Андрей Борисович Троицкий

Раскрутка

Глава первая

С утра пораньше Диму Радченко вызвал в кабинет хозяин адвокатской фирмы Юрий Семенович Полозов. Дима плелся по длинному коридору на ту половину, где сидит начальство, гадая про себя, какая муха укусила Полозова, который встречался с адвокатами не чаще двух-трех раз в месяц, и непременно после обеда.

В кабинете начальника Радченко разложил на столе папки с бумагами и собрался с мыслями, пока босс трубил в телефонную трубку. Закончив разговор, Юрий Семенович, одетый в летний костюм и шелковый галстук в оранжевую полоску, вышел из-за стола и показал в улыбке ровные зубы, напоминающие белый забор. Он с чувством тряхнул руку подчиненного и даже похлопал его по плечу. Таких почестей Радченко удостаивали всего несколько раз, когда в судах он с блеском выигрывал заведомо проигрышные дела. Значит, предстоящий разговор не сулил ничего хорошего.

– Я просмотрел, чем ты сейчас занимаешься, – присев напротив, за стол для посетителей, Полозов положил перед собой большой почтовый конверт, постучал по нему кончиками пальцев. – В основном рутина, быт. С такими вопросами разберется безграмотный и безмозглый адвокат, назначенный государством. А тебе, старшему партнеру адвокатской конторы, копаться в этом навозе – только терять квалификацию. Сейчас же передашь дела Епифанову. Для тебя есть кое-что поважнее.

– Я просто партнер, – вставил Дима. – Не старший. Просто – партнер.

– Вот как? – удивленно вскинул брови Полозов. – А я почему-то решил… М-да, упустил из виду. Это моя вина, Димыч, извини. Тебе сколько лет?

– Тридцать шесть скоро стукнет.

– Для настоящего адвоката возраст младенческий. И все же пора подумать о твоем повышении. И хорошая премия будет не лишней, а?

Он достал из кармана записную книжку в переплете змеиной кожи и золотым карандашиком нарисовал какую-то бесполезную загогулинку. Радченко убрал папки с бумагами в портфель и заскучал. Так и есть: в этот конверт, что лежит на столе, начальник положил нечто такое, отчего надолго пропадет сон, праздники превратятся в будни, а светлый день в темную ночь. Разговоры о повышении, о продвижении, о служебном росте, стремительной карьере и солидной премии начинались в те минуты, когда на Радченко вешали тухлое дело.

– Короче, для тебя есть работа, совершенно особое деликатное поручение, – Полозов сделался серьезным, – я двое суток подбирал кандидатуру и сделал окончательный выбор.

– Спасибо, – промямлил Димыч.

– Тут нужен человек молодой, но уже с опытом. Настырный, умеющий доводить все до конца, не наложить в штаны в минуту опасности. И главное, надо держать язык за зубами. Я не буду долго распинаться о нашей фирме, ведь ты не пришел ко мне наниматься младшим юрисконсультом. Ты знаешь, с кем мы работаем, какие берем дела и все прочее. Репутация – вот наш главный актив. А репутация у нас безупречна. Но это дело, оно немного того… С душком. Я долго думал. Были сомнения, брать его или вежливо отказаться.

Адвокатская фирма свалилась в руки Юрия Семеновича, как зрелый плод с яблони, когда ее прежний хозяин Саморуков отошел от дел, передав контору в доверительное пользование Полозову, а позже продал свою долю. Саморукова лечили в лучшей швейцарской клинике, но передовая медицина, выставив вдове покойного астрономический счет, отступила на заранее подготовленные позиции. Вот уже более года Полозов владел конторой единолично. Он в отличие от неисправимого либерала Саморукова обладал волчьей хваткой, всегда держал нос по ветру и сумел привлечь много клиентов, давно потерявших счет своим деньгам. За дела «с душком» он брался только в тех случаях, когда запах больших денег перебивал все остальные запахи.

– Мы часто отказываемся от выгодных предложений только потому, что они кажутся сомнительными. И это дело, – Полозов постучал пальцами по конверту, – может показаться тебе немного странным. Но когда ты разберешься в его сути, поймешь: миссия у тебя благородная. Надо защитить хорошую женщину и спасти ее репутацию. Певица Ольга Дунаева, слышал? Кстати, Дунаева – псевдоним нашей героини. По жизни она Петрушина.

Радченко выразительно поморщился.

– Что, не твой вкус? – усмехнулся Полозов. – Эстрадный стиль, попса? Слишком пошло, низко и даже вульгарно? Тебе бы Джими Хэндрикса или на худой конец «Криденс»? Угадал? Но разговор не о наших музыкальных вкусах. Речь идет о чести человека, прекрасной умной женщины, возможно, даже о ее жизни.

Полозов продолжал изъясняться высоким штилем, а Дима гадал про себя, сколько денег слупил его шеф с этой эстрадной звезды. Наверняка вскрыл ее на всю наличность, выпотрошил легко и элегантно. А Дунаева еще спасибо говорила и вытирала глаза платочком. Полозов всегда находит свой единственно верный подход к людям – ключик к их сердцам, бывает красноречив и убедителен, когда видит наличность. Но, если позабыть о довольно прохладных отношениях с начальником, Полозову надо отдать должное – он знает свое дело. Иначе не сидел бы в этом кресле. Покойный Саморуков, продавая свой бизнес этому человеку, не ошибся. Старик вообще редко ошибался в людях.

– Димыч, проснись, – Полозов нахмурил брови, – а то…

– Я вас слушаю. – Радченко постарался придать своей физиономии осмысленное выражение. – Это у меня манера такая: глаза закрывать, когда задумываюсь.

– Странно. Раньше не замечал за тобой таких ужимок. Ладно, проехали. Итак, все началось одним прекрасным утром. Известная певица и привлекательная тридцатипятилетняя женщина проснулась в своем новом загородном доме, особняке дворцового типа. Обустройством гнездышка она вместе с мужем занималась целый год и немного устала, поэтому решила устроить себе выходной день. Муж уехал в город по делам, семилетний Максим еще спал. А бдительная няня караулила его чуткий утренний сон. Никаких дел на горизонте. Она отдернула занавески и увидела прекрасное весеннее утро, восходящее солнце над полосой леса, лужицы, еще схваченные корочкой льда, стволы березок… Дунаева выпила кофе в столовой и поднялась в кабинет мужа. Подошла к стеллажам с книгами и переставила с места на место пару деревянных статуэток, купленных в Японии.

– Именно японских? – усмехнувшись, уточнил Радченко.

– Именно, – с достоинством кивнул Юрий Семенович. – По большому счету, это не имеет значения, японскими были те фигурки или китайскими. Я просто горжусь тем, что у меня прекрасная память на мелочи, профессиональная. Хотя бумаги из этого конверта я читал всего один раз. Итак, наша клиентка занималась в кабинете какой-то чепухой. А потом села к компьютеру, подключилась к Интернету и открыла почтовый ящик, куда попадают письма поклонников. Она хотела прочитать какую-нибудь приятную чепуху: «Ваши песни дарят мне надежду и силы радоваться своей судьбе, гордиться своими близкими» и так далее. Дунаева нажала кнопку клавиатуры. И все. На этом закончилась прежняя налаженная, счастливая жизнь хорошего человека и начался кошмар, похожий на страшный сон, который длится несколько месяцев и не думает кончаться, а только набирает силу.

Полозов остановился, вытащил из деревянной коробки тонкую сигару, прикурив от настольной серебряной зажигалки, пустил к потолку струйку дыма и вопросительно посмотрел на подчиненного. Дима сказал те слова, которых от него ждал начальник.

– Да, вы меня заинтриговали. Без дураков.

– Тогда попробуй угадать, что было в почтовом ящике.

– Письмо, разумеется, что еще там могло быть. С угрозами. Скорее всего, это шантаж. Какой-нибудь подонок угрожал обнародовать интимные фотографии Дунаевой. У нее наверняка была связь на стороне. Даже не связь – так, легкое увлечение. С любовником она давно порвала, почти забыла его. А фотографии остались. Потому что этот малый – сообразительный сукин сын. В точку?

– Ну, не совсем. Только по части фотографий. Для классного юриста, который специализируется на уголовных делах, ты мыслишь слишком шаблонно, схематично. В почте действительно оказались три черно-белые карточки. Труп молодой женщины. Тело лежало на земле, к коже прилипли сосновые иголки. Одежда разорвана в клочья, несколько ножевых ранений в грудь и живот, горло перерезано. Фотографии сопровождала короткая подпись: «Наверное, она сильно мучилась перед смертью. Как думаешь?» Вот так, Дима… Остальное узнаешь из этих документов.

Он передал увесистый конверт Радченко и добавил:

– Тут рассказ Ольги Петровны Дунаевой, ее предположения, догадки и много чего еще. Плюс досье, которое наши детективы собрали на певицу, а также на ее супруга Гвоздева Анатолия Васильевича, бизнесмена. Впереди у тебя день, чтобы просмотреть бумаги, еще день, чтобы составить план действий. А послезавтра к шести вечера эстрадная звезда ждет тебя в своем загородном доме. Она готова ответить на все вопросы. А я рекомендовал тебя с самой лучшей стороны. Перехвалил, как всегда.

– У вас золотое сердце, – с кислой улыбкой ответил Радченко.

– В пятницу ты придешь в этот кабинет, переполненный новыми идеями. Усек? Кстати, Димыч, я тебе завидую. Меня вот певицы в гости не зовут. Мордой не вышел и вообще… Проклятый возраст. Больно сознавать себя лежалым товаром, который не пользуется спросом. Но ты – другое дело. Романтический мачо. А Дунаева твоя ровесница, очень сексапильная особа. Но ты в гостях не забывайся. Хотя бы при первой встрече не дай затащить себя в койку. Держись гордо, даже надменно. Мол, я себе цену знаю, а певицы, манекенщицы и балерины на меня пачками вешаются. Едва успеваю их отшивать.

Полозову так понравилась собственная шутка, что он засмеялся.

* * *

– Вот так я ударил… – Игорь Перцев выбросил вперед тяжелый кулак и застыл с вытянутой рукой. – Прямой в верхнюю челюсть. И продавец слетел с катушек.

Следственный эксперимент с выездом на место проходил в душном и тесном строительном вагончике, приспособленным под магазин. Майор убойного отдела Юрий Иванович Девяткин глянул на следователя прокуратуры, юриста третьего класса Леонида Ефимова, заполнявшего протокол, и двух свидетелей, женщин – продавцов дневной смены, безмолвно стоявших по эту сторону прилавка. Женщины были напуганы и глядели на Перцева так, будто он, спустя два месяца после расправы над их коллегой, продавцом Рафиком Айвазяном, вернулся сюда, чтобы поубивать остальных работников магазина.

– Давай дальше, – сказал Девяткин. – Что ты сделал, когда ударил продавца?

– Я запер входную дверь изнутри, – сказал Перцев. – Перелез прилавок и забрал выручку из кассы. Деньги рассовал по карманам.

– Показывай, – приказал Девяткин.

Перцев перебросил ногу через прилавок и, оказавшись с его внутренней стороны, шагнул к кассе.

– Сколько денег ты взял? – Ефимов поправил очки в золотой оправе.

– Я не считал. Не до того было.

Перцев задумался, потер запястья. Только что с него сняли браслеты, чтобы он показал, как все случилось тем мартовским вечером, когда он сошел с электрички, отмахал пару километров от станции и оказался здесь, на дальней улице подмосковного городка. С одной стороны стояли желтые пятиэтажки жилых домов и корпус механического техникума, с другой – тянулся забор, за которым ржавели гаражные боксы, предназначенные под снос. По словам Перцева ругаясь последними словами, брел вдоль забора и прикидывал, в каком доме живет та бабенка, случайная знакомая, которая назначила ему свидание вчера в московском кафе «Парус». Да вот беда, бумажка с адресом той особы вывалилась из кармана. Перцев не запомнил ни телефона, ни номера дома. Только название переулка – Строительный и номер квартиры – десятая.

Уже гасли огни в окнах, он прошел улицу до конца, развернулся и потопал обратно. Что делать дальше, Перцев еще не решил. Домов в Строительном переулке – дюжина. Если заходить в каждый и звонить в десятую квартиру… Попробовать можно, но сначала бы неплохо промочить горло, чтобы согреться. В электричке по дороге сюда он махнул чекушку водки, но хмель уже выветрился. Перцев остановился возле строительного вагончика, поднялся по ступенькам вверх и толкнул дверь. Посетителей – никого, продавец Айвазян, сидел на стуле и листал вчерашнюю газету. При появлении покупателя отложил чтиво и поднялся на ноги. Решение созрело в бедовой голове Перцева за две-три секунды. Продавец не успел раскрыть рот, как оказался на полу с разбитой физиономией.

– Я заглянул в подсобку, вот в эту дверку, и увидел ящики с консервами, – сказал Перцев. – Это заняло всего несколько секунд, а когда я повернулся, продавец уже стоял на ногах. Он держал над головой увесистый топор. Он сделал шаг ко мне. Места тут немного.

– Совершенно верно, – кивнул следователь прокуратуры. – Полезная площадь торгового павильона ограничена.

Он снова склонился над бланком протокола, лежавшим на прилавке. Следователь прокуратуры был молодым парнем, это одно из первых убойных дел, что ему достались. Ефимов держался с достоинством и в синем форменном мундире, пошитом на заказ в ведомственном ателье, выглядел очень торжественно, как свадебный генерал. Он знал, что темно-синяя форма ему к лицу, она придает солидности и значительности, поэтому надел мундир, а не штатский костюм. Девяткин отошел к окошку и присел на стул, наблюдая, как, перекурив, направились к казенной «Волге» два оперативника с Петровки, приехавшие вместе с ним. Конвойные, доставившие сюда Перцева, спасаясь от дождя, спрятались в фургон ЗИЛа, в котором перевозили арестантов. И сейчас наверняка режутся в карты, дожидаясь, когда закончится эта байда и они, заковав подследственного в наручники, полетят обратной дорогой в родную тюрьму.

Ефимов строчил протокол. Продавщицы в застиранных халатиках, понурившись, стояли у двери. В эту секунду необъяснимая тревога облаком набежала на душу Девяткина. Показалось, что где-то рядом, совсем близко, его подстерегает смертельная опасность. Откуда появилось это чувство и куда пропало – не понять. Девяткин решил, что волноваться не о чем, ситуация под контролем.

– У меня не было выбора, – оживленно жестикулируя, говорил Перцев. – Вопрос стоял так: или он, или я. И на размышления – пара секунд, не больше. Когда рука с топором пошла вниз, я перехватил ее в запястье. Вот так… В левой руке я уже зажал самодельный нож.

Перцев показал, как именно перехватил руку продавца. Ефимов, расчехлив цифровой фотоаппарат, сделал несколько снимков, задал пару уточняющих вопросов и снова стал фотографировать Перцева. Продавщицы переглядывались, они живо представляли себе картину расправы, – и становилось страшно. В эту минуту бабы твердо решили писать заявления по собственному. Не ровен час в магазин ввалится еще один такой вот Перцев с ножом в кармане и тогда… Господи, спаси.

– Я ударил первым, под сердце. Клинок вошел легко, как в масло. Попал между ребер. Тогда этот малый выронил топор, осел на пол и повис на мне. И я нанес второй удар, в горло. Сбоку. Вот так… И все было кончено.

Перцев перевел дух и вытер ладонью выступившие на лбу капельки пота.

– Только запишите, что умысла калечить продавца, тем более убивать его я не имел. Лежал бы он себе спокойно, а не хватался за топор – и цел бы остался. Я защищал свою жизнь. Так и запишите.

– В момент убийства на вас были перчатки?

– Холодно, я их не снимал, когда вошел в этот сортир. Ну, то есть в магазин, – сказал Перцев.

– Ваши дальнейшие действия?

– Я хотел уйти, но тут вспомнил о ящиках с консервами, что лежали в кладовке. Короче, в ту пору я сидел на мели. Каждую копейку считал. А тут столько добра. И я подумал: почему бы не прихватить пару ящиков? Те, что подороже. Консервы – те же деньги. Сам не съешь, так двинешь кому. Я покопался в карманах потерпевшего. Вытащил связку ключей. В ящике прилавка нашел плоский фонарик. Наверное, тут часто отключали свет, вот и держали под рукой эту хрень.

– То есть фонарь?

– Совершенно верно, – кивнул Перцев. – Фонарь. Я запер изнутри входную дверь и погасил свет. Еще минут десять копался в кладовке, выбирал что получше. Но, как назло, попадался один мусор. Всякая килька в томате и прочая мура. Да еще фонарик совсем дохлый. Минут десять рылся. Наконец нашел говяжью тушенку и сардины в масле, прибалтийские. Открыл заднюю дверь, ящики – на плечи. И спустился по лесенке вниз.

– Ты заранее наметил, где спрячешь ящики?

– Нет, поначалу хотел поймать тачку. И двинуть к Москве. А потом, когда спустился, увидел дыру в заборе. Я заглянул в проем. Там старые брошенные гаражи. Шел дождь со снегом. Я подумал, что к утру следов не останется. Ящики можно спрятать поблизости. Ни одна собака не найдет.

* * *

Девяткин думал о том, что прокуратуре не терпится закрыть дело об убийстве продавца, которое неделю назад казалось бесперспективным. Поэтому Ефимов не обращает внимания на некоторые нестыковки в рассказе. Перцев увлекается спортом, он презирает пьющих людей. А тут чекушку выпил в электричке. Приехал неизвестно куда, не поймешь зачем. Личность женщины, с которой он якобы свел знакомство в кафе «Парус», не установлена. Перцев даже имени ее не вспомнил. Ограбление магазина и убийство продавца, – шутка сомнительная. И хотя втирает он складно, вопросов – выше крыши. Перцев не тот человек, кто прольет кровь ради скромной выручки и пары ящиков консервов.

Третий месяц этого кренделя держали в «Матросской тишине» по обвинению в убийстве авторитетного московского бандита Геннадия Салимова по кличке Сало и его телохранителя. Втроем они резались в карты на съемной квартире. Перцев перестрелял своих партнеров, потому что между ними возникла ссора, якобы покойный авторитет обложил его матом. Расстреляв обойму, он решил скрыться. Но за дверью ждали оперативники, которые вели наблюдение за Салимовым. Стояла глубокая ночь, Перцев, бросив пистолет, распахнул окно, перелез на соседний балкон, оттуда на водосточную трубу и стал спускаться вниз. Он наверняка ушел бы от погони, но между вторым и третьим этажом проржавевшая секция трубы просто развалилась на части. Перцев полетел вниз и повредил лодыжку. Он сидел на асфальте и курил, когда оперативники надели на него браслеты.

Неделю назад он неожиданно взял на душу убийство Айвазяна. Никто не тянул Перцева за язык, он сам попросился на допрос. Интерес подследственного вырисовывается ясно: за двойное убийство ему намотают, как минимум, пятнашку строгача. За Айвазяна к этому сроку добавят еще года три. Не так уж много. Видимо, кто-то из уголовных авторитетов попросил, точнее, потребовал, чтобы Перцев повесил на себя этот труп. Взамен красивая жизнь на зоне: усиленное питание, работа библиотекаря или хлебореза, возможно, даже девочки. А если Перцев заупрямится, то может до суда не дожить. И он честно отрабатывает аванс.

Теперь полагается закрепить показания с выездом на место, составить протокол в присутствии понятых, начертить план магазина и прилегающей местности. Дорогу, по которой Перцев уходил к гаражам, взвалив на плечи ящики с консервами. Обозначить место, где была спрятана добыча. Ни милиция, ни прокуратура не имеет ничего против этого спектакля. Нераскрытое убийство никому не нравится, портить блестящие статистические показатели не хочется. Кажется, только молодой следователь Леня Ефимов искренне верит в рассказ Перцева и радуется, что расколол матерого грабителя и убийцу.

Девяткин почесал нос и подумал, что примета сбудется, сегодня вечером он приглашен на день рождения к старому приятелю врачу Хрустову. И наверняка уйдет из ресторана на бровях, в противном случае приятель, который ненавидит трезвость во всех ее проявлениях, обидится на всю оставшуюся жизнь. Загвоздка в том, что до начала торжества всего-то три с половиной часа, а еще за подарком надо заехать домой. Он вручит Хрустову барометр в массивном деревянном корпусе и толкнет тост о переменчивости погоды и постоянстве настоящей мужской дружбы, которой все нипочем, даже житейские бури и ураганы. Красиво, образно и в некотором смысле поэтично…

* * *

Путь до особняка на Рублевском шоссе, где свила гнездышко Ольга Петровна Дунаева, отнял минут сорок. Радченко, пробившись сквозь плотный поток машин на серебристом мотоцикле «Харлей-Девидсон», сумел не пропустить нужный поворот, тормознул перед вахтой. Это были два добротных дома с толстыми стенами из природного камня и окнами, похожими на крепостные бойницы.

Внутри наверняка глубокие погреба и просторные, под завязку набитые современными стволами, в том числе автоматическими, оружейные комнаты. В таких сооружениях можно сутками держать оборону против полка морских пехотинцев. И морпехам придется несладко. Радченко знал, что этот поселок на двести пятьдесят домов охраняют триста вооруженных до зубов и отлично обученных бойцов частной охранной фирмы, как правило бывших офицеров и прапорщиков, прошедших курс спецподготовки. Кроме того – личные телохранители тех господ, что здесь проживают. Вместе с ними набирается более тысячи парней, которые на «ты» с любым видом оружия.

Навстречу Радченко вывалились пять здоровых лбов, одетых не в камуфляж, а стильные костюмы, белые сорочки и модные галстуки. Подозрительно покосившись на «харлей», принялись выспрашивать, к кому приехал гость. Мотоциклисты не внушали доверие охране. Старший по группе вернулся к свою крепость, пару минут разговаривал по телефону. Закончив беседу, неторопливо спустился вниз по ступенькам и, погладив пальцем узкую полоску усов, вежливо предложил юристу пройти за ним в помещение. В просторной комнате, где по стенам были развешаны большие фотографии поселковых особняков, Радченко предложили развести руки в стороны и раздвинуть ноги.

– Если бы Ольга Петровна предупредила, что я подвергнусь беззаконной процедуре личного обыска, то, пожалуй, я перенес бы нашу встречу в другое место, – сказал Радченко.

– Таковы порядки. – Старший охранник прошелся по спине и ногам металлоискателем.

– Так поступают со всеми гостями или есть исключения? – Радченко сказал себе «только не заводись» и сделал все, чтобы оставаться спокойным.

– Только с адвокатами, – усмехнулся старший.

– Откуда вам известно, что я адвокат?

– У нас не вечер вопросов и ответов и не развлекательная викторина, – насупился мужик. – У вас ключи в кармане? Пожалуйста, на стол. Кстати, опустите руки.

Дима бросил на стол связку ключей. Старший осмотрел их, сосредоточил внимание на брелке, похожем на футбольный мячик. Нажал пальцем крохотную кнопку, засветилась лампочка. Подумав, старший опустил связку в ладонь Радченко.

– У вас есть при себе оружие? Ну, в мотоцикле?

– Я не ношу оружия.

– Мобильник, смартфон, видеокамера, фотоаппарат или карманный компьютер у вас имеются?

– Только мобильник. И смартфон.

– Придется оставить это здесь. Получите, когда будете возвращаться обратно. На всякий случай предупреждаю, на территории поселка строго запрещено делать фотографии или вести съемку. Запрещено пересекать границы участков. Если вы все-таки утаили от нас какой-нибудь хитрый электронный прибор… У вас будут неприятности, можете не сомневаться. Таков порядок.

– Кто завел этот… – На языке вертелись самые грязные ругательства, но Дима сдержался. – Хочу знать, кто придумал эту процедуру, хочу посмотреть на этого… И задать ему пару вопросов. Я приехал в гости к человеку, чье имя знает вся страна…

– Если вы будете вести себя неадекватно, ваша встреча не состоится.

В окошко Радченко видел, что в пластиковом кофре, укрепленном на заднем крыле мотоцикла, бесцеремонно роется парень в темном костюме. А покрышки и движок «харлея» осматривают еще два идиота. Интересно, что они хотят найти? Разумеется, гости, заворачивающие в этот поселок, не подвергаются этой унизительной процедуре допроса и личного обыска. Но бывают исключения.

Когда вышли на воздух, старший объяснил, как проехать к дому певицы.

– Сначала налево, потом возьмешь правее. Доедешь до белой скульптуры на развилке, там сходятся улицы, потом налево и до конца. Предупреждаю: скорость на территории поселка двадцать километров. Если превысишь, тогда…

– Откроете огонь на поражение? – Юрист стянул с головы цветастую косынку, стягивающую волосы, сунул ее в карман кожаной куртки. – И срежете меня с первого же выстрела. Прошу только об одном: цельте в голову, чтобы я долго не мучился.

– Сделаем, как ты просишь. – Физиономия старшего по группе оставалась хмурой.

Глава вторая

Перцев потянул на себя створку ворот беспризорного бокса без номера. Он мог бы не трудиться: вторую створку давно сняли с петель и утащили. Строительство жилого массива еще не началось, поэтому на территории бывшего гаражного кооператива «Прибой» творили, что хотели, бомжи, бродячие собаки и ребятишки из домов через улицу. Девяткин и оперативник Валера Поляков вошли внутрь следом за Перцевым, следователем прокуратуры и понятыми, потому что мокнуть под дождем не хотелось.

Бокс, кое-как слепленный из кусков жести, был просторный, две машины запросто встанут, но настолько старый и ветхий, что стены проржавели насквозь. Пальцем ткни – развалятся, а крыша – как сито. Хорошо хоть дождик не сильный. Пахнет сырой собачьей шерстью, вокруг полно разного хлама. Продавленный пружинный матрас, обрезки досок, ворох истлевшего тряпья в углу, заднюю стену подпирает лист фанеры, потемневший от времени и разрисованный похабными картинками.

– Я тащил консервы, вокруг не было ни души… – Перцев жарил как по писаному. – Только снег с дождем. С улицы сюда попадал свет от фонаря. Но все равно темно, как у негра в… Короче, видимость почти нулевая. Остановился перед этим вот боксом, где мы сейчас стоим. Сбросил ящики с плеч и посветил фонарем. Воротины приоткрыты. Ну, я и свернул сюда. Только сначала ключи от магазина забросил подальше.

– Не тараторь. – Молодой прокурор, постелив газету под зад, присел на пластиковый ящик, положив на колени папку и протокол, начал заполнять другую страницу. – Показывай. Что и как ты делал.

На минуту наступила тишина. Стало слышно, как мелкий дождь стучит по железной крыше, а где-то рядом по железнодорожным путям ползет электричка. Приближаясь к станции, она, снижая скорость, дала два протяжных гудка.

– Я перетащил ящики вот сюда, на середину, присел на бочку, – сказал Перцев. – Тут пустая бочка валялась. А вот этого матраса вроде не было. Я прикурил – торопиться было уже некуда. Продавца спохватятся утром, не раньше. Сидел и светил фонарем, раздумывал, где бы спрятать ящики. И увидел люк погреба, деревянный с железным кольцом. Я потянул за кольцо, люк открылся. Там темнотища, даже с фонарем ни фига не видно. Ну, решил, что погреб в гараже – это как подарок судьбы. Туда ящики и скинул.

– Подожди-ка… – Прокурор удрученно покачал головой. – На допросе в СИЗО ты не упоминал ни о каком погребе.

– Ну, я подумал, что это не так важно, куда я бросил те паршивые ящики. Я ведь все равно за ними не вернулся: овчинка выделки не стоила. Мозгами пораскинул: вдруг в том гараже граждане милиционеры сидят… меня дожидаются?

– В таких делах мелочей не бывает, – сказал следователь прокуратуры. – Показывай, где люк. И где погреб.

– Похоже, люк землей присыпали.

– Ты не путаешь? Гараж тот?

– Тот. Вроде бы.

Кажется, поиски затягивались. И настырный малый из прокуратуры будет дотемна искать место, где Перцев якобы бросил проклятые ящики. А время бежит. Да и Ефимова придется до межрайонной прокуратуры довезти. Это еще лишние полчаса. Черт, как всегда все не вовремя. Девяткин прикурил сигарету, наблюдая, как Перцев, глядя себе под ноги, меряет шагами пространство. Мобильник зазвонил в ту минуту, когда Перцев сдвинул с места матрас и убедился, что под ним нет ничего, кроме бутылки с отколотым горлышком.

– Слушаю. – Девяткин поднес трубку к уху.

– Юра, в кабаке я заказал пять флаконов водки и еще десять бутылок с собой привезу… – Именинник Хрустов говорил громко, слишком громко. Девяткин кашлянул в кулак и посмотрел на женщин. – Я уже на месте. Почти разгрузился, но тут подумал, что пятнадцать пузырей на столько рыл – это так, только раскумариться. Ты ведь на машине приедешь? Просьба к тебе, возьми по дороге десять флаконов по ноль семь. Лучше пусть останется. А деньги я тебе…

Девяткин вышел на воздух, свернул за угол и отошел подальше: не хотелось, чтобы частный разговор стал общественным достоянием.

– Что ты орешь, как вор на ярмарке? – разозлился он. – Что я глухой, что ли?

– Я не ору, связь так работает, – еще громче заорал Хрустов. – Я ведь не какой-нибудь там отмороженный олигарх, чтобы брать водяру в кабаке. У них там накрутки бешеные. После этого дня рождения с протянутой рукой пойду. По миру. Но никто не подаст.

Девяткин собрался что-то ответить, когда услышал негромкие хлопки, будто где-то рядом дети баловались с петардами. Один хлопок, два, потом еще один. Закричали женщины. Что-то глухо ухнуло, будто на пол уронили железную кастрюлю. Снова женские крики. Девяткин со всех ног бежал к гаражу. Он выхватил из подплечной кобуры пистолет, выключил предохранитель, дважды выстрелил в воздух, чтобы проснулись конвойные и опер Лебедев, оставшийся в «Волге».

Вовремя притормозив, Девяткин едва не споткнулся о ноги лейтенанта Полякова, лежавшего на пороге гаража. Опер перевернулся на бок, подтянул вверх колени, зажимая рану в животе окровавленными ладонями. Женщины оказались целы и невредимы. Одна, присев на корточки, обхватила ладонями голову, будто ее кто-то собирался ударить молотком. Вторая продавщица прижалась спиной к стене и, парализованная страхом, застыла на месте.

Прокурор лежал на спине в двух шагах от матраса. Открытые глаза смотрели в потолок. С первого взгляда было понятно, что медицинская помощь ему уже без надобности. Одна пуля разорвала печень, вторая попала в левую сторону груди. Он умер в тот момент, когда еще стоял на ногах. Очки в золотой оправе свалились с носа, бланки протокола разлетелись по сторонам. Лист фанеры валялся на земле, а в задней стене гаража зиял аккуратный проем. Полтора метра на метр.

Девяткин, пригнувшись, нырнул в лаз. И тут же повалился на сырую траву и вжался в землю. Автоматная очередь ударила со стороны железнодорожной насыпи. Стрелявшего из-за кустов не было видно. Пули пролетели над головой, прошлись по ржавому железу. Девяткин выстрелил в ответ наугад, отполз назад и перезарядил пистолет.

* * *

Подняли шлагбаум, Радченко покатил по брусчатке из плиток на основе натурального гранита с вкраплениями полевого шпата, придававшего камню ярко-розовый оттенок. Впечатление такое, будто мотоцикл медленно плыл по реке из малинового киселя.

Тут и в помине не было высоких заборов. Изгороди, будь то кованые решетки или простой деревянный штакетник, в высоту не достигали полутора метров. Поэтому взгляду открывались роскошные особняки, построенные по индивидуальным проектам. Радченко едва оторвал взгляд от русской классической усадьбы с мощными колоннами с каннелюрами, увенчанными капителью со спиральными завитками и листьями аканта. На величественном крыльце из итальянского мрамора стоял лакей в ливрее, вышитой золотом, и синих узких брюках с красным рантом. Лакей напоминал персонажа музея восковых фигур. Второй час он, стоя на солнцепеке, ждал хозяина, чтобы помочь ему выбраться из машины и открыть дверь, когда он будет заходить в дом. Но хозяин опаздывал.

Далее следовал особняк в скандинавском стиле под черепичной четырехскатной крышей, со ставнями на окнах, резными балками и брусьями вдоль и поперек белых отштукатуренных стен. Между окон второго этажа красовался позолоченный фамильный герб. Один из особняков был выполнен в нарочито ярком мавританском стиле, вдоль первого этажа фасад украшали декоративные арки и ниши, стены второго этажа облицованы керамическими плитками, покрытыми кобальтовой глазурью. На коньке крыши помещалась фигура всадника на коне, тоже покрытая желтой и голубой глазурью.

Радченко залюбовался домом в готическом стиле, похожим на древнюю католическую церковь, с башнями и башенками, с огромными цветными витражами. Казалось, за окнами стояли короли, воины и бородатые старцы в длинных цветных плащах. Беспорядочное смешение архитектурных стилей создавало ощущение, будто тебя занесло в уникальный музей под открытым небом. Возможно, на всей планете такого музея больше нет. Радченко пару раз встречался в адвокатской конторе с хозяином дома с витражами, этот человек был обладателем самой большой в России частной коллекции живописи импрессионистов. О существовании коллекции знали немногие. Картины покупали на аукционах анонимно. Или напрямую у коллекционеров, привлекая к переговорам солидных адвокатов и экспертов.

На этой ярмарке тщеславия дом Ольги Петровны выглядел довольно скромно, бедным родственником, приглашенным на светское застолье. Классический французский стиль, лишенный излишеств и помпезности. Радченко поставил мотоцикл возле отдельно стоявшего гаража на четыре машины, когда женщина в белом свитере и темных брюках вышла из-за угла и, улыбнувшись, сказала, что увидела его из окна. Подумала и добавила, что иначе представляла себе партнера юридической фирмы. Дима подумал, что певицу, которую видел только по телику и на страницах глянцевых журналов, тоже представлял совсем другой. Повыше ростом, пофигуристей, с неизменной улыбкой. Он открыл рот, чтобы выложить пару убогих комплиментов, но в последний момент решил промолчать.

– Я хотела познакомиться с человеком, который будет заниматься моим делом, – сказала Ольга Петровна. – Точнее сказать, моей судьбой. Вам тридцать лет?

– И еще пять. Я не такой уж маленький. То есть вполне взрослый мальчик. Сам без пяти минут отец.

Отвечать на этот вопрос Радченко приходилось часто. Клиенты недоверчиво относились к моложавому спортивному малому и, уточнив его возраст, впадали в меланхолическую задумчивость. Хороший адвокат в понимании клиента – это человек, убеленный сединами. Он, по примеру президентов великих государств, носит наручные часы «Крикет», ездит на «бентли», боится летать самолетами, таскает с собой толстый старомодный портфель, набитый бесполезной макулатурой, и не доверяет компьютерам. У него десяток помощников, таких же старых олухов, недоверчивых и тупых, и секретарь, баба неопределенного возраста, жилистая и сухая, как вобла.

Радченко поставил мотоцикл на центральную подставку, снял перчатки. На улице и возле дома никого.

– Вы всегда ездите без шлема?

– Я фаталист.

– Кажется, вы чем-то расстроены? – спросила Дунаева. – Вид у вас какой-то… Охранники были не слишком любезны?

– Да, эти парни не обучены манерам. Но такими пустяками мне трудно испортить настроение. Хотел спросить: у человека вашего положения есть возможность выбрать лучшую из лучших юридических фирм. И разумеется, лучшего адвоката. Почему я?

– Вас рекомендовал ваш начальник Юрий Семенович Полозов. Он осыпал вас комплиментами.

– И вы согласились довериться мне только потому, что меня похвалил начальник? Я наивен, но не до такой же степени.

– В прошлом году вы работали с моей близкой знакомой Валей Решетняк. У нее, если помните, возникла серьезная проблема. Валя была на волосок от смерти. Вы лихо все урегулировали. И главное, обошлось без огласки и участия милиции. Валя от вас просто в восторге. Она сказала – вы большой мастак по этой части. Мне не нужен умный юрист-очкарик, выучивший наизусть все кодексы и подзаконные акты. Нужен конкретный человек, способный решить конкретную проблему.

– Не хочу хвастаться, но случай с Решетняк – не самый сложный, – усмехнулся Радченко. – Шантаж. Угроза расправы, вымогательство. Те парни работали слишком примитивно. Потому что опыт минимальный и мозгов немного. И в конце концов, их сгубила жадность. Чем больше росли их аппетиты, тем яснее становилось, что работают не профи. С такими можно не церемониться.

– Да, да, – рассеянно кивнула Дунаева. – И все-таки я представляла вас другим. Только без обид.

– Молодость – это временный недостаток, – буркнул Радченко.

Конечно, не следовало приезжать в поселок, где живут богатейшие люди России, на мотоцикле, в поношенной кожанке, стоптанных башмаках и майке с надписью «возьми меня на асфальте». Хозяин адвокатской конторы, узнав об этой выходке, будет оскорблен в лучших чувствах. И хорошо, если все закончится только лишь строгим внушением. Впрочем, черт с ним, пусть побухтит.

– Я так понял, что вам не подхожу?

– Как раз наоборот… – Дунаева улыбнулась, но лицо оставалось усталым и напряженным, а в глазах застыли то ли страх, то ли печаль. – Возможно, вы тот самый человек, которого я искала. А мотоцикл… Я сама когда-то мечтала научиться ездить на мотоцикле. Гонять так, чтобы ветер свистел в ушах. Наверное, об этом мечтает каждый нормальный человек. Но покупает автомобиль. А байкеров называет самоубийцами, хотя в душе завидует им. Только на мотоцикле можно почувствовать скорость, а?

– Раллийные автомобили тоже ничего. Что вам помешало завести железного коня?

– Я обычный среднестатистический обыватель. Мечты забываются. И эта забылась. Пойдемте в дом.

Радченко лишь вздохнул и поплелся следом за хозяйкой.

* * *

Разговор проходил не за чайным столиком в гостиной, а в кабинете мужа Ольги Петровны. Певица коротко, без лишних эмоций пересказала свою историю и добавила, что с того проклятого дня ее жизнь остановилась. И начался кошмар, которому пока не видно конца. Радченко кивал головой, дожидаясь, пока женщина выговорится.

Около года назад, прошлой осенью, старший брат певицы Олег Петрушин, проживающий в Краснодаре, попал на прицел местной милиции. В течение лета в городе было совершено четыре убийства женщин разного возраста. Все жертвы не были изнасилованы. Их жестоко избили, потом задушили косынками, колготками или ремешками от сумочек. Петрушин был знаком с последней жертвой, некоей Викторией Скрипченко, студенткой полиграфического техникума. За несколько часов до трагедии их видели на окраине города, в заброшенном парке. Труп Скрипченко обнаружили через пять часов после смерти, поэтому время кончины установили с точностью до минуты.

За Петрушиным приехал милицейский наряд, в его доме устроили обыск, вскрывали полы и простукивали стены погреба, надеясь найти пустоты в кирпичной кладке. Но обнаружили только папки с этюдами и зарисовками. Среди эскизов три рисунка углем, на которых была изображена покойная Скрипченко. Из одежды на девушке были кокетливые трусики. Рисунки изъяли, а Олега трое суток продержали в одном из отделений милиции. Он выдержал допросы с пристрастием, но не дал признательных показаний. Парня выпустили, потому что прямых доказательств вины не было. Впрочем, прямые доказательства – вопрос времени и терпения сыщиков.

Опытные преступники – а Петрушин имел уже погашенную судимость за кражу и сопротивление при задержании – умеют прятать концы. За подозреваемым установили наблюдение, ожидая, когда он сделает следующий шаг, но ничего не происходило. В конце сентября оперуполномоченный Крылов, хорошенько выпив в конце рабочего дня, прихватил с собой рисунки Петрушина и направился к дому на улице шахтера Закруткина: там жил его знакомый Анатолий Иванович Скрипченко, отец убитой девчонки.

Шел дождь, милиционер успел промокнуть и продрогнуть по дороге – и, когда переступил порог дома, заявил хозяину, что покажет ему нечто такое… Сногсшибательное, настоящую бомбу. Если хозяин выставит четверть самогона и закусон, приличествующий случаю. Через час изрядно захмелевший мент выложил на стол рисунки обнаженной Виктории. Еще через полчаса мент объявил имя и фамилию художника, добавив от себя, что этот сукин сын, по милицейским данным, и есть убийца. И уснул, положив голову на стол.

Дальнейшие события поминутно расписаны в материалах уголовного дела. Хозяин посидел минут пять, влил в горло полстакана первача. И, поднявшись, довел гостя, потерявшего возможность держаться на ногах, до кровати, стянул с него сапоги и прикрыл одеялом. Анатолий Иванович зашел в соседнюю комнату, снял со стены ружье и долго не мог найти патроны, потому что сам плохо ориентировался во времени и пространстве. Распечатав коробку с патронами, снаряженными картечью, он зарядил двустволку двенадцатого калибра, сунул горсть патронов в карман и спустился с крыльца. Темень была кромешная, лил дождь.

Окраинная улица, не закатанная в асфальт, превратилась в месиво из жидкой грязи. Скрипченко переулком вышел на параллельную улицу, спустился вниз, к дому, адрес которого знал. По дороге он два-три раза падал, поднимался и, весь залепленный грязью, похожий на черта, брел дальше неверной походкой. Скрипченко пнул ногой калитку, по едва видной тропинке дошагал до дома, постоял минуту у занавешенного сатиновой тряпкой окна. На ткань легла человеческая тень. Скрипченко отступил в сторону, поднялся на крыльцо. Дверь, обычно закрытая на крючок с внутренней стороны, на этот раз оказалась открытой.

Скрипченко прокрался по темным сеням, он видел лишь узкую полоску света, выбивавшуюся из-под двери горницы. Рванув дверь, остановился на пороге, зажмурившись от света. Человек, сидевший за столом посередине комнаты, хотел подняться навстречу, но Скрипченко уже вскинул ружье и выстрелил в Петрушина сразу с двух стволов. Оба заряда попали в грудь. Олега отбросило к противоположной стене. Убийца перезаряжал оружие, его руки тряслись, патроны никак не попадали в патронник, выскальзывали из рук и рассыпались по полу. Петрушин сидел у стены и стонал. Он хотел что-то сказать, но мешал кашель. В легких что-то шипело, а горлом шла кровь. Скрипченко приблизился на расстояние двух шагов и добил раненого. Он плюнул на покойника. Бросил ружье, пошатываясь, вышел на улицу и зашагал обратной дорогой. Через полчаса он растолкал милиционера и объявил, что только что пристрелил убийцу своей дочери. Потом рухнул на табурет и разрыдался. Его задержали на следующее утро.

* * *

Дунаева ездила с концертами по Омской области. Ее продюсер сделал все, чтобы весть не дошла до певицы, и гастрольный тур завершился отлично. Дунаева приехала в Краснодар, когда брата уже кремировали. Его убийца сидел в тюрьме, а оперуполномоченного Крылова выгнали со службы. Она задержалась в городе на полдня и уехала обратно. Весной на адрес ее электронной почты стали поступать фотографии изуродованных и убитых женщин. О жертвах нет никакой информации, письма сопровождают только короткие подписи типа «Тебе нравится такая смерть?». Послания отправлены неизвестно откуда, аноним неплохо знаком с компьютерами и Интернетом.

– Мне стало страшно, – сказала Дунаева. – Так страшно, что я перестала себя контролировать. Не задумалась о последствиях своих действий. Сорвала телефонную трубку и позвонила заместителю начальника московского ГУВД Богатыреву. Николай Николаевич милейший человек, я с ним познакомилась еще лет пять назад, тогда первый раз выступала на концерте, посвященном Дню милиции. Он ответил, что ждет меня. Внимательно выслушал, что-то записал и успокоил как мог. Обещал прислать одного из лучших сыщиков МУРа.

– И прислал?

– На следующий день в этой комнате появился некий Юрий Девяткин, майор. На редкость бесцеремонный тип. К тому же законченный циник. Я спросила, как продвигается мое дело. А он говорит: мол, никакого дела пока нет. Он работает в убойном отделе, занимается мокрухой. А в кабинете и в других комнатах, как он успел заметить, трупы не валяются. Поэтому и дела никакого нет. И не будет. До появления первого покойника, скончавшегося насильственной смертью. Короче, надо ждать трупа, а там посмотрим. И все это он говорит как-то снисходительно, с противной улыбочкой. Будто обращается не к взрослой женщине, а к умственно отсталому подростку. Такое впечатление, что он презирает людей моей профессии. И меня лично. Он долго рассматривал те фото, что висели в почтовом ящике компьютера. Переписал картинки на диск. И, уходя, сказал, чтобы я обращалась, когда поступят новые фотографии. Это была глупость с моей стороны – переться в милицию. На поклон к начальству.

– Вы сделали правильные выводы, – кивнул Радченко.

– Господи… А дальше все покатилось кувырком. Я вынуждена была отказаться от гастролей, назначенных на май. От всех этих волнений пропал голос, всего на неделю, но гастроли – псу под хвост. Пришлось заплатить неустойку. Сорвался выпуск диска, который мы готовили полгода. И это только малая часть моих бед.

– Отношения с покойным братом у вас были не самыми гладкими?

– Мы изредка перезванивались. Вот и все отношения. Он жил трудно, один в небольшом домике. Работал истопником. И еще рисовал на заказ портреты, или расписывал потолки и стены в продуктовых магазинах. Я предлагала ему материальную помощь, но Олег слишком гордый человек. Говорил, что ни в чем не нуждается.

– Прежде всего, вы хотите, чтобы я нашел человека, анонима, отправляющего письма?

– Я думаю, что даже мертвые имеют шанс на справедливость… – Голос Дунаевой сделался твердым. – Мой брат не убийца. Он вел дневник, такую толстую тетрадку в зеленом кожаном переплете. Описывал свою жизнь день за днем. У Олега был очень мелкий почерк, какой-то старушечий. Менты проводили обыски в доме и сараях во дворе. Ничего не нашли. Надеюсь, вам повезет больше. Это первое. Второе, я должна подумать о себе, пока что эта история не попала на газетные страницы. Фамилия брата – Петрушин. Меня знают как Дунаеву. Но рано или поздно, короче, шила в мешке не утаишь. Тогда моя карьера певицы будет кончена. На моего сына станут показывать пальцем: вон тот пацан, дядя которого резал женщин. Вы в курсе моих семейных неприятностей?

– Разумеется, – кивнул Радченко.

– Тогда вам легко представить, что произойдет дальше. Такая жизнь мне не нужна.

– Но вина вашего брата не доказана судом.

– Это не имеет значения. После смерти Кости женщин в тех краях больше не убивали. Вероятно, убийца смотался оттуда. Всех жертв списали на Костю, а реальный убийца решил воспользоваться ситуацией. Словом, мне нужен тот дневник. Нужны доказательства, что брат не убийца. Тогда этот кошмар кончится. А вы тот самый человек, который может помочь.

Глава третья

В кабинете начальника следственного управления Николая Николаевича Богатырева Девяткин чувствовал себя не очень уютно: кажется, над головой занесена острая секира, вот-вот лезвие опустится вниз, ударит по шее – и башка покатится с плеч. А кровь забрызгает стол для посетителей, испортит рисунок желто-зеленого ковра. Написана уже добрая дюжина докладных и рапортов о том, что произошло на территории заброшенных гаражей, но начальник не любит читать бумажки. Девяткин уже говорил пять минут, но Богатырев лишь неодобрительно качал головой.

– Никто не ожидал от обвиняемого такой прыти. Он не судим, не пользовался авторитетом в кругах бандитов и воров. И вообще все свои тридцать семь лет жизни старался держаться в тени. Родом из Брянска, работал сторожем и землекопом на местном кладбище. Потом ушел с работы и потерялся из виду. Из родственников только престарелая мать и тетка. Последние пять лет с родственниками не виделся. Изредка присылал матери немного денег. Где работал, где жил, чем занимался – неизвестно. По нашей части на Перцева ничего нет, кроме того убийства за карточным столом. И вдруг такое исполнение.

– Почему он был без наручников?

– Не хочется валить все на мертвого прокурора.

– Да ладно тебе тут благородную барышню изображать… – Богатырев раздраженно махнул рукой, словно муху отгонял. – Докладывай по делу. Как было.

– Прокурор Леонид Ефимов, покойный, приказал снять с него браслеты еще в магазине, – вздохнул Девяткин. – Когда вышли на улицу, я хотел заковать Перцева в наручники. Но снова встрял Ефимов. Он фотографии делал, хотел, чтобы все выглядело натурально. Черт знает, чего он хотел. Может, пулю свою ждал.

– А почему второй оперативник, Саша Лебедев, этот амбал, призер всех милицейских соревнований по вольной борьбе, чемпион области, торчал в машине, когда надо было находиться рядом с Перцевым? Что он там, радио слушал, пока людей убивали?

– В тот день Лебедев был на больничном: у него высокая температура. Я попросил его выйти на работу, потому что лето, все в отпусках. Мне на выезд взять некого. Шел дождь, я приказал Сашке остаться в машине. Моя вина.

– Моя вина. Твоя вина. Какая хрен разница? – взвился Богатырев. – Убили молодого прокурора, наш опер в больнице с тяжелым ранением. Подследственный скрылся. Ему помогали вооруженные сообщники на машине. А у Лебедева в этот момент сопли из носа потекли. И он в машине отсиживался, потому что начальник приказал не выходить на дождик. Вы должны были тщательно проверить гараж перед тем, как туда войдет этот черт Перцев. Убедиться, что там не спрятан ствол или заточка. Ну, ты сам знаешь, что надо делать в таких случаях. Но вы с операми пальцем о палец не ударили. В гараже лежала груда полусгнившего тряпья, в которой лежал пистолет. Но ты не сунул туда нос. Потому что противно руками прикасаться к этим тряпкам. И еще запах…

– И запах, – как эхо повторил Девяткин.

Он выдержал минутную паузу, плеснул в стакан воды из графина и промочил горло. Самое противное дело на свете – оправдываться, когда знаешь, что сам кругом виноват. И твой собеседник это знает. Получается, что говорить не о чем. Слов подходящих нет. И все-таки надо.

Девяткин отсутствовал в гараже всего пару минут или около того. Пока он трепался с именинником Хрустовым о водке, подследственный успел многое. Добрался до кучи ветоши, сваленной у стены. Наклонился, вроде как люк в полу искал, вытащил из тряпок полуавтоматический пистолет иностранного производства. Оружие было готово к стрельбе, патрон в патроннике и курок на боевом взводе. Перцев даже не успел выпрямить спину, когда раздались первые два выстрела. Он попал куда хотел, в живот оперативника. Стрелял, не целясь, навскидку, точно зная, что не промажет.

Следователь прокуратуры успел вскочить с ящика, выпустил из рук папку с бумагами. Он носил ствол в подплечной кобуре. Чтобы до него добраться, надо расстегнуть верхнюю пуговицу кителя. Перцев не дал противнику ни одной секунды. Первый выстрел в грудь, второй в голову. Он отбросил в сторону лист фанеры, что закрывал нижнюю часть задней стены. И ударил коленом по жести. Сообщники Перцева, готовившие с воли побег, выпилили в стене лаз, чтобы не были заметны следы распиловки, их кое-как замазали шпатлевкой.

Перцеву осталось не так много работы: выбежать на зады гаражей, рвануть что есть силы к железнодорожной насыпи и забраться на нее. Внизу, с другой стороны железнодорожных путей его ждала серая «десятка», за рулем водила, который хорошо изучил все окрестные дороги. Второй сообщник прикрывал отход из автомата. Когда Девяткин бросился в погоню, едва сам не нарвался на пулю. И вынужден был отступить, дождаться Лебедева и конвойных, прибежавших на выстрелы, и только потом организовал нечто вроде погони. Только гнаться было уже не за кем. Бандиты выиграли столько времени, сколько им требовалось, даже больше.

Позднее, когда из Москвы прибыли следственная бригада, криминалисты и судебный медик, автомат со спиленными номерами нашли в зарослях чертополоха под насыпью. Машину, находившуюся в угоне вторую неделю, обнаружили ближе к вечеру: ее сожгли в лесопосадках, в пятидесяти километрах от Москвы по Киевскому шоссе. Там Перцев и сообщники сменили транспорт и растворились за пеленой дождя, в первых сумерках ненастного вечера. Все продумано и, главное, выполнено на высоком уровне.

– Я готов понести ответственность, всю полноту ответственности, – выдавил из себя Девяткин: он знал, что начальник ждет именно этих покаянных слов. – Готов написать рапорт.

– С этим как раз успеется, – не дал договорить Богатырев. – Накажем. Если надо, и рапорт положишь на стол. Но для начала надо отдать долги. Найдешь Перцева. Это теперь твое основное задание. Пока передашь свои дела Пастухову. Но это не все.

Полковник нажал кнопку селекторной связи и приказал секретарю пустить в кабинет «ту женщину». Миловидная молоденькая блондинка, невысокая, но с очень ладной фигурой, плотно прикрыв дверь, прошла по ковровой дорожке к столу. Женщина выглядела бы на все сто, если бы не заплаканное бледное лицо, глубоко запавшие глаза, под которыми образовались круги; на ней было длинное, ниже колен, темное платье с такими же темными шифоновыми рукавами.

Богатырев уже оказался на ногах, завладев женской ручкой, стал мять ее ладошку в своих лапах, называя молодую особу по имени-отчеству: Елена Петровна. Девяткин подумал, что наряд более чем странный, особенно в такую жару, но быстро сообразил, что перед ним вдова покойного прокурора. Чувствуя неловкость момента, он поднялся со стула, не зная, что делать с руками, спрятал их за спиной. Богатырев, усадив женщину на стул, сам уселся рядом, за столом для посетителей. Полковник знал много слов утешения и сейчас использовал свой богатый запас весь, без остатка.

Сказал, что знал Ефимова лично, потеря эта невосполнима, но надо жить дальше и смотреть в будущее. На руках у Елены Петровны остался ребенок, он должен расти, учиться и гордиться отцом, потому что покойный прокурор – настоящий стопроцентный отец-герой в полном смысле этого слова. Возможно, в последние мгновения жизни он вспомнил о жене и сыне. И еще, погибая, он думал не о том, как шкуру спасти, думал о продавщицах, которых закрыл собой от бандитской пули. А ведь у них тоже дети… И так далее и тому подобное.

Ефимова промокала платочком слезы и тихо всхлипывала. Девяткин не понимал, почему Богатырев не отпустил его на все четыре, оставил здесь выслушивать эту слезоточивую чепуху. Никаких продавщиц прокурор своей грудью не закрывал, потому что убийца плевать хотел на этих продавщиц, они ему до лампочки. И ни о чем таком Ефимов не думал. И убийца не оставил времени на раздумья. Интервал между выстрелами в опера и прокурора – меньше секунды.

Выступление Богатырева звучало пафосно, но, в общем и целом, убедительно. Слова простые, а пробирали до самого сердца. Растрогался даже Девяткин. А уж женщина, которая позавчера похоронила мужа, и сейчас была без ума от горя, готова поверить в любую сказку. Богатырев распинался еще минут десять, а Девяткин с умным видом кивал головой.

Исчерпав запас домашних заготовок, полковник перешел к делам практическим. Да, он знает, что город выделил вдове и ее сыну новую квартиру и материальную помощь. Но ограничиться только этим мы не имеем права. Уже сейчас совместно с прокуратурой в МУРе создана оперативная группа под руководством майора Юрия Ивановича Девяткина, чья репутация не ставится под сомнения, приказ подписан. Богатырев показал пальцем на стол, где пылились новое издание УПК в бордовом переплете с золотым тиснением и старая газета с разгаданным кроссвордом.

Преступник и его пособники будут найдены, предстанут перед судом и ответят по всей строгости закона. Это не просто слово милиционера, крепкое, как гранит, это долг чести. Богатырев зло зыркнул на Девяткина: мол, и ты чего-нибудь вякни, а то сидишь как пень. Вдова еще решит, что ей подсовывают какой-то отброс, глухонемого следователя. Самого никудышного.

– Это наш долг чести, – откашлявшись, повторил за начальником Девяткин. – Мы сделаем все, что в наших силах. В лепешку разобьемся.

Елена Петровна поплакала еще минут пять. Скорбно поджала губы и ушла.

– А ты думал, я один стану отдуваться? – Богатырев перевел дух. – Тебя сюда вызвали, чтобы ты не мне, чтобы ты ей в глаза посмотрел. Теперь дело за малым: надо выполнить обещание.

* * *

Как обычно в жару хозяин юридической фирмы «Саморуков и компаньоны» был не слишком приветлив. Развалившись в кресле, Полозов пускал в потолок кольца табачного дыма, рассеянно кивал, слушая подчиненного. Накануне он прочитал план мероприятий, предложенных Радченко, и что-то решил для себя. И теперь с этого решения его не сдвинуть. Он наконец обрел дар речи.

– Вот что, Димыч, эта история с певицей мне нравится все меньше и меньше… – Полозов, в душе натура артистическая, сделал вид, что крепко задумался, даже свел брови. – От нее за версту попахивает знаешь чем? Знаешь? Но, тут не вокзальный пивняк, чтобы мы употребляли низкую лексику. Раз уж мы взялись за это благородное дело, раз уж решились помочь женщине, то обратного хода нет. Должны помочь. В лепешку разобьемся, костьми ляжем, но вытащим бабу. И точка. И абзац.

В переводе на русский язык эта патетическая тирада означала только одно: Дунаева заплатила вперед, и заплатила ровно столько, что Юрий Семенович готов на все, хоть лопатой дерьмо кидать, только бы не возвращать деньги обратно. Впрочем, самому грязной работой все равно заниматься не придется. Для этого существуют люди вроде Радченко.

– Твои соображения, Димыч, я изучил. Логика есть. Но наша контора не занимается мероприятиями с душком. Репутация дороже денег и все такое. Мы не можем подставляться даже из-за этой прекрасной женщины. Кстати, ты ее как? Ни-ни? Даже близко не подпустила, да? Ну, у тебя еще все впереди. Когда дело закроем, поверь мне на слово, эта цыпочка повиснет на твоей шее. И не оторвешь. Да, старик, завидую. Черт побери, где мои семнадцать лет? Ты получаешь женщину, о которой мечтает каждый мужик, у которого в штанах не кулек с тряпьем, а то самое, что должно быть в штанах. И плюс к этому шикарную премию. Господи! Мне бы хоть раз так повезло.

Человек, проработавший с Полозовым хотя бы год, успевает изучить язык его иносказаний. Итак, Юрий Семенович окончательно уверовал, что у дела перспектив с гулькин нос. Дневник покойного брата певицы не найти. Если он и существовал, менты нашли его и спалили записи в корзине для бумаг. Отправителя анонимных фотографий разыскать и того сложнее. Впрочем, если Радченко сумеет пробить лбом стену, а лоб у него сделан не из мягких пород дерева, значит, призрачный шанс замаячит. Пусть попробует. Но фирмы «Саморуков и компаньоны» вся эта бурная деятельность не должна и краем касаться. С сегодняшнего дня Димыч получит полный расчет и трудовую книжку, где записано, что он уволен по собственному желанию.

Сегодня же он будет оформлен на должность адвоката в юридическую компанию «Братья Черновы», подставную контору, часто переживающую банкротство, меняющую адреса и штат сотрудников. Сейчас там пыхтят пара начинающих юристов, консультирующих население, два пенсионера, специалиста по арбитражам, один спец по гражданскому праву и один – по семейному. Это костяк конторы. Остальные работники – это так. Съемные винтики вроде Радченко. По существу, через эту шарашку проворачивают рискованные или сомнительные дела, за которые серьезная фирма не возьмется. Если у Димыча все получится, Полозов отлично заработает. Если масть не пойдет, дело начальника – сторона. Полозов уже успел переоформить все бумаги и договор с Дунаевой, поэтому теперь дышит глубоко и спокойно.

– Вот у тебя список кандидатов, людей, кому выгодно пугнуть артистку страшными фотками, а заодно попортить ей кровь, свести личные счеты… – Полозов прочертил ногтем линию вдоль листа бумаги. – Список внушительный. На первом месте супруг Ольги Петровны Гвоздев. В чем его выгода?

Радченко раскрыл папку с бумагами.

Гвоздев и Дунаева поженились восемь лет назад. Он преуспевающий бизнесмен, она певица с будущим. Хороший союз, образцовая семья. Фотографии в глянцевых журналах, передача на телевидении и прочая мишура быта. Через год родился сын Максим, от которого без ума и отец, и мать. Дела Гвоздева идут в гору: оптовая торговля мебелью, он один из крупнейших поставщиков санфаянса, керамической плитки, декоративных строительных материалов.

Два года назад начались неприятности с таможней, а потом к делу подключается прокуратура. По слухам, Гвоздев перетаскал в высокие кабинеты много наволочек, набитых грязным налом, чтобы замять это дело. Два ближайших компаньона разорились, один застрелился или ему помогли пустить пулю в висок, – управляющий компании надолго обосновался в Республике Коми под Воркутой. Наш герой вышел из этой битвы с огромными потерями, то есть почти без денег, и с подмоченной репутацией. Он уговаривает супругу купить землю в одном из самых престижных рублевских поселков, построить там прекрасный особняк. По самым скромным подсчетам, затея обошлась в пять-шесть миллионов долларов. Земля, дом, внутренняя отделка, эксклюзивная мебель и много чего еще. Земля и строение оформлены на супругов в равных долях. Хотя платила одна Дунаева.

Но тут начинается эта темная история с ее братом. После его смерти сестра получает фотографии зверски убитых женщин. А ее супругу по почте доставляют письмо. В нем вся история Дунаевой и ее брата. Якобы Ольга Петровна знала, что Олег патологический маргинал и садист, убивающий женщин. Она могла остановить брата, могла пойти в милицию, но все тянула, по-женски рассудив, что все рассосется само собой. И еще она хотела сохранить брак, боялась, что подрастающий сын узнает про все эти ужасы. Гвоздев подает на развод, на имущество супругов временно наложен арест. До суда, который может затянуться надолго, Дунаева не имеет права продавать вещи, дом, машину и прочее. Сын Максим остается с отцом. Гвоздев угрозами и шантажом добьется того, что все имущество певицы отойдет ему. И сын останется с ним. Сейчас Гвоздев вертит женой как ему вздумается, разрешает видеться с Максимом один раз в две недели.

– Получается, что Гвоздев мог сам отправить жене фотографии, нагнать страху, а потом оставить ее без гроша в кармане. Так?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Радченко. – Когда речь заходит о больших деньгах, люди способны и не на такое.

– На Гвоздева у нас ничего нет. – Полозов закурил новую сигару. – Я поручу кому-нибудь поинтересоваться жизнью этого типа. Хотя похоже на то, что мужик воспользовался ситуацией в своих целях. Но сам он не стал бы отправлять жене фотографии. Да и откуда ему взять эти снимки? Установлено, что снимки трупов сделаны судебным фотографом в рамках того самого краснодарского дела. Каким образом фотки из розыскного дела попали к этому хрену собачьему?

– Могли менты слить. За приличное вознаграждение.

– Димыч, мысли глобально… – Полозов поправил узел галстука. – Гвоздев наверняка живет в страхе, боится, что прокуратура снова вдруг вспомнит о нем. А такое случается сплошь и рядом. И тогда он уже не откупится. Хрен с ним с Гвоздевым. А у тебя сейчас другие задачи. Пойдешь в кадры и напишешь заявление по собственному. В бухгалтерии получишь деньги на расходы. В тратах не стесняйся, плати кому надо и сколько надо. Сегодня же оформляйся на работу к «Братьям Черновым». Ну, ты знаешь, что делать.

– Уж знаю, – кивнул Радченко.

– Суток тебе хватит, чтобы закруглить московские дела, покаяться жене во всем. И на коленях вымолить прощения за измены.

– Мне не в чем каяться, – округлил глаза Радченко, который никак не мог привыкнуть к своеобразному юмору шефа. – Я ей не изменял. Никогда.

– Ну, значит, все еще впереди. Попросишь прощения за будущие измены. Авансом. Послезавтра выезжаешь в Краснодар. Дунаева набросала список мест, где брат мог держать свои записи. Рой носом землю – найди этот дневник. Если удастся доказать, что этот Олег не имел к убийствам никакого отношения, значит, мы не зря едим хлеб. Твой план я утверждаю. Помогать тебе будет Игорь Тихонов. Ты его знаешь. Детектив на вольных хлебах. Сотрудничает с нами, когда мы беремся за дело вроде этого. Человек он квалифицированный, мужик крепкий. На этом все. Желаю успехов. Надеюсь, жена тебя за все простит.

Отложив сигару, Полозов поднялся из-за стола, похлопал подчиненного по плечу и велел кланяться жене.

* * *

Город затопили светло-фиолетовые сумерки, когда Девяткин вышел из центральной проходной и неторопливо побрел вверх по бульвару к кинотеатру «Россия». На сегодняшний вечер у него были кое-какие планы: он обещал одной интересной женщине, метрдотелю ресторана «Московские узоры», заглянуть после работы в ее заведение, которое закрывается около часу ночи. Он посидит за кружкой пива, послушает музыку, а потом довезет Галочку на такси до ее двухкомнатной квартиры в районе Беговой. Сегодня слишком жарко и всякая мысль о половой близости внушает отвращение, да и настроение не то, но у Галочки есть кондиционер, а настроение штука переменчивая. Завтра суббота и можно подольше не вставать с постели – в этот раз дежурить не ему. И вообще любой человек, даже мент, следователь с Петровки, имеет право на личную жизнь. Это право пока никто не отменял.

Когда Девяткин остановился, чтобы высморкаться в цветочную клумбу, кто-то тронул его за локоть. Обернувшись, он увидел перед собой Елену Петровну. Она вышла из здания ГУВД часа полтора назад, и все это время она в своем нескладном платье с шифоновыми рукавами торчала тут, на жаре, дожидаясь его, будто других дел нет. Слезы на щеках давно высохли, большие голубые глаза глядели осмысленно.

– Я отниму у вас не больше пяти минут, – скороговоркой выпалила Ефимова, будто боялась, что собеседник выдернет руку и уйдет.

– Отнимите хоть целый час, – нашелся с ответом Девяткин. – Я полностью в вашем распоряжении. Может, присядем?

Он кивнул на пустую скамейку. Вдова отрицательно помотала головой.

– Я знаю, что там произошло, ну, в этом гараже, – не выпуская руки Девяткина, сказала она. – Все знаю. До мельчайших подробностей. И не спрашивайте откуда. Вы ушли разговаривать по телефону. А моего мужа хладнокровно убили. Стреляли с трех метров, почти в упор. И у него не было никаких шансов. Правильно?

– Правильно. – У Девяткина не осталось сил, чтобы соврать. – Вы убеждены: я виноват в том, что остался жив, а вашего мужа… Это правда – мы облажались. Не проверили тот гараж, не заковали Перцева в наручники. Но ведь это сплошь и рядом происходит. Я выезжал на места преступлений вместе с подследственными десятки, если не сотни раз. Случалось, арестанты пытались бежать. Но мы были готовы к таким фокусам. Оперативники знали заранее, чего ждать от арестованного. А этот Перцев оказался большим сюрпризом. Он не был судим, даже не состоял на милицейском учете. Убил одного картежника и его телохранителя под горячую руку, во время ссоры. Преступление из разряда бытовых. И вдруг… Какой-то очень богатый и очень авторитетный человек захотел вытащить этого Перцева из тюрьмы. И вытащил.

– Не оправдывайтесь, я не за этим вас ждала. – Ефимова крепче ухватила Девяткина за локоть и притянула ближе к себе.

– Тогда зачем?

– Я слышала о вас, ну, знаю, что вы за человек.

– Интересно услышать что-то новенькое о себе самом, – улыбнулся Девяткин. – И что вам наплели? Ну, рассказывайте?

– Слышала, что вы, как сейчас говорят, крутой мужик. Вас не раз отстраняли от работы за превышение полномочий, за методы… Ну, которые несовместимы с должностью майора милиции. Когда вы чуть не до смерти избили одного бандита, у которого нашлись влиятельные друзья, вам предложили альтернативу: рапорт на стол или ссылка. Выбрали второй вариант. И отправились в какую-то глухомань ловить местную шпану.

– Иногда там рыбка покрупней попадалась, – поправил Девяткин. – И мокрушники, и гопники, и насильники. Работы хватало, я не жаловался. Кстати, в том городе мне выделили дачный участок, я купил щитовой домик, начал строить веранду и чуть было не женился. Наверное, деревья, что я посадил, уже немного подросли. А в истории с тем бандитом, из-за которого меня чуть из милиции не турнули, я жалею только об одном. Что до смерти его не замордовал. Отменная тварь, редкостная. На его совести трупов больше, чем у вас пальцев. Правда, совесть он в детстве с соплями съел. Кстати, этот гад все равно плохо кончил. То есть совсем плохо. И заметьте: без моего участия.

– А вот мой покойный муж был человеком иного склада. Книги, книги… Телик почти не смотрел. Немного робкий, даже застенчивый. Он был очень честным человеком. Он умел стрелять, но не успел. Тогда, в гараже. Не успел.

– Давайте о деле… – Девяткин забеспокоился, что снова все кончится слезами. А он не носил жилеток, в которые можно поплакаться. – Мы ведь говорили обо мне. Ну, крутой мужик, немного без тормозов. Возможно, так и есть. Но это лишь грубая внешняя оболочка. Здесь, – Девяткин постучал себя кулаком по груди, – бьется чуткое и ранимое сердце. По жизни я нежное создание. Пишу стихи на туалетной бумаге, а потом использую бумагу по ее прямому назначению. Чтобы никто не прочитал мои вирши.

– Я не в том состоянии, чтобы понять и оценить ваши шутки…

Ефимова вытащила из сумочки и сунула под нос собеседника фотографию, где на диване сидел краснощекий ребенок трех лет. Он держал на коленях отцову прокурорскую фуражку с синим верхом. Малыш смотрел в объектив очень серьезно, не улыбаясь. В голубых глазах светилась такая печаль, будто мальчик знал, что скоро потеряет отца.

– Это наш ребенок, Митя. Он даже не запомнит Леню. Потом, когда немного подрастет, узнает об отце из моих рассказов и по фотографиям.

– Меня трудно разжалобить, – сказал Девяткин. – Но вы своего добились. Очень жаль вас и вашего Митю. Расти без отца… Короче, мне это знакомо. Матери было очень трудно поднимать меня и сестру. А я особенно не радовал ее ни оценками в школе, ни поведением на улице. Когда мою мать ушли на пенсию, она устроилась продавщицей в газетный киоск. Не могла без работы. Так и трудилась до недавнего времени. Впрочем, это другая тема. Мы хорошо поговорили в кабинете Богатырева. И я пообещал твердо: убийцу мы вычислим. Не знаю, сколько это займет времени, но результат будет.

Ефимова снова за локоть потянула Девяткина ближе к себе и заговорила шепотом:

– Я хочу от вас только одного. Найдите эту тварь и убейте. Пристрелите, как он пристрелил моего мужа. Пообещайте мне сделать это.

Девяткин дернул рукой и отступил на шаг:

– Какая вы кровожадная. Может быть, вы слышали по радио или в газетах читали, что в этой стране существуют законы. Есть Уголовный кодекс. Есть суд. Даже присяжные заседатели и те по местам сидят. Это они выносят приговоры. А исполняет их не Девяткин. Исполняет ГУИН. Как вам это нравится? Ну, такое государственное устройство? Если не нравится, езжайте куда-нибудь в Латинскую Америку или в Африку. Там с исполнением приговоров нет проблем.

– Бросьте трепаться… – Ефимова прищурила блестящие от волнения пронзительно-голубые глаза. – Прошу вас еще раз: найдите и убейте эту тварь. Поступите так, как он поступил с моим мужем.

Девяткин дернул рукой.

– Фигня, – сказал он. – Все, что вы тут несете, фигня. Полная околесица. Я не убийца. Кроме того, я сделал выводы из тех историй, что со мной случались в жизни. И еще: я не делаю таких странных противозаконных одолжений. Даже женщине. Даже если эта женщина мне очень симпатична.

Он резко повернулся и зашагал вверх по бульвару. Он услышал за спиной, как женщина всхлипнула, и прибавил шагу.

Глава четвертая

Утром после короткой оперативки Девяткин занял рабочее место, вызвал старшего лейтенанта Сашу Лебедева, кивнул на стул и постучал кончиком карандаша по столешнице. То был сигнал собраться и максимально сосредоточиться.

– Мы не первый и даже не сотый раз устраиваем выводок, то бишь проверяем действия подозреваемого с выездом на место, – сухо бросил он. – Но обосрались так, что на меня в коридорах пальцем показывают и смеются за спиной.

Лебедев, верзила почти в полтора центнера весом, расплылся на стуле, как подтаявшее желе, и поник могучей головой. Он чувствовал вину за то, что именно он сидел в машине, боясь выйти под дождик. Сидел и разгадывал кроссворд, когда Перцев положил прокурора, едва не хлопнул Девяткина, а сам намылил лыжи.

– Про начальство я уже не говорю, – продолжал Девяткин. – Отписываюсь целыми днями, работать некогда. Докладные и рапорты надо уже килограммами измерять. А когда вызывают на ковер и ставят в позу, вспоминаю, что не взял с собой вазелин. Потому что в башке только одно крутится: Перцев, Перцев… Ни черта не вижу кроме самодовольной морды этого хрена. Вот такие со мной вещи происходят.

Не зная, что ответить, старлей тяжело засопел.

– Личность Перцева с грехом пополам установили еще в ходе следствия… – Девяткин постучал карандашом. – Но легче от этого не стало. Ни контактов, ни друзей, ни подруг. Ни черта мы о нем не знаем. Я уже начинаю думать… нет, не о самоубийстве. Не радуйся раньше времени. От меня такого подарка не дождетесь. Начинаю думать: а тот ли человек наш герой, за которого себя выдавал? Конечно, это лишь предположение. Смекаешь?

– Личность-то установлена. – На минуту Лебедев обрел дар речи. – Следак, который вел дело, посылал запросы. Ну, бабе его в Ульяновск.

– Пьянчужке-то? Она свое-то имя вспоминает только по государственным праздникам. Эта лярва не в счет.

– Матери запрос отправляли. Если мать своего сына узнала…

– Да, с этим сложнее, – кивнул Девяткин. – Ну, с матерью еще будем разбираться. А ты пока займись вот чем. Мы знаем внешность Перцева. У нас на руках два десятка его карточек. В анфас и профиль. Знаем рост, вес, цвет волос. Короче внешние данные. Знаем, что он не судим и на милицейском учете не состоял – это сто раз проверяли. Еще у нас есть его пальчики. Так вот, возьми его дактилоскопическую карту. И пробей ее.

Лебедев поднял на начальника удивленные глаза, но возразить не осмелился.

– Отправишься в Главный информационный центр МВД и встанешь на колени перед какой-нибудь сотрудницей уголовно-регистрационной службы. Выбери самую страшненькую, к которой мужики не каждый день подъезжают. Подари цветы, конфеты и себя самого. Залезь в информационно-поисковую систему «Паспорт». Ну, с помощью нее устанавливают похищенные, утраченные паспорта и паспорта разыскиваемых лиц. Вдруг наш Перцев терял паспорт? Если терял, то когда, где и при каких обстоятельствах.

– А чего нам его паспорт?

– А то, что при задержании при нем не было документов. И на съемной квартире их не нашли. Он назвался Перцевым, сказал адрес. Следователь направил в Брянск запрос и фото, а мать подтвердила, что человек на фотографии и есть ее сын. Кстати, поменьше задавай вопросов. Уясни себе: ты отрабатываешь трудовую повинность. Нечто вроде наказания за наш крутой прокол. Не все же мне одному отдуваться.

– Это конечно, – кивнул Лебедев.

– Когда закончишь с системой «Паспорт», начинай лопатить карточки лиц, пропавших без вести, и неопознанных трупов, обнаруженных в течение последних трех лет. Дальше забираться нет смысла. В каждой карте есть фотография и пальчики жмурика. Если отпечатки какого-то жмура совпадут с отпечатками Перцева, считай, ты реабилитирован. Заслужишь мое устное поощрение. Но премию твердо не обещаю.

– Без вести пропавших и неопознанных трупов за три года легко наберется тысяч сто, – робко возразил Лебедев. – Такая работа, адская, колоссальная, а толку от нее все равно не будет. Рупь за сто даю – бесплатный номер.

– Не вешай нос раньше времени. Сто тысяч – это только звучит страшно. Отбрось женщин, стариков, детей и подростков. В сухом остатке тысяч двадцать не наберется. Короче, я жду результатов. А теперь закрой дверь с той стороны.

Когда старлей вышел, Девяткин постучал карандашом по столу и сказал самому себе:

– Мать Перцева – вот заноза в заднице. Опознала… мать его.

* * *

Радченко застегнул молнию чемодана, закрыл замки и оттащил багаж в прихожую, где уже стояли сумка с ноутбуком и потертый портфель из свиной кожи. Такси заказано на три часа, значит, в его распоряжении еще двадцать минут. Он зашел в спальню, где жена гладила рубашку, выдернул из розетки штепсель утюга, подошел к Гале сзади, одной рукой обнял за плечи, другой – провел по округлившемуся животу. Уже восемь месяцев сроку, возможно, командировка затянется, он вернется в Москву отцом.

– Ты не успеешь с рубашкой, – сказал он жене и еще раз погладил ее по животу. – К тому же у меня и так шмоток – через край. Едва поднимаю чемодан.

Галя повернулась к мужу, поцеловала его в губы:

– Присядем на дорожку?

– Конечно, как водится… – Радченко говорил твердым уверенным голосом, словно хотел передать жене долю оптимизма.

Дима уселся на пуфик, Галя опустилась на мягкую кровать. Сегодня она выглядела неважно: ночью мучилась бессонницей и приступами тошноты. И уснула только под утро. Лицо, не тронутое загаром, совсем бледное, глаза тусклые, усталые.

– Ты так и не сказал, когда вернешься… – Жена смотрела на него с грустью.

– Точно не знаю… – Дима пожал плечами. – Зависит от обстоятельств.

Дима подумал, что частный сыщик Игорь Тихонов, с которым ему предстоит работать, выехал на место тремя днями раньше. За это время он многое успел. Купил на автомобильном рынке подержанные, но еще вполне приличные «Жигули» и «Газель». На окраине города в частном секторе снял для Радченко угол, точнее, небольшой флигель: комната и летняя веранда, увитая виноградом. А хозяйке, пенсионерке Степаниде Рябовой, объяснил, что будущий постоялец – человек большого ума, и к тому же аккуратный, он научный работник из Москвы и приедет сюда, чтобы в тишине и покое поработать над кандидатской диссертацией. Не торгуясь, Тихонов заплатил за месяц вперед, и теперь растроганная старуха к приезду научного работника спешно гнала самогон.

– Хоть скажи: чем ты сейчас занимаешься? – Галя старалась глядеть весело, но не получалось. Будто чувствовала, что мужу предстоит не самое приятное путешествие. В семье не принято говорить о делах Радченко, называть имена его клиентов. – Ну, один раз скажи. Пожалуйста…

– Тебе легче станет?

– Легче. Когда знаешь, всегда легче.

– Ну, в Краснодаре один предприниматель, владелец парочки заводов по производству подсолнечного масла, разводится с женой, – легко соврал Радченко, вспомнив одно прошлогоднее дело, которым занимался его коллега. – Местный олигарх, король подсолнечного масла. И этот хмырь не хочет ничем поделиться с супругой. А та, натурально, возражает против такой несправедливости. Обратилась к нам за помощью. Когда ее муж, только разворачивал свои предприятия, брал у жены крупные суммы денег. Естественно, без расписок. Она из обеспеченной семьи, ни в чем супругу не отказывала, даже рада была помочь. А когда он сделался слишком крутым, то сразу позабыл и о жене и о долгах. Мы поможем этой женщине восстановить справедливость. Надо собрать кое-какие бумаги, найти свидетелей. Короче говоря, это не дело, а курорт.

– А с каких пор ты берешься за бракоразводные процессы? Ты всю жизнь специализировался на уголовном праве.

– Когда нет хорошего уголовного дела, можно и семечки пощелкать… – Он придвинул ближе к кровати пуфик и взял Галю за руки. – Кстати, в случае победы, а мы победим, мне светит неплохая премия. В Краснодаре погода сейчас просто шикарная. А до моря можно быстро доехать на машине. Вернусь загорелым, полным сил. Стану тебя целыми днями на руках таскать.

– Через недельку?

– Что через недельку?

– Вернешься…

– Давай не будем загадывать. Черт знает, как эта байда сложится. Обещаю звонить каждый день. Ты помни, что я тебя очень люблю. И нашего ребенка люблю.

Дима подумал, что слишком поздно встретил свою настоящую любовь. Когда они познакомились, ему уже стукнул тридцатник. И с ребенком затянули. Но теперь без передышки они сделают второго парня. О том, что родится именно мальчик, Радченко знал точно. Он взглянул на часы и поднялся. Галя тоже встала, она обняла мужа, прижалась к его плечу щекой и почему-то заплакала. Видно, не поверила в сказку о разводе короля подсолнечного масла. Вот жизнь: он еще не успел уехать в Краснодар, а уже мечтает оттуда вернуться.

* * *

Щелкнул замок, Юрий Девяткин перешагнул порог и, нашарив рукой выключатель, врубил свет. Следом за гостем в квартиру робко, как-то боком, вошел ее хозяин Олег Родионович Скорик. Он осмотрелся, потеребил бородку клинышком и, вытащив носовой платок, протер безупречно чистые стекла очков.

– С чего начнете?

– Окна открою – тут дышать нечем.

Девяткин прошел в комнату, раздвинув занавески, распахнул дверь балкона. Налетевший ветерок не принес прохлады. Солнце жарило на всю катушку, хилые молодые тополя в сквере под окном не подавали признаков жизни. Девяткин повесил пиджак на спинку стула, прикурил сигарету, прошел в спальню и, покосившись на двуспальную кровать с резной полированной спинкой, распахнул форточку, надеясь, что сквозняк немного освежит застоявшийся воздух, но полуденный зной уже без остатка сожрал утреннюю прохладу.

Игорь Перцев снял двушку в районе Ленинского проспекта в конце января. В ходе следствия он пояснил, что прибыл в столицу из Ульяновска, чтобы заняться мелким бизнесом или найти приличную работу, как-никак он не какой-нибудь безграмотный лох, а человек со средним техническим образованием. Но быстро выяснилось, что специалистов с образованием в Москве – неводом не переловишь. И бизнесменов – как грязи. Сунуться в столицу без знакомств и связей, рассчитывая на приличное место в частной фирме, – дурость высокой пробы.

Пережив горькое разочарование и на своей шкуре убедившись в том, что Москва слезам не верит, Перцев попытался испытать счастья в казино, но только усугубил свое сложное финансовое положение. Личные сбережения таяли, гак грошовая свечка в жаркой церкви. Но Перцев не вешал нос, он стал искать контакты со старым знакомым Геной Салимовым, авторитетом-бизнесменом. Авось тот приткнет старого приятеля на приличную работу. Встреча состоялась, но закончилась плохо. Перцев пристрелил Салимова и его телохранителя, потом пытался скрыться с места происшествия, но был задержан.

Девяткин минуту постоял посередине комнаты. Он и вправду не знал, с чего начать. Не знал, что собирается искать в этой чертовой жаркой, как доменная печь, квартире и зачем, собственно, пришел сюда. Он вернулся в большую комнату, присев к письменному столу, начал один за другим выдвигать ящики, перетряхивая их содержимое. Колода карт, очки в золотой оправе с простыми стеклами, гусиное перо, еще одна колода карт, эта запечатанная, романы из иностранной жизни в бумажных обложках, пачка презервативов.

– Если что нужно, вы, пожалуйста, спрашивайте… – Скорик сидел на краю стула. Лицо его раскраснелось от напряжения, беспокойные руки никак не могли найти себе место. Хозяин квартиры гладил себя по ляжкам, хлопал по карманам, будто искал спички. – Только спросите.

И Девяткин задал первый пришедший на ум вопрос:

– Презервативы твои?

– Я научный работник… – Скорик замер на стуле и выпучил глаза. – Такими глупостями не занимаюсь. У меня внуки.

– А карты?

– И карты не мои.

– А чьи? – нахмурился Девяткин. – Колхозные?

Он поднялся, распахнул дверцы серванта и стал переставлять с места на место посуду и коробочки с рюмками и стаканами. Потом приступил к осмотру дивана, кресел и тумбы, где пылились транзисторный приемник, коробка с просроченными лекарствами и прочий бесполезный хлам. Разочарованный результатами поисков, Девяткин отправился на кухню, присел у окна и закурил.

Молодой следователь МУРа, который по поручению прокуратуры вел дело Перцева, не особо вникал в нюансы личной жизни и быта подозреваемого. При внимательном рассмотрении все рассказы Перцева – пустой звон. Он находится в стесненных обстоятельствах, но почему-то подумывает об открытии собственного бизнеса. Снимает дорогую двухкомнатную квартиру неподалеку от центра, хотя впору переехать на окраину или за город. Здесь провели обыск, но не нашли ни оружия, ни боеприпасов, ни наркотиков, ни записной книжки, ни даже мобильного телефона. Хату на всякий случай опечатали, но вскоре печати сняли, а хозяев строго предупредили, что пока идет следствие, новые постояльцы здесь появляться не должны.

По месту прошлой регистрации Перцева ушел запрос. Выяснилось, что женщина, которую он называл гражданской женой, единственной близкой душой на всем белом свете и своей самой большой любовью, – молодая потаскушка, лишенная родительских прав за пьянство и антиобщественный образ жизни. Она не сразу вспомнила любовника, заявив, что Перцев последний раз показывался на глаза месяцев семь назад. Ночевал две ночи и сгинул в неизвестность, оставив немного денег на пропой. Поиск объекта через информационно-поисковую систему МВД России ничего не дал. Перцев не судим, на милицейском учете не состоял, контактов с криминальными авторитетами не поддерживал.

Да, жизнь этого субъекта большое белое пятно. Служил в Мурманске в особом батальоне разведки морской пехоты, учился на радиомонтажника, работал могильщиком в Сызрани, изредка навещал мать, потом надолго исчезал. Появлялся и исчезал снова. Ни жены, ни детей, ни собаки не завел.

* * *

Перевернув вверх дном кухонные полки, рассыпав по полу рис и гречневую крупу, Девяткин вернулся в спальню, позвал хозяина и вместе с ним стащил с кровати тяжелый матрас. Только зря вспотел. Затем методично осмотрел вещи в бельевом шкафу, отметив, что костюмы Перцев покупал не на вещевом рынке. Все шмотки фирменные и дорогие. Но в карманах ничего, если не считать фантиков от мятных конфет и пары распечатанных пачек фруктовой жвачки. На дне шкафа стопка похабных журналов с множеством цветных фотографий. Полистав один из них, Девяткин внимательно рассмотрел картинки и строго глянул на хозяина.

– Не мой журнал, ей-богу, не мой. – Скорик прижал руки к груди.

– Куда в твоей квартире не сунешься, что в руки не возьмешь, все не твое, – сурово покачал головой Девяткин. – А еще ученый человек.

От волнения Скорик еще энергичнее захлопал ладонями по ляжкам и по карманам. Потоптавшись за спиной сыщика, долго кашлял в кулак, пока не отважился на вопрос:

– А скоро закончится обыск? У меня ученый совет в четыре. Это очень важно.

– Я уже говорил: это не обыск. Нет протокола, понятых. Ничего нет. Просто осмотр квартиры, который я провожу с твоего разрешения. А ученый совет… Что ж, выступи и скажи коллегам правду. Ты ведь честный человек? Вот и скажи как есть. Из корыстных побуждений пустил к себе на квартиру жестокого убийцу, который отправил на тот свет трех граждан. Включая следователя московской прокуратуры. И послушай, что тебе ответят коллеги по научному цеху. Уверен, что после этого твоя карьера попрет вверх как на дрожжах.

Скорик скорбно сжал губы и вытер со лба испарину.

– Или мне прийти и все выложить на твоем совете? – настаивал Девяткин. – Выйду на трибуну и поведу свой неторопливый рассказ.

– Так ведь каждому в душу не заглянешь. Этот Перцев просто постоялец.

– Ты еще огрызаешься? – Девяткин так глянул на хозяина, что тот отступил на шаг и дернул головой, будто схлопотал пощечину.

Осмотр квартиры продолжался еще добрых часа полтора. Девяткин, измученный жарой и духотой, вынужден был капитулировать. Попив воды из крана, он надел пиджак, вышел в прихожую и показал пальцем на пустую телефонную розетку.

– Почему нет телефона? – грозно спросил Девяткин. – Где аппарат?

– Его забрали при обыске, – безучастный ко всему, Скорик ответил. – И тут же, рядом с телефоном, кресло стояло. Кресло я в большую комнату перетащил. Чтобы не мешало милиционерам.

– Где именно стоял аппарат?

Скорик показал пальцем на тумбочку. Присев на корточки, Девяткин пригляделся к рисунку светло-серых обоев и едва заметной надписи карандашом: «Викинг», шоссе Энтузиастов, дальше неразборчиво. Зато имя читается хорошо: Роман. Кажется, Перцева почерк. Девяткин оторвал клок обоев, сунул бумажку в карман и, не попрощавшись, вышел из квартиры.

* * *

Ольга Петровна нагрянула на квартиру своего продюсера Телецкого неожиданно, без звонка. И с опозданием поняла, что выбрала для важного разговора не лучшее время. Павел Моисеевич, следивший за фигурой и весом, разминался в спортивном зале. Он не любил, когда в эти минуты к нему пристают с просьбами. Но отступать было некуда. Дунаева устроилась на жесткой скамейке в углу и стала ждать. Телецкий, облаченный в майку без рукавов и короткие спортивные трусы, неспешно тягал штанги и гантели, а в перерывах между подходами нехотя шевелил языком.

– Ты думаешь, что я целыми днями ищу и пестую молодые дарования? – Он вытер полотенцем мокрое от пота лицо. – Я хотел класть на все дарования. И молодые и старые. Класть с прицепом. И ты это прекрасно знаешь. Я не занимаюсь музыкой, я делаю деньги. Это просто бизнес. Никаким искусством здесь не пахнет. Пахнет деньгами. И этот запах мне нравится.

Он понюхал полотенце, будто приятный запах исходил именно от него. Поднялся с лавки, посмотрел на свое отражение в огромных зеркалах, укрепленных на стенах, и, кажется, остался недоволен своим отражением. В спортзале Телецкий не показывался пару недель. И сегодня пришел сюда основательно поработать над прессом и талией, которые заплыли розовым жирком. Подкачать грудь и мышцы спины. А вместо этого вынужден объясняться с Дунаевой.

Упущенная прибыль от ее несостоявшихся весенних гастролей – это чистая астрономия. Работа над диском тоже остановилась. Впрочем, компакт-диски большого навара не приносят, продашь тираж в восемь тысяч – уже хорошо. Золотая жила – это гастроли. А последние месяцы Дунаева не в форме. С мужем тянется бракоразводный процесс. В апреле на фоне этих волнений голос пропал. Голос вернулся, но гастроли все равно сорвались. А тут истек договор со студией звукозаписи. И пошло, и посыпалось…

«Голос, которого не было, – со злостью подумал Телецкий. – Скорее, карманный голосишко. С такими вокальными данными только в самодеятельности выступать». А вслух сказал:

– Оля, я всегда восхищался твоими вокальными данными. Твоим фирменным стилем исполнения. Пластикой, умением держаться на сцене… – Телецкий остановил поток комплиментов, решив, что сейчас для них неподходящее время. Да и переборщил он с похвалами. Настал момент истины, а не словоблудия. – Ты знаешь, что я отношусь к тебе как к родной. Но я не бог, от меня нельзя требовать невозможного.

– Я пока ничего не требовала.

Ольга Петровна заерзала на скамье. К разговору с продюсером она готовилась со вчерашнего дня. Надо убедить Телецкого дать ей еще один, возможно последний, шанс подняться. Она отрепетировала перед зеркалом свой страстный и убедительный монолог, готовый разжалобить даже неодушевленный предмет. Но все слова растерялись, то ли от волнения, то ли от сознания того, что Певел Моисеевич все решил без нее. Он обдумывал ситуацию ни день и ни два, советовался с прихлебателями, которых у него без счета. Она пришла слишком поздно. Если бы на той неделе. А лучше месяц назад.

– Оля, если ты хочешь говорить серьезно, я не против… – Телецкий заправил майку в трусы. – Вот послушай. Я одновременно занимаюсь тремя проектами. Тащу тебя, трех девок из группы «Блеск» плюс Димку Озерова. И эта ноша мне не по силам. Музыкальный продюсер, если он не полный дебил, мечтающий нажить грыжу, занимается только одним проектом. Только одним. Озерова оставлю, потому что это не парень, а мешок с налом. От «Блеска» избавлюсь к осени. Или к зиме. Пока не решил. А с тобой… С тобой у нас не складывается. Это бизнес, Оля. Только бизнес. Без обид.

Сказав главное, Телецкий дал Ольге Петровне время проглотить и переварить горькую пилюлю. Сам лег спиной на скамью, обхватил руками гриф штанги, снял ее со стоек, сделал десять жимов с груди. Выждал минуту и повторил упражнение, выполнив восемь жимов. И так еще пять подходов. Закончив базовое упражнение, поднялся на ноги, встал перед зеркалом. Задрав майку, помял, растер ладонями до красноты свои толстые какие-то бабьи груди.

– По договору твой псевдоним Дунаева принадлежит мне, – сказал он, присаживаясь на скамью. – За последние месяцы это имя упало в цене в разы. Только задумайся – в разы. Сегодня ты пятьдесят восьмая в рейтинге певцов, хотят видеть на корпоративных вечеринках богатые люди. У меня нет достойных приглашений. Только одно дерьмо, где платят гроши. Съезд ветеринаров в Волгограде, областное совещание потребительской кооперации в Перми, копеечная заявка из Подмосковья и прочий мусор. А ведь совсем недавно ты была в десятке. Тебя на части рвали. Но так устроен поганый мир: если ты уходишь в тень на целых четыре месяца, имя травой порастает.

– Паша, все встанет на круги своя. Дай мне время, потерпи хоть…

Сбившись на слезливую просительную интонацию, Ольга Петровна прижала руки к груди, но вспомнила, что продюсер ненавидит театральную патетику и бесится от женских слез. Она опустила руки и вздохнула, постаралась вспомнить о человеческом достоинстве. Этому Паше, будь он неладен, она принесла столько денег, что их хватит, чтобы обеспечить красивую жизнь его внукам. Которых пока и в проекте нет. И вместо слов благодарности увесистый пинок под зад. В зале пахло прорезиненными матами и мужским потом. Во время занятий Телецкий не включал кондиционер – боялся, что его, разгоряченного, насквозь просифонит.

– А у меня терпежу нету, кончился, – отрезал Павел Моисеевич. – Пока твое имя хоть как-то котируется, пока оно не упало до нулевой отметки, я его продам. Покупатель есть. Познакомишься с ним через неделю. Это хороший продюсер. Ну, не то чтобы хороший… Он еще начинающий. Апломба много, опыт минимальный. Но есть желание работать. Авось с ним тебе повезет больше.

– Паша, я прошу немногого, дай мне месяц, чтобы прийти в себя. Я не желаю иметь дело с начинающим продюсером, который окончательно закопает меня. Увидишь, я снова войду в форму. И все наладится. Клянусь…

– Чтобы тебе снова подняться наверх, войти в обойму, нужны большие бабки. Надо снова вкладывать нал в твою раскрутку. Потому что каждому хрену собачьему с радио надо платить. Про телевидение я уж и не вспоминаю. В этой стране все наоборот. Не тебе платят за эфиры, а ты башлять должен. А у меня нет таких денег. А если бы были, не дал бы ни шиша. Потому что моему ангельскому терпению давно пришел конец. Я устал от твоих проблем. То ты с мужем разводишься, то намечается большая дележка движимого и недвижимого имущества. Потом ребенка станете делить. И конца не видно. Оля, ну, пойми же, я не альтруист, а бизнесмен.

– Но Паша…

– И еще у тебя натянутые отношения с нашей, мать ее, примадонной. Если какой артист ей не по вкусу, – все, карьера закончена. Ты что-то не то сказала бабушке русской эстрады, не так на нее посмотрела. И навсегда вылетела из тусовки.

– В тот день муж объявил о разводе. Я пришла на концерт вся в слезах. Я просто не увидела эту особу.

– Брось, слушать не хочу. Пойми, когда-то всем нам приходится уходить с большой сцены. Новый продюсер устроит тебе сносную жизнь. Концерты в маленьких городах, в небольших залах – это тоже хлеб. Это лучше, чем ничего.

– У меня совсем нет денег. Возникли непредвиденные расходы. Ну, по рублевскому дому. Оказывается, я еще прошлой весной заказала дизайнерской фирме цветники, декоративный фонтан и еще какую-то чепуху. И совсем забыла. Контейнеры пришли из Германии. Пришлось заплатить.

Ольга Петровна решила умолчать, что всю наличность оставила в конторе юридической фирмы «Саморуков и компаньоны». Посвятить Телецкого в страшные дела покойного брата, выложить ему все, как есть… После этого он просто схватит Дунаеву за шкирку, спустит с самой высокой лестницы. И в больницу не придет, чтобы узнать, сколько костей поломал своей солистке.

– Какие нежности при нашей бедности. – Телецкий отбросил полотенце в сторону и снова стал красоваться перед зеркалом. – Покупать цветники в Германии, когда в карманах нет ни хрена, кроме дырок. Вот она бабья логика. И дом на Рублевке под арестом. Твой бывший муж отсудит все, включая цветники. И правильно сделает. Таких дур, как ты, кто-то должен учить. Господи! Продай что-нибудь из своих побрякушек.

– Я никогда не собирала драгоценности. Колье и кольцо с крупным алмазом в банковской ячейке, оформленной на мужа. Ячейка тоже под арестом до суда. Хоть в долг дай, Паша. До лучших времен.

Телецкий встал, поднял гантели и стал попеременно выжимать их правой и левой рукой. Делал минутные паузы между подходами и снова качал железо. Закончив серию, сел на мягкий резиновый пол и дотянулся до бутылки с водой.

– Я сейчас не при деньгах. – Он вытер губы рукой. – Постараюсь устроить тебе какую-нибудь халтуру. Например, эпизод в кино. Тебя займут всего на пару дней. А заплатят вперед грязным налом. Или сделаю выступление на вечеринке по случаю десятилетия одной строительной фирмы. И комиссионных не возьму. Это все, что я смогу. Прости…

Ольга Петровна поднялась на ноги. Стараясь держать спину прямой, направилась через зал к двери. В глазах стояли слезы, она боялась, что сломается шпилька и она шлепнется на резиновые маты. А Телецкий снова начнет посмеиваться и приговаривать, что таких дур учить надо. Или что-нибудь порезче брякнет. Когда он не в духе, за словом в карман не лезет и выражений не выбирает.

Глава пятая

Девяткин оказался на проспекте Энтузиастов, когда жара немного спала, на раскаленный асфальт побрызгал дождь, оставив после себя мелкие лужицы. Заведение со звучным названием «Викинг» спряталось в глубине дворов. Среди старых пятиэтажек Девяткин разыскал пыльную витрину и укрепленную над ней вывеску, нажал кнопку звонка и долго ждал ответа. Наконец что-то запикало над головой, металлическая дверь приоткрылась. За тесным предбанником находилось помещение, напоминающее регистратуру медицинской клиники. Белые панели на стенах, стойка из пластика, за ней девица в полупрозрачном белом халатике, под которым не угадывалось нижнего белья, листала журнал мод.

– Меня зовут Лена. Чем могу помочь? – Девица привстала, окинула посетителя взглядом, сделав про себя какие-то выводы. Этот тип не похож на клиента, сюда заходят парни помоложе и покруче этого хрена ивановича. Они не носят костюмов и не признают галстуков. – Вы записаны?

Милицейское удостоверение не произвело на девицу ни малейшего впечатления.

– Нужно поговорить с вашим Куликом. – Девяткин, понимая, что девушка готова соврать, мол, хозяина нет на месте, опередил ее: – Я знаю, что он здесь.

– Но Сергей Аркадьевич занят. Подождите минутку.

Лена вышла из-за стойки и скрылась в темноте узкого коридора. Девяткин, упав в кожаное кресло, вытянул ноги и стал разглядывать цветные фото в рамках, развешанные по стенам. Женский живот, проколотый французской булавкой. Цветная татуировка льва на мужской груди. Русалка с зеленым хвостом на женском бедре. Разноцветная бабочка на лодыжке. Девяткин навел справки, в «Викинге» занимались декорированием тела: татуаж, пирсинг, бинди, перманентный макияж и прочее. Цены божеские и специалисты не самые плохие. Настоящий рай для неисправимых идиотов, кто хочет изуродовать тело бездарными и тупыми рисунками, кольцами в сосках или булавкой в члене, да еще заплатить за это дерьмо деньги.

Через три минуты Девяткин сидел в тесном кабинете хозяина салона, уставившись на худого мужчину с впалыми щеками, длинными, с проседью патлами, одетого в светлую безрукавку. По локоть руки Кулика были изрисованы змейками, ящерицами, крестами, стрелами и вязью арабских слов. Видимо, под рубашкой и штанами не осталось ни сантиметра свободной площади, потому что и шея Кулика, жилистая и тонкая, тоже оказалась покрыта наколками. Впечатление такое, будто он уже взял билеты в Японию, чтобы записаться в Якудзу. В кабинете работал кондиционер, поэтому мозги Кулика еще не расплавились от жары, взгляд ярко-голубых глаз оставался ясным и трезвым.

– Я не знаю никакого Романа. – Кулик потряс волосами и отодвинул от себя фотографию. – И этого человека тоже никогда не видел. И фамилию Перцев давненько не слышал. Впрочем, у меня учитель был в школе с такой фамилией. Но на карточке, кажется, не он. Поэтому, простите, ничем не могу помочь.

– А свои шуточки прибереги для лучших времен, – посоветовал Девяткин. – В камере «Матросской тишины» твой юмор оценят. А пока напряги память. А если сам не вспомнишь, я помогу. В два счета…

Девяткин убрал карточки и положил на стол тяжелый кулак.

– Это что, угроза? – Кулик усмехнулся и снова попытался сострить: – За то, что я не знаю человека по фамилии Перцев, могут припаять года три? Или на этот раз ограничатся административными мерами? Гражданин начальник, у меня честный бизнес. Люди хотят получить то, о чем они мечтают. И я дарю им эту мечту. А себе оставляю немного денег, на хлеб с маслом. Я даже налоги плачу.

– Ты сводишь наколки блатарям, жуликам и бандитам. – Девяткин прикурил и выпустил струю дыма в лицо Кулика. – Наверное, в последнее время ты много работал. Перенапрягся и частично потерял память. И я тебе, пожалуй, устрою вынужденный отпуск. Закрою твое кефирное заведение на месяц, до выяснения обстоятельств. Проведу обыск с выемкой печатей и штампов. Авось мозги встанут на прежнее место. Тогда и поговорим.

– Законом не запрещается выводить татуировки. А уж кто ко мне пришел, жулик или честный гражданин… У нас паспорта не проверяют. Можно назваться любым именем, если свое не нравится. И я не милицейский осведомитель.

– Уж больно ты грамотный, – усмехнулся Девяткин. – Но и мы тоже не в кулинарном техникуме учились. Ты делал наколки несовершеннолетним. Это разрешено законом лишь с письменного согласия родителей и в их присутствии. Так что обещание остается в силе. Я все-таки устрою тебе отпуск.

– Слушайте, но существует же этика. Если я начну на всех углах звонить о своих клиентах, их у меня не останется.

– Их у тебя и так не останется. Вспоминай, пока я не набрал волшебный номер и не вызвал группу силовой поддержки с Петровки. Эти парни тут церемониться не станут. На одном ремонте разоришься.

– Господи! Ну, где-то в конце февраля приперся этот тип, которого вы называете Перцевым. Сначала попросил свести татуировки на плечах. Я лично это сделал. Наколка была не слишком глубокой, любительское исполнение, поэтому при помощи шлифовальной машинки я справился за час. Следа не осталось. Только небольшое покраснение. Я наложил повязку, и мы расстались. Да, забыл… Еще он спросил, не работает ли сегодня Рома Крайнов. Я ответил, что Рома тут через два дня на третий. И этот мужик слинял.

– Вот это уже ближе к теме, – обрадовался Девяткин. – Что за наколки были на плечах Перцева? Блатные?

– Нет, фраерские, – помотал головой Кулик. – Что-то вроде китайского дракона. И еще смерть с косой. Топорная работа. Кустарщина.

– Что дальше?

– Ваш Перцев явился через пару дней, когда была Ромкина смена. Хотел войти в его кабинет, но я столкнулся с клиентом в коридоре и сказал, что все вопросы тут решают только через меня. Перцев зашел. Сел на стул, на котором сейчас сидите вы, и выложил из папки многоцветный рисунок. Очень приличный, профессионально сделанный. Он сказал, что Рому ему рекомендовал один приятель. Хотелось сделать такую наколочку именно у него. Ну, я прикинул величину рисунка. У нас величина рисунка и, соответственно, цена наколки исчисляется пачками сигарет. Одна пачка по моим расценкам – триста американских колов. Его наколка тянула пачек на двенадцать-тринадцать, почти во всю спину. Я назвал ему цену, он сказал, что нет проблем. Перцев отслюнявил задаток – пять сотен. И я отправил его к Роме. И все.

– Что значит: и все?

– Клиент больше не появился. Ему назначили день и час, а он не пришел. Это ведь непростая процедура, болезненная и продолжительная. Долгая канитель делать такую наколку по заказу, мастеру надо серьезно готовиться. А Перцев даже не позвонил. Как в воду канул. Ну, пятьсот баксов ему улыбнулись. У нас так: не пришел вовремя – бабки пропали.

– Можно пошептаться с Ромой?

– Я его турнул пару месяцев назад, – ответил Кулик. – Во-первых, он кадр ненадежный, выпивающий. Во-вторых, на руку не сдержан. Клиент ему что-то сказал не по теме. А Рома развербанил человеку рыло и вышвырнул его в окно. Хорошо падать невысоко – первый этаж. Я полдня извинялся. Рома вылетел отсюда следом, как пробка из бутылки. Мне по барабану, что он крутой мастер.

Кулик накорябал на отрывном листке адрес и телефон:

– Только вы поосторожнее, когда пойдете к нему в гости. От этого придурка жди только одного – неприятностей.

– А мне по жизни ничего, кроме неприятностей, и так не достается.

Девяткин сунул бумажку в нагрудный карман и с чувством тряхнул руку хозяина салона. Во время прощального дружеского рукопожатия Кулику показалось, что его ладонь прищемили дверью.

* * *

В кафе «Лукоморье» Дунаева приехала на полчаса раньше назначенного времени, она заняла столик у окна. Не снимая солнечных очков, закрывающих пол-лица, по диагонали просмотрела меню и выпила большую чашку кофе. Через витрину были видны разогретый солнцем тротуар и редкие прохожие, плывущие в знойном мареве. Народу в этот будний день в кафе было немного. Группа девушек и парней сидела у стойки бара, пробавляясь фруктовыми коктейлями. За столиками – в основном женщины, заворачивающие сюда, чтобы полакомиться свежими пирожными и кофе со взбитыми сливками. Пахло корицей и горячим шоколадом, на большом плазменном экране, укрепленном на противоположной стене, крутили короткометражные мультфильмы.

Сына привели, как договаривались, ровно в половине первого. Худой долговязый мужчина приоткрыл дверь, и порог переступил худенький, коротко стриженный мальчишка в бейсболке, майке, выгоревшей на солнце, и синих шортах. Осмотревшись, он не сразу заметил Дунаеву – и увидел ее, только когда Ольга Петровна позвала сына по имени и помахала рукой. Подбежав к столику, Максим чмокнул маму в щеку, сел напротив нее.

– Мама, а почему ты в этих очках? – спросил Максим.

– Глаза от солнца болят, – сказала Ольга Петровна. – И еще не хочу, чтобы меня узнавали.

– Некрасивые очки. Большие.

Через минуту официант поставил на стол большую порцию бананового мороженого с орехами и клубничный коктейль. Максим ел молча, то и дело оглядывался через плечо на экран, будто никогда не видел этих мультфильмов. Ольга Петровна поглядывала на водителя мужа, сидевшего неподалеку от двери. Он пил кофе и тоже смотрел мультфильмы.

– Ну, как твои дела, расскажи… – Ольга Петровна смотрела в лицо сына. За последнюю неделю мальчик немного загорел.

– Никак, – вздохнул Максим. – Папа утром сказал, что сегодня хотел отвезти меня в аквапарк. А потом на аттракционы. Но все отменяется, потому что «у тебя свидание с мамочкой» – так он сказал.

– Твой папа обещает тебе аттракционы исключительно в те дни, когда ты видишься со мной. Он выделил для наших встреч полчаса в две недели. Именно в эти полчаса он готов тебя куда-то везти, но все время мешает встреча с мамой.

Максим шмыгнул носом и промолчал.

– К школе готовишься?

– Готовлюсь, – не отрывая взгляда от экрана, ответил Максим. – Папа мне карандаши купил и фломастеры. И еще краски купит. Папа говорит, что он как последний дурак должен торчать в Москве. Потому что будет суд. И он не может уехать отдохнуть, потому что ты выкинешь… Забыл это слово.

– Фортель?

– Да, фортель. А что такое фортель?

– Что-то вроде фокуса.

– Ты фокусы умеешь? – не дожидаясь ответа, ребенок повернулся к экрану. – А почему ты мне их раньше не показывала?

– Фортель – это не совсем фокус. Это неожиданный поступок… – Разговор пора было переводить на другую тему. – А тетрадки к школе купили?

– Тетрадки уже есть, – поморщился Максим. – А тетя Маша обещала ранец, спортивный костюм и новые кроссовки.

– Что еще за тетя Маша?

– К папе ходит. Волосы длинные у нее, красивые. Она их каждый вечер распускает. Надевает высокие сапоги, блестящие. И еще белый халат, как будто она врач. И с папой запирается. Ну, в его комнате. А мне телевизор включают. Чтобы я не слышал, как они там возятся. Только все равно слышно.

– И часто она ходит?

– Почти каждый день. Она говорит, что я буду спортсменом. Только я не хочу быть спортсменом. И еще она говорит, что я могу называть ее просто Маша.

– Машей пусть ее папа называет.

– Тетя Люся была лучше… – Мультик закончился, и Максим стал ложкой выковыривать из мороженого орехи. – Она не обещала, она просто приносила подарки и дарила их. Но папа ее прогнал. И назвал словом… Ну, я помню это слово. Но папа сказал, чтобы я это слово забыл, потому что оно нехорошее. И я ответил, что я его забыл. Сказать тебе, какое слово?

– Не надо, – покачала головой Ольга Петровна. – Словарный запас твоего папы я успела хорошо изучить. Все его словечки. Особенно плохие. Потому что хороших слов он знает не так уж много. А чего ты коктейль не пьешь? Клубничный, твой любимый.

– Папа говорит, что от клубничного одно место слипнется.

– Да, папа всерьез взялся за твое воспитание. Не устает обогащать твой словарный запас.

Вспомнив о своем подарке, Ольга Петровна вытащила из сумки и протянула сыну коробочку с желтой машинкой, копией автомобиля «ланча стратос» 1971 года. Максим собирал машинки, все полки в его комнате были заставлены такими игрушками, но на этот раз глаза не загорелись. Мальчик лишь грустно кивнул, вытащил машинку из коробочки и стал катать ее взад-вперед по столу. Значит, такой экземпляр в его собрании уже есть. То ли тетя Люся, то ли тетя Маша, то ли еще какая тетя, узнав о страсти мальчишки, уже подарили ему такую же машинку.

– А почему папа разрешает нам встречаться только раз в две недели? – спросил Максим. – И только на час или на полчаса? У тебя дел много?

– Не то чтобы много… – Ольга Петровна поправила очки. – Просто… Ну, так получилось. Потом, когда суд кончится, мы будем видеться чаще. Я очень на это надеюсь.

– И жить будем как раньше, вместе?

– Будем жить вместе.

– А этот суд скоро кончится? Папа говорит…

Водитель поднялся из-за стола, выразительно постучал пальцем по стеклу наручных часов. Значит, время вышло.

– Ладно иди, Максим. – Ольга Петровна поцеловала сына в щеку. – А ранец я тебе сама куплю.

Когда дверь закрылась, она прошла в туалет. Встав перед зеркалом, сняла очки и вытерла слезы платком. Потом вымыла лицо холодной водой и, закрывшись в кабинке, жадно выкурила сигарету.

* * *

Радченко лежал на топчане, страдал от жары и временами проваливался в дрему. Снился вчерашний день, когда из аэропорта он приехал по адресу, где в глубине двора, под тенью старых яблонь, его ждал флигель, увитый виноградом. Он видел сморщенную, как запеченная картошка, физиономию хозяйки – бабки Степаниды Рябовой, стол на дворе, копченую рыбу и вареную картошку – и еще бутыль самогона… Пожалуй, это было лишнее. И выпил-то он немного – старуху обижать не хотелось. Ведь она старалась. Но кто мог знать, что по своей убойной силе бабкин самогон страшнее атомной бомбы.

Открывая глаза, Дима глядел на потолок, на лампочку в прозрачном колпаке, на спираль из клейкой бумаги, на дохлых мух, прилипших к ней. Он десятый раз повторил себе, что надо подняться и ехать по делам, но провалялся бы еще час, если бы не звонок частного сыщика Игоря Тихонова. Радченко поднялся, потому что до стола, где лежал мобильник, не дотянуться.

– Слышь, командир, только что со мной связались из конторы… – Голос был напряженным. – Есть новости. Разумеется, новости неприятные. Одна центральная газета готовит материал о краснодарском деле. Статья будет опубликована через две-три недели. Ее делают два корреспондента, один из которых нарыл информацию в Москве, а второй выезжал сюда. Пробыл всего пару дней, поговорил с ментами, сходил в ресторан в компании какого-то полковника и отчалил. Значит, писать будет со слов ментов. Пока не известно, удалось ли корреспондентам узнать, что убитый Петрушин родной брат нашей клиентки. Если узнали – перспективы мрачные.

Радченко поднялся на ноги, попил теплой воды из бутылки.

– Ты поинтересовался: можно ли похерить эту статейку или тормознуть ее хоть на пару недель? Ну, договориться с этими борзописцами по-свойски?

– Люди из нашей конторы уже пробовали этот вариант, – ответил Тихонов. – Отпадает. Слишком много народа в газете знает про статью. Заместитель главного редактора, ответственный секретарь, заведующий отделом криминальной хроники. И так далее по алфавиту. Со всеми не договоришься. Времени у нас дня два-три.

– Через полчаса выхожу, – сказал Радченко. – Жди, где договорились.

На дворе старуха Степанида Рябова встретила гостя полупоклоном, поспешно сдернула марлю со стола, на котором были разложены остатки вчерашнего ужина: картошка, рыба и бутылка самогона с бумажной затычкой в горлышке.

– Прошу к столу. Перекусите, чем бог послал.

– Сначала пройдусь немного, – улыбнулся Радченко. – Перед тем как сесть за работу, надо… Надо мысли в кучку собрать.

Старуха закивала головой. По всему видать, московский гость – человек большого ума и высокой образованности: за весь вечер ни одного матерного слова не сказал. Старуха гостю тоже понравилась. Из вчерашнего разговора он понял, что жила Степанида одиноко, третий год ждала дочь и внуков из Питера, но те почему-то не ехали и к себе в гости не приглашали. В чужие дела она носа не совала, а дружбу водила только с двоюродной сестрой, живущей на соседней улице. Бабка суеверно боялась молнии, воров и еще боялась, что ее изнасилуют.

Радченко заспешил к калитке. Дошагав до магазина, завернул в рыночные ряды, купил шляпу из соломки. Нашел на стоянке белые «Жигули», сел за руль и укатил.

* * *

Встреча состоялась на выезде из города, на Елизаветинском шоссе, где начинаются земли учебного хозяйства «Кубань». Синяя «Газель», съехав с дороги, стояла в тени высокого тополя. Тихонов, долговязый мужик средних лет, отложил газету, когда увидел в зеркальце белую «шестерку» и Радченко, одетого в застиранную клетчатую рубашку, серые брюки и желтые сандалии. На голове соломенная шляпа, в руках потертый портфель из свиной кожи. В таком прикиде Дима напоминал клерка районной администрации, землемера или заготовителя кроличьих шкурок.

Усмехаясь, Тихонов вылез из кабины, встал за «Газелью», чтобы собеседники не были видны с дороги.

– Привет колхозникам, – сказал он.

– Ты, наверное, специально постарался: нашел единственную злостную самогонщицу на весь город, – кисло улыбнулся Радченко. – И определил меня к ней на постой. Чтоб я тут с катушек съехал.

Он поставил портфель на землю, присев на корточки, расстегнул замок и вытащил на свет божий пачку долларов, перетянутую резинкой.

– Это тебе не на пропой и не на баб, – начал Радченко. – А на добрые дела.

Он неторопливо, чтобы собеседник усвоил все сказанное и не приставал с вопросами, поставил задачу. По весне в теплые края стаями слетаются бродяжки со всей России. Среди этой пестрой публики попадаются смазливые девчонки. А где красивые женщины – там и криминальные трупы. Тихонову предстоит отмахать от Краснодара почти сотню верст, встретиться с капитаном милиции Измайловым и передать ему деньги. После шести, когда закроют тамошний судебный морг, Тихонов вместе с Измайловым погрузят в «Газель» тело неопознанной женщины; на вид ей около двадцати пяти лет, блондинка среднего роста. В морге есть и другие криминальные жмуры, но эта кандидатка – самая подходящая.

Тело найдено у железнодорожной насыпи четыре дня назад: то ли уже мертвую сбросили с поезда, то ли зарезали на месте. На теле несколько колотых ран и кровоподтеки. Ни вещей, ни документов рядом не обнаружено. Местные менты направили тело в судебный морг, там дактилоскопировали труп и поместили в так называемое хранилище, постройку на задах городской больницы. Морозильных камер в морге нет, а завтра обещали повышение температуры. Измайлов уничтожит карточку дактилоскопического учета, завтра составят акт, что труп кремирован, так как он не подлежит длительному хранению из-за жары. Неопознанные трупы сжигать запрещено, но из любого правила бывают исключения.

– Этот козырь я держал в рукаве до случая, – сказал Радченко. – Но теперь ждать нельзя. В половине первого ночи встретимся на берегу Кубани со стороны садовых участков и санатория «Солнечные дали». Проедешь мимо ворот санатория, тормознешь там, где обрывается асфальт. Я буду на месте. Работа дерьмовая, но надо ее сделать. Тело найдут уже сегодня. Будет анонимный звонок в милицию. Мол, вечером гулял по окрестностям. В укромном месте наткнулся на мертвую женщину. Менты найдут в ее кармане белый платок. А на нем рисунок помадой – крестик. Такие же платочки с крестиками краснодарский убийца оставлял в карманах своих жертв. Короче, журналисты после этой находки должны тормознуть свою статейку.

– Откуда ты знаешь Измайлова из тамошней ментуры? – Тихонов сунул деньги под комбинезон.

– Я его в глаза не видел, – ответил Радченко. – Он знакомый моего знакомого. Человек, который за определенную сумму может помочь. Короче, верный мужик. И ты не дергайся, что он мент. И не задавай дурацкие вопросы. План наших с тобой действий я сочинил не по дороге сюда. Все варианты сто раз просчитаны еще в Москве.

– И вариант с газетой? С этой статейкой?

– И этот тоже, – кивнул Радченко.

– Когда вся эта параша закончится, мы махнем бабкиного самогона и все забудем, – сказал Тихонов. – Прощевай до вечера.

* * *

Частный дом на окраине Люберец, обнесенный штакетником забора, встретил Девяткина пением незнакомой птицы, усевшейся на ветке вишни. Повернув завертку, московский гость распахнул калитку, вошел на участок. По узкой тропинке между деревьями, добрался до крыльца и, не увидев кнопку звонка, постучал в дверь кулаком. Подождал и снова постучал. Долго не открывали, в доме кто-то был. В среднем окне, занавешенном полупрозрачной шторкой, в этот полуденный час горел свет.

Девяткин был готов к тому, что встретят его не слишком любезно – хозяин этой берлоги, мастер татуажа Рома Крайнов, мужчина скорый на руку и собой видный: шестьдесят второй размер и рост метр восемьдесят семь. Попадешь такому на кулак – зубы долго не соберешь. Но встреча оказалась совсем не напряженной. Открыв дверь, хозяин заглянул в красную книжечку, кивнул и, отпихнув ногой кошку, предложил Девяткину войти, заявив, что терок с милицией у него нет и не было. Через сени по коридору прошли в комнату, залитую светом. На длинном столе лежала коротко стриженная девица, раздетая до пояса. На ее плече была укреплена пергаментная бумага с рисунком двух целующихся колибри.

– У меня тут небольшая халтура подвернулась, – Крайнов обернулся к гостю, – но раз вы пришли, перенесу это дело.

– Перенесешь? – Девица посмотрела на художника снизу вверх и шмыгнула носом, будто хотела заплакать от обиды. – Ты же обещал.

– Завтра приходи. – Крайнов снял с плеча девушки пергаментную бумажку и приказал ей освободить стол и убраться отсюда в темпе вальса.

Девица, не стесняясь своей наготы, неторопливо слезла вниз. Все так же неспешно, чтобы гость успел оценить свежесть ее молодого тела, изгибы талии и бедер, натянула майку на бретельках и жилетку. Плюнула на пол и сказала:

– Когда в следующий раз вздумаешь потрахаться на халяву, мне не звони. Даже не вспоминай. Поищи другую дуру.

И вышла, хлопнув дверью. Крайнов выключил лампу в стальном отражателе, укрепленную над столом, и повернулся к гостю:

– Чем могу? Может, интересуетесь нательной живописью?

– Ни боже мой, – помотал головой Девяткин и без лирических отступлений пересказал свою историю. – Людям моей профессии нательная живопись мешает делать карьеру. Да и вообще… Собственно, меня волнует только тот человек по фамилии Перцев, что заходил к тебе в салон. А потом пропал.

Художник поскреб пальцами шею. Толстая грудь и высокий живот Крайнова были покрыты разноцветным восточным орнаментом и письменами на неизвестном науке языке. На левой сиське – орден Знак почета, на правом плече – погон полковника французской армии времен Наполеона. На предплечьях – драконы со свирепыми мордами прятались в гуще экзотических цветов. Бритая наголо голова лоснилась от пота, из одежды на художнике были только шорты, которые поддерживали широкие красные помочи. Крайнов оттягивал резинки и отпускал их. Помочи били по телу, рисунки на груди колыхались.

– Не каждый день такое увидишь? – усмехнулся хозяин, ткнув себя пальцем в грудь. – Сам колол. Перед зеркалом. Два месяца эскизы делал и две недели работы.

– В этих буквах и знаках есть какой-то смысл?

– Безусловно. Но это долгий разговор. А у меня со временем полный кирдык.

Он поманил Девяткина в соседнюю комнату. Там на открытых полках и стеллажах, занимавших три стены, стояли всякие безделушки вроде черепов обезьян, очень похожих на человеческие. В банках с формалином плавали ящерицы, тритон и пара рыбьих голов. Еще было полно альбомов с репродукциями старых мастеров и глиняных кошек-копилок, расписанных вручную. Отдельно, в застекленном книжном шкафу, у окна, стояли разноцветные пластиковые папки с надписями на корешках: «молнии», «цветочные мотивы», «светящиеся сердечки», «тигры», «стрекозы и бабочки»…

– Сначала два слова о моей работе, чтобы вы въехали в смысл происходящего, – Крайнов взял с подоконника бутылку пива и открыл пробку зубами. – В конторских папках я держу трафареты или готовые рисунки, которые показываю заказчику. Это очень облегчает жизнь. Ну, заваливает ко мне какой-нибудь чувак и говорит, что хочет посадить на плечо ящерицу или тритона, а на запястье руки морду Элвиса Престли или мертвяка в короне. Пожалуйста, у меня большой выбор. Остается посмотреть альбомы, то есть папки. Потом я выбриваю тело, обезжириваю кожу, наношу антисептик. Наклеиваю на тело лист бумаги с рисунком и беру машинку. Вы скажете, что такая халтура ниже моей квалификации.

– Я ничего не скажу, – помотал головой Девяткин. – Бывает, я и сам халтурю, хоть и мент. Грешен.

– Ну, не вы, так другие так скажут. На самом деле нельзя каждый раз создавать произведение искусства, шедевр. Не схалтуришь, будешь сидеть без гроша и лапу сосать. Но иногда я работаю не за бабки, а для души. И у меня есть репутация. Вот почему ко мне обращаются не только местные шлюхи, но люди с деньгами и художественным вкусом. Приходят по рекомендации. Вот и этот Перцев тоже сказал, что ко мне его сосватал один знаток татуировок. Назвал фамилию, но я сейчас не вспомню. Ему хотелось чего-то особенного. Короче, он пришел со своим рисунком.

* * *

Крайнов долго копался в полках, перебирая папки. Наконец нашел, что искал, и протянул гостю сложенный вчетверо лист бумаги. Девяткин подошел ближе к окну, развернул лист. По синему морю шел трехмачтовый парусник, алые паруса наполнял ветер. Такелаж прорисован очень тщательно, со знанием дела. Парусник и море обрамляли ветви лаврового венка – символа победы. Над кораблем развернул широкие крылья орел, открывший хищную пасть. Под лавровыми листьями – огромный спрут, раскинувший щупальца.

– Я забрал эту картинку, чтобы перевести на кальку. – Крайнов забулькал пивом. – Но клиент уплыл, как этот парусник. И визитки не оставил.

– Похожие татуировки я видел у блатных, – сказал Девяткин, разглядывая рисунок. – Парусник – это символ вечного бродяги, странника. Точнее – гастролера. Если паруса белые, значит, вор. Черные – гопник. Число мачт равно числу судимостей. Странно… У человека, который мне нужен, до недавнего времени не было проблем с законом.

– Перцев не блатной. – Крайнов откупорил зубами вторую бутылку пива. – Вору колят парусник на грудь или на бедро. А он хотел на спину. И паруса красные. У этого кадра спина как у качка. Он напрягает мышцы, паруса раздуваются. Эффектно смотрится. По-моему, в этом паруснике романтический смысл. Возможно, есть женщина, которую он любит. К ней он обещал приплыть под алыми парусами и забрать с собой. А картинку рисовал профессионал. Все пропорции точно соблюдены, видны перспектива, детали. Там и подпись внизу. Все художники, заканчивая рисунок, расписываются. Это придает работе законченность. Поэтому я и говорю – профи постарался.

Девяткин прищурился, разглядывая подпись. Буквы мелкие, но четкие, написано остро отточенным карандашом: О. Петрушин. Девяткин на минуту задумался. А ведь фамилия певички с Рублевки – Петрушина. И ее брат, ныне покойный, тоже Петрушин. Кажется, Олег. И по образованию он художник. Не он ли постарался перед смертью? Впрочем, мало ли на свете О. Петрушиных. Девяткин поблагодарил Крайнова за помощь и спросил, можно ли забрать рисунок.

– Для родной милиции ничего не жалко. – На физиономии отразились душевные сомнения. – Хотя мог бы и мне пригодиться. Ладно, берите.

– Но если клиент вдруг нарисуется, позвони мне. Сразу звони, не тяни. Этот Перцев – опасный тип. То есть очень опасный.

– Я так и понял. Он за поясом ствол носил. Когда там, в салоне «Викинг», он раздевался, чтобы я посмотрел на его спину, я увидел ствол. А Перцев перехватил мой взгляд, подмигнул мне и переложил пушку в карман штанов.

– О чем вы разговаривали?

– Только о наколках. И на общие темы. Он спрашивал, как долго носить повязку. Чем смазывать кожу, когда спина станет заживать. Он не слишком шурупил в этих делах. А, вот чего… Я сказал, что кожа у него не смуглая, значит, красителей потребуется меньше, а работа займет дней пять. Ну, это как пойдет. Тогда он спросил, нельзя ли управиться поскорее. У него билеты в Краснодар на субботу.

– Точно, в Краснодар?

– Сто процентов.

Девяткин вложил в ладонь художника бумажку с номером мобильного телефона и ушел. Направляясь от дома к машине, он думал, что в жизни много всяких совпадений, большей частью случайных. Рисунок профессионала и фамилия Петрушин на бумаге, – тоже совпадение. Скорее всего, это именно так. Но догадку можно проверить, то есть легко проверить, если прямо отсюда заехать в НИИ МВД и озадачить своей просьбой одного хорошего эксперта-криминалиста. Пусть сравнит подпись под картинкой с образцами почерка Петрушина, которые есть в распоряжении краснодарского УВД. Если все склеится, если совпадет, можно поискать следы Перцева в тех краях, где жил художник, среди людей, которые знали покойного. Девяткин повернул ключ в замке зажигания, сказал себе, что вариант с художником так себе, совсем хлипкий. Но в жизни чего только не случается.

Глава шестая

Из оврага тянуло гнилью и сыростью, а ночная мгла сделалась непроглядной. Женский труп, завернутый в мешковину, вытащили из кузова «Газели». Игорь Тихонов, отказавшись от помощи напарника, погрузил скорбную ношу на плечи и начал спускаться с дороги по откосу. Радченко шагал впереди, освещая путь фонарем. Желтый световой круг выхватывал из темноты стволы деревьев, заросли сорного осинового подлеска и трухлявые пни.

Тихонов пыхтел, ставил ноги осторожно, стараясь не оступиться и не загреметь вниз. Склон сделался ровнее, ряды деревьев словно расступились, давая дорогу. Тихонов не захотел передохнуть до тех пор, пока не придут на место. Впереди, невидимый в высокой траве, бежал ручей. Радченко, перебравшись через воду, хотел протянуть руку Тихонову, уже изрядно выдохшемуся, но не успел. Игорь, поскользнувшись на скользком камне, не удержал равновесия и упал, сбросив с плеч женское тело. Минуту он сидел в воде, не находя сил подняться, наконец ухватился за ладонь Радченко и, матерясь, встал на ноги.

– Теперь моя очередь.

Радченко передал фонарь напарнику, наклонился, взяв тело, рывком поднял на грудь и ловко перевалил на плечи. Стараясь не поскользнуться, он двинулся вперед черепашьим шагом. Разросшаяся в низине осока доставала до пояса, стелился туман, в сандалях хлюпала вода, а лоб покрылся испариной. Едва видный световой круг казался таким блеклым, будто впереди выросла темная стена, сквозь которую нет прохода. Но вот обозначился контур поваленной сосны, Радченко, обошел дерево, сумев не зацепиться за ветки. Слышно было, как под ногами шуршат прелые прошлогодние листья. Радченко чертыхнулся, вспоминая, куда идти дальше. Если судить по карте, внизу за сосновыми посадками и ручьем начиналась дорожка, ведущая от санатория вдоль реки к пансионату «Ударник». Но тропинки почему-то не было, хотя, кажется, они держатся в правильном направлении.

– Хрена тут смешного? – Радченко хотел повернуть голову назад, но мешало женское тело. Оно давило на плечи, будто покойница, с виду хрупкая, весила не меньше центнера. – Я спрашиваю: хрена тут смешного?

– Ни хрена, – ответил Тихонов и снова засмеялся.

– Так чего ты ржешь, как тварь?

– Я серьезен, чувак, серьезен.

– Сейчас дойдем до места, и я разобью твою морду, – пообещал Радченко.

– Это еще бабушка надвое разлила, кто кому морду чистить станет, – отозвался Тихонов, но смеяться перестал.

Дорожка, посыпанная мелким гравием, вынырнула из темноты. Теперь Радченко чувствовал себя лучше, они не сбились с пути, они почти на месте. На мгновение за деревьями стала видна широкая лента реки. Хрипло загудел буксир, тащивший за собой огромную баржу, груженную песком. По склону прошли вниз еще метров тридцать, остановились у ближних деревьев, за высокими кустами. Радченко сбросил труп с плеч, сел на влажную от росы траву, чувствуя, что ноги сделались ватными.

Он прикурил сигарету, глубоко затянулся. Из-за синей тучи выплыла молодая луна, залив млечным светом изумрудную траву. Мешковина сбилась на сторону, открыв лицо покойницы. Радченко подумал, что при жизни женщина была весьма привлекательной. Вздернутый носик, чистый лоб и пухлые губки. Казалось, женщина прилегла вздремнуть и скоро проснется. Иллюзия быстро рассеялась. Это не было лицо живого человека. Спутанные темные волосы, ножевой порез на левой скуле, ссадина под глазом, синеватая одутловатость щек.

Снизу от реки послышались мужские и женские голоса. Подал голос невидимый за деревьями прогулочный теплоход. Радченко хотелось почесать зудевшие ступни, но для этого пришлось бы снять желтые сандалии. А сил оставалось на самом донышке.

– Надо было ее там оставить, – сказал Тихонов. – Перед ручьем. В низине. А не переться сюда через этот бурелом.

– Не трынди, умник. Без тебя разберусь. Тела мертвых женщин тот урод убийца в двух случаях оставил неподалеку от реки. В местах, где ходят люди. Третью жертву нашли на обочине в придорожных кустах. Трасса Краснодар – Тимашевск. Четвертая лежала в городском парке неподалеку от дорожки. Там днем ходит служивый люд, а ночью целуются парочки. Наше место выбрано идеально.

– У тебя всегда был изощренный преступный склад ума, – засмеялся Тихонов. – Мыслишь, как маньяк.

– Все, за дело… – Радченко погасил окурок о подметку и сунул его в карман штанов. – Или ночевать тут останемся?

Минут через десять все было кончено. Тело освободили от мешковины, кое-как забросали сухими ветками и полуистлевшей прошлогодней листвой. Ментам, которые по анонимному звонку выедут на место, не придется искать слишком долго. Радченко сунул в карман сарафана белый батистовый платочек, на котором помадой был нарисован крест. Следом за Тихоновым он стал подниматься вверх по склону. Оглянулся, но не увидел ничего: месяц успел спрятаться за облаком.

* * *

Место и время для встречи с милиционером Дунаева выбрала сама. Местом оказалась большая автомобильная стоянка в районе Волгоградского проспекта, а не модный клуб, где еду подают не официантки, а профессиональные топ-модели или манекенщицы. И время не самое удобное: два часа ночи. Когда Девяткин прибыл на место, мигнули фары «мерседеса», и он, прошагав два десятка метров, пересел на переднее сиденье чужой машины.

– Что за конспирация? – спросил Девяткин вместо приветствия. – Ночами я сплю.

– А я думала, сидите в засадах. Убийц и грабителей караулите. В это время мне проще выбраться из поселка и удобнее вернуться обратно. Кстати, это вы попросили меня о встрече. А не я навязалась на вашу голову.

– Ладно, проехали. Я ведь по служебной надобности к вам обращаюсь, а не автограф взять.

– Господи, я так жалею, что связалась с милицией… – голос Ольги Петровны дрогнул. – Жалею – это не то слово. Но, черт побери, уже ничего не исправить. Дура я последняя.

– Отчего же?

– Оттого что милиционеры продадут эту историю газетчикам за хорошие деньги. Обязательно продадут. Это лишь вопрос времени. Неделя, месяц… О моем родстве с Олегом Петрушиным знали только близкие люди. В газетных интервью я старалась не касаться темы родственников. Менты, простите, милиционеры из Краснодара не были в курсе дел. И в московском ГУВД о моем брате знаете только вы и ваш непосредственный начальник. Но шила в мешке не утаишь.

Девяткин не нашелся с ответом, лишь пожал плечами. Утечка информации не исключена. В милиции хватает людей, которые умеют заработать на чужом горе. Случится утечка – Дунаевой не позавидуешь. На нее выльют столько помоев, что в этих нечистотах можно будет захлебнуться.

– Сейчас муж шантажирует меня, – продолжала Дунаева. – Он требует, чтобы все движимое и недвижимое имущество после развода я отписала ему. Дорогую квартиру в Москве, дом на Рублевке, три автомобиля и все мои деньги. Сейчас, до решения суда, на все имущество и на мои деньги наложен арест. Я не имею права продать даже серебряную ложку из столового сервиза. Но это не самые большие потери. Гвоздев настаивает на том, чтобы Максим остался с ним. А взамен бросает мне кость с барского стола: разрешает видеться с ребенком каждую неделю. В дальнейшем он сделает так, что ребенок сам не захочет встречаться с матерью.

– Ему – деньги и недвижимость, – кивнул Девяткин. – А что получаете после развода вы?

– Он обещает одно: как бы ни развивались события, Максим никогда не узнает эту историю с братом, убийствами женщин. А Гвоздев, даже если вся эта грязь попадает в газеты и на телевидение, не станет полоскать мое имя. Не даст ни одного интервью. По совету адвоката я откладываю судебный процесс. Затягиваю его, насколько это возможно. Мне кажется, еще можно доказать, что к убийству этих женщин Олег не имеет отношения. В суде нам дали еще один последний месяц. Если это время не использовать…

– Мне искренне жаль, – сказал Девяткин.

– Вы назначили встречу только для того, чтобы сказать это?

– Хочу задать пару вопросов. Когда вы последний раз видели брата?

Дунаева на минуту задумалась:

– За неделю до его гибели я приезжала в Краснодар. О моем приезде никто не знал, кроме него. Олег находился в стесненных обстоятельствах. Я хотела передать ему немного денег.

– С какой целью? Он ведь с голоду не опух.

– Милиция не оставляла брата в покое. Дважды задерживали, проводили обыски в доме. Я сказала: надо сунуть взятку кому-то из местных чинов, чтобы от него отвязались. Менты хотят закрыть дело об убийствах. А ты станешь козлом отпущения, потому что встречался с той девчонкой. Олег начал кричать как сумасшедший. На него иногда находило. Орал, орал. Ты только хуже сделаешь со свей взяткой, езжай обратно, чтобы больше сюда ни ногой. Ничего, кроме ругани, не получилось. Я уезжала с тяжелым сердцем, будто предчувствовала, что произойдет что-то страшное. Оказалось, это наше последнее свидание.

– Вот этот человек вам случайно не знаком?

Девяткин включил верхний свет и вытащил фотографии Перцева.

– Нет, никогда не видела, – покачала головой Ольга Петровна. – А я на память не жалуюсь. А почему вы заинтересовались этим мужчиной?

– Я спросил, потому что этот тип частенько бывал в Краснодаре. Возможно, жил там. Гражданин проходит у нас по одному делу.

– По делу об убийстве? Женщин?

– Нет, по делу о мошенничестве, – соврал Девяткин. – Втирался в доверие к коммерсантам, продавал им векселя солидных компаний. А когда покупатели шли в банк обналичить ценные бумаги, оказывалось, что они фальшивые.

Он вежливо попрощался и поблагодарил Дунаеву за содержательную беседу и потраченное время.

* * *

Обратно до «Газели» добирались по тропинке, присыпанной белым гравием, хорошо видной в темноте. Радченко выключил фонарь и немного отстал от Игоря Тихонова, шагавшего слишком быстро. Панорама реки снова открылась, Радченко залюбовался на перламутровое свечение воды и на теплоход с освещенной верхней палубой. Корабль медленно удалялся от города. Еще пятьдесят метров – и путники вышли на грунтовую дорогу, поднимавшуюся вверх.

– Подожди наверху, мне камень в сандаль попал.

Радченко присел на траву и долго копался с застежкой, освобождая ногу. Вокруг ни души, но Дима не стал включать фонарь. Камешек оказался маленьким кусочком гранита с острыми краями. Поднявшись на ноги, Радченко взял фонарь. Прошагал вверх еще метров двадцать, здесь дорога делала крутой поворот, заворачивая налево. До «Газели» оставалось всего ничего, когда сверху послышались тихие голоса. Только бы не попался на глаза какой-нибудь отдыхающий, полюбивший ночные прогулки при луне. Радченко отступил к обочине, готовый спрыгнуть с дороги вниз, в заросли высокой травы и кустарника, но узнал голос Тихонова. Тот сказал несколько слов, но смысла не разобрать: слишком далеко. Радченко, зажав в ладони длинную ручку фонаря, зашагал быстрее. Притормозил у поворота, прислушался.

– Я же говорю, парни, сигареты дома оставил, – повторил Тихонов.

Впереди вспыхнул фонарь, кто-то направил свет в лицо напарника. Радченко разглядел трех парней, стоявших на дороге рядом с «Газелью». Один высокий, крепкого сложения, двое других помельче. Видимо, возвращение водителя помешало хлопцам покопаться в кабине и кузове. Парни были немного разочарованы, но уходить не хотели – видно, уже решили, что долговязый водила в застиранном комбинезоне конечно же не жирный гусь с тугим бумажником, но хоть какие-то деньги у него наверняка водятся. И этих денег хватит, чтобы продолжить ночные развлечения. А ближе к утру, глядишь, пьяненький фраер встретится, из курортников.

– Ты, значит, не местный? – спросил здоровяк, не убирая фонарь от лица Тихонова.

– Ну, как вам сказать… – Игорь оказался неготовым к встрече, поэтому слова подбирал с трудом. – Что значит местный… По делам в городе. Мотался целый день как проклятый, а под вечер думаю: чего бы не искупаться?

Тихонов понимал, что от драки не уйти. Он успел повернуться к здоровяку вполоборота, выставил вперед левое плечо, отставил назад правую ногу. Если кто из парней ударит кулаком в лицо, Тихонов устоит на ногах и сможет ответить.

– Если купаться, тебе надо было дальше по шоссе проехать, – сказал кто-то из парней. – А тут место плохое. И дно илистое.

– Да, я так и поступлю. Поеду, пожалуй.

– Только сначала мы на твоей помойке немного покатаемся, – сказал здоровяк. – А ты потом и поедешь. Ну, когда мы вернемся… Не возражаешь, братан?

Щелкнула пружина выкидного ножа. Кто-то из парней зашел за спину Тихонова, приставил к горлу острие клинка. Второй парень, согнувшись, стал шарить лапами по комбинезону, ощупывая карманы. Радченко сделал шаг вперед, замер, сделал еще шаг. От «Газели» и группы парней его отделяли шагов пятнадцать. Вроде рукой подать. Рывок вперед, две-три секунды… Но и этого мгновения хватит, чтобы нападавший сунул перо в горло Тихонова.

– Слышь ты, тупая сраная собака, я с тобой разговариваю. – Здоровяк, коротко размахнувшись ударил Тихонова по лицу открытой ладонью. – Где лопатник?

– Он обделался от страха и оглох, – сказал кто-то.

– Ты по-русски понимаешь? – спросил здоровяк. – Или только по-козлиному?

– На груди карман, – сказал Тихонов. – Расстегни застежку.

Здоровяк переложил фонарь из руки в руку. Парень, стоявший сзади, отступил на полшага. Выигранная секунда решила исход схватки. Тихонов приподняв ногу нанес резкий удар каблуком башмака в голень. Здоровяк, не ожидавший отпора, вскрикнул и выронил фонарь. В следующее мгновение Радченко, подкравшись сзади, рванул за плечо парня, вооруженного пером, повернул лицом к себе. Но противник вырвался, отступив в сторону, оценил ситуацию, поднял вверх руку с выкидухой, готовый вогнать клинок в грудь или шею противника.

Радченко не отступил, наоборот, приблизившись, резко выкинул ногу. Парень налетел промежностью на выставленное вперед костяное колено. Радченко заблокировал руку с ножом, ухватил запястье, крутанул его против часовой стрелки. А правым кулаком с размаху въехал в грудь противника. Нож, выпав из руки, ударился о камешек, отлетел в сторону. Радченко успел дважды навернуть по зубам. А когда человек опустился на колени, хотел въехать ему по морде коленкой. Но тут кто-то, вынырнув из темноты, повис на плечах, захватив шею локтевым сгибом, согнул руку, перекрывая кислород.

Свободной рукой он дважды ударил Диму в бок с такой силой, что ноги обмякли, а боль, как электрический разряд, прошла через всю спину до затылка. Радченко захрипел. Темная ночь приобрела какой-то странный фиолетовый оттенок, и по этому фиолетовому полу рассыпались огненные шарики. Противник оказался опытным бойцом, он постепенно сдавливал шею, пережимая правую и левую сонную артерию, а свободной рукой нанес еще три точных болезненных удара по почкам. Радченко слышал какую-то возню: это опытный в драках Тихонов повалил здоровяка спиной на землю. Но никак не мог кончить дело точным ударом. Поединок оказался жестким и неожиданно тяжелым даже для такого опытного бойца, как Тихонов.

Радченко подумал, что надо надеяться только на себя, помощи не будет. Еще не поздно что-то сделать… Но мысли рассыпались в труху, когда кулак врезался в почки. Радченко застонал, но из груди вышло тихое мычание коровы, готовой принять смерть на скотобойне. Одной рукой Радченко удерживал предплечье руки, сжимавшей горло, но долго так продолжаться не могло: пальцы ослабели и плохо слушались. Противник что есть силы тянул его сзади на себя, надеялся, придушив, повалить на грунтовку и затоптать тяжелыми башмаками.

Последним усилием Радченко наклонился, отклонил корпус в сторону. Выставил свободную руку вперед и пустил ее назад, ударил человека в промежность основанием кулака. Парень хрюкнул, подался назад и ослабил хватку. Радченко обеими руками вцепился в предплечье и, нагнувшись вперед, провел бросок через спину. Глотнул воздуха и ударил противника, пытавшегося подняться, ногой в нижнюю челюсть. Развернул корпус и вложился в прямой удар подметкой по лицу.

* * *

Тихонов, пошатываясь, как тростник на ветру, стоял на дороге, стирая рукавом кровь с лица. Его бледное лицо светилось в ночи как молодая луна. Он хотел что-то сказать, но не нашел сил, только сплюнул и посмотрел на своего противника-здоровяка, который никак не хотел успокаиваться. Отталкиваясь ладонями от земли, он пытался сесть, но снова падал и снова толкал ладонями землю. Наконец он сел, глянул на Тихонова и попытался лягнуть его ногой. Тихонов, продолжая сплевывать вязкую слюну пополам с кровью, отошел в сторонку, увидев, как в лунном свете блеснула заточка на лезвии ножа, валявшегося под ногами. Он поднял перо и вернулся к своему оппоненту:

– Ты, козел, еще не угомонился?

– Пошел ты…

Здоровяк плюнул в лицо наклонившегося над ним человека, но промазал. Тихонов коротко замахнулся и вогнал клинок в икроножную мышцу по самую рукоятку. И повернул ножик по часовой стрелке. Верзила закричал. Крик оборвался, когда в открытую пасть влетел костистый кулак Тихонова. Радченко, безучастный ко всему, присел на корточки и в три затяжки скурил сигарету. Поднялся и залез в кабину на пассажирское место. Тихонов занял место за рулем, включил фары и тронул машину с места. Минут пять ехали молча, каждый по-своему оценивая итоги ночной драки.

– Если бы не сандалии, я бы того засранца насмерть урыл… – Радченко полил водой из бутылки тряпку и вытер лицо. – Но в такой обуви только в огороде грядки полоть. Кстати, чего ты так долго возился? Ждал, когда меня до смерти придушат?

– Меня самого чуть не урыли, – пробурчал Тихонов. – У того урода руки – как мои ноги. А шкура толще, чем у племенного хряка. Он пропустил подряд пять ударов, от которых профессионал ляжет. Но не лег, а двинул меня справа и слева по ушам.

– Я смотрю, что-то светло… – кивнул Радченко. – А это твои уши во тьме светятся.

Тихонов заржал.

– Высадишь меня на том перекрестке, – сказал Радченко, вытаскивая портфель из-под сиденья. – «Газель» отгони подальше от города и сожги. Она нам больше не понадобится.

* * *

Мужа Дунаевой долго искать не пришлось. Пару месяцев назад он, решив начать бизнес с нуля, арендовал помещение под офис в здании бывшего НИИ в городской промышленной зоне. В учредительных документах, которые удалось просмотреть, говорилось, что предприятие «Эксим-сервис» занимается торгово-посредническими операциями на рынке черных и цветных металлов и каменного угля. Девяткин поднялся на девятый этаж бетонной коробки, поплутав по пустым бесконечным коридорам, толкнулся в дверь с нужной табличкой. Видно, штат торгово-посреднической компании был не слишком раздут. Девяткин насчитал всего двух сотрудников: секретаря и непосредственно генерального директора.

Гвоздев занимал крошечный кабинет с видом на погрузочную площадку цементного завода. Это был высокий полный мужчина с обрюзгшей физиономией. Он носил немодный коричневый костюм и темную рубаху, обильно посыпанную на груди табачным пеплом. Весь какой-то взвинченный, нервный. У Гвоздева подергивались щека и веко правого глаза. Со стороны казалось, что он подмигивал собеседнику, молчаливо предлагая ему нечто непристойное.

На столе три тощие папки с бумажками, газета, прочитанная с первой до последней строчки, и телефон, не подававший признаков жизни. Видимо, последние часы Гвоздев томился от безделья, то ли ждал звонка, то ли сам собирался куда-то намылить лыжи, но время еще не пришло. Поэтому он обрадовался даже визиту милиционера. Вскочив из-за стола, плотнее прикрыл дверь в приемную. Ответил на несколько дежурных вопросов и оживился, когда Девяткин свернул на семейную тему.

– Я буду говорить с вами как мужик с мужиком. – Щека Гвоздева дернулась, он подмигнул Девяткину и тут же рубанул рукой воздух: – Мы с Дунаевой знакомы восемь лет, и женаты столько же. Я думал, что вижу эту сучку насквозь. Если она собирается мне солгать, но еще не успела открыть рот, я уже знаю – сейчас выдаст очередную порцию брехни. У вас ведь с женой тоже, наверное, так? Ну, заранее знаете, когда она станет вола вертеть.

– У меня с женой никак, – честно признался Девяткин. – Потому что я не женат.

– Почему так? – Гвоздев приоткрыл окно, потому что в кабинете не осталось воздуха, сплошной табачный дым.

– Наверное, не нашел девушку своей мечты.

– А уж пора бы… – Хозяин кабинета внимательно посмотрел на гостя, прикинул про себя его возраст и решил, что мент явно засиделся в женихах. – Впрочем, с этой байдой спешить не надо. Год-другой спокойной жизни, а потом, как у меня, начнутся суды, дележ имущества и прочие прелести супружеской жизни. Да, тут лучше без спешки. А что это за девушка вашей мечты? Я в душу не лезу, так, к слову спрашиваю.

– Юная блондинка с голубыми глазами, шикарным бюстом и ярко выраженной талией, – охотно объяснил Девяткин. – Разумеется, она должна быть стопроцентной патентованной девственницей.

Впервые с начала разговора Гвоздев позволил себе что-то вроде кислой улыбки:

– Это вам долго искать придется… – хотел добавить, что блондинка с шикарным бюстом на мента не прыгнет, но промолчал.

– Мы остановились на том, что вы нашли в ящике электронной почты анонимное письмишко. Что дальше?

– Еще прислали несколько черно-белых фотографий с изуродованными и убитыми женщинами. А спустя пару дней аноним, который, как водится, называет себя доброжелателем, выложил новости о моей жене. То есть сначала о ее брате. Я знал, что у моей жены есть брат, который в свое время был осужден. Однажды через жену я даже приглашал его приехать в гости, но он оказался слишком гордым или слишком занятым человеком. Этот отброс и подонок, других слов не подберу, учился в Москве на художника. Но недоучился, турнули – видно, за полное отсутствие способностей или отклонения на сексуальной почве. Видно, по бабам большой специалист. Потом он сел то ли за кражу, то ли за грабеж. После отсидки вернулся в родной город, то есть в Тулу. Но там менты не давали ему спокойной жизни – или он ментам не давал. И этот долбаный брат мотанул в Краснодар. Там жил какой-то его дальний родственник. Седьмая вода на киселе.

Гвоздев скорчил брезгливую гримасу и плюнул в корзину для бумаг, будто именно этот эпизод из жизни Петрушина, переезд в Краснодар, его особенно, до глубины души, возмущал.

– Поездки по стране законом не запрещены, – вставил Девяткин. – Каждый человек имеет права на свободу передвижения.

– Да я не о том… – Гвоздев снова плюнул. – Он хотел заделаться под фраерка. В городе о его прежних похождениях ни одна собака не знает. А он такой весь из себя чистенький, хоть икону пиши с этой твари или крылья ему прилепи. А он воспарит, ядрена вошь. Стал всем встречным-поперечным представляться художником. Девок голых рисовал, расписывал стены в кабаках. Представляю, что он там намалевал. А на самом деле медленно и расчетливо подбирал будущих жертв. Натурально, вольтанулся на сексуальной почве. Я ведь не знаю, что он на зоне пережил. Может, его там опускали по три раза на дню, от таких дел крыша у здорового человека съедет. Ясно: с зоны он уже вернулся полным отморозком и дебилом. Мать его в то место, откуда он вылез.

– То письмо у вас сохранилось? – Девяткин с важным видом кивнул и нарисовал в блокноте крестик. – Ну, электронное письмо?

– За каким чертом я его стану хранить? – возмутился Гвоздев. – Я, разумеется, глазам своим не поверил, когда ознакомился с текстом и глянул на эти страшные фотки. Думаю, хренота все это. Пока мы женаты, я столько анонимок получил по поводу своей половины, что давно им счет потерял. Когда твоя супруга известная певица, надо быть готовым ко всякому дерьму. Но в тот раз меня крепко зацепило. Выходит, эта лярва обманывала меня все эти годы.

Гвоздев прикурил десятую сигарету. Нет, он не думал сразу выяснять отношения с супругой, обличать и разоблачать. Надо было навести справки, убедиться, что письмо не липа. Словом, Гвоздев отрядил в Краснодар своего старого проверенного товарища – у того были концы в местной прокуратуре. В городе ни одна живая душа не знала, что Петрушин – родной брат известной певицы. Свое родство с Дунаевой убийца не афишировал. Так ему легче было держаться в тени.

Приятель вернулся дней через пять и выложил подробности, которых не было в письме. Брат жены был на прицеле у местных ментов, чтобы взять убийцу, следствию не хватило каких-то мелких улик или чего-то в этом роде. У Петрушина проводили обыски, его самого таскали на допросы, несколько дней мариновали в кандее. До задержания и предъявления обвинений в убийствах женщин оставалось считать дни, а может, и часы, когда нашелся хороший человек, родственник одной из жертв, и кончил эту гниду выстрелом из ружья.

Никаких сомнений в том, что убийца именно Петрушин, у прокуратуры нет. Розыскное дело было закрыто и сдано в архив в связи со смертью подозреваемого. Следствию удалось выяснить, что с двумя жертвами Петрушин был знаком лично, с одной из них состоял в интимных отношениях. И еще: где-то за неделю до того дня, когда Петрушина грохнули, к нему приезжала женщина. Такая вся из себя столичная штучка. Ходила по двору в длинной юбке, расшитой золотой ниткой, в блузке с персидским узором и длинной стеганой жилетке. И никогда не снимала темные очки вполлица. Пробыла у него сутки. Соседи рассказывали, что состоялся большой разговор со слезами и криками. По всем приметам, по костюму, по этой юбке и блузе выходило, что к брату на сутки приезжала Дунаева. А мужу наплела, что в те дни якобы жила на даче у подруги. Гвоздев порядочный человек, он привык доверять людям. А напрасно.

– Короче, моя жена знала, что ее паскудный брат – жестокий убийца, – сказал Гвоздев и подмигнул гостю. – Видно, хотела его спасти. Дать денег, уговорить переехать в другой город. А он-то понимал, что рыпаться поздно. Если он дернется – его прихлопнут. Был убежден, собака, что, если станет спокойно сидеть на месте и жить как жил, – отвертится. Но не вышло. Короче, я подал на развод. И настоял на том, чтобы мой сын остался с отцом.

– А если бы она не согласилась на ваши условия?

– Но она же согласилась… – Гвоздев ухмыльнулся: – Когда сидишь весь в говне – не надо чирикать. Хорошо, что она хоть это понимает. После суда сын останется со мной. Доверить воспитание ребенка этой лживой, растленной бабе – это же преступление. Как вы считаете?

– Вам виднее. А суд решит, кому доверить воспитание сына. Практика такова: ребенка оставляют матери, а не передают отцу. Так что не питайте пустых надежд. Кстати, этот гражданин вам никогда не попадался на глаза? – Покопавшись в папке, Девяткин выложил на стол четыре фотографии Перцева. – Может, случайно видели? Или как…

– Нет, не доводилось… – Гвоздев попеременно заморгал сразу двумя глазами, мельком глянул на карточки, прикурил очередную сигарету. – А почему вы спрашиваете? Это относится…

– Не относится, – не дал договорить Девяткин. – Ну, просто мир очень тесен.

Он убрал фотографии, закрыл блокнот и поймал себя на мысли, что собеседник ему достался не из приятных. После разговора почему-то стал покалывать мочевой пузырь и печень заныла.

История Гвоздева была слишком похожа на правду. Выводы следствия в общем и целом совпадали с его рассказом. За исключением одной детали, которую Гвоздев мог не знать. Эксперты НИИ МВД дали заключение, что почерк художника, нарисовавшего корабль с алыми парусами, идентичен почерку Олега Петрушина. Установить, когда именно, с точностью хотя бы до месяца, был нарисован корабль, криминалисты не смогли. Но… Партия бумаги, на которой выполнен парусник, выпущена карельским целлюлозно-бумажным комбинатом. Выпущена уже после гибели художника. Как выясняется, мнимой гибели.

Разговор с разгневанным мужем ни черта не прояснил, только еще сильнее запутал Девяткина.

Глава седьмая

Еще занималось утро, когда на дворе дома, где некогда проживал Олег Петрушин, появился человек в сером немодном костюме, желтых сандалиях и шляпе. Поздоровавшись с вышедшим из хаты новым хозяином, человек предъявил ему удостоверение инспектора городского энергонадзора и заявил, что должен проверить электропроводку и счетчик. Помахивая потертым портфелем из свиной кожи, Радченко, сопровождаемый хозяином, усатым мужиком по имени Степан Желтов, для начала прошел в летнюю кухню, поставил портфель на стол и осмотрелся. Кухня как кухня: газовая плита, круглый стол возле узенького окошка, пара самодельных полок на стенах. На пустой стене картина, написанная маслом: женщина, сидящая перед зеркалом, расчесывает длинные светлые волосы.

– Живописью увлекаетесь? – спросил Радченко.

– Ни в коем случае, – Степан крепко прижал загорелые руки к груди, – ни-ни. Я не по этой части. Жил тут до нас один художник или как там его. Рисовал хорошо. Да… Погиб в результате несчастного случая. Подстрелили его. На имущество, то есть на дом, наследников не нашлось, поэтому все перешло к местным властям. А теперь я тут обосновался, с семейством.

Радченко, слушая рассказ хозяина вполуха, залез на табуретку, сделав вид, что изучает электрический кабель, пущенный поверху стены. Если Петрушин где-то прятал свой дневник, то не в кухне. Погреба и чердака здесь нет, менты во время обыска наверняка перевернули полки вверх дном. Короче, бесполезный номер. Радченко спрыгнул на пол, что-то записал в блокноте и сказал:

– Проводку надо срочно менять – кабель совсем хилый. Теперь дом посмотрим.

Подхватив портфель, он зашагал через двор к старой мазанке, крытой железом.

– Жара нестерпимая, – на ходу говорил инспектор. – Если проводка закоротит, пожар будет такой, что от дома, сараев, кухни и вашего сада одни угли останутся. И вся улица выгорит.

– Я раньше на северах жил. Так у нас там реки разливаются – это да. Под воду весь поселок городского типа уходил. Вот это бедствие. И ничего – спасались.

– Наводнения? – переспросил Радченко. – Это мелочь в сравнении с пожаром. А первая причина пожара – плохая проводка.

Желтов, забегая вперед инспектора, показывал пальцем то на дом, то на кухню:

– Честно говоря, мне эти развалюхи без надобности. Я тут такое строительство начну, что и без пожара ничего не останется. Через пару дней кирпич привезут, цемент в мешках, гравий. И бульдозер пригонят. Вот там, где дровяной сарай, поставлю дом. С городскими удобствами: ванной и сортиром. Мне ведь только земля была нужна.

– Построиться не успеете, как сгорите, – вынес свой мрачный прогноз Радченко.

В сенях он снял показания счетчика, долго шарил по темным углам, выясняя, нет ли тут электрического кабеля или розеток. В комнате он наткнулся на женщину, переставлявшую с места на место чемоданы и узлы с тряпками. Хозяйка молча кивнула инспектору и продолжила свое занятие. Радченко еще около часа осматривал дом и пристройки. Залез на чердак, спустился в неглубокий затхлый погреб, не обнаружив там электропроводки, поднялся наверх и еще раз осмотрел обе комнаты. Если тот дневник и существовал, то Петрушин хранил его где-то в другом месте. Это уж точно.

– А от этого художника ничего не осталось? – спросил он хозяина. – Может быть, тетрадки какие с рисунками? Или что-то в этом роде? Я страсть как люблю живопись. Раньше сам рисовал, а теперь со временем просто беда.

Хозяин вытащил из-под кровати фанерный чемодан с железными уголками, на дне которого лежала объемистая папка. Развязав тесемки, разложил на столе рисунки, выполненные гуашью и акварелью, и еще листки с набросками углем и цветными мелками.

– Если надо, забирайте, – сказал Желтов. – Тут все, что осталось от прежнего хозяина. Его тряпки мы соседям роздали, а что дырявое – повыбрасывали к чертовой матери. Вот кое-какие рисунки сохранились, до них еще руки не дошли.

Инспектор засунул папку в портфель.

– А это что? – Радченко показал пальцем на дальнюю стену, иссеченную картечью, и бурые пятна на половицах. – Похоже на кровь.

– Тут, прямо на этом месте, того художника и порешили, – ответил Желтов. – Из ружья кончили. Кровь запеклась, не отскребается. Картечью из ружья. Бух-хах… И освободился дом. Можно заселяться. Вот такие превратности судьбы. Одному – гроб, другому место под строительство.

– Да картечь – штука серьезная, – согласился инспектор и вышел на воздух. – Но в сравнении с пожаром – чистый пустяк. А в новом доме вам покойный художник являться не будет? Не боитесь призраков?

– Живых надо бояться, – усмехнулся Желтов и закрыл за гостем калитку.

* * *

Начальник следственного управления полковник Богатырев сегодня был мрачен и задумчив. С утра он побывал в кабинете какого-то важного чина из МВД и не услышал ни одного доброго слова. И чаем его не напоили и в довершение всего вспомнили убийство сотрудника московской прокуратуры и поинтересовались, как продвигается дело. Поэтому первым человеком, которого вызвал к себе Николай Николаевич, оказался Девяткин. Полковник повторил те же вопросы, что слышал в министерстве, добавил кое-что покрепче, от себя лично. Выслушав доклад подчиненного, минут пять шипел, как раскаленный чайник, а когда выпустил пар, влил в пересохшую глотку пару стаканов воды из графина и выдержал минутную паузу. Не потому что любил театральные эффекты по системе Станиславского, а просто язык устал.

– Следствие идет, но не так скоро, как хочется, – добавил Девяткин. – Старший лейтенант Лебедев перелопатил картотеку лиц, пропавших без вести за последние два года, и установил по дактилоскопическим картам, что гражданин Перцев Игорь Анатольевич был убит два года назад у придорожного шалмана «Лесная быль» в Калуге. Перцев шабашил на строительстве жилого дома, в тот день получил расчет. И донес деньги до пивной. Труп с перерезанным горлом нашли в кустах поутру. Ни денег, ни документов при пострадавшем не оказалось. Так он попал в картотеку пропавших без вести граждан. Преступник завладел чужими документами и жил по ним до того дня, как мы его задержали. Этот человек – буду по-прежнему называть его Перцев – убил прокурора и совершил побег во время выводка на место. По-прежнему на него у нас почти ничего нет. Так, мелкие крошки.

– А мать Перцева? Ей предъявляли карточки сына для опознания. И женщина не смогла его узнать? Лихо.

Девяткину пришлось пересказать историю опознания подробно, в лицах. Старлей Лебедев, выезжавший в Брянск, встретил острую на язык, смешливую старуху Екатерину Гавриловну, которая, впрочем, отнеслась к делу со всей серьезностью, когда узнала, что офицер милиции приехал лично к ней из самой Москвы. С ее слов дело было так. В почтовый ящик ее частного дома пару раз кидали повестки из милиции: мол, должна явиться в такое-то время в такой-то кабинет местного УВД, в случае неявки будет наложено административное взыскание. Взысканий старуха не боялась. Повестками растопила печь, решив, раз она нужна милиции, пусть к ней и приходят. Когда бумажку с печатью кинули в третий раз, Гавриловна решила, что, может, милиции стало что-то известно о сгинувшем без вести сыне.

Повязала платок, взяла палку и заспешила по известному адресу. В тот день в отделении гуляли какой-то праздник, то ли начальника день рождения, то ли другой повод нашли. А праздников у милиционеров много, и каждый день – все новый.

Молоденький лейтенант Засядько, оторвавшись от застолья, завел Гавриловну в кабинет и разложил на столе фотографии. «Кто это?» – спросила старуха. «Сын твой, опознать надо, – ответил Засядько. – Опознать и расписаться в протоколе. Вот тут». «А что же он, подлец, натворил?» – смехом спросила Гавриловна, решив, что напрасно потеряла время. «Деньги украл, – ляпнул Засядько, плохо знакомый с существом дела и добавил: – Миллион, не меньше. И все долларами». «А, ну тогда подпишу, что он – мой сын… – Бабка рассмеялась. – Авось, мне немного перепадет с того миллиона. На бедность». Взяла и подписала бумажку.

Вышла на воздух и плюнула через плечо: пропади вы пропадом, пьянчуги.

* * *

– Основной зацепкой остается знакомство нашего, так сказать, Перцева с покойным художником из Краснодара Олегом Петрушиным, братом той самой певички, – сказал Девяткин. – Художник из тату-салона узнал в человеке, приходившем к нему с рисунком парусника, Перцева. А рисунок выполнен Петрушиным.

– Куда ни плюнь – одна мистика. Живые становятся мертвыми, а мертвецы воскресают. – Полковник вкатил еще стакан воды и бросил подчиненному тонкую папку. – Установлено, что художник, он же истопник, Олег Петрушин жив. А настоящий Перцев мертв. Вот полюбуйся. Получено сегодня из Краснодара.

Девяткин внимательно прочитал три странички машинописного текста и просмотрел полтора десятка фотографий. Женщина лет двадцати пяти – тридцати лежит на примятой сырой траве. На лице заметны кровоподтеки. Следующая серия фотографий сделана в судебном морге. Крупные планы ножевых ранений на груди и спине. На двух фотках – белый платочек с ажурной каймой, на котором красной краской или помадой выведен крестик. Труп найден неподалеку от берега реки, на ничейной полоске земли между санаторием и домом отдыха. По заключению судебного эксперта женщина получила ранения, несовместимые с жизнью. Убийство совершено за два-три дня до того, как тело обнаружено. Женщину убили в другом месте, а потом перевезли тело на берег реки.

Собака след не взяла. Под утро прошел дождь, и злоумышленники присыпали следы нюхательным табаком. Есть одна зацепка, но имеет ли она отношение к делу, – неизвестно. Ночью на грунтовой дороге, ведущей к реке, одна из работниц санатория наблюдала стычку местных парней с какими-то мужиками. Лиц она не запомнила, но утверждает, что двое мужчин приехали в безлюдное место на «Газели» серого цвета с синим тентом. Поутру на указанном месте были обнаружены следы крови первой группы положительного резуса – видно, кого-то пописали бритвой или ножом пырнули. На той же дороге у обочины обнаружена пуговица сарафана, надетого на убитой женщине. Видимо, мужчины пытались избавиться от трупа и, выполнив свою задачу, схлестнулись с местной шпаной.

Той же ночью в третью городскую больницу по поводу ножевого ранения в икроножную мышцу обратился некий Григорий Курляндский, больше известный как Пых. Местный баклан, псих и отморозок, отсидевший трешник за грабеж. Врачам Пых сообщил, что ножом его без всякой причины пырнул какой-то пьянчужка, которому Пых хотел помочь подняться на ноги. Пыху оказали помощь, положили в общую палату. И как положено, сообщили о происшествии в дежурную часть местного отделения милиции. Но Пых не стал дожидаться прихода дознавателя, прямо из палаты в больничных шмотках он сбежал в неизвестном направлении. Где находится сейчас Гриша Курляндский – никому не известно.

– Дела художника Петрушина и нашего Перцева связаны… – Богатырев задрал голову и посмотрел на портрет Дзержинского, висевший на стене, будто ждал от главного чекиста всех времен и народов подсказки или наводки. Но железный Феликс лишь загадочно улыбался в усы. – М-да… Если мы поймаем одного из этой парочки, и другому не уйти. Твои предложения?

– Путь только один – след надо искать в Краснодаре через нашу нештатную агентуру и осведомителей из блатных. Что-нибудь обязательно вылезет. Можно озадачить краснодарских коллег…

– Убийствами женщин они озадачены более года. Результат: в Доме художника изрешетили картечью неустановленного следствием гражданина. Похоронили его как Петрушина. И что? Бумаги сбросили в архив. Ясно же – дело выше их головы. Теперь, Юра, занимайся этим дерьмом основательно. Как ты умеешь. Эта прокуратура месяцами ловит маньяков и психопатов, которые режут женщин. Потом на скамье подсудимых оказываются случайные люди, им шьют сроки и отправляют за полярный круг. Убийства продолжаются. Ловят нового бедолагу – пьянчужку, который случайно подвернулся под руку. Пару допросов – и он все подписывает. Первого кандидата в маньяки реабилитируют, как правило, посмертно. И все идет по второму кругу. Мы себе такой роскоши позволить не можем – годами искать убийцу и сажать невинных людей.

– Разумеется, – кивнул Девяткин.

– Твоя задача взять хотя бы одного: Перцева или Петрушина. Через три дня доложишь о результатах. Вопросы есть?

Вопросов не было, поэтому Девяткин поднялся и закрыл за собой дверь.

* * *

К полудню Радченко добрался до санатория «Речные дали», оставив «Жигули» перед запертыми воротами, вошел на территорию через заднюю калитку. Неторопливо зашагал вниз по широкой асфальтовой тропинке. Он покрутился возле одноэтажного кирпичного здания, стоявшего неподалеку от административного корпуса, не сразу заметив мужичка в тельнике и рабочих штанах, сидевшего в тени дерева за кучей угля.

– Ищешь кого? – окликнул мужик.

– Точно. Угадал.

Приблизившись, Радченко поставил на землю портфель и, вглядевшись в физиономию собеседника, решил, что перед ним сменщик покойного Олега Петрушина, некогда работавшего в «Речных далях» кочегаром. Кажется, малого зовут Николай Гречко. Радченко представился коммерсантом, сказал, что нагрянул из Москвы без звонка или письма, хотел сделать сюрприз бывшему армейскому сослуживцу Олегу Петрушину. Оставил вещи на вокзале, а сам рванул прямо по адресу дружбана, да только его там не застал. Люди, вселившиеся в дом, оказались не слишком разговорчивыми. Сказали только, что с бывшим хозяином случилось несчастье, трагически погиб – и на этом весь сказ.

Тогда он направил стопы к «Речным далям», где друг бросал в печку уголек. Может, здесь удастся узнать, что случилось с Олегом и где он похоронен. Мужик ерзал на деревянном чурбане, как на горячей сковородке. Неприветливо щурился, глядя на московского гостя, слушал рассказ, сплевывал под ноги вязкую слюну. И растирал плевки подметками стоптанных башмаков. Сразу и не понять, лапшу вешает этот московский хрен или правду говорит. Если Петрушин звал тебя в гости, почему ты нарисовался только сейчас, через несколько месяцев после его смерти. Не позвонил, не написал. Странно это…

Закаленное у топки сердце Гречко немного смягчилось, когда гость вытащил несколько армейских фотографий, позаимствованных у Дунаевой. На карточках, обработанных на компьютере, присутствовала и физиономия Радченко. Совсем молодой, но узнать можно. Гречко вернул фотки и увидел горлышко коньячной бутылки, которое далеко высовывалось из портфеля. На темной пробке хорошо читались золотые буковки: «Московский коньячный завод», емкость 0,7 литра. Истопник облизал пересохшие губы.

– Может, за помин души? – предложил Гречко, мучимый похмельной жаждой. – Ну, как полагается.

* * *

Через полчаса лед недоверия был окончательно растоплен, а залетный московский хрен сделался добрым приятелем истопника. Обосновались прямо в котельной, тут не слишком светло и уютно, воняет соляркой и угольной пылью, зато никто над душой не стоит и прохладно, поскольку до отопительного сезона еще далеко.

Влив в себя рюмаху, Гречко сказал, что нет веры слухам, будто Петрушин убивал женщин и оставлял в кармане своих жертв платочки с красными крестиками. Тут в «Речных далях» полно скучающих курортниц, если бы он захотел бабу, добром ее бы взял. Он из себя мужик видный, даром что истопник. Гречко пересказал подробности гибели друга, кровавые и страшные, которые знал со слов других людей. Немного добавил от себя, сгустив краски и без того мрачной картины. Сам он в то время ездил к сестре в Ставрополь, поэтому своими глазами ничего не видел. Говорили, что обезображенный труп доставили в судебный морг, а через день кремировали и похоронили прах за счет местного бюджета, так как ни близких людей, ни товарищей у покойного не сыскалось. Была одна женщина, так легкое увлечение, но с той подругой Олег разругался за пару месяцев до гибели. Но баба недолго горевала.

– Что за женщина? – насторожился Радченко. – Адреса ее не знаешь? Наверняка большая любовь была, а?

– Какая там любовь? Погуляли и разбежались. Адрес ее вон там, – он показал пальцем в темный угол, – на стене написан. – Как только эта Валька Узюмова с Олегом поближе познакомилась, сама сюда якобы ненароком забрела и адрес записала. Ну, чтобы из памяти не вылетел, всегда был перед глазами.

На ровно отштукатуренной стене Радченко прочитал надпись, сделанную углем: Самокатный тупик, дом 5, Валя. И сердечко, пронзенное то ли палкой, то ли стрелкой.

– Олежка вообще-то тихий мужик был, – говорил Гречко, впиваясь взглядом в бутылку, словно просчитывал, сколько коньяка выпито и сколько еще осталось. Отводил взгляд в сторону, снова смотрел на бутылку и принимался за вычисления. – Бывало, сядет вон там, – он показал на топчан, стоявший у тусклого оконца, – что-то рисует или пишет в своей тетрадке.

– Какая еще тетрадка? – Радченко, наполнявший рюмки, расплескал коньяк.

– Ну, такая толстая, в зеленом переплете. Вроде как ежедневник. Он и писал там и рисовал. А вот куда она делась – без понятия. Менты сюда приходили, поговорили с заместителем директора по хозяйственной части и смотались. Обыска в котельной не делали. Со мной не лялякали и тетрадок не искали. Так что если та тетрадь где и лежит, то не у ментов. Это уж точно.

– Хотелось бы о дружбане какую память оставить. Хотя бы ту тетрадку.

Гречко, не дожидаясь Радченко, прикончил рюмку, долго пускал табачный дым и скреб ногтями затылок.

– Может, и смогу помочь, – сказал он. – Ну, раз такое дело. У нас тут работы летом, сам видишь, почти нет. Только зимой запарка случается.

Гречко опрокинул еще стопарь и рассказал, что Олег года полтора назад сколотил хибарку на лиманах неподалеку от Азовского моря. Далеко отсюда, у черта на рогах. Крошечная комнатка и еще что-то вроде открытой веранды. Место уединенное, неделями человека не увидишь. Он там пропадал по нескольку дней. В прошлом году весь отпуск в «студии» проторчал. Рисовал, писал что-то. Говорил, что там ему работается хорошо. Если где остались его рисунки или еще что, – наверняка там. Как раз перед тем, как Олега стали в милицию тягать и дело об убийствах шить, он побывал в своем лежбище. И больше ту тетрадку с записями и рисунками Гречко не видел.

– Лиманы? Это где?

– Ой, блин, словами не скажешь. Я был там только один раз. Мой кореш как раз купил попиленный «Москвич» и прицеп. И меня позвал за компанию. Веселая была поездка. Сначала на машине, а потом по болотам пешим ходом. Нажрался, помню, в лоскуты. Потом отлеживался три дня. По моей натуре там только в пьяном виде находиться можно. У трезвого крыша натурально съедет. Жара, ветра никакого, потому что камыш высокий. Полно всяких насекомых.

– У меня как раз карта с собой, купил на вокзале.

Радченко достал из безразмерного портфеля карту, расстелил ее на столе, сунул в руку Гречко карандаш. Рисунок получился замысловатый. Из Краснодара надо двигать в Славянск-на-Кубани, это километров семьдесят. Проезжаешь город и чешешь дальше по хорошей дороге еще километров двадцать. Надо не прозевать поворот на грунтовку. Едешь дорогой, а вокруг только рисовые поля и никаких населенных пунктов. Там, где начинается Войсковой лиман, есть тропинка через болота в сторону лимана Горький. Той тропинкой, по которой, может быть, люди месяцами не хаживали, надо еще километров семь-восемь протопать. По узкому перешейку между озерами и болотами. Гречко вывел на карте кружок.

– Вот тут он хибару и поставил… – Он бросил карандаш, хватил стопку и забыл закусить соленой рыбой. – Чужой человек всю жизнь будет искать – не найдет. А сам утопнет в тех болотах. Места там гиблые, непроходимые. Были времена, столько народа пропадало бесследно – счета нет. Все – приезжие. Приключений на свою задницу искали. А ему, чудиле, нравилось. Он называл это дерьмо одним словом. Как его… Уединение – вот как. Я сам родом из тех мест. Станица Гривенская, слышал? Ну, куда ж вам в Москве знать такие вещи. Так меня в эти лиманы трактором не затянешь.

Когда коньяка оставалось только на донышке, договорились, что Гречко отпросится у начальника на неделю, со сменщиком договорится, чтобы подменил, и вместе с Радченко рванет искать приключений на свою задницу. Не задаром, конечно, московский гость человек не бедный и не жадный, обещал заплатить за экскурсию четыре месячных оклада Гречко. Да еще отдельную премию выписать, если та тетрадка или что из вещей покойного художника на месте окажется.

На прощание гость обнял захмелевшего Гречко, похлопал по спине, вложил в ладонь пару крупных купюр. Вроде как задаток. И приказал поклясться всем святым, что через два-три дня, когда поедут на лиманы, истопник просохнет. Гречко сунул деньги под тельник. Со слезой поклялся жизнью и здоровьем любимой матери, которую схоронил, если память не изменяет, еще лет шесть-семь назад, что больше не возьмет в рот ни капли. Даже вина не пригубит. Даже пива.

* * *

Частная баня «Розовый фламинго» находилась на территории подмосковного завода радиодеталей. Отгороженная от мира двумя заборами, баня жила своей тихой, размеренной жизнью, которую не нарушали милицейские облавы или наезды сотрудников ФСБ. Заведение держали свои парни, в прошлом руководящий состав одной из организованных преступных группировок, а ныне авторитетные бизнесмены. В те дни, когда хозяева не устраивали дружеских попоек или развлечений с девочками, заказать номера и отдохнуть на всю катушку мог каждый лох, не испытывающий проблем с наличностью. Сегодня для визитеров баня оказалась закрытой: с утра сюда нагрянул хозяин заведения Федор Финагенов, среди своих известный как Феня.

Хозяина сопровождали водитель, в прошлом спецназовец Артем Чалый, и неизменный спутник, друг и компаньон босса некто Вадим Суриков по кличке Безмен. Троица вытряхнулась из «мерседеса», поднялась на высокое крыльцо и исчезла за дверью. Хозяин пребывал в самом добром расположении духа. Последнюю неделю он посвятил себя делам, неплохо заработал и сейчас не желал никаких шумных развлечений. Хотелось смыть усталость, освежиться в бассейне. К обеду в гости ждали еще одного авторитетного человека. Если появится настроение, Финагенов с друзьями вызовут девочек и устроят им водные процедуры.

Банщик и подавальщица Марина были готовы к приезду хозяев. Хозяина и его спутников ждали плотный завтрак и легкая музыка, которая, как вычитал Феня в одном мужском журнале, очень способствует правильному отделению желудочного сока и общему пищеварительному процессу. Скинув летний костюм в гардеробной, Финагенов прошагал через зал отдыха в парилку, вернулся назад через пять минут, окунувшись в бассейн, обернулся полотенцем и занял место на кожаной скамье с высокой спинкой у окна, замазанного краской.

– Пар что-то обжигает, – поделился наблюдением Финагенов. Он потер ладонью свою могучую грудь и передернул плечами, словно в ознобе. Феня был известен тем, что редко употреблял крепкие выражения и презирал блатную лексику. Может, вовсе ее не знал. Пару лет назад он подсел на иглу, но с недавних пор перешел с героина на кокаин. – Подождем немного перед вторым заходом, пусть немного того… Как думаешь?

– Обжигает сильно, – закивал Безмен, хотя пар показался ему вовсе не горячим. В самый раз парок. Наблюдая, как полнотелая подавальщица, одетая в белый халатик с глубоким вырезом, расставляет на столике кружки, бутылки с пивом и тарелки с рыбой, он развивал мысль хозяина. – Надо чтобы температура немного спала. А так запросто можно кожу обжечь. Болезненная штука. Прямо лоскутами сходит. Потом вспотеешь по докторам бегать.

Безмен хотел крикнуть банщика, сделать ему строгий выговорешник и сунуть кулаком в морду. Но Феня только рукой махнул: мол, утухни. Тогда Безмен похлопал ладонями по тонким безволосым ляжкам и на манер хозяина передернул плечами. Он думал о том, что в жизни нет более сладостного мгновения, чем первый утренний глоток пива. Особенно если башка гудит после вчерашнего, а во рту сушняк. Феня раскрыл барсетку, вытащив целлофановый пакетик, сделал на краю стола дорожку белого порошка. Свернув трубочкой долларовую бумажку, вставил ее в ноздрю. Наклонился, выпустил воздух из груди, втянул в себя дурь, задержал дыхание и закрыл глаза. Минуту посидел, дожидаясь, пока кокаин приживется. Остатки дури собрал слюнявым кончиком пальца и пососал его.

Водитель Артем Чалый занял свое обычное место на шатком стульчике перед входной дверью. Сюда ему принесут завтрак и кофе. А пока хозяин отдыхает, можно немного расслабиться и заодно повысить культурный уровень, чтобы быть в курсе событий и, если чего спросят, если зайдет разговор с боссом, ответить в масть. Чалый вытащил из-под ремня пистолет, потому что ствол давил на живот, положил его на дно тумбочки и закрыл дверцу. После чего развернул купленную в Москве газету, нашел колонку с обзором происшествий и углубился в чтение.

Писали, что проведены облавы на массажные салоны, где девчонки занимались проституцией. Увлеченный чтением, он по привычке глазом не повел на монитор телевизора, стоявшего на высоком столике в углу. Камеры наружного наблюдения зафиксировали, как во дворе появились пятеро крупных мужчин в форменных черных комбинезонах и масках, за ними возникли еще два персонажа в штатских костюмах. По экрану пробежали полосы, через мгновение изображение скрыла плотная серая рябь.

Глава восьмая

Поднявшись на крыльцо, Девяткин минуту постоял возле двери, дожидаясь, когда трое омоновцев из группы силовой поддержки займут позиции под окнами бани. Старший лейтенант Саша Лебедев стоял за спиной начальника, он сжимал литые кулаки, хотя жестокой схватки с бандитами не предвиделось. Девяткин подумал, что Финагенов, он же Феня, возможно, единственный в городе человек, который может помочь следствию. Просить бандитов об услуге – не в правилах Девяткина. Но кому нужны все эти правила, если их не нарушать.

В свое время бригада Финагенова держала в кулаке весь Краснодар. Даже среди своих Феня слыл человеком хитрым и жестоким. В свое время связываться с ним не решались даже хорошо организованные и вооруженные бригады кавказцев. А тех, кто все же связался, давно развезли по местным кладбищам. С годами Феня расширил дело, перебрался в Москву, он тесно сотрудничал, почти дружил, с одним из столичных авторитетов, заправлявшим наркотой. Теперь Феня большой человек в столице, но прежние краснодарские связи никуда не делись.

Девяткин нажал кнопку переговорного устройства и сказал громко и внятно:

– Милиция, майор Девяткин. Слышь ты, олух, передай своему хозяину, что мне нужно с ним поговорить. Просто поговорить. Понял? И никакого шухера. Жду ровно две минуты. Как только время выйдет, мои парни войдут в этот шалман. И тогда Феня пусть не ждет ни хрена хорошего.

Опрокинув стул, Артем Чалый сорвался с места, взлетел на лестницу, ворвался в зал отдыха и, тормознув у стола, скороговоркой выпалил, что здание обложили менты и некий майор Девяткин хочет лично видеть босса. На размышление две минуты. Финагенов кивнул Безмену. Тот схватил барсетку хозяина и припустил в туалет, спускать в унитаз пакетики с кокаином. Он так спешил, что у двери сортира запутался ногами в свалившемся с бедер полотенце и едва не грохнулся на мраморные плиты. Ворвавшись в тесную кабинку, он упал на колени возле унитаза, вытряхнул содержимое барсетки на пол. Растерявшись, не сразу нашел среди бумажного мусора что нужно. Долго ковырялся, разрывая герметичную упаковку пакетиков зубами, и шепотом материл хозяина, всегда таскавшего с собой большой запас дряни.

– Впусти, если просит… – Феня мрачно зыркнул на водилу, глянул на наручные часы и щелкнул пальцами. – Это нехорошо заставлять человека стоять под дверью. Пусть он и мент.

Через пару минут дверь перед Девяткиным распахнулась настежь, он вошел в тесную комнатенку под лестницей и молча проследовал наверх.

Присев на скамью рядом с Феней, Девяткин косо глянул на притулившегося рядом с хозяином Безмена, грудь и предплечья которого оказались припорошенными белым порошком. Стереть следы дури было нечем, времени не хватило, а полотенце осталось на полу возле сортира, поэтому Безмен, понимая, что облажался, лишь ссутулил спину. Потупив взгляд, он внимательно разглядывал резиновый коврик и татуировку, нанесенную еще в молодые годы, когда бомбил срок в Воркуте: человеческий глаз, заключенный в треугольник. И короткую надпись: «Бог видит все». Безмен тосковал, чувствуя, что лично для него эта история наверняка закончится плохо. Может быть, кандеем, а может, чем похуже.

– Знакомые все рожи. – Девяткин так посмотрел на Безмена, что тому захотелось провалиться сквозь землю. – Ты тут какого хрена трешься? Всю дурь в унитаз спустил или чего оставил?

– Он мой ближайший компаньон и помощник, – вступился Феня. – Можете говорить при нем.

– Мы с тобой плохо знакомы, – сказал Девяткин Фене. – Виделись мельком, но это не в счет. На тебе ведь два жмура висят? Ты завалил кавказцев у гостиницы «Дружба», потом сел в свой «мерс» и смотался. Или я путаю?

– Суд присяжных меня оправдал, – ответил Феня. – Прокуратура внесла протест. Но меня снова оправдали. Я чист. Занимаюсь коммерцией, даже налоги плачу.

– Твои парни, – Девяткин кивнул на Безмена, – плотно поработали с заседателями. И ты денег не пожалел. Поэтому ходишь на свободе. Но сейчас прокуратура может снова вынести протест на решение суда. Назначат новый состав заседателей… Впрочем, тут многое от тебя будет зависеть.

– Сомнительно, – усмехнулся Феня.

Он слышал, что Девяткин мужик крутой и мстительный, такому лучше поперек слова не говорить. И черт с ним, с его кулаками и его крутизной. Прогибаться перед ментами – это против жизненных принципов Фени.

– Насчет протестов и заседателей – сомнительно, – сказал он. – Против меня ничего нет. Ни улик, ни свидетелей. А вы, кажется, хотели о деле поговорить. А вместо этого с угроз начинаете. Сначала изложите суть, гражданин майор. Только учтите: у меня с милицией ничего общего. Никогда не стучал и, хоть ноги переломайте, сукой не стану. Мне сороковник с гаком – в этом возрасте принципы не меняют.

Омоновцам не досталось никакой работы. Для порядка они уложили на пол водилу и, поднявшись наверх, поставили у стены подавальщицу и банщика. После процедуры личного обыска омоновцы заперли всех троих в кладовке и по приказу Девяткина ушли дышать свежим воздухом. Старлей Лебедев бродил вдоль бортика бассейна, он курил, скучая, поплевывал в воду и насвистывал мелодию, которая привязалась с утра.

– Мне нужна твоя помощь… – Девяткин заглянул в глаза Фени. – Помощь или услуга. Называй как хочешь.

– Я не помогаю ментам, то есть милиции, – ответил Феня.

– Убили следователя прокуратуры, – сказал Девяткин. – В прокуратуре не поймут, если ты откажешься помочь. Я уже говорил, что вернуть дело в суд, а тебя на нары – это как два пальца об асфальт. Короче так: по нашим данным, убийца скрывается в Краснодаре. Живет под фамилией Перцев.

Девяткин выложил на стол фотографию.

– Вот он, красавец. Кроме того, в Краснодаре режут женщин. У нас на прицеле некий художник по имени Олег Петрушин. – Девяткин вытащил вторую фотографию. – Где лежбище этого художника, узнать не можем. Перцев и Петрушин знакомы, это установлено следствием. Возможно, у этих парней есть сообщники, друзья. В этом городе ты знаешь каждую собаку. Мне нужно немного информации – всего-то. Для тебя это не великий подвиг – узнать, где скрываются эти люди. Наш ответный ход – прокуратура тебя не тронет, а тот эпизод у гостиницы, будем считать, забыли навсегда. Живи – как жил. Занимайся своими делами и нюхай дурь. Как тебе предложение? По-моему, просто шикарное.

– По-моему, не очень, – покачал головой Феня.

– Лучше не зли меня, иначе сожгу эту помойку под названием баня, – пообещал Девяткин. – А в акте пожарно-технической экспертизы будет записано, что возгорание возникло из-за неосторожного обращения с огнем. На пепелище найдут пару трупов, опознание которых невозможно без генетической экспертизы. Твой водила, банщик и баба из обслуги на следствии покажут, что ты с Безменом наширялись и в состоянии наркотического опьянения устроили пожар. Нравится?

– Не очень, – честно ответил Феня, решив, что Девяткин, если очень разозлится, может выполнить угрозу. – Если я впрягусь, меня перестанут тягать, ну, по поводу той гостиничной истории? Сто процентов? Я ведь в СИЗО восемь месяцев отбомбил за здорово живешь.

– Спроси любого – майор Девяткин слово держит. А ты правильно рассуждаешь. Какой смысл снова на шконку залезать, если жизнь всего одна.

– Лады! – Феня взял бутылку пива и глотнул из горлышка. – Тогда расскажите подробнее об этих хмырях. Что за художник? И что за Перцев такой? Кто из них баб режет?

Разговор закончился через час. Девяткин спустился по лестнице, вышел на крыльцо и похлопал по спине старлея Лебедева.

– А ты говорил, что с этими отморозками будет трудно договориться, – сказал он. – Вполне адекватные люди.

* * *

Когда хлопнула дверь и менты убрались, Феня несколько минут просидел молча, прислушиваясь, как запертая в кладовке тихо повизгивает подавальщица. Феня выкурил сигарету и глянул на своего помощника:

– Ты весь мой порошок выбросил?

– Конечно, – кивнул Безмен. Он до сих пор не мог поверить в свое счастье: он здесь, в бане, на свободе, а не в изоляторе временного содержания. И даже морда, в которую с такой ненавистью глядел Девяткин, не разломана. – Все в унитаз спустил.

– Ну и дурак, – отозвался Феня. – Кстати, ты уже понял свою задачу?

– Более или менее… – Безмен прикурил сигарету и выпустил колечко дыма. – Надо созвониться с Пашей Шестаковым из Краснодара. Потом грести в аэропорт, брать билет на ближайший рейс. Я переверну весь город, но найду этих уродов дня за два-три. Если они, конечно, в Краснодаре. И тут же тебе свистну.

– Все так, но не совсем… – Феня говорил медленно и тихо.

Он продолжал просчитывать ходы и варианты, что стали вырисовываться, когда он сказал Девяткину «да». У плохих вестей ноги длинные. В ближних кругах скоро узнается, что он помогал ментам, пусть в пустяковом деле, пусть под давлением и угрозами нового ареста и суда. И тогда Финагенова могут неправильно понять. Чего доброго решат, что он, чтобы купить свободу, в стукачи записался или только хочет ссучиться. По этому вопросу наверняка соберут сходняк, придется оправдываться. В конечном счете все обойдется без последствий. Авторитет Фени – слишком весомая штука. И все же. Все эти базары и говнотерки сейчас, когда он затевает большие денежные дела, хочет прибрать к рукам один частный коммерческий банк, как-то не ко времени и не к месту. Да и ментам только сунь в рот палец – без руки останешься. Аппетиты растут в геометрической прогрессии. Сегодня им убийцу найди, завтра лучшего кореша сдай.

– Все не совсем так, – повторил Финагенов. – Набери парней здесь, в Москве, или свяжись с Пашей Шестаковым, то бишь с Шестом. Пусть начинает искать сейчас же, немедленно. А к твоему приезду подберет тебе бойцов из местных. Вычисли этих хмырей Петрушина, Перцева. Кончишь их на месте, избавишься от трупов. Девяткин говорил про мужиков, которые ездят на «Газели» и с пацанами сцепились. Может, они и есть Перцев с Петрушиным. А может, нет. Это надо проверить, надо разобраться на месте. По-любому, этих на «Газели» ты найдешь. Если они тоже замазаны, если это они баб потрошили… Тогда и этих тварей прибрать надо. Я гуманист. И не люблю, когда в моем родном городе какие-то мрази людям глотки режут. За просто так. Как только менты поймут, что искать им больше некого, от меня отвянут. Раз и навсегда.

Безмен на минуту задумался. Дело не самое сложное, ему доводилось выполнять поручения куда более серьезные и рискованные. Но есть ли смысл… Он не довел мысль до конца. Принимает решения Феня, и если он сказал так, а не иначе, надо все устроить в лучшем виде. И в самые сжатые сроки.

– Я возьму парней из Москвы, – сказал Безмен. – Краснодарских я плохо знаю. А Паша Шест пусть поможет со стволами. И вообще.

– Тогда не теряй времени, – сухо сказал Феня. Ему хотелось нюхнуть еще разок, но порошок плавал в канализации. Финагенов поднялся и пошел в раздевалку.

* * *

Ровно в девять утра Анатолий Васильевич Гвоздев открыл дверь своего кабинета и занял место за рабочим столом. Он бегло просмотрел газету, услышал за дверью какие-то шорохи, писк заработавшего принтера и постукивание каблучков – значит, секретарь Надежда Яковлевна явилась не запылилась. Гвоздев глянул на часы. Явилась с опозданием на четверть часа. Он дочитал газетную заметку, вытащил из портфеля револьвер «астра», который вчера по случаю достал через одного знакомого.

Пушка стоила тех денег, которые на нее потрачены. Шестизарядная, с очень удобной рукояткой и спусковым крючком, на который приятно положить палец. Револьверы проще и удобнее пистолетов. Только возьми его в руку – и пушка уже готова к бою. Просто нажимаешь на спусковой крючок и стреляешь. Нажимаешь – и новый выстрел. Времена сейчас неспокойные, денежные дела Гвоздева слишком плохи, чтобы держать телохранителей, а врагов – как грязи. Ствол под рукой никогда не помешает. Он достал коробочку, высыпал на стол патроны. Открыв барабан револьвера, рассовал патроны по гнездам. Он поднял руку и прицелился в часы, висевшие на противоположной стене.

– Пух, – сказал Гвоздев. – Пух… Пух…

Он открыл правый ящик стола, ссыпал в него лишние патроны, оставшиеся на столе, положил пистолет и накрыл его сложенной вчетверо вчерашней газетой. Когда в дверь постучали, правая щека Гвоздева дернулась, а глаз сам собой мигнул. Вот до чего довели цветущего, полного сил и энергии мужчину эти поганые бракоразводные дела, эти бабы, на которых пробы негде ставить. Новая подружка Гвоздева не лучше его бывшей жены Ольги Петровны. Молодая, но ранняя. Пару раз залезла к нему в постель и тут же, не взяв короткой паузы, начала тянуть деньги. Купи ей то, купи это, отведи в кабак, отвези на курорт… «Я тебя люблю, ты мой единственный». Тьфу… Будто не знает, что Анатолий Васильевич сидит на мели, ждет раздела имущества как ворон крови, а пока копейки считает.

Секретарь, услышав «войдите», переступила порог. В руках она держала несколько листков бумаги.

– Пришли спецификации по черному и цветным металлам, – сказала она. – Ответы на письма из пунктов сбора лома. И еще пара писем.

– Прочитайте… – Гвоздев показал секретарю пальцем на стул и прикурил сигарету.

Надежда Яковлевна, нацепив очки, стала читать. Медленно, с расстановкой, делая ударения на тех словах, которые не имели решительно никакого значения. Надежду портят эти очки в металлической оправе и ее безвкусные костюмы, которые старят тридцатилетнюю женщину лет на пятнадцать. Но если приглядеться, быстро поймешь: она бабенка гладкая, фигуристая и физиономия приятная. Стоило бы ею заняться поплотнее, нащупать общие интересы и войти в близкий контакт. Для начала пригласить в ресторан, а потом уж само собой пойдет, по накатанной.

Сюда в кабинет можно перетащить тот кожаный диван, что стоит в приемной: он мягкий и очень прочный. А это очень важно, чтобы диван был прочным. Еще нужно будет принести из дома комплект постельного белья и повесить на окно жалюзи или какую занавеску. Конечно, в окно никто не заглядывает: оно выходит на погрузочную площадку цементного завода. Но, случается, в этом здании окна моют с наружной стороны. Нужна занавеска. А это очень удобно, ну, прямо на рабочем месте. Только в стенку постучал – и пожалуйста. Надежде он немного зарплату повысит или, лучше, разовую премию выпишет. За усердие и старание. В следующую секунду Гвоздев решил, что мысль эта вздорная и глупая. По ночам его истязает молодая ненасытная подружка, а тут еще он на себя и Надежду повесит. Нет, так не пойдет. Организм не железный. Так можно надорваться на работе.

– Что? – переспросил Гвоздев, уяснив, что секретарь о чем-то его спросила. – Не понял?

– Я говорю: вычеркивать лом черных металлов? Вы прошлый раз говорили, что рентабельность по этим позициям слишком низкая.

– Конечно. Вычеркивайте. Чего спрашивать.

Мысли Гвоздева потекли по другому руслу. Вспомнив о пистолете в верхнем ящике стола, он стал раздумывать, какие ранения получит человек, та же Надежда Яковлевна, от пули «магнум» сорок четвертого калибра, выпущенной с расстояния трех метров. Если попадет в колено, от сустава останутся мелкие костяные осколки. Если в предплечье, пожалуй, можно руку отстрелить к чертовой матери, и она повиснет на лоскуте кожи. Если в грудь, то пуля пройдет навылет, оставив в спине выходное отверстие размером с детский кулак. А если в голову… Тут и думать нечего, снесет полбашки, как отрубит. Господи! Бедная Надежда Яковлевна. Бедная… Гвоздев снова поправил себя: секретарь жива и здорова, никто ей башку не отстреливал. И нечего ее попусту жалеть.

За своими мыслями он не услышал стука в дверь и привстал из кресла, когда увидел на пороге черноволосого статного мужчину лет тридцати семи, одетого в спортивный пиджак, рубашку кораллового цвета и серые вельветовые брюки. Мужчина держал в руках кожаную папку.

– Вы кто? – строго свел брови Гвоздев. – Дверью ошиблись?

* * *

Через минуту выяснилось, что мужчина дверью не ошибся, он пришел к Анатолию Васильевичу по личному делу, очень срочному и важному. Отпустив секретаря, Гвоздев, заинтригованный визитом незнакомца, усадил его на стул и, развалившись в кресле, приготовился слушать.

– Меня зовут Игорь Анатольевич Перцев, – сказал человек. Он замолчал на пару секунд, расстегнул молнию папки и выложил на стол большой плотный конверт. – Я назвался своим, а не вымышленным именем, потому что его вы сможете узнать у своей жены. Если захотите. Вообще-то я пришел по другому делу, но вот вдруг вспомнилось… Вы никогда не задумывались, откуда ваша супруга берет деньги, когда наличные заканчиваются?

– Вам-то какое дело? – буркнул Гвоздев. – Или хотите одолжиться?

– Сегодня я при деньгах. Но были моменты, когда сидел на мели. И ваша жена охотно давала мне в долг. Когда бы я об этом ни попросил, отказа не было.

– Слушайте, кто вы такой? – Руки чесались вытряхнуть из кабинета этого Перцева. Да еще морду ему начистить, чтобы не совался в личные дела. Но любопытство перебороло эмоции. – И что вам надо? И какого черта…

– Так вот, у Дунаевой есть кое-какие сбережения, о которых вы не знаете. Ольга хранит кое-что в банке «Спектр», небольшой такой банк, но репутация хорошая. У нее там ячейка. А в ячейке наличные. Мы с Ольгой раза три или четыре бывали в том заведении, я своей рукой открывал ячейку и брал из ящика столько денег, сколько хотел. Не злоупотреблял, разумеется, но и не стеснялся. Я брал в долг, но позже решил, что возвращать деньги необязательно. Да, ваша жена очень добрый человек.

– Только не к мужу. – Гвоздев помрачнел, как грозовая туча. – Для всяких проходимцев вроде вас она добрая.

– Послушайте, я же вас не оскорблял. Я пришел помочь. Подумал, что вас заинтересует моя информация. Как-никак имущество, нажитое вместе, нужно делить по справедливости. Так сказано в законе. Формулировка не та, но смысл… Смысл точный. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, – помрачнел Гвоздев. – Моя жена давала деньги своим мужикам. Всем без разбора. Кобелям вроде вас. А когда я попросил в трудную минуту – так нету ни шиша. И пошел к черту.

– Одно слово – женщины, – улыбнулся Перцев. – А теперь к делу. Насколько мне известно, у вас скоро суд с Ольгой Петровной. Вы хотели бы оставить у себя сына Максима. Но закон всегда на стороне баб. Да, такова жизнь. Будь она неладна. Возможно, эти фотографии вам помогут разрешить это затруднение.

– Что еще за фотографии? – насторожился Гвоздев. Перцев оказался чересчур информированным человеком в чужих делах. Он деньги, видите ли, брал в долг у его жены. Мерзавец, подлая шкура. – Я не заказывал никаких фотографий.

– Снимки сделаны в позапрошлом и прошлом году при помощи миниатюрной камеры, – продолжил Перцев, – в основном в гостиничных номерах или на частных квартирах. Второй персонаж на карточках – это я. Но лица нигде нет. Видны только ноги, живот спина и… И другие части тела. Я делал фотки для себя, на память. И в мыслях не было кому-то их показывать или отдавать. И ваша жена, разумеется, не знает о существовании карточек. И тут я подумал: почему бы не помочь хорошему человеку?

– Кому это? – тупо переспросил Гвоздев.

– Ну, вам. Вы же хороший человек.

Проглотив комплимент, Гвоздев раскрыл пакет, взял стопку фотографий и стал разглядывать их одну за другой. Руки Анатолия Васильевича мелко заиграли, щеки и шея пошли красными пятнами, будто по ним нахлестали крапивой, глаз задергался. Действительно, все ужасное, оскорбительное непотребство происходило в номерах дешевых гостиниц и каких-то комнатах, обставленных дешевой мебелью. Свет неважный, слабый, как правило, от ночников или торшеров. Но все постыдные детали происходящего разглядеть можно. Ольга Петровна в лучшем случае одета в полупрозрачную рубашку, короткую срамную майку на тонких бретельках, тоже полупрозрачную, или чулочки. На других снимках на ней не было абсолютно ничего. В чем мать родила.

Ее кавалер Перцев под стать своей партнерше. Чем они занимались, лучше бы не видеть. Гвоздев почувствовал, как сердце застучало часто, а в кабинете сделалось душно и жарко. Неожиданно он подумал, что все еще любит Ольгу Петровну. Но тут же поправил себя: слова про любовь и верность – это бред и жалкий треп. Какая тут, к черту, любовь. Сука, какая же она сука! Последняя подстилка. Он громко выругался и сунул карточки обратно в пакет, смотреть дальше эту дикую порнографию с участием собственной жены просто не осталось душевных сил. Пару минут он сидел молча, прислушиваясь, как молотится в груди сердце. Когда прикуривал очередную сигарету, руки продолжали дрожать.

– Спасибо за любезность… – Гвоздев посыпал пеплом штаны. – Но лучше бы вы ее не делали. Вы наглый субъект. Прийти к мужу и вывалить ему на стол килограмм порнографических снимков, где жена занимается…

Гвоздев матерно выругался и замолчал.

– Я поступил честно, – ответил Перцев. – А снимки помогут вам в суде выиграть дело. Судьи ведь тоже люди. Они примут во внимание, что Дунаева развратная похотливая сучка, не способная дать ребенку ничего. Будучи вашей женой, путалась с кем ни попади. Короче, суду это не понравится. А вы, напротив, человек высокой нравственности. Серьезный бизнесмен, способный сделать из ребенка человека и гражданина. С большой, разумеется, буквы.

– Но когда? – Гвоздев вскинул к потолку свои ручищи. – Когда и как завертелась вся эта блядская музыка? И как она…

Он снова выдал длинное матерное ругательство, помянув и бога и душу и мать. В голове Гвоздева пронесся ураган бессвязных мыслей и образов. Он вспомнил о пистолете в верхнем ящике. Подумал, что может запросто пристрелить этого негодяя прямо здесь. Прямо сейчас. Секретарь подтвердит, что в кабинет вошел незнакомец, сказал: по личному делу. Она слышала голоса за стеной, но слов разобрать не смогла. А потом услышала выстрелы. Гвоздев покажет на следствии, что мужчина обманным путем проник в кабинет.

Когда они остались одни, наставил ствол на хозяина и потребовал деньги. Завязалась короткая схватка. Гвоздев схватился за ствол револьвера, направленного на него бандитом. Он плохо помнит детали, потому что был слишком взволнован и напуган, но в пылу борьбы прозвучал выстрел. И мужчина упал на пол с простреленной грудью. Или шеей. Все гладко, от уголовного преследования Гвоздева отмажет любой адвокат-приготовишка. А фотографии он успеет спрятать в надежном месте еще до приезда милиции. И еще Анатолий Васильевич подумал, что этот Перцев смазливый мужик. Прямой нос, правильные черты лица, чувственные пухлые губы и холодный взгляд серых глаз. Перед таким хмырем ни одна телка не устоит.

Тем приятнее пустить пулю в эту ненавистную морду.

* * *

– Вы хотите знать, как закрутился наш роман? – Усмехнувшись, Перцев посмотрел на часы: – Что ж, у меня есть немного времени. Могу рассказать, если интересно. Кстати, я так и знал, что наша встреча пройдет без мордобоя. Вы все правильно поймете. Ведь мы в этом деле, можно сказать, союзники.

– Интересно, – бешено вращая глазами, кивнул Гвоздев и как бы между делом потянул за ручку правый ящик письменного стола. – Даже очень интересно. А почему это мы союзники?

– Сейчас поймете. Все началось давно, два года назад, – сказал Перцев. – Дело было в Ростове, у Ольги как раз стартовал большой гастрольный тур. Я не посещаю концерты, но в тот раз пришлось сходить. В зале присутствовал человек, который меня интересовал. Все второе отделение пела Ольга. Я опускаю все подробности, свои душевные метания, чувства и прочую сопливую лирику.

– Можете не опускать, – промямлил Гвоздев.

– Когда я вышел из театра, то понял, что со мной что-то не так. Был поздний вечер, но вокруг светло как днем, река народу, хлынувшая из дверей. А я стою как последний идиот на тротуаре, в самом неудобном месте. Меня толкают плечами, я всем мешаю, но почему-то не могу уйти. Я ни черта не чувствую, ничего не замечаю, только вижу ее на сцене. Короче, через пятнадцать минут я купил лучшие цветы, что были в городе. И вернулся к театральному подъезду. Еще через пятнадцать минут я ввалился в гримерку и наговорил Ольге каких-то глупостей. Так все и завертелось…

По словам этого типа выходило, что он объездил с Ольгой почти все города, где она побывала с концертами. И женщина сказала «да» в последний вечер, перед отъ ездом в Москву. Потом они встречались в гостиницах, на съемных квартирах, у каких-то знакомых. Этот безумный роман продолжался год с небольшим, до того дня, когда Ольге взбрело в голову, что ей пора сделать выбор между семьей и любимым человеком. Почему она так решила? Кому был нужен этот выбор, кроме нее самой? Зачем вообще нужно выбирать, когда от тебя этого никто не требует? Это загадки женской души. Что-то из области сюрреализма, бреда, который трезвый человек просто не поймет.

Начинался очередной гастрольный тур, Ольга пела в Питере. Перцеву стоило немалого труда выкроить время, чтобы выбраться к ней. Разговор начался ни с того ни с сего, на пустом месте. Они шли по набережной Фонтанки из ресторана. Поначалу Перцев решил, что шампанского выпито слишком много, потом понял, что все серьезно. Это было их последнее интимное свидание. Ольга начала его избегать, не отвечала на звонки, перестала посещать разные тусовки, где можно было к ней подойти. Но Перцев все же нашел возможность для встречи, даже двух встреч.

Это были короткие разговоры, нервные и бессвязные. Ольга только повторяла: «Я все решила. Не хочу к этому возвращаться. Прости». Одни и те же тупые бессмысленные фразы. Их последняя встреча состоялась на выставке известного столичного художника на Крымской набережной. Ольге пришлось выйти из здания на воздух, чтобы собравшиеся не таращились на любовников. Она сказала то, что Перцев уже слышал десятки раз, повернулась и хотела уйти. Но он уже все решил для себя, он знал, что ответить, если снова услышит «нет».

Перцев дернул Ольгу за плечи, повернув к себе лицом, шагнул вперед и сказал, заглянув ей в глаза: «Тебе кажется, что ты хорошо знаешь меня, но ты ошибаешься. Ты понятия не имеешь, на какие поступки я способен. Ты дорожишь семьей? Дорожишь карьерой певицы? Готова плюнуть на меня ради этой паршивой ерунды. Но со мной так не получится. Утереться и бросить… Знай, заруби на своем носу: у тебя не останется ничего – ни семьи, ни близких людей, ни карьеры, ни денег. Публика, которая пускается в пляс на твоих концертах, завтра втопчет твое имя в дерьмо. А потом забудет о существовании Дунаевой. Даю тебе последний шанс все поправить. Я буду ждать твоего звонка три дня. Три дня, чтобы передумать».

Ольга только спросила: «Это что, угроза?» Повернулась и ушла, не оглянувшись. Черт знает, какими опилками забиты женские головы. Но, кажется, она ничего не поняла. Совсем ничего. До сих пор ни черта не поняла. Перцев ждал неделю, но она не позвонила. И тогда он сдержал свое обещание. Или был близок к тому, чтобы его сдержать.

* * *

Гвоздев мало что понял из рассказа гостя. Ясно одно: его жена спала с этим кобелем, а потом бортанула его– видимо, нашла замену, кое-кого получше. Мужика побогаче и помоложе. В его голове по-прежнему бушевал ураган бессвязных мыслей, щеки и шея горели, а глаз дергался. За разговором он успел открыть ящик письменного стола, просунул руку под газету, нащупав рукоятку револьвера, крепко сжал ее, положив палец на спусковой крючок. Интересно, что эта тварь запоет, когда увидит ствол? Гвоздев стал медленно вытаскивать руку с пистолетом из-под газеты.

Но в следующее мгновение произошло необъяснимое. Перцев вскочил на ноги и ловко сел на стол, свалив стопку бумаг. В его правой руке оказался крупнокалиберный браунинг, дуло которого уперлось в щеку Гвоздева.

– Ну-ну, без шуток, – прошипел Перцев. – Тебе в такие игрушки играть еще рано.

Левой рукой он схватился за револьвер, дернул его на себя, крутанул по часовой стрелке, вывернув пальцы Анатолия Васильевича до костяного хруста. Завладев оружием, Перцев, действуя одной левой, раскрыл барабан и высыпал на пол патроны, затем бросил револьвер в мусорную корзину. Он больно ткнул браунингом в щеку Гвоздева, разодрав ее до крови, и сказал:

– До сих пор поражаюсь, как Ольга могла жить с такой мразью, с таким жалким ничтожеством, как ты. Господи, что за народ бабы.

Он плюнул на пол, засунул за пояс пистолет и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Несколько минут Гвоздев просидел неподвижно. Наконец нашел силы подняться, открыл дверцу сейфа и выставил на стол початую бутылку коньяка и стакан. Он выпил две добрые порции и только тогда почувствовал, что внутренняя дрожь прошла, сердце забилось ровнее, спокойнее.

Только сейчас он понял, почему физиономия Перцева показалась ему знакомой. Эту рожу он видел на фотографии, которую показывал майор милиции Девяткин. Значит, любовник жены, помимо всего прочего, еще и уголовный элемент. Ну, это и так понятно. Он с такой скоростью достает оружие и тычет дулом в лицо собеседника, что можно не сомневаться: это законченный бандит с богатым опытом. Наверное, кого-то грохнул. Вот и разыскивает милиция. Да, жаль. Жаль, что этот «кто-то» не Ольга Петровна. Минуту Гвоздев раздумывал о том, не позвонить ли на Петровку. Решив, что это не самая удачная идея, он встал перед зеркальцем, стер гигиенической салфеткой кровь со щеки. Затем запер конверт с фотографиями в сейфе и позволил себе еще одну порцию коньяка.

Глава девятая

Дима Радченко, заканчивая ужин в ресторане «Тройка», уныло пилил ножом подметку солдатского сапога, которая в меню почему-то значилась как «вырезка говяжья в панировке». Прерывая свое занятие, он поглядывал на стены и старинный сводчатый потолок ресторана, расписанные Олегом Петрушиным. Такая живопись – сюжетная, слишком яркая, стилизованная под народный лубок – Радченко не по вкусу. Кажется, будто сидишь не в кабаке, а внутри огромной палехской шкатулки, как чертик в коробке. И совсем скоро из этой шкатулки тебя вытряхнут, как оловянного солдатика или другую безделушку. И полетишь ты, болтая ногами, к чертовой матери или куда подальше.

– М-да, – сказал Радченко. – Как-то это все…

На правой стене богатый купец в расшитом золотом сюртуке сватал молодую нарумяненную девку с длинной косой, одетую в сарафан и высокий кокошник. На другой стене по синей глади волшебного озера плыли белые лебеди с неестественно длинными шеями и красными клювами. На потолке удалой ямщик гнал неизвестно куда сквозь снежные просторы, сквозь ровную, как бильярдный стол, степь, тройку лошадей бурой масти.

– А может, это и неплохо? – вслух спросил Радченко.

– Чего? – переспросил сидевший напротив сыщик Игорь Тихонов. На горячее он взял грибы с картошкой и луком, запеченные в горшочке, и, кажется, остался доволен выбором. На эстраде играла музыка, какие-то местные самородки, одетые в русские национальные костюмы, исполняли песни в стиле ретро. – Чего ты там шепчешь?

– Я говорю, может, вся эта мазня, – Радченко обвел взглядом потолок и стены, – все эти художества – как раз в тему? Может, в этом есть какая-то изюминка?

– Ты посмотри, сколько тут народа в будний день, – ответил Тихонов. – И сразу поймешь, есть тут изюминка или нет.

Довольно просторный ресторанный зал с декоративными колоннами, плюшевыми занавесками с кистями и официантами, одетыми в хромовые сапожки, красные шаровары и косоворотки, вышитые крестиком на груди, оказался битком забит публикой. Если бы не предусмотрительный Тихонов, заказавший места еще накануне, сегодня они бы ужинали в другом месте, например в привокзальном буфете. Радченко вытер губы салфеткой и отодвинул тарелку, решив, что с говяжьей вырезкой тупым ресторанным ножом не справиться, тут топор нужен. Он пригубил пиво и поманил официанта.

– Не в курсе: кто этот зал расписывал? – спросил Радченко, когда официант склонился над столом. – Ну, кто рисовал все это хозяйство?

– Не могу знать, – по-солдатски ответил молодой человек. – Но если очень интересуетесь – метрдотеля позову. Он всю дорогу тут работает. При нем и рисовали.

– Зови, – кивнул Радченко.

Через минуту за их столиком сидел седовласый осанистый дядька, одетый не в бутафорскую рубаху, а в темный костюм, светлую сорочку и модный галстук. Он охотно объяснил, что года два назад ресторан назывался «Парусом» и терпел большие убытки, потому что народ сюда не шел. То ли музыка плохая, то ли мух много… Идея оформить заведение под старину, нарядить официантов в русские костюмы и пригласить народный ансамбль пришла в голову новому владельцу заведения. Нашелся местный художник по фамилии Петрушин, который выполнил всю работу быстро и взял недорого. Сущие копейки.

– Все делал сам, никому не доверял, – добавил мэтр. – И работал очень быстро. За сутки, бывало, по три-четыре квадратных метра живописи выдавал. Во время работы капли в рот не брал. Говорил: вот когда закончу – раскумаримся. А потом с ним несчастье случилось. По пьянке его то ли приятель подстрелил, то ли сосед. Это уж я не знаю.

– Жаль, жаль человека, – покачал головой Радченко. – Я вот страсть как люблю русскую живопись. У меня своя коллекция. Небольшая, но вещи подобраны интересные. А не осталось ли у вас картин этого художника? Может, какие наброски случайно завалялись? Или еще чего. Я бы дал хорошую цену.

– Это надо узнать, – слукавил мэтр. – Надо поинтересоваться. Если есть время, подождите.

Он поднялся из-за стола, неторопливо проследовал через зал и, оказавшись в служебном помещении, ускорил шаг. Быстро добрался до конца коридора, открыв дверь кабинета, вытащил из ящика бумажку с телефоном и набрал номер. Сегодня днем «Тройку» посетил посыльный воровского положенца Павла Шестакова, известного в городе как Шест. Человек оставил пару фотографий, на одной из которых был изображен покойный художник Петрушин, а на другой – незнакомый мужчина приятной наружности лет сорока. От Шеста передали, что, если эти двое появятся в ресторане, надо немедленно связаться с Пашей. И еще. Если нагрянут люди, которые помянут в разговоре Петрушина, тоже тренькнуть. Без промедлений. Шестаков серьезно взялся за поиски этих людей, разослал посыльных во все злачные заведения города.

Низкий голос Шеста сделался на тон выше, когда мэтр выложил новости.

– Что за люди?

– По всему видно, приезжие. Как говорится, гости нашего города, – ответил мэтр. – Поужинали. Из выпивки – только бочковое пиво.

– Ладно, задержи их, чтобы лыжи не намылили, – ответил Шест. – Мои парни подсосутся через полчаса.

Слегка взволнованный мэтр вернулся к столу и, сокрушенно покачав головой, сказал, что из вещей художника ничего не осталось. Лично всю подсобку перерыл – только негодное тряпье, заляпанное краской. Помнится, валялась папка с эскизами, но, видимо, выбросили, когда ремонт закончили. Или кто из халдеев домой унес. Такие несознательные граждане, диву даешься, лишь бы чего спереть. А не сопрут – спокойно спать не смогут. Напоследок мэтр сказал, что приятно было поговорить с образованными, просвещенными людьми, откланялся и ушел, приказав официанту принести гостям, засобиравшимся домой, хорошего кофе. За счет заведения, разумеется.

– Где у тебя стволы спрятаны? – спросил Радченко, придвинув кресло к Тихонову. – За городом?

– Точно. Завернуты в брезент и закопаны у лесополосы недалеко от трассы.

– Послезавтра я с истопником Гречко уезжаю на лиманы. Искать хижину художника. Тебя не беру. А то истопник, чего доброго, испугается до поноса. Оружие: обрез двустволки и пистолет – положишь в багажник моих «Жигулей». И вот еще список вещей, которые могут понадобиться. Тут страховочный трос, туристический топорик, фонарики и еще кое-что. Так, по мелочам. Плюс запас консервов на трое суток. Завтра побегаешь по магазинам, все это купишь. Сунешь в багажник вместе с оружием. Как только закруглишь все дела, уезжай из города. Ты мне больше не нужен.

– А если…

– Я же сказал: ты больше тут не нужен.

Официант поставил на стол чашечки с кофе, а когда Радченко спросил счет, ответил «сей момент» и как сквозь землю провалился. На улицу вышли только через час, в темноте позднего вечера стрекотали цикады, на небе высыпали крупные звезды, а яркая луна напоминала зенитный прожектор. Радченко тряхнул руку Тихонова, похлопал его по плечу. Повернулся на каблуках и зашагал в сторону вокзала, где-то там находился Самокатный тупик.

* * *

Дом, где проживала бывшая подружка художника Валька Узюмова, был обнесен низким штакетником, завалившемся на сторону. Вокруг одинокой лампочки на высоком фонарном столбе роилась мошкара, где-то совсем близко гремела цепью и тявкала собака. Показалось, за спиной чьи-то шаги, мелкие камушки потрескивают под башмаками. Он оглянулся, темный силуэт человеческой фигуры качнулся и пропал в зарослях чертополоха. Видно, пьяный. Что ж, сегодня ночь будет теплой, комаров уже нет, мужик неплохо отоспится в канаве.

Радченко открыл калитку и по едва заметной в темноте тропинке пошел на свет освещенной веранды. Собака затявкала ближе, еще ближе, где-то совсем рядом. Радченко остановился и, дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, разглядел крупную овчарку и собачью будку. Собака оскалилась, показав острые длинные клыки, рванулась вперед и заскулила. Цепь оказалась слишком короткой, чтобы псина перегрызла горло незваному гостю. Радченко уверенно дошагал до крыльца, поднялся по шатким ступенькам и постучал в застекленную раму веранды. Слышались звуки музыки, которая вдруг оборвалась.

Дверь распахнулась. Радченко увидел перед собой женщину в застиранном коротком халатике, губы ярко накрашены, всклокоченные волосы, а под правым глазом виднелся синяк.

– Тебе чего, мальчик? – спросила женщина, окинув незнакомца взглядом. Судя по виду, какой-то лох, который ищет неприятностей. – Мамку потерял?

– Мне нужна Валентина Узюмова. – Радченко уже догадался, что женщина, которую он ищет, стоит перед ним, и завел старую пластинку. – Я армейский друг Олега Петрушина. Приехал в гости без телеграммы. И узнал, что тут такие дела, такое несчастье…

Он вытащил из кармана смонтированную на компьютере фотографию, сунул под нос Узюмовой, но та не захотела смотреть.

– От меня чего надо?

– Думал, посидим, помянем человека. Вспомним все хорошее. Как водится.

– Уже без тебя помянули, умник. Как водится. Ты бы еще лет десять подождал и тогда приезжал.

Узюмова хотела захлопнуть дверь, но Радченко успел просунуть ногу в проем.

– Подожди минутку, – он заговорил быстрее, – может, у тебя какие вещи от Олега остались? Рисунки, записные книжки или еще что? Я бы взял. Ну, на память. У меня же ничего от него не сохранилось. Поищи. Я сегодня при деньгах, заплачу, сколько скажешь.

– Валялись в шкафу какие-то тряпки, – голос Узюмовой сделался мягче, – но я их выбросила. А вот картинки его, кажется, где-то лежат.

– Кого там черти принесли? – Мужской голос прокатился по дому как раскат близкого грома. – Чей хлебальник кирпича просит?

– Отстань, это по делу, – обернувшись, крикнула в ответ Узюмова.

– К тебе по делам не ходят, лярва. К тебе только за этим ходят… За этим самым.

На веранду вывалился здоровенный амбал, заросший щетиной. Из одежды только трусы в горошек и майка, разорванная до пупа. Он встал за спиной Узюмовой, подтянув трусы, уставился на Радченко какими-то белыми бесцветными глазами, словно прикидывал, с какой руки бить незнакомцу в морду.

– Отстань, говорю, это по делу, придурок. Урод недоделанный.

Узюмова толкнула любовника в грудь, вошла в дом, захлопнула дверь и повернула замок. Радченко топтался под окнами, слушая матерную ругать и какие-то странные звуки, будто с места на место двигали тяжелый чемодан или сундук. Он успел выкурить сигарету, когда дверь снова открылась, Узюмова сбежала по ступенькам вниз, держа в руках большую картонную папку с тесемками.

– Тут его мазня, – сказала она. – Сколько дашь?

– Сначала взглянуть надо.

На веранде раздались шаги, вниз по ступенькам неторопливо спускался амбал в трусах. В руке он сжимал суковатую палку.

– Пока будешь смотреть, он тебе башку открутит.

Времени на раздумье не оставалось, Радченко сунул в руку женщины пару крупных купюр и взял папку.

– А зеленая тетрадка, такая толстая, тебе не попадалось?

– Не попадалась. Теперь проваливай.

– Ты еще не убрался, сволочь?

Мужик сделал вперед несколько шагов, но Радченко уже рванул к калитке.

– Еще раз явишься сюда, зашибу так, что ни один лепила не заштопает, – проорал вслед мужик, подобрав с земли камень, кинул в спину незваного гостя, но промазал. – Или кишки выпущу. И повешу сушить на бельевую веревку. Только покажись, тварь. Паскуда такая. А ты что вылупилась?

– Отлепись, вонючка.

– Откуда у тебя деньги? Ты ему за деньги давала?

За спиной началась какая-то возня, женщина закричала, собака залаяла громче. Но Радченко ничего не видел и не слышал, зажав в руках папку, он проскочил мимо собачьей будки, вывалился на улицу через калитку и зашагал в темноту.

* * *

Вернувшись, он позвонил жене и до ночи просидел на тесной веранде бабкиного мезонина, изучая рисунки Петрушина. А их набралось порядочно, две толстые папки, хоть выставку открывай. Но ничего примечательного в тех картинках не было. Наброски цветными карандашами и мелками. Несколько натюрмортов, выполненных акварелью на толстых листах ватмана. Зарисовки с натуры, несколько незаконченных пейзажей, женские портреты. На одном из рисунков – Валька Узюмова. Только без синяка под глазом и прическа аккуратная. Тут был даже истопник Гречко, в тельнике и фуражке моряка торгового флота. Когда-то он носил усы, бородку, длинные патлы, смахивал на солиста некогда популярного ансамбля «Песняры».

На задней стороне одного из рисунков были записи от руки: «Пять килограммов гвоздей, семь кубометров доски обрезной, три кубометра горбыля, восемь листов кровельного железа, оцинкованного». Дальше неразборчиво. Кажется, Петрушин делал записи в спешке, словно торопился за покупками. Кому понадобилось кровельное железо, гвозди и доски – неизвестно. Под записями подведена черта. Ниже колонки цифр. Очевидно, цены на строительные материалы. Включив портативный компьютер, Радченко составил отчет о проделанной работе за сегодняшний день. Первый вариант отчета, короткий, отправил в Москву по электронной почте. Подробный вариант записал на диск. Возможно, начальство заинтересуется нюансами его изысканий. Завтрашним утром он положит диск в багажник «Жигулей» под резиновый коврик.

Радченко погасил свет за полночь и вырубился, едва коснувшись головой подушки. Снился ему бесконечный коридор больницы, у единственного окошка самодельная кроватка, сколоченная из горбыля, в которой, туго спеленатый, лежал младенец с усами, жиденькой бородкой и синяком под глазом. «Это мой?» – спрашивал Дима медсестру, стоявшую у изголовья кроватки, но та отводила взгляд и молчала.

«Это мой? – повторял Радченко и всхлипывал, готовый расплакаться. – Скажите, пожалуйста, это мой? Тогда почему он такой… Ну, небритый?» Сестра пожала плечами. «А синяк? – Дима так волновался, что с трудом подбирал слова. – Синяк кто ему поставил?» – «Ну этот, как там его… сожитель Узюмовой», – сказала сестра. Из темноты коридора выплыл молодой человек с фотоаппаратом, он представился корреспондентом московской газеты и, не спросив разрешения, сделал несколько снимков странного младенца. Потом с чувством пожал руку Радченко и сказал: «От души поздравляю. Такое нечасто бывает. Да… От всего коллектива нашей газеты поздравляю вас с высокими достижениями. Рад за вас. Обязательно опубликуем фото на первой полосе». И как сквозь землю провалился.

Радченко закричал, сел на кровати, включил настольную лампу. Простыней вытер со лба капли липкого пота. Взял трубку мобильника и набрал номер жены.

– Что случилось, Димыч? – Голос Гали был взволнованным. – Ты знаешь, который час?

Радченко посмотрел на часы, которые не снимал ночью. Господи, четверть третьего.

– Со мной все в порядке. Просто я подумал… На ум пришло. Нет, ничего. Как ты себя чувствуешь?

– Мы разговаривали три часа назад, – сказала Галя. – И ты дважды спрашивал об этом. Чувствую себя нормально. Что с тобой, Дима?

– Ничего. Прости. Просто сон дурацкий приснился.

– Сон?

– Да сон, ну, не самый приятный. Я завтра позвоню. Целую. Спи.

Он дал отбой, вырубил свет и, стараясь заснуть, долго ворочался на койке. Душу наполняли недобрые предчувствия, а перед глазами все еще стояли увиденные во сне бородатый младенец и тот газетный корреспондент, обещавший опубликовать фотографии на первой полосе.

* * *

Вадим Суриков по кличке Безмен прибыл в Краснодар поздним вечером и начал действовать без промедления. Похоже, удача сама плыла в руки. Людей, интересовавших его, сегодня засекли в ресторане «Тройка». На место прибыли два местных парня из бригады Шеста, в ресторанном зале они сумели сделать несколько фотографий. А потом проследили, куда объекты направятся после застолья. Один из мужиков, долговязый, лет сорока, остановился в гостинице «Юность». Он ни от кого не прятался, поэтому отследить его перемещения оказалось совсем простым делом. Вернувшись в гостиницу, он купил в киоске книжку в бумажной обложке, заперся в своем номере и вскоре погасил свет. Через портье выяснили: зовут мужика Игорь Тихонов, приехал из Москвы вроде как в командировку.

Второй персонаж долго плутал по переулкам, оказался в Самокатном тупике, зашел в дом местной жительницы Валентины Узюмовой. И вскоре вышел через калитку, держа в руках то ли большую папку, то ли портфель. И снова стал плутать в темноте спящих улиц. То ли нарочно следы заметал, почувствовав слежку, то ли случайно так вышло, но человек неожиданно потерялся на улице Южной. Он просто свернул в подворотню трехэтажного старинного дома и пропал.

Уже за полночь Безмен, двое московских бойцов и провожатый из местных вошли на двор Узюмовой. Шагавший первым Безмен шарахнулся в сторону, когда из темноты, скаля зубы, выскочила здоровенная псина, с лаем кинулась на людей, едва не тяпнув за ляжку. Кто-то из парней не растерялся, выхватил пистолет с глушителем и пристрелил псину с двух выстрелов. Узюмова долго не открывала, пришлось самим сломать хлипкую дверь и вой ти на веранду. Когда включили свет, хозяйка, накинув халатик, выскочила из спальни, готовая заорать во все горло. Но, увидев четырех парней, заговорила хриплым шепотом.

– Вам чего… Чего надо-то, ребятки?

Когда ей задали несколько вопросов, никак не могла сообразить, о чем же ее спрашивают. Только тупо кивала головой и повторяла:

– Тише вы. Тише.

Следом за бабой из комнаты вывалился заспанный амбал в трусах и разорванной майке. Он что-то гаркнул, но Безмен, которому уже надоела эта бодяга, выступил вперед и саданул мужика между глаз рукояткой пистолета. Человек, схватившись за лицо, грохнулся на пол с такой силой, что подпрыгнул дубовый стол, а из серванта посыпались чашки. Мужик оказался в глубоком нокауте, а когда немного очухался и попытался встать, получил по лбу рантом кожаного ботинка. И больше не дернулся. Насмерть перепуганная хозяйка вышла из ступора и заговорила.

Вечером приходил человек, назвавшийся армейским другом художника Петрушина, с которым у Вальки в старинные года был роман. Даже не роман, а так что-то вроде охов-вздохов. Тот художник нашел себе девку посимпатичнее и помоложе Узюмовой. Голую ее рисовал. Но того художника подстрелили из-за той самой девчонки, Валька и думать про него забыла. А мужик, что заходил, выпросил у Вальки рисунки художника, которые завалялись за шкафом. Говорил – живопись любит. Вот и весь сказ.

– Как зовут чувака? – Безмен терял терпение. – Имя у него есть?

– Может быть, есть, – всхлипывала Узюмова. – Только он не назвался.

– А как ты его называла, курица? – орал Безмен. – Как? Хрен Иванович? А? Как ты его называла, сука страшная?

– Никак не называла.

От тупого бабьего многословия у Безмена заболел затылок, и он, коротко размахнувшись, поставил штемпель под вторым глазом Узюмовой. И ткнул кулаком в зубы так, что женщина слетела с катушек. Но ничего не добился. Хозяйка как полоумная ползала по веранде, плевалась кровью и все талдычила про какие-то рисунки, которые выпросил незнакомец.

– Только время терять с этой тварюгой, – сказал Безмен. – Тот красавец в гостинице у нас есть. И второй никуда не денется. Пошли из этой помойки. Запах тут… А то блевону.

Вместе с парнями он вышел на улицу, решив, что понапрасну потерял много времени, а надо бы хорошенько отдохнуть с дороги и отоспаться. Впереди трудный день.

* * *

Девяткин назначил встречу Дунаевой возле мотеля, где останавливались на ночь водители грузовиков. Чуть в стороне стояла шашлычная «Астра», работавшая всю ночь напролет. Девяткин занял место за столиком у окна и, чтобы скоротать время, спросил дежурное блюдо: рубленый шницель с картошкой. Он вдыхал запахи подгоревшего масла, старался поймать вилкой микроскопическую котлетку и думал о том, что из-за разговора с певицей пришлось отложить до лучших времен свидание с одной женщиной, очень приятной особой тридцати лет, с которой познакомился месяц назад в своем служебном кабинете. Она проходила свидетелем по делу о двойном убийстве.

Роман закрутился стремительно, как ураган в летний день. Девяткин, еще не надеясь на взаимность, отвел знакомую в одно приличное заведение и подарил цветы.

А дальше… Сплошная романтика и чувственные переживания, которые не описал бы словами даже поэт, но проклятая работа заедает, а свидание с интересной женщиной приходится переносить уже во второй раз. И все по вине Дунаевой. Днем она не может или не хочет выбраться с Рублевки. Слышать не хочет о том, чтобы к ней в дом пришел милиционер. Как же, что подумают соседи и охрана на вахте? И назначает встречи только в темное время суток, когда приличные люди сидят по домам.

Ольга Петровна присела к столу, когда Девяткин раздумывал, взять ли ему вторую порцию дежурного блюда, потому что дома в холодильнике нет ничего, кроме бутылки шампанского и коробки шоколадных конфет «ассорти». На Дунаевой были вес те же темные очки вполлица, неброская однотонная кофточка, прическа – как у пожилой учительницы: волосы зачесаны назад и собраны в пучок на затылке.

– Не хотите ли чего-нибудь из здешней кухни? – усмехнулся Девяткин. – Тут отменно кормят. Только что съел их дежурное блюдо – и такое ощущение неземное, будто вообще ничего не ел.

– Вы вызвали меня, чтобы выдать эту остроту?

– По части юмора я не силен, – признался Девяткин. – И я вас никуда не вызывал. Попросил о встрече. Чувствуете разницу?

– Давайте к делу. Я устала.

– У меня для вас две новости, – без предисловий начал Девяткин. – Как водится, одна хорошая, а другая так себе. Не очень. Первое: следствием установлено, что ваш брат Олег Петрушин жив. Тому есть неоспоримые доказательства. Не стану их сообщать. Это все-таки тайна следствия. По крайней мере, Петрушин был жив еще несколько месяцев назад. Да-да, несколько месяцев назад, весной. Когда официально его прах уже похоронили.

Девяткин пригубил компот из сухофруктов, наблюдая за эффектом, которые произвели его слова. Ольга Петровна хотела снять очки, в последний момент передумала, но очки сами сползли на кончик носа. Открыла рот, глотнула воздуха. Было заметно даже сквозь косметику, штукатурку, толстым слоем размазанную по лицу, что Ольга Петровна побледнела. Плечи опустились, всегда прямая спина ссутулилась. Женщина откинулась на спинку стула, будто ей ударили кулаком по лицу. Девяткин поспешно встал и вернулся с полным стаканом холодной воды.

– Вам плохо?

Дунаева взяла из его рук стакан и, расплескав воду, сделала глоток. Раскрыла дамскую сумочку.

– Где-то у меня лекарство было… – Она вытащила прозрачную колбочку, положила таблетку под язык. Обеими руками оперлась на угол стола, словно ей тяжело было сидеть. – Ничего. Сейчас уже лучше.

– Простите, виноват. – Девяткин выглядел смущенным. – Как-то брякнул, не подумав. Надо было вас как-то подготовить.

– Ничего, я переживу. Вы ведь сообщили не о смерти близкого человека. Сказали, что брат жив. А кого же тогда убили в доме брата?

– Ну, это мы выяснили. У Петрушина на зоне был приятель, некто Кузьмин. Кличка Кузя. Вор-домушник с большим послужным списком. За три дня до гибели он сказал своей подруге, что уезжает в Краснодар, к другу по зоне, какому-то художнику. Взял билет, сел в поезд. И с концами. Больше никто о Кузе не слышал. А вот соседи вашего брата видели человека, схожего по описанию с Кузьминым. По нашей версии события развивались примерно так. Петрушин и Кузя выпивали, отмечали встречу. Не хватило бутылки, и ваш брат побежал за пузырем. А в это время разгневанный отец убитой девочки уже шел к дому Петрушина с заряженным ружьем. Мужик был пьян. Накрапывал дождь, на глаза наворачивались слезы. Кроме того, он неважно видел.

– Это тоже установлено следствием?

– Я излагаю только факты, – кивнул Девяткин. – Послали запрос на зону, где парится отец убитой девчонки. И получили интересующие нас ответы. Он вломился в комнату, за столом сидел голый по пояс мужчина. Друзья, ваш брат и Кузя, примерно одной комплекции, одного возраста. Тот же овал лица, прямой нос, русые, коротко стриженные волосы. На груди татуировка, похожа на татуировку Петрушина. Только у вашего брата фраерская, а у Кузи – другой сюжет. Церковь с крестами. Тут бы и трезвый человек мог ошибиться. Короче, мужик с порога пальнул в грудь Кузьмина, в эту самую татуировку. А потом, когда тот оказался у стены с разорванными легкими, подошел ближе и добил его выстрелом в лицо. Двустволка двенадцатого калибра, мощный заряд картечи. Представляете, во что превратилась его физиономия?

– С трудом.

– Даже затылочная кость разлетелась в мелкие кусочки. Убийца бросил ружье, присел к столу. Потом поднялся и пошел куда глаза глядят. Наутро, когда протрезвел, накатал явку с повинной. Как действовал ваш брат, могу только догадываться. Вероятно, он вернулся с бутылкой и не поверил своим глазам. У стены труп Кузьмина, у порога валяется ружье. Кто убил Кузю? За что? Когда? Ответов нет. Он решил, что менты либеральничали с ним, но теперь всему конец. Этот труп повесят на него. Петрушин побросал в рюкзак свои пожитки, взял деньги. А деньги у него водились. Как раз получил расчет за то, что расписал в ресторане «Тройка» потолок и стены. Думаю, что он пешком добрался до трассы. Поймал попутку – и поминай как звали. Вопрос – где он решил залечь на дно? Ответа пока нет.

– Хорошую новость я услышала. Теперь выкладывайте плохую.

– Вы точно в порядке?

– Точно, – Дунаева сняла руки со стола, – говорите.

– Убийства женщин в Краснодаре продолжаются, на днях нашли еще одно тело. В кармане сарафана платочек с красным крестиком. Ваш брат объявлен в розыск. Он остается подозреваемым номер один. Поэтому хочу предупредить: если Олег захочет с вами встретиться, немедленно найдите меня. В его интересах самому явиться к нам. Понимаете? Это нужно прежде всего ему, а не мне. Иначе… Скажу честно: с ним никто не станет церемониться. Все эти допросы, следственные эксперименты с выездом на место, писанина – никому не нужны. Сотрудники оперативно-розыскного отдела крутые ребята и вовсе не гуманисты с большой буквы. Сначала эти парни стреляют, а потом вспоминают про наручники. Рубль за сто, Олега пристрелят при задержании – и закроют дело в связи со смертью подозреваемого. Поняли меня?

Девяткин подумал, что все его предупреждения – пустой звон. И если Олег Петрушин все же захочет связаться с сестрой, позвонить или встретиться, Дунаева и не подумает обратиться в милицию. А эту бабу из пушки не прошибешь, она сделана из стали и колючей проволоки. Пару минут назад чуть в обморок не грохнулась, и вот уже все в порядке. Щеки разрумянились, пальцы перестали дрожать, спина выпрямилась. Ольге Петровне, разумеется, не нужно знать, что сегодня судья выдал санкцию на прослушку ее стационарного и мобильного телефонов. А заодно уж на прослушку телефонов Гвоздева. Так что, захочет она связаться с милицией или как… Не очень это и важно.

– Позвонить мне в нужный момент – это не значит сдать человека, вашего брата, как пустую посуду, – ровным голосом продолжал Девяткин. – Это значит помочь ему. Дать ему шанс на спасение. А там уж как бог пошлет. Виновен – значит, покается, как на исповеди. Не виновен – значит…

– Можете не продолжать, я все поняла. – Дунаева сухо кивнула. – Еще какие-то вопросы? Или сообщения?

– Больше вас не задерживаю. Только один момент.

Девяткин выложил на стол фотографию Перцева.

– Я уже показывал вам этот снимок, – сказал он. – Но тогда в машине было плохое освещение. Посмотрите внимательно. И вспомните: когда, где и при каких обстоятельствах вы видели этого человека? Только не торопитесь.

– Никогда и нигде этого человека не видела, – покачала головой Дунаева. – В машине я хорошо рассмотрела фотографию.

– Ваш брат и этот человек, который называет себя Перцевым, знакомы. Это тоже установленный факт. Вы могли случайно встретить Перцева в Краснодаре. Или здесь, в Москве. Подумайте. Вспомните.

– Я и так слишком много думаю в последнее время, только этим и занимаюсь. От всех этих размышлений меня тошнит. Всего хорошего.

Она поднялась из-за стола и вышла из забегаловки. Через окно Девяткин видел, как Дунаева твердым шагом дошла до машины, открыла дверцу и села на водительское место. «Мерседес», мигнув фонарями, тронулся с места и пропал из вида. Девяткин подумал, что таких роскошных женщин, прекрасных с головы до пят, у него никогда не было. И конечно же никогда не будет. И не надо мучить себя вопросами «почему», и так все ясно как божий день. Он посидел минуту, перекладывая вилку из руки в руку, и взял вторую порцию дежурного блюда. Теперь спешить некуда.

Глава десятая

С раннего утра люди Вадика Безмена и еще пара ребят из местных заняли позиции в холле гостиницы, где жил Тихонов. Сыщик не привык валяться в кровати до обеда, он появился внизу в восемь утра, сел за руль «Жигулей». Выехал из микрорайона Комсомольский, пересек железнодорожную ветку и, проехав с ветерком еще километров десять, свернул в сторону лесополосы. Парни Безмена держались на почтительном расстоянии, съехав с дороги, они издали наблюдали в бинокль, как Тихонов тормознул, вытряхнулся из машины и вытащил из багажника саперную лопатку. Некоторое время он ковырялся в земле, потом снова сел за руль и тем же маршрутом вернулся в город.

До полудня он околачивался возле рынка, заворачивая подряд во все магазины. Купил мясные консервы, еще что-то по мелочам. В спортивном магазине взял страховочную веревку, какими пользовались альпинисты, пару фонариков и компас. Утомившись от беготни, остановился в закусочной «Светлячок» и плотно перекусил – то ли позавтракал, то ли пообедал. Опытный боец Сергей Косых, который был в группе за старшего, связался с Безменом и рассказал, чем занят объект наблюдения:

– Этот мужик какие-то понты кидает, не разберу. То ли он в поездку собирается. То ли в туристический поход.

– Если он еще не рассчитался за гостиницу, сто пудов он туда вернется, – рассудил Безмен. – Пусть местные панацаны за ним присмотрят. А ты возвращайся.

Безмен обосновался в доме своего хозяина Финагенова. Это был довольно просторный кирпичный дом, с множеством комнат, мансардой, балконом и земельным участком, обнесенным глухим забором. Все удобно, все под рукой, но никаких излишеств: мраморных бассейнов, зимних садов и прочей ерунды. Хозяин наведывался в город два-три раза в год, всегда по делам, надолго здесь не задерживался. Никогда не сорил деньгами и не приводил в дом легкомысленных девушек. Каждые полчаса Безмену докладывали о том, чем занят Тихонов. Но эта мышиная возня к делу не относилась. А реальных новостей не было. Послонявшись по дому, устав от ожидания, Безмен решил, что под лежачий камушек водочка не течет. А баклуши бить – водку не пить.

Вместе с Сергеем Косых, еще одним московским бойцом, местным авторитетом Шестом они сели в джип и поехали на городскую окраину, к шашлычной «Ласточка». За дальним столиком в углу сидел унылый тип с большой лысиной и длинным носом, одетый в темную курточку, светлую сорочку и серые милицейские штаны.

– Здорово, Сендык. – Шест протянул руку и махнул подбежавшему официанту: мол, уйди в тень, не до жратвы сейчас. – Чего-то ты, Сендык, плохо выглядишь! Усталый какой-то, помятый. И глаза как у кролика. Нажрался, что ли, вчера? Наверняка нажрался как свинья, как последняя скотина… Давай колись.

– Ты же знаешь, я не пью, у меня язва, – ответил Сендык. – Бегаю как заводной. Для вас стараюсь.

– Ну, ты ведь не за спасибо стараешься, – усмехнулся Шест. – Ладно, давай к делу. Только в телеграфном стиле. Мы спешим.

– Человек из гостиницы, ну, Тихонов, работает по договору в одной московской юридической конторе, – сказал Сендык. – Числится консультантом, а чем конкретно занимается – сказать не могу. Разведен, от первого брака ребенок двенадцати лет. По образованию инженер электронщик. Занимает двухкомнатную квартиру в Крылатском, там же проживает его престарелая мать.

– Короче, этот фраер – так, пустое место, – сделал вывод Шест. – Плюнуть на него и растереть. Консультант какой-то, ядрена вошь.

Сендык согласно кивнул:

– Вот тут я записал его адресок, московский телефон. И на всякий случай адресок его бывшей жены. Проживает вместе с ребенком.

И протянул сложенную вдвое бумажку.

– Мне эта хрень до лампочки, где его баба проживает. И с кем… – Шест махнул рукой, и мент убрал листок в карман.

– Еще вы интересовались неким местным парнем, Гришей Курляндским, кличка Пых.

Мент посмотрел через пыльную витрину на противоположную сторону улицы. У обочины стоял светло-серый с металлическим отливом «фольксваген». Видно без очков, тачка не слишком новая, порядком попиленная. В глаза бросались приметная вмятина на заднем крыле и трещинка, прорезавшая наискосок ветровое стекло. Как ни крути, Сендык сотрудничает с братвой не первый год. Когда был совсем бедным, брал деньгами. Так, крошки клевал, как мелкая птичка. Сейчас с наличностью особого напряга нет. Вот недавно строительство веранды закончил, пальто новое купил, с меховым воротником, еще костюм красивый, импортный. Кое-что на черный день отложил. Грех жаловаться.

А вот достать в городе приличную иномарку, да такую, чтобы стоила недорого, дело трудное. Даже для майора милиции, сотрудника ГУВД. Этот «фольксваген» Сендык давно отработал, он рисковал, он сливал братве такую информацию, за которую ему новый «мерс» могли бы из салона выкатить. Но парни решили легко отделаться. Ладно, и «фольксваген» – не самый дерьмовый вариант. Сендык снова посмотрел на машину, отвел взгляд, закрыл глаза и помотал головой. Показалось, капот и лобовое стекло автомобиля залиты свежей человеческой кровью. Через мгновение наваждение исчезло.

Сендык снова заговорил придушенным шепотом:

– Пых подрался с неизвестными мужчинами у реки. Угодил в больницу с ножевым ранением икроножной мышцы. А потом сбежал оттуда. Видно, парень здорово напуган. Домой он не приходил, у друзей не появлялся. Но я нашел Курляндского. – Сендык назвал адрес. – Там проживает его знакомая девчонка с родителями. Вся семья уехала на три недели, девчонка оставила любовнику ключи. Сейчас он со страху занял глухую оборону: купил ящик водки, мороженых пельменей и заперся на все замки.

Парни переглянулись. Безмен почесал затылок и обратился к менту:

– Слышь, Сендык, – это что, погоняло твое? Ну, кликан? Или как?

– Это моя фамилия, – сказал мент и тяжело вздохнул.

– Надыбал еще чего-нибудь? – спросил Шест.

– Надыбаю, – пообещал Сендык. – Пока информации по Перцеву и по художнику никакой нет. По нашим данным, в городе их не видели.

– Плохо работаешь, – покачал головой Шест. – Но ты старайся. Держи связь. Буду ждать новостей.

И выложил на стол ключи от машины и документы.

– Паленый «фольксваген»? – спросил Сендык.

– Ну, ясно, что не купленный, – кивнул Шест. – Но ты будешь доволен. Номера классно перебили. Как заводские. Табличку поменяли. И бумаги в порядке. Ну, почти в порядке. Магнитола там хорошая, центральный замок. В общем и целом неплохая тачка, свежачок. Только вчера пригнали. Вот только кондиционер не пашет, сцепление заедает, сигнализация барахлит и движок на высоких оборотах… Короче, ты сам разберешься.

– Разберусь, – уныло кивнул Сендык. – Лет-то ей сколько? Старше моей бабушки?

– Хрен ее знает сколько, – ответил Шест. – Я у нее не спрашивал, старше она твоей бабки или чуть моложе. Ты сам поинтересуйся. Устрой ей допрос с пристрастием.

И заржал. По команде Безмена все поднялись и вышли из забегаловки. Сендык допил кофе и, дождавшись, когда бандиты уедут, повздыхал, разглядывая «фольксваген», и вышел следом.

* * *

Ольга Петровна знала, что день впереди пустой, не предвещавший ни хороших, ни плохих сюрпризов, не заполненный делами. Она проснулась около девяти от трелей телефонного звонка. Сняла трубку слишком поздно, когда запикали короткие гудки. Поднявшись с постели, она спустилась на кухню, сварила кофе и стала листать роман какого-то модного японского писателя, позабыв, на какой странице закончила чтение вчерашним вечером и о чем, собственно, предельно путанный сюжет книги и кто ее главные герои. Вот эта страница… Телефон зазвонил вновь, когда Дунаева пробежала глазами первый абзац. Голос продюсера Телецкого звучал бодро.

– Хоть мы едва не разругались в последний раз, я все забыл, – сказал Павел Моисеевич. – Или почти забыл. Ну, недаром же говорят, что у меня золотое сердце. Да, да. Забыл и простил.

– Ты снова хочешь со мной работать? – Ольга Петровна захлопнула книгу. – Твои планы изменились?

– Ничего не изменилось. И не питай пустых надежд. Ты уходишь к другому продюсеру. Оля, это решено. И никакого базара. Обсуждать эту тему все равно что онанизмом заниматься. Музыканты, девчонки, что были у тебя на подпевках, поставлены в известность. Я позвонил по другому поводу. Тебе ведь нужны деньги? А я обещал помочь. Короче, есть совершенно роскошное, просто отпадное предложение. Режиссер Мутовкин. Ну, тот самый… Сейчас он снимает костюмированную мелодраму. Бюджет фильма какой-то астрономический.

Ольга Петровна отодвинула книгу в сторону.

– Я умолял его на коленях. И он согласился. Всего два-три съемочных дня. Все в павильоне. Очень выигрышная роль. Ты танцуешь, разговариваешь с кавалером. И всякая такая хрень. Лично я эти красивости не люблю. Но он платит огромные деньги. Можно авансом. Записывай адрес и телефон. Роль в кино для тебя сейчас – это очень кстати. Эта роль, возможно, твой обратный билет наверх.

Дунаева начирикала пару строчек на отрывном листке и не успела поблагодарить продюсера, как он бросил трубку. Видно, боялся, что Ольга снова вернется все к тому же разговору. Она прошлась по кухне, поднялась по лестнице на второй этаж. Остановилась в коридоре возле спальной и стала разглядывать знакомые очертания дома через улицу. Роль в кино. Да еще у Мутовкина. Действительно, это очень кстати. Выигрышная роль. Обратный билет наверх. Кажется, этот Мутовкин в прошлом году собрал кучу призов на всех кинофестивалях, а теперь начал работать над новым шедевром. Еще она подумала, что продюсер Телецкий хоть и законченная сволочь и к тому же гомосек, но что-то человеческое в нем осталось, а его золотое сердце еще не полностью превратилось в кусок навоза.

Телефон зазвонил, когда Ольга Петровна направилась в гардеробную, на ходу решая, какой костюм надеть для визита в офис киностудии. Голос сначала показался незнакомым – немного простуженный, с хрипотцой.

– Это ты, Оля?

– Ты дал слово больше не звонить мне.

– Слова – это всего лишь слова, – возразил Перцев. – Я приехал в Москву, чтобы увидеть тебя. Я искал случайной встречи. Но ты совсем перестала появляться на публике. Сидишь в своем особняке, словно чего-то ждешь. И я подумал: позвоню. Может быть, ты заболела или… В одной паршивой газетенке я прочитал, что ты разводишься с мужем. Но газеты только и делают, что врут. Наверное, сплетни?

– На этот раз не сплетни. – Ольга Петровна села в кресло, потому что колени предательски задрожали. Но голос оставался ровным и спокойным. – Я развожусь с мужем. Тут нет никаких тайн. Об этом знают все, кто интересуется моей жизнью.

– Может, это к лучшему? Ну, твой развод. Ты станешь свободным человеком. Перестанешь тяготиться этим браком, который давно изжил себя. Ты больше не сердишься?

– Игорь, между нами давно все кончено… – Она с трудом подбирала слова и связывала их в предложения. – И на этом точка. Да, я развожусь. Но из этого не следует, что ты снова станешь близким мне человеком. Наш роман закончился. Как ты метко выразился: изжил себя. Ты меня понимаешь? Возможно, я слишком пафосно выражаюсь, но возврата к прошлому нет. Потому что ничего не осталось в душе. Ни воспоминаний, ни теплых чувств. Одно пепелище.

– Да, это пафосно и образно, – усмехнулся Перцев. – Ты научилась красиво говорить. Ты всегда выражалась простым, лаконичным языком, без всяких там образных выражений. А теперь… Наверное, много читаешь?

– Да, сейчас у меня есть свободное время. И я много читаю.

– Кстати, как твои концерты? Мне можно занять место в первом ряду и вообразить, что, как и прежде, ты поешь для меня одного? Не для зала, а для меня. Я не прошу контрамарку, я заплачу за билет. Как и всякий рядовой зритель. А потом выйду на сцену и подарю тебе цветы. Тебе по-прежнему нравятся желтые хризантемы? Или твои вкусы тоже изменились? Ведь прошла целая вечность.

– С концертами сейчас туго… – Дунаева глубоко вздохнула, задержала дыхание и почувствовала, что окончательно справилась с волнением, говорить стало легче. – Пока нет ничего и в ближайшей перспективе не предвидится. Поэтому у тебя есть шанс сэкономить деньги на билете. И на желтых хризантемах, которые я по-прежнему люблю.

– Жаль, безумно жаль. – Кажется, Перцев искренне огорчился. – Я в Москве проездом. Пожил тут неделю и уже устал. Еду в Ялту, хочу немного развеяться. Вот и подумал, если не удастся встретиться, может быть, на твой концерт попаду. А тут такие дела. Жаль, жаль. Еще какие перемены в жизни?

– Перемен много. И все к худшему.

– Я услышал от одного знакомого, просто разговор об этом случайно зашел, будто твой брат жив. Это правда?

– От какого знакомого? – Ольга Петровна насторожилась.

– Ты не знаешь этого человека, а он не знаком с тобой, – сказал Перцев. – Чиновник из МВД. Сидели в ресторане. Зашел разговор об ошибках в работе милиции. И он рассказал несколько историй, вроде как анекдоты. В том числе историю про твоего брата. Как убили одного человека, а похоронили другого. И Олег якобы намылил лыжи и теперь где-то прячется. Его ищут, но найти не могут.

– Откуда ты это знаешь? – Дунаева поднялась на ноги. – Какой еще чин из МВД? И почему ты спрашиваешь об Олеге?

– Ну, честно говоря, все так и было. Мы ужинали в кабаке с одним высокопоставленным милиционером, ну, трепались на общие темы. Ты же знаешь, у меня полно всяких знакомых. Разные люди. Квартирные маклеры, пенсионеры, менты, музыканты. У меня даже есть знакомый – шеф-повар французского ресторана.

– Все-таки ответь: что это за мент такой?

– Тебе не станет легче, если я назову его фамилию. Для тебя это пустой звук. Иванов, Петров… Но фамилию я не назову. Не имею права. Слишком высокий чин. Кстати, почему ты так настойчиво интересуешься этим ментом?

– Потому что о том, что брат жив, я сама узнала только вчерашним вечером, – отчеканила Дунаева.

– Ну, это обычная ментовская практика: ставить родственников в известность в самую последнюю очередь, – легко нашелся с ответом Перцев. – Вот так, Оля. Я о твоем брате случайно вспомнил. Просто к слову пришлось. Думаю, человек столько горя мыкал. Сидел ни за что. Всю жизнь перебивался с хлеба на воду. Когда его товарищи по институту устраивают персональные выставки в центральных залах Москвы, он прозябает в нищете. Хотя эти товарищи в сравнении с ним – бездари высшей пробы. Да, кому нужны таланты в наше-то время… Мир держится на посредственностях. Так было – так и осталось.

– Хватит этой демагогии, Игорь. – Ольга Петровна вытащила из тумбочки пачку сигарет. Где же зажигалка? – Все это странно, очень странно…

– В каком смысле?

– Странно, что этот чин из МВД не надел на тебя наручники прямо там, в зале ресторана, где вы якобы ужинали.

Долгая пауза, на этот раз подбирать слова и связывать их в предложения пришлось Перцеву. Впечатление такое, будто он получил коленкой под дых. И с трудом, превозмогая боль, восстанавливал дыхание.

– Что-то я не возьму в толк, что ты имеешь в виду? Какие еще наручники?

– Вчера мне показывали твою фотографию. Тебя разы скивают за жестокое убийство. Милиции известно, что ты знаком с моим братом. Им известно гораздо больше, чем ты можешь предположить. Разумеется, я сказала, что никогда не видела тебя. Потому что не продаю близких людей. Даже если наша близость в далеком прошлом. И все быльем поросло.

– Ну, это какая-то ошибка, – сказал Перцев. – Очередная ментовская ошибка. Очередной анекдот. Все разъяснится в ближайшее время.

– Так и думала, что ты скажешь именно это. Ошибка. Прощай, Игорь. И больше не звони сюда.

– Подожди. Нам надо встретиться и поговорить. Серьезно поговорить. Я настаиваю на встрече.

– Даже не мечтай. Выброси из головы эту блажь.

Снова долгая пауза, треск помех, и еще стало слышно, как Перцев дышит в трубку.

– Я смотрю, ты не поумнела. Ты не сделала никаких выводов. Осталась все той же. Что ж, это твой выбор. У тебя уже завелся какой-нибудь мужик? Впрочем, это не важно. Я скоро буду в Краснодаре. Если вдруг встречу твоего брата, что ему передать на словах? Привет? Или еще что-нибудь?

– С чего бы тебе встречаться с моим братом? Я сама не знаю, где он. И ты только что сказал, что уезжаешь в Ялту, разве нет?

– Ну, мир тесен. Я же говорю: вдруг его встречу? Ну, мало ли. А насчет Ялты я передумал. Не поеду. Море – как теплое желе. Стада курортников, которые бродят по набережной, не зная, чем себя занять и на какой осинке им удавиться. Лежишь на пляже и думаешь: а что я тут делаю? Чего тут забыл? Пошло и скучно. После разговора с тобой мои планы изменись. Так что передать Олегу?

– Твои слова надо воспринимать как угрозу? Ты что-то задумал?

– Ничего… – Перцев засмеялся. – Только запомни: слишком много раз слышал слово «нет». Кажется, это твое любимое слово. Мы давно знакомы, но ты так и не поняла, что я за человек. Слово «нет» не для меня. Теперь все будет так, как захочу я.

Он сказал еще что-то, но Дунаева уже опустила трубку. Минуту она сидела, бездумно разглядывая рисунок обоев: мелкие букетики желтых хризантем. Потом разломила надвое неприкуренную сигарету, бросила ее на пол и, уткнувшись в подушку, расплакалась.

* * *

Гриша Курляндский, он же Пых, обосновался в квартире подружки основательно. Но вскоре с удивлением обнаружил, что запас водки и пельменей подходит к концу. Еще дня на два-три, может, и хватит, а потом придется вытряхиваться из норы и тащиться за харчами и опохмелкой, превозмогая боль в ноге. С утра для аппетита выпив полстакана водки, он поел все тех же пельменей, которые уже не лезли в глотку. Сел у окна на кухне и с высоты девятого этажа стал рассматривать двор, погрузившийся в дневную спячку. Какая-то баба прошла мимо детских качелей, за ней проковылял старый дед с палкой. И снова никого. Тоска смертная, а на душе неспокойно, будто с минуту на минуту за ним менты явятся, заломят руки, отправят в кандей. А потом навешают по полной программе и допросят.

Курляндский постукивал пальцами по столу, прикидывая, не накатить ли еще немного водки, когда в прихожей тренькнул звонок. Вздрогнув, Пых поднялся на ноги, решая, что делать дальше. Но ни одной дельной мысли в голову не пришло. Звонок заливался без остановки. Курляндский на цыпочках прокрался в прихожую, посмотрел в глазок. Сигарета, висевшая на губе, упала. Перед дверью стоял местный авторитет Паша Шестаков, а с ним какие-то парни.

– Открывайся, Пых, – сказал Шестаков. – И не хрена на меня через дверь пялиться.

Пых дрожащими руками сбросил цепочку, повернул замок. Дверь рванули с противоположной стороны. Шест переступил порог и без разговоров заехал Курляндскому кулаком в морду. Лежа на полу, Пых видел, как в квартиру ввалились еще трое парней, пинками загнали его обратно на кухню. И приказали встать на ноги. Оттолкнувшись руками от пола, Пых с усилием поднялся. Его штормило то ли от водки, то ли от страха, а к горлу подкатывала тошнота. Он хотел что-то сказать, но снова получил в морду, даже не увидел от кого. И вдогонку добавили по спине чем-то тяжелым. Сковородкой, что ли.

– Ты от кого прячешься, пьяная тварь? – заорал Шест. – От меня?

И наступил каблуком ботинка на забинтованную икроножную мышцу. Пых закричал от боли, получил ногой под ребра и неожиданно замолчал, решив, что скорее умрет, чем снова проявит слабость. Он до боли сжал зубы, решив, что не пикнет, не издаст ни единого звука, даже если парни станут бить его смертным боем, ногами затопчут, руки поломают. И тут же снова закричал в голос, схлопотав кулаком по шее.

Безмен присел на табурет, открыл окно, чтобы в этой дыре, насквозь провонявшей водкой и кислым запахом дешевого табака, не сдохнуть от удушья.

– Мокните его, – сказал Безмен. – Чтобы немного оклемался.

Пых снова закричал, когда парни, ухватив его за руки, вцепившись в гриву волос, потащили в ванную комнату. Полилась вода, Пых зарыдал, решив, что сейчас его утопят. Возня продолжалась еще четверть часа. Пыха макали в ванную, держали голову в воде, пока он не пустил пузыри, затем вытаскивали, давали сделать пару глотков воздуха и повторяли процедуру. Пых плакал, повизгивал, но под конец притих. Немного протрезвевшего Курляндского притащили в кухню, усадили в угол на табурет и даже угостили сигаретой.

– Теперь рассказывай, чего там произошло возле речки, – сказал Безмен. – Начинай по порядку. Кто был с тобой? Чего вы хотели от тех мужиков? И так далее. Без наводящих вопросов. Один раз соврешь – вылетишь в это окошко. И я дам тебе полчаса, чтобы собрать в мешок свои кости. Нет, получаса тебе не хватит.

Все засмеялись, Пых вытер ладонью кровь, сочившуюся из носа, и начал рассказ.

* * *

Тихонов выполнил все поручения во второй половине дня. Он перегрузил купленные вещи и оружие в багажник «Жигулей» Радченко. Тушенку и пакет с сухарями оставил на заднем сиденье. Покончив с делами, сел за руль, развернулся и поехал к гостинице. Он думал, что проведет в пути весь вечер и всю ночь, прокатится с ветерком, потому что дороги пустые, а завтра отоспится в Москве. Осталось лишь оплатить счет в гостинице, забрать из номера дорожную сумку с вещами и наполнить термос горячим кофе. На перекрестке Тихонов обратил внимание на черный «ниссан», тормознувший сзади. Машина не новая, какая-то неухоженная, покрытая слоем пыли, на капоте приметная царапина. За тонированными стеклами ни водилу, ни пассажиров не видно. Кажется, эту тачку он сегодня уже видел. Видел не один раз. Только где и когда? Трудно вспомнить.

– Черт, – сказал он самому себе. – Черт побери.

Виной всему проклятая жара, знойное марево висевшее над городом, палящее солнце, от которого плавились мозги. Тихонов, нарушая правила, резко рванул с места, пересек сплошную разделительную линию, из левого ряда выскочил на полосу встречного движения. Круто развернувшись, погнал машину в противоположную сторону, назад к рынку. Через пару минут он увидел иномарку в зеркальце заднего вида. Чтобы окончательно убедиться в своих предположениях, он оставил «жигуль» на стоянке, а сам отправился в новое путешествие по рыночной площади.

Обошел те же торговые точки, где побывал сегодня, купил какую-то ерунду в магазинчике «Рыболов». Через стекло витрины он видел «ниссан» и двух парней, которые околачивались возле машины. Он вышел из магазина и, пользуясь стеклами витрин как зеркалом, убедился, что парни следуют за ним, соблюдая дистанцию. Тихонов заглянул в погребок «Причал», спустившись вниз по истертым каменным ступеням, спросил у бармена кружку пива, уселся за дальним столиком в темном углу. Отсюда хорошо просматривалась входная дверь, а Тихонов оставался незаметным. Народу здесь было мало, прохладно, и время есть в запасе.

Тихонов допил вторую кружку, когда стало ясно: те парни сюда не спустятся, ждать больше нечего. Он вытащил мобильник и набрал номер Радченко.

– Я с плохими новостями, – сказал Тихонов. Он выложил свою историю, описал внешность парней и назвал номер их машины. – Тачка местная и парни здешние. По виду какая-то урла. Провинциальная мода: золотые цепочки, крестики и стрижка почти под ноль. Не понимаю, кому мы наступили на больную мозоль.

– Ты меня не порадовал… – В голосе Радченко слышалась тревога. – Что думаешь делать?

– Ну, если бы это были менты, я бы заволновался. Но местные братки. Зачем я им нужен? Хотят отобрать «жигуль»? Смешно.

– Что ты решил?

– Пока ничего. В гостинице решу. А ты будь осторожен. Парни видели, как я что-то перегружал в твою тачку. Счастливо оставаться.

Тихонов вышел из пивной, сел за руль и добрался до гостиницы. Заперевшись в номере, он принял душ, съел пару уже остывших чебуреков. Собрал сумку, положив поверх вещей пистолет ТТ. Он долго сидел на кровати, подкидывая и хватая на лету монетку и дожидаясь, когда в голову придет хоть одна светлая мысль. Мыслей не было. Сквозь полуоткрытое окно доносились гудки поездов и шум улицы. Что ж, пусть все решит случай. Если выпадает орел, Тихонов уезжает сегодняшним вечером. И пошла к черту эта местная шпана с ее заморочками. Решка – отъезд переносится на завтрашнее утро.

Он высоко подбросил монетку, но неловко схватил ее. Как намыленная, монетка выскользнула из ладони и закатилась под кровать.

* * *

Пых выложил как на духу все, что произошло. Назвал имена приятелей, с которыми решили угнать «Газель» и сбыть машину одному знакомому фермеру, которому по барабану, откуда взялась тачка, лишь бы цена оказалась приемлемой. Урожай помидоров пропадает на корню, а в город ездить не на чем, потому что движок «Нивы» накрылся. Все было на мази, с фермером ударили по рукам, оставалось выполнить заказ. И Пых с дружками случайно натолкнулся на эту «Газель», на темной дороге во время вечерней прогулки. Он никуда не торопился, потому что не ждал возвращения хозяев «Газели». Открыл дверцу металлической линейкой и осмотрел кабину.

Судя по пробегу, машина почти новая, в хорошем состоянии – короче, надо брать. На всякий случай он заглянул под сиденье и в бардачок. Ничего интересного: бесполезные бумажки, колода карт, солнцезащитные очки. Теперь можно было раздолбать замок зажигания, соединить нужные провода и трогаться в путь. Но Пых привык все делать на совесть. Он залез в кузов машины, глянуть, нет ли там какого товара. Светя фонариком, внимательно осмотрелся. Ничего. Только лысая запаска, в ящике кое-какой инструмент. А в углу кусок сложенного брезента.

Рука сама потянулась к брезенту, на ткани бурые, почти черные подтеки и пятна. Не сразу поймешь, что это кровь. Надо послюнявить палец и провести по пятну. Подумалось: может, свиную тушу в брезент заворачивали. Но вот клок волос, свалявшихся в комок. Волосы женские, длинные. Эти находки навеяли совсем другие мысли. Надо брать ноги в руки и мотать отсюда подальше. Пых выпрыгнул из кузова, когда перед ним возникла долговязая фигура водителя. А через минуту из темноты, словно скорый поезд, вылетел второй чувак. И понеслось…

Пятна крови на брезенте, женские волосы вспомнились Курляндскому на следующее утро, когда он, одетый в застиранное тряпье, пижаму с короткими клоунскими рукавами и рубаху на завязках, лежал на койке городской больницы. Ночью врач кое-как с пьяных глаз заштопал раненую ногу и наложил повязку. Но сначала заявил, что Пыху придется назвать свое имя и фамилию, не вымышленную, а настоящую. Иначе пусть катится отсюда. Пришлось сказать правду, потому что кровь из ноги лилась тонким ручейком. Надо думать, что из больницы связались с ментовкой, сообщив о ночном пациенте с ножевым ранением. Жди теперь дознавателя.

Курлядский, позаимствовав палку у соседа по койке, вышел из палаты. Прихрамывая, прошелся по этажу. Кровотечения не было, значит, можно уходить. Он реквизировал спортивный костюм у какого-то мужика, спавшего мертвым сном в соседней палате, там же свистнул кроссовки и был таков. А на следующее утро на глаза попалась местная газета, где в разделе «Криминальная хроника» подробно рассказывали о теле женщины, найденном возле реки. В том же разделе поместили заметку о сгоревшей «Газели», обнаруженной на пустыре в десяти километрах от города. Сразу же вспомнились следы крови на брезенте, вырванные волосы – и стало по-настоящему страшно.

Пыху не от ментов надо бегать, от убийц той женщины, перед которыми он засветился. И ясно, что свидетелей станут искать. И наверняка найдут, потому что эти отморозки ни перед чем не остановятся. Он позвонил друзьям, что были с ним в тот злополучный вечер, и предупредил, чтобы срочно, сей же момент, мотали из города. Лучше всего на попутках, а не поездом. И он бы уехал за компанию, а не ждал неизвестно чего, если бы не проклятая нога. И вот Пых здесь, в этой квартире, по ночам вздрагивает от каждого шороха на лестнице и засыпает, только когда накатит стакан водки.

– Значит, спишь плохо? – участливо спросил Безмен.

– Я боюсь, – ответил Курляндский. – Кажется, они придут.

– Не придут, – пообещал Безмен, вытащил из брючного кармана фотографию, сделанную в ресторане «Тройка». За столиком пьют кофе Радченко и Тихонов. – Эти?

– Эти, они самые, – кивнул Пых. – Откуда у вас фотка?

– Все тебе расскажи. Точно они?

Пых кивнул головой. На душе стало спокойнее, рука, державшая сигарету, перестала дрожать. Он всматривался в лица незваных гостей, гадая про себя, кто такой этот худой, коротко стриженный мужчина, одетый в летние брюки, безрукавку и дорогие ботинки. На запястье татуировка: человеческий глаз, заключенный в треугольник, и внизу мелкими буквами: бог видит все. Никогда этого типа не встречал, хотя краснодарских бандитов всех в лицо знает. По замашкам легко определить, что он в авторитете. А по наколке понятно, что человек тянул срок – и был на зоне не последним человеком.

Пых попробовал улыбнуться Безмену, тот улыбнулся в ответ. Это была дружелюбная улыбка человека, который услышал именно то, что хотел услышать, и теперь доволен жизнью на все сто.

– Ну, все рассказал? – продолжая улыбаться, спросил Безмен и подмигнул Пыху одним глазом: – Или забыл что? Какую-то мелочь? Или от себя чего добавил?

– Все, как было. – Пых прижал руки к груди. – Ничего не забыл. Ни словом не соврал. И зачем? Как можно. Я ведь все понимаю.

– Ладно, ты свой пацан, я тебе верю. – Безмен вопросительно глянул на Шеста.

– Ты ведь хотел угнать «Газель» не для какого-то там фермера, которого в природе нет, – усмехнулся Шест. – А потому что на товарной станции со своими парнями вагоны потрошите. А ворованный товар на себе таскаете. Разве не так?

Пых даже не успел испугаться, когда из-под него выбили табуретку. Растянувшись на полу, он с ужасом наблюдал, как заезжий чувак с наколкой вытащил выкидуху. Щелкнула пружина. И лезвие вошло по самую рукоятку в здоровую ногу Курляндского, прошив насквозь икроножную мышцу. Он даже не крикнул от боли, а закрыл глаза, твердо зная, что в следующее мгновение ему перережут глотку. Но все заржали, полилась вода из крана, это московский хрен мыл окровавленные ладони. Он вытер руки полотенцем, наступил подметкой на шею Пыха и сказал:

– Так-то врать, парень. А теперь топай к своему лепиле. Пусть тебя снова заштопает. Скажешь, что сам на ножик напоролся. По пьяному делу. Или другую сказку придумаешь. А? Про фермера и урожай помидоров.

Безмен сильнее надавил подметкой на шею.

– Придумаю, – выдохнул Пых. – Только не надо…

Парни, посмеиваясь, вышли в прихожую, хлопнула дверь. Пых лежал на полу, глядел на раненую ногу, на лужицу крови, растекавшуюся по полу, и всхлипывал от жалости к своей несчастливой судьбе.

Глава одиннадцатая

Игорь Тихонов гнал машину по шоссе и думал о том, что его краснодарские приключения, не самый интересный эпизод в жизни, подошли к концу. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая высокие облака в цвет малинового киселя. Ветер стихал, высокие пыльные тополя у обочины едва шевелили листвой. Он достал из бумажного пакета, лежавшего на пассажирском сиденье, бутерброд с сыром, купленный в буфете гостиницы, быстро сжевал его и подумал, что дорога впереди долгая. Надо было взять побольше бутербродов: на сытый желудок жить веселее.

По радио на волне местной станции передавали сводку криминальных происшествий за прошедшую неделю. Отец пырнул ножом ребенка, потому что надоело слушать, как трехмесячный малыш целыми днями плачет. Женщина трижды ударила ножом в печень инспектора горгаза, такую же молодую и привлекательную женщину, которая пришла, чтобы проверить подводку к плите, нет ли утечки. Хозяйка приняла инспектора за любовницу своего сожителя. И дальше в таком роде. Тихонов доел второй бутерброд, когда солнце скрылось из виду, оставив на небе оранжевые и бурые полосы.

Машины, встречные и попутные, попадались редко, а федеральная трасса, проложенная между бескрайних полей, не самая плохая дорога. «Жигуль» на скорости восемьдесят пять километров идет уверенно. Тихонов вытащил из кармана сумки мобильник, набрал номер и, когда услышал голос Радченко, сказал:

– Я обещал позвонить, и я звоню. Все нормально. Те хмыри, что пасли меня в городе, исчезли без следа. Когда я выходил из гостиницы, поблизости не было ни парней с крестами и цепями, ни их тачки.

– Уже легче, – ответил Радченко. – А у меня новости. Только что по электронной почте пришло сообщение из Москвы. Ты ведь сидишь? Отлично. Не придется падать. Пишут, что брат Дунаевой жив. Прикинь хрен к носу: застрелили и похоронили не того человека.

– Что за источник? – хмыкнул Тихонов.

– Наверняка милицейская утечка. Или кто-то из наших платных осведомителей притащил это известие в клюве. Пишут только, что информация заслуживает доверия. Поскольку получена из надежного источника. Теперь моя задача найти не зеленую тетрадку с записями, а парня. И поговорить с ним по душам. Если убийца не он, наша контора вытащит Петрушина из этого дерьма. А если он… Ну, мы сделаем так, что срок дадут ниже низшего предела. Или отправят в дурку на лечение.

– Всегда так: я уезжаю, когда начинается самое интересное, – хмыкнул Тихонов. – По жизни мне достается одна рутина. Достань то, принеси то…

– Это наше с тобой не первое дело и не последнее, – сказал Радченко. – Ты увидишь все самое интересное. Но не в этот раз.

– Где же тогда Петрушин? Столько времени прошло, а он так и не нарисовался.

– Где-то скрывается, – ответил Радченко. – И, мне кажется, нутром чую: этот парень найдется в своей избушке на лимане. В тех местах можно прятаться годами. И ни одна собака на след не выведет, потому что вокруг сплошные болота. Десятки километров гнилых непроходимых болот. Ни менты, ни бандиты туда не сунутся.

– Что ж, желаю удачной охоты. – Тихонов попрощался и дал отбой.

* * *

Он лишь на секунду оторвался от дороги, чтобы бросить трубку на пассажирское сиденье, когда мимо на полной скорости пролетел «ниссан» и через мгновение скрылся за поворотом. Тихонов, ничего не заметив, прибавил громкость приемника, потому что начали крутить музыку в стиле ретро. В зеркальце он увидел темный джип, быстро сокращавший дистанцию. Тихонов прибавил газу, но джип не отставал. Пришлось увеличить скорость до ста десяти, по такому шоссе из попиленного «жигуленка» больше не выжать. Теперь Тихонов видел впереди фонари «ниссана», шедшего в правом ряду. Пришлось перестроиться в левый ряд, но «ниссан» повторил маневр, преграждая путь. Тихонов вдавил в пол педаль газа, пытаясь обойти машину справа, но иномарка, резво вильнув, заняла ряд. Чтобы избежать столкновения, «жигуль» притормозил.

Тихонов дотянулся до телефона, набрал номер Радченко и крикнул в трубку:

– Я примерно в ста километрах от города. Тот самый «ниссан» и «джип-чероки» взяли меня в коробочку. Те же самые персонажи, черт бы их… Берегись этих парней, если встретишь. Дима, не уходи со связи.

Тихонов, не нажимая кнопку отбоя, бросил телефон на сиденье. Притормозил, но джип, пристроившийся сзади, толкнул его в бампер. Если память не изменяет, до милицейского поста около двадцати километров. Не дотянуть. Теперь Тихонов заметил, как его догоняет третья машина, тоже иномарка. Тачка поравнялась с «жигулем», опустилось заднее стекло. Ударил выстрел, второй, третий… Тихонов, не выпуская руля, вжал голову в плечи и повалился боком на пассажирское сиденье. Пуля ударила в левое плечо, чуть выше локтя, срикошетила и пробила крышу. Еще одна пуля вошла в левую ногу выше колена, вырвав кусок плоти, застряла в пассажирском сиденье. Сверху посыпалось битое стекло. И все стихло.

Тихонов выпрямился, чувствуя боль и немоту, медленно охватывающую ногу. Стрелок в машине перезаряжал пистолет. Сейчас он пальнет по колесам, а когда «Жигули» съедут в глубокую обочину, его просто добьют, пустив пулю между глаз, а потом сожгут машину. Джип ударил сзади, сталкивая машину с дороги. Был слышен голос Радченко, доносившийся из трубки:

– Игорь, ты жив? Что происходит?

Стекло машины, идущей справа, опустилось ниже. Еще пара секунд и… Тихонов скорее угадал, чем увидел темную полосу грунтовки. Он резко вывернул руль. Съезжая с асфальтовой дороги, машина подпрыгнула так высоко, что Тихонов задел головой потолок. Заскрипели покрышки, тачка наклонилась, но каким-то чудом осталась на колесах. Тихонов перевел дыхание. Раненая рука еще слушалась, с ногой хуже. Брючина пропиталась горячей кровью, в ботинке хлюпала густая жижа. Но это пустяки, и боль он вытерпит. Но вот немота, от лодыжки до паха наполнявшая ногу, это хуже.

Тихонов прижался грудью к баранке, нащупал в сумке рукоятку ТТ, бросил его на сиденье, чтобы был под рукой. Дорога шла между кукурузными полями, «Жигули» трясло и бросало из стороны в сторону. Через пробитое пулями лобовое стекло петляющая дорога видна плохо, фары выхватывают из темноты крутые кочки, на которых легко сломать подвеску. Силуэт темного джипа почти не виден. До него всего метров сто или того больше. Если отрываться от погони, то лучше всего сейчас. Тихонов вывернул скользкий, замазанный кровью руль, пустил машину по кукурузным зарослям, выключив фары и габаритные огни. Теперь – впереди лишь темнота и неизвестность, зато шанс уйти возрастает на порядок.

– Игорь, скажи что-нибудь. – Голос Радченко, доносившийся из трубки, почему-то казался близким, будто он сидел рядом и кричал в самое ухо. – Игорь, слышишь меня?

– Слышу, – прохрипел Тихонов. – Меня подстрелили. Стараюсь уйти через кукурузное поле.

– Где ты находишься?

Из последних сил Тихонов вцепился в скользкую баранку, стараясь удержать ее. Но, несмотря на все усилия, руль вырывался из рук, пальцы сделались слабыми, чужими, будто замороженными. А левой ногой невозможно было даже пошевелить. Тихонов подумал, что хорошо бы тормознуть. Пока преследователи потеряли его след, надо хотя бы наспех перевязать раны, чтобы остановить кровотечение. Еще хотя бы километр или два – и он остановится. В аптечке есть бинты и антисептик.

В следующее мгновение машину подбросило вверх, «Жигули» поднялись над землей, рухнули куда-то вниз, в темноту, передком ткнулись в склон канавы. Тихонов пришел в себя через пару минут. Из разбитого носа шла кровь, грудь болела – кажется, при ударе о руль он сломал ребра о баранку. Он повернул ключ в замке зажигания, но движок не завелся. Тогда Тихонов, раскрыв дверцу, выбрался из салона, сжимая пистолет в одной руке, прополз метров пять и ткнулся носом в землю, потеряв сознание.

Когда он открыл глаза, то лежал уже на спине, в лицо светили фонариком.

– Этот, – сказал чей-то голос. – Он самый.

Человек с фонарем присел на корточки. Тихонов увидел на его запястье татуировку человеческого глаза, заключенного в треугольник. Под картинкой какая-то надпись, но прочитать ее не хватило сил.

– Да, наш кадр, – сказал человек и, выпрямившись, пнул Тихонова ногой под ребра и бросил в лицо тлеющий окурок. – Как тебе баб резать? Нравится?

Кто-то из парней засмеялся, кто-то матерно выругался.

– Заканчивайте, надо уходить, – сказал человек с фонарем.

Приподняв голову, Тихонов увидел, как в бензобак машины засунули ветошь и подожгли ее. Стало светлее. Он посмотрел в звездное небо и захотел что-то сказать в эту последнюю минуту, но слова застряли в горле. Он увидел ствол пистолета и закрыл рукой лицо. Четыре выстрела грохнули один за другим. И парни снова рассмеялись, будто произошло что-то действительно очень смешное.

* * *

В парикмахерской Радченко оказался первым посетителем. Он занял место в кресле, потрогал свои каштановые вьющиеся волосы, которые здорово отросли и доставали едва ли не до плеч. Тяжело вздохнув, сказал молодой девушке:

– Под ноль.

– Не поняла, простите.

– Я сказал: под ноль.

– И вам не жалко такие волосы? – Девушка покачала головой. – Может быть, модельную стрижку? Короткую?

– Волосы жалко, – честно признался Радченко, – но придется с ними расстаться… – подумал и добавил: – Вызывают на армейские сборы.

В десять утра он появился на блошином рынке, прохаживаясь между рядами, долго разглядывал тряпки и всякое старье, выставленное на продажу. Купил старый безразмерный рюкзак, транзисторный радиоприемник, кое-какие мелочи и снова пошел по рядам. У палатки «Валдай» затарился пакетом с пирогами и бутылью воды. Попался военный камуфляж, но не было милицейской формы. Радченко сделал еще один круг, в задумчивости постоял перед прилавком, где вывалили матросские тельники, брезентовые робы, поношенные офицерские мундиры со споротыми погонами, солдатские шевроны и теплые подштанники.

– Милицейская форма есть? – спросил он усатого продавца, лузгающего семечки.

– Ну, для кого есть, а для кого нет. – Продавец смерил утреннего покупателя настороженным взглядом и стряхнул с усов шелуху. – Наличие товара… Это, как тебе сказать, от многого зависит. У меня много чего есть. Если, например, для рыбалки, вот возьми куртку армейскую. А если тебе…

– Я нормально заплачу, – пообещал Радченко, вытащил пухлый бумажник и, раскрыв его, сделал вид, что любуется наличностью. – И еще добавлю, если не станешь приставать с вопросами. Типа: отчего и почему?

– Понял. – Продавец с уважением глядел на бумажник. – С этого и надо было начинать. А фуражка нужна?

– Хорошо бы и фуражку.

Продавец ссыпал семечки из ладони в кулек и попросил женщину, торгующую по соседству самодельной бижутерией и мужскими ремнями, присмотреть за товаром. Он вывел покупателя на зады рынка, открыл ключом дверь строительной бытовки, снятой с колес. Радченко оказался в душной тесной комнатке, заваленной барахлом. Мужик исчез, появился через минуту, вывалил на продавленный диванчик три кителя с погонами, две пары брюк и пару фуражек. Самые маленькие штаны оказались немного коротки и к тому же велики на размер, но с ремнем держались. Обе фуражки тоже маловаты, однако на лысую голову все же налезли. А вот китель майора сидел на Радченко как на манекене, складно, будто закройщик мерку снимал. Дима вышел из вагончика, одетый в милицейскую форму, свои вещи аккуратно сложил в безразмерный рюкзак.

Бравым шагом кадрового офицера дошагал до перекрестка. И долго стоял на тротуаре, пока не увидел желтое такси с черными шашечками. Поднял руку, сел рядом с водителем и назвал адрес. Через четверть часа машина въехала на маленькую площадь, зажатую между универмагом и овощным рынком. Людей и машин было немного, поэтому можно рассмотреть подступы к площади и всех персонажей, что крутятся поблизости.

– Подгони вон к тому «жигулю», – сказал Радченко водиле. – И встань рядом. Как раз место есть.

– Слушаюсь, товарищ майор. – Водитель прикурил папиросу, развернул «Волгу» и остановился. – Вы за огурчиками и помидорчиками?

– По служебным делам. – Радченко старался говорить короткими фразами, а по дороге сюда на расспросы водителя отвечал односложно, чтобы мужик по говору не понял, что он человек приезжий. – Заберу вещи – и в путь.

Дима уже заметил темный «ниссан», стоявший на въезде. Возле машины топтался парень в яркой вискозной рубашке. Еще одна приметная тачка, темный джип, стояла в тени, возле стены универмага. Хозяин машины расхаживал по тротуару, смоля сигарету. Пассажиры то ли сидели в машине, то ли куда-то отошли. Еще у самых ворот рынка пристроилась красная «десятка», стекла опущены. Два парня, сидевших на передних креслах, пялились на желтое такси.

«Волга» остановилась. Радченко, надвинул козырек фуражки на глаза. В это мгновение его посетили путаные, бессвязные мысли. Он подумал, что жена уже давно проснулась и сейчас наверняка копается на кухне. А вот бывшая хозяйка Степанида Рябова, захворавшая накануне, наверняка еще в постели. Еще он подумал, что может не уйти живым с этой пыльной площади. Если уж местная братва решила грохнуть человека, они выполнят задуманное. Парни могут без должного уважения отнестись к милицейскому мундиру. У них наверняка есть фотографии Димы, на худой конец словесное описание.

Он выбрался из салона, подошел к «жигулю», открыл багажник. Заметил, что взгляды парней, караулящих его, встретились в одной точке. Появление мента произвело тот самый эффект, на который рассчитывал Дима. Все участники действа схватились не за пушки, а за мобильные телефоны. Начали созваниваться друг с другом и сообщать куда надо, что к машине прибыл майор милиции. Братву сбили с толку мундир и новая прическа Радченко. А под тенью фуражки не разглядишь лицо.

Дима достал из-под запаски компакт-диск в пластиковой коробочке, подхватил обрез и пистолет с запасными обоймами, завернутые в брезент, и, залезая на заднее сиденье такси, сказал водителю:

– Трогай, только поскорее.

– Теперь куда?

– Я покажу. Поехали, живо.

* * *

В кафе «Лукоморье» Дунаева заняла все то же столик в дальнем углу зала, у окна. Сегодня она увидит сына, они поедят мороженого, посмотрят мультфильмы. Максим получит еще одну игрушечную машинку для своей коллекции. И расскажет о том, как ему живется с отцом. Ольга Петровна выпила молочный коктейль, полистала журнальчик для домохозяек, который захватила с собой. И нашла в нем сразу три рецепта счастливой семейной жизни.

Рецепт первый: нужно пользоваться только душистым мылом «Суар», которое убивает всех микробов, делает кожу эластичной и упругой, отчего все мужчины просто сходят с ума. Они готовы идти на край света, жертвовать всем ради любимой. А что еще надо женщине? Второй рецепт – покупка итальянской стиральной машины, которая не будет своим шумом мешать вам в минуты интимной близости. И сразу мир посетит гармония, а человеческое существование обретет смысл. Третий рецепт – немецкая кофеварка. Это чудо-машина наполнит тело энергией, даже после трудного дня у вас останется много сил, которые вы сможете отдать любимому человеку и детям. Ваша семейная жизнь станет радостной, насытится всеми красками бытия, словно крепкий ароматный кофе.

Ольга Петровна подумала, что стиральную машину и кофеварку надо было приобретать раньше, когда некоторое, пусть видимое, подобие семейной жизнь еще оставалось. Эту жизнь можно было спасти. А теперь, когда до развода оставались считаные дни, не поможет даже самое радикальное средство – хваленое мыло «Суар», от которого млеют и добреют все мужики. Она посмотрела на часы и подумала, что ребенка привезут, как всегда, с большим опозданием. Дунаева заказала апельсиновый сок и от нечего делать снова, на этот раз не торопясь, стала переворачивать глянцевые страницы журнала. К тем трем рецептам добавились восемь не менее эффективных способов сделаться счастливой. Дунаева позвонила на работу Гвоздева, но никто не ответил. К домашнему телефону подошла какая-то особа с неприятным высоким голосом и спросила, кто беспокоит.

– Вот что, Ольга Петровна, – сказала незнакомая женщина. – Я бы на вашем месте навсегда забыла этот номер. И больше сюда не названивала.

– Отчего же так, милочка? – спросила Дунаева.

– Оттого, милочка, что совесть надо иметь, – был ответ. – А стыда и совести у вас с наперсток. Или того меньше.

– Я хочу поговорить с сыном.

– С сыном… Заботливая мамаша нашлась. Вылезла из помойки.

А дальше матерно. И запищали гудки отбоя. Еще через полчаса она поняла, что ждать больше нечего, но все-таки просидела еще минут двадцать. Вышла из кафе, села в машину и поехала в банк «Спектр», где в ячейке, о существовании которой не знал даже ушлый Гвоздев, хранились деньги, припасенные на самый черный день. И еще золотые вещицы, которыми она очень дорожила. Денег с лихвой хватит на некоторое время. До развода, раздела имущества. И даже останется.

* * *

«Волга» промчалась по улице, свернула в переулок. Позади остались пятиэтажные дома, потянулся бетонный забор фабрики. Не сбавляя газа, машина пронеслась несколько кварталов, свернула к реке, в переулки, застроенные частными домами. Таксист с интересом поглядывал в зеркальце. Майор на заднем сиденье стянул с себя форменный китель, штаны и серо-голубою рубаху. Быстро переоделся в гражданскую одежду, летние штаны, рубашку в красную полоску и синюю бейсболку. Засунул в безразмерный рюкзак бумажный пакет с харчами и бутылку воды, положил на колени обрез двустволки, разорвал коробку с патронами и зарядил ружье. Затем, переломив его надвое, засунул обрез в рюкзак и сказал:

– Сейчас поворот налево, там еще сто метров. И стоп. Теперь сматывайся отсюда. Только поскорее.

Таксист только сейчас осознал, что он влип в какую-то гнусную историю, которая наверняка плохо кончится. А пассажир, скорее всего, не мент, а бандит с большой дороги. Радченко сунул в руку водителя сто баксов, вытряхнулся из машины и глянул вслед такси, поднявшего облако пыли. Улица тихая, застроенная частными домами и такая узкая, что здесь едва ли разъедутся два автомобиля. Грунтовая дорога спускалась к реке. Над заборами высилась трансформаторная будка, сложенная из красного кирпича. У ее стены стоял мотоцикл «Иж-Юпитер». Хромированные крылья покрылись слоем пыли, а на синем бензобаке кто-то накорябал гвоздем неприличное слово.

«Ниссан» появился в тот момент, когда Радченко уже вытащил из рюкзака обрез, взвел курки тыльной стороной ладони. И, спрятав оружие за спиной, встал у забора, прижавшись к нему плечом. Машина спускалась вниз, набирая ход. Тачку и Радченко разделяли пятьдесят метров, тридцать… Пора.

Радченко шагнул на дорогу, вытащил из-за спины обрез и с двух стволов выстрелил в передок автомобиля. В мелкие куски разлетелись фары, прошитая картечью, отвалилась решетка, над радиатором поплыл серый пар. Через стекло хорошо была видна перекошенная от страха физиономии водителя. Секунда – и открылся капот. Водитель ударил по тормозам, вывернул руль в сторону, он не видел ничего пред собой, только задравшуюся кверху плоскость капота. Машина въехала в забор, разломав доски, ткнулась в столб, снесла его, развернулась поперек дороги и встала. Радченко перезарядил обрез, выстрелил из одного ствола по переднему колесу, из другого – по заднему. Накинув на плечи лямки рюкзака, вскочил в седло мотоцикла, повернул ключ и выжал сцепление.

Через десять минут «Иж» влетел на улицу с двусторонним движением, свернул в проулок между домами и развернулся. У старого тополя переминался с ноги на ногу истопник Николай Гречко. При появлении мотоцикла он отступил назад и потер кулаками красные глаза. Два последних дня истопник не просыхал, но сегодняшним утром поднялся пораньше, опохмелившись вчерашними недопивками, занял позицию в условленном месте и стал терпеливо ждать. Время давно вышло, истопник уже решил, что московский гость не появится, но с поста не уходил. Деньги, как всегда, кончились слишком быстро, а экскурсия на лиманы сулила отличный бакшиш.

В бритом наголо мужчине он узнал Радченко, только когда тот заорал:

– Хватай рюкзак. Ну же, садись. Хрена ты ждешь?

Неуверенно, шатнувшись, истопник отошел от дерева, приладил на плечи лямки рюкзака. Кое-как забрался на сиденье.

– Держись.

Радченко дернул с места и тут же тормознул. Гречко спиной повалился в дорожную пыль. Он перевернулся на бок и болтал ногами – кажется, не мог подняться. То ли рюкзак тянул вниз, то ли сил после вчерашней пьянки не осталось. Пришлось установить мотоцикл на подставку, поднять истопника и, поставив его на ноги, кое-как снова усадить его на прежнее место. Сейчас местная братва наверняка уже организовала настоящую погоню за мотоциклом, каждая секунда на счету, а этот крендель еле живой. Того и гляди, снова свалится. Радченко положил руки истопника себе на пояс, наказал крепко держаться, врубив первую передачу, плавно тронулся с места.

– А шлем у тебя есть? – проорал Гречко.

– Какой еще, к матери, шлем? – крикнул Радченко. – Шлемы – это для девушек. И для дедушек.

– Я головой боюсь падать, – шмыгнул носом Гречко. – Это у меня слабое место.

Через несколько минут мотоцикл вырвался из города. Асфальтовое полотно дороги стремительно убегало под колеса. Дима думал, что мотоцикл ему попался не самый новый и не самый лучший. Хоть на спидометре стоит цифра сто шестьдесят, из него едва ли выжмешь сто двадцать. Но аппарат не развалится на ходу. И если уходишь от погони, мотоцикл лучше, чем четыре колеса. А семьдесят пять лошадок, сидевшие в движке, не так уж мало. Истопник крепко обнял Радченко за талию, прижался к его спине грудью, зажмурил глаза и так застыл, парализованный страхом. За свои сорок восемь лет он ни разу не ездил на мотоцикле.

* * *

Оставив машину на стоянке, Дунаева поднялась на крыльцо банка, зашла в небольшой зал и подошла к окошку. Кивнув знакомому администратору, сказала, что ей нужен ключ от ячейки. Молодой мужчина неожиданно смутился. Опустив взгляд, покашлял в кулак, снова посмотрел на Ольгу Петровну каким-то странным, ускользающим взглядом. Ответил, что придется немного подождать, и пропал. Через пару минут в зал вышел упитанный мужчина в желто-сером твидовом пиджаке и ярком шелковом галстуке. Он сказал, что очень рад видеть Ольгу Петровну, она в банке всегда желанный гость.

Обращаясь к Дунаевой, он нервно поглаживал узенькую полоску усов и теребил гладко бритый подбородок. Человека звали Егором Павловичем, он занимал должность заместителя управляющего банка и заведовал отделом по работе с клиентами. Он спросил о здоровье Дунаевой и, получив ответ, переспросил:

– Значит, все в порядке?

– А что должно быть не в порядке? – Дунаева почувствовала, что дурацкие вопросы задают неспроста.

– Ну, не знаю. Может быть, какие-то жалобы на здоровье. Знаете, как бывает, сегодня человек здоров как бык, а завтра… Да, такие дела.

– Складывается впечатление, что я пришла не в банк, а в поликлинику. Ну, если эта тема вас так волнует, дам развернутый ответ: со здоровьем у меня, слава богу, проблем нет. И не предвидится.

Подхватив Дунаеву под локоть, Егор Павлович повторил, что рад ее видеть, особенно в добром расположении духа. Но есть важный разговор, который лучше вести не при людях, а в кабинете, где никто не помешает. Через служебный вход он провел посетительницу на лестницу. Спросил, не трудно ли уважаемой звезде эстрады подниматься. Получив отрицательный ответ, потащил Дунаеву за собой на второй этаж, провел длинным коридором, плотно закрыл дверь изнутри и повернул ключ в замке. Усадив дорогую гостью за стол для посетителей, сам сел напротив. И, не решив, как приступить к делу, спросил, не отражаются ли перепады температуры на давлении.

– Егор Павлович, я очень спешу, – сухо ответила Дунаева. – И темы медицины меня сегодня не интересуют.

– Да, да, – кивнул заместитель управляющего; он выглядел так, будто только что вернулся с похорон близкого любимого родственника. – Но тут, понимаете ли, какое дело. Будьте готовы услышать плохую новость.

– Последнее время я только этим и занята.

– Ваш супруг Гвоздев зашел к нам второго дня. У него на руках были документы о вашей тяжелой болезни, заверенные нотариусом. Кроме того, среди бумаг, что он предоставил банку, была генеральная доверенность на управление вашим имуществом и деньгами, подписанная вами. И тоже нотариально заверенная. У меня мысли не было, что он, как бы это сказать, втирает нам очки. Гвоздев попросил ключ от вашего депозитария. И мы. Словом, мы были обязаны дать ему ключ и проводить в хранилище. Я не знаю, что он забрал, но…

– Что «но»? И как вы могли дать этому проходимцу мой ключ?

– Мы поступили по закону. В документах врачебной комиссии было указано, что вы тяжело больны. Саркома левого бедра с метастазами по всему телу. Ваше состояние врачи признают крайне тяжелым. Гвоздев сказал, что у вас сильнейшие боли, только морфином и спасаетесь. Уже две недели не встаете с кровати. Он рассказал такие ужасающие подробности. И его глаза… Было видно, что человек не спал всю ночь, просидел у одра.

– Где и с кем он просидел, я догадываюсь, – ровным голосом сказала Дунаева. – Всю ночь он наверняка пропьянствовал. Для Гвоздева подделать любую бумажку, справку о болезни, свидетельство о смерти или брачный договор – раз плюнуть. Он проходил по уголовному делу, одна из статей УК, а этих статей у него целый букет – подделка векселей и платежных поручений. А с мужем у нас тянется бракоразводный процесс.

– Простите, этого я не знал. Я не читаю в газетах разделы светской хроники. Кто с кем разводится и сходится. Я верю только документам.

– Да, да… – Дунаева достала платок и промокнула набежавшие слезы. – Господи.

– Но это серьезное преступление. Мы можем немедленно составить заявление в милицию, пригласить вашего адвоката. А дальше. Все не так плохо, как вам кажется. Если это подлог и кража, ваш супруг вернет все до копейки. И получит кучу таких неприятностей, что навсегда забудет эти фокусы.

– Я ничего не стану делать, пока не переговорю с мужем.

Ольга Петровна трижды набрала номер Гвоздева, – безрезультатно.

* * *

В хранилище Егор Павлович выдал ключ и, удалившись в соседнюю комнату, стал нарезать круги вокруг конторки. Дунаева вытащили из ячейки железный ящик, зашла в закуток, отгороженный от зала дверью из затемненного матового стекла. Включив свет, поставила ящик на крошечный столик и подняла крышку. Ни денег, ни золота с камушками. Только плотно набитый почтовый конверт. Дунаева оторвала бумажную ленточку, на столик высыпался десяток цветных фотографий. Она посмотрела на снимки и закрыла глаза. Показалось, что пол уходит из-под ног и медленно меняется местами с потолком. Схватившись за угол стола, Ольга Петровна присела на стул.

– Какой мерзавец, – прошептала она. – Дрянь.

Перед глазами проплыла самодовольная физиономия Гвоздева. Муж смолил сигарету, сыпал пеплом на рубаху и что-то говорил. Потом появился Игорь Перцев, он, ухмыляясь, сказал только одну фразу: «Ты так и не поумнела». И пропал в темноте.

– Какой подонок.

Через пять минут она справилась с головокружением. Достала из сумочки и сунула под язык таблетку. Затем стала разглядывать карточки одну за другой, чувствуя, как щеки и шея наливаются краской, а сердце останавливается. Интерьер квартир и гостиничных номеров знакомый. Здесь они встречались с Игорем Перцевым, встречались ни один раз.

В конверте листок бумаги, на нем напечатаны несколько предложений. Ольга Петровна перечитала текст трижды, но почему-то долго не могла уловить смысл послания.

«Ты можешь раздуть целую историю из-за этого пустяка. Но подумай – стоит ли? Ты прекрасно знаешь, что во всем виновата сама. Только ты одна. Эти снимки моя собственность. Купил их по сходной цене у твоего кавалера, который оказался фотолюбителем. Снимков у меня много, очень много. Я их разглядываю в минуты отдыха. Ты, оказывается, фотогеничная. Неплохо смотришься, особенно со спины. Теперь, когда деньги за фотографии уплачены, я имею право распорядиться ими по своему усмотрению. Скажем, разместить их в Интернете сразу на нескольких порнографических сайтах. Или продать одному журнальчику для мужчин, где их станут печатать с продолжением, из номера в номер. Насчет гонорара я уже узнавал – вполне достойные деньги». Подписи не было. Ольга Петровна скомкала письмо, бросила его в сумку. Вышла из кабинки и поставила ящик в ячейку.

– С вами все в порядке? – Физиономия появившегося как из-под земли Егора Павловича была встревоженной. – Что-то вы… Простите, вы неважно выглядите.

– Не беспокойтесь. Мой муж взял немного денег. Все остальное в целости и сохранности.

– Вы так долго просидели за дверью, что я начал волноваться. – Банкир облегченно вздохнул. Громкий скандал, запах которого явственно чувствовался, на этот раз обошел его контору стороной. – Значит, немного денег взял? Всего-то?

– Да, пустяки, – кивнула Дунаева. – Житейское дело. Семейная история, пусть не самая приятная. Мужу очень нужны деньги, а он постеснялся спросить. Решил, что этот способ, так сказать, более гуманный. Дурачок.

Егор Павлович проводил женщину до входной двери, с чувством помял ее руку и мысленно осенил себя крестным знамением. Дунаева медленно дошла до стоянки. Казалось, ее шатает ветром, потому что тело сделалось почти невесомым, а каждый шаг дается с трудом, потому что высокие каблуки глубоко втыкаются в асфальт, словно в расплавленный гудрон, и не хотят вылезать обратно. Заняв водительское кресло, она покопалась в кошельке. Несколько купюр разного достоинства, кредитная карточка, лимит которой уже исчерпан. И все. Вот еще одна кредитка, почти пустая. Она подумала, что ее финансы поют романсы, завтра не на что будет заправить машину.

Глава двенадцатая

Не прошло и двух часов, как от Краснодара отмахали сто с лишним километров. Без остановки проскочили Славянск-на-Кубани, заправились на выезде из города, перекусили в придорожном шалмане, понеслись дальше. Свернув с трассы на северо-запад, покатили по разбитой асфальтовой дороге в два ряда. Здесь пришлось сбросить газ, чтобы не разбиться насмерть.

– Господи, потише ты, – повторял сзади истопник Гречко. – Летим так, будто за нами черти гонятся.

– Не плачь, ты же мужчина, – проворчал Радченко. – А то я и сам заплачу.

Он давно отвык ездить на таких мотоциклах по таким дорогам, поэтому набил синяков на заднем месте и вдоволь наглотался пыли. Кожа на лице обветрила и на ощупь напоминала наждачную бумагу. К тому же истопник висел на спине Радченко, как неподъемный мешок, изо всех сил стискивая талию и грудь своими ручищами, потому что боялся грохнуться на дорогу. Вслух поминал Богородицу, чью-то мать и без конца шмыгал заложенным носом.

Пейзаж изменился: вместо виноградников и кукурузных зарослей потянулись бесконечные квадратики рисовых полей, уходящие к горизонту. Солнце вошло в зенит и жарило без передышки. Сейчас не помешали бы защитные очки, но где их взять? Ветер дул в лицо, под веки попадала какая-то дрянь, пыль и мелкие песчинки, глаза слезились, а дорога виделась сквозь мутную пелену. Радченко давно понял, что погони нет, они вырвались из западни, но радоваться еще рано.

Асфальт кончился неожиданно. Съехав на ухабистую грунтовку, пришлось сбавить скорость до двадцати километров. Рисовые поля остались справа, слева потянулись высокие, в человеческий рост, заросли тростника и камышей. Запахло йодом и гниющей травой. Еще через полчаса въехали на единственную улицу деревеньки, последней, что осталась на пути. Полсотни дворов погрузились в летаргический сон, вокруг ни души. Только где-то брешут собаки, и мальчик лет десяти кривой палкой гоняет по площади обод колеса. Радченко тормознул, прочитав вывеску, укрепленную над дверью облупившейся мазанки. Коротко и емко – «магазин». Дима слез с мотоцикла, подергал ржавый замок на двери и поманил пальцем парнишку.

– Мальчик, не знаешь, когда это заведение откроется?

– Какое заведение?

– Ну, магазин.

Парень бросил гонять обод, подошел к мотоциклу.

– Как покупатели придут, сразу и откроется, – сказал он, рисуя пальцем каракули на запыленном бензобаке.

– Каков сервис, – обращаясь к Гречко, сказал Дима. – Как покупатели придут… Но вот мы пришли.

Мальчик неохотно оторвался от своего занятия:

– Сейчас за мамкой схожу. Она тут продавщица. Дяденька, а быстро мотоцикл бегает?

– Быстро, – соврал Радченко.

– Когда вырасту, куплю себе такой, – пообещал мальчик и убежал.

Радченко снял бейсболку с бритой головы, уселся на кособокую лавочку, привалившись спиной к стене мазанки. Он блаженно вытянул ноги и закурил. Рядом пристроился Гречко, пребывавший в полуобморочном состоянии, он тоже смолил сигарету и отчаянно боролся с приступами слабости и тошноты, подступившей к горлу. Даже мысль о деньгах не грела. Самая трудная часть пути еще впереди, а коленки – трясутся от слабости. Вскоре появилась дочерна загорелая женщина в сарафане с мелкими цветочками. Она сняла замок с двери и запустила покупателей в полутемное помещение, заставленное мешками и коробками.

Радченко посмотрел на полки и только вздохнул. Вместо оставленной в «Жигулях» тушенки пришлось взять кильку в томате и сома в собственном соку. Вместо страховочного троса – капроновую бельевую веревку. Зато нашлись сухари, фонарики с батарейками, топорик, пара кусков брезента и перочинный нож с широким острым лезвием. И еще в подсобке завалялась самодельная торба, сплетенная из лозы, полукруглая, с откидной крышкой и двумя ремешками, чтобы держалась на плечах.

– Далеко ли собрались, мужчины? – Продавщица обнажила в улыбке ослепительно белые зубы.

– Путешествуем налегке, – ответил Радченко. – Любуемся природой.

– Плохое место для путешествий выбрали, – покачала головой женщина. – Если к морю хотите добраться, с дороги не сворачивайте. Километров через пять будет развилка. Берите левее. Там не то чтобы дорога. Тропинка. Еще километров семь-восемь – авось к морю и выйдите. Есть резиновые сапоги. Берите, пригодятся.

Радченко кивнул головой и стал примерять сапоги с высокими голенищами. Гречко улыбнулся затравленной, жалкой улыбкой и спросил, нет ли бутылочки пива.

– Таких вещей к нам с прошлого года не завозили. И пить тут некому. Все мужики в городах на заработках. А бабы в поле.

Однако за мешками нашлась чекушка водки, и Радченко, строго предупредив истопника, что это последняя опохмелка, передал ему запыленную бутылочку. Распрощавшись, снова сели на мотоцикл и продолжили путь, приладив торбу на грудь Радченко. Добравшись до развилки, слезли с мотоцикла, двинули не на юг, куда советовала продавщица, покатили мотоцикл по узкой, протоптанной в камышах тропинке строго на север. Через полчаса сделали привал, спрятали мотоцикл в камышах, потому что тащить его дальше не было ни сил, ни смысла.

Расстелили брезент; повеселевший Гречко хлебнул водки и улегся в тени. Только Радченко с беспокойством копался в барахле, шлепал себя по карманам и морщил лоб, вспоминая, куда сунул компакт-диск. Должен быть в рюкзаке, но его нет. Надо вспомнить. Итак, он стоит на площади у рынка, чувствует спиной взгляды местной братвы. Открывает багажник «Жигулей», первым делом достает из-под резинового коврика диск. И только потом оружие. Достает диск – и куда кладет? Как отрезало. Никаких мыслей. Кажется, в брючный карман засунул. Но, когда он переодевался в такси, в милицейских штанах ничего не оказалось. Это точно. Нет, наверняка он переложил диск в летние брюки. По-другому и быть не могло. Или в рюкзак сунул? Ведь не оставил же он диск в машине.

– Черт, ну надо же. Ну, бляха…

Радченко сел на брезент, прикурил сигарету и успокоил себя мыслью, что диск выпал где-то на дороге, когда он гнал на мотоцикле по трассе. Конечно же диск вывалился. И попал под колеса идущей сзади машины. Разлетелся в мелкие осколки, и будь здоров. Так все и вышло. Сто к одному – именно так.

* * *

В просторной гостиной с видом на Москву-реку Дунаева всегда чувствовала себя как дома. Здесь жила ее подруга, Елена Викторовна Лунева, знакомая еще со времен школьной юности, теперь она – заместитель директора информационного вещания на одном из центральных телевизионных каналов. Женщины уже второй час вспоминали годы юности, старый добрый Смоленск, первый приезд в Москву, неудачи, маленькие победы и снова неудачи. На кофейном столике красного дерева давно остыл чайник, к конфетам никто не прикоснулся, даже пирожные с заварным кремом и кусочками тропических фруктов остались нетронутыми. Но бутылку коньяка выпили почти до дна.

– Когда я первый раз попала на телевидение, то была просто ошеломлена, – сказала Ольга Петровна. – То есть не сама, конечно, попала, ты меня привела. За один день увидела столько знаменитостей, сколько не видела за всю жизнь по телику. Помнишь того спортивного комментатора? Ну, он курил на лестнице, а когда посмотрел на нас, вдруг сказал: «Девушки, у вас наверняка есть время, чтобы зайти ко мне. Выпьем в спортивной редакции по рюмке чая. И поговорим по душам». Не помнишь его? А я вот запомнила. И потом долго жалела, что мы так и не зашли.

Лунева механически кивала головой: за свою жизнь она свела знакомство с сотнями больших людей с телевидения, столько навидалась всяких видов, была в таких переделках и попадала в такие приключения, что какой-то несчастный комментатор из редакции спортивных программ с его двусмысленными предложениями давно стерся из памяти. Лунева была старше своей подруги на четыре года. И когда Ольга еще тренькала на пианино и ставила голос в смоленском музыкальном училище, она сумела перебраться в Москву, подцепить в ресторане одного стильного дорогого кадра, занимавшего какую-то должность в Останкино. И свела его с ума. Кадр развелся с женой, переехал в свою квартиру и даже купил широкую румынскую кровать. Какое-то время они жили как люди. Потом выяснилось, что этот хмырь – последняя скотина, а жена в его понимании это прачка и кухарка. Но к тому времени Лунева получила приличную работу в Останкино и, разменяв берлогу бывшего супруга, стала хозяйкой однокомнатной квартиры в Чертаново.

– А помнишь того мужика, который вызвал меня на собеседование? – спросила Дунаева. – А ты набралась наглости и явилась вместе со мной. А он сидит в кресле, надувает щеки, разглядывает твой шикарный бюст. И наверняка гадает про себя, не подкладываешь ли ты в лифчик ваты. Помнишь? И говорит тебе: спойте что-нибудь без аккомпанемента. А когда выяснилось, что певица это я, он заржал, как скотина. И спросил: «Девочка, на какой барахолке ты одеваешься? И где покупаешь косметику? Здесь телевидение. Центральное телевидение, а не бомжатник». А я ответила ему в том же роде. И мы выскочили из кабинета как пробки. Помнишь?

– Это помню, – кивнула Лунева и глотнула коньяка. – У меня потом были неприятности. Чуть не турнули. Господи, одна я знаю, что мне приходилось делать, чтобы сохранить место и подняться на ступеньку выше. В этой помойке под названием телевидение очень скользкие ступеньки.

Приехав завоевывать столицу, Дунаева сделала свой первый звонок с вокзала именно старой подруге. И в этот же день получила угол в ее комнате и обещание показать даровитую девчонку одному влиятельному продюсеру, а заодно знаменитому поэту-песеннику, который может замолвить словечко нужным людям. С тем продюсером ничего не вышло, а поэт-песенник, этот трухлявый гриб с понтами молодого бандита, на просьбу о помощи послал их подальше открытым текстом. И с другим продюсером не вышло, потому что с тем хамом можно было только через постель, никак иначе. И при этом никаких гарантий. И с композитором не получилось, потому что он переживал очередной бракоразводный процесс и целиком посвятил себя разделу имущества и денег. Одни обломы. Вспоминать больно и стыдно.

– А помнишь, как мы первый раз пришли в редакцию музыкальных программ? – Дунаева раскраснелась, то ли от коньяка, то ли от воспоминаний. – Меня вызвал какой-то тип из начальства. Входим, а в комнате сидят четыре мужика с красными мордами. Стол заставлен бутылками, а на диване валяется полуголая девка. Юбка задрана, а нижнего белья нет. Один из мужиков говорит. «Вы, девочки, поете? А мы пьем. Значит, вы не по адресу. Впрочем, оставайтесь. Спляшете нам что-нибудь». Потом выяснилось, что тот мужик и был там самым главным, от него все и зависело. А мы стоим как две дуры и переглядываемся. А мужик говорит: «Только плясать придется вон на том столе. И без верхней одежды. И без нижней желательно». Все заржали, а ведь он говорил серьезно.

– Ничего от него не зависело на самом деле, – сказала Лунева. Она подумала, что историям вроде этой в ее биографии нет счета. Только в тех историях другой финал. И танцевать голяком приходилось. И на диван ложиться.

– Этот мужик обычный алкаш, – добавила она. – Втирал молодым девкам, какой он весь из себя крутой и смертоносный. Пользовал их и выкидывал на улицу. Тварь…

Наступила промозглая осень, деньги Дунаевой давно кончились, но тут фортуна стала поворачиваться передом. Дунаеву пару раз показали в одной молодежной программе, даже дали отрывок ее песни, и наконец она устроилась солисткой в инструментальный ансамбль, работавший в одном не слишком модном и не слишком дорогом кабаке. Платили немного, но при разумных тратах на жизнь хватало, да еще оставались гроши, чтобы выслать матери в Смоленск. Кроме того, каждый вечер бесплатный ужин с шампанским, от которого Дунаева всегда отказывалась.

А Лунева, твердо уверенная, что путь настоящего певца лежит только через телевидение, упорно таскала подругу на всякие посиделки в Останкино. К следующей весне Ольга Петровна взяла псевдоним Дунаева, перебралась в другой ресторан, получила прибавку к окладу и случайно встретила своего первого будущего мужа Леню Бекетова, сотрудника главной редакции музыкальных программ. Это был бурный роман с вялым продолжением, который то и дело прерывался запоями мужа.

Через своих друзей, а друзей у Лени было пол-Москвы, он помог молодой супруге записать и прокрутить на телевидении первый клип с копеечным бюджетом. Четырехминутный ролик занял третье место в десятке лучших клипов, а Леня согласился на стационарное лечение от алкоголизма. Из больницы он ушел, не долечившись. А Лунева продолжала таскать подругу по артистическим тусовкам и телевизионным шоу. Через год с Дунаевой здоровались даже известные исполнители, в ее активе было два магнитных альбома и первый компакт-диск с песнями того самого замурзанного поэта-песенника, который на этот раз сам нашел Дунаеву и предложил поработать вместе.

– Мне нравился один продюсер, такой пожилой, – сказала Дунаева. – Он мало что обещал. Но уж если обещал, разбивался в лепешку.

– Разбивался он, – отмахнулась Лунева. – Он поднимал задницу со стула, когда попахивало деньгами. Просто старый гомосек. Урод недоделанный. Одно достоинство – непьющий. Но такому и пить не нужно, чтобы всегда выглядеть полным дураком.

– Господи, какие мы были самоуверенные. И страшно наивные.

– Но ведь все получилось, – ответила Лунева. – Сейчас у нас то, о чем раньше мечтать не могли. Ведь все получилось?

– Получилось, – в голосе Дунаевой не было уверенности, – вроде бы…

Но белая полоса быстро кончилась. Леня Бекетов быстро спивался, он потерял работу и думал только о завтрашней опохмелке. С квартиры супруга пришлось съехать, потому что у Лени нашлась первая жена, с которой он почему-то не разорвал официальных отношений. Дунаевой пришлось снова таскаться по чужим углам, вечерами петь в ресторане, а протиснуться на телевидение, не имея там близкого родственника или любовника, оказалось делом безнадежным. Лунева не оставляла попыток продвинуть подругу, но что она могла, седьмая спица в колеснице? Даже не седьмая, а тысяча сто двадцать седьмая. Кто прислушивался к ее словам, ее мнению? Если молодое дарование не таскает с собой мешок денег, шансы подняться равны нулю.

Удача сменила гнев на милость, когда Дунаева уже не надеялась ни на что хорошее. Сначала ее пригласили на конкурс молодых исполнителей, потому что певица, которая должна была туда ехать, угодила в больницу с переломом голени. А Дунаева завоевала второе место. Потом был второразрядный фестиваль современной песни – и снова удача. И дальше пошло легче. Дунаевой предложили роль в музыкальном спектакле, который потом крутили по телику. Вышел и разошелся приличным тиражом ее пятый компакт-диск.

Когда у Дунаевой состоялся первый сольный концерт в Театре эстрады, Лунева уже в третий раз выскочила замуж, на этот раз ее суженым оказался настоящий босс, который принимал решения, а не надувал щеки. И двери Останкино сами по себе распахнулись для Ольги Петровны.

Сегодня для нее не было на свете человека, с которым можно позволить себе откровенный разговор, – только Лунева. Теперь она жила с шестым мужем, не чаяла в нем души и берегла как зеницу ока. Втайне надеялась, что это ее последний, по-настоящему счастливый брак. Возможно, ее единственная и неповторимая любовь. И пусть нет детей, зато есть спокойная, благополучная жизнь. Есть муж, за которым она как за каменной стеной.

– Я всегда говорила, что твой Игорь Перцев – просто отродье, – сказала Лунева. – Делать фотографии в то время, когда вы занимаетесь любовью. С ума сойти. А потом принести эти снимки мужу. На такое, знаешь ли, не каждый способен. Такой подлости не ожидала даже от него. И Гвоздев хорош, вареный таракан. Только курит и пеплом сорит. Такой флегматик, тихоня. Но только с виду. Как до денег доходит, он кому угодно горло перегрызет, но своего не упустит. Неужели эти подонки – мужчины? Не понимаю… Просто голова идет кругом. Сколько тебе нужно денег?

– Тысячи две баксов, – ответила Дунаева. – Перекручусь пока.

– Да, когда-то мы умели жить на копейки, – вздохнула хозяйка. – А теперь две тысячи долларов – та мелочь, которую даже за деньги не считаешь. Ну, при сегодняшних ценах удивляться нечему. Тебе этого точно хватит? Может быть, надо больше? Не стесняйся. Для нас с Ромой такие деньги – пустяк.

– Хватит и этого.

– Я спрошу только своего Ромочку. – Лунева поднялась с дивана. – Ты не волнуйся, он не откажет. Это так, ради проформы. Просто любит человек, когда я спрашиваю его о деньгах. И о всяких делах. Ну, нравится это ему.

* * *

Майор Девяткин, развалившись на переднем сиденье служебного «форда», наблюдал, как стайка воробьев совершает налет на мусорный бак, куда только что высыпали засохшие хлебные корки. Голубям, подлетевшим с опозданием, добычи почти не досталось. Зрелище оказалось не самым захватывающим, Девяткин перевел взгляд на темный колодец арки, в котором маячил одинокий пешеход. Старый двор был пуст, если не считать той старухи, что выбросила хлеб. Бабка торчала у дальнего подъезда и грелась на солнышке, задрав кверху лицо. «Мерседес» Дунаевой стоял возле невысокой кирпичной стенки, отгораживающей от проезжей части большую клумбу и пару хилых каштанов. Сейчас певица в гостях у подруги юности, и сколько времени проведет там, предаваясь воспоминаниям, сам черт не знает.

– Давай, Саша, пока никого нет, действуй, – приказал Девяткин старшему лейтенанту Лебедеву, сидевшему за рулем.

– Может, подождать, когда старуха уберется?

– Старуха дальше своего носа ничего не видит.

Девяткин прикурил сигарету и стал наблюдать, как Лебедев, выбравшись из машины, огляделся по сторонам и неторопливо двинул к «мерседесу». Поравнявшись с машиной, остановился, глянул вниз, наклонился, будто хотел завязать шнурок. Мелькнуло скошенное лезвие сапожного ножа. И вошло по самую рукоятку в заднюю покрышку автомобиля. Еще один удар. Лебедев завязал шнурок, отошел в сторону, постоял в задумчивости, глядя на спустившее колесо. И так же неторопливо вернулся обратно. Лебедев грустно вздохнул и сказал:

– Ни одна гадалка на свете, даже Генеральный прокурор не ответит на простой вопрос: почему на свете нет счастья?

– Это в каком смысле?

– В том смысле, что я два месяца встречался с одной девчонкой, она работает менеджером в спортивном зале. Симпатичная, вся из себя. Ну, вроде все на мази было. Цветы ей дарил, то да се. Дело шло не к свадьбе, а к интимным отношениям. И вдруг она меня бортанула. Ни с того ни с сего. Увидел ее на улице с одним хмырем. Такой мозгляк, ни кожи ни рожи. Кривоногий, как падла, и плешивый. Короче, тошно вспоминать.

– Значит, ты месяц вхолостую встречался с девушкой? – выпучил глаза Девяткин. – И не перешел от вздохов к делу? Это ты серьезно? Господи, ну и дурак. Одно слово – мент. И ко всем своим недостаткам еще и спортсмен. Борец, тяжеловес, разрядник. А тот малый, ну, кривоногий, видно, знает, что нужно женщине.

– При чем тут борец? – надул губы Лебедев. – Чег, борцы – дурее прочих граждан?

– Ты просто безнадежен. Целый месяц женщине мозги вправлял и цветочки носил. Переход от знакомства к интимной близости в твои годы занимал у меня от пятнадцати минут до получаса. Ну, теперь дело медленнее идет. Потому что возраст. Как говорится, годы берут свое. К тому же я стал чертовски разборчивым.

Лебедев хмыкнул:

– Разборчивым – это в смысле та бабец из нашей столовки? Которая стоит на раздаче. Такая упитанная. С румяными щеками.

– Ты судишь о женщинах, как мальчишка. Упитанная. Из столовки. У нее золотая душа, этого тебе понять не дано. Впрочем, эта дамочка уже пройденный этап. Мы не сошлись взглядами на изобразительное искусство эпохи Возрождения. Мне нравится Рафаэль и Микеланджело, а ей русские передвижники. И расстались навсегда.

– Сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь слышала о передвижниках. А эпоху Возрождения никогда к себе в голову и не пускала.

– Не придирайся к словам, – сказал Девяткин. – И не смей критиковать начальство.

Девяткин прикурил новую сигарету и подумал, что Дунаева доставляет ему слишком много хлопот. Вчера она отказалась от встречи. Сегодняшним утром, когда он позвонил и сказал, что дело срочное, позарез нужно поговорить, снова вильнула хвостом. Дескать, отныне и вовеки все наши разговоры будут происходить только в присутствии адвоката. А встреча в присутствии адвоката – это всегда геморрой. И толку от разговора никакого не будет. Дунаева завалилась к своей подружке, а он вынужден сломать рабочий график, все планы и караулить ее у подъезда.

Из прослушки телефонного разговора с Перцевым можно сделать вывод, что Дунаева продолжительное время, как пишут в протоколах, состояла с ним в интимных отношениях. Можно сделать и другие выводы, очень интересные. И будь на месте Ольги Петровны какая-нибудь барышня из народа, Девяткин давно бы защелкнул браслеты на ее запястьях и определил в уютную камеру изолятора временного содержания. Чтобы посидела, подумала о грехах своих тяжких – авось поумнеет. Но с известной певицей такие варианты не прокатят. Девяткин выплюнул окурок на асфальт и включил радио.

Пока ясно одно: Перцев крутится где-то в Москве или пригороде, потому что тут, в огромном городе, легче спрятаться. Звонок на квартиру Дунаевой сделан с мобильного телефона, оформленного на некую Терещенко, которая потеряла свой аппарат в электричке по дороге из Клина в Москву. Или выронила из сумочки при входе в метро. Звонок сделан с Лубянской площади. Больше тот телефон не использовали, батарею питания отключили. Итак, Ольга Петровна становится для следствия важным свидетелем, но разговорить ее будет нелегко.

* * *

Лунева вышла из комнаты, дошагала до конца коридора и тихо постучала в кабинет мужа. Вдруг он спит?

– Заходи, чего скребешься… – Роман Сергеевич сидел за компьютером и, глядя на монитор, что-то писал на отрывном листочке. Как всегда, вид у него был деловой, а глаза грустные.

– Там Оля Дунаева просит немного деньжат подкинуть… – Супруга закрыла дверь и встала на пороге. – Всего две тысячи. Не возражаешь?

Роман Сергеевич покрепче затянул пояс халата, смерил жену строгим взглядом. Финансист по образованию, он был генеральным продюсером студии телевизионных фильмов, а в свободное от основной работы время не без успеха играл на бирже. Человек степенный и солидный, он старше своей супруги на пятнадцать лет. Считает себя великим либералом, сам был не прочь закрутить роман с подающей надеждой молодой актрисой, а потом бросить ее ради другого романа. Но при этом придерживается консервативных взглядов на семейные ценности и до исступления ревнует жену.

Еще он знает счет каждой копейке и сэкономленный рубль считает заработанным. На женщин деньги не тратит, потому что этот товар для человека с его положением – дармовой. И еще он взял за правило подслушивать разговоры жены. Не из любопытства. Просто хотел еще раз убедиться в ее верности и честности. Минуту назад он отошел от двери, где беседовали подруги, и с тяжелым сердцем вернулся в кабинет.

– Вот что, – насупился Роман Сергеевич, – давно хотел сказать, но повода не было. Я не хочу, чтобы эта женщина появлялась в нашем доме. Это жалкая, развратная особа, которая оказывает на тебя дурное влияние.

– Но почему? – округлила глаза супруга.

– А ты не знаешь? Эта насквозь порочная баба запуталась в своих мужиках. Ее брата подозревают в убийствах женщин. И мне кажется, эта безголосая певичка знала о той жуткой резне, которую устроил ее родственник. Знала – и не помешала своему брату.

– Но, Роман, мы с Оленькой знакомы всю жизнь. Мы лучшие подруги.

– Тем хуже для тебя. И для меня.

– Откуда ты знаешь про ее брата? И про ее мужчин?

– Земля слухами полнится, – коротко и лаконично ответил муж. Все эти новости он узнал только сегодня, стоя в коридоре под дверью гостиной. – А теперь пусть убирается отсюда. Если ты не скажешь ей этих слов, я сам вышвырну ее на лестницу. Все понятно?

– Какой ты сегодня строгий. Ну, мусик…

– Давай без соплей. – Роман Сергеевич пристукнул кулаком по столу. – Я все сказал. Повторять не стану.

– А деньги? Я обещала.

Роман Сергеевич свирепо глянул на супругу и снова уставился в монитор.

– У тебя на раздумье – одна минута, – процедил он сквозь зубы. – И время пошло.

Лунева поправила прическу и бодрым шагом вернулась в комнату.

– Мой барбосик сегодня не в духе, – сказала она. – И денег у него нету. Ну, ни копейки. Оказывается, утром он внес взнос за новый гараж. Очень жаль.

Лунева покопалась в шкатулке, вытащила две измятые сотни и сунула в руку Дунаевой.

– Все, чем могу, – сказала она. – А теперь прости, я нужна Ромочке. Что-то там у него не распечатывается. Принтер барахлит. Муж просит помочь.

Дунаева положила деньги в сумку, поблагодарила хозяйку дома и вышла на лестницу, забыв сказать «до свидания». Она ждала лифт и думала о том, что сегодня, сейчас, вдруг, без всякой причины, потеряла самую близкую, самую лучшую подругу. Дунаева резко повернулась, нажала кнопку звонка. Когда Лунева испуганно выглянула на площадку, отдала ей деньги, молча села в лифт и нажала кнопку первого этажа.

* * * Девяткин видел, как Ольга Петровна выходит из подъезда и медленно идет к машине. Лицо, не спрятанное за темными очками, уставшее, под глазами залегли тени. Видимо, теплой дружеской беседы не получилось, а воспоминания молодости свелись к старым дрязгам и обидам. Он подумал, что певица прощается с красивой жизнью, возможно, навсегда. Три месяца назад, видимо из соображений экономии, она уволила кухарку и экономку, хлопотавшую по хозяйству. Позднее рассчитала водителя. Теперь сама крутит баранку и торчит в московских пробках. Больше увольнять некого, если не считать садовника, который появляется раз в неделю, чтобы привести в порядок газон и живую изгородь на приусадебном участке.

Ольга Петровна, наклонившись, разглядывала спущенное колесо машины, когда рядом с ней возник Девяткин.

– Какая встреча, – сказал он. – На ловца и зверь бежит. А мы тут поджидаем одного субчика, проходит по мокрому делу. И вдруг вы. Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты. Видите, я уже заговорил стихами. Значит, вы влияете на меня благотворно.

Дунаева фыркнула и пнула колесо носком туфельки:

– Вы пропороли?

– Разве я похож на мелкого пакостника? – удивился вопросу Девяткин. – Резина у вас неновая, – вот в чем проблема. Да не волнуйтесь вы из-за этого несчастного колеса. Вон в той машине, видите, сидит такой здоровый лоб. Мой сотрудник. Он вам моментом поставит запаску – и дело с концом. А мы пока поговорим за жизнь. Чтобы время скоротать.

– Я уже сказала, что не стану разговаривать без адвоката. А насчет колеса не беспокойтесь. Лучше вызову техпомощь.

– Слишком долго ждать этой помощи, и деньги еще заплатите ни за что. Мой долг джентльмена помочь даме в трудную минуту. – Девяткин махнул рукой, подзывая Лебедева, и протянул руку: – Давайте ключи.

Через минуту Лебедев открыл багажник «мерседеса», а Девяткин с Ольгой Петровной присели на скамейку перед клумбой. И обменялись мнениями о погоде.

– Не буду спрашивать, знакомы ли вы с Игорем Перцевым. Потому что этот вопрос стал риторическим.

Девяткин вытащил из кармана диктофон, нажал кнопку «пуск» и дал Ольге Петровне прослушать отрывок перехваченного телефонного разговора. Дунаева сидела, не двигаясь, потом, спохватившись, расстегнула сумочку и нацепила темные очки вполлица. Девяткин убрал диктофон, выдержал паузу и сказал:

– Перцев убил сотрудника прокуратуры, молодого парня. Сиротой остался ребенок, молодая женщина стала вдовой. Но это вас не колышет. Вдову и ребенка вам не жалко. Пусть так. Но в словах Перцева ясная угроза в ваш адрес. Он сказал, что едет в Крым. Потом начинает настаивать на встрече с вами. Вы отказываете. Он говорит, что вы остались все той же, не поумнели, не сделали выводов. И вдруг меняет решение, говорит, что в Крым не поедет. Он отправится в Краснодар. Странно, правда? С чего бы это? Где-то в городе прячется ваш брат. А Перцев очень сильно на вас обижен. Его действия?

– Я не знаю, какая каша в голове Перцева.

– Отвечу за вас: он станет искать вашего брата. И если найдет его…

– Я не хочу об этом говорить. Вызывайте меня повесткой. Я приду с адвокатом, тогда и побеседуем.

– Если вы настаиваете на официальных встречах, пусть так и будет. Но против адвокатов у меня есть свои методы. Я подготовлю бумагу, очень убедительную, попрошу у судьи санкцию на ваше задержание и последующий арест. А потом в установленный законом срок предъявлю обвинение в том, что вы пособничали жестокому убийце. Зная об его преступлениях, скрывали Перцева от правосудия.

– Это плод вашей больной фантазии. Я никому не пособничала и никого не скрывала от правосудия.

– Пусть так. Но наша бюрократическая машина работает слишком медленно. Пока суд да дело, пока ваш адвокат составит кассацию, а суд ее рассмотрит, вы будете париться в изоляторе временного содержания.

– Вы на это способны?

– Послужите в убойном отделе ментовки, дорастете до майора – и вы будете способны еще и не на такое. Адвокат станет сочинять новую филькину грамоту, а суд ее отклонит. По одной причине. Когда убивают прокурора, судьи не смотрят на личности. То, что вы известная певица, ничего не значит. Для судей вы просто подозреваемая. А все наши желтые газетенки станут взахлеб пересказывать эту историю, смаковать мелкие детали. Вспомнят и о брате, подозреваемом в убийствах женщин, насочиняют таких сказок, что мало не покажется. Сами не захотите выходить на волю – стыдно будет людям в глаза смотреть. Каждый ублюдок станет на вас пальцем показывать. А особо эмоциональные граждане могут яйцами закидать. Нравится?

– Не очень.

– Повторяю: Перцев уже ищет вашего брата. И я не завидую бедному художнику.

– Что вы хотите от меня?

– Для начала расскажите мне о Перцеве. Все, что вспомните. Это неформальная беседа. Без бумажек и писанины.

– Я любила Игоря. А он втоптал меня в грязь. Этого достаточно?

– Этого мало. Нужен подробный развернутый рассказ. Можете опустить интимные подробности вашего романа. Ну, вы будете говорить?

– Однажды, это было в одной питерской гостинице, я полезла в его дорожную сумку и под рубашками нашла пистолет с глушителем и две полные обоймы. Тогда он предъявил мне удостоверение подполковника ФСБ. Сказал, что не хотел говорить, чем он занимается на самом деле. Но теперь придется. И наплел что-то невразумительное. Он какой-то там агент под прикрытием, выполняет важные задания военной контрразведки. И дальше все в таком же роде. Я еще раз видела пистолет, но уже другой. И обоймы другие. Тогда я уже ничего не спросила. Мне было все равно, кто он. Я любила его. Вам этого не понять.

– Продолжайте.

– А потом я застала его в постели со своей костюмершей. Любовь ко мне, то есть не любовь, а какое-то странное болезненное чувство, ему не мешало лазить по чужим кроватям. Я ему многое прощала, простила и тот эпизод. А потом что-то кончилось. Мне надоело унижаться, надоело лгать сыну и мужу. Я решила поставить точку. Но Игорь хотел продолжения. Он и сейчас этого хочет.

– Хорошо, – одобрил Девяткин. – А теперь проедем в ближайшее отделение милиции и составим протокол. Не волнуйтесь. Всего-навсего протокол допроса свидетеля.

– Я никуда не поеду, – твердо ответила Дунаева. – Вы же обещали без бумажек. Неформальная беседа. Я сказала все, что знала.

Она поднялась и пошла к машине.

Глава тринадцатая

Камышовым зарослям не было конца, иногда показывались болотца, где среди густой осоки росли чахлые кустики, а из воды торчали сухостойные деревца. Болота обходили стороной, но вскоре появлялась новая топь, и приходилось давать крюка на полкилометра. Истопник, шагавший первым, часто оборачивался назад – не отстал ли напарник? Временами Гречко останавливался, чтобы перевести дух, долго смотрел на небо, проверяя по солнцу направление пути. Он повторял, что места тут опасные, сколько народу утопло, черт не знает, поэтому надо быть осторожным. Лучше потерять десять минут времени, чем пузыри пустить.

– На моей памяти пятеро молодых туристов пошли к морю через лиманы, – рассказывал он, делая очередную остановку. – Трое парней и две девки. Ну, глянули на карту, ходу, по их прикидкам, получилось всего ничего. Если, конечно, напрямик. Они и двинули. Но по лиманам или болотам человек идет со скоростью полтора километра в час, не больше. А тут еще и солнце село. Им, видно, не хотелось в темноте куковать. Потому что ночами тут жутко.

Гречко прикурил сигарету, замолчал, предаваясь страшным воспоминаниям, и пошел дальше. Пару минут только жидкая грязь хлюпала под сапогами.

– Ну, и чего? – не выдержал Радченко.

– Ясно чего… – Гречко остановился и зловеще закатил глаза к небу. – Искали их потом. Долго искали. Местных привлекали, милицию из района. На исходе второй недели обнаружили одну девчушку. Полуживую. Вся облепленная грязью, лежала в камышах. Даже говорить не могла, только мычала, как корова. Водой ее отпоили, сказала, будто черти на них налетели и в самую топь всех утащили. Ясно, умом тронулась от страха.

Он обломал молодую осину, смастерил из нее жердь и тыкал палкой в вязкую почву. Когда солнце начало клониться к закату, Гречко вместе с торбой, которую нес на спине, провалился в глубокую промоину, погрузился в жидкую грязь по грудь. Радченко, распластавшись на земле, вытянул истопника, бросив ему бельевую веревку. Около получаса Гречко обсыхал и подсчитывал урон, нанесенный нежданным происшествием. Сапоги остались в болоте. Четыре буханки магазинного хлеба, пропитанные зловонной водой, можно выбрасывать, пакет с сухарями – тоже на выброс. Но хуже всего, что в пучине сгинула недопитая чекушка водки, выскользнула из кармана – и на дно.

Гречко сидел на брезенте, поджав ноги, и перекладывал с места на место то, что удалось спасти. Банки с рыбой и галеты в герметичном пакете. По физиономии разошлись полосы грязи, а волосы, пропитанные болотной жижей, высохли и встали дыбом.

– Слышь, Водяной, может нам идти пора? – усмехнулся Радченко. – А то мы как те туристы, что к морю шли, заночуем тут и с концами. Может быть, найдут тебя одного, а ты расскажешь своим спасителям про чертей. И натурально в психушку загремишь.

Не ответив, Гречко достал из торбы и натянул стоптанные ботинки. Повздыхал и тронулся дальше. Через полтора часа Радченко заметил, что определенного направления Гречко не придерживается, идет, куда глаза глядят. Видно, заблудился, но сознаться не хочет. Еще час они блуждали по камышам между болотами и песчаными отмелями. Радченко думал о том, что художнику Петрушину в жизни попадались не самые лучшие люди, а человеческой доброты и хорошего отношения к себе он видел столько, что все это хорошее отношение вместе с человеческой добротой уместится в детском носовом платочке. Иначе почему сам себя загнал в эту забытую богом дыру, где нормальный человек, пусть даже он в бегах, не протянет и недели. Умом двинется.

Истопник уже выдохся. Замедлив ход, он матерился не по делу или принимался стонать, вспоминая мать, которая родила, чтобы ее ребенок только мучился и страдал на этом свете. Ботинки слетали с босых ног, Гречко вытаскивал свои опорки из жидкой грязи и, кажется, уже готов был пустить слезу. Пришлось устроить привал, перекусить консервированной килькой и галетами. И запить это дело водой из фляжки. Когда Гречко расстелил брезент и уже готовился задремать, Радченко поднял его пинком под зад и сказал, что надо идти.

Истопник безропотно поднялся и поплелся дальше.

– Ты же рассказывал, что на лиманах ориентируешься лучше, чем в родной станице, – говорил Радченко. – Говорил, что с завязанными глазами найдешь…

– Мало что я говорил. – Истопник облизал пересохшие губы. – Ориентиров не вижу. За лето такой тростник вымахал.

Через час они вышли на узкую тропку, проложенную в камыше. Двинули по ней и уткнулись в болото. Кажется, здесь они уже были, и тропинку эту они проложили.

– Вот же бляха…

Радченко не успел закончить фразу, сделал шаг в сторону, наступил на кочку, сделал еще шаг и по пояс провалился в воду. Гречко засмеялся во всю глотку. Прижал ладони к животу, согнулся пополам, продолжая ржать и показывать пальцем на Радченко, будто вокруг собралась публика. Отсмеявшись, бросил ему веревку с петлей и поплевал на ладони.

Через просвет в камышах за Радченко и его спутником внимательно наблюдали две пары глаз. Мужчины, одетые в болотные сапоги и тельняшки, переглядывались, решая, когда удобнее вылезти из укрытия. Они видели, как бедолагу, попавшего в промоину, извлекли из воды. Радченко сбросил с плеч мокрый рюкзак, видимо тяжелый, усевшись на землю, стянул сапоги, рубаху и штаны. Гречко нарезал стеблей камыша, притащил охапку сухого хвороста и запалил костерок. Быстро темнело, и путники решили продолжить свои изыскания утром.

Радченко открыл консервы и распечатал пачку галет. Гречко от угощения отказался, потому что мучился изжогой еще с обеда.

– Ну, и куда дальше идти? – спросил Дима, запивая кильку водой.

– Утро вечера мудреней, – философски заметил Гречко.

Он хотел еще что-то сказать, но из камышей появились две темные фигуры. Ствол пистолета ткнулся в затылок истопника. Радченко, не успевший даже обернуться, почувствовал, как к шее приставили нож.

– Поужинали? – спросил один из незваных гостей. Голос был хриплый, простуженный. – И хорошо. А теперь подняться, расставить ноги. Руки за голову. Одно неверное движение – и завернете ласты.

После короткого обыска тот же мужик с хриплым голосом сказал:

– Берите пожитки и пошли.

– Темно уже, – ответил Радченко. – Может быть…

– Или вы идете добром, или…

– Добром, конечно, добром, – отозвался Гречко. – Раз приглашаете, пошли. Мы согласные.

* * *

На след потерявшегося мотоциклиста и его спутника Безмен вышел легко. Таксист, подвозивший до рынка лжемилиционера, недолго отбрыкивался. Только поначалу заявил, что его с кем-то перепутали, утром он якобы доставил к родильному отделению больницы женщину, у которой начались преждевременные схватки, а потом около часа прождал ее супруга, чтобы отвезти его обратно домой. Безмен терпеливо выслушал эту сказку и даже поинтересовался, кто родился у той бабы: мальчик или девочка.

Разговор происходил на пустыре у моста, место безлюдное, никто не мешал. Таксист хотел еще что-то наплести: у этого мужика фантазии на троих хватит. Но Безмен решил, что время идет, а он еще не обедал. Вытащил монтировку и раздолбал фонари и заднее стекло «Волги», потом обогнул машину и долбанул по ветровому стеклу и фарам. На глаза таксиста навернулись слезы, он только прижимал руки к груди и повторял:

– Ради всего святого… А у той бабы девочка родилась.

– Девочка? – выкатил глаза Безмен. – Не мальчик?

– Точно, девочка, – шмыгнул носом таксист.

– Значит, девочка? Младенец женского пола? Не ошибаешься?

– Не ошибаюсь. Так молодой отец сказал.

– Молодой отец сказал? – Глаза Безмена налились кровью.

Шагнув вперед, он съездил таксиста кулаком по морде, слева добавил по шее. И провел прямой правый, срубив мужика с ног. Парни поставили таксера на колени, и Безмен отвесил ему еще несколько зуботычин и разорвал мочку уха. Тогда память к дядьке вернулась, и он подробно, в живописных деталях, обрисовал мента и мотоцикл «Иж», без номера, синий, с хромированными крыльями.

От милицейской формы, что пассажир оставил в машине, таксист благоразумно избавился, бросив мундир и фуражку в мусорный бак.

Безмен лично обыскал машину, под пассажирским сиденьем обнаружил компьютерный диск в пластиковом футляре. Разочарованный результатами поисков, он еще пару раз двинул в рыло таксиста, на том и расстались. Уже в доме после обеда Безмен вставил диск в ноутбук и стал читать копии отчетов Радченко, но долго не мог понять, что это за тексты. Под записками не было подписи, только две буковки Д. Р., кому предназначались послания тоже неизвестно. Оказалось, что Д. Р. вплотную занимался поисками какой-то тетради или дневника, который вел Олег Петрушин. За последнюю неделю Д. Р. встретился с тремя десятками граждан, которые были знакомы с художником, собрал кипу его рисунков, но ни фига не нашел.

Труды пропали попусту, но одна зацепка все же имелась: истопник из санатория, некто Николай Гречко. И надо так понимать, что истопник и Д. Р. на мотоцикле отправились за десятки верст от города, на лиманы, искать то ли хижину, то ли дом художника, который он себе построил. Последняя запись сделана два дня назад, к ней прилагалась карта лиманов. На ней нарисованная от руки неровная линия, надо так понимать – путь следования этих искателей приключений. И крестик – на этом месте должна находиться та самая хибара. Д. Р. писал: «Я сканировал карту, нарисовал маршрут следования к месту, где, по словам Гречко, находится домик художника. Отправляю вам эту карту на всякий случай. Если я не вернусь, будете знать, где искать мои останки. Места там безлюдные. Кругом болота, непроходимые топи и прочая экзотика. Гречко не самый надежный проводник, но другого нет. Ноутбук, рисунки Петрушина спрятаны на бабкином подворье. Там же кое-какие личные вещи».

– На бабкином подворье? – Безмен трижды перечитал фразу и решил, что искать бабкино подворье и ноутбук нет смысла, если посчастливилось добраться до этого диска и текстов, записанных на нем. – Подворье… В нужнике небось утопил свой ноутбук, скотина.

Безмен снова уткнулся в монитор, продолжив чтение: «На лиманы мобильная связь не добивает, поэтому свяжусь с вами сам, когда все закруглю. Ориентировочно дня через два-три, хотя смутно представляю, сколько времени придется угробить на поиски. И напоследок одна просьба. Позвоните моей жене. Придумайте что-нибудь складное и убедительное, чтобы она не волновалась».

Перечитав тексты с первого до последнего, Безмен повеселел сердцем. История занятная: этот мотоциклист ищет Петрушина, человека, который нужен Безмену. Удачное совпадение. Можно прихлопнуть двух мух одним ударом.

* * *

Не откладывая дела в долгий ящик, Безмен с парнями наведались по адресу, где прописан Гречко, но дом оказался на замке. От соседей узнали, что истопник женат, но два месяца назад Нина Ивановна после ссоры с мужем ушла к своим родителям. Бабу разыскали под вечер, но она, кажется, до сих пор не остыла после того скандала. Женщина была представительная, шестьдесят четвертого размера. И Безмен поймал себя на мысли, что робеет перед этой здоровой бабой, которая к месту и не к месту вставляла в разговор слова «надо думать».

– Я вернусь к нему, надо думать, когда он уволится из своей кочегарки, – сказала Нина Ивановна. – Найдет другую работу, где, надо думать, платят деньги, а не пособие по бедности. И, надо думать, научится доносить получку до дому, а не оставлять ее в привокзальной пивной. Или в шашлычной «Парус».

– Работу я ему найду, – бездумно пообещал Безмен. – Хорошую работу. Будет деньги лопатой загребать и в потолок поплевывать, надо думать. Я, собственно, по этому поводу его и разыскиваю. Хорошая работа подвернулась. Но сначала надо бы увидеться с человеком. Поговорить. Он собирался куда? Может, уехать хотел?

– Надо думать, собирался, если его дома нет. – Нина Ивановна уперла руки в бока. – Походи по городу. Загляни во все канавы. Надо думать, там Кольку и найдешь. И поговори с ним, если этот хмырь языком пошевелить сможет.

– Поищу, – пообещал Безмен и добавил: – Надо думать, поищу.

Нина Ивановна захлопнула калитку и пошла кормить гусей. Безмен плюнул ей вслед:

– Вот же зараза.

* * *

Ближе к ночи местные парни привели в хозяйский дом человека, опытного охотника и рыболова, который взялся за приличествующее вознаграждение отыскать на лиманах хоть черта, хоть его мать. Звали мужика Владимиром Фомичом Купцовым, но откликался он и на дядю Вову.

– На тех лиманах я прятал икорку и осетрину от рыбнадзора. – Дядя Вова влил в бездонную глотку третий стопарь водки и занюхал выпивку рукавом куцего пиджачка. – Да, жил я тогда как бог. Свой домина, коптильня, гараж на две машины. И спал на матрасе с деньгами. Толстый такой матрас. Приятно прилечь. Дрыхнешь на нем, а сны только хорошие. И мысли в голове ясные, светлые. Какую девку в постель затащить? Или в какой кабак забуриться?

– И где он сейчас? – заинтересовался Безмен. – Ну, твой матрас?

– Менты распатронили при обыске, – вздохнул дядя Вова. – И товар, и деньги – все, суки, прибрали. Тринадцать лет назад эта история случилась. Свои же дружки сдали за тридцать серебреников. Убирали конкурента. По первости получил условно. А на следующий год огреб уже реальный срок. Потому что в жизни никому доверять нельзя, особенно друзьям. И денег, чтобы откупиться от легавых, уже не осталось. Суд был показательным. Тогда в краевой газете на первой полосе пропечатали. Пойман самый злостный браконьер. Я, дескать, отправлял в Москву осетровую икру чуть ли не бочками, использовал рабский труд. И лично расправлялся с ленивыми рабами, бил до полусмерти, истязал. И всякая такая муйня.

Купцов засиделся дотемна, рассказывая грустную историю своей жизни. Теперь у него уже три срока, лучшие годы остались за забором колонии. Рыбным бизнесом давно заправляют другие люди, молодые, денег у них как грязи, дяде Вове с ними не тягаться. А осетров в море почти не осталось – извели. На лиманах по-прежнему хранят рыбу, а менты в округе и местное начальство крышует браконьеров. Короче, дядя Вова хоть завтра готов двинуть в дорогу и вывести парней к тому месту, что обозначено на карте. Он рад любой работе и любым деньгам. Купцов выпил на посошок и обещал разбудить Безмена и его людей еще до первой зорьки, потому что дорога неблизкая, а переходы по болотам длинные.

Безмен с сомнением глянул на щуплого дядю Вову:

– Со здоровьем у тебя как?

– До сих пор не жаловался.

– А годков тебе сколько?

– Полста и еще трешник.

– А ты сам-то выдержишь длинный переход? – Безмен поскреб ногтями макушку. Он все еще сомневался в этом хлипком мужичке. Но выбора не было.

– Когда охота на двуногих зверей, я всегда в форме, – подмигнул Купцов. – Людская кровь… Она меня как-то бодрит, заводит. Будто прожитые годы сбрасываю. Моложе делаюсь. И премия, которую вы обещали, будет нелишней. Найдем этих бакланов, без проблем. И того…

Дядя Вова плотоядно облизнулся и ушел.

* * *

Около полудня Ольга Петровна появилась в помещении киностудии «Оникс». Она оставила машину на заднем дворе, поднялась на третий этаж и по длинному темному коридору дошагала до большой комнаты, где в два ряда стояли пустые стулья, а в углу за конторским столом скучала молодая женщина в очках с толстыми стеклами.

Узнав Дунаеву, секретарь усадила ее в единственное мягкое кресло, сказала, что режиссер Олег Сергеевич Мутовкин только что звонил, велел, чтобы до его появления Дунаева просмотрела сценарий с пятидесятой по шестидесятую страницу. Секретарь передала Ольге Петровне сброшюрованные листки. Подумав минуту, предложила чая, спросила, когда выйдет новый диск Дунаевой и состоится ли осенью ее сольный концерт в Кремлевском дворце. Подумала еще минуту и попросила автограф для себя и еще один, для близкой подруги.

Ольга Петровна, отвечая на бесконечные вопросы секретаря, успела по диагонали пробежать страниц пять-шесть, быстро сообразив, о чем будет новый фильм и какая роль ей выпала. Мутовкин замахнулся на костюмированную мелодраму с роскошными декорациями и обилием музыки. Ольге Петровне досталась роль породистой дамочки, которая гуляет в саду с молодым поклонником, а потом танцует на званом балу то ли во дворце, то ли в замке.

– Я так рада, что вы будете сниматься у Олега Сергеевича, – защебетала секретарь. – Он такой человек…

Узнать, что за человек Мутовкин, не удалось. Из темноты коридора выскочил длинноволосый, остроносенький мужчина средних лет в мятом пиджаке. Подхватив Дунаеву под локоть, затащил ее в просторный кабинет, усадил в кресло, наговорил кучу комплиментов и рассыпался в извинениях. Сев за письменный стол, сделался серьезным, постучал кончиком карандаша по столешнице и сказал:

– Ваш продюсер позвонил мне, спросил, не могу ли я занять вас в своем новом фильме… – Мутовкин говорил так тихо, что приходилось прислушиваться. Он раскачивался в кресле, запрокидывал голову к потолку и не выпускал изо рта ароматизированную сигарету. – Я никогда не отказываю людям сразу, в отличие от своих коллег я сначала думаю, а потом говорю. А не наоборот. Это предложение меня слегка удивило. Эстрадные артисты нечасто предлагают свои услуги. У вашей братии своя кормушка, очень сытная. В отличие от киношной. Но раз такое дело. Раз вам нужны деньги и тем более срочно. Нет, я не альтруист. И у меня частная киностудия, а не собес.

– Понимаю, – кивнула Дунаева.

– И я кое-что понимаю. – Режиссер возвысил голос и хитро подмигнул Ольге Петровне: – Тут дело вовсе не в деньгах. Просто сыграть в новом фильме Мутовкина – это хорошая реклама для эстрадной звезды. Это больше, чем реклама. Ведь так? Правда, поезд ушел: все роли в новой постановке давно распределены и утверждены. Но… Я не имею ничего против этого предложения. Даже наоборот – оно мне понравилось. Я просто увидел сцену бала во дворце, где вы танцуете венский вальс с графом. И решил, что это то самое, что мне надо.

– Но вы сказали, что поезд ушел.

– Не для вас. Я пригласил на эту роль профессиональную танцовщицу. Известную, но не будем называть имен. А потом вдруг решил – это как озарение в ночи, – что профессионал здесь не годится. Лицо должно быть узнаваемо. Зритель должен увидеть популярную любимую певицу. Вы играете саму себя. То есть вам ничего не нужно играть. Вас приглашают на танец, вы танцуете. Вокруг дворцовый интерьер: зеркала, позолота, гобелены ручной работы, лепнина, огромные хрустальные люстры под потолком. Звучат «Сказки Венского леса» Штрауса.

Мутовкин перестал раскачиваться, откинул за спину длинные волосы. Раздавив окурок в пепельнице, доброжелательно посмотрел на гостью и улыбнулся. Ольга Петровна улыбнулась в ответ, решив про себя, что режиссер человек немного странный, какой-то дерганый, но, кажется, дельный.

– Спасибо.

Она хотела добавить, что решилась на этот шаг конечно же не ради денег, на самом деле она давно мечтала сняться в кино. Но не просто в проходном детективе или слезливой мелодраме, а именно у Мутовкина, потому что на сегодняшний день он один из немногих серьезных российских режиссеров, чье имя вписано золотыми буквами в историю… Она не довела мысль до конца, решив, что врать сейчас необязательно, никто ее за язык не тянет. А Мутовкин выслушивает на дню столько комплиментов, что от них тошнит, уши вянут и начинается мигрень.

– Я запускаюсь уже через пять дней. – Режиссер прикурил новую сигарету. – Сначала павильонные съемки. Первой будем делать как раз бал во дворце. У меня всегда так: сначала снимаю самые сложные массовые сцены, а уж потом что полегче. Всякую там говорильню и поцелуи в диафрагму. Это очень ответственный материал, потому попрошу вас отнестись к работе серьезно.

– Само собой, – ответила Ольга Петровна, хотя собеседник не ждал ответа.

Порывисто поднявшись с кресла, он прошелся по комнате, стряхнул пепел на ковер. И стал нарезать круги, продолжая говорить на ходу:

– Я видел ваши выступления. Вы хорошо двигаетесь на сцене, прекрасно танцуете. Пару дней, начиная со следующей среды, с вами поработает наш балетмейстер и мой ассистент. С технической точки зрения никаких трудностей не возникнет. Облегчает задачу то, что вам не надо учить роль. Всего несколько реплик. Возможно, позднее доснимем сцену в саду перед началом бала, где вы гуляете с молодым поклонником. Но этот эпизод под вопросом. Нужен он или нет – станет ясно позднее. Итак, три съемочных дня. Оплата пять тысяч долларов за день. Устраивает?

– Вполне, – кивнула Ольга Петровна.

– Я не зануда, не люблю сто раз повторять одно и то же. Но хочу, чтобы вы прочувствовали всю важность моего проекта, его масштаб. Наше кино делится, грубо говоря, на два неравных сегмента. – Мутовкин, которому надоело болтаться по комнате, присел на угол стола. – Киношка для широкой аудитории. Всякие там пиф-паф или слезливая тягомотина. Такие вещи не приносят славы, но на этом можно заработать. И есть кино иного свойства. Выставочные образцы, фильмы ручной работы. Их возят на фестивали, и они не остаются без наград. Фильм «Дар» – это не ширпотреб, а настоящее искусство. Высокобюджетная постановка, выставочный образец. Могу поспорить хоть на что: через полтора года на той полке, – он показал пальцем на противоположную стену, – будет стоять полдюжины разных позолоченных статуэток. Я не самый тщеславный человек в этом городе. И все же… Славы никогда не бывает много.

Дунаева слушала молча, невпопад кивая головой. Она думала, что пятнадцать тысяч долларов за три дня танцевальных упражнений – это неплохо. То есть это хорошо, когда ты совсем на мели. А режиссер действительно неплохой мужик и к тому же не жлоб.

* * *

Мутовкин продолжал трещать и сделал остановку, когда в комнате появилась женщина неопределенных лет, одетая в короткую облегающую юбку, блузку с большим вырезом и короткими рукавами. Ноги у женщины оказались мускулистыми и жилистыми, руки длинные, на пальцах два десятка колец с крупными камушками. Женщина представилась балетмейстером Юлией Петровной, попросила гостью пройтись по комнате, покружиться, присесть и выполнить еще два десятка телодвижений. Она говорила нараспев, растягивая гласные.

Благосклонно кивнув, достала из сумочки бумажку, попросила автограф для внучки. И, пробормотав «восхитительно» и «прекрасно», с достоинством удалилась в смежную комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Мутовкин, закругляя беседу, спросил, нет ли вопросов, и выразительно посмотрел на часы, давая понять, что его время стоит куда дороже пяти тысяч баксов за съемочный день.

– Нет. – Дунаева покачала головой и раскрыла сценарий. – Но только тут на пятьдесят первой странице. Впрочем, это, наверное, неточность или опечатка. Тут сказано… Тут написано: «Между ног кавалера, танцующего с первой дамой, болтается внушительных размеров член». Надо бы вычеркнуть эту ерунду.

– Ничего не надо вычеркивать. – Мутовкин сморгнул и сжал губы. – Послушайте, вы же пришли ко мне, режиссеру авторского кино, а не к какому-то Пупкину. Я вам целый час толковал о том, что занимаюсь высоким искусством, а не дерьмо лопатой кидаю. Каким местом вы меня слушали? И каким местом вы читали сценарий? Там все сказано и расписано. Страница пятьдесят два тире пятьдесят четыре. Перечитайте сейчас же.

Дунаева пошелестела страницами. Наклонилась, постаравшись сосредоточиться на тексте. Закончив чтение, не сразу нашла подходящие слова.

– Но я… Но вы… Это как-то странно. То есть это дико, – сказала она. – Целый зал голых людей. И я среди них. Тоже голая. И почему-то танцую с голым низкорослым мужиком, заросшим волосами с головы до ног. У него короткие ноги, широкая спина и далее по тексту плоть до члена очень внушительных размеров.

– Господи, – Мутовкин шлепнул по столу ладонью, – что вас удивляет? Все ясно как божий день. Поначалу вы стесняетесь своей наготы? Стесняетесь того, что на вас смотрят сотни глаз, что все люди, присутствующие в зале, следят за вами. Ловят каждый жест. Вам не нравится ваш кавалер. Он похож на обезьяну, рожа противная, руки как грабли. Ноги как палки. Он скалит желтые кривые зубы…

– У моего кавалера еще и зубы кривые? Где вы нашли такого артиста?

– Не придирайтесь к словам. Постарайтесь ухватить суть. Послушайте. Итак, бал начинается… Никто еще не танцует. Звучит вальс. Кавалер идет к вам через зал. Вы начинаете танец. Постепенно вы отдаетесь прекрасной музыке и забываете обо всем. О своей наготе. О внешности кавалера, о его отвратительной роже. Об окружающих людях. Вы плывете по волнам вальса Штрауса, вы живете только музыкой. Вы ей дышите. Вам не нужно ничего больше. Вы не испытываете сексуальных влечений или отвращения. Вы хотите только плыть и плыть… Дышать и дышать воздухом музыки… Теперь понимаете?

– Кажется, понимаю.

Дунаева продолжала сидеть на стуле, положив руки на колени, как провинившаяся школьница. Хотя стоило бы подняться и уйти, хлопнув дверью. Надо уйти.

Мутовкин упал в кресло и стащил с босых ног туфли.

– Это арт хаус, территория чистого искусства, – крикнул он. – Законы логики, все эти «почему» и «зачем» здесь не работают. Это фильм не для кухарок и поломоек. Фильм для интеллектуалов, для людей, живущих высокими страстями, а не борщом из семейной кастрюли. Танцевальный зал – это не просто танцевальный зал. А собрание обнаженных людей – не солдатская баня. И здесь нет и намека на эротику. Это современное буржуазное общество как оно есть, это…

Дунаева поднялась на ноги.

– Простите, – сказала она. – Дальше можете не объяснять. Наверное, я слишком глупа для таких умных фильмов. Эта роль не для меня.

Мутовкин тоже встал, как был, босиком, вышел из-за стола. В этом кабинете он никогда не слышал слова «нет», тем более от женщины. Он чувствовал себя сбитым с толку, начиналась мигрень. Он целый час распинался перед этой певичкой, а Дунаева даже не хочет дослушать его монолог, понять высокий замысел картины. Странно. Все-таки эти эстрадные артистки, все как одна, с большим приветом, с мозгами, вывернутыми наизнанку. Впрочем, мозги этой бабы уместятся в кофейной чашечке.

– У вас есть два дня, чтобы передумать, – сказал он. – А потом прийти сюда, подписать договор и получить аванс. Скажем, семь тысяч американских рублей. Без налогов.

Дунаева протянула режиссеру руку и даже улыбнулась, хотя хотелось поступить иначе. Сказать, что она не снимается в порнушке, и добавить что-нибудь покрепче, от души. На языке вертелось десяток слов, первым, самым мягким в этом ряду стояла «сволочь». Но почему-то не хватило дыхания, воздуха. Она смолчала, повернулась и вышла из кабинета.

* * *

Сердце застучало неровно, пол вдруг качнулся, как уже бывало, стал уплывать из-под ног, на глаза навернулись слезы. В просторном предбаннике было пусто, даже секретаря, ту очкастую девицу, что просила автограф, словно ветром сдуло. Сквозь немытое окно долетали звуки улицы, напоминая о том, что жизнь продолжается. Дунаева присела на край стула, решив, что не выйдет отсюда, пока не успокоится. Она расстегнула сумочку, достала зеркальце и платок.

Из-за полуоткрытой двери слышался голос балетмейстера.

– Дунаева ни на что не годится, – пела Юлия Петровна. – Двигается, как паралитик. Грация, как у старой, заезженной кобылы. На эту роль нужна барышня помоложе и посимпатичнее. Дунаева вышла в тираж, ее звезда закатилась, но она этого еще не понимает. Вы сделали ей великое одолжение, а она стала ломаться, как примадонна. Ваше золотое сердце, ваша доброта, ваше безграничное терпение когда-нибудь выйдут вам же боком. А с этой певичкой я бы и разговаривать не стала. Глянула на нее разок и завернула прямо с порога. Иди гуляй…

– Не рубите сплеча, – вяло запротестовал Мутовкин. – Мне она показалась стильной штучкой. Хотя разговаривать с ней трудней, чем с моим секретарем.

– Вы так мудры в своих фильмах и так наивны в жизни… – Юлия Петровна заговорила быстрее. – Вчера, когда в семье я объявила, что к нам придет Дунаева, мой старший внук Эдик залез в Интернет. И нашел про нее что-то вроде статейки. Оказывается, старший брат Дунаевой – настоящий маньяк. Он убивал… насиловал и зверски убивал женщин. А младшая сестра будто бы знала обо всех его кровавых делах, но в милицию не сообщила. И последовала новая череда жестоких убийств. Там и фотографии жертв были. Разрубленные на куски трупы, кровь… Господи, у меня просто кровь в жилах остановилась, когда я взглянула на экран монитора.

– А вы не смотрите, – посоветовал Мутовкин. – И не читайте всякую белиберду, что сливают в Интернет. Кстати, я иногда понимаю всех этих маньяков, убивающих женщин. У самого, знаете ли, время от времени руки чешутся. Взять придушить какую-нибудь стервозу в юбке. А потом башку ей оттяпать тесаком. Или так: сначала башку оттяпать, а потом выпотрошить.

– Какой вы кровожадный.

Балетмейстер заливисто расхохоталась. Дунаева медленно поднялась со стула и по темному коридору зашагала к лестнице.

Глава четырнадцатая

Радченко проснулся от крика чаек. Он сбросил с себя зловонную, пропахшую тухлой рыбой мешковину, сел, сунул ноги в резиновые сапоги и осмотрелся по сторонам. Помещение напоминает солдатскую казарму или барак для заключенных. Постройка сделана из негодных бросовых досок, вдоль стен двухъярусные нары, сбитые из неструганой доски. Вместо матрасов подстилки из соломы, накрытые тряпьем, вместо подушек – скатанные телогрейки. На втором ярусе спит истопник Гречко. Он тихо стонет, будто заново переживает все страхи вчерашнего дня.

– Эй! – Радченко потормошил истопника за плечо. – Просыпайся.

Истопник застонал громче, перевернулся на другой бок и затих.

– Вот черт! – Дима плюнул на земляной пол.

Сквозь дыры в крыше пробивается солнечный свет, в дальнем углу на ящике возле горящей керосиновой лампы устроился пожилой мужик с неряшливо стриженной, клочковатой бородой. Склонившись над мятой газетой, он силится прочитать текст. Человек одет в майку, разорванную на груди, и зимние подштанники с начесом, которые держатся на красных подтяжках.

Радченко привычно посмотрел на запястье руки, но часов на месте не оказалось. В проходе между шконками валялись торба и рюкзак, такой тощий, что в него можно не заглядывать. Торба тоже оказалась пустой: ни консервов, ни галет, ни фонарика. Только кусок бельевой веревки и завернутое в бумажку лезвие бритвы. Радченко сунул находки под соломенную подстилку. И на всякий случай пошарил в рюкзаке: из вещей – ничего, кроссовки, разумеется, исчезли. Кто-то позарился даже на пару дырявых носков. Поднявшись на ноги, Радченко пошарил по карманам, вытащил мятую пачку сигарет и зажигалку, которую вчера почему-то не отобрали при обыске. По проходу дошагал до старика, читавшего газету, присел рядом на ящик и угостил незнакомца куревом.

– Федосеич, так меня тут кличут. – Мужчина с достоинством поправил подтяжки и протянул руку, на которой не хватало трех пальцев. – Вас привели, когда я уже спал. Я тут в бараке вроде дежурного. Или старосты. Подметаю и все такое. За территорией смотрю, ну, чтобы порядок был. По моей инвалидности и по возрасту другой работы не нашлось. А вы как тут оказались?

Радченко выложил свою историю. Мол, искал старого друга, который поселился где-то на лиманах. А в сумерках двое мужиков вышли из камышей, показали ствол и полный привет. До лагеря шли часа два, чуть не утонули. Потом оказались в этом бараке, легли на нары – и вот оно утро.

– Сунулся в рюкзак – а там блохи на аркане, – добавил Радченко.

– Это кто-то из начальства вещи ваши взял, – ответил Федосеич. – Ну, вроде как на проверку. Чтобы чего не вышло. А так тут ребята хорошие, работящие и тверезые. Потому как сухой закон. Им чужого не надо.

Радченко разглядел, что старик читает позавчерашние «Известия», в которые были завернуты его кроссовки. Федосеич перехватил взгляд и сказал:

– Я газет четыре месяца не видел. А про ботинки свои у начальства спроси. Бугор, ну, то есть начальник артели, строго наказал: как проснетесь, чтобы к нему в палатку шли. По одному. Поговорить хочет. Зовут его Таранов Василий Сергеевич. Мы промеж себя его Тараном зовем. Потому что мужик он дельный, умный и с характером. Хоть и строгий, но душу человеческую понимает. Спросит тебя, как, мол, и что. А ты честно ему и расскажи.

Радченко угостил Федосеича второй сигаретой и задал вопросы, вертевшиеся на языке. Старик вдыхал табачный дым, надолго задерживая его в груди, даже закрывал глаза от удовольствия. Он охотно объяснил, что тут находится коптильня рыбной артели «Меридиан». Есть на самом деле такая артель или нет ее – кто знает? Но рыбу на вездеходе привозят исправно. Люди, все двенадцать работяг, заняты в цехе целый день. Контингент разный, кто добровольно нанимается, ишачит все лето и осень за похлебку, а деньги получает под расчет в конце сезона. Есть и те, кого сюда пьяными привозят. Проспится человек – и на работу. Перевоспитываться трудом – это же на пользу, а не во вред. Кормят, постель, крыша над головой и свежий воздух. Чего еще для жизни надо? Только труд, труд и труд – больше ничего. Питание бесплатное. Вот только с куревом беда, вторую неделю не выдают.

Сам Федосеич тут второй сезон, в прошлом году, когда этот барак строили, циркулярка ему три пальца оттяпала. Но и в этом году его взяли вроде как ветерана, пострадавшего на трудовом фронте. Учли прежние заслуги. И работа не бей лежачего. Вечером рыбьи потроха надо вывалить в яму, утром прибраться, в обед миски расставить, а потом помыть. Короче, полный курорт. И с деньгами обещают в конце сезона не обидеть. Правда, путина только начинается, теперь дел сильно прибавится, но Федосеич никогда сачком не был.

– И тебе какая работа найдется, – он озорно подмигнул глазом, – я уж похлопочу, слово замолвлю. Ну, кому надо. Ты малый из себя здоровый. Такие на коптильне нужны. Без копейки не останешься. В ноябре, как путина кончится, все выдадут.

– Я вообще-то работу не ищу, – ответил Радченко.

– Не человек ищет работу, а работа ищет человека, – философски заметил старик и подмигнул другим глазом. – Я так тебе скажу: пока силы есть, от работы не бегай. Не бойся ее, пусть она тебя боится.

И склонился над газетой.

* * *

На скоростном лифте майор Девяткин и старлей Лебедев взлетели на последний, тридцатый этаж. Возле дверей их встретил молодой человек приятной наружности, одетый в спортивный клетчатый пиджак и светлые брюки. Представившись Павлом, парнишка провел гостей через лабиринт коридоров в огромную гостиную с видом на одну из главных магистралей Москвы. Хлопнул в ладоши и, когда появилась женщина в строгом платье, попросил принести гостям кофе. Павел сказал, что отец сейчас занят, придется немного подождать.

– Папочку кормят. – Молодой человек скривил губы в презрительной ухмылке. – Кормят с ложечки.

И, попрощавшись, ушел.

– Красиво жить не запретишь, – сказал старлей Лебедев, разглядывая мебель и картины на стенах. – Господи, и откуда у людей такие бабки? На помойке, что ли, находят?

– Поищи и ты. Авось повезет.

Девяткин, усевшись в кресло, обитое гобеленовой тканью, раскрыл блокнот с записями и пробежал взглядом по рукописным строчкам. Два дня он копался в архиве, сверяя географию гастролей Дунаевой с нераскрытыми заказными убийствами, совершенными за последние три года. Математика занятная.

Итак, Дунаева рассказала, что на гастролях в Саратове, состоявшихся в марте позапрошлого года, видела в сумке своего любовника пистолет с глушителем и запасную обойму. В то время, когда проходили гастроли, в городе застрелен предприниматель Рафик Осипян. Он вместе с водителем и сыном семи лет, как всегда по четвергам, возвращался из тира. Машина выехала с территории спортивного общества. Дорога узкая, слева частные гаражи, справа заросли кустарника. Убийца вышел на дорогу, когда его и машину разделяли метров тридцать. Он произвел четыре выстрела. Два в водителя, которого убил наповал первой же пулей. Машина продолжила движение, Рафик Осипян даже не успел пригнуться. Он получил одну пулю в грудь, а вторую в лоб. Ребенок, сидевший сзади, не пострадал. Но убийцу он не видел, вспомнить ничего не мог. На месте преступления нашли гильзы, из тел извлекли пули. Боеприпасы фирменные, «астра» испанского производства.

Два месяца спустя на гастролях в Питере Дунаева видела у своего любовника другую пушку. Назвавшись агентом военной контрразведки, Перцев не прятал оружия, ствол лежал в его спортивной сумке под стопкой рубашек. Тогда же в Питере был застрелен бизнесмен Сергей Самсонов. Он поставил машину на стоянку и пешком направился к дому. В темном дворе столкнулся с неизвестным, который произвел два выстрела с расстояния пяти метров. Оба ранения смертельные. По мнению экспертов, изучивших гильзы и пули, стреляли из пистолета «глок».

Еще через полтора месяца, когда Перцев якобы вернулся из заграничной командировки, в столице было совершено покушение на Алексея Протасова, хозяина этой квартиры. Бизнесмен после бани направлялся к молодой любовнице, которой два месяца назад купил квартиру в районе Речного вокзала. На выходе из бани он отпустил охрану и водителя, сам сел за руль. Убийца ждал его в подъезде, между вторым и третьим этажом. Лифт оказался сломан, бизнесмен пошел по лестнице и получил две пули в спину. Он упал на ступеньки спиной и приготовился умереть, когда незнакомец опустил ствол и хотел добить свою жертву выстрелом в голову. Но патрон перекосило, выстрела не последовало. Человек засунул пистолет под брючный ремень и достал нож. Но тут дверь на третьем этаже распахнулась, на площадку вывалилась компания подгулявших студентов. Убийца исчез, не закончив работу. А Протасова доставили в больницу, где лучшие врачи неделю боролись за его жизнь.

– М-да, живут же люди, – вздохнул Лебедев. Он допивал кофе и любовался видом из окна. – Ох как живут. Блин, а когда нам зарплату прибавят? Одни разговоры, а денег – хрена.

– Даже если зарплату увеличат в пять тысяч раз, ты не сможешь купить последний этаж этого дома. Поэтому не вздыхай понапрасну, – посоветовал Девяткин. – Зависть укорачивает человеческую жизнь. Это научно доказанный факт.

Закончив фразу, Девяткин поднялся на ноги. Та самая женщина в строгом платье вкатила в комнату инвалидное кресло. Человек, сидевший в нем, напоминал покойника. Мертвенно бледная кожа, запавший рот, глаза, спрятанные под густыми бровями. Ноги закрыты клетчатым пледом.

– Вы обещали, что отнимете у меня только пять минут. – Протасов говорил неразборчиво и медленно, с усилием выдавливая из себя слова. – Время пошло.

– Не пять, всего две минуты. – Девяткин вытащил из папки две фотографии Перцева и подержал их перед глазами бывшего бизнесмена. – Я хочу услышать ответ: это он?

– Он, – не раздумывая, кивнул Протасов.

– Ошибки быть не может? Точно он?

Долгая пауза. Девяткин успел подумать, что Протасова чудом вытащили с того света. Он жив по недоразумению. Одна из пуль задела позвоночник. У него отнялись ноги, проблемы с координацией движений и речью. Предстоят еще две операции за границей, но врачи все равно не поставят его на ноги.

– Я не ошибаюсь, – процедил Протасов. – Ошибся один раз в жизни. В тот проклятый вечер. Когда после бани отпустил охрану.

– Еще один вопрос, последний: вы сможете опознать этого человека в суде? Если, конечно, мы его поймаем. Я думаю, так и будет.

Протасов минуту собирался с силами и наконец ответил:

– Ни в какой суд я не поеду. Авось дольше проживу. Я хочу жить.

– Больше вопросов нет, – сказал Девяткин и дал знак Лебедеву, что пора уходить.

* * *

Радченко вышел из темного барака и огляделся по сторонам. Вокруг плоская песчаная отмель, со всех сторон камышовые заросли. Справа и слева приземистые постройки, сбитые из потемневших от времени досок. Над одним из бараков поднимается дымок, стало быть, это и есть коптильня. Где-то пыхтит дизель. Впереди длинный стол, над которым натянут брезентовый тент – видно, здесь кормят работяг. За ним кухня с высокой железной трубой и большая будка сортира. Еще на отмели умещается три большие армейские палатки, одна стоит особняком, ближе к камышовым зарослям. И остается много свободного места. В тени одного из бараков три мужика режутся в карты, еще двое, покуривая, болтаются возле кухни. Значит, сигареты сюда все же попадают, только не всем достаются.

– Это тебя, что ли, ночью привели? – Впереди выросла фигура долговязого мужчины в пиджаке на голое тело, офицерских галифе и фуражке, верх которой выцвел до белизны. – Тогда пошли со мной.

Дошагав до крайней палатки, человек подергал за шнурок и, когда тренькнул колокольчик, спросил, можно ли пустить парня, что привели накануне.

– Пускай, хрена ты спрашиваешь? Интеллигент вшивый.

Радченко поднял полог, сделал шаг вперед и остановился. За столом на самодельном табурете сидел мордастый дядька в шортах и майке без рукавов. На подбородке косой шрам от ножа, на щеках трехдневная щетина.

В глиняной плошке огурцы и свежие помидоры, на тарелке рыбные кости и половинка вареной картофелины. Видимо, Таран только что отобедал или позавтракал. Значит, настроение хорошее. Самое время для разговора. Хозяин кивнул на свободный табурет, достал из-под стола початую бутылку и стакан. Налил на два пальца и, влив в горло спирт напополам с водой, высосал спелый помидор.

– Ну, рассказывай. Как звать? Из каких краев будешь? Кто такой? И какая нелегкая сюда занесла?

Он положил ручищи на стол, склонив голову на бок, приготовился слушать.

– Зовут меня Дмитрием. Неделю назад приехал из Москвы в Краснодар, – начал рассказ Радченко, решив про себя, что перед ним человек тертый жизнью и проницательный. Врать надо убедительно. – А тут такая погода, прекрасная.

Радченко представился сотрудником крупной торговой фирмы и неторопливо выложил свою историю. Хотел отдохнуть, съездить к морю, а заодно повидаться со старым армейским другом, с которым не виделся… Нет, теперь уже и не вспомнить сколько лет. Зовут армейского приятеля Олегом Петрушиным, он художник, талант от бога. Но искусство не кормит, поэтому Петрушин подрабатывал в котельной истопником. Но с другом случилась беда, по пьяной лавочке его подстрелил какой-то отморозок. Радченко разыскал напарника Петрушина, посидели, выпили, и тут в голову пришла мысль…

Рассказ катился, как река по гладким камушкам. Радченко вспомнил армейские годы, одну девицу, за которой ухаживали вместе с Петрушиным. А девчонка положила глаз на молодого лейтенанта, выскочила замуж. Тогда это приключение казалось трагедией всей жизни. Потом, уже на гражданке, друзья выпили море пива в Москве, когда Петрушин учился на художника, а Радченко зачислили на экономический факультет политехнического института. Правда, позже его турнули, но это к делу отношения не имеет. Язык работал сам собой, а Радченко думал, что начал он не так, ни с того. Да и вообще история не самая убедительная. С другой стороны, ничего другого он и придумать не мог, следующим в эту палатку вызовут Гречко, зададут ему те же самые вопросы. Что тогда?

Таран рассеянно кивал головой, смолил сигарету. Плеснул в стакан спирта с водой и прикончил свое пойло одним глотком. Он шлепнул ладонью по столу и сказал:

– Ты книжки писать не пробовал?

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что у тебя бы это получилось – истории сочинять. Особенно для детей. И юношества. Ты искал на лиманах домик какого-то там художника, которого не видел хрен знает сколько лет. Хотел забрать его рисунки. На добрую память. А я должен в это верить?

– Но я рассказал все, как есть. – Радченко прижал руки к груди. – У меня характер авантюрный. Люблю приключения, дальние походы и все такое. Другой бы на лиманы не сунулся, а я запросто.

– А это что? – Таран показал пальцем в дальний угол палатки, где на мешковине лежали ружейный обрез, пакет с патронами и пистолет. – Хочешь, за тебя расскажу? Купил ты это дело на рынке в Краснодаре. Так, для самообороны, потому боялся встретить людей, которые не в ладах с законом. Правильно?

Радченко хотел что-то сказать, но хозяин только рукой махнул.

– Ладно, не балаболь, – поморщился он. – Пожалей мои уши. Они ведь завянут, даже не успев расцвести. Пышным цветом.

Таран поднялся, откинув полог палатки, вышел на воздух. Свистнул, что-то сказал на ухо своему порученцу и вернулся обратно. Молча посидел за столом, угостился спиртом и сказал:

– Лекарство, помогает от всего на свете. От поноса, от жары. Но главное – от бессонницы. Что не доспал ночью, наверстываю днем.

На палатку легли чьи-то тени, порог перешагнул худой загорелый мужик. Радченко взглянул на него – и захотелось перекреститься. Русые волосы, повисшие грязными сосульками, достают до плеч, щеки ввалились. К ветхой майке прилипла рыбья чешуя. Штаны обрезаны чуть ниже коленок, а на ногах резиновые галоши. Радченко узнал художника с первого взгляда, хотя видел его лишь на фотографиях годичной давности, что показывала Дунаева.

За этот год он почти не изменился, только похудел и отрастил волосы, потому что штатного парикмахера в артели, видимо, не было. Двигался Петрушин как-то неуверенно, робко, словно боялся, что хозяин палатки поднимется из-за стола и заедет ему по голове табуреткой. И еще эти глаза… Какие-то странные, потухшие, мертвые, как у дохлой рыбы. Впрочем, для покойника внешность просто потрясающая. За свою адвокатскую практику Радченко навидался всяких видов, в том числе был свидетелем того, как мертвые превращались в живых и наоборот. Но к этому явлению оказался не готов.

– По вашему указанию прибыл, – по-военному отрапортовал Петрушин.

– Присаживайся… – Таран улыбнулся, показывая на свободный табурет. – У меня для тебя сюрприз. Добрая новость.

Петрушин осторожно присел на край табурета. Сюрпризов он ждал только неприятных, а добрых вестей не получал месяцами.

– Вот у нас какое трогательное событие, – Таран показал пальцем на Радченко, – армейский друг у тебя объявился. Столько лет не виделись. А он искал тебя в Краснодаре. С ног сбился, столько людей побеспокоил. А потом узнал, что у тебя домик на лиманах. Собрался, подпоясался и двинул сюда. Жизнью рисковал, по болотам лазил. Так хотел старого корешка обнять. Я и сам растрогался. Как говорится, только раз бывает в жизни встреча…

Таран засмеялся. Петрушин сидел неподвижно, опустив взгляд, разглядывал хлебные крошки на столе. Радченко гадал про себя, чем закончится долгожданная встреча армейских друзей. Хороших вариантов не просматривалось.

– Ну, ну же, кореша, – улыбался Таран. – Встаньте, обнимитесь. Поговорите за жизнь. Вспомните ту девку, что вышла замуж за лейтенанта. И выпьем по сто наркомовских грамм за воскрешение из мертвых. Нечасто такое случается. Да? Олег, ведь тебя подстрелили, правильно? Тогда почему не закопали?

Петрушин уже открыл рот, но Таранов неожиданно подскочил с места и ударом ноги выбил из-под него табурет. Когда художник грохнулся спиной на пол и попытался встать, Таран подметкой башмака наступил ему на живот и, пригнувшись, ударил кулаком по лицу. Размахнулся и вделал еще раз, целя костяшками пальцев в ухо. И снова ударил с разворота, по скуле. Левым кулаком въехал в шею с такой силой, что голова Петрушина запрокинулась назад. Таран отступил в сторону, перевел дыхание и как ни в чем не бывало сел за стол.

– Теперь пошел вон, – приказал он художнику. – Падаль.

Когда тот выполз из палатки, Таран глянул на Радченко.

– Ты басни сочиняешь, а вместо тебя страдают посторонние люди, – сказал он. – Запомни сразу и навсегда. Мужики тут честные, работящие. Они не любят художественный свист. Если уж станешь что о себе рассказывать, говори правду. Понял?

Дима молча кивнул.

– Благодари судьбу, что ко мне попал, а не утонул в болотах, – продолжил Таран. – Кстати, ты в шахматы играешь?

– Второй разряд, – похвастался Радченко.

– Отлично, – кивнул хозяин. – А то здешние парни в основном режутся в секу и буру. А я в эти игры столько лет играл, что они мне давно поперек яиц. Теперь шахматы подвигаем. Кроме того, в моей артели сейчас людей не хватает. Четверо убыли в самое неподходящее время. В бессрочный отпуск ушли. Такие дела. А тут дел подвалило выше крыши. И еще подвалит. Только успевай поворачиваться. Для начала будешь на подхвате у Федосеича. А потом другую работу подберем. К холодам, как море и лиманы начнут замерзать, закрою все процентовки и отслюнявлю столько целковых, сколько заработал. Без обмана.

Радченко молча кивал головой, будто соглашался. Задерживаться тут до холодов в его планы не входило, можно намылить лыжи хоть завтра же. Словно угадав его мысли, Таран заявил:

– Бегать не советую. Потому что отсюда только два пути. Или в болото, на корм головастикам, или обратно. Местности ты не знаешь, далеко не уйдешь. Тебя вернут. А за побег выдеру ползарплаты. Кроме того, испортишь отношения с моими парнями. Им не нравится, когда работяги на лыжи встают. Если случится вторая попытка… Что ж, тогда не обижайся. Ни на бога, ни на меня. Потому что предупрежден. Завтра жду тебя в это же время.

– В шахматы поиграем?

– Нет, я все-таки хочу услышать правду. Кто ты такой, с какой ветки свалился. И так далее. Со всеми остановками.

* * *

Ольга Петровна видела из окна второго этажа, как возле дома остановился темный «лендровер», с водительского сиденья выбрался щуплый мужчина в мятом плаще поверх костюма. Он посмотрел на небо, горестно покачал головой – видимо, отметил про себя, что зарядивший дождик – это надолго. Отсюда, с высоты, хорошо видна большая плешь, замаскированная жидкими прядями волос, зачесанными с боков на макушку. Мужчина передвигался мелким гусиным шагом, ставил ноги елочкой, будто боялся потерять равновесие и упасть.

Это был Иван Егорович Товстун, человек с широкими полномочиями, порученец и доверенное лицо одной важной шишки, которая держала всю Рублевку и чье имя здесь не принято было произносить вслух, особенно на ночь глядя. Товстун медленно поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Ольга Петровна, не ждавшая гостей, вбежала в спальню, сбросила халат и, пока порученец барабанил в дверь, успела надеть светлую блузку и темные брюки. Когда замок щелкнул и дверь распахнулась, Товстун уже потерял остатки терпения, но уходить не собирался.

– Стучу, стучу… – Он шмыгнул носом и растянул в улыбке тонкие бесцветные губы. – И ни ответа, ни привета. Добренький вам денечек. Хорошо выглядите.

– Господи, если бы я знала, что это вы, бежала бы побыстрее, – соврала Ольга Петровна. – Проходите.

Товстун не нуждался в приглашениях. Он скинул у двери тяжелые ботинки с толстыми каучуковыми подметками, пожаловался на погоду, которая, как всегда, не балует, и на свой радикулит, который еще хуже проклятого дождя. Прошел в гостиную и, развалившись в кресле у камина, отказался от чая или рюмки коньяка.

– Разговорчик у меня минутный, – сразу предупредил Иван Егорович. – Не задержу. Короче, тут небольшая заминочка с вашим платежом за охрану вышла. Все граждане, проживающие у нас, вносят плату за год вперед. А вы помесячно. Так вот, просрочка уже полгода.

– Какой пустяк, я заплачу. – Ольга Петровна подумала, что Товстун не за этим пришел и вообще ему до фонаря всякие там платежи и прочая ерунда. – Не беспокойтесь, на этой неделе внесу плату.

– Да, да, – рассеянно кивнул порученец. – Но пока охрана с вашего дома снята. Это так, к сведению. Я, собственно, по другому вопросу. У вас с супругом сейчас идет развод, дележ имущества. Я-то знаю, что это – долгая песня. Сам разводился, господи, столько хлопот. Врагу не пожелаю. И сколько будет тянуться эта канитель – неизвестно. Может, квартал, может, год или того дольше.

– Да, это долгая песня, – кивнула Дунаева, пытаясь догадаться, куда клонит этот субъект и зачем, собственно, пожаловал.

– Вот и я про то же – долгая песня. Пока на дом покупатель найдется, пока сделку будете заключать. Вы же с мужем поровну делите имущество? Ну, вот. Словом, все это время вы собираетесь жить тут, в этом доме? Так я понимаю?

– Вы всегда все понимаете именно так, как нужно, – отвесила неуклюжий комплимент Дунаева. – И входите в положение.

– Но не в этот раз. – Товстун сделался грустным, будто его только что оскорбили в лучших чувствах. Он назвал имя своего благодетеля и покровителя, сказал, что именно он прислал Ивана Егоровича на эти переговоры и добавил: – Вы же не станете отказывать этому человеку? И я говорю – ему не надо отказывать. Нельзя. А просит он об одном маленьком одолжении. И не только он, многие жители нашего поселка просят об этом. Чтобы вы, ну, пока тянется вся эта бодяга с разводом и дележом, пожили где-нибудь… Ну, в другом месте.

Дунаева оказалась не готова к этому пассажу, не сразу нашлась с ответом.

– Это наш дом и наша земля, – твердо ответила она. – И я буду жить здесь, сколько захочу.

– В этом поселке не селятся всякие там артисты и куплетисты. – Товстун, кажется, ожидал именно этого ответа. – Таковы правила. У артистов – своя вотчина. А здесь живут самые солидные и самые уважаемые люди этой страны. Сюда нельзя прийти с мешком грязных денег и стать собственником дома и земли. Существует некий ценз. Ваш муж был большим бизнесменом, не более того, просто бизнесменом. Но у него были связи, общественное положение. Поэтому вы здесь. Теперь о его бизнесе и связях надо говорить в прошедшем времени.

– Это не меняет дела.

– Это многое меняет. – Губы Товстуна сделались серыми, глаза сузились в злом прищуре. – Но сейчас речь не об этом. В Интернете появились всякие скабрезные статейки о вас и вашем брате, который убивал женщин. Я не знаю, правда все это или ложь. Не знаю и знать не желаю. Но люди, ваши соседи, многие жители поселка, того мнения, что вам лучше уехать. На то время, пока ваш дом не будет продан. Они не хотят жить с вами по соседству. Не хотят вас видеть. И мой, – Товстун снова помянул имя своего благодетеля, – очень об этом просил. В ваших же интересах пойти навстречу людям.

– Я никуда отсюда не уеду. – Голос Дунаевой оставался спокойным. – Так и передайте жителям поселка. Или объявление на воротах повесьте. Крупными буквами: «Дунаева здесь жила и будет жить дальше».

– Жаль, что не смог вас убедить. – Товстун поднялся, вышел в прихожую и, присев на стул, стал натягивать свои башмаки. – Со мной всегда так: не умею людей уговаривать. Растяпа – одно слово. Потому что всегда напрямик говорю. Другой бы на моем месте навел тень на плетень. Ля-ла, три рубля… Целую серенаду спел. А я – напрямик. Все как есть выкладываю. Только учтите, что охрана с дома снята. Камеры наблюдения не работают. Если, не дай бог, что случится… Ну, мало ли… Сами знаете, времена неспокойные. Если что – я вас предупреждал. И предостерегал.

– А что может случиться? Что именно?

– Ну, пожар, например, – без запинки ответил Товстун. – Или ограбление. С тяжелой травмой. Черепномозговой, например. Или возьмет одинокая женщина да и удавится. От тоски и безысходности. Чего не бывает. Я всякого навидался.

Он завязал шнурки, накинул плащ и ушел, вежливо попрощавшись с хозяйкой. Ольга Петровна слышала, как заработал двигатель и машина отъехала от дома. Она будто боялась, что внизу ее разговор подслушают, поднялась в спальню, минуту раздумывала, кому бы позвонить. Кажется, давняя знакомая, администратор московской филармонии Лида Карасева, говорила, что осень обещают дождливую, самое время увозить стариков с дачи. Значит, сейчас в доме уже никто не живет. И можно попросить ключи, Лида не откажет. Дунаева пробудет на даче неделю, а там подыщет другой вариант, что-нибудь поприличнее. Городскую квартиру, пусть скромную. А денег займет у той же Карасевой. Хотя нет, у Карасевой никогда лишней копейки не водилось.

– Только неделю поживу на твоей фазенде, – сказала она в телефонную трубку. – Максимум десять дней.

– Пожалуйста, Оля, живи хоть до снега, – ответила Карасева. – Но тебе там неудобно будет. Это не дача, а дом в деревне. А сама деревня – лишь название. Одна улица, несколько домов и развалившийся клуб. Удобства во дворе, изба старая.

– Мне понравится, – ответила Дунаева. – Лишь бы уехать отсюда. Скоро на улице пальцем начнут показывать. И камни в спину кидать. Как проклятая тут. Целыми днями за порог не могу носа высунуть. Не хочу тут больше жить. И точка.

– Тогда приезжай за ключами, – сказала Карасева. – И не волнуйся ни о чем. Все срастется.

Через час Дунаева спустилась в гараж, положила в багажник чемодан, а на заднее сиденье дорожную сумку, выехала за ворота поселка и вздохнула с облегчением.

* * *

Остаток дня Радченко махал лопатой, копая две глубокие ямы. Одну – под новый сортир, вторую – для рыбьих потрохов. Федосеич сидел сверху на песочке, неторопливо читал газету и давал ценные указания. Иногда он бросал в яму бутылку с водой, теплой и солоноватой. Обедом Радченко не покормили, а за ужином усадили за общий стол с краю. Он ловил на себе равнодушные взгляды мужиков, хлебал рыбную похлебку, а потом дотемна мыл алюминиевые миски. Когда совсем стемнело, поплелся к бараку, чтобы упасть на койку и отоспаться. Но тонкий голос Федосеича остановил его.

– Небольшое дело осталось, – сказал старик. – И надо бы сегодня его добить. Завтра другая работа будет.

– Что за дело?

– Старый сортир весь в дерьме, – усмехнулся Федосеич. – Бугор приказал почистить. Я тебе лампой посвечу.

Радченко вернулся в барак за пять минут до полуночи. Все мысли о побеге выветрились из головы. Сил хватало только на то, чтобы ноги передвигать. В полутьме горели две керосиновые лампы, одна у дверей, другая в дальнем конце барака. Это дежурный Федосеич все мусолил свою газету, словно хотел выучить ее наизусть. Работяги, кажется, спали. Где-то рядом нары художника, но где… Радченко взял керосиновую лампу, посветил на истопника.

Гречко лежал на верхней шконке. Он поджал ноги, будто живот схватило, одну ладонь подложил под щеку. Под правым глазом виднелся фиолетовый синяк, верхняя губа надулась и посинела. На щеке ссадина, царапины на шее. Видно, в палатке бугра ему навешали кренделей.

– Убери лампу. – Гречко шепелявил и причмокивал губами. – Дернуло меня с тобой связаться.

– Ничего, завтра авось легче будет.

– На том свете легче будет. Господи, говорил же тебе: не хрена сюда переться, – прошептал истопник. – Говорил ведь – нарвемся. И нарвались. Сволочь ты упрямая. Гад.

– Эй, кому не спится в ночь глухую? – Голос, кажется, доносился с потолка.

Радченко поставил лампу на ящик, хотел обернуться, но не успел. Какой-то человек прыгнул ему на плечи с соседних нар. Вцепился твердыми пальцами в шею. Радченко, крутанувшись, сбросил человека с плеч, но тут кто-то ударил его в колено каблуком сапога. Кто-то, подкравшись сзади, набросил на голову кусок мешковины. Кто-то навернул кулаком в живот. Радченко старался сорвать с головы мешковину, наступил на чью-то ногу, потерял равновесие и оказался на полу. Попытался встать и получил по затылку. Он хотел заползти под нары, но на руки наступали ногами. Снова ударили по голове чем-то тяжелым. Кто-то прыгнул коленками на спину. И наступила темнота.

Радченко пришел в себя среди ночи. Он лежал на земляном полу между коек. В голове гудел растревоженный пчелиный улей, изо рта сочилась слюна пополам с кровью, а ребра болели так, будто по ним танк проехал, а следом прошел стрелковый батальон. С пятой попытки удалось встать на ноги и доковылять до задней стены, где все шуршал газетой Федосеич. Старик глянул на физиономию молодого напарника, хмыкнул и протянул ему пластиковую бутылку с водой.

– Легко отделался, малый, если ходить можешь, – сказал старик. – Это тебя прописывали. Завтра учить уму-разуму станут. Готовься.

Радченко сел на пол, приложил к разбитым губам горлышко бутылки и сделал несколько жадных глотков.

– А послезавтра что? Наверное, уже выписывать будут. В смысле, на тот свет?

– Это смотря по поведению. – Федосеич достал откуда-то из кальсон вяленую рыбешку с большой головой, помял ее и начал чистить. – Тут ребята работящие. Трудовую копейку в поте лица добывают. Есть у людей свои, как бы это правильно выразить… Трудовые традиции, что ли. А молодых всегда учат. Так что тут без обид.

– А я и не обижаюсь, – сказал Радченко. – Умереть ученым человеком это ведь приятнее, чем сдохнуть неучем. Правильно?

Вместо ответа старик засмеялся, будто ворона закаркала.

Глава пятнадцатая

Камышовым зарослям не было конца, а проводник дядя Вова Купцов уводил все дальше, в глубь лиманов. Шли гуськом, за старым браконьером шагал Безмен, за ним краснодарский авторитет Шест, а дальше пять вооруженных парней с карабинами и охотничьими ружьями. Болота обходили стороной, шли краем до тех пор, пока не выходили на твердый грунт. И тогда делали десятиминутный привал, скидывали с плеч рюкзаки и оружие, пили воду и наскоро перекуривали.

Безмен не умел ориентироваться по компасу или солнцу, просто механически шагал за проводником. Часа через три трудная дорога порядком утомила, хотелось вернуться обратно к машинам, спрятанным в тростнике, разложить сиденье и забыться сном. Солнце выглянуло из облаков только в полдень и стало припекать, будто наверстывая упущенное. Безмен по примеру дяди Вовы обмотал голову мокрой тряпкой, и зашагалось легче.

В два тридцать группа вышла на небольшую песчаную отмель и устроили получасовой привал. Перекусили бутербродами, разлили по кружкам кофе и выкурили по сигарете. Безмен, утомленный переходом, сидел в тени и думал, что выдержит эту гонку недолго. Может быть, еще час, может, чуть больше. А дальше сдохнет. Просто повалится бездыханный на землю и не встанет. А вот дядя Вова Купцов, вопреки ожиданиям, оказался мужиком хоть и хлипким на вид, но жилистым и выносливым как ишак.

– Подъем, – скомандовал Купцов. – Пора, орлы. Надо дотемна добраться до места.

Безмен безропотно поднялся, повесил на плечо карабин, поднял тощий рюкзак. Ноша показалась такой тяжелой, как будто кто-то ради хохмы навалил в мешок булыжников. Безмена шатнуло, но он, не желая показывать свою слабость, крикнул громче проводника:

– Сказано: подъем. Что вам тут лежбище котиков? Быстро встали.

И снова потянулись заросли тростника, болота, отмели, озера жидкой грязи, вонючей до невозможности, и снова камыши и тростник. Безмен с ненавистью глядел в спину дяди Вовы, дожидаясь, когда тот устанет по-настоящему и можно будет устроить полноценный привал, с отдыхом, долгим перекуром и послеобеденной сладкой дремой. Но проводник шел как заведенный. Изредка поглядывал на солнце и наручные часы, проводил какие-то вычисления, сверялся с картой и шагал дальше.

– Слышь, а мы по короткой дороге идем? – спрашивал Безмен. – Или как?

– Или как, – отзывался проводник. – Шли бы короткой – давно в болотах бы утопли.

– А скоро дойдем-то?

– Это как идти будем.

Безмен пробовал курить на ходу, но дыхание сбивалось, слюна заполняла рот, он выплевывал сигарету и кашлял. Братва тоже быстро сникла, но никто не показывал виду, только местный авторитет Шестаков все пытался хорохориться, травил байки, выдуманные или из собственной жизни, но после привала окончательно заглох. Когда солнце стало опускаться, проводник, обернувшись, сказал, что впереди еще один переход, до места осталось совсем немного. Надо собраться с силами, потому что остановок не предвидится, а ночевать на болотах – не в жилу.

Еще до темноты, в первых сумерках, вышли на песчаную отмель, своими очертаниями похожую на серп молодой луны, длинную и тонкую, с закругленными краями. Безмен сбросил рюкзак, упал на теплый песок и вытянул гудевшие ноги. И не сразу нашел в себе силы подняться. Он чувствовал безмерную усталость и разочарование. Вместо хижины художника – несколько вкопанных в песок полуобгоревших столбов, на которых некогда стояла постройка. Вокруг следы бушевавшего здесь пожара. Головешки, металлическая рухлядь – то ли кровати, то ли искривленные трубы, засыпанные песком и углями. Потемневшие куски жести, железный шкафчик, в котором хранили газовый баллон, истлевшие тряпки и чудом уцелевшее зеркальце.

– Пока солнце совсем не село, пошуруйте вокруг, – приказал Безмен своим парням. – Может, на пожарище найдем трупешник. Переверните тут все.

Работы продолжались до ночи. Когда стемнело, развели костер, разогрели консервы, перекусили и подвели неутешительный итог. Художника нет, мотоциклист со своим спутником-кочегаром сгинули неизвестно где. То ли в болоте утонули, то ли сбились с пути и сейчас бродят по камышовым зарослям. Проводник молчал, сосредоточенно ковыряясь в банке с тушенкой. Покончив с едой, хлебнул воды из фляжки, расстелил на песке спальник и сказал:

– Найдем мы вашего художника. В камышах следы вездехода. Наверное, тут до нас гости побывали. Камыш примят широкими колесами. Колея глубокая, трава проросла сантиметров десять высотой. Значит, его увезли отсюда месяц назад. Вот пойдем по следу и тогда…

– Что тогда? – тупо переспросил Безмен.

– Тогда и встретитесь. – Дядя Вова залез в спальник, накрыл голову куском марли и тут же захрапел.

* * *

Утром чуть свет дядя Вова растолкал сонного Безмена и сказал, что пора выходить – и так заспались. Проклиная все на свете, пришлось поднимать бойцов, объявив, что завтрак будет не раньше полудня. Парни с кислыми мордами выстроились в шеренгу по одному и двинулись за Купцовым. Шли по следу вездехода, стараясь не отклоняться в сторону. За первые три часа пути сделали два коротких привала, перекурили, попили воды и двинули дальше.

Никто не разговаривал, чтобы не тратить силы. В камышовых зарослях не было ветра, сапоги вязли в мягкой почве, но что-то изменилось в сравнении с вчерашним днем. Неожиданно Безмен подумал, что след вездехода приведет к цели, они найдут тех, кого ищут, и, возможно, уже сегодня закруглят дело. И сегодня же ночью вернутся в город, тогда и позволят себе полноценный отдых. Постепенно эта залетевшая в голову мысль переродилась в чувство уверенности, и стало легче идти. Безмен чаще оборачивался назад и подгонял отстававших парней.

Ровно в полдень, как договорились, встали на привал, выбрав подходящее место: островок твердой и сухой земли среди зарослей. Парни разлеглись на траве, скинули сапоги и стянули с себя мокрые от пота рубахи. Кто-то нарезал сухих камышовых стеблей, чтобы разложить костерок, но дядя Вова Купцов цыкнул:

– Никакого огня – мы уже близко. Если заметят дым, хрен чего мы поимеем. Кроме неприятностей.

– Как это ты понял, что мы близко? – спросил Безмен.

– Поживи с мое – и ты поймешь, – лаконично ответил Купцов. – Значит, диспозиция у нас такая. Ты со своими молодцами остаешься здесь. А дальше двину я один. Ну, вроде как на разведку. Если всем гуртом завалим, только хуже будет. Надо осмотреться. Короче, ждите возвращения. С места не трогайтесь и о кострах даже не думайте. Оружие держите наготове.

Отдав последние распоряжения, Купцов повесил на плечо двустволку, жесткий футляр с биноклем и скрылся за камышом. Он ушел налегке, взяв с собой только фляжку с водой, набив карман пересохшей костлявой воблой и сунув за пазуху две фотографии: Радченко и Петрушина. Полчаса никто не проронил ни слова, парни разлеглись на земле и отбивались от слепней и мух. Паша Шестаков по кличке Шест достал колоду карт и предложил замесить в буру. Безмен подумал, что карты сейчас – самое то, лучший способ убить время. Через пару часов Шест проиграл почти всю наличность, что была с собой, а Безмен стал немного богаче. Но тут фортуна отвернулась, и еще через полтора часа все деньги перекочевали в карман Шеста.

– Думать не могу об этих картах, – сказал Безмен, вставая на ноги. – Все мысли далеко. И этот ваш проводник чертов куда-то пропал. На разведку он пошел, бля. Сволота дешевая. Бросит тут нас, а потом выбирайся.

– Он нормальный кадр, – возразил Шест. – Свой, проверенный.

– Проверенный, – передразнил Безмен, которого охватило беспричинное волнение. – Все они проверенные до тех пор, пока тебя в зад не трахнут. Идет оно все к черту. Если этот хмырь не появится в течение часа – выходим. И дуем дальше по следу вездехода. Теперь мы дорогу без этого муделя найдем.

– Мы без него в болотах сгинем, – покачал головой Шест. – Надо дожидаться.

– Не хрена тут своим дерьмом сорить, – завелся Безмен. – У меня и так один кусок дерьма торчит из правого уха. А другой из левого. Сказал – значит, выходим через час.

* * *

Деревенский дом, куда Дунаева приехала накануне, оказался сырым, неухоженным, каким-то необжитым, лишенным капли человеческого уюта. В комнатах витал запах соленой капусты и лекарств. Казалось, даже русская печь почти не давала тепла. То ли от нервотрепки последних дней, то ли от накопившейся усталости Дунаева почувствовала себя плохо, позвонила в адвокатскую контору «Саморуков и компаньоны» и переговорила с ее владельцем Юрием Семеновичем Полозовым, надеясь услышать хорошие новости.

Но юрист сказал, что разговор не для телефона, и, узнав о плохом самочувствии Ольги Петровны, заявил, что сам приедет к ней в гости, потолковать. Подробно выспросил адрес и положил трубку. К обеду представительский «лексус», перемесив грязь единственной улицы, остановился у завалившегося на сторону забора. Полозов, открыв завертку калитки, вошел на участок, осмотрелся и горестно вздохнул, разглядев будку сортира, сколоченную из листов жести и негодных досок. Ступая осторожно, как сапер по минному полю, поднялся на крыльцо. Оказавшись в темных сенях, не сразу сообразил, куда идти, плечом сорвал с гвоздя корыто и дорожный велосипед без колес.

Оказавшись в горнице, смахнул с плаща паутину. Присев у изголовья кровати, вытащил гостинцы, купленные по дороге. Пяток яблок, веточку винограда и томатный сок. Не зная, куда положить угощение, пристроил его на подоконнике. Дунаева – важный клиент, заплативший вперед за дело заведомо проигрышное. Она все еще надеется на случай, на слепую удачу. Пусть горькую пилюлю правды подсластят хоть эти яблоки.

– Послезавтра суд с Гвоздевым, – сказал юрист, запоздало вспомнив, что даже не поинтересовался здоровьем Дунаевой. – Ах, да, самое важное – из головы прочь. Как самочувствие? Выглядите вы… Впрочем, женщинам говорить такие вещи не рекомендуется. Лучше промолчу.

– Я в порядке, – сказала Дунаева. – Только надо отлежаться пару дней.

Полозов взял градусник и сделал вид, будто обеспокоен.

– Тридцать восемь и два, значит, вы не совсем в порядке. Лекарства есть? Или отправить водителя в аптеку.

– Не беспокойтесь, лекарства подруга привезет. А до аптеки тут двадцать верст.

– Кто же вас, любезная, загнал в эту дыру?

– Я не хочу жить на Рублевке.

– Понимаю, все понимаю. Воспоминания бередят душу, – не дал договорить Полозов. – Перед глазами стоит ребенок. Весь такой беззащитный без любимой мамочки. Просто сердце разрывается. Я сам разводился. Поверьте мне, прошел все круги этого ада. Итак, к делу: на судебном заседании выступит адвокат из нашей конторы. Предъявит справку от врача. Заседание отложат дней на десять в связи с вашей болезнью. Это будет последняя отсрочка. Думаю, выигрыш во времени нам не помешает.

– Пожалуй, – кивнула Дунаева.

– Ваш брат жив. А мой сотрудник Дима Радченко сделает все, чтобы найти его и доставить в Москву. Так сказать, инкогнито. Здесь с ним, в смысле с вашим братом, поработают лучшие специалисты. Подскажите, что говорить на следствии, как вести себя на допросах. В чем сознаваться, от чего отпираться. Собранные доказательства хлипкие. Он получит подробнейший инструктаж. Все следственные действия будут проводиться в присутствии адвоката. Это наша принципиальная позиция. Так что шансы Петрушина выйти сухим из воды – выше среднего. Да что там говорить, гораздо выше. Если и дойдет до суда, тот же Радченко разорвет прокурора на куски. Будьте уверены.

Полозов помолчал минуту, собирался с мыслями и принюхивался к запаху кислой капусты. Запах ему не нравился.

– Но дело портит эта грязная история с фотографиями, которые сделал ваш бывший любовник. Теперь карточки у Гвоздева. Мне нужно знать, можно ли полюбовно договориться с вашим бывшим супругом. Собственно, я за этим и приехал. Нужно выманить фотографии и уничтожить их. Иначе ваша карьера, ваша жизнь… Если Гвоздев пустит в ход этот козырь, вам придется пережить много унижений. И по линии моей фирмы мы ничем не сможем помочь. Возможно ли выкупить фотографии?

– Гвоздев их не продаст, – покачала головой Дунаева. – Ни за какие деньги.

– Можно ли обманом или другим способом узнать, где он их прячет?

– Это пустой вопрос. Гвоздев наверняка арендует банковскую ячейку. До фотографий не добраться.

– Может быть, сделать предложение, от которого он не сможет отказаться? Скажем, вы соглашаетесь на все условия. Отдаете деньги, собственность. А сын остается с вами.

– Это предложение Гвоздева не заинтересует. Есть только один способ победить. Первое: доказать, что мой брат не причастен к убийствам женщин в Краснодаре. Второе: забрать у Гвоздева фотографии. Как это сделать, я не знаю. Но должны знать вы.

– Я не господь бог.

Полозов сник. Ему хотелось встать и уйти, потому что говорить больше не о чем. Этот бой фирма «Саморуков и компаньоны» проиграла вчистую. И так ясно: муж получит все, что хочет получить. Деньги, недвижимость и, главное, ребенка. А после развода Гвоздев наверняка сделает все, чтобы втоптать имя Дунаевой в грязь. Полная капитуляция. Сдача противнику на его условиях.

Если быть честным перед самим собой – а быть честным перед собой не очень хочется, – надежда на то, что Радченко вытащит брата Дунаевой и доставит его в Москву живым и невредимым, ничтожна. Детектив Тихонов погиб при невыясненных обстоятельствах. И жив ли сам Радченко – большой вопрос. И где искать Диму? На каких-то болотах у моря? Смешно. И время поджимает. Суд даст последнюю десятидневную отсрочку. И что с того? Время не превратится в деньги. А спасительного шанса для Дунаевой не существует в природе. Но надо сохранять хорошую мину при плохой игре.

– Я надеюсь на лучшее. – Полозов поднялся на ноги и попробовал улыбнуться. – Жизнь полосатая. Черную полосу сменяет белая.

– Да-да, я знаю, – вяло махнула рукой Дунаева.

* * *

С раннего утра Радченко под присмотром опытного Федосеича махал лопатой. Хозяину взбрело в голову убрать все палатки, а самому вместе с охраной переселиться в землянку, потому что по радио передали, будто на следующей неделе ночи станут холодными. Он собирался поставить в землянке железную печь и сколотить нары.

Грунт – один песок с камушками, поэтому работа шла не то чтобы весело, но споро. Федосеичу не дали пофилонить, старику пришлось тоже взяться за лопату. Он работал молча, часто останавливался, поплевывал на ладони и снова принимался ковырять землю. Мужиков на вездеходе куда-то увезли, а когда Радченко поинтересовался, куда возят работяг, напарник, сплюнув через губу, ответил:

– Много будешь знать – скоро подохнешь.

Когда молоток ударил в рельсу и начался завтрак, состоящий из рыбной похлебки и черствого хлеба, пропахшего плесенью, Радченко насчитал девять едоков. В лагере осталось четыре мужика, люди Тарана, да они с Федосеичем. И еще повар и сам Таран, который питался отдельно, в своей палатке. Среди работяг на противоположном конце стола сидел и Олег Петрушин. Он ел медленно, словно через силу, иногда посматривал на Радченко, но в этом взгляде не было ни любопытства, ни надежды.

После завтрака, когда Радченко мыл в тазу миски, он отметил, что художник не занят в коптильном цехе. Вместе с одним из охранников они сколотили козлы и теперь распиливают ветхие доски, сваленные возле барака. Видно, хозяин дал команду подготовиться к холодам капитально. Радченко никуда не спешил, выжидая момент, чтобы подойти к художнику. Он протер миски засаленным вафельным полотенцем и взялся за ложки, когда заметил, что распиловка досок остановилась. Напарник художника, повесив на плечо карабин, неторопливо поплелся к сортиру, а Петрушин присел на каменный валун и подставил лицо солнечным лучам.

Радченко осмотрелся: отмель пустая, даже неугомонный Федосеич куда-то сгинул. Такого момента можно ждать неделями – и не дождешься. Стянув с себя фартук, Радченко быстро зашагал к бараку. Остановившись перед художником, достал из кармана сигареты, которые приберег ради такого вот случая.

– Кури, – сказал он.

Петрушин вытянул сигарету, щелкнул зажигалкой и впервые глянул на незнакомца осмысленным взглядом.

– Ты кто такой будешь? – затянувшись, спросил он. – Из города?

– Выслушай меня, – заговорил Радченко. – Времени на разговор почти нет. Поэтому постараюсь кратко. Я адвокат из Москвы. Твоя сестра наняла меня, потому что я иногда занимаюсь делами, которые… ну, выходят за рамки адвокатской практики.

– Она знает, что я жив? В газетах писали…

– Хрен с ними, с газетами. Короче, я тебя нашел. И теперь должен вытащить отсюда. И доставить в Москву. Я работаю в серьезной адвокатской конторе, которая обеспечит тебе защиту и юридическую поддержку. Обещаю, мы отмажем тебя от этой истории с зарезанными бабами, потому что у ментов нет против тебя ничего серьезного. Только косвенные улики. Все их обвинения развалятся в суде, если я один раз чихну. Теперь надо подумать, как намылить лыжи.

– На той неделе четверо мужиков так и поступили. Ушли в бега, потому что поняли, что в конце сезона вместо расчета могут получить по пуле. И я знаю, где их похоронили. Могу место показать.

– Подожди. Это же рыболовецкая артель, а не военно-полевой трибунал. Как я понял.

– Ты ни хрена не понял. И не старайся ничего понять. Может быть, целым останешься.

– Нам надо уходить, – повторил Радченко. – Давай хотя бы обсудим все это дерьмо. Выходи из барака сразу после полуночи и жди меня возле сарая, где дизель. Там нас никто не услышит. Понял меня? Если уходить – то сейчас. Чем дольше мы здесь проторчим, тем меньше сил останется. Работа, блин, на износ.

Кто-то толкнул Радченко в спину. Оказалось, вернулся охранник.

– О чем базар?

Человек поправил фуражку на голове и недобро прищурился. Пришлось угостить сигаретой и этого типа. Прикурив, он снял с плеча ремень карабина и жадно затянулся.

– Фирменные, что ли?

– Вроде бы, – кивнул Радченко.

– Дай-ка посмотреть. – Он взял пачку, в которой оставалось еще пять сигарет, осмотрел ее со всех сторон, сунул в карман и сказал Диме: – Все, работа ждет. Перекур окончен.

На обед охране и работягам достался тот же суп, что хлебали утром. Не слишком аппетитный, пересоленный, но сытный. Радченко, выполнявший обязанности дежурного, перемыл миски и ложки. Сполоснул лицо теплой водой из рукомойника и сказал Федосеичу, что сейчас вернется. Натер на ладонях кровавые мозоли, а в бараке он видел пару старых рукавиц.

Рукавицы и вправду валялись под нарами. Сунув их за пояс и убедившись, что вокруг никого, Радченко залез под соломенную подстилку. Вытащил спрятанные накануне бритвенное лезвие и кусок веревки. Лезвие он завернул в клочок бумаги и опустил в карман вместе с веревкой. Вскорости Таран, как и обещал, наверняка позовет его в свою палатку и опять пристанет с расспросами: кто ты и откуда? Если рассказ окажется неубедительным, все может закончиться плохо. И гораздо раньше наступления первых заморозков. А это обидно.

* * *

Безмен и Шест не успели переругаться, когда из зарослей выбрался Купцов. Он не выглядел усталым, словно все это время пролежал на диване. След вездехода привел дядю Вову к лагерю, где он насчитал пяток работяг и четверых вооруженных карабинами и ружьями охранников.

– Там они. – Купцов вернул фотографии Радченко и Петрушина. – Их рожи в бинокль я хорошо рассмотрел.

– Точно, там? Оба? – Безмен не мог поверить в удачу.

– Чего ты все время переспрашиваешь? – Дядя Вова скинул сапоги и стал разматывать мокрые портянки. – Я же сказал: оба на месте.

Повесив портянки на просушку, Купцов подробно рассказал о своих похождениях. Ходу до того лагеря час с небольшим, а то и меньше. Он быстро покрыл расстояние, вышел к песчаной отмели, на которой стоят три небольших барака, несколько армейских палаток и кухня. Тарахтит мощный дизель, от которого воняет хуже, чем от тухлой рыбы. Дядя Вова долго нарезал круги возле лагеря, пока не выбрал удобную точку с подветренной стороны. Наблюдателя скрывают камыши, а песчаная отмель проглядывается отлично.

Поначалу он решил, что попал в рыболовецкую артель, точнее, коптильный цех, где перерабатывают рыбу. И вправду, вскоре подошел вездеход, машина, похожая на бронетранспортер, только вместо колес или гусениц – огромные баллоны высотой в человеческий рост. Машина тащила за собой деревянные сани без полозьев, груженные рыбой. И дядя Вова пришел к окончательному выводу, что перед ним коптильня. Вездеход остался стоять посреди отмели, рыбу разгрузили, потом ударили молотком в подвешенную на цепи железяку, давая знак к началу обеда. Работяги расселись за столом. В этот момент дядя Вова разглядел физиономии Петрушина и Радченко.

После обеда вездеход скрылся в зарослях камыша. А дядя Вова, продолжив наблюдение, решил, что если это и артель, то не рыбацкая и не браконьерская. Какого черта рыбакам прятаться в камышовых зарослях за пять километров от моря. Где их сети и снасти? Тащить сюда рыбу дорогое удовольствие. Да и той рыбы, что привезли, едва хватит на прокорм мужикам. Дядя Вова пошел по следу вездехода и наткнулся на огромную плантацию марихуаны, кусты вымахали в человеческий рост. На многих уже появились семена.

Тут все встало на свои места, ясно, что это за артель и почему псевдорыбаки забились в такую глушь. Марихуана – сорняк, который растет где угодно. А здесь, на лиманах, при жаре и безветрии, она входит в силу не за восемь месяцев, как обычно, уже месяцев через шесть появляются первые цветы и семена. Отличное место: растения не нужно удобрять, потому что земля жирная, плодородная, воды вдоволь. Рабочие на плантации срезают кусты, доставляют их в лагерь. Там марихуану сушат, подвесив стебли к потолку одного из бараков. А поскольку вентиляция плохая, а ветра тут нет, для быстрой просушки используют кварцевые лампы. Поэтому и дизель работает без остановки.

Те работяги, что вкалывают в лагере, не только сушат траву, но и разделяют готовый товар по сортам. Высший сорт – цветы и семена на самой верхушке женских особей. Второй сорт ростки верхних листьев тех же женских особей. По третьему сорту проходят верхние листы. Мужские особи, листья, побеги – низший сорт, цена на такую дрянь бросовая. Поэтому, чтобы взять хорошую цену, в артели сортируют товар на месте. Видимо, покупатель приезжает не слишком часто и забирает все, что успели заготовить. Сейчас, когда трава поспела, начинается страдный сезон. Если раньше выбирали отдельные кусты, то сейчас срубят все, потому как ждать дальше нет смысла. Только лишний риск. Сбросят товар, запасутся семенами и закроют лагерь до весны.

– По периметру лагеря нет ни колючки, ни ловушек, – добавил дядя Вова. – Мужики вкалывают за деньги. А если кто захочет срыгнуть, далеко не уйдет. Охраны в лагере всего четыре человека. Может, пятый где был. Вооружены ружьями и карабинами. Начинать лучше под вечер. Никто не ждет плохого, все мысли только о жратве.

– Правильно мыслишь, – кивнул Безмен.

Он глянул на часы и решил, что сейчас самое время выдвигаться. При самом плохом раскладе на месте они будут уже через полтора часа. Если фарт покатил с самого утра, значит, и к вечеру удача будет играть за их команду.

– А я вот никогда людей не убивал, – неожиданно брякнул Шест. – Ментов и сук убивал. А людей нет.

– Это гниды, а не люди, – ответил Безмен. – Показать бы тебе фотографии тех женщин, что они расписали, ты бы по-другому запел. Нашелся великий гуманист. Людей он не убивал.

Через четверть часа группа Безмена снялась с якоря и пошла строго на запад.

Глава шестнадцатая

– Эй, ты! – На краю ямы стоял охранник. Он поманил Радченко пальцем: – Выбирайся. Живо.

Радченко воткнул лопату в землю, вскарабкался по склону наверх и отсюда, с высоты, оглядел свою работу. Сбросил рукавицы и отряхнул штаны. Он тянул время, хотя в этом не было никакого смысла. Дима до последнего надеялся, что Таран за своими делами забудет о нем, но тот не страдал провалами памяти. А вот складную и убедительную историю, такую, чтобы поверили сразу и окончательно, придумать так и не сумел. После вчерашних побоев голова раскалывалась от боли, а упражнения с лопатой не располагают к размышлениям.

– Ну и яма, знатная будет землянка, – сказал он. – И экскаватор не нужен.

– Не нужен, – согласился охранник. – Ты быстрее копаешь. Пойдем, Сергеич тебя кличет.

Радченко лениво поплелся к палатке, чувствуя слабость в ногах. На ходу он вытащил бритвенное лезвие из кармана штанов и незаметно сунул в рот, зажав его между зубами и внутренней стороной щеки. Охранник приказал остановиться, прежде чем пустил в палатку, обшарил карманы.

– Веревка-то тебе на кой хрен? Удавиться?

– Веревку использую как отвес, – ответил Радченко. – Подвязываю груз, проверяю, ровные ли стены у землянки.

– А-а-а.

Дима откинул полог, вошел в палатку, прижал ладони к швам брюк, как солдат в карауле, хотел что-то сказать, но передумал. Таран после обеда подремал на походной раскладушке, физиономия выглядела помятой, будто на ней кто-то долго сидел. На столе пускал пар электрический чайник, на газете – горсть карамелек и раскрытая пачка сухого печенья.

– Присаживайся – Таран кивнул на свободную табуретку и выключил транзисторный радиоприемник. Сегодня он побрился, натер щеки одеколоном «Резеда» и надел чистый тельник, поэтому выглядел как-то празднично. – Чаем угощу, если заслужишь. Ну, если твой рассказ мне понравится.

Радченко, устроившись на табурете, положил на стол руки так, чтобы бугру стали видны водянистые волдыри свежих мозолей.

– Упарился я сегодня. – Радченко говорил медленно, стараясь, чтобы бритва острым краем не поранила щеку. – Землю ворочать – это не бабочек ловить. Да вчера перед сном мне мужики неизвестно за что по мозгам настучали. Поэтому никакого рассказа я, конечно, сочинить не смог.

– Ну, ты меня не жалоби. – Бугор нацедил в кружку заварки. – За работу тебе деньги заплатят. А с мужиками… Они народ простой. Если коллектив тебя не принимает, отторгает, так сказать, ищи причину в самом себе. А то, что историю сочинить не успел, оно к лучшему. Авось правду скажешь.

Наступила тишина, только где-то рядом гудел и чихал старенький дизель.

– Дело это сугубо личное, – сказал Радченко и выдержал длинную паузу, словно боролся с душевными сомнениями. – Настолько личное, что рассказывать об этом постороннему человеку как-то даже… Даже не знаю, дико и стыдно.

– Я тут не посторонний, – вставил бугор. – Если хочешь знать, я для вас всех роднее родного отца. И главнее Господа Бога. Вот так, братан.

– Два месяца назад мы с невестой отдыхали в Туапсе, это километров сто от Краснодара… – Бритва царапала щеку. – Свадьбу хотели сыграть в сентябре. Мне тяжело об этом говорить. Поэтому я не стану вдаваться в детали. Только скажу самую суть.

Радченко задумался. Вот и настал момент истины. Надо выкладывать эту самую суть, плести дальше нить повествования. Но в чем эта суть? О чем речь? Убей бог, неизвестно. Да, пару лет назад он отдыхал в Туапсе. Там еще во время шторма мужик один утонул. Выпил лишку, потянуло на подвиги – искупаться в штормовом море, а силы не рассчитал. Труп выбросило на берег следующим утром. Все отдыхающие собрались у полосы прибоя и глазели на тело, пока не приехали менты. Накрыли утопленника брезентом и оцепили территорию пляжа. Может, про того утопленника рассказать? Но при чем тут утопленник? На кой хрен он нужен? И зачем он приплел какую-то мифическую невесту?

– Двое подонков изнасиловали мою невесту, – брякнул Радченко и уточнил: – Изнасиловали и надругались над ней.

– И надругались? – выпучил глаза Таран. – Вот, значит, до чего дошел прогресс. И надругались…

Краем глаза Радченко видел пистолет ТТ, прикрытый тряпкой. Ствол лежал на раскладушке. Если дело дойдет до оружия и бугор потянется рукой к пистолету, можно рывком подняться из-за стола, рванувшись вперед, сбить Тарана с ног. И полоснуть по горлу бритвой. Дальше будь что будет. Когда ствол окажется в руках, возможно, голова просветлеет.

– Мы подали заявление в милицию, прошли медицинское освидетельствование… – Теперь Радченко вспомнил детали старого уголовного дела об изнасиловании несовершеннолетней девчонки, и говорить стало легче. – Дело возбудили. Одного из этих парней нашли и задержали, он родом из Москвы, тоже отдыхающий. У него взяли кровь на анализ и вышвырнули из ментовки пинком под зад. Как правило, у мужчин группа спермы совпадает с группой крови. Но редко, очень редко бывают исключения. У парня не взяли на анализ сперму, ограничились кровью. Вот так. А его дружбан слинял из города еще ночью.

– Сперма, – хмыкнул Таран. – Не смей произносить это слово в моей палатке.

– Короче, я нашел того первого парня в Москве и обошелся с ним не слишком вежливо, теперь он не может без посторонней помощи надеть носки. – Радченко чувствовал, как на спине выступил холодный пот, а майка прилипла к телу. – Я узнал имя второго парня и фотографию его достал. Он живет в Краснодаре. Олег Петрушин, вроде бы художник. Я приехал в город. Искал неделю и узнал, что есть только один художник с такой фамилией. Одни говорили, что он жив. Другие болтали, будто его пристрелили. Художник подрабатывал в котельной. Я вышел на напарника этого Петрушина, истопника Гречко. А тот рассказал про дом на лиманах. Я решил так: если художник жив, он прячется именно там. Обрез и пистолет привез с собой из Москвы. Решил: встречу эту тварь и замочу на месте.

– Ну-ну, я слушаю. – Физиономия бугра оставалась серьезной. – Крой дальше.

– Когда вчера здесь, на этом месте, я увидел Петрушина, сразу понял: это не тот человек, который мне нужен. – Бритва порезала щеку, Радченко сглатывал кровь и вытирал губы ладонью. – Не тот. Все поиски напрасны. Но я его найду, если, конечно, вы вернете мне оружие и отпустите.

– С этим не торопись.

Таран пребывал в раздумье, он сам мастак соврать, но тут все больно складно склеивалось. Надо бы задать несколько уточняющих вопросов, но это позже.

– Пока поработаешь здесь, – сказал Таран. – А тот Петрушин, которого ты ищешь, если он действительно живет под этим именем, никуда не денется. Умереть никогда не поздно. Чего смотришь? Наливай чаю. И печеньем угощайся.

Радченко плеснул в кружку заварки и кипятка, робко потянулся к печенью, когда в палатку ввалился тот самый хмырь, что привел его сюда. Он снял карабин с плеча и словно готовился стрелять.

– Начальник, у нас, кажется, проблемы. Из камышей вышел какой-то членосос. Стоит на месте и машет рукой. Кричит, чтобы мы не стреляли.

– Что за хрен? – В вотчину Тарана забредали люди, но это случалось редко. И для этих бедолаг хозяин всегда находил миску супа и тяжелую работу. Он хлебнул крепкого, без сахара чая, больше напоминавшего чифирь, повесил на губу папироску и прикурил. – Разберись с ним. Спроси, кто, откуда и так далее.

– Он со старшим говорить хочет. Лет тридцать на вид. Долговязый. По замашкам вроде блатной. Без оружия.

– Выйди и жди у палатки, – приказал бугор Радченко.

Таран поднялся, сунул под ремень пистолет и вышел.

Дима вышел следом, отошел в сторону и присел на пустой ящик из-под консервов.

* * *

На дальней оконечности песчаной косы он видел долговязого парня, похожего на восклицательный знак. Он просто стоял и пускал дым – дожидался бугра – и сплевывал под ноги. Радченко подумал, что все самые недобрые предчувствия и тайные страхи, в которых он сам себе не признавался, о которых не хотел думать, сбываются. Пока этим страхам еще не суждено оформиться в конкретные мысли и образы, но шестым чувством, если оно есть у человека, понимаешь: люди, убившие Тихонова, не остановились. Они искали Радченко – и нашли его на краю земли, в гиблом месте, где-то в центре болот и топей.

Тарахтел дизель, заглушая человеческие голоса. Повар, топтавшийся возле кухни, бросил все дела и стал наблюдать за Тараном и незнакомцем. Истопник Гречко сидел на пороге кухни и чистил картошку, он бросил взгляд на Радченко. Когда Дима помахал ему рукой, истопник плюнул и отвернулся. Охранники с ружьями и карабинами наперевес вылупились в широкую спину своего хозяина и застыли в напряженном ожидании. Даже тот хмырь, что пилил дрова на пару с Петрушиным, отложил пилу и зарядил двустволку.

* * *

Незнакомец представился Павлом Шестаковым, краснодарским авторитетом, которого привело сюда одно неотложное дело. Когда наступила очередь представиться Тарану, он назвал свое имя и кликан и добавил:

– Человек я в этих краях новый, работаю на одного бизнесмена, а краснодарскую братву почти не знаю.

Таран смотрел на Шестакова прищуренными глазами, поглаживал подбородок, решая про себя, что за хмырь свалился на его голову. Вроде бы не фраер, но и на блатного не похож. Авторитет… Здесь, на болотах, тот в авторитете, у кого ствол под рукой.

– Ну, что за дело?

Шест отвечал кратко. Здесь, в лагере, скрываются два парня, которые зарезали нескольких женщин в Краснодаре. И показал фотографии Радченко и Петрушина. Их ищут менты, и братва тоже ищет. И хочет разобраться с этими мразями до того, как разберутся менты. Для убедительности Шест добавил к рассказу несколько штрихов, исключительно ради красного словца и любви к художественному слову. Дескать, в Краснодаре состоялся воровской сходняк и тех убийц решили прибрать – словом, их приговорили. Если Таран не хочет ссориться с местными уважаемыми людьми, лучше отдать ублюдков по-хорошему. Потому как другого просто не дано. Приговор, как говорится, приведут в исполнение в любом случае.

– С каких это пор братва стала заниматься ментовскими делами? – Таран выплюнул окурок. – Вроде как у вас своих забот много.

– Я тебе толкую, что так решили на сходняке. – Шест не любил тупиц, которым простые вещи надо объяснять по нескольку раз. Он тоже выплюнул сигарету и тут же прикурил другую. – Так решили и так будет.

– Ну, чего там решили, я не знаю… – На скулах Тарана заиграли желваки. – И когда тех баб резали, я свечку не держал. Из краснодарских я знаю Тофика Хазиева. Если он придет сюда или кинет маляву и подтвердит твои слова. Ну, тогда без вопросов, – эти ребята твои.

– Хазиев – лаврушник, – сказал как плюнул Шест, у которого с кавказцами сложились напряженные отношения. – Он был коронован за бабки.

– Мне плевать, – ответил Таран. – Хазиев – в законе. А вот тебя я вижу первый раз. И отродясь ни о каком Шесте не слышал.

– Еще услышишь. – Шестаков только усмехнулся. – Я сказал: без этих приятелей мы отсюда не уйдем. Вокруг мои парни с пушками. У тебя нет выбора.

Радченко, сидевший у палатки хозяина, издали наблюдал за Тараном и его собеседником и обдумывал план дальнейших действий. План никак не складывался. Вот камыши, до них всего двадцать метров. Можно рвануть в заросли, а там как повезет. Шанс на спасение, пусть призрачный, пусть мизерный, остается. Радченко тут же поправил себя: если уж уходить, то вместе с Петрушиным. Но художника отсюда на аркане не вытащишь: он стал свидетелем расправы над мужиками, что решились на побег. Сам их хоронил. Пожалуй, драпануть у него кишка тонка. А если повезет уйти с оружием? А если этот длинный парень пришел по какому-то своему делу? И базар вовсе не о Радченко? О чем сейчас говорит бугор?

Десятки безответных вопросов жгли душу. Но ответов не было.

* * *

Радченко видел, как бугор, резко повернувшись, зашагал обратно. Он шел молча, глядел себе под ноги. Остановился, поднял взгляд на одного из охранников и отдал короткое распоряжение, слов не разобрать. Охранник вскинул ружье и поймал на мушку Шестакова, прикурившего очередную сигарету. Таран двинул дальше. Мышцы под тельняшкой напряглись, будто он воз за собой тащил. Морда мрачная, кулаки крепко сжаты. Радченко поднялся навстречу.

– Зайди, – коротко бросил бугор.

Радченко робко последовал за хозяином. Остановился на пороге палатки, наблюдая, как бугор присел к столу, вытащил бутылку с разведенным спиртом и, набулькав полстакана, прикончил свое пойло в один глоток. И даже не закусил, только поморщился и плюнул на пол. Сделал несколько шагов к Радченко, который успел встать вполоборота к Тарану и расставить ноги. Кулак со скоростью пушечного ядра вылетел откуда-то из-за спины и врезался в верхнюю челюсть. Радченко не успел моргнуть глазом, как оказался на полу. Он поднял руки, чтобы защитить лицо. Бригадир упал на него, расставив ноги, сжал бедрами грудь, попытался снова всадить кулак в лицо, но попал в предплечья.

– Значит, невесту твою изнасиловали? – прохрипел Таран. В его глазах пылал дьявольский огонь, будто перед лицом держали яркую лампочку, свет которой отражали расширенные зрачки. – И надругались? Так было дело?

Кулак пробил защиту, но Радченко подставил под удар лоб.

– Изнасиловали? – Таран широко размахнулся. – И надругались?

Кулак разогнался по траектории, но Радченко дернул головой в сторону, костяшки пальцев задели ухо по касательной. Мелькнула мысль, короткая, и ясная: еще пара минут такого избиения – и морда превратиться в кровавый блин. Беззубый и безносый. Бугор тяжелее его килограммов на двадцать, здоровый откормленный бугай, каких поискать, – и сразу видно, не новичок в кулачных поединках. При таком раскладе шансы противника так себе, совсем дохленькие. Радченко вжал голову в плечи, обхватил лицо ладонями, подушечкой большого пальца вытащил из-за щеки бритвенное лезвие.

– Это ты привел их? – Бугор мертвой хваткой вцепился в горло своего противника, сжал пальцы. – Отвечай, рвань дохлая. Ты притащил их на хвосте?

Чтобы бугор ослабил хватку, Радченко постарался упереться подбородком в грудь, зажать пальцы, сдавливающие горло. Таран инстинктивно отдернул руки, но тут же сдавил дыхалку с новой силой. Бугор дышал глубоко, с молчаливым ожесточением сжимал горло.

– Отвечай, тварь, – заорал он. – Ты привел этих сук?

– Я… – Прохрипел в ответ Радченко. – Я привел…

– Они пришли за товаром? Хотят забрать всю партию на шару? А меня вглухую заделать?

– Хотят забрать… И тебя заделать…

– Погань. – Пальцы еще сильнее врезались в горло. – Кусок заразы.

Радченко с усилием втянул в себя воздух. Выдохнул. Попытался снова сделать вдох, но ничего не получилось. Мир поплыл перед глазами. Еще пара минут – и все будет кончено. Он застонал, выставил левую руку вперед, схватил бугра за тельник, сгреб пятерней материю, рванул на себя. Взмахнул правой рукой, бритвой, зажатой между пальцами, полоснул по лбу бугра. Все случилось так быстро, что Таран не понял, что произошло, а кровь уже залила глаза.

Он инстинктивно поднял руку, чтобы вытереть лицо, выпустил свою добычу. Радченко полоснул бритвой справа и слева по груди, разрезав тельник вдоль и поперек, глубоко рассек кожу. И снова полоснул по лицу, целя в горло. Но Таран ушел от удара, бритва чиркнула по щеке. Радченко приподнялся и снизу вверх ударил противника лбом в подбородок. Удар оказался сильным и прицельным, бугор прикусил язык и впервые застонал от боли. Оттолкнувшись ногами от земли, подняв бедра, Радченко свалил противника на бок. Ослепленный болью, Таран встал на колени, прижимая ладони к лицу. Радченко ударил его наотмашь кулаком в шею.

Бугор вытянул вперед руку, ухватил противника за пояс джинсов и стал притягивать к себе. Вид Тарана был страшен. Лицо в крови, тельник, исполосованный бритвой, повис лоскутами, обнажив глубокие порезы на груди. Волосы, испачканные кровью, встали дыбом. Радченко плохо стоял на ногах, дыхания не хватало. Показалось, сейчас он рухнет на землю, а бугор, навалившись на него, перегрызет горло. Радченко что было силы рванулся в сторону, схватил со стола чайник. Внутри не кипяток, но вода достаточно горячая, чтобы обжечь кожу.

Бугор зарычал. Радченко с размаха саданул чайником по голове Тарана. Звук вышел странный, будто по бочке, полной воды, врезали дубиной. Радченко снова размахнулся и ударил сверху вниз, по темечку. Когда бугор повалился на пол, Радченко вытащил из-за пояса его штанов пистолет, а из кармана запасную обойму. В голове еще гудело, земля качалась под ногами, а дыхания по-прежнему не хватало. Переступив раскладушку, Радченко крест-накрест распорол полотно брезента, встав на карачки, вылез из палатки со стороны, противоположной той, где был вход.

Камышовые заросли в десяти метрах, но до тех зарослей еще надо добраться. Перед ними неглубокая яма, в которую бугор бросал пустые консервные банки. Кажется, чужие пальцы еще сдавливают горло, вместо дыхания из груди выходят предсмертные хрипы. Радченко повалился в яму: нужно перевести дух, хоть немного прийти в себя. Он упал на спину, потрогал лицо кончиками пальцев. Вся физиономии липкая и горячая, майка от ворота до пупа залита чужой кровью. Радченко выбрался из ямы, распластавшись на песке, пополз к камышовым зарослям.

* * *

Охранник, стоявший возле входа в палатку, понял, что внутри происходит что-то неладное. Но приказа войти не было. А по своей инициативе влезть на территорию хозяина – значит без разговоров получить по морде. Такие случаи бывали, охранник за летний сезон потерял уже три зуба. И теперь берег остальные. Он прохаживался взад-вперед, держа карабин наготове. Тот чужак, что пришел в лагерь и говорил с бугром, по-прежнему стоял на дальней оконечности отмели, дожидаясь чего-то. Видно, разговор они так и не закончили. Охранник звериным чутьем уловил за спиной какое-то движение, повернул голову. И остолбенел от изумления, не сразу узнав Радченко. Окровавленный с ног до головы человек медленно, вжимаясь в землю, полз к камышовым зарослям.

Радченко обернулся назад, его взгляд встретился с взглядом охранника. Человек поднял ружье, прижал тыльник приклада к плечу, стараясь поймать свою жертву на мушку и пустить пулю в голову, чтобы кончить гада одним выстрелом. Радченко перевернулся на бок, приподнял руку с пистолетом. Но противник выстрелил первым. Пуля просвистела где-то возле уха. Радченко целил в живот.

Пистолет казался тяжелым, как пудовая гиря, рука мелко дрожала, ствол выписывал в воздухе восьмерки.

Радченко нажал на спусковой крючок. Мимо. Охранник выстрелил дважды и снова промазал. Противников разделяли метров двадцать. Охранник крепче сжал оружие, совместил мушку с целиком. Прозвучал тихий хлопок. Это выстрелил Радченко. Охранник выронил ружье, согнувшись, схватился руками за низ живота, сел на колени. Он задрал голову к небу и повалился на землю.

* * *

– Мочи эту суку! – По лагерю прокатился звериный рык. Это во всю свою луженую глотку заорал бугор, опомнившись от тяжелого нокдауна. – Мочи…

Радченко, передвигаясь на четвереньках, скрылся в зарослях. Когда грянули первые выстрелы, Шест досасывал очередную сигарету. Он не понял, кто и в кого стрелял. Инстинктивно попятился назад, обернулся, прикидывая пути к отступлению. Таран произвел на него отрицательное впечатление: опасный сукин сын, с которым трудно договориться. Тупой до безобразия. И разговор закончился как-то странно: Таран, буркнув, чтобы Шест ждал на этом месте, повернулся и ушел. А потом началась стрельба.

Услышав крик Тарана, Шестаков понял, что стоять так, в полный рост на виду всего лагеря – значит дожидаться больших неприятностей. Он резко повернулся и бросился туда, откуда пришел. Шест бежал как цапля, высоко задирая ноги, поднимая вверх колени. На песке он видел свои следы, оставленные по дороге сюда. Глубокие слепки сохранила фактуру подметок. Шест обернулся на бегу. В эту секунду кусок свинца ударил в спину, ниже ребер. Шестаков сделал еще два прыжка, почувствовав, что ноги заплетаются, попытался остановиться, но вместо этого упал, перевернулся через голову и потерял сознание.

Он очнулся от беспорядочной ружейной стрельбы. Братва не стала брать лагерь в кольцо: в этом случае велика вероятность перестрелять друг друга. Парни спрятались в зарослях по правую руку от Шестакова. Пришла мысль, что кто-то догадается вытащить его из-под обстрела. У Безмена в рюкзаке аптечка, надо остановить кровотечение. Это главное. А с почкой, разорванной пулей, придется попрощаться. Ничего, люди живут и с одной почкой, – успокоил себя Шест. И даже неплохо себя чувствуют. Он со злостью подумал, что никто из парней не рискнул приблизиться к нему. Значит, надо попробовать проползти пятнадцать метров самостоятельно.

Через минуту Шест убедился, что не проползет и пяти метров. Он снова потерял сознание, на этот раз от невыносимой боли. Это пуля попала в ногу чуть выше колена, раздробив бедренную кость. Шест снова пришел в себя через пару минут, попытался ползти, приволакивая ногу. Он подумал, что глупо умирать вот так, неизвестно за что, неизвестно от чьей руки. Эта была последняя мысль, которую он довел до конца. Кто-то с близкого расстояния выпустил заряд картечи ему в голову.

* * *

Бугор плохо видел, окружающий мир сделался розовым, как брусничный морс, глаза по-прежнему заливала кровь, а кожу на лице жгло как огнем. Действуя почти на ощупь, он перевернул раскладушку, открыл крышку ящика армейского образца, продолговатого и плоского. Сорвав мешковину, он вытащил пулемет Калашникова, закрепил короб с лентой и передернул затвор. Бугор сунул за пояс ракетницу и вывалился из палатки с пулеметом наперевес, когда выстрелы гремели с обеих сторон. Споткнулся об убитого охранника, но устоял на ногах. Он поднял ствол ракетницы к небу и выстрелил. Зеленая ракета повисла над лиманами – знак тем, кто работает на плантации канабиса: возвращайтесь немедленно.

Повесив пулемет на плечо, он медленно побежал к дальней оконечности отмели. Стоять на месте нельзя: тут же подстрелят. Он трижды падал на песок, перезаряжал ракетницу и выпускал заряды в камышовые заросли, что находились по правую руку от него. Кровь из рассеченного бритвой лба не хотела останавливаться. Бугор вытирал физиономию рукавом тельника. Но окружающий мир по-прежнему оставался расплывчатым и розовым. Одиночные выстрелы слышались справа, судя по звуку, били из ружей и карабинов. В очередной раз он выпустил ракету, поднялся, сделал короткую перебежку и, бросив пулемет на землю, вытер кровь.

Теперь он явственно чувствовал запах гари. Это сухие стебли камыша и тростника загорелись от сигнальных ракет. Теперь этот пожар долго не остановится. Дым густел, становился плотным, стелился по земле. Ветер хоть и небольшой, но он дует. Нападавшие шли с подветренной стороны, значит, сейчас им приходится отходить, огонь теснит их. Вот так… Эти мрази хотели взять Тарана за рубль двадцать. Пусть теперь поджариваются. О прицельной стрельбе они могут забыть.

Кожу по-прежнему жгло, а кровь не останавливалась, но Таран уже не помнил о таких мелочах.

Одной рукой он стер кровь с глаз, другой крепко сжал ручку пулемета, положил палец на спусковой крючок. Пока кровь не залила глаза, он увидел, что работяги и охранники залегли.

* * *

Когда началась пальба, истопник Гречко, чистивший картошку возле кухонного сарая, вскочил на ноги и замер, не зная, куда бежать, где искать спасения от пуль. Он ворвался на кухню, встал на пороге. Но повар по имени Рифат толкнул его в грудь и заорал в лицо:

– Тут только для одного место. Пошел на хер.

Гречко в нерешительности замер на пороге, тогда повар повернул его к себе спиной и дал увесистый пинок под зад. Но Гречко уперся руками в притолоку, он не желал выходить, потому что за дверью его ждала верная смерть.

– Пожалуйста, – проговорил он, чувствуя, как коленки ходят ходуном, а язык заплетается от страха. – Пожалуйста.

– Пошел, тебе говорят, скотина! – Повар обеими руками толкал истопника в спину, но тот застрял в двери, как пробка в бутылочном горлышке. – Пошел, сволочь!

Повар кинулся к плите, схватил здоровенный черпак, поднял его, чтобы садануть Гречко по репе. Но три пули одна за другой влетели в кухню, оторвав от стен трухлявые доски. Упала на пол кастрюля, только что поставленная на огонь. Вторую кастрюлю с компотом пуля прошила насквозь и срикошетила в потолок. На головы посыпались труха и мышиный помет. Третья пуля ударила повара в грудь, прошила навылет и застряла в ножке стола. Рифат, выронив черпак, упал между разделочным столом и плитой. Гречко, увидев, что обстоятельства изменились в его пользу, дал задний ход, повалился на повара, потому что места на кухне больше не было, только этот узкий проход между столом и плитой.

Гречко прижался ухом к животу Рифата, вцепился руками в короткий халат. В животе повара что-то булькало и переливалось. Видно, рыбная похлебка не пошла впрок. В груди повара клокотало, Рифат сплевывал кровь. Но рот снова наполнялся горячей жижей. Гречко заметил, что у него трясутся не только колени, дрожала голова и руки. А когда стреляли где-то близко, что-то вибрировало внутри, словно сердце оторвалось и теперь свободно перемещалось внутри организма, стучало то справа, то слева, то где-то в голове, а то в паху.

– Помоги, друг, – простонал повар. – Помоги. Там аптечка под столом.

– Чем я тебе помогу? – шептал немеющими губами истопник. – Лежи уж, сволочь ты драная.

Повар хрипел сильнее. По кухне распространялся запах подгоревшего лука. Это Рифат оставил сковородку на огне. Еще пахло газом – видно, пуля задела резиновую кишку, соединяющую баллон с плитой. От этих запахов, от стонов повара становилось еще страшнее. Но Гречко знал, что его спасение здесь. Не надо выходить из кухни на открытое пространство. Иначе – кранты. В сарае можно отлежаться, пока не утихнет пальба, глядишь, все кончится хорошо.

– Аптечка, – сказал повар. – Дай ее.

– Пошел в жопу со своей аптечкой, – ответил истопник. – Умник.

– Я задыхаюсь, – прошептал повар.

– Заткнись, мразь. – Гречко сжал кулаки. – А то язык отрежу.

Пуля просвистела над газовой плитой, в мелкие куски разлетелась глиняная плошка с огуречным рассолом. Гречко мысленно осенил себя крестным знамением и еще плотнее прижался к умирающему повару.

* * *

– Встать, суки! – заорал бугор. – Всем встать!

Нельзя было понять, к кому именно он обращает свой призыв. Пуля просвистела где-то рядом. Бугор поднялся в полный рост, выпустил длинную очередь по камышам, слева направо и справа налево. Он не видел целей, но видел огонь, – нападавшие где-то там, они отстреливаются и отходят к болоту. Пуля просвистела совсем близко. Бугор ответил двумя длинными очередями.

– Ну, курвы, выкусили, – заорал он. – Обломилось вам? Обломилось?

Пуля свистнула у самого уха. Вторая прошла над головой. Бугор ответил длинной очередью по горящим камышам. Тут правая нога предательски подломилась, будто чем-то тяжелым ударили ниже колена. Горячая пуля застряла в мякоти ноги. Бугор упал на землю и зарычал. Патронов осталось на две-три короткие очереди. Он вытер тельником кровь и только тут заметил, что горят оба барака. Сушилка, где канабис доходит до кондиции. И дом, где спят работяги. Кто поджег и когда – понять трудно. Но главное, крыша третьей постройки, где хранятся мешки с готовым рассортированным товаром, тоже занялась пламенем. Горело не сильно, языки огня выходили из-под крыши. Еще можно потушить. Бугор сжал зубы до боли и застонал. Вскоре слабость прошла.

– Эй, кто-нибудь, – заорал Таран. – Все к складу. Тушить огонь, мать вашу. Твари недоделанные.

Он закашлялся, глаза налились слезами. Это ветер, сменив направление, погнал дым и копоть в сторону лагеря. Превозмогая боль, бугор сел на землю и выпустил три очереди по тому месту, где, по его мнению, должен находиться противник. В ответ прозвучали два едва слышных хлопка. Таран поймал одну пулю животом, вторую грудью. Отбросив расстрелянный пулемет, он повалился на землю, уткнувшись носом в чей-то башмак, и сказал единственное слово, какое сейчас смог вспомнить. Он сказал:

– Мама…

* * *

Когда загорелся камыш, Безмен стал медленно уходить в глубь зарослей. Предстояло обогнуть лагерь с другой стороны и выбрать удобную точку для обстрела. На его глазах был убит Вадик Шестаков. Что ж, было ошибкой поручать переговоры Шесту. Он слишком гоношистый, любит кидать понты и не умеет общаться с людьми. Сам во всем виноват.

Но дальше дело пошло по наихудшему сценарию: появился тот похожий на обезьяну верзила в окровавленном тельнике с пулеметом в руках. Шест видел, как погиб один из парней, получивший три пули в живот. А дальше только этот проклятый дым, от которого не было спасения. И еще свист пуль. У Безмена отличный карабин с оптическим прицелом, но тут бессильна любая оптика. Глаза слезятся, ты не видишь цель через прицельную сетку. Теперь их осталось трое: сам Безмен, дядя Вова и Сережа Косых по кличке Косой, старый московский кент, который стреляет как бог, как лучший снайпер гвардейской дивизии. Тут уж все шуточки насчет его прозвища – в сторону.

Первым шагал дядя Вова Купцов. Только однажды он обернулся назад, смерил Безмена взглядом и спросил, заглянув в глаза:

– Может, лучше уйдем? Не дай бог, подъедут те работяги, что заняты на делянке с канабисом.

– Мы сделали полдела, даже больше, – ответил Безмен. – Вот именно, даже больше сделали. И после этого уходить?

– Тебе видней, сынок. – Купцов одобрительно кивнул головой. Видно, не врал старик: охота на двуногих его и вправду заводила.

Больше он вопросов не задавал. Минут через пять – семь они выбрали новую позицию с другой стороны лагеря. Рассредоточились, залегли в камышах. Безмен видел горящие бараки, пару трупешников, лежавших на земле. Но это не те кандидаты. Ни художника, ни мотоциклиста среди убитых нет. Ветер не слишком сильный и переменчивый, дым отгоняло на северо-восток. Теперь пространство неплохо просматривалось.

Вот какой-то человек с сивой шевелюрой и клочковатой бородой, в кальсонах, державшихся на подтяжках, поднялся с земли, совершил короткую перебежку, упал. Человек бежал к горящему бараку. Видно, оставил под матрасом свои жалкие накопления или бутылку водки. И теперь не хочет видеть, как пропадает доза. Мужик снова поднялся, еще одна перебежка. Безмен поймал мишень в прицел, решив стрелять под ребра, а потом добить выстрелом в голову. Но едва мужик в подтяжках оттолкнулся от земли, грохнул ружейный выстрел. Это дядя Вова опередил Безмена, срезав цель зарядом картечи.

На минуту наступила тишина. Слышно было только, как в высоком небе кричит чайка и трещат горящие бараки. Безмен медленно водил стволом, выискивая цель. Вон сарай с гнутой железной трубой. Возле него на земле огромная закопченная кастрюля, чуть левее пара газовых баллонов на сорок литров каждый. В поленницу сложены дрова и обрезки досок. Наверняка это кухня, а в кухне… Ясно, там кто-то есть.

Безмен поймал в сетку прицела один из баллонов и нажал на спусковой крючок. Через мгновение он ослеп от нестерпимо яркого пламени, поднявшегося на том месте, где только что стояла кухня. По сторонам разлетелись доски и дрова, кастрюли и крышки. Еще через мгновение грохнул взрыв, еще более мощный, от которого заложило уши, дрогнула земля. Грохот прокатился до самого горизонта.

Можно было разглядеть, как взрывной волной высоко над лагерем подняло обнаженное человеческое тело. Это был первый и последний полет истопника Гречко, с которого сорвало одежду вплоть до нижнего белья. Он перевернулся в воздухе и тихо вскрикнул, падая вниз головой. При жизни истопник очень боялся высоты и ни разу не летал самолетом. Под отмелью вырос высокий гриб из пыли и песка. Такой плотный, что за ним скрылись горящие бараки и даже багрово-красное солнце.

Глава семнадцатая

Радченко пришел в себя не сразу. Он сидел в камышах возле какого-то озерца; когда выстрелы зазвучали совсем близко, залез в ржавую воду. Он плохо ориентировался в пространстве и никак не мог сообразить, сколько же времени провел тут: пару часов или пять минут. Временами выстрелы стихали, наступала тишина, тогда был слышен крик чаек. Над лагерем поднимались столбы дыма, а где-то справа горел камыш.

Запах копоти и гнили стелился низко над землей, не давал дышать. Вода в озерце оказалась темной и густой, как кисель. Иногда на поверхность выходили пузыри, они собирались вместе и лопались, испуская какое-то совершенно особенное зловоние, от которого кишки выворачивало наизнанку. Ноги глубоко проваливались в вязкий грунт; чтобы не пойти на дно, приходилось перемещаться с места на место. Неподалеку послышались человеческие голоса. Радченко обломал сухой стебель камыша и, нырнув, долго находился в темном киселе, вдыхая воздух через трубочку.

Он вылез на поверхность, когда все стихло. Кое-как добрался до берега и долго лежал на пологом откосе, собираясь с силами. Пулемета уже не было слышно, но одиночные выстрелы еще хлопали. И снова наступала тишина. Радченко думал, что сейчас придется вернуться к лагерю, осмотреться и выяснить, жив ли Петрушин. А потом надо уходить, с художником или без него. Радченко начал медленно пробираться в сторону лагеря, когда один за другим грохнули два взрыва, будто на песчаную отмель сбросил свой смертоносный груз тяжелый бомбардировщик. Земля качнулась под ногами, затрепетали камыши. Радченко выждал минуту и двинулся дальше.

Над лагерем плавало облако густой желтой пыли. Горели бараки, от дыма слезились глаза, щекотало в носу, пыль забивала глотку. Раздвинув камыши и выбравшись из укрытия, Радченко, передвигаясь короткими перебежками, двинул туда, где последний раз видел Петрушина. Пробежав десяток метров, он с опозданием понял, что выбрал не совсем верное направление: надо взять левее, ориентироваться на огонь жилого барака. Петрушин пилил дрова где-то в тридцати метрах от него.

Стало слышно урчание дизеля, работающего на холостых оборотах. Солярка в баке подходила к концу, дизель чихал, готовый остановиться. Зацепившись за доску, Радченко свалился в неглубокую яму, больно ударившись плечом о камень. Когда открыл глаза, увидел перед собой закопченную физиономию незнакомого мужика, лежащего на спине. Человек широко открыл рот и смотрел в небо немигающими глазами. Рубаха и штаны обгорели, а волосы на голове еще дымились.

– Эй, ты, что ли? – Петрушин лежал на самом дне ямы, смотрел на Радченко снизу вверх. – Жив, значит?

– Я за тобой, – сказал Радченко. – Надо уходить.

Петрушин заполз на склон, лег рядом и чихнул:

– Ты понял, что тут произошло?

– Надо уходить, – повторил Радченко.

– Куда уходить? – усмехнулся Петрушин. – Как только я покажусь на людях, меня прикончат. Все вокруг уверены, будто я совершил что-то ужасное. Но я не резал тех баб. Не насиловал умирающих. Не занимался педофилией. Но никому до этого нет никакого дела. Меня все равно прикончат. Если я сдамся ментам, то до суда не доживу.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Радченко. – Тогда валяйся в этой вонючей яме, с этим обгоревшим жмуром. И жди, когда тебя прикончат здесь. А я пошел, у меня жена должна родить со дня на день. Из-за такого идиота мне неохота подыхать.

– Ты не выберешься отсюда.

– У меня хотя бы будет шанс. А ты лежи тут и жди. Как только осядет пыль, эти парни вылезут из камышей. И отрежут твою тупую башку. Таким же тупым ножом. Потому что пулю на тебя пожалеют. И правильно сделают.

– Ты говоришь, тебя сестра наняла?

– Я повторяю, мы вытащим тебя из дерьма. – Радченко, потеряв терпение, ударил кулаком о землю. – Вытащим. Но если ты мне не поможешь, то пропадешь. Времени не осталось. Я ухожу. С тобой или без тебя.

Мужчина в обгоревшей одежде неожиданно застонал. На шее перекатывался острый кадык, глаза по-прежнему смотрели в небо. Петрушин закрыл ладонями уши. На глаза навернулись слезы.

– Хуже всего эти стоны, – сказал он. – Господи. Я так сойду с ума. Ладно, пошли. Не могу тут оставаться. Поднимайся и беги в сторону горящего барака. Держись строго на него.

Радченко высунул голову из ямы, завеса пыли по-прежнему оставалась такой густой, что сквозь нее едва виднелся огонь. Дизель смолк. Радченко вскочил на ноги и что есть силы побежал к камышовым зарослям. На бегу он оглянулся. Петрушин бежал за ним.

* * *

Телефонный звонок раздался ранним утром, когда серый рассвет едва брезжил за окном. Открыв глаза, Девяткин не сразу понял, утро сейчас или вечер. Он снял трубку, сел на диване, накрыв женщину, спавшую у стены, простыней. Девяткин выслушал доклад дежурного офицера, натянув трусы, подошел к окну и отдернул занавеску. С высоты пятого этажа открывался захватывающий вид на задний двор противотуберкулезного диспансера и трансформаторную будку. Моросил мелкий дождь, по небу ползли низкие тучи.

– Значит, Раменское? – переспросил Девяткин.

Девяткин перешагнул через пустую бутылку из-под десертного вина и женское белье, валявшееся на ковре. Сел на стул и натянул носки.

– Так точно, – ответил офицер. – Из технического отдела передали, что мобильный телефон подал признаки жизни около двух часов ночи. Сигнал поступил из отдельно стоящего частного дома, это на выезде из города. Поэтому место засекли быстро. Звонили в справочную службу Казанского вокзала. Ночью работает автомат, ну, робот. Абонент положил трубку, не дослушав сообщения. Потом снова набрал тот же номер и прослушал информацию до конца. Других звонков не было. Только что на место выехали оперативники из местного РУВД. Машина за вами прибудет через четверть часа.

– Местных ментов могли бы не подключать. – Девяткин зевнул.

– Это распоряжение начальства, – ответил офицер.

Положив трубку, Девяткин залез в штаны. Женщина открыла глаза, посмотрела на него и спросила:

– Чего стряслось?

– Пустяки. На работу срочно вызывают.

– Который час?

– Спи, еще рано. Будешь уходить, просто захлопни дверь.

Служебная машина стояла у подъезда, когда Девяткин спустился вниз. Водитель рванул с места, а сидевший сзади старлей Саша Лебедев сказал:

– Представляю картину: мы приезжаем на место, а Перцев уже в браслетах. Лежит на полу и грустит.

– Не верится мне в такие подарки, – покачал головой Девяткин. – Перцев снова воспользовался краденым телефоном, по которому звонил Дунаевой. Это странно. Не его стиль.

– Ну, еще и не такие кадры, как этот Перцев, прокалывались на ерунде, – сказал Лебедев. Он испытывал возбуждение, будто перед большой дракой. Кулаки зудели, на месте не сиделось. – Известные бандиты попадались во время облав на толкучках или в ресторанах. Помню, одного авторитета, который был в розыске пять лет, сдали в милицию контролеры электрички, потому что у него не было проездного билета. Помните одну банкиршу, которая обула полстраны. Ее нашли в ее же банке. Опера приехали, чтобы забрать какие-то документы, а она проникла в опечатанное помещение и сидела в подвале под конторским столом. Да мало ли. Потеря бдительности. Нельзя жить в постоянном напряжении. Рано или поздно срываешься.

– Это не про Перцева, – ответил Девяткин. – Таких, как он, немного. И вместо нервов у него стальная проволока. Этот деятель выполняет поручения больших людей, с которыми связывается через посредников. С бандитами он, скорее всего, дел не имеет, потому что о нем нет никакой агентурной информации. Если ему устроили побег с выводка, то этот человек – высокий профессионал. И стоит большого риска и денег. Им очень дорожат, его берегут.

– Значит, не уберегли, – потер руки старлей.

– Не строй пустых иллюзий. Мы занимаемся делом вплотную, но не нарыли почти ничего. Есть информация о нескольких заказных убийствах, которые он выполнил. И все. Ни контактов, ни связей, ни его хозяев. Даже настоящего имени не знаем. Одна зацепка: Дунаева. Но сотрудничать по-настоящему с нами она не хочет. А ты говоришь: телефон… Господи, какая наивность.

– Но ведь сигнал был. – Лебедев приуныл. – Телефоном пользовались.

– Что с того? – Девяткин прикурил сигарету. – Наверняка Перцев просто выбросил мобильник. Телефон нашел какой-то хмырь, позвонил в справочную службу Казанского вокзала.

* * *

В конце тихой улицы возле одноэтажного дома, спрятанного в глубине яблоневого сада, стоял микроавтобус, раскрашенный в канареечные цвета, на кузове синяя полоса и надпись «милиция». Округа еще спала, только на железнодорожной насыпи свистел маневровый локомотив. Девяткин с Лебедевым прошли по тропинке до крыльца, где стояла группа вооруженных автоматами милиционеров. Лица хмурые и заспанные. Видно, весь личный состав РУДВ среди ночи подняли по тревоге и бросили на боевое задание.

В доме хозяйничал бравый черноусый капитан в форме и фуражке, сдвинутой на затылок. Заглянув в удостоверение Девяткина, он предъявил свои документы и отдал короткий рапорт. В четыре утра строение окружили, милиционеры ворвались внутрь, но предполагаемого преступника – капитан Власов показал фотографию Перцева – на месте не оказалось. При обыске в комнате постояльца нашли чемодан с носильными вещами. В том же чемодане за подкладкой лежали завернутый в газету пистолет иностранного производства, глушитель к нему и снаряженная обойма.

Здесь проживают Никифорова Софья Васильевна и ее двадцатисемилетний сын. Одну из комнат хозяйка сдала внаем командированному мужчине, по описанию схожему с подозреваемым. По фотке она опознала гражданина Перцева, объявленного во всероссийский розыск.

Ночью Илья, сын хозяйки, страдающий алкоголизмом, проник в комнату постояльца, чтобы покопаться в его вещах. Накануне парень сделал дубликат ключа от комнаты. Парень нашел мобильный телефон. Проверил, работает ли аппарат, набрав телефон справочной Казанского вокзала. Затем стал шарить в поисках других ценных вещей. Нашел пистолет с глушителем. Он не на шутку испугался и решил, что может влипнуть в неприятную историю. Чего доброго, сам пулю схлопочет. Илья положил мобильник и пистолет на место, вышел из комнаты и запер дверь. Нашел в сумке матери мелкие деньги и ушел за пивом. Когда вернулся, в доме находилась милиция.

– Кто отдал приказ вламываться сюда? – строго спросил Девяткин.

– Из Москвы приказали действовать по обстановке, – отрапортовал милиционер. – Я решил, что время не ждет.

– Твое счастье, капитан, что этого постояльца на месте не оказалось, – ответил Девяткин. – Иначе бы ты половины бойцов не досчитался.

– С чего это так?

– Стреляет он без промаха, – ответил Девяткин. – А теперь слушай мою команду. Отправляй весь личный состав с глаз долой. Пока люди в соседних домах не проснулись. Сейчас приедут опера из Москвы. Будем решать, что и как.

Девяткин прошел по длинному темному коридору, заглянув в три комнаты и на кухню. В спальне сидел молодой человек с одутловатым лицом и всклокоченными волосами, хозяйского сына на всякий случай, чтобы не вздумал сбежать через окно, пристегнули браслетами к спинке железной кровати. Увидев незнакомца, парень скорчил страшную рожу и показал милиционеру язык в нездоровом белом налете. В комнате постояльца Девяткин осмотрел чемодан с модным барахлом, мобильник и пистолет «браунинг» девятого калибра.

В кухне у стола сидела женщина в застиранном халате, лицом нестарая, но совершенно седая. Она всхлипывала, вытирая слезы ладонью. Девяткин присел на свободное место. Никифорова глянула на гостя, угадав в нем большого начальника из Москвы. Подумала, что слезой такого человека не пробьешь, не разжалобишь, но снова уткнулась лицом в ладони. Про себя она решила, что сына сейчас увезут в тюрьму, обвинят в краже вещей постояльца и просто так не отпустят. Разве только за большую взятку, а денег взять негде.

– Хватит слезы лить, – сказал Девяткин. – Слава богу, тут покойников нет.

– Вы сына заберете? – Глаза женщины мгновенно высохли, подумалось, будто начальник из Москвы может заступиться за парня. Без взяток, просто по доброте душевной. – Я без него пропаду. Он у меня единственный. По хозяйству помогает.

Женщина искала добрые слова, что можно сказать о сыне, но ничего не вспомнила.

– Заберу обязательно, – нахмурился Девяткин. – Если хоть словом соврешь, будет твой Коля сидеть в тюрьме, пока от водки не отвыкнет. А теперь давай по порядку.

Хозяйка всхлипнула последний раз и сказала, что еще в прошлом месяце расклеила на станции объявления: мол, сдается комната. Недорого, все удобства в доме. Но желающих долго не находилось. Недели три назад появился симпатичный черноволосый мужчина, представился Игорем и спросил, не сдана ли комната. Он без торга заплатил за месяц вперед, заперся у себя и проспал до вечера. Когда поднялся, перекусил консервами и сказал, что по профессии он горных дел мастер, потом собрался и уехал в Москву. Паспорта хозяйка не спросила, потому как хорошего человека за версту видно, а документы ей без надобности.

На второй день Игорь рассказал, что он приехал из Перми навестить больного родственника, к московским гостиницам близко не подступишься. Квартиру на короткий срок снять трудно, а родственников стеснять не хочется. Еще сказал, что жена в Перми совсем извелась, трудно ей на работу ходить и с детьми нянькаться. Постояльцем хозяйка была довольна, он ночевал не часто, никогда не приходил пьяным. Однажды она спросила его о здоровье родственника. Игорь приуныл и, опустив взгляд, ответил, что теперь вся надежда не на врачей, а на бога. И опять уехал.

– Как он добирался до Москвы? – спросил Девяткин. – Электричкой ездил? Или машину брал?

– Как до Москвы добирался, не знаю, – ответила женщина. – Из окна видела, что два раза вечером его сюда привозили на светлой машине.

– Что за машина? Иностранная?

Через минуту выяснилось, что машину хозяйка видела мельком. Дело было поздним вечером. А иностранная она или какая – не разберешь. О постояльце больше ничего сообщить не может.

– Такой симпатичный, одевается хорошо, – добавила Никифорова. – Как киноартист.

– Да, без тюремной робы он неплохо выглядит, – согласился Девяткин. – Даже похож на человека.

– Он все повторял, что за городом жить – одно удовольствие, – вспомнила хозяйка. – Потому как воздух чистый, прямо-таки целебный.

– Воздух целебный, – бездумно повторил Девяткин и принюхался. Пахло сивухой, прокисшим пивом, мышами и вековой пылью. Впрочем, и на улице не лучше. Ветер дул как раз со стороны свалки. – А что еще он говорил, кроме этих глупостей про воздух?

– Ничего такого. Он со мной редко общался. Поздоровается и уедет по своим делам. Приятный человек. Такого редко встретишь.

– Ясно, – кивнул Девяткин. – Теперь в вашем доме будут днем и ночью находиться сотрудники милиции. Потому как этот горных дел мастер очень опасный преступник. Если бы он узнал, что вы без спросу шарили в его комнате, церемониться бы не стал. Пустил бы кровь и, как вы говорите, уехал по делам.

Хозяйка вздохнула с облегчением. Начальник попался хороший. Сына в тюрьму не посадит, а насчет засады в доме – это пожалуйста. Ерунда, которая разговора не стоит.

* * *

Дул северный ветер, дождик накрапывал еще с ночи, поэтому на железнодорожном вокзале в Туле народу было немного. Когда скорый поезд из Москвы сделал пятиминутную остановку, на перрон сошли всего несколько пассажиров. Две тетки спустили вниз тяжелые баулы с тряпьем, за ними из третьего вагона вылез прилично одетый черноволосый мужчина со спортивной сумкой. Он сунул деньги проводнице, в служебном купе которой безвылазно просидел всю дорогу, повернулся и зашагал к остановке.

Через четверть часа мужчина вышел из автобуса и еще полквартала прогулялся пешком. Остановившись у салона мягкой мебели «Оникс», он долго разглядывал в стекле витрины свое отражение. Недорогой костюм почти не помялся, прическа в порядке, сумка не новая, но вполне приличная. Перцев решил, что он похож на командированного, какого-нибудь снабженца или менеджера, приехавшего в город по пустяковому делу.

Он зашел внутрь салона, миновав стойку администратора и дюжего охранника, топтавшегося возле дверей. Прошелся по трем залам, разглядывая диваны и кресла. Еще месяца три-четыре назад тут помещался магазин «Ноев ковчег», где местные художники покупали кисти и краски. Здесь же можно было выставить на продажу собственную картину. Конечно, если полотно удовлетворит высокий художественный вкус хозяина «Ковчега» Феликса Ивановича Лютнева.

Пришлось возвращаться к стойке администратора.

– Простите, девушка, тут раньше был художественный салон, – сказал Перцев. – Назывался, кажется… Нет, точно не помню.

– А что вы хотели? – Женщина с нескрываемым интересом посмотрела на незнакомца.

– Я знал хозяина этого заведения. Я художник. В городе проездом, хотелось бы повидаться.

Администратор смахнула с лацкана блузки пылинку, пожала плечами и улыбнулась:

– Ничем не могу помочь. Ни адреса, ни телефона у меня нет.

Перцев вышел на воздух, прикурил сигарету, прикидывая, в какую сторону ему двинуть. Найти в городе человека, имя и фамилию которого знаешь, не так уж трудно. Это лишь вопрос времени. Приоткрылась стеклянная дверь, следом за посетителем вышел охранник. Тоже щелкнул зажигалкой и пустил облачко дыма.

– А зачем вам Лютнев? – спросил он.

– Ты же слышал разговор, – ответил Перцев.

– Слышал. Просто вы не очень-то похожи на художника.

– А ты очень наблюдательный и находчивый, – нахмурился Перцев. – Можно надбавку к зарплате получить. Ну, с такими-то качествами.

– Какие тут надбавки, – вздохнул парень. – Один геморрой.

– Если знаешь его координаты, говори… – Перцев вытащил бумажник. – Не обижу.

– Садитесь на автобус, проедете две остановки до строительного рынка. Павильон пятьдесят второй, если не ошибаюсь. Спросите, если чего. Ну, Феликса там всякий знает. Он сантехникой торгует. Сам у него кое-что покупал. По мелочи.

Перцев сунул пару бумажек в руку охранника и пошел к остановке. Через полчаса он стоял перед прилавком, на котором были разложены пластиковые трубы, смесители и прочая ерунда. По навесу стучали дождевые капли. Феликс Лютнев, невысокий полный человек с добродушной физиономией, стоявший по другую сторону прилавка, бросал взгляды на покупателя, хотел что-то спросить, но Перцев опередил его:

– Феликс, это вы? Очень приятно. Меня зовут Игорь, я приятель и земляк Олега Петрушина. Помните такого? Ваш однокурсник по художественному училищу. Вы еще доставали ему краски за полцены. И отправляли в Краснодар, потому что там цены на это того… Кусаются цены.

– Вы знали Олега? – выпучил глаза Лютнев. – Господи, ну бывают же в жизни встречи. Очень рад. Очень. Это не вы заказывали ему рисунок парусника? И картины его покупали?

– Совершенно верно, – кивнул Перцев. – Я в ваших краях проездом. И вот решил завернуть.

– Приятно познакомиться, – улыбнулся Лютнев. – У Олега было мало друзей.

– Вот вы, да я.

– Все. Больше ни слова.

Обменявшись с гостем еще парой реплик, он сгреб с прилавка и запер в тесной будке, похожей на биотуалет, свой товар. Решив, что рынок не самое подходящее место для душевного разговора, вывел гостя за ворота, усадил на переднее сиденье «Жигулей» и заявил, что сегодня они пообедают у него дома, потому что в ближайшем ресторане кормят хуже, чем в солдатской столовке. Лютнев жил на дальней городской окраине, поэтому за то время, пока добирались до места, он успел рассказать новому знакомому историю своих последних злоключений.

Художественный салон «Ноев ковчег» прикрыли недавно. Когда заканчивался рабочий день, к Лютневу пришли какие-то хорошо одетые парни, внимательно осмотрели помещения, слазили в подвал. А когда хозяин спросил у непрошеных гостей документы, малый, который был за старшего, ответил, что ему и без документов хорошо. «А у тебя тут неплохо, просторно, – сказал парень. – Я-то думал, тут настоящая помойка. А тут считай, хоромы. Пожалуй, это нам подойдет». «В смысле как подойдет?» – не понял Лютнев. «Ну, в смысле так, что ты отсюда вытряхивайся, – ответил парень, чьего имени Лютнев так и не узнал. – И всю мазню прихвати. Прямо на этой неделе. Ускоришь события – выпишу премию».

Люди ушли, а хозяин художественного салона долго глядел через витрину на пустую улицу. Он все еще надеялся, что его разыграли или произошло какое-то недоразумение. Через пару дней пришли опять те же парни, только в спортивных костюмах, поставили Лютневу штемпель под глазом, обрезком трубы сломали три ребра, а потом исполосовали ножами выставленные на продажу картины. Вскоре явился какой-то чин из прокуратуры и сообщил, что договор аренды, заключенный на десять лет с местным муниципалитетом, расторгается из-за того, что арендатор не соблюдает правила пожарной безопасности. Подбитым глазом Лютнев рассмотрел, что все печати и подписи на месте. В тот же день он слег в больницу с сердечным приступом, а когда выписался, в его салоне уже был магазин мягкой мебели.

«Ну и дурак же ты, – сказал адвокат, к которому обратился Феликс Иванович. – Тебе же обещали премиальные, если быстро освободишь помещение. Надо было брать. Скажи спасибо, что башку твою дурную не открутили». Все местные защитники отказались взяться за это дело, заявив, что жизнь дороже справедливости. И теперь Лютнев торгует на рынке трубами и кранами. На хлеб хватает – и ладно. Тем более что сейчас он живет один, а одному много не нужно. Жена ушла от Лютнева, когда он лежал в больнице.

Перцев, дослушав историю, рассмеялся и сказал, что в жизни еще и не такое случается.

– Помогал людям, – сказал Феликс Иванович. – Продавал картины, гравюры. И сам немного зарабатывал.

Он остановил машину возле магазина, сказал «одну минуточку» и вскоре вернулся с пакетом продуктов, поверх которых положил две бутылки водки.

* * *

– Петрушин рассказывал вам, что известная певица Дунаева – его родная сестра? – спросил Перцев, когда выпили по третьей.

– Говорил, – кивнул Лютнев. – Но просил никому не сообщать об этом. Они с сестрой, насколько мне известно, тесных отношений не поддерживали. Кстати, где-то месяц до своей гибели он приезжал ко мне. Тогда мы виделись последний раз. Олег привез на продажу три пейзажа, написанные под раннего Пикассо. Море, домики под черепичными крышами, много солнца. Такие картинки хорошо расходятся. Покупают, чтобы украсить интерьер квартиры. И правда, картины быстро купили. Я выслал деньги в Краснодар, но перевод вернулся. К тому времени Олег уже погиб. Кстати, он много рассказывал о вас.

– Что, интересно? – Перцев снова наполнил рюмки.

– Ну, что его добрый приятель Игорь Перцев снова появился в Краснодаре. Пожил в его доме около недели, купил пару картин. У Олега были трудные времена. Деньги, которые вы заплатили за картины, помогли ему продержаться.

Выпили еще по рюмке.

– Последний раз он приезжал, чтобы выставить на продажу картины? – спросил Перцев. – Только за этим?

– Нет, он привез небольшой чемодан. Сказал, что в нем зарисовки, кое-какие вещи, сугубо личные. Фотографии, письма и всякое такое.

– Так я и думал, – улыбнулся Перцев. – Этот чемодан он и мне пытался отдать на сохранение. Но в ту пору я мыкался без квартиры, хранить чужие вещи негде было.

– А я вот взял. Сдуру. Олега доставали менты. Он нарисовал какую-то девчонку, которую вскоре нашли убитой. И на основании этого рисунка в местной уголовке решили, что убийца он и есть. Надо было на кого-то повесить нераскрытое дело. К нему приходили с обыском, даже задержали на несколько суток. Мрачная история. Олег не хотел, чтобы чужие люди копались в его личных вещах. Собрал все в чемоданчик и привез сюда. Попросил, чтобы вещи полежали у меня. А когда пыль уляжется, он их заберет. Кто мог знать, что все так кончится.

– Вы смотрели, что в чемодане?

– Боже упаси, – Лютнев прижал ладони к груди, – чемодан заперт. У меня и мысли не было его открыть. Я спустил его в подвал, спрятал за листами картона. Там он и лежит. А я ломаю голову, что с ним теперь делать. Единственная мысль – съездить в Москву и передать чемодан его сестре. Но к ней наверняка не подступиться. Все-таки известная певица. А я даже телефона ее не знаю.

– Ну, тут я вам могу помочь.

Улыбнувшись, Перцев выложил на стол несколько фотографий. Он в компании Дунаевой сидит за столиком в ресторане. Вот они прогуливаются по набережной Ялты. Здесь же кормят ручную обезьянку.

– Олег с сестрой отношения не поддерживал, – сказал Перцев. – Но я с Ольгой Петровной, как говорится, на короткой ноге.

– Вот это сюрприз! – Хозяин распечатал вторую бутылку.

Около пяти вечера Лютнев выглянул из окна, стал наблюдать, как Перцев неторопливо идет к калитке. Вот он обернулся и помахал хозяину рукой. Лютнев подумал, что совершенно не знает этого человека, видит его первый раз в жизни. А вот угораздило пригласить Перцева к себе домой, напиться с ним. Да еще отдать чемодан с личными вещами покойного приятеля. Права бывшая супруга: Феликс Иванович – неисправимый, хронический олух. И все неприятности только оттого, что Лютнев сначала что-то делает, а уж потом думает, правильно ли поступил.

Он поднял руку и помахал в ответ. Перцев повернулся, открыл калитку и скрылся из виду. Феликс Иванович подумал, что еще не поздно побежать следом, забрать чемодан назад. Впрочем, на кой черт ему этот чемодан? Будет валяться в подвале, пока мыши не прогрызут в нем дыру и не сожрут все бумаги, письма и фотографии. Лютнев поплелся к дивану. Завернувшись в плед, подумал, что перебрал лишку. И через минуту уснул.

Глава восемнадцатая

– Надо выходить, – прошептал Радченко и облизал пересохшие губы.

– Угу, – буркнул Петрушин, но с места не двинулся.

Сквозь камыши было видно, как солнце опускается за море. Ветер стих, низкая волна едва касалась земли и отступала назад. Полоска берега, покрытая засохшими водорослями, уходила вдаль и терялась из виду. Правее, в трех десятках метров от того места, где залегли Радченко и Петрушин, стояла саманная хибара под односкатной крышей, рядом с ней был то ли сарай, то ли коптильня: двери нет, оконная рама выломана.

На веревках, натянутых между врытыми в землю шестами, сушилось бельишко, пара тельников и солдатские штаны. Рядом повесили вьетнамские капроновые сети с узкими ячейками и вязанки мелкой рыбешки. В десяти шагах от полосы прибоя горел костерок, возле которого четверо загорелых мужиков вели неторопливый разговор. Свет костра падал на две дюралевые лодки с моторами, уткнувшиеся носами в берег и привязанные веревками к длинным колышкам, вбитым в землю. Ближе к лодкам на брезентовом чехле лежали ружье и патронташ.

Радченко вытащил пистолет, разрядил обойму и пересчитал патроны. Шесть штук. Остальной запас он израсходовал по дороге сюда, реагируя на шорохи в камышах.

– Это рыбаки? – спросил он.

– Попробуй сам догадаться, – ответил Петрушин. – Ну, браконьеры. Уходят на лодках подальше от населенных пунктов. Тут их никто не тронет.

– Тогда чего мы ждем? – спросил он.

– Пусть солнце немного опустится, – сказал Петрушин. – Глаза болят последнее время. Когда стою против солнца, плохо вижу.

– Скоро я грохнусь в голодный обморок, – пообещал Радченко и засунул обойму в рукоятку пистолета. Пустой желудок сердито урчал, от запаха ухи кружилась голова. – Последний раз я жрал вчерашним утром. Если ту баланду можно назвать жрачкой. Полутора суток без харчей – это слишком долго.

Ужин подошел к концу, котелок ухи был съеден почти без остатка, а до ночи еще далеко. Когда ветер менял направление и дул в сторону Радченко, он мог разобрать отдельные слова, из которых складывался общий смысл беседы. Накануне отсюда, с берега, были видны столбы черного дыма, поднимавшиеся где-то на лиманах и болотах, в непроходимых топях. Позже до берега докатилось эхо взрывов. Рвануло далеко, и дым далекий, но рыбаки были обеспокоены, они всерьез подумывали, не сменить ли место стоянки. От греха подальше. С другой стороны, бросать насиженное место, где есть крыша над головой и, главное, где не показываются инспекторы рыбнадзора и менты, регулярно проводившие облавы на браконьеров вблизи поселков и станиц, не хотелось.

Когда солнце зацепилось краем за горизонт и по воде растянулась оранжевая дорожка света, Петрушин поднялся на колени, раздвинул руками тростник. Его задача – рвануть с места и добежать до ружья, пока рыбаки ничего не поняли. Радченко уже отполз в сторону хижины, скрылся в зарослях.

* * *

Услышав тихий свист, Петрушин вскочил на ноги, бросился вперед к тому месту, где лежало ружье. Все произошло слишком быстро. Рыбаки, сидевшие у костра, оглянулись на шорох в камышах. Успели увидеть худого, перепачканного грязью бродягу, выскочившего из зарослей. Люди переглянулись, вскочили на ноги, словно по команде. Но ружье уже оказалось в руках Петрушина. Патронташ на ремне он перебросил через плечо, взвел большим пальцем спусковые крючки.

– Всем оставаться на месте, – заорал он, но голос сорвался. – Не двигаться. Руки вверх.

Петрушин навел ствол на человека, стоявшего ближе к нему. Это был бородатый мужик могучего сложения с косым шрамом на щеке.

– Не двигаться, я сказал. Теперь руки за голову. Или стреляю.

Рыбаки снова переглянулись, стараясь сообразить, что же произошло и что их ждет дальше. Бородатый, который был здесь за старшего, подал голос первым.

– Стреляй, – сказал он. – Только сначала ружье заряди.

Петрушин почувствовал слабость в ногах и первый приступ страха. Он не понимал, куда делся его напарник, почему Радченко не выскакивает из камышовых зарослей, как было условлено. Змея его, что ли, укусила? Петрушин поднял ствол вверх. Вместо грохота, от которого закладывает уши, услышал сухой щелчок курка. И вправду ружье не заряжено. Бородатый усмехнулся и, вытянув руку, шагнул вперед.

– Дай сюда, – тихо сказал он.

Кто-то засмеялся. Петрушин попятился, свободной рукой выдернул пару патронов из патронташа. Снова отступил назад, переломил ружье, загнал патроны в патронник. Он действовал на ощупь, но быстро, потому что умел обращаться с охотничьим оружием, а страх не дал задуматься ни на мгновение. Бородатый остановился, оглянулся назад.

– Ни с места, – крикнул Петрушин.

– Не дури, малый, – ответил бородатый. Косой шрам на щеке извивался, двигался, словно земляной червяк. – Отдай ружье.

– Стоять. Иначе всех положу.

– Клади, – разрешил бородатый. – Патронташ водой залило. Порох в патронах сырой. Поэтому погоди до завтра, когда он просохнет. Ну, тогда и выстрелишь.

Мужики у костра заржали как жеребцы. Бородатый двинулся к Петрушину, сжимая кулаки. Одной рукой он ухватился за ружье, дернул ствол к себе, вырвав оружие из рук Петрушина. И бросил на землю. Занес кулак, чтобы влепить его в морду бродяги. И замер на месте. Ударил пистолетный выстрел. Пуля пробила нос лодки, прошла навылет и прошила днище. Вторая пуля попала в лодочный мотор, провернув дырку в кожухе.

– На землю, – сердито рявкнул Радченко.

Для убедительности он двинул кулаком по затылку одному из рыбаков. Мужики повалились как снопы, сваленные ветром, заложили руки за головы и уткнулись в землю. Сейчас шутить никому не хотелось. Петрушин сел на спину бородатого, связал его руки куском веревки.

– Кто пошевелится – замочу, – крикнул он, но предупреждение оказалось лишним. Люди лежали на земле, боясь шелохнуться.

Через десять минут все было готово к отплытию. В целую лодку перетащили канистры с бензином и питьевой водой. Прихватили вяленую рыбу, тельняшки и штаны, что сушились на веревке. Развернули лодку носом к воде, Радченко завел мотор, опустил винт. Посудина двинулась в сторону заходящего солнца, развернулась и пошла вдоль берега.

– Так и лежите, – крикнул Радченко из лодки. – Если кто пошевелится – вернусь обратно. И всех перестреляю.

Слова унесло ветром. Моторка побежала быстрее. Петрушин напился воды из горлышка канистры и сказал:

– Ну и напугал ты меня. До поноса. Я подумал: хана. Эти деятели забьют до смерти, привяжут к ногам камень. И пустят на дно, на корм рыбам.

– А ты чего выскочил раньше времени? Я ведь сказал: выходи, когда свистну.

– А кто же тогда свистел? – удивился Петрушин.

– Я отошел подальше, отлить. Возвращаюсь, ты стоишь с ружьем и орешь, как больной «Стреляю. Руки за голову».

Радченко засмеялся. Петрушин только головой потряс. Он все еще видел морду того бородатого олуха. Его глаза, горящие злобой, косой шрам на щеке, напоминающий червяка. Радченко вытащил из кармана и бросил на колени напарнику пачку сигарет:

– Трофейные. Угощайся.

* * *

Мобильник зазвонил, когда Дунаева собиралась открыть книгу и остаток вечера посвятить чтению.

– Это Эрик Озманян, – мужчина говорил бодрым, уверенным голосом, – ваш новый продюсер. Я выкупил контракт у Телецкого, но никак не могу с вами связаться. По домашнему номеру отвечают, что вы больше там не живете. А в загородном доме вообще никто трубку не берет.

– Да, да… – Ольга Петровна присела у стола, она была не готова к серьезному разговору. – Я переехала на дачу подруги. Пока погода хорошая, хоть отдохну. Тут почти нетронутая природа. Река, лес. А воздух такой, что его можно ножом резать и намазывать на хлеб. Благодать.

Ольга Петровна прислушалась к завываниям ветра в печной трубе, глянула в темное окно. По стеклу ползли дождевые капли. Поскрипывала калитка. И надо бы ее закрыть на завертку, но на улице не горит ни один фонарь, темень такая, что выходить за порог страшно. Впрочем, тут, со стороны улицы, хотя бы есть забор.

На задах дома пугающая пустота, там начинался склон глубокого оврага, который уходит куда-то вниз, в заросли молодого осинника. И не видно дна этого оврага, только молодые деревца качаются на ветру, – и кажется, будто там, в этом непроглядном мраке, прячется человек. Она подумала, что слово «благодать» мало подходит для этой сырой избы и пустой деревни, где за целый день по улице прошел один пьяненький мужичок да еще проехал трактор с прицепом.

– Природа – это, конечно, хорошо. – Озманян хмыкнул. – Я вам искренне завидую. Но нас ждет работа. Пора встретиться и обсудить будущее сотрудничество. Хотя бы в общих чертах. У меня на вас обширные планы. Мы с помощником набросали вчерне план ваших выступлений.

– Гастроли по малым городам России? Мой бывший продюсер говорил, что вы собираетесь возить меня по сельским клубам и провинциальным дворцам культуры. Аншлаг гарантирован.

– Ну, ваше ироническое настроение быстро развеется, как только начнутся гастроли, – ответил продюсер. – Провинция кормит всю нашу эстраду. Три концерта где-нибудь в Урюпинске по деньгам равны одному концерту в Москве. Только в столице трудно получить ангажемент. А в провинции – пожалуйста. Там народ неизбалованный. А сельский клуб, если разобраться, ничем не хуже театра эстрады. Или берите выше… Дворца съездов.

– Да, захватывающая перспектива, – усмехнулась Ольга Петровна. – Гастроли в Урюпинске – это как раз то, о чем я всю жизнь мечтала. Что еще в ваших планах?

– Давайте встретимся завтра. В пять вечера вас устроит? Посидим в ресторане, поболтаем и познакомимся.

– Я не хочу с вами знакомиться, болтать и сидеть в ресторане, – сказала Дунаева. – Не хочу с вами работать.

– Значит, вам придется со мной судиться. – Озманян снова хохотнул, давая понять, что вывести его из душевного равновесия – задача, заведомо невыполнимая. – И этот суд вы проиграете. Потому что закон на моей стороне. И потеряете все, что имеете.

– Боюсь, вам ничего не достанется. Еще до вас все, что у меня есть, заберет бывший муж. Имущество, движимое и недвижимое, деньги и прочие блага жизни – все это уже не мое.

– Наслышан. – Голос Озманяна сделался твердым. – Суд – это неплохое развлечение. Если оно не мешает концертной деятельности. А мы все-таки попробуем поработать вместе. Может быть, из этого получится что-то путное. Я оправдаю деньги, что заплатил вашему бывшему продюсеру. И вы в обиде не останетесь. Итак, завтра…

– Я неважно чувствую себя после болезни.

Ольга Петровна подумала, что встретиться с Озманяном рано или поздно все равно придется. А гастроли по малым города, по дворцам культуры и клубам, – это лучше, чем сидеть в чужом доме, целыми днями таращиться в окно, а вечерами слушать, как мыши скребутся под полом, и вздрагивать от каждого шороха. Не надо ломаться, как звезда, если ты уже не звезда, если наступили трудные времена. На клочке газеты она записала название и адрес ресторана и, вежливо попрощавшись, дала отбой.

* * *

Дело шло к ночи, на небе высыпали крупные звезды, костер на берегу почти погас. Рыбаки, сидевшие кругом, обсуждали неожиданное нападение двух вооруженных бродяг, появившихся из камышей. И решали, что делать дальше. Можно пуститься в погоню за грабителями, но для начала надо заделать пулевую пробоину в днище лодки. Мотор, в который попала вторая пуля, цел, на ходу. Поврежден только металлический кожух. И запас бензина еще остался. Чужаков наверняка можно догнать.

– Можно-то можно… – Бородатый задумчиво смотрел на огонь и скреб ногтями затылок. – У них ствол. Может быть, даже не один. А у нас? Ружье. И два десятка патронов с сырым порохом.

– Хотя бы ментам сообщим: так и так. Напали.

– Заткнись, – сказал бородатый. – Тебе менты что, компенсацию за лодку выделят? Пустят шапку по кругу и в складчину новую «казанку» купят? С мотором? Вспотеешь объясниловки писать. Кто напал? При каких обстоятельствах? Ты же сам виноватым и окажешься.

– Так что, нам на лодке с мотором крест ставить? Отдали за здорово живешь. И до свидания?

– Ну, догоним мы их… – Бородач пошуровал в костре обгоревшим колышком. – И чего дальше? По всему видно: бандиты они опасные. Пристрелят и не поморщатся. Я из-за этой долбаной лодки свою шкуру дырявить не стану.

– Правильно, – согласился рыбак, которого приложили по затылку. – Нечего и гоняться. Случай был в прошлом году. Ну, вроде нашего. Страшное дело, вспоминаю, аж мурашки по спине бегают. Тоже сидели рыбаки на берегу, тоже четверо их было. Костер, уха. Подходят трое чужих мужиков, ну, прикурить, то да се. Ох, вспоминать не могу, прямо в дрожь бросает, что эти сволочи с людьми сделали.

– Кастрировали? – предположил бородач.

– И это тоже. Но дальше еще хуже, – ответил рассказчик. – Куда хуже.

– Что может быть хуже? Кишки им выпустили? И на тех кишках удавили?

– А как ты угадал?

– Что-то такое уже слышал.

– Что-то слышал, – передразнил собеседник. – Из четверых в живых только один остался. Промучился в больнице трое суток, да и умер. В страшных мучениях.

– Ну, ты давай по порядку, – перебил кто-то, – чтобы понятно было, в чем суть.

– Короче, сидели четверо рыбаков. Дело было к вечеру, устали. Днем взяли хороший улов. Отдыхают, у костра греются. По сто грамм вмазали с устатку. Тишина, вокруг ни души, только птичка поет. Ну, как сейчас. И тут выходят из темноты трое. Один и говорит: «Сидите, мы только прикурим. И пойдем дальше». Берет веточку из костра, прикуривает. И спрашивает: «А вы местные?» Рыбаки кивают, ничего плохого не ждут. Один по доброте душевной спросил: «Вы ухи случайно не хотите? А то у нас с ужина осталось немного». Эти трое и присели. Глянули, а у залетных архаровцев – ружья…

Рыбак закашлялся и протер глаза, будто дым в них попал. На фоне синего звездного неба показались три человеческих силуэта. Люди были уже близко, в нескольких шагах. Незнакомцы шли тяжело, будто выбились из сил или воз тащили.

Первым к костру подошел Безмен. Он встал сбоку от рассказчика, внимательно осмотрелся по сторонам и сказал:

– Сидите, мы только прикурим. – Нагнувшись, вытащил из костра веточку, засветился оранжевый огонек сигареты. – Курнем и дальше потопаем.

Рыбаки переглянулись, каждый подумал про себя, что в жизни часто сбываются самые мрачные рассказы, которые на ночь глядя страшно слушать, в которые поверить невозможно. А вот ведь сбываются…

– Вы местные? – Безмен затянулся табачным дымом.

– Местные, – каким-то странным, чужим голосом ответил бородатый и неожиданно для самого себя спросил: – Ухи случайно не желаете? У нас осталось с ужина.

Дядя Вова Купцов и Сережа Косых присели у костра, сбросив мешки и положив оружие на землю. Безмен, не терявший бдительности, остался стоять, хотя ноги подгибались от усталости. За последние полутора суток они, кажется, отмахали по топям и болотам сто километров, а то и тысячу. И если бы не проводник Купцов, вряд ли выбрались живыми. Вот уже два часа, как они вышли к морю и двинули берегом, не встретив ни одного человека, не увидев ни огонька, ни человеческого жилья. Но нюх и здравый смысл подсказывали Безмену, что дорога выбрана правильная. Вчера в лагерь подмога на вездеходе так и не прибыла. Видно, испугавшись взрывов, народ разбежался. Но среди трупов не оказалось ни художника, ни мотоциклиста. Обратной дорогой в Краснодар они пойти не рискнут, значит, двинут к морю. А третьей дороги тут просто нет.

– Значит, местные? – сурово переспросил Безмен. – А что-то у вас морды какие-то подозрительные, а? Кислые морды с чего?

Бородатый поднялся на ноги, решив, что именно сейчас решается вопрос его жизни и смерти. Заламывая руки и шмыгая носом, он рассказал историю о двух выродках, что вынырнули из зарослей, едва не перестреляли бедных тружеников моря, попортили одну лодку, а на второй уплыли, забрав с собой воду, канистру с бензином, два тельника и штаны. Под конец рассказа он прослезился и сказал, что дома его ждет законная жена и ребенок пятнадцати лет, еще в школу ходит. В прошлом году ребенок в больнице лежал. А в этом году сам бородач в госпиталь попал, потому что удаляли…

– Понял, мозги удаляли, – не дослушал Безмен. – Сколько времени нужно, чтобы лодку починить?

– Заплатку на пробоину поставить – плевое дело, – обрадовался бородач. – Полчаса хватит. Нет, за пятнадцать минут управимся.

Через четверть часа рыбаки стояли у самой кромки прибоя, наблюдая, как в темноте исчезает вторая лодка, а звук мотора становится все тише.

* * *

Продюсер Эрик Озманян, наливаясь злобой, битый час дожидался Дунаеву возле входа в ресторан. Но когда она появилась, даже не извинившись за опоздание, он пробормотал лишь пару комплиментов. И, ухватив певицу за локоть, провел через фойе в зал, усадил за столик неподалеку от эстрады, где музыканты исполняли джазовое попурри. Озманян кивнул на своего помощника.

– Павел Абрамович, – представился щуплый молодой человек. – Для вас просто Павел.

– Вы случайно не…

– Нет, нет, – суетливо замахал руками Абрамович. – Меня все об этом спрашивают. Не родственник. Мы с ним лично даже не знакомы.

– Я так и поняла.

Дунаева села в кресло и через стол стала разглядывать своих новых коллег. Интересно, что общего у этих людей? Озманян, которому на вид лет сорок пять, а то и полтинник, носит джинсы в обтяжку, подчеркивающие кривизну ног, и свитер с замшевыми декоративными заплатками на локтях. Молодится изо всех сил, но получается плохо. Рядом с ним Абрамович, растерянный, суетливый человек в костюме, вроде тех, что надевают на службу офисные клерки. На шее болтается жалкий галстук, похожий на удавку, на котором вместо золотой заколки красуется пятно кетчупа.

Абрамович тер ладони, будто в душном зале у него замерзли руки. Хватался за серую папку, порываясь достать из нее какие-то листки. Снова клал папку на угол стола и тер ладони.

– Я распорядился насчет закусок. – Озманян вальяжно развалился в кресле. – Ну, по своему усмотрению. Белая рыба, немного лобио, расстегаи с мясом. Ничего против не имеете?

– Абсолютно ничего не имею. – Дунаева поправила большие темные очки. Она неожиданно почувствовала дикий приступ аппетита. – Только побыстрее, если можно. Я не спешу. Просто есть очень хочется.

– Карту вин посмотрите? Я не стал ничего заказывать.

– Тоже на ваше усмотрение, – великодушно разрешила Дунаева.

Через четверть часа, утолив первый голод, она вытащила из сумочки пачку сигарет и, прикурив, посмотрела на Озманяна. Если бы не темные стекла очков, продюсер смог бы разглядеть в этих глазах что-то похожее на доброжелательность и человеческое любопытство. Он предложил тост за плодотворное творческое сотрудничество и большую человеческую дружбу. Ольга Петровна подняла бокал. Абрамович от выпивки отказался.

– У меня цирроз печени, – сказал он. – Злоупотреблял в молодости. Теперь расплачиваюсь за грехи минувших дней. Вот уже вторую неделю воздерживаюсь. Хотя и тяжело.

Он вытащил из папки листки с текстом и передал их Дунаевой.

– На первой странице список нашего коллектива, кто чем занимается, – пояснил Озманян. – Четыре музыканта, две девчонки на подпевках, звукорежиссер. Там все написано. А дальше маршрут первых гастролей.

– В этих городах я не бывала. – Ольга Петровна рассеянно перевернула несколько страниц. – Ямантау это что?

– Уральский город, – ответил Озманян. – Лысьва, Кунгур, далее по списку. Два дня в каждом городе. По два концерта в день. Вы поете живьем, без фанеры. Это осложняет дело. С технической точки зрения и вообще.

Но принципы артиста – это для меня святое. Хотите петь вживую – я не возражаю.

– А Кудымкар это тоже город?

– Совершенно верно, – ответил Озманян. – Там у нас не четыре, а шесть концертов. Народ будет. Валом повалит. А если чего, придется использовать административный ресурс. В мэрии работает родственник Абрамовича.

– Дальний родственник, – уточнил Абрамович.

– М-да, планы у вас обширные… – Дунаева отложила бумаги. – А маршрут гастролей подобрали со знанием дела. Неужели на меня только в Кудымкаре будут ходить?

– Вас что-то не устраивает? – улыбнулся Озманян. – Там платят такие же деньги, что и в Москве. Ну, я имею в виду не величину кассовых сборов, а то, что в этих городах тоже пользуются рублями. А курочка по зернышку клюет. И горожанам по барабану, кто к ним приехал: Дунаева или Мадонна. Они даже не видят между этими исполнителями большой разницы. Ту и другую показывали по телику. А люди готовы отдать бабки, чтобы увидеть певицу в натуре. Заказ на афиши я уже разместил. Все будет готово через неделю. Гастроли начнутся через пятнадцать дней.

– А репетиции? Репертуар?

– Пустяки, – махнул рукой Озманян. – Вы опытный человек. Запоете – вам подыграют.

– У вас есть хоть какой-то опыт работы? – Дунаевой хотелось засмеяться. Или заплакать, разрыдаться в голос. А чего больше – не поймешь.

– Последний год я был администратором двух вокально-инструментальных ансамблей, – кивнул Озманян. – Группы так себе. Второго, даже третьего эшелона. Но деньжат мы намолотили. Парни купили себе новые инструменты и акустику. А я приобрел хорошую машину. Да, такие дела. Но с вами мы поднимемся на более высокий уровень. И по оплате тоже.

– Возьмите с собой сумку, чтобы складывать деньги. – Абрамович улыбнулся, давая понять, что даже в этой убогой шутке есть некоторая доля правды. Пусть небольшая, совсем крохотная, но она все же есть.

– Я возьму чемодан.

– Вот это правильно. – Абрамович набулькал минералки в стакан и, закрыв глаза, осушил его в два глотка, будто пил водку. – Дальние дороги, переезды с места на место. Это же романтика. У нас хороший, сплоченный коллектив. И вы в него быстро вольетесь. Я в этом уверен.

Абрамович неожиданно замолчал, сунул под мышку папку и встал. Озманян тоже поднялся из-за стола, скороговоркой выпалил, что с Ольгой Петровной хочет поговорить один человек. И растаял в табачном дыму.

А на месте продюсера уже сидел Игорь Перцев.

Минуту Ольга Петровна разглядывала столовый нож, будто прикидывала, как половчее всадить его в сердце бывшего любовника. Перцев, словно угадав эти мыли, только улыбнулся, позвал официанта, сказал, чтобы принесли еще минералки и чистый стакан. Для человека, находящегося в бегах, он выглядел неплохо. Незамутненный взгляд, ухоженные руки спокойно лежат на подлокотниках кресла. Темно-серый костюм, галстук с абстрактным рисунком, золотые часы.

– Поговорим? – Перцев глотнул воды.

– Если я закричу? Сюда сбежится охрана! Вызовут милицию!

– Ты не так глупа, чтобы выкидывать такие фокусы. Впрочем, валяй, кричи. Тем хуже будет. Для охраны и милиции.

– Зачем ты пришел?

– Я сделаю тебе предложение, а ты подумай над ним, – сказал Перцев. – Я хочу, чтобы ты поняла, чем кончится твоя жизнь, если сейчас скажешь «нет». Проигранный суд, потеря имущества, общественного положения. Тебе разрешат время от времени встречаться с сыном. Жалкая подачка нашего правосудия – это все, чего ты сможешь добиться. Твоя творческая судьба – а контракт с Озманяном продлится еще два с половиной года – в руках дилетанта и тупицы. Он думает только о деньгах и выжмет из тебя все соки, чтобы заработать лишнюю копейку. Станет возить тебя по периферийным клубам, показывать как столичную штучку. Отвратительные гостиницы, похожие на постоялые дворы. Бездарные спившиеся музыканты. Бесконечные разъезды, обещания заплатить завтра. Через год-полтора такой жизни Озманян осуществит свою мечту: купит квартиру в Москве. Абрамович умрет от водки. А ты потеряешь голос. И жизнь придется начинать заново. На пустом месте. Ни денег, ни своего угла, ни друзей. И никаких перспектив. Нравится? Но это еще не все.

– Это ты все подстроил с этим контрактом? – Ольга Петровна продолжала вертеть в руках ножик. Эта штучка даже не оцарапает то место, где у Перцева когда-то билось сердце. Теперь в груди протез из пластика или камень, поросший мхом. – Это ты выкупил мой контракт?

– Формально я не имею к этому отношения, – покачал головой Перцев. – Мое имя не проходит ни в каких документах. Озманян пытался заняться продюсерской деятельностью. Но не слишком удачно. Я просто ссудил ему деньжат. И все.

– Господи. Ты растоптал мое имя. Отобрал все, что у меня было. Ты делал фотографии в минуты интимной близости, а потом передал карточки Гвоздеву. Ты уничтожил меня. Я подозреваю, что этих несчастных женщин в Краснодаре… Что это твоих рук дело. И теперь вот так запросто являешься сюда.

– Ты не дослушала. Позволь мне закончить мысль. Я сказал, что это еще не все. Рано или поздно всплывет история с твоим братом. Впрочем, всплывет она рано, а не поздно. Совсем скоро. И все узнают, что он опасный маньяк, который убивал женщин только потому, что ему нравилось наблюдать за мучениями своих жертв. Только поэтому. У него не было корыстного мотива. Он никого не грабил, не потрошил кошельки, не срывал колец или золотых цепочек. Просто испытывал экстаз, когда видел агонию беззащитного существа. Он обычный садист, существо низшего разряда. Даже не человек, животное.

– Это неправда. Гнусная ложь.

– Пожалуйста, говори тише, на нас люди оборачиваются… – Перцев усмехнулся: – Про брата я сказал правду. Так все и было. Просто у следствия не нашлось доказательств, чтобы припаять этому сукину сыну пожизненный срок. А он воспользовался тем, что из-за него грохнули невинного человека. И встал на лыжи.

– Не хочу ничего слушать.

– А ты послушай. У меня оказался дневник, который ты старалась найти через частных ищеек юридической шарашки «Саморуков и компаньоны». Тебя в последнюю очередь волновала судьба брата. Ты не знала, что там, в этом дневнике. Но боялась, что худшие опасения подтвердятся, что Петрушин действительно убийца. Если частные сыщики найдут тетрадку, ты ее уничтожишь. В противном случае разразится такой скандал, что ты не сможешь днем выходить на улицу. Люди будут плевать тебе вслед. Пальцем показывать и плевать. Все это ты хорошо понимала. Но думала, что брат мертв. А он жив. И доказательства его вины находятся у меня.

– Неправда… – Дунаева сняла очки и вытерла слезы. – Ты врешь. Все не так.

– Увы, все именно так. История с братом развивается по самому худшему сценарию. И дело кончится тем, что Петрушин все-таки сядет на скамью подсудимых. Адвокаты из фирмы «Саморуков компаньоны» его уже не отмажут. Это будет громкий процесс, о котором взахлеб станут рассказывать по радио и телику. А газетными вырезками можно будет оклеить стены большой квартиры. Тебя станут называть не Ольга Петровна, а «сестра того самого маньяка». Забавно, правда? После такой истории даже разъездная жизнь с придурком Озманяном и алкашом Абрамовичем покажется прекрасной сказкой.

– Я тебя ненавижу.

– Ты меня по-прежнему любишь, – спокойно ответил Перцев. – Но ты сделала все, чтобы мы расстались. По бабьей дурости. Потому что тебе не хватило времени разобраться в своих чувствах и желаниях. Теперь жалеешь о том, что сделала. На самом деле ты хочешь вернуться ко мне. Но боишься признаться в этом самой себе.

– Какая же ты мразь.

– Это я уже слышал. Лучше подумай о том, что я скажу. Сейчас тот редкий, возможно, единственный момент, когда у тебя еще остается возможность выбора. Выбора между хорошей, достойной жизнью и помойкой, полной общественных отбросов. Я предлагаю тебе уехать из этой страны. Мы поживем где-нибудь за границей, у теплого моря. Я кое-что скопил на черный день, денег хватит. Я не могу и не хочу забирать твои фото у Гвоздева. Но я могу уничтожить дневник Петрушина. Все обойдется без громких скандалов, разоблачений, никто не станет поливать тебя грязью. Тебя ждет нормальная, спокойная жизнь в нормальной, спокойной стране. Жизнь с любимым человеком.

– Ты думаешь, после всего, что случилось, я смогу жить с тобой? Смогу простить?

– Почему бы и нет? Женщины умеют прощать еще и не такие вещи. Если очень захотят. Если им это выгодно. А ты хочешь меня простить. Ты хочешь забыть все плохое. Я добивался тебя. И добился. Первый раз на твоем пути попался сильный мужчина, который хочет и умеет достичь поставленной цели. Прикинь, тебе все равно тут не за что цепляться. Нечем дорожить. Посиди, взвесь все «за» и «против». Если примешь решение в мою пользу, я жду тебя в машине на стоянке. Темно-синий «опель». Полчаса. Этого хватит, чтобы все обдумать.

– А если вместо меня придет милиция?

– Исключено. И ты знаешь почему. Сейчас половина одиннадцатого. Время пошло.

Перцев поднялся, посмотрел на часы и вышел из зала. Через пару минут он устроился на водительском сиденье «опеля» и приготовился ждать. В следующие пятнадцать минут он успел выкурить пару сигарет и послушать по радио выпуск новостей. Шел мелкий дождь, асфальт, отражая блики световой рекламы, отливал красными и желтыми огнями. Из ресторана нетвердой походкой вышел мужчина с девушкой; сунув в руку швейцара мятую купюру, парочка села в такси.

Перцев посматривал на циферблат часов на приборной доске. Снова дверь распахнулась, швейцар выпустил женщину в плаще и темных очках. Женщина стояла на кромке тротуара, озираясь по сторонам. «Опель» мигнул фарами. Дунаева неторопливо двинулась к машине, распахнула дверцу и села рядом.

Глава девятнадцатая

На рассвете Безмен заметил уткнувшуюся в песок дюралевую лодку с мотором. Когда причалили, обнаружили на берегу грязные тряпки и еще не остывшие угли костра. Видно, люди, которых они ищут, причалили ночью, до утра просидели у огня. А с рассветом смотались.

– Этот хренов художник и его кент были здесь еще час назад, – вслух отметил Безмен. – Или чуть больше.

Разложив на земле карту, он долго изучал ее, огрызком карандаша начертил пару линий и в задумчивости почесал затылок.

Безмен приказал своим, дяде Вове Купцову и Сереге Косых, избавиться от ружья и двух карабинов. Длинноствольное оружие закопали в кустах неподалеку от единственного в округе приметного издали тополя. Здесь же бросили несколько банок с консервами, которые теперь ни к чему, куртку, прожженную на спине, сломанный перочинный нож и несколько головок чеснока. Безмен оставил в рюкзаке только самое необходимое: карту, пару пистолетов с патронами и запас воды в двух фляжках. Мобильник, документы и деньги засунул под подкладку куртки.

Измотанный ночными приключениями, Безмен забыл об усталости, почувствовав азарт охотника. Спутники обошли стороной небольшую станицу по тропинке через кукурузное поле и выбрались на асфальтовую дорогу. Усевшись на обочине, стали ждать попутной машины.

Безмен в десятый раз за утро проверил мобильник и с удивлением обнаружил, что здесь, у дороги, аппарат принимает сигнал. Он набрал козырный номер своего босса и покровителя Феди Финагенова. Авторитет ответил глухим, придушенным голосом. То ли ночь не спал, то ли спозаранку дури нанюхался – не поймешь. Но быстро пришел в себя, когда понял, что говорит с корешом, которого успел мысленно похоронить.

– Я жив, – ответил Безмен. – А вот аккумулятор в мобильнике уже подыхает. Поэтому я в телеграфном стиле.

Он коротко пересказал свою грустную и драматическую историю и добавил:

– Мне нужна помощь. У Петрушина и второго гада нет ни денег, ни документов. После той мочиловки они едва ноги унесли. Далеко уйти не могли, мы дышим им в затылок. Скорее всего, пробираются в Москву через Крымск. Но вариантов у них мало. Автостопом или на товарняке – слишком долго и опасно. Я бы на их месте попробовал договориться с проводницей. Но тут опять деньги нужны.

– Что я должен сделать? – спросил Феня.

– Подними всю окрестную братву, – ответил Безмен. – Пусть посмотрят на вокзалах и на дорогах. Только Петрушина и второго друга не трогать. Это я сам. Через пару часов, если поймаем попутку, будем в Крымске. Мне нужны попиленная неброская машина и новый мобильник. Пусть парни сливают всю информацию на этот новый телефон.

– В Крымске? – переспросил Феня. – Почему именно там?

– Это ближайший город. Самое подходящее место, чтобы свалить отсюда в Москву. Железнодорожная станция. Пересечение федеральной трассы Краснодар – Новороссийск. И другие блага цивилизации.

– Логично, – согласился Феня. – Жди. Перезвоню через полчаса.

Когда тормознул грузовик, Безмен, забравшись на подножку, спросил водилу, куда тот держит путь. Оказалось, по дороге: грузовик везет в Крымск мешки с рапсом. Безмен приказал своим спутникам забираться в кузов, сам устроился в кабине. Когда машина тронулась, стал молча таращиться на убранные поля и слушать радио. Передавали концерт популярного московского певца. Три песни Безмен прослушал молча, а потом сказал:

– Голос противный, будто ему яйца серпом отхватили. Но парень он ничего, свойский. Я этого певца по жизни знаю.

– Серьезно? – Водила глянул на пассажира, сдвинул на лоб козырек матерчатой кепки и недоверчиво покачал головой. – Откуда?

– Еще недавно он пел в затрапезном кабаке. Там его увидел один большой человек, с которым у меня общий бизнес. Мой дружбан дал денег этому певцу. На раскрутку и всякое такое. Чтобы по телику показывали и по радио передавали. Я возражать не стал, хотя деньги у нас общие. Можно сказать, сейчас мы слушаем концерт, который я проплатил.

Водитель внимательно посмотрел на пассажира и спросил:

– Аллу Пугачеву ты тоже знаешь?

– Знаю, – кивнул Безмен. – Я многих знаю. Из киноартистов или певцов.

Водила заржал, обнажая порченные табаком зубы. Потом сделался серьезным.

– Ну, ты юморист, – сказал он. – Я вообще-то сам приврать люблю. И юмор понимаю. Но особо не завираюсь. Вот так-то, бизнесмен.

И снова заржал. Безмен критическим взглядом осмотрел дырявые на коленях штаны, куртку, покрытую мелкими крупицами соли и пятнами ржавчины, резиновые, заляпанные грязью сапоги с неровно обрезанными голенищами. Глянул в зеркальце на свою физиономию. И сам засмеялся, решив, что похож на циркового клоуна или психа, намылившего лыжи из желтого дома.

Отсмеявшись, развязал тесемки рюкзака, вытащил пистолет и, приставив ствол к голове водителя, скомандовал:

– Тормози лаптей, гнида. Приехали.

Он отвел мужика в чисто поле, подальше от дороги, велел ему раздеться догола.

– Господи, да я пошутил, – хныкал водила, снимая штаны и белье. – Просто к слову пришлось.

Безмен молча пнул его сапогом в бедро.

– За что? – В глазах мужика стояли слезы. – Я же ничего.

– За то, что ты юмор хорошо понимаешь. Тварь такая.

Безмен взял пистолет за ствол. И рукояткой, как молотком, трижды вмазал по голове водителя. Когда тот упал на стерню, закрывая ладонями окровавленное лицо, натянул на голову матерчатую кепку. Оказалась впору. Он сгреб барахло в охапку и унес с собой. Бросил тряпки в кабине, заглянул в кузов. Дядя Вова Купцов и Серега Косых, накрывшись брезентом, спали на мешках с рапсом. Безмен сел за руль и тронул машину. Переключившись на третью передачу, настроил приемник на другую волну и прибавил громкость.

Финагенов позвонил, когда грузовик уже подъезжал к городу.

– Машина, «Жигули» синего света, на стоянке перед зданием городской администрации на улице Синева. – Феня назвал номер машины. – Под сиденьем ключи и мобильник. Этих друзей ищут не только в Крымске, во всех близлежащих поселках и городах. Как только найдут, свяжутся с тобой по мобиле. Желаю удачной охоты.

– Удача мне не помешает, – улыбнулся Безмен.

* * *

Заработать в провинциальном городе немного денег всегда проблема. Около часа Петрушин и Радченко околачивались на товарной станции Крымска, дожидаясь, когда состав поставят под разгрузку и найдется хоть какая-то работа, за которую платят наличными. Но лишь напрасно потеряли время. Два крепких мужика подвалили к чужакам, им объяснили, что сегодня своим парням работы не хватит, поэтому лучше убираться, да побыстрее. Чтобы, не дай бог, ненароком не зашибли.

Пришлось пешком тащиться к большому универмагу, в надежде что там повезет больше. Наверняка привезут мясо в тушах, вино или фуру стирального порошка. Тогда удастся сшибить хоть сколько-нибудь. Ворота заднего двора оказались запертыми, машин дожидались около часа и, потеряв надежду, отправились на другой конец города, где находился зерновой элеватор.

– Там всегда работа есть. – Петрушин не вешал носа. – Платят немного, но это лучше, чем ничего. А если и там ни хрена не выйдет, остается только строительный рынок. Других мест я тут не знаю.

Около полудня на одной из улиц, застроенных частными домами, они увидели, как «Газель» с тротуарной плиткой в кузове остановилась перед распахнутыми воротами. Петрушин тоже остановился и попил водички из фляжки.

– Кажется, мы получим работу быстрее, чем дойдем до элеватора, – сказал он.

И точно, из ворот вышел кавказец в кепке. Он осмотрелся по сторонам, будто ждал кого-то, задержал взгляд на двух парнях, одетых в одинаковые застиранные тельники. Поманив их пальцем, спросил:

– На бутылку не хотите заработать? – Подумал и добавил: – И на хорошую закуску? Товар привезли раньше времени. Разгрузить некому.

Через полтора часа гости города перешагнули порог закусочной, взяли по две порции пельменей и по кружке пива. Они устроились за столиком, перекусили и повторили пиво. И после второй кружки почувствовали себя полноценными людьми. Они вышли из забегаловки, дошагали до конца улицы, где в унылом одноэтажном доме с пыльной витриной располагалась почта. За столиком у двери какой-то старик заполнял платежку, да женщина отправляла заказное письмо. Других посетителей не было.

В темном углу были две телефонные будки, на стекле которых по трафарету вывели надпись «Междугородние переговоры». Женщина-оператор, листавшая журнал с выкройками, вопросительно посмотрела на посетителей и приняла заказ. Коротко переговорив по телефону, сказала, что связь с Москвой обещают минут через сорок.

– Подождем на улице, – сказал Петрушин. – Воздухом подышим.

Часы на стене показывали без четверти два.

* * *

В это время Безмен тряхнул мозолистую лапу дяди Вовы, отсчитал обещанные деньги и с чувством похлопал мужика по плечу.

– Счастливо оставаться, – сказал на прощание Купцов. – У меня тут старый знакомец живет. Переночую у него, потому что устал как собака. А завтра двину в Краснодар. Могу адресок своего кореша оставить. На всякий случай. Если понадоблюсь – только свистни.

– Не понадобишься, – покачал головой Безмен. – Работу мы сами доделаем. Вот с Серегой Косых. А ты отдыхай.

Мужик повернулся и неторопливо поплелся вдоль улицы. Безмен проводил его взглядом, уселся на водительское место. Развернул пакет с пирожками, которые только что принес Косой. И стал неторопливо закусывать. Косых, устроившись на заднем сиденье, смолил сигарету и пил из бутылки апельсиновую воду, отдающую какой-то химией. Свои пироги он уже съел и готов был подремать еще часок, набираясь сил после дальней дороги.

Мобильный телефон, оставленный в машине, трезвонил уже дважды. Первый раз незнакомый голос сообщил, что двух парней в тельняшках, схожих по описанию с Петрушиным и его другом, видели в районе товарной станции. Но оттуда их прогнали местные грузчики. Часом позднее те же люди были замечены на Пролетарской улице, они свернули в сторону окраины города и пропали из поля зрения. Косой думал, что ждать придется долго, может быть, весь день. Может быть, только к следующему утру эти хмыри нарисуются. Впрочем, это не так важно. Они в городе и уйти отсюда вряд ли смогут.

Телефон едва пискнул, а Безмен уже нажал кнопку.

– Слушаю, – сказал он в трубку. – Так, так… Хорошо. Отлично. Нет, не надо. Мы сами. Спасибо за помощь.

Он дал отбой, оглянулся назад.

– Из проезжавшей машины наших клиентов видели у почты. – Безмен вытащил из бардачка атлас, перевернул несколько страниц. – Вышли на улицу и устроились на скамейке. Так, это здесь. Через четверть часа будем на месте. Прикинь: сидят на лавочке и мирно беседуют.

Безмен нервно захихикал. Косой, не проронив ни слова, вытащил пистолет, загнал в рукоятку обойму и передернул затвор. Машина сорвалась с места, промчалась вдоль улицы, сделала несколько поворотов и, пролетев три сотни метров по прямой, уткнулась в тупик. Безмен, тормознув, вытащил атлас, снова нашел нужную страницу:

– А на карте указано, что тут проезд открыт. Мать их, уроды. Даже знака не поставили. За такие дела убивать надо.

* * *

Петрушин и Радченко устроились на скамейке перед почтой. Петрушин прикурил сигарету и сказал:

– Блин, до сих пор не верится, что выбрался из этого дерьма. Ну, почти выбрался.

– Теперь, считай, все плохое позади.

Солнце припекало. Радченко снял с себя брезентовую куртку, во внутреннем кармане которой лежал пистолет. Свернув ее, положил рядом.

– До сих пор не могу врубиться, как тебе удалось пережить зиму на лиманах, – сказал он. – Там и летом – не праздник. А уж зимой, когда озера и болота замерзают, а вокруг нет ни единой души. Это просто мрак.

– Всю осень и зиму я спокойно жил в доме своей старой подруги Вальки Узюмовой, – ответил Петрушин. – Когда вместо меня пристрелили моего кореша по зоне, я и не думал уезжать из города. Надо было отсидеться в Краснодаре, потому что там легче прятаться. Я пошел к Узюмовой, попросил ее забыть все старые обиды. Она немного поплакала и пустила меня. За все эти месяцы менты приходили к ней только однажды. Ни обыска, ни допроса. Записали ее показания: так и так, расстались с Петрушиным, потому что он меня разлюбил. Менты спросили, откуда в доме мужская одежда. Валька сказала, что со дня на день ждет возвращения из тюрьмы своего законного супруга. И менты ушли. А я сидел в погребе и слушал их разговоры. Кстати, я особо и не прятался. Случалось, в магазин ходил, на рынок.

– К Узюмовой я заходил, – сказал Радченко. – Там меня встретила злая собака, а какой-то амбал хотел открутить мне башку. А Валька сказала, что тебя давно закопали.

– А что она должна была сказать при муже? – усмехнулся Петрушин. – Что гуляла, пока он на зоне комаров кормил. Я бы прожил у нее и весну и лето. Но деньги стали заканчиваться. Я ломал голову, у кого одолжиться. Но мои знакомые по Краснодару – люди не самые богатые. И тогда я позвонил одному дельному мужику Игорю Перцеву. Большой поклонник моей сестры. Ольга три раза была с ним в Краснодаре, останавливались в одном частном доме, чтобы никто не знал, что в городе известная певица. Они с Перцевым устраивали себе что-то вроде медового месяца, ну, по сокращенной программе. А я ужинал с ними чуть ли не каждый вечер. Так вот, этот мужик купил у меня несколько картин и рисунков. Говорил, что я большой талант и всякое такое.

– И ты позвонил ему?

– Точно, – кивнул Петрушин. – Позвонил и коротко обрисовал ситуацию. Попросил выслать денег на имя Узюмовой. Ну, вроде как в долг. И еще попросил ничего не говорить сестре о моем чудесном воскрешении. Иначе она примчится в Краснодар, наделает шума. А на меня наденут браслеты и засунут в тюрьму. Он ответил, что через неделю сам будет в Краснодаре: в наших краях у него какие-то дела. Перцев записал адрес. И точно, через неделю приехал. Привез краски, бумагу. Сказал, что хочет сделать на спине татуировку. Что-нибудь романтическое и со смыслом. По-моему, от любви к моей сестре у него совсем крыша съехала. Вообразил себе, что Ольга бросит семью, ребенка, чтобы уехать с ним в дальние страны.

– А она бы не бросила?

– Не знаю. Я думал и сейчас думаю, что сестра – прагматичный человек, на такой поступок не способна. Слишком дорого ей достались слава и то положение, которое она занимает. И ребенка она любит больше жизни.

– А Перцев чего?

– Ответил в том духе, что женщины способны еще и не на такие безрассудства. Словом, я сделал много набросков, на мой взгляд неплохих. Но Игорю Перцеву мои картинки не понравились. Он меня мурыжил целую неделю, заставлял придумывать новые наброски. И браковал их. В конце концов, я сделал хорошую картинку: корабль под алыми парусами. Идея старая, но что нового можно тут придумать? Сердце, проколотое стрелой? Неожиданно этот кораблик Игорю понравился. Я дал ему адрес тату салона в Москве, где можно сделать качественную наколочку. Перцев оставил деньги и навсегда пропал из моей жизни. Больше к его телефону никто не подходил.

– Этот Перцев коммерсант?

– Наверное, – пожал плечами Петрушин. – Крутой прикинутый мужик. В жизни таких людей нет ничего невозможного.

– А как же муж Узюмовой?

– Он вернулся в конце весны. – Петрушин подобрал с земли гладкий камушек и стал перебрасывать его из ладони в ладонь. – Я съехал за день до его возвращения. Пару дней отирался в городе, а потом сорвался и поехал на лиманы. Погода установилась отличная. От тех денег, что отслюнявил Перцев, осталось совсем немного, но хватит, чтобы прожить до осени. Ведь мне много не надо. Решил, что в сентябре доберусь до Москвы, свяжусь с сестрой и как-нибудь устроюсь. Не бросит же она меня на улице с голоду подыхать. Ну, по большому счету так и вышло. Сентябрь. И я еду в Москву в компании с адвокатом, которого нашла моя сестра. Вот ведь как бывает. Странно все это.

– Тебя что-то не устраивает? – спросил Радченко.

– Ну, как подумаю, что надо идти сдаваться ментам, пусть даже с адвокатом. Тошно становится. Как пить дать, определят в СИЗО. И начнется мотня. Допросы, допросы. А ты сиди и доказывай, что не верблюд. У меня другая мысль есть. Если Ольга не станет жадничать. Короче, в Москве можно достать паспорт на чужое имя. Я бы скрылся с глаз долой, начал новую жизнь. Перебрался бы на Украину или еще куда. Мир большой. Через пару лет об этой истории никто не вспомнит. И обо мне тоже.

– Ну, насчет документов это не ко мне, – покачал головой Радченко. – Я не фармазонщик. А как быть: доказывать, что ты не верблюд, или дальше прятаться, – решай сам.

– Посоветуй.

– Я бы поборолся за свое имя и за свою жизнь. Существовать по чужим документам, надеяться на сестру. А если вся эта история вылезет наружу? Подумай, пока есть время. Кстати, нам пора, скоро Москву дадут.

Радченко поднялся на ноги, перебросил через плечо куртку и направился к почте.

Дома никто не брал трубку, у родителей почему-то тоже никого. Ладно, предки могли уехать на дачу. А куда делась жена? В это время она всегда дома. Опустив трубку, Радченко вышел из кабинки, в задумчивости остановился у стойки и попросил оператора соединить его с юридической фирмой «Саморуков и компаньоны». Он подождал, пока женщина записала несколько цифр, снова вошел в кабинку. Подождал еще пару минут, пока не услышал два длинных гудка и голос Юрия Семеновича Полозова:

– Это я, – выдохнул Радченко. – Жив и здоров.

– Господи, Дима! – Сейчас Полозов наверняка поднялся из-за стола: в минуты душевного волнения хозяину фирмы никогда не сиделось. – Дима… Я думал, то есть мы думали… Черт. Вчера целый вечер решали, что делать, где тебя искать.

– Сам нашелся. – Радченко приоткрыл дверь ногой, потому что в кабинке стояла нестерпимая духота. – Но весь фокус не в том, что я жив. Фокус в том, что рядом со мной Олег Петрушин. Он тоже жив и здоров. И готов отправляться со мной в обратную дорогу.

– Я всегда верил в тебя. – Полозову, кажется, не хватило дыхания. – Черт побери, Дима. Вот это сюрприз. Это все меняет. Где ты?

Радченко рассказал, что нелегкая занесла их в Крымск. Они остались без денег, без документов. Находятся в здании почты по такому-то адресу и не знают, куда направить стопы. Полозов не дослушал:

– В тех краях у меня есть свой человек, некий Усенко Виталий Наумович. – Полозов продиктовал адрес. – Раньше работал в Новороссийске, в прошлом году вышел на пенсию и переехал поближе к сыну. Сейчас Усенко у нас числится нештатным юристом. Короче, отправляйтесь к нему. Старик знает всех больших людей в этом чертовом городе. Он поможет с деньгами и билетами. Сделает все, что нужно. Сейчас позвоню, и все будет тип-топ.

– Сначала позвоните. Может, его и дома нет.

Радченко наблюдал, как старушка, только что составлявшая телеграмму, расплатилась и вышла из дверей, потом вернулась, о чем-то спросила оператора и наконец убралась. Хлопнула дверь, бабушка исчезла. На стуле перед письменным столом елозил Петрушин, других посетителей не было. Он нервничал, перебрасывая из ладони в ладонь камешек, часто промахивался. Подбирал камень с пола и снова подбрасывал его правой рукой и ловил левой.

– Мой человек на месте, – прокричал в трубку Полозов. – Мы хотели Усенко подключать к поискам тебя, пропавшего без вести. Он ждет звонка. Он на стреме. Кстати, ты нашел дневник, который вел Петрушин?

– Нет. Он говорит, что тетрадки у него нет. А подробности я не уточнял. Но я нашел самого Петрушина. Разве этого мало?

– Все нормально, Димыч. Про тетрадку я так спросил, просто вспомнилось. Ты не переживай, выкини из головы все проблемы и привези Петрушина в Москву. А дальше моя забота.

– Последний вопрос. Куда делась Дунаева? Брат хочет поговорить с сестрой, а я не знаю, где ее искать.

– С Рублевки она съехала. Временно. – Полозов продиктовал номер мобильника: – Записал? Ах, да. У тебя же почти абсолютная память. Жму руку, Димыч. Ты молоток. Просто не ожидал. Кстати, из головы вон. Черт, вечно забываю самое важное: у тебя сын родился. Вес три килограмма с копейками.

– Что-то? Плохо слышно.

Ошарашенный известием, Радченко хлопал ресницами. Казалось, по голове ударили пыльным валенком. А в тот валенок для веса положили пару кирпичей. Радченко машинально отметил, что Петрушин по-прежнему сидит на том же месте, перебрасывая камешек из руки в руку. Сквозь пыльную витрину были видны залитый солнцем узкий переулок, кирпичный дом с мансардой на другой стороне и участок, отгороженный глухим забором. Вот рядом с домом остановились «Жигули». Из машины вышли два незнакомых парня.

Только подъезжая к месту, Безмен увидел, что лавочка перед почтой пуста. Но сквозь витрину он увидел человека в тельнике, сидевшего у стола. Человек сгорбился и уперся локтями в колени. Безмен молча кивнул своему спутнику и первым вышел из машины. В правой руке он зажал пистолет, сверху прикрыл оружие кепкой, что снял с водителя грузовика. Косому, одетому в поношенную майку и грязные джинсы, негде было спрятать ствол. Поэтому он просто сунул пистолет под ремень. Безмен перешел дорогу, остановился, ожидая, когда приятель нагонит его, чтобы войти вместе.

– Мальчик родился? – тупо переспросил Радченко, хотя уже давно знал, что родится именно мальчик. – Три с копейками – это сколько?

– Сам его взвесишь и узнаешь. Ну и везет тебе. Черт побери, мне так никогда не перепадало. Все одно к одному. Сейчас составим бумагу, выпишу тебе премию. Чтобы купил сыну подгузники. Я сам детей никогда не нянчил, но специалисты говорят, что в младенчестве они обильно мочатся. Готовься к бытовым неудобствам.

– А почему так рано? – оборвал Радченко. – Жена должна родить через две недели.

– Это ты у меня спрашиваешь? – Полозов хохотнул. – Сделал ребенка, а вопросы ко мне? Ты в провинции совсем прокис, парень. Я всегда говорил, что на периферии талантливые люди быстро угасают и засыхают. Ничего, в Москве наверстаешь упущенное. И опять расцветешь.

Радченко увидел, как дверь приоткрылась и хлопнула. В помещение зашли те парни, что подъехали на «Жигулях». Петрушин, сидевший спиной к двери, повернул голову на звук. Безмен бросил на пол кепку, прикрывавшую пистолет. Хлопок выстрела. Петрушин замер. И стал медленно сползать со стула, камешек выпал из его раскрытой ладони. Безмен сделал шаг к своей жертве, словно боялся промахнуться, дважды нажал на спусковой крючок. Женщина-оператор, сидевшая по другую сторону стойки, поднялась на ноги, вскрикнула и бросилась к двери, ведущей в подсобное помещение. Чтобы повернуть ключ, торчавший из замочной скважины, не хватило секунды. Косых выстрелил ей в спину. Женщина коротко вскрикнула и опустилась на колени.

Радченко успел подумать, что он выиграл несколько драгоценных секунд. Убийцы вошли с улицы, залитой солнечным светом, в полутемное помещение почты. Глаза не привыкли к полумраку. Они увидели лишь Петрушина и почтальона за стойкой. А контур человеческой фигуры сквозь полированное стекло будки почти незаметен. Левой рукой Радченко опустил трубку на рычаг, правой вытащил пистолет из внутреннего кармана брезентовой куртки.

Времени, чтобы прицелиться и выстрелить точно в цель, не осталось. Но расстояние, отделявшее от него нападавших, расстояние в несколько шагов, до смешного маленькое. И промахнуться он просто не сможет. Радченко, повернувшись вполоборота к ближней цели, согнул руку, крепко прижал локоть к телу. Он видел, как Безмен повернул голову направо, а потом налево, чутко повел носом, будто принюхивался к едва уловимому запаху. Радченко дважды нажал на спусковой крючок, выстрелив через стекло. Ударил ответный выстрел, пуля прошла где-то над головой, застряла в деревянном наличнике. Посыпались осколки лопнувшего стекла. Радченко толкнул дверцу кабины ногой.

Теперь он видел перед собой только одну цель, человек спиной отступал к входной двери. Радченко дважды выстрелил навскидку и подумал, что не промахнулся. Последовал ответный выстрел, разлетелось дверное стекло. Осколок царапнул по щеке. Радченко закрыл глаза, шагнул в сторону. Контур человеческой фигуры исчез. Радченко подумал, что сейчас поймает пулю, но все было тихо, только стекляшки трещали под башмаками. И еще стонала женщина, она сидела с другой стороны стойки перед дверью. Прислонившись спиной к стене, высоко задрала юбку и расширенными от ужаса глазами смотрела, как из раны в бедре сочится кровь. Радченко бросил пистолет с расстрелянной обоймой, сделав несколько шагов вперед, наклонился над Петрушиным, прижал палец к его шее. В глазах художника застыла не боль, а удивление. Открытый рот наполнился кровью.

Безмен беспокойно ворочался рядом. Он прижимал руки к печени, в которой застрял горячий кусочек свинца, боль не давала лежать спокойно. Безмен знал, что с такими ранами долго не живут, а ему надо многое сказать. Что у него ребенок от одной подруги, стервозной меркантильной стервы, которая живет в Свиблово. Что мальчику пошел двенадцатый год и, кроме этого пацана, у Безмена нет на всем свете ни одной близкой души. У сына должно быть будущее, образование, хорошая машина и все такое. Может быть, Артем станет врачом, специалистом по огнестрельным ранениям. Деньги, что скопил Безмен, лежат в сейфе, замурованном в стену в подвале дачи в Удельной. Но о том сейфе никто не знает. И еще. В жизни осталось много дел, что он не успел сделать.

И карточных долгов, что не успел отдать. И видимо, уже не отдаст.

Он сказал:

– У-у-у… А-а-а…

Сплюнул кровью, выпустил из груди воздух и больше не открыл глаз.

Радченко поднял с пола пистолет. Толкнул дверь ногой, вышел на улицу и остановился. Серега Косых пытался добраться до «Жигулей» на другой стороне улицы. Путь в два десятка метров оказался длинной и трудной дорогой. Среди своих Косых слыл хорошим стрелком. И наверняка кончил бы противника одним выстрелом, но противник оказался быстрее. Пуля задела шею по касательной. И теперь кровь лилась из открытой раны, как вода из худой пожарной кишки.

На пути к машине Косых дважды падал в дорожную пыль, поднимался на ноги и шел дальше. В одной руке он сжимал пистолет, другую руку прижимал к шее. По дороге сюда он приметил какую-то медицинскую богадельню, больницу или поликлинику, ехать туда – две минуты. Авось врачи остановят кровотечение. Он уже распахнул дверцу машины, когда услышал, как за спиной хлопнула дверь. Борясь с головокружением, Косых обернулся, поднял руку с пистолетом, постарался поймать цель на мушку. Но снова опоздал. Радченко выстрелил первым, пустив три пули в грудь противника. Косой боком упал на дорогу, хотел закричать, но даже не застонал.

Радченко бросил пистолет на траву. Повернулся, нырнул в узкий проулок между почтой и глухим забором частного земельного владения и пропал из виду.

Глава двадцатая

Где-то вдалеке у станции прокричала электричка, и снова установилась тишина. В сумерках дом, спрятанный в глубине яблоневого сада, был почти не виден. Только тускло светились два окошка, занавешенные ситцевыми шторками. Хозяйка Софья Васильевна чистила картошку на кухне и толковала со старшим лейтенантом Сашей Лебедевым, по третьему кругу пересказывая ему свою жизнь и последние беды. Лебедев слушал, потому что больше делать было нечего. Отворачиваясь, он зевал. Упирался подбородком в раскрытую ладонь и снова отворачивался, чтобы зевнуть.

– А врач мне и говорит: иди ты, старая сволочь, и купи себе гроб. Потому что закопать тебя дешевле, чем вылечить. – Слеза покатилась по щеке Никифоровой и упала в кастрюльку с картошкой. – Вот ты мне скажи, куда на него писать. Какому начальнику жаловаться, а?

– Ну, ясно: в областной комитет здравоохранения. – Лебедев был не силен в сутяжных делах, но жалобу с грехом пополам составить мог. – Изложите суть дела. Так и так: оскорбил сволочью и прочее.

– Он меня еще одним нехорошим словом назвал.

Никифорова свыклась с тем, что в ее доме третьи сутки живут посторонние мужчины, она перестала бояться милиционеров, решив, что из общения с ними можно даже выгоду извлечь. Жалобу на соседа, переставившего колья забора и отхватившего добрых пятьдесят метров у бедной пенсионерки, она уже составила и сбегала на почту. Теперь подбиралась к участковому врачу.

– Назвал на букву «б». Это тоже написать?

– И это можно, – кивнул Лебедев. – Он все-таки врач. А на эту букву пусть свою жену называет. А вы ему не жена, а пациент.

Старлей думал о том, что еще один вечер убит напрасно, без всякой пользы и удовольствия. Этот Перцев не придет сюда, потому что за версту носом чует запах милиционеров. А ведь сегодня командная тренировка по борьбе, впрочем, черт с ней, с борьбой. Время жалко, себя жалко. А начальству до лампочки, что держать тут оперативников нет никакого смысла, этим лишь бы галочку поставить и рапорт наверх отправить: мы пахали. Лебедев стал считать людей, задействованных в операции. Двое дежурят в доме. Двое сидят в машине в ста метрах отсюда на другой стороне улицы. И еще двое под дождем топчутся. Этих никто вареной картошкой не угостит.

* * *

В комнате майор Девяткин, заехавший сюда, чтобы подменить оперативника, отпросившегося на свадьбу к брату, смотрел в маленький экран телевизора, по которому двигались фигурки футболистов. Иногда вместо изображения возникала серая рябь, а потом начинали перекатываться лиловые полосы, а звук отключался. В минуты тишины становилось слышно, как дождевые капли скребутся по жести подоконника, а вода шуршит в желобах труб. Пессимистического настроения старлея Девяткин не разделял. Преступник оставил тут браунинг и патроны к нему. Ясно, что новая со спиленными номерами пушка нужна для конкретного дела. Браунинг в Москве быстро не достанешь. И стоит такой ствол на черном рынке сумасшедших денег. Значит, гостя надо ждать. И встретить его достойно.

Совмещая приятное с полезным, Девяткин, когда портилось изображение телика, продолжал воспитательную беседу с непутевым сыном Никифоровой, Ильей. Парень, как послушный ученик, сидел на стуле, положив руки на колени. И думал о том, как раскумарится, когда менты наконец свалят отсюда. На неделю загуляет и заторчит, мотороллер пропьет, но уж оторвется по полной программе.

– С таким убойным ударом левой ноги герой моего рассказа мог стать капитаном «Спартака», – продолжал Девяткин. – А кем стал? Таким же подонком и общественным отбросом, как ты. Даже хуже. Хотя, если разобраться, хуже уже некуда. Так о чем я речь веду?

– О чем, Юрий Иванович? – живо отозвался Илья.

Девяткина он боялся до обморока, чувствуя, что этот мужик на расправу скорый, рука у него тяжелая и, если очень захочет, запросто может посадить. Пришьет какую-нибудь нераскрытую кражу или поножовщину. Свидетели всегда найдутся. И дело слепит только так, за десять минут. Крепкое дело, такое в суде не развалится. Хоть сейчас сухари суши.

– О том речь веду, что в каждом человеке есть свой талант. Даже в самом ничтожном и уродливом таракане, ну, вроде тебя, тоже есть какая-то своя струнка. Изюминка. Как хочешь, так и называй. Если покопаться в твоей гадкой душе, полной дерьма и гнилой трухи, найдется что-то человеческое. Какое-то семечко. Из которого может что-то вырасти. Я очень сомневаюсь, что именно в твоей душе это семечко есть, но надо искать его. Вооружиться электронным микроскопом и глядеть в оба. Про микроскоп – это образное выражение.

– Я буду искать, Юрий Иванович, – кивнул Илья. – Буду стараться. Даже без микроскопа найду.

– Вот видишь, уже прогресс, – расцвел в улыбке Девяткин. – Конечно, на твой счет у меня нет никаких иллюзий. Я-то прекрасно понимаю, что горбатого могила исправит. Но почему бы не попробовать?

– Я тоже думаю, гражданин майор, почему бы не попробовать.

– Заткнись и слушай ушами, а не тем местом, на котором сидишь. Как только мы отсюда уйдем, прямо на следующий день, отправишься на текстильный комбинат. Который возле станции. Там всегда требуются подсобные рабочие или грузчики. Отбарабанишь там месяц и привезешь мне справку. Что трудоустроился и пашешь как ишак.

– Мне на тяжелую работу нельзя, – захныкал Илья. – Я слабогрудый. И малокровный. У меня даже справка где-то валялась.

– Силу и грудь свою слабую разовьешь тяжелым трудом. А если справки не будет…

– Будет, будет, – поспешил согласиться Илья.

Он с тоской подумал, что о гулянке придется забыть, потому что проклятый мент не оставляет ему шанса. Ребром вопрос ставит: или нары или иди пахать. Работать не в кайф, но обживать тюремный кандей хочется и того меньше. Илья горестно вздохнул, спросил разрешения покурить в коридоре. Но тут зазвонил телефон. Хозяйка, вытирая руки фартуком, метнулась к аппарату, стоявшему в коридоре на тумбочке. Никифоровой сто раз объяснили, что говорить, если позвонит пропавший квартирант. А баба она не самая глупая.

– Слушаю. Слушаю. Ой. Трубку положили.

Она виновато посмотрела на Лебедева, вставшего рядом.

– Если надо, перезвонит, – ответил старлей. – Будем ждать.

Хозяйка снова уселась на кухне и склонилась над кастрюлей, когда ожила коротковолновая рация.

– Я Жасмин. – Оперативник, дежуривший на улице, говорил хриплым простуженным баритоном. – От станции в сторону дома движется человек в синем плаще и кепке. Прошел палатку. Лица не видно, воротник плаща поднят. Рост чуть выше среднего. Идет медленно, озирается. Похоже, наш кандидат.

– Понял, Жасмин, – ответил Девяткин. – Следуй за ним. Дистанцию держи. Отбой.

* * *

В дверь постучали тихо. Хозяйка, уже стоявшая в темном коридоре, спросила, кто пришел, и, услышав покашливание, юркнула в спальню и закрылась с внутренней стороны. Девяткин встал справа от двери. Лебедев, зажав пистолет в левой руке, правой повернул замок, потянул ручку на себя.

– Темно тут у вас, – сказал человек и робко шагнул вперед, держась рукой за косяк. – Ни фига не…

Девяткин налетел сбоку, повис на спине мужчины, заломив руку ночного гостя за спину. Лебедев бойцовским приемом свалил незнакомца с ног. Все было кончено через три секунды. Браслеты защелкнулись на запястьях мужчины, когда тот еще не успел испугаться. Вспыхнула лампочка под потолком, в сени ввалились еще два оперативника с улицы. Человека перевернули на спину.

– Ты кто такой? – Девяткин с досады плюнул в ведро с водой. – Ну хрена молчишь?

– Я только… Только я…

По сеням поплыл запах десертного вина и пива. Человек обрел дар речи, когда его обыскали и перевернули с живота на спину. Судя по документам, звали мужчину Сергеем Мерзляевым, от роду сорок два года, проживает в Москве. По его словам, выходило, что на площади у трех вокзалов, где он иногда околачивается в поисках случайного заработка, к нему подвалил прилично одетый мужчина, представился Игорем. Сказал, что командированный, снимает комнату в Раменском. Завтра утром уезжает из Москвы, а дел еще вагон. Надо бы съездить по адресочку, забрать чемодан с барахлом. Хозяйке он позвонит, чтобы не возникло недоразумений. А за пустяковую услугу отстегнет хорошие деньги. Игорь выдал Мерзляеву аванс и обещал заплатить еще вдвое, когда тот вернется с чемоданом. Место встречи – кафе возле трех вокзалов.

– Через полтора часа он ждет меня. – Лежа на полу, Мерзляев щурился от яркого света и шмыгал простуженным носом. – Я ничего не нарушал. Простое одолжение.

Телефон зазвонил через четверть часа. Какая-то женщина, представившись Мариной, спросила, с кем говорит. Убедившись, что у телефона именно хозяйка дома, девица спросила, не заходил ли за вещами господин Мерзляев.

– Был, уже уехал, – дребезжащим голосом ответила Никифорова. – Только что за порог вышел. Очень торопился. Взял чемодан и пошел.

– А почему вы отдали ему чужие вещи без разрешения? – строго спросила Марина. – Под суд захотела, дура старая?

Хозяйка, растерявшись, что-то промычала, вопросительно глянула на Девяткина. Но тот только плечами пожал.

– Я спрашиваю: почему вы отдали чужие вещи какому-то проходимцу? – повторила вопрос Марина, потом неожиданно рассмеялась, будто ее кто-то пощекотал за пятку, и бросила трубку.

Девяткин перемотал ленту магнитофона, дважды прослушал бестолковый диалог и помолчал минуту.

– Ничего, парни… – Девяткин хотел найти какие-то ободряющие слова, но ничего такого в голову не приходило. – Все не так уж плохо. Хотя… Хотя хуже некуда.

* * *

Звонок в управление раздался в послеобеденный час, когда от жизни не ждешь ничего плохого. Сняв трубку, Девяткин, только что вернувшийся из столовой, выслушал несколько коротких фраз и промычал в ответ что-то невразумительное. Его роман с работницей шашлычной входил в кульминационную завершающую стадию, но на этот раз звонила не Зоя. Поднявшись, Девяткин снял с вешалки плащ и вслух отметил, что накрапывает дождь – и это, кажется, надолго.

– Не Зоя? – спросил старлей Лебедев. Со скуки он перечитывал протоколы уголовного дела, которое давно списали за неперспективностью, подвижек по нему не ждали. Поэтому осталось получить подпись руководства и сдать бумаги в архив.

– Как ты догадлив, мой друг. На почве любовных неудач у тебя открылась удивительная прозорливость. Я бы сказал, умение предугадать и предвидеть недоступный простому смертному человеку ход событий.

– Это вы к чему?

– К тому, что ты собрался выучить наизусть этот фолиант, покрытый пылью столетий. С чего бы это?

Девяткин секунду выбирал между кепкой и шляпой, и остановил выбор на последней: случай обязывает. В шляпе и новом французском плаще он больше похож на сыщика, а не инженера или клерка. Сегодня он должен выглядеть на все сто. И если не обращать внимания на неновые ботинки и слегка потертое кашне, высший бал он заслужил.

– И после долгих мучительных раздумий, бессонных ночей и саморазрушительной умственной работы назовешь имя убийцы. Или убийц.

– Почему бы и нет?

– Потому что ты фигней страдаешь весь день. И на тебя глядя, страдают другие люди. Например, я.

– Вы просто срываете на мне злость. – Лебедев был оскорблен в лучших чувствах. – Из-за этого чертова дома в Раменском, куда не явился Перцев, вы готовы… Готовы вы…

Старлей толком не знал, к чему готов его непосредственный начальник, поэтому замешкался, подбирая слова.

– Я готов взять эту макулатуру и врезать по твоей светлой башке так, чтобы мозги сначала опустились до уровня таза, а потом на место поднялись, – ответил Девяткин. – Конечно, эти полумеры вряд ли помогут. Но все же лучше, чем ничего. На наш отдел с утра повесили два свежих трупа, а он беллетристику изучает. Другого дела не нашел.

Пыхнув дымом, Девяткин спустился вниз по лестнице, прикидывая, как лучше добраться до Театра эстрады. Проще всего взять служебную машину. Но это вариант так себе, уровень ниже среднего: если женщина приглашает на встречу, нет ничего дурее, чем приехать на служебной тарахтелке. Он уже вышел на Петровку, когда подумал, что напрасно взял сигареты. В нижнем ящике стола лежат хорошо прокуренная трубка и банка с хорошим табаком. Женщинам нравятся запах табака и мужественные мужчины в шляпах.

* * *

Девяткин и Дунаева встретились возле театра и прошлись вдоль набережной.

– А вам не кажется, что осень в Москве все время разная? – Ольга Петровна казалась грустной и задумчивой. – И каждый день по-своему неповторим?

– Да, наверное. Унылая пора. Как писал классик.

Девяткин не понимал, чего ради его позвали сюда. Если потрепаться насчет природы и неповторимости каждого дня, для этого лучше подобрать более подходящее время. Желательно после работы. Впрочем, он чувствовал, что Дунаева скажет что-то важное. Не надо ей мешать, не надо перебивать, не надо лезть с вопросами.

– Ну, вот сейчас тепло… – Дунаева говорила медленно. – И очень прозрачный воздух. Во всех даже мелких деталях виден храм Христа Спасителя. А ведь в простой сумеречный день, наполненный смогом и бензиновой копотью, такого не случается. И деревья на той стороне реки… Они тоже какие-то объемные, рельефные. И тоже видны во всех деталях.

– Да, да. Я заметил. Хорошо видны.

Девяткин вытащил из кармана сигареты, поднял воротник плаща, стараясь прикурить. Ветер бросал в лицо мелкие капли дождя.

– Идите сюда, под зонт, – сказала Дунаева. – Так вы не прикурите.

– Я не люблю ходить под зонтом.

И поскольку уж речь коснулась темы зонтов, Девяткин захотел рассказать об одной муровской операции по поимке опасного бандита и убийцы. Было темно, именно из-за этого проклятого зонта на узкой улице, полной пешеходов, все мистическим образом перепуталось. И кто виноват в гибели невинного человека, которого случайно спутали с преступником, черт не разберет. Помнится, жертвой оказался преподаватель техникума, он и лежал на тротуаре, весь продырявленный пулями. А ветер перекатывал по мокрому асфальту его зонтик. Собрались люди. Нет, об этом лучше промолчать.

– Зонт – не мой стиль.

– Это не очень мужественно, да? – Дунаева сняла темные очки и попыталась улыбнуться. Сегодня она была без макияжа, это молодило Ольгу Петровну лет на десять. На щеках мелкие дождинки. Или слезы? – Плащ, шляпа – это ваш стиль. Тут я согласна. Кстати, вы на афишу не посмотрели? Что дают в театре?

– Не обратил внимания, – покачал головой Девяткин. – Я вообще-то театры как-то не очень…

– Предпочитаете проводить время у телевизора? Нежиться в его лучах?

Они шли вдоль гранитного парапета набережной, иногда останавливались, смотрели друг на друга, на храм за рекой. Волны, серые или в радужных разводах бензина, безучастно плескались внизу.

– Я одно время любила гулять тут с одним человеком. – Дунаева надела очки и ссутулила спину. – Так, простые прогулки… У нас было два любимых маршрута. По Замоскворечью и в Сокольниках. Если дует ветер и идет дождь, как сейчас, лучше ехать в Сокольники. Можно зайти в какую-нибудь забегаловку на кругу. Летом там детей катают на пони. И никто не оглядывается, даже если узнают эстрадную певицу. Хорошее место. Бывали там? Глупый вопрос. Кто же не бывал в Сокольниках!

– В далекой молодости. – Девяткин бросил на мокрый асфальт недокуренную сигарету.

– Не прибедняйтесь. Какие ваши годы! Как говорится, вы мужчина в полном расцвете сил.

– Честно говоря, люблю комплименты, – улыбнулся Девяткин. – Особенно когда в них есть крупица истины. Но комплименты мне редко достаются. Чаще ругают. В Сокольниках я помню летнюю эстраду. Много скамеек, всегда полно нарядно одетых людей. Там прогуливался мой дед, старый такой мухомор. Он натирал мелом пожелтевшие от времени парусиновые ботинки, чтобы выглядели как новые, надевал светлый костюм и брал трость. Это был выход светского льва. Битого жизнью, постаревшего, но все-таки светского льва. А я просто сидел, читал учебники и слушал духовой оркестр. А потом бежал на работу.

– Грузить мешки на товарной станции?

– Не совсем. Я работал стажером районной прокуратуры. Позже понял, что это не для меня. Слишком много бумаг. Вот я их и грузил мешками. Простите, один вопрос. Вопрос не ко времени и не к месту. О гибели своего брата вы уже знаете?

Дунаева сложила зонт, потому что дождик кончился.

– Да, мне сообщил дежурный офицер. Он предупредил, что этот разговор против правил и все такое… Тело брата я смогу получить дней через пять, не раньше. С ним будут работать судебные эксперты. А дальше все организует мой новый продюсер Эрик Озманян. Он уже выехал на место. Какой-то Крымск. Даже никогда не была в тех местах.

– Темная история. Вместе с вашим братом убиты еще двое парней. По нашим картотекам они проходят как московские авторитеты.

– Мы никогда не были с Олегом близкими людьми… – Дунаева не слушала. Она отвернулась к реке, голос ее сделался глухим – наверное, потому что ветер дул в лицо. – Честно говоря, я так и не поняла его до конца. С одной стороны, он чистая душа, человек, работавший ради искусства. Мирские блага на втором месте. С другой стороны… В местах, где он жил, вечно выплывала всякая грязь, помойка. Пьянство, сожительство с падшими женщинами, карточные долги. Такие вещи, о которых мне трудно говорить.

– Вы хотите сказать, что гибель Петрушина решила многие вопросы, которые казались неразрешимыми при его жизни… – Девяткин хотел перекреститься на храм, но передумал. – Ну, что бог ни делает – все к лучшему. А брата не вернешь. И это тоже, наверное, к лучшему. Да?

Дунаева промолчала.

– А теперь вернемся к человеку, с которым вы любили бывать в Замоскворечье и в Сокольниках. Он меня интересует. А не ваш брат со своими грязными делишками. Мне нужен Перцев. Пер-цев. Он самый, единственный и неповторимый. Я хочу с ним познакомиться поближе. Потому что до сих пор не знаю его настоящего имени. Как и вы.

Дунаева смотрела на реку и молчала. Девяткин не видел ее лица и не хотел видеть.

– Я провела у Перцева вчерашнюю ночь, – сказала Ольга Петровна. – И сегодняшнюю тоже. Он добился своего. И сделал со мной все, что хотел. Я не знаю адресов квартир, где он устраивал свидания. Это были разные места. А в новых районах я не ориентируюсь. Но я знаю точно, где и когда состоится наша встреча с Игорем. И я точно знаю, что без меня вы даже близко не сможете к нему подобраться.

Девяткин раздумывал минуту, хотя думать тут не о чем.

– Ну, ваши условия? – спросил он.

– Их три. – Дунаева повернулась лицом к собеседнику и плотнее запахнула плащ. – Верните мне фотографии интимного свойства, что попали к моему мужу Гвоздеву. И еще я хочу дневник брата. Он у Перцева. Толстая зеленая тетрадь. И наконец, третье. Мой брат должен остаться чистым честным человеком, а не убийцей. Вы не повесите на него никаких преступлений.

– Хм, это будет трудно сделать. – Девяткин переминался с ноги на ногу. – Я не о фотографиях. Тут как раз никаких трудностей. Я о дневнике и о Петрушине. Ведь в тетрадке наверняка… Я догадываюсь, что в этой тетрадке. Ваш брат был человек одинокий, ему так хотелось с кем-нибудь поделиться своими мыслями и переживаниями. Он просто не мог держать это в себе. Убитые женщины, их мученья. Но и рассказать никому не мог, даже случайному собутыльнику. Вот он и завел дневник. Да, наверное, забористое чтение.

– Я не стану торговаться. Или будет по-моему. Или никак.

– Будет по-вашему, – мрачно кивнул Девяткин. – Женщины всегда побеждают. Эту аксиому надо просто держать в голове. Когда имеешь дело с так называемым слабым полом. Хотя какой вы слабый пол.

* * *

Анатолий Васильевич Гвоздев маялся от тоски в своем рабочем кабинете, наблюдая, как за окном сгущаются сумерки. Рабочий день закончился еще час назад, коридоры офиса опустели, секретарь, цокая каблуками, отправилась домой, а он все вертелся в кресле, протирая штаны и дожидаясь двух посетителей.

После обеда позвонил старый приятель Анатолия Васильевича некий Юра Семуш, спекулянт недвижимостью. И так, между делом, сообщил, что в Москву приехали два его добрых знакомых, у которых денег что грязи. Мужчины они серьезные, просят помочь хорошо пристроить их капиталы, вложить в какое-то беспроигрышное дело, пустить в оборот. Их не интересуют игра на бирже или спекуляции. И Юра сам без проблем разрешил бы это затруднение, но сегодня улетает за границу, а тут надо срочно.

Гвоздев ответил в том смысле, что можно бы встретиться, перетереть этот вопрос и понять, чего и как. «Часикам к шести они подъедут в твой офис, – сказал Семуш. – Пропуск закажи». Но вот уже без четверти семь, а гостей столицы все нет. Гвоздев решил, что подождет еще пять минут и отчалит. Оборотные средства ему сейчас нужны до зарезу, но ждать по два часа каких-то заезжих вахлаков не в его правилах. Надо будет – завтра его сами найдут.

Он поднялся из-за стола и шагнул к вешалке, на которой болтался плащ, когда услышал шаги в коридоре. Гвоздев снова занял место за столом и вытащил из пачки последнюю сигарету, но не успел прикурить, потому что в дверь постучали. Порог переступили майор Девяткин и старлей Саша Лебедев. Гвоздев выдавил из себя слова приветствия и успел подумать, что на крутых бизнесменов его гости не слишком похожи, а похожи они на бандитов. Лицо Девяткина показалось знакомым, но вот только вспомнить, где видел эту физиономию, сразу не получилось. Потому что душу охватили волнение и тревога.

Девяткин, извинившись за опоздание, присел на стул в темном углу кабинета. Лебедев скинул с себя кожаную куртку и остался в черной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Он шагнул к столу и вежливо попросил Гвоздева подняться на ноги.

– Это еще зачем?

Гвоздев почувствовал, как страх клещами вцепился в сердце и больше не отпускал. Ноги сделались ватными, а сердце опустилось вниз и забилось где-то в животе. Лебедев, вытянув лапу, сграбастав хозяина кабинета за грудки, дернул на себя, поставил на ноги. И открытой ладонью так ударил по лицу, что Гвоздев отлетел к стене, больно ударившись затылком. Рванулся вперед и получил кулаком в шею.

Он очнулся лежащим на полу, под потолком горел светильник, на стене тикали часы. Гвоздев сглотнул кровь и подумал, что Юра Семуш – последний гад и сволочь. Прислал к нему этих бандитов, чтобы они вытрясли из него душу. Прямо здесь, в его кабинете. Интересно, что случится дальше? Его выбросят из окна? Или перережут горло опасной бритвой? Но зачем понадобилась Юрке смерть старого приятеля? Ведь Гвоздев не должен ему денег. Вопрос не имел ответа. Только сейчас Гвоздев вспомнил, что тот человек, что сидит в темном углу, заходил к нему некоторое время назад. Представился майором милиции и задал несколько вопросов. Возможно, он и вправду мент. Господи, тогда дело совсем тухлое. Менты хуже бандитов.

Чье-то колено упиралось ему в грудь, Гвоздеву было трудно дышать. Он не пытался сопротивляться, только тихо стонал и мотал головой, кося взглядом в угол. Девяткин поднялся со стула. Вытащив из-под ремня пистолет, взвел курок. Он присел на корточки, приставил пистолет к шее Анатолия Васильевича и тихо спросил:

– Где фотографии?

– Какие фотографии? – прошептал Гвоздев.

Девяткин ткнул стволом в шею:

– Где они?

– В гараже, в кооперативном гараже.

Гвоздев чувствовал, что глаза слезятся. Он подумал, что сдался слишком легко, без сопротивления, без боя. Даже не пикнул, на помощь не позвал. Впрочем, откуда ждать помощи? В темных коридорах офисного здания ни души. А тот престарелый охранник, что выписывает пропуска за стойкой на первом этаже, наверняка даже не знает номера ближайшего отделения милиции.

– В смотровой яме, – уточнил он. – Это полчаса езды отсюда.

– Умница, – похвалил Девяткин. – Если бы ты был бабой, я бы на тебе женился. Или хоть трахнул тебя.

Похвала растрогала Гвоздева, он больше не стеснялся своих слез.

– Я покажу. Они в пакете целлофановом. Все в одном месте.

Лебедев слез с груди поверженного противника. Девяткин бросил на пол носовой платок.

– Вытри сопли, гнида, – сказал он. – Сейчас мы поедем за карточками. Но помни: один громкий звук или одно неверное движение – и шабаш. Ночевать будешь на секционном столе. В судебном морге. Понял меня, мразь?

Гвоздев сел на полу и дрожащей рукой размазал кровь по разбитой губе.

* * *

Ранние сумерки еще прятались за дальним лесом, а Девяткин уже проделал большую часть пути. Он никуда не спешил, но «мерседес» Дунаевой с автоматической трансмиссией оказался слишком резвой лошадкой. Мотор работал почти бесшумно, мимо пролетали прозрачные осенние перелески, мокрый асфальт полупустого шоссе отливал блеском рыбьей чешуи, а черные вспаханные поля дышали осенью.

Вчерашним вечером Игорь Перцев позвонил Дунаевой, сказал, что все готово, она может подъезжать на место к трем часам. Все подробности при встрече. И положил трубку. Беседа оказалась слишком короткой, чтобы определить даже приблизительное местонахождение Перцева. Мобильник, которым он пользовался, зарегистрирован на гражданина из другого города, наверняка потерявшего или пропившего трубку. Впрочем, все эти упражнения по захвату Перцева, если вспомнить недавнее прошлое, всегда заводили следствие в тупик. А сейчас в них не было ни грамма смысла, только потеря времени.

Девяткин перебрался во второй ряд, пристроился в хвост какой-то фуре и включил радио. Передавали сводку криминальных происшествий, и он перешел на другую волну, где сутками гоняли попсу. Он набрал номер телефона Дунаевой:

– Звонков от Перцева не было?

– Нет, я сижу одна в чужой квартире. Еще со мной два молодца в штатском, они смотрят телик. А я смотрю на стену какого-то медицинского учреждения. Стена загораживает полмира. Это поликлиника?

– Это противотуберкулезный диспансер. – Девяткин убавил звук.

– Что-что?

– Там лечат больных туберкулезом.

– Господи. Ну и место вы выбрали. Наверное, долго искали себе квартиру?

– Я человек некапризный. Взял, что предлагали. Давайте к делу. Через пять минут я буду на месте. Он обязательно позвонит вам в течение ближайшего времени. Вы скажете, что не можете выбраться из машины, потому что сумка застряла между креслами. Пару раз чертыхнитесь. Для убедительности.

– Мы все это уже сто раз обговаривали. Что он спросит. Что я отвечу. Перебирали варианты. Хоть бы что-то новенькое придумали. И более убедительное.

– Ничего менять не станем. Чем глупее реплики – тем лучше. Он должен быть убежден, что вы в машине. Пытаетесь вытащить сумку. Именно поэтому и не выходите.

Напомню, что ваш телефон подключен к магнитоле в вашем «мерседесе». Я буду слушать разговор. Вам от этого не легче?

– Разумеется, – Дунаева печально вздохнула. – Мне так легко, что жить не хочется.

Запикали гудки отбоя. Девяткин перестроил магнитолу на нужную волну, теперь он сможет слышать телефонные разговоры по громкой связи. Он прибавил газу, легко обошел фуру и вскоре остановился на пустой площадке перед придорожной забегаловкой «Урузбек». Шашлычная представляла собой домик с высокой железной трубой, стоящий на краю асфальтовой площадки. Сбоку приладили что-то вроде летней веранды, вместо застекленных рам пространство между стойками заделали пленкой. Выставили пару огромных зонтов, под которыми мокли пластиковые столы и стулья. Видно, хозяин еще надеялся на возвращение теплых дней и оживление торговли. Вокруг харчевни росли кустики, в которых не спрячется даже ребенок, которому вздумалось справить малую нужду.

Вчера вечером, когда Девяткин побывал на месте, подумалось: забегаловку лучше прикрыть. Припарковать на стоянке автобус или грузовик с ОМОНом или операми. Вариант верный, но такого хмыря, как Перцев, эта бутафория моментом спугнет. Проезжая мимо, он даже не остановится. Никаких засад, никаких оперов в радиусе десяти километров. Тогда есть вероятность успеха.

* * *

Сейчас на стоянке почти никого. Только подержанная «пятерка» остановилась у самого домика. Стекла прозрачные, видно, как на заднем сиденье, запрокинув голову назад, посапывает худой старикан. Мужчина, водитель «пятерки», его жена и ребенок лет десяти вошли в забегаловку. Девяткин следил за стрелками часов на приборной доске. Если Перцев джентельмен, а джентльмены не опаздывают, ему самое время появиться. Из «Урузбека» вышел хозяин заведения, усатый кавказец, и неотрывным взглядом стал рассматривать «мерседес» цвета металлик с затемненными стеклами. Мужчина вытирал руки полотенцем и терпеливо ждал.

Сеялся мелкий дождь, что-то попискивало и потрескивало в динамиках, будто приемник ловил отзвуки далекой, потерявшейся за горизонтом грозы. Прикрыв глаза, Девяткин развалился в кресле, скрестив руки на животе. В динамике раздался щелчок.

– Ты на месте? – спросил Перцев вместо приветствия.

– Уже полчаса, – голос Дунаевой звучал спокойно, слышалась лишь нотка легкого раздражения. – Уже поела котлет из собачатины. Теперь мучаюсь изжогой.

– Значит, заведение открыто?

– У нас что, викторина вопросов и ответов? Ты где есть?

– Рядом, – коротко ответил Перцев. – Увидишь меня – выходи из машины. О твоей тачке позаботятся.

Запикали гудки отбоя. Девяткин открыл рот: в минуты нервного напряжения всегда хочется сладко зевнуть. Теперь он хорошо видел, синий «опель» с затемненными стеклами. Сбавив газ, машина свернула к шашлычной. Девяткин вытащил пистолет и переложил его из правой руки в левую. Так удобней. «Опель» остановился напротив «мерса». Машины разделяло метров десять или около того. Снова что-то зашелестело в динамиках.

– Ну, ты чего не выходишь? – Перцев говорил спокойно. Было слышно, как щелкнула зажигалка. Он прикурил и выпустил дым. – Ждешь приглашения?

– Слушай, надоели твои хамские приколы, – ответила Дунаева. – Надоела эта уличная лексика. У меня сумка застряла между двух сидений. Ни туда ни сюда. А ты вместо того, чтобы…

– А нельзя просто вылезти и взять сумку с заднего дивана? Или это слишком сложный вариант? Ладно.

Девяткин видел, как открылась дверца «опеля», Перцев выбрался из машины и двинулся вперед. Серая куртка расстегнута, видно, что подплечной кобуры он не носил. В зубах Перцев сжимал сигарету, лицо спокойно. Накануне он не побрился – видно, верил в приметы. Перцев подошел к «мерседесу», потянул на себя водительскую дверцу. Замер. И отступил на полшага, когда увидел Девяткина, развалившегося в кресле. Еще Перцев заметил темный ствол пистолета, глядевшего на него.

Он шагнул назад. Правая рука нырнула под куртку. Но Девяткин уже нажал на спусковой крючок. Хлопок выстрела. Где-то рядом закричала женщина. Второй хлопок. Перцев отступил еще на шаг, стал заваливаться набок, будто на мокром и скользком асфальте у него подвернулась нога.

Девяткин выбрался из машины, с силой наступил подметкой башмака на плечо убитого, перевернув его с боку на спину. Обшарил карманы, но не нашел под курткой оружия. Тогда Девяткин вытащил из кармана второй пистолет «браунинг» девятого калибра, завернутый в целлофановый пакетик. Не вынимая его из обертки, дважды выстрелил в заднюю дверцу «мерседеса». Осторожно извлек оружие из пакета, вытряхнул стреляные гильзы. И, присев на корточки, вложив пистолет в раскрытую ладонь Перцева, сжал холодеющие пальцы. Окурок, прилепившийся к нижней губе убитого, еще дымился.

Вместо эпилога

Три месяца спустя

Дима Радченко сидел в гостиной и перебирал деловые бумаги. Ребенок спал в соседней комнате, жена Галя включила телевизор и, запивая сухое печенье молоком, уставилась на экран. Крутили какое-то шоу, видно интересное. Студия была забита до отказа, а у ведущего от напряжения или духоты запотели стекла очков.

– Напомню, что сегодня у нас в гостях известная певица Ольга Дунаева. – Ведущий программы взмахнул рукой, обрывая аплодисменты зала. – Еще недавно судьбе Ольги не позавидовала бы ни одна женщина. Да и сама наша героиня находилась на волосок от смерти. Напомню, что Ольгу продолжительное время терроризировал поклонник, за которым охотилась вся российская милиции. Все началось со случайного знакомства. Наша героиня после концерта приняла цветы от красивого мужчины, который, как выяснилось позднее, оказался жестоким убийцей. Следующей жертвой маньяка должна была стать сама Ольга.

Спускаясь вниз по ступенькам, ведущий программы прошел между рядами зрителей. Прибавив обороты, резво пробежал студию, залитую светом софитов, и присел на диван рядом с Дунаевой.

– Этот вопрос я адресую нашей героине. Скажите, Ольга, когда именно вы поняли, что оказались в смертельной западне?

Дунаева поправила меховую накидку на плечах. И выдержала длинную паузу.

– Даже сейчас, по прошествии времени, мне трудно вспоминать тот мрачный и трагический период своей жизни. – Глаза увлажнились, она сжала ручку микрофона. Кажется, вот-вот по щеке покатится слеза, такая же крупная, как бриллиант на колечке из белого золота. – Все началось с пустяка. На гастролях в гримерную зашел импозантный мужчина с шикарным букетом. Мы перебросились парой фраз и на том расстались. Уже позднее я видела этого человека в зале на своих концертах. Он всегда сидел в первых рядах, как правило справа от сцены. Однажды после концерта он подошел ко мне, предложил сходить в ресторан. Когда я твердо отказалась, он начал буквально преследовать меня. Звонил, дожидался после концертов. Снова звонил и снова ждал. Нет, мне трудно говорить об этом. Потом были письма, которые я получила по электронной почте. А в посланиях ужасные фотографии жертв маньяка.

– Я не могу не задать один вопрос, который может показаться провокационным, нетактичным, – сказал ведущий. – В последние год-полтора имя Дунаевой стало забываться. Вас вытеснили с эстрады молодые и напористые дарования. Но вот прокатилась волной, разошлась история про маньяка, посягавшего на вашу жизнь. И снова пришла популярность. Вам не кажется, что эта история помогла вам снова вернуться на сцену? Превратилась в масштабную раскрутку, рекламную кампанию, которую не купишь ни за какие деньги?

– В трагические минуты своей жизни я меньше всего думала о славе и, как вы говорите, о раскрутке. – Дунаева грустно покачала головой. – Я пережила столько страданий.

Галя сбросила ноги с дивана, потрепала мужа по голове:

– Проснись, Димыч, такая передача. Тебе надо посмотреть. Я читала про Дунаеву в газетах, потрясная история. Господи, она столько пережила.

– Я не люблю эту бабу, – сказал Радченко и перевернул листок. – Ее аудитория – дебилы.

– Я не о музыке, – сказала Галя. – Говорю же тебе: она столько пережила. Ты как-то обмолвился, что Дунаева обращалась в твою юридическую фирму. Забыла, по поводу чего?

– У нее был развод с мужем, – сухо ответил Радченко. – Не могли поделить имущество и ребенка. Дунаева выиграла это дело подчистую. Ребенок остался с ней. Она отсудила у своего бывшего супруга все деньги и недвижимость. С голым задом его оставила.

– Молодец, такие женщины мне нравятся. Сильные натуры. Умеют своего добиваться. Не то что я.

– Ну, мы пока с тобой не разводимся, имущество и ребенка не делим.

– Димыч, ну, чего ты заводишься с полоборота… – Галя улыбнулась. – Я не о нас. Просто у Дунаевой такая судьба, с ума сойти. Кстати, про ее брата в газетах писали. Будто это какой-то потрясающий художник. Совершенно гениальный. После его гибели картины стали стоить больших денег. У нас всегда так: признание, любовь, деньги, все это обязательно будет. Но только после смерти.

– Не могу судить. – Дима пожал плечами. – Я этого художника не знал. И его гениальных творений не видел. Слышал, что он в основном рисовал голых женщин. И еще картинки под русскую старину. Что-то вроде лубка. По моим понятиям – полное барахло.

– Фу, как пошло. Голые женщины, лубок. Тебе надо развивать свой художественный вкус.

– Вот с делами разгребусь и сразу начну его развивать, – пообещал Радченко. – Нет, не могу тут работать.

Он вышел из комнаты, по коридору дошагал до кабинета, усевшись за письменный стол, включил настольную лампу. И долго не мог сосредоточиться. В голову лезли шальные мысли и воспоминания. Почта на окраине Крымска. Петрушин, плавающий в луже крови. Поспешное бегство из города. Стараниями юридической фирмы «Саморуков и компаньоны» Радченко чудом избежал ареста и суда. Ночью его вывезли из Крымска на фуре, груженной арбузами. Город блокировали менты. И грузовик чудом продрался через все кордоны и посты, потому что водитель, свой человек, отстегивал каждому менту столько денег, сколько те спрашивали. Даже с верхом.

– Художник, – проворчал Радченко. – Темная личность. Что б ему… Что б его… Чуть было не сделал мою жену вдовой.

И начал читать бумаги.

* * *

В это же самое время Юрий Девяткин вместе с подругой Зоей тоже коротал время у телевизора. Передача заинтересовала его. Глядя на экран, Девяткин посмеивался и время от времени отпускал замечания, которые не нравились Зое.

– Мы вернемся к этому захватывающему рассказу позднее, – крикнул ведущий. – А сейчас…

Поднявшись на ноги, он отправился к другому дивану. На подушках развалился продюсер Эрик Озманян. За последнее время он сильно изменился. Сменил молодежный свитер и джинсы на дорогой костюм, напомаженные темные волосы на висках отливали благородной сединой. А золотые часы «Картье» напоминали окружающим о том, что время этого человека стоит больших денег. С первого взгляда было понятно, что Озманян сел на хвост удачи и не собирается слезать с теплого места. Теперь он не знает никаких проблем, разве что борьба с излишним весом проходит не в его пользу.

– Я хочу обратиться к мужчине, который встретился на пути нашей героини в самые драматические, переломные минуты ее жизни. – Улыбнувшись, ведущий снова сделался серьезным. – Продюсер Эрик Озманян еще раз доказал окружающим, что доброта спасет мир. Когда от Ольги Дунаевой отвернулись люди, которых она считала своими друзьями, именно этот человек протянул ей руку помощи.

Последние слова утонули в шквале аплодисментов.

– Я всего лишь продюсер, – сказал Озманян. – И возможности мои весьма скромные. Сама судьба свела меня и Ольгу. – Он выразительно посмотрел на Дунаеву. – В тот страшный период своей жизни она больше всего нуждалась в добром слове, человеческом участии. И конечно, в зрителях. После того как маньяк был убит милиционерами, Ольга долго не могла прийти в себя. Ее душевную боль усугубила смерть младшего брата. Чудесного, бескорыстного человека и талантливого художника. К сожалению, этот талант так и не оценили при жизни. Но помог Ольге не только я. Средства массовой информации, газеты и журналы, рассказывали историю певицы. Это тоже поддерживало ее морально.

– А простые зрители, они…

– Вот как раз об этом я и хотел сказать… – Озманян ослепил зал улыбкой. – Ольге стали приходить письма от благодарных слушателей, которые ждали ее возвращения на сцену. И сопереживали. Этих писем было так много, что я понял: нужен грандиозный концерт, который соберет всех этих людей и Ольгу под одной крышей. Но, как оказалось, одного концерта мало. Нужна серия концертов на большой площадке. Например, в Кремлевском дворце съездов. Я помог организовать эти выступления. Был грандиозный, просто фантастический успех, на который мы, признаться, не рассчитывали. Серия московских концертов сблизила поклонников таланта певицы. Подарила Ольге душевные силы, чтобы бороться за себя, чтобы жить дальше после того кошмара.

Девяткин сделал глоток из горлышка пивной бутылки и сказал:

– Ну и гад этот Озманян, ну и сволочь. А смотри, как поднялся. В прежние времена он был валютным кидалой. У обменников всовывал людям фуфловые доллары. Два раза его сажали. А теперь прямо князь.

– У тебя все жулики, – ответила Зоя. Она, не отрываясь, смотрела на экран, боясь пропустить хоть одно слово. – Ты один честный. На всю страну один такой и есть. Хоть доску на доме вешай: «Здесь живет самый честный человек».

– Все равно он вор и кидала. Каким был – таким и остался.

– Если бы он был вором, его на телевидение не позвали бы.

– Туда и зовут только одних воров, – вяло огрызнулся Девяткин. – Честным людям там делать нечего. Потому что у них нет денег.

– Спасибо, Эрик. – Ведущий, подскочив, снова оказался на ногах, метнулся к Дунаевой: – Итак, мы возвращаемся к трагическим дням жизни нашей героини. Человек, преследовавший певицу, быстро перешел от угроз к делу. В его списке пять женщин, пять невинных жертв. И это только эпизоды, доказанные следствием. Кровавый след протянулся по всему Краснодарскому краю и дальше в глубь страны. И Ольга Петровна стала получать по электронной почте фотографии убитых женщин. Тогда она еще не знала, что делал страшные снимки тот самый навязчивый поклонник, посещавший все ее концерты. Но этого мало. Маньяк оставлял на месте преступлений следы, которые привели милиционеров к брату Дунаевой, художнику Петрушину. Ольга, вам слово.

– Мой брат Олег был человеком добрейшей души. – Дунаева тяжело вздохнула. – Бескорыстный и честный, он работал за спасибо. И всегда отказывался от моей помощи. Убийца знал, в какое место ударить, чтобы сделать мне по-настоящему больно. Он выбрал своей целью моего брата. А когда понял, что ничего не получается, что меня не запугать, что он не добьется своего никакими средствами, убил Олега. Мне трудно вспоминать обстоятельства, трудно говорить об этом. Горе разрывает сердце. И наверное, эта боль останется со мной навсегда.

– Да, пришили ее братца, – сказал Девяткин. – И правильно сделали.

– Почему ты так говоришь? – Зоя метнула на любовника сердитый взгляд. – По-твоему, убивать хороших людей – это нормально? И после этого ты называешь себя майором милиции?

– Если бы ты встретилась с этим хорошим человеком в темном парке или на пустыре, по-другому заговорила. – Девяткин приложился к бутылке и закурил. – Этот Петрушин оставил бы твой хладный труп в кустах. И положил в карман платочек с крестиком. Это у него метка такая была. Для понта. Вот мой автограф. Жрите, менты.

– Не хочу слушать эту гнусность, – сказала Зоя.

* * *

Зал затих, оператор взял крупным планом напряженные лица зрителей. Ведущий снова сорвался с места, перебежал к дивану, стоявшему в другом конце студии. Осанистый милицейский генерал уже нетерпеливо покашливал в кулак, ожидая, когда же ему дадут сказать слово. На светлом парадном мундире блестели орденская колодка и пара каких-то значков.

– Мой собеседник – один из тех людей, кого не часто увидишь на телевизионном экране. Именно он руководил операцией по нейтрализации убийцы, терроризировавшего Ольгу. Вам слово.

– Я читал кое-какие публикации в газетах… – Генерал продолжал покашливать. – К сожалению, попадалось много искаженных фактов… или, просто говоря, вранья. Я не могу упрекнуть журналистов, которые высасывали факты из пальца. Им приходилось работать в условиях, когда информация о поисках убийцы строго дозировалась. Или вовсе отсутствовала. Мы это делали в интересах следствия. Боялись спугнуть преступника, как говорится, дать ему информацию к размышлению…

Оборвав генерала на полуслове, ведущий взял на полтона выше и заговорил быстрее:

– Не будет преувеличением сказать, капканы на маньяка были расставлены буквально по всей стране. В операции были задействованы все подразделения Министерства внутренних дел от Краснодара до Москвы. Это была настоящая шахматная партия, ставка в которой – человеческая жизнь. Или смерть.

Зал взорвался аплодисментами.

– Действительно, это была масштабная операция… – Генерал кашлянул. – Очень кропотливая, тяжелая работа. Даже сейчас я не могу раскрыть все карты. Не могу назвать имен сотрудников, которые ежедневно и ежечасно рисковали собой. Но мы четко видели цель, понимали задачу. И твердо знали, что рано или поздно возьмем верх. Печальные истории серийных маньяков – это действительно гроссмейстерские партии. Тут нет преувеличения. Преступник всегда на один ход впереди нас. Задача правоохранительных органов – предугадать, что сделает противник. Предугадать. И сделать ответный ход.

– Передачу надо назвать: «Кто кого переврет», – сказал Девяткин. – Того маньяка лично я пристрелил. Да и маньяком он не был.

– Если бы ты пристрелил, ты бы и на передаче сидел. А не этот генерал с толстой мордой.

– Меня на передачу не пригласили, потому что не по чину. – Девяткин не обиделся, что ему снова не поверили. – И потом, если пригласят, вдруг я скажу хотя бы одно слово правды. Ну, что тогда делать? Прерывать трансляцию? Люди этого не поймут.

– А почему тебя тогда в звании не повысили? Ну, раз ты такого опасного преступника ликвидировал?

– Мне премию выписали, – ответил Девяткин. – В размере месячного оклада. Если за каждую сволочь повышать меня в звании или должности, ну… Это я высоко поднимусь. Тогда зазнаюсь. И стану приводить в гости только балерин из Большого театра, а не буфетчицу из шашлычной.

Девяткин ущипнул свою гостью за мягкое место.

– Я просила тебя сто раз: не кури в комнате. – Женщина, не отрываясь, смотрела на экран. – Ты как только выпиваешь, начинаешь одну за одной смолить. Иди на кухню, покури там.

Девяткин поднялся, вышел на кухню и вытряхнул пепельницу в ведро. Он встал у окна и стал разглядывать двор противотуберкулезного диспансера. Какие-то мужики на лавочке кроили бутылку белой. Неподалеку женщина выгуливала здоровенного пса.

Девяткин подумал, что Дунаева выглядит неплохо. А ее новый продюсер, кажется, не против того, чтобы перевести отношения с певицей из деловой плоскости в плоскость интимных отношений. Он бросает на Дунаеву такие взгляды и улыбается как-то многозначительно, будто наперед знает, что в личной жизни все склеится и срастется.

Присев к столу и глядя в окно, Девяткин вспоминал тот осенний день, шашлычную «Урузбек» и тело Перцева, лежащее на мокром асфальте. Глаза полуоткрыты, правая нога согнута в колене, в правой руке зажат браунинг. Девяткин минуту разглядывал эту картину, потом позвал хозяина забегаловки, велел принести скатерть со стола или одеяло и накрыть труп. Машины мчались мимо, накрапывал дождь. Девяткин действовал неторопливо, потому что дело сделано и спешить некуда. Он вытащил из кармана Перцева ключи, открыл багажник «опеля». Зеленая тетрадка лежала в спортивной сумке поверх вещей. Девяткин вернулся к «мерседесу» и сделал несколько звонков: непосредственному начальнику в ГУВД Москвы, старшему оперативной группы, дежурившей на въезде в ближайший город, и Саше Лебедеву. А потом позвонил Дунаевой и сказал, что тетрадь у него.

До приезда милиционеров оставалось минут двадцать. Все это время Девяткин, устроившись на переднем сиденье «мерседеса», переворачивал листки дневника. Бессвязные обрывочные записи, рисунки и новые записи. Наверняка Дунаева придет в ужас, когда ознакомится с душевными откровениями своего брата. Впрочем, это ее выбор.

Девяткин засунул тетрадку под ремень, вылез из машины и выкурил сигарету. Оставался один нерешенный вопрос: кого назначить убийцей женщин в Краснодаре? Варианты есть. И этих вариантов немало. Но, как ни крути, самый подходящий кандидат – Перцев. Ему теперь без разницы, сколько трупов на него повесят, сколько мокрых дел спишут. Да, хороший кандидат. Просто идеальный. И адвокатов у покойников не бывает. Правда, придется поработать с доказательной базой, исписать тонну бумаг, найти каких-нибудь свидетелей. Хоть алкашей, хоть бомжей с дырявой памятью. Но это уже чистая рутина.

… Девяткин думал о том, что в холодильнике осталась только одна бутылка пива. Надо бы, пока еще не стемнело, сходить в магазин и пополнить запасы. Завтра выходной и никаких дел не светит. Оно и к лучшему. А то с этими знаменитыми певицами и их поклонниками совсем вольтанешься.

Content

Андрей Борисович Троицкий
Раскрутка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Вместо эпилога Три месяца спустя