конце рассказа Агата пила уже не водку, а валокордин, хваталась за сердце и закрывала глаза. Я постаралась смягчить все подробности, отчего рассказ получился еще страшнее, поскольку и Женька и Агата легко догадались, что я поведала им не все. Оставив Агата убирать со стола (она сказала, что моя посуду, ей становится легче) мы с Женькой отправились с ванную. Я с наслаждением погрузилась в горячую воду, с громадными шапками пены, подружка уселась рядом на унитазе.

– Нафаня, выходит, совсем с катушек слетел, – констатировала она. – После того, как я сообщила ему, что ты пропала, он как с цепи сорвался. Наверное, он тебя везде искал, а потом затаился около дома. Зачем он тебя там ждал?

– А куда ему было еще идти? – лениво ответила я. После водки, да еще в горячей воде я разомлела. Захотелось спать, а по всему телу пробегала сладкая нега. – Он наверняка вбил себе в голову, что если что и случится, то именно сюда и приедут люди, знающие, что со мной стало: или мои обидчики, или менты, или, в перспективе, я собственной персоной. А после того, как я науськала Нафаню на Сергея, сказав, что он и есть причина ограбления его квартиры, Нафаня сбрендил окончательно.

– Я так поняла, с Сергеем у вас полный ажур? – полюбопытствовала Женька и, удостоившись моего кивка, продолжила. – Не боишься, что Нафаня расскажет ему, как ты настраивала его против Сергея?

Об этом я как-то не подумала, но, пораскинув мозгами, решила, что это вполне объяснимая ситуация. Женька с сомнением покачала головой.

– Не каждый мужик адекватно отреагирует, узнав, что его использовали. Нафаня сегодня мог его укокошить, а виновата была бы ты.

– Не укокошил же, – возразила я.

– Но вполне мог. Ты ведь не будешь это отрицать?

– Евгения Самуиловна, вы умны не по годам, – вяло согласилась я. – Но сейчас я не хочу об этом думать. Подумаю об этом завтра. Или вообще никогда. Давай решать проблемы по мере их поступления?

– Давай, – легко согласилась Женька и нахмурилась. – Мне теперь покоя не дает, от кого пришел наш засланный казачок Эль-Нинье, которого мы так ловко проводили в … эту… Албану…

– Валгаллу, – подсказала я.

– Ага, в Валгаллу! Раз его не посылал Захаров и, как выяснилось, не посылал Глова, то есть еще кто-то третий. И кто это у нас такой по уши добрый? Или Глова врал?

– Вряд ли. Он ведь был уверен, что я с той дачки живая уже не выйду. С чего бы ему было мне врать. А про Эль-Нинье, в отличие от Захарова он вообще не знал, вполне натурально удивился. Так что, думаю, ты права и в деле есть кто-то еще. Над этим надо подумать, но я тебя умоляю, не сегодня. Я устала, вымоталась и хочу только одного – поспать.

– Да я и не настаиваю, – легко согласилась Женька. – Интересно только, кто около нас кругами ходит, как волчара. А еще меня интересует, что скажет Сергею Нафаня. Нет у меня к нему доверия. Он вполне мог оставить эту видеозапись еще где-нибудь. Ладно, вылезай из ванны и пошли спать. Мне все-таки завтра на работу, я итак день прогуляла. Завтра точно от хозяйки по шее получу…

Женька, которая улеглась вместе со мной, хотя в ее распоряжении была еще одна комната, уснула мгновенно. А вот я, уверенная в том, что отправлюсь в царство Морфея как только коснусь головой подушки, наоборот, заснуть никак не могла. Не помогала ни водка, ни горячая ванна, после которой я засыпаю, как убитая. Я лежала, смотрела в потолок, а душу точил червячок сомнения: что сказал Нафаня? И как на это отреагировал Сергей? Я бы промучилась вопросами до самого утра, но словно услышав мои мысли, засветился и затрясся в истерике Женькин телефон. Подруга сонно заворочалась, а я быстро схватила трубку, чтобы ответить. Взглянув на номер вызывающего, я с удивлением увидела, что на дисплее написано «Серега мафиоза». Я нажала на кнопку с изображением зеленой телефонной трубки.

– Да? – тихо сказала я.

– Привет, – ответил мне Сергей. – Не спишь?

– Не сплю. А почему ты звонишь на Женькин телефон?

– А куда мне еще звонить? – удивился Сергей. – В рельсу? Твой то телефон где-то на дачке остался.

Я глухо простонала. Действительно, отступая с поверженной территории, я оставила там свою сумку: с телефоном, пропуском в театр, кучей косметики и массы других нужных девушке вещей. Хорошо, хоть паспорт дома… Хотя… Я пробыла в доме довольно долго, от скуки и голода озиралась по сторонам и сумки не видела. Либо ее выкинули где-то по дороге, либо она осталась в машине Витька и Гнусной Рожи.

– В общем, – деловито сказал Сергей, – можете больше не бояться. Нет у него на вас ничего. Все, что было, ты благополучно умыкнула.

– Ты уверен, что он тебя не обманул? – тихо спросила я.

– Уверен, – жестко сказал Сергей. – После моих вопросов люди не врут. Так что расслабьтесь и получайте удовольствие от жизни.

Я помолчала.

– Он сказал тебе, что у него на нас было?

– Сказал.

Я снова помолчала.

– И что ты мне теперь скажешь? – робко спросила я. – Ну, после того, как ты узнал…

– Скажу, что предпочел бы послушать твой рассказ. Хотя бы самое главное.

– Самое главное?

– Ну, да.

Я выдохнула и произнесла, как будто бросившись в холодную воду.

– Хорошо. Я скажу тебе самое главное… Я тебя люблю…

Теперь замолчал Сергей, причем надолго. Часы тикали, деньги на Женькином телефоне таяли. А потом он сказал. И его голос был другим. С какой-то странной интонацией горького гречишного меда, которую я слышала только от одного человека.

– Я тоже тебя люблю… И очень давно.

Вот так. Просто, обыденно. Мир не перевернулся. Не было сцены на балконе, миллиона алых роз и раскинутых в сторону рук на борту «Титаника». Просто несколько слов по телефону, которые не стали от этого менее важными. Но все было так, как должно быть. И совсем не важно, что он не держал меня за руку в этот момент. Мне было достаточно этого голоса с тоном гречишного меда, обволакивающего меня янтарной теплотой с головы до пят. И все. И целого мира мало. Или много.

– Спокойной ночи, – тихо сказал он в трубку. – Не переживай. Тебе больше нечего бояться.

– Сережа, – торопливо сказала я, – ты приедешь завтра?

– Приеду.

– Я буду ждать… А ты уверен, что …ну, Нафаня не проговорится?

– Не бойся, – мягко сказал Сергей. – Больше он никому ничего не скажет…

Жизнь снова стала меня радовать. И солнце светило как-то по-особому. И птички пели, как заведенные, и сковывающий меня все эти недели страх вдруг лопнул, как мыльный пузырь. Мне снова хотелось жить, хотелось прыгать, как маленькой девочке и снисходительно смотреть на тех, кто подобных чувств не испытывал.

В театре меня встретили, как вернувшегося из кругосветного плавания Колумба – возгласами и рукоплесканиями. Лошакова, которую тоже перепугало мое внезапное исчезновение, после доверительной беседы, расчувствовалась, осмотрела мой тщательно закрашенный синяк на щеке и сказала:

– Хорошо, что с тобой все в порядке. Нам тут предложили новую пьесу, в духе восемнадцатого века. Там роль как на тебя писана. Москвичи расстарались.

– Алекс я так полагаю? – осторожно поинтересовалась я. – Он мне в ресторане все уши прожужжал этой пьесой. Я так поняла, мне придется играть какую-то куртизанку?

– Вроде того. Шалаев пьесу почитал и откровенно мне признался – пьеса – полное дерьмо, слюни и сопли розового цвета. В Москве за нее никто не взялся, так этот Сумкин решил пропихнуть ее у нас.

– Оно нам надо? – изумилась я.

– Оно нам надо, – ухмыльнулась Лошакова. – Я бы послала его по матери вдоль по Питерской, да он, Алиса Геннадьевна, от красоты вашей сомлел. За свой счет хочет нам тут премьеру организовать к открытию сезона.

– Какая прелесть! – восхитилась я. – А свой счет у него в твердой валюте? Он хоть знает, сколько стоит постановка нового спектакля?

– А нам какое дело? Он, как мне тут Валериана шепнула, псих богатый. В Москве его даже за бабки никто слушать не стал, тем более, что он со своей писаниной прямо во МХАТ пришел. Ну, там ему дали пинка для ускорения и выперли. А тут эта поездка подвернулась. Валериана с ним спит иногда, вот она его выдернула из легкого запоя и потащила с собой. А тут ты во всей красе. И… как ты говоришь?

– И стало нам счастье, – машинально произнесла я. – Но ведь это бред полный! У нас спектакль провалится точно так же как в Москве, если не раньше. Или мы его вовсе не будем ставить, а просто возьмем бабки, а его кинем?

– Нет, – вздохнула Лошакова, – Сумкин вознамерился тут остаться, чтобы лично наблюдать за ходом постановки. И в наших интересах, чтобы он задержался как можно дольше. Нам декорации нужны новые, так мы под шумок их и закажем вместе с его декорациями. А ты его облапошишь, как ты это умеешь.

– То есть, я таки должна сыграть роль куртизанки? – усмехнулась я, – как Сатин в Мулен Руж? Благодарю покорно.

– Спать тебя с ним никто не заставляет, – вкрадчиво произнесла Лошакова. – Думаешь, я не знаю, что с Арсеном ты не спишь, а ведь он под твою дудку пляшет будь здоров. А этот твой новый громила, который тебя искал? Да он тут нас всех чуть не порвал. Я сильно сомневаюсь, что у вас дело до постели дошло.

Я не ответила, но глаза потупила на мгновение. Лошакова усмехнулась.

– Дошло, значит? Ну и ладно, дело молодое. Мужа не вернешь, а тебе дальше жить. Короче, Сумкина надо к ногтю прижать. Это я не приказываю – прошу. Кроме тебя сделать это некому. Мы его, конечно, будем как дорогого гостя кормить и поить, поить так особенно… У нас, Алиса, денег мало. Из бюджета выделяют такие крохи, что плакать хочется. В конце сезона три спектакля провалились, причем, заметь, не те, в которых ты играла. А у нас на начало сезона ни одной премьеры. Я тут людей привлеку, пьеску мы подправим так, что Сумкин даже не заметит. А ты убеди его, чтобы он не рыпался.

Я осуждающе посмотрела на Лошакову. Она сидела с кислым лицом и смотрела на меня как на спасителя.

– Ладно, – нехотя произнесла я, – постараюсь. Но спать с ним не буду, да и целоваться тоже. И так чувствую себя продажной женщиной. Скоро перед домом повешу красный фонарь и вывеску «Не проходите мимо».

Вот и ладно, – обрадовалась Лошакова и удалилась, колышась как студень. Я вздохнула: вот так и становятся на скользкую дорожку…

Сумкин при виде меня впал в экстаз, целовал мне руки и все намеревался припасть, так сказать, к персям. От персей я его деликатно оттолкнула, на роль коварной интриганки согласилась не раздумывая, чем вызвала новый шквал восторга. Сумкин лично пересмотрел наш скудный реквизит и костюмы, увиденным остался недовольным и велел заказать новые декорации и костюмы. Мне по его грандиозному плану полагалось аж четыре платья, что было безумным расточительством, но, в конце концов, не нам за это платить. Я бегло почитала пьесу и согласилась с Шалаевым. Сюжетец был действительно так себе, чуть умнее «Колобка». Шалаева и Костюкова, в кои-то веки снова игравшие в одном спектакле единодушно кривили губы. Им не нравились роли – престарелой королевы-матери при капризном инфанте и коварной герцогини неопределенного возраста, строящей планы по захвату трона. Шалаева сперва по привычке нацелилась на королеву, но потом, почитав роль, увидела, что герцогиня куда интереснее, характернее, да и хоть как-то эту роль можно обыграть. Костюкова, которой тоже хотелось сыграть королеву, уступила свою роль без боя, что было даже удивительно. Первый день прошел в распрях и ссорах, в которых я не участвовала. Первоначальный всплеск адреналина улетучился без следа, я была вялой и заторможенной.

Настроение поднял Сергей. Он забрал меня сразу после репетиции, едва я вышла из театра. «Хонду» я бросила на стоянке и уехала с Сережей. Он, поначалу нацелился на ресторан, но я от кабацкой пищи отказалась. Не хотелось ехать туда, где мне придется делать лицо, с утонченным видом попивать из бокала и фальшиво улыбаться, видя знакомые лица, которые с мнимым сочувствием продолжали выражать мне соболезнования, а сами шептались за спиной: «Смотрите, мужик только что умер, а она уже с другим спит! А ведь ее Мержинский из грязи вытащил…» так что мы поступили проще. Купили в супермаркете утрамбованную в фольгу жареную курицу, пару салатов, бутылку вина и что-то еще. Сергей набил продуктами корзину, извиняясь слегка смущенно, что дома бывает редко и, наверное, в холодильнике не найдется никакой еды.

Курица в фольге успела остыть, а салаты нагреться. Брикеты мороженого вообще растаяли, потому что выйдя из супермаркета мы через двадцать минут уже были возле стандартной девятиэтажки, где жил Сергей. Через двадцать две минуты мы влетели в квартиру, а еще через минуту уже лежали в постели, сминая сорванную одежду. Часа через полтора, (хотя кто из нас подсчитывал время?) Сергей вспомнил об обязанностях хозяина и, совершенно голый, пошел разбирать сумки, хотя по извечной логике, должен был пойти покурить. Я пару минут повалялась в постели, потная и счастливая, а потом меня стала мучить совесть.

– Тебе помочь? – спросила я, заглядывая в кухню. Сергей разворачивал курицу, на мой вопрос отрицательно покачал головой. Я пожала плечами и удалилась в ванную. Стоя под струями воды, я смеялась, сама не знаю почему. И это состояние глупого бабьего счастья длилось несколько минут. Я вылезла из чужой душевой кабинки и за неимением ничего лучшего, потянула на себя сиротливо висевший на крючке мужской халат в черно-синюю полосочку. Халат был тяжелым, не слишком свежим и от него пахло женскими духами, мерзкими, сладкими и явно недорогими. Мне стало гадко. Я повесила халат на место, обмоталась полотенцем, села на крышку унитаза и время остановилось, гулко и тяжело.

Я пыталась себя убедить, что в этом нет ничего такого. Халат мог одеть кто угодно: сестра, мама, даже случайная женщина, проститутка, в конце концов. Но воображение упорно показывало неопрятную дамочку лет тридцати, скорее всего, соседку, живущую через стенку, которая регулярно захаживает к Сереже, когда ее муж-дальнобойщик уезжает в рейс Брест-Владивосток. Сергей тоже наверняка нашептывает ей на ухо нежные слова, а она, не снимая с головы пластмассовых бигуди, плачется ему на тяжелую жизнь, на мужа-ирода, на капризное чадо, которое надо пристроить в детский сад, просит Сережу помочь, тряхнуть своими связями, да и вообще ведет себя как мещанка. Сережа обещает, но ничего не делает, потому что ей на нее наплевать. И в тот момент, когда она совсем размякнет, он переворачивает ее на спину и утешает известным мужским способом. Она уходит от него в смешанных чувствах, удовлетворения и обиды, потому что в глубине ее хитрого крестьянского умишки понимает, что Сергей для нее ничего не сделает, и что все мужики – сволочи.

– Алиса, ты там не утонула? – негромко спросил Сергей. Я не ответила. Сергей деликатно постучал костяшками пальцев в дверь, а потом осторожно приоткрыл ее.

– Ты чего? – испугался он. – Тебе плохо?

– Голова закружилась, – слабо улыбнувшись, соврала я и подала ему руку.

Ела я мало. Дикая фантазия, пришедшая в голову, не давала мне покоя. Сергей ерзал под моим взглядом, дважды спросил, что со мной такое, а потом снова потащил в постель. На этот раз неизвестная соседка испарилась из моей головы, но как только разгоряченный Сергей упал рядом, мысли о ней настырно полезли мне в голову. Молчание от Сергея не укрылось. Он искоса посматривал на меня, а я на него, на эту мощную, заросшую густыми волосами грудь, на плечи и руки с круглыми вздутиями бицепсов и никак не могла посмотреть в его глаза, темные и мрачные, как грозовые лесные озера с неподвижной черной водой.

– Скажи, ты очень любила своего мужа? – вдруг спросил он. Голос Сергея был тихим, я почти не расслышала его слов, но догадалась, о чем был вопрос по движению губ.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ответь.

Я не ответила и повернулась на другой бок. Разве могла я объяснить этому еще по сути мальчику, что мои отношения с Володей были за гранью обычной человеческой любви? Разве мог он понять, как подкосила меня его неожиданная смерть?

– Ты не скажешь? – спросил Сергей.

– Как зовут твою соседку? – спросила я.

– Какую соседку?

– Ту, с которой ты спишь…

Теперь не ответил он. Он завозился, и даже поначалу отодвинулся от меня, но потом приник к моей спине и обхватил своими ручищами.

– Маринка, – тихо ответил он. – Откуда ты о ней узнала?

– Не знаю, – вяло ответила я. – Женская интуиция.

– У меня с ней – все…. – сказал Сергей, зарываясь мне в волосы лицом. – Я люблю тебя. Ты не думай, пожалуйста, что у меня со всеми так, как с тобой…

О чем я в тот момент подумала, я не сказала. Да и ни к чему все это было. Сергей уловил перемену в моем настроении, перекатился на другую сторону своей необъятной кровати и затих. Уснули мы как чужие, отвернувшись друг от друга, словно поссорившиеся супруги со стажем. Мне было горько и как-то непонятно. Засыпая, я не могла сообразить, кто из нас кого отверг.

Утро неловкую ситуацию слегка сгладило. Проснулись мы в объятиях друг друга. Сергей потом признался, что я отлежала ему руку, но он боялся пошевелиться, чтобы меня не разбудить. После идиллического завтрака, Сергей отвез меня на работу.

Роль, естественно, я не учила. Я вообще не понимала, к чему такая спешка, если не готовы ни костюмы, ни декорации, и даже не все актеры распределены по ролям. Сумкина, однако, это не смутило. Шалаев, нашедши в моем лице неожиданного союзника, тихо матерился в углу. Когда я осторожно поинтересовалась, в чем дело, он злобно поведал мне, что если спектакль ставить по всем сценам, написанным Сумкиным, он будет длиться часов шесть без перерыва на антракт.

– Я Шекспира сокращал, – окрысился Шалаев, – а тут какой-то Сумкин мне палки в колеса ставит. Алиса, на тебя одна надежда, убеди его сократить спектакль.

– Да что вы все заладили: Алиса, Алиса, – возмутилась я. – Вы режиссер или кто, в конце концов? Лошакова тоже лебезит перед ним…

Внезапная догадка озарила меня, заставив прервать обличительную речь.

– Сколько, говорите, денег он вбухал в этот балаган?

Шалаев озвучил мне цифру шепотом на ухо. Я округлила глаза и смирно села в уголке. С такими деньжищами можно было и во МХАТе спектакль поставить с Бредом Питтом в главной роли. Шалаев смотрел на меня умоляющими глазами. Я пожала плечами. Мне тоже не улыбалось шесть часов без антрактов долдонить свою роль. Тем более что моя героиня появлялась почти во всех сценах.

– Алиса, – позвал меня Сумкин. – начнем репетицию.

– Да я роль даже не учила, – попыталась отказаться я. – Еще же не все на места назначены.

– Ничего, мы начнем с кульминационной сцены. Твой партнер уличил тебя в государственной измене, ты хочешь сбежать, и вы деретесь на шпагах.

Партнером оказался Виктор Сапрыгин, игравший со мной в «Гамлете» роль тени отца датского принца. Он неумело махнул шпагой, едва не выбив мне глаз, и стал в стойку, держа шпагу в одной руке, а текст пьесы в другой. Я не стала сильно заморачиваться, нашла нужную сцену и быстренько повторила свой кусочек текста. В нем не было ничего сложного, так что я сразу его запомнила.

– Сударыня, – нудно протянул Сапрыгин, – вы – мерзавка! Я лично прослежу, чтобы вы отправились на галеры!

– Сударь, – надменно ответила я, – вы – хам и подлец, если не умеет разговаривать с дамой. Ступайте прочь, или я лично вот этим клинком отправлю вас к праотцам.

Далее в спектакле следовала сцена фехтования, во время которой моя героиня, после недолгих атак, смертельно ранит соперника. Мне, кстати, достался авторский экземпляр пьесы, где я увидела заметки на полях. С трудом разобрав каракули Сумкина, я с удивлением обнаружила, что он всерьез задумывался, а не отравить ли клинок для пущего эффекта? На мой взгляд, это было уже перебором.

– Ну, что же вы стоите? – возмутился Сумкин. – Деритесь!

Мы синхронно пожали плечами и скрестили шпаги. Первым же ударом я выбила шпагу из рук Сапрыгина. Шпага перелетела через оркестровую яму и едва не попала в притулившуюся тут же и истекающую ненавистью Зину Гуц, которой в спектакле досталась роль бессловесной служанки. Шпагу вернули недовольному Сапрыгину. Мы стали в стойку. На этот раз пострадавшей едва не оказалась я. Сапрыгин, озлобившийся такой неудачей, махал шпагой, как дубиной. Мне бы не помогло даже то, что ее острие было защищено.

– Чрезмерно динамично, – прервал Сумкин. – Не забывайте, что победить должна Алиса.

В следующий раз динамики было маловато. Сапрыгин безвольно дал нашпиговать себя лезвием шпаги. Шалаев нервно курил в уголке и не вмешивался. Мне эта бодяга тоже начала надоедать. Весь день мы репетировали эту сцену, в конце чего я возмутилась, когда Сумкин заявил, что я как-то не так держу клинок.

– Да к чему эти самурайские сложности? – заорала я. – Тут нет монахов Шао Линя. Никто не будет требовать от нас достоверности.

– Театр, это искусство, – высокомерно заявил Сумкин. – И здесь нужна точность движений. Вот, держи, это тебе пригодится…

Он сунул мне в руку какую-то железяку, напомнившую мне большой крючок для вешалки, только странно бесформенный, с острыми, необработанными краями.

– Это что? – удивилась я.

– «Пистолет», – ответил Сумкин.

– Да ладно, – хмыкнула я. – И где же он заряжается?

– Это не такой пистолет, – снисходительно пояснил Сумкин. – Это фехтовальный пистолет. Каждый фехтовальщик вытачивает его по своей руке, а потом вставляет в шпагу. С ним гораздо удобнее драться.

– Так я и спрашиваю: а на фига нам такие сложности? Пистолеты, шпаги… Вы бы еще коней привели. И потом, у нас шпаги-то бутафорские. Вы уверены, что ваш пистолет в нее можно будет вставить?

Сумкин взял мою шпагу и с огорчением убедился, что странная железяка туда не подойдет ни под каким видом. Я с облегчением вернула ему железку, чтобы не морочить себе голову.

– Тем не менее, Алиса, – строго сказал Сумкин, – я настоятельно рекомендую тебе потренироваться в фехтовании. Ты должна быть убедительна, а я пока этого не вижу.

– Вы занимались фехтованием? – радостно улыбнулась я.

– Да, – кивнул Сумкин, и неожиданно добавил, – я мастер спорта по фехтованию. Думаю, надо дать тебе несколько… гм… частных уроков.

Шалаев подобрался. Отиравшаяся на задворках Лошакова замерла. Я выдержала секундную паузу, а потом царственно кивнула.

– Да, это было бы неплохо. Завтра я приеду в театр пораньше, и мы займемся….– тут я снова выдержала паузу, – …фехтованием.

Зина Гуц злобно поджала губа и метнула на Сумкина колючий взгляд, а Сумкин часто-часто закивал.

– Шпагу возьмите домой, – порекомендовал он. – Нарисуете где-нибудь на стене мишень и попытаетесь ее поразить. На сцене вы должны блистать!

Я было хотела отметить, что в сцене фехтования блистать должны два актера, но потом передумала. Подхватив шпагу, я удалилась, краем глаза заметив, как радостные Лошакова и Шалаев играют за кулисами в ладушки.

Домой я не поехала, хотя от Женьки уже поступило несколько звонков. Телефон был поставлен на беззвучный режим, так что звонка я не услышала. Перезванивать подруге я не стала, решив, что для начала надо уладить еще одно дело. И я поехала к дому Сергея.

На мой звонок он не ответил. Я несколько раз надавила кнопку, но в квартире не было слышно ни звука. Я набрала его номер на мобильном, но равнодушный женский голос ответил, что абонент находится вне зоны доступа. Я решила подождать в машине, чтобы сделать Сергею сюрприз. Скрасить ожидание мне должен был помочь сценарий пьесы. Вспомнив о Женьке, я позвонила ей, но она тоже не пожелала мне ответить.

Читать в машине было неудобно. На улице уже темнело, а лампочка на потолке светила тускло. Я потерла усталые глаза, снова набрала Сергея, выслушала вежливый голос автомата, занудно вещавшего, что абонент по-прежнему где-то вне сети, и поехала домой. По дороге я вспомнила, что обещала Агате закупить продукты и свернула к супермаркету. На мое невезение, в супермаркете зависли компьютеры именно в тот момент, когда я уже стояла на полпути к кассе, зажатая покупателями со всех сторон. Кассиры чертыхались, обслуживая клиентов вручную. Очередь двигалась медленно, так что из магазина я вышла, когда уже совсем стемнело.

Агата, видимо, не дождалась меня и легла спать. В доме было темно. Я остановилась перед домом и вышла из машины, чтобы открыть ворота. Под фонарем маячила неясная тень с каким-то мохнатым клубком на веревке. Приглядевшись, я поняла, что это соседка и подружка Агаты Марфа Сидоровна, вздорная старушка с не менее вздорной болонкой. Марфа была жуткой сплетницей, Агату сильно не жаловала, но больше почесать языком ей тут было не с кем. Вот она и ходила к нам, выбирая, преимущественно те часы, когда меня не было дома. Меня она не любила еще больше.

– Здравствуй, Алисочка, – сладким голосом протянула Марфа. – Как поживаешь?

Болонка покосилась на меня налитым кровью глазом и нервно припадочно затряслась.

– Спасибо, ничего, – вежливо ответила я.

– А что, Агата заболела?

– Да вроде нет, – удивилась я. – С утра здоровая была. А что?

– Да заходила я вечером, а дом закрыт, хотя она вроде бы никуда не уходила. Я весь день на улице, сын полы покрасил дома, вонища невыносимая. Кабы она ушла, так я бы увидела ее, она ж мимо меня на остановку ходит. Да куда она, на ночь глядя? Вот я и подумала, что может, приболела она? Свет вон, не горит, а с утра она дома была.

– Может, устала и спать пораньше легла? – предположила я. Марфа пождала губы и посмотрела на меня с отвращением.

– Угу. А, может, ушла куда специально, чтобы место освободить.

– Для кого? – удивилась я, не понимая, отчего в груди растет ледяной комочек.

– Дак для подружки твоей. Она-то давно заявилась и тоже не ушла, а вот мужик к ней приезжал.

– С чего вы взяли, что к ней?

– Дак не к Агате же! К Агате больше на «скорой помощи» ездят, а этот как бандит, на черной такой машине, большой… Недавно приезжал.

Я вдруг почувствовала, как заледенели мои пальцы.

– Вы мужчину видели? – спросила я.

– Нет, мужчину не видела. Машину видела. Он долго там пробыл, час как минимум. А потом уехал, причем в другую сторону…

Я больше не слушала соседку и понеслась к дому, не разбирая дороги. Едва не сорвав дверь с петель, я влетела в прихожую и нашарила рукой выключатель. Свет не зажегся. Я нервно нажимала на кнопку, но лампочка на потолке так и не зажглась. Я бросилась на кухню и сразу обо что-то споткнулась и упала во что-то липкое и мокрое. Не понимая, что это, я, охая и морщась, поднялась на колени, потом на ноги и зажгла свет.

Агата лежала на полу с кочергой в руках. Ее грудь была разворочена выстрелами. Вся кухня была залита кровью. Я зажала рот рукой, не в силах даже закричать. Скрюченное тельце маленькой старушки вдруг заняло все свободное пространство. В ушах зазвенело, я отступила на шаг, стараясь не наступать в кровь. Позади вдруг послышалось сопение, я резко повернулась, решив, что убийца подкрадывается ко мне сзади, но это была Марфа со своей болонкой на руках.

– Алисочка, а что ты свет не зажгла… – противным голосом спросила Марфа и вошла в кухню. Увидев на полу Агату, Марфа бросилась из дома с воплем.

Ее крик вывел меня из прострации. Я вдруг вспомнила, что Марфа сказала о том, что в доме была Женька. На непослушных ногах, я кинулась наверх, открыла дверь спальни и сразу же увидела ее.

Женька лежала на полу лицом вверх. Ее лицо было удивленным, глаза открыты, а из уголка губ стекала тоненькая струйка крови, уже успевшая подсохнуть. Я сползла по стенке, понимая, что сейчас ничего уже больше не смогу: ни заплакать, ни закричать, ни позвать на помощь. Я просидела так несколько минут, а потом на четвереньках подползла к Женьке, и положила ее голову себе на колени. Мне все казалось, что ей жестко лежать на полу, но боялась тронуть ее с места, чтобы не сделать ей больно. Ее щеки были еще теплыми, а рука, которой я коснулась, ледяной. Я просидела так еще какое-то время, отупевшая от боли, не понимающая, что происходит, а потом голова наполнилась многоголосным гамом. Чьи-то пальцы прикоснулись к моему плечу. Я закричала и потеряла сознание.

Резкий запах выдернул меня из спасительного забытья. Я помотала головой, как лошадь, отбивающаяся от слепней и с нечленораздельным мычанием попыталась оттолкнуть источник жуткой вони. Пальцы наткнулись на чью-то руку. Я открыла глаза.

Передо мной сидела женщина средних лет в мятом синем халате, крайне несвежего вида. Ее лицо было озабоченным и усталым. За ней маячила чья-то голова, на которой таращило глаза смутно знакомое лицо. Я скосила глаза вправо и увидела Женьку. Около нее на четвереньках стоял мужчина и обводил тело Женьки мелом. Я бессмысленно смотрела на это действие, пока не поняла, что Женька мертва.

Я подскочила с места с воплем, до смерти перепугав врача и находившегося за ее спиной милиционера. Женщина что-то кричала, милиционер хватал меня за плечи и вдавливал обратно на кровать, а потом что-то укололо меня в руку. Пол вздыбился, потолок зашатался, а стены и вовсе рухнули. Я наступила на ворох опавшей листвы и провалилась в кроличью нору, окружаемая со всех сторон серым туманом.

Падать вниз в бездонную пропасть было не страшно. Может быть, потому что я падала не одна. Рядом, задрав распушившийся хвост летел Чеширский Кот, скаливший безупречные зубы. У кота был сонный взгляд и лицо Дмитрия Нагиева.

– Ну, что? – равнодушно спросил кот. – Добилась своего?

– Ты о чем? – спросила я. Кот перевернулся на спину и закинул лапы за голову, словно собирался смотреть телевизор. Хвост болтался в воздухе, выписывая выразительные кренделя.

– Конец – это всегда начало, – оповестил меня Кот.

– Начало чего?

– Начало всего. Начало новой истории. Или начало старой истории с поправками на неожиданные обстоятельства.

– Ты говоришь ерунду, – нахмурилась я.

– А ты ищешь логику там, где ее не может быть. Твоя история – это кроличья нора, выход из которой там же, где вход, – Кот презрительно фыркнул и отвернулся, а потом и вовсе куда-то пропал. Передо мной вдруг появился Нафаня с разбитым лицом, гнусно ухмыляющийся и протягивающий мне шпагу, с которой капала черная мазутная кровь.

– Прочь! – отмахнулась я, но он не послушался, и вдруг навалился на меня, душа своим смрадным дыханием. Я отбивалась всеми силами, а потом догадалась открыть глаза и проснуться.

Я лежала на кровати в какой-то комнате. Место было чужим, пахло больницей и чем-то неприятным. Я лежала одна. Хотя в комнате была еще одна кровать. В темную комнату через окно заглядывала луна. Рядом на стульчике дремал какой-то мужчина. Поначалу мне показалось, что это Сергей, но потом в неверном свете я разглядела на плечах мужчины погоны и поняла, что это милиционер. Глаза слипались против воли, хотя я боялась снова уснуть, но полная невозможность бороться сделала свое дело. Мне не хотелось думать о Женьке, не хотелось думать об Агате. Я хотела получить хотя бы небольшую передышку, потому что лежать в темноте и думать о том, что они погибли из-за меня, было страшно. Я закрыла глаза.

Уже знакомый мне капитан Миронов был первым, кого я увидела с утра. Он сменил того, кто дежурил у моей кровати ночью и вглядывался в меня с лицом, преисполненным фальшивого сочувствия. Мне хотелось стукнуть его чем-нибудь по голове, чтобы это идиотское выражение сошло с его лица.

– Алиса Геннадьевна, как вы себя чувствуете? – с присущей в такой ситуации печалью, спросил он. Я разозлилась.

– Нормально я себя чувствую. Я в больнице?

– Да, – закивал он головой. – Вам вчера стало плохо, медики сочли необходимым привести вас сюда, а я потребовал, чтобы вас поместили в отдельную палату. Вас всю ночь охраняли двое сотрудников. Врач был обеспокоен вашим состоянием, сказал, что вы не просыпались всю ночь, хотя он ожидал обратного. Вы в состоянии со мной поговорить?

– Да, – решительно ответила я. – Только не здесь, если можно. Я бы хотела умыться, а потом уехать домой… Или туда нельзя?

– Думаю, что в этом доме вам пока лучше не появляться. Вам есть где остановиться?

– Ну, есть мамина квартира, жильцов я туда так и не пустила… Правда, там, наверное, тоже не безопасно…

– Хорошо, – согласился Миронов. – Сейчас я поговорю с врачом, и мы поедем к нам в отделение. Мне нужно вам кое-что показать. А потом вас проводят до дома. Вам ведь наверняка нужно взять какие-нибудь вещи.

«Какая трогательная забота», – с неожиданной злобой подумала я. Вчерашние события нахлынули на меня с прежней силой, но несмотря на весь ужас, я почему-то наивно надеялась, что вот приеду домой, а там меня встретит Агата, с идиотским зеленым супчиком, потому что сегодня по расписанию зеленый день. Вечером придет Женька, мы сыграем в шахматы, она как всегда проиграет, и будет злиться… Осознав, что этого никогда не будет, я заплакала.

В отделение мы поехали на астматических «Жигулях» Миронова, которые на каждом повороте угрожающе скрипели и шептали даже мне, не говоря уже о хозяине, что эта поездка уж точно станет для них последней. Чувствовала себя я плохо, выглядела отвратительно, потому что на мне было все то же платье с окровавленными рукавами, а переодеться было не во что. Никто не подумал о том, как я буду выглядеть, а мне, честно говоря, было на это наплевать. Вот только краем глаза я то и дело натыкалась на эти багровые разводы, а потом спешно отводила глаза, стараясь не думать о страшном.

В отделение я не пошла. Миронов велел сидеть в машине, сам на минуту заскочил в здание, а потом выбежал обратно, и повез меня в прокуратуру. Я тупо смотрела в окно, глядя на мелькающий пейзаж. Город жил несмотря ни на что. И мне показалось, что люди вокруг невероятно эгоистичны. Как можно улыбаться, когда мое сердце разрывалось от боли. Слезы снова закапали из моих глаз. Миронов косился на меня, а потом сунул мне довольно грязный носовой платок. Я бросила на него гневный взгляд и выбросила платок в окно.

– Извините, – смутился он.

– Это вы меня извините, – тихо ответила я.

В прокуратуре меня радушно встретил рыхловатый молодой человек с прической а-ля Иванушка-дурачок, очень гармонирующей с его глуповатым лицом. Тусклые карие глазки смотрели на меня, как два буравчика. Я стиснула зубы и собрала свою волю в кулак.

– Алиса Геннадьевна, прежде всего позвольте выразить вам свое сочувствие, – прогнусавил Иванушка-дурачок. – Меня зовут Чайка Сергей Петрович.

Я кивнула, но не ответила. Чайка поерзал, вытащил из стола папку с бумажной обложкой и веревочными тесемочками, а из нее стопку листов и положил на стол.

– Алиса Геннадьевна, в связи с убийством вашей родственницы Агаты Берг и подруги Евгении Градовой заведено уголовное дело. Поэтому мне крайне необходимо вас допросить. Вы можете отвечать на мои вопросы?

– Да, – хмуро ответила я.

– Вам нужен адвокат?

Я удивилась и дернула бровями. Чайка нервно поерзал на стуле, точно там лежала кнопка, а он не мог усесться на нее поудобнее.

– Ну… просто понимаете, вы личность известная, а известные личности без адвоката слова иной раз не скажут.

– Не нужно мне адвоката, – оборвала я Чайку. – Кстати, дом заперли?

– Да, конечно. Ключи у меня. Вам нужно будет туда поехать?

– Вы же видите, в каком я виде. Вся моя одежда там, все документы. Жить там я не смогу, но кое-что забрать мне будет нужно.

– Хорошо, сразу после допроса мы с вами поедем туда, а потом я заново опечатаю дом. Алиса Геннадьевна, скажите…

– Называйте меня просто Алисой, – попросила я. – Вы каждый раз спотыкаетесь на моем отчестве.

– Хорошо, – обрадовался Чайка. – А то действительно, пока выговоришь… Итак, Алиса, скажите, вы подозреваете кого-нибудь в убийстве вашей подруги и… кем вам приходилась Агата Карловна?

– Никем. Она была тещей моего мужа, ну, от первого брака. Он ее любил, я тоже хорошо относилась. Муж после смерти велел мне опекать Агату. На ее содержание выделялись средства из какого-то фонда. Теперь пожертвования прекратятся.

– Эти суммы были велики?

– Нет. Хватало на скромное содержание.

– В доме были ценные вещи?

Я пожала плечами.

– Пожалуй, да. Мои драгоценности, две шубы, а Агаты тоже была норковая шуба, но не очень новая. Хотя, если ее убили, чтобы ограбить, этого вполне хватило бы, чтобы выручить тысяч пять-шесть долларов. Ну, не считая моих цацок.

– А какие у вас были драгоценности?

– Муж дарил мне много украшений. Их не нашли?

– Перечислите, пожалуйста, – уклончиво попросил Чайка, не отвечая на мой вопрос. Я честно перечислила, добавив:

– Я могла что-то упустить. Бриллианты я редко носила, разве что на какие-то приемы, где никак нельзя было выглядеть простушкой, а в театре мои украшения вызвали бы зависть. Так что у меня было еще много украшений из бисера и полудрагоценных камней, которые стоят гроши. Их тоже перечислить? Учтите, их было очень много.

– Драгоценностей мы не нашли, – хмуро сказал Чайка. – А вот бусы из бисера были разбросаны в вашей спальне. Где хранились драгоценности?

– В старинном секретере в спальне Агаты, – ответила я. – там есть потайной ящик. Его очень трудно открыть, там сложный механизм.

– Да? – удивился Чайка. – В протоколе… да… точно, в протоколе ничего об этом не сказано. Может быть, убийца не нашел ваших драгоценностей. А деньги вы тоже хранили там?

– Нет, – помотала я головой. – Это не очень удобно. Я же сказала – там сложный механизм. Деньгами мы все-таки пользовались чаще и хранили их по простецки, в шкафу под бельем. Там, знаете ли, были не те суммы, чтобы их надо было прятать. В основном все средства у меня были на кредитке, из фонда Агате тоже все переводили на карточку.

– Мы поедем в ваш дом и вы покажете, где хранили драгоценности. Заодно проверим, не пропало ли что из дома, – пообещал Чайка. – Алиса, где вы были между восемью и одиннадцатью вечера?

– В восемь еще в театре, – не задумываясь, ответила я. – У нас была тяжелая репетиция. Уехала я около девяти и сразу же позвонила Жене…

Комок подкатил к горлу. Я проглотила его и продолжила.

– …Но она мне не ответила. Я увидела, что она звонила мне несколько раз, но у меня был выключен звонок, я не сразу это заметила. В девять я поехала к моему другу, но дома его не застала, подождала его около дома, а потом поехала домой. Встретила соседку… ну и…

Чайка пододвинула мне стакан с водой. Я жадно выпила воду и кивнула. Руки тряслись, я как на грех снова увидела свои окровавленные рукава. Миронов, сидевший за моей спиной, подошел ближе, и что-то шепнул Чайке. Тот кивнул и полез в стол, вынув еще одну папку.

– Да, соседка нам рассказала, что вы подъехали к дому, поговорили с ней, а потом ринулись туда со всех ног. Она очень удивилась. А вы, похоже, нет. Вы подозревали, что с вашими близкими что-то случилось?

– А что в этом странного? – разозлилась я. – Вы же знаете. Что на меня напали в собственной квартире, требовали деньги. Мне звонили несколько раз и тоже требовали деньги…

Я вовремя остановилась, решив, что упоминать о недавнем инциденте с Гловой пока рано. Махнув рукой, я попросила еще воды. Похоже, что о моем похищении ни в милиции, ни в прокуратуре еще не знали. Я же решила пока не открывать всех карт. Да и что бы они сделали Глове? Смешно…Чайка открыл папку и вынул из нее пачку фотографий и пододвинул их мне. Я с интересом уставилась на них, а потом зажала рот рукой. На них, в довольно скверном состоянии был труп Эль-Нинье.

– Вы узнаете этого человека? – спросил Чайка. Ломаться было бессмысленно. На одном из снимков была отчетливо видна отвратительная родинка, покусанная рыбами.

– Это тот человек, который на меня напал, – невнятно ответила я, не вынимая кулака изо рта. – То есть, мне кажется, что это он. Очень похож, но тут понять сложно…

– А так? – спросил Чайка и подсунул мне еще одну фотографию. На ней был Эль-Нинье еще в живом состоянии. Фотография явно была сделана в местах не столь отдаленных. На Эль-Нинье была тюремная роба, волосы были острижены под ноль, а под фото восьмизначный номер.

– Да, это он, – кивнула я. – Выходит, что вы все время знали, кто он?

– Его звали Андрей Майоров. Дважды судим, оба раза за грабеж с нанесением тяжких телесных. Освободился зимой этого года, нигде не работал, на что жил – неизвестно. В поле действия милиции не попадал.

– Я же дала вам его описание, – гневно выпалила я. – Я могла опознать его еще раньше! Почему вы не показали мне это фото?

– Алиса Геннадьевна, – вкрадчиво произнес Чайка, – поймите, контингент преступников большой. Мы извиняемся за эту оплошность. Но приметы, которые вы дали милиции, были слишком смазанными…

– Черта с два, – взорвалась я. – Я же сказала – родинка у него! Большая и мерзкая! На шее! Много у вас «контингента» с родинками на шее?

– Алиса Геннадьевна, успокойтесь, пожалуйста. Может вам еще воды?

– Да пошли вы с вашей водой, – рявкнула я. – Я пару месяцев боялась спать по ночам…

Я махнула рукой, выдыхаясь. Неизвестно еще, что было бы, если бы они нашли его раньше.

– Что с ним случилось то? – угрюмо спросила я. – Выглядит, как будто его кислотой облили.

– Нет, ему свернули шею и бросили в реку уже мертвым, – любезно удовлетворил мое любопытство Чайка. – Не повезло, бедняге.

– Вы от меня сочувствия ждете? – ядовито поинтересовалась я. – Так не дождетесь, туда ему и дорога.

Чайка вздохнул и выложил на стол еще несколько снимков. Я уставилась на них и подскочила на месте. Вот уж чего не ожидала увидеть…

– Его вы знаете?

– Знаю, – холодея, ответила я. – Это Нафаня… тьфу, То есть Игорь. Фамилию не знаю. Он часто бывал на моих спектаклях, так и познакомились.

– Вы были дружны? – спросил Чайка. Я не ответила, заворожено глядя на фото. Бедный Нафаня лежал в какой-то полузасыпанной яме с дыркой во лбу. Глаза смотрели в разные стороны, рот был полуоткрыт, отчего лицо покойника имело какой-то странный и комичный эффект.

– Не то, чтобы дружны, – медленно ответила я. В конце концов, скрыть это вряд ли удастся, а вызывать подозрения не в моих интересах. – Иногда виделись. Пару раз вместе обедали. Раза два я к нему заезжала.

– Что же вас могло связывать? – осведомился Чайка. Я пожала плечами, уже зная, о чем он спросит потом.

– Мне было его жаль. Он был беспомощен и нелеп. Кажется, влюблен в меня, но очень старался этого не показывать. Он даже был поводом для шуток у нас с мужем.

Чайка покопался в фотографиях и показал мне одну, где Нафаня лежал на спине, с задранной вверх рубашкой, а рядом положил фотографию крупного плана. Я молчала.

– Видимо, он так вас любил, что вырезал на себе ваше имя, – ехидно сказал Чайка. – Когда мы это увидели, то сразу поняли, где надо искать предмет его обожания. В его квартире было полно ваших фотографий.

– Я должна на это что-то ответить? – саркастически усмехнулась я. – Тогда отвечу. Я не отвечаю за сдвиги всех психов в этом городе. Лично я никаких имен на его теле не видела.

– А где вы были в момент его смерти? – быстро спросил Чайка. Как же, держи карман шире…

– А когда его убили?

– В прошлый вторник.

– Дома была. Потом вместе с другом провела время. Ходила в ресторан, можете там поинтересоваться.

– А потом?

– Спать легла.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Я разозлилась.

– Знаете ли, меня не предупредили, что Нафаню будут убивать, поэтому я не позаботилась об алиби.

– Почему вы называете потерпевшего Нафаней? – удивился Чайка.

– Мы его так прозвали с подругой. Потому что он весь несуразный, бесцветный и нелепый, – неохотно пояснила я.

– Ваш нелепый и бесцветный Нафаня, между прочим, состоял на учете в психдиспансере, – равнодушно сообщил мне Чайка. – Пару лет назад он преследовал одну молодую девушку, попытался ее изнасиловать. Ежегодно весной и осенью в моменты обострения его клали в клинику. Вы об этом знали?

– Я у него справки не спрашивала, – резко ответила я. – Какое ко мне это вообще имеет отношение?

– Алиса, вокруг вас умирают люди, – тяжело вздохнув, сказал Чайка. – От вас явно чего-то требуют, но никак не могут добиться. В ходе допроса в прошлый раз вы показали, что от вас хотят неких денег, которые остался должен ваш покойный муж. Я так понял, вы об этом не имеет ни малейшего представления. Если учесть творящиеся вокруг вас вещи, смею предположить, что эта сумма огромна. На сей раз убийца приходил за вами, но вас, к счастью, не оказалось дома. Зато оказались ваша подруга и Агата Берг. Их хладнокровно убили, а потом начали обыскивать дом. Вашу подругу убили в двадцать один сорок, если верить часам на ее руке. Они разбились в момент падения и остановились. В двадцать два ноль три вы позвонили ей на мобильный. Звонили вы три раза. Думаю, этот звонок спугнул убийцу. Соседка показала, что от вашего дома кто-то отъезжал на черном джипе. У кого из ваших знакомых есть такие машины?

– Да у половины, – медленно сказала я, холодея от страшной догадки. Сергея не было дома в этот момент… Он не ответил на звонок, да и вообще все это время не старался меня найти, хотя я восстановила свою сим-карту с прежним номером. И если я права, то…

Скрывать от Чайки знакомых, гоняющих на черных джипах, я не стала и назвала всех, включая Сергея и даже Арсена. Отсутствие в такой момент Сергея показалось мне подозрительным и, хотя мне очень не хотелось, но загнать мысль о его возможной причастности к смерти Женьки и Агаты вглубь, я не могла. Чайка еще недолго помучил меня вопросами, а потом вместе со мной поехал в дом Агаты.

У дверей я помялась. Дом был мертвым и тихим. Казалось, что вокруг все замерло в непривычной, вязкой как кисель, тишине. Не лаяла истеричная соседская болонка, не стрекотали кузнечики, не пели птицы. Чайка сорвал печати с дверей и открыл передо мной двери. Я вошла внутрь.

В доме было душно. Пахло чем-то отвратительным. Я скосила глаза и увидела человеческий силуэт, нарисованный на полу мелом. Внутри него чернела высохшая кровь. Я отвела глаза в сторону.

– Где хранились ценные вещи? – спросил Чайка. Я ткнула пальцем в комнату Агаты. Чтобы пройти туда, нужно было перешагнуть через этот залитый кровью меловой призрак. Я не могла этого сделать. На деревянных шагах я пролетела по краешку комнаты, зажав руками рот.

Секретер работы девятнадцатого века стоял в комнате Агаты. Я выдвинула верхний ящик, потом сунула иголку, вынутую из висевшей на стене подушечки, в крохотное отверстие в задней стенке ящика. Стенка с сухим хрустом открылась на пару миллиметров. С трудом подцепив ее ногтями, я открыла ее и вынула из тайника небольшую шкатулку. Чайка нервно дышал в спину. Я открыла крышку. Резкий свет бриллиантов ударил нам в глаза.

– Значит, драгоценности не взяли, – задумчиво сказал Чайка. – Выходит, их не нашли… Посмотрите, что пропало.

Я открыла шкаф Агаты. Шуба висела на месте. Под аккуратной стопкой белья худенькая стопочка купюр.

– Здесь ничего не пропало, – сказала я.

– Пойдемте в вашу комнату, – предложил Чайка.

К счастью, в комнату, где погибла Женька, мы не заходили, иначе я бы не выдержала. В моей спальне царил полный кавардак. Кругом были разбросаны вещи, разорванные бусы хрустели под ногами. Я выдвинула ящик стола, где хранила деньги на текущие расходы. Они лежали на месте. Шубы висели в шкафу. Вся видеотехника была на месте. Я походила по комнатам и констатировала, что все наиболее ценные вещи на местах. Незаметным движением руки, я, воспользовавшись тем, что Чайка отвернулся, цапнула с гвоздика в прихожей запасной комплект ключей. Смутная догадка, что они мне очень скоро понадобятся, не давала мне покоя. И еще мне не давала покоя одна вещь: я что-то такое увидела, что-то не соответствующее обычному положению дел в доме, даже с учетом царящего там разгрома. Что-то такое, чего не должно было быть.

Чайка разрешил мне собрать вещи и переодеться. Я быстро побросала в сумку белье и одежду, забрала драгоценности и деньги, выбросила мусор и, бросив прощальный взор на дом, собралась уходить, как вдруг остановилась.

– Мне ведь нужно будет похоронить Агату, – сказала я. – Подождите, я возьму еще и ее вещи.

Пока я собирала платья Агаты, Чайка и скучающий милиционер ждали в прихожей. А меня глодала одна мысль, которой я не замедлила поделиться с Чайкой.

– Знаете, – доверительно сказала я, когда он вез меня на мамину квартиру, – я тут подумала…

– Да-да, – заинтересовался Чайка.

– Знаете, что странно? Женю убили в ее комнате, Агату на пороге в кухню. А наибольший разгром в моей комнате и в гостиной. Комнату Жени не обыскивали, в комнате Агаты тоже почти все в порядке. А моя разнесена в пух и прах.

– И что вы по этому поводу думаете?

– Я думаю, – медленно сказала я, – что убийца знал, какая из комнат моя. И это может быть кто-то из моих очень хороших знакомых, вхожих в дом.

Я не спала две ночи, вздрагивая от каждого шороха. Сергей не звонил, а я, съедаемая подозрениями, смотрела на телефон, как на врага. Кончилось тем, что я вообще отключила его. Сообщив на работу, чтобы в ближайшее время меня не ждали, я заперлась дома и думала, думала, думала…

Агату хоронили через три дня, в один день с Женькой. Придти на похороны подруги я не смогла, так как в это же самое время провожала свою… да, пожалуй, единственную родственницу в последний путь. Да и не смогла бы я смотреть Женькиным родителям в глаза, зная, что она погибла из-за меня. Хлопот хватало. Неожиданную помощь я получила от Гули, чудом узнавшую о смерти Агаты, и уж совсем неожиданную от Варвары. Так что у гроба Агаты мы стояли втроем. Гуля уехала пораньше, чтобы проследить за организованными в ресторане поминками, мы с Варварой остались у могилы одни. Знакомые Агаты на похороны не пришли и ждали нас на обеде, а я все никак не могла найти сил уйти от могилы.

Я со щемящей тоской поняла, что сегодня навсегда прощаюсь со своим прошлым, в котором осталось все хорошее: Володя, Женька, Агата… Сколько радостных минут было связано с этими людьми, боровшимися за меня, защищавшими меня, оберегавшими от жизненных невзгод. Горячий комок слез душил меня, но глаза, как назло были сухими. Я вспоминала, как Агата помогала собрать вещи и сбежать из когда-то родного дома без особых потерь, как шпионила за Нафаней и вытирала пол от крови Эль-Нинье, хотя в любой момент могла свалиться с сердечным приступом. Я вспоминала многолетнюю дружбу с Женькой, ее собачью преданность. Перед глазами проносились картинки, как она бегала в больницу к заболевшему Володе, как мы с ней вскрывали квартиру Нафани, как она забирала меня из больницы. Я вспоминала Володю, его горячие руки и всю ту нежность, что он отдал мне. Я думала, как хорошо приняла меня Агата, хотя по логике вещей именно она должна была невзлюбить меня сильнее всех. В этот промозглый, почти осенний день, я припомнила даже тот злосчастный сиреневый камушек, из-за которого состоялась самая большая наша с Женькой ссора. С неба накрапывал дождь. Я совсем замерзла, но не могла уйти.

Варвара первой тронула меня за плечо. Она тоже околела в своем тонком плаще и выглядела не лучшим образом.

– Пойдем, – сказала она. Я кивнула, и мы пошли с кладбища. Свернув с тропинки, мы решили сократить путь и побрели между могилками. Не знаю, что вело меня в тот день, но я, не зная где похоронили Женьку, уткнулась прямо в ее могилу. С фотографии у простого деревянного креста, заваленного венками, на меня смотрели ее смеющиеся глаза. Я остановилась. Варвара, увидевшая фото Женьки, тоже встала за спиной и тяжело задышала, как собака. Я открыла сумку и вынула из нее ожерелье из чароита и аметистов, которое сунула в сумку еще утром, сама не знаю почему. Сиреневые камни в моей руке быстро стали мокрыми не только от дождя. У могилы подруги меня наконец-то прорвало. Я ревела, уткнувшись в плечо Варвары, а та гладила меня по голове и утешала, как могла.

Согрелись мы только в машине. Мы медленно катили по городу. Варвара искоса поглядывала на меня, а потом, вдохнув, сообщила нерадостную новость.

– У Любы дом забирают за долги. Она просрочила все платежи. Лада тоже осталась без магазина, на него арест наложили. Мишка успел машину выкупить, но вот с фирмой ему тоже, скорее всего, придется расстаться. Вовка-то под фирму какие-то деньжищи занимал у какого-то крутого… А тот потребовал возврата. В общем, никому Вовкина смерть счастья не принесла. Вот ведь как получилось: сам помер, да еще сколько народу за собой в могилу утащил.

– И что Люба? – вяло поинтересовалась я. – Переедет в свою квартиру обратно?

– Что ты? – изумилась Варвара. – Она же ее продала почти сразу. Деньги пошли Мишке и Ладе на уплату долгов, да только их мало было. А куда она теперь пойдет – неизвестно. Ни Мишка, ни Лада маму к себе брать не хотят. Любаня уже тонко намекала, что хочет переехать ко мне, но ты знаешь, что мне ее просто некуда поселить. Ума не приложу, что она будет делать…

Я криво усмехнулась. Варвара, движимая самаритянскими чувствами, явно хотела спихнуть сестру мне. Насколько я успела изучить Володиных родственников, страсть перекладывать на него свои проблемы, была у них в крови. Однако рассчитывать на мое благородство в данной ситуации было бессмысленно. Однако против воли мое сердце заныло, когда я подумала, что дом, который я успела полюбить, снова перейдет в чужие руки.

Поздно вечером, когда старушки разошлись из ресторана, я поехала домой. По дороге я даже слегка растерялась, так как дважды свернула не туда, автоматически возвращаясь к дому Агаты. Вспомнив слова Варвары, я ни с того ни с сего решила проехать до своего бывшего дома, где когда то была счастлива с мужем. Не знаю, что двигало мною: не то ностальгия, не то злость на то, что Люба так и не смогла сохранить наш дом. На поминках я выпила пару рюмок кагора, но хмель давно выветрился из организма, к тому же я выпила потом две чашки крепкого кофе. Я понадеялась, что мне не попадется не в меру ретивый сотрудник ДПС с эротичным предложением подышать в трубочку. К тому же вожу я осторожно, останавливают меня крайне редко.

Дом производил безрадостное впечатление. Я разглядела удручающую картину сквозь прутья решетки (в отличие от соседей наши бывшие владения украшала не глухая стена из кирпича, а ажурная чугунная решетка в два метра высотой). Любовно взлелеянный мной, а также приходящим садовником сад, зарос сорняками. На лужайке росли невесть откуда взявшиеся одуванчики, уже давно белые и облетавшие. Фонарь над воротами был разбит, а каменные плиты у въезда забрызганы жидкой грязью. Сток тоже не прочищали давным-давно. Так что скопившаяся за сегодня вода угрожающе хлюпала в канале, лениво перенося с места на место листву и мусор. Я разозлилась и одновременно порадовалась, что муж этого не видит.

Черное пятно вдруг взметнулось передо мной с истерическим визгом. Я отпрянула в ужасе, когда горячий влажный язык вдруг начал лихорадочно лизать мои руки. С ужасом я увидела, что это наш ротвейлер Бакс, которого мы называли Басенькой. Пес был до ужаса худ, грязен, уши в засохших струпьях. Бакс визжал, прыгал на прутья, всем своим видом показывая, как он скучал по мне. На нем не было даже ошейника. Пес, привыкший к домашнему комфорту, был привязан цепью, захлестнувшей его мощную шею, прямо на улице, не имея возможности даже спрятаться от дождя. Я подергала ворота, но они были заперты изнутри. Я бросилась к калитке, чтобы позвонить, но звонок был выдернут с мясом, от него остались только парочка жалких скрюченных проводов. Бакс визжал и прыгал, стараясь дотянуться до меня лапами. Я просунула руки сквозь решетку, стараясь расцепить звенья цепи, но это оказалось мне не под силу. Я была в бешенстве и плакала вместе с несчастным псом, дергая эту цепь. Потом бросилась к машине и несколько раз нажала на клаксон, надеясь, что Люба меня услышит и выйдет. Но время шло, а в темных окнах не зажегся ни один огонек. Любаня наверняка залила свою грусть горячительным и теперь дрыхнет без задних ног. Я открыла багажник и порылась в инструментах, но не нашла ничего подходящего. Вконец обессиленная, я обхватила морду пса и целовала его сквозь прутья. Пару раз я хотела забрать его, но Люба отвечала мне отказом, а потом я совершенно забыла о собаке, заваленная ворохом проблем. Если бы я настояла на этом, если бы забрала собаку сразу, кто знает, может быть, пес и защитил бы Женьку и Агату…

Я поднялась с грязной земли, твердо решив, что вернусь сюда завтра, с инструментами и освобожу пса. Поняв, что я ухожу, Бакс завизжал еще отчаяннее, а потом завыл. В его голосе была мольба: «Не оставляй меня тут!» Я заплакала и, сняв грязный плащ, села за руль, рванув с места так, что грязь полетела из-под колес комьями. Вой сразу же прекратился. Я проехала всего пару метров, повернула за угол, и тут в свете фар на меня откуда-то скатился черный клубок. Бедный Бакс возник перед машиной и замер, припав головой и передними лапами к земле, выставив вверх костлявый зад. Я вывернула руль влево, едва не врезавшись в столб. Не веря своим глазам, я вышла из машины.

Бакс бросился ко мне, прыгнув на дверцу. Я едва успела выйти, иначе он бы придавил меня своей тушей. Пес прыгал, лаял, а я смеялась и плакала. Бакс вырвал цепь из земли и прибежал вместе с ней. Его шея была стертой и кровоточила. Я не понимала, как он перелез через двухметровую ограду, подозревая, что где-то им еще ранее был прорыт лаз. Поскольку плащ все равно был загублен, я постелила его на переднее сидение и затащила собаку в салон. Пес был счастлив. Прежде всего, он облизал мне лицо, и вообще довольно долго лез с проявлениями чувств, пока я не прикрикнула на него. Нужно было срочно сматываться.

По дороге я заехала в круглосуточный супермаркет и произвела там сильное впечатление на скучающих продавцов. Еще бы! Я походила на нищенку. И только демонстративно выставленные ключи от машины и болтавшийся на шее мобильный притормозили уже готового сорваться с места охранника. Я сразу же подошла к стойке с собачьим кормом и схватила самый большой мешок, погрузив его на тележку. Наблюдавший за мной охранник, углядевший на моих штанах отпечатки грязных лап, облегченно вздохнул. Кассирша, которой я протянула грязную руку с зажатой в ней кредиткой, выпучила глаза, но выбила чек и вернула мне карточку. Охранник даже помог дотащить мне мешок с кормом до машины, а вот погрузить его в багажник отказался наотрез. Бакс тут же начал лаять. Так что пришлось мне управиться самой.

Дома я нашла в шкафу старую салатницу и приспособила ее в качестве временной собачьей миски. Бакс жадно ел, потом выпил полмиски молока, потом еще поел сухого корма и умильно глядел на меня, надеясь на добавку, но я отказалась. Пес давно недоедал, я побоялась, что ему станет плохо. Пока он ел, я бросила ему вместо подстилки старое мамино пальто, которое не выбросила по недоразумению. Пальто валялось рядом с моей кроватью, так было спокойнее мне, да и Бакс чувствовал бы мое присутствие.

Ночью мне не спалось. Во-первых, из-за тревожных мыслей и злости на Любу, а во-вторых, потому что Бакс, перепуганный перспективой остаться без хозяйки, спал стоя, положив свою тяжелую голову мне на живот. Я лежала на спине, смотрела в потолок и думала. Что-то не давало мне покоя.

Задремала я, наверное, уже под утро, да и то ненадолго. Успокоившийся пес свернулся калачиком на пальто и храпел во всю глотку. Я же заснула, а потом подскочила, едва ли не с воплем. В голове вертелась фраза, высказанная накануне в таком же сне Чеширским Котом: конец – это всегда начало… Ну, конечно…

Я вдруг поняла, что было не так в доме Агаты. Ковер лежал не на месте, кресло-качалка была сдвинуто так, что были видны вмятины на ворсе. Агата придерживалась педантичного порядка. Это в моей комнате вещи хаотично валялись в шкафу. В это Агата не вмешивалась. Но во всем остальном в ее доме каждой вещи находилось свое место. Эти правила действовали на все, включая и ковры на полу. Если бы в комнате царил кавардак, я могла бы заподозрить, что его сдвинул убийца, но комната была в полном порядке. И это могло означать только одно: ковер скатала сама Агата, спеша сделать это. Вполне возможно, что это произошло незадолго до ее смерти, может быть, убийца уже был в доме. Может быть, другой не обратил бы на это внимания, но я-то знала, что к чему.

В доме Агаты был не один тайник. Она сама любила эти штучки, к которым приохотил ее покойный муж, работавший не то в КГБ, не то в разведке. Дом был просто напичкан разными схронами. Агату эти штуки ужасно развлекали. Она прятала туда всякую ерунду, бывало, забывала, что и где лежит и как этот тайник открывается. Я лично нашла в тайнике ванной за кафельной плиткой пачку старых писем к некоему полковнику, из чего сделала вывод, что Агата в молодости была натурой ветреной. Сколько неоткрытых тайников было по дому, и что в них таилось, не знала, наверное, и сама Агата.

Под ковром тоже был тайник, причем Агате было хорошо известно, что я знаю о нем. Впрочем, что тут удивительного? Она сама мне его и показала. Одно время она предлагала спрятать туда драгоценности, но я предпочла держать их в секретере. Тайник был в самом центре комнаты и представлял собой внушительное углубление в полу, скрытое плотно подогнанными паркетинами. Прятать туда вещи было неудобно, а доставать их и подавно: для этого нужно было скатывать ковер. Именно этим и занялась Агата в свой последний день. Она скатала ковер в жуткой спешке, спрятала в тайник что-то, а потом попыталась замести следы и, скорее всего, ей это удалось. Вряд ли убийца нашел тайник, у него, скорее всего не было бы времени привести все в порядок. Да он и не старался это делать, если судить по разбросанным в квартире вещам. Как ни крути, тайник открывала Агата. Интересно, зачем?

Весь следующий день я провела в догадках. На работу я не пошла, на телефонные звонки не отвечала, гуляла со счастливым псом и размышляла. Помимо того, я вспомнила еще об одной вещи, которую совершенно упустила из виду.

Поздно вечером я отправилась в дом Агаты. Пес волновался, я всерьез задумывалась о том, чтобы взять его с собой, ведь огромный ротвейлер в случае чего мог бы меня защитить. Однако, подумав, я отказалась от этой мысли. В дом Агаты мне нужно было проникнуть инкогнито, не факт, что пес не начал бы лаять. Бакс слушался только Володю, я для него авторитетом не была. Даже сегодня на прогулке я не рискнула выводить его без намордника. Он тащил меня на поводке, как на буксире, игнорируя мои окрики и приказы, совершенно одурев от неожиданной свободы. Люба держала пса впроголодь, да еще и на цепи. Вчера вечером, когда я мыла Бакса в ванной, я чуть не плакала, глядя на шрамы под шерстью. Эта стерва еще и била собаку…

Я выехала из дома уже около одиннадцати вечера, когда на улице почти стемнело. Ключи от дома, которые я так ловко стянула под носом Чайки, должны были облегчить мне проникновение в дом. Впрочем, меня не остановило, даже если бы пришлось вынимать стекло. Пару раз мы с Агатой проделывали это, забывая ключи и захлопывая дверь. Так что я очень ловко могла бы поддеть стекло на веранде садовым ножом, который валялся возле парника. Но ключи все-таки были оптимальным вариантом. Не факт, что за домом не присматривали бдительные соседи, та же Марфа, к примеру.

Машину я оставила далеко от дома, сильно рискуя, что, вернувшись, могу застать ее без колес, а то и вовсе остаться без машины. Но меня сейчас это почти не волновало. На улице было душно. Комары нещадно кусались, но мне было не до них. Я почему-то зябла, сильно нервничала и тряслась от страха, сама не знаю почему. Объективно рассуждая, вряд ли убийца пошел бы туда снова, и тем более, сегодня. Но мне было страшно. Я оперлась о машину и тяжело дыша, пыталась успокоиться. Время шло. На улице совсем стемнело. С трудом справившись с волнением, я полезла на заднее сидение за сумкой, где кроме ключей от дома лежала в косметичке пилочка для ногтей, которой я собиралась отцепить бумажную полоску с печатью. Сумка, которую я потянула в кромешной тьме, за что-то зацепилась. Что-то брякнуло и свалилось на пол, зазвенев, как будто кто ударил в колокол. Я присела от испуга и на ощупь попыталась идентифицировать звеневшую вещь.

Это была театральная шпага. Я совершенно забыла о том, что взяла ее с собой потренироваться в ударах и стойке. Недолго думая, я схватила шпагу и пошла к дому. Странное я, должно быть, представляла зрелище: девица в темной одежде с гламурной сумкой в одной руке и шпагой в другой. Я криво усмехнулась, подумав, что будет, если вдруг натолкнуть на какого-нибудь алкоголика. Разрыв сердца обеспечен!

В доме Марфы еще горел свет. Я постояла перед домом, спрятавшись в кустах, и нервно курила сигарету за сигаретой. Торчать в кустах мне довольно быстро надоело, я плюнула и пошла к дому. Вход дома был скрыт от соседей кустом сирени, так что я решила рискнуть. Если бы мне пришлось ждать еще час-полтора, я умерла бы прямо там от расстройства нервов.

Подцепив пилочкой бумагу, я оторвала печать наполовину, открыла замок и тихонько вошла в дом, стараясь не шуметь. Купленный мной маленький фонарик очень пригодился. В доме все еще было все вверх тормашками, так что я в любой момент рисковала на что-нибудь налететь и собрать всех окрестных жителей. Я не стала терять времени и сразу пошла в комнату Агаты. Она, к сожалению, как раз выходила на окна Марфы и была отделена от них только оградой из сетки рабицы с редкими побегами декоративной фасоли. Я поостереглась включать там свет. К счастью, тусклого света из окна было вполне достаточно, чтобы действовать на ощупь. Я скатала ковер, стараясь делать это как можно тише, подцепила пилочкой плотно подогнанные паркетины и открыла тайник. Сунув туда руку, изнывая от нетерпения, я сразу же нащупала нечто твердое, завернутое в пакет. Я потянула находку вверх. Пакет был увесистый, но не монолитный. Внутри него что-то неохотно перемещалось, что-то упругое, правильной четырехгранной формы. Я шипела от злости и, наконец, выдернула пакет наружу. Едва не разорвав пакет от любопытства, я высыпала его содержимое на пол и онемела.

Это были деньги, много денег. Пачки стодолларовых купюр вывалились на пол внушительной кучкой. Я прикинула на глазок, что здесь не менее двухсот тысяч долларов. Откуда Агата взяла эти деньги? Я была просто ошеломлена, ведь за то время, что я проживала у Агаты, мы пару раз открывали тайник, и он был пуст. Я пригляделась. Среди пузатеньких пачек долларов виднелся белый конверт, в котором было что-то твердое. Я нервно разорвала его. Из конверта вывалились четыре паспорта разных цветов. Не заботясь уже о том, что меня могут увидеть, я включила фонарик и открыла паспорта.

Из двух паспортов на меня смотрело хмурое лицо Володи, в двух была моя фотография. Паспорта, как я поняла, принадлежали гражданам Польши и Германии. Германские представляли нас как Александра и Анну Шварц. В польских мы были Анджеем и Иреной Михайловскими. Я ничего не понимала. Я действительно ничего не понимала.

Я просидела на полу, тупо пялясь на паспорта с чужими именами. Лай соседской собаки вывел меня из состояния ступора. Я воровато выглянула в окно, увидев, что Марфа прогуливается со своей мерзкой болонкой вдоль забора. Собрав документы и деньги обратно в пакет, я закрыла тайник и снова расстелила ковер на полу. Мои дела были еще не закончены.

Я на цыпочках прошла в свою комнату, где в столе валялся телефон Эль-Нинье. Он был совсем разряжен, я злобно чертыхнулась и уже хотела забрать его с собой, как вдруг подумала, что новый телефон, купленный мною взамен утерянного на даче, совсем другой марки. Стало быть, мое зарядное устройство к нему не подойдет. Но вот зарядка от старого сгодится. Я нашла зарядное устройство, воткнула его в телефон и с облегчением обнаружила, что оно подошло. Вместо того, чтобы сразу уйти, я включила телефон, молясь, чтобы он не потребовал пин-код. Телефон включился сразу. Я быстро пролистала меню, нашла телефонную книгу, но в ней были только ничего не говорящие мне имена и фамилии. И тогда я вошла в список вызовов.

В интересующий меня день Эль-Нинье звонил с этого телефона всего четыре раза. Ему звонили дважды, причем последний звонок числился за номером, который был подписан скромно – «Работа». Но номер был не городским, а мобильным. На работу Эль-Нинье звонил незадолго до того, как ворвался в дом Агаты. Не слишком ли позднее время для звонка на работу? И потом, он же нигде, по словам Чайки, не работал…

Наверное, это было наитие. Я не знаю, почему я вдруг вынула свой телефон, ведь номер мне по-прежнему ничего не говорил. Единственный телефон, который я помнила наизусть, был мой собственный. Я набрала номер на собственном телефоне и нажала на кнопку вызова. Через пару секунд номер в моем телефоне исчез и сменился именем «Михаил Соколов», а еще через пару секунд рядом с комнатой заиграла веселая восточная мелодия… И звук рингтона приближался….

Миша ворвался в комнату, одновременно выключая истошно верещавший телефон. В его левой руке было что-то сильно напоминающее пистолет. Не сообразив толком, что делаю, я ударила его пакетом по руке и выбила оружие из руки. Пистолет пролетел над его головой и исчез в коридоре. Растерянный Миша на секунду замешкался. Я изо всех сил толкнула его в грудь. Пролетев пару метров, он врезался в стенку. Я воспользовалась моментом и бросилась бежать. Однако Миша быстро пришел в себя и схватил меня за волосы. Я взвыла от боли, слезы брызнули у меня из глаз. Вереща, как ошпаренная кошка, я старалась извернуться и добраться ногтями до его лица. Миша матерно выругался и ударил меня головой о стену. В последний момент я успела подставить руку, выпустив пакет из рук. Нос разорвался от боли, я почувствовала, как лицо стало мокрым от крови. Миша ударил меня кулаком по почкам. Я задохнулась от боли и сползла по стене. Видимо, посчитав мое сопротивление сломленным, Миша наклонился над пакетом и открыл его.

– Ё-мое! – восхищенно произнес он, и тут я, перекатившись на спину, ударила его каблуком в лицо, вложив в удар всю свою ненависть.

Миша отлетел как минимум на метр. Я подхватила пакет и бросилась к лестнице. Краем глаза, я увидела за спиной какое-то шевеление. Уже стоя в дверях на лестницу я резко обернулась. Позади послышался тихий хлопок. Дверной косяк брызнул щепками. Миша выстрелил второй раз и снова промахнулся. Я побежала вниз к дверям. Позади хлопнуло в третий раз. Пакет в моих руках дернулся, видимо Миша попал в деньги. Позади слышался грохот, Миша летел вниз, перепрыгивая через ступеньки. Я почти добежала до дверей, когда он догнал меня и швырнул на пол. Тяжело дыша, он поднял пистолет. Самое время было сказать что-то драматическое, как в скверных боевиках, чтобы дать время жертве придумать, как ей спастись, но Миша не стал ничего говорить и нажал на курок.

Пистолет тихо щелкнул. Я дернулась, приготовившись умирать, но этого почему-то не произошло. Миша нажал на курок еще раз, но выстрела снова не последовало. Возможно, у него кончились патроны, может быть, патрон заклинило в стволе – не знаю. Мне было не до того. Миша что-то злобно прошипел и бросился ко мне. Я отползала от него, как вспугнутый краб, швыряя в его голову все, что попадало под руку. Не знаю, почему я не кричала, а только яростно дышала. Может быть, потому что тоже чувствовала себя преступницей. Я заползла под небольшой столик, опрокинула его на Мишу, но тот легко отшвырнул стол в сторону и поднял с пола кухонный нож. И в этот момент под моими ногами что-то забренчало, знакомо, словно сделанный из кастрюли набат. Я молниеносно нагнулась и выставила перед собой клинок шпаги. И только тогда Миша перевел дыхание и криво усмехнулся.

– Ты мне зуб выбила, сучка, – злобно произнес он. – Что ты собираешься делать? Попугать меня учебной рапирой?

Он ловко перебросил нож из руки в руку, а потом развел их в разные стороны и поманил меня пальцами, мол, давай, крошка, покажи, что ты умеешь. Ну точно как в плохом фильме. Лично я прекрасно понимала, что защищенной от уколов шпагой я много не навоюю, поэтому быстро опустила клинок на пол под углом и что было силы наступила на него. Шпага сломалась примерно на треть, но это было как минимум на полметра длиннее, чем у Михаила. Он слегка опустил руки и вроде бы изменился в лице, если я не ошиблась, ведь освещение было так себе.

– Не дури, деточка, – весело сказал он. – Брось железяку. Я же тебя на винегрет покрошу.

– Я знаю, – прошептала я. – Вот и буду стараться, чтобы это произошло не со мной.

Миша по-прежнему стоял между мной и дверью. В доме имелся еще и черный ход, но дверь туда была заколочена, так что единственный выход был как раз за спиной моего врага. Миша вдруг медленно пошел на меня, делая нервные движения руками. Не знаю, о чем он думал. Возможно о том, что у меня, рафинированной девочки, обложенной ватой со всех сторон, будет кишка тонка атаковать его, но он не представлял, как я жила в последние месяцы. Нервное напряжение, скопившееся во мне, бурлило и просило выхода. Я в этот момент помнила только о том, что этот человек, который ел с руки моего мужа, и пытался склеить меня еще так недавно, пару дней назад убил мою лучшую подругу. Мысль о Женьке придала мне сил, и я с нервным выкриком, сделала резкий выпад, метя в лицо. В последний момент он успел отбить шпагу рукой, но обломанным концом я все-таки задела его и разрезала щеку.

– Ты что, охренела совсем? – взвыл Миша, схватившись за щеку. К сожалению, он ни на йоту не отклонился со своего места и все так же торчал истуканом напротив двери. Я снова резко дернула шпагой, которая со свистом пронеслась чуть левее его головы. К сожалению, он успел отклониться. Видя, что я настроена серьезно, Миша решил испробовать другую тактику.

– Слушай, – вкрадчиво произнес он, – у тебя в пакете куча денег, нам хватит обоим. Давай договоримся?

– Давай, – согласилась я, даже не подумав опустить шпагу.

– Вот, – обрадовался Миша. – Ты мне всегда нравилась, ты же знаешь…

– Знаю, – кивнула я.

– Давай, опусти свою железяку, и мы поедем в более спокойное место, поделим бабки и разойдемся по-хорошему. А можем не делить. Ты теперь – девушка свободная. Я со своей разведусь, объединим капиталы и заживем как белые люди. Как тебе мое предложение?

– Соблазнительно, – сказала я. – Особенно та часть, где ты предлагаешь деньги не делить. У меня встречное предложение: ты бросишь свой ножичек и отойдешь в сторонку. Я отсюда уйду, а ты пойдешь к ментам и расскажешь, как убивал Женьку и Агату.

– Ты ничего не докажешь, – хмыкнул он.

– Может быть, не докажу. А может быть и наоборот. Менты пробьют телефон твоего дружка и увидят связь с тобой.

– Не увидят, – весело возразил Михаил. – Телефон мне в салоне подарили вместе с номером, номер на меня не зарегистрирован. С тем же успехом ты могла нанять Майорова.

– Тогда другое предложение, – так же весело предложила я. – Я отсюда ухожу, а ты можешь вскрыть себе вены. В общем, я ухожу, а ты делай, что хочешь.

– Дура ты, Алиса, – беззлобно сказал Миша. – Думаешь, ты куда-то денешься с этим деньгами? Да тебя в два счета найдут.

– Я все-таки попытаюсь, – усмехнулась я одними губами.

– Не пойдет, – качнул головой Михаил. – Должен тебя расстроить, но мне очень нужны эти деньги. Иначе меня просто грохнут кредиторы. Так что у меня, извини, выбора нет. Отдай мне пакет.

– Нет, – покачала головой я.

Наверное, он ждал этого ответа, потому что внезапно прыгнул на меня. Я испуганно отскочила в сторону, не выпуская из руки шпаги, но угол удара был уже другим, поэтому сломанный клинок лишь скользнул по его ребрам, разорвав майку и сильно оцарапав кожу. Миша взвыл, как раненый медведь, вырвал шпагу у меня из рук и отшвырнув ее в сторону. А потом он изо всех сил ударил меня кулаком в лицо. Я перелетела через спинку дивана и упала на пол, почти потеряв сознание. Миша склонился надо мной, вырвал из моей судорожно сжатой руки пакет с деньгами. Потолок вращался и падал на меня. На нем появились какие-то всполохи. А я порадовалась, что, наверное, пришло утро, и я не умру ночью, как бездомная кошка. А еще я подумала, что мне очень больно и неудобно лежать на чем то круглом и остром.

– Вот и все, – прошипел мне в лицо Миша, занося надо мной нож. – Конец сказки, Алиса из Страны Чудес! Извини, но из этого лабиринта живым выйдет только один человек!

– Да, – прохрипела я, – только один… – и после этих слов я вонзила ему в горло обломок шпаги, лежавший подо мной.

Нож выпал из его руки. Миша издал странный булькающий звук и страшно выпучил глаза, пытаясь инстинктивно зажать рану руками. Из-под его пальцев хлынул поток черной крови. Миша попытался что-то сказать, но это только вызвало новый поток крови. Он грузно и неуклюже повалился на бок, судорожно дергая ногами. Я с омерзением оттолкнула его ноги и попятилась. В комнате было довольно светло, точно кто-то включил снаружи фонарь. Я отползла от Михаила подальше, стараясь не смотреть на то, как он умирает, но я его слышала еще с полминуты, а потом он затих, выдохнув со свистящим звуком и хрипом.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Сергей. Он успел одним взглядом оценить обстановку: мертвого Михаила, меня и разорванный пакет с кучей денег внутри.

– Ты жива? – воскликнул он, бросаясь ко мне. Я, охая, поднялась с пола.

– Жива, как видишь.

– Что тут произошло? – нахмурился Сергей, схватив меня за плечи и слегка тряхнув.

– Это Миша всех убил, – ответила я. – Женьку, Агату… Он искал тут деньги… А ты как тут оказался?

– Как, как… Тебя искал. Я отлучался тут на пару дней в… общем, в одно место. Мобильные там не работали. Вернулся, а тут такие события. Давай по порядку. Он убил Агату и Женьку?

Я кивнула.

– А почему он искал деньги здесь? – подозрительно спросил Сергей. – Ты же уверяла, что не знаешь, куда они делись.

– Я все сейчас объясню, – сказала я, и тут от дверей послышался знакомый низкий голос:

– Да уж, объясни, пожалуйста. Я так не люблю, когда меня водят за нос…

Захаров стоял у дверей. Рядом с ним находился высокий лысый мужчина с колючим цепким взглядом голодного ястреба. Я даже не пыталась прикидывать свои шансы уйти – шансов просто не было. Ситуация была, мягко говоря, неважная. Мертвый Михаил в одном углу и пакет с деньгами в моей руке переламывали ситуацию в противоположную от меня сторону. Я нисколько не сомневалась, что мне не поверят, что бы я ни сказала. Сергей смотрел на меня хмуро. Захаров – с печалью и каким-то непонятным интересом. На лице лысого вообще не отображалось никаких чувств, а в глазах была вселенская стужа, когда он смотрел на меня, и плохо скрываемое презрение, когда он пялился на Сергея.

– Я ведь тебе почти поверил, – грустно сказал Захаров. – Чтобы такая пигалица смогла окрутить меня вокруг пальца… Это было что-то из области фантастики. Я бы давно оставил тебя в покое. Поручил вот, в память о Володьке, ребятам за тобой приглядывать, чтоб не обидел никто, да и думать забыл. Деньги… Да плевать мне на эти деньги. Я нутром чуял, что с тебя нечего взять, а вреда с тебя живой мне не будет. И только когда я сам подумал, да вон Змей подсказал, что уж больно нехорошая возня вокруг тебя идет, я стал к тебе внимательнее приглядываться.

Лысый мужчина по прозвищу Змей уставился на меня немигающим взглядом. Я поняла, за что он получил такую кличку, но взгляд не отвела и даже криво усмехнулась. Помирать, так с музыкой. Страшно не было. Только где-то в животе гулким комком возилась колючая и неприятная пустота.

– И Сереге ты башку задурила, будь здоров, – хмыкнул Захаров. – Ну, дело молодое, бывает… Он ко мне с докладом ежедневно приходил, и ведь, что характерно, ничего не скрывал. Так что я все знаю. И про Глову, и про дружка твоего озабоченного… Ты ж, голуба моя, Сергея с ним специально стравливала. Даже я не сразу это понял, а Сереге твои округлости так и вовсе свет застили. Так что я решил за тобой тоже приглядеть. И, как видишь, не зря. Нервишки у тебя стали шалить. Вот ты и решила деру дать, за деньгами вернулась, а тут и Соколов нарисовался, не сотрешь. Чего не поделили, голуба? Ты с ним с самого начала в паре работала? Вовку-то как извела? Отравила чем?

Я усмехнулась, бросила пакет на пол и села на подлокотник кресла.

– Глупый ты, Тимофей, – впервые обратилась к нему на «ты» я, – хоть и думаешь, что умный. Ты на меня теперь все повесить решил?

– Ты не скалься, – посоветовал Захаров. – А отвечай, как дело было, пока менты не приехали.

– Да нечего мне рассказывать, – отмахнулась я. – Никому я не врала. Ничего про деньги не знала. И про то, что это Миша нанял этого… Эль-Нинье догадалась только перед самым его приходом сюда. А про то, что деньги в доме, понятия не имела…

Я рассказала про тайник, рассказала, как догадалась набрать на телефоне номер Михаила. Захаров молчал. Змей вдруг ушел наверх, вернулся с двумя телефонами в руках – моим и Эль-Нинье, молча посмотрел на дисплей, а потом, без тени брезгливости обшарил труп Михаила. Вытащив из его кармана телефон, он нажал пару кнопок, посмотрел на дисплей и коротко кивнул Захарову. Тот пожал плечами.

– Это еще ничего не доказывает. Ты про деньги могла не знать, а могла и сама их туда спрятать. Откуда, по-твоему, они там появились?

– Думаю, их туда спрятала Агата, – пожала плечами я. – И ты, и Глова были уверены, что перед смертью Володя затеял какую-то темную игру. Отмытые деньги перевел неизвестно куда, а наличные, вырученные за дом, фирму и машину куда-то спрятал. И спрятал, скорее всего, в этом доме. Мы ведь заезжали сюда незадолго до того, как он попал в больницу. Агате он доверял, она могла знать о том, что он прячет в ее доме деньги. Впрочем, он мог спрятать их и без ее ведома, а она наткнулась на них случайно и спешно решила перепрятать. Не знаю, что произошло в тот день, почему она так спешила. Возможно потому, что неожиданно пришла Женька, а ей Агата бы никогда о деньгах не сказала. Может быть, потому что в дом ворвался Михаил, и Агата сунула деньги туда, где бы их не нашел никто, кроме меня. Думаю, правды мы уже не узнаем.

– А ты знала, что Володя затеял какую-то игру?

– Нет, – отрицательно покачала я головой, – но подозревала, что что-то не так. Он нервничал, плохо спал по ночам и без конца куда-то звонил. Так что, если ты все-таки интересуешься, куда он дел ваши деньги, ничем тебе помочь не могу.

Захарову надоело стоять. Он уселся в кресло, напротив чудом уцелевшего журнального столика из стекла, на котором стояла шахматная доска с каменными фигурками.

– Пять. Миллионов. Долларов. – четко выговорил он, выделяя каждое слово. – Это тебе не стакан семечек. Он должен был куда-то их деть. И я, красавица моя, тебе ничуть не верю. Мутная ты, лиса Алиса… Темная лошадка, как вот этот конь… – Захаров повертел в руках фигурку и поставил ее на доску с глухим стуком.

– Ты же знаешь, что Володя меня никогда не подпускал к делам, – устало сказала я.

– Да откуда я знаю, что у него было в голове? – огрызнулся Тимофей. – Я никому сейчас уже не верю, а уж тебе и подавно. Так что в твоих интересах нам все рассказать и как можно скорее. Не тяни время. Если тут окажутся менты, тебе будет только хуже. Сядешь за убийство.

– Да пошли вы, – равнодушно сказала я. – Каяться мне не в чем. А живой я отсюда и так не уйду. Так что если мне и суждено сегодня сдохнуть, мне будет гораздо приятнее умирать с мыслью, что ты остался с носом.

– Она врет, – негромко сказал вдруг Змей. – Не все она сказала.

– Я тоже так думаю, – вздохнул Захаров и повернулся к Сергею. – Давай, бери свою красавицу, и поехали к нам. Думаю, ей там проще будет во всем покаяться.

Сергей подошел ко мне. Я безучастно смотрела в его глаза, думая, что снова жестоко ошиблась. Рыцари вымирают, и то, что досталось мне, было лишь жалкой имитацией.

– Ты сказала правду? – тихо спросил он.

– Я всегда говорила тебе правду, – так же негромко, но твердо ответила я. Терять мне было нечего.

– Кафе «Элефант», Рим, каждый первый понедельник месяца, в шесть часов, – произнес он и вдруг резко повернулся к Захарову и Змею, направив на них невесть откуда взявшийся пистолет.

– Ты чего? – удивился Захаров. Змей не сказал ни слова, но подобрался, как тигр, готовящийся к прыжку.

– Отойти от дверей! – приказал Сергей. – Я не шучу! Змей, не вздумай даже дернуться. Ты же знаешь, с такого расстояния я не промахнусь!

Змей не двигался с места. Захаров посмотрел на Сергея с сожалением, потом взял с шахматной доски фигуру и повертел в руках.

– Пешка… – негромко сказал он, – кто бы мог подумать… Змей, отойди…

Лысый мужчина повиновался, не сводя с Сергея тяжелого взгляда. Тот скосил глаза на меня.

– Бери деньги и уходи. Ты все поняла?

Я кивнула и осторожно подняла с пола тяжелый пакет. Захаров смотрел на меня и ядовито улыбался. Змей не сводил взгляда с Сергея.

– А как же ты? – спросила я.

– Потом, – не поворачиваясь, сказал Сергей. – Все потом…

Я выскользнула за дверь. В двух машинах сидели какие-то люди, но на мое счастье, никто не смотрел в мою сторону. Я шмыгнула за куст сирени и выбралась на улицу через соседский участок. Добравшись до машины, я рванула домой. Мне нужно было торопиться. Счет шел на минуты.

Я не стала собирать вещи, мне было не до этого. У меня были деньги, были документы и несколько минут форы. Я оставила на своих местах все, кроме своих документов, шкатулки с драгоценностями и собаки. Пес очень стеснял бы меня в дороге, но бросить последний осколок своей жизни я не смогла. Мне предстоял долгий путь в другую страну, как можно дальше от претензий местной мафии. Пес радостно скакал вокруг меня. Я запустила его в машину и, бросив последний взгляд на дом, уехала. Мне предстояло выбраться из города незамеченной, так как все посты ГАИ были уже наверняка предупреждены, выискивая маленькую «Хонду». Но мне было все равно. Я ехала к незаметному проселку, на который в прошлый раз не смогла попасть. Тогда моя компания была веселее: в багажнике ехал труп Эль-Нинье, а салоне тряслась Женька. А сейчас я была совсем одна, если не считать Бакса. И если сейчас я смогу выехать на проселок незамеченной, буду считать, что мне повезло…

Эпилог

Я лениво потягивала кофе, глядя сквозь богато украшенную витрину на праздничную улицу. В кафе было малолюдно. Первый понедельник января выпал на второе число. Я просидела в кафе уже лишних полчаса и готова была уйти, чтобы снова, как каждый месяц, доехать до вокзала и умчаться на поезде в небольшой провинциальный городок, изобилующий обедневшими дворянами.

Я жду Сергея уже пять месяцев, в глубине души понимая, что он никогда не придет. Захаров вряд ли простил ему предательство, Сергей наверняка знал, что ему не удастся выбраться, но решил рискнуть. Ради чего? Ради меня? Иногда, осмысливая свои поступки, я сомневаюсь, что достойна такой слепой любви.

Когда Сергей спросил меня, насколько сильно я любила своего мужа, я не сказала ему всей правды. Что я должна была ему сказать? Мои чувства к Владимиру были чем-то большим, чем любовь. Я была ему благодарна, я платила ему своей преданностью, как собака, которая, даже умирая, лижет руки своего хозяина. Я старалась быть хорошей женой, и мне не в чем было себя упрекнуть. И если бы Сергей спросил, кого я любила сильнее, я бы… Я бы ничего не ответила, потому что не знала бы, что ответить. Наверное, мужа я любила сильнее, но Сергей, несмотря на наше весьма непродолжительное знакомство, оставил в моей жизни яркий след. И, наверное, поэтому я сижу тут каждый месяц, подозревая, да что там, зная, что он сюда не придет.

Я расплатилась за кофе и вышла. Теперь я приеду сюда уже в феврале. Февраль в Италии совсем не такой, как в России. А еще здесь очень много моря, и солнца, и какого-то веселого сумасбродства. Богатой женщине легко жить в любом городе мира. Но если ей при этом приходится скрываться, то вести себя приходится очень осторожно, что я и делала.

Володя, подозревая, что его дни сочтены, прежде всего, беспокоился обо мне. Зная, что Глова решил избавиться от него, Володя придумал, как обойти хитрого Петра Ильича. Пять миллионов долларов нужно было спрятать. Если бы не перенесенные инфаркты, Володя поступил бы проще. По готовым паспортам мы уехали бы в любую страну и припеваючи жили на эти деньги, стараясь не привлекать к себе внимания. Но болезнь внесла свои коррективы в его планы…

– Я умираю, малыш, – сказал он мне, недолго придя в себя в больнице. Я отрицательно мотала головой, говорила какие-то нелепости, но он уже все знал, он чувствовал, что скоро уйдет и оставит меня одну.

– Я очень боюсь за тебя, – прошептал он, поднимая руку, с привязанной к ней резиновой трубочкой. – Хотел сделать все, чтобы ты ни в чем не нуждалась, чтобы не боялась… И не успел… Я не смогу тебя защитить…

– Володечка, – плакала я, утирая слезы, – не нужно говорить, потом все скажешь…

– Сейчас… – Его слегка затуманившийся взор стал на миг цепким. – Сейчас… Ты все получишь… Все… Я сделал то, что ты просила…

Больше он ничего не сказал, а я тогда не поняла, что он имеет в виду. Озарение не пришло ко мне и в дальнейшем. Так что я ничуть не соврала Захарову, пытаясь убедить его, что не знаю, куда муж спрятал деньги. Не знаю, почему я, убегая и дома навсегда, вместе с паспортом, свидетельством о рождении и кучей других документов, схватила и письмо из Праги. Возможно, потому что оно лежало в общей куче, а мне недосуг было разбирать все бумаги.

Выехав из города, я бросила машину в лесу, и до ближайшего населенного пункта добиралась на попутках. Пес, которого я поначалу считала обузой, здорово помог мне. При виде здоровенного и недружелюбного Бакса водители остерегались распускать руки и не пытались расположить меня поближе к себе. На электрике я добралась до соседнего города и там затаилась на несколько дней. Деньги творят чудеса. Я купила маленькую неприметную машинку и поехала дальше. Не жалея денег, я бросила машину в следующем городе, купила новую и снова двинулась в путь. За месяц я сменила шесть автомобилей и пять городов. Не знаю почему, но никто всерьез мной не интересовался.

Мне здорово помогли девчонки из турагентства. На самолете я вылетела в Варшаву по туристической визе. К сожалению, взять с собой драгоценности я не смогла, чтобы не привлекать к себе внимания. Я могла бы арендовать ячейку в банке, но поступила проще, зарыв шкатулку в лесу под приметным деревом. Надеюсь, что когда-нибудь я смогу их забрать. Ну, а если не смогу, что тут поделать… Я не смогла расстаться только с собакой и всюду таскала его с собой. В Варшаву я прилетела еще как Алиса Мержинская, а там превратилась в Ирену Михайловскую. Если до Варшавы за мной еще кто-то и следил, то дальше мой путь потеряли.

Измученная долгими скитаниями, постарев на пять лет, я прибыла в Прагу. Я отсыпалась пару дней на съемной квартире, потому что в гостиницу с собакой меня бы не пустили, а искать такой отель, чтобы там мой пес мог остаться на ночь, у меня не было сил. И только потом я пошла искать нотариуса.

Мой муж оказался более прозорливым, чем от него можно было ожидать. После моей первой поездки в Прагу, он побывал там еще дважды. Володя нашел моего отца и предложил ему сделку. Он поместил папу в хорошую клинику в обмен на требование оставить меня единственной наследницей своего капитала. Отец не хотел умирать, чувствовал передо мной вину за загубленное детство и поэтому охотно согласился. Володя окружил его заботой, запретив общаться с внешним миром. Тщательно подобранный персонал клиники обеспечил полную анонимность своим пациентам. Отец пережил Володю всего на несколько дней. Спустя полгода я вступила в права наследства.

Никто не подумал искать пропавшие пять миллионов долларов в Праге, на счету моего отца. Володя позаботился обо всем. Здесь меня ждали доверенные люди, обеспечившие мне надежный тыл. Я прожила в Праге несколько месяцев, получила пять миллионов долларов, еще пару новых паспортов, и уехала в Италию. И с тех пор я живу здесь.

Content

Георгий Ланской
Козырная пешка

Эпилог