Мария Жукова-Гладкова

История падшего ангела

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными и сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.

Глава 1

Санкт-Петербург, 21 ноября 20.. года, воскресенье, вечер

Нас пять раз вызывали на бис. Вообще это не было чем-то из ряда вон выходящим. Случалось, вызывали и больше. В принципе мы и планировали такое количество выходов. Обычный концерт, наши старые и новые хиты, которые сегодня несутся из каждой второй машины и каждого третьего окна, а бывает, что и из каждого первого. Но приятно, черт побери! Еще пару лет назад о подобном успехе я не могла и мечтать. Тогда я перебивалась с хлеба на квас, как и вся группа.

В конце второго отделения, между выходами на бис, я только успевала заскочить за кулисы, хлебнуть теплого морса, утереть лицо – и снова вылетала на сцену. Правда, заметила, что за кулисами гораздо больше народу, чем обычно, и много людей в милицейской форме. Перед сценой плотным кольцом стоят лица в камуфляже, а тут за кулисами почему-то снуют и лица в традиционной форме. Но какое мне до них дело? – промелькнула мысль. Думать надо о другом: как выдать на-гора следующую песню, как повыше закинуть ножку, как улыбнуться очередному поклоннику. Цветы, слова благодарности, мягкие игрушки, которые мне часто дарят, поклоны во все стороны, традиционный выброс кокосов в народ – кто поймает. Прощальные воздушные поцелуи. Мы с Андрюхой, вторым солистом, держимся за руки, поклон, еще поклон, последний кокос в массы – и наконец покидаем сцену.

На сегодня все. Прожекторы гаснут. Зрителям пора расходиться. Но куда там… Мы слышим, как бушует людская масса, в особенности перед сценой, где можно танцевать, поклонники вопят, нестройным хором распевают наши песни, но для нас вечер закончился. Все. Можно скинуть с лица улыбку и показать друзьям, как я устала. Плечи опускаются, ноги еле волочу, сейчас бы рухнуть в постельку. Но в принципе уже недолго осталось до этого радостного момента.

Ко мне подходит Женька (клавишник), обнимает за плечи. Он мой самый близкий друг. И только у нас с ним есть дети – и соответственно общая тема для разговоров. У него двое – девочка и мальчик, а у меня один Вадик, который в этом году пошел в первый класс. Женькина дочка и мой к тому же еще и учатся в одной школе, только в разных классах. Мое сокровище уже, конечно, спит, уложенное мамой. Приду домой, поцелую, пущу слезу, на него глядючи – и сама отправлюсь в койку. Завтра выходной, слава тебе, господи. Можно нормально пообщаться с ребенком. Мы выступали три дня подряд.

– Жива? – спрашивает Женька.

– Наполовину, – отвечаю я. – Ты как?

– Ну, мне-то проще, сама знаешь, – криво улыбается он. – Пошли завтра в филармонию? Аркашка нас проведет. Я ему позвоню.

– Завтра родительское собрание, – вздохнула я. – Не получится. Кстати, тебе не надо? Или благоверная пойдет?

– Понятия не имею, – скуксился Женька.

– Опять проблемы?

Мы как раз зашли за кулисы. Может, я не совсем верно выражаюсь, все-таки выступали мы не в театре и не в каком-нибудь доме культуры, а в спортивном комплексе, где сцена воздвигается только на время концерта, ну и все остальное за ней оборудовано по-другому. А в принципе где нам только не доводилось выступать… И переодеваться… Это теперь для нас создают все условия, весь возможный комфорт, а когда мы только начинали… И еще не были раскручены… А если еще вспомнить годы учебы и то, что было после окончания консерватории, когда я хваталась за любую халтуру, чтобы прокормить ребенка… Но лучше те времена вообще не вспоминать. Ностальгией по юношеским годам не страдаю. Может, потому что особых радостей не было? И избытка положительных эмоций, которые теперь дает мне каждый концерт, поклонники, просто наши песни, звучащие на всех радиостанциях. Да я сегодня подзарядилась на неделю вперед! Хотя и устала…

В общем, мы с ребятами оказались в коридоре, идущем от сцены в глубину комплекса. Мы с Женькой шли первыми, Андрей, Юра и Слава чуть отстали.

– Настя, Женя, давайте сюда, быстро! – закричал наш балетмейстер Алик, нас завидев. – Ребята, вы не представляете, там…

– Добрый вечер, – отодвинул Алика незнакомый мужчина с седыми волосами и сунул нам под нос ксиву. – Майор Петров. Я хотел бы с вами побеседовать.

Мы с Женькой вскинули на него удивленные взоры. Сзади как раз подтянулись второй солист Андрюша, гитарист Юрка и барабанщик Славик. Они тоже слышали представление майора.

– А чего такое? – родил Юрик. – Кто-то из поклонниц опять кого-то порезал? Или волосья друг другу повыдергали? Так мы-то тут при чем? Пусть бабы между собой сами разбираются. Или кто-то из Шушиных мужиков друг другу в морду дал?

Шуша – мой творческий псевдоним. Они есть у всех в нашей группе. Я считаю их идиотскими, но наш продюсер настоял на своем. Надо отдать ему должное, Леонид Борисович дело знает. Наша группа стала такой популярной во многом (да чуть ли не во всем!) благодаря ему. Я не испытываю к нему особых симпатий, но уважаю как профессионала. После нескольких грандиознейших скандалов, когда я уже хотела все бросить и уйти, мы смогли прийти к общему знаменателю, и с тех пор совместная работа пошла легче. Мы знаем, чего ждать друг от друга, знаем, кто чего хочет и, главное, преследуем общие цели. И я научилась полагаться на профессиональное чутье Леонида Борисовича.

По большому счету я была довольна жизнью, как никогда раньше. Деньги, слава, успех – все появилось после нескольких лет нищеты и обивания всех и всяческих порогов.

Майор Петров обвел нашу пятерку внимательным взглядом серых глаз. Алик за его спиной пытался делать нам какие-то знаки. Через несколько секунд балетмейстера снова довольно грубо оттолкнули, и к майору подключились еще двое коллег.

– Так, давайте этих распределять, – небрежно кивнул на нас один из подошедших.

– Чего? Чего? – взвился Андрюша.

– Ты чего себе позволяешь, мент? – рявкнул Юра.

– Вы уверены, что имеете право делать это без нашего согласия? – ехидно-вежливо поинтересовался Женя.

– Да если мы сейчас на сцену выйдем, зрители все ваши распределители разнесут, – добавил Слава. – Те, которые приемники. Но мы уже не в том возрасте, чтобы нас туда определять.

– У нас кое-что для всех возрастов найдется, – заметил Петров. – А у тебя детский приемник-распределитель еще свеж в воспоминаниях?

Музыканты заговорили все одновременно, стараясь перекричать друг друга. На голоса никто из нас не жаловался (вся страна уже знает), так что трое представителей органов правопорядка не имели никаких шансов против нашей компании. Вскоре цензурными остались только предлоги и междометия.

– Молчать! – внезапно гаркнул командирский голос, сумевший перекричать даже «Кокосов». Я пока рта не раскрывала, видимо, от усталости.

Мы уставились на владельца голоса. Им оказался мужчина лет пятидесяти или около того, невысокий, плотный, с животиком и генеральскими погонами. Я раскрыла рот: а генерал-то тут откуда взялся? Тоже поклонник нашего таланта? Однако какое-то нехорошее предчувствие уже закралось в душу… Что-то явно было не так, если высокий чин прибыл лично, да и Алик все время пытается нам нечто сообщить…

– Пацаны, я его по телеку видел, – тем временем заявил Юра и почесал репу.

– Точно, – кивнул Андрей, рассматривая генерала остекленевшими глазами. Подозреваю, что он успел ширнуться в антракте, в последнее время, как я заметила, Андрей частенько на второе отделение выходит слегка под дурью. Если так и дальше пойдет, нам вскоре придется менять солиста. – Он про бомбы говорил. Ну, когда чеченцы у нас что-то взрывали.

– Они в Москве взрывали, – заметил Женька. – А у нас только собирались.

Но на него никто внимания не обратил: всей нашей группе политика всегда была до белой березы.

– А вы кто? – без церемоний спросил Слава.

– Генерал Вездеходов! – воскликнул Женька.

– Здравствуйте! – сказала я, тоже вспомнив видного представителя ГУВД, частенько мелькавшего в новостях. – Вы наш поклонник? Не ожидала.

– Хочу представить вам наипопулярнейшую группу «Кокосы», – заворковал Алик, обводя нас всех плавным движением руки. Один глаз у Алика дергался. Я решила, что он таким образом хочет дать нам какой-то знак. – Вы не можете их не знать! Шушенька и Кокочка, наши солисты. – Мы с Андрюшей слегка наклонили головы, а Андрюша еще и покачнулся. – Женечка, то есть Пальмо, клавишные. Стринг, любовь моя, гитарист, ну и Драмчик – барабанщик.

Юрик в прямом смысле слова был любовью Алика в настоящее время, и Алик не смог сдержаться, не выделив его таким образом. Не уверена, правда, всё ли поняли стражи правопорядка?

Генерал кашлянул, видимо, не совсем представляя, что сказать в ответной речи (возможно, с людьми эстрады он столкнулся впервые). Кашлять было от чего. Выглядели мы достойно.

Я пробилась на эстраду, можно сказать, во многом благодаря случайному знакомству. Три с половиной года назад в старую дедову «копейку», на которой тогда я ездила, врезалась дамочка на «восьмерке», явно недавно севшая за руль. Мы с ней обе вылетели из машин с желанием вцепиться друг другу в волосы, потом решили договориться полюбовно, без привлечения ГАИ, и в дальнейшем крепко подружились. Анька оказалась в некотором роде человеком творческим. По профессии она была визажистом (теперь моим личным), по совместительству парикмахером (себя я доверяла только ей), ну и можно сказать, что в целом – имиджмейкером. Мой сценический образ создала она, Леонид Борисович только кое-что отшлифовал. Именно у Аньки после неоднократного выслушивания моих рассказов (сопровождаемых обильным слезоотделением) о том, как я страдаю и хочу выбиться в люди (известные), созрела весьма своеобразная идея. Уломала она меня не сразу. Теперь-то я признаю, что она была права.

В общем, Анька сделала мне парик, в котором (и в двойниках которого – у меня запасные есть) я теперь и появляюсь на сцене, перед журналистами, на рекламных акциях, на съемках клипов и так далее. Короче говоря, на людях, когда я – Шуша. А Настя Григорьева – это совсем другой человек. Раздвоение личности у меня, так сказать. Но иначе я не смогла бы отдыхать. Иногда-то ведь хочется покоя. Устаешь, когда тебя все время узнают на улице, в магазинах и кафе. Хотя в большинстве случаев это очень приятно, в особенности в самом начале пути на вершину эстрадного Олимпа, но и эксцессы бывают. Да и поклонникам надо всегда улыбаться, даже когда у тебя на душе кошки скребут, или плохое настроение, или ты с трудом держишься на ногах. Но кого это волнует? Я рада, что все так сложилось и я могу отделять славу и жизнь на эстраде от нормального человеческого существования. Быть только Шушей я не хотела бы. Но и только Настей тоже.

Анька сделала с париком нечто невообразимое – я назвала бы это мелированием двумя цветами. Или правильнее будет сказать – выкрасила определенные пряди обычным золотистым и красным цветами. Часть волос (бóльшая) осталась каштановой. Я уже у многих девчонок на улице видела нечто подобное (под меня), сделанное со своими родными волосами, но все равно это не то, что соорудила Анька. Она трудилась над первым париком месяца полтора. К тому же часть волос она обработала специальным гелем и лаком – и они стоят, а другая часть спадает. В некотором роде моя прическа – из разряда «я упала с самосвала, тормозила головой», но иногда в зеркало глянешь – так очень даже ничего, место каждого волоска строго определено. И это мой сценический имидж. Я не говорю уже о яркой подводке глаз (тоже Анька старается), специальном блеске для губ и всяких невообразимых штучках в ушах и на шее (а-ля колумбийский вариант, только не в золоте, а в металле). Узнать меня без всего этого невозможно. Поклонники и не узнают. А я радуюсь, когда хочу быть незаметной.

Увидев меня в таком облике на прослушивании, Леонид Борисович выделил меня из всей толпы девчонок, желавших стать звездами. А когда узнал, что я еще и петь умею… Я, дура, до последней минуты не верила Аньке, хотела перед кастингом выбросить парик в урну, и только уважение к труду подруги (а я знала, сколько времени, сил, эмоций, а главное – души она в него вложила) меня остановило. И очень хорошо, что я тогда не вымыла физиономию. Подумаешь: автолюбители, тормозящие рядом, долго не могли снова тронуться с места, завидев меня в соседней машине. Это их проблемы. Главное, что я прошла кастинг. И стала одной из «Кокосов».

Женька тоже выступает на сцене в парике и боевом раскрасе, а покидая ее, их снимает. Женьке орава поклонниц ни к чему, у него есть жена, теща и двое детей. Его же из дома выгонят, если девчонки будут под окнами дежурить, как у Андрюши, Юрки и Славика.

Эти трое молодцев практически одинаково выглядят и в жизни, и на сцене. В жизни только красной индейской краски на лицах не так много, иногда вообще нет. Парни любят оргии, Андрюша со Славой – женщин, а Юрик, как я недавно узнала, имеет… как бы это выразиться? Двойную сексуальную ориентацию. Бисексуал в общем. Иногда он участвует в оргиях с дружками, а иногда уединяется с кем-то из лиц своего пола. В последнее время – с балетмейстером Аликом. Нашли друг друга через два с половиной года знакомства.

В общем, перед милицейским генералом и его коллегами стояла этакая ватага взмыленных индейцев в боевом раскрасе, только что вернувшихся с тропы войны. Пот с нас лил ручьями, краску, правда, не смывал – она водой не смывается, страшно хотелось в душ, а также скинуть с себя «форму». На Андрюхе, как и обычно, практически ничего не осталось – все сорвали на память поклонницы. Я свое тело обычно в массы со сцены не бросаю, а Андрюша это дело любит. Юрок со Славиком тоже иногда прыгают в народ. Наши костюмеры специально для Андрюхи разработали легко рвущуюся одежду. Шьет ее вполне определенный портной. Мы все, включая меня, выступаем в коже с цепями, обнажая большую часть тела. Имидж.

– Чего случилось-то? – спросил Славка у генерала. – И где все? Я пить хочу. Катюха! Пиво неси!

Мы нестройными голосами подключились к нему, выражая желание удовлетворить жажду (а кто и просто выпить) и переодеться или по крайней мере что-то на себя накинуть – а то и простудиться можно, наши же голоса – это, так сказать, наше богатство.

Генерал с самым серьезным видом заявил, что нам для начала придется ответить на несколько вопросов. На его губах не мелькнуло ни тени улыбки.

– Каждый день отвечаем, – рявкнул Юрок. – Но вначале надо попить и переодеться.

Я незамедлительно поддержала Юрка. Все остальные тоже, даже Алик, который своим высоким голосом тут же стал кликать товарищей из группы сопровождения, опять делая нам какие-то знаки. Но значения их я так и не поняла.

– Если хотите – пойдемте в гримерную, – предложила я генералу Вездеходову. – Там и поговорим, пока я буду переодеваться.

Генерал поперхнулся. Его коллеги выпучили на меня глаза.

– Настюха! – пропел Андрюша и развернул меня к себе. Посмотрев ему в глаза и увидев расширенные зрачки, я теперь с полной уверенностью могла заявить: ширнулся. – Это как понимать?

– Ты меня больше не любишь? – показательно схватился за сердце Славик.

– Ты мне изменишь с генералом? – стал сокрушаться Юрок.

– Эх, и-йя! – гаркнул Женька, хлопая в ладоши. – Начали!

И парни грохнули одну из наших фирменных: «И ушла она с генералом!». Они сплясали перед ментами под известный всей стране припев из нашего хита. Я тоже подключилась. Как же без меня-то?

Вездеходов с коллегами захлопали в ладоши (начали коллеги). Генерал, кстати, покраснел. А майор Петров не смог удержаться и пару раз притопнул ножкой в такт нашему пению.

– Господа артисты, – в очередной раз откашлялся Вездеходов и опять стал очень серьезным.

– Чего украли-то? – перебил его Юрок.

– Э… – протянул генерал. Его коллеги молчали.

– Ребята, кто-то чего-то притащил сегодня, что ли? – Женька обвел всех нас взглядом.

Мы отрицательно покачали головами.

– Тогда плевать, – сказал Андрюха, растягивая слова. По-моему, он в этот вечер ширнулся даже больше обычного. Или изображает для милиции? – Пошли переодеваться. И двинулся на генерала.

– Произошло убийство, – очнулся Вездеходов, тормозя Андрюху. Похоже, генерал не привык к такому натиску. Или уже отвык? – Нам нужно вас всех допросить. Мы надеемся на ваше понимание и посильную помощь. Вам придется немного подзадержаться.

– Кого? – прошептал Женька. – Убили кого?

Мы стояли, раскрыв рты.

– Леонида Борисовича Максимова. Вы все, конечно, с ним знакомы?

Финальную сцену из «Ревизора» мы сыграли достойно.

В чувство нас привел голос Аньки, прорвавшейся ко мне через милицейский кордон.

– Настенька, горе-то какое! – причитала она. – Ой, ребята, вы уже слышали? – Потом подружка посмотрела на меня и, оттолкнув генерала и ментов, сообщила: – Я тебе курточку принесла, а то простудишься. Эти… – она явно с трудом сдержалась, чтобы не обозвать нецензурно представителей органов, ограничившись гневным взглядом, – совершенно не понимают, что тебе голос надо беречь. Так, солистке нужно переодеться и принять горячий душ. Подождут ваши допросы. Настенька все время была на сцене и ничего не знает.

В душе я порадовалась, что я для подружки важнее всех проблем и она не забывает о моем здоровье даже в критических ситуациях. Правда, от моего здоровья (голоса, если быть абсолютно точной) в большой степени и зависит ее благосостояние. Но Максимов… Неужели это правда?

Анька схватила меня за руку и потащила за собой. Я трусила следом в полуобморочном состоянии, на ходу спрашивая, как убили Максимова. Честно признаться, я не могла в это поверить. Ведь я же видела его в антракте, разговаривала с ним! Он же… Не может быть!

Подружка уже собиралась что-то мне объяснить, но внезапно резко тормознула, узнав генерала Вездеходова, к которому питала большую личную симпатию (если не сказать: страсть), правда, никогда ранее она с ним лично не встречалась… Именно по этой причине я и хотела зазвать его в свою гримерную – для Аньки. Пока я привожу себя в порядок, она бы им как раз и занялась. Генерала она видела по телевизору. Мне вообще в свое время было дано Анькой задание на тот случай, если он вдруг появится на одном из концертов. Тогда мне пришлось бы идти в народ. Так сказать, хомутать мужика для подруги. Правда, мы с Анькой внешне были полными противоположностями – если брать мой обычный и сценический имидж. Неизвестно, пошел бы генерал за мной, не зная, зачем его ведут?

Анька – натуральная блондинка с пышными формами, а я – тощая брюнетка с полным их отсутствием. Интересно, какой тип женщин предпочитает Вездеходов? Хорошо бы Анькин, мне из-за какого-то генерала подругу терять не хочется. Когда ты вдруг становишься известной, многие старые друзья (вернее, те, кого ты считала друзьями) быстренько отваливают, лопаясь от зависти, или ты сама не можешь больше видеть, как они наливаются злобой и втайне ненавидят тебя, не в силах вынести твой успех. Появляются какие-то новые личности, или вдруг прорезаются те, кого ты не слышала несколько лет, и начинают тебя окучивать, и ты прекрасно понимаешь почему. Противно, мерзко. Настоящих же друзей, которые всегда были и остаются рядом и в радости, и в горе, – единицы. Анька была и есть. И именно она помогала и помогает мне в моей карьере, нисколько не завидуя, потому что ее на сцену не загонишь и палкой.

Анька замерла на месте, приложив свободную руку (которой не тащила меня за собой) к своему огромному бюсту, уже вызвавшему неподдельный интерес генерала и его младших по званию коллег. Мужики – они всегда мужики в любой ситуации. Ну а те, которые об этом забывают, не стоят нашего женского внимания. Да ведь Максимов для них – просто очередная жертва. А для нас… Боже, Леонид Борисович! Кто его? За что?!

– Мой генерал! – пропищала Анька тоненьким голосочком.

– Анна Станиславовна, вам плохо? – спросил Андрюша, ничего не поняв и, по-моему, уже забыв про Максимова. Или он, как обычно, плохо соображает и еще не врубился, что у нас больше нет продюсера? Я, правда, в это тоже пока не очень верила. Но не просто же так тут собрались все менты во главе с Вездеходовым? И генерал ведь официально объявил…

А Анька уже закатывала глазки. «Не грохнется ли в обморок?» – думала я. Мне же ее не удержать. Хотя тут много помощников найдется. Причем представители органов правопорядка будут очень даже рады оказать Анюте посильную помощь. Вон уже глазки у них стали маслеными. Кобели старшего возраста с ноги на ногу переминаются, а наши юные балбесы не понимают, что происходит. Мужики постарше на Аньку вообще часто броситься готовы (а наши ее по имени-отчеству величают и худышек предпочитают). Вот кого надо было делать секс-символом, а некоторые средства массовой информации называют им меня. Мне всегда хохотать хочется, когда я читаю об этом. Приятно, конечно, но вот кем я никогда не мечтала стать, так это этим самым символом. Но Леонид Борисович говорит…

Господи, остановила я поток своих мыслей, так его же…

Доходило до меня медленно. Я никак не могла поверить. Ну не могло такое случиться! И парни пока тоже не осознали. Я бросила взгляд на застывших за моей спиной музыкантов, ничего не понимающих в разворачивающейся на их глазах сцене (они не знали про Анькину тайную страсть). Потом посмотрела на ментов. Мужики в трансе. Подруга тоже. Надо их выводить.

В общем, теперь уже я крепко взяла Анькину руку, другой подхватила генерала и потащила обоих в направлении моей гримерной. Там разберемся. Как раз задам ему несколько вопросов о случившемся. В интимной обстановке моей гримерной, надеюсь, он даст нам исчерпывающую информацию.

За спиной послышался гомон, но, думаю, ребята с оставшимися коллегами Вездеходова сами разберутся. Генерал тоже пришел в чувство и как-то странно хмыкал в усы, бросая взгляды то на обалдевшую Аньку, глазевшую на него, открыв рот, то на меня, но резво трусил следом. Решил не отказывать себе в удовольствии? Ему-то, наверное, на убийство Максимова по большому счету… Погон не лишат, заработков тоже. Но что будет с нашей группой?! Остальные стражи правопорядка, собравшиеся за кулисами, а также наша многочисленная «свита» нам троим уступали дорогу, не задавая лишних вопросов. У части «свиты» были кислые физиономии, остальные вообще пребывали в сомнамбулическом состоянии.

Я распахнула дверь своей гримерной и застыла на месте. В моих вещах копались два каких-то типа.

Я завопила, используя весь диапазон своего голоса, чем вызвала у типов легкий шок. Они даже подскочили на месте.

Генерал попытался что-то объяснить.

– Вон! – рявкнула я так, что стены содрогнулись, а к двери гримерной принеслись все находившиеся за кулисами. По крайней мере, там образовалась толпа внушительных размеров.

– Да мы уже тут в общем-то закончили, – пробурчал один из, как я догадалась, оперативников, производящих обыск. Но для этого, по-моему, какие-то санкции требуются? Или менты совсем оборзели?

Анька тут же пришла в себя. Защита моего имущества – это ее святая обязанность, возложенная ею самой на себя. И она поперла на несчастных мужиков всей массой своего раскошного тела… Если бы они знали, что их ждет, никогда бы, наверное, не посмели дотронуться до моих драгоценных вещей…

– Ну, негодники! Это вы меня специально попросили пройти в дальний коридор? Ты, мерзавец, и просил! Вежливым таким прикинулся, чтобы тут себе чего-то прихватить. Ах вы, фетишисты проклятые! Если бы хорошо попросили, Шушенька бы вам свой лифчик с автографом подарила или трусики, если вам так хочется, но нет, надо все исподтишка сделать. Вор! Я буду жаловаться! Знаете, сколько поклонники Шушеньке за один лифчик платят? А за ношеные трусики? А вы бесплатно захотели? Негодники! Мерзавцы! Фетишисты! А еще милиция называется!

– Э, гражданочка! Гражданочка! – пятились от Аньки два не на шутку испугавшихся мужика. Она перла на них, выставив грудь вперед и уперев руки в боки. «Она так из шока выходит?» – промелькнула у меня мысль. Или во время ступора в Аньке накопилось слишком много энергии? У нее всегда ее переизбыток. Сейчас выпускать будет…

Генерал и ряд других товарищей с испугом (а кто и с интересом) заглядывали в гримерную. Что же дальше-то будет?

Анюта схватила двух мужиков за шкирятники (они оказались мелкими и доставали подружке до подбородка), менты сопротивлялись, но куда там! Анька столкнула их лбами, тут один попытался выхватить табельное оружие, но опять проиграл Аньке в схватке. Или они не решались применить против женщины приемы рукопашного боя? Или начисто о них забыли, не ожидая такого напора? Анька отшвырнула одного типа в сторону, сама рванула кобуру у того, что пытался выхватить оружие, сорвала ее с ремня, затем шлепнула по лбу кобурой с пистолетом посмевшего замахнуться на нее мужика. Тот стал оседать на пол. Анька отшвырнула оружие в сторону, попала в мусорную корзину, затем развернулась ко второму менту. Схватила по пути небольшой веник, вместе с совком стоявший у стенки, и стала лупить им мужика по всем доступным частям тела. Он пытался закрыться руками, а Анька расходилась все больше и больше, сопровождая свои действия воплями типа: «Я вам покажу, как в чужих вещах копаться, фетишисты проклятые!» Анькино выступление вполне можно было бы показать по телевизору в какой-нибудь передаче о справедливом возмездии, ожидавшем тех, кто нарушает закон или превышает свои полномочия, но телевизионщиков почему-то поблизости не наблюдалось. Вообще-то Леонид Борисович крайне редко пускает их за кулисы, да и то только избранных и нами восторгающихся.

То есть пускал.

Леонид Борисович… Кто же его? За что? Да еще при таком количестве народу за кулисами! Куда они все смотрели?!

Первым пришел в себя генерал, видимо, не ожидавшей ничего подобного (в смысле Анькиной реакции), да и, наверное, предполагалось, что мы вообще не обнаружим господ в гримерной – они управятся до тех пор, когда нам разрешат туда зайти.

Оттолкнув меня, Вездеходов влетел в комнату, чтобы утихомирить Аньку, она не видела, кто пытается сзади сгрести ее в объятия, резко повела плечами и с размаху заехала веником Вездеходову по физиономии. Он непроизвольно назвал ее самкой животных из семейства псовых.

Анька застыла на месте, потом медленно развернулась, веник выпал у нее из рук, она прошептала: «Генерал!» и рухнула в обморок (натуральный или нет, неизвестно – Анька такая актриса, что я и сама не всегда знаю, играет она или придуривается), причем на генерала, который не смог устоять на ногах, и они дружненько приземлились на пол, подняв много шума и пыли.

Я решила, что должна взять ситуацию в свою руки, быстро закрыла дверь перед любопытствующими и велела двум забившимся в углы мужикам:

– Вывернуть карманы!

– Товарищ генерал! – пролепетал один из них. – Эта сумасшедшая…

– Это я сумасшедшая? – взвизгнула я в полную силу своего голоса, догадываясь, что он имел в виду вовсе не меня. Стены опять дрогнули.

– Нет, нет, что вы! Что вы!

Анька повернула голову и многозначительно посмотрела на мужика. Он заткнулся.

– Выверните карманы и тогда можете убираться, – велела я ледяным голосом. – У вас есть ордер на обыск? Нет. Хотите, чтобы я вас с дерьмом смешала? Думаете, народ будет на вашей стороне? А если я сейчас созову пресс-конференцию?

И я топнула ножкой, а также, следуя Анькиному примеру, уперла руки в боки и изобразила гнев. Вот только подружкиного бюста у меня не было, чтобы идти им на мужиков.

Генерал тем временем осторожненько попытался снять с себя Аньку, но она впилась в него мертвой хваткой. В результате нескольких телодвижений оба оказались в стоячем положении, причем Анька прижала невысокого генерала к своей пышной груди. Вездеходов отчитал подчиненных за несанкционированный обыск, потом велел им продемонстрировать, что они ничего у меня не взяли. Подчиненные повиновались и даже извинились, а потом резво покинули мою гримерную. В коридоре толпа так и не разошлась и навострила уши. С членами нашей группы частенько происходят всякие курьезы, но, как правило, с мужиками, однако и мы с Анютой тоже в состоянии повеселить народ.

Я высунулась в дверь, гаркнула, что кина больше не будет и пусть валят по своим делам, заперла дверь изнутри и посмотрела в глаза генералу, обнимавшему Аньку за талию и, пожалуй, не очень представлявшему, что с ней делать. Хотя, судя по кобелиному взору, отцепляться ему от нее не хотелось.

– Леню правда убили? – на всякий случай уточнила я.

Вездеходов кивнул.

Я подумала несколько секунд, затем решила, что для начала следует привести себя в божеский вид, а потом уже о чем-то говорить. Я должна прийти в себя после концерта, чтобы вернуть способность здраво рассуждать.

– Вы пока тут располагайтесь, а я быстренько приведу себя в норму, – сказала я, снимая парик.

У Вездеходова глаза полезли из орбит, он что-то промычал, явно желая высказаться, но Анька подхватила его и потащила за ширму, где стоит тахта. Генерал то и дело на меня оглядывался, силясь что-то сказать, но у него так ничего и не получилось. Я улыбнулась и задвинула за голубками ширму. Я знала, что, если уж Анька на что-то нацелилась, ее с выбранного курса не сбить никакими средствами.

Я смыла грим специальным молочком, сняла накладные брови, приняла душ, переоделась в джинсы, футболку и свитер и вышла из душевой в гримерную. За ширмой ворковали голубки. Мне остаться или уйти?

Ну Анька и дает… А генерал решил не отказывать себе в удовольствии. Когда еще такая халява представится?

Затем мои мысли вернулись к Леониду Борисовичу. Кто его убил? Почему? Когда?

Я видела его в антракте, мы как раз рявкнули друг на друга. Он в очередной раз орал, что я мало демонстрирую свою обнаженную плоть, а народ хочет тела. Женского. Мужское в достатке показывает Андрюша, да и другие парни стараются. Я орала, что выступаю не в стриптиз-шоу. Если Ленечке хочется – пусть нанимает стриптизерш, они что угодно будут демонстрировать, а мое тело и так достаточно открыто. И вообще он меня не на панели нашел. И теперь мы никогда уже не сможем помириться…

Не может быть. Я просто не могу поверить, что его больше нет. А ведь его точно нет, иначе генерал здесь не появился бы. Да и остальные его подчиненные в таком количестве…

Кстати, а почему приехал генерал? Или у них так положено, если убивают известного в городе человека? Звание появляющегося на месте преступления начальника прямо зависит от рейтинга жертвы? Слышала я что-то такое… Да и генерала неоднократно доводилось по телевизору видеть в репортажах про все громкие убийства. А Леонид Борисович – не рядовая жертва, он был очень известной не только в нашем городе, но и во всей стране фигурой. Не говоря уже о нашей группе. Теперь все газеты раструбят: «Громкое убийство! Громкое убийство!»

И что теперь будет с нашей группой? При всех Лениных недостатках дело свое он знал. Именно благодаря ему мы стали так популярны. Он чувствовал рынок, точно знал, что пойдет, а что не пойдет. Мы ругались, не верили ему, но он всегда оказывался прав… За это ему прощали многое. Даже все. Продюсеров много, Леонид Борисович Максимов был один. Так какая сволочь его убила?!

Я опустилась на крутящийся стул перед огромным зеркалом и закрыла лицо руками. По щекам катились слезы. Хорошо, что я еще не подвела глаза обычным карандашом и не подкрасила ресницы смываемой тушью, иначе все потекло бы…

Леня, прости, что я столько раз не верила тебе, что я так часто ненавидела тебя лютой ненавистью, что говорила тебе гадости, обзывала последними словами! Я ведь уже никогда не смогу попросить у тебя прошения! Никогда! Да что же это такое делается, господи?! Кто? За что?!

– Настя! – Анна легко тронула меня за плечо. Я и не слышала, как они поднялись с тахты. – Настенька, успокойся, девочка.

Я подняла глаза и встретилась в зеркале с полным удивления взглядом генерала. Пожалуй, он до сих пор не может поверить в мое магическое превращение. А на смерть Максимова ему плевать. Кокнули еще одного нового русского толстосума. Генерала этим не удивишь, не исключено, что он вообще считает, что таким людям туда и дорога. Но для меня, для всех «Кокосов» это не очередной новый русский! Это наш продюсер! Который вывел нас в люди, который столько для нас сделал, который… Я развернулась на крутящемся стуле и уставилась на Аньку и Вездеходова.

– Не может быть! – покачал головой генерал, похоже, временно забыв даже об Аньке.

– Может, – сказала я. – Если вы о моей внешности. А вот Леня…

Я снова шмыгнула носом. Анька незамедлительно извлекла из своей вместительной сумки всегда готовую для меня флягу с коньяком. Я отхлебнула, потом предложила генералу. Он тоже не отказался. Анька выпила последней.

– А как он… То есть как его?.. – я подняла глаза на так и стоявшего истуканом генерала.

Вездеходов сел на диванчик в углу, Анька тут же опустилась рядом и прижалась к нему грудью. Но генералу уже было не до моей подружки и ее прелестей, сейчас передо мной сидел профессионал, только на какое-то время выбитый из седла совершенно неожиданным развитием событий. Но разве перед Анькой может устоять кто-нибудь из мужиков? И пожалуй, Вездеходову было неудобно передо мной. Кстати, а что он скажет своим коллегам? Помоют мужики ему косточки. Если судить по нашим мальчикам, они это любят гораздо больше, чем бабы.

– Удар в сердце. Каким-то острым предметом. Скорее всего шилом. Очень точный удар. Имеется гематома в затылочной области. Вначале скорее всего его оглушили.

– Леню в туалете нашли. Уборщица, – затараторила Анька. – Она как заорет. Я даже не поняла вначале, что случилось. Слава богу, у вас на сцене ничего не слышно. Я думала, кто-то из поклонниц с заднего хода прорывается. C охраной сцепились. Ну как обычно. А потом… Она так орала, что я поняла: что-то не то. Ну и рванула на крик. Ее, правда, уже заткнули: не останавливать же концерт!

Генерал встрял, спросив, не слышала ли я чего. Я покачала головой: и не слышала, и не до того было. Во время концерта я привыкла не реагировать ни на какие посторонние звуки и даже действия в зале. Меня не выбьешь из колеи, пусть хоть мордобой перед сценой идет, хоть режут-колют друг друга. Но, слава богу, такого пока на наших концертах не случалось. Ну если только не считать поклонниц, вырывающих друг из друга волосы за кусочек одежды Андрюши.

– Ленька на унитазе сидел, – опять перебила Анька генерала, не давая ему вымолвить ни слова. – В штанах. Согнувшись. Так что уборщица не сразу и поняла, что он мертв. Она кабинку открыла, а он сидит. Она закрыла, потом снова зашла через некоторое время, а он все сидит и не двигается. Она позвала – он молчит. Опять открыла кабинку, решила: плохо мужику. Она к нему, ну и… Как заорет! Настя, ты бы только слышала этот крик! Почище ваших поклонниц.

Аньку передернуло.

– Шуша, то есть, простите, Настя, когда вы видели Максимова в последний раз? – подал голос генерал.

– В антракте, – сказала я.

– Когда именно?

Мы с Анькой переглянулись.

– Да он сразу в гримерку влетел, пожалуй, – медленно протянула Анька.

Мы рассказали про претензии Максимова ко мне.

– А дальше?

Я пожала плечами.

– Ребят, наверное, побежал накачивать. Они все злые на сцену вышли. Как обычно, после Ленькиных разносов. Нам некогда было это обсуждать. Вы же понимаете…

Генерал, уяснив, что от нас с Анькой ничего больше не добиться, да и не его это обязанности, поднялся и заявил, что нам скорее всего завтра придется зайти в отделение, которое будет заниматься расследованием убийства.

– Сейчас я пришлю человека, он назначит вам время, удобное для вас, – добавил генерал с улыбкой. – Он запишет ваши координаты. И сегодня пару вопросиков для протокола задаст. Так надо, девочки! Вы же понимаете, надеюсь?

Критически осмотрев себя в зеркале, генерал опять улыбнулся нам с Анькой, приложился к ручкам с пожеланиями творческих успехов и покинул мою гримерную.

Я встретились с Анькой взглядом.

– Чего делать будем? – спросила она.

– Отвечать на вопросы.

– Я не про это, – махнула она рукой. – Я вообще имею в виду.

Я пожала плечами: не до того было.

– Надо подумать, под кого теперь пойдем, – заявила Анька.

– Да как ты можешь?! Сейчас!

– Я практичнее тебя, подружка, – перебила она меня. – И смотрю в будущее, которое у нас с тобой связано неразрывно. Хотя семью-то кормить надо тебе, а не мне. Подумай на досуге, с кем ты хотела бы работать. И я подумаю. На мальчишек рассчитывать особо не приходится. Они пойдут туда, куда мы скажем.

– А Агнесса? – спросила я, имея в виду мать Андрюши, нашего солиста. Его мамочка – это отдельная «песня», предмет множества анекдотов в нашем узком «кокосовом» кругу. И почему это сегодня ее нет за кулисами? Обычно она всегда тут пасется, на гастроли с нами ездит, девок фильтрует… Усмирить ее мог только Леонид Борисович на пару с Анькой. Агнесса с моей подружкой ругались, как две базарные бабы. Одесские торговки отдыхают.

– Агнесса Геннадьевна своему сыну ничего плохого не пожелает, – заметила Анька. – И баба она очень практичная. Ее тоже подключим. К ней у меня больше доверия, чем к мужикам. Хотя обычно я готова ей глаза выцарапать, – добавила Анька с ухмылкой. – И у меня вон эта прядь еще не отросла, – она дотронулась до остатков волос, в свое время вырванных Андрюшиной мамочкой. – Но сейчас мы с ней союзницы. Интересы-то общие, как-никак. Сообразим что-нибудь вместе.

– Как знаешь, – сказала я.

Сейчас у меня просто не было сил о чем-то размышлять и тем более что-то решать. Да и как можно? Совесть не позволяла мне думать о новом продюсере, пока труп Максимова еще не остыл. Да и устала я здорово после трех дней выступлений подряд. До кровати бы поскорее добраться, рухнуть и спать, спать, спать. Еще будет время подумать о будущем.

От размышлений меня оторвал стук в дверь.

– Открыто! – крикнула я.

Вошел один из трех оперативников, встретивших нас за сценой, но не седой. Этому на вид было лет тридцать пять, и он внешне здорово напоминал Рональда Кумана.

– Добрый вечер! – поздоровался опер, остановившись на пороге. – Я, кажется, не туда попал.

– Раз кажется – перекреститесь, – предложила Анька с самым серьезным видом.

Мужик остановил взгляд на колыхающемся Анькином бюсте, потом совершенно безразлично посмотрел на меня и обратился к ней:

– А вы не подскажете, где я могу найти солистку «Кокосов»? Ваш адресок-то у нас есть, уважаемая Анна Станиславовна.

«Ишь ты, даже имя-отчество запомнил! – подумала я. – Все вы, кобели, одинаковые».

– А вот с солисткой мы так и не поговорили, – продолжал опер, не сводя глаз с Анькиного бюста. – C молодыми людьми наши сотрудники уже беседуют, а мне вот поручили… Где можно найти Шушу? Простите, я не знаю ее имени-отчества.

– Анастасия Михайловна, – подала я голос.

– Спасибо, – бросил мне через плечо оперативник, продолжая пялиться на Аньку. – Мне хотелось бы встретиться с солисткой лично.

– Вы уже встретились, – снова подала я голос.

– Да, я ее видел после концерта, но потом она ушла вместе с вами, Анна Станиславовна, и с Вездеходовым. И вот теперь генерал приказал ее допросить для протокола и вызвать к нам завтра в удобное для нее время…

– Так я не понимаю, в чем проблема? – Анька посмотрела на него, как на полного идиота. – Допрашивайте. Договаривайтесь. Настя, скажи мужику, когда тебе завтра удобно?

Я прикинула, что в час дня, и попросила объяснить, как доехать до этого самого отделения, добавив, что я поеду на машине.

Мужик не ответил. Он до сих пор так ничего и не понял, повернулся ко мне, бегло оглядел, опять посмотрел на Аньку и уже более суровым тоном заявил, что ему нужна солистка «Кокосов». Причем немедленно.

Анька пялилась на него, как на инопланетянина, высадившегося из «тарелки» прямо в мою гримерную. Ну или безобидного психа, собирающего одуванчики в сугробе.

– Вы будете отвечать на вопросы? – рявкнул мужик. – Мне не до шуток, Анна Станиславовна! Совершено убийство!

– Задавайте ваши вопросы, – пожала плечами Анька. Бюст ее колыхнулся.

– Куда ушла ваша солистка?! – уже орал представитель правопорядка. – Кто ее отпустил?! Где она сейчас находится?!

– Вот она, – с невозмутимым видом кивнула на меня Анька.

– Вы издеваетесь надо мной! – завопил опер не своим голосом. – Где Шуша? Мне нужна солистка «Кокосов», а тут сидит какая-то школьница!

– Я не школьница, мне двадцать семь лет, и у меня сын в школе учится, – заметила я ледяным тоном.

Мужик наконец развернулся и уставился на меня. Взгляд его я выдержала, и он отвел глаза первым.

– Этого не может быть, – сказал он голосом твердокаменного ленинца, которому рассказывают, что безработные в капиталистических странах живут лучше, чем работающие в соцлагере.

Анька, которой концерт в гримерной уже порядком поднадоел, поднялась, достала убранный в сумку парик и надела его мне на голову. Немножко кривовато, правда, но я стала более узнаваемой для масс.

– Теперь пойдет? – ехидно поинтересовалась она. У опера отвалилась челюсть. – Или мне ей полный макияж наложить? Тогда вам придется подождать часика полтора. Может, обойдемся все-таки без грима?

Мужик пару минут издавал какие-то нечленораздельные звуки, общий смысл которых мне был понятен, – неоднократно доводилось слышать такое от тех, кто видел мое магическое превращение впервые.

Мне стало его жалко, да и зачем зря настраивать против себя родную милицию? Я улыбнулась и уточнила, устроит ли его предложенное мною время – час дня? Мужик челюсть вернул на место, резво закивал и что-то пометил дрожащей рукой на листке бумаги.

– Теперь объясните, как доехать.

Он объяснил, все еще пребывая в состоянии шока и продолжая меня разглядывать.

Затем наконец сел на диванчик, покинутый Анькой, занявшей оборонительную позицию рядом с моим стулом, положил листок бумаги на папочку, записал мои данные, задал несколько дежурных вопросов (но что я могла ему сказать?), затем немного помялся и извлек из кармана одну из наших рекламных открыток.

– Настя, вы не могли бы… для моей дочки?

– C удовольствием, – улыбнулась я и поставила автограф.

Судя по тому, что наши все уже расписались на своих фотоизображениях, оперативник потратил время не зря и хоть какую-то работу выполнил. Наверное, гораздо более важную для дочки, чем расследование очередного убийства. Убийств много, а дочка – одна.

Я поинтересовалась, сообщили ли жене Леонида Борисовича о его смерти.

– Ой, да! – воскликнула Анька. – Ритке же надо позвонить!

– К ней уже поехали, – вставил опер. – Пожалуйста, не звоните туда пока.

Я спросила, когда будет можно. Опер пожал плечами и сказал, что, наверное, завтра. Я кивнула.

Честно говоря, супругу Леонида Борисовича мне было очень жалко. Я не знала историю их женитьбы, только то, что они были знакомы с детства и их семьи дружили. Может, правильнее будет сказать, вращались в одних и тех же кругах или властных структурах. Насколько мне известно, мирок детей таких родителей довольно узок. Дружат они с детства между собой и редко женятся на ком-то из другого круга. В общем, семьи Леонида и Риты рассчитывали, что детки поженятся. Но имелось одно «но». Леонид Борисович был статным и довольно симпатичным мужиком. Самцом с большой буквы. Казалось, что из всех его пор прет сексуальность. Ритка же… была просто никакая. Серая мышь. То есть белая моль. Ни одной яркой черты, жидкие волосы, стянутые в «хвостик», фигура – как обрубок дерева. Может, она сексапильна? Я интересовалась у парней. «Сдурела?» – выпучили они глаза. Леня не пропускал ничего, что движется, но, надо отдать ему должное, меня он не тронул ни разу после того, как получил резкий отпор, в чем мне также помогла и Анька. Подружка его вообще взяла за шкирку (это ее фирменное обращение с мужиками, которые ее достали или чем-то ей не угодили) и тряхнула разок. Подействовало. И вообще это действует на особей мужского пола очень убедительно. По крайней мере, до них сразу доходит то, что Анька желает донести. Не исключаю, что Максимов до последнего дня считал нас лесбиянками, в чем мы его не разубеждали, как, впрочем, и всех остальных, кто почему-либо так думал. Чем меньше мужиков ко мне лезет – тем проще для меня. И для Аньки, охраняющей мое священное тело.

Но что-то держало Леонида в семье, семнадцать лет держало, несмотря на то, что детей у них с Риткой не было. Да, он шлялся, шлялся, а от Ритки не уходил. Мы с Анькой строили всевозможные догадки, а потом решили, что Ритка занимается черной магией. Как еще эта страхолюдина, без детей, смогла не только удержать такого мужика, как Леня, но еще и ни дня в жизни не работать?

Мы с Анькой многократно бывали у них дома, причем всегда вместе и держась за ручки. В первое посещение Ритка нас очень внимательно оглядела, а раза этак с третьего стала даже проявлять радушие. Может, поняла, что мы на ее сокровище никаких видов не имеем, а вовсе наоборот. А когда я пару раз Ленечке украшала физиономию своими ногтями (в пылу дискуссий), Ритка звонила и уточняла, на самом ли деле это я или нет. Я подтверждала и просила добавить от моего имени скалкой. Ритка хохотала и очень тепло со мной прощалась, заявляя, что обязательно последует моему совету, а также благодарила за помощь в воспитании муженька. Правда, новых царапин на лице у Леонида я потом не замечала, может, были где в других местах, не знаю.

Но что теперь станется с Риткой? Ей тридцать шесть лет, куда она пойдет работать, если никогда этого не делала? Ведь оставшихся от Леонида Борисовича денег на всю жизнь не хватит. Независимо от того, сколько там осталось. И за кого она сможет выйти замуж, когда полно более молодых и красивых баб?

Оперативник тем временем раскланялся со мной и с Анькой, бросив прощальный взгляд на ее бюст, и покинул гримерную.

– Надо съездить к Ритке, – сказала я.

Анька кивнула.

– Завтра вечером? – предложила она.

– Пойдет.

Мы стали собираться, а затем, миновав милицейский кордон, загрузились в Анькину машину, и она отвезла меня домой. Сама я после выступлений за руль обычно не сажусь. А после этого концерта и всего случившегося у меня даже руки немного тряслись.

Глава 2

22 ноября, понедельник, утро

Сына утром в школу я проводить не могла: не проснулась. Он просто зашел ко мне в комнату, я спросонья его поцеловала, пообещала вечером вернуться пораньше (мы же сегодня едем к Ритке!), потом еще продрыхла пару часиков.

Мама разбудила меня в одиннадцать, хотя я просила сделать это на час позже.

– Женя пришел, – сказала она.

Я поднялась, заглянула в кухню, где Женя уже пил с ней кофе, рассказывая в подробностях о вчерашних событиях – я ночью не успела это сделать.

– Погодите, я душ приму, а то никак не могу проснуться, – сказала я.

Когда снова зашла на кухню, мама уже приготовила завтрак. Женя с радостью составил мне компанию: его дома не накормили.

– Опять с Юлькой чего-то не поделили? – спросила я.

Он махнул рукой и с жадностью набросился на еду.

C Юлькой они жили, как кошка с собакой. Женя вообще оставался в семье только из-за дочки, которую безумно любил и которая была его копией. К сыну, родившемуся чуть больше года назад, таких чувств он не испытывал. Вообще о нем он говорил редко, не то что о своей любимице, которой со всех гастролей привозил всевозможные подарки и проводил с ней практически все свободное время.

Юлька же всегда была всем недовольна, хотя должна была молиться на Женю: в последние два, да уже фактически три года зарабатывал он очень неплохо, семью содержал, Юлька чуть ли не каждый день меняла шмотки, конечно, не работала, да еще имела прислугу. К тому же Женька, в отличие от других наших парней, не кобелировал с поклонницами в послеконцертное время. Если и бывали у него романы, то редко, и ночевать он всегда приходил домой. На моей памяти девочек у него было две, причем одна из них мне очень нравилась. Как и Женьке. Но из-за дочки из семьи он уйти не мог… Поэтому расстался с девчонкой, чтобы она не питала никаких иллюзий и устраивала свою личную жизнь. Другие наши орлы о чувствах девчонок не думали, правда, поклонницы почему-то в основном предпочитали их (солиста Андрюшу чаще остальных), а не порядочного Женьку. «Идиотки!» – иногда хотелось крикнуть мне.

Девчонок можно было понять – в основном в кадрах мелькал Андрюша (вместе со мной), он был смазливым и сам проявлял немалый интерес к женскому полу. А любовь к кумирам (им опять же из всех наших парней являлся Андрюша в большей, чем другие, степени) была, есть и будет. Любить кумира, наверное, проще, чем тех, кто рядом. Он – сильный и романтичный, красивый и смелый, не способен на низость и подлость. А тут еще и умело организованная раскрутка имиджа… О невостребованных вожделениях и желаниях, направляемых на какой-то объект, которому приписываются качества идеального человека, писал еще Фрейд.

Но девчонок все равно было жалко, и почти в каждом интервью я пыталась говорить о том, чтобы фанатки оглянулись вокруг себя и не обижали своих парней. Мои коллеги, за исключением Жени, об этом никогда не говорили. Им нравилось быть кумирами тысяч девчонок.

Вчера, как рассказал мне Женька, Юлька устроила ему очередной грандиознейший скандал на тему: «Где шлялся, сволочь?» Никакие аргументы она слушать не желала. Не верила, что Леонида Борисовича убили и что Женька отвечал на вопросы следователя. Юлька почему-то всегда была уверена, что муж в случае его опоздания домой ей с кем-то изменяет. А может, так она хотела скрыть неуверенность в себе? Может, она боится, что он от нее уйдет? Он известен, он все время на виду, а она сидит дома и никому не нужна. Хотя Юлька, в отличие от Ритки Максимовой, жены продюсера, была девка видная – все при ней, только уж слишком обвешивала себя золотом, частенько напоминая новогоднюю елку с гирляндами. Но характер у Ритки, по сравнению с Юлькиным, был золотой. Женька как-то сказал мне, что на такую жену, как Ритка, он молился бы.

Женька прошлой ночью в очередной раз спал на диванчике в гостиной. Утром дочку в школу всегда отводит он (это моя мама – ангел, отводит Вадика и меня не будит), несмотря на то, что часто возвращается очень поздно, когда женушка уже спит. Но не дай бог потревожить Юленькин священный сон утром! Женька встает, если требуется – подходит к младшему сыну, но тот уже приучен мамочкой спать подольше, кормит дочку завтраком и отводит в школу. К тому времени приходит прислуга, в обязанности которой входят уборка, магазины и готовка. Юля занимается только младшим мальчиком, своим любимцем. Женька, конечно, им тоже занимается, потому что «Юле надо помогать». В помощниках также ходят тесть с тещей, проживающие неподалеку.

Вообще первое, что сделали мы с Женькой, когда у нас появились деньги, – это купили новые квартиры. Он – в первую очередь, чтобы не жить с тестем и тещей (он иногородний, и ему долго вспоминали ленинградскую прописку, хотя Юлька шла за него по любви). Юлька потребовала квартиру недалеко от мамы, хотя Женька мечтал уехать на другой конец города, чтобы теща не могла до них добраться общественным транспортом. Тесть же, имевший машину, работал, так что в этом случае посещать дочь в будние дни они бы не смогли. Но Женька все равно купил квартиру в нашем районе – из-за дочки, которой не хотелось менять школу.

Я тоже приобрела пятикомнатные хоромы (после двухкомнатной смежной «хрущобы») в этом же районе – живу тут с детства и привыкла. И мама привыкла, все ее подружки тут обитают.

Обычно Женька сам завтракал после того, как возвращался домой, проводив дочку. Иногда – если у нас не было репетиции или записи – он ложился еще немного поспать. Вообще он отсыпался на гастролях, в то время как остальные парни там так умаивались, что дома дня по два принимали отходняк. Но сегодня Юлька жаждала продолжения вчерашнего скандала. В новостях, которые она видела, передали про убийство Леонида Максимова, ну Юлька и разошлась по новой.

– Почему? – не поняла моя мама, сидевшая с нами. – Ведь она получила подтверждение, что ты вчера был вынужден задержаться!

– А мы его «не уберегли», – хмыкнул Женька. – На что теперь жить будем? Группа развалится. Ну и так далее. Если Юленька захочет – повод для скандала всегда найдет.

Мама на мгновение задумалась, а потом и спросила:

– А в самом деле, на что вы жить думаете? Да, конечно, сейчас не время об этом говорить… Но, Настя, Женя, вспомните, как мы все существовали еще три года назад. Да мы о такой квартире и мечтать не могли! И обо всем остальном. Да простит меня Леонид Борисович, царство ему небесное, но вам нужно срочно искать нового продюсера. Ну или самим как-то крутиться. Вы лучше меня эту кухню знаете.

– Я уже думал на эту тему, – удивил меня Женька.

Заметив мой взгляд, он пояснил, что после скандала с Юлькой вылетел на улицу, не позавтракав, и больше часа гулял по району, обдумывая наше будущее. Не о Юльке же думать!

– Так чего ты раньше не зашел? – удивилась я.

– Я же в курсе, что ты спишь.

– Женя, неужели ты до сих пор не знаешь, что можешь к нам зайти в любой день и в любое время? Мы тебе всегда рады. И Настя бы встала. Да и я давно не сплю, – возмутилась мама.

– Спасибо, тетя Люда. Но, сами понимаете…

– Не понимаю! А если б ты простудился? Тебе голос надо беречь!

– Мне не так… Я же только на припевах подключаюсь.

Женька вздохнул и в очередной раз (это случалось чуть ли не во время всех наших посиделок на кухне) сказал, что, если бы Юлька отдала ему дочку, он ушел бы в чем был, не задумываясь, все бы барахло оставил. Но эта стерва знала, чем держать мужа, и всегда говорила: детей не увидишь. Женька и терпел.

Меня в данный момент, конечно, интересовало, что он смог придумать за час гуляния по окрестностям.

– Я об Аркашке думал, – признался Женька.

– То есть? – не поняла я.

Аркашка, учившийся вместе с ним на одном курсе консерватории, оказался никудышным музыкантом, но еще в школе в нем проявилась коммерческая жилка, в дальнейшем трасформировавшаяся в хватку. Музыкой его заставляли заниматься родители, и он ее тихо возненавидел, но понял, что на ней можно делать деньги. Вернее, не совсем на ней, а на билетах на спектакли и концерты. Аркаша знал весь питерский рынок – как классический, так и попсовый, имел связи во всех театрах, концертных залах, спортивно-концертных комплексах, домах культуры. И конечно, имел постоянную клиентуру. Если билетов в кассе не было – это не означало, что их вообще нет. У Аркаши они были всегда. И на лучшие места, и на самые дешевые, которые в последнее время пользуются большим спросом, а в обычной театральной кассе, как правило, продаются с нагрузкой. У Аркаши они шли без нагрузки и лишь с небольшой переплатой. Курочка клюет по зернышку, любил говорить Женькин друг. Он проводил желающих и на стоячие места, и на места на ступеньках «на своей газетке», как он их называет. Мне уже неоднократно приходилось пользоваться его услугами. Нас с Женькой он, правда, иногда проводил бесплатно – за то, что помогаем ему с билетами на наши концерты.

На Аркашку работали и жена с тещей – диспетчерами. Никого со стороны он брать не хотел.

– Аркашка давно себя хотел в продюсерах попробовать, – заявил Женя. – Был у нас разговор. И не один, если честно. Я не хотел тебе передавать, Настя. Ведь тогда, сама понимаешь, это был беспредметный треп.

– Но он же никогда не работал продюсером! – воскликнула мама.

– Леня тоже не работал.

– До нас у него были… – открыла рот я.

– А до них никого не было. И Аркашка никогда раньше не продавал билетов. А потом раз – и начал. Ты же знаешь об его умении договориться со всем и вся? Думаешь, у него связей в нашем мире нет? Недостаточно, согласен. Но он их заведет. И мы с тобой с ним сколько лет знакомы? Я, если честно, считаю, что с Аркашкой бабок у нас станет больше. Ну может, в первое время что-то потеряем, но потом наверстаем. Да мы и сами не вчера родились. Кое-что соображаем.

– Женя прав, – поддержала его мама. – Зачем вам неизвестный человек? А Аркашу вы оба, по крайней мере, знаете. В любом случае надо попробовать. И не терять время зря. Соберетесь с группой, с мальчиками поговорите…

Мама с Женей продолжали дискуссию, я же налила себе еще чаю и молча пила, уставившись в чашку. Мне не очень нравилось, что это обсуждение ведется, когда еще и суток не прошло после смерти Леонида Борисовича. Я пока не видела ни одной реальной кандидатуры на его место. Из всех знакомых, возможно, Аркашка – самый оптимальный вариант. Но ведь к нам явно поступят еще какие-то предложения… И я обязательно должна посоветоваться с Анькой. Аньке, ее практичности и чутью, я доверяю больше всех. Если она согласится на Аркашку, то и я соглашусь. Но лучше бы, конечно, попасть под крылышко к какому-то известному продюсеру… C вершины горы, на которую мы забрались, падать очень не хочется. Мне нравилась известность, я ловила кайф от залов, полных кричащих фанатов, подпевающих мне и знающих наизусть наши хиты. Нравились интервью, интерес к моей персоне людей из разных слоев общества, ну и, конечно, деньги, к которым я быстро привыкла…

– Настя, тебе в милицию когда? – оторвала меня от размышлений мама.

– К часу.

– А мне к половине первого, – сказал Женька, глядя на часы. – Может, вместе поедем?

– Отлично, – кивнула я, вставая. – Сейчас физиономию нарисую.

– Ты в каком виде туда идти собираешься? – спросил он.

Я задумалась, потом засмеялась:

– В человеческом, – и вкратце поведала им о вчерашнем разговоре с одним из оперов в моей гримерной.

– Не надо шутки шутить с милицией, – покачала головой мама.

– А почему мы должны обезьянами по улице ходить? – спросил Женя. – И нас же вызвали не как Шушу с Пальмо, а как госпожу Григорьеву с господином Волконским. Вот мы и пойдем Григорьевой и Волконским. И нам, тетя Люда, не очень хочется прорываться сквозь толпу поклонников, если нас узнают на улице, а так… Ну кто скажет, что это Шуша? – Он кивнул на меня. – И я сейчас ни на какого Пальмо не тяну. Нам так жить спокойнее. Вы же знаете.

– Ай, делайте, как хотите, – махнула рукой мама. – Только бы неприятностей у вас не было. Сейчас такое про милицию в газетах пишут…

Женька заявил, что в милиции неприятностей у нас быть не может – у «Кокосов» железное алиби: мы все во время убийства находились на сцене, что могут засвидетельствовать несколько тысяч зрителей. А Леонида Борисовича убили во время второго отделения. Так вчера сказали менты.

Глава 3

22 ноября, понедельник, день

Я только подвела глаза и накрасила губы неяркой помадой. У меня стрижка, из-под которой торчат лишь мочки ушей, волосы – светло-каштановые, глаза карие, брови черные. Оделась в черные брючки, голубую блузку (мой любимый цвет) и черный приталенный пиджачок. Из-под открытого ворота блузки выглядывала тоненькая золотая цепочка. Одна. Никаких колец, в ушах – небольшие серьги с крохотными бриллиантиками. То есть сама скромность, ничего общего со скандальной Шушей, поливающей беснующихся фанатов пеной из баллона в форме фаллоса. Кстати, на сцене я выступаю в очень короткой кожаной юбке, черном кожаном лифе, набитом поролоном (это не очень комфортно, но приходится терпеть, опять же по настоянию Леонида Борисовича), и кожаной жилетке или короткой курточке (в зависимости от погоды – если концерт идет на открытой эстраде, или от того, как топят в концертном зале или комплексе). На ногах у меня ботинки, доходящие до середины икры, с многочисленными заклепками, крючочками и шнуровкой.

Женька сегодня был в потертых синих джинсах, клетчатой рубашке и джинсовой же куртке и, как обычно вне концерта, – в очках. На сцену он выходит в контактных линзах.

Мы накинули верхнюю одежду: я – длинное кашемировое пальто (кожу я ненавижу и ношу только во время концертов), Женька – финскую дутую куртку.

– Давай на твоей тачке, – предложил он. – К моему гаражу даже подходить не хочется. Вдруг с Юлькой столкнусь?

У них был гараж на две машины, где женушка держала и свой «Фольксваген», получив права полгода назад. Теща сидела с маленьким сыном, а Юленька тем временем посещала всякие салоны-кабинеты. Между прочим – на заработанные Женькой деньги. И ведь еще три года назад она о их существовании только догадывалась по рекламе в газетах, но быстренько преобразилась в светскую львицу и очень возмущалась, что Женька не рассказал о ней ни в одном интервью. Но прессе о существовании семьи у одного из «Кокосов» знать не следовало, как, впрочем, и о моем сыне. Так считал Леонид Борисович. А Юлька хотела давать интервью, жаждала славы для себя (хотя ничем ее не заслужила, поскольку делать ничего не умела). Но Максимову каким-то образом удавалось ее уламывать, чтобы нигде не высовывалась и не трепалась. Честно говоря, я подозревала, каким именно образом, что мы неоднократно обсуждали с Анькой, но с Женей я, естественно, на эту тему не говорила. Возможно, он догадывался сам. И что-то теперь будет?

Моя «БМВ», купленная в прошлом году, куковала на стоянке. Вот чего-чего пока у меня нет, так это гаража. Но, даст бог, со временем обзаведусь. Только мне надо, чтобы рядом с домом, не добираться же к машине через полгорода?

* * *

К назначенному Женьке времени мы опоздали на десять минут, соответственно к моему пришли на двадцать раньше.

По коридору сновали какие-то люди в форме и без, мы поинтересовались местонахождением майора Петрова. Один пробегавший мимо тип кивнул на нужную дверь. Постучавшись в нее, мы услышали некий звук, напоминающий «гав», видимо, означавший приглашение войти. Мы вошли.

За древним столом, который с одного бока вместо ножки подпирали книги про пионеров-героев, напротив входа сидел седой оперативник, встретивший нас за кулисами. По-моему, он и представился майором Петровым.

За столом слева от входа над какими-то бумагами корпел мужчина лет сорока, которого я видела впервые. Стол справа, заваленный бумагами, как и все остальные, пустовал. Вдоль правой и левой стен было некое подобие шкафчика, по всей вероятности, самостоятельно сооруженного. Нижние части закрывались несколькими дверцами, расположенными несколько кривовато (под хмельком работали господа милиционеры. Или это местные алкаши пятнадцать суток отрабатывали?), сверху располагалось весьма странное скопище предметов – от графина с водой и двух грязных стаканов до спортивной куртки с дырками от пуль и с запекшейся кровью. Здесь также красовались кактус, двухкассетный магнитофон, два ботинка от разных пар обуви, кепка – опять же с дыркой от пули – и еще множество всякого барахла, рассматривать которое у меня, честно говоря, желания не было. Можно только догадываться о том, что хранится в ящиках… И какой там порядок.

– Здравствуйте, – пискнули мы на пару с Женькой. – Мы к майору Петрову.

Седой мент глянул на нас поверх очков, потом окуляры снял.

– Вас дежурный прислал? – спросил он.

– Нет, – сказала я. – Нас пригласил ваш коллега. К сожалению, имени-отчества его не знаем. По всей вероятности, он забыл представиться. Или мы забыли, как его зовут, – на всякий случай добавила я, а то еще сразу настрою этих ментов против себя. – Лет тридцать пять, блондинчик, очень похож на Рональда Кумана, если вы интересуетесь футболом.

– Он с нами вчера договаривался о времени, – вставил Женька, пока хозяева кабинета не пришли в себя от данной мною характеристики.

Они переглянулись, а потом разразились диким хохотом. Мы с Женькой ничего не поняли.

Отсмеявшись, седой сказал:

– А вы прямо в точку, девушка. Его у нас как раз Куманом и кличут. Вы, простите, по какому вопросу? В связи с чем он вас вызывал?

Мы с Женькой, заранее договорившись о том, как будем себя вести, переглянулись и недоуменно уставились на майора Петрова.

– Может, вы нам раздеться предложите? – сказал Женька. – И сесть? Ну хотя бы девушке.

– Раздевайтесь, конечно. Раздевающимся девушкам мы всегда рады, – подмигнул мне седой. Я подмигнула в ответ. – А вы вообще к нам надолго?

– Да мы можем прямо сейчас уйти, если не нужны, – сказала я, но пальто сняла. Женька тоже снял куртку, взял мое пальто и положил их на спинку стула, приставленного к столу молодого оперативника. Затем друг придержал мне стул перед столом Петрова, сам сел рядом с «пионерами-героями», потому что там было неудобно ставить ноги – книги были большие. Женька – джентльмен, всегда уступит даме более комфортное место, хотя ни о каком комфорте в ментовке говорить не приходится. Слава богу, хоть беседуют относительно вежливо.

Оперативники внимательно и молча следили за нашим обустройством, выражение их лиц свидетельствовало о том, что нас им видеть не очень хочется. Пожалуй, нас приняли за каких-то заявителей. Боятся, что мы повесим на них очередной «глухарь»? Может, конечно, это и будет «глухарь», если вы, мужики, столь очевидно не хотите работать.

– Так я вас слушаю? – с серьезным видом посмотрел на нас Петров. Его коллега углубился в свои бумаги.

– Простите, а что вы хотите от нас услышать? – спросил Женька.

– Вы сюда зачем пришли?

– Нас пригласили, – сказала я.

– Черт знает что, – пробурчал себе под нос седой. – Кого вызываешь – не приходят, кого не ждешь – приходят. – Потом он поднял на нас глаза и наконец попросил представиться.

Мы, естественно, назвались нашими настоящими именами.

– Что у вас украли? – спросил майор, потирая лицо. По-моему, он с трудом сдержал зевок.

– Ничего.

В этот момент дверь в кабинет приоткрылась, внутрь заглянула дама бальзаковского возраста и поинтересовалась:

– Так никто из них и не подошел?

– Последняя осталась. На час. Девица. У нее есть еще пять минут, – глянул на часы Петров. – Но если уж парни опоздали…

– На женщин всегда можно рассчитывать, – заявила тетка, с трудом протискиваясь в кабинет: формами она превосходила Аньку раза в два. – Правда, девушка? – спросила она у меня.

Я кивнула и увидела, что тетка сжимает в руках пачку фирменных снимков нашей группы. Под мышкой она держала рулон плакатов. Я догадалась, кто на них изображен.

– Слушайте, я у вас подожду, а? – спросила она. – Лешки как раз нет. Я за его столом посижу. А то устала к вам бегать.

– Все претензии не к нам, а к «Кокосам», – пробурчал седой.

– А какие к нам претензии? – хором спросили мы с Женькой.

На нас вылупились все: оперативники и тетка.

Седой закрыл глаза, потом открыл. Глянул в какую-то бумажку.

– Вы кто? – спросил он.

Мы опять представились своими настоящими именами.

Седой попросил документы. Мы с Женькой протянули паспорта. Он их внимательнейшим образом изучил и вернул нам. Тетка тем временем вылезла из-за стола, куда успела забраться, и с интересом нас рассматривала. Третий из аборигенов данной структуры тоже подскочил к столу седого, снял очки и уставился на нас.

Майор наконец решился задать вопрос, по всей вероятности, мучивший всех троих.

– Вы случайно не… – Но он тут же осекся и заявил: – Этого не может быть.

Мы с Женькой молчали.

Дело в свои руки взяла тетка, плюхнула на стол нашу фотографию, ткнула в нее пальцем и спросила:

– Вы этих случайно не знаете?

– Конечно, знаем, – ответил Женька. – Как мы можем не знать себя? А остальные – наши друзья, коллеги, соратники. Кто они, Настя?

– Товарищи по несчастью, – добавила я.

– Вы – Шуша? – хором спросили менты.

Я кивнула, заметив, что вообще-то в первую очередь я – Настя и предпочитаю, чтобы ко мне обращались, называя настоящим именем, а не творческим псевдонимом.

Челюсти собеседников, как и следовало ожидать, поползли вниз.

Майор Петров, первым пришедший в себя, схватил со стола фотографию, уставился на нее, потом на нас, правда, в основном на меня. Ему явно тяжело было опознать среди четверых изображенных на снимке парней того, кто в данный момент сидел перед ним. C девушками было проще – я одна в группе.

К майору подключился его коллега и тоже стал изучать фотографию, вернее, второй ее экземпляр, любезно предоставленный теткой. Она изучала свой. Потом вспомнила про плакаты и с воплем «Здесь крупнее!» развернула их на столе у Петрова, и сверка изображений с оригиналами продолжилась.

– Этого не может быть, – изрек коллега Петрова минут через пять.

Женька наступил мне на ногу. Это было сигналом к действию. Мы резво вскочили, запрыгнули на стулья и, приплясывая на них, спели припев к известному хиту «И ушла она с генералом!», который вчера специально исполнялся за кулисами для малого количества слушателей, включавших майора Петрова.

– Они, – прошептала тетка, глядючи на нас снизу вверх и сложив ладошки на груди. – Вы только посмотрите! И как на людей-то похожи!

Мы с Женькой чуть не свалились со стульев от хохота. Я заодно порадовалась, что стулья в ментовке оказались крепкими и под нашим весом не рухнули. Набить шишек не хотелось. Анька, конечно, все замажет, но тем не менее. Майор Петров сидел, раскрыв рот, его коллега непроизвольно стал приплясывать – хит вообще очень заводной, я сама не могу не танцевать, его исполняя. Или даже просто слушая в записи.

Тетка захлопала в ладоши. В этот момент дверь с грохотом распахнулась и в кабинет ввалился грузный мужик лет пятидесяти, с залысинами, и рявкнул командирским голосом:

– Что здесь происходит? Петров! Санидзе! Что за балаган вы тут устроили? А вы кто такие? Почему стоите на стульях? Что вы здесь делаете?

Последние два вопроса были обращены к нам.

– Удостоверяем свою личность доступным нам способом, – спокойно ответила я.

– Петров, что эти двое тут делают? – снова рявкнул прибывший.

– Удостоверяют личность доступным им способом, – повторил за мной Петров. – Иначе я бы им не поверил.

– Владислав Михайлович, вы только взгляните! – заверещала тетка. – Как они на людей-то похожи!

За спиной Владислава Михайловича уже собралась толпа зевак – как в милицейской форме, так и без оной. Слышались возгласы на тему, что народ только что слышал «Кокосов», но без музыки, обсуждалось, что «Кокосы» сегодня должны прибыть в отделение в полном составе. Кто-то пытался заглянуть в кабинет через плечо Владислава Михайловича и, увидев нас с Женькой на стульях, естественно, не узнавал.

Правда, теткин возглас услышали. На нас стали смотреть внимательнее. Я послала народу воздушный поцелуй.

– Никак Шуша? – спросил кто-то в коридоре робким голосом.

– Шушенька это, Шушенька, – крикнула тетка. – «Кокосики», миленькие, а вы нам, может, еще что-нибудь споете?

– Что бы вы хотели? – вежливо поинтересовалась я тихим голосом, совсем непохожим на мои обычные вопли.

– «Пришла я в синих ботиках к своей заразе, котику», – попросила тетка.

Мы с Женькой удовлетворили ее просьбу первым куплетом и припевом. Из коридора послышались долгие продолжительные аплодисменты. Владислав Михайлович во время исполнения занял место в первом ряду, остальные (кто смог) тоже протиснулись внутрь. Нас рассматривали, словно экзотических зверюшек, вдруг запевших на человеческом языке.

– Шуша, а это где? – спросил один из мужиков, изображая над макушкой нечто непонятное – что в принципе соответствовало состоянию моей головы на концертах.

– Это парик, – скромно сказала я.

Женька тем временем спрыгнул со стула, подал мне руку, я тоже соскочила – и мы начали дружно раздавать автографы. Сотрудники отделения и паспортного стола (который представляла тетка) хорошо подготовились к нашему визиту. Даже у Владислава Михайловича, оказавшегося большим начальником, был прихвачен из дома наш снимок. Его он, правда, подсунул нам после того, как народ рассосался, разогнанный им же. Мол, «работать надо, работать, отдохнули, и хватит». Наконец ушли и Владислав Михайлович, и тетка из паспортного стола, и мы опять остались в кабинете вчетвером.

Майор Петров утер лоб грязным платком и устало посмотрел на нас.

– Ну что, довольны? – спросил он.

– Чем? – ответили мы с Женькой хором.

– Чем! Чем! – рявкнул Петров. – Что вы тут балаган устроили? Вы нас что, за идиотов считаете? Не могли сразу сказать, кто вы такие?

– А мы и сказали, – невозмутимо заявила я, закидывая ногу на ногу (только сегодня я была в брюках и достоинств своего тела майору продемонстрировать не могла). – Насколько я понимаю, сюда приглашали не Шушу с Пальмо, а Григорьеву Анастасию Михайловну и Волконского Евгения Мартыновича. Мы представились, если вы запамятовали. И даже документы предъявили по вашей просьбе. И тратим свое драгоценное время, к вашему сведению.

– Мы людям удовольствие доставляем. Теперь ваши коллеги всем будут рассказывать, что нас в человеческом облике видели, – добавил Женька, с трудом сдерживая смех. – Сколько людям радости. Нас вживую слышали. Да у ваших коллег заряд положительных эмоций будет на неделю вперед благодаря нам. А если мы вам не нравимся… ну так что ж? Всем нравиться невозможно. Знаете, как говорят? Кому поп, кому попадья, кому и попова дочка. Всем не угодишь. Но мы многим людям приносим радость.

Я ему поддакнула. Майор слушал с хмурым видом и от дальнейших комментариев воздержался.

– Простите, а почему вы выступаете… в нечеловеческом облике? – подал голос Санидзе, который внешне был совершенно не похож на грузина. Нос на его лице, правда, выделялся, напоминая огромную картофелину с сизым отливом, но никак не напоминал традиционный грузинский.

– Имидж, – пожала я плечами, одаривая его улыбкой.

– И так жить легче, – добавил Женька. – Мы, конечно, могли бы прийти к вам в том виде, в котором вы бы нас сразу узнали. Но, боюсь, мы не добрались бы сюда и до вечера. Да и холодновато в той одежонке при нынешней погоде. Вы же тут возмущались, что никто не пришел вовремя? Я пришел точно в указанное время, – это было не совсем так, но как мент докажет? Петров же тут препирался с нами неизвестно сколько. – То, что вы меня тогда не узнали – это ваши проблемы. А Настя так вообще на полчаса раньше появилась. Мы живем рядом и поехали на ее машине, потому что моя барахлит. Зашли вместе, не сидеть же девушке полчаса в коридоре? Давайте больше не будем тратить зря время, а? Ни ваше, ни наше. Мы пришли вовремя, потом чуть-чуть развлекли ваших коллег, у них был, так сказать, небольшой перерыв во время работы, после которого эта работа должна пойти лучше, не правда ли? Так что начнем с чистого листа. Не держите на нас зла. Мы, по крайней мере, на вас не в обиде. Так, Настя? Считайте, что мы только что вошли в дверь и концерта не было.

Седой на протяжении Женькиной речи изучающе его разглядывал. Предполагаю, что он представлял нас какими-то идиотами, где-то на уровне инфузории туфельки, ожидал увидеть полуголых раскрашенных придурков, с которыми столкнулся вчера в комплексе, теперь же перед ним сидели вполне нормально одетые люди, к тому же умеющие говорить. А Женька в очках вообще смотрится как какой-нибудь физик-ядерщик, но никак не поп-звезда.

– У вас высшее образование? – Петров задал Женьке вопрос, который мы никак не ожидали услышать.

– Да. Ленинградская консерватория по классу рояля.

– У вас? – обратился майор ко мне.

– Тоже. Правда, я всегда мечтала стать оперной певицей…

– Но почему тогда?.. – воскликнул Петров. – Ребята, я сейчас смотрю на вас… Да вы совершенно нормальные люди, черт побери! Признаюсь, не думал… Не ожидал…

– Вы можете содержать семью на вашу зарплату? – посмотрел на него Женька.

Майор несколько замялся, а Санидзе снова подвинул стул, чтобы видеть наши лица.

– Не очень-то, – с улыбкой сказал он.

– Мы с Настей перебивались случайными заработками, пока не попали в «Кокосы», – продолжал Женька. – У меня жена, двое детей, у Насти – сын, мама-пенсионерка. Нам как-то надо жить.

– И жить хочется хорошо, – добавила я. – Да, нам самим не все нравится из того, что мы делаем. Мы очень много ругались с Максимовым насчет нашего имиджа, да, мы тоже восприняли его в штыки, как и вы, но это – то, что нужно публике. Нас знают именно такими. И у нас неплохая музыка, вы не находите? Это легкие мелодии, под которые сразу же хочется танцевать.

Санидзе кивнул. Петров молчал.

– Мы доставляем людям удовольствие, – продолжала я. – Конечно, нас не все любят. Но на наши концерты приходят тысячи. Кассеты и компакт-диски продаются миллионными тиражами, наша музыка звучит в машинах, ее постоянно крутят на дискотеках. Значит, это кому-то нужно?

– Музыка – да, согласен, – сказал Петров. – Сам слушаю, признаю. Но почему вы так выглядите на сцене?!

Женька попытался объяснить, что для повышения популярности нужны как красивые молодые мужские тела, так и сексапильные женские. Девчонки-поклонницы хотят видеть наших мальчиков именно такими, обожают, когда Андрюша, то есть Кока, падает в народ, с него срывают одежду – и девчонки счастливы. Я кручусь на сцене и перед телекамерой, выгодно демонстрируя прелести своей фигуры – и это нравится мужчинам.

– Но, Шуша, простите, Настя, ну как бы это сказать… – подал голос Санидзе. – Вот я сейчас смотрю…

– Камера полнит, – пояснила я, поняв, что он хочет сказать.

– Ясно, – кивнули оба хозяина кабинета.

После чего Петров перешел непосредственно к теме нашей встречи.

Повторили вчерашние вопросы, задали новые.

– То есть Максимов вам вчера в антракте дал нагоняй? Он был заведен? Это часто с ним случалось?

– Всегда, – ответили мы с Женькой хором.

Санидзе, вернувшийся к своим бумагам, хохотнул.

Мы сказали, что во вчерашнем поведении Леонида Борисовича не заметили ничего необычного. Поорать он любил, матерился, как сапожник, от рукоприкладства его, пожалуй, удерживал только наш «имидж» и необходимость выходить на сцену и позировать перед телекамерами. Куда бы мы выползли с синяками?

Последний раз мы его видели за несколько минут до окончания антракта. Вернее, я видела, выйдя в коридор. Он несся в противоположную от сцены сторону.

– А дальше? – спросил Петров, что-то записывая неразборчивым почерком.

– Началось второе отделение, – пожала я плечами.

– Во время второго отделения вы его не видели? – уточнил Петров.

Нам стало смешно, и мы в подробностях описали нашу «кухню», пояснив, что за кулисы можно забежать только на несколько секунд, чтобы хлебнуть теплого морса (его пью я) или воды. Петров хотел знать, кто мне его подает.

– Анька. Ну то есть Анна Станиславовна Табакова. Бывает, еще кто-нибудь. Но поймите, никто из группы далеко за кулисы не забегает. Некогда. Не бросишь же публику?

Майора интересовало, где обычно находился Максимов во время концерта. Мы с Женькой переглянулись.

– А когда где… – протянула я. – Честно говоря, никогда не задумывалась. Иногда он стоял у самой сцены, следил за нами, потом разгон устраивал. Иногда… Наверное, где-то за кулисами болтался. Бегал, как взбесившаяся вошь. Он всегда так носился, руками размахивал, орал. На сцену редко выходил. Бывало, конечно. Хотелось ему публике свой светлый лик показать. Он и показывал. Но вы о нем лучше у группы сопровождения спросите. У тех, кто нам помогает. Они лучше скажут. И потом, раз на раз ведь не приходится. И концертные залы и комплексы все разные… Честно, мы как-то…

– Не интересовались этим, – закончил за меня Женька. – И без того проблем хватало. Делать нам нечего: думать о том, чем Максимов во время концерта занимается.

Петров внимательно на нас посмотрел, помолчал немного, потом уточнил:

– Вы его не любили?

– Артист, как правило, ненавидит своего продюсера, – сказал Женька. Я кивнула.

– Вы понимаете, в чем вы сейчас признаетесь?

– А в чем мы признаемся? – взорвалась я. – Да, мы его ненавидели. И другие поп-звезды могут сказать вам то же самое про своих. Не верьте, если скажут, что у них любовь до гроба. Ну если это только не муж и жена. Хотя и там бабушка надвое сказала.

И я залпом выдала все наши претензии к Леониду Борисовичу. В подробностях рассказала, как он хорошо погрел на нас руки, отстроив себе трехэтажный особнячок из красного кирпича на Зеленогорском направлении, про десятикомнатные апартаменты в центре города, напоминающие антикварную лавку, про автомобильный парк, ну и прочие мелочи. Ведь эти деньги заработаны нами! Но Максимов сам снимал сливки, вместо того чтобы увеличить нам гонорары. Да, конечно, мы тоже здорово поднялись в сравнении с тем, с чего начинали, но наши деньги не чета его доходам.

– Все в вашей группе так думают? – спросил Петров. Санидзе отложил бумаги и внимательно нас слушал.

– И в группе. И в труппе, – сказал Женька. – Ребятам-то, которые нас обслуживают, вообще копейки платят. Нам в принципе еще по-божески. Максимов все-таки понимал, что мы и отвалить можем. Правда, я не считаю, что с другим продюсером было бы лучше. Если только это не твой близкий друг… Хотя… когда в дело вступают деньги… друзья тоже по-разному себя ведут.

– То есть все, кто работает вместе с вами в разных… должностях, были недовольны Максимовым? – уточнил Петров.

Мы с Женькой дружно кивнули, даже не переглядываясь.

– М-да, – задумчиво изрек Петров.

– А кто-нибудь имел к нему… ну какие-то веские претензии? – подал голос Санидзе.

Тут мы с Женькой переглянулись, потом пожали плечами. Я сказала, что я лично – нет. Да, признаю, что временами ненавидела Максимова лютой ненавистью, физиономию ему ногтями раздирала, но мне, слава богу, не приходилось с ним спать, как часто бывает в случае девушки-певицы и мужчины-продюсера, он вообще не имел на меня видов (так я сказала ментам), да и женушка его, в общем-то, блюла. При всех недостатках Леонида Борисовича дело свое он знал. Я это признаю. И, откровенно говоря, рада, что он встретился на моем пути.

– Поверьте, мы не хотели его смерти, – сказала я, честно глядя в глаза Петрову. – Нас в принципе все устраивало. Да, конечно, были претензии, и немало. Но они были бы к любому продюсеру. И будут. Сейчас у нас возникли проблемы. Надо искать нового. Неизвестно, как мы с ним сработаемся. Леонида Борисовича мы, по крайней мере, знали. Знали, чего ждать от него. Нас он тоже хорошо изучил. Ни у кого в группе не было повода его убивать… Ну, может, иногда хотелось дать ему в морду. Да и в любом случае, как вы знаете, ни у кого из нас не было возможности убить.

Майор кивал в такт моим словам, продолжая писать. Затем попросил дать хотя бы краткую характеристику членов группы сопровождения. Мы с Женькой дали, постаравшись представить всех таким образом, чтобы у майора не зародилось никаких подозрений в отношении кого-либо. Зачем людям лишние неприятности от ментовки?

Честно говоря, вчера вечером, засыпая, я долго прикидывала, кто прикончил Леню, но заснула, так ничего и не придумав. Я не представляю, кто мог хотеть смерти Максимова. Ну, может, кто-то в гневе ее и желал, но чтобы убить его фактически… Причем довольно сильно рискуя: ведь в туалет мог зайти кто угодно, кто-то мог видеть, как убийца из него выходит… Но никто не зашел, и никто не видел. Кто это мог сделать?!

Надо будет вечером обсудить это дело с Анькой. Она, наверное, сегодня целый день голову ломает. Анька – баба умная, наблюдательная, ей скорее что-то придет в голову, чем мне, да и она во время концертов всегда была за кулисами… Может, что-то вспомнит, на что вчера не обратила особого внимания.

И сегодня мы с Анькой собирались к Ритке Максимовой. Может, Ритка нам что-то скажет? Одна голова – хорошо, три – в три раза лучше.

Убийцу нужно найти! Он должен быть наказан. Никакое убийство нельзя простить и спустить с рук. Вот только как его найдешь?

Вслух я высказалась о том, что готова оказывать следствию любую посильную помощь. И пояснила свои мотивы. Петров кивал, продолжая писать.

Внезапно в коридоре послышался визгливый и страшно недовольный женский голос…

– О господи! – простонал Женька.

– Явилась – не запылилась, – пробурчала я себе под нос.

– Это кто? – хором спросили Санидзе с Петровым.

– Агнесса, – ответили мы хором.

Менты, естественно, пожелали узнать, кто она такая. Мы пояснили, но дать подробную характеристику и предостеречь их не успели. Дверь в кабинет с грохотом отворилась (Агнесса Геннадьевна чуть не сорвала ее с петель – силушки-то ей не занимать), и к нам присоединились Андрюшина мама с сыном, которого она, как и частенько в прошлом, фактически волокла на себе. Андрюша без посторонней помощи передвигаться был не в состоянии. Я подумала: играет он или нет? Ответа не знала: Андрей вчера вполне мог нажраться до поросячьего визга и еще не отойти, а также они с мамочкой, которую сынок всегда слушался, могли придумать какой-то хитрый спектакль.

О том, что на уме у Агнессы, нормальный человек никогда не догадается. Ладно, посмотрим, послушаем, решила я. Никогда не испытывала любви к Агнессе Геннадьевне. Андрей меня иногда раздражал, а иногда мне было его просто жалко. Я вообще считала, что он начал пить, курить, нюхать всякую гадость, а потом и колоться, чтобы хотя бы временно отключаться от окружающей его действительности, большая часть которой находилась под контролем Агнессы. Она следила за каждым шагом сына. Вернее, почти каждым – иначе ему не удавалось бы добраться до спиртного и дури. Или Андрюша был таким ловким?

За ними следовало энное количество сотрудников милиции и паспортного стола с фотографиями и плакатами, а также с готовыми ручками, которые менты пытались сунуть в руку плохо соображающему Андрюше. Если бы не мамино крепкое плечо, он давно бы рухнул на пол.

Войдя в кабинет, Агнесса Геннадьевна не удосужилась ни с кем поздороваться – вежливость никогда не была ее сильной стороной, только, бросив беглый взгляд на нас, приказала:

– Женя, стул, быстро!

Во избежание скандала (Агнессу Геннадьевну нам с Женькой не успокоить, на это был способен только покойный Максимов, ну и Анька, которой сейчас тут не было) Женька вскочил и подставил стул под Андрюшину задницу. Мама сына быстренько развернула, чтобы он смог рухнуть за письменный стол отсутствующего «Кумана». Андрюша и рухнул, свалив на пол гору каких-то бумаг, разлетевшихся по всему кабинету.

Майор Петров не выдержал, вскочил на ноги, грохнув кулаком по столу, и высказал Агнессе Геннадьевне все, что думает о ее поведении. Но это была первая встреча майора с Андрюшиной мамочкой, и он еще не знал, на что та способна.

Могу сказать, что по накалу страсти ее выступление напоминало ритуальное самосожжение.

Сотрудники милиции и паспортного стола застыли как истуканы, став свидетелями второго за сегодняшний день бесплатного концерта. Публика то и дело бросала взгляды на Андрюшину мамочку, потом на нас с Женькой, на нее не реагирующих, и на нашего солиста, в жизни выглядящего так же, как и на сцене, правда, сейчас пребывающего в отключке. Пожалуй, он все-таки не играет, решила я. Вот только интересно: напился или накурился? После вчерашних событий по идее должен был напиться вместе с остальными парнями из группы, за исключением Женьки. Ребята все больше на алкоголь налегают.

Майор Петров попытался что-то возражать Агнессе Геннадьевне, но я постаралась встретиться с ним взглядом. Мне это наконец удалось, и я ему украдкой показала, чтобы он лучше сел на место и переждал бурю. Так она скорее закончится. Майору ждать этого не хотелось, и он предпринял еще одну попытку оказать достойный отпор Андрюшиной мамочке, у него опять ничего не вышло, тут и Санидзе шепнул, чтобы «Коля сел», и Петров со вздохом опустился на стул и, подперев щеку рукой, попытался вникнуть в суть Агнессиной речи…

Помощь пришла, откуда мы ее не ждали.

– Так, что здесь происходит?! – гаркнул Владислав Михайлович, в очередной раз растолкавший толпу зевак.

– Ой! – пискнула тоненьким голоском Агнесса при виде милицейского начальства. – Владик!

Она с ним знакома?

Но Агнесса быстро пришла в себя (вернулась к своему обычному стилю поведения) и заорала на два тона выше о том, что «ты, негодник, мне жизнь испортил». Мы с Женькой в полном обалдении переглянулись и стали слушать. Что последует дальше?

– Что ты здесь делаешь? – рявкнул Владислав Михайлович. Надо отдать ему должное, Агнессу он смог перекричать: голос его был поставлен получше наших. Интересно, а он на плацу строевой подготовкой не руководит? Мы готовы были ему поаплодировать, но пока решили воздержаться. – Что ты здесь делаешь, я тебя спрашиваю? – снова гаркнул Владислав Михайлович, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не встряхнуть Агнессу Геннадьевну (ей это пошло бы на пользу), потом вежливо попросил зевак удалиться из кабинета, закрыл изнутри дверь и всем своим грузным телом попер на Агнессу. Лицо его выражало решимость.

Боевой задор у Агнессы пропал. Она даже оробела. На моей памяти это случилось впервые.

Женька наступил мне на ногу. Встретившись взглядом с майором Петровым, я пожала плечами. Санидзе с интересом наблюдал за разворачивавшейся сценой. Подозреваю, что в ментовке давно не было таких веселеньких денечков. Нас запомнят надолго.

– Во что ты превратила парня? – тем временем орал Владислав Михайлович, показывая на Андрюшу, чью голову он приподнял за длинные волосы. – Что с ним? Это ты его довела? Я сейчас быстро приведу его в чувство! И побрею наголо!

Затем Владислав Михайлович посмотрел Андрюхе в глаза. И замер. Еще раз внимательно посмотрел. Дал по щекам. Андрюша что-то пробубнил, но в чувство не пришел, только кинул на Владислава Михайловича пустой взгляд.

– Э, да он у тебя еще и колется? Так, сейчас вены посмотрим. До чего довела парня, сука! Говорил я тебе… Ай!

Махнув рукой в сторону Агнессы, Владислав Михайлович задрал Андрюшин рукав. Но наш солист не был идиотом, он всегда кололся в нижнюю часть затылка, под волосами, чтобы видимых следов не оставалось, о чем как-то по секрету сказал нам с Анькой. Вот если ментовский начальник выполнит свою угрозу и побреет его наголо… Агнесса тем временем хватала «Владика» за рукав и вещала о том, что Андрюша только иногда балуется травкой, потому что ему с его напряженным графиком обязательно нужно расслабляться. И от травки цирроза печени не бывает.

– За алкоголь статьи нет, а за наркотики – есть, – произнесла я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя в стену перед собой.

Надо отдать должное Агнессе Геннадьевне, соображала она мгновенно. Даже не посмотрев в мою сторону, она тут же стала рассказывать «Владику», что после вчерашних переживаний Андрюша не мог не выпить. Ну такой стресс у мальчика! А дома ни одного трезвящего порошка (как мы их называем) не осталось.

– Настенька! – Агнесса повернулась ко мне с заискивающей улыбкой. – У тебя ничего не завалялось в сумочке для Андрюши? Ты же его иногда выручаешь? Женечка! Может, у тебя есть? А то у нас все закончилось. Ребята, вы в Германию не собираетесь в ближайшее время? Кому бы заказать порошочков?

Владислав Михайлович тут же поинтересовался, о каких порошках идет речь, Агнесса принялась объяснять, чем весьма заинтересовал и Петрова со Санидзе. Женька тем временем достал из глубокого кармана своей куртки небольшой пакетик, который, как я догадываюсь, он припас специально для наших коллег, попросил у Петрова воды, тот кивнул на графин и грязные стаканы. Агнесса заорала, что не даст поить своего ребенка водой с микробами, не хватало ему подцепить какое-нибудь заболевание, небось поят тут всяких заразных бандитов. Она схватила один стакан, выяснила, где туалет, и побежала его мыть, лишив нас на время своего незабываемого общества.

– Ух! – выдохнул Петров одновременно с Санидзе. Владислав Михайлович опустил Андрюшин рукав, к своему удивлению никаких следов уколов там не обнаружив, и пытался трясти солиста, чтобы хоть как-то привести его в чувство.

– Оставьте его, – усталым голосом сказал Женя. – Через полчаса он будет как огурчик.

Владислав Михайлович глянул в нашу сторону, еще раз тряхнул Андрюшу, но безрезультатно, тот снова рухнул мордой лица на стол, свалил на пол какие-то бумаги и засопел. Владислав Михайлович оказался большим знатоком великого и могучего, который использовал для описания своих чувств к Агнессе Геннадьевне и Андрюше.

– Простите, а вы что, с ними знакомы? – поинтересовалась я из чисто женского любопытства.

– Бывшая моя женушка, – выдохнул он. – И пасынок. Что она сделала с парнем?! Говорил я ей…

По-моему, Владислав Михайлович только теперь понял, кем стал сын его бывшей жены. Это и немудрено: никто из маминых подруг не знает, что я – Шуша. Правда, Андрей и на сцене, и в жизни выглядел одинаково: волосы достигали ему до плеч, часть прядей окрашена в красный цвет. Иногда Андрюшин парикмахер ему взбивал шевелюру, многим девчонкам это очень нравилось, но только не мне. На Андрюшу (зная его как облупленного) я никогда не имела никаких видов, что было доподлинно известно Агнессе Геннадьевне, и я была единственной особой женского пола, кого Андрюшина мама принимала. Она даже иногда «поручала» мне свое сокровище, в особенности во время заграничных гастролей, куда ее не брали. «Я на тебя очень надеюсь, Настя», – сурово говаривала мне Агнесса Геннадьевна. Мне же она звонила узнать новости и сплетни. Мое воспитание не позволяло послать ее подальше, хотя часто очень хотелось. Анька посылала, они несколько раз даже дрались (с переменным успехом). Мне же Агнесса Геннадьевна жаловалась на достающих Андрюшу (и ее) поклонниц, ни одна из которых ей не нравилась. По-моему, такое вообще невозможно. Я считала, что Андрей никогда не женится.

– И долго ты с ней прожил, Михалыч? – тем временем усмехнулся майор Петров.

– Восемь месяцев выдержал. Ушел, чтобы ее не пришибить. Не хотелось из-за нее в тюрьму садиться.

Насколько мне известно, у Агнессы было четыре мужа. Все они от нее сбежали, не выдержав и года. Об этом нам с Анькой в свое время поведал Леонид Борисович. Максимов считал, что такое количество мужиков в ее жизни да и мамашин нрав наложили неизгладимый отпечаток на Андрюшу и сформировали его характер, вернее, полное отсутствие такового. На Андрея нельзя было ни в чем положиться: он мог напиться в самый ответственный момент, чтобы избежать ответственности. Хорошо, что химики (или фармацевты?) изобрели порошки, которые довольно быстро могут привести человека в чувство. Только у Андрюши эти снадобья почему-то моментально заканчивались.

Наверное, он так часто менял женщин для того, чтобы самоутвердиться, но и тут вмешивалась мама. Она вообще всюду лезла, а после того как Андрюша подцепил какую-то заразу из ряда ЗППП, задолбала Леонида Борисовича, чтобы он взял в группу сопровождения гинеколога, который проверял бы всех девчонок, желавших отдаться звезде, ну и всем остальным мальчикам, добавила Агнесса Геннадьевна. «Тогда уж венеролога надо брать», – хохотнул Максимов, но отказался: этим вопросом пусть мальчики сами занимаются, а мамочка, если уж так обеспокоена, может или покупать сыну презервативы и самолично их надевать или объяснить ему, что следует завести одну постоянную девушку, а вообще надо должным образом воспитывать сына и не мешать ему развиваться, как всем нормальным мужикам.

После чего состоялся грандиознейший скандал. Агнесса Геннадьевна была готова разорвать Леонида Борисовича на куски. Она считала, что ее воспитание достойно всяческого подражания (результат его в тот момент пытался продрать глаза после очередного бодуна). В общем, Максимову удалось от нее отвязаться, только когда он пригрозил, что найдет замену ее сынку. По-моему, у Максимова уже давно назревала эта идея. И все благодаря Андрюшиной мамочке.

В коридоре опять послышались вопли Агнессы Геннадьевны, общавшейся с нашими поклонниками, она влетела в кабинет, дверь перед носом у жаждущих автографов захлопнула, выхватила у Женьки пакетик, растворила порошок в половине стакана воды (которую вначале попробовала сама), подскочила к Андрюше и стала убеждать его выпить лекарство. Сын никак на нее не реагировал.

А я уставилась на правую руку Агнессы. Кольцо-то где? – подумала я. Она постоянно носила на безымянном пальце колечко в виде симпатичной змейки с глазами-рубинами. Мы еще с Анькой его обсуждали, и подружка хотела заказать себе такое же. Мне удалось ее отговорить: зачем ей одинаковое с Агнессой? По-моему, это был повод для очередного скандала, если не драки. Андрюшина мамочка всегда выступала за индивидуальность и не потерпела бы, что кто-то обзавелся такой же вещицей, как и у нее. А если этот кто-то еще и Анька… Мне не хотелось бы оказаться поблизости в момент выяснения ими отношений.

Но сейчас кольцо почему-то отсутствовало. А ведь Агнесса его, кажется, раньше не снимала… Или я ошибаюсь? Или у змейки отвалилась головка? Вполне могла, если хозяйка кольца вступила с кем-то в схватку.

– Настя, помоги! – бросила через плечо Агнесса Геннадьевна.

Я встала и приблизилась к Андрюше, Женька тоже подключился. Милиционеры с интересом наблюдали за этой сценой. Процедура была нами уже неоднократно опробована. В общем, растворенный в воде порошок мы в Андрюшу влили, хоть он и сопротивлялся.

– Ну вот и ладушки, – повеселела Агнесса. – Через полчаса Андрюшенька будет как огурчик. – Затем она высказала нам с Женькой претензию относительно того, что мы ее не предупредили, что Андрюше сегодня нужно быть в ментовке.

– А почему это, интересно, они должны тебя предупреждать? – рявкнул Владислав Михайлович, который не мог разговаривать с бывшей женушкой нормальным тоном. Хотя кто может-то?

Агнесса заорала на него, поясняя, что мы с Женькой давно знаем Андрюшу и должны понимать, что мальчик сильно переживает из-за гибели продюсера и забыл все на свете, а поэтому обязаны были позвонить ей и сказать, когда и куда привезти сына. По-моему, Владислав Михайлович снова хотел показать знание великого и могучего, но с большим трудом сдержался. Возможно, из-за моего присутствия. Мы с Женькой сидели с абсолютно невозмутимым видом.

Выяснилось, что Агнесса уже после нашего отъезда звонила и мне, и ему домой. У Женьки она нарвалась на Юльку, от которой и узнала про смерть Леонида Борисовича (Андрюша ни вчера, ни сегодня не в состоянии был поведать об этом мамочке), детали Агнесса выяснила у моей мамы, пришла к выводу, что и ее сына должны были вызвать в ментовку, дозвонилась Славке, тоже уже отбывшему, переговорила с его родителями, после чего подхватила сына и понеслась в отделение.

Майор Петров сообщил, что Андрей Богданович был вызван на одиннадцать, причем это время он вчера назвал сам.

– Ну не могли же вы воспринять это серьезно? – Агнесса Геннадьевна посмотрела на него как на полного идиота.

– Почему? – не понял бывший муж.

– Ну как же? – воскликнула она. – Андрюшенька никогда не встает в такую рань. Он просто не мог сам назначить это время. Это вы его назначили. А Андрюша постеснялся сказать, что ему это неудобно. Он вообще очень скромный мальчик. И воспитан мною в уважении к людям в форме.

Владислав Михайлович хмыкнул, Петров и Санидзе с трудом сдержали смех.

– Я писать хочу, – промычал скромный мальчик.

Курица-наседка кинулась к своему цыпленку, кудахтала, подняла свое золотце и потащила из кабинета. Все вздохнули с облегчением. Владислав Михайлович плюхнулся на освобожденный Андрюшей стул, посмотрел на нас с Женькой и уточнил:

– Она всегда такая?

– Бывает и хуже, – сказала я.

– Это еще цветочки, – усмехнулся Женька.

– М-да, надо было все-таки ее придушить, – заметил Владислав Михайлович. Мы с ним согласились и поведали собравшимся еще парочку колоритных историй из жизни Андрюши и его мамы.

– Парня жаль, – заметил Петров.

Владислав Михайлович признался, что терпел Агнессу в основном потому, что ему тоже было жаль Андрюху, которому на момент вступления его в брак с Агнессой исполнилось только четыре года. Как оказалось, мама заставляла сына декламировать гостям стихи из русской классики, ставя Андрюшу на табуретку, что тот ненавидел. Понятно, почему наш солист так ненавидит любую классику…

От Владислава Михайловича я с большим удивлением узнала, что Андрюша в детстве очень интересовался оружием. У отчима сложилось впечатление, что его кобура была словно медом намазана, по крайней мере, пасынок соглашался лишний раз продекламировать стишки за обещание дать ему подержать в руках незаряженный пистолет. Заряженный Владислав Михайлович, конечно, никогда не давал.

Мы с Женькой в свою очередь рассказали, что Агнесса приходит на все концерты, пасется за кулисами и даже, бывает, ездит с нами на гастроли.

– А где она была вчера? – тут же спросил Петров.

Я пожала плечами, вспомнив, что Агнессы Геннадьевны вчера-то как раз за кулисами и не было.

– Сам удивился, что она не появилась, – сказал Женька.

Я кивнула.

Петров встретился взглядом с Владиславом Михайловичем.

– А вы не могли ее не заметить? – встрял Санидзе.

– А вы можете не заметить многолюдный бабий бунт? – в тон ему спросила я.

Мужики разразились диким хохотом. Владислав Михайлович заметил, что я дала очень точную характеристику эффекту, создаваемому его бывшей женушкой.

– Послушайте, а она не могла?.. – майор Петров стал серьезным и обвел всех нас взглядом. – У нее был мотив?

Я пожала плечами и глубоко задумалась. Я считаю, что Андрюшина мать вполне могла воткнуть Максимову (и кому угодно) острый предмет в сердце. Могла прошибить голову или из пистолета пальнуть. По моему мнению, она вполне способна на убийство. Но зачем ей убивать Максимова? Она могла его убить, если бы это как-то обелило Андрюшу, спасло его от чего-то, в общем, пошло бы на пользу дражайшему сыночку. Но смерть продюсера была ему во вред. Значит, это сделала не она.

Женька мое мнение разделял, правда, добавил, что, если господа милиционеры отыщут какой-то повод… какую-то грязь, которую Максимов, например, собирался вылить на Андрюшу, тогда – Агнесса вполне могла убить, чтобы остановить этот поток. Вернее, чтобы его вообще не допустить. Но и тогда навряд ли. Другой продюсер скорее всего не станет цацкаться с Богдановичем. Убийство Максимова Агнессе невыгодно.

Владислав Михайлович внимательно выслушал нас, затем посмотрел на подчиненных и приказал:

– Работайте. Потом доложите.

И поднялся. Кабинет он покинул до возвращения Андрюши с мамочкой, но тут к нам опять заглянула тетка из паспортного стола (с теми же фотографиями и плакатами) и сообщила, что солист «Кокосов» в настоящий момент находится в женском туалете вместе с какой-то женщиной преклонного возраста. Слышала бы Агнесса эти слова…

– Шушенька, ой, то есть Настя, простите, пожалуйста, вы не могли бы им сказать… Ну как-то нехорошо получается… У нас тут один женский туалет… И уже люди стоят… ну, в общем, вы сами понимаете… И все спрашивают…

Я встала, Женька тоже.

– Настя, – крикнул мне в спину майор Петров, – один вопросик. А еще двое ваших… На что нам рассчитывать? Придут? Или их уже не ждать? Или только к завтрашнему дню доедут? – Петров усмехнулся. Тетка навострила ушки. – Они что из себя представляют? Как вы с Евгением или похожи на это сокровище? – Петров кивнул головой, по всей вероятности, в направлении женского туалета.

– Пожалуй, нечто среднее между нами и Андрюшей, – сказала я.

– Они выглядят, как на сцене, – добавил Женька, – так что не ошибетесь, – мы засмеялись. – А как вести себя будут… Скорее всего оба с бодуна. В принципе они всегда такие. В первой половине дня соображают плохо.

– Да могут и не прийти сегодня, – добавила я, устремляясь в коридор вытаскивать Андрюшу из сортира.

Пока мы с Женькой двигались за теткой, указывавшей дорогу, за спиной слышалось: «Вот это Шуша. Представляете? Кто бы мог подумать? Да, да, парик. Какая миленькая девочка. Нет, эти двое – совершенно нормальные люди. А солист их с мамой пришел. Да, да, это он там. Какой-то придурок».

– Настя, где ты ходишь? – встретила меня недовольная Агнесса. Женька остался пока за дверью. – Неужели раньше не догадалась, что мне помощь нужна?

Андрюша сидел на единственном унитазе со спущенными штанами, уткнувшись головой в колени. Я посмотрела на часы: порошок уже должен бы подействовать.

– Его вытошнило, – сообщила Агнесса.

М-да, осложнение. Второго пакетика не было ни у Женьки, ни у меня.

– Настя, что будем делать? – шепотом спросила меня Агнесса Геннадьевна. – Что теперь с нами будет? Ты уже думала на эту тему?

– Найдем нового продюсера, – пожала я плечами. – Мы – раскрученная группа. Думаю, что из желающих очередь выстроится.

Но Агнесса Геннадьевна, похоже, решила задать мне все интересующие ее вопросы именно сейчас. Она впилась в мое плечо мертвой хваткой и пыталась узнать, что же известно «этим ментам», чего они хотят от нас, кого подозревают, какие вопросы задают.

– C Владькой-то я сама разберусь, – заявила она, ни секунды не сомневаясь в своих способностях. – Бутылку-другую поставлю – он и растает. А вот остальные что из себя представляют?

– Настя! Агнесса Геннадьевна! – послышался из-за двери голос Женьки. – Вам помочь?

– Да, – крикнула я.

– Нет, – рявкнула Агнесса, кинув на меня гневный взгляд. – Что ты орешь? – прошипела она. – Мы с тобой еще не закончили.

Но Женька уже вошел в сопровождении тетки из паспортного стола. Андрюша головы так и не поднял.

– Может, врача вызвать? – робко спросила паспортистка. – Ему ведь плохо.

– Вызывайте, – сказала я.

– Заткни… – открыла было рот Агнесса, но я наступила ей на ногу. Она задумалась на долю секунды, а потом кивнула: – Вызывайте. Андрюшеньке плохо.

Минут через двадцать Андрюшу в сопровождении мамочки увезли люди в белых халатах. Мы с Женькой вернулись в кабинет майора Петрова.

Глава 4

22 ноября, понедельник, вечер

В милиции нас больше не задерживали: майор Петров сказал, что все интересующие его вопросы задал. Если возникнут еще – он позвонит, наши координаты у него имеются.

– Можете даже в гости заехать, – улыбнулась я.

– Но только не ко мне, – добавил Женька. – Я лучше тоже подойду к Насте, если что.

Он вкратце поведал господам милиционерам про свою жену, которая хотя и не была пока копией Агнессы Геннадьевны, но, пожалуй, уже стремилась к этому достойному подражания образу.

– Может, и зайдем, господа артисты, – улыбнулся Санидзе, подмигивая мне, – ты как, Николай Иванович?

Расстались мы друзьями, а мое мнение о милиции резко изменилось: раньше мне доводилось слышать о ментах много гадостей, но нас, по-моему, приняли великолепно. Или тут сыграла роль наша популярность?

Юрик со Славиком так в отделении и не появились.

Уже из дома я позвонила им обоим. Родители сообщили, что они куда-то отбыли, но куда именно – не докладывали. Сотовые у ребят оказались выключены. Ну что ж, это их проблемы. Мы с Женькой, правда, постарались обелить друзей в милиции, как могли: ну что там, мол, люди творческие, вполне могли забыть, проспать, не найти дорогу, ну и так далее. Своей же Агнессы Геннадьевны нет ни у Юрика, ни у Славки.

На родительское собрание к Вадику в школу отправилась моя мама, сын вопил, что хочет наконец видеть меня дома. Я осталась его развлекать, правда, то и дело поглядывала на часы: скоро должна была позвонить Анька. Что-то она успела натворить за этот день? Честно говоря, я предпочла бы не ездить сегодня к Рите Максимовой – из разных соображений. Я предполагала, что она сейчас должна быть не в лучшем состоянии и наши соболезнования ей облегчения не принесут. Подам Аньке идею навестить Риту после похорон, дня через два-три, когда она хоть немного придет в себя. Чего сегодня попремся-то? У бабы вчера мужа убили. Ей ментов выше крыши хватает, да еще родственники, соседи… Не говоря уже об организации похорон. Куда там мы с Анькой? Да и сына оставлять не хотелось: он по мне соскучился.

– Когда тетя Аня приедет? – канючил Вадик, Аньку любивший. Она всегда баловала его сладостями, в которых мы с мамой его ограничивали из-за диатеза.

В общем, Вадик прилепил нос к окну, ожидая Анькину машину. Я предполагала, что подружка приедет на такси, так как знает, что мы не обойдемся без потребления горячительных напитков. Но и общественным транспортом Анька не поедет. Ладно, ребенок ее узнает, из какой бы машины она ни вылезла.

– Ой, мама! – крикнул Вадик через какое-то время. – Тетя Аня с каким-то дядей! C генералом!

– А ты откуда знаешь, что это генерал? – спросила я, тоже прильнув к окну.

– Ну по погонам, конечно! – как само собой разумеющееся ответил сын.

Генерал Вездеходов, открыв перед Анькой дверцу «Жигулей», уже целовал ей на прощание ручку. Так, опять он загружается, Анька машет ему ручкой и направляется в парадное. Идем открывать дверь.

– Чего без генерала? – спросила я ее с порога. – Могла бы и его ко мне пригласить.

– Да, тетя Аня, я давно хочу с настоящим генералом познакомиться, – встрял Вадик.

Мы с Анькой расцеловались. Запах ее обычного «Опиума» смешался с запахом какой-то приятной мужской туалетной воды. В общем и целом можно сказать, что от Аньки разило мужиком, самцом, а сама она напоминала довольную, удовлетворенную самку.

Вскоре появилась моя мама, как обычно, стала заставлять Вадика делать уроки, мы тоже подключились к ее увещеваниям. C корыстной целью – нам нужно было поговорить.

Когда мы с Анькой разместились на кухне с чашечками кофе, а она – еще и с неизменной сигаретой, я вопросительно на нее посмотрела.

– C генералом – полный порядок, – сообщила подружка. – Сам сегодня ко мне прискакал, как кузнечик. Понял, какое счастье ему привалило.

– Ты больше не страдаешь?

Анька только рассмеялась.

И вот так всегда: она страдает по мужику, пока тот об этом не знает и не обращает на Аньку никакого внимания. Но стоит ему начать обивать Анькин порог и обрывать телефон – все, он ей больше не нужен.

– Но пока я его бросать не собираюсь, – добавила Анька.

Я удивленно вскинула брови: Невский проспект можно было вымостить разбитыми сердцами мужчин, брошенных Анькой.

– Надо же стимулировать мужика, чтобы работал по нашему делу, – пояснила подружка. – Ты же знаешь мой принцип: деловые отношения хорошо скрепить личной симпатией. Мы же не собираемся спускать убийство Лени на тормозах?

– Ты сама, что ли, думаешь искать убийцу Максимова?

– Ну зачем же? Пусть милиция ищет. А мы им поможем. И простимулируем. Цели-то у нас одни. Ладно, давай теперь о делах. Я тут кое о чем подумала, пока генерал не приперся.

Я ее спросила, что происходило за кулисами во время второго отделения, пока мы с ребятами выплясывали на сцене. Где была Анька? Когда в последний раз видела Максимова?

Леонида Борисовича она последний раз видела одновременно со мной.

– Вспоминай, Настюха!

Он куда-то бежал сломя голову. Никто точно не знает, куда именно он несся: помещений было великое множество. В комплексе такие катакомбы… И кто их только строил?

Но…

Оттуда, куда бежал Максимов, когда мы видели его последний раз, потом появились балетмейстер Алик на пару с Юриком, а также Женька. Они присоединились ко мне, Андрюхе и Славику перед самым выходом на сцену.

– Ты уверена? – уточнила я.

Анька кивнула и сказала, что сегодня утром очень долго сосредоточивалась, пытаясь воспроизвести в памяти картину того, что происходило перед началом второго отделения, когда мы с ней уже вышли в коридор и направлялись к сцене.

– Ну вспомни, Настя! Я шла за тобой с расческой. Потом мы встали в том коридорчике, что прямо у выхода, обе смотрели в ту сторону… – Вспомнила?

Я покачала головой: честно говоря, я перед выходом на сцену не очень-то обращаю внимание на то, что происходит вокруг. За моим внешним видом следит Анька, на которую я полностью полагаюсь. Никто из группы сопровождения меня не трогает: знают, как я себя чувствую. Нет, мандража нет, я не боюсь сцены, но все равно… Я не могу описать это чувство. Ухожу в себя, что ли? Настраиваюсь. Часто кажется, что я забыла все слова. Но как только вылетаю на помост – все куплеты всплывают в памяти.

Возможно, я и смотрела туда же, куда и Анька, но ничего не видела. Меня совершенно не интересовало, кто с какой стороны появился и кто что делал в антракте. Но раз она утверждает, что Алик с Юркой и Женька появились из-за того поворота, за которым в последний раз скрылся Максимов…

Хотя что это нам дает?

Я не могла поверить в то, что кто-то из них троих мог убить Максимова. У них не было мотива. И честно говоря, я не могла представить ни одного из них убийцей. Во-первых, по человеческим качествам (а за почти три года совместной работы и многочисленных поездок я их изучила), да и физически все трое были слабоваты, не то что Максимов, отличавшийся атлетическим телосложением. Я считала, что он в случае необходимости один справился бы даже с этими тремя одновременно, не говоря уже о том, что по отдельности тем более.

– Надо бы поговорить с ними, ты не находишь? – посмотрела на меня Анька, затягиваясь сигаретой.

– Каким образом? Спросить: а ты случайно не воткнул в Леньку шило? Так тебе и ответили. А потом… Я виделась сегодня с Женькой, вместе в ментовку ездили. Не верю, что кто-то из них мог Леньку прихлопнуть. И, Аня, главное, подумай: зачем им это?

Она подумала и со мной согласилась, сообщив, что Алика, Юрку и Женьку она упомянула просто для порядка, чтобы я имела полное представление о происходящих событиях.

– Кто еще был за кулисами? Поклонницы какие-нибудь прорывались?

– Нет, такого, как позавчера, не было.

В субботу за кулисами каким-то образом оказались две девицы (до сих пор неизвестно, как они проникли внутрь, преодолев внушительный заслон из охранников у входа), выследили, в какую гримерную удалился в антракте Андрюша, и ждали его там после концерта. Но они, по всей вероятности, не знали о существовании Агнессы Геннадьевны, устроившей им достойную встречу – примерно как Анька вчера операм, копавшимся в моих вещах.

– Слушай, а ведь если девки как-то проникли в комплекс, значит, туда можно пройти незамеченными? – посмотрела я на подружку. – Куда этих девок дели?

Анька пожала плечами.

Я вспомнила вопли Агнессы Геннадьевны, гонявшейся за претендентками на тело ее сыночка под дикий смех как нашей группы, так и ребят в камуфляже, мимо которых эти две красотки умудрились просочиться незамеченными. Вообще-то при входе всех самым тщательнейшим образом проверяли, как правило, там стоял или Леонид Борисович, говоривший охране, кого пропустить, а кого гнать в шею, или, если он был чем-то занят, – Алик. После того как все собрались, вход закрывали. Охране было строго-настрого приказано никого не пропускать. На этом Леонид Борисович стоял строго.

А что если Леня пропустил кого-то, с кем собирался поговорить, пока у нас идет концерт? Я точно знала, что он никогда не терял времени зря и часто назначал встречи именно во время концерта. У него было даже два сотовых телефона, чтобы нужные люди всегда могли дозвониться. Максимов никогда не сидел без дела. Случалось, что и нам после выступления приходилось улыбаться спонсорам или каким-то типам, функции которых мне были не совсем понятны, но я в них никогда не вникала, полагаясь на Леонида Борисовича. В таких случаях я всегда старалась выглядеть наименее привлекательно (что после трехчасового концерта, выматывающего до предела, бывало не так уж и сложно), чтобы на меня эти спонсоры никаких видов не имели. Правда, увидев меня вблизи – потную (я в таких случаях специально не вытиралась и душ не принимала), тощую (подкладку из лифчика я тут же тайно передавала Аньке и демонстрировала торчащие из боков кости), разукрашенную, как индеец на тропе войны, да еще и с кислой физиономией, которой я старалась придать дебильное выражение – практически все спонсоры теряли ко мне интерес, тем более что рядом колыхалось Анькино пышное тело. На нее все взоры и обращались. Анька с мужиками кокетничала и во многих случаях помогала Леониду Борисовичу выбить для нас деньги. Наша же группа интересовала всех только как товар. Я радовалась.

C самого начала певческой карьеры я выбрала для себя определенный тип поведения, так как была наслышана и от выступавших на сцене, и от знакомых, через что приходится проходить девчонкам, желающим сделать карьеру в шоу-бизнесе. «Со своим продюсером надо спать», – говорила мне одна эстрадная дива, добившаяся совсем небольшого успеха (по сравнению с нами), еще одна заявила об этом прямо с телеэкрана. Часто комментарии выражались только нецензурной лексикой. Поэтому мы с Анькой с самого начала договорились изображать лесбиянок (целовались и ласкали друг друга на публике.) По-моему, до сих пор никто не знал точно, так это или нет, в том числе и Максимов. Но подружка иногда показывала, что интересуется и мужчинами, я же этого в присутствии наших не показывала никогда, демонстрируя полнейшее равнодушие к противоположному полу, а иногда даже и агрессивность – если меня очень настойчиво добивались. Члены группы сопровождения считали своим долгом предупредить об этом тех, кто хотел до меня добраться через кого-то из них. После нескольких расцарапанных физиономий коллеги перестали даже попытки делать с кем-то меня познакомить. Леонид Борисович оказал мне в этом неоценимое содействие, точно уяснив мою позицию. В прессу обо мне просачивалась противоречивая информация, правда, Леонид настаивал на муссировании образа секс-символа, но для народа моя личная жизнь была покрыта тайной. А народ тайны любит, в особенности если иногда что-то подается полунамеками: понимай, как знаешь, строй догадки. На пресс-конференциях я таинственно улыбалась, если речь заходила о моей личной жизни.

Лишь один из моих мужчин, которые появились за последние три года (а таких набралось четверо), знал, что я – Шуша, правда, ни с одним из четверых отношения у меня не сложились: никому не нравились мои постоянные отлучки в командировки и большая занятость. И почему все мужики хотят заполучить меня в собственность? Как только начинают проявляться собственнические инстинкты («Я посажу тебя дома», «Незачем тебе работать», «Ты будешь работать женой»), я исчезаю. Один, увидев меня с Женькой, устроил дикую сцену ревности. Это мне тоже не нравилось. Возможно, я слишком разборчивая. Или очень независимая. А тот, что случайно узнал, что я – Шуша, мгновенно захотел погреться в лучах моей славы (типа Женькиной Юльки), стал требовать, чтобы я заявила в прессе о нашей любви, тут же изъявил желание познакомить меня со своей мамой и друзьями («Мы тут с ребятами собираемся, ты нам споешь», «Мама пригласила своих подруг, может, вы зайдете всей группой?»). Я исчезла, попросив помощи у Максимова, который постарался быстренько организовать нам гастрольный тур. Парень, правда, обрывал мне телефон (как и его мать), но моя собственная мама была тверда как скала (поклонник ей не нравился сразу), на прессу парень выйти не смог. В общем, я стала недоступной, и через полгода милый друг все-таки понял, что я для него потеряна навсегда.

Отец Вадика свалил, узнав, что я беременна. C тех пор я его не видела. Он даже ни разу не поинтересовался, кого я родила и родила ли вообще. Сыну я говорила, что мы с мужем расстались до его рождения (что соответствовало действительности) и папа уехал жить в другой город. Отец для сына всегда был хорошим: душевное спокойствие Вадика было для меня важнее моего мнения о его папочке.

Да, конечно, я хотела семейного счастья, хотела, чтобы у моего сына был отец, а у меня – муж, но пока ничего не получалось. Достойные мужчины были или слишком стары, или предпочитали лиц своего пола. Ну или я не испытывала к этим мужчинам никакого физического влечения, считая их своими друзьями (например, Женьку).

– Слушай, а кто-нибудь мог беспрепятственно выйти из комплекса? – спросила я Аньку, возвращаясь к нашим баранам. – Ну, в смысле охрана на входе остановила бы его?

– Думаю, нет, – медленно произнесла Анька. – Зачем останавливать выходящих-то? Не впускать – ясное дело, а выпускать по идее должны бы всех.

– Надо проверить, – заявила я и предложила проехаться до комплекса, благо что дорога туда от моего дома заняла бы не более двадцати минут.

– Значит, Ритку на сегодня отменяем? – уточнила Анька.

Я кивнула, сказав, что ей сейчас все равно не до нас, да мы и никогда не были близкими подругами, и пошла переодеваться. Анька крикнула вслед, чтобы я не забыла прихватить с собой один из париков – иначе меня никто из парней на входе не узнает. Я ответила, что всегда проходила внутрь без парика. Так тебя Леонид пропускал, напомнила Анька.

В общем, мы потратили еще полчаса, превращая меня в Шушу, правда, боевого раскраса на моем лице было меньше обычного, да и многочисленные цепи я оставила дома, хотя и надела кожаную куртку (теплую).

– Куда ты такой кикиморой поедешь? – всплеснула руками мама и попросила накинуть на голову хоть какой-нибудь платок, чтобы соседи меня в этом обличье не увидели – никто из них не представлял, кто живет рядом с ними.

Мы с Анькой переглянулись. Мама тем временем сбегала к шкафу в ее комнате и вернулась с большой цыганской шалью, которой я и прикрыла парик. В машине сниму.

Соседей по пути мы не встретили.

* * *

Мы загрузились в мою «БМВ» и рванули к комплексу. Припарковалась я там, где Анька обычно ставит свою тачку. Комплекс сиял огнями.

– Кто тут сегодня выступает? – посмотрела я на подружку.

– А я почем знаю?

– А концерт не отменили из-за вчерашнего?

Анька заявила, что менты наверняка прошлой ночью и сегодня днем обшарили все углы, так что больше там делать нечего, да и деньги в нашем бизнесе крутятся немалые, а отмена концерта означает их потерю.

Я оставила цыганскую шаль в машине, и мы приблизились к тому входу, через который обычно попадали внутрь. На наше счастье, на входе стояли те же парни, что и вчера. Дверь нам тут же открыли. Да и разве можно было меня не признать? И Анька – личность для мужского глаза запоминающаяся.

– Девчонки, а сегодня вас чего принесло? На проповедь, что ли?

Мы выкатили глаза. Нам объяснили, что сейчас со сцены на халяву вещает какой-то американский проповедник, в фойе бесплатно раздается религиозная литература, проповедник демонстрирует какие-то слайды, а его речи перемежаются выступлением симфонического оркестра.

– Правда, народу гораздо меньше, чем у вас, – сказали мне. – И половина отвалила минут через двадцать после начала. Остались те, кому явно совсем делать нечего.

Парням, как они сказали, от входа отлучаться нельзя, а то они с удовольствием предложили бы нам испить кофе. Мы тоже пожалели, что не можем составить им компанию, но сказали, что побеседуем с ними, если они не возражают. Охранники, конечно, не возражали. Нам никто не мешал. Насколько я поняла, сейчас за кулисами народу было в несколько раз меньше, чем вчера. У охранников сегодня, можно сказать, день отдыха.

Мы честно признались, зачем приехали.

– Вообще менты нас долго вчера мурыжили, – признался один. – Но ничего необычного не было. Никто незнакомый не приходил. Лица-то ваши нам давно примелькались. Вы же тут часто выступаете. А насчет ухода… Нет, никто не уходил. А потом уже менты не выпускали.

Я задала вопрос про девчонок, позавчера проникших за кулисы. Парни смеялись, вспоминая эту историю.

– Кстати, – воскликнул один из них, – вчера мамаша вашего солиста почему-то позже приехала. Обычно-то она свое сокровище лично доставляет. Как он, бедненький, без нее дорогу-то нашел? Она что, совсем ненормальная? И он у вас, похоже, из психушки? Что она его вечно сопровождает? Так вот, вчера она приехала, когда уже концерт начался. Нас пытала, как те девки могли сюда проникнуть. Мы, честно, их не впускали.

В общем, охранники высказали идею, что девчонки могли проникнуть внутрь только двумя путями – или через зал, каким-то образом поднявшись на сцену и уже оттуда пробравшись за кулисы, что казалось маловероятным, если это не было сделано заранее, или через ярмарку, расположенную в коридоре второго яруса и имеющую отдельный вход с улицы. На ярмарку из фойе концертного зала не попасть, проход на ярус осуществляется непосредственно по ступенькам в зале. Парни не знали, можно ли пробраться за кулисы из какого-либо помещения ярмарки. Им когда-то говорили, что она полностью отгорожена, и у них никогда не возникало необходимости это проверить. Ярмарку охраняли ребята из их же фирмы.

В общем, Агнесса Геннадьевна отправилась вчера на исследование возможного пути проникновения поклонниц к священному Андрюшиному телу. Назад не вернулась. Это бы охранники знали: Агнессу Геннадьевну, как я уже говорила, не заметить и не услышать невозможно. Мы с Анькой переглянулись.

– А нас проводите к месту? К стене, перегородке или что там? Мы тоже посмотрим. А вдруг есть проход?

Мы с Анькой выдали самые очаровательные улыбки, на какие только были способны. Парням, конечно, страшно хотелось нам услужить, и они, плюнув на инструкции, отправили одного сопровождать нас, предварительно кинув жребий. Агнесса Геннадьевна дорогу искала сама. Нашего сопровождающего звали Тимуром.

Тимур высказал предположение, что нам будет проще пройти с улицы в дверь ярмарки – он знает дежурящих там ребят, которые за мой автограф пропустят нас куда угодно. Осмотрим ярмарку, парни помогут, а оттуда уже спустимся сюда – если, конечно, обнаружим проход. Здесь же такие лабиринты, что можно в них заплутать и не выбраться до начала следующего тысячелетия.

– То есть по идее убийца мог в них засесть и его бы там никто не нашел? – спросила Анька.

– Менты вообще-то все закутки обыскали, – сообщил Тимур. – Их же вчера видимо-невидимо пригнали. Убийца заранее мог засесть, а потом уйти через ярмарку. Может, еще какой-то лаз имеется. Прямо на улицу. Я не знаю, девчонки. Честно, не знаю. Ну мы с пацанами как-то… ну не лазали мы тут. Чего лазать? Наше дело – вход охранять, к вашим телам никого не допускать. Но давайте искать. Хоть какое-то разнообразие, а то эта охранная работа надоела мне до чертиков.

– Так чего ж пошел? – спросила я.

Тимур заявил, что больше ничего делать не умеет. Загремел в армию, потом в институт не вернулся: знания, забытые за два года, восстановить трудно, да, откровенно говоря, уже и лень. Болтался там-сям, устроился в охрану, нынешнее предприятие «Багира» (у всех ребят на камуфляжных куртках был значок, изображающий зверя) его вполне устраивает. Платят прилично, утром можно выспаться, они ведь с ребятами при спортивно-концертном комплексе, а концерты бывают только по вечерам, спортивных состязаний сейчас проводится мало, а если и проводятся, то, как правило, в вечернее время. Когда на сутки приходится оставаться – тоже не беда, здесь можно спокойно спать – кто сюда воровать-то пойдет? Чего воровать-то? В общем, скукота… Вчерашнее происшествие хоть как-то развеяло рутину.

– А у вас не было неприятностей? – спросила Анька.

– А мы-то тут при чем? – удивился Тимур. – В наши обязанности не входила охрана вашего Максимова. Вот если бы его на наших глазах убивали… А так… Всем же ясно, что это не наших рук дело. Кстати, девчонки, странно, что у него личных телохранителей не было. Не престижно как-то. По рангу-то ему вроде как и положено было, а?

Я, откровенно говоря, считаю, что личная охрана скорее требовалась мне, Андрею и другим музыкантам-кокосам» (и ее частенько нанимали, но разово, в основном на гастролях), а Максимову-то зачем? Ну если только для престижа.

К этому времени мы уже обошли часть комплекса по улице и оказались перед дверьми, ведущими на ярмарку, на которой я, откровенно говоря, не была ни разу. Я поинтересовалась, до какого времени открыта ярмарка. Оказалось, что с девяти утра до девяти вечера.

– Второе отделение началось где-то в девять, – прикинула Анька.

– Ну тут же еще пока товар соберут… Я не думаю, что они до десяти расходятся, – сказал Тимур, подводя нас к дверям.

При виде меня трое стоявших у входа охранников в таких же, как у Тимура куртках, заулыбались.

– Кто к нам пожаловал! – воскликнули они.

Мы с Анькой, на которую тоже обратили внимание (как можно ее не заметить?), захлопали ресницами, я оставила автографы на каких-то бумажках, тут же собралась толпа народу, среди которой были покупатели и продавцы. Анька тем временем всем подтверждала (а некоторым только впервые сообщала) новость о гибели нашего продюсера, причем именно в этом комплексе.

Наконец нам удалось отвязаться от толпы, в чем здорово помог начальник охраны, утащивший нас к себе в комнатушку, служившую одновременно и комнатой отдыха охранникам.

Тимур объяснил цель нашего визита.

– На ментов не надеетесь? – хмыкнул начальник охраны.

– Нам нужнее, – сказала Анька, – ну даже не то что нужнее… важнее найти убийцу и наказать его. Погиб близкий нам человек. Молодой мужик. При всех его недостатках он сделал для нас много хорошего. Мы ему многим обязаны. Нам это важно, поймите. А милиция… Ну что вам объяснять?

– Да все я понимаю, – сказал начальник охраны, пожиравший Аньку глазами. На меня он не обращал никакого внимания, чего не скажешь о двух отдыхающих на диванчике ребятах, уже где-то раздобывших наш рекламный плакат, правда, порванный.

Пока Анька заговаривала начальнику охраны зубы, я переместилась к мальчикам, подписала плакат, на просьбу оставить телефончик таинственно улыбнулась, начальник охраны спас меня и на этот раз, вызвавшись проводить нас с Анькой к лазу, а также познакомить с поклонницами Андрюшиной неземной красы, проникшими позавчера к нам за кулисы.

Девчонки оказались продавщицами, работающими на ярмарке, и об их позавчерашнем похождении уже знали все, кто тут трудился. Начальнику охраны было дано задание лаз заделать.

– То есть его вчера вечером уже не было? – спросила я.

Главный охранник кашлянул.

– Да вы не волнуйтесь, – погладила его по плечику Анька, от чего мужик растаял. – Мы с Настей, то есть Шушей, девчонок прекрасно понимаем. Ну то есть не понимаем, потому что лично знаем Андрюшу, но пусть лазают, если хотят. Главное – чтобы все стороны были довольны, правда? И если бы не Агнесса, ну то есть мамаша Богдановича, то все прошло бы нормально. Вы уяснили, что нас интересует? Мог ли убийца уйти через этот лаз вчера?

Начальник охраны вздохнул, чуть-чуть покраснел и провел нас за какую-то занавеску, потом до поворота, мимо запертой двери на левой стене сразу после оного – и в тупик. Там, на стене выделялся большой деревянный щит.

– Вон там, – кивнул он.

Мы с Анькой подошли и, конечно, попробовали. Щит был надежно прибит сверху и снизу. Насколько мы поняли, вчера его только прислонили к стене, он не казался особо тяжелым, так что при желании его можно было бы и отодвинуть. Перед занавеской никто не дежурил. За ней посетители ярмарки обычно примеряли наряды – там как раз висели два зеркала.

– И куда попадаешь, если идти отсюда? – спросила Анька.

– Я примерно понял, – подал голос Тимур. – Провожу с нашего поста.

– И я провожу, – сказал начальник охраны, поддерживавший Аньку под локоток и млевший.

Тимур объяснил, что через дверь, которую забили, можно попасть на короткую лестницу, спускающуюся в коридор второго этажа. Все гримерные располагались на первом. Так что, по мнению Тимура, если идти с ярмарки, дорогу можно было найти без проблем, ориентируясь по звукам, а вот обратно – довольно сложно, ну если только точно не знать, куда идти.

Я подумала, что Агнесса Геннадьевна не могла этого знать, правда, вслух ничего не сказала. Но тогда куда она вчера подевалась? Или с ее способностями можно найти любой лаз?

Анька заявила, что мы хотели бы познакомиться с девочками, добивавшимися расположения Андрюши, а потом уже вернемся к нашему месту дислокации в комплексе.

Охранники повели нас к торговым местам. Девчонки уже сворачивали товар, еще минут пятнадцать – и мы бы их не застали. При виде меня они несколько опешили, уточнили, хихикая, не морду ли я пришла им быть за Андрюшу, а после моих заверений в том, что он мне и с доплатой не нужен, извлекли из сумочек фотографии группы и протянули мне. Я, естественно, подписала, хотя предполагала, что они предпочли бы иметь у себя автографы мужской части. Но на безрыбье, как говорится, и моя скоромная особа сгодится.

Мы попросили девочек ответить на вопросы. Они явно смущались, искоса бросая взгляды на начальника охраны. Анька мгновенно просекла ситуацию, подхватила мужика, бросила Тимуру через плечо, чтобы тоже за ней следовал и меня с девочками не смущал.

Когда я осталась с продавщицами одна, они вздохнули с большим облегчением.

– А вас Настей зовут? – поинтересовалась одна, представившаяся Тамарой.

Я кивнула. Меня тут же спросили, как зовут всех наших парней. Я удовлетворила их любопытство, девчонки тут же записали имена на фотографии, затем жалобно попросили дать им телефон Андрюши, к которому питали неземную любовь.

– Не могу, – вздохнула я, потом решилась и посоветовала им выбросить его из головы. Не мое, конечно, дело советовать, но так жалко было поклонниц, обивающих пороги не стоящих того парней (и не только из группы «Кокосы»), тратящих свое время, деньги, эмоции, нервы неизвестно на что. Ведь вокруг столько хороших ребят, более достойных и, кстати, более доступных. Зачем страдать и сходить с ума по человеку, с которым они скорее всего никогда не встретятся и который не горит желанием встречаться с ними? Да еще с такой мамочкой в придачу. Любовь к эфемерному (для них) существу может привести к удручающим последствиям. Я подумала: слава богу, что убили не Андрюшу, по которому сохнут тысячи фанаток на территории всей России. В истории уже случались массовые самоубийства молоденьких девчушек после гибели поп-идолов. Известным фактом являются самоубийства после гибели Виктора Цоя. В Питере их количество в те дни поднялось аж на тридцать процентов. По всему миру прокатилась волна самоубийств после смерти Курта Кобейна («Нирвана»). В США, например, существует специальная организация, цель которой – уберечь фанаток от последнего рокового шага, но нам-то на кого рассчитывать? Поэтому я всегда считала своим долгом хоть как-то предостеречь молоденьких девчонок, открыть им глаза.

Но они не хотели меня слушать. Они рассказали, что у каждой из них дома имеется «Андрюшин уголок» (или алтарь нового бога?), где собраны различные предметы с его изображением, ну или с изображением всей группы – открытки, фотографии, календари, кукла. «Вынесите все это во двор и устройте ритуальный костер!» – хотелось крикнуть мне, но я сдержалась, понимая, что мои слова все равно не достигнут цели.

Поэтому я стала задавать интересующие меня вопросы.

Как оказалось, продавщицы, зная, что мы в Питере выступаем только в этом комплексе, заранее исследовали пути проникновения за кулисы с ярмарки. Один раз им даже пришлось заночевать здесь. Охрана, как сообщили они мне, ночью спит здоровым сном, так что их никто не беспокоил. Это и помогло девочкам найти дорогу. В ту ночь они блуждали часов до четырех утра, составили план, чтобы больше не плутать, и со спокойной совестью прикорнули на каком-то огромном диване в одной из комнат, вроде бы предназначенной для встреч с прессой.

Я попросила дать мне план, чтобы его срисовать, пообещав никому об этом не сообщать. План у девчонок был с собой, я быстренько перенесла его в свой блокнот, взяла их телефоны, а дурехи попросили меня как-нибудь подвести их к Андрюше. Я сказала, что сделаю все, что смогу. Вот только он всегда с мамой…

– Кстати, а вчера она тут не появлялась? – посмотрела я на подружек.

– Где – здесь? – не поняли они.

– На ярмарке.

– На ярмарке? На ярмарке она ни разу не была. Ну если только раньше… Вчера – точно нет. Мы бы ее узнали. А это точно его мама?

Я с унылым видом кивнула.

И куда же вчера делась Андрюшина мамочка? Ребята из нашей охраны не могли пропустить это сокровище. Значит, каким-то образом она вышла. Но вот каким? И почему она решила смыться?

Кстати, а не было ли у нее мотива для убийства?

Глава 5

22 ноября, понедельник, поздний вечер

Мы с Анькой в сопровождении охраны проделали путь, по которому позавчера шли девчонки. Ничего интересного не обнаружили. Парни специально заглядывали во все углы, чтобы выяснить, есть тут еще какой-то выход наружу или нет. Начальник охраны пообещал осмотреть все вокруг при свете дня, а также отчитаться перед нами, вернее перед Анькой, о проделанной работе, для чего поинтересовался ее телефончиком. Для пользы дела Анька номер дала, вспомнив о своем принципе: деловые отношения хорошо скрепить личной симпатией. Однако я предполагаю, что она примет начальника охраны только в знак благодарности – если будет за что его благодарить. Но по крайней мере мы могли рассчитывать, что мужик приложит неимоверные усилия, чтобы отыскать лаз, если таковой тут имеется. Только бы сам ничего не просверлил. Ладно, будем надеяться на его честность.

Перед расставанием Анька еще раз одарила его своей обворожительной улыбкой, я Тимура – Шушиной фирменной, после чего мы резвенько поскакали к моей «БМВ».

– Куда теперь? – спросила Анька.

Я посмотрела на часы и решила, что на сегодня мероприятий хватит, в кои-то веки можно вовремя лечь спать.

Я отвезла Аньку и порулила к себе домой.

Когда я, поставив машину на стоянку, подходила к парадному и подняла глаза на свои окна, в душу закралось нехорошее предчувствие. В большой комнате и кухне горел свет. Это могло означать только одно: у нас гости.

И кого черт принес на этот раз?

Я с тяжелым сердцем открыла дверь, правда, при виде гостей слегка пришла в себя. Это были Алик, наш балетмейстер, и Юрка со Славкой, гитарист и барабанщик.

– Настя, есть будешь? – спросила мама. – Ребята такой вкусный торт привезли. Вадика насилу от него оторвали.

– Буду, – кивнула я, проходя в большую комнату, где был накрыт стол.

Вадик уже клевал носом, но спать ложиться не желал. Я извинилась перед ребятами и потратила полчаса на укладывание сокровища, которое после прочитанной мною вслух главы из «Гарри Поттера» все-таки соизволило заснуть.

Я вернулась к ребятам и поинтересовалась, были ли они в милиции. Все трое отрицательно покачали головой. Утром проспали, потом встретились, выпили, еще выпили, заснули, встали к вечеру никакие, а если учесть, что все наложилось на старые дрожжи… Вечером они приняли единогласное решение заехать ко мне, как самой трезвомыслящей (и просто трезвой) в группе, выяснить обстановку и посоветоваться.

– Менты вполне нормальные, – сообщила я.

– Настя, ты можешь завтра в отделение с нами съездить? – Юрик поглядел на меня глазами преданного щенка.

Остальные двое тоже изобразили на лицах просящее выражение.

– Настя, съезди с ребятами, – встряла мама, принявшая на грудь наливки, которую ребята привезли персонально для нее и для меня, для себя прихватив пару бутылок «Синопской». Мама алкоголь практически никогда не употребляет, но если употребит… Как бы она не запела в ближайшее время. А наши подпоют.

Мама тем временем говорила, что ребят надо поддержать, целовалась с Аликом (они всегда целовались, напившись, хотя Алик, насколько мне известно, женщин никогда не имел) и заявляла, что мы должны держаться вместе, потому что коллектив – это сила.

Я обещала составить им компанию, даже нашла в сумочке визитку, которую мне вручил майор Петров, и отправилась ему звонить. Дома Николая Ивановича еще не было, о чем мне сообщил усталый женский голос, посоветовавший звонить на работу. Я позвонила, застала Петрова на месте, представилась, объяснила, что мои друзья желают завтра его увидеть (если у него еще не пропало желание видеть их), только просят назначить время не с утра.

– Что в вашем понимании утро? – усмехнулся Петров.

Я позвала Алика. Тот сказал, что часам к двум они смогут подъехать. Петров ответил, что ждет нас в полном составе. Мы тепло распрощались.

После чего я в подробностях рассказала ребятам о знакомстве с Петровым, его коллегой Санидзе (ни имени с отчеством, ни его звания я не знала), их начальником Владиславом Михайловичем, оказавшимся бывшим мужем Агнессы, а также о появлении в ментовке самой Агнессы с сыночком и о том, что за этим последовало.

При упоминании Агнессы ребята переглянулись.

– Настя, ты понимаешь… – начал Юрик.

– Мы как раз с тобой хотели посоветоваться… – добавил Славик.

– Мы весь день это сами обсуждали, – сказал Алик.

– Ну?! – крикнула я, не в силах больше ждать.

– Ты понимаешь… – мямлил Алик, перекинувшись взглядами с Юркой и Славкой.

– Мать твою! – рявкнула я.

– Максимов хотел дать Андрюхе под зад ногой, – выпалил Алик. – На полном серьезе. Не так, как раньше. То есть на самом деле.

Я уронила челюсть.

Потом поинтересовалась, каким образом об этом узнал Алик.

– Ленька сам говорил. Он давно уже собирался это сделать. Ну после каждого Агнессиного концерта. Ты ведь не все знаешь… Ребята тоже не знали… Ленька правильно считал, что чем меньше информация распространяется, тем лучше…

Я была свидетельницей криков Леонида Борисовича: «Выгоню к чертовой матери!», но не воспринимала их как реальную угрозу Андрюше. Я точно помнила, что Максимов грозился найти ему замену после того, как его мамочка стала требовать взять в штат гинеколога для проверки Андрюшиных фанаток, но, по-моему, все эти крики были только желанием приструнить Агнессу Геннадьевну. Я также знала, что Максимову несколько раз приходилось откупаться за проделки наших пьяных мальчиков, за разбитую посуду, сломанную мебель, в общем, за их подвиги… Потом, правда, эти суммы он вычитал из гонораров, что, естественно, не нравилось ни Андрюше, ни тем более его мамочке.

Ребята считали, что мы с Анькой правильно делали, уединяясь на гастролях в нашем номере и не участвуя в оргиях. Я же сейчас удивлялась, что столького не знаю… Ребята поведали детали.

Максимову несколько раз пришлось компенсировать фанаткам «моральный и физический ущерб», нанесенный Агнессой Геннадьевной, рьяно защищавшей своего птенца, в особенности после того, как ей же пришлось водить его за ручку к венерологу и самой делать своему сокровищу уколы.

Но это были еще цветочки.

Одной девчонке удалось отвести Андрюшу в загс, о чем мамочка узнала только после того, как событие свершилось и молодожены ей об этом сообщили.

– Как?! Как девчонке это удалось?! Андрюша женился?!

Я не могла в это поверить.

Девчонке удалось. Помог ей и сам Андрюша, в кои-то веки решивший пойти наперекор мамочкиной воле. Он чувствовал себя героем – и поддался девице, оказавшейся натурой сильной, возможно, лишь немного уступавшей Агнессе. В общем, они тайно от нее подали заявление, расписались без какой-либо шумихи, никого не ставя в известность. Андрюша в своих розовых мечтах представлял мамино лицо, когда она поймет, что он уже самостоятельный и может делать, что хочет.

Мамино лицо он получил.

А девчонка получила перелом обеих ног, когда Агнесса Геннадьевна спустила ее с лестницы. Хорошо, что только перелом…

В общем, если бы не дорогостоящая операция в Германии, невеста никогда бы не смогла нормально ходить. Сейчас она уже в России, вроде бы ходит. Чтобы побыстрее замять скандал, Максимов выделил на операцию свои деньги, но заявил Агнессе Геннадьевне, что им с Андрюшей придется с ним расплатиться. Андрюша последние три месяца получал одну десятую часть оговоренного гонорара… Максимов решил, что этого на еду (не с рынка) должно хватить. Агнесса Геннадьевна думала иначе и чуть ли не каждый день устраивала ему скандалы.

Подумав, я решила, что в последний месяц она особенно разошлась. Именно в прошлом месяце она сорвалась на Аньке, и мы до сих пор не знали причину такой злобы, выплеснутой на подружку. Может, Агнесса хотела выместить все на Аньке, попавшейся ей под руку с советом относительно Андрюшиной прически? Агнесса и вырвала у Аньки клок волос. Та, конечно, в долгу не осталась, приложив стерву мордой о стену, за что ее искренне поблагодарил Максимов, после чего Агнесса Геннадьевна переключилась на него.

Андрюша стал пить по-черному, да и ширялся он в последнее время гораздо больше, чем раньше. Если еще недавно он баловался только травкой, то теперь, по-моему, перешел на более серьезные наркотики. С одной стороны, его долбал Максимов (заслуженно), дома явно доставала маменька. Возможно, и «жена» с ее родителями не давали ему покоя.

Если бы не специальные порошки, в рекордные сроки возвращавшие человека в состояние трезвости (они у Андрюши очень быстро заканчивались), он не смог бы участвовать в концертах.

Максимову все это надоело. Как сейчас сообщил Алик, Леонид Борисович уже прослушал двух парней на роль солиста. Они не подошли, но он продолжал поиски. Про второе прослушивание каким-то образом стало известно Агнессе Геннадьевне, она приперлась в продюсерский центр «Максимов», где мы записывали компакт-диски, устроила в студии дебош, правда, потом валялась в ногах у Леонида Борисовича, прося прощения.

– Агнесса? У кого-то в ногах? – не поверила я своим ушам.

– Мы тоже долго не верили, – хохотнул Юрик.

– Представляешь: мне на слово не поверили, – подтвердил Алик и сообщил, что один звукоинженер, давно знавший Агнессу Геннадьевну, схватился за лежавшую под боком видеокамеру и заснял окончание процесса ее валяния в ногах у Лени. – Если желаешь, можем тебе продемонстрировать кассетку, – усмехнулся Алик. – Прелюбопытнейшее зрелище.

Максимов ее опять простил. Несмотря на всю его жесткость, в нем было много человечности и он жалел Андрюху (как и мы все в общем-то), которого мать задолбает, если он его выставит, да и замены солисту пока не было.

Но субботняя сцена с девчонками-продавщицами с ярмарки послужила последней каплей.

Как выяснилось, девицы пригрозили иском за моральный и физический ущерб. Мне они, конечно, об этом не сказали.

Алик сообщил, что в милицию забрали всех троих, но потом отпустили. Милиция явно взяла сторону поклонниц Андрюшиного таланта и не одобрила поведение мамочки.

Утром в воскресенье Максимов позвонил Агнессе Геннадьевне домой и безапелляционно объявил, что вечером состоится последний Андрюшин концерт. Звонил он в присутствии Алика, его правой руки.

– Кто еще об этом знал? – уточнила я.

– Никто. Максимов, я и Агнесса. Не знаю, сказала ли она что-то Андрюше. Но вчера Агнесса предпочла в комплексе не появляться. Ты нам лучше скажи, как вы с Анькой туда съездили? Мы сами думали проехаться, но потом лениво стало… Как обычно.

И парни засмеялись.

Я же поведала про появление Агнессы Геннадьевны вчера вечером в комплексе, о чем еще рассказать не успела – мы вообще не обсуждали наше с Анькой путешествие.

Ребята присвистнули.

– Ну теперь сомнений нет, – заявил Алик. – Мне все ясно.

– Это еще надо доказать, – заметила я. – Согласна: мотив у нее был, и веский. Она поняла, что Максимов не шутит. Возможно, решила, что новый продюсер будет с ней мириться. Хотя бы на какое-то время. Ну и…

– А силушки ей не занимать, – вставил Юрик. – И по башке вполне могла Леньке врезать, и шило в сердце всадить. Или там была заточка?

Славка кивнул и опять приложился к водочке, как и остальные гости. Я предпочла больше не пить.

Мы какое-то время сидели молча. Тишину нарушил Алик, спросив:

– Что делать будем, господа хорошие? И что говорить в милиции? Настя, ты этих ментов видела. Давай свои идеи.

– Я же вам сказала, что это нормальные люди. Конечно, надо говорить все, как есть. Искать доказательства – их дело. Но с другой стороны, а если мы ошибаемся? Мало ли зачем приезжала Агнесса? Она вполне могла просто проверить проход на ярмарку и самолично пытаться его закрыть, заделать. Она же не знала, что охране дали такое задание. Прошла и вышла через ярмарку, больше не хотела попадаться на глаза Максимову. Потому и не вернулась. Может, с девчонками желала дело уладить, но их не нашла: там же полно продавцов. Как-то не хочется подставлять человека… Ребята, а если она невиновна?

– Боишься Агнессу? – спросил Славик. – Мы тоже боимся. Вот поэтому и решили объединиться…

– Подумай об Андрюхе, Настя, – серьезно сказал Алик, которого тут же поддержала моя мама. – Если он останется без мамочки… это пойдет ему только на пользу. Она же полностью задавила его своей волей. Как его из-под нее вырвать?

Я заметила, что если Агнесса сядет в тюрьму, то Андрюшу скорее всего быстренько подберет какая-то другая женщина и опять скрутит в бараний рог. Это все равно будет лучше для него, парировали парни. Так, как Агнесса, его держать никто не станет. И мы ему поможем. C бабой будет проще. Второй такой Агнессы нет на свете. А Андрюха без нее, может, человеком станет.

«А если еще и колоться прекратит – так совсем хорошо», – добавила я про себя, но вслух ничего не сказала, сомневаясь, что такое возможно. По-моему, с нашей работой трудно не пить или не употреблять наркотики. Обстановка к тому располагает, и удержаться очень сложно, когда вся тусовка вокруг тебя балдеет. Хотя я сама-то даже не пью, тут же напомнила я себе. Но у меня ребенок. Ответственность за других людей – сына и маму – это мощный стимул. А если на наших ребят посмотреть… Но они ни за что и ни за кого не отвечают. Мы с Женькой вообще-то – нетипичные представители мира шоу-бизнеса.

– Настя, ну ты подумай сама, кто мог убить Максимова? – говорил Алик. – Кому это нужно? Да, он, конечно, был не сахар, прости, господи. Но нам сотрудничество с ним было выгодно. Ты думала о том, что ждет нас теперь? У тебя есть кто-то на примете? Да, сегодня мне уже двое звонили, один, кстати, при ребятах, – верно, парни? – предлагали свои услуги. Я заявил, что нам пока не до того: человека похоронить надо и все такое. Да еще суток после его смерти не прошло! А они уже звонят. Коршуны. С другой стороны, это правильно, что времени зря не теряют… Оба сказали, что перезвонят через пару неделек или чтобы я перезвонил. Настя, ты понимаешь, что нам всем нужно что-то решать совместно? «Кокосы» – это группа. И у тех, кто пел в группах, а потом ушел, сольная карьера получается не всегда. И будет ли такая популярность? А так пару лет можно спокойно существовать на том, что уже наработано. Ну и дальше развиваться, конечно, если все удачно сложится.

– Можно, – кивнула я в задумчивости.

Алик снова заявил, что он твердо стоит за то, чтобы завтра в ментовке все рассказать про Агнессу Геннадьевну. Я опять кивнула с отсутствующим видом.

Посмотрев на часы, гости стали собираться по домам. Славик позвонил родителям, чтобы предупредить, что едет от меня, Юрик сказал своим, что сегодня не придет (значит, собрался к Алику). Мы договорились, что ребята заедут ко мне завтра и мы тронемся в путь отсюда, так как я уже знаю дорогу.

Они ушли, а я села в задумчивости у кухонного окна.

Могла Агнесса убить Максимова? Вполне. Мотив, физическая сила, характер – все есть. Я считала ее способной на убийство, хотя сама бы человека убить, наверное, не смогла. Агнесса же была самкой, защищавшей своего детеныша.

Но…

Я вспомнила Аньку. Та видела Алика с Юркой, направлявшихся к сцене как раз из того отсека, где в последний раз скрылся Максимов и где его нашла уборщица.

Не было ли мотива у самого Алика? Или Юрки? Может, они (или он) пытаются таким образом отвести подозрение от себя. Алик утверждает, что Максимов звонил Агнессе Геннадьевне в его присутствии, чтобы сообщить о том, что вчерашний концерт – последний для Андрюши. Больше свидетелей нет. Слово Агнессы (если она будет это отрицать) против слова Алика. А если Максимов хотел уволить Алика? Могло такое быть? А почему бы и нет? К сожалению или к счастью, я никогда не лезла в организационные дела, хотела заниматься только творчеством – и чтобы меня оставили в покое. Я вообще никогда не любила ни дрязги, ни сплетни.

Анька тоже не лезла, выполняя свою работу и постоянно пытаясь устроить свою личную жизнь. Надо будет завтра посоветоваться с ней. То есть уже сегодня.

Поговорить с Агнессой Геннадьевной? Поехать к ней вместе с Анькой (с нами двумя одновременно она ведь не справится?) и задать конкретный вопрос: что ты делала в комплексе? Послушать, что она скажет. Вообще послушать версию Агнессы.

Кстати, а почему она такая? Почему она так ревностно оберегает своего Андрюшу? Боится остаться одна? И своим эгоизмом портит жизнь сыну? Вернее, уже испортила. Я никогда не вникала в мотивы поступков Агнессы Геннадьевны, мне на нее в принципе было наплевать, мне хотелось, чтобы она оставила меня в покое, и я делала все возможное, дабы поменьше попадаться ей на глаза. Анька же с ней даже дралась.

Поговорю-ка завтра еще и с Женькой, решила я. Может, он что скажет про подводные камни. Про Алика, например. Женьку я считала самым толковым и трезвомыслящим из всего коллектива, правда, он, как и я, ни в какие дрязги и организационные вопросы старался не лезть: ему семейных проблем хватало. У него была одна цель выступлений – деньги. И Женька больше думал о том, как бы ему развестись с Юлькой таким образом, чтобы она отдала ему дочь. Он предполагал, что Юлька может согласиться на какую-то очень крупную сумму отступных, поэтому и вкалывал как проклятый…

А ведь он тоже выходил из того же отсека, что и Алик с Юриком, мелькнула у меня мысль. Анька и его видела. Вот только я не спросила у нее, шел ли он перед ними или после них. Женька мог что-то видеть? Про Алика с Юркой надо спросить и у него…

А сам Волконский? – мелькнула подлая мысль, которую я тут же приказала себе отмести. У него мотива не было. Как не было его у меня и у Аньки. Как, пожалуй, не было ни у кого, кроме Агнессы Геннадьевны. Если бы Женьку что-то не устраивало в нашей совместной деятельности, я бы об этом точно знала. Мы часто делились друг с другом своими проблемами. И Женьку я считаю просто неспособным на убийство.

Как, впрочем, и Алика, и Юрку.

Глава 6

23 ноября, вторник, день

Славка приехал ко мне первым, без пятнадцати час.

– Алика с Юркой еще нет? – поинтересовался он.

Я пригласила его на кухню и налила чаю. В пять минут второго Славка предложил позвонить Алику на квартиру, а то наши любовнички могли и забыть о назначенной встрече. Или в очередной раз проспать.

Я набрала номер Алика. Ответом мне были долгие гудки.

– Давай на сотовый, – сказал Славик.

Аппарат вызываемого абонента был выключен или находился вне зоны обслуживания. То же самое было и с Юркиным. Я на всякий случай позвонила ему домой, пообщалась с его мамой, сообщившей, что сынок не появлялся, последний раз она слышала его вчера вечером от меня. Юркина мама поинтересовалась, как идут наши дела и что я лично собираюсь делать в дальнейшем. Я ответила, что пока не определилась, что соответствовало действительности.

– Кстати, Настюха, – обратился ко мне Славка, когда я повесила трубку, – а что мы в самом деле будем делать? Мы вообще свободны выбирать продюсера? У тебя договор далеко?

Я проследовала в свою комнату к письменному столу, вытащила нужную папку и вернулась в кухню. Мы со Славкой углубились в чтение нашего соглашения с продюсерским центром «Максимов». А договор у нас был именно с ним, а не лично с Леонидом Борисовичем. Хотя в принципе можно считать, что это одно и то же – пока сам Максимов был жив.

Мы все прекрасно понимали, что сами работать не сможем, даже теперь, когда у нас есть деньги. Чтобы в наше время стать звездой, требуется немалый капиталец, но даже и его недостаточно. Требуется вполне определенный человек, именуемый иноязычным словом «продюсер». Ну или администратор, как говорили раньше. Нужный человек, в общем. Такой человек знает, кому дать на лапу, чьей волосатой лапой воспользоваться и в какой ситуации, где засветиться, с кем подружиться, как и с кем себя вести и вообще куда и с чем ходить. Несколько имен продюсеров, работавших ныне на просторах России (как правило, из Москвы), известны стране не меньше, чем имена раскручиваемых ими звезд. Бари Алибасов, Пригожин, Игорь Матвиенко и прочие. Наш Леонид Максимов был несколько меньшей величиной, власть имел тоже меньшую (возможно, потому что жил в Питере, а не в столице), но тем не менее он был одним из всемогущих. Или почти всемогущих. Его главным талантом было то, что он всегда мог найти спонсоров и договориться с кем угодно о чем угодно. И теперь нам нужно найти ему замену. Даже если бы кто-то из нас, «Кокосов», и обладал подобным талантом, в случае самостоятельной раскрутки пострадало бы наше творчество. Нельзя заниматься несколькими делами сразу.

Срок последнего договора с центром «Максимов» истекал через восемь месяцев. Мы подписывали договора раз в год. В свое время на этом настояла Анька, руководствовавшаяся материальными соображениями. Каждый год мы требовали все больших процентов. Я, правда, считала, что добровольно мы не смогли бы уйти от Максимова даже после срока окончания договора, но все равно было приятно осознавать, что в каждом договоре четко проставлен срок окончания его действия, причем у всех членов группы – один и тот же.

– Судя по всему, мы восемь, даже восемь с половиной месяцев, не можем податься ни к кому под крылышко? – глянул на меня Славка. – Или в связи со смертью Максимова мы имеем право прямо сегодня идти к новому продюсеру, упасть в ножки и просить взять нас под его крыло? Про смерть тут ничего не оговорено.

Я сказала, что надо бы на эту тему проконсультироваться с юристом, это мы возложим на Анькины плечи (она в таких делах соображает лучше нас всех, вместе взятых). Славка кивнул и задал следующий вопрос:

– А к кому переходит центр? Ведь права на наши диски и кассеты остаются у него. Мне это не очень нравится.

Мы снова углубились в чтение договора, а также просмотрели предыдущие, отличавшиеся от последнего только цифрой процентов, отчисляемых нам со всех выступлений, от тех же дисков и кассет.

– Кому бы ни перешел центр, какие-то проценты нам все равно должны отчислять, – решила я. Правда, то, что нам до сегодняшнего дня реально выплачивали по устной договоренности, значительно превышало то, что было записано в договоре. Хотелось бы, конечно, иметь не меньше, чем раньше. М-да. – То есть нам в любом случае надо искать нового продюсера. Или он нас сам найдет. Вот пусть и займется выбиванием наших обычных процентов. За свой процент, естественно. Это как раз функция продюсера, а не наша. Наше дело – петь, плясать и выкаблучиваться на сцене. А деньгами должен заниматься администратор.

– Ты знаешь, в какой стране мы живем…

– К сожалению, – вздохнула я, не уверенная в том, что нам и дальше будут делаться отчисления с продаж. Или хотя бы с их части. Если платить будут только то, что зафиксировано на бумаге, я не смогу на это жить.

– Но все-таки, Настя, к кому переходит центр? – вернул меня к действительности Славка. – А если кто-то на него уже нацелился? Ты не думала, что кто-то мог иметь виды на нас и потому кокнул Максимова? Ты представляешь, что будет, если мы по каким-то причинам не сможем выступать восемь месяцев?! Это же конец всему! Нас забудут! Вся раскрутка пойдет насмарку! Настюха, что нам делать?!

Честно говоря, я считала, что центр перейдет к Ритке Максимовой. Если, конечно, Леонид Борисович был единственным владельцем. Я не исключаю, что часть акций принадлежала кому-то еще – просто раньше этим не интересовалась, но Максимов вполне мог их кому-то продать, например, за оказание каких-то услуг. И ведь он явно кому-то отстегивал часть процентов. Без этого в нашей жизни ничего не делается. На такой лакомый кусок, как «Кокосы», явно было много желающих. И кто все те люди, которым нам приходилось улыбаться за кулисами и в кабинете Максимова? Я-то думала только о том, как бы не пришлось с ними спать, не вникая в суть их бесед с Леонидом Борисовичем. Надо будет опять проконсультироваться у Аньки. Она может что-то знать. Как, впрочем, и Агнесса Геннадьевна. Та вникала во все, что касалось ее драгоценного сыночка и его гонораров. Я же полагалась на Аньку. К бизнесу у меня способностей никогда не было. Одним словом, я – человек творческий. И хотела бы и дальше заниматься только творчеством, а не поиском спонсоров.

– Ну, с Ленькиной бабой мы всегда договоримся и расторгнем договорчик по соглашению обеих сторон, – махнул рукой Славка, заметно повеселев. – Вот только бы никого другого не оказалось… Прямых наследников вроде больше нет.

– После похорон съездим все вместе к Ритке. И вообще надо нам самим собраться – ну в смысле с группой сопровождения, полным составом. И обсудить наши общие перспективы.

Пока я говорила, в голове свербила другая мысль, подкинутая Славкой: а если Максимова убили из-за акций продюсерского центра? Кому он в самом деле переходит? Мы тут на Агнессу бочки катим, а все может оказаться совсем по-другому. Вдруг у Леонида Борисовича кто-то давно требовал передать часть акций, а он противился, вот и получил шилом в сердце. Или в таком случае следовало ожидать киллера с винтовкой с оптическим прицелом? Несолидно как-то шилом в туалете. Не тот уровень. А если это все-таки специально нанятый киллер? Ведь киллеры же необязательно из винтовки стреляют? Проник за кулисы через ярмарку, никем не замеченный, один удар шилом в сердце (удар-то, кстати, сильный и точный, без практики такой вряд ли получится), потом тихо скрылся.

Кому была выгодна смерть Максимова? Кто с нее снимет сливки? Или в самом скором времени к Ритке Максимовой придут (если еще не пришли) коротко стриженные мальчики и популярно объяснят, кому переходят акции и все добро ее мужа. Что сможет сделать Ритка? Побежит в милицию? Защитят ее там, как же…

И к нам придут и скажут: так и так, ребята, будете петь дальше, но под нашу дудочку. И что нам остается? Предполагаю, что большинство голосов (если не все) мы отдадим за то, чтобы петь. Иначе как мы будем зарабатывать на жизнь?

Итак, кто на нас претендует? Где можно это выяснить?

– Надо в любом случае ехать к Ритке, – вздохнула я. – Или в ментовке спросить. Майор Петров, может, и разузнал что-то. Кстати, пора бы и двигать. Уже половина второго. Наши-то где?

Мы снова набрали домашний Алика и сотовые обоих наших товарищей. C тем же нулевым результатом.

– Мне это не нравится, – сказал Славка. – Если только они напились с утра… Ну то есть опохмелились на старые дрожжи, и пошло-поехало, как обычно…

Я предложила ему проехаться в ментовку (неудобно опять опаздывать), оставив моей маме точные указания для ребят, да и на сотовый они всегда могут позвонить.

– Давай на твоей поедем, – предложил Славка, когда мы вышли из дома. – Я на такси приехал.

Мы проследовали на стоянку, загрузились в «БМВ», и я погнала в направлении места службы майора Петрова, чтобы успеть вовремя. Мы успели.

* * *

– Какие люди, и без охраны! – расплылся в улыбке Санидзе. – Здравствуй, Анастасия! Давай за работу. Вон все это для тебя принесли.

И показал на гору снимков, календарей и плакатов, приготовленных для «визирования». Майор Петров был суров, посмотрел на часы, вынужден был признать, что мы точны, и стал общаться со Славкой, который изъявил готовность сотрудничать с милицией. Я тем временем трудилась с авторучкой, периодически обмениваясь шуточками с Санидзе. Их третий товарищ по кабинету опять отсутствовал.

Славка выдал историю с Агнессой Геннадьевной и ее чадом, чем увлек Петрова, все тщательно записывавшего. Затем Славка сам задал вопрос о владении центром. Я тут же перестала ставить автографы.

– Чего это вас вдруг заинтересовало? – спросил он с самым серьезным видом.

Мы пояснили.

– Логично, – признал майор. – Но, дорогие мои, мы до этого додумались раньше вас. Что же вы такого плохого мнения о милиции? Считаете, что тут идиоты работают?

Мы в два голоса стали заверять майора, что совсем так не думаем, просто нам обоим с утра (после часу дня, конечно, но это неважно) пришла в голову мысль о возможном мотиве.

– Максимов был единоличным владельцем центра. Ну там по одной акции у четверых или пятерых, но они роли не играют, – сообщил Петров. – Так что все переходит к жене. Родители его, как вам, наверное, известно, умерли. Детей, по крайней мере законных, у него нет.

Я пораспространялась на тему о претендентах на лакомый «кокосовый» кусочек и предложила майору выяснить, кто именно был нашим спонсором. Или в последнее время Максимов так раскрутился, что спонсоры больше не требовались? Вначале, конечно, да, кто-то давал ему деньги под какие-то проекты. Но в последнее время бабки потекли рекой, и, как мне казалось, необходимость в спонсорах отпадала.

Славка встрял насчет Риткиного алиби. Я не стала его обрывать, хотя не только не могла представить Ритку убийцей, но и не видела в этом для нее выгоды, да она и не появлялась никогда ни на наших концертах, ни на репетициях. Петров хмыкнул.

– Телевизор весь вечер смотрела, – сообщил он. – Одна дома. Программы перечислила точно. И их содержание. Правда, подтвердить это некому.

После чего майор попросил нас подробно рассказать о жене Максимова. Мы рассказали.

– Кстати, вы знаете, что она специально посещала курсы самообороны? Есть такие для жен богатых людей. Ну не только для них, конечно, а для всех желающих, но позволить их себе может только определенный контингент.

– Нам на эти курсы год работать надо, – встрял Санизде. – Иваныч, может, самим курсы организовать? Брать будем в пять раз меньше и все равно внакладе не останемся!

Петров только отмахнулся от коллеги и внимательно посмотрел на нас со Славкой. Нет, челюсти мы, конечно, не отвесили – в том, что такие курсы существуют и на них ходила Ритка, ничего странного я не видела. Просто как-то… А почему Максимов, например, не предложил мне на них записаться? Или Аньке? Я, кстати, с удовольствием бы походила. И мне, между прочим, они были бы нужнее, чем Ритке. Она сама кому нужна? А мне уже доводилось от поклонников отбиваться. Максимов про курсы даже ни разу не упомянул. Сволочь. Ой, о мертвых так нельзя. Но ведь все равно он был сволочью?

– О чем думаете, Анастасия Михайловна? – прервал поток моих размышлений Петров.

– Адрес дадите?

– Чего?

– Ну как чего? Курсов, конечно!

– Больше ничто в голову не приходит?

– Вы про Ритку? – посмотрела я на майора. – Ну в смысле, не могла ли она Леонида Борисовича прикончить? – Николай Иванович кивнул. – Нет. Невыгодно ей это. Даже если она и получит все наследство. Но что она делать-то будет? Ритка не дура – понимает, что ее без Максимова вполне могут оставить в дурах. И не только в дурах – она может всего лишиться. Всего! В бизнесе она сечет не больше, чем я, Ритка никогда в жизни не работала. Кто ей бабки в дом приносить будет? Мы ведь в самом скором времени из центра свалим. По крайней мере, надеемся свалить.

Николай Иванович вопросительно приподнял бровь, а мы со Славкой поведали ему про сегодняшнее изучение моего договора. У всех членов группы был аналогичный.

– Значит, вы склоняетесь к мысли, что это Агнесса Геннадьевна? – уточнил Петров.

Мы дружно кивнули, я тут же добавила, что нам, конечно, не хотелось бы зря обвинять человека, это вполне может оказаться кто-то другой. Славка объяснил, что мы только предоставили милиции известные нам факты.

– И где эта кассета, на которой ваша Агнесса валяется у Максимова в ногах? Хотелось бы взглянуть, знаете ли, в особенности после ее сольного концерта в этом кабинете.

Мне тоже хотелось бы взглянуть (из чисто женского любопытства), и я, как и Петров, вопросительно посмотрела на Славку.

– Была у Алика дома. Вчера мы смотрели, – сообщил он. – Он ее забрал у Борьки, ну в смысле звукоинженера, который сцену записал, чтобы нам показать. Или это уже копия. Я, честно, не знаю.

Тут мы как раз вернулись к теме своих коллег, так в ментовке и не появившихся. Петров любезно предоставил телефон и предложил им позвонить. Славка позвонил – и опять с тем же результатом. С моей мамой они также не связывались.

– Так, друзья хорошие, таинственные исчезновения людей мне никогда не нравились, – заявил Николай Иванович и предложил совершить совместный вояж к Алику, чтобы, по крайней мере, выяснить у соседей, появлялись там вчера молодые люди или нет. Ну или хотя бы осмотреться на месте.

Поскольку делать нам со Славкой все равно было нечего, мы согласились. По пути к моей машине Славика несколько раз останавливали (он вне сцены выглядел, как и на ней), он улыбался женщинам, даже целовал ручки, от чего дамы бальзаковского возраста просто млели, расписывался, нес какую-то чепуху, в общем, вел себя в своем традиционном стиле.

Дама из паспортного стола, уже хорошо мне знакомая, вылетела на улицу, накинув на плечи пальто, расцеловала меня, как давно потерянную родственницу, вернувшуюся в лоно семьи, и пригласила обязательно заходить в гости, если буду в этих местах. «Бывать в этих местах» у меня большого желания не было, но я не исключала, что когда-нибудь придется воспользоваться услугами паспортистки. Мало ли как жизнь повернется? Знакомых лучше иметь везде. И побольше. Я тоже облобызала тетку. Потом пришел черед Славика. Он справился достойно.

– Ох, не доводилось мне в таких машинах кататься, – заявил Петров, устраиваясь на заднем сиденье моей «БМВ». – Может, мне тоже запеть?

– А что? – усмехнулась я. – Пойдете к нам в группу? Оригинально. Наша милиция нас бережет. Будете прыгать по сцене с дубинкой. Или в потолок стрелять. В форме. Или в кожаных штанах и милицейском кителе.

– А это мысль, – заметил Славка на полном серьезе.

Был бы жив Максимов, подумала я, он мог бы что-то придумать в этом плане. Голова у него на всякую чернуху и выходки работала прекрасно. В отличие от моей. Версию для прессы, пожалуй, сочинить я не могла бы никогда. Я вообще не понимаю, почему нельзя сказать прессе правду? Но Максимов объяснял мне, что народ любит сплетни, полунамеки и чернуху и ему их следует подавать на блюдечке с голубой каемочкой. Он и подавал.

Петров уже говорил про возраст, радикулит, жену, начальство и прочие «прелести» жизни российского мента.

– Вот так всегда: вначале назвался груздем – потом на попятную, – показательно вздохнула я.

Тут мне жезлом махнул гаишник, пришлось остановиться (на лапу хочет?), я повернулась к Петрову и попросила посодействовать. Гаишнику не обломилось, правда, челюсть у него отвисла, когда он узнал состав находившихся в машине лиц. Потом он долго хохотал, представляя, как будет рассказывать коллегам, что тормознул сегодня солистку «Кокосов» в человеческом облике, везущую следователя к свидетелям, проспавшим второй вызов в ментовку. Главное, у него настроение улучшилось и он, возможно, остановит меньшее количество дорогих иномарок. Мы со Славкой поставили автографы на обратной, чистой стороне какого-то протокола. Слава богу, это была не подписка о невыезде.

* * *

– Тачки их тут, – Славик кивнул на Юркин джип и «Мерседес» Алика, стоявшие перед парадным.

Петров только хмыкнул. Возможно, его мысль попробовать себя на эстраде окрепла, но на этот раз он вслух не высказался, лишь обошел машины вокруг. Не знаю, что он там разглядывал. Тачки уже несколько припорошило снегом. Мы со Славкой пояснили, что вчера на них точно не ездили. На вопрос, а когда ездили, мы глубоко задумались и честно ответили, что не знаем. Алик, возможно, и в день убийства Максимова ездил. Когда Юрка – сказать сложно.

– А шпаны вы не боитесь? – спросил Петров, когда мы уже заходили в парадное (код Славка знал, так что проблем с проникновением в подъезд не возникло). – Почему ваши коллеги машины на стоянку не ставят?

– Я ставлю, – ответила я, но тут же добавила, что шпана-то нынче неглупая пошла, знает, что к дорогим иномаркам соваться не стоит. Лучше что попроще для баловства присмотреть, чтобы отдача не замучила.

– Ясно, – кивнул Петров и чертыхнулся: лифт не работал.

Дружною толпою мы тронулись вверх по лестнице на пятый этаж. Мне и Славке это было легко: мы привыкли к физическим нагрузкам и трехчасовому (если не больше) выплясыванию, а вот Петров явно пребывал не в лучшей физической форме. Запыхался он здорово. Или это нездоровый образ жизни? Хотя у Славки вроде бы тоже…

Николай Иванович внимательно оглядел дверь Алика, по всей вероятности, следов взлома не обнаружил (я тоже ничего странного не заметила). Дверь была заперта и слабо отличалась от других «сейфов», расположенных на площадке.

Петров позвонил. Ни шагов, ни каких-либо других звуков из квартиры не раздалось. Петров позвонил еще раз. Опять никаких результатов. Тогда он нажал на звонок соседней квартиры. Открыла девушка лет двадцати, узнала Славку, он тут же облобызал ей ручку и сказал пару комплиментов. Это помогло нам всем проникнуть в квартиру. Меня девушка, естественно, не признала, вообще не поинтересовалась, кто я такая. На ксиву майора взглянула равнодушно и в содержание не вчитывалась. Ее взгляд был направлен на улыбающуюся Славкину физиономию.

– Вчера они пьяные пришли, – сообщила она. – Кто-то из двоих на лестнице рухнул. Матерились здорово, когда поднимались. Муж мой еще высказался по этому поводу. Ну что они – люди творческие, и певцы и музыканты, все такие. Хорошо хоть за стеной у нас не поют, а только на сцене. Он «Кокосов» терпеть не может. Ой, простите, – посмотрела она на Славку. – Но это только муж, – быстро добавила она. – Я вас с удовольствием слушаю, когда его нет. Мне Алладдин Николаевич две ваши кассеты подарил с автографами.

– Кто? – не понял Петров.

Я пояснила, что имя Алик – это сокращенное от Алладдин, именно с двумя «л» и двумя «д». Его матери какая-то бабка, когда та только вышла из роддома, сказала, что, если она хочет, чтобы ребенок был счастливым, его надо назвать именем или какого-то святого, или пророка. Поскольку в те годы религия еще не вошла в моду, у матери со знанием имен святых и пророков было не очень, хотя она и старательно вспоминала. Иисус явно не подходил, больше на ум никто не шел, и вдруг она вспомнила про лампу некоего чародея, только не знала точно, как пишется его имя. В загсе тоже не знали и записали именно таким образом. C отчеством Николаевич и фамилией Денисенко это имя, конечно, сочеталось душевно, но мать об этом не думала, а наш балетмейстер еще в детском саду стал всем представляться Аликом.

В общем, по словам соседки, наши вчера вернулись пьяные. Судя по времени – поехали сюда сразу от меня. Потом кто-то еще вроде пришел – дверь грохала, что-то валилось, сами падали.

– Но мы, честно говоря, особого внимания на это не обращали, – призналась соседка. – Там чуть ли не каждый день то что-то бьется, то просто валится… Слава богу, хоть не поют…

Петров уточнил, когда еще грохала дверь, записал, потом спросил, грохала ли она утром. Соседка покачала головой, затем сообщила, что выходила в магазин, так что не может точно сказать, ушел сосед или нет. Машина стоит, но это не показатель.

Мы поблагодарили ее и уже собирались покинуть квартиру, когда внезапно застыли на своих местах. На лестничной площадке послышался собачий вой, перемежаемый окриками хозяина: «Рекс, пошли! Рекс, прекрати!»

Николай Иванович первым вылетел на площадку и едва успел отпрыгнуть назад – на него зарычал огромный ротвейлер и чуть не сомкнул челюсти на ноге майора. Затем ротвейлер снова принял сидячее положение перед дверью Алика и завыл. Хозяин стал извиняться и тащить собаку вниз. Мы со Славкой и соседкой Алика так и стояли у нее в коридоре. В душу закралось нехорошее предчувствие, и, как я видела по выражениям лиц окружающих, не только в мою.

Петров бросил взгляд на дверь Алика, в очередной раз дернул ручку, конечно, безрезультатно, повернулся к соседке и попросил разрешения позвонить. Хозяин ротвейлера наконец утащил псину вниз, а мы стали ждать вызванную Николаем Ивановичем бригаду. Сидели у девушки, она поила нас кофе. Все молчали.

Вскоре появилось большое количество коллег Петрова, включая местного участкового, под руководством которого и была вскрыта дверь Алика. Я убедилась, что в милиции есть неплохие специалисты по этому делу. Меня, например, при установке моего «сейфа» представители фирмы-производителя убеждали, что открыть его практически невозможно – ну если только замок автогеном вырезать. Оказалось, что очень даже возможно.

Мы со Славкой хотели тут же сунуть нос в квартиру, но нас не пустили и даже сразу не сказали, что там нашли. Правда, господа милиционеры продемонстрировали великолепное знание великого и могучего. Мы это слышали через стену.

Затем нас пригласили туда по очереди.

– Настя, ты как… крепкий орешек? – спросил Петров, переходя на «ты». – Или лучше Слава?..

– Лучше только я, – заявила я, вставая. Славка хотел что-то вякнуть, но я сказала ему: «Сиди», он крякнул, я повернулась к соседке и попросила ее дать ему выпить чего-нибудь покрепче, а сама последовала за Петровым.

– Настя, там зрелище… не для слабонервных, – предупредил майор. – Но нам нужно провести опознание.

Претворить в жизнь желание Петрова и его коллег было, конечно, делом непростым, если опознающий не знал Алика лично и не видел его вчера вечером. Я знала и видела. Опознать его смогла только по свитеру и блестящим брючкам, так им любимым. От лица не осталось ничего, половина головы была снесена каким-то доброжелателем.

Алик лежал на полу в прихожей спиной к двери. По версии следствия, он открыл дверь знакомому человеку, а потом повернулся к нему спиной, чтобы идти в комнату. Тут его и настигла пуля.

В луже засохшей крови четко выделялся след здоровенного каблука.

Когда я вошла, представители органов обсуждали, какой это размер. Пришли к выводу, что, наверное, сорок третий. Но экспертиза покажет точно. Как я поняла, слепок уже сделали.

Радовало одно: ботинок был мужской, так что на меня подозрение упасть ну никак не могло. Тем более что я ношу тридцать седьмой размер.

Мне помогли переступить через тело и проводили в спальню, где меня ждала еще одна жуткая картина.

На кровати, уткнувшись лицом в подушку, лежал Юрка, вернее то, что еще вчера было Юркой. Ему тоже выстрелили в голову. Милиционеры говорили, что пистолет приставили к самой голове. Скорее всего Юрка уже спал. Или вырубился пьяный. Из квартиры еще не выветрились алкогольные пары.

Зрелище, конечно, было не для слабонервных, но я, к счастью, в обморок не грохнулась, так как была морально подготовлена, даже смогла ответить на вопросы для протокола. Славку потом тоже приводили в квартиру и допрашивали. Он постоянно прикладывался к выделенной соседкой Алика бутылке водки, правда, никак не мог опьянеть, хоть и очень хотел.

Наконец нас отпустили. Петров сказал, что его никуда подвозить не надо, он вынужден остаться на месте. Я подхватила Славку под руку и потащила его вниз по лестнице, загрузила в свою машину и повезла его домой. Славка хоть и не опьянел, но был никакой. Раскис от увиденного и услышанного. В общем, был неадекватен.

Перед парадным, когда я уже собралась выйти, чтобы вытащить его наружу, он серьезно посмотрел на меня, казалось, полностью придя в норму.

– Настя, – прошептал он, – а ведь кассета пропала!

– Какая кассета? – не врубилась я.

– Ну та, с Агнессой, – рявкнул Славка, потом извинился за свой тон. – Она на телеке лежала. Ну на большом, том, что в гостиной, в левом углу. Видак у Алика там. Она лежала, развернутая. И там было написано: «Агнесса». Ну как в клипе у Алсу. В том, где она по универсаму бегает. То есть супермаркету. Или как его. Помнишь, там еще в конце большие буквы? И Борька, звукоинженер, точно так же сделал. А теперь кассеты нет.

Мы переглянулись.

И тут я вспомнила, что у Агнессы Геннадьевны очень большой размер обуви…

Глава 7

23 ноября, вторник, день

Большой размер обуви был, правда, не только у Агнессы, но и у моей подруги Аньки, и у Ритки Максимовой, и они все покупали ботинки и туфли только в Хельсинки, где женская обувь производится до сорок восьмого размера. В Питере же с ножкой сорок второго уже ничего не приобретешь. Кроссовки, конечно, имеются, но приличные сапоги, туфли-лодочки можно искать до следующего тысячелетия.

О размере обуви этих дам Славка не знал, его это, естественно, никогда не интересовало, а вот мне приходилось регулярно слушать Анькины стенания. Но каблук, отпечаток которого остался в луже крови Алика, был широкий. Вполне мог оказаться мужским, даже скорее и был мужской. И ведь господа милиционеры пока не знают, что у нас столько дам с большими ножками. Они-то, судя по разговорам, считают, что след оставил кто-то из представителей сильной половины человечества.

Я тяжело вздохнула. Славка молчал, так и не вылезая из машины.

Затем в моей голове стали вертеться всякие нехорошие мысли. Появилось несколько кандидаток в убийцы.

У Ритки Максимовой в принципе тоже был мотив прикончить мужа – если она единственная наследница. И возможно, имелся еще какой-то, о котором никто и не догадывается. Вдруг Леонид Борисович с ней разводиться собрался? Нам же он не стал бы об этом говорить заранее, потом бы, конечно, это стало известно, но с какой стати ему нас предупреждать? Или еще что-то могло произойти. Но Ритки не было в концертном комплексе. Хотя… Могла пройти через ярмарку и так же уйти. Кто бы обратил внимание на эту серую мышь? То есть белую. Алиби у нее нет. Смотрела телевизор – это не алиби. Ее никто дома не видел. Как, впрочем, и вне дома.

Могла она прикончить Алика с Юриком? Вполне. Однако никто не может утверждать, что один и тот же человек отправил на тот свет и Максимова, и Денисенко с Ледовских. Причины-то их убийства могут оказаться совершенно разными. Хотя все убийства скорее всего тесно связаны между собой. И это же кошмар, что людей так запросто отстреливают! Три трупа за три дня, то есть два дня – я слышала, что ребят убили ночью. Да что же это делается-то?! И кто? Кто совершил все эти убийства?

Анька видела, как Алик с Юриком перед началом второго отделения вышли из того коридора, в котором скрылся Максимов. Их мог видеть и убийца. И главное, они могли его видеть. Или ее. Тогда причина их убийства становится ясна.

А Женька? Он вышел из того же коридора! Он… Неужели? Нет, он не мог. Женька – не тот человек. Значит, ему тоже угрожает опасность? Я должна его немедленно предупредить! Немедленно! И еще уточнить у Аньки, в какой последовательности они выходили из того коридора.

Анька. Нет, она тоже не может убить ни под каким видом. Повода убивать Максимова у нее точно не имелось, да подружка и не способна убить человека, я Аньку знаю как облупленную, мы друг от друга в последние три года секретов не держали. А вчера вечером она собиралась пораньше лечь спать: устала за последние дни. Я бы тоже легла, если бы ребята не приехали. C какой бы стати Анька поперлась на квартиру к Алику среди ночи? Да я и не уверена, что она знала, где он живет. Я до сегодняшнего дня не знала. Мне Славка дорогу указывал.

Оставалась Агнесса Геннадьевна, тем более что кассета пропала. Могла Агнесса прийти за кассетой? Каким-то образом можно было узнать, что она у Алика? И ведь мать Андрюши находилась в комплексе в день убийства Максимова – и потом куда-то скрылась. Алик с Юркой ее не видели, но она вполне могла видеть их и решить, что и они тоже ее заметили. Пришла разобраться на всякий случай, например (хотя убить на всякий случай двоих людей? Это ж какие нервы надо иметь!), разобралась, заметила кассету на телевизоре и ее прихватила.

Ритке Максимовой и моей Аньке кассета с Агнессой была явно не нужна. Мать Андрюши казалась мне наиболее вероятной кандидатурой в убийцы.

Затем у меня мелькнула мысль, что мы потеряли одного члена нашей группы. Продюсер, балетмейстер – одно дело, но гитарист, фигурирующий на всех снимках, участвующий во всех концертах – другое. Конечно, ему можно найти замену, но тем не менее. «Кокосов» в изначальном варианте больше не будет никогда.

– Настя, – тронул меня за руку Славка, – пожалуй, нам лучше не ходить по одному.

– Что ты имеешь в виду? – Я в первое мгновение не врубилась.

– Тебе не кажется, что нас всех отстреливают? То есть убивают? И мы с тобой – следующие!

Я посмотрела на него, как на полного идиота. Паранойя, что ли? Или от постоянного пьянства начинается белая горячка? Отстрел «Кокосов» и всех – с ними связанных, мог прийти в голову только какому-нибудь шизику. В эту версию я не верила. Для убийства должен быть веский мотив. Узнать бы его – тогда и убийцу можно вычислить. И здесь явно действовал не сумасшедший… Нужно иметь трезвую голову и твердую руку, чтобы с одного удара всадить шило (или заточку?) точно в сердце и цинично выстрелить в голову двум людям…

А у Славки начиналась истерика. Нужно быстро его выволочь на морозец, хорошенько встряхнуть и дать по физиономии. Что я и сделала.

Но у меня тут же повисли на руках поклонницы Славкиного таланта.

– Что вы делаете?! – вопили две школьницы лет этак пятнадцати. – Что вы себе позволяете?! Да как вам не стыдно?! Да как вы посмели?!

Славик обратился к ним на мало знакомом им языке. Вернее, это я так думала, что незнакомом. Я в их возрасте, по крайней мере, не знала большей части этих слов и выражений. Но девочки знали и использовали их в общении как со своим кумиром, так и со мной. Мне очень хотелось ответить, но я сдержалась, решив быть выше. К двум школьницам присоединились еще три подружки (или соперницы?), как выяснилось, заглянувшие в один из подъездов, чтобы погреться. Они видели, что Славик утром уехал без машины, и он, оказывается, обещал им скоро вернуться и пообщаться. Они и остались ждать. Дождались. Но никак не ожидали, что его привезет девушка. Меня, естественно, они не узнали.

Славик повис на мне: вроде водка наконец подействовала, а истерику я пресекла в зародыше, так что теперь наступил период апатии. Славик полагался на меня, как и много раз в прошлом. Я с надеждой глянула на его окна, и мне повезло: Славкина мама наблюдала за разворачивавшейся во дворе сценой. Я жестом попросила ее спуститься. Мать от окна отцепилась. Я надеялась, что она скоро появится.

Славика тем временем спрашивали обо мне. Хотя вообще-то могли бы спросить у меня напрямую, но девчонки вели себя так, словно я тут и не стояла. Ему советовали меня бросить, так как я его недостойна. Я его не люблю, не ценю, не то что они, готовые за дорогим Драмчиком в огонь и воду.

– Мы на все для тебя готовы, Слава, – хватали девчонки его за руки. Лучше бы подержать помогли, хотела сказать я, но временно сдержалась, так как они имели численный перевес и теплых чувств ко мне явно не испытывали. Пострадать зазря не хотелось. Да и девчонок, как обычно, было жалко. А что будет с Юркиными фанатками, когда они узнают о его смерти?!

Когда одна из Славкиных поклонниц завела песню про то, что мечтает родить от него ребенка и готова отдаться ему прямо сейчас, к моей великой радости, из парадного показалась его мама и направилась к нам. Девчонки даже знали, как ее зовут, но она с ними не поздоровалась и вела себя так, словно их тут вовсе нет. Возможно, это самая правильная тактика.

– Здравствуй, Настя, он опять нажрался? Он же вроде к тебе поехал? Ты-то, я смотрю, трезвая. Зачем же ему наливала?

Ах, опять я виновата?

Тут и девчонки завели свою песню.

Сдерживаться я больше не могла, мне тоже надо было на ком-то отыграться. Ну я и выдала им по первое число, не забыв про натуралистические подробности того, что мне пришлось лицезреть совсем недавно. Славкина мама стояла, раскрыв рот, девчонки тоже.

– Все, забирайте свое сокровище, – я вручила Славку матери (слава богу, она не похожа на Агнессу Геннадьевну и никогда не устраивала ни сцен, ни дебошей, мы ее вообще не видели на концертах).

– Спасибо, Настя, – тихо сказала она. – Ты меня извини, пожалуйста. Но он каждый день такой. Устала я.

– Я все понимаю. Звоните, если что.

Я уже огибала машину, когда она снова позвала меня. Поклонницы так и стояли, обступив ее и сына плотным кольцом.

– А как же вы теперь? – спросила она меня. – Ну если Юра…

Я пожала плечами. Сама я собиралась ехать к Аньке, чтобы, во-первых, сообщить ей последние известия, а во-вторых, вместе придумать, что делать. Тем более завтра должны состояться похороны Максимова. В общем, нас впереди ждал сплошной траур.

* * *

У Аньки я застала Вездеходова, приглаживающего перед зеркалом усы. Анька была в прозрачном длинном пеньюарчике, надетом на голое тело, на которое генерал постоянно косился. Он облобызал мне ручку, пощекотав ее усами, но мое тело, пусть и не просвечивающее сквозь джинсы и свитер, его совершенно не интересовало. По-моему, он даже забыл, как меня зовут.

На мое счастье, генералу нужно было на работу (но он вчера и сегодня умудрился найти для Аньки пару часиков), так что Вездеходов распрощался с подругой до завтра.

– Зачастил он к тебе, – заметила я, опускаясь в кресло.

Анька махнула рукой и скривила физиономию.

– Женат? – поинтересовалась я.

– Уже дедушка. Фотографию внучки показывал. Жену ругал, как и все они. Но тем не менее вечерком спешит к своей пиле. Ты мне скажи, почему они все жен так боятся? Вон Максимов со своей Риткой сколько лет прожил? И ведь сколько баб у него было и сколько возможностей? Ну ладно бы дети. Не понимаю я мужиков, Настя. Ну не понимаю, и все. Ты только взгляни, какая я красотка!

И Анька принялась крутиться перед огромным зеркалом. Естественно, нахваливала себя. Никакими комплексами неполноценности Анька никогда не страдала и считала себя неотразимой. Правильно делала – потому что ее и воспринимали так, как она себя подавала. Мне еще не доводилось видеть мужика, который бы смог устоять перед подружкой. Мне бы ее уверенность в себе! Сама Анька предпочитала лиц, похожих или на Винни Пуха, или на Карлсона, утверждая, что рядом с ними чувствует себя комфортно (а по-моему, так она везде себя прекрасно чувствует). Генерал походил на первого из упомянутых героев. Ну что ж – о вкусах не спорят.

Заметив мое унылое лицо, Анька прекратила петь себе дифирамбы, плюхнулась в свое любимое кресло напротив меня и спросила:

– Что-то стряслось?

– C чего ты взяла?

– Я тебя, подруга, не первый день знаю. Ты перед приездом всегда звонишь и предупреждаешь, потому что предполагаешь, что я могу оказаться не одна. Тут у тебя были все основания предположить, что я с генералом. А ты принеслась на всех парах. И хотела увидеть меня одну. Итак?

Я ввела Аньку в курс дела. Подружка присвистнула, затем глубоко задумалась, подперев щечку рукой и глядя в стену. Не знаю уж, что за письмена она там читала. Возможно, ей напрямую шла информация из преисподней. У некоторых экстрасенсов (по их утверждениям) открыт какой-то там канал для общения с космосом, моя же подружка в таком случае вполне могла общаться с инстанцией, расположенной в прямо противоположном направлении. Я молчала, ожидая, что скажет Анька.

– Считаешь: это Агнесса? – она наконец посмотрела на меня.

Я пожала плечами, но склонялась именно к этой мысли.

– Надо ехать к ней, – заявила Анька.

– Ты что, сдурела?! – Я взвилась к потолку. Видеть Агнессу Геннадьевну у меня никогда не было желания. Теперь же я, откровенно признаться, еще и побаивалась ее. А если в самом деле Агнесса положила трех человек?

– Ну мы же меры предосторожности примем, – заявила Анька. – И все-таки вдвоем против одной Агнессы.

Я напомнила о существовании Андрюши. При его упоминании Анька только махнула рукой и скорчила такую гримасу, что я не могла не расхохотаться. Я была согласна с ней: Андрюша сейчас явно или пьян, или накурился, то есть действительность воспринимает неадекватно, а если он и трезв и не ширнулся (что маловероятно), то все равно эта тряпка нам сопротивление оказать не сможет, даже под чутким мамочкиным руководством. Ему бы только дали тихо напиться.

Затем я спросила про меры предосторожности, Анькой только что упомянутые. Она что, кухонный нож с собой прихватит? Или у нее есть еще какие-то ценные мысли по этому поводу?

Анька таинственно улыбнулась и комнату, где принимала гостей и клиентов, покинула. Вскоре вернулась из спальни, держа одну руку за спиной, и заявила:

– Угадай, что у меня в руке. Угадаешь с третьего раза – с меня сто баксов. Не угадаешь – бабки с тебя.

– Газовый баллон?

Анька усмехнулась и продолжала ехидно смотреть на меня.

– Это средство самообороны против Агнессы? – на всякий случай уточнила я, так как сто баксов все-таки было жалко, хотя я и понимала, что мы с Анькой их потратим на совместные удовольствия. Главным Анькиным принципом был следующий: делу – время, потехе – прайм-тайм. Сейчас она в очередной раз развлекалась.

Подружка кивнула. Ее физиономия стала еще более хитрой. Лиса Патрикеевна в теле кустодиевской красавицы.

– Баллончик с краской?

Анька расхохоталась и заметила, что мысль ценная и, возможно, нам стоит прикупить несколько штучек с разными цветами, причем не только для Агнессы Геннадьевны.

– А вообще, что ты все: баллон да баллон. Заладила. Не баллон. У тебя осталась последняя попытка. Разрешаю задать пару наводящих вопросов, на которые я отвечу да или нет, ну или там горячо, холодно.

– Этим можно убить? – тут же вякнула я.

– Да. – Анька кивнула с самым серьезным видом.

– Насмерть?

– Ты что, полная дура или притворяешься? – рявкнула подружка. – Тебя бы кто послушал… Вот точно говорят, что новое имя, псевдоним или создаваемый образ влияют на характер человека. Ты, милочка, смотри: не превратись в Шушу, которую ты так умело изображаешь на сцене и на всех тусовках-презентациях. Давай-ка возвращайся в Настю. Итак?

Я глубоко задумалась.

– Из него одновременно несколько человек можно убить? – задала я еще один вопрос.

– Только последовательно.

– Револьвер, – выдала я.

– Вообще-то, это пистолет, – заявила подружка, кладя оружие на стол. – Но ты почти угадала. Считаем, что никто никому ничего не должен.

Глазоньки мои округлились, и я уставилась на Аньку, не в силах вымолвить ни звука.

– Вездеходов забыл, – пояснила она, хоть я и не спрашивала. – Ну я, естественно, и прибрала к рукам. В хозяйстве сгодится. Заряжен. Я проверяла. Патронов, к сожалению, запасных нет. Ты не в курсе случайно, где их у нас в городе продают?

Я попыталась что-то сказать, но не смогла. И не о том, где тут купишь патроны, я склонялась к тому, что приобрести можно все, только нужно знать, где, у кого и за сколько. Другие мысли кружились в голове с бешеной скоростью. Честно признаюсь, не все они были хорошими, но я не смела признаться Аньке в том, что подумала.

Ведь Алику и Юрке снесли полголовы… И их убили из огнестрельного оружия… Я, конечно, не представляла, какого, да и, по словам майора Петрова, там должен быть глушитель, раз соседи не слышали выстрелов, а только грохот падающего тела. Да и вообще люди в наше время не очень-то обращают внимание на всякую стрельбу, мечтая только оказаться подальше от места боевых действий. Но Анька… Нет, о чем это я? Она же – моя самая близкая подружка. Она не могла! Никогда! Да и зачем ей? Как такое вообще могло прийти мне в голову?

Но ведь пришло же…

Я взяла себя в руки, во-первых, сказав себе, что мне в любом случае не стоит опасаться Аньки. И ведь генерал-то, похоже, оружие только сегодня забыл? Час назад?

– Ты знаешь, как им пользоваться? – посмотрела я на подружку.

– Если не ошибаюсь, я на каком-то книжном развале видела руководство, – заявила Анька.

– Чего?! – вылупилась я на нее. – У нас теперь и такое издают? Как «Word для чайников»? Или «IBМ PC для пользователя»?

– Нет, не та желтая серия для чайников, – покачала головой Анька. – Другое издательство. Но что-то похожее. Я помню, что удивилась, хотела ведь купить – сама знаешь, в жизни все может пригодиться, но у меня тогда только баксы были, а в обменку двигать лениво стало. Как всегда. Но если мы сегодня-завтра прокатимся по развалам или в выходные на «Крупу» съездим…

Я Анькин пыл поумерила, заявив, что без руководства по стрельбе мы как-нибудь обойдемся. Анька в свою очередь спросила меня, знаю ли я, как целиться. Я покачала головой. Она предложила попробовать произвести контрольный выстрел в подушку – раз у нас нет глушителя.

– Ты что, идиотка? – рявкнула я.

– А что, будет лучше, если мы в нужный момент не сообразим, как стрелять? Надо сейчас потренироваться. А то пока соображаешь, тебя три раза убьют.

Я напомнила, что у нас нет запасных патронов, нечего зря добро расходовать, и тут же поинтересовалась, откуда Анька узнала, что они вообще есть внутри.

– Смотри, – сказала она и продемонстрировала, как вынимать обойму.

Мне, честно говоря, не хотелось к пистолету даже притрагиваться, но теперь я, по крайней мере, успокоилась, уверенная в том, что не Анька пальнула в Алика с Юркой. Обойма была полной.

А подружка тем временем примеривалась к подушке.

– Оставь, идиотка! – рявкнула я.

Анька резко повернулась на мой голос – и, не осознавая, что делает, нажала на курок.

В комнате прогрохотал гром. Затем послышался звон падающих на пол осколков – разбилось большое зеркало, украшавшее шкаф работы прошлого века, доставшийся ей от бабки.

Я пару секунд стояла не шелохнувшись, потом разразилась такой тирадой, которой сама от себя не ожидала.

Анька меня внимательно выслушала, согласилась, что я права, а потом хохотнула:

– Ну теперь я, по крайней мере, знаю, как это делать.

Я опять взвилась к потолку, заорав, что она могла меня убить.

– Но ведь не убила же? Зато я уже знаю, как целиться.

Потом она отбросила пистолет в сторону и кинулась ко мне, сгребла в объятия, расцеловала, сопровождая поцелуи клятвами в дружбе и вечной любви, а потом вдруг застыла на месте – и разревелась. Сквозь рыдания я слышала ее признание в том, что она только сейчас поняла, что могла меня убить, а ведь выстрел у нее получился непроизвольно. И я сама в этом виновата: не надо было ее отвлекать. Тогда бы она выстрелила в подушку, как собиралась. В общем, мы еще немного поорали друг на друга, поревели, поклялись в вечной дружбе и пошли за веником и совком, чтобы собрать осколки.

– Вообще-то это к покойнику – бить зеркало, – заметила Анька с мрачным видом.

– У нас их уже более чем достаточно, – ответила я.

Анька предложила считать, что примета уже сработала и зеркало разбилось с опозданием. Я согласилась. Тем временем заметила, что у нее трясутся руки. Мы еще посидели на полу, опять поревели, Анька хлебнула коньячку прямо из горлышка и стала одеваться для посещения Агнессы Геннадьевны. Пистолет она протерла, чтобы удалить отпечатки пальцев, убрала его в небольшой прозрачный полиэтиленовый пакет, положила в сумку, так и не пожелав с ним расстаться, а бутылку взяла в руку и всю дорогу до дома Богдановичей продолжала к ней прикладываться. Удивлялась, что я не соглашаюсь. То, что я за рулем, на Аньку действовало мало, она заметила, что у нас половина водителей, если не три четверти, вечером едут подшофе. Я ответила, что составляю трезвое меньшинство.

Уже в машине у меня вдруг возник вопрос: а Вездеходов потом Аньку не придушит? Он ведь рано или поздно поймет, что потерял табельное оружие. Прикинет возможные места. По-моему, Анькина квартира и спальня, в частности, являются наиболее подходящими. У него же не гарем?

– И что ты намерена ему сказать? – глянула я на подружку, обнимающуюся с уже наполовину опорожненной бутылкой коньяка. – Ты вообще собираешься ему сегодня звонить? Он же, наверное, уже весь издергался, если обнаружил пропажу. Ты вообще о человеке-то думаешь? Давай звони ему.

– Я ему уже все сказала, – процедила она.

– Что? – не врубилась я.

Анька хохотнула, потом посмотрела на меня лукаво и призналась, что поставила Вездеходову ультиматум: или он уходит к ней от жены, или она, Анька, его в тюрьму засадит.

– Чего?! – взревела я, хлопая глазами и пытаясь вникнуть в смысл сказанного. – Вы ведь знакомы всего ничего, Аня, – стала я увещевать подружку, – постарайся быть объективной. Мужчина может уйти к новой женщине… после некоторого периода общения. Но не после нескольких дней! Ты с ним в воскресенье познакомилась! А сегодня вторник. Тем более, как я поняла, жена у него со времен молодости. Ты думаешь, он просто так ее бросит и поскачет к тебе? Анюта, ты – красавица и умница, но, зайка, подумай на трезвую голову… ты же у меня хорошо соображаешь…

Анька заметила, что в плане мужиков она всегда соображала плохо, у нее так до тридцати четырех ничего с ними и не получилось путного, замужем ни разу не была, хотя любовников имела несчетное количество. Но никто на ней не женился! И Анька решила принять кардинальные меры. Например, ультиматум.

– И что ты намерена делать?!

В общем, Аньке удалось умыкнуть генеральский пистолет, сунув ему в кобуру цилиндр какого-то непонятного предназначения, валявшийся у нее дома – больше ничто не подходило. Анька еще вчера задумалась, чем заменит оружие, перерыла весь дом, нашла этот цилиндр и сегодня запихнула ему в кобуру. То есть сам Вездеходов ничего не терял, а раньше Анька вешала мне лапшу на уши, предполагая, что я не одобрю ее действий.

– И дальше что? Ты считаешь, что его за потерю табельного оружия посадят? Ты уверена, кстати, что за это сажают? По-моему, просто строгача влепят, а то и замнут дело. Он ведь в ментовке не последний человек. А ты уже распланировала, как придешь под окна «Крестов» и крикнешь ему, что отдашь ствол, если он переедет к тебе, когда его выпустят? Аня, не много ли ты пьешь в последнее время? И на вены твои я бы тоже хотела взглянуть.

Анька опять посмотрела на меня взглядом Лисы Патрикеевны и сказала, как отрезала:

– Действовать будем по обстоятельствам. Какая возможность представится – ту и используем.

– Идиотка, – процедила я и подумала: «Бедный генерал! Попался на старости лет».

* * *

До Агнессы Геннадьевны мы добрались без всяких приключений. Дверь открыл Андрюша, с трудом стоявший на ногах, и уставился на нас круглыми глазами. По-моему, на этот раз он нисколько не притворялся (перед нами-то зачем?) и в самом деле или влил, или всадил в себя ударную дозу.

– Девки, вы, что ли?

Никак не узнал нас в первый момент? Или не сразу смог сфокусировать взгляд?

Заметив в Анькиной руке бутылку, протянул к ней дрожащие пальцы, но Анька предложила ему отвалить и вообще подвинуться в сторону, чтобы дать нам пройти в квартиру. Андрюша подвинулся и пригласил нас к столу, где он коротал время в компании с «девушкой» под названием «Финляндия». Мама куда-то вышла, и когда будет – неизвестно.

Переглянувшись, мы с Анькой поняли друг друга без слов и взяли Андрюшу в оборот, решив, что такой возможности нам может больше не представиться и то, что мы застали его одного, – подарок судьбы.

Анька вроде бы мгновенно протрезвела, я вообще была как стеклышко, и мы тут же спросили коллегу о его дальнейших планах.

– Девки, а вы чего думаете делать? – в ответ спросил Андрюша.

Из его дальнейших слов мы поняли, что Агнесса еще не приняла никакого решения и сейчас бегает по деловым встречам с «какими-то мужиками». Андрюшу это мало интересовало. Он полностью полагался на родительницу и свято в нее верил. Как мать скажет – так Андрюша и сделает.

– На похороны завтра пойдешь?

Андрюша удивленно вскинул голову. Я ожидала вопроса «На чьи?», но он задал несколько другой:

– Уже завтра?

И попросил оставить матери записку, где и когда надо быть, а то он может и не вспомнить утром, что ему сказали вечером.

– Ты знал, что Максимов собирался с тобой расстаться? – спросила Анька. – И что у тебя был последний концерт, когда его кокнули?

Ответом нам опять были удивленно вскинутые глаза. Андрюша не понимал, о чем идет речь.

Неужели мамочка не поставила сыночка в известность и взяла решение вопроса в свои руки? Не хотела расстраивать мальчика? Или Максимов не ставил такого ультиматума и Алик все придумал? Или что-то напутал? Или Максимов о чем-то договорился с Агнессой Геннадьевной позднее? Ну, например, она опять у него в ногах валялась или другие услуги ему оказала. Но я, откровенно говоря, плохо представляю, что Максимов мог бы позариться на Агнессу Геннадьевну как на женщину. Хотя если посмотреть на его Ритку… Агнесса Геннадьевна, несмотря на возраст, была во много раз привлекательнее. Это если не знать, какой у нее характер.

Наличие жены (теперь уже бывшей) Андрюша признал, как и то, что его мать спустила Татьяну с лестницы. Кто платил за операцию, Богданович не имел никакого понятия и этим не интересовался. Он вообще был обижен на Таньку за то, что она не желала с ним общаться после возвращения из клиники и посылала его каждый раз, когда он ей звонил, причем проявляла большие познания в анатомии человека и зоологии. Андрюша считал, что Таньку он осчастливил, женившись на ней. Ведь о таком сокровище мечтали тысячи (если не сотни тысяч) девчонок по всей стране. Но Танька своего счастья не оценила и теперь не желает даже разговаривать с Андрюшей.

– А во время последнего концерта твоя мама появлялась в комплексе? – уточнила я.

– Она всегда появляется, – растягивая слова, ответил Андрюша. – Будто вы не знаете, девки.

И он снова выпучил глаза, как жаба на пригорке, затем хлопнул очередную стопку «Финляндии» за наше с Анькой здоровье.

Мы переглянулись и явно подумали одно и то же: от Андрюши нет никакого толку.

– Слушай, а вчера вечером твоя мать дома была? – елейным голосочком спросила Анька.

Андрюша изобразил на физиономии мыслительный процесс, заявил, что вроде да, а может, и нет и что он не помнит, и предложил лучше выпить. Анька с ним выпила, а я воздержалась. Андрюша завел песню про то, что я его не уважаю. Я предложила ему заткнуться, и тогда наш солист полез целоваться. Терпеть не могу целоваться с пьяными мужиками, так что Андрюшу я оттолкнула, но он оказался сильнее. Анька была вынуждена вмешаться, в результате мы втроем повалились на пол, заодно свалив и столик с рюмками и водкой, остатки которой окропили ковер.

Как раз в этот момент в Андрюшину комнату вошла Агнесса Геннадьевна, проникновение которой в квартиру прошло неслышно за звоном рюмок, и замерла на пороге при виде трогательной сцены шведской тройки. То есть русской.

Агнесса Геннадьевна кратко выразилась по поводу наших с Анькой матерей и кинулась нас растаскивать. По всей вероятности, ей требовался только повод, чтобы сцепиться с Анькой, поскольку на меня она не обратила никакого внимания, предоставив в полное распоряжение Андрюши, воспылавшего ко мне страстью. Мне ничего не оставалось делать, как попробовать дотянуться до валявшейся поблизости пустой литровой бутылки водки. Получилось это со второй попытки, когда Андрюша уже почти справился с молнией у меня на джинсах, что ему ранее не удавалось: и из-за трясущихся рук, и из-за того, что я вертелась, как юла. В общем, он получил бутылкой по башке и обмяк, а я резвенько из-под него выбралась и рванула на помощь Аньке, катавшейся по полу вместе с Агнессой Геннадьевной, обмениваясь своими обычными комплиментами. Если бы я лично не знала дам, то решила бы, что портовые шлюхи не поделили клиента. Ну или две бомжихи бутылку самогонки.

Я стояла над ними с бутылкой в руке, раздумывая, как бы половчее врезать Агнессе, чтобы не задеть Аньку. Периодически приходилось отпрыгивать в сторону, чтобы они не смели меня массой своих пышных тел – Анька с Агнессой были в одной весовой категории, только моя подружка пользовалась диким успехом у мужчин, а Агнесса… Тоже когда-то пользовалась – судя по тому, что у нее было целых четыре официальных мужа. Просто на моих глазах Андрюшина мамочка романов не крутила, а сама я предпочитала держаться от нее подальше и, естественно, ее личной жизнью не интересовалась. Я сейчас подумала, что они с Анькой здорово похожи.

Наконец я изловчилась. Но мое движение заметила Агнесса Геннадьевна, как оказалось, обладавшая лучшей реакцией (да и в прошлых схватках, как правило, побеждала она), и подставила под удар Анькину голову. Подружка крякнула и отрубилась. Я взвыла от отчаяния.

Агнесса Геннадьевна резвенько поднялась на ноги, отряхнулась, поправила прическу, глянула на меня, потом на своего отрубившегося сынка и совершенно нормальным тоном предложила мне пройти на кухню и обсудить ряд моментов.

Челюсть моя поползла вниз.

– Настя, брось бутылку, поговорить надо. А эти пусть пока тут полежат. Им полезно.

Агнесса Геннадьевна развернулась и первой вышла из комнаты. Я склонилась над Анькой, проверила, дышит ли, секунду колебалась, прикидывая, что делать, потом решила принять предложение Агнессы, понимая, что возможности с ней поговорить может больше не представиться. Тем более что она сама предлагает. Анька меня поймет. Надеюсь. И простит.

Агнесса Геннадьевна уже выставила на кухонный стол две чашки и варила кофе.

– Присаживайся, Настя, – предложила она.

Я села.

После того как кофе был разлит, а Агнесса плюхнулась напротив меня со своей извечной «беломориной», она внимательно на меня посмотрела и перешла к сути дела:

– Я тут времени зря не теряла и кое с кем поговорила.

И мадам Богданович назвала фамилию известного всей стране продюсера. Я в очередной раз уронила челюсть, затем быстро взяла себя в руки и напомнила про контракты членов нашей группы с продюсерским центром «Максимов» и про то, что до окончания срока их действия остается восемь месяцев, даже восемь с половиной.

Агнесса Геннадьевна кивнула и заявила, что упомянутый господин берет на себя решение этого вопроса. Мы не будем терять восемь с половиной месяцев. Конкуренция сейчас огромная, нужно все время о себе напоминать, иначе публика быстро о нас забудет. На слуху и так слишком много фамилий. Нашу нишу тут же займет кто-то более прыткий.

– У тебя и у Андрея останется тот же процент, – продолжала Агнесса Геннадьевна. – У остальных будет меньше.

– Почему? – Я тут же приняла боевую стойку.

– Потому. Радоваться должна, что тебе то же самое предлагают, а не хуже. И мне спасибо сказать.

Я сказала, не желая пока портить с ней отношения. Я прекрасно понимала, что у Андрюши не может быть большего процента, чем у меня, а только равный или меньший. У ребят – может быть и меньше. В принципе основной солисткой являюсь я… И я – единственная женщина. Ладно, не буду утомлять читателей нашей «кухней».

– Когда у нас общее собрание? – спросила я.

– После похорон.

– Которых? – уточнила я, желая узнать ее реакцию.

Агнесса Геннадьевна посмотрела на меня удивленно. По-моему, удивление было искренним, однако не стоит забывать об ее актерских талантах.

– Ты о чем, Настя? – спросила она.

Я пояснила, не вдаваясь в детали. Теперь пришел черед Агнессиной челюсти ползти вниз, затем она произнесла парочку крепких выражений, резво вскочила и рванула к телефону звонить нашему потенциальному продюсеру. Смерть двух знакомых ей людей взволновала ее мало, вызвав лишь досаду, раздражение и негодование.

– Да, да, вы представляете? Срочно нужен новый гитарист. Может, объявите прослушивание? Или вначале встретимся, как и собирались, а потом уже и искать будем? Или мне заняться этим вопросом? Нет, в данную минуту у меня на примете никого нет… Но я могу заняться. Хорошо, так и договоримся. После всех похорон.

– Ты слышала? – спросила она, возвращаясь в кухню.

Я уточнила, в какой роли мадам Богданович видит себя в дальнейшем. Вопрос Агнессу нисколько не смутил, ее вообще ничто не может смутить, и она заявила, что собирается стать помощницей продюсера, о чем уже достигнута договоренность. Мне стало понятно, почему процент у ребят будет меньше.

– А балетмейстером не хотите себя попробовать? – спросила я с издевкой.

Ехидства в моем тоне Агнесса Геннадьевна не уловила, задумалась, потом кивнула, заявив, что может попробовать и это и что она прекрасно представляет, что нужно «этим кретинам». Под последним определением она явно имела в виду нашу публику. В своих возможностях мадам Богданович нисколько не сомневалась. И как только она еще не стала солисткой вместо меня? А то пели бы на пару с сыном. Например, в передаче «Аншлаг», или ее уже нет?

В этот момент из комнаты послышались нетвердые шаги и легкий стон. Я вскочила, чтобы встретить Аньку. Та выматерила меня, но дала проводить себя в ванную, где я помогла ей принять божеский вид, после чего препроводила ее в кухню. Агнесса Геннадьевна уже приготовила третью чашку и снова варила кофе.

При виде этой идиллической картины у Аньки возникло естественное желание запустить чашкой в Агнессу, что она и сделала. Агнесса, естественно, увернулась. Чашка ударилась о стену и грохнулась на пол, к моему великому удивлению, не разбившись.

Агнесса Геннадьевна подняла чашку, осмотрела со всех сторон и кивнула.

– А и вправду не разбилась, – сообщила она нам. – Я тут купила их недавно по рекламе. Утверждали, что небьющиеся. Вот только мне все недосуг было проверить. А так и проверили, и вы, Анна Станиславовна, пар выпустили. Всем хорошо.

Мы с Анькой не нашлись, что ответить. Агнесса Геннадьевна тем временем разлила кофе, опустилась на свое место и предложила мне ввести Аньку в курс дела. Я ввела.

– Что думаете, Анна Станиславовна? – спросила Агнесса. – Вы остаетесь на той же должности с тем же окладом. Если хотите, конечно.

– Хочет, – сказала я за Аньку и наступила ей на ногу.

– В таком случае на похоронах Алика и Юры я скажу вам о месте и времени собрания.

Мы с Анькой дружно кивнули.

В кухне нарисовался Андрюша, держащийся за стенку.

– Пошел вон! – рявкнула на него мать. – Спать немедленно!

– Мама, я… – пролепетал сынок.

– Спать!!! – рявкнула Агнесса Геннадьевна, вращая глазами, словно пытаясь сынка загипнотизировать. Чем-то она в этот момент напоминала Кашпировского.

Сынок предпочел молча удалиться. Мы с Анькой тоже решили откланяться.

– Вы на твоей машине, Настя? – уточнила Агнесса.

Я кивнула и последовала за Анькой.

Глава 8

23 ноября, вторник, вечер

Когда мы загрузились в «БМВ», Анька повернулась ко мне и призналась:

– Как мне хотелось ее убить!

– Верю, – бросила я, трогаясь с места, и предложила решить, что будем делать сами.

Оставить бразды правления Агнессе? Ведь в деньгах мы ничего не теряем. Пусть бегает, энергии ей не занимать.

– Но если это она совершила убийство? Или целых три?

Моральный аспект, конечно, нас здорово волновал. Погибли наши коллеги, с кем мы бок о бок работали почти три года. Разве можно простить их смерть? Любую смерть?

– Настюха, давай подождем до собрания, – предложила Анька. – Послушаем, что мужик скажет, что ребята скажут. А там видно будет. Все работать хотят и деньги зарабатывать. А Агнесса… Бог ей судья. А вдруг это не она? И, Настя, не наше дело – заниматься расследованием. Для этого милиция есть, им, кстати, за это деньги платят, в частности, из тех, что у нас же вычитают на налоги. Докажут, что Агнесса убила, – ну, значит, докажут. Успокойся. Главное: нас с тобой она, по крайней мере, убивать не собирается. Тебя-то уж точно. Без тебя «Кокосы» – это уже не «Кокосы». А значит, Агнессе выгодно, чтобы ты осталась жива и была на ее стороне.

– Но Максимов. Алик. Юрка…

– Мы им уже ничем помочь не сможем, – заметила Анька. – Надо жить дальше. Уж больно ты совестливая, подруга. Не в том мире живешь и не в то время.

Я молча пожала плечами, направляя машину к Анькиному дому.

– Настя, останови, я писать хочу, – вдруг сказала она.

– Тут до тебя пятнадцать минут ехать. Не дотерпишь, что ли?

– Нет, – огрызнулась Анька, хватаясь за живот. – Я у Агнессы лишней минуты оставаться не хотела, а надо было… Притормози, черт тебя дери! Вон там впереди арка какая-то.

Мне ничего не оставалось, как остановиться. Анька из машины выскочила, велев мне дожидаться ее у края тротуара и ни в коем случае не уезжать (да куда я уеду-то без нее?!), а сама рванула к арке и под ней скрылась. Двор за аркой был погружен во тьму – по крайней мере, та его часть, которую я видела.

Не прошло и двух минут, как справа от меня внезапно прозвучали выстрелы… Один, затем второй… И все смолкло. Прозвучали они как раз в том дворе, где скрылась Анька…

Что она там делает, мать ее за ногу?! Что эта идиотка еще придумала?!

Первым моим желанием было рвануть с места как можно быстрее, чтобы, не дай бог, не попасть под шальную пулю. Одна-то сегодня к моей великой радости пролетела мимо, даже не задев меня. Зачем же еще раз подставляться и испытывать судьбу? Но что там с Анькой?!

Может, пиротехнические презенты от китайских друзей? Мне во время спецэффектов на концертах всегда было несколько страшновато. Как взовьется к потолку фонтанчик из огней, так мне хочется в зал прыгнуть. Андрюша прыгал. Мне это было запрещено. Я только про себя поминала недобрым словом узкоглазых изобретателей.

Я прислушалась. Все стихло. Так это были выстрелы или как? Или они мне послышались? Похоже, я ошиблась. Просто какие-то хлопки. Я на нервах, тем более Анька с пистолетом. Да и в том ли дворе стреляли? А если это она стреляла? У нее могла крыша съехать? Или я слишком сильно дала ей бутылкой по голове? По крайней мере, никаких криков не раздавалось. И то слава богу.

Но что она там так долго? Что еще пришло в голову этой сумасшедшей?! Или мне давно пора бежать ей на помощь?

Внезапно дверцу у переднего пассажирского места резко дернули, в машину ввалился какой-то незнакомый мужик, подкравшийся тихой сапой (или я так погрузилась в свои мысли, что не следила за происходящим вокруг?), ткнул мне в бок настоящим пистолетом (ствол оказался длинным, гораздо длиннее, чем у вездеходовского пистолета) и процедил:

– Трогай!

Я в который уже раз за сегодняшний день «уронила» челюсть, потом пискнула, ствол ткнулся сильнее, я взвизгнула, мужик многозначительно прошипел на русском народном, так что мне ничего не оставалось делать, как последовать его приказу. Взгляд мужика из-под черной шапочки мне доверия не внушал.

Я глянула в зеркальце заднего вида, но Аньку не заметила, сердце кольнуло (подружка-то у меня одна!), я решилась и спросила у мужика через тридцать метров пути:

– А можно мы мою подругу подождем?

– Чего?! – рявкнул он, резко ко мне повернувшись, потом глухо застонал и откинулся на спинку сиденья.

Я посмотрела на него повнимательнее. Тыкал он в меня левой рукой, а правой держался за свой собственный бок. Бок был прострелен – судя по тому, что рука была в крови. Значит, я в самом деле слышала выстрелы? И эта сволочь могла выстрелить в Аньку? А она успела в него?! Надо Аньку спасать! А если она сейчас там кровью истекает?! Если он ее убил?! Тогда я…

Сжав волю в кулак, я притормозила у края тротуара, успев отъехать от изначального места парковки только метров сто пятьдесят.

– Я должна подождать подругу, – процедила я и повернулась к парню.

Ствол снова ткнулся в мой бок, только слабее, затем просто на моих глазах парень, пытавшийся что-то сказать, закатил глаза, снова издал стон – и отключился.

«А если он покойник?» – мелькнула мысль, и я невольно содрогнулась. Только покойника в машине мне и не хватает для полного счастья. А ведь зеркало у Аньки разбилось, не у меня. Только где сама Анька?!

Ну с парнем буду разбираться позднее, а пока я дала задний ход к тому месту, где должна была ждать подругу. В этот момент она как раз выпорхнула из-под арки, подлетела к тачке, открыла переднюю дверцу, увидела мужика, в общем, не очень удивилась и плюхнулась на заднее сиденье.

Я раскрыла рот и повернулась к подружке, но тут в отдалении прозвучал сигнал милицейской сирены. Нового приглашения рвануть с места мне не потребовалось.

В зеркальце заднего вида я могла наслаждаться зрелищем довольной Анькиной физиономии, а глянув вправо – лицезреть отрубившегося незнакомого мужика. Для меня тогда было важно, что подружка жива и здорова, если не брать в расчет состояние ее психики. Но с этим мы потом разберемся.

– Это кто такой? – поинтересовалась Анька через некоторое время.

– А я почем знаю, – буркнула я. Честно говоря, мои руки на руле еще немного тряслись.

– Так он же в твоей машине сидит, – заметила подружка, склонилась вперед, увидела пистолет, упавший между двумя сиденьями, присвистнула, затем подхватила его и опустила в сумку.

Анькины движения привели мужика в чувство, он попытался нашарить оружие, но у него ничего, естественно, не получилось, а Анька тем временем наклонилась вперед и сообщила громким шепотом:

– Я контрольный в голову сделала. Ты его недострелил.

Парень что-то крякнул – и снова потерял сознание, а я выдала такую тираду, что у меня самой уши чуть не свернулись в трубочки.

– Что ты там делала, дрянь?! – повернулась я к Аньке. Она мне многозначительно подмигнула, но я не могла успокоиться и вопила, возможно, просто потому, что мне требовалось выпустить пар: – Да я тут испсиховалась, пока ты по дворам шлялась! Тебе что, еще и пострелять захотелось?! Это ты ему бок продырявила?! Тебя-то, как я понимаю, ни одна пуля не возьмет! Как ведьму, которая поддается полному распаду только в огне.

Анька сообщила с самым серьезным видом, что можно использовать и заговоренную серебряную пулю.

– Но у него их, к сожалению, не оказалось, – я кивнула на так и не пришедшего в себя мужика.

А Анька внезапно разрыдалась. Ее просто трясло. Я опешила, притормозила и принялась успокаивать подружку. Она же, продолжая давиться слезами, рассказала мне, что случилось на самом деле.

Анька заскочила под арку в погруженный во мрак двор. Двор оказался проходным, и сколько их там следовало один за другим, неизвестно. Она забежала за какой-то выступ в первом, села, а когда собралась встать, в следующем дворе прогрохотали два выстрела. Затем какой-то мужик выбежал из того двора, держась за бок, и понесся под арку. Анька застыла на месте, потом очнулась – и рванула на улицу, но до нее не добежала: оказавшись под аркой, она увидела, как я трогаюсь с места. Куда делся мужик, она не поняла, рассмотреть его в машине не успела, да его и нельзя было увидеть: стекла у меня тонированные.

В общем, Анька испугалась не на шутку, меня помянула недобрым словом, но быстро сообразила, что я решила, будто стреляла она, разозлилась и уехала. Поскольку пробежавшего мужика Анька больше не видела, она решила, что он мог где-то притаиться со стороны улицы и ждать, не покажется ли кто-то из арки. Стать жертвой случайной пули Аньке не хотелось, так что она решила пройти через дворы.

– Так чего тебя обратно на улицу понесло? – спросила я, кося на мужика.

– Настя… там еще один лежал, – простонала Анька.

– То есть как? – ахнула я.

– Ну два же выстрела было! Вот один, – Анька кивнула на пассажира, – а второй во дворе валяется. Я и побежала назад на улицу! – Она шмыгнула носом. – Настя, я так обрадовалась, когда увидела, что ты задний ход дала! Ты не представляешь! Настюха! Спасибо, родная!

И она потянулась ко мне целоваться. Мужик в это время очнулся, Анька ему врезала, не церемонясь, он издал глухой звук и снова отрубился.

– Отвяжись от меня! – рявкнула я на Аньку. – Свалились оба на мою голову!

Тут я вспомнила про пистолет, вернее, пистолеты, опять повернулась к подружке, так и не нажав на газ, и суровым голосом поинтересовалась, зачем она прихватила ствол мужика. Для коллекции?

– Ты что, не понимаешь, что из него убийство совершено, если, как ты утверждаешь, там труп лежит? Куда ты намерена девать паленый ствол?

– Вездеходову отдам.

Я открыла рот, но произнести ничего не смогла, а Анька затараторила:

– Настя, я вездеходовский потеряла! Я не знаю где. Во дворе, наверное. Я не слышала, как он падал! Я же без трусов сидела, когда стрелять начали. Потом побежала. Сумка раскрылась. Но это я потом заметила, уже когда через дворы решила идти. Я хотела пистолет в руку взять для спокойствия. А его нет! Настя, я там ничего не соображала! И темно было. Я огляделась по-быстрому, но ничего не увидела. Как ты считаешь, может, вернуться и поискать?

– Идиотка! Кретинка! – рявкнула я. – А менты? Ты что, сирену не слышала?

– Да, правда… Нельзя возвращаться. Но я этот все-таки отдам Вездеходову, – Анька дотронулась до сумки. – Подсуну незаметно. Может, он пока и не обнаружил, что его собственный пропал.

– Ты и его за идиота считаешь? Думаешь, что он такой же кретин, как ты? Да этот пистолет другой марки! Или модели, или системы – я не знаю, что там у них.

Анька внимательно на меня посмотрела и уточнила, откуда это мне известно.

– Да мне вот он, – я кивнула на раненого, – им в бок тыкал! Ствол длинный. А у Вездеходова короткий был.

Анька достала пистолет из сумки (или это не пистолет, а как-то по-другому называется?), рассмотрела, кивнула в задумчивости, потом попробовала ствол – не откручивается ли, покачала головой и сказала:

– Ладно, не буду отдавать. Нам тоже может пригодиться. А Вездеходов со своим пусть сам разбирается. Я отпечатки пальцев дома стерла, если помнишь.

Чертыхнувшись, я наконец тронулась с места. До Анькиного дома было совсем недалеко.

– Если кто-то запомнил мою машину и менты меня допрашивать будут, – процедила я, – скажу, что мы останавливались, потому что ты захотела писать. А уж место сама будешь показывать.

– Ничего ты не скажешь, Настя, – заметила Анька. – И в ментовку меня закладывать не пойдешь. Я тебя что, не знаю, что ли? И кто тебя видел? И меня никто не видел. Не вздумай никому ничего говорить. Ехали домой от Агнессы, нигде не останавливались. Вообще не останавливались. Выстрелов не слышали, раненых мужиков не видели. Ты своего пассажира выкини в какую-нибудь канаву по дороге. И машину помыть не забудь, если он ее тебе кровью запачкал.

И она хохотнула.

А я опять засомневалась в ее психическом здоровье. Или она настолько пьяна? Или это шок?

– А серьезно, чего с мужиком будем делать? – спросила я, как только притормозила у ее парадного. – Аня, ты же понимаешь, что я не могу его выкинуть? Человек все-таки. И ранен…

– Мужик – твой, – заявила она, вылезая из машины. – Что хочешь, то и делай. Я свое мнение высказала.

И с этими словами Анька покинула мою машину, послала мне воздушный поцелуй и скрылась в своем подъезде.

Я посмотрела на пассажира. Он так и оставался без сознания. Его лицо вдруг показалось мне знакомым. Где-то я его видела. Или это я уже столько раз на него косилась, что он мне кажется знакомым? Откуда я могу его знать?

«Ну и вляпалась», – подумала я.

По крайней мере, парень дышал. Пока я размышляла, у него в кармане тренькнул сотовый. Парень не очнулся, а я вытащила трубку, нажала на нужную клавишу, но ничего произнести не успела. Вежливый мужской голос сообщал, в каком месте следует забрать двадцать пять тысяч долларов.

Я застыла на месте. Связь уже прервалась, а я все держала трубку в руке, потом отключила ее и сунула парню в карман. Он так и не очнулся.

Вообще-то за двадцать пять тысяч долларов я могу хотя бы доставить его до какого-то медицинского учреждения. Но что я там скажу? Ведь меня обязательно спросят, кто он такой и где я его взяла? Что я буду объяснять? Ведь вроде бы медицинские учреждения обязаны сообщать в милицию о лицах, поступивших с пулевыми ранениями. Общения с милицией мне за последние дни хватило на всю оставшуюся жизнь, только до настоящего момента меня ни в чем не подозревали, а если я появлюсь с этим типом… Я снова покосилась на него.

А он открыл глаза. И посмотрел в мои.

– Настя… – попробовал улыбнуться он, но это у него плохо получилось. – Вот и встретились…

– Лешка?! – закричала я.

Никуда, кроме, как к себе домой, я его доставить не могла.

* * *

В те годы, когда я пыталась пробиться на эстраду, я бралась за любую халтуру – пела на дискотеках и в ресторанах, часто за мизерные гонорары. Трое друзей – Антон, Федор и Лешка – регулярно посещали один небольшой ресторанчик, где я выступала два раза в неделю. Дни их посещений и моих выступлений часто совпадали. Или ребята специально стали приходить на меня?

Мы познакомились. Федор меня не принимал вообще. Для него словосочетание «ресторанная певица» равнялось слову «проститутка». Он и относился ко мне соответствующим образом. Антон же и Лешка проявили неподдельный интерес. Я выбрала Антона. Правда, вместе мы были недолго: я быстро поняла, что он смотрит на меня, как на новую игрушку, причем поющую. В общем, поиграл и бросил. Леша хотел занять его место, проявлял настойчивость, но я была тверда в своем намерении больше не связываться ни с кем из их компании.

Потом я узнала, что Леша застрелил Федора и отправился в места не столь отдаленные. У них троих (включая Антона) был какой-то общий бизнес. Фирма досталась Антону. Что с ним стало, я не знала, да это меня и не интересовало.

А Леша, значит, вышел и взялся за старое.

Но какого черта он сел в мою машину? И почему Аньку понесло именно в этот двор? C другой стороны, я сама притормозила перед аркой. Могла ведь в другом месте остановиться.

Или это судьба?

Тогда я отказала Леше, а теперь он снова встретился на моем пути…

Но в любом случае – я не могу ему не помочь. Раз уж он все-таки оказался в моей машине.

* * *

Ребенок, слава богу, уже спал, описывать, что было с мамой, я не буду.

– Ты что, еще и раненых мужиков на улицах подбирать будешь? – орала она. – В детстве ты всех дворовых собак и котов в дом тащила, теперь решила устроить дома отстойник для бандитов? И что мы с ним будем делать?

Ответа на этот вопрос я не знала, молилась только, чтобы Лешка не помер у меня на диване. Рана оказалась сквозной, слава богу, вытаскивать пулю не придется. Даже без медицинского образования я понимала, что никакие жизненно важные органы не задеты – пуля прошла сквозь мышцы, или мясо, или как там это называется. Вот только бы заражение не началось. Да и крови много вытекло. Кое-какие представления о первой помощи у нас с мамой были, она еще медицинскую энциклопедию притащила, так что рану (вернее, входное и выходное отверстия) мы обработали, только извели все имеющиеся в доме бинты.

– Сейчас я за ними съезжу, – заявила я.

– Сдурела, что ли? – заорала мама. – Ты на часы посмотри!

– Есть и круглосуточные аптеки, – заметила я. – А у нас в доме нет больше ни одного бинта. Лучше я сейчас это сделаю, ты сама знаешь, что мне утром не встать.

– Ты считаешь, что я буду у его постели дежурить? – рявкнула мама. – Ты его в дом притащила, ты им и занимайся. Хватит того, что я с твоим ребенком сижу.

– C кем? – послышался сонный голос Вадика, возникшего на пороге комнаты в пижаме.

– Вот разбудила ребенка своими воплями, – прошипела мама.

Насчет того, кто разбудил Вадика, у меня было другое мнение, но я сдержалась от его высказывания.

– Сынок, иди спать, – устало попросила я.

Но сын уже проследовал в гостиную и внимательнейшим образом изучал водворенного на диван перебинтованного мужика.

– Это кто? – повернулся он к нам.

– Твоя мама привезла тебе папу, – заявила бабушка, сверкая очами.

Вадик снова уставился на Лешку, который в тот момент открыл глаза. Заметив это, сын тут же спросил:

– А вы мой папа, да?

Лешка глазки закатил и снова нас покинул, а я развернулась и пошла к двери. Мама махнула рукой и занялась укладыванием Вадика. Я предполагала, что ей это с первой попытки не удастся.

Глава 9

Ночь с 23 на 24 ноября, со вторника на среду

Поскольку машину я оставила под окнами (как иначе было волочить раненого от стоянки, и так я с трудом справилась – Лешка-то оказался тяжелым), идти никуда не пришлось, я быстро прыгнула за руль и поехала в центр города, а если точнее – к Московскому вокзалу, где планировала совместить два мероприятия.

Машину поставила на Лиговском проспекте, прогулялась до угла с Невским, зашла в аптеку, работающую круглосуточно, прикупила бинтов, пластыря, еще каких-то лекарств, выписанных мамой из медицинской энциклопедии и справочника по лекарственным препаратам, а затем с замиранием сердца отправилась на Московский вокзал к камерам хранения. Мне почему-то все время казалось, что за мной следят, что всем встречным-поперечным интересно, куда я направляюсь в столь поздний час. Выглядела я на этот раз еще скромнее, чем в предыдущий выезд из дома (специально так оделась): черные джинсы, черная кожаная куртка не первой молодости, давно висевшая в шкафу, на голове – обычная вязаная шапочка непонятного цвета. Девочка-студентка, приехавшая в Питер получать знания и вот теперь по каким-то причинам отправляющаяся домой или только что оттуда вернувшаяся.

Пока я искала камеры хранения, обратила внимание на нескольких малолеток, тусующихся в этих местах. В последнее время в прессе промелькнуло несколько статей о детской и подростковой проституции, и Московский вокзал упоминался как одно из мест их обитания. Наверное, поэтому я и обратила на них внимание. Да и как было не обратить? Первый час ночи, а школьницы стоят кучками на вокзале, причем не в драных лохмотьях, а одетые вполне прилично, подобно мне, кстати, только ярко накрашенные, на мне же косметики не было вообще. Пара девчонок стояла с плейером, который они слушали, приложившись каждая к одному наушнику. Проходя мимо них, я поняла, что слушают они наш последний альбом, из-за которого мы раз десять переругались с Максимовым в пух и прах и я уже хлопала дверью, чтобы уйти из группы навсегда. Но осталась. И альбом получился классный. Все песни стали хитами. Не одна, не две, а все… Так приятно было. Прав оказался Леонид Борисович. Как всегда, прав.

А у девчонок на лицах было мечтательное выражение, в особенности когда мне подпевал Андрюша… Эх, дурочки, знали бы вы, кто сейчас проходит мимо вас… Правда, они, наверное, предпочли бы увидеть кого-то из наших мальчиков. Они же не знают, что к Андрюше еще Агнесса Геннадьевна прилагается.

Я проследовала к камере хранения, не обращая ни на кого внимания (хотя очень хотелось обернуться), набрала код (и как я только все запомнила? Но вообще-то память у меня великолепная – столько текстов приходится заучивать, причем очень быстро), открыла ячейку, удивилась, увидев внутри небольшую спортивную сумку с длинным ремнем, вынула ее, не заглядывая внутрь, опустила в прихваченную с собой. Честно говоря, я ожидала увидеть какой-то сверток. Хотя откуда я могла знать, во что упакуют деньги? И упакуют ли вообще.

Как только я отвернулась от ячейки, ко мне подскочил чумазый парнишка лет двенадцати на вид, с огромными синими глазищами и заканючил:

– Тетенька, дай десять рублей. Есть очень хочется. Дай, пожалуйста!

Я была сегодня очень добрая, поэтому сунула руку в карман куртки, нашла там две пятирублевые монеты и протянула парнишке, заметив, что до «тетеньки» я еще не доросла и предпочла бы какое-то другое обращение. Мальчишка ухмыльнулся и спросил:

– А еще денег дашь?

– А с чего бы это мне давать тебе деньги? – глянула я на него сверху вниз.

– Тогда скажу кое-что.

Заинтригованная (хотя, наверное, мне следовало убираться отсюда, пока по башке не дали), я запустила руку уже во внутренний карман и протянула парнишке десятку одной купюрой, затем вопросительно посмотрела на него.

– Пошли за мной, – шепотом сказал он. – Выведу.

Я удивилась.

– Ты что, не знаешь, что ли? За тобой следят. Только не оборачивайся и не смотри по сторонам. Быстро!

Почему-то я мальчишке поверила. Хотя, возможно, и не стоило, но он мне чем-то напомнил моего Вадика – такой же курносый, такой же светлый чуб. Просто Вадик через пару-тройку годочков. Ребенок-то у меня крупный.

И мы рванули.

Мальчишка знал вокзал и его окрестности как свои пять пальцев. Никогда бы не подумала, что тут столько закутков.

– А ты уверен, что за мной следят? – резко спросила я, когда мы перелезали через очередное препятствие. Мне их количество уже казалось перебором. Не к старшим ли сообщникам меня ведет пацан? Приглядел одинокую дуру, приперевшуюся на вокзал на ночь глядя. Или его специально подослали те, кто оставил деньги?

– Дура ты! Хочешь проверить? Ну, смотри.

И он изменил направление таким образом, что мы, проскочив в какую-то неприметную дверь, завернули за угол темного коридора и оказались в захламленной комнатенке, вход в которую находился в закутке. Догадаться о нем, не зная, что искать, пожалуй, было невозможно. Мы перескочили через какие-то тюки и придвинулись к грязному, сто лет не мытому окну. Свет внутрь попадал с улицы, от недалеко расположенного фонаря.

Мальчишка поманил меня пальцем. Я присоединилась к нему и выглянула в окно, к нему, правда, не приближаясь вплотную. Как раз под фонарем стояло двое парней вполне определенной наружности, в кожаных куртках-косухах и свободных черных штанах. Униформа известной категории лиц. Парни о чем-то переговаривались и жестикулировали.

– Вот эти, – прошептал пацан. – Они у камер хранения уже часа два тусуются. И смотрели только в один отсек. А когда ты пришла, так и застыли на месте. Как волки перед прыжком на добычу.

– А ты про волков откуда знаешь? – спросила я, не найдя ничего лучше.

– Так я деревенский, – пояснил мальчишка. – Но у нас жрать нечего. Мамка пьет, папка сидит. Меня домой несколько раз отправляли. А я опять сюда возвращаюсь. Чего мне дома-то делать?

Я заинтересовалась: зачем он сюда возвращается? Оказалось, что на вокзале у мальчишки есть несколько способов заработать деньги, здесь имеются теплые места, где можно выспаться, нет пьяной мамки и ее сожителей, гоняющихся за ним с ремнем – или вообще за чертями, которые почему-то их преследуют.

Мальчишку звали Колей, и было ему десять годков. Но Коля, мало того что выглядел старше своих лет, прошел уже такую школу жизни, что мне и в мои двадцать семь не снилась.

– А мне почему решил помочь? – спросила я.

Коля замолчал на мгновение, затем в отсветах фонаря с улицы, под которым так и стояли двое молодых людей, я заметила блеснувшие в уголках его глаз слезы, но он быстро с собой справился и заявил:

– Ты на сеструху мою похожа. Ее вот такие, – кивок в сторону улицы, – изнасиловали, и она повесилась. Я тебя как увидел… Ну все, думаю, Катька. Даже глаза закрыл. Потом открыл и вижу, как эти двое на тебя жадно уставились. Я к тебе и пошел, ну вроде как денег попросить. И ты добрая. Сразу дала. И сколько просил. Многие просто притворяются, что меня не замечают. Тсс! – Коля вдруг прижал палец к губам.

Парни направлялись к тому строению, в котором мы засели.

Коля схватил меня цепкими пальцами худой ручонки и рванул в угол комнаты, где стояло больше всего тюков.

– Помоги! – прошептал он.

Мы в четыре руки отодвинули пару огромных тюков (и что в них только хранится?), образовалось нечто типа норы. Коля меня подтолкнул, чтобы лезла первой, я полезла, он последовал за мной, затем снова потянул на себя ближайший к нам тюк, пытаясь закрыть дыру. Я ему помогла, хотя изнутри делать это было совсем неудобно. Но мы как-то справились. Потом затаились.

И услышали шаги…

Кто-то вошел в строение и направился по коридору, не завернув за наш угол. Затем послышался грохот – парень явно на что-то натолкнулся. За грохотом последовал трехэтажный мат. Второй парень помогал первому подняться. Шаги проследовали дальше по коридору и вскоре стали неслышны.

– Ну, убедилась? – прошептал Коля.

Мне все равно не верилось, что эти двое следили именно за мной. Хотя… Они явно ждали того, кто возьмет деньги из ячейки, – и этим человеком оказалась я. А потом я еще бросилась в бега, что подтвердило их подозрения. Или подтвердило… Ах, не все ли равно, что там подтвердилось? C большим количеством баксов ничего хорошее обычно не связано, не так ли?

– Они сюда вернутся? – прошептала я.

– Это у них надо спрашивать, – заметил Коля. – Вообще-то там есть выход на другую сторону. Ну если идти до конца коридора. А могут и вернуться и тут все обследовать. Хотя эту дверь еще поискать надо, если не знаешь. Но найти можно. Лучше посидеть пока. А тебе вообще куда?

Я сказала про машину на Лиговке.

– Выведу, – кивнул Коля. – Вот посидим тут немного, и выведу.

Минут через пятнадцать (хотя я могу и ошибаться во времени, так как сидели мы в кромешной тьме и на часы взглянуть не было никакой возможности) шаги и голоса послышались вновь.

Насколько я поняла, парни остановились как раз у поворота, за которым и находилась наша дверь. В тишине ночи и вдали от звуков вокзала (хотя мы все еще находились на его территории) их слова хорошо доносились до нас с Колей.

– Ушла, сука, – процедил один. – Если я этого чумазого еще раз увижу – уши отрежу.

Я в темноте почувствовала, как Коля улыбается, он даже издал легкий смешок – явно был уверен в том, что этим двум не удастся до него добраться.

Затем последовало обсуждение дальнейшего плана действий. Ребятки пришли к выводу, что им следует расспросить местную публику «про этого чумазого» и ловить его. Мой след, по их мнению, уже простыл. Также порадовало, что «шеф их придушит».

Минут через десять после того, как шаги молодцев заглохли, Коля зашевелился и предложил мне вылезать, что мы и сделали.

– Пошли, – позвал Коля.

Неведомыми цивилизованным людям тропами мы вылезли на Лиговский проспект, но не у Московского вокзала, а несколько дальше – ближе к Обводному каналу. Район там еще тот…

– Где твоя машина? – спросил Коля.

Я сказала.

– В другом месте, что ли, поставить не могла? – буркнул мальчишка.

– Ну откуда я могла знать?

– Должна была знать. Дура, что ли?

Я пожала плечами, но ничего не ответила. Коля повел меня дворами, и в конце концов мы вышли совсем недалеко от места парковки моей машины. Днем здесь часто негде приткнуть автомобиль, сейчас же, кроме моей «БМВ», стояли только видавшие виды «шестерка» и «копейка».

– Твоя которая? – спросил Коля, кивая на «Жигули».

Я показала на «БМВ». Пацан сказал слова, которые десятилетнему ребенку знать не положено. Пожалуй, он ими выражал восторг, хотя эти выражения могут служить для выплескивания всех эмоций, надо только ими умело пользоваться. У Коли в данном вопросе чувствовался большой опыт.

Мальчишка тем временем посмотрел на меня внимательно.

Я же щелкнула пультом сигнализации, взяла Колю за руку и потащила к машине, в которую и предложила ему загрузиться. Он не возражал. Для него прокатиться в «БМВ» было жизненно важным событием.

– А мы куда? – спросил он минут через десять езды, наверное, только придя в себя.

– Ко мне, – как само собой разумеющееся сказала я. – Не могу же я тебя оставить на вокзале.

Коля заявил, что вокзал – его дом родной. Я ответила, что никогда себе не прощу, если он из-за меня пострадает. Коля хохотнул, потом посмотрел на меня лукаво уголком глаза и спросил:

– У тебя любовник богатый, да? Тачку он подарил? И ты вместо него за бабками приехала? Вообще-то нечестно бабу вместо себя посылать. Я бы сам пошел.

Я на мгновение опешила, а потом уточнила, почему Коля решил, что я приехала за бабками.

– А за чем же еще? – как само собой разумеющееся сказал он. – Покажи сумочку-то?

Сумку мне показывать не хотелось – из разных соображений, но от моего желания больше ничего не зависело, так как юркий Коля уже проскользнул на заднее сиденье, куда я бросила сумку, и расстегивал молнию. При виде большого количества бинтов и лекарств он вначале удивился, потом спросил:

– А твой ранен, что ли?

– Ранен, – кивнула я.

– А, вот почему он сам не мог приехать, – понял Коля и продолжил осмотр. – Ну тогда ясно.

Я пыталась разглядеть в зеркальце заднего вида, что он там нашел (саму разбирало любопытство), но у меня ничего не получилось. Потом Коля присвистнул.

– Не свисти, а то денег не будет, – заметила я.

– Бабок тут надолго хватит, – ответил Коля, а потом задал еще один вопрос, заставивший меня резко нажать на тормоз: – А твой что, киллер?

Прежде чем ответить, я снова тронулась с места, завернула в какой-то узкий переулок, попавшийся по пути следования, и поставила машину у края тротуара, потом зажгла свет и повернулась назад.

– Почему ты решил, что он киллер? – уточнила я.

– А мина ему зачем?

– Что?! – взревела я.

Коля тем временем изучал некий пластиковый предмет, по форме напоминающий видеокассету.

– Израильская, – сообщил он.

– А это ты откуда взял?

– Написано, – и ткнул пальцем.

Оказалось, что у Коли имеются даже некие познания в иностранных языках. И подрывных устройствах. Я, пожалуй, не сообразила бы, что прихватила из ячейки. Пришлось бы Аньке консультироваться у Вездеходова или у кого-то из своих бывших поклонников. Или мне у майора Петрова. Не знаю, правда, какой был бы конечный результат консультации.

К мине также прикладывался пульт дистанционного управления.

– Ты смотри, только не нажми на него! – закричала я, в самом деле испугавшись.

– А ты думаешь, так сразу и сработает? – удивился мальчишка, страшно заинтересовавшийся найденным добром – мина с пультом для него оказалась гораздо важнее денег. Наверное, у моего Вадика были бы такие же приоритеты.

Я, честно говоря, не представляла, как это устройство работает, и знать этого не желала, но Коля высказал предположение, что для того, чтобы мина среагировала на сигнал с пульта, с ней следует произвести какие-то манипуляции. Коля, конечно, хотел проверить ее действие.

– Только не в моей машине, – твердо сказала я.

– На вокзале попробую, – как само собой разумеющееся, заявил он.

– Ты что, сдурел? Там столько людей! И жить где будешь?

Коля задумался, потом уточнил, что «мой» хотел взорвать. Я ответила, что понятия не имею и вообще даже представить не могла, что в сумке мина.

– А он тебе только про деньги сказал?

Я кивнула, а сама задумалась о том, кого я сегодня подобрала на улице… Вернее, кто сам сел ко мне в машину. Что представляет собой Леша? И что будет с мамой, когда я привезу в дом еще и Колю? Ведь я в самом деле собралась везти его к себе. Не могу же я оставить мальчишку на вокзале, чтобы он там пострадал от бандитов?

И вообще куда я вляпалась?!

Надо было просто выкинуть Лешу из машины! Сразу же! Пока я его не узнала. Или потом спросить, куда его отвезти. Есть у него друзья или как? Или киллеры у нас – люди одинокие и нелюдимые?

Но во всем виновата Анька. Ей, видишь ли, захотелось увести Вездеходова из семьи. C этого все и началось. И Анька, как всегда, выбрала самый оригинальный способ из всех возможных, и в результате страдаю я.

Я дала задний ход, вновь выехала на проспект и направила машину к родному дому.

– Мы куда едем? – уточнил Коля, продолжая вертеть мину в руках.

– Ко мне. Я же сказала. И, послушай, убери ты эту гадость подальше. А вдруг нечаянно рванет, а? Коля, мне неспокойно. Убери ее, пожалуйста. Или лучше выкини.

– Зачем добру пропадать? – удивился малец. – Эта мина больших денег стоит. И ты подумай, что твой с тобой сделает, если ты без мины приедешь?

Я заметила, что его как раз, возможно, и хотели взорвать, а мне с сыном погибать не хочется. Коля ответил, что если бы хотели взорвать, то пульт не приложили бы, и я была вынуждена согласиться. Затем Коля спросил про моего сына. Я ответила. Коля, как и следовало ожидать, в школу никогда не ходил, но умел и читать, и считать. Считать его научила жизнь, как – он сам не помнит, а читать – один бомж, проживающий на вокзале, «из ученых», как сказал мальчишка.

Я поставила машину на стоянку, надеясь, что сегодня ночью мне никуда больше не придется ехать. Коля взял сумку, заявив, что он – мужчина и ее понесет, и мы тронулись в направлении парадного. Кухонное окно у меня горело. Я догадывалась, что мама еще не ложилась. Возможно, стоило купить для нее сердечные капли.

* * *

Как и следовало ожидать, разразился очередной скандал, разбудивший Вадика. Сын выскочил в пижаме в коридор, страшно удивился появлению Коли и стал выяснять, кто это такой. Бабушка, естественно, завела песню про мою склонность подбирать на улице дворняг, бомжей и бандитов. Я рыкнула на сына, чтобы ложился спать (но куда там, ляжет он теперь, пожалуй), на маму – чтобы прекратила воспитательные речи, все равно толку от них никакого нет. Колю я отправила в ванную, выдав ему свою пижаму.

Пока он мылся, урча от удовольствия (интересно, когда он вообще мылся последний раз?), я вручила маме бинты (чтобы ее чем-то занять и чтобы она не увидела деньги и мину, хотя подозреваю, она не догадалась бы, что за пластиковый предмет я принесла в дом), сунула баксы к себе в шкаф, а сумку, извлеченную из камеры хранения с миной внутри, понесла в комнату к Леше. Там и обнаружила, что он в сознании.

Он услышал, как я вошла (свет был погашен), и прошептал:

– Где я?

Я включила ночник и посмотрела на его лицо. У него явно был жар: меня он не узнавал и не помнил, как оказался в моей квартире.

– Все будет в порядке, – сказала я. – Спи. Поправляйся.

Леша закрыл глаза.

Сумку я закинула за диван, на котором он лежал, вытащила раскладушку, поставила у противоположной стены, застелила, отправилась за Колей, сказала, где он будет спать, и попросила меня разбудить, если его соседу по комнате станет плохо. Пусть уж пацан отрабатывает свой ночлег.

Но Коля еще был голоден.

На кухню мы отправились вчетвером, мне тоже хотелось есть, Вадик решил составить нам компанию, а мама заявила, что ей надо выпить рюмку водки, иначе она не заснет. Я подумала и сказала, что присоединюсь к ней. Коля высказал такое же желание. У мамы поползла вниз челюсть, и я опять подумала, что надо было купить сердечных капель, и побольше, но когда заходила в аптеку, я же еще не знала, что найду Колю.

В общем, мы поужинали и выпили (мама закатила глазки при виде того, как Коля влил в себя рюмку водки). За трапезой он развлекал маму с Вадиком историей своей бурной жизни. У Вадика горели глаза, а мама была на грани обморока. Я понимала, что сын завтра в школу точно не пойдет – и не только потому, что не спал ночью.

Наконец мы разошлись спать.

Глава 10

24 ноября, среда, утро

Не знаю, как встала утром. Если бы не похороны Максимова, дрыхла бы до часу дня. Позвонила Аньке, чтобы она заехала за мной и желательно купила по пути цветы, так как я не успеваю собраться.

Анька приехала, выпучила глаза на Колю, уже носившегося по квартире на пару с Вадиком, затем я ей продемонстрировала раненого Лешу, у которого был сильный жар.

– Чего делать? – спросила я Аньку, не сообщая при маме, что раньше была с ним знакома. – В больницу-то его нельзя. Врачи же ментам сразу про огнестрельное капнут. И как я буду объяснять его появление? Анька, думай. Ты же у меня сообразительная. Есть у тебя какой-нибудь врач, которому доверять можно?

Мама тут же завела свою любимую песню. Анька ее знала, так что только кивала, потом подругу озарила мысль, и она уверенной поступью отправилась к телефону, набрала какой-то номер, спросила Венечку, пококетничала с ним пару минут, обрисовала ему суть дела (в смысле, что за ранение, как себя чувствует подстреленный сейчас), затем продиктовала мой адрес, пояснив, что ее не будет, только мама подруги, чьим мужиком и является раненый. Я очень удивилась, узнав о том, что это уже мой мужик, но с комментариями не встревала, а Вадика с его вопросами отослала к тете Ане, по-моему, лучше владеющей ситуацией, чем я. Услышав мои слова, Анька скорчила рожу, но еще немного пококетничала с Венечкой, а когда повесила трубку, прямо заявила мне:

– Готовь триста баксов, а лучше пятьсот на всякий случай, – потом повернулась к моей маме и тоненьким голосочком добавила: – Тетя Люда, тут мой знакомый приедет, Настиного мужика посмотрит…

– Он не мой мужик! – рявкнула я.

– Тогда как он может быть моим папой? – встрял Вадик.

Коля очень внимательно прислушивался к разговору, пытаясь вникнуть в суть, но, пожалуй, у него это не очень получалось. Он только и переводил взгляд с меня на Аньку, потом на мою маму, потом опять на меня.

– В общем, приедет врач, похожий на Карлсона, – заявила Анька. – Вы что, обе хотите, чтобы этот у вас тут подох? – И она кивнула в сторону гостиной. – Вы хоть подумайте, как от трупа избавляться будете? Опять меня призовете в помощницы? Лучше, наверное, его вылечить. Хотя кто знает…

И Анька вспомнила, как лечила одного своего любовника от импотенции, сопровождая его на приемы к другому своему любовнику – врачу-сексопатологу, а потом тот, кого лечили и вылечили, ушел к другой бабе.

– А вы уже избавлялись от каких-нибудь трупов? – встрял Коля.

– Свят, свят, свят! – мама перекрестилась, в ужасе глядя на мальчишку.

А он предложил свои услуги – если понадобится, заметив, что в наше время от трупа избавиться – раз плюнуть. Мама закатила глаза. Вадик очень заинтересовался, как, впрочем, и мы с Анькой.

– Проблему надо решать, когда она возникнет, – наставительным тоном заявил умудренный жизнью Коля и добавил: – Вы, тетки, не волнуйтесь. У вас теперь мужик в доме есть. Я помогу.

Мама с Анькой не сразу сообразили, кого он имел в виду под словом «мужик», а «мужик» тем временем посмотрел на меня и уточнил:

– Настя, так это не твой хахаль раненый валяется?

– Это мой папа, – сказал Вадик, которому страшно хотелось иметь отца.

– Не было зятя, и таких не надо, – рявкнула мать. – Настя вечно кого-то на улице подбирает.

– Когда мужик поправится, надо на него посмотреть, а там решим, что с ним делать. Я, может, его себе заберу, – заявила Анька.

– Это если я его отдам, – возразила я. – У тебя генерал есть. Кстати, он не прорезался?

Анька покачала головой.

– Тетя Аня, а почему вы в трауре? – словно впервые заметил Коля. Я пока была не одета.

Анька (которую мальчишка почему-то величал тетей, в то время как меня просто Настей) пояснила, что мы вообще-то должны ехать на похороны. И так уже опаздываем. По ходу дела рявкнула на меня, чтобы одевалась. Потом добавила, что лучше бы мы отправились на моей машине, но в любом случае, ей кажется, что к выносу тела мы опоздали, придется прямо в собор ехать. Я глянула на часы и рванула одеваться, Анька последовала за мной: ей требовалось помочь мне сделаться Шушей – ведь на похоронах явно будут пресса, поклонники и поклонницы нашей группы, и перед ними я должна быть в своем сценическом облике, ну только без полного боевого раскраса и цепей, конечно.

Мама последовала за нами: она никак не могла успокоиться после столь бурного развития событий. Анька решила, что ей лучше пока вывести маму из моей комнаты и поговорить с ней, чтобы дать мне спокойно одеться, а Анька уже подключится на заключительной фазе. Она инструктировала маму, Колю и Вадика насчет дяди доктора, который скоро должен приехать. Я лично считала, что в остающейся команде самый здравомыслящий – Коля, вот только больно уж ушлый пацаненок… Не опасно ли мне его тут оставлять?

Я вспомнила про баксы, сунула нос в пакет, вынула пять стодолларовых купюр, остальные рассовала по разным местам в комнате, а пятьсот долларов оставила на своем письменном столе.

Вскоре я была готова: черная длинная шерстяная юбка, черный свитер, украшенный маленькой брошью с брюликами (не могла я без ничего поехать), черный платок был уже готов, но его придется надевать на парик, закрыв им патлы во время передвижений по городу. Парик я нацепила сама, потом крикнула Аньку.

При виде меня в парике Коля застыл на пороге комнаты, куда тоже сунул нос.

– Ой! – сказал он, закрыл глаза, потом снова открыл.

– Не мучайся, – усмехнулась Анька. – Шуша это, Шуша. Видишь, к какому великому человеку ты в дом попал.

– Да с вами тут свихнешься, – выдал Коля, помолчал немного, потом посмотрел на Аньку: – А вы кто?

– Имиджмейкер. Знаешь, кто это?

Коля кивнул. Образованный был пацан. Анька как раз похвасталась, что Шуша – это творение ее рук и ума. Коля ее похвалил. Она зарделась. Вадик носился кругами, мешая Аньке делать из меня Шушу. Она периодически на него рявкала. Мама подпирала косяк, наблюдая за моим превращением и все время напоминая, чтобы я чем-то прикрыла голову, а то соседи, не дай бог, узнают.

– Настя, спой чего-нибудь, – попросил Коля.

– Некогда сейчас, – сказала я. – И я ведь не одна пою.

– Вечером споет, – повернула голову Анька. – В особенности если сюда еще кто-то из наших заявится. И я подпою.

– Не надо ваших кошачьих концертов! – замахала руками мама. – Мало нам тут гостей. И вообще, Настя, как ты собираешься объяснять появление раненого мужика у нас в доме?

Я заметила, что никому ничего объяснять не должна и наши ребята не имеют дурной привычки шастать по комнатам. Коля опять все внимательно слушал, пытаясь разобраться в сложных хитросплетениях моих отношений с окружающим миром. Похоже, не разобрался.

Вскоре мы с Анькой были готовы к ратным подвигам. Выглядели мы скромно, но стильно. По нашему внешнему виду сразу можно было понять, куда мы держим путь. Анька сгребла охапку цветов, ею закупленных и оставленных у меня в прихожей, и мы тронулись в путь, на прощание пожелав домашним особо за нас не переживать.

– Когда будете-то? – спросила вдогонку мама.

Я пожала плечами.

– Настя, не напивайся, – крикнула родительница на прощание.

– Я на машине.

– Тем более не пей, чтобы никуда не врезаться.

Послушать мою маму, так я просто алкоголичка. Что Коля подумает? И Леша, когда придет в чувство? Работая в ресторане, я вообще алкоголь не употребляла. Не могла же я петь пьяной? Да и сейчас перед концертом или записью я ни капли в рот не беру.

Глава 11

24 ноября, среда, день

– Так куда едем? – спросила я у Аньки, заводя машину.

Она глянула на часы, прикинула и решила:

– Давай сразу в собор. Хоть туда вовремя приедем. А на месте сориентируемся.

Так мы и сделали.

Движение регулировал представитель доблестного ГАИ, или как там они сейчас называются, меня он тут же признал, козырнул и машину пропустил. Я припарковалась в ряду других дорогих авто, прибывших тоже сразу к собору. Чего мелочиться с выносом тела?

Не успели мы с Анькой выйти из машины, как тут же были окружены толпой корреспондентов, желающих получить от меня какие-то комментарии по поводу всех постигших нашу группу несчастий. Я от комментариев воздержалась, представителям СМИ улыбалась, но не широко, как обычно, а скромно, чередуя улыбки скорбным выражением. Слезу выжать не удалось, хоть я и старалась.

– Кто-нибудь уже здесь? – спросила я.

– Драм. Приехал за десять минут до вас, – сообщили мне. – Прогуливается за собором. Воздухом дышит.

Я могла догадаться, как Славка сейчас страдает от похмельного синдрома. Тоже явно опоздал и решил ехать прямо сюда. Мудрая мысль.

– О, солист с мамой прибыли, – заметил кто-то из толпы корреспондентов.

Послышались сдавленные смешки, и часть репортеров нас с Анькой покинула, другая же часть последовала вместе с нами к собору, перед которым собралась целая толпа нищих. У них что, сарафанное радио работает? Все, к моему величайшему удивлению, знали, что я – Шуша.

Навстречу нам шел Славка. Меня он облобызал, как, впрочем, и Аньку, после чего мне страшно захотелось закусить, но закусить было нечем.

– Ну ты хорош, – только и сказала Анька.

Славка скривился и махнул рукой.

Мы втроем встали у стены собора в компании нескольких знакомых корреспондентов, перекидываясь фразами – в общем, все, что их интересовало, им было уже известно, оставалось только зафиксировать присутствующих на мероприятии да проследить, не будет ли какого скандала.

Вскоре на посыпанной песочком дорожке, ведущей к собору с проезжей части, появилась Агнесса Геннадьевна, как обычно, тянувшая на себе сыночка (интересно, сегодня он притворяется или в самом деле хорошенький?), окруженная толпой корреспондентов, не желавших пропустить такие кадры. Андрей, как обычно, передвигался с большим трудом. Агнесса Геннадьевна облачилась в черное, которое ей очень шло. Корреспондентам она улыбалась, но периодически изображала грусть. Слезу не выжала. Или она вообще не знает, что такое слезы?

Вместо приветствия Агнесса Геннадьевна спросила:

– Настя, порошков не осталось? Или у тебя, Слава? Черт побери, у нас все закончились.

Аньку она даже взглядом не удостоила. Та от Агнессы Геннадьевны тоже демонстративно отвернулась, что не осталось незамеченным репортерами. Славик ответил, что в Германии мы давно не были, а сам он сегодня с утра лечился пивом, что советует сделать и Андрюше.

– Чтобы все по новой понеслось? – рявкнула Агнесса Геннадьевна. – И потом, он сегодня на поминках добавит. А тут еще Алик с Юркой. Их хоть вместе хоронят или по отдельности? Если каждый день будут похороны, вы же все сопьетесь.

– Не надо обобщать, – не сдержалась Анька. – Мы с Настей, например, не пьем и тем более не напиваемся, и это вам известно. Так что алкоголизм и белая горячка уж нам-то, по крайней мере, не грозят, как некоторым. И вообще, мы не собираемся на поминки. Пусть там только родственники будут. И вам с Андрюшей там делать нечего. Вам в особенности.

Агнесса Геннадьевна быстро прислонила сынка к стене собора и грудью пошла на Аньку. Мне ничего не оставалось, как прыгнуть между ними.

– Не забывайте, где вы находитесь! – прошипела я.

Агнесса с Анькой с трудом сдержались, чтобы в очередной раз не вцепиться друг другу в волосы, а надо мной летали молнии: обе были выше меня. Славка пришел на помощь и оттащил Агнессу, напомнив, что сын в ней нуждается. Я подхватила под руки Аньку. Наше очередное представление, естественно, было запечатлено на пленку.

Как я поняла, Агнессе Геннадьевне тоже не удалось поднять Андрюшу к выносу тела.

Я, Анька и Славка встали на некотором удалении от Агнессы с сыночком и стали ждать появления траурной процессии, которая не замедлила нарисоваться в самом скором времени.

Мы отошли в сторонку, потом присоединились к второй группе провожающих, следовавшей прямо за родственниками.

Из «Кокосов» в морг успел только Женька.

Но в первый момент я не могла понять, кто идет рядом с ним.

Юльку я не узнала: она была в парике и с другим макияжем.

– Анька, – прошептала я, – смотри!

И показала на Юльку. Но Анька увидела ее еще до меня, и выражение лица подружки меня поразило. На нем было написано полнейшее удивление, потом появилось осознание чего-то.

– Я сейчас, – буркнула Анька, отделилась от процессии и рванула к знакомым репортерам.

О чем она с ними шушукалась, я, естественно, слышать не могла и вскоре потеряла ее из виду.

Анька во время всей церемонии отпевания так и не смогла ко мне протиснуться. А я стояла со свечкой, искоса бросая взгляды на свое окружение. Не знаю, что я хотела прочитать на их лицах, но так ничего и не прочла.

Аньку я увидела при выходе из собора – и опять с теми же репортерами. Последовали вспышки. По-моему, подруга руководила съемками. Я от процессии отделилась и попыталась присоединиться к Аньке. Но ей было не до меня.

– Потом все объясню, – буркнула она. – Не привлекай внимания. И машину лучше тут оставь. Дуй в автобус с родственниками.

Поняв, что у Аньки есть какая-то вполне конкретная цель и ей сейчас некогда говорить, я вернулась в группу прощающихся и загрузилась в первый автобус, в котором сидели родственники и члены нашей группы сопровождения. Славка плюхнулся рядом со мной. Сбоку сидели Женька с Юлькой. Агнесса Геннадьевна, втащившая Андрюшу в тот же автобус, попросила выделить им место впереди (как матери с ребенком), потому что сынка укачивает. «Интересно, а она попросит остановить автобус, чтобы Андрюша отлил?» – хотелось спросить мне.

Я видела, что Анька проследовала в автобус с репортерами.

– Настюх, выпить ничего нет? – спросил Славка. – Ты фляжку с собой не прихватила?

Я покачала головой.

– Тебе не стыдно? – прошипела со злостью Юлька, сидевшая через проход от Славки и все слышавшая. – Мало того что и так с бодуна, так еще…

– Юля, помолчи, пожалуйста, – одернул ее Женька, до этого смотревший в окно, а тут повернувшийся к нам. Выглядел он усталым.

Меня, откровенно говоря, поразил не только преображенный Юлькин вид, но и то, что она по-настоящему ревела: глаза были красные и припухли.

Но она не утихомирилась и продолжала укорять Славку.

– Девушка, нельзя ли потише? – попросила одна из родственниц Максимова.

Женька опять попросил жену угомониться. Юлька явно не собиралась молчать, но тут подключилась я, не в силах более сдерживаться. Юлька бросила на меня полный ненависти взгляд, но заткнулась.

– Чего это с ней? – прошептал мне в ухо Славка.

Я пожала плечами, а сама подумала, что Максимов, как мы с Анькой и подозревали, в самом деле проводил с Юлькой работу в постели. А если она в него влюбилась? Хотя я не могла представить Юльку влюбленной. Но с другой стороны, ведь в Женьку она в свое время была влюблена и вышла за него замуж, несмотря на протесты своих родителей и отсутствие у него ленинградской прописки.

На кладбище ничего интересного не произошло, если не считать появления милиционера, похожего на Рональда Кумана, чей стол вечно пустовал в кабинете Петрова и Санидзе. Или этот мужик все время работает, так сказать, на выездах? Не исключаю, что на похоронах были и другие представители доблестных органов, но разглядеть кого-то в такой толпе было весьма проблематично, да я ведь и не всех знала. Подозреваю, что большинство присутствующих появилось здесь, чтобы посмотреть на членов знаменитой группы вживую. Ну что ж, эта возможность им предоставлена. Мне пришлось многократно поработать авторучкой. У Андрюши со Славкой тряслись руки.

Анька опять пропадала с репортерами. Что ж она такое задумала?

После предания тела земле я подошла к Ритке Максимовой и выразила ей свои соболезнования. Риткино лицо было скрыто густой вуалью, но я успела заметить, что глаза у нее совсем сухие. Или она уже все слезы выплакала? Долго разговаривать с ней возможности не было: за мной стояла очередь.

Я отошла, снова поискала глазами Аньку, не нашла ее, решила, что девочка она большая, сама доберется до дома, подхватила Славку, поймала тачку до собора, где оставила свою машину. Потом мы в нее загрузились, по пути я остановилась, чтобы Славка купил пива, доставила его домой, где передала его с рук на руки матери, и отправилась к себе, чтобы снять маскарадный костюм.

Дома меня ждал сюрприз в образе генерала Вездеходова, восседавшего при полном параде на кухне с моей мамой и распивающего чай.

Глава 12

24 ноября, среда, день

– Здравствуйте, – сказала я, не найдя ничего лучше, да ведь в любом случае следовало поздороваться. А дальше будем слушать, что скажет генерал. Как его зовут-то хоть? Анька-то в своих рассказах величала его или по фамилии, или по званию. Она вообще редко называла мужиков по имени – и в разговорах со мной, и с ними. В последнем случае она, как правило, использовала всяких котиков, зайчиков и прочих животных. Интересно, с каким представителем фауны у Аньки ассоциировался Вездеходов? Или она звала его Винни Пухом, на которого он в самом деле был похож?

Мама спросила, буду ли я обедать. Я кивнула. Дело вообще-то близилось к ужину, но у меня еще маковой росинки во рту не было: я редко завтракаю (и не хочется, как правило, и некогда), основной жор у меня ночью.

Мама стала хлопотать у плиты, явно не желая нас покидать. Ей скучно, так что ее интересуют абсолютно все новости и все происходящие в моей жизни события. Она попросила рассказать про похороны. Я вкратце поведала. Генерал слушал внимательно, то и дело кивая.

– А Анна Станиславовна там была? – уточнил он.

Теперь пришел мой черед кивнуть. Мама сказала, что уже говорила Вездеходову о появлении Аньки утром и нашем с ней совместном отбытии. Как и о нашем вчерашнем выезде в гости.

– А где сейчас Анна Станиславовна? – задал вопрос Вездеходов.

– Спросите что-нибудь полегче, – вздохнула я.

– Настя, вы – ее лучшая подруга. Если вы не знаете, где Аннушка, то кому же знать?

– Только черту, – усмехнулась я.

Генерал Вездеходов вертел в руках чашку, явно не решаясь приступить к волновавшему его вопросу. То и дело он косил взглядом в сторону мамы. Тяжело мужику, подумала я, но помогать ему не собиралась. C одной стороны, мне было его немного жаль (как и всех мужчин, попавшихся Аньке в лапы), а с другой – сам виноват: он человек взрослый, должен контролировать свои поступки, не терять голову при виде пышного женского тела и тем более не терять табельное оружие. Я предполагала, что генерал пожаловал именно по этому поводу.

Вездеходов уже почти решился, по крайней мере, открыл рот, когда в кухню просунулась Колина голова (чистая и подстриженная, как я успела заметить по прибытии) и произнесла тоненьким ласковым голоском:

– Мама, можно тебя на минуточку?

Я не сразу поняла, что Коля обращается ко мне, потом сообразила, резвенько вскочила и покинула кухню, успев заметить удивленный взгляд мамы.

Дверь в кухню я прикрыла и последовала за Колей, который тащил меня за руку в гостиную.

Наш больной лежал с открытыми глазами. У него на кровати сидел Вадик и поил Лешу морсом, явно сваренным мамой.

– Он тебя звал, – сообщил «сынок», кивая на раненого.

– Врач был? – спросила я на всякий случай шепотом.

Мальчишки кивнули. Леша внимательно рассматривал меня, а вид у него был очень нездоровый.

– Посидите-ка в своей комнате, – сказала я мальчишкам, имея в виду спальню сына.

– А можно мы останемся? – спросили они в два голоса.

– Мне нужно поговорить с дядей, потом я предоставлю его в полное ваше распоряжение.

На губах Леши мелькнула легкая улыбка. Мальчишки комнату нехотя покинули.

– Так, давай быстро, – сказала я Леше, даже не садясь. – А то на кухне ментовский генерал сидит. Не надо бы ему знать, что ты тут валяешься.

Леша удивленно округлил глаза, но так и не вымолвил ни слова. Или он меня в Шушином облике не узнает? Или принимает за видение и сейчас опять отключится?

– Поговорим вечером, когда уйдет генерал, – продолжала я. – Сейчас вопросы есть? Только быстро.

Леша продолжал меня разглядывать. А я сняла парик – мне стало жарко. Он изобразил вымученную улыбку. Слава богу, глазоньки из орбит не полезли.

– Ты поправляйся, – сказала я мягким тоном. – А говорить будем потом.

В этот момент я услышала, что дверь кухни раскрылась и раздались шаги Вездеходова. Чего ему там не сидится?

А генерал решил меня найти, чтобы поговорить с глазу на глаз. Нашел он меня опять не одну и выпучился на лежащего на кровати больного, правда, Леша был прикрыт одеялом и было не видно, что он ранен. В гостиной тут же нарисовались мальчишки.

– У нас папа болеет, – сообщил генералу Коля.

– Э… – протянул Вездеходов. – Здравствуйте.

Леша тоже поздоровался, правда, изображая умирающего.

– Папа, тебе лучше? – подал голос Вадик, направляясь к кровати. – Тебе принести еще морсу?

– Спасибо, – прохрипел Леша, не сводя глаз с Вездеходова. – Я лучше посплю. Температура еще не спала.

– Так, давайте все из комнаты, – я тут же взяла быка за рога. – Пусть папа отдыхает и поправляется. Забыли, что ли, как вам плохо, когда у вас температура?

Я обняла мальчишек за плечи и, бросив взгляд через плечо на «папу», вывела всех в коридор, плотно закрыв дверь в гостиную.

– Настя, – проблеял Вездеходов, следовавший за нами, – можно с вами поговорить?

– Пойдемте, – и я потащила генерала в свою спальню, где усадила в кресло, а сама села напротив и внимательно на него посмотрела.

Генерал опять не мог решиться.

Я поинтересовалась его именем-отчеством. Вездеходов оказался Степаном Петровичем.

– Настя, – Вездеходов наконец приступил к делу, – я навел о вас кое-какие справки.

Я вопросительно вскинула бровь.

– Да нет, просто узнал, что вы… собой представляете. Все, с кем я говорил, сказали, что вы – человек трезвомыслящий, уравновешенный и… В общем, нормальный. Не идиотка, как… Простите. Я, наверное, несу чушь.

– Да нет, что вы, – спокойным тоном заметила я.

Генерал опять замялся. Я же его внимательно разглядывала. Мужик казался мне вполне приличным. Даже когда я его раньше видела по телевизору, генерал создавал у меня благоприятное впечатление. Да и Винни Пух мне всегда нравился. Я любила и сказку, и мультфильмы. Я испытывала к генералу симпатию и жалость. Ну не смог устоять перед Анькиными прелестями, свалившимися на него в таком количестве, а теперь вот влип… Но помогать я ему не стану: себе может дороже обойтись.

– Так в чем дело? – Я решила немного подбодрить Степана Петровича. – Вы хотели со мной поговорить о Максимове?

– Нет… Тогда я не пришел бы к вам домой… Ну… В общем, как мне сказали, что вы – ближайшая и единственная подруга Аннушки… И… Она вам что-нибудь говорила?

– В смысле?

– Ну… О нас с ней.

Я напомнила, что мы с генералом встретились у Аньки дома еще вчера, причем подружка вышла открывать дверь далеко не в монашеском одеянии. Напомнила и про знакомство Вездеходова с Анькой, состоявшееся в моей гримерной как раз после убийства Максимова. Заметила, что у меня есть глаза и уши, так что необходимости мне что-то говорить у Аньки не было.

– Я не об этом, – махнул рукой генерал. – Она вам случайно не сказала… что собирается со мной делать?

Я удивленно вскинула брови. А про себя подумала, что конкретных Анькиных целей не знает никто, возможно, и она сама еще не определилась окончательно.

– Настя, в общем… у нее остался мой пистолет.

Меня интересовало, почему он решил, что пистолет именно у Аньки. Откровенно говоря, мне хотелось послушать его версию. Что он понял?

Как сказал Вездеходов, Анна Станиславовна забрала оружие в тайне от Степана Петровича и обещала посадить его за убийство (версии в общем и целом сходились).

– Мало ли что она могла вам обещать, – махнула рукой я. – Вы что, не знаете, что нельзя верить женским обещаниям? Вы с ней поругались, наверное? И она вам в гневе это и выдала? Не берите в голову.

Правда, в глубине души я придерживалась совсем другого мнения и уже подумывала, что мне следует еще раз поговорить с Анькой и отобрать у нее второй пистолет, чтобы не натворила дел. И вообще, что она вчера учудила в том дворе, у которого мы останавливались и где в мою машину сел Леша? Что там произошло на самом деле?! Сегодня буду пытать нашего «папочку».

– Настя! Из моего пистолета убит один известный в городе бандит. В старой части Питера, – Вездеходов назвал адрес, который мне ни о чем не говорил, но я предполагала, что это тот самый дом, у которого Леша забрался ко мне в машину, – улицу-то я знала. – Было сделано два выстрела – в грудь и в голову. Причиной смерти послужил второй. Из моего пистолета. Хотя в принципе потерпевший бы все равно умер от потери крови. Спасти после ранения в грудь его можно было, если бы его сразу доставили на операционный стол. Но… не в этом суть. Причина смерти – ранение в голову. После него смерть наступила мгновенно. В руке у бандита найден пистолет, из которого был произведен один выстрел. Мой пистолет валялся рядом. Мне позвонил знакомый эксперт…

– А тот выстрел, что в грудь? – непроизвольно спросила я. – Он из какого пистолета?

– Из другого. Нигде не зарегистрированного. И тот пистолет пока не найден.

– У вас алиби есть? – задала я вопрос, который, наверное, задавать не следовало.

Как раз во время убийства (временной промежуток определил патологоанатом) Вездеходов находился у Анькиной квартиры, пасся на лестничной площадке, ожидая возвращения милой.

Когда генерал понял, что пистолета нет, и догадался, где его оставил, он решил поехать к Аньке. А уходя, поругался с женой, не поверившей, что он на работу. Вездеходов позвонил Аньке из машины, дома ее не застал, решил подождать у подъезда. На улице было холодно, в машине сидеть надоело, а у Аньки подъезд теплый, отапливаемый, так что генерал через некоторое время пошел к квартире и устроился на батарее. К сожалению, никто не может подтвердить, что он там находился.

– Вы ее дождались? – уточнила я.

Степан Петрович дождался. Анька при виде генерала выразила бурную радость, решив, что он все-таки ушел к ней из семьи, но потом, выяснив, зачем он пришел, разгневалась. В квартире устроила скандал, а потом облила генерала своими духами.

Бедолаге ничего не оставалось делать, как ретироваться. Дома его тоже встретили не очень ласково. Вездеходов дотронулся до шишки в левой височной области, скрытой густой шевелюрой. Я невольно спросила:

– Скалкой?

Вообще-то я на эту шишку до этого момента внимания не обратила, ну если бы волосы в крови были, тогда да, а так… А шевелюра у генерала в самом деле густая.

– Хрустальной вазой, – уныло улыбнулся генерал и продолжил рассказ.

Сегодня с утра у него начались неприятности на работе. Слава богу, коллеги не верят, что Вездеходов среди ночи отправился стреляться с бандитом в каком-то глухом дворе, но рапорт-то писать надо. И о пропаже табельного оружия Вездеходов сразу не сообщил. В общем, у него сейчас крупные неприятности и дома, и на службе. А причиной неприятностей была моя подружка.

– Что вы хотите от меня?

– Скажите, ваша подруга могла убить человека? И куда вы вчера ездили?

– Бандита в глухом дворе? Да что бы она там делала?

– Ответьте, пожалуйста, на мои вопросы, Настя, – потребовал Вездеходов несколько другим тоном. Ментовским, я бы сказала.

– Я считаю, что нет, не смогла бы, – заявила я, честно глядя ему в глаза. Я говорю не под протокол, ничего насчет дачи ложных показаний не подписывала, а эту дуреху надо выгораживать – что бы она там ни натворила. Ведь Анька – моя лучшая подруга… А от второго пистолета она избавится… если уже не избавилась.

Взгляд у Вездеходова изменился на волчий. Теперь передо мной сидел жесткий профессионал, причем поставленный в такие условия, когда ему нужно отмывать свое доброе имя. Если вообще не бороться за свою свободу.

– C Антоновым Антоном Константиновичем вы знакомы, Анастасия Михайловна? – спросил Вездеходов.

Я не могла сдержать возглас удивления: вчера встретила Лешу, сегодня меня спрашивают про Антона, с которым у меня шесть лет назад был недолгий роман. Неужели Леша вчера Антона?..

– Вижу, что знакомы. Так вот, вчера в известном вам дворе был убит именно он. Вашей подругой. Из моего пистолета. Или это вы постарались?

Я сидела, открыв рот, и не могла вымолвить ни слова. Судорожно пыталась думать. Анька что, никого другого для контрольного выстрела в голову не могла подыскать? И вообще, какого черта… Правда, третьего выстрела я вчера не слышала… С другой стороны, я же немного отъехала. Интересно, выстрел был бы слышен, если бы Анька приставила пистолет ко лбу Антона? У Вездеходова об этом не спросишь. Но неужели она такая дура? Или в самом деле у нее крыша потекла? Я не считала ее способной на убийство. Ту Аньку, которую я знала.

– Настя, – опять мягким тоном обратился ко мне Вездеходов. Кнут и пряник? Известная тактика? – Настя, вы понимаете, в какой ситуации оказались? Вернее, оказались вы и я. Благодаря стараниям вашей подруги и… моей любовницы. На этот раз мы с вами находимся по одну сторону баррикад. Мы можем помочь друг другу. Иначе… Подозрение вполне может пасть на вас.

– Но зачем мне убивать Антона?! Я его не видела… почти шесть лет! Да и встречались мы… всего ничего.

«И почему я вообще призналась, что с ним знакома? Не могла сдержать эмоции?»

– Это вы не мне объясняйте, – заметил Вездеходов.

Я глубоко вздохнула. Ну и вляпалась. Час от часу не легче. И Лешу сдать мне совесть не позволяет. Хотя если я ничего не скажу сейчас, мне могут приписать соучастие. Только этого еще не хватало! И мина так и лежит у меня дома…

– Настя, – словно издалека донесся до меня голос Вездеходова, – расскажите, пожалуйста, как все произошло на самом деле. Тогда я вам помогу. Вам и себе. Где и когда вы вчера встретились с Анной? Куда ездили? Что она вам говорила? Настя, сейчас мы разговариваем у вас дома, с глазу на глаз, не под протокол. Я знаю, что пистолет остался у Аннушки. Соседи слышали выстрел у нее в квартире. И я же заходил туда вечером. У меня прекрасная зрительная память. Аннушка зря старалась убедить меня в том, что зеркала в шкафу не было. Было. И два маленьких осколочка так и остались на полу.

Что ему говорить? Надо выгораживать себя. Надо выгораживать Аньку. Сдать Лешку? Но это подло. Вначале следовало бы выслушать, что он сам скажет. Я не могу сдать раненого, которому предоставила кров. Но если он шесть лет назад убил Федора… А теперь Антона…

– Настя, у вас семья, дети, подумайте о них. Неужели Анна вам дороже ваших детей?

– Пистолет был, – вздохнула я, глядя в глаза Вездеходову. Вадик и своя свобода перевесили.

И начала рассказывать про несложившуюся Анькину личную жизнь и про естественное желание ее уладить. Но я твердо стояла на версии, что она пистолет потеряла.

Я сказала, что Аньке страшно захотелось писать и я не могу точно назвать место, где мы останавливались. Пока она сидела за углом, прогрохотали выстрелы. Анька бросилась бежать и где-то по ходу потеряла пистолет. Уже у меня в машине она поняла, что сумка раскрыта.

Возможно, убийца увидел – или услышал, – как у Аньки выпало оружие. Он же мог прятаться в подъезде или за каким-то выступом? Я сама во дворе не была, так что не знаю. Но там было темно – хоть глаз коли.

А Анька испугалась. И побежала, не разбирая дороги.

Но она не могла хладнокровно подойти к лежащему на земле человеку и выстрелить в голову. Не могла, и все!

Правда, я подумала (но не сказала Вездеходову), что выстрел у Аньки мог опять получиться случайно. Предположим, она в самом деле решила пройти дворами и для собственного успокоения взяла в руку пистолет. А потом увидела мужика. Склонилась над ним. И случайно выстрелила. Как дома в зеркало. А я выстрел не слышала, потому что уже отъехала. И мысли у меня были заняты другим – мне в бок стволом тыкали. Я вообще была в шоке. И ведь во дворе грохот не такой, как в комнате? И зеркало там не сыпалось. Хлопок, наверное, какой-то… Два первые я услышала, да и то сомневалась: выстрелы – не выстрелы или презенты китайских друзей?

А Анька выстрелила, пистолет бросила (или он сам выпал у нее из руки) и рванула назад на улицу. Тут как раз я дала задний ход.

– Но то, что она сделала, – сумасшествие! Человек в здравом уме никогда бы не совершил подобное! Это же надо додуматься – выкрасть пистолет! И потом его потерять и не заметить! – заорал Вездеходов. – Она что, считает, что я теперь навсегда останусь в ее объятиях? Да я проклял тот день, когда ее впервые увидел!

Вездеходов резко оборвал крик, посмотрел на свои руки, потом поднял на меня глаза и уточнил:

– Настя, а вы не думаете, что это ваша подруга убила Максимова?

Были моменты, когда у меня мелькала такая мысль, но теперь она сформировалась довольно четко. Сил у Аньки хватило бы. Смелости тоже. C Максимовым они в общем-то никогда не ладили. Был ли конкретный повод? Так ведь Анька могла мне ничего не сказать… И она на протяжении всего концерта находилась за кулисами… Мало ли что она видела Алика с Юркой и Женьку, выходящих из-за поворота. Если, конечно, вообще видела. Надо будет этот вопрос у Женьки уточнить – в смысле, откуда он там выходил. Да и убить Максимова Анька могла после начала второго отделения, а не во время антракта, как я почему-то решила. Менты-то вроде склоняются к мысли, что его кокнули, когда уже концерт начался снова.

Но могла ли она убить Алика и Юрку? Зачем? Или они что-то видели? И ведь ботинок, отпечатавшийся в луже крови Алика, был сорок второго размера, как у Аньки…

Но я не могла обвинять подружку, не будучи уверенной в ее вине.

– Да, пистолет у вас она прихватила и случайно из него выстрелила в квартире, когда вертела в руках. Попала в зеркало. Оно разбилось. Но она не могла убить Антона! И зачем? – Я встретилась взглядом со Степаном Петровичем.

Вездеходов расспросил меня про историю моих взаимоотношений с Антоном, потом поинтересовался моим мужем, как он назвал Лешу.

– Без комментариев, – сказала я.

– То есть?

Коля словно подслушивал, потому что в этот момент в дверь легонько постучали и просунулась его голова.

– Мама, ты, может, пойдешь поешь? А то бабушка все разогрела, остынет. Дяденька генерал, пусть мама поест, а то она голодная.

Я вопросительно глянула на Вездеходова.

– А папа спит? – спросил он у Коли.

– Да нет вроде.

– Пойду-ка я побеседую с папой. Пока мама обедает.

Я подумала и решила, что мне необходимо составить Вездеходову компанию, чтобы хотя бы быть в курсе того, что скажет мой постоялец. Я заявила генералу, что должна покормить больного мужа и что он может разговаривать с ним одновременно.

– Коля, неси еду к папе в комнату.

– Хорошо, я так и скажу бабушке.

C этими словами ушлый мальчонка нас покинул, и в следующий раз мы встретились с ним и Вадиком уже в гостиной. Детки крутились под ногами. Генерал попросил их выйти, к просьбе присоединилась я, украдкой подмигнув Коле. Вадик с «братом» изобразили недовольство, но из комнаты вышли, а я стала поить Лешку куриным бульоном, не забывая прихлебывать сама. Степан Петрович от приема пищи отказался.

Он не стал терять времени даром и спросил, знает ли господин болящий, в какую нехорошую историю я попала. Леша сделал удивленные глаза и покосился на меня укоризненно. А генерал выдал все про Аньку (я иногда вставляла реплики, чтобы Леше было понятнее), про то, что в Антона Константиновича, можно сказать, моего бывшего, стреляли из того пистолета, что был у Аньки, как доказала баллистическая экспертиза, и именно этот выстрел послужил причиной смерти.

– Настя стрелять не могла, – заявил Леша. – Если вы ее подозреваете.

И он сообщил генералу, что мы с ним вчера вечером были вместе – как раз в то время, когда произошло убийство. Так что муж может подтвердить мое алиби.

– Я не о Настином алиби! Что вы мне тут лапшу на уши вешаете? Я же видел вас троих вчера, когда вы к Анькиному дому подъехали. Настина «БМВ», она за рулем, ты – на переднем сиденье, Анька сзади. Ее вы высадили и куда-то поехали. Сюда?

– Да, – сказала я.

– А вы, молодой человек, по жизни чем вообще занимаетесь? – грозно уставился Вездеходов на моего постояльца.

Леша не успел ответить: в дверь позвонили.

Я рванула открывать.

На пороге стояла Анька с пакетом фотографий в руках.

При виде Вездеходова ее лицо изменилось. Степан Петрович тоже в долгу не остался, и они долго и упорно орали друг на друга. Я втолкнула Аньку в квартиру, чтобы соседи не сбежались и не позвонили в «ноль-один», потому что так можно орать только при пожаре.

Я решила временно оставить бывших любовничков одних в прихожей для выяснения отношений, цыкнула на детей, которые сами предпочли удалиться в комнату Вадика, мама спряталась в кухне, а я юркнула к Леше, желая воспользоваться возможностью хоть что-то от него узнать.

– Быстро, кто ты такой и во что меня втянул? Выкладывай, если хочешь, чтобы я и дальше тебе помогала.

Леша посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. На лбу у него выступила испарина, я видела, что ему плохо.

– Леша, это ты убил Антона?

Он еще помолчал, а потом выдал:

– Сволочь был твой Антон. Он убил моего лучшего друга. И подставил меня. Я вместо него пять лет отсидел за преступление, которого не совершал.

В этот момент дверь в комнату распахнулась. На пороге стояли раскрасневшиеся и разъяренные Анька с Вездеходовым.

– Так, давайте разбираться все вместе, – заявил Степан Петрович. – Сообщнички.

Глава 13

24 ноября, среда, день

Мне пришлось плотно закрыть дверь в гостиную: я считала, что детям и маме незачем слушать то, о чем мы будем говорить. Правда, детки опять скорчили недовольные физиономии, а я им втихаря подмигнула. Коля подмигнул мне в ответ.

Я села на диван, на котором возлежал Леша, генерал с Анькой устроились на стульях. Честно говоря, я считала, что генералу полностью доверять нельзя: не уверена, что мы с ним все-таки по одну сторону баррикад. Мент – он ведь всегда мент, заложит своим коллегам – и будут у меня друзья в полосочку. А таковых иметь не хотелось. И небо в клеточку видеть я тоже не жаждала. Да и Аньку надо было выгораживать. Зря, наверное, я открыла рот перед генералом. Правильно ведь говорят: слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Но Вездеходов знал, на что давить…

C Лешей вопрос также был спорный. Приличные люди вечерами по улицам с пистолетами не бегают, в чужие машины не запрыгивают и водителям (в особенности женского пола) в бок стволами не тычут. Но он все-таки ранен, а мне, как русской бабе, мужика жалко, я не могу предать человека, которому предоставила кров. Может ли он предать меня, я не знала. Время покажет. Но глаза у Леши хорошие… Понравились мне его глаза. И деткам он понравился, а это кое-что да значит.

– Так, поехали, – заявил Вездеходов, взяв инициативу в свои руки. – Что ты сделала с моим пистолетом, Анна?

Она всхлипнула, обычно у нее это очень убедительно получалось. Не то что у меня.

– Украли, – сообщила подружка.

Я чуть не поперхнулась, но решила временно помолчать и послушать, что она еще скажет. Леша даже немного приподнялся на локтях, но потом снова откинулся на подушки. Вид у него теперь был не только нездоровый, но и прибалдевший.

– Кто? Где? Когда? – заорал Вездеходов, выпучив глаза.

Я попросила его говорить тона на три ниже, чтобы соседи опять же не позвонили в «ноль-один», а также одновременно и в «ноль-два», и в «ноль-три» и в МЧС, но генерал не обращал на меня никакого внимания, а только смотрел на Аньку.

– Так, давай, все по порядку, – велел он ей, чуть-чуть успокоившись.

Заливаясь слезами, Анька выдала, что пистолет прихватила – по известным генералу причинам.

– Так ты уйдешь от своей пилы? – с надеждой посмотрела она на Степана Петровича, пуская по щекам очередной водопад слез.

– Аня! – взвыл Вездеходов.

Тут подружка бросилась генералу на шею, погладила по голове, обнаружила шишку, схватилась за сердце (это у нее тоже всегда хорошо получается) и прошептала:

– Это твоя пила? Скалкой?

– Хрустальной вазой, – поправил Аньку, как и меня, Вездеходов.

– А потом пожалела вазу? Ну ничего, Степа, тебя я пожалею. Степашенька! – заворковала Анька, затем посмотрела на него серьезно. – А ты помнишь, что у меня в доме нет ни одной хрустальной вазы? Да если бы и были, я бы их ради тебя выкинула!

– Отсутствие ваз в доме – это, конечно, большой плюс, – внезапно подал голос Леша. – Я бы тоже предпочел жену без ваз. И скалок.

Я, честно говоря, не поняла, шутит он или как – у меня-то вазы (и хрусталь, и стекло) имелись в большом количестве, и все они в данный момент были заполнены цветами, подаренными мне во время последнего концерта.

А Анька продолжала расписывать генералу свои достоинства.

Но на того вдруг снизошло озарение (о чем можно было судить по изменившемуся выражению его лица), и он с довольно ехидной физиономией заявил:

– Меняю твои драгоценности на твою свободу.

– Чего? – опешила Анька.

– Рассказывай все, как было. Может, я и помогу тебе. И драгоценности отдам, чтобы тебе на адвоката хватило.

Я уставилась на генерала. Леша, по-моему, вообще не понимал, о чем речь. Я, откровенно говоря, тоже.

После речи Вездеходова Анька чуть не потеряла сознание. Я уже думала бежать за нашатырем и валидолом в придачу.

У Анькиной бабушки было много старинных драгоценностей. Подружке с детства говорилось, что это ее наследство. Драгоценности многократно демонстрировались, еще девочкой Аньке давали их примерить. После бабушкиной смерти Анька часть нашла, а часть не отыскала до сих пор и очень сокрушалась по этому поводу. В настоящее время она проживала именно в той квартире, где умерли и бабушка, и дедушка. О том, что кое-что пропало невесть куда, мне доводилось слышать много раз. Я даже помогала Аньке в очередной раз перерыть квартиру: она просила меня взглянуть свежим глазом, но и я ничего не нашла.

Когда Анька вытащила пистолет Вездеходова из кобуры, вместо него она засунула туда некий предмет цилиндрической формы, примерно подошедший по весу – чтобы генерал не сразу заподозрил пропажу. Цилиндр валялся в доме столько времени, сколько Анька там жила, и она никак не могла определить его назначения, а вскрыть его ей не удавалось.

Это удалось Вездеходову, вернее, одному его подчиненному, поскольку генерал вначале решил, что цилиндр может быть взрывным устройством, и позвал специалиста по этим делам – чтобы ненароком не взорваться. Внутри оказалось несколько колец.

– Где мои драгоценности, ты, сука?! – взревела Анька и бросила на Вездеходова, выпустив когти. В общем, каждая женщина действует наиболее приемлемым для нее способом: кто – хрустальной вазой, кто – скалкой, а кто и тем, чем матушка-природа одарила. Ногти у Аньки были крепкие и оставляли глубокие царапины, которые долго не заживают – о чем я знала, наблюдая заживление следов на лице Агнессы Геннадьевны. Или в Аньке столько яду?

Поскольку генералу одному было с ней справиться не под силу, я приняла деятельное участие в оттаскивании Аньки от его шеи и в ее увещевании, чтобы мы вместе конструктивно обсудили решение проблемы. Ведь мы все заинтересованы в благополучном исходе дела, не так ли?

Я сбегала на кухню, принесла Аньке воды, потом завернула в большую комнату, достала из бара коньяк и вернулась с четырьмя стаканами. Мы все выпили – Леша с моей помощью. Генерал потирал свое горло и косился на тяжело дышащую Аньку. Пожалуй, он все-таки смотрел на ее вздымающуюся грудь, как, впрочем, и Леша. Все вы, мужики, одинаковые, подумала я, с грустью кинув взгляд на свои «прыщики».

– Итак, Анна Станиславовна, когда желаете получить назад свои драгоценности? – вопросил Вездеходов. Глаза его нехорошо прищурились, но, по-моему, он был доволен: нашел, чем давить на Аньку. – Я – человек честный. И не вор, как некоторые.

Подружка на мгновение задумалась, поток слез прекратился (это у Аньки тоже обычно хорошо получалось – могла зареветь и остановиться в любой момент), и она спросила генерала с самым серьезным видом:

– А на другой пистолет поменяешь? Мои драгоценности на другой пистолет?

Леша поперхнулся: наверное, он многое помнил из вчерашних событий, хотя часть времени и пребывал в отключке.

Генерал вякнул что-то неопределенное, потом внимательно посмотрел на нас всех и уточнил, что все-таки Анька сделала с его табельным оружием.

– Не знаю, – заявила она (как можно не знать?!), – но думаю, что его прихватила Агнесса.

Тут уже я издала нечленораздельный звук и выпучила глаза. Генерал посмотрел на меня и попросил объяснений уже у моей скромной персоны. Пожалуй, на меня он рассчитывал больше и считал, что я пока нахожусь в здравом уме – не зря же сегодня приехал ко мне без приглашения? Но я смотрела на Аньку.

– Так Агнесса у тебя…? – спросила я, сама ничего не понимая. Так она бросила или не бросила пистолет рядом с Антоновым? В то, что она его просто потеряла, я еще могла поверить. В то, что выстрелила человеку в голову – нет.

– Видимо. Больше-то некому. Пистолет был в сумке. Сумку я у Агнессы оставила на тумбочке у вешалки. Ну на той, где перчатки лежат, помнишь, Настя?

Я кивнула.

– А потом, когда мы уходили, я в сумку не заглядывала и даже губы не красила. Я только хотела побыстрее смотаться от Агнессы и даже не пописала на дорожку, как обычно делаю. А когда пистолет мне понадобился, его в сумке не оказалось! Я вначале подумала, что не слышала, как он упал. А потом решила, что должна была услышать. Он бы лязгнул, правда? Ну или я не знаю, как этот звук описать. Во дворе же асфальт. А металл об асфальт… Услышала бы. А я не услышала. Но пистолета в сумке не оказалось. Значит, его сперла Агнесса. Больше некому. Эта сука!

– Аня, но он же не пушинка! – рявкнул Вездеходов. – Ты по весу должна была сообразить, что в сумке его нет! Ты же сама мне свой цилиндр в кобуру сунула, чтобы я не сразу обнаружил его отсутствие!

– Ты знаешь, сколько всего у меня в сумке лежит? – зыркнула на генерала Анька, встала, вышла в прихожую и вернулась со своей вместительной сумищей, где постоянно носила используемые в ее работе принадлежности.

Анька высыпала ее содержимое на небольшой столик, стоявший у окна. Глаза у Вездеходова полезли на лоб, как, впрочем, и у Леши, не знавшего рода Анькиных занятий.

– М-да, – только и изрек генерал.

Он постоял в задумчивости, потом уточнил у Аньки, не могла ли она потерять пистолет где-нибудь в другом месте.

– Больше негде. Я сумку нигде не открывала. Если бы выпал – я бы услышала. Агнесса его взяла, я теперь в этом не сомневаюсь.

Я молчала, задумавшись. Я не видела пистолета в Анькиных руках, когда она вылетела из моей машины перед тем злосчастным двором. В сумку ее, конечно, не заглядывала. Возможно, его не было в самом деле.

Но тогда каким образом пуля из генеральского оружия оказалась в голове Антона? Агнесса Геннадьевна, что ли, приехала на то же место и ее выпустила? Ни за что не поверю. Я считаю, что Анька случайно нажала на курок и пуля вошла в голову Антону, а Анька пистолет в ужасе бросила.

Но вслух я ничего не сказала: не закладывать же менту лучшую подругу, пусть и… убийцу. Не могла я это сделать, и все тут. Хотя я уже и так натрепала лишнего… Пусть сами разбираются. Генерал тоже хорош. Да и, насколько я поняла, он пока не собирается на нее наручники надевать. Возможно, он уже придумал какую-то схему, чтобы отвертеться от служебного расследования. Я же не знаю их ментовскую кухню. Правда, я считала, что генералу было выгоднее найти истинного преступника, раскрыть убийство (даже целых четыре), а тогда ему и потеря табельного оружия спишется или ее на преступника повесят, как кражу. По идее генералу нужно свалить на Аньку четыре убийства, но явно не хочется. Вешать не хочется. Он все время косит на пышный Анькин бюст. Да и коллеги его видели (или догадались), как он «проводил работу» со свидетельницей. Теперь он будет говорить, что таким образом раскрывал преступление. И еще благодарность получит? Или поощрение? Вообще-то генерал мне сволочью не казался. Кстати, а как сейчас в ментовке с аморалкой? Или те времена уже прошли?

Анька тем временем препиралась с Вездеходовым, я же снова подумала об убийстве Максимова. Анька или Агнесса Геннадьевна? А если Агнесса в самом деле прихватила пистолет из ее сумки? Да, она выходила в коридор, пока я сидела на кухне. Например, звонить. Да, она первой вышла из Андрюшиной комнаты, в которой мы устроили потасовку. И сколько времени она находилась в своей квартире, пока мы катались по полу? Мы же не слышали, как она пришла. Могла заглянуть к Аньке в сумку. Потом мы с подругой закрывались в ванной. За это время Агнесса Геннадьевна тоже вполне могла наведаться к ее сумке – из разных соображений. Может, надеялась прихватить что-то для изменения внешности. Или… засунуть туда шило?! Чтобы перевести все стрелки на мою подружку.

Но оставался еще и Андрюша…

Вот он-то как раз скорее мог прихватить пистолет в коридоре. Мы втроем сидели на кухне, мать его выставила, квартира у них большая, он там где-то ходил шатаясь. Вполне мог залезть в сумку – хотя бы из тех соображений, чтобы устроить какую-нибудь подлянку. Но опять же, каким образом пуля из табельного оружия Вездеходова оказалась в голове Антона?! Андрюша, что ли, трясущимися руками стрелял? Мне как раз вспомнился рассказ его отчима Владислава Михайловича о том, как четырехлетний пасынок был готов на все, только бы дали подержать в руках пистолет. Вот и подержал…

– Настя! – вернула меня к действительности Анька.

– Пистолет мог взять Андрей, – выдала я вслух.

Подружка открыла рот, закрыла, по ее глазам я видела, что она судорожно соображает, потом кивнула.

Вездеходов попросил ввести его в курс дела относительно Андрюши и его мамы. Мы ввели, поведав про нашу последнюю встречу. По-моему, у Леши, слушавшего нас лежа, снова начала подниматься температура. Не знаю уж, рад он был или не рад, что сдуру сел ко мне в машину. Правда, выбора у него не было. Я одна там стояла.

– То есть ваша Агнесса Геннадьевна вполне могла прикончить Максимова, потом этих Алика с Юриком, затем прихватить мой пистолет из твоей сумки, – сделал вывод генерал. – Это все укладывается в схему. Но зачем она выстрелила в голову Антону Антонову? Это вы мне можете объяснить? Она с ним была знакома? Знала, где его искать? У нее вчера с ним была назначена встреча? Какого черта ей понадобилось в него стрелять?

Анька вдруг спросила, когда нашли тело Антонова. Оказалось, что сегодня утром кто-то из собачников, выведших своих любимцев на прогулку.

Я невольно вспомнила про милицейскую сирену, которую мы вчера слышали и из-за которой так быстро рванули с места. А если это была не милицейская? Или милиция ехала совсем по другому адресу? Они что, всегда включают сирену, когда спешат по вызову? Теперь я вообще не была ни в чем уверена.

– По-моему, за нами ехала какая-то машина, – медленно произнесла Анька и посмотрела на Лешу. – Тебе так не показалось?

К моему удивлению, он кивнул и заявил, что он тоже так вчера подумал, только не придал этому факту значения, но он видел одну и ту же машину в зеркальце заднего вида. Я молилась лишь о том, чтобы Вездеходов не заметил моего удивления, правда, я быстро привела лицо в норму. Они что, сговорились с Анькой? Хотя когда… Или Леша соображает не хуже подружки? Ведь, если Степан Петрович видел нас троих в машине, Леше тоже надо что-то врать? Вот он и старается, поняв, что с Анькой ему скорее по пути, чем с ментовским генералом. Хорошо хоть Степан Петрович не заметил, что Леша был в бессознательном состоянии и машина слежения могла привидеться ему в бреду, но сейчас мой постоялец говорил вполне уверенно. Анька ему подпевала. А если в самом деле они оба что-то видели? Леша – когда выбегал из двора с простреленным боком, а Анька – когда выглядывала из-под арки. Или по дороге? Мне тогда было не до того, чтобы приглядываться к «хвостам», да и мысли о них даже не промелькнуло.

– Настя, а вы ничего не видели? – уточнил генерал.

– Когда я за рулем, то слежу только за дорогой и не обращаю внимания на следующие за мной машины, – сказала я. – Не знаю. Может, была машина, может, нет.

– Была, была, – продолжала стрекотать Анька. – Я теперь в этом абсолютно уверена. И по-моему, даже «девятка». А Агнесса ведь у нас на «девятке» рассекает? И стоит она всегда у нее под окнами.

Леша встрял, заметив, что ему также показалось, что или «восьмерка», или «девятка». Ну как сговорились с Анькой!

– Но какого черта вашу Агнессу понесло в тот двор?!

– Я писать выходила, – потупилась Анька. – Ребята, подтвердите.

Мы дружно кивнули, и я честно посмотрела в глаза Вездеходову.

– А Агнесса пошла проверить, что я там делаю. Ну и нашла мужика и из природной подлости выпустила ему пулю в башку. Меня она хотела подставить, неужели тебе не ясно?! Она думала, что пистолет – мой.

– Где ты писала?! – рявкнул в ответ генерал.

– А я что, помню? – посмотрела на него Анька, невинно хлопая ресницами и колыхая грудью. – Я Насте сказала: «Остановись где-нибудь», и мы стали место выглядывать. Арку какую-то увидели. Я еще Лешу просила со мной сходить. Он на шухере стоял в арке, во двор не заходил, а я за уголок дома зашла. Там темно было, я ничего не видела. Хоть глаз коли. Если бы труп там лежал или даже два, я бы не заметила, ну если бы только наступила. Но, слава богу, не наступила. – И Анька перекрестилась с видом праведной христианки.

Леша тут же подтвердил, что было очень темно и он тоже ничего не видел.

– А где была та «восьмерка» или «девятка», пока вы под арку ходили? – уточнил Вездеходов.

Анька пожала плечами. Леша сказал, что машина вполне могла стоять в ряду других железных коней, припаркованных вдоль края тротуара. Я заявила, что тоже ничего не видела, что соответствовало действительности.

– И дальше что? – спросил Вездеходов.

– Меня отвезли домой, о чем ты знаешь, а ребята к себе поехали, – сказала Анька. – Леша уже тогда плохо себя чувствовал, а сегодня вот совсем свалился.

Леша закивал. Я сидела с невозмутимым видом.

– А Агнесса Геннадьевна, по вашей версии, зашла в тот двор, нашла там Антонова с простреленной грудью и добавила ему еще один выстрел в голову?

– Да, – кивнула Анька. – Чтобы меня подставить. Ну она, конечно, не могла знать, что там труп лежит, то есть раненый. Наверное, она просто решила заглянуть в тот двор и выяснить, что я там делаю – и ей повезло. Неужели ты не понимаешь, Степа, что эта сука меня подставляет? Сколько раз можно повторять? Свалить на меня четыре убийства. Да она на все что угодно пойдет! Ты эту тварь не знаешь!

Анька еще минут десять пораспространялась о стервозности Агнессы. По-моему, Вездеходов Аньке не особо верил, я бы на его место тоже. Версия казалась бредовой даже мне, чего уж говорить о генерале милиции. Леша иногда украдкой поглядывал на меня. Этот-то, интересно, что думает? Пожалуй, Леше нужно снять с себя подозрение, в особенности если он только что сидел за убийство, и, раз мы его выгораживаем, он в ответ готов выгораживать нас. Ему выгодно помогать нам на данном этапе, но что будет дальше? Как бы убийство Антонова не было повешено на меня! Вот этого я должна избежать любым путем. Но что я могу для этого сделать? Эх, скорее бы убрался Вездеходов и мы могли поговорить без него.

Я считала, что на самом деле Леша выстрелил в грудь Антонову (что там у них за разборки – другой вопрос), тот выстрелил в него (в какой последовательности стреляли, я не знала и это значения не имеет), Анька поперлась в тот двор, увидела валявшегося на асфальте мужика и случайно выстрелила ему в голову.

Но бросила бы она пистолет? Да, она там, конечно, струхнула. Зная Аньку, я считаю, что она пожалела бы оставить пистолет рядом с трупом, тем более она не исключала, что оружие придется использовать вновь. Интересно, Анькина жадность пересилит страх? В машине пересилила – когда она прихватила выпавший из Лехиной руки пистолет с длинным стволом. И опустила в сумку. Куда она его дела? Ведь у ее квартиры ждал Вездеходов, а машину я нигде больше не останавливала, саму тачку осмотрела (на предмет кровавых пятен), так что оружие бы обнаружила, тем более что потом я везла ушлого Колю, крутящегося на заднем сиденье, где раньше сидела Анька. На Колю, я считала, можно положиться, и если он пистолета не нашел, то Анька у меня его не оставляла. Или она понесла ствол домой, а там Вездеходов ее сумку не проверил и она после его ухода оружие куда-то запрятала? И пистолет до сих пор лежит-полеживает в ее квартире? Так ей тогда туда надо срочно когти рвать, пистолет перепрятывать. Ведь генерал вполне может направить в ее квартиру своих коллег с обыском или лично заявиться уже официально. Отпечатки пальцев Анька хоть с оружия стерла?

Или она спрятала его за пределами квартиры?

В версию об Агнессе Геннадьевне я не верила.

Генерал тем временем спросил у меня разрешения позвонить и отправился в коридор, предварительно плотно прикрыв за собой дверь.

Анька тут же мне подмигнула. Леша тоже. Потом они встретились взглядами и посмотрели друг на друга с пониманием.

Не пора ли перевезти Лешу на постой к Аньке?

Как-то мне стало неуютно в их компании. И боязно. За себя, маму, ребенка, даже двоих детей, за которых я отвечаю.

Леша одними губами спросил у Аньки, где его ствол. Та подняла правую руку ладонью к нему и сделала жест, означавший «все в порядке».

Вскоре вернулся генерал, в задумчивости опустился на стул, выпил еще коньячку (в чем мы составили ему компанию). Меня все-таки интересовало, как сложилась жизнь Антона, и я уточнила у Вездеходова, удалось ли выяснить милиции, что он делал в том дворе.

– Он там жил, – сообщил Степан Петрович. – По идее убийца поджидал его у входа в его парадное. За выступом стены. Место очень удобное.

Далее генерал сказал, что Антону удалось сделать один выстрел – свое оружие было у него наготове. Наверное, он предполагал, что покушение на него возможно. Собственный пистолет остался у него в руке.

– А чем он занимался в последнее время? – продолжала интересоваться я.

– Он был безработный, – хохотнул Степан Петрович. – И как и принято у безработных, ездил на «Гранд Чероки». Жил один, в квартире – евроремонт, катался по Канарам, по Багамам. Посещал всевозможные увеселительные заведения. На широкую ногу жил парень. Ну и как обычно, развеселая жизнь оборвалась рано.

Генерал помолчал немного и добавил, что правоохранительные органы вообще-то убийце Антонова спасибо сказать должны, так как имели к нему немало претензий, только доказательств собрать не могли, но убийство есть убийство, и его расследовать надо. А самому Степану Петровичу грозят серьезные неприятности, поэтому он и роет носом землю.

– Рапорт, наверное, придется писать, – вздохнул он, глядя на Аньку.

– Но без работы-то ты не останешься, – заметила она с невозмутимым видом. – Возглавишь какое-нибудь охранное агентство или службу безопасности банка или крутой фирмы. Бабки будешь зашибать. В несколько раз больше, чем в твоей ментовке платят. Мне еще спасибо скажешь. Меня бы не встретил, так и остался бы на госслужбе. Давай, Степаша, устроишься на хорошее место, и мы с тобой…

Генерал долго орал. Мне тоже показалось, что Анька переборщила, Вездеходов же сейчас вызывал у меня огромную симпатию. Радовало, что у нас в правоохранительных органах служат люди, которые хотят там служить и не желают уходить оттуда, несмотря на те блага, которые сулят им коммерческие структуры.

Поток брани, лившийся из генерала, был прерван, когда в комнату просунулась Колина голова, за которой последовала голова Вадика, и они сообщили, что Степана Петровича просят к телефону. Вездеходов осекся на полуслове, бросил гневный взгляд на Аньку и выскочил в коридор. А Анька широко улыбнулась. Выражение лица у нее было шкодливое. Леша лежал с довольной физиономией, а мне было жаль генерала. Не хотелось бы, чтобы его уволили со службы.

Когда генерал вошел к нам снова, выглядел он совсем по-другому: подтянулся, спина выпрямилась, и смотрел он не как побитый жизнью мужик, а как матерый волк и жесткий профессионал.

– Твое счастье, – сказал Степан Петрович, глядя на Аньку. – Сын вашей Агнессы подтвердил, что она уехала куда-то сразу за вами.

Я с трудом сдержалась от возгласа удивления. Анька сидела с невозмутимым видом. Лешино лицо вообще ничего не выражало.

– И на моем пистолете нет никаких отпечатков пальцев, – добавил генерал. – Кто-то его хорошо вытер. Или в перчатках стрелял.

– А я всегда хожу с голыми руками, – заулыбалась Анька. – Потому что или сама за рулем, или на Насте, или тачку ловлю. А в машине мне в перчатках жарко. Я вообще женщина горячая, ты же знаешь, дорогой. А вытирать пистолеты после убийства только Агнесса способна. C ее железными нервами. Ты сам говорил, что мне от невроза лечиться надо и что по мне психушка плачет. Кстати, а неврозы в психушке лечат? По-моему, нервные и психические болезни – это разные вещи. Или я, по твоему, Степаша, мнению, и от тех, и от других страдаю?

– А сколько раз из него стреляли? – встряла я, устав от Анькиной болтовни.

– Два, – повернулся ко мне генерал. – Вот только мне очень хотелось бы узнать, кто. В особенности – второй раз.

Степан Петрович от меня отвернулся и уставился на Аньку, не моргая. Она спокойно встретила его взгляд. Ну и нервы, подумала я. Потом подумала, что Вездеходов теперь землю носом рыть будет, но убийцу найдет, истинного убийцу, и докажет, кто это дельце провернул. Для него это – вопрос чести, и никакие Анечкины прелести ей не помогут. Если это она убила, конечно.

– Так когда мое золотишко вернешь? – с невозмутимым видом спросила Анька. – И где оно у тебя, кстати? Твоя пила небось уже на него глаз положила? Так я ей все глазищи выцарапаю. Или нам с ней, может, соревнования по метанию ваз устроить? Мне, правда, пока только чашки доводилось бросать…

Степан Петрович заявил, что все находится у него в кабинете в сейфе и он отдаст Анькины кольца мне, потому что не желает больше никогда в жизни ее видеть. Я генерала прекрасно понимала.

– Настя, закройте за мной дверь, пожалуйста, – повернулся ко мне Вездеходов.

Я встала, Анька предложила Степану Петровичу заезжать к ней в гости в любое удобное для него время.

– Век бы тебя не видел, – процедил генерал и, по-моему, с трудом сдержался, чтобы не выматериться. Посмотрел на Аньку с ненавистью. Еще бы: баба, можно сказать, загубила ему карьеру. А если правда придется рапорт об увольнении писать?

Я вышла за Степаном Петровичем в коридор, прикрыв за собой дверь в гостиную. В коридоре паслись Вадик с Колей, жаждущие информации. Степан Петрович потрепал их по вихрам, а мне жестом показал, чтобы вышла за ним на лестничную площадку. Я вышла.

– Ты бы поосторожнее, Настя, – сказал Степан Петрович усталым голосом человека, повидавшего всякое в жизни. – Ты слишком много видела. Становишься лишним свидетелем.

C этими словами генерал пошел пешком вниз по лестнице, ни разу на меня не обернувшись. А я стояла, раскрыв рот.

Что он хотел этим сказать?

Глава 14

24 ноября, среда, вечер

– Не стой на лестнице раздетая, простудишься! – высунулась мама и, схватив меня за руку, втащила в квартиру.

Я еще не пришла в себя.

– Тебе голос надо беречь, – подал голос Коля.

Я ему улыбнулась.

– Мама, а это в самом деле мой папа? – шепотом спросил Вадик, кивая в сторону гостиной.

Мы с мамой встретились взглядом. Она пожала плечами и отвернулась, оставляя решение за мной.

– А ты хочешь, чтобы дядя Леша был твоим папой? – помог мне Коля, за что я была ему очень благодарна.

Вадик задумался на мгновение, а потом заявил, что очень хочет, чтобы у него вообще был папа. Почему у других есть, а у него нет?

– Ну вон у меня есть, а его будто и нет, – заявил Коля. – Я его и не помню толком. Только как они с мамкой дрались. И пил он все время, а потом по пьяному делу кого-то зарезал. А выйдет когда, все по новой начнется. Как с дядей Сашей было, и с дядей Петей.

– Это кто такие? – спросила мама, удивленно слушая Колю.

– Мамкины сожители. Они у нее все время меняются. Один сядет, другой выйдет, – со знанием дела пояснил Коля.

Мамина челюсть поползла вниз, и я поспешила прихватить деток и оттащить их в комнату Вадика до начала очередного скандала или воспитательной лекции на тему: кого ты вечно в дом тащишь?

Закрыв дверь изнутри, я посмотрела в глаза Коле и спросила:

– Задание могу тебе дать?

– Давай, – кивнул пацан.

Вадик тут же навострил уши и заявил, что тоже хочет задание.

– Выясните у дяди Леши, кто он такой и с чем его едят.

– Так это не мой папа? – посмотрел на меня Вадик. – Ты же вчера сказала…

– Я ничего не говорила. Сказала бабушка, да и ты услышал то, что хотел слышать.

Но Вадик все равно хотел папу… Коля показательно вздохнул. Я сказала, что подумаю, но вначале мальчишки должны выполнить задание. Они кивнули, а я отправилась к Аньке с Лешей, чтобы самой попытаться разобраться, кто из них вчера стрелял.

* * *

Они активно что-то обсуждали и заткнулись при моем появлении. Леша уточнил, сколько он мне должен за врача, и обещал отдать, как только сможет выйти из дома. Я кивнула, хотела уже задать первый из интересующих меня вопросов, но Леша меня остановил.

– Давай отложим разговор до того времени, когда я поправлюсь. Я сейчас не владею полной информацией. Настя, мне бы позвонить надо.

Я Леше напомнила, что у него с собой была трубка.

– Я же ее дома оставил! – воскликнул он.

Я повернулась, вышла из комнаты, вынула мобильник из кармана его куртки и вручила Леше. В первое мгновение в его глазах промелькнуло удивление, но он сказал: «Ах, да», я не произнесла ни звука. Анька вообще на этот инцидент не отреагировала. Ну забыл человек, что брал телефон.

Но ведь он должен был ждать звонка того мужика, который сказал про баксы и мину, то есть мужик не говорил про мину, он сказал про баксы и ячейку на Московском вокзале. А ведь сумка с миной и пультом дистанционного управления спрятана как раз за диваном, на котором сейчас лежит мой постоялец… Не пора ли мне эту мину выбросить к чертям собачьим? А то еще тут сработает… За город бы лучше ее вывезти и взорвать там в чистом поле…

И вообще, что представляет собой этот Леша?!

Анька стала собираться домой, распрощалась со мной до послезавтра (день похорон Алика и Юры) – если ничего раньше не случится. Я очень на это надеялась.

Закрыв за ней дверь, я вернулась в комнату к Леше.

– А я тебя сразу узнал, – сказал он, когда я села к нему на диван.

Я молчала.

– Не сейчас, а когда услышал, как ты поешь в «Кокосах». Твой голос сразу узнал… Потом увидел вас… Долго приглядывался. Думал: не могла она так измениться. И ведь прав я оказался. Ты это…

– Хочешь, колыбельную спою? – предложила я. – Правда, в репертуаре «Кокосов» ее нет, но Вадику-то я в свое время пела.

– Спой, – попросил он.

Я спела одну, потом вторую, затем встала и сказала:

– Спи. Поправляйся. Потом обо всем поговорим.

– Спасибо тебе, – сказал он мне в спину. – За все.

Я повернулась к нему, но он уже закрыл глаза.

Я вышла и дверь за собой плотно закрыла.

Но поесть опять не успела: в дверь позвонили в очередной раз. Может, это Анька что-то забыла? Или Вездеходов? Или еще кого-то черти несут? Не дом, а проходной двор.

Это оказалась Анька, влетела на всех парах, скинула шубу, проскакала на кухню, плюхнулась на табуретку, вытащила сигареты и закурила.

– А мне можно? – подал голос Коля. – Так курить хочется…

– Да что ты такое говоришь?! – завопила мама, нарисовавшаяся в кухне, оторвавшись от одного из любимых сериалов. – Коля…

– Мам, тетя Аня, а мне можно попробовать? – подал голос Вадик.

Начался грандиознейший скандал. C трудом успокоив всю компанию, я выдворила маму к телевизору, напомнив, что иначе она обязательно что-нибудь упустит из бразильской любви, любовь оказалась аргентинская, но это дела не меняло, и мама ретировалась. Деток я отправила в комнату к Вадику и вопросительно посмотрела на Аньку.

– Ты знаешь, зачем я к тебе сегодня приезжала? – спросила подружка. – А то с этими взбалмошными мужиками все из головы вылетело.

Я ждала продолжения.

А она стала рассказывать про то, какая идея пришла ей в голову на похоронах и чем она занималась во время их проведения и некоторое время после. Я-то к этому моменту уже совсем забыла, над чем тогда ломала голову и почему Анька от меня отделилась…

Новости меня ошарашили.

В свое время Максимов попросил Аньку изготовить пару париков, она заявила, что желала бы посмотреть на модель, для которой их следует смастерить, но Максимов сказал, что это исключено, но принес размеры, которые требовались Аньке. Только раз посмотрев на парик, подружка могла определить, она его изготовила или не она. Увидев Юльку в том парике, который делала по заказу Максимова, Анька бросилась к знакомым репортерам с просьбой сфотографировать Женькину супружницу крупным планом.

Я присвистнула.

Фотографии для Аньки по старой дружбе (и в надежде на будущие услуги) сделали быстро. Я тут же вспомнила, что ко мне она заходила с каким-то пакетом. Он и сейчас лежал в коридоре на стиральной машине. Мы принялись за изучение фото, правда, это нам ничего не дало.

– Надо в концертный комплекс ехать, – сказала подружка. – Может, охраннички Юльку видели. А может, и девчонки с ярмарки.

– Считаешь, они вспомнят? – засомневалась я.

– Попытка – не пытка.

– Но что это нам дает? – не понимала я. – Предположим, Юлька тоже появлялась в комплексе в вечер убийства. И что? Если она была любовницей Максимова, то какой резон ей его убивать?

«Если» в моей фразе лишнее, сказала Анька. Она не зря сегодня потратила время на репортеров. К нашей группе в последнее время было повышенное внимание, народ хотел сплетен, чернухи, поэтому папарацци и гонялись за сенсациями, нас подкарауливая.

Связь жены одного из членов группы с продюсером могла оказаться лакомым кусочком. Их выследили, сделали несколько фотографий. Но корысть репортеров помогла Максимову и Юльке. Снимки были предложены Максимову, он выкупил негативы, а потом мы всей группой давали интервью заштатному бульварному листку, сразу ставшему одним из самых популярных в городе и даже вышедшему на московский рынок. Мы с Анькой и Женькой в свое время удивлялись, что это вдруг Максимов решил дать им эксклюзивное интервью и велел нам быть исключительно приветливыми. Как обычно, причину своих действий Леонид Борисович не объяснил. Теперь они стали мне понятны.

Прикинув, когда все это имело место быть, я заявила Аньке, что в таком случае Юлька спала с Максимовым уже больше года. Интервью мы тому бульварному листку давали прошлой осенью. Уже холодно было. Примерно как сейчас. И за этот год издание раскрутилось. Значит, во многом благодаря Максимову. Ну или расторопности папарацци.

Но возможно, их отношения уже прекратились. И сегодня Юлька оплакивала свою прошлую любовь. Хотя вполне могла быть и не прошлая…

То есть это факт, что Юлька была любовницей Леонида Борисовича (из каких соображений он ее трахал – другой вопрос), Максимов хотел эту связь скрыть, заставил Юльку менять свою внешность.

Но был ли у нее мотив для убийства Максимова? Или Анька мне опять пудрит мозги? Зачем убивать своего любовника? Причем богатого любовника, который явно что-то Юльке подкидывал и раскручивал ее мужа? И тогда при чем здесь убийство Алика с Юриком? Они-то тут с какого боку?

Но для начала я задала Аньке прямой вопрос о событиях прошлой ночи.

– Настя, пистолета у меня в сумке не оказалось! – заорала подружка. – Я не могла его выронить и не услышать, как он падает! Или Агнесса, или Андрюшка его свистнули. Ну или ты, – добавила Анька.

– Что?!

– Я вот верю, что не ты, – невозмутимо продолжала она, – а ты мне – не веришь.

Я надулась, потом уточнила:

– Труп во дворе был? C простреленной грудью?

Анька кивнула с хмурым видом, но призналась, что Антонова не узнала.

– Как ты могла его узнать, если видела только на любительских снимках? Я сама бы его, возможно, не узнала. После стольких-то лет. Или вы были знакомы? – прищурилась я.

– Не были мы знакомы! Прекрати меня подозревать! – рявкнула подружка.

Меня также интересовало, куда Анька дела Лешкин пистолет.

– В надежном месте лежит, – сказала она.

– Ты уверена, что менты его не найдут? И искать не будут? Ты ведь Степану Петровичу вначале предложила обменять драгоценности на другой ствол? Забыла? Не думаю, что Вездеходов это забыл. Аня, он ведь может тобой серьезно заняться. А чары твои уже испарились. А если его еще и с работы попрут…

Анька посмотрела на меня, как на полную идиотку, потом усмехнулась. Но ничего не сказала, вместо этого предложила мне собираться для поездки в спортивно-концертный комплекс.

– Ты не выяснила, там сегодня есть какой-нибудь концерт? – спросила я.

– А какая разница? – ответила она. – Охранники-то у нас знакомые. Для начала с ними пообщаемся, а там видно будет. Ты, главное, быстрее собирайся, пока ярмарку не закрыли. Нам еще продавщицы нужны.

Глава 15

24 ноября, среда, вечер

Охранники встретили нас с распростертыми объятиями, в особенности их начальник, искренне Аньке обрадовавшийся, но сообщивший с грустным видом, что, несмотря на проделанную поисковую работу, никакого тайного лаза обнаружить не удалось. То есть преступник мог выйти лишь двумя путями – через тот вход, которым пользовались мы, или через ярмарку. Ну или каким-то образом выскочить в зрительный зал (хотя тогда бы, наверное, на него обратили внимание охранники, которые несли вахту непосредственно в зале, да и милиции там во время концерта немало).

– А у вас еще какие-то вопросы появились, девчонки? – поинтересовался начальник охраны, оказавшийся на этот раз у входа, которым мы обычно пользовались.

Анька протянула Юлькины фотографии. Я также разыскала у себя в альбоме ее снимки в обычном облике – с какой-то посиделки, на которой она присутствовала вместе с Женькой.

Начальник охраны изучил снимки и покачал головой. Потом к изучению приступили знакомые парни.

– Видел я эту бабу, – сообщил Тимур, кивая на снимок Юльки в парике. – Появлялась она тут, и не один раз.

Мы с Анькой превратились в одно большое ухо и внимали рассказу Тимура, а также его напарника, имевших счастье лицезреть Юльку.

Обычно ее впускал Максимов уже после начала концерта. Уходила она, как правило, до его окончания. Тоже в сопровождении Максимова. Кто она такая, охранники никогда не интересовались. Тут вообще много всякого народу шляется, а если сам продюсер ее впускает и провожает… Ну, значит, у него к ней есть дела.

Но больше всего нас с Анькой интересовало, появлялась ли Юлька в концертном комплексе в день убийства Леонида Борисовича.

– По-моему, да, – медленно произнес Тимур, поглядывая на напарника. – Но со стопроцентной уверенностью утверждать не могу. Как выходила, я точно не видел.

– Если только через ярмарку… – протянул напарник.

– Откуда Юлька-то узнала про тот выход? – засомневалась Анька.

– Максимов мог сказать, – высказала предположение я.

Начальник охраны предложил прогуляться до наших знакомых продавщиц – а вдруг они что-то видели. Сам мужик пожирал глазами Аньку. Как я и предполагала, с девчонками опять придется общаться мне, Аньке будет некогда. Ну что ж – нам необходимо содействие охраны и ее начальства.

В общем, мы проследовали на ярмарку и опять попали к закрытию. Поскольку я на этот раз была в своем обычном обличье, девчонки меня признали не сразу, но потом, после серии охов и ахов, согласились ответить на мои вопросы.

Юльку они не признали и честно заявили, что на женщин они не особо обращают внимание… Их по большей части мужики интересуют. И опять спросили меня насчет телефончика солиста Андрюши. У меня мелькнула шальная мысль, и я сказала, что на послезавтра намечены похороны наших балетмейстера и гитариста, так что они вполне могут там появиться (вход-то в собор не закрыт) и пообщаться с Андрюшей, если до него доберутся.

– Доберемся, – сказали они.

Я бы на их месте такой уверенности не испытывала, в особенности после личного знакомства с Агнессой Геннадьевной, но это уже их проблемы. Я свою часть сделки выполнила – сказала им, где и в какое время нужно быть.

Видимо, в качестве благодарности одна из них, Тамара, немного подумав, сообщила, что в концертную часть комплекса лазали не только они с подружкой, но и другие продавщицы. И можно с ними поговорить…

Я сложила руки на груди и придала лицу просящее выражение.

– Подождите здесь, пожалуйста, – сказала Тамара и отправилась куда-то между рядами.

Через некоторое время она вернулась с двумя девицами примерно своего возраста, хихикающими и пытающимися спрятаться друг за друга.

– Это Шуша, – представила меня Тамара.

Девчонки не поверили. Я предложила спеть им. На мой импровизированный концерт а’капелла собрались все работники ярмарки, аплодировали, просили еще. Я спела еще, потом извинилась, заявив, что я тут по делу и мне хотелось бы поговорить с девчонками. Другие продавцы твердо наказали им удовлетворить мое любопытство, но они уже сами были к этому готовы.

Тамара с подружкой их тоже внимательно слушали.

Две другие девчонки – Маша с Наташей – проникли в концертную часть как раз в тот злополучный вечер, когда проход с ярмарки уже прикрыли фанерным щитом, но еще не успели его прибить. Без особого труда его отодвинув, они пролезли внутрь. Они хотели посмотреть концерт и специально свернули торговлю немного раньше обычного. Появились они на месте где-то ближе к концу первого отделения. Место выбрали вполне определенное: помещение, где стояли осветительные приборы, используемые во время спортивных состязаний, например, соревнований по фигурному катанию. Там имелись специальные окна, у которых и стояли приборы. Девчонки собирались смотреть на сцену в эти окна.

У нас было свое освещение и ответственный за это дело в группе сопровождения – ну и, конечно, мы использовали часть возможностей зала. Осветительные приборы висели прямо над сценой и стояли непосредственно на ней и в зале напротив сцены, но боковые прожектора нам не требовались, так что помещения с ними оставались пустыми.

Дверь в выбранную Машей и Наташей комнату оказалась открытой. Не знаю уж, была ли она открыта постоянно, но в тот раз они просто толкнули ее и вошли.

– А если бы оказалась заперта? – спросила я.

Девчонки переглянулись и захихикали. Неужели взломали бы, подумала я, но не стала ничего говорить. Какая мне разница, в самом-то деле?

В комнате, кроме осветительных приборов, было много всякого хлама. Возможно, это и не хлам, а предметы вполне определенного предназначения, но ни девчонки, ни я ничего об этом не знали.

Важно было другое.

Не успели они устроиться на месте, как в коридоре послышался стук каблучков и в комнату кто-то вошел…

– Эта женщина? – тут же ткнула я пальцем в Юлькины фотографии.

– Не знаем… – протянули девчонки. – Мы же лица не видели…

Свет они не включали, чтобы не привлечь внимания к помещению, в котором устроились. Да и свет им не требовался: они же пришли смотреть концерт, а наша сцена, естественно, была великолепно освещена, весь же зал – погружен во мрак.

Девчонки едва успели присесть за какой-то то ли тумбой, то ли подставкой, когда в помещении появилась эта дама…

– Одна? – уточнила я.

Они дружно кивнули.

– По крайней мере, молодая она или старая, сказать можете? – спросила я.

– Молодая, – сказала Маша. – И фигура хорошая.

Ни молодой женщиной, ни дамой с хорошей фигурой Агнессу Геннадьевну назвать было нельзя. Аньку девчонки только что видели, да и там о хорошей фигуре говорить не приходилось. Про нее, наверное, они сказали бы: дама с пышными формами…

В общем, они затаились за тумбой, ожидая, что будет дальше. В зале шел концерт, и наши песни были слышны прекрасно. О происходящем в помещении Маша с Наташей вначале могли судить только по звукам. Но рядом с тумбой лежала огромная куча сетей, которыми покрывают осветительные приборы, и через некоторое время они перебрались за нее. Сквозь сети удалось кое-что рассмотреть. Но это было позже.

Прибывшая женщина устроилась на диванчике, стоявшем слева от двери (он скрипнул). Маша с Наташей задумались, не увидит ли она их со своего места, если включит свет, потом решили, что не увидит, да и, по всей вероятности, дама не рассчитывала, что за тумбами кто-то будет прятаться. C какой стати? Обыска она не проводила. Свет так ни разу и не включала.

Затем в коридоре послышались тяжелые быстрые шаги, и в комнату вошел мужчина.

Женщина стала возмущаться, что давно его ждет. По прикидкам девчонок, она ждала его минут пятнадцать: первое отделение как раз закончилось, в зале зажгли свет, его отсветы падали в комнату.

– Вы ее все-таки рассмотрели или нет? – встряла я.

– Плохо.

Во-первых, они не решались высунуться, а изредка выглядывая уже из-за сетей, видели только спину женщины, в лучшем случае – ее профиль. Одно они могли утверждать с полной уверенностью: раньше они ее никогда не встречали.

– Не такая, как вы, – заявили они мне. – И выше вас, и полнее. Не толстая, но крупнее вас.

Им показалось, что женщина ожидала увидеть другого мужчину…

В первый момент она, по всей вероятности, не поняла, кто именно вошел, и считала, что явился тот, кого она ждала. Дверь находилась довольно далеко от окон, так что свет из зала туда не достигал. Коридор за дверью также был погружен во мрак.

Мужчина сделал два быстрых шага к диванчику, на котором сидела женщина, затем в комнате прозвучал звук удара, причем пощечина получилась такой звонкой, что Маша с Наташей аж подпрыгнули. А женщина узнала вошедшего…

Пожалуй, она хотела закричать, но похоже, мужчина заткнул ей рукой рот, она явно пыталась его укусить, сквозь его пальцы прорывались писки и рычание, но он не обращал на это внимания, срывая свободной рукой с нее одежду. Был хорошо слышен звук разрываемой ткани, да еще притаившиеся и видели кое-что.

Я уточнила, была ли женщина в уличной одежде, когда вошла. Да, сказали девчонки, она быстро скинула что-то. Что именно, они не поняли, женщина, естественно, не поясняла этого вслух, только пробормотала: «Жарко-то тут как!»

– По-моему, она и еще что-то сняла до его прихода… Пиджачок, наверное, – протянула Маша. – Наташ, вспоминай.

Наташа кивнула в задумчивости и сказала:

– Пожалуй, да… Мы, конечно, почти ничего не видели, потому что боялись, как бы нас там не обнаружили, и темно было… Но она явно готовилась к встрече с мужчиной… ну понимаете? Нет, полностью она не раздевалась…

В общем, мужчина с женщиной особо не церемонился. Сорвал с нее одежду и изнасиловал. Но ей это понравилось…

– Вы уверены? – спросила я с удивлением.

– Уверены, – усмехнулись подружки.

Женщина стонала и кричала, извиваясь под мужчиной. Ей нравилось, что ее насилуют. Она просила еще и еще…

Но в какую-то минуту им пришлось прервать половой акт – вернее, на мгновение остановиться…

Я навострила уши.

В соседнем помещении, расположенном за стеной, у которой стоял диван, что-то рухнуло на пол, потом кто-то ругался, но недолго, причем не в полный голос.

– Ой! – воскликнула женщина и попыталась что-то сказать.

– Молчи, дура! – рявкнул мужчина.

Женщина снова отдалась любовным утехам.

Я уточнила, что это все-таки был за шум. Маше показалось, что упало что-то тяжелое. Наташа кивнула, добавив, что звук был глухой, ничего не разбилось.

Я попросила рассказать обо всем по порядку.

Когда мужчина оставил женщину в покое, он не сказал ей ни слова благодарности, как раз наоборот. Он бросил ей пренебрежительно, чтобы собирала свои шмотки и выметалась.

– Чтоб я тебя здесь больше не видел, тварь, – прошипел он, закрывая за собой дверь.

Женщина в ответ хохотнула.

Меня, естественно, интересовало, видели ли девчонки когда-нибудь ранее этого мужчину – и вообще, смогли ли его рассмотреть. Но они видели только силуэт, лицо его ни разу не попало в отсветы, идущие из зрительного зала, да ведь они лишний раз и не решались высунуться. Но силуэт несколько раз появлялся в поле их зрения. Маша даже попыталась руками нарисовать его в воздухе.

– А вы узнаете его, если еще раз увидите? – спросила я.

Они переглянулись и кивнули. Правда, на прихваченных мною с собой фотографиях они его не нашли. Или не опознали.

– Голос точно узнаю, – сказала Наташа.

– И если он спиной повернется, – добавила Маша. – Он чуть-чуть сутуловат. Высокий. Плечи широкие, но… Есть что-то в фигуре такое… Ну она не совсем стандартная, что ли?

У меня появилась мысль насчет того, кто это был, но пока я решила воздержаться от каких-либо гипотез – даже наедине с собой.

Девчонки тем временем рассказывали, что было дальше.

После того как за мужчиной закрылась дверь, женщина села, что они поняли по скрипу дивана. Потом расхохоталась. Девчонки подумали, не съехала ли у нее крыша. Она встала, собрала порванную одежду, что-то попробовала надеть на себя, комментируя свои действия бурчанием, что-то убрала в сумку, ничего не оставив в комнате. И все это время она тихо посмеивалась.

Затем она ушла.

– Когда именно ушла? – уточнила я. – Второе отделение уже началось или нет?

– Началось, – сказала Маша.

Наташа добавила, что мужчина уходил как раз тогда, когда до них донесся третий звонок и гомон зрителей в зале усилился. Свет еще не потушили, но народ уже занял свои места.

А женщина ушла, когда второе действие уже какое-то время шло.

– А вы?

– Мы…

Вначале они несколько минут сидели без движений, но у них уже затекли ноги: ведь во время встречи мужчины и женщины они не решались даже шелохнуться. Теперь из зала доносился грохот музыки, народ кричал, свистел, плясал. В общем, было довольно шумно, и услышать шаги в коридоре во время второго отделения было проблематично.

Девчонки вылезли из своего укрытия и осмотрелись. Следов пребывания пары не осталось: женщина собрала всю свою одежду.

– Вы в соседнюю комнату случайно не заглянули? – спросила я.

Они заглянули, вспомнив про услышанный грохот и голоса, оттуда доносившиеся. Даже решились зажечь свет, так как там не было окон, выходящих в зал или на улицу. Это была хозяйственная комната или подсобка.

Но было кое-что, их заинтересовавшее.

Хозяйственная комната соединялась с той, где они только что прятались. На правой от входа стене имелось закрывающееся двигающейся планкой окошко. Девчонки не заметили его в том помещении, где сидели, так как там было темно и им даже не пришло в голову изучать стены, а тут, включив свет, они сразу же обратили внимание на это окошко, тем более что закрывающая его планка была чуток отодвинута.

На полу перед окошком валялся опрокинутый стул.

– Значит, вы услышали, как упал стул? – посмотрела я на них.

– Нет, тогда нам показалось, что упало что-то тяжелое… Как ухнуло… От стула звук был бы другой, – заявила Маша.

– А криков не было? Ну одного возгласа хотя бы?

Девчонки покачали головами. Они только слышали, как тихо ругались. Пожалуй, два человека. И недолго. Да и женщина на диване в припадке страсти кричала довольно громко, они даже подумали, как бы ее не услышали в зале.

– Наверное, это все-таки стул с таким грохотом свалился, – в конце концов сказала Наташа. – Что же еще?

Я же считала, что просто так стулья не падают. Им обычно помогают. Или помогают тому, кто на них сидит. Да и голоса просто так нормальному человеку послышаться не могут. Подружки же не казались мне клиентками психушки.

– А дальше? – спросила я.

Они немного замялись.

– Вы слышали крики в коридоре? – подсказала я.

Они кивнули и тут же стали просить меня никому не повторять того, что они мне рассказали. Я обещала этого не делать.

– Нам не нужны лишние проблемы с милицией, вы понимаете? – сказала Наташа. – И если хозяин узнает, что мы лазали по комплексу… Ему бы только повод найти, чтобы нас оштрафовать…

Меня заинтересовало, как они вообще планировали уйти с ярмарки: ведь ко времени окончания концерта она уже была давно закрыта. Маша с Наташей усмехнулись и сказали, что за определенные услуги охранники готовы их впускать и выпускать когда угодно. Тамара с подружкой тоже хитро на меня посмотрели.

– Они же тут деньги зарабатывают, впуская и выпуская левых зрителей, – продолжала Маша. – С нас натурой берут, как со своих, а так…

Меня, естественно, тут же заинтересовало, как охрана проводит левых зрителей – но совсем не по причине того, что мы недополучаем проценты с непроданных билетов. Ведь если охрана впускает безбилетников, то пройти мог кто угодно…

– Нет, за кулисы они не проводят, – сообщила Тамара. – Это мы сами тогда… Они пускают на стоячие места – или перед сценой, или за верхним рядом. Ведь на ваших концертах количество стоячих мест не учтено, продают сколько-то билетов на это пространство, но ведь там народу – как сельдей в бочке. Вот туда и ведут. В фойе выводят, не хотят глаза вашим мозолить, а то они возмутятся. Да ведь и ваш вход ребята из той же фирмы охраняют, наши парни не хотят, чтобы у них были неприятности.

Она улыбнулась.

А Маша с Наташей сказали, что решили смотаться до окончания концерта: уж больно истошно кричала какая-то женщина. Для такого крика должен быть очень веский повод…

Они были рады, что ушли вовремя, пока их не обнаружила милиция.

Глава 16

24 ноября, среда, вечер

Поблагодарив девчонок, я уже собралась идти искать Аньку, но тут у меня мелькнула очередная мысль.

– Вы можете взять выходной на послезавтра? – посмотрела я на Машу с Наташей. – Или хотя бы одна из вас? Я оплачу вам рабочий день.

– Ой, это вы их на похороны хотите с собой взять? – тут же встряла Тамара. – А нас проведете?

Я твердо сказала, что взять могу только трех человек, потому что в моей машине еще поедет Анька, моя ближайшая подруга. Пусть они сами решают, кто пойдет, или жребий бросают, но мне очень нужно, чтобы Маша с Наташей посмотрели, нет ли на похоронах женщины и мужчины, что занимались любовью в комнате с осветительными приборами.

Девчонки заканючили, и я нашла приемлемое для всех решение: предложила им всем подъехать к собору, где будет проходить отпевание, и стоять у ограды, чуть правее входа. Я описала свою «БМВ» и назвала номер. Подозреваю, что в морг опять просплю. Девчонки радостно закивали, уточнили, все ли наши там будут. На это я заявила, что гарантировать их появление не могу.

– Только, пожалуйста, познакомьте с вашими мальчиками, – попросила Маша.

– Сделаю все, от меня зависящее, – сказала я и отправилась на поиски Аньки и начальника охраны.

Застала их в комнатке, дверь которой сторожил Тимур.

– Попробуй постучать, – хмыкнул он.

Мы с ним многозначительно переглянулись, а я решила: зачем беспокоить Аньку? Попрошу-ка я Тимура провести меня туда, где в тот злополучный вечер были девчонки. Он согласился, сказал, что сейчас найдет кого-нибудь из ребят, чтобы подежурили у двери, быстро привел человека, и мы с ним отправились через улицу к тому входу, через который я обычно входила в комплекс.

– А ты мне так больше нравишься, – вдруг сказал Тимур, посматривая на меня сверху вниз. – Ну без парика в смысле. И без твоего дикого раскраса. Мы тут с ребятами про тебя говорили… У нас большинство считают, что, если бы кто из друзей узнал, что они с Шушей – это было бы… ну престижно, что ли… А я… вот ты сейчас выглядишь, как простая девчонка. Ну самая обычная. И мне, честно, обычная девчонка больше нравится… Я когда тебя Шушей видел… подступиться боялся, а сейчас… Я с тобой разговариваю, как с человеком… ну как я вообще с девчонками разговариваю… А с Шушей я не мог бы так… Ты в том костюме – другая…

Тимур еще что-то говорил, а я погрузилась в размышления. Вот еще один человек, который узнал меня в двух лицах. Нравится ли мне самой существовать как бы в двух плоскостях? Я не люблю свой сценический псевдоним, меня иногда вообще просто трясет, когда ко мне обращаются, как к Шуше. Ну почему нельзя было раскручивать нас под нашими настоящими именами? Ну были бы мы все вместе «Кокосами», а по отдельности нас бы именовали Настей, Андреем, Женей, Юрой и Славой, так нет же – у Максимова возникла эта бредовая идея… Хотя она сработала.

Но я в первую очередь – человек, женщина. Хотя получается, что для большинства (да практически для всех, кроме моих родственников и знакомых) я – Шуша. И ничего с этим нельзя поделать. Ведь популярность, откровенно говоря, мне нравится. И деньги никогда не бывают лишними. Как Настя я – никто, как Шуша – звезда шоу-бизнеса.

Мы с Тимуром вошли за кулисы, один из его приятелей присоединился к нам, и ребята провели меня в комнату, где некие женщина и мужчина занимались в ту злополучную ночь любовью.

– Что ищем? – спросил Тимур.

– Какие-нибудь улики, – сказала я.

На диване мы обнаружили какие-то засохшие пятна…

Парни усмехнулись, заметив, что диванчик-то, оказывается, активно кем-то используется. Он явно использовался не один раз. За диваном валялось несколько презервативов. Никаких предметов одежды в помещении не было, как не было ни сорванных пуговиц, ни крючков, ни нитей.

Зная, что сюда выходит окно из соседней комнаты, я нашла его без труда, да и при включенном свете оно сразу же бросалось в глаза. По всей вероятности, в него что-то передавали тому, кто работал с осветительными приборами. Передавали из соседней комнаты. Планка была чуть-чуть отодвинута.

– Ну они же цвет меняют, – заметил Тимур. – Наверное, пластины какие-то цветные вставляют. Или еще что-то. А здесь-то держать их негде. Смотри: все место занято, а оттуда удобно подавать. Один, наверное, там сидит, а второй здесь стоит. Эй, смотрите, и с другой стороны такое же окошко.

Мы подошли к противоположной стене. Тимур оказался прав: закрытое движущейся планкой окошко было точно таким же, как и на левой от двери стене.

Полностью осмотрев комнату с осветительными приборами и даже выглянув в погруженный во тьму зрительный зал, мы отправились в соседнее помещение, где, по утверждению девчонок, упало что-то тяжелое. Это могло быть тело, подумала я.

Стул так и валялся в углу на полу, а планка, закрывающая окно, как я уже заметила, была слегка отодвинута – совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы заглянуть в смежную комнату. Я подошла к оконцу. Тимур вернулся в первую комнату и снова зажег там свет. Мне была видна часть дивана – как раз изголовье, так что если туда падали отсветы, то лица совокупляющихся рассмотреть было можно. Что и требовалось доказать. Тимур вернулся к нам.

– Смотрите! – внезапно крикнул он и опустился на корточки.

Я тут же присоединилась к нему.

У самого плинтуса, ближе к двери, валялся маленький красный камушек. Тимур подцепил его ногтем, положил на ладонь и протянул мне.

Камень был огранен. Я, конечно, не ювелир, но выглядел камушек, как настоящий рубин. Крохотный рубинчик, выпавший из кольца. Ну или серьги.

– Ты это искала? – посмотрел на меня Тимур.

– Я искала хоть что-нибудь, – призналась я и на секунду прикрыла глаза.

А ведь кольцо в виде симпатичной змейки с глазами-рубинчиками обычно украшало пухлый палец Агнессы, внезапно вспомнила я. Но во время нашей последней встречи его на ней не было.

Я попыталась воспроизвести в памяти наше кофепитие у нее на кухне. Ее руки. Вот она берет чашку, которой Анька запустила в стену… Нет, кольца точно не было. Того кольца, хотя другие были.

Но может, она снимает кольца дома? Хотя на похоронах Максимова она тоже была без этого кольца. Вот она тащит на себе Андрюшу, вот размахивает своей лапищей, воспитывая репортеров… На руке только толстое обручальное. Хотя Агнесса Геннадьевна давно разведена…

И в ментовке кольца не было. Ее рука на стакане, она растворяет порошок… Не было змейки. Я ведь еще тогда о нем подумала, собиралась спросить, но забыла.

Значит, здесь была Агнесса Геннадьевна? Но что она делала в этой комнате? За кем следила? Зачем?!

И кто тут упал? Агнесса? Или кто-то еще, кого она свалила? Может, она шарахнула по башке Максимова, а потом оттащила его в мужской туалет? Но до туалета, где его нашли, отсюда не менее пятидесяти метров. Потащила бы она его по коридору, пусть и погруженному во тьму, когда ее мог кто угодно засечь? Агнесса – хитрая и осторожная, она так рисковать не стала бы. Если бы Максимова убила Агнесса Геннадьевна, она оставила бы его там, где убила. Например, в этом помещении. И его нашли бы гораздо позднее.

Значит, убивала не Агнесса?

Но тогда почему она свалилась?

– Стул проверь, пожалуйста, – попросила я Тимура.

– В каком смысле? – не понял он.

– Ну в смысле не сломана ли какая-то ножка. Ведь он почему-то упал.

Стул оказался цел.

Не могли девчонки ошибиться? Хотя навряд ли…

Я решила подождать до послезавтра – дня похорон Алика и Юры. Может, Маша с Наташей и узнают кого-то среди присутствующих на прощании…

И с Агнессой Геннадьевной было бы неплохо еще раз пообщаться в неформальной обстановке. Например, продемонстрировать ей один красный камушек. Только надо обязательно взять с собой Аньку – или кого-то из знакомых – в охранных целях.

Я убрала камушек в кошелек.

Глава 17

24 ноября, среда, вечер

Я отвезла Аньку, облизывавшуюся, как кошка, объевшаяся сливок, домой, и поехала к себе. За последние дни я очень устала. Хотелось просто лечь в кровать и вырубиться, но я подозревала, что дома меня ждут новые дела. Возможно, Коле с Вадиком удалось что-то вытянуть из Леши, не исключено, что сам Леша чувствует себя получше и желает со мной побеседовать. И друг и соратник Женька что-то давно ко мне не заглядывал. Не исключено, что зайдет как раз сегодня. Да и вообще надо что-то решать! Как мы с ребятами будем работать дальше? С кем? C тем продюсером, с которым уже договорилась Агнесса? Или с Аркашкой, Женькиным другом? Интересно, Женька обсудил с ним все детали, как собирался? Конечно, мне не хотелось терять ни в деньгах, ни в популярности. К хорошему быстро привыкаешь, да и запросы мои явно увеличились. И ведь на мне двое (или теперь трое?) иждивенцев. Скорее бы все разрешилось.

Дома меня ждал гость. Но не из тех, кого я предполагала увидеть. На кухне пил с мамой чай майор Петров.

– Добрый вечер, Анастасия Михайловна, – склонил голову майор. – Все никак не успокоитесь? Решили, что проведете свое расследование лучше милиции?

Мама тут же поддакнула Петрову, напомнив, что у меня дети (во множественном числе), я должна думать не только о себе, ну и так далее и тому подобное. Была бы ее воля, она предпочла бы, чтобы я работала «как все нормальные люди» с девяти до шести, а с работы сразу же бежала домой и никуда не выходила. Но с другой стороны, мама всегда хотела иметь много денег, и это желание перевешивало, так что ей приходилось мириться с моей ненормальной работой.

Выслушав мамину речь и поздоровавшись с Николаем Ивановичем, я сказала, что должна хотя бы умыть лицо и руки, а потом уже присоединюсь к ним. На самом деле я хотела предупредить Лешу, чтобы носа из гостиной не казал, и мальчишек – чтобы лишнего не ляпнули: майору про раненого знать не следовало. Я ведь ему пела в отделении, что живу без мужчины и вынуждена зарабатывать себе на жизнь сама. И там я говорила про сына в единственном числе, правда, Женька говорил про двоих, надеюсь, Петров решит, что что-то перепутал или запамятовал, ведь у меня он уже успел познакомиться и с Вадиком, и с Колей.

Мальчишки были предупреждены и все быстро усекли, Леша тоже. Он лежал с открытыми глазами и ждал меня. Чувствовал он себя гораздо лучше. Сказал, что хотел бы завтра съездить домой.

– Что тебе там надо? Я привезу. Давай уж поправляйся как следует. Тебя ж отсюда никто не гонит.

– Тебя не хочется подставлять, – сказал он.

Я только махнула рукой, потом спросила, есть ли у него в Питере родственники. Оказалось, что он в свое время приехал в наш город из-под Астрахани, освободившись, снова поехал в Питер и жил сейчас на съемной квартире.

– Тем более нечего дергаться, – сказала я и покинула его, чтобы присоединиться к майору и маме.

– Настя, тебе не стыдно, тебя человек давно ждет, а ты ходишь неизвестно где, – сказала мама.

– Настя не знала, что я приеду, – вставил Николай Иванович. – Это я должен извиниться, что появился без предупреждения.

«Знаем мы ваши ментовские штучки», – подумала я, но промолчала.

Майор сообщил, что проезжал мимо, оказавшись по делам в нашем районе, и решил заскочить, тем более что появилась кое-какая информация, которую он хотел бы со мной обсудить.

Я на него вопросительно посмотрела.

– Вы знали, что Алладдин Денисенко был болен? – спросил Николай Иванович.

По-моему, наш Алик, царство ему небесное, был здоров как бык, и если бы не пуля, остановившая его жизнь в расцвете лет, то пережил бы и меня, и других членов группы.

– Венерическое что-то? – спросила я, не придумав ничего лучше.

– В некотором роде, – ответил Николай Иванович с хмурым видом. – СПИД у него был. ВИЧ-инфекция в финальной стадии. И он знал об этом.

Мы с мамой хором ойкнули, она схватилась за грудь, потом она пролепетала:

– Ой, а я с ним целовалась!..

– Настя, а ты с ним не целовалась?! Настя, ты с ним?.. И он же с Вадиком разговаривал, – в ужасе шептала мама.

– От разговоров ничего не бывает, – заметил Петров. – ВИЧ-инфекция вообще-то передается половым путем. Ну или через кровь.

– Погодите-ка, я сейчас, – мама резво вскочила и рванула к себе в комнату.

Она имеет болезненную страсть к вырезкам из газет. В последние годы мы получали «Санкт-Петербургские ведомости» и «Комсомольскую правду», а также несколько бесплатных газет. Мама прочитывала все от корки до корки, а потом вырезала статьи на определенные темы и раскладывала их по папочкам. По-моему, она к ним никогда больше не возвращалась и они тихо-мирно пылились у нас на шкафу, но я с этим ее увлечением не боролась, понимая, что ей нужно себя чем-то занять.

Папочка с вырезками обо мне (и «Кокосах») хранилась в большой комнате, вернее, это была уже не одна, а целых три папочки. Мама специально покупала те издания, в которых должны были выйти статьи о нас. В большой комнате также хранились все диски и видеокассеты с записями концертов и интервью. У мамы в свое время была даже мысль оклеить часть стен моими фотографиями и плакатами с изображением нашей группы, но я ее отговорила, сославшись на то, что часть ее подруг, так и не знавших меня, как Шушу, не поймут это и не одобрят. Она согласилась и показывала свои «сокровища» только тем, кто восхищался творчеством «Кокосов».

Вырезки на медицинские темы у мамы тоже имелись, так что вскоре мы с Николаем Ивановичем прослушали лекцию на взволновавшую ее тему.

Мы могли подцепить ВИЧ-инфекцию от Алика, только если у нас во рту были ранки – по крайней мере, так говорилось в статье, найденной мамой. Она тут же притащила на кухню увеличительное зеркало и принялась изучать свой рот, потом попросила Николая Ивановича, чтобы и он посмотрел. Я наступила под столом майору на ногу. Он все понял, но в рот маме тем не менее заглянул и объявил, что никаких ранок там не видит.

– Настя, давай тебя посмотрю, – сказала она.

– Я с ним не целовалась! – заорала я.

– Но проверить все равно надо, – настаивала мама.

Я поняла, что мне, как обычно, проще согласиться. Ранок не нашлось и у меня. Затем мама сбегала к Вадику и, ничего не объясняя, изучила и его рот. Внук уже был привычен к бабушкиным закидонам и отнесся к мероприятию спокойно, вот только у Коли возникли вопросы. Я обещала ему потом все объяснить.

Когда мы с мамой вернулись в кухню и заняли свои места, она глубоко задумалась, потом вдруг вскочила и заявила, что рюмки, из которых мы тогда пили, надо бы выбросить. Как и тарелки.

– Хорошо помыть будет достаточно. И ведь вы наверняка их уже мыли? Ну еще раз вымойте, – посоветовал Николай Иванович, наверное, уже жалевший, что сказал об Алике при маме.

Она развила бурную деятельность, а я пригласила майора пройти вместе со мной в большую комнату. Но не успели мы там усесться, как прибежала мама и заявила, что мне и Вадику обязательно надо сдать кровь на СПИД, она сходит вместе со мной. И Ане надо сказать. И другим нашим.

Я закатила глаза. Выход нашел Николай Иванович, предложивший ей созвониться с Агнессой Геннадьевной и сообщить той новость. Я тут же поддержала его, считая, что одна Агнесса сможет вернуть маму на грешную землю. Ну или достанет всех в лаборатории так, что они временно закроются, и мамина инициатива сойдет на нет.

В общем, наконец мы смогли поговорить. Для начала Николай Иванович извинился. Я только махнула рукой и поинтересовалась, зачем он все-таки пожаловал в столь поздний час. Я подозревала, что основной целью было не сообщение о болезни Алика.

Николай Иванович достал из портфеля три толстые тетради в клеточку и протянул мне.

– Что это? – спросила я.

– Дневники вашего Алладдина Николаевича. У меня волосы дыбом встали, когда я их прочел.

Я приподняла одну бровь. Майор что, хочет, чтобы теперь они у меня встали? Делать мне нечего: читать чьи-то дневники. То, что понаписал Алик, меня, откровенно говоря, нисколько не интересовало, даже если там и было что-то о моей скромной персоне.

Майор не хотел, чтобы я тратила слишком много времени, а только попросил меня ознакомиться с неким списком из двадцати семи фамилий, указанных красными чернилами. Кого из этих двадцати семи лиц мужского пола я знаю?

– А в чем дело? – тут же заинтересовалась я, даже не прочитав все фамилии.

Николай Иванович рассказал мне жуткую историю (вольный пересказ содержания дневников), от которой у меня холодок пробежал по коже.

Алик родился где-то на Украине. Это я и так знала: он потом даже занимался с каким-то специалистом, чтобы избавиться от акцента, но этот акцент все равно проявлялся, когда он очень волновался или ругался с кем-то. Честно говоря, я в свое время очень удивилась, став свидетельницей их скандала с Максимовым. Я не поняла в первый момент, что это Алик орет. Но обычно он очень хорошо говорил.

В те годы, когда рос Алик, было принято заниматься в каких-то кружках или секциях, и все занятия были бесплатными. Поскольку Алика не взяли ни в какие спортивные, а мать считала, что ему обязательно нужно двигаться, «чтобы энергия не пошла не в то русло», она отдала его в народные танцы. Там за Алика тут же ухватились, так как испытывали вечный недостаток танцоров мужского пола.

Затем он поступил в балетное училище, причем пришел туда только в седьмом классе. Но его взяли. И совсем без блата. При одном условии: надо было ублажать одного педагога.

Алику хотелось славы, денег, известности. В его родном городке над ним издевались, его часто били, а он не мог за себя постоять. В обычной школе он всегда был предметом насмешек, в частности, из-за занятий танцами. А он без них уже не мог жить. Алик решил, что станет знаменитым и всем покажет. И он очень хотел учиться в балетном училище, где все мальчики танцуют и он не будет предметом насмешек. И если он приглянулся одному из педагогов – ну что ж, за все в жизни надо платить. Алик уже в те годы был наслышан об однополой любви.

В балетное училище он поступил, после окончания его зачислили в труппу одного известного театра (за что он тоже заплатил телом), но случилось непоправимое: он попал в автомобильную аварию и сломал ногу. На балетной карьере пришлось ставить большой жирный крест.

Но Алик нашел в себе силы начать жизнь по-новому. Пусть он не может танцевать сам, он будет учить других. Он поступил в Институт культуры.

Затем он несколько раз менял места работы, каждый раз устраиваясь на более престижную службу, его материальное положение постоянно улучшалось. Но ему приходилось платить своим телом за все и всегда. Ему на пути попадались настоящие садисты, над ним измывались, в него плевали. Однако он всегда получал то, что хотел.

– Это просто кошмар какой-то, – сказал мне Николай Иванович. – Или мужику страшно не везло в жизни, или он здорово все преувеличивает.

– В своем дневнике? Ну если он только был психически ненормален и все воспринимал гипертрофированно. Хотя я бы не сказала, что Алик был неадекватен…

Я глубоко задумалась. Алик несколько раз плакался мне на жизнь, в особенности на гастролях. Анька его слушать не желала и уходила из комнаты, а я Алику сочувствовала. Он был очень несчастным человеком. Но мне он в основном рассказывал про свою неразделенную любовь (с лицами своего пола, естественно). Я даже могу сказать, что с Аликом мы дружили. И я его жалела. Наверное, я в некотором роде воспринимала его, как убогого. А ведь к убогим и юродивым на Руси всегда было определенное отношение, не так ли? А я – русская баба.

– И что? – посмотрела я на майора.

В общем, в жизни Алику встретились двадцать семь человек, которые над ним или издевались, или унижали его, или были очень жестоки к нему. Алик не забыл никого.

Он не знал, от кого подцепил страшную болезнь, но решил отыграться за все свои унижения и несчастья. Он стал разыскивать тех, кто, как он считал, ему был что-то должен. Каким-то образом ему удавалось склонять их к связи.

– То есть вы хотите сказать?.. – открыла я рот, глядя на Петрова.

Он кивнул.

– И теперь все двадцать семь?..

– К счастью, он не успел. По крайней мере, судя по дневнику. Тут только двенадцать фамилий, против которых поставлены крестики.

Я открыла последнюю тетрадь и изучила список.

Юрки, погибшего вместе с Аликом, в списке не было вообще.

Но имелся Максимов. Против его фамилии стоял крестик.

Мне также были известны еще две фамилии: довольно популярного певца (с крестиком) и балеруна (без крестика), о чем я и поведала Николаю Ивановичу.

Он молча кивнул и спросил, что я обо всем этом думаю.

Мне было плохо. Я невольно стала просчитывать варианты, то есть возможные связи. Но вначале следовало уточнить один вопрос:

– Максимов был бисексуал? Я, честно говоря, всегда считала его… простите, обычным кобелем.

– Был, – кивнул Петров. – Жена подтвердила. Редко, но гомосексуальные связи у него бывали.

Я закрыла глаза. Ритка Максимова, Юлька, Женька, Ленка Морозова из нашей группы сопровождения, к которой Максимов питал симпатию и, как я предполагаю, трахал ее, рыженькая журналистка из одного бульварного листка… И сколько еще девчонок в разных городах и странах, куда мы ездили на гастроли… Боже, какой кошмар!

Николай Иванович тем временем достал лист бумаги и записывал все сведения, которые я ему давала. Теперь я уже ничего не скрывала от представителя родной милиции. Я была в состоянии, близком к шоковому.

– Что вы теперь будете делать? – посмотрела я на Петрова после того, как он закончил писать.

– Работы – непочатый край, – вздохнул он. – И как всегда, не хватает людей. Раньше проще было, порядка больше, жилось спокойнее, – Николай Иванович опять вздохнул. – Преступлений меньше совершали, жестокости было меньше, озлобленности, а люди были добрее. Не было богатых. Никто не мог взять и купить ракету, танк, да и «калашникова» с «макаровым». А сейчас денег столько, что… Все и покупают: кто «макара», кто самолет, а кто и полк со всей техникой и личным составом. Все преступления от денег. Все зло от них. Ладно, хватит, что-то я разошелся. Спасибо за помощь, Настя. Ты хоть немного сократила мне объем работ, – майор кивнул на исписанные листки. – Всех надо отрабатывать. Ты теперь понимаешь, сколько человек имели претензии к Алику? Могли иметь. И к Максимову, кстати, тоже. Юра-то ваш явно погиб за компанию. Убийца не мог оставить его в живых как свидетеля. Да и Алик, не исключено, с Юрой многим делился.

Николай Иванович тряхнул злополучными тетрадями и добавил, что ситуация с убийством продюсера, балетмейстера и гитариста значительно осложнилась. Появились новые версии и новые мотивы.

– В общем, Настя, прости за беспокойство. Позвони, если что-то придет на ум.

Николай Иванович поднялся.

В эту минуту прозвучал звонок в дверь. На него жали долго.

Глава 18

24 ноября, среда, вечер

– Неужели Агнесса пожаловала? – спросила я, обращаясь не к Николаю Ивановичу, а думая вслух. Потом посмотрела на майора: – Поможете, если что?

Он только усмехнулся, но вышел вслед за мной в коридор, оставив свой портфель в комнате.

Мама, на свое несчастье, уже открыла дверь.

К нам в квартиру, оттолкнув маму в сторону, влетели две разъяренные фурии в одинаковых искусственных шубах. Говорю, что шубы искусственные, потому что того количества зверей, которое потребовалось бы на натуральные этим дамам, в лесу просто не бывает: бабищи были обширны, как Родина-мать. В моем просторном коридоре им было тесно – Анька казалась стройной балериной по сравнении с мамой и дочкой, а я решила, что эти фурии находятся именно в таком родстве: одна была более молодой копией другой.

Моя мама прикрыла входную дверь и привалилась к ней, держась за сердце, в ужасе созерцая теток. Майор Петров остановился чуть дальше меня, в дверях комнаты, где мы только что сидели. Пожалуй, он прикидывал, стоит ли доставать табельное оружие или пока не стоит. Из комнаты Вадика нарисовались детки и тоже вылупились, только Леша оставался у себя. Пожалуй, он ни при каких условиях не горел желанием увидеться с ментом, пусть и дружелюбно ко мне настроенным.

А тетки продолжали вопить, направив весь свой гнев на меня. Из их криков я поняла: меня обвиняли в том, что я увела из семьи мужа и отца.

В моей жизни случались моменты, когда разъяренные жены и подружки пытались на меня наброситься – но как на Шушу. Выражали недовольство и поклонницы наших мальчиков, считавшие, что мне одной четверых мужиков многовато. К Насте претензий не было никогда. Ни разу ни одна разъяренная фурия не смогла вычислить моего адреса (за что я опять же была благодарна Максимову), а во время гастролей и концертов меня надежно охраняли. На мое имя (то есть творческий псевдоним) писали гневные письма, звонили в центр «Максимов», – но чтобы вот так…

И неужели они узнали меня в моем обычном виде? Ведь сейчас я нисколько не похожа на Шушу. Эти мысли вертелись у меня в голове, а тетки уже начали топать ногами.

– Отвечай, тварь! – завопила старшая, делая шаг ко мне и явно намереваясь перейти к рукоприкладству.

На помощь пришел майор Петров. Он извлек из кармана потрепанную ксиву, повертел ею перед носом ошалевших баб и спросил спокойным голосом:

– На пятнадцать суток пойдем или лучше санитаров вызвать?

Такого магического превращения мне еще не доводилось видеть ни разу.

Тетки мгновенно заткнулись. У меня даже в ушах зазвенело от тишины. А «гостьи» переглянулись. Словно бы впервые заметили детей, взиравших на них с открытыми ртами. Обернулись на маму, так и стоявшую, прислонившись к входной двери. Потом самым внимательнейшим образом оглядели меня.

– У вас муж есть? – робко спросила младшая.

Майор Петров не смог сдержать смешка.

– Любовник есть, – ответила я с самым серьезным видом.

Лучше бы я промолчала. Слово «любовник» подействовало на бабищ, как красная тряпка на быка, – и представление было повторено «на бис». Майор пытался встрять, расстегнул кобуру и все-таки извлек табельное оружие. Не знаю, что он собирался делать с пистолетом, может, мой потолок дырявить? Но я была согласна и на это, только бы две эти огромные бабы-яги заткнулись. И еще лучше – покинули мою квартиру, предпочтительно в направлении сумасшедшего дома, где по ним давно плакали смирительные рубашки. Если там, конечно, найдутся койки, способные выдержать этих двух слоних.

На этот раз меня спас Леша, появившийся из гостевой комнаты. Удивление на мгновение промелькнуло на лице майора Петрова, но он с ним быстро справился.

Леша был в мамином белом махровом халате, ему несколько маловатом, но, слава богу, халат сходился и бинты из-под него видны не были, только волосатая грудь и ноги. В общем, фигура моего постояльца вырисовывалась недвусмысленно, и было ясно, что он дружит со штангой, гирями и прочим «железом».

Дамы опять резко заткнулись и уставились на Лешу.

– Вы, кажется, любовника хотели видеть? – спросил он без тени улыбки. – Смотрите. Минута стоит доллар. – Леша глянул на часы, засекая время, затем повернулся к Николаю Ивановичу: – Я думаю, лучше вызвать санитаров, чтобы изолировать гражданочек от общества. Как вы считаете, товарищ майор?

– Полностью с вами согласен, – кивнул Петров. – Я воспользуюсь вашим телефоном, Анастасия Михайловна?

– Да, да, конечно, – кивнула я.

– Не надо! – взвизгнула старшая и в один прыжок достигла Петрова.

– То есть как это не надо? – удивился Леша, подмигнув Николаю Ивановичу. – Вы силой врываетесь в чужую квартиру – это раз. Устраиваете тут скандал – два. Оскорбляете хозяев – три. Задаете некорректные вопросы – четыре. А на часы-то вы хоть взглянули? Вы видите, что дети уже спали? С вас уже три доллара. Время идет.

Дети, кстати, были в пижамах.

А Николай Иванович опять завел песню про пятнадцать суток и про дурдом. Дамы приуныли.

Правда, унывали они недолго – и снова пошли в атаку. Наверное, где-то вычитали, что лучшая оборона – это наступление.

Но стоило Леше произнести, ни к кому конкретно не обращаясь: «Пять долларов», как дамы опять заткнулись, а потом старшая спросила, глядя на меня:

– Вы со Степаном Петровичем Вездеходовым знакомы?

– Знакома, – сказала я.

Лучше бы я этого не говорила…

Но мне опять помогли и Леша, и майор, гаркнувшие командирскими голосами, что они тоже знакомы с генералом.

– Он – ее любовник, – сообщила Леше младшая.

Тот вначале открыл рот, потом закрыл – и дико расхохотался. К нему подключился Николай Иванович, потом я, затем и мама с детками. Теперь уже дамы стояли с открытыми ртами и явно решали, продолжать им скандалить или повременить.

– Десять долларов, – тем временем сказал Леша, глядя на часы.

– А вы генералу, простите, кем приходитесь? – вежливо поинтересовался майор. – Супругой и дочерью?

Тетки кивнули.

– Адресом ошиблись, красавицы, – продолжал Николай Иванович. – На Анастасию Михайловну ваш генерал видов никогда не имел. Как, впрочем, и она на него. Правда, Настя? – Я кивнула. – Ваш генерал просто взял под личный контроль убийство Настиного продюсера. Слышали, что в городе в последние дни произошло несколько громких убийств? Продюсера, балетмейстера и гитариста «Кокосов»? А ваш генерал – не последний человек в питерской милиции. Об этом вы хотя бы знаете? Вот он и проявил личный интерес к убийству известных в городе лиц. И кстати, не только в городе. «Кокосы» популярны далеко за его пределами.

Тетки ошалело переглянулись. Потом младшая робко спросила у Петрова:

– А Настя-то тут при чем? – и кивнула в мою сторону.

– Вот это мне у вас как раз хотелось узнать, – майор сделал легкий поклон в сторону теток.

– Давай-ка разденемся, доча, а то мне жарко, – заявила генеральша, вернулась к вешалке, повесила шубищу (моя вешалка не рухнет?), потом стянула сапоги, мама тут же выдала ей тапки, правда, тетка в них не влезла (тоже небось сорок третий размер обуви?) и решила остаться в колготках. Доча последовала примеру мамочки.

Мне ничего не оставалось делать, как провести непрошеных гостей в комнату. Я уже поняла, зачем эти грымзы приперлись (только откуда они узнали, что генерал был сегодня у меня?), но роль следовало сыграть до конца, чтобы они не наведались к Аньке. Зачем моей подружке лишняя боевая схватка? С этими двумя фуриями она, конечно, справится, но надо отбить у них охоту шляться по гостям без приглашения. C генеральшей я церемониться не собиралась: я видела шишку на голове Вездеходова. Таких специалисток по метанию ваз и чашек учить надо, чтобы не повадно было над мужиком издеваться. Потом я чуть не расхохоталась, представив соревнование по метанию посуды между генеральшей, Агнессой Геннадьевной и Анькой. По-моему, они были бы достойными соперницами. Думаю, выиграла бы Агнесса: у нее самая крепкая нервная система. Второе место, как мне кажется, заняла бы генеральша, с ее-то опытом метания хрустальных ваз. Моя же подружка довольствовалась бы последним местом – и опыта маловато, и нервишки не очень.

Тетки тем временем попросили коньяку, я налила. Майор тоже выпил. Леша устроился в дальнем кресле, поигрывая голой ступней. Под халатом, как я поняла, у него ничего не было. Это поняла и генеральская дочка, постоянно косившаяся в Лешину сторону. Ну погоди, стерва, я тебе еще глаза выцарапаю, а мужики мне помогут.

Николай Иванович возглавил наши посиделки и учинил несколько оробевшим теткам допрос, в результате которого выяснилось, что генерал за годы жизни с супругой успел проявить себя большим ходоком, так что супруга пришла к выводу, что ему нельзя давать забыть, что жена всегда начеку. Вначале ей (тогда еще не генеральше) помогала родная мать, щедро делившаяся с дочерью опытом по возвращению в лоно семьи гулящих мужей, потом уже жена Вездеходова стала обучать дочь, готовя ее к семейной жизни. Дочь оказалась достойной ученицей. У генеральши также имелся еще и сын, живший отдельно. Сын женился три года назад, и там уже подрастала внучка.

Сегодня был черед дочери следить за папочкой, и она выследила, где он провел часть дня (интересно, а посещение им Аньки они проворонили? Или генерал десять раз перепроверился? Его ведь, наверное, обучали уходить от «хвоста»). Николай Иванович небось удивился, узнав о посещении моей квартиры генералом, по крайней мере, я успела поймать на себе его взгляд, но вслух он ничего не сказал. Затем дочь выяснила, кто прописан в нашей квартире, и пришла к выводу, что я – новая папочкина пассия, о чем и сообщила матери. Они, как и много раз в прошлом, решили незамедлительно принять меры.

– Ну вы же понимаете, что мужика надо держать, как козла на длинной веревке? – широко улыбалась генеральша, поглядывая то на меня, то на маму, то на майора, которого она скорее всего приняла за маминого мужа. На полуголого Лешу она бросала гневные взгляды. Может, заявит, что он ее совращает?

Николай Иванович кашлянул. Леша хохотнул.

– Степа мой точно знает, что никуда не денется от нас с Леночкой, – и мамаша с дочкой расплылись в одинаковых улыбках. Маленькие глазки, казалось, утонули в жирных масленых щечках.

– Ясно, – кивнул Николай Иванович.

Я же думала только о том, когда вся эта компания от меня уберется. Идеальным вариантом было бы, если бы майор лично увел этих двух красоток из моей квартиры.

Но красотки уходить не собирались. Дочка оказалась еще и большой поклонницей «Кокосов» и опять попыталась выяснить, какое отношение к группе имею я, раз генерал лично приезжал меня допрашивать. Я не стала уточнять насчет допроса, встала, нацепила на себя парик, исполнила пару куплетов, вручила теткам фотографию группы с моим автографом и вопросительно посмотрела на Николая Ивановича. Тетки тем временем общались между собой только возгласами, тыча пальцами то в фотографию, то в меня.

Майор все понял.

– Так, дамочки, пора и честь знать. Люди давно спать хотят, им завтра на работу, а детям в школу.

К моему удивлению, тетки с диким скрипом поднялись с моих несчастных кресел, расплылись в улыбках, потом мамаша заявила:

– Настенька, вы только не обижайтесь, пожалуйста! Я вообще-то, как только вас увидела, подумала, что наш папа к вам ходить просто не мог! Да он бы на вас два раза не взглянул! Уж больно вы тощая. Настенька, мужчины таких не любят. Вам обязательно надо поправиться…

– Че? Не понял? – вопросил Леша, приподнимаясь в кресле.

– Ой, да вы не волнуйтесь, не волнуйтесь! – застрекотала генеральша. – Это для вас Настенька – самая лучшая, а наш папа тощеньких не любит. Он статненьких любит. Да, Леночка? Так что я сразу подумала, что Леночка ошиблась, но раз уж наш папа сюда заходил, мы должны были проверить. Руку на пульсе, как говорится, держим. Пойдем, Леночка. Скажи всем до свидания.

Леночка сказала. Я лично предпочла бы сказать прощайте.

Но не успела.

Раздался новый звонок в дверь.

Приехала Агнесса Геннадьевна с сыном Андрюшей, как всегда, неадекватным.

Глава 19

24 ноября, среда, вечер

Встреча семьи Богдановичей с родственницами генерала произошла у меня в коридоре.

– Это кто такие? – спросила Агнесса, разглядывая теток.

Она тоже отличалась пышными формами и большим размером обуви, но, как и моя подружка Анька, была плотно сбита, генеральские же родственницы были дебелыми. Агнесса и Анька смотрелись здоровыми русскими бабами, только что отошедшими от сохи или печи, а Леночка с мамой – разожравшимися американками, этакими ходячими гамбургерами с нарушенным обменом веществ. И Анька, и Агнесса пользовались большим успехом у мужчин и, насколько мне известно, ни одна, ни вторая за мужиками никогда не бегали и не следили, зная, что те сами к ним прибегут.

Более того, ни с Анькой, ни с Агнессой Геннадьевной скучать не приходилось, даже когда они устраивали скандалы, создавая впечатление многолюдного бабьего бунта, генеральша же с дочкой казались мне большими занудами и истеричками.

– А вы кто? – в свою очередь завизжала генеральша.

– Не забывайте, пожалуйста, что вы не у себя дома, – напомнил Николай Иванович.

Агнесса Геннадьевна посмотрела на него, силясь вспомнить, где его видела. А когда вспомнила, уточнила у меня, что он здесь делает. Я молчала с невозмутимым видом. Откровенно говоря, мне все это надоело.

Ситуацию спас Андрюша.

– Настюха, выпить есть? – спросил он.

И зачем мамочка вообще приволокла его с собой?

Я подхватила его и потянула за собой в большую комнату, где в кресле восседал Леша. При виде его Андрюша округлил глаза, потом закрыл, видимо, предполагая, что это видение, но видение не исчезло.

– Настюха, ты мне изменяешь? – громким шепотом спросил Андрюша.

– Я тебя сейчас с лестницы спущу, соперник, – спокойно сказал Леша.

– Молчу, молчу, молчу, – Андрюша сложил ручки на груди и снова взмолился: – Настюха, хлобыстни водочки, а?

В комнате нарисовались детки (подозреваю, что Вадик и завтра в школу не пойдет) и хором обратились к Леше, называя его папой, с просьбой поиграть с ними в шахматы.

У Андрюши глаза полезли на лоб.

– Настюха… – пролепетал он. – У тебя же вроде был один ребенок? Или у меня в глазах двоится?

– Откуда ты можешь знать, сколько у меня детей? – возмутилась я.

Тем временем Леша заметил, что, если Андрюша вздумает сально на меня пялиться, он не посмотрит, что Богданович – популярный солист, а выбьет ему зубы.

– Я ясно излагаю?

Андрюша судорожно закивал и хлопнул рюмку водки.

Я решила оставить нашего солиста в обществе бутылки «Синопской», а сама удалилась за Лешей и детьми, правда, задержалась в коридоре, где шло бурное выяснение отношений.

Генеральша теперь подозревала Агнессу Геннадьевну в связи с ее драгоценным Вездеходовым.

– Да нужен мне твой мент, – хохотнула Агнесса. – Век бы его не видала. Достал хуже горькой редьки. Ты уж там проведи работу, чтобы больше ни он, ни его люди ко мне не заявлялись. А то ходят толпами, жить спокойно не дают.

Генеральша обалдела, а потом перешла на ор. Ее первое выступление показалось мне писком мыши по сравнению с теперешним концертом краснознаменного хора песни и пляски Советской Армии. Она же не знала, что Агнесса Геннадьевна имеет в виду служебные посещения ее муженька.

Интересно, а пистолет Вездеходова все-таки Агнесса прихватила или как?

А генеральша тем временем уже выступила в защиту своего Винни Пуха.

– Ты хочешь сказать, что мой мужик хуже твоего? – вопила она, вперив руки в боки.

По-моему, Агнесса про своего мужика вовсе не говорила. Может, у генеральши уже начались слуховые галлюцинации? В любом случае ей бы не помешало провериться у психиатра.

– Сравнить твоего со своим не могу, – невозмутимо ответила ей Агнесса Геннадьевна. – Воспитана я определенным образом, так что крутить любовь с двумя сразу мне не позволяют мои нравственные принципы.

«Это у Агнессы-то нравственные принципы?! В особенности если это она несколько человек кокнула?!» – пронеслась у меня мысль. В разговор вступили мама с Николаем Ивановичем, взяв сторону Агнессы. Моя мама по нравственным принципам большая специалистка, как оказалось, Николай Иванович тоже.

Я больше не могла все это слушать. У меня разболелась голова и, набрав воздуха в легкие и используя все возможности своего голоса, я гаркнула:

– А ну пошли все вон отсюда!

Мгновенно воцарилась тишина. Я повторила свое требование и добавила свое мнение о непрошеных гостях с пожеланием им драть глотку на улице.

– Я вообще-то приехала договориться насчет анализа на ВИЧ-инфекцию, – спокойно сказала Агнесса Геннадьевна. – Чтоб нам всем вместе завтра пойти, – потом посмотрела на застывших с открытыми ртами генеральшу с дочей и добавила: – Вам бы тоже не помешало сдать кровушку. Поехали завтра вместе с нами. И генерала своего прихватите. Я знаю куда.

Глаза у генеральши съехались к переносице, она пошатнулась и грохнулась на пол. Стены содрогнулись. Снизу застучали по батарее. Я подумала, как бы соседи не вызвали милицию. Но ничего, в этом случае майор Петров должен оказать мне содействие. Леночка бросилась к генеральше, мама тоже засуетилась, а Агнесса продвинулась поближе ко мне.

– Настя, разговор есть, – прошептала она.

– Нет уж, извольте, – встрял майор Петров. – Все разговоры только в моем присутствии. И вначале разговор будет со мной, уважаемая, а уж потом с Настей. Поднакопилось к вам много вопросов, знаете ли.

Агнесса Геннадьевна заметила, что коллеги Петрова с ней много общались, изрядно достали ее, и послала Николая Ивановича подальше, а после того как он возмутился, она, прищурив глазки, шепнула майору кое-что из области эротики, что вызвало даже у прожженного мента легкий шок.

Моя мама с Леночкой тем временем привели генеральшу в чувство, дочь подхватила ее под белы рученьки и потащила к двери.

– C вас – тридцать семь долларов, – высунулся из комнаты детей Леша, но две фурии не обратили на него никакого внимания.

– Вам мой телефончик оставить? – крикнула им вдогонку Агнесса. – Или сами знаете, где проверяться?

Леночка застыла на месте с замороженным лицом, а Агнесса Геннадьевна назвала адрес лаборатории, а также часы работы, после чего дамы удалились.

– Ладно, Настя, раз у тебя сегодня много гостей, поговорим завтра, – Агнесса сверкнула глазами на майора Петрова и двинулась в большую комнату, чтобы забрать сыночка, уже успевшего приговорить остатки «Синопской» и без спроса изучавшего содержимое моего бара.

Агнесса Геннадьевна прихватила свое сокровище, с нами распрощалась и удалилась. А я вспомнила о красном рубинчике, лежавшем в моем кошельке, но не при таком же скоплении народа его обсуждать? А вдруг Агнесса невиновна? Подставлять ее зря не хотелось.

– Настя, завтра обязательно надо сдать кровь, – сказала мне мама, закрыв дверь. – И Вадика взять.

– И ты туда же?! – рявкнула я. Мне нужно было на ком-то сорваться.

Мама побежала за очередной статьей из любимой папки, собираясь мне что-то процитировать, но на помощь пришел Петров. Он сказал, что не видит необходимости в нашем посещении лаборатории. И добавил новость, чуть не повергнувшую меня в шоковое состояние.

У Юрки ВИЧ-инфекция не обнаружена.

– То есть как? – открыла рот мама. Я последовала ее примеру. Чего же Николай Иванович сразу-то не сказал? Или у него из-за столь бурного развития событий это просто вылетело из головы?

– А вот так, – констатировал майор. – У вас-то тогда с чего ей взяться? Если, пользуясь презервативом, можно не заразиться, то каким образом вы могли подцепить вирус?

Мама глубоко задумалась и снова отправилась изучать прессу, а Николай Иванович заявил, что ему пора собираться, и отправился в большую комнату, чтобы взять свой портфель.

– Где мой пистолет? – внезапно воскликнул он.

Я вздрогнула и вспомнила, что майор его достал, пытаясь успокоить непрошеных гостей. Но куда дел потом?

– Вот сюда на стол положил, – сказал он. – Не стал снова в кобуру убирать.

Мы переглянулись.

– Дети не могли взять его поиграть? – уточнил Николай Иванович.

Я покачала головой и пояснила, зачем ко мне на самом деле приезжал Вездеходов. Майор присвистнул и глубоко задумался.

– Агнесса? Когда заходила сюда за своим сокровищем?

– Или Андрюша. Он ведь тут один сидел.

Николай Иванович тем не менее попросил меня проверить у детей, я рванула к ним в комнату, заодно по ходу дела допросила Лешу, буркнувшего: «Зачем мне ментовский ствол?», вернулась в большую комнату и застала Николая Ивановича яростно нажимающим на кнопки моего «Панасоника».

Майор Петров где-то с полчаса провел за телефоном, нашел-таки генерала Вездеходова, поведал Степану Петровичу о визите ко мне его родственниц и договорился о личной встрече.

– Наверное, будем Агнессу брать, – устало сказал он, прощаясь. Правда, сломать такую непросто. Вот если только сынок согласится помочь.

Я почему-то считала, что согласится, ведь он заявил коллегам Вездеходова, что мамочка уехала вслед за нами, да и вообще он имел на Агнессу зуб и, пожалуй, мечтал вырваться из-под ее опеки.

А с продюсером, с которым она уже договорилась, мы и сами сможем встретиться. Да ведь еще и с Женькой надо поговорить. Что там его дружок Аркашка решил насчет продюсерства?

– Да, кстати, – вдруг сказал Петров уже в коридоре, – забыл спросить. Настя, ваш солист часто пьет?

– Андрюша? Да чуть ли не каждый день, – ответила я. – И ширяется регулярно. А что?

Майор на мгновение задумался, потом задал еще один вопрос:

– А при тебе он пил? Ну в смысле… Ты сама это видела, как он пьет?

– Сегодня рюмку при мне хлопнул, – сказала я. – Потом остальное, что в бутылке было, выхлебал. Бутылка пустая стоит. А что такое, Николай Иванович? – не поняла я.

Майор опять задумался, потом заговорил:

– Я, Настя, человек пьющий. И много пьяных повидал за свою жизнь. Сдается мне… что симулирует ваш Андрюша. Не знаю, зачем ему это надо. Или его мамочка какую-то хитрую игру затеяла? C нее станется. И он для нее старается? Да, наверное, он выпивает, но не столько пьет, сколько притворяется пьяным! Может, чтобы его пожалели, чтобы мать вокруг носилась или, наоборот, чтобы оставила его в покое? Да причина какая угодно может быть.

Я заметила, что сама была свидетельницей того, как наши парни курили травку и сладковатый запах витал в воздухе. Я же всегда отказывалась, просто панически боясь наркоты. И в стеклянные Андрюшины глаза мне неоднократно доводилось смотреть, хотя, признаться, я уже и сама не раз прикидывала: играет или нет Андрюша.

– Может, и покуривает, – пожал плечами Николай Иванович. – Наш Михалыч-то, когда вы все к нам в отделение первый раз пожаловали, в глаза ему заглядывал. Но все равно мне кажется… Ладно, – майор махнул рукой. – Может, я и не прав. Не буду тебя больше задерживать. Поздно уже. До свидания, Настя. Спасибо тебе за помощь. И как я уже говорил, если что-то придет в голову – звони в любое время.

Я закрыла за ним дверь и с минуту стояла в задумчивости, затем решительно отправилась в большую комнату к тому креслу, где сидел Андрюша. Там на журнальном столике стояла пустая бутылка «Синопской». Не знаю, что заставило меня заглянуть за кресло. Возможно, я почувствовала слишком сильный запах водки – из пустой бутылки должно меньше пахнуть.

Ковер за креслом был мокрый.

Я исследовала промокшую часть ковра. Сколько оставалось «Синопской»? C полбутылки? Пожалуй, как раз эти полбутылки и были сюда вылиты. Да и вообще странно, что Андрюша выпил столько водки, не закусывая и ничем не запивая.

Но зачем ему это надо? Зачем эта комедия? То есть трагедия.

Глава 20

25 ноября, четверг, утро и день

На следующее утро я пыталась дозвониться до Женьки, но безрезультатно: домашний не отвечал, других телефонов у него не было. Юлька тоже куда-то запропастилась. У меня в записной книжке значился и старый Женькин номер – той квартиры, где до сих пор проживали его тесть с тещей. Я позвонила туда, представилась и спросила Женю или Юлю. Теща ответила, что их нет и младшего мальчика временно перевезли к ней. Особого желания общаться она не изъявила, так что мы довольно быстро и холодно распрощались, а я подумала, что в любом случае завтра, на похоронах Алика и Юры, я Женьку увижу. У меня накопилось к нему много вопросов. И что-то давненько он ко мне не захаживал.

После разговора с Анькой мысль посетить лабораторию и сдать анализ на ВИЧ окрепла, да и мама все утро зудила над ухом. Я была практически уверена, что все в порядке, но вдруг?

И надо бы позвонить Ритке Максимовой. Или с ней уже говорил Николай Иванович? Она же что-то брякнула ему про гомосексуальные связи Максимова. Значит, ей сказали? Ритку жалко. Стоит ли ей звонить? C такой-то новостью? Нет, пожалуй, не буду. Надеюсь, что майор ей сообщил. А то очень не хочется быть вестником подобного…

Леша, услышав, куда я собираюсь, заявил, что мы все сбрендили, мама заметила, что лучше бы он помалкивал, с его-то простреленным боком, тут появился Коля и сказал, что тоже хочет сдать анализ. Мама завопила истошным голосом, а я предпочла согласиться и продолжить наложение макияжа. Естественно, в лабораторию я собиралась ехать в облике Насти, а не Шуши. И по пути решила расспросить Колю о том, что ему удалось вытянуть из Леши. Кстати, тот, на удивление, бодр. Хотя пуля-то у него не задела ни одного важного органа, повредив только мышечную ткань чуть ниже ребер. Крови, конечно, было много, но ранение неопасное. Врач так маме и сказал. Так что Леша скоро бегать будет.

– Съездите вдвоем с Колей, – велела мама, – а если что – то и мы завтра с Вадиком туда наведаемся.

В общем, я загрузила Колю в машину и отправилась за Анькой.

По пути мой приемный ребенок выдал полученную информацию.

В дядю Лешу стрелял мужик, шесть лет назад убивший его лучшего друга, причем обставивший убийство таким образом, что его повесили на моего постояльца. В результате тот мужик тогда единолично завладел фирмой, которую в свое время создавали они втроем. Правда, у негодяя ничего не получилось: один с фирмой он не справился и прогорел, но потом быстро пристроился к каким-то ребятам и жил безбедно. Леша же только полгода назад вышел из тюрьмы, месяц гулял с друзьями, потом они помогли ему войти в дело и найти того, кто был виновен и в смерти лучшего друга, и в потерянных Лешей годах. Он убийцу выследил. Для начала он хотел просто с ним поговорить, выяснить, что произошло на самом деле, выслушать версию Антона Антонова – до «разговора» Леша не был на сто процентов уверен в том, что его друга убил Антон и он же подставил его самого. Но вместо того чтобы пригласить Лешу к себе в дом, Антон, узнав его, выстрелил. Леша стал ушлым малым, готовым к любому развитию событий, хотя до последней минуты ему не хотелось верить, что встреча пройдет именно так. Но пистолет он с собой взял и держал его в кармане наготове, и тоже успел пальнуть. Попал тому в грудь – и рванул из двора. Каким образом еще одна пуля оказалась в голове у Антона, Леша не представляет.

– Неужели он тебе так все и выдал? – спросила я у Коли.

Мальчишка хмыкнул и заметил, что у него свои методы и свои секреты. Он умеет разговаривать с людьми и найти к ним нужный подход. Я кивнула: уже в этом убедилась. Коля очаровал и меня, и даже мою маму. Я не говорю уже о Вадике. В подтверждение своих слов пацан поведал мне о том, что ему удалось вытянуть из моей мамы, в частности, обо мне. Я открыла рот от удивления. А он случайно не владеет гипнозом? Не профессионально, конечно, а тем, что именуется «цыганский гипноз»? И чем мне это может грозить?

– Настя, тебе личную жизнь пора устраивать, – взрослым тоном заявил Коля. – Вот с Лешей, например. Ты ему понравилась. Он мне сам сказал. И он ничего.

– Все не так просто, – вздохнула я, подруливая к Анькиному дому.

– А чего усложнять-то? Ты что, принца ждешь? Моя сеструха вон тоже ждала… – Вспомнив о сестре, Коля шмыгнул носом. – Леша – тот, кто тебе нужен.

Я рассмеялась, но подумала о превратностях судьбы и о том, какие странные подарки она нам иногда подкидывает. Разве могла я предположить, что буду привечать у себя в доме убийцу? А ведь Леша – убийца, какие бы там ни были у него мотивы. Разве я могла вообще представить, что снова с ним встречусь, да еще при таких обстоятельствах? И мне так понравятся его глаза… Хорошие глаза у Леши… И детям он понравился… А Антон был сволочью, хотя о мертвых, конечно, или хорошо, или никак.

Но чем занимается Леша после тюрьмы? Мина с пультом дистанционного управления и двадцать пять тысяч баксов наличными – это не шутки. И от мины бы надо как-то избавиться. Я уточнила у Коли, не говорил ли дядя Леша чего про нее. Пацан помотал головой.

* * *

Потом я забрала Аньку, и мы втроем двинули в лабораторию. Анька была похожа на наевшуюся сметаны кошку и только не облизывалась. При подъезде к зданию мы увидели генеральшу с дочкой, загружающихся в такси. Я сообщила Аньке, кто это такие. Подружка внимательно посмотрела в сторону теток. Выражение лица у нее было шкодливое.

– Вездеходов-то где ночевал? – спросила я у Аньки, не в силах больше сдерживаться – судя по ее виду, она с момента нашего расставания успела что-то натворить.

– Как где? У меня, – как само собой разумеющееся, сообщила она. – Они вчера полночи Агнессой занимались, насколько мне известно. В смысле – менты. Он с утра кое-чего успел мне рассказать. Домой не поехал. Надеюсь, что вообще туда больше не поедет. Настя, а ведь мой план сработал! Не совсем, конечно, как я вначале задумала, но сработал! Генерал-то от своей пилы ко мне пришел! Надоело ему, что об его голову вазы разбивают. Она у него, конечно, крепкая, – хохотала Анька, – но тем не менее.

Тут я вспомнила про Женьку и задала ей вопрос, который давно планировала задать: в какой последовательности Алик, Юра и Женька выходили из того коридора, где скрылся Максимов?

Анька задумалась.

– Пожалуй, вначале Женька на всех парах вылетел. Знаешь, у меня такое впечатление было, что его только с бабы сняли, – Анька хохотнула. Коля, превратившийся в одно большое ухо, тоже. – Знаешь, он, когда шел, то есть бежал, ну… оправлялся, что ли. Может, я не то слово употребляю, но ты поняла, что я имею в виду? Нет, ширинку не застегивал, но что-то в этом роде… А потом Алик с Юркой появились. Спокойные такие. И переговаривались тихо, улыбались друг другу. Ну как всегда. А Женька их вдруг услышал… Резко затормозил, оглянулся и, по-моему, удивился. Неприятно удивился. Ну в смысле, что он не ожидал их увидеть… Я тогда не задумалась, а вот теперь вспоминаю…

Мы переглянулись, явно подумав об одном и том же. Оставалось подождать завтрашнего дня и того, что скажут девочки, работающие на ярмарке.

Кровь мы успешно сдали, и за определенную сумму нам обещали дать ответ к концу рабочего дня.

Наши анализы оказались отрицательными.

Глава 21

26 ноября, пятница, день

Утром я опять поднялась с огромным трудом, быстро превратилась в Шушу, на этот раз без помощи любимой подружки, так как на похоронах я выпендриваться не собиралась, надела траур, заехала за Анькой, и мы тронулись к уже знакомому собору.

Нищих на этот раз было еще больше, репортеров – меньше. Славик, как и мы, заявился только к отпеванию, и опять при виде его нам с Анькой захотелось закусить. Только на этот раз он приехал чуть позже и, заметив нас, общающихся с девочками с ярмарки, присоединился к нашей компании, перецеловал всем ручки, наговорил кучу комплиментов, потом подхватил Машу с Наташей и потащил в собор. Мы с Анькой и Тамара с подружкой, недовольные тем, что выбрали не их, последовали за ними. Я сказала, что девчонкам особо расстраиваться не стоит, потому что нашего Славика на всех хватит.

– Интересно, Агнесса будет или нет? – прошептала Анька. – Вообще-то ей предъявлено обвинение. И ее арестовывать собирались. Мне так Вездеходов сказал. Я только не поняла, Настя, какая у них там процедура? Вначале арестовывают, а потом обвинение предъявляют? Или наоборот? Или одновременно?

– Нашла у кого спросить, – хмыкнула я. – Уточни вечером у своего Винни Пуха.

Но меня больше интересовало, нашли ли у Агнессы Геннадьевны пистолет Николая Ивановича. Насколько я поняла, доказать, что пистолет Вездеходова какое-то время находился у Агнессы, было невозможно: на нем не осталось никаких отпечатков пальцев. И как доказать, что именно она сперла пистолет у Аньки из сумки? И что мадам Богданович впустила пулю в голову Антонова? Свидетелей нет. И зачем Агнессе убивать Антонова?!

«Но ведь и меня вполне могут заподозрить в этом преступлении…» – мелькнула мысль, от которой мороз пробежал по коже.

У меня тоже была возможность вынуть пистолет из Анькиной сумки. Антонов – мой бывший любовник. Кто знает, какие у меня были к нему претензии? Или я могла договориться заранее с Лешей, имеющим к Антонову свой счет. Или он со мной, зная, что я ему помогу. Кто поверит, что мы с Лешей не обговорили план действий заранее, раз мы знакомы? А если милиция решит именно так?

А если менты усмотрят в этом преступный сговор?

Агнесса Геннадьевна будет сражаться всеми силами, чтобы освободиться. А для этого нужно подставить кого-то другого. Почему бы не меня? На крайний случай у меня в кошельке лежит красный камушек… Охранник из спортивно-концертного комплекса подтвердит, где его нашел. Хотя что это мне даст? Может, камушек давно следовало вручить Вездеходову или Николаю Ивановичу, но… Зная Агнессу Геннадьевну, я считала, что лучше мне все-таки оставить хоть какой-то козырь в своем рукаве.

Правда, я думаю, что Агнесса скорее подставит Аньку. Я ей нужна как солистка «Кокосов», в паре с которой народ привык слышать ее любимого сыночка. Даже если она считает, что я убила кого-то из троих, она будет меня выгораживать. И ведь позавчера она не зря приезжала ко мне домой. Что она хотела мне предложить? Или сообщить? «Разговор есть», – сказала она. Какую-то хитрую схему придумала, в которой и мне отводилась определенная роль? Не для того же она приехала, чтобы проинформировать меня об адресе лаборатории, где можно сдать кровь. Больно ей надо. Ну позвонила ей моя мама. В крайнем случае Агнесса тоже могла перезвонить, хотя на ее звонок я не рассчитывала. Не тот она человек. Узнавайте сами, если вам нужно – вот принцип мадам Богданович. Все, что она когда-либо делала, имело для нее выгоду. И если она ко мне приперлась, значит, что-то ей было нужно. Очень нужно. Только Агнесса обнаружила слишком большое скопление народу, при котором говорить она не решилась.

И свистнула пистолет.

Больше-то было некому. На Андрюшины способности я не очень рассчитывала. Хотя… Если он зачем-то притворялся пьяным… И вылил водку…

– Настя, – повернулась ко мне Маша, стоявшая впереди со Славиком. Я уже грешным делом подумала, что Маша с Наташей запамятовали, зачем я просила их составить мне компанию: они млели и, судя по виду, забыли, что присутствуют на отпевании, а не на увеселительном мероприятии, хотя поминки частенько именно в него и перерастают. Но до поминок пока было далеко, и я на них не собиралась.

Я придвинулась поближе к Маше.

– Вон та женщина, – показала девица. – Точно она. Я ее в профиль в ту ночь видела.

Я проследила за направлением Машиного взгляда.

Мои догадки подтвердились: она показывала на Юльку.

Юлька пришла с опозданием и, к моему большому удивлению, стояла, опираясь на руку Андрюши Богдановича, появившегося без дражайшей мамочки. Значит, Агнессу Геннадьевну в самом деле арестовали? Анька убедила Вездеходова в ее виновности? И кстати, где же Женька?

– На мужика рядом с ней взгляни, – прошептала Анька.

– Нет, это не он, – покачала головой Маша. – Вашего солиста я бы сразу узнала. И в темноте, и со спины. Нет, не он. Другой был мужчина.

Максимов? Которого теперь мы не можем показать ни Маше, ни Наташе? Кто тогда трахал Юльку?

– Пошли-ка выйдем отсюда, – прошептал Славка. – Душно мне что-то и выпить хочется.

– Слушай, надо бы отстоять панихиду, – заметила я.

– Брось, Настя, пошли на улицу. И девчонки как раз всех, кого тебе надо, посмотрят при выходе из собора.

И Славка снова ухватил их под руки. Свечи на этот раз держали только мы с Анькой, мы поставили их к ближайшей иконе, оказавшейся Николаем Чудотворцем, а я про себя попросила его: «Помоги мне разобраться в этом деле».

В общем, мы протиснулись к выходу, и я, к своему большому удивлению, обнаружила массу людей на крыльце и на посыпанной песочком площадке перед собором. Народ обменивался мнениями, у кого-то даже тихонечко играли магнитофоны. Наше появление было встречено радостно, но я была не готова давать интервью и автографы, поэтому ухватилась за Машу с Наташей, напомнив еще раз, с какой целью они сюда прибыли.

– Вот он! – вдруг прошептала Наташа, хватая меня за руку.

– Точно, – протянула Маша с другой стороны.

– Кто? – не понял Славка.

А мы с Анькой посмотрели друг на друга, раскрыв рты. По песчаной дорожке от ограды к нам спешил улыбающийся Женька без парика.

* * *

– Не может быть, – прошептала Анька.

– Помолчи, – ткнула я ее локтем в бок и сказала девчонкам: – При нем ни слова!

– Славик, ты бы и на других девочек внимание обратил, – дернула я его сзади за пальто.

В этот момент Женька подошел к нам. Тамара с подружкой и Маша с Наташей в первый момент не узнали в нем одного из членов группы. Обычный Женькин вид отличался от сценического имиджа примерно так же, как мой.

– Вот Пальмо как раз уделит девочкам внимание, – заявил Слава. – Пока его жена изменяет ему с другим.

Женька хохотнул, чмокнул нас с Анькой в щечки, пожал руку Славке и нескольким знакомым репортерам, пожелавшим запечатлеть его без парика. Девчонки прибалдели, а потом наперебой начали высказывать свое мнение: кто-то считал, что Женьке лучше в парике, а кто-то, что в его натуральном облике. Анька благосклонно принимала восторженные отзывы о своих талантах имиджмейкера.

Маша успела мне шепнуть, что в тот злополучной вечер в комплексе Женька был как раз без парика. В противном случае они его там узнали бы сразу…

– У вас в самом деле есть жена? – раздался громкий голос какого-то репортера, слышавшего Славкину фразу и явно за нее ухватившегося. – А у остальных членов вашей группы есть семьи?

– Я одинок и жажду женской ласки, – тут же пропел Славик, обнимая Машу с Наташей и сливаясь вначале с одной, потом с другой в долгом поцелуе.

– Шуша?

– Свободна, – улыбнулась я. – Мое сердце открыто для любви. – Про ребенка я, конечно, умолчала.

– А если мы придем к вам в гости, нас никто не спустит с лестницы? – спросил у меня другой репортер.

– Без комментариев, – ответила я, таинственно улыбаясь (как меня специально тренировал Максимов), а сама подумала: «Хватит мне непрошеных гостей». А если репортеры увидят состав нынешних жильцов моей квартиры…

Затем все повернулись к Женьке, сгорая желанием получить ответ на заданный вопрос. Я тоже этого страстно желала.

– У меня была жена, – сообщил он. – Но вчера мы подали заявление о разводе. Так что, можно считать, ее больше нет.

И широко улыбнулся. Женька был счастлив.

И как это понимать? – хотелось спросить мне. Только в присутствии такого скопления народа я не решалась это сделать: зачем нам лишние уши?

Анька наступила мне на ногу, и мы с ней многозначительно переглянулись. Информация, полученная в течение последних минут, здорово меняла всю картину. Как нам теперь интерпретировать случившееся?

Отпевание тем временем закончилось, и народ стал потихонечку выходить из собора.

Юлька появилась на крыльце, опираясь на Андрюшину руку. Правда, кто из них на кого опирался – вопрос спорный, потому что наш солист был в своем обычном состоянии. Я пригляделась к нему: пьян или притворяется? Слова Николая Ивановича прочно засели в голове, и я никак не могла отделаться от навязчивой мысли… Но определить на глаз, притворяется ли Богданович, мне не удалось. Как и следовало ожидать.

Между Женькой и Юлькой произошел скандал (причину его я так и не поняла), на радость многочисленным репортерам и поклонникам, – не зря приехали на похороны. Представляю, что в ближайшее время появится в газетах.

Помощь в успокоении бывших супругов пришла, откуда ее ждали меньше всего.

К нам подошла Ритка Максимова и сухим голосом, лишенным каких-либо эмоций, объявила, что мы все должны завтра прибыть в продюсерский центр «Максимов» к тринадцати ноль ноль.

– Работать пора, бездельники, – сказала она. – За каждую минуту опоздания буду штрафовать.

– Но ведь завтра – суббота, – заметил Славка.

– Ну и что? – холодно посмотрела на него Ритка. – Во-первых, вы не на госслужбе с девяти до шести, во-вторых, неделю прохлаждались, а в-третьих, за те бабки, которые вы получаете, надо работать семь дней в неделю по двенадцать часов. Если не по двадцать.

Сказала – и пошла по дорожке к выходу за ограду, провожаемая недоуменными взглядами всех собравшихся.

«Так, это уже что-то интересное», – подумала я.

Глава 22

26 ноября, пятница, вечер

Вечером мы с Анькой и Лешей сидели на кухне. Детки шумно играли в комнате Вадика. Честно говоря, я задумывалась: а что мне делать дальше с Колей? Я, конечно, не против того, чтобы он у меня жил, но ведь на него нет никаких документов, он никогда не ходил в школу, родители его живы и родительских прав не лишены. На мои попытки заговорить на эти темы Коля отвечал: домой он не поедет ни за какие коврижки, а если я его сдам в милицию, он вернется на вокзал.

– Ты хочешь, чтобы я снова жил на вокзале? – смотрел он на меня своими огромными синими глазищами.

Я вздыхала и говорила, что не хочу. Анька предложила побеседовать с генералом Вездеходовым и пообещала сделать это сегодня же: Степан Петрович вроде бы поселился у нее. Правда, подружка еще не решила, как она к нему относится и хочет ли, чтобы генерал остался надолго.

– Девки, я вот вас слушаю и думаю: что вы все планируете? – подал голос Леша. – Почему вам нужно, чтобы все было по плану, как положено, по полочкам разложено, оформлено, узаконено, ну или… В общем, вы меня поняли. Живите вы одним днем. Наслаждайтесь тем, что есть. Как будет – так будет. Настя, ты ведь не хочешь выгонять Колю, так?

Я замотала головой.

– Ну и пусть живет. У мальчишки, можно сказать, впервые в жизни появился настоящий дом. Взрослые, которых волнует его судьба. И он чувствует себя старшим братом, на него Вадик смотрит, раскрыв рот, и ловит каждое его слово. Ему это страшно нравится. Ну не ходит он в школу… Сама с ним позанимайся. Я позанимаюсь, в конце концов. А насчет Вездеходова Аня права. Надо посоветоваться. И с майором твоим посоветуйся. Уж если так хочется – оформишь опекунство. По-моему, в наше время можно все – были бы бабки. Бабки ты готова на это тратить?

У меня мелькнула мысль о двадцати пяти тысячах долларов, про которые я пока и словом не обмолвилась Леше. О них знает только Коля. Скажу Коле, на что собираюсь их потратить. И потрачу. Я уже не могу думать о том, что он будет жить где-то в другом месте. Есть что-то в этом пацаненке такое… Словно приворожил он меня.

А Леша тем временем вправлял мозги Аньке. У нее есть в данный момент кто-то на примете, кроме Вездеходова? Она ведь, по сути дела, увела мужика из семьи. Более того – крупно подставила, украв его табельное оружие. То есть у генерала из-за Аньки неприятности и дома, и на работе. Да он вообще с должности слететь может, а уж строгача так точно получит. Но тем не менее он все равно перебрался к ней. Да она последней сволочью будет, если его от себя оттолкнет. Она его поддержать должна, приласкать, приголубить, показать, что он ей нужен.

– А вообще Вездеходов – правильный мент, – заявил Леша. – Это я по своим каналам узнавал. Так что, Аня, не рыпайся. Сложится – радоваться должна.

Сам Леша давно живет одним днем. Его мировоззрение и мироощущение изменились после того, как он загремел за решетку. В местах не столь отдаленных вообще меняется взгляд на жизнь. Он много думал и теперь не планирует будущее. Как сложится – так и сложится, так и должно быть.

А потом пришел Женька с бутылкой и прервал нашу беседу. Весьма удивился появлению в моей жизни Леши.

– А ты сам на Настю имел виды? – прищурился тот.

– Не-а, – протянул Женька. – Настя мне друг, так, подружка?

В общем, мы отметили подачу Женькой и Юлькой заявления о разводе. Нас с Анькой, естественно, интересовали все детали. Каким образом Юлька, столько лет державшая его в узде, вдруг согласилась на развод? Причем они достигли договоренности о том, что Женька забирает дочь, а сын остается Юльке.

Но это не его сын…

Мы с Анькой распахнули глаза, Леша хохотнул.

– Это ребенок Максимова, – сообщил Женька совершенно спокойно. – И я об этом знал. Еще когда она забеременела. Мы же с ней не спим давно. Я орал тогда, врезал ей даже, а она только смеялась и говорила, что все равно родит, а я буду таким же прекрасным отцом, как и для Аллочки. Я просто не могу быть другим. И оказалась права… Ребенок-то ни в чем не виноват…

Женька давно знал о связи Юльки и Максимова. По всей вероятности, она началась случайно: когда Леонид Борисович увещевал ее не показывать свой светлый лик прессе и не заявлять репортерам, что у члена группы есть жена. То ли Юлька рыдала на плечике у Максимова, а потом уложила его в койку, то ли он сам понял, что постель – единственный способ достигнуть консенсуса, значения это уже не имеет. Не исключено, что Юлька чем-то держала Максимова, так же как она держала Женьку дочерью.

– Чем? – спросили мы хором с Анькой.

Женька не знал, да и это его, откровенно говоря, мало интересовало. Но их отношения продолжались довольно долго. В результате Юлька родила от Максимова ребенка.

– А Леня знал? – поинтересовалась Анька.

Женька кивнул.

– Но почему тогда он не развелся со своей Ритулей? – теперь уже не понял Леша, введенный нами в курс дела. – У Юльки от него ребенок. Он в курсе насчет твоих и Юлькиных отношений. Почему бы их не узаконить? Ведь сын для мужчины всегда очень важен. А ваш Максимов был уже не мальчик, и его жена, насколько я понял, родить не могла. Ну или не хотела.

Женька вздохнул, предложил еще выпить.

– Вы сегодня Ритку слышали? – спросил он.

Мы кивнули.

А Женька продолжил рассказ, вернее, пересказал то, что услышал пару дней назад от Юльки.

Как оказалось, чуть ли не все идеи, которые Максимов воплощал в жизнь, принадлежали Ритке. Максимов мог договориться с кем угодно и о чем угодно в большой степени благодаря своему природному обаянию, но именно Ритка точно могла предсказать, какая песня станет хитом, что нужно поменять в нашем имидже, какую сплетню запустить в прессу, когда устроить скандал, с кем именно договариваться, кому дать на лапу, кого смешать с дерьмом. Без Ритки Максимов бы ничего не добился. Поэтому и не уходил от нее.

– М-да, – переглянулись мы с Анькой.

– И что с вашей группой будет теперь? – поинтересовался Леша. – Гитариста убили, но, как я понимаю, найти ему замену – не самое сложное дело. Но кто станет вашим продюсером? Я тут уже слышал и про того, которого нашла Агнесса Геннадьевна, и про твоего приятеля, Женя. А завтра у вас встреча с этой Ритой. Вы трое чего хотите?

Я сказала, что для начала следует послушать, что скажет Ритка. Что она там напланировала. Женьке с Риткой работать не хотелось. Анька честно сказала, что ей все равно. Она – как я и вся группа. Но мы прекрасно понимали, что решать нам придется всем вместе, вернее, Женьке, мне, Андрюше и Славке, потому что мы вместе – «Кокосы». В противном случае группа распадается.

Женька предложил взять завтра с собой Аркашку. Мы с Анькой дружно запротестовали, и Леша нас поддержал.

– Не стоит, – сказал мой постоялец. – Зачем дразнить гусей? Послушайте мадам, а там решайте. Настя права: вначале надо ее выслушать. И встретьтесь-ка с тем фруктом, с которым говорила Агнесса Геннадьевна. О нем даже я знаю, а я от вашего мира весьма далек. Кстати, а что о ней известно? С Агнессой-то вашей, как я понял, далеко не все в порядке.

Об этом нам также поведал Женька.

Пока они с Юлькой продолжали жить в одной квартире, но уже подыскивали варианты обмена. Сегодня за ней приехал Андрюша, чем весьма удивил пока еще действующего мужа. Оказалось, Юлька времени зря не теряла и уже занялась охмурением нашего солиста.

– Но она же знает его мамочку! – не удержалась я.

– Андрюша позвонил Юльке, как только мамочку забрали менты, – сообщил Женька. – Он, оказывается, давно питал к ней неземную страсть, только боялся своей родительницы. Да пусть забирает эту шлюху! Я им за здравие свечку поставлю! – рявкнул он и хлопнул рюмку водки.

У меня тут же возникли вопросы относительно того вечера, когда убили Максимова, вернее, они возникли давно, но тут я решилась их задать.

Анька с Лешей тоже посмотрели на Женьку вопросительно. Он хмыкнул.

В антракте между первым и вторым отделением к нему подошел Андрей и сообщил, что «твоя тут приехала», а также сказал, куда пошла Юлька. Женьке показалось, что наш солист только что ширнулся, по крайней мере, выглядел он обалдевшим. Женька не особо поверил Андрюше, но тот повторно рекомендовал ему взглянуть на женушку, напомнив, что муж (ну или жена) об измене узнают последними. Тут, правда, оказалось, что Женька, будучи в курсе отношений Юльки и Леонида Борисовича, одним из последних узнал, что Юлька трахалась с Максимовым даже во время концертов, о чем было известно практически всей группе сопровождения. Но все жалели Женьку и ничего ему не говорили. Члены группы не догадывались, что младший Юлькин ребенок от Максимова и что Женька об этом знает. Но он почему-то считал, что Юлька с Максимовым свои отношения не афишируют и встречаются на какой-нибудь квартире, и уж никак не в концертном комплексе.

В общем, Женька все же направился туда, куда указал Андрюша. Юлька лежала на диванчике, уже почти готовая к случке. В первый момент она не признала законного мужа, приняв его за Максимова – роста они были примерно одинакового, ни в комнате, ни в коридоре свет не горел. Женьку обуяла ярость. Он фактически изнасиловал Юльку.

– Ты был в парике? – спросила я, чтобы уж окончательно проверить слова девчонок с ярмарки.

– А? Что? – удивился он моему вопросу. – Нет. У меня же под ним башка страшно потеет. Я его снимаю во время антракта. Я его на раковине бросил, при входе в туалет. Башку смочил водичкой и бросил, а когда от Юльки бежал, снова забрал. Он так и лежал на раковине. Кому он нужен-то? Я же опаздывал уже. Третий звонок был, я его слышал. Еле успел.

– Ты заходил в мужской туалет после третьего звонка? – медленно произнесла Анька и уставилась на него.

Он уныло усмехнулся и признался, что много раз пытался вспомнить, видел ли там что-то необычное или нет. Прокручивал в мозгу картинки. Но он же не ходил дальше «предбанника», где раковины. Он не может сказать, сидел там уже Максимов или нет. Женька заскочил, взял парик и понесся к нам. Необычных звуков точно не слышал.

– Мне незачем было убивать Максимова, – устало сказал он. – Я не вчера узнал, что они с Юлькой любовники. И на Юльку, как вы обе знаете, мне давно наплевать. Да я бы рад был, если бы она к нему ушла. Или к кому-то еще. Я уже подумывал, как экспертизу с ребенком провести. Ведь сейчас могут точно установить отцовство. Ну чтобы доказать измену жены. C юристом советовался. Только он сказал, что все равно нет гарантии, что мне Аллочку отдадут после развода. Ну докажу я, что младший не мой, алименты на него платить не буду. Но мне-то ведь хотелось дочь забрать. А Юлька бы мне точно никогда не дала с ней видеться. Я свою стерву знаю… Даже слишком хорошо…

– На твоем месте я бы бабу придушил, – признался Леша.

– Было у меня такое желание, и неоднократно, – кивнул Женька. – Но из-за этой суки в тюрьму садиться? И что бы тогда было с детьми?

Требовалось еще обсудить два наиважнейших вопроса: кто убил Максимова и кто убил Алика с Юркой? Один человек виновен во всех преступлениях или разные? Я спросила Женькино мнение.

Он считал, что Максимова прикончила Юлька.

Она страшно разозлилась, что вместо Леонида Борисовича, которого она ждала, появился законный муж и ее изнасиловал. Зная Юльку, можно было ожидать, что она вцепится Максимову в физиономию, устроит грандиознейший скандал за то, что Леонид Борисович допустил мужа к ее телу и сам не пришел. И она выбрала шило, которое вполне могла носить у себя в сумочке…

– Вы бы слышали, что она орала… Как она меня называла, – качал головой Женька. – Да я вообще предположить не мог, что она все эти слова знает. Ну, а потом понеслась искать Максимова, и в состоянии аффекта… Как раз когда второе отделение началось…

Он пожал плечами, я же точно помнила, что девчонки с ярмарки говорили совсем другое: Юлька хихикала, когда Женька ушел… И пока не ушел, тоже хохотала. Да, вначале материлась, а потом хохотала.

И с чего бы ей убивать Максимова?

Мне не хотелось ни в чем обвинять Женьку, не имея прямых доказательств, но в состоянии аффекта как раз мог действовать он.

А он продолжал рассказ о Юльке и ее увлечении Андрюшей.

– Насколько я понял, она сейчас у Богдановича, – зло сказал Женька. – Переселилась к милому, когда тот лишился мамочки. По-видимому, надолго. А Андрюша ведь у нас не может без мамаши. Вот Юлька и решила ее заменить. Быстро сориентировалась, пока место вакантно.

– Но значит, Агнесса ни в чем не виновата! – воскликнула я. – Значит, не она убила Леонида Борисовича! Да, она зачем-то приходила в комплекс после начала концерта. Но мало ли что ей было нужно…

Я вспомнила про маленький ограненный рубинчик, найденный в хозяйственной комнате, так и лежавший у меня в сумочке, но сказать больше ничего не успела.

– Еще как виновата, – заявила Анька. – Ты забыла про вездеходовский пистолет, что ли?

Женька кивнул. Сегодня Андрюша, заехав за Юлькой, поведал и ему историю ареста своей матери.

Ее обвиняют в убийстве Алика с Юркой и Антона Антонова. Насчет Антонова бабушка еще надвое сказала, а вот относительно Алика и Юрки у правоохранительных органов сомнений уже нет.

В луже крови, вытекшей из Алика, отпечатался каблук ботинка Агнессы. Она пожалела ботинки выкинуть, долго и упорно их мыла, но экспертиза все равно доказала присутствие частиц запекшейся крови, причем той группы, что была у Алика. И отпечаток совпадает. Более того, видеокассета, о которой в милиции рассказал Славик, была найдена в квартире Богдановичей. Ее Агнесса почему-то не уничтожила.

– А пистолет, из которого она в них стреляла, нашли?

– Вроде нет, – сказал Женька. – А вообще точно не знаю. Второй, из которого в Антонова стреляла, нашли. Он рядом с телом валялся.

– А отпечатки пальцев Агнессы в квартире Алика были?

Женька покачал головой и заметил, что Агнесса Геннадьевна – не дура. Наверное, была в перчатках. И ведь Алик сам открыл дверь и повернулся к убийце спиной. Значит, хорошо его знал.

– Ребят жалко, – вздохнул Женька.

Мы в очередной раз выпили не чокаясь.

Вертя рюмку в руках, я все-таки решилась сказать Женьке про то, что у Алика был СПИД. И что он заразил Максимова. Но Женька уже знал и об этом. Более того, Юлька с Андрюшей на всякий случай уже сдали кровь, но в их крови ВИЧ-инфекция не была обнаружена. Юлька заявила Женьке, что Максимов всегда пользовался презервативом. Как я предполагаю, из тех соображений, чтобы Юлька не сделала его отцом-героем.

– А ребенок? – спросила Анька. – Твой, ну то есть Максимова сын?

– Так это когда было, – протянул Женька. – И ведь у Юльки теперь ничего не обнаружили. Значит, и тогда не было. Вроде бы пока СПИД не лечится. Я на всякий случай, конечно, съезжу в лабораторию. Но не вижу смысла. А Юльке повезло. Как всем стервам.

Женька горько усмехнулся, потом заявил:

– Но Аллочка-то теперь моя. А больше мне ничего не нужно.

«И возможно, поэтому ты хочешь подставить Юльку, – пронеслась у меня мысль. – Чтобы уж больше никогда она не могла претендовать на дочь. Если Юлька сядет в тюрьму – Аллочка точно твоя».

Внезапно зазвонил телефон. Оставив гостей, я бросилась в прихожую, чтобы он не разбудил детей.

Но звонили не мне: это Вездеходов спрашивал Аньку. Она вручила ему запасной комплект ключей, и генерал, самостоятельно попав в Анькину квартиру, нашел записку, сообщающую, что она у меня. А ведь совсем недавно в моей квартире орал, что век бы Аньку не видел, и смотрел на нее с ненавистью. Или кобелиные инстинкты пересилили? Да и хрустальных ваз у Аньки в квартире нет.

– Как там Агнесса Геннадьевна? – спросила я у Степана Петровича. Честно говоря, мне теперь было жалко Агнессу, и я подумывала о том, чтобы отнести ей передачку. Ведь от Андрюши-то не дождешься. А больше у них никого нет. Агнесса всех родственников разогнала, или они разбежались сами.

– Молчит, – сообщил Вездеходов. – Наотрез отказывается что-то говорить. Зря.

И Степан Петрович попросил позвать к телефону Аннушку, которую он уже заждался.

Поворковав с милым, Анька с блаженной улыбкой на губах влетела в кухню и заявила, что ей надо ехать.

– Женик, ты меня в тачку посадишь? Ребятам тоже спать пора.

– Да, да, конечно.

Женька резво встал.

– А где сегодня Аллочка? – спросила я у него.

– У школьной подружки. Я не хотел отдавать ее теще, а дома ей пока находиться не следует. Но я скоро ее заберу. Вот утрясется все, и заберу. Все, я пошел. Значит, завтра в час в центре? Спасибо, Настя. Леша, рад был познакомиться. Пошли, Аня.

Я закрыла за ними дверь и вернулась в кухню, чтобы помыть посуду. Леша сидел на том же табурете и молча курил.

– Врет твой Женька, – поднял он на меня глаза. – Я тут у вас человек новый и смотрю как бы со стороны… Не знаю всех подводных камней… Но уже многих выслушал. Он убил. И Максимова, и тех двоих, потому что его видели. Анька бы лучше рот лишний раз не открывала. Ты ей скажи. Ну чтобы нигде не трепала, в каком состоянии Женьку видела. Пусть молчит как рыба. А то рот раскрывать – опасно для здоровья. И жизни.

«Женька же пошел провожать Аньку!» – пронеслась мысль. Нет, он не сам напросился, об этом попросила она, тут же вспомнила я. Только бы эта дуреха не ляпнула чего-нибудь! А ведь она вполне может…

– Но почему ты считаешь, что это Женька? – тихо спросила я, хотя теперь тоже склонялась к этой мысли.

– А за бабу, пусть и ту, которая ему опостылела. Хотя и это тоже не доказано. Вполне возможно, что он перед тобой рисуется. Перед всеми. Ну что ему на нее наплевать. Но ведь живет же с ней столько лет. У него есть постоянная любовница? Нет. Говоришь, какие-то девчонки были? И он благородно с ними расстался? Спой эту песенку кому-нибудь другому, Настя. К тому же любой мужчина – собственник. И на жену, любовницу, мать смотрит, как на свою собственность.

– Ты на меня уже так же смотришь? – усмехнулась я.

Леша кивнул с самым серьезным видом и добавил, что точно так же на меня уже смотрит и Коля, который тут живет-то всего ничего. Но он – маленький мужчина. А Леша – большой. И не хочет, чтобы я принадлежала кому-то другому. В мое отсутствие Вадик, Коля и Леша успели обо многом поговорить и перемыть мне кости.

– Так что ты меня просто так отсюда уже не выгонишь, – усмехнулся Леша. – Раз взяла в дом – терпи. Второй раз я тебя упускать не собираюсь.

И недвусмысленно предложил мне сегодня ночью сменить лежбище. Я сказала, что подумаю, а пока мне хотелось выслушать его мнение до конца. И вообще не стоит ли мне бежать на улицу спасать Аньку?

– Сейчас уже поздно, – сказал Леша. – Если что-то произошло, то уже произошло. Сколько ей до дома ехать? Вот минут через десять и позвонишь. Справишься, как доехала. И предупредишь заодно, чтобы больше не трепалась. А то язык-то, он без костей. Кстати, а где пистолет мой?

Я сказала, что у Аньки, и пообещала, что заберу его при первой же возможности. Потом решилась и спросила про мину, ничего не упомянув про деньги. И хорошо, что не упомянула, потому что Леша чуть сознание не потерял.

– Какая мина? – прошептал он.

Я взяла его за руку и отвела в комнату, где ее и продемонстрировала.

У него на лбу выступила испарина, а потом он так рявкнул на меня, что я подумала: сейчас рухнет стена.

– Дети спят! – прошипела я.

Уже шепотом Леша высказал свое мнение обо мне, причем показал себя большим знатоком анатомии и эротики.

– Куда ты все время лезешь?! Настя, вот я поправлюсь… не знаю, что с тобой сделаю! – кипел он самоваром. – Нет на тебя мужика, чтобы голову тебе на место вправить!

Не успел он закончить, как в комнату просунулась Колина голова, и он поинтересовался, чего мы так орем.

– Марш спать! – рявкнула я.

– Ругаетесь, да? – спросил Коля, просовываясь в дверь полностью. – А чего?

– Коля, иди спать, пока я ремень не взял! – рявкнул Леша.

– Детей бить нельзя, – изрек Коля и посмотрел на меня. – Правда, Настя?

– Правда, – кивнула я, – но, пожалуйста, иди спать. Вадик спит?

– Как сурок. Это я привык чутко спать. Жизнь научила, – Коля говорил, как взрослый, но потом поднял на меня свои огромные глазищи и детским жалобным голосочком попросил: – Настя, уложи меня, пожалуйста?

– Хорошо, – улыбнулась я и отправилась в детскую.

Когда Коля заснул, я позвонила Аньке, убедилась, что та нормально доехала, провела соответствующую работу и с облегчением повесила трубку.

Потом вернулась в гостиную. Леша уже лежал под одеялом. Он пододвинулся к стенке, освобождая мне место. Мина была убрана назад в сумку.

– Она не должна взорваться, – изрек Леша. – А завтра я ее собственноручно выкину. И ты мне все расскажешь в деталях. А сейчас уже поздно. Я не хочу больше слушать ни про мины, ни про пистолеты, ни про убийства, ни про вашего солиста с его мамой. Иди ко мне, Настя.

Но я не могла успокоиться.

– Что ты мне зубы заговариваешь? – прошипела я. – Хочешь сказать, что мина не твоя?

Леша посмотрел на меня удивленно. А я решилась и сообщила про телефонный звонок на его мобильник, когда раненый Леша сидел в отключке в моей машине.

– И ты, идиотка, сразу же понеслась на Московский вокзал?! Настя… Вот я поправлюсь… Не знаю, что с тобой сделаю. Ты вообще каким местом обычно думаешь? Если тебе на себя наплевать, ты бы хоть о ребенке вспомнила!

– Мина твоя?

– Видимо, Антонова, – устало сказал Леша.

– То есть?

– Трубка – Антонова. Когда он упал, мобильник отлетел в сторону. Как раз ко мне. Он его в руке держал. Ну я и подхватил, в карман сунул. Знаешь, иногда интересно бывает разговорчики послушать. Узнать, кто человеку звонит. Да что я тебе объясняю? Вон ты и послушала. Я инстинктивно ее подхватил…

А я в этот момент вспомнила, как на Лешином лице промелькнуло удивление, когда я принесла ему мобильник в комнату, но тогда я не задумалась, чему он удивился. Значит, и баксы, и мина предназначались Антонову… Кому-то повезло. Кого-то он не успел взорвать. Или что-то. Да и мне, можно считать, повезло. Нашла двадцать пять тысяч баксов.

Но я все еще не успокоилась. C миной мне Леша все объяснил, но полностью свою версию убийств музыкантов пока не представил.

– Ну хорошо, – начала я, – предположим, что Женька убил Максимова. Заскочил в туалет за своим париком, там застал Леонида и всадил ему шило в сердце. Только откуда он его взял, хотелось бы мне знать? В кармане как-то не принято шило носить. Или другой подобный предмет. И в туалете они обычно не валяются. Но это другой вопрос. Пусть Максимова убил Женька. Но зачем ему было убивать Алика с Юркой?

– Они могли его видеть, – ответил Леша со вздохом. – Как он выбегал из туалета. И на всякий случай он их убрал. Заметал следы, струхнул, страх на него давил. А ведь они могли и спросить его: зачем ты там был? Возможно, они не верили, что убил Женька, а уточнили. Или видели его парик в туалете. У вас же только у него парик, не считая тебя? Ну и поинтересовались без задней мысли. Ну а он… убрал их, чтобы еще где-то не ляпнули лишнее.

– Но тогда каким образом в квартире Алика оказался след Агнессиного ботинка? И та кассета у нее дома?

Леша считал, что Агнесса Геннадьевна вполне могла приехать в квартиру Алика за кассетой. Например, предварительно созвониться с ним. Или не созваниваться. Она приехала – а дверь открыта.

Я напомнила, что дверь была закрыта, когда к квартире приехали мы.

Леша считал, что произошло следующее. Агнесса Геннадьевна нашла дверь открытой, заглянула, увидела Алика в луже крови, но все равно зашла, чтобы забрать кассету, являющуюся уликой против нее, и тут наступила в лужу. Кассету забрала, потом заперла дверь, прихватила ключи, ботинок вымыла, ключи выбросила, но кассету по дурости не уничтожила.

– А Антонов? Ты веришь в то, что она поехала вслед за нами?

– Почему бы и нет? Агнесса вполне могла проанализировать ситуацию и решила свалить то, что могут повесить на нее, на Аньку. Или на тебя. Хотя я думаю, что скорее на Аньку. Ты ей нужна. Андрюша поет в паре с тобой. Я считаю, что ей было невыгодно тебя подставлять. А Анькой она вполне могла пожертвовать. Но я считаю, что Агнесса в смерти членов вашей группы не виновата. Ведь ее дражайший сыночек поет в группе! А интересы сыночка для нее – святое. Именно поэтому она не стала бы убивать и вашего Максимова.

– А если тот сказал, что выгонит Андрюшу? – напомнила я.

– Так она ведь у него в ногах повалялась, – хохотнул Леша. – Нет, Настя. Я не стал бы обвинять Агнессу Геннадьевну в убийстве ваших. Сука она, конечно, и стерва. Но она – самка, защищающая своего детеныша. Не она это сделала, Женька. А вообще хватит разговоров. Ложись.

Я скинула одежду и легла.

Но тут тишину ночи прорезал душераздирающий женский крик. Кричали на улице.

Я вскочила как ошпаренная. Лешка выматерился.

Глава 23

Ночь с 26 на 27 ноября, с пятницы на субботу

– Господи, что еще? – пролепетала я.

– Сейчас взгляну, – пробурчал Леша, накидывая халат и устремляясь в большую комнату, окна которой выходили на ту сторону, где кричали.

Вскочили не только мы, а и мама с Колей, только Вадик продолжал спать. Или совесть у него чиста, а нервы в порядке? Не то что у нас у всех. Мы вчетвером припали к окну, выходящему во двор на ряд гаражей-коробок. Там уже собрались какие-то люди. Через некоторое время появилась милицейская машина, потом «Скорая», вернее, реанимационная. Народу прибавилось. Реанимационная со свистом улетела. Милиция еще какое-то время оставалась на месте, как и зеваки (в основном с собаками), потом милиция уехала, а жильцы окрестных домов стали расходиться.

– Труповозки нет, и то слава богу, – изрек Леша. – Наверное, ножичком кого-то пырнули. А собачники его нашли.

Но у меня на сердце было нехорошее предчувствие, хоть и Анька нормально доехала до дома.

Леша на пару с Колей стали убеждать нас с мамой, что ничего из ряда вон выходящего не произошло: ограбления и нападения в нашем городе совершаются чуть ли не каждый час, а в ночное время гораздо чаще. Надо выпить валерьянки или чего покрепче и ложиться спать. Леша напомнил, что у меня завтра в час собрание, на которое опаздывать нежелательно, в особенности если Ритуля обещала всех за это штрафовать.

– Настя, пора ложиться! – велел Леша. – Прекрати изображать из себя детектива.

– Я не смогу заснуть, пока не побываю на месте, – изрекла я.

Леша тихо взвыл, Коля хихикнул, мама начала воспитательный процесс.

– Пошли, упрямая! – наконец махнул рукой Леша. – Может, после прогулки спать будешь лучше.

И отправился одеваться, хотя ему, наверное, выходить на улицу пока не следовало, но он твердо заявил, что одну меня не отпустит. Коля сказал, что пойдет с нами. Мама тут же переключилась на него, но Коля оказался еще более упрямым, чем я.

В общем, мы втроем оделись и выползли на улицу. Народ, как выяснилось, еще не весь разошелся, и мы от жильцов нашего дома получили кое-какую информацию.

У овчарки из соседнего подъезда заболел живот, и она стала будить хозяйку. Выйти со своим животным – святое, и хозяйка отправилась на ночную прогулку. Особо далеко ей, конечно, идти не хотелось, так что она завела свою зверюгу за гаражи – и увидела лежащего на земле мужчину. Собака бросилась к нему.

У мужчины на груди растекалось кровавое пятно. Он еще дышал и силился что-то сказать.

В первое мгновение женщина издала истошный крик, потом бросилась вызывать «Скорую» и милицию. Любопытный народ, которому не надо вставать рано утром, а также пара собачников, выгуливавших своих питомцев на ночь глядя, бросились к гаражам.

Среди них оказались те, кто знал раненого.

Это был Евгений Волконский.

Леша сжал мне руку, чтобы не ляпнула ничего лишнего.

Больше ничего интересного соседи поведать не смогли. Убийцу никто не видел, даже выстрелов не слышал.

– Пойдемте туда прогуляемся, – потянул нас с Лешей Коля. – Я посмотреть хочу.

– Что ты там увидишь? – посмотрел на него сверху вниз Леша. – Тело уже увезли, менты уехали. Наверное, все прочесали без тебя. А теперь даже Настя вроде бы успокоилась. Удовлетворила свое любопытство?

Но Коля нас тянул. Мы пошли, хотя мне, откровенно говоря, уже хотелось домой.

Я винила себя в том, что подозревала Женьку. Если бы это он убил или Максимова, или Алика с Юркой, разве стали бы в него стрелять? В него стреляли, потому что он что-то видел и, может, даже не придал значения увиденному. Только бы он выжил… Только бы…

В какую больницу его отвезли? Завтра, то есть уже сегодня, я обязательно позвоню или майору Петрову, или Анькиному генералу с просьбой это выяснить. Кто еще будет ходить к Женьке в больницу, кроме меня? Ведь у него в нашем городе, можно считать, никого нет.

А вообще у меня в ближайшее время весьма интересная перспектива намечается: носить передачки в тюрьму арестованной Агнессе Геннадьевне и в больницу раненому Женьке. Но я обязательно должна им помочь.

– Настя, – оторвал меня от размышлений Леша, – тебе нужно быть очень осторожной.

Я удивленно посмотрела на парня.

– В тебя тоже могут стрелять. Ты слишком много знаешь, много видела. И еще строишь из себя детектива. Лучше бы ты не ходила никуда одна, в особенности в вечернее время. Ты понимаешь, что это не шутки?!

Лешу поддержал Коля. Я слушала их, раскрыв рот. Но они оба были уверены в своей правоте и считали, что мне угрожает опасность.

– Эх, мне бы здоровье сейчас! – вздохнул Леша. – Ранение это очень некстати пришлось. Хотя когда они кстати бывают? Ну если только, чтобы с войны домой отправили. Не хочется тебя никуда одну отпускать. Так, Николай Батькович?

Коля кивнул с самым серьезным видом и заявил, что завтра, то есть уже сегодня, составит мне компанию во время поездки в продюсерский центр, а то он еще ни разу в таких центрах не бывал. Я хохотнула и заметила, что смотреть там особо нечего.

– Это тебе нечего, а мне интересно, – буркнул Коля, потом поднял на меня свои огромные глазищи и просяще мяукнул: – Возьмешь?

Я кивнула.

– Ну, есть тут чего интересное? – внезапно раздался за спиной знакомый голос.

Мы резко обернулись и увидели майора Петрова, уже приблизившегося к нам вплотную.

– А вы тут откуда? – поразилась я.

Майор только уныло усмехнулся.

– Нам домой звонили, да? – высказал предположение Коля. – А бабушка сказала, что мы к гаражам пошли?

– Молодец, – похвалил тезку Николай Иванович. – Звонил. Но вначале мне позвонили. И что это вам всем не спится?

Мои мужики заметили, что я в нашей семье – детектив, и не могла успокоиться, пока не побываю на месте преступления.

– А Женька жить будет? – почти шепотом спросила я, умоляюще глядя на майора Петрова. – Вы знаете, как он?

– Сейчас идет операция, – вздохнул Николай Иванович. – И говорить он пока не может.

– А шансы? – подал голос Леша. – Хоть что-то врачи сказали?

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил Николай Иванович. – Вы лучше расскажите-ка мне, чем сегодня вечером занимались.

Я пригласила майора домой (не стоять же на морозе?), мы прошли в квартиру, я заварила чай, Колю отправить спать не удалось, мы все сели на кухне и рассказали Николаю Ивановичу о появлении Женьки у нас вечером и о том, что он тут поведал. Майор молча кивал, слушая нас.

– То есть выстрела вы не слышали?

Я ответила, что не слышали.

– А что вы думаете по этому поводу? – внимательно посмотрел на Петрова Леша. – Я уже говорил Насте, что лучше бы ей одной нигде не появляться. И по крайней мере, не строить из себя детектива.

Майор вздохнул, потом заявил, что если он прав (а это должно выясниться в самое ближайшее время), то мне лично опасность угрожать не должна. Убийца именно меня не должен тронуть.

– Вы что, хотите сказать… это Анька?! – прошептала я.

Майор посмотрел в окно на плохо освещенный двор и промолчал.

– Но как? – не унималась я. – И зачем?

– Настя, давай подождем пару дней, – ласково посмотрел на меня Николай Иванович. – И Леша прав: не строй из себя детектива. Позволь уж нам заняться своими прямыми обязанностями. Хорошо? И еще у меня будет к тебе просьба. Вы ведь завтра едете в этот продюсерский центр? Позвони, пожалуйста, после окончания собрания, лучше уже из дома, чтобы тебя никто не слышал. Расскажешь обо всем, что там произошло. Обращай внимание на все мелочи, пожалуйста.

Я сообщила, что со мной вместе собрался ехать Коля. Это майора обрадовало, он сказал, что Коля – ушлый малый и скорее всего заметит то, что не углядит никто из взрослых. После чего вручил визитку Коле со всеми своими телефонами.

– Так что позвоните обязательно.

– Я прослежу, – заявил Леша.

– Вот и отлично, – улыбнулся майор, вставая.

– Николай Иванович, куда вы на ночь глядя? – всплеснула руками мама. – Настя, постели на диване.

Но майор вежливо отказался: супруга волнуется, ведь его же сорвали из дома.

Он уехал, мама с Колей отправились спать, а Леша посмотрел на меня глазами мартовского кота. Ну что ж. Пришлось пустить его к себе в спальню. Нет, не пришлось – мне этого хотелось.

Глава 24

27 ноября, суббота, день

По договоренности с Анькой я заехала за ней. Я не знала, что ей сказать, не хотела, не могла поверить в то, что эти убийства совершила она. Коля сидел на заднем сиденье и вел себя как пай-мальчик.

Прибыли мы в центр без пяти минут час, прошли в актовый зал. На месте оказалась большая часть группы сопровождения. Из «Кокосов» я пришла первой. Со всеми поздоровалась.

На сцене, за столом, восседала Ритка, надменно кивнувшая нам троим.

– Ребенка зачем привела? – посмотрела она на меня свысока в прямом и переносном смысле.

– А я очень просился, – встрял Коля, не дав мне ответить. – Я тут никогда не был. Тетенька, можно я останусь? Я буду тихо сидеть.

– Сиди, – Риткины губы тронула легкая улыбка. – Только из уважения к Насте.

– Спасибо, – поблагодарила я, держа Аньку за руку: я чувствовала, что она уже готова вспылить, но ее нужно было сдержать любой ценой. Пока портить отношения с Риткой не следует. А там посмотрим. После того как ее выслушаем.

На столе, за которым восседала Ритка, стояли часы довольно внушительных размеров. Я скорее назвала бы их напольными. Возможно, это были самые большие часы, которые удалось раздобыть Ритке. Минуты через две Анька вспомнила, что видела их в квартире Максимова.

В час они издали громкий сигнал, напомнивший пожарную сирену.

– Итак, теперь записываем опоздавших, – объявила Ритка. – Минута – десять долларов. Можно рублями по курсу. Будем бить рублем. Начиная с этого дня.

– Она себя во множественном числе величает? – с ненавистью прошептала Анька мне в ухо. – Тоже мне, мы, Николай Второй.

Стоило Ритке закончить фразу, как вошел незнакомый мне мужчина, кивнул всем и поднялся на сцену к Ритке.

– Сидорович Георгий Михайлович, – представила она. – Юрист. Прошу любить и жаловать.

Ему на минутное опоздание она не указала. Или он не входил в число штрафуемых? А то оштрафуешь собственного юриста, и он потом тебе такой счет выпишет… Ритка-то – баба ушлая, как показывает практика.

Я внимательно к ней пригляделась. Она была легко подкрашена, вместо зализанного «хвоста» волосы были уложены в нечто экзотическое и поднимались над макушкой. Одета стильно, в черное, классического покроя брючный костюм, шею оживлял шарфик от Версаче.

А моя подружка уже, как оказалось, прикидывает, как поменяет Риткин имидж, о чем и быстро зашептала мне в ухо.

– А ты предложи свои услуги Ритке, – рекомендовала я. – Может, согласится. И заплатит. Она же теперь богатая. Хозяйка.

– Это ты правильно заметила, Настя, – повернулся сидевший перед нами звукоинженер. – Мы уже выслушали несколько наставительных речей.

И он закатил глаза. Коля захихикал.

– Настя, чего делать думаешь? – тем временем повернулся к нам второй звукоинженер. Ритка в эти минуты что-то обсуждала с юристом и внимания на собравшихся в зале не обращала. Все шепотом переговаривались. Взгляды, кидаемые на сцену, доброжелательными я бы не назвала.

– Я – как большинство, – вздохнула я. – Вы же понимаете, что без группы я – никто? А вообще я ничего не знаю…

Мне сказали, чтобы кончала с упадническими настроениями и не забывала о том, сколько человек благодаря нам имеют (или имели?) хорошо оплачиваемую работу. Встрял Коля, напомнив, что наших новых песен ждут многочисленные поклонники, я о них должна думать, а не только о своих настроениях.

– Ты себе не принадлежишь, ясно? – серьезно, по-взрослому, сказал Коля.

Наши звукоинженеры тут же стали с ним что-то обсуждать, Коля быстро напросился, чтобы ему показали, как они работают, и провели экскурсию по центру, «а то мама его никогда с собой не брала, и если бы не дядя Леша и Николай Иванович, то и сегодня бы не взяла». Коллеги не уточняли у меня, на кого ссылается ребенок, и увлеклись дальнейшей беседой с Колей. Предполагаю, что во время «экскурсии» они все выяснят. Интересно, что скажет Коля. По-моему, его принимают за моего Вадика. Но на пацана вполне можно положиться: мозги он в состоянии запудрить кому угодно, да и майор Петров дал ему задание осмотреться на месте. В том, что Коля его выполнит, я не сомневалась и предполагала, что увидит он в любом случае больше, чем я, да и услышит тоже.

Трое из группы сопровождения опоздали на четыре минуты. Ритка заявила им о величине штрафа и сказала, что если они намерены трудиться под ее руководством дальше, то должны заплатить. Все о штрафах за опоздание были предупреждены заранее. Но по-моему, наши до последней минуты не верили в то, что Ритка реально будет их взымать.

Однако теперь, похоже, поверили…

Ребята стали оправдываться, просить, но Ритка была неумолима – и закатила нам всем лекцию минут этак на десять про дисциплину. Ну прямо как на каком-нибудь режимном предприятии в советские времена. В общем, она была намерена поднять дисциплину, и то, что мы – люди творческие, ее нисколько не волновало. Она собиралась держать нас в узде.

Славик приехал с опозданием в семнадцать минут (что для него вообще являлось рекордом). Как всегда, был с бодуна. Ему лекцию прочитали лично, вернее, попытались, но он, не дослушав до конца, выматерился. Ритка тут же заявила, что за каждое матерное слово тоже полагается штраф, и они со Славкой при активном участии юриста стали обсуждать, что из произнесенного является матерным выражением, а что нет. Особенно бурные споры, к которым присоединились все остальные, вызвало выражение «крокодилица бесхвостая», по всей вероятности, описывающее внешние Риткины данные, а также «змея желтобрюхая» и «выдра недоношенная». Ритка хотела оштрафовать Славика и за них. Славик предложил пригласить филолога для разрешения спора, и, в случае если прав окажется Славка, Ритка выплатит ему компенсацию морального ущерба в тройном размере.

– Не стоит никого приглашать, – сказал юрист и, как я успела заметить, легко сжал Риткин локоток.

Ритка тут же смилостивилась. А Славка поднажал, не желая упускать завоеванную инициативу. Народ мгновенно его поддержал, в особенности опоздавшие. Было даже высказано предложение штрафовать лишь последнего пришедшего, а также не пришедших вообще по неуважительной причине. Анька крикнула на весь зал, что по этому поводу надо проголосовать, и это голосование организовала, вылетев в проход. Народ, конечно, проголосовал против Ритки. Максимова заорала, что она – хозяйка и будет решать, что делать. Начался дикий скандал. Коля быстро шепнул, что скоро вернется, и вскочил с места. Я бросила ему вдогонку, чтобы не потерялся. Мальчишка только хмыкнул в ответ и выскользнул из зала.

Временный порядок воцарился лишь без десяти два, в основном благодаря стараниям юриста. Он предложил Ритке согласиться с мнением большинства (уже угрожающего уходом), а для первого раза ограничиться штрафом последнего прибывшего, каковым, по всей вероятности, будет кто-то из «Кокосов».

– Не кто-то, а Андрюша, – хохотнул Славик. – Если он вообще придет.

– А Женя где? – послышались голоса. – Он-то обычно не опаздывает. Или у него что-то с дочерью? Или теперь оба ребенка на нем? Его благоверная-то себе кого-нибудь из них оставляет? Или она и детей бросила?

В общем, народ был уже в курсе Женькиного развода, а также всех старых семейных дрязг, но никто не знал, что с ним случилось вчера… И только Ритка сидела с абсолютно невозмутимым видом…

Я приглядывалась к ней. А если это она, каким-то образом проникнув в спортивно-концертный комплекс, убила Максимова – потому что хотела забрать дело себе, и Леонид Борисович стал ей или мешать, или надоел; Алика с Юркой убила, потому что могли ее видеть и узнали, как и Женьку… Агнесса Геннадьевна сидит в тюрьме, дожидаясь окончания следствия. Э, нет, нельзя, чтобы невиновный человек проводил время за решеткой, пока преступник гуляет на свободе. Ведь Агнесса Геннадьевна точно не могла стрелять в Женьку, так как вчера находилась в камере.

На этот раз порядок восстановился благодаря Риткиным усилиям: гаркнула она так, что генерал Вездеходов со своим голосом мог бы позавидовать. Ей бы на плацу командовать. Или, может, она с нами петь будет? А то талант пропадает.

Ритка обратилась ко мне и спросила, не знаю ли я, где Женька.

«Играет или нет?» – пронеслась мысль, но я ответила.

Воцарилось гробовое молчание. Потом послышались тихие голоса: «Это правда? Не может быть! Почему? Кто?»

В начале третьего, уже после того как часы издали еще одну сирену, дверь, расположенная у сцены, с грохотом отворилась и, толкая впереди себя «неадекватного» Андрюшу, появилась Юлька. Она подтолкнула его к ближайшему креслу первого ряда и сама плюхнулась рядом, попросив, чтобы на них не обращали внимания и продолжали.

Вот тут уже сорвались все собравшиеся. Кто – на Юльку, о которой были наслышаны, кто – на Андрюшу. Общим голосованием, на этот раз организованным одновременно Анькой и Риткой (тут их мнение совпало), было решено Андрюшу оштрафовать. В общем, и волки сыты, и овцы целы – Ритке штраф, который она так хотела, и народ выразил свое отношение и к Андрюше, и к Юльке.

Богданович разразился гневной тирадой, по сравнению с которой Славкины таланты бледнели. Ритка добавила и за это, а потом напомнила про двенадцать тысяч семьсот пятьдесят два доллара, которые наш солист остался должен ее мужу.

Андрюша изобразил удивление, а Ритка с большим удовольствием поведала собравшимся про его неудавшуюся женитьбу и подвиги Агнессы Геннадьевны, в результате чего Леониду Борисовичу пришлось оплатить лечение бывшей Андрюшиной жены в Германии, с тем чтобы она не подала на семейку иск, а Андрюшу не засадили в тюрьму, где, по мнению Ритки, ему только и место.

– Ан не засадили, – протянул Андрюша. – И не засадите. Потому что вы без меня – никуда. Выкусили?

Юлька поддакнула.

А Ритка взвилась к потолку. От ее обычного спокойствия не осталось и следа. Такой Ритку я никогда не знала. Максимову опять поддержал народ, и общим голосованием мы постановили: Юльку, как лицо постороннее, из зала удалить.

– Ты еще об этом пожалеешь, красотка, – с ехидством сказала Юлька, обращаясь к Ритке, хмыкнула, глядя на нас на всех, потом что-то шепнула на ухо Андрюше, он заявил, что должен посадить Юленьку в машину, и они зал покинули. А все вздохнули с облегчением.

Ритка объявила, что начинает собрание, и начала без Андрюши, который, надо отдать ему должное, вернулся не более чем через пять минут и сел на то же место. Правда, видок у него был ехидный. Или шкодливый. Не знаю, как лучше выразиться. Коля уже опять сидел рядом со мной, я даже не заметила, когда он вернулся, увлеченная баталиями, происходившими в зале. Коля воспользовался боковой дверью.

– Как дела? – прошептала я, обращаясь к мальчишке.

– Дома расскажу, – ответил он, на этот раз устремляя взгляд на Ритку и внимательно ее слушая.

А госпожа Максимова обрисовала нам дальнейшие перспективы работы. Вначале она повторила то, что мне было уже известно: про свои идеи, которые Максимов преломлял на нас. Народ загудел, но был Риткой успокоен. Затем она опять завела минут на десять про дисциплину. Это что, конек у нее? С одной стороны, она, конечно, права. Держать нас надо в черном теле, как и всех творческих людей, иначе разболтаемся, а наши мальчики, за исключением Женьки, так в особенности.

Ритка напомнила, что права на наши диски принадлежат продюсерскому центру «Максимов», то есть ей. Дальше объяснять не требовалось: мы все знали, в каком государстве живем. Так что платить нам проценты с продаж или не платить, было доброй волей госпожи Максимовой. В договорах-то условия были одни, а устная договоренность резко отличалась от зафиксированной на бумаге. Если мы не будем ладить, то госпожа Максимова вполне может ограничиться выплатами, зафиксированными в договоре, что никого из присутствующих, естественно, не устроило бы. Если будем работать вместе дальше и мы станем трудиться в полную силу – тогда денег будет гораздо больше, чем мы получали при Леониде Борисовиче.

В принципе я была согласна практически со всем, что говорила Ритка. Но я не ожидала от нее такой деловой хватки, не ожидала увидеть ее такой. И все же надо попробовать с ней работать.

– Чего думаешь? – прошептала мне Анька.

– Я остаюсь, – ответила я.

Ритка тем временем объявила, что приглашенный ею юрист, Георгий Михайлович, подготовил типовые контракты, которые она предлагает нам подписать с продюсерским центром «Максимов». Она раздаст их всем сегодня для изучения и ждет нас завтра в этом же зале. На завтра она уже пригласила гитаристов для прослушивания.

То есть мы теперь будем трудиться вообще без выходных?

– А ты уверена, что мы останемся? – надменным тоном спросил Андрюша.

Мне почему-то показалось, что он уже трезв. Или только показалось? Не мог же алкоголь из него так быстро выветриться? Или он вообще был трезв и притворялся?

– Это ваше право. Название «Кокосы» тоже принадлежит продюсерскому центру «Максимов». Не забывай об этом, Андрей.

– Витальевич, – добавил солист.

Ритка, к моему удивлению, исправилась, не выразив ни недовольства, ни упрека. Она вообще не выразила никаких эмоций.

Андрюша тем временем развернулся к залу, нашел глазами меня и поинтересовался, что я обо всем этом думаю. Я ответила, что для начала должна изучить контракт, но на прослушивание гитаристов завтра приду в любом случае.

Андрюша хохотнул и напомнил, что Женька вон тоже сегодня на собрание собирался, а дойти не смог. Заодно Богданович решил выяснить, что Ритка думает насчет клавишника. Максимова ответила, что сегодня лично поедет в больницу к Женьке и выяснит состояние его здоровья, а также когда он сможет приступить к репетициям.

– А если никогда? – не унимался Андрюша.

– Типун тебе на язык! – рявкнула я на весь зал. Ребята загалдели.

– Не лезь, куда тебя не просят, – брякнул мне через плечо Богданович и снова увлекся пререканиями с Риткой.

– Я чего-то не понимаю, – посмотрела я на Аньку. К нам повернулись двое звукоинженеров, сидевших впереди.

Но ничего обсудить мы не успели.

Внезапно все двери, ведущие в зал, резко распахнулись, и помещение заполнилось людьми в форме. Мы не понимали, что происходит.

Потом все очухались и начали спрашивать:

– Еще кого-то убили?

– Пока нет, – заявил майор Петров, возглавлявший прибывших. – Мы как раз приехали, чтобы предотвратить убийство.

Дальше события развивались с фантастической скоростью, а я не успевала очухиваться от одного известия, когда обухом по голове уже било следующее.

Но полную картину случившегося я получила только ближе к вечеру, когда усталый Николай Иванович заехал к нам в гости, чтобы рассказать обо всем – как и обещал. Но говорил не только он – мы также выслушали рассказ маленького Коли.

Я очень порадовалась, что мама с Вадиком были у врача и нас не слышали. Боюсь, что нервы и мамино сердце были не готовы принять всю информацию.

* * *

Майор Петров не зря рассчитывал на своего маленького ушлого тезку – и оказался прав.

Когда Коля выскочил из зала, чтобы обследовать продюсерский центр, он узнал много интересного. Вначале он просто пошел по коридору, не ставя перед собой никакой конкретной цели. Он понял, что собрание затянется надолго, ему стало скучно, так что назад парнишка не особо торопился.

Внезапно в одном из коридоров он услышал шаги двух людей и недовольный женский голос. На всякий случай Коля юркнул в ближайшую дверь, оказавшуюся незапертой, и притаился в комнате, правда, оставил крохотную щелочку, в которую и увидел, что из бокового коридора вышли Юлька с Андрюшей, на этот раз двигавшимся прямо и нисколько не качавшимся.

Коля решил проследить, куда направляется парочка, приоткрыл дверь чуть-чуть пошире и увидел, как эти двое заходят в последнюю по коридору дверь.

– Кабинет Максимова, что ли? – спросили мы хором с Анькой.

– Максимовой, – поправил Николай Иванович. – Там вдова теперь восседает.

А Коля выскочил из комнаты и припустил к той двери, за которой скрылись Юлька с Андрюшей. На всякий случай он попробовал соседнюю, и она тоже оказалась открытой.

– Я вообще удивлен, – признался майор Петров. – У вас что, двери не запираются? Ни в центре, ни в концертном комплексе?

Я пожала плечами и ответила, что никогда этим не интересовалась. Анька поведала, что мои гримерные всегда запирает лично, а другие ее нисколько не интересуют.

Коля приложил ухо к двери в кабинет главы центра, а его ушки, как я успела убедиться, все слышат, в особенности то, что для них не предназначается.

И он услышал, что парочка обсуждает, куда лучше спрятать некую вещь. Или вещи. Они их своими именами не называли. Ушлый Коля быстро сообразил, что эти двое кого-то хотят подставить – он тогда еще не знал, кто хозяин этого кабинета. Поняв, чем занята парочка и опасаясь оставаться в месте, где его могут обнаружить, Коля рванул к комнате, в которой прятался сначала и где успел заметить телефон.

Заперев дверь изнутри, Коля достал визитку, которую ему вручил Николай Иванович, и позвонил ему, сообщив то, что ему удалось увидеть и услышать, после чего вернулся в зал. А потом туда вошла парочка, причем на этот раз Андрюша изображал пьяного, что Колю, откровенно говоря, удивило.

А Петров с группой сотрудников стал готовиться к поездке в продюсерский центр.

Но перед самым их отбытием в кабинет бывшего мужа Агнессы Геннадьевны позвонила женщина и сообщила, где лежит шило, которым убили Максимова, а также пистолет с глушителем, из которого застрелили Алика, Юрку и ранили Женьку.

Забегая вперед, Николай Иванович сообщил, что его коллеги «пробили» сотовый телефон Андрея Богдановича. Судя по времени звонка, мобильником воспользовалась Юлька.

Коллеги Николая Ивановича устроили обыск в кабинете госпожи Максимовой и обнаружили там упомянутые звонившей дамой вещички.

– Богданович потом признал и шило, и пистолет, из которого стреляли в ваших, – продолжал Николай Иванович. – И мое оружие нашлось – на чердаке его дома. Тайник там у него был. Раньше в тайнике лежал пистолет, из которого были застрелены ваши балетмейстер с гитаристом и ранен Евгений Волконский, потом Богданович спрятал туда мой. Прокололся он, прихватив его в квартире у Насти. Но удержаться не смог, увидев бесхозный ствол на столе. Он рассказал, что с детства увлекался оружием. Просто сам не свой становился, когда любой ствол видел. Не мог не подержать его в руках. В твоей квартире, Настя, он, возможно, решил, что исчезновение моего табельного оружия на детей свалят, или на Лешу, или на тебя в крайнем случае. А может, он это даже в голову не брал. Наверное, Богданович планировал использовать мой пистолет в дальнейшем, а сейчас хотел подставить Маргариту Максимову, подложив ей оружие, из которого он совершал все убийства. Ваши сидели на собрании, и Богданович был уверен, что его никто не заметит.

Николай Иванович подмигнул своему маленькому тезке.

– Андрей также признал, что свистнул у вас из сумки оружие, Анна Станиславовна, и поехал за вами. Он сам, а не мать, на которую Андрей указывал раньше. Увидев, что вы зачем-то забежали во двор, он тоже решил туда заглянуть – и увидел там уже застреленного кем-то мужчину, ну и добавил ему пулю в голову, оставив пистолет Вездеходова рядом. Категорически отрицает, что стрелял в Антонова из двух пистолетов, говорит, что тот уже лежал в том дворе, когда он сам там появился. До него, говорит, Антонова убили, он только пальнул в голову. Опять, бедняга, не смог удержаться! Пистолет у него был, а тут мужик подходящий валяется… В общем, чушь несет. Просто добавил пулю в голову! Хотя под дурью вполне мог… Кто их, этих наркоманов, разберет? Но по-моему, он пока выпендривается. Просто не хочет все на себя брать, хоть от чего-то отвертеться решил. Странно вообще-то, что он в Антонова вначале из одного пистолета стрелял, а потом из другого… И тогда куда он дел еще один пистолет? Хотя ваш солист – весьма своеобразный молодой человек, – майор скривился. – По-моему, ему в голову могло такое прийти, что приведет в ужас любого нормального человека. А если он еще и наркоман… то есть он наркоман, без «если».

Затем майор хитро посмотрел на мою подружку.

– Вы, Анна Станиславовна, не волнуйтесь, вас никто ни в чем не подозревает, и… привлекать вас не будут. Генерал Вездеходов – наш коллега, его любят, и лишних неприятностей ему никто не желает… – Николай Иванович усмехнулся. – А Богданович пусть потрепыхается. Все вначале врут, пытаясь себя обелить. И он врет. Но это только пока…

– А Юлька? – спросила я.

– Пойдет за соучастие, – пожал плечами Петров. – Она же почти обо всем знала и в органы не сообщила, да и звонила-то сегодня не для того, чтобы спасти людей, а чтобы подставить Маргариту Максимову. Ваша Юлька утверждает, что знала лишь про шило и один пистолет, но не исключает варианта, что у Андрюши мог быть и второй, и третий, и еще десяток. C него станется. Хотя она, может, и отвертится… C ее внешностью, с хорошим адвокатом, да и детей у нее двое. Да что о ней говорить? Убивал-то ваш солист.

По признанию сломавшегося Богдановича, именно он прикончил Максимова в туалете во время антракта. Все почему-то решили, что его убили, когда началось второе отделение, но это оказалось не так.

Максимов в самом деле грозился выгнать Андрея, и тот, узнав, что Леонид Борисович назначил прослушивание двум парням, решился на кардинальные меры. Что бы он стал делать, если бы его выгнали из группы? Он подключил мать, которой предложил заснять на пленку, как Максимов с Юлькой занимаются любовью в одной из комнат концертного комплекса, а дальше действовать по обстоятельствам. Ну, например, если Леонид Борисович не согласится оставить Андрея, подключить прессу, заявив, что его выгоняют, потому что он узнал про эту связь. Или еще что-то в таком же роде. Агнесса бы подкинула идейку. У нее на чернуху голова хорошо работает. О том, что Юлька с Максимовым уже занимались любовью в комплексе, Андрюша знал, как и большинство членов группы. Агнесса Геннадьевна была рада помочь сыну.

Потом Андрюша позвонил Юльке, заявил, что звонит по просьбе Максимова, который ее приглашает, но сам сейчас к телефону подойти не может – в смысле так, чтобы его никто не слышал. Ничего не заподозрив, Юлька приехала и отправилась в ту комнату, где обычно встречалась с Леонидом Борисовичем. Увидев это, Андрей уже намеревался сообщить о прибытии Юльки Максимову, но тут ему на пути попался Женька и у Андрюши родилась новая идея. Вообще-то он тогда уже успел уколоться, так что идея возникла в затуманенном мозгу человека, не совсем адекватно соображавшего. Увидел он Женьку и подумал: «А я вот так сделаю!» Не используй он наркотики, никогда бы не отступился от первоначального плана, и не исключено, что все погибшие от его руки остались бы живы. Но чего ждать от наркомана, нормальный человек ни спрогнозировать, ни представить не может.

Андрей сообщил Женьке, где находится его жена и с какой целью. Агнесса Геннадьевна уже ждала сына в соседнем помещении, но чуть не выпала в осадок, когда увидела, что Юльку насилует ее собственный муж. Агнесса не понимала, каким образом появился Женька и куда смотрел ее сын.

Андрюша тем временем предложил Максимову пройти в ту комнату, где стояла Агнесса Геннадьевна с камерой, приспособленной для съемок в темноте. Максимов не поверил своим глазам, потом повернулся к Андрюше, чтобы хорошенько ему врезать (возможно, поняв, что все организовал он), а Агнесса Геннадьевна, всегда защищавшая своего птенца, оглушила Максимова ударом видеокамеры по голове.

«Наверное, тогда рубинчик и выпал у нее из кольца, – подумала я, – а она и не заметила». Вслух я, правда, ничего не сказала.

Леонид Борисович рухнул на пол, что слышали продавщицы с ярмарки, прятавшиеся за тумбой. Мать пришла в ужас от содеянного, хотела привести Максимова в чувство: Агнесса Геннадьевна была готова заснять на пленку компрометирующие материалы, но идти на убийство не желала. И через минуту она уже жалела, что использовала видеокамеру в качестве кувалды.

После удара по голове Максимов был еще жив, только без сознания. Андрюша случайно заметил валявшееся на полу шило (в той комнате вообще много чего валялось) – и тогда у него мелькнула мысль об убийстве. О том, что Максимов находился вместе с семейством Богдановичей, не знал никто. Правда, в той комнате Андрей не захотел его оставить – Женька с Юлькой явно слышали грохот, еще зайдут проверить, а тут тело… Да и при матери Андрей убивать не решился, понимая, что она не даст ему это сделать.

Богданович заявил ей, что сейчас оттащит Леонида Борисовича в туалет и оставит его там. А когда Максимов очухается, он поймет, с кем имеет дело, и будет как шелковый. Агнесса Геннадьевна хотела вызвать врача, но поддалась на уговоры сына, тем более что Максимов уже очухивался и она за его здоровье уже не беспокоилась. Они подхватили Леонида Борисовича под руки и потащили к туалету. Максимов как раз пришел в чувство, хотя еще не очень хорошо соображал, и Богданович сказал, что поможет ему дойти до раковины, чтобы смочить затылок холодной водой. Андрюша обещал матери, что, если они кого-то встретят по пути, он попросит вызвать врача.

Но они никого не встретили.

– Стой на шухере, – буркнул Андрюша перед дверью мужского туалета, в котором тоже никого не оказалось, только на раковине валялся Женькин парик. Благодаря ему Андрюша уверился в правильности принятого решения.

Андрей потянул Максимова к дальней кабинке, там усадил его на унитаз и со всей силы всадил ему в грудь шило. На все ушло меньше минуты.

Потом Андрей повел мать к выходу из комплекса через ярмарку, повторяя, чтобы она больше ни о чем не беспокоилась: Максимов понял, с кем имеет дело, а удар по башке пойдет ему на пользу.

По пути они встретили Алика с Юркой, которые, естественно, поинтересовались, куда направляется семейка Богдановичей.

– Да вот мама снова хочет с продавщицами побеседовать, – сказал Андрюша.

Про мамины подвиги предыдущего дня, когда она носилась за девчонками, парни знали и только засмеялись. Андрюша проводил мать и спокойно отправился к тому месту, где мы обычно дожидались выхода на сцену. Куда еще по пути завернули Алик с Юркой, Андрей не знал, только они и Женька появились из того коридора, где совсем недавно был и он сам. Женька – понятно, он с Юльки, а вот насчет Алика с Юркой Андрей засомневался. Он допускал, что они могли увидеть мертвого Леонида Борисовича, а потом строить версии, в которых фигурировали и Андрей с матерью.

Агнесса Геннадьевна узнала об убийстве Максимова на следующий день и сразу же поняла, что это дело рук ее сына, приперла его к стенке, он с гордостью поведал о своих подвигах, а она, естественно, не пошла в милицию закладывать любимое чадо.

Но Андрею не давали покоя Алик с Юркой.

Богданович носил один размер обуви с матерью. Неизвестно, что тогда двигало Андрюшей, но он то ли интуитивно, то ли желая себя обезопасить, надел ботинки Агнессы Геннадьевны и отправился в квартиру Алика, где, как он знал, часто тусовался Юрик. Андрей хотел замести следы. Даже если ребята и не подозревали его с матерью, все равно могли где-то ляпнуть лишнее. Этот вариант следовало исключить.

– А пистолет у него откуда? – спросил Леша. – Тот, из которого он в них стрелял?

– Говорит, что купил в Апрашке, – усмехнулся Николай Иванович. – Что ж, в это вполне можно поверить.

Андрей убил и балетмейстера, и гитариста, заодно забрал кассету, которую случайно увидел в комнате: она лежала на видном месте и на ней было написано «Агнесса». Дома просмотрел ее, мать пришла в ужас, узнав, что ее засняли на пленку.

Кровь на ботинке первой заметила Агнесса Геннадьевна и ботинки вымыла. Но оказалось, что недостаточно тщательно.

Потом Андрюша сообразил, что в случае, если подозрение каким-то образом падет на их семью, он всегда сможет подставить мать, а она будет его выгораживать и лучше сама отправится в тюрьму, чем даст засадить за решетку любимого сыночка. Расчет его оказался правильным.

Когда менты пришли в первый раз и допросили Андрюшу насчет того вечера, когда застрелили Антонова, он сказал, что Агнесса Геннадьевна уезжала из дома.

Но теперь он признал, что уезжала не Агнесса Геннадьевна, а он сам, решив подставить и нас с Анькой или одну Аньку. Агнесса Геннадьевна так ничего и не сказала по этому поводу.

Потом Женька стал задавать Юльке ненужные вопросы, Андрюша же хотел проверить его – ведь именно он сказал, где его ждет Юлька. Андрюша проявил интерес к Юльке, она растаяла, Богданович пообещал, что будет всюду брать ее с собой, а она хотела греться в лучах юпитеров. Юльке Андрей сказал, что Максимова убила его мать и что он не хочет, чтобы ее осудили, и вообще Максимов был такой сволочью, что его место только на кладбище. У Юльки к Максимову были свои претензии, и она согласилась с Андрюшей. Следовало кого-то подставить вместо Агнессы Геннадьевны.

Андрюша очень не хотел работать под началом Маргариты Максимовой, он доверял своей матери, уже договорившейся с известным продюсером. И Богданович решил убить двух зайцев: подставить Ритку, тем самым смыв обвинение с матери, которая, как он понимал, ему очень нужна и будет до гробовой доски благодарна за то, что он ее вытащил. Таким образом разрывались все обязательства группы перед центром «Максимов» – ведь Ритка будет арестована.

Андрей знал, где находится кабинет Леонида Борисовича, и они проследовали туда вместе с Юлькой как раз тогда, когда собрание шло уже около часа. По центру в это время никто не ходил, охрана стояла только на входе, все остальные находились в актовом зале. Отпечатки пальцев Андрюша стер, приложить Риткины, к его великому сожалению, не мог, так что решил оставить оружие чистым. А там пусть милиция разбирается.

Вначале они планировали позвонить в милицию после окончания собрания, но после того как Ритка Максимова выгнала Юльку, Андрей шепнул подруге, чтобы та звонила, не откладывая. Она и позвонила – в кабинет бывшего мужа Агнессы Геннадьевны и отчима Андрея, рабочий телефон которого Богданович знал. Ну а потом уже приехала группа, возглавляемая майором.

Закончив свой рассказ, Николай Иванович потрепал Колю по голове и улыбнулся:

– Спасибо тебе. Ты молодец, Коля. Если бы не ты, мы бы никогда не смогли раскрыть это преступление. Объявляю тебе благодарность от имени всех наших сотрудников. Когда вырастешь, кем будешь?

– Милиционером, – гордо ответил пацан.

– Правильно, – кивнул Петров. – Такие люди нужны в милиции.

Зная Колину биографию, я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Да, в наши органы в будущем придет достойная смена.

* * *

Когда Николай Иванович ушел, тепло распрощавшись с нами, я вернулась на кухню, предварительно заглянув в большую комнату и достав из бара бутылку коньяку. Хлопнула ее на стол, вынула рюмки. На наше счастье, мама с Вадиком все еще не вернулись.

– Погоди пить-то, – сказал Леша. – Мы еще не все хвосты подчистили. Кто за руль-то сядет?

Я вопросительно посмотрела на него.

– Забыла, что ли? – удивился Коля. – А мина?

– Какая мина? – навострила ушки Анька.

– Завалялась у нас тут одна, – показательно вздохнул Коля. – Выбрасывать, конечно, жалко… Может, мне ее на вокзале спрятать?

– Только выбросить! – заорала я. – Причем за городом, чтобы, не дай бог, не рванула тут и не погибли невинные люди.

– И пистолет надо тоже выкинуть, – подала голос Анька. – Из которого в грудь Антонову стреляли, – и многозначительно посмотрела на Лешку.

Мы быстро собрались, заскочили к Аньке, а потом поехали к речке Волковке, куда и сбросили мину и пистолет. Леша с Колей переглянулись и вздохнули.

А я подумала, что все закончилось хорошо, убийца Максимова, Алика и Юры найден и понесет заслуженное наказание. И Юльке достанется. За дело, между прочим. Агнессу Геннадьевну, думаю, отпустят. Передачки будет носить своему сокровищу. Правда, ему в тюрьме будет ох как нелегко.

Анька захомутала приличного мужика весьма необычным способом, конечно, но я за нее радовалась и восторгалась ее талантами. Да и у меня в жизни появился человек, которого я проглядела шесть лет назад. Для меня мужчина лучше всего проявляется в двух вещах – в смертельной схватке с врагом и обладании женщиной. Если сдал оба экзамена, имеет смысл с ним связываться. Леша отомстил за смерть лучшего друга и за свои потерянные в тюрьме годы, ну и в постели, несмотря на ранение, себя проявил и вообще показал, что теперь у меня есть плечо, на которое я могу опереться.

Я подумала, что идеальных вариантов не бывает, а раз все так сложилось, значит, так и должно быть.

* * *

На следующий день на прослушивании новых солиста и гитариста из «Кокосов» присутствовали лишь мы со Славкой, пожалуй, впервые появившимся не с бодуна. Славка сидел с хмурым видом.

Женька, как сказали в больнице, сможет приступить к работе примерно через месяц.

Ритка Максимова, наш новый продюсер (или продюсерша?), уже подготовила хитромудрое заявление для прессы, а нам велела выучить то, что следует говорить на ближайшей пресс-конференции, организацией которой она и занялась.

Агнессу в самом деле отпустили, а я решилась съездить к ней в гости. Аньку с собой не взяла.

Выглядела мать Андрея просто ужасно, она похудела, осунулась, да и боевого задора в ней поубавилось.

– Жизнь моя кончена, Настя, – вздохнула она, сидя за кухонным столом напротив меня. – Я ведь все делала только для Андрюшеньки. Ну почему, почему он признался?! Он же погибнет в тюрьме! Он же домашний мальчик и совсем неприспособлен… А я бы спокойно отсидела…

Агнесса Геннадьевна заплакала. Еще месяц назад я не могла представить ее в слезах, и сейчас я не сумела встать и обнять ее. Та Агнесса, которую я знала, не позволила бы себя утешать.

Через некоторое время она подняла на меня влажные глаза.

– А зачем ты приехала сегодня, Настя? – спросила она. – Просто так?

Я открыла сумочку и достала из нее маленький рубин.

– Ваш? – посмотрела я на Агнессу.

Она долго молчала, глядя на него, а затем я стала свидетельницей магического превращения – я увидела ту Агнессу, которую знала всегда.

– Где ты его нашла? – другим голосом спросила она.

Я ответила.

– Так! – воскликнула Агнесса, вскочила с табуретки и закружила по кухне. – Значит, я все возьму на себя. А ты, Настя, подтвердишь, что я…

– Ничего я подтверждать не буду, – заявила я, вставая. – Ваш Андрей заслужил то, что получил. А вы… вы о своей жизни подумайте, Агнесса Геннадьевна! Вы ведь нестарая женщина! Да вы еще четыре раза замуж сходить успеете! Поживите для себя хоть немного!

Затем я бросила взгляд на лежащий на кухонном столе рубинчик, схватила его и бросила в мойку, точно попав в отверстие для стока воды.

– Что ты наделала?! – заорала Агнесса.

Не обращая внимания на ее крики, я направилась к двери, жалея, что появилась тут сегодня. Но, надеюсь, в канализацию Агнесса Геннадьевна не полезет? Хотя с ее неуемной энергией вполне может…

* * *

К тому времени, когда мы наконец были готовы выйти на сцену в новом составе, Ритка так умело подогрела публику, прессу и общественное мнение, что билеты были распроданы аж на целых десять концертов вперед. Затем нам предстоял гастрольный тур по всей стране. Нас заждались.

А мне больше всего хотелось оправдать ожидания зрителей. Ведь мы работаем для них, не правда ли?

На нашем первом концерте после почти трехмесячного простоя в первом ряду сидели Лешка с Колей и Вадиком, рядом с ними устроились Николай Иванович с генералом Вездеходовым.

Под дикий рев скандирующей публики я вылетела на сцену в облике Шуши, демонстрируя все достоинства своего тела, и грохнула в полную силу своего голоса:

– «И ушла она с генералом!»

Ребята и весь зал подключились.

Content

Мария Жукова-Гладкова
История падшего ангела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24