Александр Барченко

ДОКТОР ЧЁРНЫЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Когда Беляев, нырнув в жавшуюся вдоль набережной толпу и быстро расталкивая соседей, добрался до Николаевского моста, на котором тесно сгрудились вагоны трамвая, задержанные полицией, первой его мыслью было — сожаление о том, что он не сдержался и дал полиции заметить себя.

Он видел, как субъект с рыжими тараканьими усами и изрытой оспою физиономией, в грязно-сером пальто и надвинутой на глаза фетровой шляпе, несколько раз щёлкнул затвором направленного на него кодака, когда вместе с потоком студентов Беляев очутился на Университетской площади и, сам не зная зачем, двинулся по направлению к застывшему на своём посту красноносому приставу с седыми бакенбардами.

Обидно было то, что он, студент-электрик, попал в эту историю совершенно случайно — зашёл в университет справиться об адресе земляка-естественника, только что вернувшегося с пасхальных каникул.

Противник всякого насилия, Беляев был далёк от солидарности с толпой, только что с гамом и треском «выставившей» из аудитории профессора, назначенного без выбора факультета. Но, увлечённый общим подъёмом, он потерял равновесие, и, заметив, как особенно усердствовавший околоточный подогнал ножнами шашки одну из затёртых в толпе студенток, он, забыв решительно всё, бросился на полицейского с поднятыми кулаками. Околоточного в ту же минуту вынесла за порог вестибюля толпа, а Беляев, в слепом бешенстве двинувшийся зачем-то к приставу, почувствовал, как в локоть его впились крепкие пальцы и твёрдый голос кинул предостерегающе:

— Не делайте глупостей!

На минуту Беляев встретил взгляд синих, глубоких, опушённых чёрными ресницами глаз и увидел склонившееся к нему бледное лицо с небольшими тёмными усами. Затем та же, державшая его локоть рука с силой втащила его в толпу. Словно очнувшись, просветлев и сразу уяснив себе положение, Беляев поспешил убраться подальше от искушений. Вскочив на ходу в направлявшийся к Невскому с Восьмой линии трамвай, он прошёл на переднюю площадку и принялся размышлять над неожиданным приключением.

Если субъект с тараканьими усами успел «зачикать» его своим кодаком, то полиции, разумеется, ничего не стоит установить его личность в институте — и тогда арест неизбежен. Время тревожное… Пока суд да дело, пока выяснится его случайная роль в столкновении, времени пройдёт не мало. Да и в этом случае не миновать, пожалуй, административной высылки: на околоточного-то он всё-таки ведь кинулся… Чёрт возьми! А он засел уже за свои дипломные проекты, и, как назло, с первых же шагов ему посчастливилось в них особенно удачно разобраться.

Что предпринять? Если направиться сразу домой, на квартиру, забрать вещи и махнуть куда-нибудь к товарищу или за город? Всё равно разыщут. Ещё хуже: новая улика — внезапный отъезд… Ждать завтрашнего дня? Ночью обязательно сцапают — и тогда уж не вывернешься. Разве так поступить: провести где-нибудь ночь, а утром послать товарища навести справки на квартире? Но кого отправить? Не всякий согласится на такой риск. Попросить Коротнева. Он, наверное, сейчас в библиотеке за своей работой. Он инженер, солидный человек, вне подозрений… Он согласится. А ночевать? Ну, до вечера ещё хватит времени обдумать.

Беляев вышел у Александровского сада и смешался с толпою на солнечной стороне Невского. Ему хотелось пройтись пешком, привести в порядок взбудораженные нервы.

«Коротнев, пожалуй, сейчас обедает», — пришло ему в голову.

Спустившись возле Пассажа в подвальчик-кофейную, он занял один из задних столиков и, заказав кулебяку и чай, спрятал лицо за большим газетным листом.

Сердце у него было до сих пор, что называется, не на месте, и он с тревогой прислушивался к разговору соседей.

Рядом два каких-то восточного типа господина в особенно модных широких и пёстрых, с массою карманов пальто, сидевших на них горбом, оживлённо толковали, пересыпая разговор биржевыми терминами и часто поминая фамилию только что вылетевшего в трубу банкира. Другой столик занимали женщины с подведёнными глазами, в огромных шляпках. У притолоки лакеи, засучив грязные фартуки, считались, гремели медяками и шёпотом переругивались.

Прозвенел шпорами по асфальтовому полу юнкер. Потом с улицы в распахнувшуюся дверь повалила целая вереница студенческих шинелей с разноцветными околышами, значками и кантами. Беляев слышал, как они гремели стульями, рассаживаясь за соседними столиками, заказывали лакеям, и до ушей его долетел отрывок разговора, очевидно начатого ещё на улице:

— Если бы не тот блондин электротехник, Андрееву обязательно задержали бы…

— Его арестовали?

— Должно быть. Я его не видел. Товарищ Архипов! Ты кофе или чай?

«Успело уже разойтись!» — мелькнуло у Беляева в голове. Он встал, расплатился, стараясь держаться спиною к студентам, и поспешно оставил кондитерскую.

II

За четыре года жизни в столице Беляев почти весь досуг привык отдавать занятиям в публичной библиотеке.

Ещё на гимназической скамье, заинтересовавшись открытием Герца в области электричества, он хватал, где и что только мог достать, материалы по интересующему его вопросу. Будучи студентом, мог уже внести в свою работу кое-какую систему и теперь мечтал, как только развяжется с проектами, предпринять самостоятельное исследование одного из способов беспроводной передачи электрической энергии. Тотчас же после экзаменов он собирался ехать за границу с рекомендательными письмами одного из профессоров. Случай неожиданно разрушал его планы. Беляев любил уютную тишину Публичной библиотеки, её огромную залу с гигантами окнами, её длинные столы, за одним из которых у него постоянное «насиженное» место, эти сотни склонённых над книгами голов и вдумчивых глаз. Легче работалось и легче дышалось в этой привычной обстановке. И теперь, едва он успел протиснуться в огромную тяжёлую дверь вестибюля, как на душе у него стало спокойней. Он почувствовал себя дома.

— Коротнев здесь? — спросил он знакомого сторожа, спешившего принять его пальто.

— Так точно! — приятельски осклабился служитель. — Только что обедать ходили. В читальную залу пошли.

Коротнева и Беляева сторожа ценили как не забывавших никогда благодарить прислугу гривенником, необязательным для посетителей библиотеки. Кроме того, оба товарища не прочь были иногда потолковать со служителями об их каторжной жизни, притеснениях «всемогущего вахтёра» и прочего начальства, давали кое-какие советы; служители звали обоих «наши анжинеры» и в чести подавать им пальто соблюдали строгую очередь.

Беляев поднялся по лестнице в читальный зал и, неслышно ступая по мягким половикам, прошёлся между столами.

Коротнева не было. На обычном месте его на столе лежала среди пожелтевших таблиц со старинными чертежами записная книжка со знакомой монограммой.

«Должно быть, в курилке», — подумал Беляев, направляясь обратно, и с лестницы ещё узнал долетевший в распахнутую дверь басок товарища.

Коротнев, в расстёгнутой старой тужурке, сидя на подоконнике, разговаривал со стоявшим спиною к двери невысоким господином в изящном тёмно-синем костюме с узенькой полоской ослепительного воротничка, стягивавшего смуглую шею.

— А, Вася! — прервал разговор Коротнев, всматриваясь в товарища близорукими глазами. — Работать пришёл?

Собеседник Коротнева обернулся, и Беляев в невольном испуге отпрянул назад: прямо на него глядели тёмные синие глаза на бледном лице — глаза человека, который час тому назад втащил его в толпу на Университетской площади и помог ему скрыться…

— Что с тобой? — изумился Коротнев.

Мужчина в синем костюме мягко улыбнулся одними глазами и, протянув растерявшемуся студенту руку, приветливо произнёс знакомым уже Беляеву негромким, но твёрдым голосом:

— Это вы? Будем знакомы. Доктор Чёрный, сосед Андрея Петровича по квартире.

— Чего ж ты испугался, Василий? — спросил Коротнев, с изумлением наблюдая сцену.

— Я его понимаю, — возразил доктор и, обратившись к Беляеву, прибавил: — У вас с Андреем Петровичем, наверное, маленькие секреты? Не буду мешать.

— Нет, что же, пожалуйста… — Беляев не мог ещё прийти в себя от неожиданности… — Впрочем, да… Нужно сказать парочку слов… Андрюша, на минутку…

Беляев отвёл приятеля в угол и шёпотом вкратце передал о случившемся.

— Гм! История в достаточной степени глупая… Охота тебе была лезть.

— Теперь уж об этом поздно рассуждать.

— Правильно… Да, брат, уж если увековечена твоя физиономия, дело дрянь. Можно влететь серьёзно. Не лучше ли тебе махнуть сейчас же домой, в Воронеж?

— Нет. Это не подойдёт. Ты знаешь, как мой старик на такие истории смотрит. Да и всё равно к экзаменам придётся вернуться. Чем тогда объяснить внезапный отъезд?

— Да! Глупо выходит… Ну да там что Бог даст. Утро вечера мудренее. Так ты, стало быть, хочешь, чтобы я завтра наведался к тебе на квартиру? Это, пожалуй, можно. А где же ты думаешь ночевать? У меня невозможно. Жена больна, ребятишки…

— Ну, ночлег — пустяки! В крайнем случае прохожу ночь на улице.

— Мало остроумного. Постой-ка! Поговорю я с доктором: милейший человек… Александр Николаевич, на пару слов…

Доктор, задумчиво сидевший на подоконнике, не торопясь, подошёл к приятелям.

— Можно вас попросить об одном одолжении…

— Можно! — коротко перебил доктор и, достав небольшой бумажник странной, но красивой кожи, кремового цвета, вынул визитную карточку и, черкнув на ней несколько слов карандашом, протянул Беляеву: — С этой карточкой вы отправитесь нынче вечером по Финляндской дороге. Не доезжая двух станций до Териок, выходите и берите извозчика на дачу «Марьяла»; это версты три с половиной… Предъявите сторожу мою карточку… Кстати, вы говорите по-французски?

— Плохо, но говорю. Кое-как…

— Отлично! Стало быть, вы с ним друг друга поймёте.

— Но я, быть может, стесню вас?..

— Ничего подобного. В доме, кроме него, никто не живёт. Там у меня маленькая лаборатория, куда я езжу иногда отдыхать, а летом провожу иной раз два-три месяца. Быть может, я и сегодня приеду. Даю вам карточку на всякий случай, если меня ещё не застанете. Полиция в Финляндии не любопытна. Вы переждёте, пока всё уляжется. А завтра к вам приедет Андрей Петрович с докладом о том, что делается у вас на квартире. Деньги у вас есть?

— Денег хватит.

— Вот и отлично, — подхватил Коротнев, докуривший свою папиросу. — Доктор, спасибо!.. А я, брат, пойду наверх. Значит, до завтра. Да! Если всё кончится благополучно, ты смотри, жене не проговорись, что я к тебе ездил и на квартиру ходил. У неё на этот счёт строго!..

— Я тоже наверх, — сказал доктор. — Кое-что нужно поискать в «Обозрении психиатрии» за прошлый год… А вы не с нами? — обернулся он к Беляеву.

— Н-нет! Мне ещё в одно место необходимо…

— В таком случае, до свидания! Вероятно, до вечера.

Коротнев с доктором поднялись по лестнице, а Беляев, не оправившись ещё от изумления (события, одно неожиданнее другого, падали на него последний час целым градом), вышел в вестибюль, машинально оделся, забыв, против обыкновения, сунуть сторожу гривенник, и очутился на улице. Только на тротуаре, когда свежий весенний ветер охватил его голову, он пришёл в себя окончательно, и тотчас же вынырнула странная мысль:

«Почему этот доктор предложил мне квартиру? Ведь он не мог слышать нашего разговора? Он, кажется, не дал Андрею и докончить просьбы?.. Или мне так только кажется. Память отшибло!.. Да и не в том дело. Слава Богу, квартира есть, насчёт денег слабо».

III

Давеча на вопрос доктора о деньгах он ответил, как ответил бы на этот щекотливый вопрос всякому малознакомому человеку. Но теперь приходилось подумать. В кармане после расчёта в кондитерской оставалось мелочью что-то около полутора рублей.

Правда, в бумажнике на квартире осталась двадцатипятирублёвая кредитка, но он уже пропустил момент, когда вернуться на Загородный было безопасно. За эти два часа, мерещилось ему, полиция успела уже узнать его адрес.

Однако ехать с целковым в кармане Бог знает куда тоже неудобно. Пожалуй, и на извозчика не хватит. Не попытаться ли насчёт аванса? В самом деле, лучше всего. Только выгорит ли?

Он свернул на Невский и через несколько минут поднимался во второй этаж, где помещалась редакция большой ежедневной газеты.

Здесь Беляеву удавалось пристраивать при помощи товарища-хроникёра небольшие заметки из учебной жизни, отчёты о заседаниях и т. п. В последний раз он принёс популярно-научную статью о лучистой энергии, строк на четыреста, и ещё третьего дня имел удовольствие узнать, что статья принята, даже набрана для одного из ближайших номеров.

— Серебряков здесь? — спросил он швейцара.

— Так точно, здесь. Сейчас в провинциальный отдел прошли.

Сбросив пальто, Беляев прошёл в дверь, на которой большими чёрными буквами внушительно было изображено: «Посторонним вход воспрещается».

В «провинциальной» комнате, заваленной по столам, стульям и просто по полу пачками всевозможных газет с выстриженными там и сям столбцами, хроникёр Серебряков спорил о чём-то с заведующим провинциальным отделом.

— Ну вот! Кто прав? — закричал утиным крякающим голосом заведующий отделом. — Вот он! Жив и здоров… Говорю же вам, я видел, как он из кондитерской выходил.

— Чёрт возьми, в самом деле ты цел! — обернулся к Беляеву Серебряков. — А мне доставили сведения, будто ты час тому назад арестован. Я уж в набор отправил…

Голос хроникёра звучал неподдельным сожалением.

— Хорош приятель! — прокрякал «провинциал», пожимая Беляеву руку. — Рад был, что товарища сцапали.

— Нет, — сконфузился хроникёр. — Я не рад был. А всё-таки, знаете, некоторая сенсация… Я и заголовок уже поместил: «Арест сотрудника»… Как хотите, это всё-таки и некоторым образом газету поднимает.

Высокий и жилистый, с начисто выбритым лицом и горбатым носом, хроникёр одевался в костюмы с самой сверхъестественной клеткой и искрой, носил тупоносые ботинки на подошве толщиною в палец и огромные воротнички фасона «капитан» с развёрнутыми крыльями. В пёстром, как у арлекина, пальто, приплюснутой «спортсменке» на голове, с кодаком и биноклем на ремнях через плечо, Серебряков постоянно носился по городу в погоне за сенсацией, стремясь к своему идеалу «американского репортёра». Товарищи дразнили его «Жюль-верновским корреспондентом», и этот иронический титул звучал в ушах Серебрякова сладкой музыкой.

— Ну, в чём дело? — обратился он к товарищу. — Принёс что-нибудь?

— Ничего не принёс. Дело, брат, вот в чём. — И Беляев передал, что с ним сегодня случилось.

— Ол-райт! Недурно завинчено. Жаль, нельзя поместить. Строк бы этак на двести. Да, жаль! Что ж ты теперь думаешь предпринять?

Беляев объяснил в общих чертах положение.

— Угу!.. Аванс? Ну, на этот счёт, брат, у нас слабо.

— Ты уж постарайся, Петя!

— Ну, я, брат, в этом предприятии нуль. Разве в русских газетах ценят настоящего хроникёра?.. Попробую, впрочем. Ты, однако, мне расскажи подробнее всю обстановку. Как и что там происходило, на набережной?.. Может быть, удастся всё-таки тиснуть сегодня строк шестьдесят «со слов очевидца».

Беляеву сызнова пришлось излагать свои приключения.

— Кстати, скажи, пожалуйста, Петя, — вспомнил он. — Не знаешь ли ты, что из себя представляет доктор Чёрный?

— Доктор Чёрный? Не знаю. Впрочем, что я? Разве есть что-нибудь, чего я не знаю?.. Сейчас наведём справки. Чёрный, Чёрный… — повторял Серебряков, роясь в бесчисленных карманах своего костюма. — Чёрный?.. Кажется, припоминаю. Не у него ли с профессором Загоскиным столкновение вышло на заседании физико-химического общества? Буква «Ч»… Сейчас увидим.

Серебряков вытащил наконец захватанную, засаленную записную книгу с алфавитом и зашелестел листами.

— Есть! — радостно заявил он. — Ещё бы у меня не было! Чёрный, А. Н., доктор медицины. Приват-доцент, физико-математический факультет, отделение естественных наук, по кафедре физиологии, параллельный курс. Гороховая, 49. Ну да, этот самый. Вот примечание: «столкн. на засед. физ. — хим. о-ва с Загоскиным из-за строения материи». Как сейчас помню. Загоскин его почти открыто шарлатаном назвал…

— Ну, а тот что?..

— Корректный малый! Помолчал и учтиво ответил: лучшим, дескать, подтверждением его теории служит полнейшая неспособность одряхлевших умов усваивать свежие представления… Что тут у них поднялось тогда!..

— Да в чём было дело?

— А чёрт их знает! Много я понимаю в их материи? Электроны, ионы какие-то… Помню только, как Загоскин кричал: «Не вам подписывать смертный приговор теории, выработанной тысячелетиями!»… Молодёжь, однако, насколько мне помнится, была на стороне Чёрного. А он, собственно, почему тебя интересует?

— Так. Пришлось случайно встретиться.

— Занятный субъект! Я его даже интервьюировать было собрался… Да что я болтаю. Надо тебе аванс устраивать…

И хроникёр скрылся в соседнюю дверь. Спустя минут пять он снова показался и исчез в другую дверь.

Прошло добрых полчаса, пока он появился снова, с торжеством растопырив четыре пальца с обгрызанными ногтями:

— Сорок целковых!..

IV

Солнце повисло над самым горизонтом, когда Беляев с только что купленным в Петербурге пледом в руках вышел из вагона на маленькой промежуточной станции Финляндской железной дороги.

Снег, кое-где маячивший во время пути по сторонам полотна, здесь исчез, и мелкий гравий, напитанный весеннею сыростью, мягко скрипел под ногами. Редкие лужи кое-где подёрнулись стёклышками льда под вечерним морозом, но самый воздух, казалось, дышал ещё весенним теплом. Беляеву в его ватном зимнем пальто было не на шутку жарко.

Не успел он дойти до конца усыпанной гравием платформы, как его со всех сторон обступили бритые скуластые финны в кожаных, собачьего меха шапках с меховым помпоном или пуговицей на темени, с закушенными на сторону короткими трубками.

— Барину дачу? Вот у меня хорошая…

— Пер-ркеле-с̀атана! Куда лезешь? Моя очередь… Вот у меня, барин, четыре окна, лодка есть, ледник…

— Перкеле-х̀у! У него прошлый год барин помер. Его дача плохая…

— У тебя лучше? Задаток возьмёшь, а потом стёкла выбьешь…

Беляев с трудом освободился от насевших на него дачевладельцев и подошёл со своим пледом к одиноко стоявшему у жёлтой таратайки белокурому финну, молча наблюдавшему травлю приезжего.

— Извозчик? — вопросительно обратился к нему Беляев.

— Все извозчики! — ответил тот довольно чисто по-русски. — Куда надо?

— Дача «Марьяла». Знаешь?

— «Марьяла»? Знаю. У Красных ворот.

— Сколько возьмёшь?

— Сорок копеек. У нас такса.

«Недорого за три версты, — подумал Беляев. — Пустить бы сюда питерского извозчика, он бы показал таксу!»

Он вскарабкался в высокую финскую тележку, обернул ноги пледом. Извозчик дёрнул вожжами, и кругленькая, невзрачная на вид, малорослая лошадёнка, сразу влегши в оглобли, с места полною рысью вынесла тележку на шоссе.

— Ну, М́икку, в́артук! В́артук, перкеле-с́ат-тана!.. — неслись за экипажем крики дачевладельцев.

Микку обернулся и, погрозив кнутом, выпустил крепкое слово.

— Однако, ваши финны сердитый народ, — заметил Беляев.

Извозчик покосился на него через плечо и презрительно сплюнул на дорогу.

— Финны? — переспросил он. — Тут нет финны.

— Разве это русские все?

— Нет русские, нет финны… Кулиганы! — выпустил он сердито. — Разве это финны? Работать не хочет, землю сдаёт, дом сдаёт, сам со свиньей живёт. Получит задаток, сейчас в Сестрорецк, а то в Белоостров водку пить… Это не финны, здесь нет финны.

— Где же они?

— Финны далеко… Вот! — Извозчик махнул рукою на север. — Хангё финны, Николайстадт финны, Улеаборг… А здесь не финны, здесь чухны!

— А ты разве не здешний?

— Нет! Я за Улеаборг пятьдесят километров.

— А здесь извозчиком?

— Жена здесь. Вот… жена есть, лошадь есть, а дом нету… Вот деньги заработаю, поедем домой, дом буду строить.

Извозчик дёрнул левой вожжой, и тележка, черкнув крылом по гранитному нетёсаному обелиску, свернула с шоссе на просёлочную дорогу между жердяными заборами и запрыгала по изрытым корнями и кочками колеям.

— Вот… «Марьяла»! — извозчик указал на зелёную крышу, словно вынырнувшую из соснового леса на самом гребне высокого песчаного холма. Солнце давно спряталось за горизонтом, и всё кругом кутали густые синие тени, а окна стоявшей на горе дачи ещё горели кровавым отблеском солнца, и вся сторона, обращённая к западу, словно выкрашена была розовой краской.

— Часто возишь гостей на «Марьялу»? — спросил Беляев.

— Нет часто. Барин один живёт. В месяц раз приезжает, а летом живёт, никуда не ходит.

— А теперь кто там? Сторож?

— Да, сторож, один.

— Финн или русский?

— Нет, шорнай.

— Как «шорнай»?

— Да! шорнай… нигер!

— А, вот что! — догадался Беляев. — Не страшно ему одному в лесу?

— Чего страшно?.. Он сам страшный. Вот будете смотреть.

Лошадь с трудом тащила теперь тележку по глубокому рыхлому песку в гору. Здесь, среди тесно обступивших сосен, сумерки ещё более сгустились, и странно было, когда, достигнув площадки на гребне горы, путники снова очутились лицом к лицу с блещущей яркими красками зарёй.

Небольшой бревенчатый домик с верандой, обращённой в сторону моря, с широкими итальянскими окнами, задёрнутыми изнутри плотными занавесками, был окружён живой изгородью из можжевельника и низеньких веймутовских сосен с голубыми разлатыми лапами. Сарай для дров, ледник и другие хозяйственные службы заслоняли дом со стороны дороги, а от небольшой пристройки в сторону леса тянулась вереница крытых отдушин, выходящих прямо из земли, как у компоста или погреба.

Беляев расплатился с извозчиком и двинулся к крыльцу.

— Я буду подождать! — крикнул ему Микку, оправляя шлею на своей лохматой лошадёнке.

— Не нужно. Я здесь останусь на ночь.

— Ну, ну! — скептически возразил извозчик. — Я буду посмотреть. Сторож никого не пускает.

Беляев тщетно искал ручку у дверей. Без обычной рамы и филёнок, вырезанная словно из одного куска огромного дерева, полированная дубовая дверь была так точно пригнана к косякам, что не было даже заметно пазов. Не было и признаков замка. Только левее из толщи бревна высовывалась крошечная пуговка кнопки.

Беляев нашёл её и энергично придавил.

Несколько минут не было слышно ни шагов, ни шороха. Потом внезапно в середине двери открылся небольшой глазок, как у тюремных камер, и тихий низкий голос сказал чисто по-русски:

— Барина нет дома. Без него не велено никого принимать.

«Как же, доктор сказал, что сторож не понимает по-русски? — мелькнуло в голове Беляева. — Отлично говорит…»

— У меня от барина вам записка, — сказал он.

— Барина нет дома. Без него не велено никого принимать! — настойчиво повторил голос.

— У меня с собой карточка барина.

— Барина нет дома, — в третий раз повторил голос уже сердито и угрожающе. — Без него не велено никого принимать.

— Что за чертовщина такая? — вспылил Беляев, с удивлением прислушиваясь к монотонному голосу, который в третий раз тупо и механически повторял одни и те же слова. — У меня карточка, я же вам говорю… Ах, черт! — сообразил он наконец. — Я-то дурак тоже!

Он вынул из бумажника карточку доктора и, показывая её невидимому сторожу, спросил по-французски:

— Вы, вероятно, не понимаете по-русски?

— Non, monsieur. Pas un mot.[1]

— У меня с собой визитная карточка хозяина этой дачи с надписью для вас. Доктор, вероятно, сам сегодня приедет вечером… Можете вы меня пустить?

В глазок высунулись два тонких смуглых пальца, и голос сказал:

— Позвольте карточку.

«Однако, фокусник этот доктор! — подумал Беляев, когда кусочек картона исчез в отверстии двери. — Настоящий средневековый ритуал! Что он, деньги фальшивые делает, что ли?»

Глазок в двери снова открылся, и тот же голос теперь уже спокойно, приветливо произнёс по-французски:

— Отпустите извозчика!

— Поезжай! — крикнул Беляев. — Я останусь. Поезжай!

Микку тронул лошадь, и Беляев видел, как он ежеминутно оборачивался назад с любопытством, пока не скрылся в лесу за поворотом.

Беляев обернулся — и удивлённо отступил. Дверь дачи была уже раскрыта, и на тёмном фоне передней, на пороге вырисовывалась невысокая, стройная фигура замечательно красивого молодого человека со смуглой оливково-коричневого цвета кожей, большими глазами, осенёнными длинными, словно стрелы, ресницами, и шапкой вьющихся чёрных волос.

Одет был оригинальный сторож в мягкий кремовый пиджачный костюм и туфли, поражавшие своим маленьким размером. Тёмную, но нежную и гибкую шею свободно охватывал отложной воротничок мягкой чесучовой сорочки.

— Мсье может войти! — сказала фигура приветливо и отступила в глубину сеней. В правой руке у неё Беляев заметил воронёное короткое дуло «крошки Веблея».

Машинально переступил он порог и невольно вздрогнул, услыхав, как сзади него с мягким негромким стуком захлопнулась дверь.

Он снял пальто в передней и, очутившись в следующей комнате, с интересом начал осматриваться.

V

Нельзя было сразу определить, служила ли эта комната столовой или гостиной. Мягкие низенькие пуфы, обтянутые нежным, серовато-зелёного цвета сукном без всякой отделки, были разбросаны вперемежку с невысокими бамбуковыми креслами с плетёным сиденьем и спинками, косо срезанными, странно уютными, манившими развалиться и отдохнуть: чувствовалось, что кресло само, без всяких усилий со стороны человека, обнимет и поддержит тело. У стены помещалось нечто вроде буфета или бюро с плотно пригнанными дверцами, по-видимому, без замков. Возле небольшого стола, на котором остались забытыми тарелочка с очищенным наполовину мандарином и только что разрезанная книга, придвинут был большой изящный шезлонг, который Беляеву до сих пор приходилось видеть лишь на картинках заграничных журналов.

Проходя мимо стола, он машинально взглянул на заглавие книги. То было французское издание новой работы Ле-Бона о лучистой энергии, Беляев тщетно искал эту книгу в петербургских магазинах и в иностранном отделе Публичной библиотеки.

«Обязательно попрошу её у доктора с собой, — подумал он, и тотчас у него мелькнула тревожная мысль: — Куда с собой? Кто знает, где мне придётся теперь очутиться!»

— Доктор был здесь недавно? — обратился он к тёмнокожему слуге.

— Нет, мсье! Около месяца тому назад!

— Я думал… — кивнул Беляев на книгу.

Тёмнокожий красавец улыбнулся, обнажив дивные зубы; затем не говоря ни слова, убрал со стола книгу и начатый мандарин.

«Недостаёт только, чтобы этот черномазый лакей сам увлекался Ле-Боном», — подумал Беляев и улыбнулся.

Странная обстановка дачи начинала его забавлять.

— Быть может, мсье что-нибудь закусит? — обратился к нему слуга с лёгким поклоном.

— Пожалуй, — согласился Беляев. Торопясь выбраться из Петербурга, он забыл пообедать, и теперь голод давал себя знать.

Бесшумно ступая мягкими туфлями, тёмнокожий лакей исчез в дверях и через минуту вернулся с подносом, на котором среди тарелок с сыром, варёной цветной капустой и спаржей красовалась вазочка со взбитыми сливками, смешанными с бледно-розовыми ломтиками каких-то фруктов. В изящной, матового металла, сухарнице лежало печенье, напоминавшее английский кекс, а из-под локтя лакея выглядывало горлышко бутылки с механической пробкой, как у бутылок со стерилизованным молоком.

— К сожалению, я не могу предложить мсье мясного! — сказал слуга, с чисто женской грацией склоняя свою гибкую фигуру, чтобы поставить поднос на стол. — Доктор не ест мяса. Я тоже к нему не привык.

Беляев растерянно поглядел на диковинный обед и, не зная, с какого блюда его начинать, потянулся сначала к сыру.

— Если мсье ничего не имеет, я буду хозяйничать, — сказал странный слуга, заметив его затруднение. — Кстати, закушу сам. Я только что собирался обедать…

Придвинув к столу одно из плетёных кресел, тёмнокожий опустился в него с самым непринуждённым видом и проворно наложил на тарелку сбитых сливок с фруктами.

— Попробуйте этого сначала! — сказал он, придвигая гостю печенье. — Оно заменяет суп. Сливки холодные, бананы и абрикосы нарезаны тонкими ломтиками. Это очень освежает… Вы можете сливки немножко посолить, если хотите… Теперь кушайте спаржу или капусту. Вот вам сухари… Я люблю больше спаржу, капуста у вас в России жёстковата, — говорил тёмнокожий гурман, умело обсасывая нежные зеленоватые головки спаржи. — Теперь, если хотите, кушайте сыр. Это рокфор. Я его терпеть не могу, но доктор любит…

Он наклонился и, откупорив небольшую бутылку с герметической пробкой, наполнил стакан Беляева золотистой душистой жидкостью.

— Виноградный сок, — пояснил он. — Вам, наверное, приходилось пить? Он лишён спирта, но очень вкусен…

— Вы тоже вегетарианец? — спросил Беляев.

— Не знаю, как вам сказать. Я просто не привык к мясу с детства. Попробуйте питаться так несколько месяцев, и вам самим противно будет вспомнить о мясе.

— Гм! Не думаю. Да мне оно, как бы это выразиться, — подбирал Беляев выражения на непривычном языке, — слишком дорого… эта пища…

— Не думаю! — возразил тёмнокожий, помочив в золотистой жидкости свои яркие губы, оттененные сверху лёгким пушком. — В Париже я приценялся. За франк вы имеете связку бананов в полтора десятка. Пара абрикосов или персиков — несколько су. А за кило плохого мяса нужно отдать, по крайней мере, четыре франка, если не больше…

— Ну, у нас цены другие.

— Не знаю. Доктор говорит, что и здесь почти то же.

— Вы давно служите у доктора?

— Девять лет.

— И ездите за ним повсюду?

— Да. Доктор много путешествует.

— Послушайте! — сказал Беляев, сильно заинтересованный. — Почему вы встречаете гостей с такими предосторожностями? Я видел у вас даже револьвер.

— Я живу совершенно один.

— Но разве здесь опасно жить? В Финляндии так тихо, ни грабежей, ни краж.

— Здесь очень близко граница, — возразил тёмнокожий. — Иногда сюда попадают… апаши из Се-стро-рец-ки, — с трудом выговорил он непривычное слово. — Осенью сюда забрались трое, оборванные, страшные… Я подал им в окошечко через дверь хлеба и денег, серебряную монету, как пять франков, такую… я забыл, как она по-русски. Да, один рубль… Ну а им показалось, должно быть, мало, стали стучать, хотели сломать дверь…

— Что же вы сделали?

— Ну а я выпустил на них Нанни. Они испугались и убежали…

— А кто это — Нанни?

— Это… да вот подождите немного, вы, вероятно, сами увидите…

— Зачем же вам в таком случае револьвер?

— Как зачем? Мало ли, что может случиться, когда живёшь совершенно один… — уклончиво ответил тёмнокожий, и по лицу его пробежало тёмное облако.

— Вы магометанин?

— Нет.

— Буддист?

Тёмнокожий отрицательно покачал головой.

— В таком случае христианин?

— Не могу вам этого объяснить, — ответил собеседник. — Я думаю… христианин. Только не так, как у вас… Я сейчас не могу объяснить.

— Вы, вероятно, из Африки?

— Нет.

— Откуда же?

— Ост-Индия, — ответил тёмнокожий.

— Ах! Вы индус?!

Беляеву сделалось даже как будто совестно, что тонкие одухотворённые черты бронзового лица своего собеседника он мог смешать с приплюснутыми физиономиями обитателей Чёрного материка.

— Да. Индус… Соли-гуру, — задумчиво произнёс молодой человек.

— Соли-гуру? Это что же?.. Каста?

— Нет, не каста. Племя… У соли-гуру нет касты. Соли-гуру — чандала! — с горечью возразил тёмнокожий, и Беляев с удивлением заметил, как сразу изменилось его лицо. Выражение глубокой тоски засветилось в его огромных глазах, и, бессильно дрожа, опустились углы губ, словно у плачущей женщины.

— Чандала? — машинально переспросил Беляев.

— Да! Чандала… Знаете, что такое чандала? — Тёмнокожий закрыл глаза и дрожащим голосом, словно декламируя, произнёс: — Рождение чандала — преступление. Чандала не могут иметь одежды, кроме одеяния мёртвых; их украшения могут быть только из железа. Чандала не может поклоняться никому, кроме злых духов. Чандала не могут соединяться в селения, жить осёдло, он должен кочевать постоянно с места на место… Чандала… — голос тёмнокожего зазвенел настоящим рыданием. — Чандала не имеет права писать правой рукой и должен буквы ставить справа налево. Тот, кто убьёт чандала, не подлежит суду…

— Что вы говорите! — возмутился Беляев, не на шутку потрясённый страшной цитатой. — Откуда эта гнусность?

— Это не гнусность. Это один из величайших законов, которому повинуется беспрекословно каждый индус. Закон Ману. Теперь вы знаете, что такое чандала? — закончил тёмнокожий, стараясь вызвать на лице прежнюю улыбку.

— Слышу, но… не верю. Никогда не поверю, чтобы теперь…

— He будем больше говорить об этом, — мягко перебил молодой человек. — Большего я вам объяснить сейчас не умею. Да вам это и не особенно интересно. Если хотите, спросите у доктора, он хорошо знает наше племя. А вам лучше всего час отдохнуть: у вас утомлённый вид.

— Нет, мне не хочется спать! — возразил Беляев. — Я лучше почитаю. Нельзя ли мне ту книжку, что лежала здесь, на столе, когда я приехал?

— Пожалуйста! Я сейчас принесу. Пройдите сюда. Здесь кабинет доктора…

Беляев встал из-за стола и, удивляясь в душе, что, несмотря на лёгкий обед, совсем не чувствует голода, направился в другую комнату.

VI

Здесь не было ничего, кроме огромного письменного стола, заваленного бумагами и брошюрами, кожаного кресла и такого же турецкого дивана. Вдоль стен тянулись открытые полки, уставленные книгами в самых разнообразных переплётах. Тут были блестящие новые сафьяновые корешки с тиснёнными золотом заглавиями, тяжёлые пожелтевшие фолианты, грубо переплетённые в бычачьи пузыри и плохо выделанную кожу. Было несколько деревянных дощечек с зажатыми между ними при помощи особых деревянных же винтов полуистлевшими листками не бумаги, а чего-то похожего на тонкую шёлковую материю.

Рядом с письменным столом в стене была дверь, так же, как и все другие в этом доме, плотно и точно пригнанная к косякам и обращавшая на себя внимание отсутствием не только замка и ручки, но вообще каких-либо выпуклостей. Открыть её отсюда казалось невозможным.

Беляев подошёл к письменному столу и, чуть не наступив на стоявшее зачем-то на полу пустое чайное блюдечко, отодвинул занавеску и выглянул в окно.

Ему сразу бросилось в глаза, что стена, в которой из кабинета была прорублена дверь, лишь небольшим горбом выступала прямо наружу. Очевидно, дверь или открывалась прямо на улицу, или… Он взглянул на вереницу отдушин, сбегавших по откосу к опушке, и сразу сообразил: дверь ведёт, очевидно, в подвал.

Он опустил занавеску и направился было к дивану, как вдруг странный шорох заставил его обернуться. Из-под колонки письменного стола наружу вытягивалось по полу что-то длинное, грязно-серое, живое… Словно переливая себя, тащилось по полу, и когда вытянулся из-под стола острый, веретенообразный конец, другой передний конец приподнялся вверх и неторопливо заворочался из стороны в сторону.

Со слабым криком — страх сдавил ему горло — Беляев, толкнув снова подвернувшееся под ноги блюдце, одним отчаянным прыжком вскочил на диван.

Обеспокоенное толчком и шумом, пресмыкающееся подняло шею выше и, странным, словно обиженным, движением отбросив её назад и утвердив туловище на кольце хвоста, принялось медленно покачиваться из стороны в сторону.

Словно прикованный к месту острым колющим взглядом маленьких, как бисеринки, глаз змеи, Беляев увидел, как шея её, позади головы, начинает раздуваться пирамидальным морщинистым капюшоном…

— Помогите! — отчаянно крикнул он с дивана, забыв, что тёмнокожий слуга не понимает по-русски. — Помогите! Змея!..

В ту же минуту на пороге появилась стройная фигура в светлом костюме.

— Что с вами, мсье? Ах! Я и забыл вас предупредить… — Он спокойно наклонился и голой рукой схватил пресмыкающееся за спину, позади капюшона. Кобра тотчас, словно пружина, обвилась вокруг его руки и, разинув пасть, беспокойно завертела головой, стараясь вцепиться в ладонь.

— Нанни у нас постоянно пугает людей, — сказал тёмнокожий лакей, поглаживая спину пресмыкающегося. — Вы, должно быть, загремели его блюдцем, он и подумал, что я принёс ему молока. Он совершенно безвреден. Доктор давно уже вырезал ему ядовитые зубы и железы. Вот смотрите! — Он сунул палец к носу змеи, и та со злобным шипом тотчас же в него вцепилась. — Он только притворяется. Он вовсе не злой.

Действительно, отцепившись от пальца, пресмыкающееся перестало шипеть и с самым миролюбивым видом принялось шарить носом по ладони, словно обнюхивая её.

— Видите. Хотите поближе посмотреть?

— Нет, нет!.. Ради Бога, не надо! — закричал Беляев, не двигаясь с дивана и вздрогнув при одной мысли дотронуться до пресмыкающегося. — Уберите куда-нибудь эту мерзость!..

— Это вы с непривычки! — возразил лакей. — Я сначала тоже боялся его. У нас, в Индии, много их водится. Те ядовиты, и всё-таки наши чандала их в руки берут, не боятся. А этот добрый. Ну, ступай домой, Нанни!

Тёмнокожий надавил кнопку в стене рядом с дверью в подвал и опустил руку к полу.

Беляев видел, как змея быстро сползла с руки и исчезла за дверью, которую индус тотчас же плотно захлопнул.

— Ну, теперь можете сойти с дивана! — сказал он Беляеву. — Нанни у нас один. Больше вас никто не испугает. Вот вам книга. Ложитесь на диван и читайте, а я пойду готовить доктору ужин.

Он передал Беляеву Ле-Бона, принёс подушку и, повернув выключатель, осветил комнату мягким голубоватым светом, источника которого не было видно.

— Если понадоблюсь, надавите вот эту кнопку. Я буду на кухне. Если соскучитесь лежать, выходите на веранду. Вот здесь уборная; может быть, на ночь захотите умыться. В лабораторию дверь открывать не советую, — кивнул он на подвал. — Доктор не любит, когда входят туда без него… Впрочем, там теперь Нанни, — закончил он на пороге, лукаво улыбнувшись и блеснув своими ослепительными зубами.

Беляев с наслаждением протянулся на мягком диване. Масса сменявшихся, точно в калейдоскопе, в течение сегодняшнего дня новых и ярких впечатлений совсем ошеломила его, и он с трудом собирал разрозненные мысли.

Заснуть он не мог. Но глаза совершенно машинально бегали по строкам и таблицам книги. Он дочитал главу до конца и убедился, что не отдаёт себе отчёта в прочитанном.

В голове беспорядочной толпой теснились воспоминания и образы. Выплыло перед глазами рябое лицо с тараканьими усами в нахлобученной на нос шляпе. Потом, ему на смену, появилось бледное лицо доктора с его лучистыми глазами, потом пёстрое пальто Серебрякова… Беляев закрыл глаза, и тотчас же у него слегка закружилась голова; тело в сладкой истоме словно полетело, качаясь, куда-то вниз… Он раскрыл глаза и, лёжа навзничь, старался отыскать на потолке источник мягкого голубоватого света, наполнявшего кабинет.

За окном сумерки сгустились уже в настоящую ночь. Поднимался, должно быть, ветер, и в стёкла изредка, словно бросал кто-то песком, постукивали сосны мягкими лапами. Кухня, должно быть, была далеко, не было слышно ни шороха, ни стука посуды. Веки Беляева тяжелели. Усталость брала своё…

Он снова закрыл глаза и в полузабытьи уже слышал, как где-то, должно быть в передней, протрещал звонок.

«Доктор приехал», — проползло у него в голове.

Но открывать глаза Беляеву было лень, а о том, чтобы поднять усталое тело, покинуть этот уютный, мягко позванивающий пружинами диван, он побоялся и думать. Так же, в полузабытьи, слышал он, как рядом в столовой звенели посудой и сдержанно говорили мужские голоса. Кроме знакомого голоса доктора и низкого, странно мягкого голоса его слуги, Беляеву почудился чей-то резкий скрипучий голос, тоже как будто знакомый… Чей — сонному мозгу лень было припомнить…

Беляев забылся глубоким сном усталого человека. Кажется, он ещё раз проснулся, разбуженный стуком двери, потом снова заснул. Сквозь сонную дымку ему почудился где-то недалеко чей-то стон, жалобный крик. Потом чудилось, будто из открытой двери подвала в столовую, через комнату, быстрыми шагами прошёл доктор в забрызганном тёмными пятнами фартуке, за ним тёмнокожий слуга в белом халате, удивительно похожий в этом костюме на красивую женщину. Потом ни с того ни с сего перед глазами промелькнула сутулая, стариковски сгорбленная фигура знакомого студента-естественника Дорна, с которым ему приходилось встречаться иногда у знакомых на вечеринках…

— Что за чушь! — выговорил Беляев во сне, и снова сознание задёрнулось чёрной пеленой.

VII

Когда он очнулся, занавески широкого итальянского окна были уже подняты и в комнату, лились целые потоки яркого солнечного света.

Возле него на диване сидел в своём старом, переделанном из студенческого, пальто Коротнев и дёргал его за рукав.

— Ну и здоров же ты спать! — укоризненно покачал головой инженер. — Этак ты и на работе спать будешь!

— Устал я вчера! — сонно ответил Беляев, протирая глаза и сладко потягиваясь.

Он снова было зажмурился — вставать не хотелось, — потом, сразу припомнив вчерашние приключения и положение благодаря им создавшееся, одним прыжком уселся на диван и, обхватив руками колени, уставился на товарища.

— Ну? — произнёс он.

— Что «ну»?

— Дела как?

Коротнев покрутил носом.

— Дела, брат, швах. Ниже среднего…

— Была?

— И даже очень. Я сам чуть не влопался. Являюсь честь честью, звоню. На хозяйке лица нет. «Дома, — говорю, — Беляев?» — «Взяли!» — отвечает. «Кого взяли? Беляева?» — «Нет, — говорит, — вещи ихние. Полиция, — говорит, — была, обыск. В четыре часа». Я назад. Только что вышел, а из ворот какой-то франт шмыг. Заглянул мне очень любопытно в лицо, махнул тросточкой и шагах так в двадцати замаршировал впереди… А тут, к счастью, трамвай. Господи благослови, я на всём ходу — чуть очки не посеял… Франт только рот разинул. Ну, я ничего, вежливо раскланялся ему с площадки — и сюда.

— Однако, Андрюша, это меня мало утешает.

— Какое уж тут утешение! Корявая история.

Беляев поморщился.

— Что же мне теперь предпринять?

Коротнев помолчал, потом поглядел на товарища и сказал:

— Знаешь, Вася! По-моему, самое лучшее вернуться тебе сейчас в Питер. Ну, заберут — эка важность! Посидишь — и отпустят; ведь за тобой никаких грехов не имеется! Право, послушай совета — валяй домой, а то потом хуже влетит. Заберут на том основании, что скрываешься.

— Слуга покорный! Протаскают по судам, по допросам, наверное, несколько месяцев — и экзамены пропущу, и за границу не попаду. Да к тому же ты знаешь моего старика — пальцем не пошевельнёт, чтобы взять на поруки.

— Как же ты теперь вывернешься?

Беляев задумался.

— Видишь ли, — начал он. — Хорошо было бы, если бы мне сейчас удалось каким-нибудь родом выбраться за границу. Оттуда я мог бы свободно написать отцу, чтобы он выслал денег. Всё это под тем предлогом, что представился, мол, удобный случай съездить до экзаменов. Вернусь, дескать, через месяц. Ну а там что Бог даст… Шнейдер дал уж мне письма к своему приятелю в Берлин. Может быть, удастся у него окончательно там устроиться. Заводы колоссальные…

— А экзамены?

— Что ж экзамены? В конце концов, можно вытребовать из института выпускное свидетельство и сдать экзамены там. Инженер, брат, не земский врач, его всюду возьмут с иностранным-то дипломом…

— Так-то оно так, а как выехать? Тут деньги нужны.

Беляев сокрушённо вздохнул.

— Да, брат, деньги необходимы.

— То-то и есть! У меня, знаешь сам, пока с дипломной работой вожусь, еле на семью хватает.

— Я тебя и не имел в виду.

— Знаешь, что мне пришло сейчас в голову? Не попросить ли доктора устроить мне небольшой заём, целковых сто?.. Для себя мне было бы неловко, а для товарища, да ещё в таком положении… Я думаю, он устроит. Кстати, посоветует, как удобнее выбраться отсюда. Он ведь, брат, за везде вёрст на десять на своём веку бывал. Была не была! Он приехал вчера?

— Кажется, приехал. Я спал.

— Вот мы сейчас чёрномазого попытаем, который меня впустил сюда.

Коротнев повернулся к двери и со своим неуклюжим семинарским акцентом крикнул:

— Экуте! Гарсон!.. Бой!.. Как вас там?..

На пороге появилась знакомая Беляеву стройная фигура в белом костюме.

— Доброго утра, мсье! Вас не беспокоили ночью? — с приветливой улыбкой обратился тёмнокожий к Беляеву и повернулся затем к Коротневу с вежливым вопросительным видом: — Мсье звал меня?

— Вуй, вуй! Экуте! Э-э… Что вотр мэтр… Гм? Спроси-ка ты, брат, его сам.

— Доктор ещё спит? — спросил Беляев лакея.

— Доктор уехал в Петербург, — ответил тот.

Приятели разочарованно переглянулись.

— Давно?

— С первым поездом, около семи часов. Он просил извиниться перед вами, его требует неотложное дело. Доктор очень просит вас не стесняться. Я отопру веранду. Вы с вашим camarade, наверное, захотите прогуляться к морю… Прикажете подавать кофе или будете пить в постели?

— Этого ещё недоставало! — расхохотался Коротнев. — Впрочем, ты со вчерашнего вечера плантатором, может, уж сделаться успел, Васька?

— Ну, вот ещё!

— То-то! Так одевайся проворней! — Коротнев обернулся к лакею и, дополняя слова выразительным жестом в сторону двери, сказал: — Мы… ту-де-сюить, ту-де-сюить!..

— Не унывай, Вася! — ободрил он товарища, когда вместе с Беляевым, освежившимся в уборной ледяною водой, они уселись в плетёные кресла в столовой. — Авось Бог не выдаст. Ты просиди здесь ещё денёк в обществе этого арапа, а я живым манером слетаю в Питер. Если не разыщу нашего любезного хозяина, попробую призанять у тётушки. А знаешь, удивительная физиономия у этого арапа. Совсем голенище, а недурён, очень недурён!

Тёмнокожий слуга в эту минуту с обычной своей свободной и вместе грациозной манерой, слегка наклонившись, предлагал Беляеву кофе. Когда студент взял свою чашку, тёмнокожий слуга подал ему маленькую тарелочку оксидированного металла с объёмистым запечатанным пакетом.

— Это… от кого? — изумился Беляев.

— Доктор перед отъездом поручил передать это вам, когда вы встанете, — ответил слуга и тотчас же скромно удалился, тщательно притворив за собой дверь.

— Посмотрим, что нам пишут из провинции? — юмористически выпустил Коротнев, пока Беляев вскрывал плотный конверт из бумаги, похожей на грубую парусину.

— Вот тебе на!

На стол вывалилось из конверта несколько довольно крупных кредитных бумажек. Беляев вынул листок почтовой бумаги с зажатым в нём, также запечатанным конвертом меньшего формата.

«Добрейший товарищ! — с удивлением начал читать Беляев. — Прошу извинить за несоблюдение законов гостеприимства. Экстренное дело вызывает меня в город. Насколько я мог понять, вы хотите во что бы то ни стало избежать последствий вашего вчерашнего приключения. Если намерения ваши за ночь не изменились, вы очень обяжете меня, воспользовавшись маленьким подспорьем, приложенным к этому письму. Запечатанный конверт вам рекомендуется вручить шкиперу трёхмачтового парусного барка „Лавенсари“, грузящегося в данную минуту в Ханге, Юхо Маттисону. Он поможет вам обойтись без излишних формальностей при отъезде за границу. Прилагаемой суммы, я думаю, хватит вам на то, чтобы добраться до пункта, который вы изберёте, и прожить до тех пор, пока вы снесётесь с родными. Ещё раз предупреждаю, что отказом от этого маленького кредита, который вы погасите, когда вам будет удобно, вы обидите искренно вам симпатизирующего человека и старого студента. Если раздумаете покидать родину, „Марьяла“ к вашим услугам, насколько вам заблагорассудится. Если же нет, то вы должны немедленно выехать в Ханге, чтобы застать „Лавенсари“, который, вероятно, завтра выходит. Желаю успеха. А. Чёрный».

— Что же это такое? — вне себя от изумления выговорил Беляев.

— Что? — переспросил Коротнев, собравший со стола выпавшие из конверта кредитки и тщательно их пересчитывавший. — А вот что… Двести сорок, двести пятьдесят… семьдесят пять… Триста! Триста целковых!

— Но… позволь… откуда же он мог узнать мои намерения? Это колдовство какое-то!

— Ну уж и колдовство! Просто душа человек. Хочет помочь. Я об нём много слышал от студентов…

— Нет, знаешь, всё-таки странно. Как это так? Первый раз в жизни увидал человека — и, извольте радоваться, триста рублей…

— Василий, ты, брат, дурака валяешь. Что же тут странного? Человек состоятельный, не нуждается… Ишь дача-то какая?! Да, может, ему эти триста целковых всё равно, что нам три рубля. И всякий интеллигентный человек так бы поступил. Ничего удивительного.

Беляев задумался.

— Странно как-то всё это, — сказал он. — Кроме того, сегодня у меня и сон глупый какой-то…

— Какой ещё сон?

— Стоны какие-то. Крик… Доктор твой будто бы в переднике, кровью забрызганный…

— Да ведь во сне?

— Да. Во сне… А… вдруг всё это на самом деле было и мне только спросонья казалось, что во сне?

— Фу, чёрт, какая чушь! Словно старая баба над снами охает. Это учёный-то электротехник, через каких-нибудь два-три месяца инженер?

Беляев снова задумался.

— Будь что будет, — решил он наконец. — В самом деле, всё это меня не касается… Решено. Еду!

— Ну, значит, и откладывать нечего. Мой чухонец меня дожидается. Кричи арапа и собирайся!

— Мсье уезжает? — спросил без всякого удивления тёмнокожий слуга, вызванный звонком Беляева. — Быть может, мсье прикажет подать саквояж? Доктор приказал приготовить…

— Нет, спасибо! У меня с собой плед.

— Как угодно, мсье.

— До свиданья! — Беляев протянул тёмнокожему руку с зажатой десятирублёвкой так, как платят за визит докторам.

— О нет, мсье, этого не надо! — мягко отстранил его руку лакей, весело улыбнувшись. — Я не нуждаюсь в деньгах. Да мне их и некуда тратить. Уберите, уберите!

Быстрым и странно кокетливым, настоящим женским движением тёмнокожий красавец схватил руку Беляева и заставил его спрятать деньги в карман.

— Вот теперь я с удовольствием пожму вашу руку! — сказал он, и Беляев ощутил мягкое, но энергичное пожатие тонких горячих нежных пальцев индуса.

— Желаю вам счастья, мсье! Успеха и счастья!

— Хювэ пзйве! — встретил Беляева белокурый Микку, возившийся около своей жёлтой таратайки.

Приятели вскарабкались на неё, и лохматая лошадёнка опять с места подхватила полной рысью.

— Тише! Ты, чёрт! — заорал Коротнев, чуть не вылетевший от неожиданности.

Микку обернулся. Потом ткнул по направлению к даче кнутовищем и сказал, осклабившись:

— Шорного боится!

Приятели обернулись.

На пороге дачи ещё белела стройная фигура с бронзовой кудрявой головой. Индус улыбнулся и грациозно помахал отъезжающим рукой.

VIII

По четвергам у Бутягиных собирались к чаю часам к девяти.

Сам хозяин — профессор, высокий сгорбленный старик с голым блестящим черепом, прикрытым на висках редким седым пухом, — в эти дни редко выходил к столу, предпочитая ожидать в кабинете товарищей-профессоров. Но сегодня ему было интересно послушать, как относится учащаяся молодёжь к тревожным событиям последних дней. Спрятавшись за самоваром рядом с хозяйкой, старик молча поблёскивал толстыми выпуклыми стёклами золотых очков.

Дочь Бутягиных, девятнадцатилетняя, пышущая здоровьем, хохотушка Наташа, поступившая на Бестужевские курсы, как сама она признавалась, «для того, чтобы не умереть дома от скуки», с трудом сдерживала зевоту.

Она терпеть не могла умных разговоров. А тут, едва её подруга, Дина Сметанина, бестужевка выпускного курса, прервала с угрюмым, старообразным студентом Дорном свой спор о беспорядках в университете, как приват-доцент Чижиков принялся рассказывать о своём изобретении, каком-то сложном аппарате для телеграфирования одновременно по противоположным направлениям.

Маленький, рыженький, подслеповатый, с острым клочком жидкой бородки, то сбрасывая, то надевая пенсне и, видимо, рисуясь, Чижиков сыпал мудрёными названиями, приводил цитаты и формулы.

— Между прочим, третьего дня приезжает ко мне на дом этот… ну, известный капиталист, француз… Леру, — рассказывал Чижиков небрежным тоном. — Мы, французы, говорит, привыкли в двух словах кончать дело. Сколько вы хотите за ваш прибор?.. Нет, я думаю, погоди: до тех пор пока не появилась в «Старом времени» статья о моём приборе, вы ко мне и заглянуть не заблагорассудили, а теперь, когда газеты подняли шум около моего имени, вы лезете с предложениями! Прошу извинения, мсье, говорю. Я нахожу более выгодным для себя эксплуатировать своё изобретение в России собственными силами…

Старик Бутягин, слышавший из верных рук о том, как Чижиков, несколько лет уже носившийся со своим изобретением, обивал пороги редакций, тщетно умоляя о содействии, пока «Старое время» не тиснуло наконец микроскопическую заметку в отделе хроники, изредка поддакивал неопределённо одобрительным мычаньем.

Дина Сметанина, худощавая бледная девушка с огромными серыми глазами и роскошной тёмно-русой косой, внимательно разглядывала лицо изобретателя, и губы её против воли вздрагивали насмешливой улыбкой. Чижиков почему-то напоминал ей жмурящегося, фыркающего котёнка.

— Владимир Александрович! Бросьте, ради Бога, ваши учёные разговоры. Мы скучаем! — капризным тоном балованного ребёнка прервала изобретателя Наташа. — Мы верим, у вас теперь миллионы, и вы завидный жених. Расскажите нам что-нибудь новое, интересное. Вы говорите о телеграфе. Дорн молчит и мечтает о ком-то. О ком вы мечтаете, Дорн?

Угрюмый студент поднял своё истомлённое некрасивое лицо с глубоко запавшими умными глазами и сказал, откашлявшись:

— Так. Ни о ком.

— Дорн мечтает, очевидно, о своём приятеле, — улыбнулась Дина Сметанина. — Он давеча прочитал мне о нём целую лекцию.

Дорн укоризненно посмотрел на свою визави и покачал головой.

— О ком это? — спросила Наташа.

— О докторе Чёрном.

Чижиков фыркнул и презрительно сморщился.

— Чёрный? Приват-доцент?.. И вы с этим господином приятели?

Дорн повернулся к изобретателю, внимательно посмотрел ему в лицо, помолчал и ответил:

— Доктор Чёрный лет на пятнадцать, если не ошибаюсь, старше меня. Едва ли при таких условиях нас можно назвать приятелями… Я занимаюсь у доктора в лаборатории частным образом. А вы его… знаете?

— Ещё бы! — презрительно выпятил губы Чижиков. — Кто же из нас в университете не знает Чёрного. Человек не успел ещё года прожить в Петербурге, а уж его дважды на учёных заседаниях называли в лицо шарлатаном… Не понимаю, как совет допустил его на кафедру!

— Вы знакомы с его трудами?

Чижиков засмеялся и покровительственно похлопал Дорна по плечу:

— Мой молодой коллега! На вас, как на всякий молодой неокрепший ум, действуют смелые фантастические теории. Для нас же, людей точной науки, привыкших верить лишь цифрам, такие господа, как ваш Чёрный, — фокусники и шарлатаны, не больше!..

Дорн, молча выслушавший нравоучение Чижикова, минуту помолчал, потом спросил:

— Вы, кажется, только что упоминали имя профессора Гаррисона?

— Упоминал. Что ж из этого? Имя Гаррисона известно всему миру. Возьмите его последнюю работу. Вот образец точного научного исследования! К сожалению, оно вам едва ли доступно: вышло лишь издание на английском языке…

— Вы имеете в виду его исследование белковых веществ?

— Вы читали? — изумился Чижиков.

— Я владею тремя языками, — спокойно ответил угрюмый студент. — Так вот. Я, собственно, хотел обратить ваше внимание на то, что Гаррисон в своей работе ссылается, между прочим, на Чёрного…

— Где? Что вы? Вы путаете! — возмущённо воскликнул Чижиков.

— Именно в последней работе, — спокойно продолжал Дорн. — Например, в главе о спячке животных. Потом в том месте, где Гаррисон описывает новые опыты с замораживанием плесневого грибка. Да, кроме того, он и в предисловии выражает ему, в числе других, благодарность за содействие в собирании данных.

— Позвольте, тут, очевидно, недоразумение! Быть может, в другом издании?

— Вы только что сами сказали, что вышло лишь одно издание, — спокойно возразил Дорн.

— Ха, ха, ха! — раздался весёлый хохот Наташи. — Я говорила вам, Владимир Александрович, бросьте учёные разговоры. Вот и договорились!

— Но, позвольте, это необходимо выяснить…

— Вы, коллега, не волнуйтесь, — раздался из-за самовара старческий голос Бутягина. — Вы, того, как это… Действительно, молодой человек отметил совершенно правильно. Я читал эту работу. Вы, очевидно, забыли. Да вы можете сами у него справиться. Он скоро должен быть.

— Кто? Гаррисон?

— Гаррисон. Хе, хе, хе! Гаррисон далеко, Гаррисон в Эдинбурге. Чёрный, Александр Николаевич!

— Чёрный? — удивлённо воскликнула Наташа.

— Что ж тут особенного? Я его сам давно хотел пригласить, да всё не было случая. А на прошлой неделе у редактора он мне представился, и я просил его не стесняться визитом. Он и на мать хорошее впечатление произвёл. Как ты скажешь, Машенька?

Профессорша, добродушная дама лет пятидесяти, до сих пор не забывшая манер института, в котором она, урождённая баронесса, получила воспитание, поднесла зачем-то к носу лорнет и поглядела на своего знаменитого, но дряхлого мужа.

— О ком ты говоришь, Базиль?

— О докторе Чёрном. Помнишь, у ректора?

— Ах, тот… С синими глазами, бледный? Мил, очень мил…

— Но, позвольте… Вам следовало всё-таки предупредить меня, — обиженно сказал Чижиков.

— О чём, дорогой мой? Разве я знал, что вы о нём так отзовётесь? Да, вот, кстати, он сам, должно быть, — кивнул хозяин в сторону передней, где затрещал звонок. — Проси сюда, — сказал он явившейся с докладом горничной и поднялся с места, чтобы встретить гостя.

На пороге появилась невысокая стройная фигура в безукоризненно сшитом смокинге. Не торопясь, непринуждённо и в то же время солидно, с привычкой человека, получившего хорошее воспитание, этот, так мало с первого взгляда похожий на учёного человек приложился к руке приветливо ему улыбавшейся хозяйки, пожал руки мужчинам и раскланялся с барышнями.

— Прошу извинить! — произнёс он негромким твёрдым голосом. — Я запоздал. Прямо с вокзала. У Парголова под поезд бросилась женщина. Поезд задержали на сорок минут.

— Опять! Какой ужас! — вздохнула хозяйка. — Это каждый день, каждый день…

— Ранило или убило? — спросила Наташа, внимательно приглядываясь к гостю.

— Искрошило в куски. С разных вагонов собирали части тела.

— Бр-р-р!.. Сама бросилась?

— Машинист, говорит, давал свистки. Наверное, сама.

— Вы исторический человек, доктор! — язвительно вставил Чижиков.

— Что вы хотите сказать?

— Да как же! Едете вы — под поезд бросаются; лекцию читаете — рукоплескания; в заседание явитесь — скандал подымется. Даже завидно! Кстати, мы только что о вас говорили.

— Да? — безразлично ответил доктор, не выражая, по-видимому, никакого желания узнать подробности.

— И, представьте себе, разошлись во мнениях, — настаивал Чижиков.

— Это бывает, — согласился спокойно доктор, — сколько людей, столько и мнений.

— А вы, Александр Николаевич, сейчас прямо из своей усадьбы? — перебил хозяин, заметивший бестактное приставание изобретателя.

— Да. Прямо оттуда. У меня сегодня обедал мой парижский знакомый, банкир Леру. Он по делам в Петербурге…

— Вы знакомы с Леру? — спросил, покраснев, Чижиков.

— Да. Эмиль — мой старый приятель.

— Тот самый Леру…

— У которого вы были по поводу своего прибора?

Чижиков покраснел ещё более. Пот крупными каплями выступил у него на лбу. Он забегал глазами по столу и сказал растерянно:

— То есть он был у меня, а потом уж я… Он хотел у меня купить… Он что-нибудь вам говорил?..

Доктор внимательно посмотрел на смущённое лицо изобретателя и сказал мягко:

— Ничего особенного. То же, что говорил и вам, надо полагать.

— Да, да. Мы не сошлись в условиях, — оправился Чижиков.

IX

В передней снова задребезжал звонок.

Появились новые лица. Старик, профессор физиологии, Леман, долго топтавшийся на пороге, сослепу чуть не поцеловавший руки у хозяина и сухо раскланявшийся с доктором Чёрным. Потом появился красивый высокий офицер-артиллерист с академическим значком — претендент на руку Наташи. Пришёл профессор Медицинской академии, знаменитый психиатр, с длинной бородой и длинными, скобкой, волосами, похожий на добродушного деревенского деда, одетого ради шутки в военный сюртук с погонами тайного советника.

Этот поздоровался с Черным приятельски и тотчас начал с ним какой-то мудрёный специальный разговор. Молодёжь пошла в смежную комнату, заменявшую гостиную и зал.

Наташа тотчас же развалилась в качалке, а её подруга подошла к роялю и рассеянно перелистывала забытые на пюпитре ноты.

— Сыграй что-нибудь, Дина! — лениво попросила подругу Наташа.

— Дина Николаевна! Пожалуйста, Шопена! — принялся упрашивать артиллерист, страстный поклонник музыки.

— Я сегодня что-то не в духе, — задумчиво улыбнулась Дина.

— Таинственный доктор произвёл на Дину Николаевну подавляющее впечатление, — язвительно заметил Чижиков, от которого не ускользнуло внимание, с каким она наблюдала нового гостя.

Дина холодно посмотрела на изобретателя и молча опустилась на круглый табурет у рояля.

Чижиков не был совсем не прав. Доктор произвёл на неё какое-то странное впечатление, скорее неприятное, чем выгодное. Ей казалось, что его синие холодные глаза загораются каким-то особенным светом всякий раз, как он встречался с ней взглядом. Она смутно помнила, что видит его не впервые. Ах, да! Этот странный пристальный взгляд она не раз ловила устремлённым на себя во время вечерних занятий в Публичной библиотеке. Как-то всегда выходило, что этот странный человек оказывался со своими старинными фолиантами за одним из соседних столов.

Дина насмешливо улыбнулась своим мыслям и коснулась клавиш. Робко, неуверенно прозвучали первые рыдающие аккорды «похоронного марша». Вот они сгустились, окрепли; среди них можно уже различить мерные тяжёлые шаги толпы, идущей за гробом.

В столовой притихли, перестали звенеть посудой.

В тяжёлые сумрачные аккорды вступает, словно голос жизни, светлая высокая мелодия; её давят суровыми голосами басы, и вдруг покрывает всё полный безысходной тоски, отчаянный вопль. Минута — и снова мерно и мягко шагают сдержанные аккорды… Раз, два…

Дина не следила за нотами, пристально глядя своими серыми серьёзными глазами в темноту, сгущавшуюся в глубине комнаты за роялем.

Вдруг она вздрогнула и, взявши неверный, резанувший уши аккорд, разом оборвала игру…

Прямо из темноты на неё глядел знакомый ей странный лучистый взгляд.

Она нервно захлопнула крышку рояля и, встав с места, подошла к подруге.

— Что же ты, Дина?

— Не знаю, не играется сегодня… У меня, должно быть, мигрень.

— Ну-у! — разочарованно протянул артиллерист. — А я только расположился слушать…

— Ваше превосходительство! — шутливо обратилась Наташа к вышедшему из столовой психиатру. — Отчего музыка так действует на душу?

Знаменитость с улыбкой погладил бороду и кивнул за рояль.

— Это вы, девочка, вон кого спросите. Это по его части. У него своя теория. Куда нам, старикам!

— В самом деле, доктор, вы знаете?

— Профессор мне льстит, — с улыбкой ответил доктор Чёрный, прервав разговор, который он вёл вполголоса с Дорном. — Теория принадлежит не мне, а профессорам Блондло и Мейеру, открывшим особые излучения, сопровождающие всякое нервное и умственное напряжение…

— Ах, это фотография мысли? Я что-то читала об этом, по правде сказать, не верю.

— Нет, это не фотография, — спокойно возразил доктор. — Открытые профессором Блондло излучения не действуют на фотографическую пластинку.

— Как же их в таком случае обнаружить?

— К сожалению, при мне нет прибора, посредством которого я мог бы вам это показать. Лучи эти усиливают тускло мерцающий свет. Для обнаружения их берётся экран, покрытый сернистым кальцием.

— Но какое же отношение это имеет к музыке?

— То, что мы называем музыкой, суть колебания воздуха, вызванные напряжённой струной или стенками духовых инструментов. А всякое напряжённое, скрученное, сдавленное вещество испускает эти лучи. Установлено, что музыка сопровождается особенно обильными излучениями такого рода. Они свободно проникают через кости черепа.

— Установлено? — саркастически переспросил Чижиков. — Не слишком ли смело? Насколько я знаю, N-лучи, которые вы, очевидно, имеете в виду, открыл или, точнее, вообразил, что открыл, ваш пресловутый Блондло, и видел их только он да его полусумасшедший помощник. А то, что имеет право называться наукой, считает ваши таинственные «эн» просто электричеством.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил доктор. Существование N-лучей признано самыми солидными авторитетами. Существует обширная литература. Что же касается электричества, то… разве мы с вами и теперь можем ответить, что такое электричество?

— Говорите за себя! — обидчиво отозвался Чижиков.

— Виноват… В таком случае не откажите сами определить нам это понятие?

— Недостаёт, чтобы мы затеяли здесь учёный диспут! — насмешливо фыркнул Чижиков.

Студент Дорн, молча слушавший спор, подошёл к Чижикову и своим монотонным, унылым голосом спросил:

— Вы, кажется, за чаем, в рассказе о своём изобретении, ссылались как на авторитет на профессора Шарпантье?

— Что ж из этого? — огрызнулся Чижиков, с некоторой тревогой вспомнив, в какой просак он попал за столом.

— Я только хотел обратить ваше внимание на то, что Шарпантье много пишет по поводу N-лучей. Он и сейчас работает над этим вопросом. Кроме того, профессора Мейер, Андрэ…

— Позвольте, кто? Где?..

— Депинэ, Жуар… — перечислял Дорн своим монотонным, тягучим голосом.

— Да это ходячий справочник какой-то! — весело расхохотался психиатр. — Молодой человек, да вы на котором курсе?

— На третьем, — ответил Дорн.

— Недурно. Через год, к выпуску, вас можно будет на полке вместо энциклопедии держать!

— Дорн учён и бесстрашен, как индусский факир! — крикнула Наташа со своей качалки. — Дорн! Почему вы не едете в Индию?

— Да! Я завидую Дине Николаевне, — отозвался Дорн серьёзно.

— А вы были в Индии, барышня? — заинтересовался профессор.

Дина повернула к нему своё бледное задумчивое лицо.

— Нет, — ответила она. — Но я должна туда ехать через месяц. Мой отец живёт постоянно в Бенаресе.

— Вы англичанка?

— Нет. Я русская. Моя фамилия Сметанина… Вам, наверное, пришлось в своё время слышать фамилию моего отца?

— Ещё бы! Так вы дочь… — профессор чуть не сказал: «…дочь героя этого скандального процесса». — Так вы его дочь?

— Да, я его дочь, — спокойно произнесла Дина. — Дочь Сметанина, сосланного, бежавшего с каторги и не пожелавшего вернуться в Россию, когда был обнаружен настоящий виновник преступления.

— Стало быть, вы также разделяете ненависть вашего батюшки к родине?

— Напротив! — горячо возразила Дина, и лицо её осветилось улыбкой. — Я очень привязана к России и как можно скорее постараюсь вернуться.

— Вы уже составили себе маршрут? — спросил доктор.

— Пока нет. Но я думаю выехать из Гамбурга. Все оттуда, насколько я знаю, выезжают.

— Ваш отец ждёт вас в Бенаресе или где-либо встретит?

— Нет. Папа должен пробыть до конца июня по делам в Батавии.

— В таком случае я советую вам выезжать не из Гамбурга. Немецкие и английские пароходы идут на Коломбо и пристают к Сингапуру, пройдя Малаккским проливом. Вам лучше всего сесть на один из голландских пароходов. Те идут на Падангу, что на Суматре, и пристают прямо к Батавии, через Зондский пролив.

— Вообще я боюсь отпускать Динку одну, — материнским тоном отозвалась Наташа. — Завезут её к людоедам!

Дина улыбнулась.

— Со мною, наверное, поедет мисс Джонсон, гувернантка знакомых. У неё брат офицер в Дели.

— Это дело другое, — сказала Наташа и с самым серьёзным видом прибавила: — Одну я тебя не пущу.

— Ваше превосходительство! — объяснил хозяин, распахнув дверь кабинета. — Роббер вас ждёт.

— Охо-хо! — со вздохом поднялся с дивана психиатр. — Да уж нечего делать — реванш. Помнится, я вас прошлый четверг без трёх оставил?

В глубине кабинета приветливо мерцали свечи на зелёном ломберном столике, белели мелки и запечатанные колоды.

X

— Я не знаю, но мне отчего-то не хочется ехать, — сказала Дина, ни к кому не обращаясь. — Индия так далеко. Что будет с моими мечтами о деревне, о школе?

— Что вы говорите, Дина Николаевна! — с горячностью, которой от него трудно было ожидать, воскликнул Дорн. — Я бы на вашем месте обеими руками за такой случай ухватился. Вы увидите совсем новую жизнь! Будете сталкиваться с племенами, история и происхождение которых до сих пор остаётся для науки загадкой. Вы увидите своими глазами настоящих факиров. За одно это можно отдать десять лет жизни!

— Ну, слава ваших факиров давно уже померкла, — скептически возразил Чижиков. — Теперь окончательно установлено, что это заурядные фокусники, морочащие толпу змеями, у которых вырваны ядовитые зубы и тому подобное.

— Доктор! Вы согласны с Владимиром Александровичем? — спросила Наташа.

— Не совсем.

— Вы жили в Индии?

— Жил, и довольно долго. Владимир Александрович, как большинство европейцев, не бывших в Индии, смешивает бродячих фокусников из племени курубару, близких к нашим цыганам, с настоящими факирами.

— А вы твёрдо уверены, что это не одно и то же? — иронически осведомился Чижиков.

— Кроме того, — спокойно продолжал доктор, пропустив мимо ушей это замечание, — само слово «факир» можно понимать различно. Этим словом привыкли называть, например, нищенствующих фанатиков, выполняющих при храмах различные обеты, — лежащих на ложе из гвоздей, сидящих целые десятки лет в одной позе и тому подобное. Но Дорн, я думаю, имеет в виду другое.

— Я говорю о йоге, — подтвердил студент.

— Я так и думал. Йоги также разделяются на две категории: низшая, более грубая, ставит целью развитие скрытой в человеке нервной силы, выражающейся, между прочим, в гипнотизме. Это так называемые хатха-йоги, достигающие своей цели дыхательными упражнениями и позами тела. Зато их старшие братья радж-йоги ставят целью совершенствование духовных и умственных способностей, причём достигают результатов, граничащих с тем, что доступно нашему пониманию. Вообще же «йога» значит «единение». Единение способностей духовных и телесных.

— И вы, учёный, доктор, относитесь к этому серьёзно? — с нескрываемым презрением воскликнул Чижиков.

— Именно потому, что я доктор, я ко всему отношусь серьёзно. Тем более к вещам, в объяснении которых наука мне пока отказывает, а подлинности которых опровергнуть не может.

— Это страшно интересно! — перебил артиллерист, придвигаясь со своим стулом к доктору.

— Доктор! А вы сами… можете что-нибудь сделать? — с загоревшимися глазами вскочила со своей качалки Наташа.

— То есть что именно?

— Ну, такое… что-нибудь таинственное, страшное? Ну, как индусы?

Доктор рассмеялся.

— Непременно страшное? Зачем же я буду пугать вас? Страшного не могу… Впрочем, я, пожалуй, покажу вам кое-что из области того, что европейцы называют фокусом. Хотите?

— Ещё бы! — закричал артиллерист в восторге. Наташа даже захлопала в ладоши.

Доктор, не торопясь, вышел в переднюю и через минуту вернулся с небольшой тростью в руках.

— Позвольте посмотреть! — поспешил протянуть руку Чижиков. Он долго недоверчиво крутил в руках эту простую трость чёрного дерева без всяких украшений, даже без рукоятки и наконечника. Чижиков поцарапал ногтем и убедился, что трость не лакирована и не крашена. Он передал её артиллеристу.

— Палка?! — недоумевающе сказал тот, повертев трость в руках.

— Да, обыкновенная палка, — улыбнулся доктор.

Он взял трость и, присев в глубокое кресло, поместил её между колен.

— Предупреждаю заранее, что это один из наиболее простых фокусов племени муллу-куррумба, не имеющего ничего общего с посвящёнными в йоги. Теперь минутку молчания.

Он взял трость ладонями рук и поставил её на пол вертикально. Сосредоточивая взгляд на её верхушке, он начал тереть трость между ладонями — сначала медленно, потом быстрее, наконец, до того быстро, что ладони слились в сплошное мутно-белое пятно. Затем он постепенно начал замедлять движения и, остановив наконец ладони, медленно развёл их в стороны.

Палка, стоя вертикально, сохраняла равновесие.

Доктор медленно соединил над нею ладони под углом. Затем он выпрямил их в одну горизонтальную плоскость и, постепенно поднимая, поместил на расстоянии полуаршина над головой палки. Палка сохраняла равновесие, слегка вздрагивая и колеблясь верхним концом.

— Теперь вы можете предлагать ей вопросы, — сказал доктор медленно, не спуская своего пристального, немигающего взгляда с верхнего конца трости.

Все смущённо молчали.

— Ну… спросите, сколько вам лет? — сказал доктор.

— Палка! Сколько мне лет? — пропищала Наташа тоненьким голосом и фыркнула от смеха.

Словно притягиваемая нитью к ладоням доктора, трость отделилась от пола, стукнула и, не торопясь, отсчитала девятнадцать ударов.

— Чёрт знает что! — проворчал артиллерист, вытягивая шею из-за плеча доктора. — Ну а мне?

Палка стукнула три раза и стала.

— Немного! — иронически выпустил Чижиков.

— Поразительно верно! — возразил артиллерист. — Я задумал, чтобы десятки отсчитывались одним ударом… Это чудо какое-то!

— Просто фокус, — презрительно отозвался Чижиков. — Наш чародей, очевидно, знает ваш возраст, только и всего… Послушай, о таинственная палка! — с насмешливой торжественностью обратился Чижиков. — Скажи, о ты, считающая в людских сердцах, сколько… э-э… у меня рублей в портмоне?

Палка стояла неподвижно.

— Механизм испортился! — злорадно выпустил приват-доцент. — Сколько же?

Палка тихо покачивалась, слегка вздрагивала.

— Видите сами… не действует!

— Нет, отчего же? — возразил Дорн. — Быть может, вопрос легче выразить… в копейках?

Палка внезапно оторвалась от пола и быстро застучала.

— Раз, два, три… — спешил считать артиллерист. — Тридцать семь. Это что же?

— Ха, ха, ха! — раздался оглушительный хохот Наташи. — Вот так палка! Владимир Александрович, пожалуйста, сюда ваше портмоне!

Руки доктора дрогнули, и трость со стуком упала на пол.

Доктор вынул носовой платок, вытер покрывшийся испариной лоб и глубоко вздохнул.

— Владимир Александрович! — настаивала Наташа.

— Сию минуту! Сейчас! — смущённо мялся Чижиков. — Я взгляну сам сначала. Я не посмотрел, когда брал со стола дома.

— Нет, нет! Потрудитесь передать нам. Дорн, отберите от него!

Дорн вынул из рук растерявшегося изобретателя кожаное портмоне и щёлкнул замочком.

— Двугривенный… — отсчитывал он, — три копейки, серебряный пятачок, запонка… медный пятак… — тщательно заглядывал он во все отделения кошелька.

— Это дерзость, это… чёрт знает что! — закричал Чижиков, покраснев и быстро вырывая портмоне из рук Дорна.

— Какая же дерзость? — удивился тот. — Вы же сами предложили вопрос.

— Ради Бога, объясните, в чём секрет? — приставал к доктору офицер.

— Долго объяснять. Кроме того, тут необходимы кое-какие специальные знания. Как-нибудь в свободное время я объясню вам… Теперь скажу лишь, что здесь нет ни капли чудесного, ничего сверхъестественного… Каждый из вас сам стучал для себя этой палкой.

— Это… гипноз? — серьёзно спросила Дина, видимо сильно заинтересованная.

— Нет, не гипноз, — ответил доктор. — Гипноз — другое… Наталья Васильевна ещё хочет видеть?

— Пожалуйста, пожалуйста! Страшно интересно, — обрадовалась Наташа.

— Нет уж, на сегодня увольте. Когда-нибудь в другой раз… Я немножко устал. Кстати, у вас, кажется, водопровод в квартире?

— Да. А что?

— Вам не кажется, что прислуга забыла завернуть кран?

Все прислушались.

Действительно, где-то далеко тихонько журчала и плескалась вода.

— Однако! — протянул доктор. — Смотрите.

Из двери передней в зал медленно втекла струйка воды, уткнулась в одну из колонок рояля и растеклась шире.

— Господи, что ж это такое?

— Водопровод, должно быть, испортился, — тревожно сказал офицер. — У нас в прошлом году на Шпалерной чуть всю квартиру не затопило.

Из столовой просочилась такая же струйка.

— Нужно позвонить Настасье, — сказала озабоченно Наташа, поднявшись с места.

Обе струйки слились на середине комнаты и разлились длинными щупальцами в разные стороны.

— Что ж это? А? — тревожно спросила Наташа.

Чижиков с артиллеристом вскочили со стульев.

— Доктор! Вы замочите ноги! — крикнула Наташа.

Струйки воды слились в сплошную поверхность. Из двери передней хлестнула маленькая волна. Вода сразу поднялась на вершок. Шевельнулась большая деревянная кадушка с широколиственным филодендроном.

— Ай! — отчаянно завизжала Наташа, вскакивая на диван. — Ради Бога! Лягушка! Откуда она?

— В чём дело? Наточка! Что с тобой? — послышались из кабинета испуганные голоса.

Распахнулась дверь, и на пороге появились хозяин с профессором-психиатром.

Их глазам представилась странная картина. Наташа и Дина, подобрав платья, стояли на диване и со страхом разглядывали чистый пол. Доктор и Дорн сидели в креслах и спокойно смотрели, как приват-доцент Чижиков и артиллерийский офицер шмыгали подошвами по паркету и с самым брезгливым видом отряхивали сухие ноги…

XI

Беляев приехал в Ханге часов в десять утра. Наскоро закусивши и сторговавшись с извозчиком, он по дороге в гавань заехал в магазин готового платья и вышел оттуда одетым в синий пиджачный костюм, отлично на нём сидевший, и широкое английское, табачного цвета, пальто; на голове у него была теперь мягкая, пуховая фуражка «спортсменка».

В этом костюме его можно было принять за коммивояжера какой-нибудь иностранной фирмы или за туриста среднего достатка.

Он ещё раз остановил извозчика и приобрёл несколько пар белья, саквояж и крепкие американские ботинки на толстой подошве. Подумавши немного, он зашёл в оружейный магазин рядом и за сорок пять марок выбрал маленький короткоствольный браунинг с запасной обоймой и коробкой патронов.

Разговорившись с извозчиком, довольно смело коверкавшим русский язык, Беляев узнал от него, что шкипера парусных судов с утра собираются обыкновенно на своей «бирже», в гостинице «Виктория», выходящей окнами на набережную и содержимой французом Мишо.

Извозчик усердно расхваливал гостиницу и, в качестве самого сильного доказательства, заявил, что в «Виктории» можно достать, конечно за хорошую цену, даже «русски водки».

— Контрабанда! — таинственно понизил он голос, прищурив глаз и сладко щёлкая языком.

«Виктория» оказалась грязнейшим трактиром, занимавшим верхний этаж старого кирпичного двухэтажного дома. Поднявшись по грязной и скользкой каменной лестнице, Беляев толкнул стеклянную дверь и очутился в просторной комнате, уставленной столиками.

Налево от двери помещался большой прилавок с батареей бутылок и ящиком, похожим на стеклянный гроб, в котором помещались тарелки с незатейливыми закусками.

В комнате висели сизые облака табачного дыма. Пахло уксусом и несвежей солёной рыбой.

Из соседней комнаты слышалось щёлканье бильярдных шаров и возгласы, то одобрительные, то сердитые:

— Ны!.. Хювэ-он!.. Пер-ркеле!

Беляев с фуражкой в руках в нерешительности остановился на пороге, не зная, к кому обратиться.

К нему из-за прилавка подошёл толстенький смуглый человек с низеньким лбом под курчавыми жёсткими волосами, с красными волосатыми руками, короткие пальцы которых были унизаны перстнями.

Хозяин что-то спросил у Беляева по-фински и, не получив сразу ответа, начал подозрительно осматривать его новенький недешёвый костюм.

— Не могу ли я видеть мсье Мишо? — спросил по-французски Беляев.

При звуках родного языка подозрительное выражение заменилось весёлой улыбкой.

— Ah, ba!.. Вы француз? К вашим услугам. В этой дыре не часто встретишь компатриота.

— Нет, я не француз, — возразил Беляев.

Улыбка хозяина сделалась ещё слаще.

— В таком случае турист?.. Diable! Как я сразу не догадался! Мсье путешественник? Наверное, немец или датчанин? Или, быть может, британец, судя по костюму? О, что я? Мсье, наверное, представитель какой-нибудь фирмы? Но, mille pardon,[2] чем же я могу, собственно, быть полезен мсье?

— Видите ли… — не сразу ответил Беляев, ошеломлённый красноречием хозяина. — Мне нужно, собственно, не вас, а шкипера Маттисона…

— О! Я отлично знаю капитана Маттисона. К сожалению, его сейчас нет. Но, мсье может быть спокоен, мсье ле каптэн будет с минуты на минуту. Он постоянно кушает в этот час венский шницель с яйцом и килькой и выпивает свою порцию…

— Я могу подождать? — вопросительно сказал Беляев.

— О! Ещё бы! Такая честь!.. Быть может, мсье не завтракал? В таком случае позволю себе предложить мсье отбивную свиную котлету карбонад натюрель. Мсье может быть спокоен за качество. Свиньи в Финляндии вне конкуренции. Редко выпадает здесь удовольствие услужить гостю из общества! — объяснял Мишо, словно на крыльях летая от прилавка к столику с тарелками и судками.

— Французские суда здесь не особенно часты. Да и то всё больше бретонцы и нормандские жеребцы. Наши марсельцы не любят холодной воды. Кстати… — Мишо наклонился к уху Беляева, нахмурив брови и придав лицу зверски таинственное выражение, прошептал тоном подкупающего наёмного убийцу: — Быть может, мсье пожелает перед едой стакан «рюсски очищенни»?.. Очень возбуждает аппетит, и очень недорого. Всего две марки стаканчик…

«Чёрт бы тебя побрал! — подумал Беляев — Почти восемь гривен за сотку „казённой“… Вот уж истинно запретный плод сладок».

— Благодарю вас! — сказал он вслух. — Я предпочитаю стакан красного вина.

— К сожалению, этим не могу похвастаться, — сокрушённо вздохнул француз. — Здешнее пойло годится разве лишь для тех, из каре которых вам готовят сейчас котлету. — Впрочем… — задумался он на минуту, — я, пожалуй, угощу вас парой стаканчиков одного винца. Осталось у меня в погребе полдюжины настоящего бордо. Приобрёл я его… гм… по случаю, ещё в то время, когда служил метрдотелем на «Марии-Антуанетте». Винцо… мягче пуху!.. Только, чур, условие: мсье должен мне разрешить не ставить этих стаканов в счёт. Я никому не позволю сказать, что Шарль Мишо взял деньги за своё фамильное бордо с человека, говорящего языком его родины… Сейчас я схожу сам… А вот, кстати, и мсье Маттисон!

Задребезжала стеклянная дверь, и на пороге появилась внушительная коренастая фигура мужчины лет пятидесяти в высоких сапогах, кожаной куртке и синей фуражке с тремя галунами.

Увидя Мишо, пришедший осклабил добродушное широкое лицо, поросшее под челюстью рыжеватым пухом, стиснул огромной лапищей руку хозяина и рявкнул голосом, от которого задребезжала посуда на прилавке:

— Bonjour! Comment ca va?![3]

Мишо наклонился к жилету шкипера и зашептал что-то с таинственным видом.

Рыжий гигант поглядел исподлобья в сторону Беляева и двинулся прямо к его столу. Подойдя вплотную, он смерил глазами сверху вниз франтоватую фигуру Беляева и сказал вопросительно:

— Вы немец?

— Нет, русский.

— Как русский? Мишо говорит, вы немец!

Беляев улыбнулся и ещё раз повторил, что он русский.

Гигант шкипер насмешливо фыркнул в сторону прилавка, потом тяжело опустился на стул против Беляева и сказал по-русски без всякого акцента.

— Ну-с! В чём дело?

— Вы говорите по-русски? — в свою очередь изумился Беляев.

— Ещё бы. Я родился и вырос в Петербурге. Да и мать у меня была коренная русская… Из-под Москвы.

— Вот это хорошо! — обрадовался Беляев.

— Да в чём дело-то?..

Беляев вынул бумажник и протянул шкиперу небольшой запечатанный конверт с адресом, написанным на «Ремингтоне».

Маттисон не без изумления взял конверт и начал его распечатывать. Едва он взглянул на подпись, как чувство изумления уступило место выражению глубочайшего почтения. Он даже привстал и машинально поднёс руку к виску, словно делая под козырёк. С серьёзным лицом он углубился в чтение, и когда поднял снова глаза на Беляева, его круглая вихрастая физиономия выглядела весьма озабоченной.

— Н-да! Того… — протянул он задумчиво. — Трудно это. Очень даже трудно по нынешним временам. Ух как глядят теперь. Особенно с тех пор, как в Финляндию ввоз оружия запретили. Ну да если уж Александр Николаевич приказывает, тут уж ничего не поделаешь… Хоть наизнанку вывернись. В случае чего, я уж за него да за папеньку ихнего уцеплюсь. Пусть на себя пеняют.

Сердце Беляева тревожно ёкнуло.

— Неужели так опасно?

Шкипер улыбнулся.

— Опасности большой, положим, нет, а всё-таки надо ухо востро держать. Ваше счастье, что вы меня застали. Нынче ночью снимаемся… Эй, Мишо!

Черномазый трактирщик бежал уже к ним с бутылкой под мышкой и с тремя стаканами на подносе.

— Не забудьте прополоскать рот первым глотком, мсье, иначе не усвоите всего букета, — заговорил он, с самым торжественным видом откупоривая бутылку. — Такое винцо приходилось пивать, пожалуй…

— О-хилья! — оборвал его по-фински без церемонии шкипер. — Будет тебе трещать. Садись с нами и слушай.

Он наклонился к французу и принялся что-то объяснять ему шёпотом на странном смешанном жаргоне, на котором говорят контрабандисты северных морей и которого не поймёт ни финн, ни француз, ни англичанин, несмотря на то что в нём в изобилии встречаются слова всех трёх языков.

Черномазый Мишо, придав лицу мину заговорщика, кивал головой и изредка сочувственно поглядывал на Беляева. Когда шкипер кончил, француз торжественно протянул Беляеву руку через стол и сказал:

— Я счастлив, что могу помочь товарищу по несчастью. Мсье л'этюдиан может на меня положиться. В моём лице он видит такого же невольного изгнанника своей родины, пострадавшего за… за… за правое дело…

— Да? «Пострадавшего»! — пробурчал под нос шкипер по-русски. — Свистнул на пароходе у буфетчика из кассы двадцать пять тысяч франков. Вот и пострадал. Ну да мы на него можем положиться. Он знает, что наши ребята его под орех отделают в случае чего…

Шкипер, вопреки рецепту хозяина, залпом осушил свой стакан и недовольно поморщился.

— Бр-р! Не то уксус, не то квас! Кислятина какая-то!.. Нет, это не про меня, Мишо! Ну-ка, мою порцию!

Мишо кивнул за прилавок, и белокурая Мина подала на подносе прибор из двух белых чайников, большого и маленького. Чайный стакан и ломтик лимона дополняли «порцию».

— Не могу ли предложить? — обратился шкипер к Беляеву, одобрительно крякнув. — Не хотите? Как знаете. Ну-с, так дело вот в чём. Вы сейчас себе кушайте, а потом Мишо проводит вас в номер, чтобы вы не мозолили посетителям глаза. Мало ли кто сюда заходит! Мишо даст вам костюм, за который ему придётся заплатить… Экая шельма! Шестьдесят марок требует, а вся-то рвань стоит, дай Бог, пятнадцать. Ведь ботинки у вас есть попроще? Ну да чёрт с ним! В таком положении торговаться не приходится. Вечером я пришлю за вами человека на двойке. А там уж я сам о вас позабочусь. Костюм и саквояж отдайте Мишо. Он уложит вместе с моими вещами. Не беспокойтесь, всё будет цело. Ну а пока до свиданья! Пойду в бильярдную. Кое с кем нужно потолковать по делам… Мина! Шницель в бильярдную!..

Шкипер встал и, выцедив прямо из горлышка чайника остатки сорокаградусного «кипятку», протянул Беляеву огромную лапищу.

— Да! — сказал он на прощанье. — Не забудьте, вы — француз, и ни на каком другом языке ни слова. Ни здесь, ни на улице… Ну, дай Бог успеха.

XII

Расплатившись за отбивную котлету и убедившись, что честный Мишо в самом деле не поставил в счёт стаканчика бордо, ограничившись тем, что сосчитал котлету в тройную цену, Беляев встал и вышел на лестницу.

Тотчас же его догнал хозяин и провёл тёмным коридором к ободранной двери, на которой прибита была бляха с внушительной надписью: «Victoria. Hotel du Nord».

Распахнув дверь в микроскопическую комнатушку с тусклым окном, выходившим прямо в брандмауэр соседнего дома, с жалкими бумажными обоями и колченогим столом, вздрагивающим при каждом движении, Мишо зажёг жестяную лампочку и, указывая на заржавленную железную кровать широким жестом гостеприимного хозяина, сказал:

— К услугам мсье все удобства. Мсье прикажет сейчас принести костюм или… Ах, мсье, быть может, желаете отдохнуть на постели?

Беляев, содрогнувшийся при одном взгляде на продранное в нескольких местах и покрытое сальными пятнами ветхое одеяло, понял намёк хозяина и, вынув бумажник, отсчитал ему шестьдесят марок.

— Не думаете ли вы, мсье, что вам следовало бы прибавить одну бумажку ещё… в пользу того бедного матроса, который уступает вам свой костюм? — деликатно сказал Мишо, тщательно пересчитав деньги.

Беляев, у которого чесались руки сделать столь же красивый, сколь и энергичный «жест» в сторону хозяина, снова со вздохом вынул бумажник и прибавил пять марок.

Мишо прислал оплаченный авансом костюм часа через четыре. Беляев разложил на столе засаленные матросские штаны с узеньким чёрным ремешком, тонкую полосатую фуфайку с открытым воротом и короткий истрёпанный ватный бушлат. Тут же была старая синяя фуражка с треснутым козырьком.

К чести Мишо, надо сказать, что он не забыл присоединить к узелку настоящий матросский нож «пукко» с отточенным, как бритва, лезвием в кожаных ножнах.

Беляев не без чувства брезгливости надел на себя принесённый костюм, оказавшийся ему как раз впору, прицепил к ремешку «пукко» и принялся укладывать в саквояж свои вещи.

Оставив в бумажнике рекомендательные письма институтского профессора и кое-какие бумаги, он вынул из него деньги и пересчитал небольшие зеленоватые билетики, на которые ему разменяли ещё в Выборге деньги.

Всего вместе с деньгами, бывшими в портмоне, у него оказалось без малого пятьсот марок.

«Двести целковых — это ещё слава Богу!» — подумал он и, отделив мелочью двадцать пять марок, принялся зашивать в подол фуфайки остальные деньги.

В коридоре застучали тяжёлые шаги, и, прежде чем Беляев успел вскочить с кровати и повернуть ключ, в комнату ввалился курносый белобрысый матрос с красным обветренным лицом и бегающими беспокойными глазами.

— Хюве пейвэ! — поздоровался он, и его острые сверлящие глазки с изумлением остановились на лежавших ещё на столе кредитках и на изящном новеньком саквояже оборванного постояльца.

— Не понимаю… Что нужно? — с сердцем вскричал Беляев по-французски, торопясь прикрыть деньги снятым бушлатом.

— С «Лавенсари», — сказал матрос, с любопытством разглядывая комнату и её владельца. — Лодка! — сказал он ломаным французским языком. — Капитан Маттисон ехать прикажи…

— Хорошо! Сейчас буду готов! — крикнул Беляев, сконфуженный неожиданным вторжением матроса. — Подите, позовите хозяина!

Матрос, очевидно понявший его приказание, нехотя повернулся к двери, но пошёл не сразу и долго ещё топтался на пороге, не стесняясь следя за тем, что делал Беляев.

Мишо, явившийся на зов с угрюмым видом и с добросовестностью артиста демонстративно грубо начавший объясняться при постороннем с оборванным постояльцем, взял «вещи, оставленные капитаном Маттисоном», уложив их в объёмистый портплед, действительно принадлежавший рыжему шкиперу, он передал всё это матросу с «Лавенсари» и, сердито ворча по-фински, принялся торопить Беляева.

— Перкеле-саттана! — ворчал добросовестный артист. — Капитан Маттисон набирает всякую шваль, а потом возись с разными нищими… Ну, проваливай, проваливай!

Белобрысый матрос, с недоверчивой усмешкой наблюдавший эту сцену, взвалил портплед на плечи и двинулся с лестницы.

Пузатая коротенькая двойка покачивалась у набережной, зацепленная кошкой за какой-то плот, то совсем утопавший в воде, то выставлявший из неё осклизлую, чёрную, покрытую плесенью бревенчатую спину.

Белобрысый матрос опустил в шлюпку портплед, ловко прыгнул сам и, взявшись за вёсла, выжидательно посмотрел на Беляева.

С непривычки и от невольного смущения под испытующим наглым взглядом белобрысого матроса Беляев поскользнулся и чуть не окунулся в воду между плотом и шлюпкой.

Матрос молча выправил лодку, закачавшуюся от прыжка Беляева, и налёг на вёсла.

Беляев уселся на корме и от нечего делать (двойка была без руля) принялся читать названия судов, мимо которых они проходили.

Шлюпка, по-утиному поклёвывая носом на короткой волне, прошла мимо нескольких парусников, потом, словно под навес большого сарая, спряталась под кормовой подзор большого парохода-угольщика, далеко выпустившего, словно щупальца, с кормы и с носа толстые канаты и цепи от якорей. На мачтах и реях пароходов мерцали огни. Навстречу, словно вырастая из воды, гоня перед собой пену, скрывавшую корпус почти до фальшборта, и блестя бортовыми разноцветными глазами, зелёным и красным, приближался буксирный пароход, сыпавший искрами из высокой трубы.

Он прошёл саженях в десяти от двойки, и та, сразу взлетевши на гребень огромной взогнанной буксиром волны, так клюнула носом, что у Беляева захватило дух.

Матрос крепко выругался по-фински, получив прямо в лицо доброе ведро грязной портовой воды, а Беляев с невольным страхом поглядел вслед убегающему чудовищу, за которым тянулся огромный, пересыпанный искрами дымный хвост.

«Лавенсари» вытянулась уже на буксире на внешний рейд. Её огни красиво мерцали в лиловом сумраке гаснущего неба ещё довольно далеко, возле невысокого скалистого берега залива.

Белобрысый матрос мерно, словно машина, наклонялся и откидывался назад, неслышно, без плеска, вывёртывая из воды вёсла.

Тёмная масса с сетью снастей и канатов вырастала всё больше. На плоском, обведённом выпуклой медной каёмкой узком транце кормы можно было уже разобрать позолоченные буквы: «Лавенсари». Причаленная на выстрел портовая шлюпка качалась на волне с левого борта, словно поплавок огромной удочки.

Белобрысый матрос обернулся, смерил глазами расстояние до судна и отрывисто кинул вполголоса Беляеву по-французски:

— Ложись!

Тот не заставил повторять себе приказание.

Сильными взмахами подогнав двойку к барку с правого борта, матрос указал Беляеву на выпущенный сверху канат и сказал торопливо:

— Ну, полезай!

— Куда? Что вы? — недоумевал Беляев, не предчувствовавший, что ему придётся подвергаться на пути таким испытаниям.

— Живее, живее! — торопил матрос, короткими ударами весел державший лодку на месте. — Живей, торопись! А то с того борта портовые увидят…

Нечего делать: призвав на помощь все свои познания в гимнастике, Беляев вцепился в канат и тотчас же повис над водой, так как матрос одним ударом вёсел выгнал из-под него шлюпку, чтобы пристать с того борта, где был выпущен выстрел и верёвочный трап.

Рискуя ежеминутно сорваться в воду, Беляев подтягивался на руках, тщетно пытаясь обхватить ступнями болтающийся внизу из стороны в сторону хвост каната.

Наконец ему удалось зацепиться коленом за привальный брус, и, кое-как перевалившись через фальшборт, он очутился на шканцах в узком проходе, прямо перед стеной бревенчатой клетки, подпирающей гружённый на палубу лес.

Благоразумие подсказало ему плотнее прижаться в одном из узких проходов-отдушин, сделанных среди брёвен.

Он слышал отсюда, как на корме и на левом борту раздавалась энергичная ругань Маттисона. Скрипели блоки, на которых двойку поднимали на боканцы. Потом на баке мерно затопали ноги выхаживавших на шпиле якорь.

— Хювясти! — раздалось справа, уже за бортом, должно быть в портовой шлюпке.

— Хювясти!

На баке захлопала парусина кливеров. А совсем близко от Беляева, таща за собою тяжёлые кольца сегарсов, поползла кверху по мачте вилка гафеля и закрыла берег серой парусиной бизани.

Беляев почувствовал, как с лёгким скрипом шевельнулся корпус судна.

Он подождал ещё минут десять и, когда чёрный взлобок берега, видный из его убежища, остался далеко за кормой, вылез наружу — и лицом к лицу столкнулся с рыжим капитаном.

— А, это вы? — добродушно сказал гигант. — Ну, слава Богу, удачно отделались. Теперь пустяки остались. В Риге я вас на денёк в трюм спрячу, да там и не так строго будут смотреть. Мы втягиваться в реку не будем. Погрузим солонину в Больдераа, в устье. Ну, однако, идём, я представлю вас команде. Нечего делать — назвался груздём, полезай в кузов, на бак!

Маттисон вывел Беляева из лабиринта брёвен и досок на ют, где у штурвального колеса стояло двое дюжих матросов, собрал своим зычным голосом команду и крикнул по-фински:

— Эй, слушайте! Вот тут малый, француз, механик с французского парохода, загулял на берегу и упустил пароход. Остался без бумаг с тридцатью марками в кармане. Я знаю его отца, боцмана на гаврском трансатлантике, и взялся его довезти до Роттердама. Как придём на место, он угостит вас, а теперь приставить его к мельнице вместо Пекки Химмонена. Этот пьяница больше следит за уровнем рома в бочонке, чем за уровнем воды в трюме. При авралах давать его штурману… Если захочет, пусть стоит в помощь на штурвале. На вахту не назначать — у нас не пароход… Кто его обидит, будет иметь дело со мной!.. Ну а теперь по местам! Боцман! Ставь всё до брамселей… Петерсен, не выпускайте пока лиселей! В море должно засвежеть. Как войдём в шхеры, разбудите меня!

Шкипер спустился к себе в каюту, а Беляев в сопровождении боцмана направился на бак в матросскую палубу получить койку и место.

— Пока под вахтой, можете спать! — сказал ему боцман на довольно сносном французском языке. — Впрочем, сначала осмотрите помпу и мельницу. Вы станете к ним после полуночи. У нас вахта по шести часов: ничего не поделаешь, народу мало. Наши ребята ничего себе. Только с тем белобрысым, что привёз вас сегодня, держите ухо востро. Он эстонец с русского берега. Мерзавец порядочный! Ну да мы с ним, слава Богу, в последний рейс едем. В Риге контракту срок.

Беляев поблагодарил словоохотливого боцмана и пошёл наверх к ветряной мельнице, служившей приводом к помпе. Беляев в несколько минут освоился с несложным механизмом.

«Лавенсари», под бизанью и кливерами, отошёл довольно далеко с рейда, в глубине которого мерцала целая куча разноцветных огней.

Люди разошлись по марсам и реям. С треском и хлопаньем развёртывалась слежавшаяся за неделю стоянки парусина, и через несколько минут с мачтами, одетыми с ног до головы, «Лавенсари», с шипом взрезавший воду красиво выгнутым носом, ходко пошёл вперёд.

XIII

Беляев освоился с жизнью на корабле даже для себя самого неожиданно скоро.

Он отстаивал вахты у мельницы и у штурвала подручным, как заправский матрос, и когда, сменившись, он залезал в свою узкую койку с жидким, брезентовым тюфячком, она казалась ему мягкой, как пух, и уютной, как гостиная фешенебельного дома.

Правда, в первые же сутки, когда в открытом море шквалистый зюйд-вест развёл крупную зыбь и «Лавенсари» лёг в галфвинд, подставляя волне далеко вылезший из воды скуластый бок, Беляев, что называется, ноги протянул от жесточайшей морской болезни и весь день валялся на штабеле мокрых досок наверху, не будучи в состоянии переносить затхлого воздуха матросского жилья и с отчаянием помышляя о том, что такое удовольствие, быть может, предстоит ему каждый день в течение почти целого месяца. Не находись купленный им в Ханге браунинг в каюте капитана вместе с саквояжем, он не задумался бы, пожалуй, пустить себе пулю в эти минуты. Но уже на следующее утро, после того как он очнулся от тяжёлого сна, которым забылся на рассвете там же, под открытым небом, на досках, измученный вконец головокружением и рвотой, он с боязливой радостью ощутил, что чувствует себя совершенно иначе. В первую минуту, когда, закоченевший от холода на ветру, он слез со своих досок, у него снова закружилась голова. Но он чувствовал, что это просто естественная слабость, и убедился, что ощущает отчаянный голод, между тем как вчера для него величайшим страданием было думать о пище.

Он поплёлся в палубу, где матросы уже сидели за большим закопчённым чайником, тщательно умылся, выполоскал рот и с наслаждением выпил, одну за другой, три кружки горячего чёрного кофе с выжатым лимоном.

Он долго не решался дотронуться до хлеба, но в конце концов не одолел мучившего его искушения и съел огромный ломоть, круто посыпанный солью.

Выйдя на палубу, он с ужасом ждал обычного приступа рвоты, пока наконец не убедился, что выдержал с честью обычное для всякого новичка в море испытание, и понял, что ему больше нечего бояться качки.

Он живо заинтересовался корабельной работой и жизнью. Ему не раз приходилось прежде ездить по морю на пароходах. Ездил он из Севастополя в Одессу, а прошлым летом совершил на пароходе прогулку из Петербурга до Гельсингфорса.

Но там обстановка была совершенно иная. На пароходе он ехал барином, не принимая участия в его судьбе и интересах. На «Лавенсари» он чувствовал себя полноправным членом этого маленького плавучего государства, и в те минуты, когда стоял у штурвала или вместе с другими матросами трекал снасть и брасопил реи, его сердце наполняло гордое сознание, что, хоть и в маленькой части, от него зависит судьба и путь большого ходкого судна.

Скоро освоился он и с обязанностями рулевого; через каких-нибудь три-четыре дня, стоя перед качающейся в медном резервуаре буссолью, умело следил за нервными вздрагивающими движениями магнитной стрелки и, к большому удовольствию товарища по вахте, безмятежно дремавшего за штурвалом, в одиночку справлялся с дрейфованием и рысканьем судна.

Вспомнив гимназические годы, когда он состоял в почётном звании взводного на уроках гимнастики, он пробовал забираться по вантам до марса, потом по стень-вантам выше и скоро очутился у самого клотика, а к началу второй недели храбро маршировал вдоль грот-реи без леера.

С матросами он скоро сошёлся, насколько это можно было при условии притворяться французом.

Впрочем, большинство этих бывалых ребят знало хоть по нескольку слов на каком угодно языке. С эстонцем Янсоном, доставившим его на «Лавенсари», Беляев, помня советы боцмана, старался держаться настороже. Но до сих пор белобрысый матрос ничем не оправдал в глазах Беляева нелестной аттестации, данной ему боцманом. Наоборот, Янсон старался, очевидно, отнестись к новому товарищу с особой предусмотрительностью, оказывал иногда мелкие услуги, никогда не задирал, не насмехался над его промахами в работе, как делали, в особенности на первых порах, другие матросы.

Беляева, между прочим, на первых порах изумила обстановка парусной работы и манера, с которой её здесь выполняли. Начитавшийся в своё время Станюковича и помнивший до сих пор красочные картины его «морских» рассказов, Беляев представлял себе авральную работу чем-то торжественным — молниеносными маневрами с громовой, отрывистой командой капитана, руганью виртуоза боцмана, непременно красноносого горького пьяницы. Тщетно он ждал «сгорания» парусов, заминка в котором «на один секунд» влечёт-де тяжёлое наказание.

Здесь, когда нужно было ложиться на другой галс, капитан Маттисон, не торопясь, выходил из своей каюты, ковыряя зубочисткой во рту или почёсывая под кожаной курткой свою богатырскую грудь. Заглянувши к штурвальным, по румбу ли держат, он поглядывал на небо, как будто на горизонте, где безбрежная водяная даль уходила в небо, у него были метки, иногда обёртывался к случившемуся около помощнику-штурману с вопросом:

— А что, Петерсен, не пора ли нам перевалиться на левый бок? — И звал боцмана.

Тот свистал команду, и матросы, тоже не торопясь, кто дожёвывая, кто застёгиваясь на ходу, брались за шкоты и тянули брасы или расползались по реям брать рифы или крепить марсели.

— Куда торопиться? — недоумевал боцман, к которому как-то обратился с вопросом Беляев. — За нами никто не гонится, и щеголять нам не перед кем. Да если мы так-то, без надобности, будем корпус трепать быстрым поворотом, наша посуда через пять лет служить откажется. Если бы шквалы прозевали или шторм захватил близко к берету, где каменьев много, тогда другое дело.

— Они и тогда, пожалуй, так же поползут, если привыкнут не торопиться!

— А вот будет шторм, тогда посмотришь.

И Беляев получил возможность убедиться в правоте боцмана уже на следующий день, когда внезапно, в каких-нибудь двадцать минут, жестокий норд-вест развёл волну, в которой начал купаться бушприт «Лавенсари» до самого корня.

Беляев, стоявший на этот раз подручным у штурвала, с изумлением наблюдал, как, словно живая, исчезала парусина и заменялась бурою грубой тканью штормовых триселей.

И когда, приведённый к ветру, «Лавенсари» снова взрыл носом огромную пенистую волну и, выпрямившись, пошёл убегать от шторма, Беляев не верил своим глазам, что эти самые флегматичные, ленивые с виду ребята, осторожно сползавшие теперь по вантам на палубу и тотчас же, с равнодушным видом, направившиеся к кадушке с водой закуривать свои закопчённые трубки, за минуту назад с ловкостью и быстротой акробатов на такой высоте выполняли работу, в то время как «Лавенсари» купал в волне нок грота-реи. Каждый работал не только за себя, но и для себя, отлично понимая, что от быстроты работы зависит жизнь. Но такие минуты на глазах Беляева выпали за всю неделю один только раз. С вечера четвёртого дня установился лёгкий юго-восточный ветер, свежий и ровный, позволявший нести чуть-чуть зарифлённые марсели.

Беляев по целым часам просиживал на марсе, любуясь чудной панорамой, открывающейся отсюда. Море, покрытое ровной мелкою зыбью, уходя к горизонту, становилось исчерна-синим, и на нём лежали гряды белых кудрявых облаков. Чайки кувыркались за кормой целыми стаями. Матросы иногда кидали им объедки, и тогда они поднимали отчаянную драку в воздухе, крича резкими, словно от злости сдавленными голосами.

Беляев следил за косяками гусей и уток, тянувшихся к северу, и задумчиво глядел в сторону, откуда они показывались. Бог знает, когда ему придётся вернуться в места, над которыми они только что пролетали…

В одну из таких минут, когда, совершенно забыв всё окружающее, Беляев загляделся на узенькую синеватую полоску земли, разрезавшую горизонт, кто-то негромко и быстро окликнул его по-русски:

— Послушайте! Барин!

— А? Что? Кто там? — машинально ответил он на том же языке, отрываясь от своих наблюдений.

Однако тотчас же спохватился и переспросил по-французски:

— Comment?[4]

Но было уже поздно. Снизу на него смотрела смеющаяся рожа белобрысого Янсона, очевидно очень довольного, что ему удалось раскрыть инкогнито Беляева.

— Что тебе нужно? — сердито спросил Беляев по-французски.

Белобрысый матрос стоял на выбленках, держась руками за снасти, и его небольшие острые глазки, казалось, сверлили насквозь лицо Беляева.

— Что нужно? — снова повторил Беляев по-французски.

Матрос хитро осклабился и ответил по-русски:

— Ну, чего там?

— Что тебе нужно?

— Вы, барин, не бойтесь. Я никому не скажу.

— Поди ты к чёрту! — по-русски, не выдержав, выругался Беляев, поняв, что эстонец нарочно поймал его врасплох. Матрос с той же хитрой улыбкой полез вниз и, спрыгнув на палубу, ещё раз с видом сообщника кивнул ему своей белобрысой головой.

XIV

На горизонте показался уже остров Даго, когда ветер внезапно упал и паруса «Лавенсари» беспомощно повисли.

Капитан Маттисон слонялся по палубе угрюмый, как туча. Запоздание на сутки пахло для него крупной неустойкой, принятой на свой собственный страх. Он и так два почти лишних дня замешкался в Ханге с погрузкой и теперь крепко ругался на всех четырёх языках, которые знал.

Плотник Якобсон, шестидесятилетний старикашка со сморщенной гармоникой кожей на бритом, дублёном лице, забрался на марс и, по привычке моряков старого закала, насвистывал ветер.

Только часу в шестом вечера горизонт потускнел от поднявшейся зыби и, сначала отдельными беглыми шквалами, полоскавшими парусину, потом как следует, постоянно, задул ветер.

Дул он, что называется, в лоб, прямо с материка.

— Насвистал, старый чёрт! — ругался шкипер, которому далеко не улыбалась перспектива идти в лавировку короткими галсами, между островами и материком.

— Ну да чёрт с ним, всё-таки лучше, чем штиль. Бог даст, не видать немцам неустойки как своих ушей. Петерсен, а что я, дружище, думаю: не скатиться ли нам по прямой вполветра ниже Эзеля? Тут, пожалуй, больше сорока миль не будет. При таком ветре часов за десять, наверное, добежим, а там — оверштаг, прямым галсом мимо Эзеля до середины залива всё так же вполветра проскочим, оттуда и лавировку можно начать, а то здесь, в шхерах-то, и на банку наскочить не трудно. Того и гляди, что из-за солонины и лес на воду пустишь.

— Отличное дело! — согласился помощник. — Этак мы в полтора суток добежим, а то и раньше, если ветер марсели даст оставить. Двенадцать часов до вашего срока…

— Отличное дело было бы… Боцман! Гони наверх своих жеребцов!.. К повороту!

В эту ночь Беляеву пришлось остаться у штурвала подряд две вахты.

Сначала он отбыл свою подручным, потом пришлось заменить подвахтенного, которого обыкновенно укачивала боковая волна.

Ветер свежел, и, несмотря на то что у марселей, к великому огорчению спортсмена-штурмана, пришлось взять все рифы, через восемь часов шкипер, повернув под прямым углом, счёл уже возможным лечь на правый галс.

Отстояв у штурвала почти двенадцать часов, еле держась на ногах от усталости, Беляев дотащился до своей койки и заснул как убитый.

Шкипер не велел будить его на очередную вахту, и когда Беляев проснулся и вышел на палубу, он не понял сразу, всходило или садилось солнце на горизонте. На юго-западе, в какой-нибудь миле, поднимался из воды одетый яркою лентой песка лесистый берег с вылезавшими из-за дюн разноцветными крышами дач.

Беляев сразу узнал береговые курорты Майоренгоф и Дуббельн, в которых он прежние годы часто гостил то у знакомых, то у дяди-немца.

Подозревает ли добрейший Отто Карлович, что на трёхмачтовом, одетом парусиною барке, идущем вдоль берега в Ригу за солониной, находится его племянник в качестве простого матроса, — пришла в голову мысль Беляеву.

Дядя круглый год живёт в Майоренгофе на своей двухэтажной даче; вон её крыша, балкон. Быть может, дядя смотрит сейчас на «Лавенсари», выйдя полюбоваться закатом.

Беляев повернул голову и понял свою ошибку — солнце только что вылезло из моря на востоке. Чёрт возьми! Он ухитрился проспать, по крайней мере, восемнадцать часов!

Вышел из своей каюты шкипер Маттисон, разбуженный сигнальщиком. Зевая и почёсываясь, рыжий гигант оглядел, по морской привычке, горизонт и остановил недолго бинокль на выраставшем постепенно из моря белом столбике маяка «Больдераа».

— Пер-келе!.. — ворчал он под нос. — Не налететь бы на банку. Чуть-чуть на берег не садимся… Якоб!.. Круче к ветру! — крикнул он старшему штурвальному.

Боцман, стоявший на «Лавенсари» третью офицерскую вахту за недостающего помощника, подошёл к капитану и тихонько сказал ему что-то.

Маттисон обернулся и увидел Беляева.

— А! Гастон! — поздоровался он. — Ну как? Выспались?.. А мы уж к устью подходим. Делать нечего — пожалуйте бриться!

Шкипер пригласительным жестом показал Беляеву на люк.

— Погоди! Я сам тебя спрячу! — сказал боцман. — А то ты ещё, пожалуй, заблудишься.

Он в нескольких словах сдал шкиперу вахту и повёл Беляева по маленькой лесенке в трюм, где позади бочек с солью громоздились огромные деревянные ящики. Боцман отодрал сбоку одну из крышек, и Беляев убедился, что ящик пуст.

— На всякий случай держим! — сказал конфиденциально боцман. — Тут сзади стенка в нескольких местах пробуравлена для воздуха. Ну, полезай! Придётся тебе до вечера поскучать. Раньше погрузки не кончим. Лучше всего ложись снова спать; постели бушлат, отлично будет. Тут уж тебя не найдут, а всё-таки не особенно ворочайся. Эти портовые крысы, если к чему придерутся, всюду примутся лазать.

Боцман закрыл крышку и несколькими ударами молотка приколотил её наглухо.

Беляев остался один в непроницаемой темноте. Заснуть тотчас нечего было и думать. Он только что поднялся после восемнадцатичасового сна.

Он постелил под себя сложенный вдвое бушлат и, усевшись на нём, прислонился спиною к шероховатым неструганым доскам.

Наверху затопали ноги матросов, и кузов судна тяжело выпрямился. Должно быть, ложились в дрейф принимать лоцмана.

Потом снова, должно быть, остановились, и слышно было, как, шурша, ползли по палубе развёрнутые бухты буксирных канатов. Снова двинулись. Теперь уже на привязи.

Беляев слышал, как кидали швартовы на пристань или на набережную и как с грохотом, вытравляя из клюзов со скрежетом цепи, рухнули в воду якоря. Потом всё снова затихло. Должно быть, портовые осматривали документы и шканечный журнал.

Прошло, по крайней мере, часа полтора, прежде чем загремели скатываемые в трюм по доскам бочки с солониной.

И странно — на Беляева этот грохот, чередующийся в правильные промежутки вместе с монотонными «О-ох-хо!» крючников, грузивших товар, и тихим хлюпаньем взбудораженной воды у борта, подействовал в темноте его деревянной тюрьмы усыпляюще.

Он снова забылся…

Очнулся он, не зная, сколько времени проспал, и не понимая, где он находится. Ослеп он, что ли?

Только толкнувшись головой в доски с плохо подогнутыми гвоздями, он вспомнил всё случившееся за неделю.

Наверху теперь было тихо. Погрузка кончилась.

С радостью заживо погребённого, освободившегося из могилы, он услыхал, как на бак затопали в ногу мерные шаги. Значит, скоро свободен. Выхаживают якоря.

Вдруг обострившимся в темноте слухом он уловил осторожные, крадущиеся шаги. Кто-то направлялся к ящику, путаясь между бочками, оступаясь, но, видимо, всеми мерами стараясь не шуметь.

«Неужели боцман! — мелькнуло в голове Беляева. — Да, больше некому. Должно быть, портовые съехали до отвала! Слава Богу… Боцман!» — подумал он, услыхав, как подошедший, просунув стамеску под крышку, старался её отодрать.

Чтобы помочь товарищу, он сам осторожно надавил крышку изнутри и невольно зажмурил отвыкшие от света глаза, когда в ящик проник свет фонаря.

Когда он открыл их, прямо в лицо ему смотрели маленькие, острые глазки белобрысого Янсона, который просунулся в ящик с фонарём в руке.

— Что ты? — невольно отпрянул в изумлении Беляев, стукнувшись затылком о заднюю стенку. — Тебя боцман послал?.. Разве портовые уехали?

— Нет, не уехали, здесь, наверху, — глухо ответил эстонец, быстро осматривая Беляева и его помещение. — Никто не уехал… Давай деньги!..

— Какие деньги?.. Ты с ума сошёл! — чуть не вскрикнул Беляев, по спине которого поползли холодные мурашки. — Какие деньги? Бог с тобой!..

— Давай!.. Будет дурака валять… Давай живо! Те самые, что в подоле зашивал, как я за тобой приезжал… И бумажник давай!

— Что ты? Опомнись!.. — в ужасе прошептал Беляев.

— Давай… сволочь! — скрипнул зубами эстонец. — Слышишь, давай… А то сейчас портовых сверху приведу… Француз тоже… забастовщик несчастный! Крикну с палубы полицию, покажет она вам с капитаном обоим «француза»!.. Ну, живей, поворачивайся!

Мысли со страшной быстротой замелькали в голове у Беляева. В правой руке Янсона он заметил обнажённый пукко. Но такой же нож под рукой у него самого. С эстонцем он, пожалуй, справился бы, если бы не эта клетка, в которой с трудом можно повернуться. Была не была… ударить его разве сразу в глаза кулаком… Нет! Подымем возню, стук… Эх, чёрт! А… вот мысль! Надо его похитрее обезоружить!

— Чёрт с тобой! — притворно сердитым голосом сказал он. — Твоё счастье, бери… Только они зашиты, надо пороть!.. Давай сюда пукко!..

— Ишь ты! Ловок тоже… — злобно осклабился белобрысый. — Нашёл дурака… Отдай ему пукко! Как бы не так… Вспарывай своим! Да скорее, сволочь. А то кокну вот по затылку, ноги протянешь!..

Никогда ещё не испытывал Беляев такого остро обидного чувства сожаления, как теперь, при мысли о том, что купленный словно нарочно для этого случая браунинг он не догадался оставить при себе… С каким бы наслаждением он, рискнув всеми предосторожностями, выпустил бы подряд все семь патронов прямо в эту злобную, усмехающуюся, наглую рожу… Да… теперь уж ничего не поделаешь…

Он вытащил пукко из ножен и дрожащими руками принялся вспарывать на подоле фуфайки швы, которые сам заметал с особенной тщательностью в гостинице…

— Будет! Довольно!.. Дальше я сам… — хрипло шепнул Янсон, следивший за каждым его движением. Вырвав у растерявшегося Беляева его нож, эстонец швырнул его через голову назад, в темноту, и собственным, словно бритва отточенным пукко в два приёма отхватил от фуфайки весь подол вместе со швом, содержащим деньги.

— Теперь бумажник!

Левой рукою, не выпуская из правой ножа, он выхватил из-под Беляева бушлат, обшарил его и, найдя бумажник, поднёс его раскрытым к фонарю.

— Пачпорт! — разглядел он. — К чёрту! Этой дряни мы сами сколько хочешь наделаем. — Пакеты! Наверху распечатаем… Больше, кажется, ничего!.. Ну, чёрт с тобой! Бумажник не возьму. Ещё попадёшься с ним. Теперь сиди и моли Бога! Счастлив твой Бог, что отдать согласился, а то бы я из тебя такой солонины накрошил… Коли пикнешь, всю полицию на ноги подниму… Сиди смирно… «француз»!..

Янсон прикрыл дверцу ящика и быстро исчез со своим фонарём между тюками и бочками.

Наверху визжали якорные цепи и шуршали буксиры, выправляемые пароходом.

Минут через пять судно дрогнуло и медленно стало поворачиваться носом к морю…

XV

Широкие итальянские окна дачи «Марьяла» были настежь открыты, и в них вместе с запахом клейких молодых берёзовых листьев, долетавшим снизу из-под горы, где песчаная, одетая сосняком дюна уступала место осушенным торфяникам, вырвалось оглушительное щебетанье скворцов, словно чёрные большие мухи, облепивших придорожный плетень.

Море давно уже вскрылось, и мелкие морщинистые волны тихонько обтаивали последние обломки льда, словно сухие, белые корочки, прилипшие ещё кое-где к песку.

Со стеклянной небольшой веранды развёртывалась красивая панорама горизонта почти на половину окружности.

Слева прямо из воды поднимались тонкие дымчатые контуры церквей и фабричных труб.

В той стороне, вёрстах в тридцати по морю, находился Кронштадт.

Невидимый в обыкновенное время, он иногда в солнечный день, когда с юга тянул мягкий и тёплый ветер, словно вылезал из моря и висел в небе, отделённый от воды тонкой серебристой полоской на самом горизонте.

Ближе, тяжело лёжа на воде каменным брюхом, тянулись один за другим форты, подставлявшие лучам заходящего солнца свои словно вымазанные кровью гладко облицованные гранитные щёки.

На север далеко убегала щетина финских лесов и чёрным зубчатым гребнем рисовалась на красном расплющенном диске светила.

— Какая дивная погода! — выронил доктор Чёрный, сидевший в плетёном низеньком кресле.

— Да! — задумчиво ответил Дорн со ступенек веранды. — В такие вечера хорошо бы уйти в море на парусной лодке далеко, так, чтобы не видать ничего, ни берега, ни… людей!

— Да. В такие вечера в лаборатории душно, — подтвердил доктор. — Как, по-твоему, Джемма?

— M-lle Джемма мечтает! — сказал Дорн.

Полулёжа в большом мягком шезлонге и положив смуглый подбородок на тонкую бронзовую руку, молодая девушка вся ушла в созерцание медленно тонущего за лесом светила.

Одетая в лёгкую тёмную ткань, мягкими складками облегавшую её грациозную гибкую фигурку, с шапкой вьющихся свободными кольцами чёрных волос и огромными лучистыми глазами, она была похожа на прекрасную бронзовую статуэтку, случайно забытую здесь великим скульптором… Так не шла к ней эта простая обстановка, эта некрашеная угловатая веранда и тусклые серо-зелёные краски северного леса.

Повернув лицо в сторону доктора, она шаловливым движением покачала на носке крошечной ноги неуклюжую тупоносую туфлю, плетённую странным фасоном, очевидно из тростника или сухой водоросли, и спросила по-французски:

— Что вы сказали, отец?..

— Я говорю, Джемма, едва ли у тебя найдётся сегодня охота для занятий?

— Почему же? Я отдыхаю целый месяц, и мне надоело возиться с овощами и сливками, словно я повар… Только… отец, ради Бога, убейте вы поскорее Томми! После той операции я его видеть не могу. У него течёт слюна, глаза остекленели, одно веко закрыто, челюсть отвисла, и вся левая сторона тела парализована. Совсем сумасшедший старик. Такой ужас!..

— Хороша питомица Сорбонны! — добродушно поддразнил доктор. — Студентка не может видеть оперированного!

— Нет, я могу… Но я так привыкла к нему за три года. В особенности здесь, где я так одинока… Нанни постоянно капризничает, прячется под стол, и мне скучно…

— Посмотрим! — сказал доктор. — Быть может, сегодня мы и покончим с Томми… Ты делала снимки регулярно?

— Ещё бы… Но это ещё ужаснее. Он словно ещё понимает что-то и двигает головой, когда я начинаю вертеть ручку аппарата. У меня уже набралась дюжина лент по пятьсот метров.

— Этого, пожалуй, довольно… Дорн! — обратился доктор по-русски к студенту. — Мы пересмотрим сегодня серию срезов и, наверное, найдём средство успокоить Джемму.

— Ради Бога, не говорите по-русски! — перебила девушка. — Вы знаете, как неприятно следить за тем, что плохо понимаешь… Погодите полгода, я буду говорить не хуже вас.

— Вы и теперь всё понимаете, Джемма! — сказал Дорн дрогнувшим мягким голосом, странно не шедшим к его угрюмой фигуре.

— Мало ли, что понимаю… Но не говорю. Я знаю как следует всего одну фразу… — Девушка сделала строгое лицо и, придав своему мягкому контральто строгий оттенок, сказала: — Барина нет дома. Без него не велено никого принимать!

Она расхохоталась.

— Боже! Если бы вы видели, как бесился этот студент, когда я держала его за дверью!

— Он, кажется, произвёл на вас впечатление? — спросил Дорн, ревниво блеснув глазами.

— Самое невыгодное! — ответила Джемма. — Он показался мне очень добродушным, но не очень… умным. Потом, он такой трус! — снова расхохоталась она. — Как он тогда испугался Нанни! Стоит на диване, глаза выпучил и визжит диким голосом.

— Ну, тут ты ошибаешься, Джи! — возразил доктор с улыбкой. — Если бы ты видела его на площади среди студентов, ты не назвала бы его трусом. Страх перед змеями не зависит от храбрости. Это отвращение, которое не подчиняется часто воле. Не всем быть такой фараоновой мышью, как ты.

— Может быть, — согласилась девушка. — Тогда всё-таки он… не умён.

— Вы не любите глупых? — спросил Дорн.

— Терпеть не могу! С ними так тяжело… Впрочем, меня в этом отношении избаловали. В Сорбонне я держусь особняком, а дома я вижу только умных. В Париже — отец, Леру, профессора… здесь теперь — вы!

— Значит, меня вы… любите? — глухо спросил Дорн с кривой усмешкой.

Джемма слегка смутилась.

— Странный вопрос! — Она покраснела тёмным румянцем под своей бронзовой кожей. — Разумеется, люблю… Вы мой лучший друг… после папы, — прибавила она, повернув свою кудрявую бронзовую голову к доктору.

— Беляев покорил сердце Джеммы своей галантностью, — пошутил доктор. — Она до сих пор не может забыть его рукопожатия с кредиткой…

— Я бы… убил его за это! — угрюмо выпустил Дорн, глядя в землю. На его высоком бледном лбу вздулась синяя жила.

— Фу! Какие глупости! — возмутилась Джемма. — Убить за то, что человек хотел выразить благодарность. Разве он знал, кто я такая!

— Будет вам спорить! — перебил доктор обоих. — Дорн, вы сегодня что-то не в своей тарелке. В наказание надевайте халат и ступайте исследовать «Томми»!.. Джемма! Ты с нами?

XVI

Двенадцать крутых ступенек вели в лабораторию из кабинета.

Длинный, вырытый, словно траншея в песчаном холме, подвал, разделённый на два самостоятельных помещения, сообщался с воздухом посредством отдушин, привлёкших в своё время внимание Беляева.

Доктор поместил лабораторию в подвале не для того, чтобы маскировать её, а для того, чтобы достигнуть наибольшей сухости воздуха и, главным образом, чтобы уединить от сотрясений и соседства с металлами точные электромагнитные приборы; они помещались в дальней комнате лаборатории, находившейся на полтора десятка ступеней ниже переднего помещения.

Последнее представляло обычную картину кабинета, приспособленного для физиологических исследований.

Под рядом термостатов мерцали газовые горелки. Полки были уставлены колбами, ретортами, наборами пробирок в деревянных штативах и разноцветными реактивами в самых разнокалиберных пузырьках и склянках.

У стены, защищённой, как все другие стены, полированными щитами из ясеня, плотно прибитыми деревянными гвоздями прямо к вертикальным брёвнам, подпирающим песчаные стены, стоял простой вместительный деревянный стол, на котором помещались большой микроскоп под стеклянным колпаком, ротационный микротом для тонких срезов и шарообразный, тонкого стекла пузырь, наполненный синей прозрачной жидкостью, смягчающей свет при работе с микроскопом.

Дорн, по-видимому чувствовавший себя в лаборатории как дома, направился в небольшую боковушку, освещённую довольно большим четырёхугольным окном, выходившим наружу в виде небольшого парника со стеклянного рамой.

Спёртый зловонный воздух пахнул на него оттуда.

На низких деревянных нарах, покрытых резиновым мягким тюфячком, прислонившись к стене, в самой беспомощной позе сидело странное существо с забинтованной марлей головой.

С первого взгляда всякий принял бы его за разбитого параличом старика карлика.

Из-под марлевого бинта-тюрбана топорщились уши, полуприкрытые тёмными с проседью бакенбардами. Сморщенный лоб с низко набегавшей на него причёской жёстких волос, выбивавшихся спереди из-под бинта, хмурился над остановившимся остекленевшим глазом. Другой глаз был прикрыт веком. Нижняя челюсть, очевидно, давно не бритого лица упала бессильно на грудь, и с неё книзу свешивалась длинная, засыхающая на воздухе слюна.

С первого взгляда поражало то, что правая сторона тела, словно отграниченная идущей вдоль невидимой чертой, резко отличалась от левой.

В то время как левая сторона лица была покрыта морщинами, на щёках, возле приплюснутого носа и под глазами, и подёргивалась изредка судорогами, правая, совершенно гладкая, неподвижная, производила жуткое впечатление мёртвой маски.

Забинтованная голова, потеряв поддержку парализованных парных мыщц, бессильно склонилась на левое плечо.

Одет был странный карлик в белую, закапанную слюной, рубашку и такие же штаны.

Неподалёку стояла металлическая миска, тарелка и прибор — нож, вилка и ложка.

— Томми не может больше есть вилкой и ложкой, ему трудно глотать, — сказала Джемма, с жалостью глядя на странное существо. — Я кормлю его зондом, иначе у него пища вываливается изо рта, а жидкость попадает в нос. Вчера он едва не захлебнулся.

Карлик сидел в самой беспомощной позе. Правая рука с тёмными опухшими пальцами бессильно повисла вдоль тела. Так же бессильно висела с нар уродливая ступня правой ноги с далеко отставленным от других большим пальцем, длинным, как на руке.

Левую ногу карлик поджал под себя по-турецки, а руку держал на животе.

Дорн взял эту руку и, обнажив волосатое запястье, отсчитал пульс. Затем, положив свою руку на грудь странного пациента, сосчитал его дыхание.

Измерив температуру, он все результаты отметил на разграфленном «скорбном листе».

Затем он вывернул карлику веки и тщательно исследовал язык и рот, предварительно очистив ватным тампоном от густой тягучей слюны.

Постучав ребром ладони ниже колена согнутой на весу ноги оперированного, чтобы определить, как отвечает на раздражение сухожилие, он направился к доктору, возившемуся с микроскопом, и молча протянул ему результаты исследования.

Доктор пробежал глазами исчерченный ломаными линиями лист и одобрительно кивнул головой.

— Именно та картина, которую я ожидал… К тому же срезы удались отлично. Хотите взглянуть, Дорн?

Дорн молча занял место доктора за микроскопом и придвинул к себе объёмистый ящик с деревянными гнёздами, в которых стояли ребром стёклышки микроскопических препаратов.

— У нас отличный препаратор! — улыбнулся доктор в сторону Джеммы. — Не забудьте взять для сравнения срезы тех же участков человеческого мозга, Дорн!

Студент углубился в рассматривание длинной серии срезов, а доктор вместе с Джеммой направился проведать оперированного.

— Да! — сказал он, ещё раз исследовавши странное существо. — Пожалуй, можно его успокоить… Срезы удались. Две с лишним недели мы наблюдали его после операции. Довольно ему мучиться.

— Слава Богу! — обрадовалась Джемма. — Я спать не могла, зная, что он здесь, внизу, в таком виде…

— Хорошо, хорошо! — успокоил доктор. — Принеси мне шприц и позови Дорна.

Через минуту Джемма вернулась с маленьким кожаным футляром в руках.

Дорн принёс доктору перчатки из плотной прорезиненной ткани.

Открыв футляр, доктор с большими предосторожностями вынул из обтянутого лиловым бархатом углубления крошечный стеклянный шприц, наполненный бесцветной жидкостью, и, вколов иглу его в волосатую руку странного паралитика, нажал поршень.

Около секунды странное существо по-прежнему безучастно смотрело на мучителей своим остекленевшим глазом. Потом всё лицо карлика внезапно ожило и исказилось чудовищной гримасой. В страшной судороге, мгновенно сведшей руки, ноги и спину, оно высоко подпрыгнуло, словно на пружинах, и с мягким стуком упало ничком на нары.

Левая нога вытянулась в одну прямую линию. Под волосатой кожей судорожно затрепетали сведённые мышцы, и тело стало неподвижным.

Джемма, закрывшая руками лицо во время операции, вся бледная, с полными слёз глазами, грустно глядела на скорченное волосатое мёртвое тельце.

— Да! — попытался Дорн рассеять шуткой её настроение. — Вы только что потеряли целый капитал. Шимпанзе, говорящий человеческим языком… Какой клад для антрепренеров!

— Томми не только говорил эти слова, он понимал их! — горячо возразила Джемма. — Я чувствую сейчас себя так, как будто мы только что убили человека.

Доктор серьёзно взглянул на Джемму и сказал с ударением:

— Он был… человек!

Дорн с недоумением поднял на учёного глаза.

— Простите… но я вас не совсем понимаю! — сказал он вопросительно.

— Постараюсь объяснить, — ответил доктор, вытирая шприц ватой и сжигая её на газовой горелке. — Мы можем теперь отдохнуть на веранде. Джемма слишком волнуется. Мы отпрепарируем с вами его череп и мозг после ужина! — кивнул он на труп. — Идёмте!

Они сняли свои халаты и вышли из лаборатории.

XVII

Давно уже пали сумерки.

На западе ещё алела постепенно тускнеющая лента зари, а с востока, из-за волнистого гребня дюн, выплыл месяц и золотым трепещущим живым столбом окунался в море.

К золотому столбу ползла черным силуэтом лодка, словно паук перебирая лапками-вёслами, коснулась его веслом — и тотчас у неё выросли золотистые крылья и сзади зазмеилась светящаяся дорожка.

Доктор снова развалился в своей плетёнке и некоторое время молчал, глядя на утонувший в лиловом тумане горизонт.

— Вас удивило, что я назвал Томми человеком? — задумчиво начал он. — Вы хотите, чтобы я объяснил вам… Я начну издалека. Современная наука ведёт родословную человека из общей семьи человекообразных обезьян. Допустим, что переход от обезьян к человеку найден. Пусть это — существо, кости которого найдены в 1908 году в Германии близ Гейдельберга. Жил «гейдельбергский человек» в незапамятные времена, до ледникового периода, отделяющего эту эпоху от той, которую мы называем современной. Ростом он мало отличался от нас и немного превосходил человекообразных ископаемых обезьян, которых наука насчитывает около шести видов… Вы знаете закон, по которому развивается всё живое? Простейшее дробится только до тех пор, пока не наступит одряхление, против которого питание бессильно. Клетка слабеет, вырождается и умирает. Той же естественной смертью умирает здоровый старик и… целые народы, некогда изумлявшие мир своим высоким развитием.

— Это — азбучная истина, — перебил Дорн.

— В общем да! — возразил доктор. — Но наука только в последние годы с точностью установила этот закон для каждого отдельного вида животных. Давно ли мы считали огромного мамонта родоначальником наших слонов?.. Теперь мы знаем, что слон — последний представитель совершенно особого вида.

— Что же из этого следует?

— Очень многое. Наука наконец убедилась, что большие размеры животного говорят не о древности, а о возмужалости вида. Слон развился из меритерия ростом с небольшую лошадь, а лошадь — из гиракотерия не больше лисицы. Этот закон влечёт за собой другой. Вымирающий от дряхлости вид не успевает до исчезновения измельчать слишком заметно в сравнении с размерами, которых достигли особи в пору его расцвета. Мамонты вымерли, оставив чудовищные костяки и трупы. Понемногу начинают исчезать слоны, носороги и зубры, не теряя своих размеров. С этой точки зрения, единственно уживающейся с опытом и здравым смыслом, наши ближайшие предки отличались от нас ростом незначительно, более же далёкие должны быть меньше…

— Так на самом деле и есть, — сказал Дорн полувопросительно.

— Не совсем! — возразил доктор. — Горилла и оранг по развитию неизмеримо дальше от человека, чем сородичи бедняги Томми, шимпанзе. Между тем последний значительно уступает им в росте.

— Мне не приходило это в голову, — задумчиво выронил Дорн.

— Это бы ещё ничего, — продолжал доктор. — Это можно было бы объяснить сдучайным стечением местных условий, если бы горилла и шимпанзе не жили в одних и тех же лесах и если бы… — доктор помолчал и докончил: — Если бы не были обнаружены настоящие предки современного человека.

— Где? Что вы говорите? — удивлённо встрепенулся Дорн.

— В той же Африке, где живут горилла и шимпанзе. Ещё Стэнли открыл в девственных дебрях взрослого человека. После него путешественники подтвердили и дополнили его открытие. О болезненных задержках роста не могло быть и речи. Карлики живут рядом с великанами-неграми. Но что особенно важно, эти крошечные люди поражают, по единодушным отзывам, пропорциональностью и изяществом своих форм и своим умственным уровнем, далеко превосходящим уровень их чернокожих соседей.

— Они не негры?

— Цвет их кожи коричневатый, несколько темнее сильного загара. Скорее, они бронзового цвета. В последнее время, если не ошибаюсь, обнаружены и карлики-негры.

— Позвольте! — возразил Дорн, видимо сильно заинтересованный. — Но до сих пор ведь наука считает последними остатками наших предков веддов, австралийцев, бушменов, вообще дикие народы, стоящие на самой низкой ступени развития.

— Дикие племена? — переспросил доктор. — Где они? Тасманийцы, считавшиеся людьми каменного века, вымерли все до одного. Исчезли жители Канарских островов, исчезают американские индейцы, вымирает кучка веддов на Цейлоне… Если бы они были нашими предками, что мешало бы им теперь развиваться, хотя бы сливаясь с нами? Нет, дорогой мой! Существует страшный закон, к раскрытию которого подходит наука, заметившая наконец, что смешение крови рас чёрной, красной и жёлтой с кровью белой расы, несущей знамя цивилизации, не-воз-мож-но!.. Возьмите антропологию, и вы убедитесь, что поколения мулатов и метисов не идут дальше четвёртого, а потомки древних египтян — феллахи — до сих пор тот же тип, что на древних египетских памятниках. А кто только не старался слиться с феллахами?! И греки, и албанцы, и турки, и негры.

— Что же такое, по-вашему, вымирающие дикари?

Доктор помолчал.

— Близок день, — взволнованно ответил он наконец, — близок день, когда наука вместе с отдельными её представителями, уже поднявшими голос, должна будет признать, что эти жалкие племена — не что иное, как выродившиеся потомки чудовищно давно отживших одряхлевших рас, сошедших с земной арены, на которой они играли когда-то нашу роль, как в смысле численности, так и в смысле… — доктор умолк на минуту, — степени развития.

— Но где же следы этого развития? — Дорн даже привстал с кресла от изумления. — Ведь древние памятники не заходят так далеко… Где же следы?

Доктор с улыбкой показал рукою на землю.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что следы скрыты в земле.

— Но вы же знаете лучше меня, что их не обнаружено вплоть до первозданных пород, в которых нет и не может быть следов жизни.

— Да! Было время, когда о «первозданные камни» разбивалась пытливая человеческая мысль. Но кто говорит теперь о первозданности пород, когда наука нашла ключ к тайне их строения? Опустившись под тяжестью напластования в раскалённые недра земли, породы разжижаются, под страшным давлением перемешиваются с расплавленной массой ядра и, поднятые снова на поверхность, кристаллизуясь, перерождаются в гнейсы и сланцы. Редкий случай позволит различить в них намёки на первоначальное строение. Земля сама уничтожает свои документы постоянно, и нет, друг мой, первозданных пород, а есть породы, бывшие на глубине.

— Значит, следы всё-таки погибли? — разочарованно сказал студент.

— Быть может, не все! — возразил доктор. — Глядите сюда! — указал он на море, серебрившееся под лучами высоко поднявшейся луны. — Эта гладкая и зыбкая поверхность кочует по земле с одного места на другое, то обнажая, то потопляя материки. В доледниковую эпоху то море, которое серебрится сейчас на протяжении более тысячи вёрст, было сушей, а по полям, через которые мчится теперь в Турин или Ниццу курьерский поезд, свободно гуляли высокие волны. Науке удалось проследить, что наиболее населённую теперь часть Европы, по крайней мере, три раза покрывал и обнажал на сотни веков океан. Быть может, когда нам удастся изобрести способ свободно копаться на дне морском, мы обнаружим следы ближайших предков, не только веддов и древних египтян, но и… нашего Томми.

— Значит, вы думаете…

— Я до-ка-зал это, в чём вы имели случай убедиться.

— Да, — согласился студент, — поразительный случай. Как вы этого достигли?

— Очень просто. Ещё в раннем детстве Томми я подрезал ему некоторые связки языка, мешающие членораздельным звукам, и применил к нему школу глухонемых. Это было тем легче, что у него был отличный слух.

— Почему же вы не оставили его в живых?

Доктор усмехнулся.

— Чтобы меня лишний раз назвали шарлатаном? — сказал он с горечью. — Вы помните, как ко мне относился даже такой бесталанный болтун, как Чижиков, несмотря на то что я ношу то же звание приват-доцента, что и он.

— Охота вам обращать внимание на такое ничтожество!

— Нет, дорогой мой! Я не из тех, которые воюют с наукой, под предлогом того, что наука не доросла до них. Я предпочитаю убедить её её же оружием. Я знаю, что для науки серия срезов мозговой коры Томми в том месте, где у людей находятся центры смысла слов и запоминания движений, необходимых для речи, будет много убедительнее тех нескольких десятков слов, которые употреблял Томми в своём обиходе.

— Почему вы вырезали у него участок мозга, у живого?

— Чтобы сравнить его с человеком после операции.

— Да! — проворчал угрюмо Дорн. — Как подумаешь над всем этим, рискуешь сойти с ума или… сделаться самому шимпанзе! — сумрачно усмехнулся он.

— В самом деле, довольно об этом, — оборвал доктор. — Нам ещё с вами предстоит сегодня работа. Джемма, моя маленькая мышка, не принесёшь ли ты нам закусить и промочить горло?

Молодая девушка, задумчиво слушавшая доктора, встала и молча направилась к дверям.

— Дорн! — сказала она внезапно. — Пойдите и поверните выключатели в столовой и кухне.

— А вы? — удивлённо спросил студент, поднимаясь.

— Мне… страшно в темноте. Томми лежит там внизу мёртвый, прямо под кухней. Я знаю, что это глупо, но… у меня расшалились сегодня нервы.

XVIII

— Вот ещё мой опыт, не менее удачный, — усмехнулся доктор, когда гибкая фигура девушки исчезла в дверях.

— Ваша дочь? — спросил Дорн.

— Вы впервые называете её так при мне, — не сразу ответил доктор. — Джемма — не дочь мне.

— Я был уверен, что ваша супруга была индуска.

— Нет! — покачал головою доктор. — Около десяти лет тому назад мне пришлось очутиться в индусской деревушке на южном склоне гор Виндия, вёрстах в полутораста от железнодорожной линии, идущей из Бомбея на Аллагабад. Со мной был гуру — учёный, мудрец, святой, называйте как хотите. Мы не нуждались в оружии. На всём полуострове не найдётся туземца, который осмелился бы поднять руку на гуру, а змеи и звери… Вы можете мне не верить, но я своими глазами видел однажды, как мой высохший — кожа да кости — спутник, которого руки и ноги походили на тонкие плети, в течение четверти часа, словно на привязи, держал взглядом тигра, на которого мы наткнулись в джунглях, пока тем же взглядом не заставил его, поджав по-собачьи хвост, навострить лыжи в чащу.

Ну, так вот. Ночевали мы в той деревушке, как водится, у старшины. В тени бананов мой спутник устроил свою «амбулаторию», состоящую из круга, очерченного на земле тонкой ореховой палочкой, с которой он никогда не расставался, подушечки, набитой сушёной священной травой «куза», служившей ему сиденьем, и… удивительного, не пронизывающего, а, казалось, прожигающего насквозь взгляда глубоко запавших, тусклых в обычное время, глаз.

Целый день возле гуру толпились больные и просто пришедшие за советом…

— И что же, он действительно исцелял их? — перебил Дорн.

— То, что он делал, с научной точки зрения малоубедительно, — уклончиво ответил доктор. — Да, он исцелял, и притом такие болезни, перед которыми пасует наша медицина. Но его пациенты после лечения не подвергались никем клиническому наблюдению. Кто может ручаться за то, что остановленные силой гипноза припадки не возобновились затем с новой силой?

— Вот то-то и есть! — вставил Дорн.

— Я не говорю этого утвердительно, — возразил доктор. — Я только обращаю ваше внимание на то, что точная наука имеет полное право смотреть при таких условиях на чудеса гуру, как на фокусы гипнотизёра… Так вот. Наш хозяин, почтенный брамин, с гордостью носивший свой достаточно засаленный тюрбан и распространявший далеко вокруг пикантный запах коровьего помёта, был весьма польщён честью, оказанной его дому святым целителем, ухаживал за нами, как мог.

Солнце уже пряталось за вершины гор, когда со стороны дороги, ведущей к реке Нербадда, показалась толпа туземцев, с отчаянным гамом тащивших кого-то к нашему банану. Как сейчас, помню озверелые, губастые черномазые рожи под истрёпанными тюрбанами, разинутые рты и среди этой разъярённой толпы крошечное, покрытое грязью и кровью смуглое существо, с ужасом пытавшееся защитить тоненькими детскими ручонками свою голову, на которую только что, очевидно, сыпались удары.

С визгом и гамом приблизилась толпа к святому и, позабывши даже приветствовать его, принялась наперебой рассказывать, при каких обстоятельствах они поймали преступника.

Вспыхнувший внезапно взгляд мудреца и лёгкий жест ореховой палочки заставил черномазые рожи остолбенеть с разинутыми ртами. «Пусть говорит из вас кто-нибудь один!» — приказал гуру, продержав их в таком положении минуты три. Из толпы выступил губастый бородатый индус, борода которого от корня до кончика волос представляла точное меню его обедов и ужинов, по крайней мере, за неделю.

Подойдя к целителю и поклонившись в землю, он поставил себе на темя его ступню, как того требовал этикет, и, вскочив на ноги, сдержанным тоном, но весь дрожа от ярости, принялся рассказывать.

Он, Мати, вместе со своими домочадцами отправился сегодня по направлению к Нербадда, на свой участок, где у него доспевают бананы, те самые, которые он привил породой, добытой с большим трудом у слуги того сахиба-белого, который живёт в большом бунгало возле переезда. Бананы ещё не доспели, но он слышал от охотника из племени куррумба, будто поблизости появились слоны. Конечно, куррумба мог соврать — они любят издеваться над порядочными индусами, — но осторожность не мешает. Если эти неуклюжие дьяволы с хвостом сзади и спереди действительно близко, от его прививки останется одно воспоминание. Может святой отец представить его, Мати, негодование и ужас, когда на своём участке он заметил несколько человек, лакомившихся спокойно его бананами, и узнал в них семейство париев из племени соли-гуру. С двумя из них мы расправились тут же бамбуковыми палками. Теперь уже они не будут обворовывать ни его, ни кого другого. «Мы зацепили эту падаль лианой и отволокли в джунгли. Шакалам будет сегодня отличный ужин. Это были, по-видимому, отец и мать этой дьяволицы! — пнул он ногой лежавшего, скорчившись в пыли, ничком, с отчаянно обхваченной руками всклокоченной головою ребёнка. — Остальные, помоложе, разбежались. Её захватили на дереве, и сколько ни швыряли в неё палками и комьями глины, она так цеплялась наверху, что за ней пришлось лезть самому и, — купец с отвращением плюнул, — опакостить руки, столкнувши её оттуда на землю». Что теперь делать? Закон говорит, что коснувшийся женщины-парии по собственной воле подлежит исключению из касты, но он, Мати, никогда не нарушал закона, и не один Махратский храм видел его в своих подземельях перед дверями, дальше которых не допускают людей его касты… Он надеется, что девадата,[5] святой отец, на его счастье случившийся в деревне, поможет ему очистить себя и научить его, как поступить, чтобы деревенский брамин не оставил его за очищение без последней повязки.

— Не знаю, — продолжал доктор взволнованно, — ожидала ли несчастная девочка приговора мудреца с таким трепетом, с каким ждал его я… Гуру безучастно поглядел на скорченного в пыли ребёнка, потом поднял глаза на толпу и сказал: «Ты, сын своих родителей, должен отправиться в Аррунгабад и пожертвовать в один из тамошних храмов десятую часть твоей выручки за бананы этого сбора. До тех пор, пока ты не выполнишь этого, ты нечист и должен есть отдельно от семьи. Нечистое дерево должно быть… срублено! — При этих словах бородатый купец горестно ахнул. — А „это“, — гуру кивнул головой в сторону ребёнка, — „это“ вы можете побить камнями и потом стащить в джунгли, подальше!»

— Я отказываюсь верить! — вскричал весь бледный Дорн, вскакивая со своего места. — Я отказываюсь верить, чтобы такой ужас мог происходить не дальше десяти лет тому назад в колониях самого развитого в мире народа. Доктор! Вы рассказываете мне страшную сказку, приключение из романа Жюль Верна или Жаколио!..

— Так думает большинство европейцев, не бывших в Индии, — грустно улыбнулся доктор. — Действительно, «просвещённые мореплаватели» — англичане разбили болотистые джунгли и чащу по склонам гор на правильные лесничества с лесничими во главе… на карте… Трамваи звонят на улицах городов, но достаточно выйти из вагона на линии железной дороги, например за Натуром, и отойти к югу на сотню-другую вёрст среди извилистых притоков Годевери, углубиться в страну на севере от Серингапатама или к востоку от Удайпура к горам Виндия, чтобы очутиться среди обстановки, о которой романы дают самое смутное представление. Английская полиция безукоризненна и бдительна, но в джунглях, где индусу знакомы неприметные для глаза тропинки и где прячутся племена, умеющие ловить руками змей, от укушения которых умирают люди в несколько секунд, там полиция бессильна.

— Быть может, вы правы, — выронил Дорн, — но признаюсь откровенно, будь я на вашем месте, я бы не выдержал. Первая пуля почтенному «святому», остальные в толпу. А если бы не хватило, чёрт с ними, оставил бы два последних патрона себе и ребёнку.

— Вы забываете, что я был безоружен, — возразил доктор, с улыбкой наблюдая волнение студента.

— И… на ваших глазах… — горько возразил Дорн, слушавший доктора с недоверчивой усмешкой, — на ваших глазах несчастного, беззащитного ребёнка…

— Этот ребёнок… — спокойно перебил доктор, поднимаясь с кресла и с наслаждением потягиваясь, — этот ребёнок гремит сейчас в столовой посудой и готовится звать нас к ужину… Идёмте?

Растерявшийся Дорн молча последовал за ним.

В столовой ужин был сервирован теми же блюдами, которыми Джемма, в качестве лакея, угощала Беляева. Только цветную капусту заменяли артишоки да в белоснежной пене взбитых сливок выглядывали ломтики яблок и груш.

— Послушайте, доктор! — сказал Дорн, всё ещё находившийся под впечатлением рассказа, выслушанного на веранде. — Мне всё-таки кажется, что вы шутили со мной… Каким же образом вам удалось спасти ребёнка?

— Нет, я не шутил… Но об этом как-нибудь в другой раз… Джемме будут тяжелы эти воспоминания… Я рассказал ему твою историю, мышка! — повернулся он к девушке.

— Вы склонили на свою сторону гуру? — не унимался студент.

— Нет! — нехотя возразил доктор. — Я не встречал ещё человека, который заставил бы гуру этой секты отказаться от своих слов.

— Но вы же говорили, что гуру подчинял себе взглядом толпу… даже тигра!

— А вы думаете, со мной справиться легче, чем с тигром? — загадочно усмехнулся доктор. — Вы помните наш опыт у Бутягиных? — прибавил он и, желая, очевидно, переменить разговор, взялся за лежавшие у его прибора газеты с вечерней почты.

— Позвольте мне предложить вам последний вопрос, — сказал Дорн настойчиво после минуты молчания.

Доктор оторвался от газеты.

— Ну?

— Вы сами… Кто вы такой?

Доктор рассмеялся.

— Вопрос ребром… Кто я такой?.. Приват-доцент университета.

— Я спрашиваю не из пустого любопытства, а вы… отвечаете шуткой, — обиженно сказал Дорн.

Доктор посмотрел на него серьёзно и сказал:

— Вас, должно быть, интересует, русский ли я? Даю вам честное слово, я русский, коренной русский… И происхождением и воспитанием.

— Это не то… — возразил студент. — Мне надобно знать, кто вы, — снова с ударением повторил он.

Доктор остановил на нём странный взгляд.

— Кто я? — сказал он, и лицо его приняло сосредоточенно грустное выражение.

Дорн с удивлением увидал его усталые, разом потускневшие глаза, глубокую складку около рта и серебристые нити в тёмных курчавых волосах. «Сколько может быть лет этому человеку?» — промелькнул у студента вопрос.

— Я… человек! — медленно, серьёзно ответил доктор, продолжая смотреть остановившимся взглядом куда-то поверх головы Дорна. — Да. Человек! — повторил он. — Слабый человек… Человек, знающий бесконечно мало в сравнении с тем, что хочет и… должен знать… Большего я вам не могу объяснить.

Дорн разочарованно поник головой.

— Вы — увлекающаяся натура! — сказал доктор, снова отрываясь от газеты. — Вас целиком захватывает одна мысль. Нам с Джеммой, несмотря на её возраст, пришлось испытать в жизни побольше вашего, но это не мешает ей во многом ещё оставаться ребёнком, а мне… — он пошуршал листом «Таймса», — мне интересоваться, например, тем, что в Англии кончилась забастовка углекопов, что итальянцы открыли пальбу по Дарданеллам, что вышедший из Роттердама к Зондскому архипелагу третьего дня пароход…

Доктор внезапно умолк и, смертельно побледнев, впился глазами в столбец, перечислявший чьи-то имена… Он нервным движением дрожавших рук свернул газету, положил её в карман и, вставши из-за стола, вытер платком покрывшийся испариной лоб.

— Да! Я, пожалуй, был неправ по отношению к вам сейчас! — выронил он упавшим голосом, повертывая к Дорну лицо, на котором тот, вне себя от изумления, заметил следы настоящего отчаяния. — Да!.. Не прав… говоря, что меня ничто не захватит целиком… Джемма! Я должен немедленно ехать в город. Оттуда… оттуда я, должно быть, поеду ненадолго за границу. Я телеграфирую тебе… Дорн побудет с тобой эти дни… Не правда ли, Дорн?.. Поезд идёт в одиннадцать двадцать. Я успею ещё.

Он быстро прошёл в переднюю, надел пальто, поцеловал в лоб растерявшуюся Джемму, пожал руку Дорну, и не успели ещё ошеломлённые молодые люди отдать себе отчёт в происходившем, как его шаги уже скрипели по дороге к станции.

— Дорн! — донёсся из темноты его теперь уже окрепший голос. — Не забудьте про Томми!.. Череп!..

XIX

«Лавенсари» целую неделю стоял ошвартованным у одной из пристаней Роттердама.

Беляев, на которого Рейн при своём впадении в море произвёл самое жалкое впечатление, целыми днями просиживал в каюте или на палубе, не покидая судна.

Река и город его мало интересовали, в особенности с тех пор, как, съехавши на другой день по прибытии на берег, он не нашёл в почтамте ни письма, ни перевода на своё имя.

Между тем шкипер ещё из Риги отправил составленную им телеграмму в Воронеж, к отцу, объяснявшую, достаточно, впрочем, туманно, внезапный отъезд за границу и в самых энергичных выражениях просившую направить сумму покрупнее, именно в Роттердам, куда был зафрахтован груз «Лавенсари».

Маттисон предупредил Беляева, что весенние льды, оторванные от берегов, могут сгрудиться возле Зеландии, особенно в Зунде, и, вместе с весенними бурями, не пустить его ни к датским портам, ни к Гамбургу, вплоть до самого Роттердама.

Так на самом деле и случилось. «Лавенсари», прижатый всё время к Скандинавскому полуострову бродячими льдами, принуждён был наливаться водой в Готтенбурге и прятаться от захватившего его в Скагерраке шторма в Христианзанд, откуда он, следуя уже по прямой, не видал европейского берега до самого места назначения.

Сразу же с почтамта Беляев отправил новую, на этот раз отчаянную, телеграмму и теперь с нетерпением ждал, когда вернётся с берега шкипер, обещавший ему наведаться по дороге из транспортной конторы в почтамт.

Нетерпение Беляева переходило в настоящее отчаяние при мысли о том, что вторая телеграмма может остаться без ответа так же, как и первая. Об этом Беляев боялся и думать.

«Лавенсари» остаётся стоять в Роттердаме не больше двух дней. Пожалуй, уйдёт и раньше, если успеет с погрузкой. Барк везёт теперь кофе, сахар, сандал и оливковое масло. Цибики и бочки грузятся скоро. С ними нет такой возни, как с лесом, чуть не ежеминутно путающимся в снастях и срывающимся с цепей лебёдок и кранов.

Куда он денется, оставшись один без копейки в незнакомом городе? Из уцелевших от нападения Янсона не осталось и половины… Обратно его барк не может взять. Это значило бы подвергнуть добряка Маттисона новой ответственности, если бы присутствие Беляева было обнаружено на барке русскими властями.

В Роттердаме Маттисон имел знакомства в порту, при помощи которых ему ничего не стоило избежать формальностей при высадке Беляева на берег, тем более что бумаги разбойника-эстонца остались на судне, и потому Беляев своей особой как раз пополнял недостающий комплект команды.

Но на русской границе, где паспорт — всё, трудно провести кого-нибудь за нос и инкогнито Беляева весьма рискованно.

Нет, о возвращении нечего и думать. Очутиться в смешном виде после стольких мытарств. Как-нибудь надо устроиться здесь… Слава Богу! Вот и капитан… Улыбается… Значит, есть перевод. Наконец-то!

— Приятные вести! — кричал рыжий гигант, весело громыхая каблуками по набережной. — Есть! — И он помахал в воздухе синим пакетом.

Он ступил на сходни, погнувшиеся под его тяжестью, и через минуту очутился на палубе возле Беляева.

— Сколько? — спросил тот дрожащим от волнения голосом.

— Что, сколько? — Гм!.. Денег-то пока нет. Пока телеграмма. Да вы посмотрите сами, распечатайте! Там, наверное, сказано, сколько вышлют.

Беляев нетерпеливо распечатал телеграмму и от волнения некоторое время не мог понять, что значит этот ряд тесно написанных французских букв, отпечатанных на узеньких бумажных лентах, приклеенных к бланку.

«Узнал через полицию твою выходку, — разбирал он французскими буквами переданные русские слова. — Вызывался повесткой жандармское. Возмущён. Выкручивайся сам. Ни копейки. Беляев».

— Ну, что? — спросил шкипер.

Беляев молча опустился на бухту каната.

— Или плохо дело? — допытывался Маттисон. — Да вы не волнуйтесь… Авось всё уладится. Что вам пишут?.. Можно взглянуть?

Беляев молча протянул ему телеграмму.

— Гм! Да… Сурьёзный у вас папаша! — пробурчал гигант, участливо взглянув на студента. — Так-таки ни копейки?..

Беляев утвердительно кивнул головой.

— Да, может быть, стращает только?

— Нет. Я его знаю… Уж если до полиции у них дело дошло, значит, шабаш. Этого он хуже всего не любит.

— Гм! — покачал головой гигант. — Это слабо…

— Положение отчаянное, — безнадёжно выронил Беляев.

— Ну, уж сразу отчаянное! — возразил шкипер. — Конечно, неприятно, но… чтобы «отчаянное»… Человек вы молодой, почти инженер.

— Я электротехник, — напомнил Беляев.

— Самое модное звание! — подхватил шкипер. — Теперь и фабрики, и заводы, и дороги на электричество переходят. С радостью всюду возьмут, с голоду и не пропадёте.

— Да, вам легко говорить. Попробуйте-ка на моём месте без копейки в кармане работы ждать!

— Как «без копейки»? — изумлённо ответил шкипер. — А жалование?.. Что ж, вы думаете, Юхо Маттисон ваши денежки в карман положит?

— Какие мои денежки?

— Да вы от Болдераа досюда разве за того мерзавца вахты не стояли, за Янсона? Разве вы с самого Ханге сложа руки сидели? Что ж я, хозяевам на Янсона жалованье экономию сделаю? Восемьдесят-то шесть рублей с копейками при таких оборотах!

— Спасибо! — сказал Беляев, немного ободрившись.

— Не за что. Это не моё, а ваше, заслуженное… Да и у меня на вашу долю сотня целковых найдётся.

— Ну, это лишнее!..

— Как лишнее? Что ж это, у меня на квартире гостя мои же ребята оберут, а я плевать должен?

Беляев крепко пожал шкиперу руку.

— Спасибо! — сказал он растроганно. — Большое спасибо, хотя я не знаю… должен ли я принять это?..

— Да я бы руки вам не протянул, если бы вы посмели не принять. Да как бы я Александру Николаевичу в глаза стал смотреть без этого?

— Ну, я пойду сейчас к себе, — продолжал он. — А вы не унывайте.

XX

Уже сгустились сумерки и кругом зажглась весёлая иллюминация разноцветных судовых огней, когда Беляева отыскал на бухте у фок-мачты плотник Якоб.

— Куда ты пропал? — сердито ворчал старик. — Капитан послал за тобой, а чёрт тебя разыщет… Иди к капитану!

В низенькой, наполненной клубами табачного дыма каюте капитана за столом, на котором во время пути шкипер прикалывал карту, сидел Маттисон в обществе своего помощника и боцмана, покровительствовавшего Беляеву.

Несколько разнокалиберных бутылок, пустых и не распечатанных ещё, в соединении с красными вспотевшими лицами компании, свидетельствовали о том, что шкипер изменил своему «чаю», которым он угощался в Ханге.

— А! Вот и наш морской волк! — встретили его весёлые голоса. — Милости просим! — пригласил его шкипер, подвигаясь на койке. — Вам чего? Красного, белого, жёлтого?.. Красного?

Он налил ему объёмистый стакан и тотчас долил его снова, как только Беляев справился с ним.

— А у нас речь шла сейчас как раз про вашу особу. Послушайте-ка… Ведь вы инженер?

— Через полтора месяца должен был стать инженером.

— Ну, это всё равно. А как вы насчёт практики, господин учёный?

— То есть как насчёт практики?

— Очень просто. На бумаге-то в книжках всё очень хорошо выходит, ну а если вас к динамо за механика поставят, не осрамитесь?

— Я думаю, что нет! — возразил Беляев. — Я три лета подряд на практику ездил.

— Тем лучше. Вот Некка имеет вам кое-что предложить, — кивнул он на приятеля Беляева — боцмана.

— Дело вот в чём, Гастон! — назвал его тот по старой привычке. — Тебе, говорят, не повезло у твоего старика?

Беляев утвердительно кивнул головой.

— Капитан мне сказал, что ты ищешь должность… Так вот я хотел тебе предложить… Моя сестра замужем здесь, в Роттердаме, за парикмахером-французом. У того брат из Гавра только что принят механиком на службу в компанию, что держит ост-индские рейсы через Геную на Зондские острова. Он электротехник, этот брат. Ну, не инженер, положим, а всё-таки дельный малый. Получил он назначение на «Фан-дер-Ховен». Видал на рейде чудище-то?.. Мимо проходили. Снимается завтра в четыре часа. Свояк мой совсем уж собрался было нынче к двенадцати ночи являться на пароход, вдруг — хлоп! Сел обедать, протянул руку за стаканом — любил, покойник, залить за воротник — и покатился со стула… Доктор сказал: разрыв сердца!

— Ну? — сказал Беляев, плохо понимая, какое отношение к нему имел этот случай.

— Я только что от них, с берега, — продолжал боцман. — Пришло мне сейчас в голову. Оба вы французы… Ну, если не оба, так ты всё равно говоришь по-французски. Документы его можно достать. Почему бы тебе не стать на его место?

— То есть как это?.. — изумился Беляев.

— Очень просто. Возьмёшь свои вещи и его документы и марш нынче на пароход. Жалованье отличное. На русские деньги рублей полтораста в месяц, каюта отдельная, полное содержание. Отличное было бы дело?. А?..

— Но позволь, как же это? — недоумевал Беляев. — Ведь меня сейчас же узнают на пароходе?

— Кто? — возразил боцман. — Гастон только вчера получил назначение и должен был ехать туда в первый раз. А если б тебя и в контору вызвали через год либо через несколько месяцев, неужели ты думаешь, там его помнят? У них, брат, восемнадцать таких посудин по морю бегает, на каждой больше двухсот человек команды. Да, в случае чего, и шурин мой подтвердит, что ты его брат; он человек тёртый… Ну, конечно, тебе придётся поблагодарить их… Рублей сто, пожалуй, обойдётся.

— Стоп! — перебил Маттисон, хлопнув своей огромной лапищей по столу. — За этим дело не станет!

Он наклонился под койку и вытащил оттуда кованый железный сундучок.

— Вот! — протянул он пачку кредиток, щёлкнув замком. — Получай, брат, свои… Распишись! — И шкипер вытащил из-под подушки засаленную, истрёпанную расчётную книгу.

— Тут финскими марками. Боцман разменяет в городе.

Беляев отсчитал двести с лишком марок себе, остальные протянул боцману.

— Ах да! — спохватился он. — А команду-то капитан обещал угостить, как мы из Ханге вышли! Ты уж купи им сам! — протянул Беляев боцману ещё пятьдесят.

— Стоп! — прихлопнул шкипер к столу бумажку вместе с рукою Беляева. — Стоп!.. Тебе теперь каждая копейка дорога. — Он снова нагнулся и вытащил из сундука такую же кредитку. — Вот! — протянул он боцману.

— Зачем же? Не надо, я сам! — пытался протестовать Беляев.

— Стоп! — опять рявкнул шкипер, ударив по столу огромным кулачищем так, что расплескалось вино из стаканов и пара пустых бутылок полетела на пол. — Кто мне смеет приказывать! Или я на своём корабле не хозяин? Или мне своего земляка на чужой стороне уважить нельзя?.. Да я сам разве не русский?.. Только что имя чухонское… Коренной московский!.. — кричал шкипер. — Мне, может, судьба была за конторкой сидеть да с купцами у Тестова чаи распивать, а я заместо того по воде плаваю, — шкипер растрогался и залился слёзами, — покамест к ры… к ры… к рыб-бам не попаду!..

— Пойдём! — подмигнул боцман Беляеву. — Он теперь заснёт, а тебе собираться пора, пока я на берег съезжу. Сестра на той стороне живёт.

Он кликнул матроса, и через минуту, удаляясь, застучали уключины двойки.

XXI

Беляев четвёртые сутки уже исполнял обязанности второго механика при динамо-машине, питавшей огромный голландский лайнер электрической энергией, и при самостоятельных турбинах, приводивших его в движение.

В первую минуту размеры парохода произвели на него прямо подавляющее впечатление. Только на вторые сутки, на рассвете, когда, сдав свою вахту, вышел наверх подышать свежим воздухом, он имел случай убедиться, что «Фан-дер-Ховен» с его тремя ярусами жилых помещений, шестью штурвалами и шестьюдесятьюфутовой мачтой беспроволочного телеграфа, помещённой высоко над командирским мостиком, в общем не превосходивший размеров наших дальневосточных «Добровольцев» — один из самых скромных членов морской семьи, бороздящей по всем направлениям океана.

Прямо навстречу из поредевшего к утру тумана, заставившего «Фан-дер-Ховен» всю ночь благовестить в колокол не хуже соборной церкви и завывать сиреной, как стая волков, вылезало что-то огромное, как казалось с первого взгляда, бесформенное. И когда по штирборту голландского лайнера проползли туманные очертания не то горы, не то тучи, унизанной рядами бесчисленных огней и ответившей на привет парохода оглушительным рёвом, Беляеву захотелось спрятаться под воду вместе с «голландцем», почтением к которому он только что был проникнут.

— «Олимпик»! — произнёс стоявший с ним рядом старший механик, и в голосе его Беляев, к своему удивлению, не уловил доброжелательного оттенка.

— Какой великан! — с невольным восхищением воскликнул Беляев. — На этаком, пожалуй, и шторма не заметишь!

— Да, не заметишь! — скептически возразил механик, следя за огромным веером волн, провожавших чудовище. — Случись что-нибудь в океане с такими казармами плавучими, хуже, чем нам с «Фан-дер-Ховеном», придётся.

— Почему? — изумлённо спросил Беляев.

— Потому что это не судно, а плавучие казармы! — повторил механик. — С командой больше четырёх тысяч народу на нём наберётся… Скоро город с фабричными трубами на море пустят. Для такой оравы, в случае чего, ещё два парохода понадобится. Куда её девать, если авария?.. Что же, вы думаете, пять тысяч на гребных судах поместятся? Тогда, голубчик мой, кроме гребных судов, ничего бы не грузили — места бы не хватило. Да что я вам говорю… Сами же небось читали в газетах, полгода назад с айсбергом такая же махина столкнулась?.. Родной братец этому — одной компании. На треть пассажиров спасательных средств не хватило. Да и то газеты молчат — рты замазаны. Разве столько на самом деле погибло, сколько писали?.. Пусть тот верит, кто не знает, как на трансатлантиках палубных пассажиров везут, например переселенцев… Там и имён-то их не записывают часто. Так, гуртом, садят, а потом, глядя по надобности, графы заполняют. Доехали — полностью ставь! Потонули — урезывай! Слава Богу, я шесть лет на «Короле Вильгельме» ходил, всего насмотрелся!..

— Ну, это, быть может, случайность! — возразил Беляев, вспомнивший ужасную судьбу «Титаника».

— Да… «случайность»!.. Нет, слуга покорный! Случись что в океане, я не то что на нашем «Фан-дер-Ховене», а хоть на двухмачтовой шхуне предпочту очутиться, чем на этом плавучем кладбище, — плюнул он с сердцем за корму в сторону расплывавшихся в тумане огромных контуров встречного парохода.

Беляев стоял на «Фан-дер-Ховене» по две постоянные вахты, с полудня и с полуночи до четырёх часов.

Капитана он видел всего один раз, когда с документами на имя гаврского уроженца Гастона Дютруа поднялся по «чёрному» трапу на борт парохода и явился к вахтенному офицеру.

— Я сдаю вахту! — замахал на него руками белобрысый маленький штурман.

Беляев выждал время и обратился к вступившему на вахту красивому пожилому блондину с чисто выбритым подбородком и военной выправкой.

Блондин смерил стройную фигуру Беляева, вытянувшего руки по швам и одетого в синюю, отлично на нём сидящую рабочую тужурку и «машинную» фуражку с тупым козырьком, купленные на берегу час тому назад боцманом «Лавенсари».

— Явитесь к капитану! — сказал он, по-видимому оставшись доволен осмотром. — Эй! проводить его к капитану.

В отделанной с роскошью, поразившей Беляева, приёмной капитанского помещения ему пришлось подождать. Малаец-лакей, провожавший его в каюту, тихонько, на цыпочках подошёл к дверям соседней каюты и боязливо прислушался… Из-за дверей раздавались весёлые мужские голоса, женский смех и звенели бутылки.

Малаец наклонил на плечо свою повязанную замысловатым тюрбаном голову, потом утвердительно кивнул ею Беляеву.

Тот, приняв это за зов, двинулся вперёд.

Малаец, сделав страшные глаза и топнув тихонько ногой, закивал ещё энергичнее.

Беляев понял, что жест означал отрицание.

Малаец выждал ещё несколько минут и с видимым страхом постучал наконец согнутым пальцем в дверь.

— Э! — раздался изнутри резкий голос.

Малаец, чуть притворив дверь, тихонько просунулся в неё, потом проскользнул внутрь.

Появившись через минуту, он отрицательно мотнул головой и выжидательно остановился неподалёку от Беляева. Тотчас же, к большому удивлению последнего, примирившегося уже с новым ожиданием, из каюты вышел высокий худощавый старик с седой эспаньолкой, в синей куртке с толстыми золотыми галунами на рукавах.

Что-то дожёвывая и распространяя вокруг себя запах шампанского и сигарного дыма, он остановил на Беляеве тяжёлый холодный взгляд своих водянистых глаз и спросил сухо, отрывисто по-французски:

— Француз?

— Да, мсье.

— Служили раньше на пароходах?

— Нет, мсье!

— Гм! Странно… Кто вас рекомендовал компании?

— Советник Фан дер Флит, — ответил Беляев, предупреждённый боцманом. — Я служил у него на фабрике два года при динамо.

— Фан дер Флит?.. Пайщик компании? — несколько мягче переспросил капитан. — Это другое дело… Записаны вахтенным?

— Да, мсье!

— Явитесь к старшему инженер-механику. Третья каюта направо. Можете идти.

Насколько скверное впечатление произвёл на Беляева капитан, настолько понравился ему его ближайший начальник, старший инженер.

В ту минуту, когда Беляев, получив на незнакомом ему языке, смутно напоминавшем немецкий, разрешение войти, отворил дверь каюты, над раковиной рукомойника фыркал обнажённый до пояса, весь покрытый мыльною пеной, коротенький пузатый человек с прилипшими ко лбу волосами и сморщенным лицом.

— Погодите, дружище! — ответил он на приветствие Беляева по-французски с дурным акцентом. — Я сейчас вымоюсь, проклятое мыло попало в глаза. Садитесь вон там. Берите папиросы!..

— Виноват, мсье, — перебил Беляев, заподозривший, что инженер принимает его за другого. — Я назначен к динамо механиком… вторым механиком, мсье.

— Слышал, слышал… Вы уже говорили. Я сейчас!

Маленький человек, фыркая, как тюлень, пустил себе на затылок сильную струю воды, смыл пену и, зверски растерев тело мохнатым полотенцем, натянул мягкую рубашку.

— Ну-с! Я готов! — сказал он, пристёгивая воротничок и надевая истрёпанную, выцветшую синюю куртку такого же фасона, как у Беляева. — Теперь можем поговорить!

Он подошёл к Беляеву, пожал ему руку и опустился против него в низенькое кресло.

— Виноват!.. — нерешительно начал Беляев, начинавший уже думать, что ошибся дверью каюты. — Я должен явиться к старшему инженеру.

— Я самый! — ответил толстяк, улыбнувшись его смущенью. — Вы где получили свидетельство механика?

— В Гавре.

— Ну а я, дружище, в Америке. Там другие порядки. По-нашему говорите?

— Я знаю немецкий и немного английский. Ваш язык с трудом понимаю.

— Гм? Ну да это ничего. Буду отдавать вам распоряжения по-французски. Мои помощники также. Один даже служил на французских судах, хотя сам немец. Вы как сюда попали, наверное, по протекции?

— Меня рекомендовал советник Фан дер Флит, — ответил Беляев, краснея не столько от своей лжи, сколько из стыда за своё невольное привилегированное положение.

— Ну, это ничего, — правильно понял его смущение инженер. — У нас большинство так попадает и нередко оказываются дельными ребятами. Вы с какой бобиной имели дело?

И быстрыми неожиданными вопросами маленький толстяк проэкзаменовал Беляева, вывернув, что называется, душу наизнанку.

— Недурно, очень недурно! — похвалил он. — Даже странно немножко, как вы быстро с теорией осваиваетесь… Что вы, с высшей математикой разве знакомы?

— Немного! — ответил Беляев, снова краснея. — Я частным образом занимался уже на службе.

— Так. Это не лишнее. Но имейте в виду, дружище, что на работе я пожёстче того, чем кажусь. Не такой мягонький… Пусть другие как хотят, а мне на вашу протекцию наплевать! Чуть что — строго взыскивать буду… Да-с. Я белоручек не перевариваю.

— Я не так давно полтора месяца простым матросом служил на парусном барке, — с некоторой гордостью сказал Беляев.

— А? Это отлично. Значит, мы с вами сойдёмся. Ну, теперь ступайте к себе в каюту, разберитесь, а я снова в машину… Две рубашки промазал насквозь, иду третью мазать. Да! Кстати… Как же вы на парусном судне очутились?

— Я… — спохватился Беляев. — Я заболел на берегу в Ханге… в Финляндии.

— А! Ну это вы потом мне расскажете. В полночь я за вами пришлю.

Толстяк снова пожал руку подчинённому и вместе с ним вышел из каюты.

XXII

Новым своим положением Беляев был совершенно доволен. Среди мерно кланяющихся мотылей, жужжащих шкивов, под шипенье пара в турбине, с рукояткой реостата в руках регулируя работу вентиляторов, голосящих в потолке машинного отделения напряжённым стонущим воем, или следя за огнистой голубоватой каёмкой, одевающей щётки динамо, Беляев забывал, что он находится не в институтской мастерской, а в недрах парохода, где под ногами у него на несколько сот футов нет ничего, кроме воды.

За три дня службы Беляев, утомлённый напряжёнными ответственными вахтами у электрических приборов, почти не выходил наверх, спеша добраться до своей крошечной каютки и отдохнуть на койке, которая после брезентового тюфячка «Лавенсари» казалась ему роскошным ложем.

Толстяк инженер, по крайней мере, три вахты подряд истязал его испытаниями, заставляя надевать и выпрямлять передачу на ходу, смазывать всё до последнего винтика и разбираться в одну минуту в перепутанных самим же нарочно контактах и ослабленных гайках. Только после этих экзаменов старший инженер оставил нового механика в покое и стал относиться к нему с молчаливым доброжелательством.

Зато младший помощник его, здоровый коренастый немец с русыми, распущенными, а-ля Вильгельм, усами и наглым взглядом выпуклых голубых глаз, отчего-то сразу невзлюбил Беляева и обращался с ним до того вызывающе, что у студента созрело твёрдое желание всыпать ему хорошую порцию оплеух при первой же высадке на сушу. В то время как толстенький старший чуть не ежеминутно целый день бегал проведать машину, а во время своих собственных вахт, чёрный, как негр, и просаленный, как кухарка, сам с маслёнкой в руках лазил среди мотылей и поршней, с отеческой нежностью ощупывал подшипники, не нагрелись ли, сбегал в топки к неграм, кочегарам и весело шутил с машинистами, — младший помощник его, Оскар фон Бильдерлинсгоф, затянутый в китель военного образца с широчайшими галунами, с взбитой барашком причёской и ухарски задранными к небу усами, на глазах Беляева ни разу ещё не дотронулся своей холёной, унизанной кольцами и фамильными, с гербом, перстнями, рукой до машины и ограничивался замечаниями издали, которые он отпускал с видом дивизионного генерала.

— Гастон! — крикнул он как-то на первых порах своим горловым голосом с растяжкой носового «он» (что он, очевидно, считал настоящим «французским шиком»). — Гастон! Мне кажется, у вас неправильно идёт правая щётка.

Беляев не ответил.

— Гастон! — заревел помощник, подходя вплотную. — Оглохли вы, что ли? Вам я говорю!

— Меня зовут Гастон Дютруа… Дю-тру-а, мсье! — твёрдо отчеканил Беляев, глядя прямо в покрасневшее от гнева лицо немца и, как бы нечаянно завернувши рукав блузы, обнажая свои выпуклые мускулы.

— Чёрт вас разберёт… Дютруа вы или Дюкатр, — сострил грубо помощник. — Я говорю вам про щётку, чёрт вас возьми!

— Если вы станете мне делать замечания в таком тоне, я не исполню их, пока не вызову сюда старшего инженера!

— Как? Что! Разговаривать на вахте!.. Ослушиваться вахтенного начальника!.. Да знаете вы…

Он внезапно умолк, заметив, что Беляев спокойно нажал кнопку звонка, вызывавшего его начальника в машину.

— Извините, мсье, что я вас беспокоил, — встретил Беляев толстяка старшего. — Я боюсь, всё ли ладно у левой щётки.

— Ничего, ничего! — успокоил толстяк, подходя к динамо. — Лучше лишний раз даром побеспокоить, чем проглядеть. Что тут такое?

Он наклонился, заложив коротенькие руки за спину, и тотчас же выпрямился.

— Вспышки! Пустяки! Это от сотрясения корпуса. При таком ходе этого не избежать… Щётка пригнана верно.

Он, словно шарик, покатился вон из машины, а его красавец помощник до конца вахты не подходил к динамо и ограничивался тем, что бранил за большим кожухом цилиндра безответного смазчика да изредка кидал в сторону Беляева взгляды, говорящие о том, что Оскар фон Бильдерлинсгоф — не из тех, кто прощает оскорбления.

Родом из остзейских баронов, красавец инженер очутился на голландском пароходе после того, как при обстоятельствах (в газетах фамилия его фигурировала в процессе о злоупотреблениях, обнаруженных в морском ведомстве сенаторской ревизией) должен был оставить Россию и военную службу.

Твёрдо уверенный в своей неотразимости, он всё свободное время проводил наверху среди пассажирок, и за трое суток за ним уже два раза приходилось посылать вестового с приглашением поторопиться на вахту.

Беляеву сталкиваться с пассажирами, в особенности классными, совсем не приходилось.

Правда, изредка пассажиры, преимущественно пассажирки, спускались в сопровождении свободных от вахты офицеров полюбоваться машиной. Но на чумазых вспотевших людей в синих блузах с «замашками», пропитанными маслом, в руках они не обращали никакого внимания, всецело занятые, в особенности дамы, объяснениями и наружностью (провожатым в большинстве случаев служил красавец барон Оскар) их начальника.

Только один раз, когда Беляева послали осмотреть штепселя телефонных проводов, соединяющих командирский мостик с помещающейся высоко над ним рубкой беспроволочного телеграфа, он столкнулся на лестнице с худенькой, одетой в тёмное платье девушкой лет двадцати двух, с огромными серыми глазами и роскошной косой.

Беляев уступил пассажирке дорогу и невольно вздрогнул — таким знакомым показалось ему бледное лицо девушки.

«Где я её видел?» — промелькнуло у него в голове какое-то смутное воспоминание.

В глазах столкнувшейся с ним на лестнице пассажирки на минуту также вспыхнула искра недоумения. Лицо механика показалось ей знакомым.

Беляев пробыл в рубке телеграфа около получаса.

Читавший не раз в газетах о героях телеграфистах, тонувших вместе с пароходом, чтобы, сносясь до последней минуты депешами с ближайшими судами, облегчить спасение пассажиров, Беляев с изумлением увидал бледное, угреватое лицо обитателя рубки, передававшего как раз депешу какого-то банкира в Париж, и если свидетельствовавшее о бессонных ночах, то, вернее, не за аппаратом, а за столом ресторана.

«Тоже, должно быть, попал сюда по протекции… не хуже меня!» — усмехнулся он, глядя на стянутую ремнями резонаторов голову с тусклыми маленькими глазами.

На обратном пути он снова встретил ту же пассажирку.

Девушка на этот раз стояла у перил борта рядом с пожилой, высохшей дамой с седыми буклями. Девушка что-то вполголоса сказала своей соседке по-английски, и та, обернувшись, пристально посмотрела на Беляева в лорнет.

Часа через два, заступивши на вахту, Беляев только что переоделся в свою синюю блузу, как за стенкой, отделявшей динамо от гребных машин, раздался горловой манерничающий голос младшего инженера, свободного от вахты. «Ну, опять баб тащит! — мелькнуло в голове студента. — Опять явятся от дела отрывать…»

Он вытер руки паклей и подошёл к фарфоровой доске распределителя. Голос замолк. Должно быть, посетители за кожухом цилиндра.

— Как вы смеете!.. — раздался внезапно за стенкой испуганный женский крик на чистейшем русском языке.

— Но, но!.. — с наглой уверенностью раздался в ответ звучный горловой голос красавца Оскара. — Но, но, m-lle Дина!.. Зачем так резко?.. Ну…

— Негодяй! — прозвенел негодующий крик, и, к живейшей радости Беляева, за стенкой плеснула увесистая пощёчина.

— Tausend Teufel![6] — прошипел голос инженера. — Вы мне ответите за это!..

В ту же минуту Беляев был у двери. Первое, что бросилось ему в глаза, было перекошенное от злобы лицо красавца помощника с бледной правой щекой и ярко разрумяненной левой.

Яростно бормоча угрозы, немец пытался насильно обнять вырывавшуюся у него из рук женщину.

Красное облако заволокло на минуту глаза Беляева. Он не знал, что он сделает, как не знал, что он сделал минуту назад, когда, очнувшись, он увидал испуганный взгляд больших серых глаз, обращённых на него с робким ожиданием, дальше, возле кожуха, о который Оскар, очевидно, ударился головой, лежащего без движения немца в растерзанном синем кителе и, наконец, ворот последнего с клочьями материи, судорожно зажатым в собственной руке.

— Вы… не убили его?.. — робко произнесла по-русски женщина, в которой он узнал молодую пассажирку, встреченную им несколько часов тому назад на лестнице, когда он поднимался чинить штепселя в телеграфе.

— Кажется… нет, — с трудом ответил он не сразу, трясясь, как в лихорадке, от только что пережитого волнения. — А впрочем…

— Ради Бога!.. Что вам теперь будет? Вы русский?

— Нет! — спохватился Беляев, переходя на французский язык. — Думаю, что ничего не будет. С такими негодяями иначе нельзя. Сейчас увидим. — Он нажал звонок, вызывающий старшего инженера. — Говорите со мной по-французски!

— Боюсь, что он слышал вас! — возразила девушка, кивнув в сторону немца. — Вы так страшно закричали, когда бросились на него.

Кругленький старший, вызванный короткими тревожными звонками, уже катился с лестницы в машину.

— В чём дело? — остановился он перед странной группой. — Что с ним?

Девушка взволнованно передала ему случай, горячо заступаясь за Беляева.

— Нарвался наконец! — одобрительно выпустил толстяк, к большему её изумлению.

Между тем немец, которого Беляев спрыснул водой, пришёл в себя. Увидав склонённое над ним лицо врага, он разом вскочил на ноги и, вцепившись в блузу Беляева, захрипел придушенным от ярости голосом:

— Под суд, под суд!.. В кандалы мерзавца!.. Вы все видели… Будьте свидетелями!

— Потише, потише, — холодно остановил его старший. — Потише, а то… подшипники разогреются. Тоном ниже, любезнейший! Вы, барышня, идите наверх. Мы одни справимся, — обернулся он к пассажирке. — За него я отвечаю, — прибавил он с ударением, заметив беспокойный взгляд её в сторону Беляева. — Идите спокойно.

— Ну-с! — холодно, железным голосом, которого от него трудно было ждать, обратился он к немцу. — Не будем терять слов. Дело ясно… Хотите заносить этот случай в журнал и протоколить?.. С его стороны, — кивнул он в сторону Беляева, — свидетелями я и та дама, с которой вы вели себя негодяем…

— Вы не имеете права! — прохрипел он. — Я обращусь к капитану, к властям в первом порту!..

— Скатертью дорога! — сказал толстяк. — А я, со своей стороны, представлю и тем и другому некоторые данные из вашей карьеры в России, которые мне случайно известны… Хотите?

— Я припомню вам это! — злобно прошептал немец упавшим голосом, направляясь к дверям. Проходя мимо Беляева, он обернулся и сказал голосом, от которого у человека более робкого кровь застыла бы в жилах: — А об этом субъекте мы всё-таки постараемся справиться у полиции в Генуе… О нём и об его… национальности.

— Ладно! — крикнул ему вдогонку толстяк. — Ладно! Чтобы у меня больше в машине баб не было!..

XXIII

Беляев спустился в машину, по обыкновению, за пять минут до полуночи.

Он освоился с морскими обычаями ещё на «Лавенсари» и опоздать на вахту, заставлять усталого, измученного напряжённым вниманием товарища ждать себя, считал чуть не преступлением. После припадка бешеного гнева, пережитого по милости немца, он, сдавши дневную вахту, не выходя наверх, не раздеваясь и забыв об обеде, бросился на койку и заснул как убитый.

Подниматься наверх теперь уже поздно.

Утром «Фан-дер-Ховен» находился на траверсе Шербурга. За день сдались значительно к северу.

Капитан старался обойти подальше Гарнсей и Джерсей с их скалами и каменистыми банками и, оставив путь гаврских пароходов, прятался под английский берег. Это давало ему возможность меньше ломать курс, а главное, дальше уйти в океан, где вахты были спокойнее и в капитанской каюте не дребезжал ежеминутно звонок вахтенного с командирского мостика.

Беляев догнал в коридоре молодого штурманского помощника, спешившего также на свою вахту, и спросил положение судна.

— 16° W, 48° N с минутами, я думаю, — ответил тот на ходу. — Весело катим… В два либо около трёх курс, наверное, будем менять. Кстати, что там у вас вышло в машине сегодня?

— А что такое? — уклончиво переспросил Беляев.

— Я не знаю. Слышал, как Том, кочегар, бурчал что-то вашему товарищу, старшему механику, будто немец кричал на вас или что-то в этом роде.

— Н-не знаю… Ничего особенного не было. Немец постоянно кричит.

— Ну и слава Богу. Но всё-таки, что за мерзавец ваш немец! Вы знаете, он Тома ударил. Тот боится — места лишат: у него жена в больнице в Амстердаме, а то бы он ему показал. Ну да ничего. В Падангу придём или погодим до Батавии, там в первом же ресторанчике сосчитаемся. К немцу, кажется, у всех на пароходе текущий счёт есть…

— В Геную скоро придём?

— А чёрт её знает. В прошлом году я на «Фан-дер-Флите» ходил. Ходок такой же, зато капитан не нашему чета. Наш только на берегу с малайцами да с дамами герой. Да всё-таки, я думаю, придём по расписанию… Погода сейчас только того, подозрительная. Мне малаец сказал сверху.

— Туман или шторм?

— Ни то, ни другое. Говорит, на небе ни облачка и море, как зеркало. Да теперь уж не море, а океан.

— Что же вас тревожит?

— Да так, вообще… Я ещё не был наверху. Сейчас увижу. Если сильно захолодало, при такой погоде да в этих широтах на лёд не диво наткнуться.

— На вахте увидят… Небось и по телеграфу соседи сообщат, если поблизости встретят.

— Ну, на телеграф особенно не полагайтесь. Там такой тип посажен… Да с него и взыскать нельзя. Целый день банкирские депеши щёлкает. С нами человек десять американцев-банкиров.

— Эти куда?

— Кто на Суматру, кто на Яву… Около Палембанга новая нефть открылась, так вот туда. Они телеграфисту днём вздохнуть не дают.

— Но ведь в телеграфе должны быть двое?

— Должны! А экономия на что? Двоим и жалованье двойное надо, а этот за полуторное служит. Он сам на такое место норовил, где доходу больше. Он по протекции.

— Что за чёрт! — удивился Беляев. — Да у вас, кажется, всё здесь по протекции?

— А то как же? И я по протекции. Да и вы-то сами… тоже небось?

— Я? — обиженно хотел было возразить Беляев, но спохватился и, рассмеявшись, крикнул свернувшему к лестнице штурману: — Обязательно!..

Старший механик, тот самый, который объяснял Беляеву в первый день недостатки «Олимпика», встретил его с довольным видом.

— Похвально, похвально! Вахта — святое дело! На вахте минута за год идёт… Ну-с, всё в порядке. У щётки я вот эту шайбочку маленько прихватил, отставать стала. Тот трансформатор выключен до утра. Ну его совсем! Днём погляжу, что там засело.

Он тщательно вытер руки пеньковыми концами и направился к выходу. Потом что-то вспомнил и, вернувшись обратно, наклонился к уху Беляева с таинственным видом.

— А немца вы славно отделали! — прошептал он. — Добросовестно отделали! Жаль, что очухался. Живуч, собака. Мне Том говорил.

— Так-то так, а лучше, кабы поменьше об этом говорили.

— Он только мне сказал.

— Сказал вам, а Френкель слышал. Сейчас я его встретил в коридоре.

— Ну, ладно, ладно! Я скажу Тому. Вы не бойтесь. Тут все за вас.

Механик, сгорбив усталую спину, поднялся по лестнице, а Беляев, осмотрев динамо и провода, проверил распределение тока и выглянул через перегородку в машину.

Там, словно тени, неслышно скользили смазчики с длинноносыми жестяными маслёнками. Мерно кланялись мотыли, и мерно поклевывали парораспределительные клапаны.

Откуда-то, словно из самого цилиндра, вместе с поршнем выскочила коренастая, пузатенькая фигурка старшего инженера с маслёнкой в руке, в засаленной, выцветшей куртке.

Инженер приятельски кивнул Беляеву на его «под козырёк», закричал что-то на ухо машинисту и, поставив маслёнку на ступеньку кожуха, направился в отделение динамо.

— Ну-с! Как себя чувствуем?

— Благодарю вас! — улыбнулся Беляев.

— Да, да… Оскар теперь вам обязательно какую-нибудь мерзость сделает. Они с капитаном приятели… Впрочем, здесь они ничего не посмеют сделать. Компания со мной, батюшка, всё-таки считается немножко. А вот на берегу… Вам в Генуе придётся в машине посидеть. Я вас на всю выгрузку на вахте не в очередь продержу… Кстати, кажется, вдвойне удачно вышло?.. Она ваша соотечественница?

— Кто вам сказал, мсье?

— Кто? Конечно, не ваша дама, свирепый рыцарь! Та только и ахала наверху, как бы вам чего не было. Сами виноваты: зачем заревели на Оскара по-русски?

— Забылся! — сконфузился Беляев.

— То-то вот и есть. Политический?

Беляев покраснел и молча кивнул головой.

— Эх, молодёжь, молодёжь! — покровительственно похлопал инженер Беляева по животу. — Мало вас драли в детстве, а надо бы… У вас документы-то надёжны?

— И документы, и свидетели есть. — Беляев вдруг решился и откровенно рассказал инженеру свою историю.

— В таком случае вам плевать на всех. Стойте на своём. Не верите, мол, — снеситесь телеграммой с парикмахером. Только и всего… А отчего этот трансформатор не работает?

— Нильсон до утра выключил.

— Так. Ну а у вас как… Что там ещё?

Затрещал машинный телеграф.

— Есть «самый полный ход»! — раздался ответ вахтенного машиниста в рупор телефона.

Клапаны и локти мотылей ускорили такт.

— Подшипник! Подшипник у левого! — страдальческим голосом закричал инженер помощнику машиниста. — Разве вы не слышите, варвар вы этакий?

В мягком жужжанье машины проскальзывал сухой и отрывистый стук.

— Беда с этим народом! — замотал головой инженер, вернувшись за перегородку. — Вы зачем?

В машину спускался второй инженер, рыхлый добродушный брюнет с двойным подбородком и глазами навыкате. Брюнет неодобрительно покрутил головой и кивнул в сторону машины.

— Гонит? — выронил он вопросительно.

— Только что сигналил «самый полный»… Что ж? Океаном идём!

— Да, океаном… Штурман мерял на баке температуру воды. Сильно падает.

— Ну? А волна какая?

— С одиннадцати часов словно маслом всё море смазало… и на небе ни облачка.

— Это скверная штука. Куда ж он несётся как сумасшедший?

— Всё банкиры! Давеча телеграфисту вздохнуть не давали, теперь к Гибралтару спешит. С парохода биржей руководить хотят. Заинтересовали капитана премией, вот он и старается.

— Но… позвольте! — закипятился толстяк. — Ведь на его совести несколько сот человеческих жизней!

— Э? — брюнет безнадёжно махнул рукой. — Разве наш генерал на это посмотрит? Хуже всего в этих широтах не с айсбергом рискуешь встретиться, а с ледяным полем. Его под водой и не видно, пока не наскочишь…

— Есть «без осечки»! — крякнул в телефон голос машиниста, и Беляев уловил в нём тревожные, недоумевающие ноты.

Толстяк инженер на секунду остолбенел. Потом разразился бранью и опрометью кинулся наверх из машины, еле успевши сдать вахту брюнету помощнику.

— Он с ума спятил! — обернулся толстяк на бегу. — Да у меня такой бешеной гонки подшипники не выдержат.

Он исчез на лестнице. Новый вахтенный лениво поплёлся к цилиндрам, и машинное отделение приняло свой обычный будничный вид. Так же спокойно мерцали прикрытые проволочной сеткой матовые груши электрических ламп, ровно и мягко отсчитывала бесконечные такты машина, и неслышно скользили по кафельному полу синие силуэты рабочих.

Здесь внизу, в желудке у парохода, не было слышно движения. Только шары центробежного регулятора, слившиеся теперь в широко распахнутое, мутное, сплошное кольцо, свидетельствовали о том, что стальное сердце «Фан-дер-Ховена» напрягает все свои силы.

На лестнице снова показалась толстая встревоженная фигурка. Старший не скрывал своего раздражения.

— Это чёрт знает что такое! — кипятился он. — Сам на мостике и четыре банкира-американца с ним. Пьяные лица… шампанским, ликёрами так и разит… Я ему доложил — и слышать не хочет. Всё, говорит, беру на свою ответственность. Чёрта ли нам в его ответственности, если нас к рыбам пустят! Всё-таки я заставил моё заявление в журнал занести.

— Депеш не было от соседей?

— Телеграфист спит сном праведным. Да его и винить нельзя: весь день напролёт из-за аппарата не поднимался с биржевыми депешами.

— Да! — покачал головой помощник. — С этой экономией…

Отчаянно рванул звонок машинного телеграфа.

— Есть «стоп»!.. Есть «назад»!.. Есть «полный ход»! — одно за другим рявкнул в телефон испуганный голос машиниста.

Толстяк старший одним прыжком, не выронив ни слова, очутился у регулятора. Он успел вцепиться в его рукоятку.

В ту же минуту чудовищный толчок потряс корпус парохода.

Не было, казалось, ничего, что бы могло устоять перед его сокрушающей силой, и странно было видеть минуту спустя, как по-прежнему ровно, отчётливо стали отсчитывать такт клапаны машины. Мигнули на секунду и снова спокойно стали мерцать электрические груши над блестящим кафельным полом.

Но как прежде не было слышно движения судна, так теперь при каждом повороте гребного винта судорожно вздрагивал корпус и чувствовалось отсюда, как взбивают воду за кормою винты в тщетной попытке сдвинуть пароход с места.

— Сидим! — горестно выпустил толстяк инженер, впившись в рукоятку рычага. — Сидим!.. Говорил я… Вы, там, по местам! Если какая каналья посмеет удрать, на месте положу!.. — Толстяк, зверски вращая глазами, вытащил из кармана маленький браунинг.

Но никто и не думал покидать своего места. Все понимали, что от организованности, от порядка в такие минуты зависит спасение. К тому же мало кого и тянуло отсюда, где так уютно, светло и спокойно, так непохоже на обстановку крушения, наверх, где, наверное, царит уже паника.

Снова затрещал телеграф.

— Сто-оп!..

Стальные локти машины оцепенели. Над потолком топали и шуршали ноги в жилых палубах. Что-то тащили. Испуганно вспыхивали боцманские свистки, и терялись в общем гаме слова команды.

Треснули сухие отрывистые выстрелы.

— Штука серьёзная… От лодок отгоняют. Узнайте, в чём дело. Я принял вахту! — обратился старший к помощнику.

Тот бросился к лестнице и на пороге столкнулся с красавцем Оскаром. На храбром донжуане лица, что называется, не было. Споткнувшись на последней ступеньке, красавец помощник с разгону попал прямо в объятия к своему недавнему врагу, Беляеву. Крепко вцепившись в его тужурку, лихой инженер несколько времени не был в состоянии вымолвить ни слова. Он лишь, как рыба, выброшенная приливом на сушу, молча глотал воздух, широко разевая рот, над которым топорщились роскошные усы.

— П-по-п-погибли! — со свистом вырвалось наконец из его горла. — Погибли… Крушение… Пробоина… тонем…

— Придите в себя! — окликнул его начальник, с презрением глядя на жалкую физиономию красавца. — Придите в себя. Расскажите толком, в чём дело… Что случилось?

— Налетели на лёд! — торопливо рассказывал очнувшийся Оскар. — Наскочили вплотную, ничего не было видно. Штурман предупреждал ещё до полуночи, мерял температуру. Капитан не обратил внимания… Теперь всё пропало! Ударились прямо форштевнем. Огромная пробоина. Через полчаса пойдём ко дну… Вахтенные сажают пассажиров на гребные суда… Хватит ли шлюпок? Говорят, хватит… да что толку? До берега не меньше ста миль. Чёрт дёрнул капитана, словно нарочно, уклониться с пути гаврских «индейцев»… Теперь мы, пожалуй, ближе к американской линии…

— Пластырь подвели?

— Какой, к чёрту, пластырь? Весь нос разворотило. И обшивку, и перегородки водонепроницаемые — всё к чёрту. Да чего ж вы сидите здесь? Ждёте, пока шапки не зальёт?

Старший инженер позвонил на командирский мостик.

— Что вам? — раздалось оттуда. — Да! Наскочили… Нет, по-видимому, никакой надежды, сажаем пассажиров на суда. Нет, больше не нужно. Поддержите динамо… Хорошо! Выводите, хватит.

Старший оторвался от телефона и обернулся к команде.

— Залить топки!.. — приказал он. — Пары оставить для динамо, насколько хватит. Осмотреть маслёнки. На помпы запасную передачу… Подвахтенные наверх!

Он в последний раз сам облазил все закоулки машины, облегчил котлы от давления, оставив только количество, необходимое для турбины, приводящей в движение электрическую динамо, и скомандовал очистить помещение машины.

— А вы сами?

— Не беспокойтесь, и я не засижусь. Это в романах хорошо на своём посту помереть, а у меня пятеро ребятишек. Неужели им сиротами остаться из-за того, что наш капитан пароход пропил? Нет уж, слуга покорный!.. Да мы и не нужны теперь. Маслёнки полны, передачи в порядке… Ну, господа, с Богом!

XXIV

Когда Беляев по опустевшим коридорам и лестницам выбрался на палубу, первое, что он увидел, было дуло револьвера, направленного с нижнего мостика вахтенным офицером на толпу, теснившуюся к борту в том месте, где матросы возились у талей, спуская на воду гребные суда.

— Ни с места!.. Буду стрелять! — охрипшим голосом надрывался помощник капитана, размахивая во все стороны огромным маузером. — Ни с места… Все будут посажены… Опрокинете лодки! Назад… Назад, чёрт вас возьми!

Пуля взвизгнула у самого уха Беляева, и он с ужасом видел, как одетый франтом тщательно выбритый, не старый ещё человек, по-видимому пассажир первого класса, сунулся ничком на палубу, и толпа затопала на нём, как на половике.

Со смешанным чувством страха и изумления наблюдал Беляев лица классных каютных пассажиров. Выбритые, вылощенные, вымытые душистым мылом, озарявшиеся в обычное время учтивыми улыбками или носившие печать значительной серьёзности, они перекошены были теперь гримасами животного страха, и чисто животная жажда жизни сверкала в их из орбит вылезавших глазах.

Не веря себе, Беляев увидел, как поднимались и падали на головы женщин и детей мускулистые мужские руки, вооружённые ножами и палками.

Вне себя от негодования пытался он броситься в середину толпы этих изящно одетых животных, поскользнулся и упал на палубу под чьи-то ноги, как раз в ту минуту, когда залп маузеров с мостика расчистил дорогу к шлюпкам.

Когда он поднялся на ноги, пассажиры уже попарно двигались к шлюпкам под охраной боцманов, вооружённых револьверами.

Шлюпки спустили на воду с боканцев, и пассажиров спускали в них на верёвочных лямках. В пробоину на носу с шумом врывалась вода, и корма поднялась, обнажив уже гребные винты и перо руля.

Прижавшись под аркой мостика, Беляев с тревогой, которой он сам не успел ещё понять, всматривался в лица тянувшихся к борту классных пассажиров.

На баке сажали палубных пассажиров третьего класса. Там было тише. Битком набитые в палубе переселенцы, ехавшие большей частью до Палембанга, где открылась новая нефть, отнеслись к катастрофе почти равнодушно. Пропустив вперёд женщин и детей, эти люди столпились у лебёдки в ожидании своей очереди, спокойно переговариваясь. Некоторые даже трубки посасывали. Не всё ли равно, в самом деле, — умереть с голоду на набережной родного Роттердама или Антверпена или от лихорадки в болотистых джунглях Зондского архипелага или здесь, на глубине, сложить свои усталые головы?

Внезапно корпус парохода заметно вздрогнул. Наверное, вода ворвалась в носовой трюм, проломив переборки. Судно сразу осело, и вода заплескалась у самых клюзов. Приходилось уже держаться за поручни, чтобы не скользить по уклону палубы.

С новой силой возобновилась паника среди классных пассажиров.

Несколько шлюпок, битком набитых народом, уже отчалило. У остальных снова завязалась драка.

Толстяк банкир с тройным подбородком на багровом от напряжения и ужаса лице, весь обвязанный спасательными поясами, дико визжа, пытался проложить себе дорогу к борту кулаками. Он опрокинул уже двух женщин, протиснулся к трапу и дрался теперь из-за верёвки со слабосильным, низкорослым матросом, заведующим спуском на кормовые шлюпки.

Толстяк банкир молотил огромными кулаками матроса по голове, опрокинул его на палубу и принялся подвязывать себе лямку.

С мостика, над головой Беляева, треснул маузер, и толстяк, изумлённо охнув и всплеснувши руками, полетел вниз головой через борт.

Сбитая им с ног женщина поднялась и помогла стать на ноги своей спутнице. Обе они отошли к стороне, уступив свою очередь женщине, тащившей за руки двух ребятишек в одних рубашонках, очевидно только что с постели.

Женщины повернулись к мостику лицом, и Беляев понял, чего он всё время искал в толпе.

Прямо на него смотрели лучистые серые глаза русской пассажирки, случайным защитником которой ему пришлось очутиться в машинном отделении.

Девушка тоже узнала его и издали ласково кивнула, словно желая ободрить. Беляев двинулся было к ней, но в ту же минуту новая толпа пассажиров оттёрла его на лестницу мостика, и оттуда он снова увидел, как девушка вместе со своей пожилой спутницей уступили очередь детям.

С мостика затопали ноги, и рядом с Беляевым очутился штурманский помощник.

— Помните, что я вам нынче говорил? Так и вышло… Да иначе и нельзя, если в этих широтах да при такой погоде полным ходом переть… Отплавал наш «Фан-дер-Ховен»!

— Гребных судов, кажется, на всех хватит?

— На всех-то на всех, да что толку?.. Миль на пятьдесят, если не больше, с линии сбились. Хорошо, если случайно наскочат пароходы, а если нет? Полтораста миль на вёслах придётся идти. Погода нынче такая, а завтра шторм может развести. Дело весеннее!..

— По телеграфу снесутся?

— По какому? Наш телеграфист с первой шлюпкой лыжи навострил. Куда и усталость девалась и сон! Вон шестёрка, на самом горизонте. Инженеры у нас не умеют, без практики ничего не выйдет. Да и кому охота здесь оставаться? Всякому своя шкура ближе к телу.

— Значит, в телеграфе нет никого?

— Пошёл штурман… Да у него ничего не выходит. Он и шифра не знает… Однако пойдёмте, пора… Начали команду сажать. Куда вы?

Беляев молча бросился на командирский мостик.

Помощники капитана вместе со старшим инженер-механиком в чём-то горячо убеждали капитана, сумрачно, с нахмуренными бровями глядевшего в одну точку, куда-то на горизонт.

— Глупое и бессмысленное самопожертвование! — сердито кричал толстяк инженер. — Оставаться на пароходе с вашей стороны так же глупо, как глупо было нестись таким ходом после предупреждения штурмана. Если вас беспокоит моё давешнее заявление, я сию минуту при всех беру свои слова назад, кстати, они ещё и в журнал не занесены. Чего ж вам беспокоиться?

Командир молча покачал головой.

Беляев, видевший его всего один раз, в этом бледном, одухотворённом глубоким, серьёзным чувством лице не узнал наглой жёсткой физиономии, встретившей его при явке на службу.

— Не делайте глупостей, генерал! — настаивал старший инженер. — Мы все и команда свидетели, что вы вели себя во время катастрофы выше всяких похвал. Компания отнесётся к вам снисходительно, я убеждён… Я понимаю, если бы вы ещё хорошо владели телеграфным аппаратом, тогда это имело бы смысл, а теперь…

— Благодарю, господа! — твёрдо прозвучал взволнованный голос капитана. — Благодарю тем более, что не заслужил и не заслуживаю такого отношения с вашей стороны. Спасибо! Эту последнюю минуту я не променял бы на целую жизнь… Спасибо! Но… властью, данною мне как командиру, приказываю, слышите ли, приказываю немедленно руководить посадкой команды на гребные суда, садиться самим и немедля отваливать… Немедля! Всякого, не исполнившего приказания, застрелю с мостика, как бродячую собаку. Меня потрудитесь оставить в покое. Генерал Фан дер Ливен привык отвечать за себя сам, даже в том случае, если судьба толкнула его в капитаны коммерческого судна… Немедленно очистить мостик!

— Вы не можете запретить нам пожать вашу руку! — тронутым голосом крикнул толстяк инженер. — Генерал! Простите ли вы меня за мои столкновения с вами?

— Вы всегда были правы, товарищ! — возразил командир, торопливо пожимая руки офицерам. — Ну а теперь марш, марш на гребные судна… Это что за субъект ещё? Что вам здесь нужно?

— Это наш новый электротехник, генерал! — заметил Беляева старший инженер. — Вы не туда попали.

— Туда, туда! — перебил Беляев и, обратившись к капитану, прибавил: — У вас не хватает телеграфиста?

— Ну?

— Предлагаю свои услуги.

— Вы с ума сошли! — вскинулся старший инженер. — Вы затонете вместе с пароходом. Вас ничто не может спасти. Вы молодой человек. Наконец, ваших знаний здесь вовсе не достаточно. Тут нужен специалист.

— Я русский инженер-электрик! — просто ответил Беляев, обращаясь к капитану. — Я достаточно подготовлен… знаю оба кода, морской и континентальный… Пустите меня в телеграф!

— Можете! — отрывисто кинул ему капитан. — Вы знаете, как пройти? А вы, господа, долой с мостика! К гребным судам. Предупреждаю последний раз… начинаю стрелять! — Капитан угрожающе поднял маузер.

С верхнего балкончика, опоясывавшего рубку беспроводного телеграфа, Беляев видел, как офицеры двинулись к борту, как рассчитывали и сажали людей, как забрали с собой последних двух женщин, до конца уступавших свою очередь.

Беляев видел, как возле женщин очутился толстяк старший инженер, как он оживлённо толковал с ними о чём-то и как опять обернулось к Беляеву знакомое бледное лицо с большими глазами.

Беляев видел, как обе женщины с глубоким поклоном поднесли руки к губам, посылая ему поцелуй, а коротышка инженер, взмахнувши фуражкой, крикнул голосом, в котором слышались слёзы:

— Adieu, mon brave!..[7]

Сладкая и вместе жуткая спазма сдавила Беляеву горло, и, не стыдясь слёз, брызнувших у него из глаз, он распахнул дверь телеграфной будки.

Быстрым взглядом специалиста окинул он рукоятки выключателей, колесо пишущего прибора, ключ и пару резонаторов на ременном венчике. Та же обстановка, в которой ему приходилось работать прошлым летом в Кронштадте и в Нарве на практике.

Привычным движением нахлобучил он на уши резонаторы и, усевшись в кресло за аппаратом, придавил ключ.

— Кр-р-ш-ш! — словно огромным ногтем проскребло в резонаторах. Аппарат действовал, и огромная искра рванулась в темноту с вершины телеграфной мачты «Фан-дер-Ховена».

Беляев выправил ленту пишущего прибора и, наклонившись к рупору телефона, окликнул капитана. Через минуту снизу раздался ответный звонок.

— Я слушаю, — прокрякал в раковине изуродованный телефоном голос.

— Аппарат в исправности, мсье! — радостно сообщил Беляев. — Прошу точно определить положение… Шестнадцать, четыре минуты?.. Слушаю, мсье! Будьте покойны. Да!.. Сейчас начну вызов!..

— Я вам больше не нужен?! — крякнул в телефон снизу голос.

— Думаю, что нет, мсье!.. Динамо работает пока отлично… Я думаю, не нужны… Спасибо! Будьте покойны, я справлюсь.

Раковины телефона висели у него ещё на ушах, и ему было слышно, как на командирском мостике треснул сухой отрывистый выстрел. Но раздумывать над этим было некогда.

Снова нахлобучив на голову шлем с телеграфными резонаторами, Беляев завёл часовой механизм пишущего прибора и, впившись в рукоятку ключа, отрывистыми толчками принялся выстукивать сигнал бедствующего судна.

— Та-ап тап!.. — щёлкнул внезапно в резонаторах новый незнакомый звук. — Тап-та-ап… тап-та-ап…

Боясь верить своим ушам, Беляев нажал клавишу и тотчас же с восторгом убедился, что на ленте пишущего прибора появились значки.

— М-м-м… «Морской код», — разбирал он с трудом от волнения. — Британик. Нью-Йорк — Соутгемптон. White Star… Кто вызывает?

— Кр-рах-х! — с треском вспыхнуло в резонаторах.

— «Фан-дер-Ховен». Роттердам — Зондский архипелаг, — тщательно выстукивал Беляев ответ. — Курс Гибралтар. 16°4 W. 48° N. Наткнулись на лёд. Пробоина в носу. Пассажиры и экипаж на гребных судах. На борту, кроме меня, капитан Фан дер Ливен… Да… Сейчас справлюсь…

— Капитан! — рявкнул Беляев в телефон вне себя от восторга. — Держу на аппарате линейный пароход. Спрашивает, сколько продержимся… Капитан!..

Гробовое молчание царило на мостике. Легонько потрескивали в резонаторах вспышки от толчков судна. Слышно было в телефон, как где-то на палубе хлопает и плещется вода.

— Капитан не отвечает, — просигналил снова Беляев. — Сейчас справлюсь сам.

Он снял резонаторы и, поднявшись с кресла, должен был опереться рукою о стену — пол словно уходил у него из-под ног.

Он не сразу узнал палубу, распахнув дверь рубки.

Нос парохода осел в воду настолько, что волны плескались у брезентового барьера нижнего мостика. Лебёдка и фок-мачта с перепутанными снастями короткими редьками высовывались из воды.

Корма парохода, напротив, поднималась из воды всё выше и выше. И жуткое чувство нагоняла теперь эта огромная, уродливо горбящаяся махина, там и сям мерцающая десятками ярко освещённых окон.

Беляев с трудом спустился по лестнице, ставшей отлогой, на командирский мостик — и в ужасе отпрянул. Прямо под ногами у него валялся какой-то кровавый мокрый огрызок, уходивший в воротник форменного синего сюртука с жирными золотыми галунами на рукавах.

Жилистая бледная рука с тяжёлым гербовым перстнем на мизинце судорожно сжимала револьвер.

Генерал Фан дер Ливен выстрелил себе из маузера в рот, и страшной силы заряд сорвал ему начисто верхнюю половину черепа.

— Капитан застрелился! — просигналил Беляев, вернувшись в рубку. — Я на пароходе один. Сколько продержится? Не знаю… На мой взгляд, недолго. Кто? Я?.. Русский инженер, служил на пароходе механиком… Фамилия? Моя?.. Зачем? — Беляев печально усмехнулся в своём кресле. — Я русский… Шлюпки направились к востоку, в сторону берега. Всех четырнадцать…

— Та-ап… тап! — защёлкали снова в резонаторах вызовы. — Та-ап… ап… «Нора». Галифакс — Антверпен. Кто вызывает?..

— 16°4 W. 48° N, — лихорадочно выстукивал Беляев новому собеседнику. — Спешите на помощь гребным судам. Да, 16°4 W, курс Гибралтар. Завязал связь с «Британиком»… Сообщите соседям… Аппарат отказывается работать, сильно кренит… Прощайте! Нет… не думаю… едва ли…

Беляев выпустил рукоятку клавиши, потом впился в неё снова и раздельно просигнализировал:

— «Нора»… или это «Британик»?.. Говорит «Фан-дер-Ховен». Динамо остановится сейчас, вода подходит к шканечным люкам… Алло! Вы слушаете?.. Кончаю сигналить. Прошу передать привет русской пассажирке на вельботе… Она знает… Прощайте!.. Да, сколько миль до вас?.. Пятнадцать? Значит, через час.

Беляев в последний раз нажал клавишу аппарата и, сняв с головы ремень с резонаторами, откинулся в кресле.

«Сейчас умирать!» — лениво вползло в сознание будто со стороны. Находившиеся в страшном напряжении во время переговоров нервы теперь словно оборвались. Он с трудом нашёл в себе силы подняться с места.

Свежий ветер пахнул ему в лицо.

Сумрак редел.

На востоке свинцовую спину моря отрезывала уже от неба розоватая полоска зари. С севера вырастал туман и покрывал словно войлоком последние шлюпки, которые можно было разглядеть отсюда.

Мелкая рябь морщила отлогие спины волн.

«Фан-дер-Ховен» часто, судорожно вздрагивал и клевал высоко поднятой кормой. На мостике трудно становилось держаться. Бухты каната, отвинченные для чистки кнехты, табуреты и кресла сползали теперь под откос, громоздясь одна на другую.

Беляев перешагнул через перила и поднялся на ют. Корпус парохода опускался с каждой минутой быстрее.

Беляев понимал, что судно пойдёт ко дну, как камень, лишь только вода достигнет шканечных люков и зальёт кают-компанию и концертную залу.

Машинально, движимый бессознательным инстинктом, Беляев вцепился в забытый кем-то из пассажиров пробковый спасательный пояс. Он знал, что прибор не спасёт его от леденящего холода. Придётся окоченеть в воде… Всё-таки легче, чем захлебнуться и пережить все ужасы задушения…

На западе острыми точками вылупились огоньки. Неужели это уже пароходы?.. Нет! Слишком скоро… Да у парохода был бы прожектор, а это тусклые цветные огоньки. Зелёный и красный… Должно быть, парусник какой-нибудь… Да, парусник — белого огня нет. Идёт левым галсом, пройдёт стороной. Разве подать сигнал? На мостике должны быть фальшфейры…

Беляев осторожно двинулся обратно к командирскому мостику.

Волны уже тихонько захлёстывали в шканечный люк.

Словно судорога прошла внутри всего корпуса. Беляева, уже занесшего ногу через перила, с силой отбросило вниз, на палубу. Он тотчас же вскочил, но словно огромная рука вырвала пол из-под ног и приложила к спине…

Прямо перед глазами выросла огромная скользкая свинцовая стена воды, страшная тяжесть обрушилась на голову Беляева, и последним ощущением его было представление о чудовищной тёмной водяной воронке, выросшей по бокам и позади тонущего парохода…

ЧАСТЬ II

I

В конце девяностых годов в Петербурге, на Калашниковской пристани, судебный пристав при наряде полиции опечатывал огромные амбары на весь север России гремевшей хлебной экспортной фирмы «Николай Сметанин с сыновьями». Опись и охрана имущества фирмы вызваны были тем, что глава её, сын основателя, коммерции советник Михаил Николаевич Сметанин, только что осенью женившийся на дочери обедневшего генерала-помещика Дине Захарьевской, одной из очередных петербургских «сезонных» красавиц, был найден накануне утром в своём кабинете мёртвым при самой таинственной обстановке.

На теле Сметанина не было обнаружено никаких признаков насилия. Прислуга, в том числе ночевавший рядом с кабинетом камердинер покойного и швейцар, державший парадную дверь постоянно на запоре, божилась, что, кроме домашних, никто не являлся к барину в течение целого дня накануне катастрофы.

Последним выпустил швейцар родного брата хозяина, молодого инженера-технолога Николая Николаевича, навещавшего брата по делам фирмы.

Всё говорило за то, что Михаил Сметанин умер внезапно от паралича сердца или кровоизлияния в мозг.

Но врач, призванный тотчас же женою покойного, сразу обратил внимание на выражение нечеловеческого ужаса, исказившего обращённое к дверям лицо погибшего богача, и на пустой фужер из-под шампанского, стоявший на письменном столе рядом с бутылкой «Кристальсек» и другим, полным фужером.

Анализ остатков шампанского в опустошённом фужере обнаружил присутствие одного из цианистых соединений. Миллионер был отравлен.

Возник вопрос: покончил ли с собою Сметанин сам, или здесь имело место убийство?

Следствие, между прочим, выяснило, что отношения между братьями были более чем натянуты. Найдена была переписка, обнаружившая, что красавица Дина ещё до замужества любила младшего Сметанина и за главу фирмы вышла лишь для того, чтобы спасти отца-генерала от разорения.

Выяснилось, что покойный Сметанин в день смерти должен был получить крупную сумму с одного провинциального должника. Снеслись с последним, и тот предъявил расписку миллионера в погашении долга, помеченную, как и ожидали, днём смерти.

Ко всеобщему удивлению, дня через три после похорон к следователю явился младший Сметанин и передал, что недостающую сумму покойный передал ему, брату, накануне смерти для урегулирования счетов по заказанным в Англии для вальцовой мельницы машинам.

На вопрос следователя, почему он не спешил с этим осведомлением, молодой инженер, видимо волнуясь, объяснил, что отношения его с покойным братом за последнее время настолько осложнились, что он-де боялся, не повредило бы это признание ему самому.

Разумеется, следователя такое объяснение удовлетворить не могло. Младший Сметанин был сначала обязан подпиской о невыезде, а там улики против него сплелись так тесно, что присяжные, не просовещавшись и получаса, вынесли ему обвинительный вердикт, и инженер-технолог Сметанин, перед которым открывалась самая блестящая карьера, вышел из залы суда лишённым всех прав ссыльнокаторжным…

В своё время газеты были полны описаний его феерического побега с одного из этапных пунктов Забайкалья.

Говорили, что побег стоил не одну сотню тысяч, и почти открыто указывали на молодую вдову, наследовавшую сметанинские миллионы, как на главную организаторшу побега.

Как бы то ни было, Николай Сметанин словно в воду канул. А когда, полтора года спустя, тяжко заболевший бывший камердинер покойного миллионера признался сначала священнику, а потом и властям, что Михаила Сметанина отравил он тотчас по уходе инженера, надеясь воспользоваться наличными деньгами, оставленными барину провинциальным должником, и когда, по проверке заявления, состоялось определение суда, снимавшее с имени Николая страшное обвинение, — молодой инженер ограничился тем, что появился под своей фамилией в Индии. А ещё через год молодая вдова ликвидировала дела и, передав фирму, направилась к нему, в Бенарес, и обвенчалась с ним, присоединившись к англиканской церкви. Влажный, насыщенный продуктами гниения тяжёлый воздух тропической зоны, болотистые берега Ганга, а в особенности нервные потрясения, пережитые молодой женщиной за последние два года, скоро свели её в могилу.

Николай Сметанин остался с трёхлетней Диной на руках. Еле переживший потерю безумно любимой жены, не чаявший души в оставленной ею дочке, инженер вместе с тем видел, что он бессилен заняться ребёнком.

Он завязал сношения с нефтяными промышленниками голландских колоний Зондского архипелага, вложил все свои и оставшиеся после жены средства в дело объединения нефтяных предприятий на островах с предприятиями на континенте.

Вечно разъезжавший с одного конца полуострова на другой в разведках многочисленных нефтяных источников, целые месяцы проводивший в джунглях с горстью проводников, выдерживавший нередко настоящие осады в гористых местностях, заселённых дикими и одичавшими племенами, Сметанин во время своих редких наездов в Бенарес еле успевал поцеловать дочь, как ему снова приходилось садиться в вагон, катер или туземную парусную барку и мчаться в Калькутту, Бомбей или Лагор в погоне за концессиями и партиями разведчиков-англичан.

Сам давно уже принявший британское подданство, он не забывал знакомить дочь с родным языком, и, когда её старая бонна, вывезенная из России ещё вдовою Сметаниной, сошла в могилу за своей госпожой, он решил отправить дочь в Россию к сестре, бывшей замужем за видным столичным чиновником.

На седьмом году маленькая Дина покинула Индию и теперь возвращалась в неё после двенадцатилетнего отсутствия.

«Британик» подобрал её в числе других пассажиров «Фан-дер-Ховена» и доставил назад в Саутгемптон.

Вместе с приятельницей своей, гувернанткой мисс Джонсон, ехавшей в Дели к брату-офицеру, она не решилась вторично вверять свою жизнь пароходам голландских компаний и, без особых приключений совершив переход до Сингапура на огромном английском лайнере, пересела на местный небольшой пароход, направлявшийся к Батавии среди целого лабиринта островов, лежавших на воде словно огромные корзины с цветами и зеленью.

Если бы не фотографическая карточка, присланная ей из Индии в одном из писем, она ни за что не узнала бы отца в сухом, начисто выбритом джентльмене безукоризненно английской складки, в просторном белоснежном костюме из лёгкой, как кисея, материи, с белым шлемом на голове, встретившем её на пристани вместе с какими-то двумя молодыми людьми.

Старик Сметанин, наоборот, узнал дочь с первого взгляда и порывисто обнял её, напрасно стараясь спрятать выступившие на его совсем ещё молодых глазах слёзы.

— Вылитая мать… Вылитая!.. — всхлипывая, шептал старик. Потом оправился и, приняв свой прежний, безукоризненно европейский вид, представил дочери своих спутников: — Мсье Дю-Руа, мой секретарь… парижанин. Лорд Саммерс, лейтенант британской армии, мой добрый знакомый и пайщик… Здесь в отпуску, по дороге в Фриско. Опоздал на очередной пароход специально для того, чтобы встретить тебя.

— M-lle!.. — растаял сухощавый черномазый француз, прячась за огромным букетом из чайных роз. — Я так счастлив, что, по обязанностям моей службы, имею случай приветствовать вас…

— Ах! Папа назначил вас, стало быть, в наряд… встречать меня? — с юмористической серьёзностью осведомилась Дина. — Эта обязанность оговорена в вашем контракте?

— Не смущай, Дина, моего Шарля, он совсем не так боек, как кажется! — пришёл на помощь своему секретарю Сметанин. — Идёмте. Машина нас ждёт.

Англичанин предупредительно распахнул уже дверцы огромного красного автомобиля. Дина с отцом села в карету, молодые люди заняли места у руля, и восьмидесятисильный великан мягко и бесшумно покатил по набережной.

— Я тебе бесконечно благодарен за твою телеграмму! — говорил старик Сметанин, крепко пожимая маленькие ручки дочери. — На следующий день после твоей телеграммы в газетах были уже подробные сообщения о вашем крушении с перечислением фамилий классных пассажиров… Не знаю, что бы я пережил, если бы ты меня не предупредила!

— Нам ничего особенного не пришлось испытать. Мы провели в лодке не больше часу. Нас подобрал «Британик».

— Да. Ваше счастье, что телеграфист оказался героем.

— Телеграфист сбежал с парохода первым… На его месте остался механик, русский. Он сам вызвался.

— Русский?

— Да. Мне говорил старший инженер, который усаживал нас в лодку. Его уговаривали спасаться, он не согласился. Он один из всей команды умел обращаться с аппаратом.

— Как его звали?

— Не знаю. Инженер говорил, что он поступил на пароход в Роттердаме по документам француза, по чьей-то протекции. Я случайно узнала, что он русский… ещё во время пути, — прибавила она, слегка покраснев при воспоминании о случае в машинном отделении.

— Молодчина! — с невольною гордостью выронил по-русски британский подданный Николай Смит, поглядывая с участием на дочь, смущение которой не укрылось от его внимания. — Ну, Бог даст, ему тоже удалось уцелеть.

— Нет, — возразила Дина. — Он погиб.

— Откуда ты знаешь?

Дина сильно покраснела.

— Когда нас подобрал «Британик», — сказала она, — телеграфист принял последнюю депешу от «Фан-дер-Ховена»… Механик сообщил, что тонет в эту минуту, и просил… просил передать поклон русской пассажирке на вельботе.

— И эта пассажирка…

— Других русских на пароходе не было, — смущённо призналась Дина.

— Да, да… — задумчиво согласился Сметанин. — Женщина… Уже женщина… И очаровательная женщина — вылитая мать!.. А давно ли, кажется, в одной рубашонке ползала по песку у нас в Бенаресе! Не помнишь?

— Решительно себе не представляю! Смутно припоминаю какие-то смуглые лица. И то, должно быть, так только, кажется… ведь этому сколько уж времени? Я — старая дева, мне скоро уж двадцать первый год.

— Ну, это беда поправимая! — усмехнулся Сметанин. — Кстати, какое впечатление произвёл на тебя мой пайщик Саммерс?

— Откровенно говоря… неприятное. Сухарь какой-то. Что-то вроде опереточного англичанина… Мне больше нравится твой секретарь, встретивший меня «по долгу службы».

— Гм… Немножко опрометчиво судишь. Шарль — мальчишка. А у Саммерса родня утрёт нос Ротшильдам. Впрочем, всё это ещё успеется. Завтра мы выедем домой. Я введу тебя в общество. Мари хвасталась в письмах твоим английским языком.

— Ох уж мне это общество, — комически вздохнула Дина. — В Петербурге тётя постоянно мучила меня «обществом», у неё целый зверинец разных генеральш и аристократок… Я мечтала отдохнуть у тебя этот год, а ты…

— То есть как «год»? — удивился Сметании. — Разве ты собираешься назад, в Россию?

Дина серьёзно кивнула головой.

— Безусловно! У меня осталась в России вся жизнь. Я кончила педагогические курсы, мечтаю об учительском месте в провинции… Здесь всё мне чужое!

— Хорошо, хорошо! — сморщился с видимым неудовольствием Сметанин. — Там видно будет… Поживи-ка здесь год, а там я погляжу, как ты на север запросишься… Ну, вот мы и дома.

Бронзовый большеглазый малаец, с затейливо повязанной головой, в белоснежной просторной куртке, распахнул дверцы кареты перед крыльцом, над которым красовалась длинная бамбуковая ширмочка с металлической надписью: «Victoria-Palace».[8]

II

С тех пор как Дина Сметанина (по-здешнему, Смит) вместе с отцом приехала в Бенарес, прошёл почти месяц.

Уже из окна убийственно душного вагона, увидя верхушки кружевных минаретов и пагод, словно повисших в воздухе над розовыми от лучей заходящего солнца громадами дворцов и колоннад, утопавших в пышной зелени тамариндов и бананов, увидя высокие, полированные ногами тысяч поколений набережные, сбегавшие чудовищными лестницами к водам священной реки и усеянные сотнями стройных бронзовых тел в самых живописных костюмах, девушка начала понимать, что привязывает к этой стране её отца.

Ей самой невольное чувство презрительного сожаления сжало сердце, когда в голову ей пришло воспоминание о бедных родных пейзажах, которые она так недавно оставила на севере.

Трудно передать словами своеобразный колорит этого наиболее типичного из городов центральной Индии. Масса самых разнообразных наречий и костюмов, живописно задрапированные магометане с важными ленивыми телодвижениями, сухощавые уроженцы Тривандерама, чёрные, как вакса, рыбаки из устья Годевери, сморщенные жилистые фигурки шикари-охотников с дебрей Голубых гор, важные брамины и изнурённые, с выпяченными рёбрами, носилыцики-кули — всё это толпится на набережных, теснится к воде, к берегам, где, плотно сцепившись, борт о борт швартуются гребные и парусные суда, поднявшиеся с низовьев Ганга, из Бенгалии или Индокитая со всевозможными товарами.

Тут же снуют европейские катера, пароходы и моторные лодки. Тявкают свистки, крякают по-утиному автомобили, бубнит гонг впереди какой-то религиозной процессии, снуют рикши с тележками и паланкинами. Там и сям вспыхивают индусские «ам» и «хоу, хоу!» китайцев, звенят бубны бродячих фокусников, со свистом вырывается дыхание из узкой груди бохи — носильщика, нагруженного не хуже любого верблюда.

В одном из нагромождённых, по-видимому без всякого порядка, переулков ухает военный оркестр — отряд английской пехоты, в белоснежных мундирах, с короткими винтовками у бока и широкими, похожими на мечи, штыками у пояса, марширует, отчётливо отбивая шаг.

Навстречу, покачивая огромными стальными лбами, плетутся, с погонщиками на затылке, слоны, нагруженные разобранными частями, должно быть, паровой машины.

И посреди всей этой сутолоки, как каменное изваяние, невозмутимая фигура сипая-полицейского с бородатой цыганской рожей под белоснежным тюрбаном.

Вечером, когда багровое, раздувшееся до огромных размеров солнце тонет за зубчатым горизонтом и воздух весь напоен золотистою пряною пылью, с гребней набережных ползут к воде бронзовые и чёрные фигуры совершать вечернее омовение.

Плещутся губастые, совершенно нагие ребятишки, истово совершают обряд седобородые паломники, приплывшие поклониться местным святыням откуда-нибудь из-под мыса Коморина.

А на вершине террас, под, словно ярмом придавленными, четвёрками колонн — Гатами, уже прячутся синие тени.

Шикарные лёгкие коляски и длинноклювые автомобили мчатся за город к эспланаде. Там нынче очередная партия в поло.

Искусники джентльмены, представители местного бомонда, вооружившись длинными молотками, истязают косматых индийских пони, мечутся на площади в несколько десятков квадратных саженей, оспаривая друг у друга мяч, звание чемпиона и право свихнуть позвоночник.

А сотканный будто из кружев дворец какого-нибудь раджи, живущего в городе в качестве почётного арестанта английских властей, залит уже сверху донизу огнями. Там радушный хозяин со сладчайшей улыбкой угощает шампанским затянутых в мундиры гостей, давно уже ставших хозяевами и его самого, и его родины…

В азиатских колониях родовая английская аристократия не сторонится так от денежной, как на берегах самой «старой Англии», и Дине предстояло окунуться в самый сок бенаресского общества, тем более что отец её со своей железной энергией, солидной научной подготовкой и, главное, одухотворяющей всякое предприятие искрой коммерческого и промышленного гения успел сделаться положительно необходимым во всех слоях колониального общества.

И теперь, еле успев водворить дорогую гостью в своём «зимнем» помещении, он принуждён был через неделю уже оставить её на попечение секретаря и новых знакомых, а сам умчался в Калькутту, вызванный депешей для присутствия в какой-то комиссии по исследованию ископаемых южного склона Гималаев.

Дина, впрочем, сама скоро освоилась с новой обстановкой и быстро забрала в руки хозяйство, приведя в немалое замешательство Раджент-Синга, почтенного магометанина, исполнявшего обязанности мажордома и самым беззастенчивым образом обворовывавшего хозяйство.

Дина отобрала у него ключи, изъяла из его ведения двух мальчишек-казачков, приводивших в движение «пунку», которых он не стеснялся лупить в её присутствии, и приказала повару и женской прислуге обращаться за распоряжениями и деньгами непосредственно к ней.

После первой же претензии со стороны оскорблённого магометанина, она снеслась по телеграфу с отцом и имела удовольствие получить выразительную телеграмму на русском языке английскими буквами, сильно заинтриговавшую Шарля Дю-Руа тщательностью зашифровки.

В телеграмме стояло: «Goni ego w cheju. Tseluju. Papa».

К вечеру всесильный Синг покидал уже дом Сметанина, не забыв призвать на него покровительство шайтана. А на следующее утро к Дине явилась целая депутация от разноцветной многочисленной сметанинской челяди с благодарностью за освобождение от «магометанского ига».

Всесильного Синга, как оказалось, побаивался даже секретарь саиба Шарль Дю-Руа.

К себе Дина приблизила в качестве камеристки пятнадцатилетнюю, но вполне уже сформировавшуюся девушку, уроженку юго-западной оконечности полуострова, говорившую на мягком грациозном тамульском наречии, которого в Бенаресе не понимали и на котором Дина принялась усердно учиться.

Пятнадцатилетняя черноглазая Кани-Помле привязалась к новой госпоже, как собачонка, и, к большому удивлению Дины, оказалась умелой и ловкой, совсем европейской горничной.

Первую же неделю по приезде старик Сметанин посвятил визитам вместе с дочерью в семейные дома, и теперь без него Дине скучать не приходилось.

К утреннему кофе её постоянным кавалером был Шарль Дю-Руа, оказавшийся при ближайшем знакомстве добродушным и безобидным парнем, страдающим, однако, «пороком сердца», заставлявшим его краснеть чуть не до слёз, если на нём дольше обыкновенного останавливала взгляд не только сама хозяйка, но и её хорошенькая горничная.

За кофе Дина делала распоряжения по хозяйству, заказывала обед, слушала Шарля, читавшего ей местные и европейские газеты. Потом шла к себе заниматься индусским и тамульским языком. Писала письма…

После завтрака нечего было думать чем-либо заниматься. В небе висело раскалённое солнце, с Ганга поднималась тяжёлая влажная мгла, и европейцы прятались по своим углам.

Дина не покидала шезлонга, со стыдом чувствуя себя в положении «плантаторши», заставляющей мальчишку-туземца возиться в эту убийственную жару с бамбуковым крылом «пунки», без которой не только в комнате, но и на веранде можно было задохнуться.

К обеду, сервированному среди целого цветника в корзинах и вазах, являлся юный секретарь в чёрном фраке и ослепительном жилете с гарденией или пушистой хризантемой в петлице.

Корректный Шарль считал своей священной обязанностью явиться перед обедом на веранду, где в гамаке или шезлонге изнывала от духоты Дина, и по всем правилам искусства предложить очаровательной хозяйке руку, чтобы вести её к столу.

После обеда, когда наконец спадала жара, Дина приказывала подать автомобиль и, пригласив своего вечного спутника Шарля, сама бралась за руль, не забывая по дороге к знакомым или на эспланаду свернуть к набережным, полюбоваться, как совершают обряд вечернего омовения разноцветные завсегдатаи террас.

Нередко за ней самой заезжали на автомобиле новые знакомые, на попечение которых оставил свою дочь старик Сметанин.

В данную минуту она как раз ожидала свою новую приятельницу, молоденькую вдовушку миссис Понсонби, дочь одного из влиятельных местных чиновников, с которой она, несмотря на свой замкнутый характер, довольно легко и искренно сошлась.

Жизнерадостная вдовушка влетела, по обыкновению, без доклада, не раздеваясь, и, как была, в запылённом автомобильном балахоне, с головою, закутанной огромным вуалем поверх мужской фуражки-«спортсменки», сунулась в кресла.

— Милочка! Вы ещё даже не одевались?! Мы опоздаем к началу, а мне так хочется видеть, как Литл Билли поведёт свою команду… Да ну же, торопитесь! Скорее, скорее! — подталкивала она, когда Дина принялась одеваться при помощи своей темнокожей наперсницы. — Сегодня особенно интересно… Вы увидите самый цвет нашего общества. Генерал Роджерс, адъютант вице-короля, остановился у Сммерсов по дороге в Дели. Он тоже будет. Потом Раджа Гундар-Синг вернулся из своих имений. Вы увидите его знаменитый чёрный бриллиант. Он никогда с ним не расстаётся… Потом приезжий профессор. Я встретила его у французского коммерческого агента. Красавец мужчина, ещё не старый.

— Ого! Вы уж успели влюбиться, Мери?..

— Какие глупости! Нет, я пока верна маленькому Биби. Смотрите, не влюбитесь сами. Профессор только что из Парижа.

— Какой-нибудь фокусник?

— Какие глупости! Он командирован Парижской академией наук для изучения каких-то очагов чумы или чего-то в этом роде… С ним целая свита. Да, наконец, генерал только что обменялся с ним официальным визитом. У него, говорят, огромные связи.

— Посмотрим, посмотрим, что лучше: чёрный бриллиант или ваш профессор.

— Смейтесь, смейтесь! Увидим, что скажете… Только торопитесь, а то ничего не увидите. Профессор завтра же уезжает.

— Вот тебе раз… А чума?.. Успел уже изучить?

— Он вернётся через неделю снова, а сейчас едет в Мадрас вместе со старшей Саммерс. Вы знаете, она теософка… Ну а он, очевидно, пользуется у них большой популярностью. По крайней мере, в их колонии в Адьяре специально по случаю его приезда устраивается торжественное заседание. Леди Саммерс целую неделю рассылала повестки и приглашения… Ну, вы готовы?

— Сию минуту, возьму платок!

Дина завязала перед трюмо поверх своей панамы длинную стальную вуаль, взяла из рук Кани-Помле тонкий надушенный батист и, сунув его в кожаный модный портфельчик с русской монограммой, направилась к выходу из сада, окружавшего городскую резиденцию местного «нефтяного короля».

Когда автомобиль хорошенькой вдовушки свернул к эспланаде, у бамбукового барьера пыхтел уже целый десяток других машин с разноцветными шофёрами.

Стояло несколько колясок и кабриолетов, запряжённых крепкими косматыми пони.

Были и верховые лошади под мужскими и дамскими сёдлами. Дина с подругой вошли в свою ложу как раз в ту минуту, когда раздался сигнальный звонок и со стороны коновязей к трибунам помчались две параллельные линии всадников в костюмах, похожих на купальные, с обнажёнными руками и шеей.

— Браво, мой Билли! — не стесняясь, зааплодировала вдовушка, когда мимо трибун, перегнувшись с седла, пронёсся с молотком на длинной упругой рукоятке маленький смуглый брюнет с курчавой обнажённой головой и выпуклыми мышцами, резко обрисованными тонкой обтяжной фуфайкой.

Маленький брюнет на скаку успел обернуться, чтобы ответить на приветствие, и тотчас, очутившись чуть не под брюхом у метнувшегося в сторону пони, быстрым, как молния, движением отослал подвернувшийся под его молоток мяч.

Несколько противников сразу бросились отбивать добычу.

Пони с их истёрзанными шпорами боками производили самое жалкое впечатление, но головоломные штуки беснующейся в сёдлах молодёжи невольно увлекали Дину, тем более что большинство этих полуголых акробатов она уже встречала в гостиных затянутыми в мундиры с погонами лейтенантов и капитанов королевской армии.

В первом же антракте ложа хорошеньких приятельниц наполнилась визитёрами.

Явился французский коммерческий агент, добрый старик с военной выправкой и седой «буланжисткой».

Младший Саммерс, недавно прибывший из Лондона, где он кончил юридический факультет, пришёл засвидетельствовать своё почтение и передать приветствие старшего брата-офицера, присланное тем из Сан-Франциско новой знакомой, которая, очевидно, успела за несколько дней, проведённых с ней вместе в Батавии, оставить кое-какие следы в сердце корректного лейтенанта.

Его сестра, сухая высокая блондинка с поблекшей кожей и большими водянистыми глазами, затянутая, несмотря на жару, в чёрное платье с высоким воротником, ласково покивав Дине головой из своей ложи, обернулась к своим посетителям.

Победители и побеждённые, разминая усталые ноги, плелись от коновязей также к ложам.

— Скажите откровенно, m-lle, какое впечатление на вас производят эти эволюции? — обратился к Дине француз-агент, презрительно щурясь на усталые сгорбленные фигуры спортсменов, направлявшихся к трибунам.

— Скажу откровенно: не совсем приятное. Это какое-то истязание животных. Хотя, безусловно, игра увлекательна.

— Пхэ!.. — выпустил француз. — Нужно иметь проволочные нервы, чтобы находить удовольствие в таких зрелищах. Я понимаю кавалерийские упражнения, ну, хотя бы наших зуавов или русских казаков. Там весь центр тяжести в ловкости всадника, а здесь всё зависит от несчастного истёрзанного пони. Ведь на войне все эти фокусы всё равно не понадобятся… Я не понимаю, как не запретят этим голым извергам шпоры!

— Ну, не скажите, генерал, — вступился молодой юрист. — Ничто так не развивает именно всадника, как поло. Сохранять равновесие и верность прицела на скаку да при упругой ручке молотка — для этого надо стать одним целым с лошадью… Я подозреваю, что в вас говорит маленькая зависть.

— Кому? В чём?

— Нашей нации, далеко опередившей все другие по части спорта.

— Ну уж, прошу извинить. Если в чём вы опередили нас, так это в самомнении. А в области спорта… Кто создал автомобиль, позвольте спросить? Кому человечество обязано развитием авиации? Господин Райт до сих пор возится со своим двухэтажным домом, а настоящая механическая птица, которой принадлежит будущее, — моноплан — родилась во Франции… Да вот погодите до осени. Здесь же, с этих трибун, будем наблюдать, за кем окажется первенство в области царя всех спортов.

— Состязания будут в сентябре? — спросила вдовушка.

— Должны быть, по крайней мере. Наш клуб занят уже организацией. Мы привлекаем представителей всех наций. Предполагаем начать в первых числах сентября… Хотя это будет, конечно, зависеть…

— От чего?

— Да всё от того же, чем теперь заняты все и каждый. Вы знаете, в туземных кварталах эпидемия усиливается, а из Бомбея и с запада идут самые неутешительные вести.

— От чего угодно хочу умереть, только не от чумы! — боязливо поёживалась миссис Понсонби.

— Гм… Я думаю, у всех смертей один вкус. Пока оснований особо тревожиться нет… Весьма возможно, что после дождливого времени эпидемия утихнет. В Европе тоже начинают прислушиваться к тому, что у нас делается… Да вот, кстати, вам новый пример, кто идёт впереди в области хотя бы науки. И «Таймс», и «Берлинер Тагеблат», и «Новое время» полны самых тревожных телеграмм, а ознакомиться с развитием эпидемии заблаговременно пока озаботилась опять-таки одна лишь Франция. Третьего дня прибыла экспедиция во главе с профессором Нуаром.

— Мне уже Мери сообщала о вашем профессоре, генерал… По её словам, это какая-то таинственная личность.

— Почему же таинственная? Нуар одно из самых популярных имён не только во Франции, но и всюду за границей.

— Бактериолог?

— Нет. Его специальность психиатрия. Он читает в Сальнетриере. Но его поставили во главе экспедиции потому, что он долго жил в Индии и близко знаком с бытом туземцев. А в борьбе с эпидемией, где санитарные требования ежеминутно сталкиваются с суевериями и обычаями фанатичнейших племён, это знакомство сильнее и нужнее микроскопа. Впрочем, профессор известен в самых различных отраслях медицины.

— Вы забыли маленькую подробность, генерал, — вежливо, но ехидно вставил молодой Саммерс.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что вчера сообщалось в вечерней газете и что вы, очевидно, нечаянно пропустили…

— Именно?

— Именно то, что представитель постоянно идущей впереди всех и вся нации в действительности по рождению имеет с ней весьма мало общего.

— Что за вздор!

— Благоволите заглянуть в вечернюю газету. Там есть биография всех членов экспедиции. Подробностей нет, но сказано прямо, что профессор по рождению… соотечественник мисс Смит, — галантно поклонился юрист в сторону Дины.

— В самом деле? — заинтересовалась та. — В таком случае я заинтригована вашей знаменитостью не хуже Мери.

— Ваше любопытство весьма легко удовлетворить. Профессор — старинный знакомый моей сестры. Если не ошибаюсь, он в данную минуту как раз в её ложе… Но что с вами, мисс?.. Вы страшно побледнели.

— Нет! Меня, просто испугало неожиданное сходство… Да нет, не может быть… Но каким образом он здесь?

Из ложи леди Саммерс на Дину пристально глядело из-под белой английской каски знакомое некрасивое, угрюмое, умное лицо.

Молодой человек поднялся с места, горбя своё сутулое тело, на котором, словно на вешалке, болтался чесучовый костюм, и направился к выходу из ложи. Через минуту его высокая унылая фигура показалась у дверей ложи миссис Понсонби.

— Дорн? Каким образом вы здесь? Или это не вы… я глазам не верю! — не могла прийти в себя от изумления Дина.

Угрюмый студент осклабил своё поблекшее лицо в улыбку и ответил спокойно:

— Да. Это я. Я вас сразу узнал. Вы загорели. Вам идёт.

— Но что вы делаете здесь, в Бенаресе?

— Ничего особенного. Только что приехал в качестве санитара и внештатного лаборанта французской экспедиции.

— Но как вы в неё попали? — настаивала Дина, не выпуская руки своего петербургского приятеля и забывая от изумления даже представить его своим собеседникам.

— Весьма просто. Меня устроил профессор Нуар.

— А вы с ним знакомы?

Студент усмехнулся.

— Не только я, но, насколько мне помнится, и вы… Да вот он сам хочет засвидетельствовать вам своё почтение.

Дина обернулась.

В дверях ложи стояла невысокая мужская фигура в изящном белоснежном костюме.

Прямо на Дину глядели лучистые синие глаза странным немного печальным и вместе ласкающим взглядом — тем самым взглядом, который когда-то помешал ей у Бутягиных доиграть до конца Шопена.

III

Безошибочно можно сказать, что ни один из городов Индии не оставлял такого сильного впечатления, как Кази — блестящий тысячеголовый красавец Varanasi-Бенарес, эта Москва Индии.

Раскинутый живописным амфитеатром на левом берегу священной реки, там, где Ганг отвоевал у суши просторную бухту, он окунается прямо в воду, сбегая к ней ступенчатыми террасами, увенчанными наверху стройными колоннадами Гат.

Не выезжая из Бенареса, можно увидеть всю Индию.

Здесь встретишь раджпута с унизанными кольцами, выхоленными по-женски руками, с ожерельем, один камень которого может служить сюжетом романа Конан Дойля или Киплинга.

Сюда съезжаются помещики-аристократы — талукдиры, со своими сказочно убранными слонами.

Зелёная чалма правоверного хаджи, побывавшего в Мекке, мелькает рядом с белоснежным шлемом туриста или воинственным форменным убором сикха, гурка или музбийского пионера, воспользовавшегося отпуском, чтобы поклониться местным святыням — а их здесь много больше «сорока сороков», которыми хвастается наша православная столица.

Живописные колоннады и портики храмов, посвящённых грозному Шиве с безобразными столбами каменных лингамов, храмы «Дурга», где по карнизам и ступеням карабкаются целые стаи крикливых, строящих самые неподобающие священному месту рожи гануманов, таинственные недра храма «Господа мира» — «Wishrayesa» и, над всем, три купола и два минарета выстроенной на развалинах индусского древнего храма магометанской твердыни «Ауренг-Зеба».

Десятки тысяч паломников спускаются по истёртым ступеням Гат к водам священной реки для омовения её достаточно грязной и илистой водой. И тут же на ступенчатых террасах иногда можно видеть, как сжигают труп богатого богомольца, привезённого «без рук, без ног» откуда-нибудь с низовьев Годевери или склонов Виндии только для того, чтобы умереть в Бенаресе.

Тут же необходимая принадлежность каждого индусского сборища — губастый седобородый заклинатель змей со своими плетёными корзинами на бамбуковом коромысле.

Целая куча словно только что отчищенных гуталином полуголых ребятишек окружает его и, оттопырив толстые губы, распустив слюни от интереса и затаённого ужаса, следит, как время от времени приподнимается плетёная крышка и высовывается грязно-серая, словно мокротой покрытая, плоская голова с жёсткими, холодными глазками.

— Я, должно быть, никогда не привыкну к Индии! — задумчиво выронил Дорн, всю дорогу молча следивший, как лавировал шофёр в сети кривых перепутанных переулков, кое-где буквально протискиваясь с автомобилем между домами.

— Это вам кажется сначала! — ответил доктор Чёрный. — Когда я приехал сюда впервые, мне, как и вам, казалось всё здесь экзотическим, привычным. В каждом «бохи» — носильщике я подозревал чародея-факира, сад моего бунгало кишел в моём воображении кобрами, а эти бесчисленные заурядные «приходские» храмы с их браминами, отрыгивающими после вчерашнего кутежа в тёплой компании, были для меня средоточием таинственных глубин сокровенного знания.

— Разве теперь вы разочаровались в Индии?

— В Индии — нет. Вернее, впрочем, да! В Индии я разочаровался, но не разочаровался в том, что можно найти в её дебрях. Не здесь, разумеется.

— Однако, Бенарес — индийская Мекка.

— Вот именно. В том-то и дело. Где Мекка, там религиозный фанатизм, там и узость. В храмах, где брамин за несколько тысяч рупий отпустит какие угодно грехи, а за лак превратит шудру в кшатрия, — там вы напрасно станете искать ключ к мировым загадкам, которым будто бы располагают индийские йоги высших посвящений.

— Где же искать в таком случае?

Доктор усмехнулся.

— Не слишком ли скоро хотите вы получить этот ключ? Сумеете ли вы повернуть его? Вам никогда не приходило в голову последнее?

— То есть что именно?

— А вот что… Вы, как и все, имеете самое смутное и ложное представление о том, что такое сокровенное знание, которое наше поколение окрестило оккультизмом. Вам, как и всем, кажется, что существует какой-то краткий самоучитель, по которому можно в год-два, а то и в несколько месяцев получить полнейшую власть над людьми и природой, стоит-де для этого лишь попасть в тайное общество, пройдя предварительно через серию страшных испытаний, которые описывает любой макулатурный роман… Дорн, голубчик!.. Я привязан к вам искренно. Мало того, я искренно уважаю вас, считаю недюжинной натурой… И потому я говорю с вами серьёзно и… взвешивая свои слова. Дорн! Знайте и верьте мне… Никакого оккультизма, никакой магии не существует.

— Позвольте, я не понимаю… Вы же сами недавно говорили мне, что существуют братства, располагающие такими знаниями?

— Так что же из этого? А разве в Европе не существует учёных организаций, профессорских, докторских и так далее.

— Но, позвольте… Доступ туда не закрыт!

— А кто вам сказал, что закрыт доступ в ряды сокровенного знания, буду по-прежнему называть его так? Кто вам сказал, что доступ к этому знанию обставлен иначе, чем у нас, в Европе?

— Но как же? Ведь это же явный абсурд! У нас профессором может быть всякий.

— Всякий, кто кончит сначала гимназию, потом университет, потом защитит диссертацию, проработает несколько лет в лаборатории, зарекомендует себя учёными работами? Не так ли?

— Положим…

— Почему же вы не считаете обязательным всего этого для получения степени оккультиста? Почему вы и вам подобные считают возможным подходить к оккультным знаниям без надлежащей подготовки? Разве химик, работающий с цианистыми препаратами, или физик — с токами чудовищного напряжения — пустят в свою лабораторию кого-нибудь, кроме ближайших помощников, посвящённых в их тайны?.. Разве лаборатория, разводящая и исследующая чумные и холерные бациллы, не заперта у нас в Петербурге за стенами неприступного, уединённого на море форта? Почему же вам не кажется, что для исследования оккультных тайн не обязательна подготовка, по крайней мере в программе вашего факультета? Поверьте, что, не пройдя современной научной школы, европеец будет бродить в дебрях оккультизма как слепой. Если же он захочет получить подготовку в центре сокровенного знания, то потеряет время и труд. Подготовка по программе и результатам будет та же, но сколько уйдёт на усвоение незнакомого языка и непривычного метода!

Доктор умолк.

Автомобиль выехал уже за стены города и мягко катился теперь параллельно берегу, освещая прожектором убитую ногами слонов дорогу и волосатые стволы пальм, тесно обступивших её по сторонам.

Огромная луна, цвета зеленоватого золота, путалась в листьях бананов и одевала позади быстро убегавшие кусты и камни призрачной дымкой.

Изредка в глубине подходящего вплотную к дороге сада вспыхивали десятками огней загородные дворцы резиденции богатых земиндаров и радж, проедавших на покое свои состояния, уцелевшие от конфискаций, таксации и других благородных видов грабежа культурных покровителей Индии.

Шофёр, низенький, раскосый, с пергаментной кожей скуластого лица и жёсткими чёрными волосами, смахивавший на японца, но говоривший на странном языке, в котором Дорн не различал ни одного знакомого звука, несмотря на то что в Петербурге пытался заниматься языками китайским и японским, повернул вопросительно к доктору круглую голову и взял вправо, в неожиданно вынырнувшую из темноты аллею.

— Стало быть, доктор… — начал медленно Дорн, — вы утверждаете, что знание ваше доступно всякому и никакими испытаниями доступ к нему не обставлен?..

— Нет! Последнего я не утверждаю… Я только говорю, что испытания эти не имеют ничего общего с теми, которые описывают в романах и разных оккультных руководствах.

— Эти испытания… они очень трудны?

— Как вам сказать! Вы знаете, что в романах посвящающийся проходит обыкновенно сквозь огонь, над бездной, переплывает бурное море, встречается с роскошной красавицей и тому подобное. Так вот, в сравнении с этим настоящее испытание значительно тусклее и проще. Что же касается трудности…

— Вы… испытали его? — перебил его Дорн.

— Испытал, — просто ответил доктор.

— Страшно?

Лицо доктора приняло сосредоточенное, почти угрюмое выражение. Он будто припоминал что-то.

— Дорн! — тихо выронил он странно дрогнувшим голосом. — Знайте, что нет ничего на свете страшнее, ужаснее, как человеку остаться наедине… с самим собой!

Дорн долго молчал, глядя в спину шофёра, потом повернулся к доктору и спросил полушутливо, полуконфузливо:

— Александр Николаевич!.. Я это так, в принципе, спрашиваю… Как вы думаете… я… мог бы выдержать это испытание?

Доктор с ласковой, мягкой улыбкой посмотрел сбоку на своего спутника.

— Вы?.. Пожалуй… даже, наверное, вы бы выдержали. Годом раньше я бы ответил определённее, а сейчас… Вы должны сами догадаться, что, или, вернее, кого я имею при этом в виду.

В темноте не было видно, изменилось ли лицо Дорна, но голос его, полный глубокой горечи, внезапно зазвучал глухо:

— Это? Нет, доктор, вы ошибаетесь. Если бы я и хотел, то она не даст мне повода заблуждаться в настоящем характере её чувства ко мне.

— А мне кажется, что вы… заблуждаетесь.

— Александр Николаевич! — сказал Дорн низким, придушенным голосом, в котором тоска и недоверие боролись с вспугнутыми искорками надежды. — Александр Николаевич! Вы знаете, я серьёзно, быть может, слишком серьёзно отношусь ко всему, что касается…

— Знаю, знаю, голубчик! — мягко перебил его доктор, трепля по колену. — Знаю… Да такие натуры, как Джемма, и не допустят иного отношения. И всё-таки мне кажется, что вы заблуждаетесь в дурную сторону. Впрочем, время само покажет. Не буду напрасно волновать вас… Вы знаете, я не охотник вторгаться в чужую жизнь… Да, кстати, мы уж и дома.

Шофёр круто свернул вдоль изгороди, и, жалобно свистя сиреной, автомобиль остановился у небольшой низенькой калитки.

Доктор толкнул её и вместе с Дорном прошёл в сад, крикнув шофёру несколько слов на незнакомом студенту языке.

IV

В глубине сада, там, где чернели огромные купы тамариндов и листья пальм остроконечными поднятыми мечами рисовались на золотистом диске луны, посыпанная песком дорожка упиралась в ступеньки веранды небольшого приземистого бунгало; оно странно походило, в особенности теперь, когда темнота сглаживала контуры, на дачу «Марьяла», с веранды которой Дорн вместе с доктором несколько месяцев назад любовался видом северного моря. Такие же широкие «итальянские» окна были плотно занавешены изнутри драпировками, и в такую же странную, плотно врезанную, без пазов, ручек и замочной скважины, дверь пришлось стучаться.

— Qui vive?[9] — раздалось за дверью знакомое контральто, и доктор с Дорном уловили в нём, к своему удивлению, тревожные даже больше — испуганные ноты.

— Это мы, мышка, мы… Что у тебя случилось? Открой скорее!..

Дверь бесшумно распахнулась, и в глубине передней, освещённой мягким голубоватым светом, лившимся с потолка, Дорн увидал стройную фигурку Джеммы в тёмном, европейского покроя, гладком платье с небольшим вырезом на груди.

Было ли то от контраста с тёмной материей, или голубоватый свет придавал всему особый колорит, но Дорну показалось, что лицо Джеммы, обычно золотисто-бронзового оттенка, носит теперь странную тускло-серую окраску, которой у тёмнокожих обыкновенно выражается бледность.

Джемма отступила с порога комнаты, и Дорн увидал у неё на левой руке грязную живую ленту Нанни, спрятавшую голову к девушке под мышку.

— Джемма!.. Что с вами? Вы испугались чего-то? — взволнованно двинулся к ней Дорн.

Нанни, услыхав посторонний голос, высунула голову из своего убежища, обиженно откинула шею и, раздув капюшон, приготовилась вцепиться в руку чужого.

— Господи, когда вам надоест возиться с этой гадостью!

Дорн, с трудом, по-видимому, преодолев инстинктивное отвращение, дал пресмыкающемуся понюхать свою ладонь, что сразу его успокоило, и поздоровался с Джеммой.

— Джемма! Ради Бога… что с вами? — спросил он, заметив, что рука девушки холодна и нервно дрожит.

— В самом деле, Джи… что случилось? Ты нас пугаешь! — обернулся доктор, вешавший у дверей свою запылённую автомобильную накидку.

— Я сама не знаю… — смущённо отозвалась девушка. — Я последнее время страшно изнервничалась… не знаю отчего… А сегодня… да нет, мне и признаться стыдно.

— Да в чём дело?

— Ну… я вышла на веранду проведать свои лотосы. А мимо ограды в это время шёл какой-то старый индус с мальчиком. Они остановились возле нашей калитки, долго стояли, смотрели на дорогу… Они собирались уже уходить… В это время мальчишка заметил меня и показал старику. А тот… — девушка внезапно вздрогнула плечами, будто её охватил резкий холод. — Тот… поглядел на меня.

— Только-то и всего?

— Да… больше ничего. Но… если бы вы видели его взгляд?.. Dieu! Это такой ужас. У Нанни не бывает таких глаз, когда она сердитая. Я не знаю, какого они у него цвета, но я их словно сейчас вижу перед собой… Тяжёлые, холодные… словно мертвец с открытыми глазами… Ужаснее всего то, что я этот взгляд уже видела где-то… Да! Видела… я убеждена. Не знаю где, но видела… Знаете, как сон иногда вспоминается на минуту, на миг… Блеснёт, и забудешь.

— Быть может, это был слепой с поводырём? — сказал Дорн.

— О, нет, нет! — горячо возразила Джемма. — Если бы вы видели, как он смотрел! И чего я не могу понять… ведь он был за оградой, возле калитки, на таком расстоянии даже лицо плохо различишь. А я видела его глаза словно перед собой.

— Он сказал тебе что-нибудь? Подошёл? — задумчиво и серьёзно спросил доктор.

— Нет, он не подходил… А сказал ли — не знаю. Я стояла всё время как очарованная, пока он смотрел… И долго ли он смотрел, тоже не знаю. Должно быть, долго… Я опустила руку машинально, и у меня вся вода из лейки на пол успела уйти.

— Странно… Ты не заметила, куда он ушёл?

— Нет… Лишь только он отвернулся, я бросилась сломя голову в комнаты и заперлась… Я вся дрожала, вся с головы до ног, и по спине мурашки бегали. Я позвала Нанни, заперлась в библиотеке… Свой «Веблей» я забыла в столовой, на столе, но долго не решалась выйти туда… Когда вы звонили, я уже почти успокоилась. Кроме того, я слышала автомобиль.

— Н-да! — задумчиво повторил доктор. — Странно… Хотя, я думаю, ты просто нервничаешь в обстановке, от которой отвыкла за десять лет и с которой у тебя связаны тяжёлые воспоминания… Вероятно, это был просто бродячий факир, быть может хатха-йоги или просто фокусник-гипнотизёр… Тебе необходимо познакомиться здесь с молодёжью, детка… Со мной да с этим древним аскетом, — доктор шутливо кивнул на Дорна, — ты положительно рискуешь сделаться старухой и искалечить окончательно нервы. Подожди до завтра. Мы с Дорном встретили нынче вечером здесь совершенно неожиданно петербургскую знакомую, очень милую девушку. До некоторой степени твоя коллега… Она студентка. Завтра повезу тебя знакомиться. Мы с Дорном, кстати, должны ехать с визитом… А теперь, Джи, давай нам бананов и сливок. Мы умираем с голоду… Да не бойся, Джи! Ведь ты знаешь, что при мне тебе ничего не грозит!

— При вас я ничего не боюсь, папа! — разом повеселевшим голосом ответила Джемма и, нагнувшись, спустила к полу руку со своим живым браслетом.

— Ну, Нанни… марш! Ты больше не нужна… Сейчас получишь сливок за службу.

— Едва ли она в состоянии служить здесь защитой, — заметил Дорн, глядя на пресмыкающееся. — Здесь на каждом шагу их в корзинах десятками таскают… Здесь не чухонцы, на «Марьяла».

— Пугайте меня, пугайте!.. — обернулась на ходу Джемма. — Слава Богу, мне без вас это в голову не пришло… Я бы ещё больше намучилась… Будете пугать, оставлю без ужина!

V

— Да, эти бананы не похожи на те, которыми потчевали нас европейские лавочники, — заметил доктор, сдирая легко отстёгивающуюся суховатую кожицу плода и обнажая золотисто-розовую душистую мякоть.

— Это лесные плоды? — спросил Дорн.

— Ну нет, голубчик! Дикие бананы — порядочная дрянь, как и все дикие фрукты и здесь, и у нас на севере. Чтобы вывести хорошую породу, вроде вот этих, приходится немало повозиться. Прививки привозят нередко за тысячи вёрст. Например, с Зондского архипелага… Это, наверное, Желюг Ши… — перебил сам себя доктор: в передней со стороны веранды задребезжал звонок.

Дорн вышел из столовой и через минуту вернулся в сопровождении маленького скуластого шофёра, сменившего свою форму на мягкий просторный костюм из китайской материи.

Головастый механик, прежде чем занять своё место за столом, подошёл к хозяину и сказал вполголоса несколько фраз на незнакомом Дорну языке.

Доктор встрепенулся и удивлённо поглядел на окно.

— Вот, Джи, сейчас выяснится, кто твой таинственный посетитель. Судя по описанию Желюг Ши, именно он хочет меня сейчас видеть.

Джемма испуганно вздрогнула.

— Ради Бога, отец, принимай его, где хочешь, только не здесь, не при мне. Я с ума сойду от страха, если ещё раз увижу его глаза.

— Ну, перестань нервничать, мышка! — ласково перебил доктор. — Если человек сам приходит ко мне на дом, притом совершенно открыто, чего нам бояться?.. Наконец, ты можешь пройти в лабораторию… Возьми с собой нашего шофёра или Дорна. Или, быть может, вы хотите остаться со мной, Дорн?

Дорн ответил не сразу. Видно было, как на его высоком выпуклом лбу бегали морщины и на лице желание остаться с Джеммой вдвоём боролось с любопытством исследователя.

— Я… предпочитаю остаться с вами… если вы ничего не имеете! — выговорил он наконец, обращаясь к доктору.

— Как хотите! — ответил тот и кинул несколько непонятных слов шофёру.

Тот молча поднялся со стула, взял свою тарелку с пушистым комком взбитых сливок с бананами и не торопясь последовал за Джеммой в другую комнату.

— Папа! — умоляюще обернулась Джемма к доктору на пороге. — Вы обещаете мне быть осторожным?

Доктор весело рассмеялся и кивнул Дорну.

— Не угодно ли… Эта убелённая сединами женщина учит меня осторожности! Ступай, ступай! Ну-с, а теперь взглянем на нашего таинственного гостя.

Доктор легонько нажал кнопочку, скрытую в толще обеденного стола, и, повернувшись вместе со своим плетёным креслом к дверям на веранду, крикнул несколько слов по-индусски.

Слышно было, как на веранде хлопнула дверь, прошелестели по плетёным циновкам-половикам неторопливые шаги, и в освещённом пространстве появились две тощие смуглые фигуры, в первую минуту произведшие впечатление совершенно голых. Потом уж стало видно, что бёдра их были прикрыты куском тёмной, почти под цвет кожи, материи.

Одна из этих фигур оказалась мальчиком лет одиннадцати — двенадцати, изнурённым и исхудавшим до последней степени, с каким-то странным, неприятным выражением осунувшегося лица, не то сонным, не то придурковатым; с последним, впрочем, плохо вязались огромные глубокие глаза, словно задёрнутые изнутри чёрной бархатной занавеской.

Мальчик, лишь только вошёл в комнату, не поклонившись хозяевам, не вымолвив ни слова, направился в левый угол и спокойно уселся прямо на пол, странно вывернув ноги (так, что пятка одной из них прижалась к самому низу живота) и поставив перед собой небольшую круглую плетёную корзину, которую он снял с головы.

Словно закоченев в этой позе, мальчик уронил на колени тонкие высохшие руки и вперил странный, будто невидящий взгляд куда-то поверх головы Дорна.

Его спутник, также донельзя иссохший индус, с совершенно голым черепом, с которого свисал длинный и жидкий чуб, имел на бёдрах такую же узкую повязку, а в руках небольшую тонкую палочку, довольно грубо, как показалось Дорну, гравированную разными значками.

Сколько лет могло быть этому человеку?

Когда он слегка, с невыразимым достоинством кивнул европейцам головой и открыл рот для приветствия, обнажились его ослепительно белые, ровные, крепкие молодые зубы. Но когда Дорн, машинально блуждая взглядом по его лицу, словно прямо по кости обтянутому смуглою кожей, встретился с его глазами, он невольно вздрогнул и привстал в своём кресле.

Из тусклых, холодных, мертвенно спокойных глаз гостя глядела если не сама смерть, то, по крайней мере, древность такая, для измерения которой на язык, вопреки рассудку и логике, настойчиво просились не десятки, а сотни лет.

Странный гость остановился невдалеке от стола и, выговорив своё приветствие, со спокойным ожиданием уставился на хозяина своими чудовищными глазами. И Дорн с тревожным изумлением заметил, как лицо доктора, на котором он за всё время своего с ним знакомства не видал ни разу даже тени волнения, выразило теперь почти растерянность, смешанную с чувством самого глубокого почтения.

Доктор Чёрный встал со своего места и, кланяясь бродячему нищему так, как будто тот был особа царствующего дома, ответил на звучном и плавном ведийском санскрите, так мало похожем на санскрит классический:

— Да будет благословен час, когда великому брату пришла мысль посетить моё жилище!

Он подвинул гостю шезлонг, с которого только что встала Джемма, и снова опустился в свою плетёнку, видимо стараясь взять в руки свои чем-то взбудораженные нервы.

— Брат-европеец узнал меня? — медленно произнёс гость, садясь на предложенное место и по-прежнему не отрывая своих странных глаз от лица доктора.

И с удивлением, граничащим с ужасом, Дорн увидел, как последний смертельно побледнел на минуту… Только на минуту. Тотчас же лицо приняло спокойное, бесстрастное выражение, словно окаменело. Лишь в глазах зажглась особая жизнь. Дорну казалось со стороны, будто мягкие в обыкновенное время глаза доктора бросают теперь целые снопы фосфорических лучей.

— Да. Я узнал тебя… теперь, — ответил он раздельно спокойным тоном. — Узнал. Но… скажи мне, приходишь ты сам от себя, или тебя направили ко мне с поручением братья, жилище которых охраняют «Желюг-Па»?[10]

Гость ответил уклончиво:

— Разве брату не безразлично, говорит ли с ним брат или брат, посланный братьями?

— Очевидно, ты допускаешь, что мой мозг уже одряхлел или не вынес тяжести открытых мне братьями знаний, если считаешь возможным предлагать мне такие вопросы, — холодно ответил доктор.

Дорн снова не удержался от нервной дрожи. Настоящее пламя вспыхнуло на мгновение в мёртвых глазах индуса… Вспыхнуло и погасло.

— Если я являюсь от себя, откажет ли брат в беседе со мной? — медленно, взвешивая каждое слово, обратился он опять к доктору.

— Почему же? — возразил тот спокойно. — Брат, не сделавший и не помысливший зла против братьев и брата, не может сомневаться в искренности и расположении себе подобного.

— Пусть младший брат оставит нас одних в таком случае.

— Зачем же? — твёрдо возразил доктор. — Мой молодой товарищ не понимает нашего языка… Да если бы и понимал, брат, если говорит не от имени братьев, не может сообщить ничего, что требовало бы особой тайны от моих близких.

Скелетообразный гость долго молчал, спрятав под тяжёлыми веками свои мёртвые глаза. Потом снова уставился доктору в лицо и начал:

— Час тому назад я видел здесь девушку.

— Она не имеет причин скрываться! — перебил доктор холодно.

— Мудрец отличается от обыкновенного человека тем, что умеет не только говорить, но и… слушать, — колко заметил гость. — Но… буду продолжать. Брат знает не хуже меня, что девушка эта живёт не так, как она обязана жить… если только она имеет вообще право жить, — тихо добавил гость, и его глаза сверкнули жёстким металлическим блеском.

— Кто может лишить её этого права?

— Ману… — набожно начал гость.

— То есть комментарии и прибавления к нему браминов, — горячо перебил доктор.

— Признанные, принятые и утверждённые Советом Великих Братьев, — жёстко отрезал индус. — Как бы то ни было, чандала живёт в условиях, доступных не всякому брамину.

— Дальше? — выронил доктор.

— С этим можно было бы мириться, если бы чандала была развлечением, игрушкой брата, перед заслугами и знаниями которого бледнела бы эта маленькая слабость… Но это не так…

— Да, слава Богу, это не так, — вставил доктор, с презрением слушавший последние слова гостя.

— Возгласить Господу славу никогда не лишне, а для мудреца никогда не поздно! — возразил гость. — Но… быть может, брат позволит мне высказаться и не будет перебивать, как ученик, выскочивший на свет после шести недель низшего посвящения?

— Позволю… в том случае, если ты без обиняков скажешь, что тебе нужно? — сухо ответил доктор.

— Стхула-шарира[11] чандала! — медленно отчеканивая слова, сказал индус.

— Для какой цели? — спросил доктор, видимо стараясь сдержать невольно волнение.

— Для того, чтобы освободить скованную им и линга-шарира[12] божественную сущность и приобщить её к нирване.[13]

— Повторяю, зачем?

— Затем, чтобы обречённая на смерть, на вырождение, кровь уцелевшего отпрыска отжившей расы не тормозила здесь, на земле, развитие и путь нашей расы.

— Но ты же знаешь, что наша раса не закончит развития человечества? Ты знаешь, что мы, сыны пятой расы, должны будем также уступить расе шестой, а ей на смену придёт седьмая, которой суждено завершить род человека.

— Что ж из этого?.. Когда я увижу первого представителя шестой расы, я так же буду заботиться о расчистке ему пути от остатков нашей расы.

— Но себя ты оставишь в покое? — с горечью перебил доктор.

— Двиджас[14] не боится времени и смерти. Ты знаешь не хуже меня, хотя и потерял сам этот дар.

— Ну, это покажет время! — возразил доктор. — Брат, — голос его зазвучал звуками неподдельного чувства. — Брат, не руководит ли тобой величайший враг человека — гордость?.. Не говорит ли в тебе инстинктивная вражда арийца к парии? Брат, девушка, про которую ты говоришь, чандала телом, но духом она не уступит сакки-нанака…[15] Я, понимаешь, я должен думать прежде, чем ответить на вопросы, которые она иногда задаёт.

— Духовное совершенство останется при ней и за гробом, а ум её… Тем хуже для неё. Сакки-нанака стремится стать гуру-нанаки.[16] А гуру-чандала лишний тормоз в борьбе с отжившей расой и её отбросами. Кто может поручиться, что гуру-чандала, вооружённый знанием, не соберёт вокруг себя развеянных по всему миру чандала всех племён, чтобы поднять знамя борьбы с господствующей расой, обратив против неё не только «Гупта-Виддья», но и собственное её оружие — цивилизацию? Подумал ли брат-европеец о последствиях своего поступка, когда десять лет тому назад отказался подчиниться распоряжению старшего брата, которому стоило лишь захотеть, и… Ты сам знаешь, что могло бы произойти.

Доктор взволнованно поднялся со своего места и, скрестив руки, впился взглядом в лицо собеседника.

— Представляешь ли ты себе, к чему привёл твой безрассудный поступок? — продолжал тот спокойно. — Знаешь ли ты, что от Сиккима до мыса Коморина, в самой глубине джунглей и на склонах гор, узнали о твоём поступке и за десять лет сложилась и крепнет среди чандала легенда, что за вершинами «Небесных гор» растёт под руководством великого Риши царица париев, которая разрушит-де законы Ману и, — голос индуса задрожал глубоким негодованием, — и уничтожит касты!.. И кто же руководитель этой стаи грязных, выродившихся животных? Наш брат, брат величайшего на земле посвящения!.. Махатма[17] в роли предводителя париев! — с невыразимым презрением закончил гуру.

— Брат! — возразил доктор взволнованно. — Десять лет назад, когда перед тобой, которому достаточно поднять веки, чтобы толпа потеряла рассудок, перед тобой в пыли, покрытое синяками, закрывая избитую голову слабыми детскими руками, корчилось беззащитное, крошечное существо… Что было в сердце твоём, когда язык твой повернулся, чтобы отдать её тупой, бессердечной, безжалостной стае людей?

— Не в сердце, а в разуме, да, в разуме, да, в разуме, — сурово перебил доктора индус. — В разуме у меня, были, есть и будут слова, которые говорил избранным Багават[18] во все времена, начиная с медно-красных сыновей третьей расы и кончая великим иудеем, взятым в убежище великих посвящённых во время вавилонского плена: «Пусть гибнут многие, лишь бы немногие избранные закончили развитие, достигли совершенства».

— Брат!.. Так ли говорит религия?

— Satyat nasti paro dharma![19] — ещё суровее, с глубоким непоколебимым убеждением возразил посвящённый.

— Неправда! — горячо воскликнул доктор. — Неправда! Нет религии выше любви!.. И ты знаешь, не будь последней, не было бы ни жизни, ни света, ни движения… Не было бы земли и солнца. Ибо истина не исключает покоя, безразличия, и не ей было вывести вселенную из мёртвого небытия!

— Быть может, это было бы и лучше! — угрюмо проворчал посвящённый.

— Брат?! — с ужасом крикнул доктор.

— Брат? — так же вопросом ответил пандит.

Дорн, не пытаясь уже справиться с дрожью, в страхе глядел, как эти два человека обдавали друг друга лучами своих страшных, фосфоресцирующих глаз.

Старый индус первый опустил веки.

— Я пришёл сюда не для религиозных диспутов, — сказал он, понизив тон. — Я пришёл узнать, подчинится ли брат решению?

— Какому? — упавшим, усталым голосом перебил доктор.

— Тому, которое было отдано мною… десять лет назад.

— Никогда! — с негодованием перебил доктор.

— Мы… облегчим её переход в другой мир… Сделаем этот переход для неё незаметным и сладким.

— Никогда! — повторил доктор ещё твёрже, и в голосе его прозвучала железная угроза. — Никогда… По крайней мере, до тех пор, пока это зависит от меня.

— Значит, ты становишься в открытую вражду к братьям? — угрожающе спросил индус.

— К братьям — нет!.. Даже к тебе — нет… Разве мы оба с тобой не перешагнули давно это? Разве мы оба не стоим уже на ступени, к которой неприменимы понятия: «вражда», «соревнование», «зависть»? Но, поскольку это зависит от меня, я все силы, данные мне знанием старшим и младшим, посвящу на то, чтобы не допустить этого дикого, бесчеловечного дела во славу национальной вражды, во славу фанатизма, во славу… браминов!

— Ты хулишь браманизм! — со злорадной поспешностью перебил посвящённый.

— Не браманизм, а браминов! — отпарировал доктор. — К тому же степень моего посвящения даёт мне право не «хулить», а порицать и негодовать!

— Верховный совет признал то место Ману, где… — настойчиво начал снова индус.

— Признал что? — перебил доктор. — Признал вырождение париев фактом и не нашёл средства бороться с естественным ходом вещей, созданным ошибками миллионов поколений, а брамины вывели отсюда необходимость поставить ненавистные им племена вне закона, низвести людей с заложенными в теле искрами божественного духа на положение самых низших животных? Никогда! Я преклоняюсь перед божественной Кармой. С тоскою и ужасом, но… преклоняюсь! Ибо перед ней наши орудия и знания бессильны. Но играть, под видом этого преклонения, в руку браминам, тупо затвердившим слова закона, которых они не могут даже понять? Ни-ко-гда!

— Даже если получишь… высшее, — индус набожно повернулся к северу, — приказание?

— Те, которых даже мы с тобой не видели и не слыхали, а лишь знаем, что они на земле существуют, те, убежище которых нам показано издали, те никогда и никому не приказывали убить не только парию, а даже убийцу.

— Но ведь они не положили наказания за убийство парии? — настаивал индус.

— И эта безнаказанность развязывает вам руки? — с презрением перебил доктор. — Но… довольно! Спор наш не приведёт ни к чему. Имеешь ты что-нибудь ещё сказать мне?

— Только то же самое. Согласен ты уступить?

— Нет!

— Даже если это грозит опасностью тебе самому?

— Детский вопрос!

— Даже… — индус запнулся на минуту, — даже если грозит опасностью… белой девушке с серыми глазами, над которой недавно была уже занесена в море рука Visrayes'ы?

Доктор вздрогнул. Смертельная бледность покрыла на минуту его лицо. Он покачнулся, машинально опёрся на стол.

— Даже в том случае? — со злорадной усмешкой переспросил индус, наблюдая волнение доктора.

— Даже… в том! — внезапно железным голосом ответил доктор, поднимая веки и обдавая противника негодующим светом своих лучистых глаз. — И твоя память, очевидно, изменила тебе, брат, если ты допускаешь, что собственное счастье я могу купить несчастьем другого… Да, кроме того, — прибавил он значительно спокойнее, — ты неудачно выбрал угрозу. Та девушка, о которой ты говоришь, не чандала. И если ты знаешь её, то знаешь и ту роль, которую её Карма обеспечила ей в истории нашей расы. Брат, ты напрасно унижаешь себя, пытаясь применять недостойные твоего высокого посвящения средства.

— В последний раз спрашиваю, ты уступаешь?

— Ни-ко-гда!

Индус медленно поднялся со своего места и бросил неописуемый взгляд на противника.

— Ещё раз… только для тебя, для брата… Уступаешь?

Доктор отрицательно покачал головой и молча показал рукою на двери.

Словно кто дунул в глаза странному гостю, так внезапно потухло в них пламя. Опустив свои тяжёлые веки, он повернулся и, не торопясь, направился к двери. Его молодой спутник, как на пружинах, поднялся в своём углу, поставил корзину на голову и двинулся за своим наставником, глядя ему поверх головы по-прежнему неподвижным, невидящим взглядом.

На пороге старший обернулся и ещё раз остановил на лице доктора вопросительный взгляд.

Доктор покачал головой.

Оба индуса, тихонько шелестя по циновкам босыми ногами, исчезли из освещённого пространства на веранде.

Потом хлопнула дверь, скрипнул раз-другой гравий на дорожке по направлению к калитке, и всё смолкло, всё стало спокойно и просто.

И уже не верилось, что минуту назад, здесь, возле стола, на котором весело блестит серебро и хрусталь приборов и коробится смятая Джеммой белоснежная салфетка, сидела голая бронзовая скелетообразрая фигура с мёртвыми, зажигавшимися фосфорическим светом глазами…

Дорн поднялся было с кресла и снова упал в него… Он не понял ни слова из разговора, но интонации собеседников, их страшное нервное напряжение, этот странный, почти сверхъестественный поединок при помощи глаз, источавших целые снопы фосфорического света, — всё это странно возбуждающе действовало на Дорна, неотступно приковывало к себе; и теперь, когда комната приняла обычный вид, он ощутил страшный упадок сил.

Не попадал зуб на зуб. Его била страшная нервная лихорадка.

С трудом поднявшись на ноги и опираясь на стол, добрался он до хозяина, который совсем, что называется, «обвис» в своём плетёном каркасе-кресле, бессильно уронив на грудь голову.

Дорн положил ему руку на плечо.

Видимо, страшных усилий стоило доктору поднять голову и раскрыть отяжелевшие веки. Он расклеил побелевшие губы и выдавил беззвучно:

— Дорн… В кабинете… левый ящик стола… наверху… чёрный пузырёк без сигнатурки… Одна капля на стакан виноградного сока.

Он жадно приник губами к стакану и, выпив всё, до последней капли, снова уронил голову на грудь.

Не прошло и трёх минут, как он без всякого усилия выпрямился в кресле и подвинулся к столу.

Только смертельная бледность свидетельствовала о пережитом волнении. Мало-помалу и она уступила место нормальной белизне кожи.

— Дорн! — сказал доктор, поднимая на него глаза, сиявшие обычным мягким, теперь немного усталым блеском. — Ни слова Джемме… Ко мне приходил брамин — смотритель башни, в которой сжигают трупы… насчёт сжигания чумных.

— Ради Бога, Александр Николаевич… — начал взволнованный студент.

— Ни слова Джемме! — повторил доктор. — Объясню вам потом… Вот вы, европейцы, упрекаете индусское посвящение, что оно окружает свои знания тайной и испытаниями… Вот человек, выдержавший все испытания и это не мешает ему…

— Джемме грозит опасность? — взволнованно перебил Дорн.

— Серьёзная! — дрогнувшим голосом ответил доктор. — И хуже всего то, что Джемма, несмотря на свою женскую слабость, несмотря на чисто детскую трусость, проявляемую ею в иных случаях, никогда не захочет бежать от этой опасности… Даже тогда, когда узнает, что ей грозит… Джемма никогда не забудет, что в чаще джунглей, в грязных пещерах, в заброшенных ямах, всеми презираемые и гонимые, ютятся здесь её братья и сестры… Быть может родные… в буквальном смысле этого слова!

— Александр Николаевич! Ради Бога… Что говорил… чего требовал от вас этот высохший дьявол?

Доктор долго, пристально глядел Дорну в лицо.

— Смерти Джеммы! — негромко и коротко ответил он.

Дорн даже не побледнел, а сделался словно свинцовым. Он закатил под веки зрачки, впился в плечо доктора и, трясясь страшной дрожью всем телом, прошептал:

— В-вы… вы… как же вы… мне…

— Придите в себя! — строгим шёпотом прикрикнул на него доктор. — Ну, что я вам?

— Как же вы мне не сказали… когда он тут… сидел?

— Зачем?

— Да, Господи… да я бы его…

— Вы? Его? — горько усмехнулся доктор. — Да знаете ли вы, бедняга, что стоило ему захотеть да повернуть к вам голову, и вы… Но… т-с-с! Джемме надоело нас ждать.

VI

Мисс Джонсон усадила Дину в вагон, самолично пересчитала в сетках её саквояжи и несессеры и успокоилась только тогда, когда собственноручно щёлкнула замком купе, в сотый раз на прощанье предостерёгши приятельницу от опасностей в пути; страшнейшей из них добродетельная англичанка искренно считала черномазых и горбоносых французских коммивояжёров, поразивших её воображение чудовищными булавками галстуков и контрастом белоснежных костюмов и шлемов, с физиономией, словно только что отчищенной ваксой.

Старая дева ещё во время перехода через океан, сначала на злополучном «Фан-дер-Ховене», потом на английском линере, искренно привязалась к своей молоденькой подруге, и теперь, когда Дина исполнила наконец данное тотчас по приезде в Индию обещание приехать погостить у неё в Дели, мисс Джонсон буквально не знала, куда посадить гостью, взбудоражила для неё весь город, сбилась с ног, устраивая кавалькады и экскурсии, прикомандировала к ней в качестве бессменных ординарцев чуть не целую бригаду товарищей своего брата — такого же, как она сама, сухого и жилистого лейтенанта с жёлтыми лошадиными зубами, ослиной челюстью и парой добродушных наивных голубых глаз. Страстнейший спортсмен, Маленький Джо, как называла его любящая сестра, не дотягивающий пары дюймов до семи футов, признавал только три способа времяпрепровождения. В фуфайке, с молотком в руках, терзать жилистыми ногами бока обезумевшего от шпор и поводьев пони. В фуфайке же нестись на узкой, как ножик, лакированной гичке наперегонки с ветром и бакланами по водам достаточно жалкой речонки по направлению к Агре. И в полной форме, в компании себе подобных, сидеть у окна офицерского собрания с сифоном содовой воды по левую и быстро пустеющей бутылкой виски по правую руку. Сидеть долго и сосредоточенно, изредка прерывая сгустившееся молчание односложным «ао?!» и с искренним трепетом следя за исходом пари, наступит ли нестреноженный жеребец второго эскадрона Нельсон, которому удалось удрать от коновязей, на спящего на солнечном припёке месячного щенка, или тому удастся вовремя проснуться и избегнуть печальной участи.

Этим занятиям доблестный лейтенант изменял и то скрепя сердце лишь для ненавистных тактических занятий, возни с новобранцами да, по воскресеньям, для чтения Библии, что этот саженный, с железными мускулами, великан выполнял с чисто детской, почти трогательной серьёзностью.

Дина не могла пожаловаться, что её заставляли скучать в Дели, как не жаловались прикомандированные к ней ординарцы, в данную минуту в полном составе явившиеся проводить её на вокзал. За торжественным напутственным завтраком, за которым даже Маленький Джо изменил фуфайке для мундира и виски для шампанского, последнее лилось в таком же изобилии, как и прочувствованные тосты.

Меланхолический лейтенант Дженкинс с бледным лицом и изящными манерами, очутившийся в колониальной армии в силу своей привязанности к покеру и нежелания родных оплачивать эту привязанность, а потому считавший себя большим дипломатом, политиком и европейцем, сказал даже целую речь, в которой весьма покровительственно отметил возможность единения России и Англии на почве культурного завоевания вселенной. Россия даст средства, а Англия… свой престиж (Дженкинс, по привычке, чуть не громыхнул: «покер»). Лишь бы Россия не бросала завистливых взоров в сторону Афганистана.

При этом лейтенант весьма выразительно мерцал глазами в сторону представительницы «дружественной нации», и у последней не могло остаться никаких сомнений в том, что лишь бы у старика Сметанина нашлись приличные средства, а правительства тогда даже и по поводу Афганистана придут к «соглашению».

Лейтенант Винцерс, худощавый девятнадцатилетний мальчик, только что выпущенный из военного училища, молча уткнулся носом в букет, сострадательно забытый Диной в его руках, и по-детски моргал полными слёз большими глазами, с почтительным обожанием глядя на хорошенького русского «профессора», как окрестила компания педагогический диплом Дины.

А жилистый Джонсон, в последнюю неделю пребывания Дины у сестры совсем позабывший свою лакированную гичку, после нескольких безуспешных попыток выпустить душившее его волнение односложными «ао», вскочил после речи Дженкинса с места и с видом афганца, врубающегося в регулярные войска, проревел:

— Гип, гип… ур-ра!

Теперь все они теснились к окну вагона, обнажая великолепные костистые зубы, кланяясь, щёлкая шпорами и наполняя воздух шипящим и свистящим английским щебетаньем. Громко клялись, что в следующий вторник вся бригада выхлопочет отпуск в Бенарес под предлогом присутствия на авиационных состязаниях и вся в полном составе, со старшими офицерами на фланге, явится к мисс Смит (в устах доблестных англичан имя прелестной гостьи сливалось в одно убийственно пронзительное: «с-с-с…») засвидетельствовать ей своё почтительное поклонение.

И было очевидно, что в искренности намерений виновато не одно шампанское.

Когда вагон, мягко громыхнувши цепями, двинулся с места, старая Джонсон с видом босого, наступившего на кобру, крикнула ещё раз:

— Дина! Ради Вседержителя… Ком-ми-вояжёры!

А детское лицо Винцерса совсем спряталось в букет, забытый Диной в его руках.

Проревел паровозный гудок, хотя Дина не могла бы с уверенностью утверждать, не был ли это голос «маленького» брата её приятельницы. Проползла мимо окна черномазая губастая физиономия в белоснежном тюрбане — и Дина осталась одна в купе… То есть ей показалось, что она осталась одна. Потому что не успела она обернуться, как встретила лукавый, смеющийся взгляд… собственного отца, преспокойно сидящего рядом с кожаным жёлтым баулом, визави на диване, в своей истрёпанной «спортсменке» и изношенном автомобильном балахоне из чесучи; в таком костюме всякий принял бы его не за капиталиста, ворочающего миллионами, а именно за вояжера, которых так боялась старая Джонсон, да притом ещё самой захудалой подозрительной фирмы.

— Папа!.. — остолбенела Дина.

— Дочка! — ответил Сметанин шутливо. — Вот тебе на! Я думал, она отцу обрадуется без памяти, а она словно на змею наступила.

— Господи! Конечно же я вам рада, страшно рада… Но каким образом вы могли здесь очутиться?

— Индия — страна чудесного, голубушка! Телепатическое явление… Может быть, я за тысячу вёрст где-нибудь в этот момент помираю, а с тобой беседует мой фантом!

— Фу какие вы глупости говорите!

— Отчего же? Наш профессор, или доктор, или колдун, чёрт его знает, кто он, уверяет же, что это возможно.

— Перестаньте! — перебила Дина, целуя жёсткую, давно не бритую загорелую щёку отца. — Вы знаете, я не люблю, когда так шутят. Каким образом вы здесь очутились… в Дели, в вагоне? Ведь минуту тому назад вас здесь не было!

— Ну уж… минуту! Ты, матушка, так увлеклась своей командой, что тебе часы за минуту кажутся… Я тут битых четверть часа сижу, всё дожидаюсь, когда дочка соблаговолит родного отца заметить… А очутился я весьма просто. Был в Гейдерабаде по делам. Оттуда, чем ехать прямо на Агру, дай, думаю, дочку проведаю, крюк-то не дюже большой. Только что приехал. Спросил кофе, сел в стороне. Думал побриться да к твоей старой вобле с визитом ехать… Глядь — вы сами! Думал, заметишь. Куда там! Ну, думаю, и слава Богу… А то разлетишься к такой компании, да в таком виде, только дочку сконфузишь… Скажут, вот, мол, пыль пускала в глаза, что отец богач, а он у неё в шофёрах служит… Так-то! Приказал арапу саквояж в тот же вагон, где и ты будешь, поставить, прошёл раньше тебя, да вот тут по соседству и сидел… Только и всего.

— Но как же я вас не заметила, папа?

— В купе-то я после тебя вошёл.

Дина посмотрела на отца и весело расхохоталась.

— Господи! Папа! Вы решительно не можете жить без приключений и сюрпризов… Если бы я была такой молоденькой, как вы!

— Да уж известно, тебе годов «после дьявола седьмая тысяча»… Оно и видно! Ишь, ты от большой старости целую бригаду словно на маневры собрала. А зато своего отца родного забыла!..

— Ох, папочка! Если бы вы знали, как они мне все надоели!

— Толку-уй!.. Да что это, детка, в самом деле ты как будто осунулась, побледнела? Уж и взаправду не влюбилась ли?

— Папочка! Да в кого же здесь влюбишься? Один смешнее другого.

— Как в кого? А тот жилистый, что рядом с тобой на вокзале сидел! Это что, брат, что ли, твоей приятельницы? Меня бы одни зубы его с ума свели… Не то что рупию, а и доллар шутя перекусит… Нет, серьёзно, Дина… как ты себя чувствуешь?

— Отлично, папа… Жара только томящая здесь, особенно когда ветер с пустыни. Прямо ужас! У нас, в Бенаресе, и то всё-таки лучше.

— Ещё бы!.. Ну, ничего. Вот погоди, мы через недельку, как состязания кончатся, опять в Гималаи удерём. Если бы не эти проклятые дела, да меня, голубушка, из нашей усадьбы в долине на аркане никто не вытащил… Ну, однако, давай к вечеру готовиться. Дома раньше одиннадцати утра не будем.

Старик снял свой балахон и «спортсменку» и, оставшись в простом свежем чесучовом костюме, сразу из шофёра или вояжера превратился в солидного интеллигента со своей коротко остриженной, совершенно седой головой, изящной бородкой и умными, полными молодого огня и энергии карими глазами.

— Ложись-ка ты спать сейчас же. К Аллагабаду на рассвете подъедем, луна ещё будет. Посмотришь, очень эффектно!.. А теперь — бай-бай! Дай-ка я тебе постель разберу. Слава Богу, что здесь спальные купе можно достать. На других линиях всю дорогу сиди, как поп на именинах!..

Чуть брезжил рассвет, когда Дина сквозь сон услыхала хлопанье дверей, гортанный голос кондуктора и торопливое шипенье англичан-пассажиров.

За окном грохотали тележки, звенели шпоры, и прямо в купе заглядывала круглая лиловая рожа электрического фонаря.

Дина поняла, что поезд стоит на большой станции. Должно быть, это Аллагабад, о котором говорил отец и который она проспала на своём первом пути в Дели, отправившись из Бенареса под вечер.

Но вставать было лень. В опущенное окно врывался воздух, который она за полгода пребывания в Индии, да ещё после визита в Дели, привыкла называть «свежим» и от которого задыхалась бы в России. Можно было лежать, не обливаясь потом, не чувствуя в затылке и висках наковальни, по которой с болью стучит молотом пульс.

Она боялась открыть глаза, чтобы отец, страстнейший любитель природы и живописных видов, не окликнул её. Ей чудилось сквозь закрытые веки, что отец пристально смотрит ей прямо в лицо.

Поезд уже тронулся снова, когда она, сама стыдясь своей лени, не будучи в состоянии сдержать инстинктивной дрожи опущенных век, весело расхохотавшись, сразу открыла глаза, вскочила на своём диване и… остолбенела.

Прямо в лицо ей действительно глядели глаза, но не отца, а совершенно постороннего человека. Отец её спал сидя, прислонившись к борту мягкого дивана, другую половину которого занимал новый, незнакомый ей пассажир.

Это был белокурый худощавый молодой человек с нервным выразительным лицом, большими добродушными глазами и отличными зубами, которые обнажила улыбка, аккомпанирующая неожиданному заразительному хохоту Дины.

Одет он был в очень широкое английское пальто из очень тонкой и прочной в то время материи, которую любят особенно янки за океаном. Непослушные золотистые кудрявые завитки придавливала мягкая «спортсменка» с очень широким козырьком.

Этот костюм, американские ботинки с чудовищной толщины бумажными подошвами, плоские часики в браслете, охватывающем тонкое запястье, какой-то общий, специально спортсменский и в то же время профессиональный, колорит сразу убедил Дину, что новый спутник не принадлежит к обществу, в котором она за этот год вращалась в Индии. Вместе с тем лицо пассажира показалось ей странно знакомым, и она не только не выразила негодования по поводу того, что он не стесняется пристально смотреть ей в лицо, но, забыв свой смех и смущение, сама пристально уставилась на него, напряжённо припоминая, где она его видела. Старик Сметанин, разбуженный смехом дочери, протирал глаза, высунулся в окно и тоном настоящего англичанина выпустил:

— By love!.. А ведь Аллагабад мы с тобой проспали!..

— Кажется, что так! — ответила Дина и, покосившись на нового пассажира, прибавила по-русски: — Можешь себе представить, я думала, это ты на меня смотришь, — и расхохоталась прямо в физиономию этому юному арлекину.

Дальнейшие слова застряли у Дины в горле, так как в эту минуту «клетчатый арлекин», как она окрестила про себя пассажира, с самым вежливым видом снял свою «спортсменку» и, обращаясь непосредственно к ней, сказал на чистейшем русском языке без тени какого-нибудь акцента:

— Приношу глубочайшее извинение, сударыня, что разбудил вас своим бесцеремонным взглядом, но… мне сразу, как только я вошёл в купе, бросилось в глаза необыкновенное сходство ваше с женщиной, с которой я уже встречался, при обстоятельствах… не совсем обыкновенных. И теперь, когда вы заговорили, я убеждён, что не ошибся.

Не отдавая сама себе отчёта в том, что она делает, Дина порывисто схватила незнакомца за руку и прерывающимся от волнения голосом, не обращая внимания на отца, остолбеневшего от изумления, крикнула:

— Вы! Но не может же быть… Вы же… умерли!

— Как видите, нет! — ответил пассажир, наклонившись, чтобы поцеловать её руку, видимо глубоко тронутый её волнением и взволнованный втайне не менее её самой. — Как видите, жив и здоров… Вы не откажете представить меня вашему супругу! Впрочем, что я? Ведь и вы же не имеете обо мне, собственно, определённого представления.

— Какому супругу? — изумлённо обернулась Дина, всё ещё не выпуская руки пассажира. — Ах! Вот что! Папа! Вы — в роли моего супруга… Можете себе представить.

Старик Сметанин, с изумлением наблюдавший всю эту сцену, с большим ещё удивлением заметил, как сразу просветлело открытое молодое лицо незнакомца при последних словах его дочери.

Он с благодушным достоинством повернул к соседу лицо, не совсем ещё оправившееся от сна в утомительной напряжённой позе, потянулся через диван и сказал, протягивая руку:

— Будем знакомы! По всем видимостям, наш расейский? Вот уж истинно гора с горой не сходится… инженер Сметанин, по-здешнему Смит… Диди! Да пусти же его, ты ему руку вывернешь! — отнёсся он к дочери, совсем позабывшей, что она до сих пор сжимает своей рукой руку визави.

Покраснев чуть не до слёз, Дина отдёрнула руку, которую только что поцеловал пассажир, и, не зная, куда девать глаза от смущения, растерянно выронила:

— Ради Бога, извините!.. Папочка! Но ведь это же он… понимаешь, он… Я никогда не поверила бы!

— Да кто он? Скажи толком? — перебил старик, с возрастающим изумлением глядевший на странного пассажира.

— Ах, да он же… Как ты не понимаешь! Ну, помнишь, я уже тебе говорила ещё в Батавии! Тот, кто спас меня, мисс Джонсон, всех… ну, словом, тот, кто остался на пароходе, на телеграфе… Но каким образом вы спаслись?

— А, вот в чём дело! — понял наконец инженер. Он с самым серьёзным видом поднялся с дивана и, подойдя к пассажиру, склонил перед ним свою седую голову.

— Низкий поклон вам! — сказал он глубоко и искренно тронутым голосом. — Низкий поклон и от отца, и от русского, и… от товарища! Мне дочурка сказала, что вы механик.

— Да, пожалуй, — растерянно улыбнулся Беляев, страшно смущённый как благодарственной демонстрацией старика, так в особенности встречей с девушкой, которая произвела на него неизгладимое впечатление на пароходе: воспоминание о ней он напрасно старался гнать от себя все время после того, как катастрофа с «Фан-дер-Ховеном» разлучила их так же случайно и быстро, как столкнула. — Пожалуй, я и механик, то есть электромеханик. Я покинул Петербург как раз перед выпускными экзаменами… Так сложились обстоятельства.

— Ох уж эти обстоятельства!.. Сам, батюшка, имел удовольствие их испытать, и значительно в более серьёзной дозе, чем пришлось это, по-видимому, вам… Ну да что там… Русскими были, русскими и останемся. Вот, ей-Богу, удача! Земляк, да ещё инженер, свой брат. И это между Аллагабадом и Мирзапуром! Чудны дела твои, Господи!.. Да вы куда сейчас направляетесь?

— Я? В Бенарес!..

— А? — обернулся Сметанин к дочери. — Можешь себе представить!.. Ну-с, почти полупочтенный, пожалуйте сюда вашу квитанцию.

— Какую квитанцию? — изумился Беляев.

— Да багаж-то у вас с собой есть? Ну так вот, её самую!.. Давайте её. Что ж вы думаете, я земляку, коллеге, да ещё малому, который мою родную дочь спас от смерти, позволю в гостинице остановиться! Да я, батюшка, вас за такие политические слова!.. Ай у нас в Бенаресе своего дома не хватит! — закончил Сметанин чисто российским купеческим возгласом.

Беляев окончательно смутился:

— Но, право, мне так неловко.

— Никаких разговоров!.. Что за «неловко»? Диди! Что же ты своего героя не приглашаешь?..

— Разве вам так неприятно погостить у нас? — обратилась к Беляеву Дина, успевшая наконец справиться со своим волнением и смотревшая на него полным ласки взглядом своих серых лучистых глаз. — Вы знаете, вы у нас в обществе прямо сенсацию произведёте. Нет среди наших знакомых ни одного человека, которому я бы ни описала вас самыми яркими красками.

— Я боюсь стеснить вас.

— Нас? Стеснить? Да у папы огромнейший дом, в котором кроме прислуги живут двое: я и папин секретарь… Папа не в счёт, так как он носится всё время как ветер, с одного конца полуострова на другой… Несколько часов назад я была поражена встречей с ним не менее, чем с вами. Или вы хотите, чтобы наша встреча снова окончилась теперь железнодорожным крушением? — лукаво закончила она.

— Типун тебе на язык! — весело перебил Сметанин. — Какие тут могут быть разговоры! Да разве он посмеет отказаться? Говорите, посмеете?

— Нет, не посмею! — согласился наконец, улыбаясь, Беляев.

— Вот и отлично! — захлопала в ладоши Дина. — Давайте квитанцию.

— Зачем вам моя квитанция?

— Затем, чтобы получить вещи вместе с нашим багажом и положить в наш автомобиль… он очень большой.

Беляев расхохотался.

— Ну, я всё-таки позволю себе остаться по этому поводу при особом мнении. Несмотря на грандиозные размеры вашего автомобиля, я сомневаюсь, чтобы он справился с моим багажом.

— Что же вы, железнодорожный мост с собой везёте? — перебил Сметанин.

— Чуть-чуть поменьше! — возразил новый знакомый. — У меня с собою квитанция на аппарат «Блерио» с двумя парами запасных крыльев. Всё это запаковано в одном ящике.

— Н-да! — согласился старик. — Эта порция, пожалуй, и для моей машины слишком сильна, вернее — громоздка… Ну так что ж? Багаж вы на грузовике в ангары отправьте, а сами с нами… Вы, стало быть, на состязания к нам?

— Да! — ответил пассажир и, достав из бумажника пару карточек, протянул их Сметаниным.

Дина с любопытством поднесла к глазам узенький кусочек картона, на котором значилось: «Гастон Дютруа. Пилот-авиатор. Лос-Анжелес. США».

— Ах! Вы сейчас из Америки? — заинтересовался Сметанин.

— Да! Я получил пилотский диплом в Лос-Анжелесе… всего месяц назад…

— Гастон Дютруа! — разочарованно протянула Дина, опуская на колени визитную карточку. — Какой же вы Гастон? Разве вы француз?

— По бумагам я — Гаврский уроженец Гастон Дютруа, механик, имеющий весьма солидные связи… Например, в Роттердаме у меня родная сестра замужем за… парикмахером. Впрочем, к стыду моему, должен сознаться, что я ни разу в жизни не видал не только своей родной сестры, но даже почтенной мадам Дютруа, бывшей моей родной матерью, не говоря уже о папе Дютруа.

— Что ж из этого? Я, батюшка, сам английский, тьфу, британский гражданин Смит… Не в кличке суть.

— Вы так и не скажете нам, кто вы на самом деле, — умоляюще перебила Дина.

— Как ты тактична, Диди? — укоризненно остановил старик. — Быть может, мсье Дютруа почему-либо тяжело или неудобно сообщать своё русское имя! Мало ли что может мешать… воспоминания…

— Нет! Какие там воспоминания! — перебил Беляев, решившись. — История, заставившая меня удрать из Петербурга, настолько простая, несложная, настолько детская, что теперь, зрело обдумавши, я сам удивляюсь, как я мог тогда решиться эмигрировать из-за таких пустяков. А впрочем, что ни делается, то к лучшему!.. Я в этом лишний раз убедился.

— Вы имеете в виду своё новое призвание?

— Гм!.. Пожалуй!.. — слегка покраснел Беляев. — Хотя, собственно, я не смотрю на авиацию как на призвание. Это просто даёт мне деньги. В Лос-Анжелесе мне уже посчастливилось взять два довольно серьёзных приза — за продолжительность и за точность спуска. Но я вовсе не оставил намерения добиться официального диплома, если не удастся вернуться в Россию, тогда хоть под другой фамилией.

— А вы не оставили намерения вернуться на родину? — с интересом спросила Дина.

— Безусловно! Да вы сами можете судить, есть ли какие-нибудь веские причины мне особенно бояться.

Беляев в нескольких словах передал новым знакомым свою историю.

— Беляев!.. — задумчиво протянул Сметанин. — Те-те-те!.. Кто у вас родитель-то, вы говорите?

— Инженер-технолог.

— Ба, ба, ба… дай Бог памяти! — Сметанин постучал себе пальцем по лбу. — Белокурый, как и вы?

— Теперь он совсем облысел и усы седые. А в молодости был белокурым.

— Василий Андреевич?

— Вы его знаете? — изумился Беляев.

— Ещё бы не знать! Одного выпуска. Года два на Забалканском в меблирашках по одному коридору жили. Теперь небось и от дома-то этого кирпичей не осталось. Верх ещё деревянный был… Где он теперь, папаша-то ваш?

— В Воронеже. В земстве. У него там имение.

— Да, да! Чудные дела твои, Господи!.. Думал ли я, что Васьки Беляева, того самого, с которым мы вместе к родителям слёзные телеграммы после кутежей отправляли — за квартиру нечем было платить, этого Васьки сын — инженер, авиатор, да ещё дочь мою будет спасать! Чёрт его знает! Даже жутко, как вспомнишь.

— Времена меняются, — согласился Беляев, с беззлобной иронией вспоминая лаконическую телеграмму «Васьки», забывшего свои кутежи и оставившего его в Роттердаме на произвол судьбы без копейки денег.

— Папа! Будет тебе… Мы самого главного не спросили. Как же вам удалось спастись тогда, с парохода?

— Очень просто! Как спасаются все в таких случаях — случайно!

— А именно? — допытывалась Дина. — Нет, нет! Вы потрудитесь рассказывать всё по порядку!

— Да что ж, собственно, рассказывать?.. Ну… после того, как отвалила последняя шлюпка, мне удалось наконец поймать на аппарате «Британика». Он вас, судя по газетам, и снял с лодок. Ну-с, потом я спустился на мостик к капитану, так как не мог дозвониться его по телефону… Наткнулся на него и попал сапогом прямо в его мозг.

— Как в мозг? — удивлённо вскрикнули Сметанины.

— Да так. Бедняга выстрелил себе в рот из маузера и снёс начисто весь череп.

— Какой ужас!

— Да! Картина не из приятных. Тогда я вернулся к себе в телеграф и скоро завязал связь с другим пароходом, не помню теперь уж его названия. Ну-с, потом стало отчаянно кренить, мне пришлось работать стоя, так как кресло не держалось на месте. Тогда я сообщил соседям, что пароход идёт ко дну и машина даёт перебои.

— Мне передали… — тихо вскользь выронила Дина, не глядя на собеседника.

— Потом, — продолжал Беляев, делая вид, что не расслышал её замечания, хотя яркий румянец, заливший его лицо, свидетельствовал о противном, — потом я вышел на мостик, машинально схватился за случайно забытый круг. В это время пароход, очевидно, что называется, «хлебнул», стал торчком и пошёл ко дну. Последнее, что я помню, это огромную чёрную стену воды, словно воронку… Меня чем-то ударило. Я сразу же потерял сознание.

Дина пугливо передёрнула своими узкими плечами.

— Ну-с… А в то ещё время, когда я, вышел на мостик, я заметил на горизонте огни, только не разобрал, был ли то пароход или огни наших шлюпок… Это оказался французский парусник, очень крупный. Знаете, теперь снова входят в моду парусные суда, стальные, с пятью мачтами. Ну вот, «Мари-Луиз» именно такое судно, шло оно из Бискайского залива в Калифорнию. Меня подобрали, привели в себя, принялись лечить. Медицинская помощь у них организована дивно — чуть не целая клиника. Два врача, фельдшер, сиделка… Ну-с и в конце концов благополучно доставили мои бренные останки в Фриско.

— Ну а дальше? — настаивала Дина, с затаённым духом слушавшая его рассказ.

— Дальше мне удивительно повезло, — улыбнулся Беляев. — Мои французские бумаги остались при мне, в бумажнике, во внутреннем кармане, почти не вымокли. Команда «Мари-Луиз» собрала в мою пользу целых восемьдесят четыре доллара, узнав, что я свой брат — судовой механик. А когда мы пришли в Фриско и получили газеты, которые оказались полными самых восторженных дифирамбов по моему адресу, разрисовали мой поступок Бог знает какими красками, тогда за дело взялись и наши офицеры. Устроили в мою пользу митинг, давший четыреста долларов. Я сразу воспрянул духом. А тут явился ко мне на нашу «Мари-Луиз» местный агент той компании, которой принадлежал наш злополучный «Фан-дер-Ховен». Такой, знаете, кругленький, коротенький, чистенький. Настоящий голландец с гравюры времён Петра Великого. Даже по имени «Питер» какой-то, как сейчас помню. Хорошо-с! Является он ко мне и первым делом жмёт руки, благодарит от лица компании со слёзами на глазах. Сейчас историческая справка… Ещё-де в лице Наполеона французы доказали и так далее… Что же вам, собственно, спрашиваю, угодно? Вот, говорит, в чём дело. Вы, дескать, разумеется, к нашей компании иск намерены предъявить. Пострадали на посту геройским образом и тому подобное… Общественное мнение всецело на вашей стороне, а оно здесь — сила. Да, думаю про себя, это, брат, не у нас! Ну-с, дескать, продолжайте. Так вот, говорит, чем нам судиться, не будет ли лучше кончить в два слова, полюбовно! — Почему же? — говорю. Я, дескать, сам рад по-хорошему. А ни про какой иск у меня даже в голове не было. Разумеется, офицеры настаивали, советовали, но неохота, знаете, во всей этой грязи возиться. Да и за что? Ведь меня никто оставаться на пароходе не принуждал. Дело даже, с узкой точки зрения, не моё было. В чужое сунулся. За что же компании отвечать?

Однако ничего. Держу марку! Что ж, говорю, обсудим этот вопрос. Вот, говорит, и отлично! Сразу видно порядочного человека. Тут, дескать, и обсуждать нечего. Подпишите вы компании документик в получении десяти тысяч долларов.

Батюшки мои! У меня даже сердце упало — целое состояние. А он так этак успокоительно продолжает. Ну, всех вы, разумеется, не получите, с вас довольно и… двух тысяч. А такой документ всё-таки престиж компании поднимет.

Грешен человек, чесались у меня руки этого честного «Питера» по физиономии. Потом обсудил про себя. Чем, думаю, он виноват — человек подначальный?

— Гм! Да… подначальный! — свистнул недоверчиво старик Сметанин. — Думал ваш «подначальный» на этой операции тысчонки две-три куртажу сорвать!

— Весьма возможно! — согласился Беляев. — В особенности судя по дальнейшему. Нет, говорю, этот номер не проходит. Чёрт с вами, согласен даже на две, но документ выдам только на то, что получу, и никаких разговоров! Начал он меня и так и этак уламывать. Видит, не с тем имеет дело, — махнул рукой… Безнадёжно так махнул и говорит: «Бог с вами, пейте мою кровь!» Ей-Богу, так и сказал! «Пейте мою кровь — едем к консулу! Только… Это уж лично для меня, подпишите на две тысячи пятьсот!» Зачем вам? Господи, говорит, да надо же честному человеку хоть грош заработать! Такие операции не каждый день подвёртываются! Не выдержал я — расхохотался. Он это сейчас учёл и ко мне самым мельчайшим бесом… Так и так… И герой-то я, и «брав женом», а он-де бедный семейный человек, которым его детишки только и живут. Умри он сейчас, пойдут по миру… словно знал, каналья, кто я таков! Русского-то человека чем легче всего взять! Ну-с, подмахнул я ему на две тысячи пятьсот, получил две… впрочем, виноват, он у меня ещё что-то около четырнадцати долларов вычел на расходы по засвидетельствованию и на таксомотор, в котором мы от пристани ехали, да, кроме того, мне восемь долларов пришлось в ресторане за обед заплатить, на который он меня пригласил… Деловой человек!..

— Зато уж из вас делового человека никогда не выйдет! — серьёзно возразил Сметанин.

— Вы думаете? — усмехнулся Беляев.

— Убеждён! — подтвердил старик. — Ведь на этом деле вы могли бы себе серьёзное состояние составить. Ведь эта компания из всех голландских компаний самая богатая и самая подлая… Вам бы, если бы порядки на её пароходах как следует осветить да властей растормошить…

— Папа?! — негодующе-укоризненно перебила Дина.

— А что ж ты думаешь, матушка… потачку давать?.. Чтобы они людей топили? А их шкуру иначе как рублём ничем не прошибёшь!..

— Может быть, вы и правы… с вашей точки зрения, — усмехнулся Беляев. — Но я, знаете, для роли вымогателя и шантажиста, хотя бы и с добрыми целями, абсолютно не годен… Мне и эти-то две тысячи до последней степени противно было брать. Но я рассудил так. На пароходе у меня пропали и деньги и вещи, голова у меня иногда и теперь даже побаливает от того удара, которым меня что-то благословило, когда «Фан-дер-Ховен» опускался на дно. Жалованья мне, считая по день прибытия агента, по обычному даже расчёту приходилось около двухсот долларов. Две-то тысячи копейка в копейку покроют одни только убытки, если по закону капитализировать лечение, потерю трудоспособности на время и так далее. Стало быть, никакой тут награды и нет.

— Ещё бы! Хороша награда! — поддержал Сметанин. — Такую награду мой Шарль у меня ежегодно получает к Новому году… А он не только жизнью, но и насморком не рискует!

— Очень рад, что и вы так же смотрите… Однако из дальнейшего вы можете убедиться, что я уж не такой безнадёжный человек в деловом отношении, — продолжал Беляев. — Получил я свои две тысячи и окончательно ожил. Первым делом вернул своим товарищам на «Мари-Луизе» их восемьдесят долларов и устроил им грандиозную выпивку… Потом принялся рассуждать, что мне дальше предпринимать, каким бизнесом, как говорят почтенные янки, заняться? На руках у меня на наши деньги четыре с половиной тысячи рублей. Этаких денег у меня, у студента, в бесконтрольном распоряжении век не бывало. Но всё-таки понимаю, что это не миллион и на проценты с них не состаришься. Предлагали мне место на паруснике, который меня привёз в Фриско, но сильные морские ощущения мне, говоря откровенно, достаточно надоели. Поступить на завод в Америке?.. Возвращаться в Европу мне не улыбалось.

— Почему? — негромко перебила Дина.

— Так! — замялся Беляев, слегка покраснев и бросив на неё быстрый взгляд исподлобья. — Так, знаете… потянуло поездить по белому свету.

— Вы же только что говорили, что вам надоели сильные ощущения?

— Так то на море, а тут к моим услугам купе со всем комфортом! — вышел из затруднения Беляев.

— Так вот!.. Совершенно случайно попалась мне на глаза в газете заметка из Лос-Анжелеса о тамошней школе и состязаниях… Словно меня осенило. Вот она, карьера, для людей в моём положении! Либо пан, либо пропал! В тот же вечер отправился туда, на следующее утро внёс двести пятьдесят долларов и был зачислен в число учеников, а через два с половиной месяца имел удовольствие получить вот этот паспорт.

Беляев вынул маленькую створчатую крышечку тиснёной кожи с налепленной внутри фотографической карточкой на одной стороне и текстом пилотского диплома на другой.

— И вы сделались авиатором-профессионалом? — спросила Дина.

— Пока — да!

— Вы… получаете жалованье?.. Я слышала, что предприниматели вас страшно эксплуатируют?

— В этом отношении моя судьба счастливое исключение. Я — настоящий буржуа, и у меня нет никакого антрепренера. Ещё учеником я приобрёл собственный аппарат, отдав свои две тысячи наличными и на тысячу выдавши вексель. Это дало мне возможность те призы, которые мне причитались на состязаниях, положить целиком в свой карман. За погашением долга за аппарат, за добавочные части и крылья у меня осталось восемь тысяч долларов, свобода, кое-какие знания и масса любопытных переживаний. В данную минуту я не хочу ничего лучшего!

— А опасность? Возможность ежеминутно свернуть себе голову?..

— Э, полно!.. Всё это преувеличено. Если пилот осторожен, если он в то же время сам хороший механик, опасность на моём аппарате процентов на пять — десять, отнюдь не больше, превышает опасность на автомобиле, моторной лодке, парусной яхте, не говоря уже о железной дороге, где достаточно какому-нибудь хулигану или просто душевнобольному положить поперёк рельс шпалу или отвинтить скрепы, чтобы несколько сотен людей обратилось в кашу… Припомните-ка чеховского «злоумышленника», отвёртывавшего с рельс гайки на грузила!

— Так-то так, а всё-таки, что ни день, в газетах читаешь: с такой-то высоты, авиатор такой-то и в конце — «насмерть»!

— Что ж из этого? В тех же газетах ежедневно найдёте убитого трамваем или мотором. Даже чаще значительно. Вообще же я смотрю так: чему быть, тому не миновать. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

— Вы фаталист! — усмехнулся Сметанин.

— Вот он найдёт ярого сторонника в Дорне… — задумчиво заметила Дина.

— В каком Дорне? — встрепенулся Беляев.

— В Бенаресе, в экспедиции, есть студент, наш знакомый, русский.

— Дорн здесь? — изумился авиатор.

— Да вы разве знаете Дорна?

— Разумеется, знаю… если только тот самый. Естественник. Худой, угрюмый, горбится отчаянно.

— Он, он! — со смехом захлопала в ладоши Дина. — Это поразительно!

— Что ж тут поразительного? Я год был на математическом, до института. Дорн тоже был математиком два года, а потом перешёл на естественный. Я с ним в отличных отношениях!

— Ну, теперь я помню, где я вас встречала! — сказала Дина. — Я видела вас вместе с Дорном в Публичной библиотеке. Только не в читальной зале, а в отделении… Знаете, в круглой комнате, с бюстами!

— Да, мы там занимались.

— Ну вот! А я-то ломала себе голову, где я его видела, когда первый раз с вами встретилась… Помните, вы ещё поднимались на мостик в синей блузе, с какими-то инструментами в руках?

— Вы и это помните? — с благодарным изумлением спросил Беляев.

— Ещё бы! — слегка покраснела Дина. — Как же мне не помнить спасшего меня… два раза!

— Два? — изумлённо спросил Сметанин. — Ты меня посвятила только в один случай!

— Другой — наша маленькая тайна! — улыбнулась Дина, и Беляеву стало светло на сердце от этой улыбки и тайны, которая сразу вносила в их отношения особую, интимную чёрточку.

— Ого! У тебя уже тайны с авиатором! — рассмеялся отец. — Теперь, батюшка, вы модный герой. Прежде офицер был, потом студент, теперь авиатор… Меняются времена!.. Однако, Диди, у нашего рассказчика, должно быть, давно горло пересохло. Сейчас Мирзапур. Я тебе прикажу сюда кофе подать. А с ним мы для первого знакомства бутылочку холодного его отечественного раздавим. Ведь он француз! — подмигнул старик. — Есть ли у них лёд-то ещё?.. Впрочем, машинный должен быть, если гималайский весь вышел… Вы, товарищ, насчёт какой марки больше симпатизируете, посуше или послаще?

— К стыду моему, должен признаться, что ничего в этом не понимаю. Вполне полагаюсь на ваш выбор… Вообще, я ничего не пью!

— Ну, от стакана хорошо замороженного шампанского разве тот только откажется, у кого на совести, по меньшей мере, десяток убийств. Его же не только монахи, но, говорят, даже хирурги перед ответственной операцией приемлют.

Вагон уже громыхал на стрелках.

VII

Только двое из участников состязаний привезли с собою походные брезентовые ангары. Большинство удовольствовалось дощатыми балаганами, служившими в обычное время крытыми коновязями во время игры в поло.

Беляев был в числе последних.

Вместе со своим механиком, двадцативосьмилетним жилистым «западником» из Анагейма, перепробовавшим на своём веку профессий ещё больше, чем его нынешний хозяин, он, уступая настойчивым просьбам обоих Сметаниных, остановился в Бенаресе в их доме. Успевший стать суеверным, как все профессионалы спорта, он видел особенно счастливое предзнаменование в этой неожиданной встрече накануне состязаний с женщиной, которая с тех пор, как он покинул Европу, неотступно занимала его мысли.

Он упускал из виду, что сам же всё время искал этой встречи, думал о ней и с тою же затаённою целью стремился попасть в Индию, несмотря на то что осенние состязания в том же Лос-Анжелесе и Чикаго представляли несравненно больше выгод как в смысле призов, так и популярности, особенно важной в карьере авиатора.

Впрочем, все три дня до начала состязаний ему удалось видеться с Диной только за обедом.

С пяти или шести часов утра, в то время, когда его Билль, прикрывавший важной флегматичностью отчаянную лень, спал ещё сном праведным, он тихонько пробирался из отведённых ему комнат, подавлявших его студенческие спартанские наклонности комфортом и ценностью обстановки, отпирал гараж и собственноручно седлал двухместный гоночный автомобиль, предоставленный хозяином в его полное распоряжение.

Минут через двадцать, пропутавшись достаточное количество времени по кривым и тесным переулкам, кишащим в эту пору полуголыми кули и рабочими всех специальностей, он являлся уже на аэродром и, поставив машину в тени коновязей, шёл к своему детищу, гостеприимно раскрывавшему широкие полотняные объятия под дощатым навесом.

Изо дня в день первые два часа Беляев неукоснительно посвящал на «ощупывание» каркаса и испытание стальных тяжей своего аппарата.

Товарищи по профессии, регулировавшие аппарат в полчаса, а то и значительно меньше, постоянно острили над ним и смеялись над «французскою» трусостью.

Но Беляев знал, что трусость и осторожность — две вещи разные. Он уже имел случай убедиться на собственном опыте, что в случае нужды сумеет встретить смерть, как следует мужчине, особенно когда противник — стихийная сила, с которой невозможно бороться. Но умирать от собственной оплошности, от упущения, от лени, от того, что предусмотреть и исправить вполне в его руках, считал, по меньшей мере, глупым.

Публика, с наслаждением эгоизма любующаяся на красивые эволюции «стрекоз» с их незаметными снизу пассажирами, не подозревает, что большинство несчастий происходит во время полётов вовсе не от неисправности мотора, на которую привыкли валить всякую вину и которую почти всегда удаётся парализовать удачным планирующим спуском, а именно от недостаточно тщательного регулирования тончайших стальных проволочных тяжей и тросов, поддерживающих аппарату крылья.

В горизонтальном положении последние поддерживаются тяжами сверху, прикреплёнными к ребру каркаса шасси. Но подъёмная сила обеспечивается силою давления воздуха на нижнюю поверхность крыла, и, чтобы крылья, треснув в «суставах», не сложились бы кверху, как у бабочки, необходимо оттянуть их с тою же силою книзу. Непременно с тою же силой, с которой тянут тяжи его вверх.

Если перетянуть слишком нижние тяжи, могут лопнуть верхние, и крылья при первом повороте, спуске, словом всяком колебании пути, неминуемо «свихнутся» книзу. С другой стороны, нельзя перетянуть и верхних, так как тогда рискуют лопнуть нижние, и давление воздуха снизу сломает крылья, как щепку…

Достаточно вспомнить трагическую судьбу Леблана, погибшего именно таким образом на прибрежных скалах.

Беляев возился с проверкой тяжей по нескольку раз в день. Потом он переходил к мотору.

К этому времени заспанный и угрюмый являлся Билль. Они вместе испытывали на станке работу винтов. Потом звали сапёров, отряженных на аэродром. Те цеплялись за крылья и рёбра шасси, механик пускал мотор, и Беляев, заняв своё место, ловил перебои и кашель мотора.

Если всё было в порядке, выводили аппараты на стартовую дорожку и, взвившись, начинали знакомиться с условиями аэродрома, кто брея землю, а кто уходя ввысь, метров на пятьсот, и начиная с выключенным мотором планировать оттуда ступенчатой спиралью до самой земли.

Беляев намеревался и здесь выступить претендентом на призы за продолжительность и точность спуска, как самые солидные в денежном отношении. Но мысль о том, что в числе публики эффектными полётами на приз высоты будет любоваться Дина, что она, как всякий профан, не обратит, пожалуй, и внимания на его особенно серьёзную и трудную, но для зрителя малоэффективную задачу, заставляла его записаться в числе первых и на приз высоты и особенно тщательно тренироваться теперь на планирующем спуске.

В самом деле, человек, не летавший на аэроплане, совершенно не в состоянии усвоить, что брить землю на высоте каких-нибудь 15–20 метров неизмеримо труднее и требует неизмеримо большего уменья и напряжения, чем парить в облаках. В верхних слоях воздушные течения сравнительно ровны и постоянны. Над землёй же воздушные течения, отталкиваясь от поверхности её, от холмов, деревьев и зданий, протискиваясь между строений и заборов и встречаясь с такими же ломаными течениями, ежеминутно образуют восходящие и нисходящие токи, крутящиеся вихри, невидимые глазу, но с силой давящие на крылья аппарата, качающие и сталкивающие его с пути, грозящие ежеминутно опрокинуть…

К четырём часам, еле держась на ногах, Беляев вылезал из своего «гоночника» вместе с механиком у подъезда сметанинского «дворца», и как ни тянуло его сердце в гостиную или на веранду, выходившую в сад, где обыкновенно проводила свой досуг Дина, ноги, бедные одеревеневшие ноги несли его в его комнату, и, пыльный, неумытый, не снимая кожаных гетр, он валился в постель и засыпал как убитый, пока хорошенькая Кани-Помле не являлась деликатно постучать ему в дверь, часу этак в восьмом, и напомнить, что саиб и мисс ждут его обедать. Являлась губастая бронзовая статуэтка в виде мальчишки-индуса, помогавшего умыться и переодеть платье. И, освежённый ледяною водой и одеколоном, тщательно смывши густую кору пыли, вместе с потом присохшую к коже, в тончайшем батисте и чесуче, Беляев выходил к столу, за которым встречала его Дина ласковым взглядом лучистых серых глаз.

После обеда, выцедив через соломинку стакан освежающего «мазаграна» — вина и обычного здесь «шерри-коблер» Беляев во время рабочего дня не признавал, — он получал наконец возможность побродить с Диной по саду или посидеть возле неё на веранде, но не успевал он перекинуться с ней парою слов, как у подъезда начинал фыркать чей-нибудь автомобиль и в облаке батиста, чесучи и газа появлялась вдовушка Понсонби или кто-нибудь ещё из новых приятельниц Дины.

Появлялись безукоризненные молодые люди в белоснежных костюмах и шлемах с проборами, словно трещиной рассекавшими вместе с причёсками их аристократические черепа.

Раздавался корректнейший свист и шипенье, которого не переваривал Беляев, несмотря на то что за этот год довольно сносно успел «насобачиться» по-английски.

Насколько ухаживали за «душкой авиатором» дамы, считавшие особенно модным флиртовать с человеком, жизнь которого ежедневно висит даже не на волоске, а просто на воздухе, настолько мужчины косились на Беляева и довольно демонстративно сторонились от него.

Помилуйте!.. Редкий из этих молодых людей не мог похвастаться, по крайней мере, парою предков, державших за волосы Марию Стюарт, когда ей рубили голову, собственноручно избитых Кромвелем или имеющих права на иные равноценные заслуги.

Сами они — баронеты и лорды, будущие пэры, которых лишь невинная шалость, вроде пристрастия к покеру, пари или почерку своего папаши на векселе (By Jove! ведь герб же всё равно один и тот же и так же уважаем!), заставила совершить переход на индийском линере и вступить в ряды колониальной армии.

Местных уроженцев офицеров, отбывших обязательный учебный ценз в Англии, в этом обществе редко можно было встретить. Эти чудаки, большей частью отпрыски захудалых или разночинных семейств, сидели по своим казармам, возились с новобранцами и дрессировкой диких, норовистых, злых, как бенгальские тигры, пони. Эти, большей частью неуклюжие, загорелые, как голенище, ребята отсылались куда-нибудь на южную оконечность полуострова или в гористые дебри Непала и Бутана; здесь они не стеснялись не только говорить с чернокожими туземцами как с равными на их варварских наречиях, но ходили даже босиком по примеру своих солдат, по целым неделям не отдирали от щиколоток и голеней впившихся в ноги при переходах через болота местных маленьких, но жёстких пиявок и, наконец, возвращались в Бенарес или в Калькутту в таком виде, что людям порядочного общества оставалось лишь с ужасом таращить на них глаза.

И вдруг в обществе не этих одичавших чудаков, а представителей самого, что называется, «high-life», появляется на правах своего человека какой-то там… авиатор!

Но позвольте! Что же, собственно, это понятие собой представляет? Звание? Учёная степень? Чин?.. Ничего подобного! Авиатором может быть любой слесарь, механик, приказчик. Никакого ценза не требуется. Да и, по существу, разве не всё равно, авиатор или, скажем, мой Джимми, которому я закатил оплеуху не дальше как вчера за то, что он не догадался разбудить меня, когда я заснул в автомобиле по дороге из офицерского собрания и наткнулся прямо на дивизионного командира, обратившего внимание на мою живописную позу… Разумеется — это почти одно и то же…

Шофёр и больше ничего! И извольте вот здороваться с ним за руку, справляться о здоровье, о погоде, передавать ему хлеб за столом, ему, мать которого, наверное, торгует омарами и селёдками где-нибудь в самом грязном углу Монмартра… Понимаю, если бы он был спортсмен, просто спортсмен, который свёртывает шею для собственного удовольствия, а призы проигрывает в покер или… гм… просто отдаёт взаймы на неопределённое время случайно очутившемуся в нужде товарищу из такого же хорошего общества! Это — другое дело. Но авиатор, накапливающий призы, зарабатывающий полётами деньги! Фи! Schoking!.. На его полёты можно смотреть, у него можно учиться, но поддерживать с ним знакомство…

Всё это на самом деле, разумеется, не выражалось не только словом, но даже взглядом. Но эти безукоризненно вежливые улыбки и рукопожатия, эта снисходительная поспешность, с которой молодые аристократы переходили с Беляевым на французский язык, подчёркивавшая их уверенность, что модный parvenu[20] не может владеть в совершенстве английским, — всё это так действовало на Беляева, что он благодарил Бога, когда в калитке показывалась угрюмая фигура длинного Билля, молчаливым кивком дававшего ему понять, что автомобиль готов и пора на аэродром, на вечернюю тренировку.

Вечером легче леталось, было свежее и тише. Но это же учитывали многочисленные любители авиации обоего пола, и лётчикам приходилось выдерживать в ангарах настоящие осады от желающих испытать «захватывающие впечатления» и пристававших с просьбами «покатать» их пассажирами.

Вечером, как раз накануне официального начала состязаний, у Беляева чуть не вышло открытого столкновения с одним из наиболее корректных и в то же время самых ненавистных ему посетителей сметанинского дома, лейтенантом Саммерсом.

Он не мог не заметить, что невозмутимый с виду англичанин относится к Дине с тем особым вниманием, которое у всех национальностей сопровождает так называемые серьёзные намерения.

За эти три дня он не раз ловил со стороны Саммерса такие взгляды по адресу Дины, которые заставили его самого глядеть на безукоризненного лейтенанта с выражением, мало уступавшим, пожалуй, тому, с которым он рассматривал при свете фонаря во время оно физиономию эстонца Янсона, когда тот обработал его в трюме «Лавенсари».

И, что хуже всего, Беляеву казалось почти очевидным особое внимание самой Дины к молодому англичанину. А когда авиатор узнал из разговора, мельком, что Саммерс один из главных пайщиков предприятий Сметанина, человек, для офицера колониальной армии, исключительно богатый, подозрение его обратилось в уверенность и антипатия — в настоящую ненависть.

В этот вечер лейтенант, совершенно искренно игнорировавший чувства и отношения к его особе со стороны «какого-то механика», довольно благодушно сделал какое-то замечание по поводу технического определения Беляевым электрической индукции, показавшегося ему неправильным с научной точки зрения.

Беляев настаивал на своём определении.

Лорд Саммерс удивлённо поднял брови и, помолчав, в корректнейшей форме «позволил себе» заметить, что он, лорд Саммерс, лейтенант армии Его Величества, имеет честь быть уверенным в том, что он говорит правильно.

— Иметь убеждения не такая уж честь! — с открытой иронией возразил Беляев, чувствовавший всю резкость такого ответа, но не желавший и не имевший сил сдерживаться. — Важно качество этих убеждений.

Лорд Саммерс ещё выше поднял брови и, помолчав ещё больше, «осмелился заметить» представителю «уважаемой нации», что у них, в Англии, солидность утверждения принято прежде всего измерять научной подготовкой утверждающего.

— Но ведь вы же не инженер и не физик? — настаивал Беляев.

— Даже… не механик! — вежливо, с тончайшей иронией добавил лорд.

— Вот видите, — сказал Беляев, не подозревавший всей соли ответа. — А берётесь судить о вопросах чисто научных, да ещё специальных!

— Для которых, по вашему мнению, вполне достаточно теоретических познаний… слесаря! — мягко осведомился англичанин.

— Нет, слесаря, пожалуй, мало… — ответил спокойно Беляев, начинавший наконец понимать, что офицер сам намеревается вызвать его на ссору.

— Или… кузнеца! — ещё мягче осведомился лейтенант.

— Нет, зачем же? Здесь необходим специалист-инженер в качестве авторитета.

— К сожалению, к таковому мы в данную минуту лишены возможности обратиться.

— Отчего же?.. Я к вашим услугам!

— Виноват! Я отнюдь не смею сомневаться в солидности ваших познаний в сфере вашей… летучей специальности, но…

— Нет, зачем же?.. То — тоже сфера моей специальности.

— Не слишком ли вы широкие рамки для неё намечаете?

— Нет, почему же?.. По образованию я — инженер-электрик.

— Вы?

— Я! Почему вас это удивляет? К тому же я ещё студентом работал над этим вопросом и совет профессоров даже издал мою брошюру… Кстати, она даже переведена на английский язык. Я недавно встретил объявление в американском техническом журнале.

— Ах! Виноват! Я не знал… — несколько смутился лейтенант с вежливой, но недоверчивой улыбкой. — Я предполагал, вы узкий специалист в области спорта… Н-но всё-таки я считаю приятным долгом сообщить вам, что вы меня… не убедили. У меня есть брат, специалист-инженер, который…

— У меня есть брат, — внезапно перебил Беляев, вставая и удачно, с самой серьёзной миной подражая деревянному голосу англичанина. — У меня есть брат, доктор-специалист… по внутренним болезням. И я считаю ещё более приятным долгом сообщить вам, что мне до сих пор не пришло в голову прописать вместо него кому бы то ни было даже самой безобидной порции касторового масла… Но вы меня извините, мне пора на аэродром. Нужно проститься с дамами!..

Он вежливо раскланялся с остолбеневшим лордом и быстро направился к веранде, откуда раздавался серебристый смех хорошенькой вдовушки Понсонби и звуки чьего-то тусклого, с покашливанием, голоса, показавшегося ему странно знакомым.

— Дорн? — радостно крикнул он, увидав знакомую длинную сутуловатую фигуру.

Угрюмый студент прищурил свои близорукие глаза навстречу приближавшемуся к веранде человеку, потом с ласковой улыбкой, разом скрасившей и осветившей его блеклое лицо, протянул ему обе руки и сказал дружеским тоном, без малейшего удивления, так спокойно, словно они вчера только расстались после лекций и встретились теперь где-нибудь на Невском или в студенческой столовой:

— Помнишь, Вася, на математическом мы с тобой мечтали быть ты астрономом, а я учителем! А вот я — санитар, а ты по птичьей части… И оба мы с тобой чёрт знает где… Здравствуй!

— Всё тот же! — расхохотался Беляев, обнимаясь с приятелем.

— Да, судьба, брат, судьба! Сам не хуже тебя фаталистом сделался.

— Что ж ты не видаешься? Вы знакомы… — повернул его Дорн к прелестной молодой девушке с золотисто-бронзовой кожей и большими глазами, одетой в простое, но сшитое по последнему крику европейского искусства платье.

— Да! Мы знакомы с mr. Bellajeff! — сказала девушка звучным контральто по-французски, протягивая авиатору тонкую изящную ручку, украшенную единственным чёрным камнем, мрачно мерцавшим на тоненьком золотом кольце-проволоке.

— Виноват, m-lle! — растерялся Беляев. — Если не ошибаюсь…

Девушка внезапно улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, и, придав своему контральто ещё более низкий оттенок, сказала по-русски странным заученным тоном:

— Барина нет дома. Без него не велено никого пускать…

— Батюшки мои!.. Да как же я не узнал вас!.. Да, вы знаете, я ещё там, в Финляндии, заподозрил, что вы женщина!

— Да! Заподозрил… Задним умом мы все крепки! — покровительственно похлопал его по плечу Дорн.

— Виноват… А ваш хозяин или кто он… Он тоже здесь?

— Да! Он в Бенаресе. Он сейчас заседает в своей комиссии по поводу чумных мероприятий, — ответил Дорн.

— Какая жалость! Ну, завтра на аэродроме, наверное, увидимся! Пока передайте ему от меня поклон и благодарность самую низкую. Послушай, Дорн… Стало быть, это я тебя видел тогда в полусне, в «Марьяле»?

— Меня.

— Ну вот… А мне уж чёрт знает что в голову лезло. Однако, надо ехать! До завтра!..

Беляев пошёл проститься с Диной, беседовавшей у стенки олеандров и камелий с миссис Понсонби.

— О чем вы так оживлённо спорили с Саммерсом там, на площадке? — по-русски вполголоса спросила она Беляева, задерживая его руку.

— Вас так это интересует? — усмехнулся тот. Настроение его сразу упало. Он сухо взглянул Дине в лицо и прибавил тише: — Вы тревожитесь за него?

Дина чуть-чуть, уголками губ, улыбнулась.

— Не за него… глупый!.. — совсем тихонько обронила она, кинув ему из-под пушистых полуопущенных ресниц взгляд, который заставил его забыть и Саммерса, и Дорна, и аэродром и почувствовать себя так, будто призы состязаний всего земного шара давным-давно лежали у него в кармане.

— Дина… Николаевна! — не веря себе, прошептал он, забывая, что Билль трижды уже хлопал калиткой.

Миссис Понсонби сделала наивное лицо и с искренно заинтересованным видом обратилась к Дорну:

— Скажите, пожалуйста, будущий профессор, почему у вас, у русских, принято прощаться… шёпотом?

— Любопытных много!.. — спокойно ответил угрюмый студент, участливо глядя на смущение товарища.

— Вася-а!.. А ведь ты, того… опоздаешь! — прибавил он, покашливая.

VIII

Дина, в своём длинном автомобильном халатике из настоящей китайской, высшего качества, чесучи, лёгкой, как батист, в мужской панаме, прихваченной большим вуалем, с шофёрскими «консервами» над козырьком, вместе с Джеммой и Дорном стояла недалеко от ангаров, в том священном для обыкновенной публики месте, откуда подают аппараты на стартовую дорожку и куда допускаются только избранные.

Только что Дина проводила Беляева, весело кивавшего своей неузнаваемой под кожаным шлемом и «консервами» головой.

Теперь его «Блерио» маленькой стрекозой жужжал на другом конце аэродрома, возле трибун, на высоте двухсот с лишним метров. Сразу, с земли, аппарат словно за нитку потянуло вверх по крутому уклону, и когда он снова очутился над ангарами, Дине пришлось прибегнуть к помощи «Цейса», висевшего у неё на ремешке, чтобы разобрать хоть какие-нибудь детали.

— Ого!.. Больше, пожалуй, трёхсот! — задрал голову, вооружённую черепаховым пенсне, Дорн.

— Четыреста… восемьдесят! — безошибочно, привычным взглядом артиллериста, на глазомер, определил лейтенант Саммерс и тотчас, повернув бинокль к судейской беседке, над которой вывешивались показания барографа по кругам для каждого аппарата, добавил самодовольно: — Ошибся на три метра!

— А!.. Падает! — испуганно крикнула Джемма.

Усовершенствованный «Фарман» толстого француза Бонно клюнул носом и по прямой стремительно понёсся к земле. Впечатление действительно было такое, будто аппарат падает.

Над самой землёй, метрах в сорока, аппарат внезапно выпрямил «шею» — слышно было отсюда, как с треском вступил мотор, — и, поклёвывая носом, вразвалку стал снова настойчиво забираться выше.

— Недурно планирует!.. — тоном знатока одобрительно выпустил Саммерс.

Со стартовой дорожки с отчаянным кашлем, треском и фырканьем тяжело поднялся трёхместный «Вуазен», словно летний балаган, показывающий свои вплотную затянутые парусиною щёки.

— Настоящий летний театр! — заметил критически Дорн. — Недостаёт только буфета и извозчиков… А Васька-то, Васька!

Дина, не отрывавшая своего бинокля от всё дальше и дальше уходившего в высоту «Блерио», обернулась к Дорну и блеснула лучистым, исполненным радостной гордостью взглядом.

— Я говорила! — торжествующе выронила она.

Лейтенант Саммерс, также оторвавшийся от своего бинокля, внезапно побледнел, потом побагровел так, что на лбу у него надулись толстые жилы, и, с необычной живостью наклонившись к Дине, прошептал срывающимся от бешенства голосом:

— Мисс Смит, простите, но вы… компрометируете себя!

— А? Что такое? — рассеянно, не отрываясь от бинокля, к которому снова приникла, по-русски машинально отозвалась Дина. — Ах, это вы? Что вы сказали?

— Вы компрометируете себя! — повторил Саммерс глухо, пытаясь побороть душившую его злобу.

— Я? Компрометирую? Чем?

— Вашим исключительным вниманием к этому… этому… — Саммерс даже поперхнулся, подыскивая слово, долженствовавшее выразить его отношение к объекту наблюдения Дины.

Дина расхохоталась, чуть-чуть покраснев.

— Послушайте!.. Да вы отдаёте себе отчёт в том, что вы мне говорите?

— Вы окружаете особым, повторяю, исключительным вниманием какого-то акробата, взявшегося неизвестно откуда, в ущерб вашим старым знакомым из общества, которым…

— Позвольте!.. Да вам-то какое до этого дело? — серьёзно, даже несколько строго повернулась к нему Дина.

— Которым приходится, — продолжал лейтенант, не обращая внимания на её вопрос, — выслушивать от этого слесаря то, что, например, пришлось выслушать мне не далее как вчера вечером… Только глубочайшее уважение моё к вашему дому и… гм… уважение к вам удержало меня от того, чтобы поставить этого шофёра в рамки так, как он того заслуживает по своему положению.

— Сэр?! — перебила Дина с негодованием.

— Да, да!.. — совсем увлёкся лейтенант Саммерс. — Не посылать же мне, в самом деле, секундантов к субъекту, мать которого полощет грязное бельё матросам в гаврской пристани… Извините за сравнение, мисс… Я увлёкся.

— Вы вообще увлеклись, мистер Саммерс, — холодно оборвала его Дина. — На каком основании, по какому праву вы смеете делать мне такие замечания, читать целые выговоры? Наконец, отзываться так о моих друзьях?

— Но… мисс! — растерялся бравый артиллерист. — Ведь я говорю про профессионала, который…

— Этот профессионал никогда не осмелится позволить себе по отношению к женщине из общества того, что позволяет себе сейчас лорд, будущий пэр Англии!..

— Но, мисс…

— Что же касается его матери, то, если это вас так интересует, примите к сведению, что тот, о ком вы так говорите, такой же дворянин, как вы… Его отец носит чин, соответствующий в войсках генералу, да. Его отец — товарищ, друг детства моего отца. Да если бы он и на самом деле был сын прачки, я и тогда не позволила бы вам так о нём отзываться… Слышите!

— Но, мисс! — лепетал совсем уже остывший лейтенант. — Я думал… я так… уважаю вас, вашего батюшку… Наконец… Я его пайщик!

— Ха, ха, ха! — сухо рассмеялась Дина. — А меня, стало быть, вы считаете чем-то вроде капитала, недвижимого или движимого имущества, подлежащего опёке и отчуждению! Слышите, господа! — обратилась она к своим спутникам, с удивлением слушавшим внезапную размолвку. — Слышите? Лорд Саммерс — пайщик моего отца и считает меня движимым имуществом, подчинённым его надзору… Уверьте его, ради Бога, что я была в России, не подозревала о его существовании, когда он подписывал с моим отцом контракт, и потому ни в коем случае не могла попасть в инвентарь!

— Сэр! — обратилась она к офицеру серьёзно и холодно, разом выпрямившись и ставши похожей на настоящую «леди». — Сэр! Мне очень неприятно, но… я должна вас предупредить!.. До тех пор, пока вы не принесёте извинений… Не только мне! — остановила она, заметив его движение. — Не только… но и тому, которого вы сейчас заочно, но в моём присутствии не постеснялись оскорбить, я… я принуждена отказать себе в удовольствии видеть вас в нашей гостиной… Я не могу запретить вам бывать у моего отца в конторе. Вы пайщик!.. Но у меня… Впрочем, пардон, быть может, и моя гостиная оговорена в вашем контракте! В таком случае я, разумеется, бессильна… Джемма, пойдёмте к трибунам. Мы рискуем скомпрометировать лорда своим присутствием.

Дина взяла Джемму под руку и, не удостоив бледного, закусившего губы англичанина даже взглядом, направилась к своей ложе в сопровождении одобрительно покашливающего Дорна.

— Везёт Ваське! — сочувственно усмехнулся он. — И приз у конкурентов, очевидно, отбил, и… гм…

— Ну, вы там, не распускайте язык! — огрызнулась по-русски на него Дина, сразу превратившаяся из строгой величественной «леди» в русскую «товарища бестужевку». — А то и вам попадёт. Благо у меня язык разошёлся!

— Молчу, молчу! — добродушно отозвался угрюмый студент. — Я только насчёт того, что… а-аи-и!

Дина без церемоний заткнула ему рот грязной автомобильной перчаткой.

— Тьфу… пакость какая! — принялся отплёвываться философ, к великому удовольствию обеих подруг, помиравших со смеху. — Ну да ничего… Всё лучше перчатка с дамской ручки, чем поднесённая таковой же дыня, вроде той, которую сейчас ваш лорд канцлер слопал… Ишь, стоит, что непогребённая душа! — покосился он через плечо на стройную фигуру лейтенанта.

Трудно было описать, что бушевало в душе последнего.

Как? Его, лейтенанта королевской армии? Будущего пэра… Какая-то девчонка, дочь выскочки, представителя варварской нации, осмелилась оплевать в присутствии этого юродивого и чёрномазой красавицы, одной из тех, которых его дядя-покойник, адмирал, в доброе старое время набирал дюжинами для корабельных нужд за пару перочинных ножей и связку бус! Из-за кого?

— Ну да этот-то мне ещё сегодня поплатится за вчерашнее! — прошептал, жуя губы до крови, лейтенант и машинально погрозил стэком в небо, в сторону «Блерио», казавшегося теперь не больше шмеля. — Погодите, сэр! Вы и не подозреваете, какое «рандеву» я вам готовлю! Это вам не Гавр, где вы с вам подобными можете отделаться дуэлью на бутылках из-под абсента!.. Нет! Клянусь Юпитером!..

— Сэр? — раздался возле него почтительный голос.

Он обернулся.

В двух шагах, вытянувшись по всем правилам воинского артикула и приложив чёрную руку ко лбу, украшенному белой чалмой, стоял рослый сипай-полицейский, находившийся в наряде на аэродроме.

— А, это ты, Синг! — сказал лорд, подозрительно оглядываясь.

— Так точно, я, сэр!.. Не извольте беспокоиться. Они уже далеко. А нас здесь в наряде больше пятидесяти человек.

— Ну? — односложно осведомился лорд.

— Так точно, сэр! Всё готово! — предупредительно осклабился полицейский.

— Да?

— Так точно! Гундар-Бхаи был у брамина, с которым вы изволили видеться ночью, и тот снабдил его всем необходимым… Теперь Гундар-Бхаи трётся возле ангаров, куда я его пропустил. Ему уже удалось вместе с сапёрами подержаться за крылья последнего аппарата, которому он чуть не навязал было свою «посылку», да спасибо я увидел — мигнул.

— Он ещё перепутает?

— Никак нет!.. Не извольте беспокоиться, сэр! Я слежу сам… У меня самого искреннее желание поднести той леди сюрприз! — кивнул он в сторону фигур, удалявшихся к ложам. — Вы сами изволите знать, как всё благополучно было в доме до её приезда. А теперь порядочным людям в доме и служить нельзя! — с искренним негодованием закончил почтенный Раджент-Синг, в своё время с позором изгнанный Диной с должности мажордома сметанинского хозяйства.

— Ну, довольно! — оборвал Саммерс, которого неприятно резанул фамильярный тон полицейского, да ещё в отношении леди, которая имела счастье привлечь к своей особе исключительное внимание бравого лейтенанта. — Довольно! Это уж тебя не касается… Так ты ручаешься за результат?

— Бородой отвечаю! — с чувством ответил правоверный магометанин.

— В таком случае п-шёл!.. Завтра явишься к моему секретарю, получишь что следует… Да не забудь распространиться, что твой сын служил в моём взводе… Понял? Ну, марш!

— Так точно! Покорнейше благодарю! Да прольёт на ваш дом Аллах…

— П-ш-шёл! — прошипел Саммерс, заметивший, что к ангарам направляется группа офицеров и дам, и так хлопнул себя по ноге стэком, что кость заныла, несмотря на толстые кожаные гетры.

Беляев почти не отдыхал после того, как «уступами», планирующим спуском очутился снова на аэродроме.

Ему всего нескольких десятков метров не хватило для установления нового рекорда высоты, но бензин был на исходе. К тому же обязательная для зачёта приза величина была давным-давно им побита и оставаться дальше на такой высоте не имело никакого смысла.

Из его конкурентов только американец Файф на гоночном «Ньюпоре» да француз-толстяк Бонно трещали своими моторами метрах в трёхстах под ним, остальные «пресмыкались» над самой землёй на потеху бесплатных зрителей, унизывающих заборы и откосы канав, окружающих аэродром.

У некоторых закапризничал мотор; они предпочли не подниматься совсем и теперь у ангаров «на привязи» немилосердно трещали, ловя перебои.

Тысячеголосный рёв, встретивший Беляева на аэродроме, сразу дал понять ему, что его полёт понят и оценён по достоинству.

Он взглянул на браслетик часов. До выстрела оставалось два с четвертью. Отдыхать некогда, тем более что на стартовой дорожке один за другим выстроилось целых шесть аппаратов и неуклюжий «Вуазен», тяжело, по-утиному подпрыгивая, уже начал разбег.

Остаться с носом из-за пропуска нескольких минут Беляеву не улыбалось.

Разминая затёкшие ноги, он побрёл к ангарам мимо трибун, пестревших белыми шлемами, дамскими шляпками и провожавших его на всем пути радостным рёвом.

Он рассеянно блуждал глазами по ложам. А! Вот!..

Забыв все требования общества и возбуждая в соседях негодующее: «Schoking!», Дина, высунувшись по пояс через барьер, отчаянно махала ему платком и биноклем.

Дорн, длинный и сгорбленный в своём костюме, висевшем на нём, как на гвозде, с комически-серьёзным видом сосредоточенно аплодировал. Рядом весело блестела зубами хорошенькая Джемма.

Беляев помахал им в ответ снятыми «консервами» и направился к старту, в самый хвост взлетавших по очереди аппаратов, где сапёры поворачивали уже его «Блерио».

Чуть-чуть освежённый прогулкой, он влез в свой люк, устроился в кресле и, положив привычным движением ноги на педаль, оглянулся назад.

Ему сразу бросилась в глаза цыганская чёрная рожа сипая-полицейского в белой чалме, стоявшего недалеко от аппарата, странно вращавшего блестящими белками и строившего, очевидно, кому-то гримасу.

Встретившись взглядом с авиатором, сипай моментально изменил выражение лица на почтительно-официальное, поглядел с рассеянным видом по сторонам и, постояв ещё минуту, медленным шагом направился в сторону брезентового забора, бамбуковые рёбра которого трещали под тяжестью оседлавших его целой кучей голых чёрномазых ребятишек. Странное, тревожное чувство, которого он не успел даже как следует определить и понять, шевельнулось в душе Беляева. Но рассуждать и задумываться над этим было некогда.

Стартер поднял уже флаг с его номером, и угрюмый бас меланхолического Билля вопросительно крякнул:

— Контакт?

— Ол-райт! — бросил Беляев, берясь за нагнетательный баллон.

Очень удачно, после короткого разбега, оторвавшись от земли, он сразу очутился над трибунами.

Отсюда белоснежные шлемы офицеров удивительно походили на молодые шампиньоны.

Беляев скользнул взглядом, пытаясь в этом месиве разноцветных кружочков и пятен отыскать Дину, мысленно загадав: «Если увижу, будет удача!»

В тот же момент лёгкий вечерний ветерок шевельнул правое крыло его «Блерио» и инстинкт приковал всё его внимание к рулю и педали. Когда он выправил аппарат, трибуны были уже далеко. Аппарат взмыл уже довольно высоко.

Беляев выключил мотор и, испытывая приятное, захватывающее чуть-чуть дух чувство, словно в летний томительный день сразу входишь в холодную воду, спланировал почти под углом в сорок пять градусов.

В ту минуту, когда мчащаяся снизу прямо в лицо бурая спина земли, казалось, готова была уже смять его вместе с аппаратом, он включил мотор снова.

Лёгкий треск… И аппарат немного вразвалку, совсем как лодка взбегает на волну, начинает опять забираться выше. Беляев давит на руль, и левое крыло аппарата клонится вниз.

Он огибает круг.

Прежде ощущение этого уклона заставляло его тело инстинктивно подаваться в другую сторону, чтобы уравновесить; теперь он даже не замечает, не чувствует наклона.

Впереди и немножко внизу кивает клювом «Фарман» толстяка Бонно. Отсюда кажется, что аппарат ползает по земле, прижимаясь к ней передним рулём при уклонах. На самом деле он на высоте восьмидесяти — ста метров.

Надо убираться с дороги. Если случайно Бонно очутится по прямой над его «Блерио», в конусе воздуха, со страшной силой отбрасываемого его винтом, аппарат толстяка полетит вниз, как подстреленная птица, а его, Беляева, товарищи исключат из своей среды, и жюри откажется пустить его на аэродром.

Беляев снова выключил мотор, «упал» на полсотни метров и сбоку на одной высоте и на приличном расстоянии обогнал Бонно.

Он решил не подниматься выше. Теперь тихо. А тот лёгонький вечерний ветерок, набегающий с Ганга, который оттолкнул его давеча от трибун, вырывается на аэродром с силой в одном только месте, вон там, где открывает свой чёрный беззубый рот тесный переулок между пятиэтажными домами.

«Буду держаться на этой высоте. Пускай теперь мне уступают дорогу…»

Он снова покосился в сторону приближавшихся трибун, подставляя левую щёку освежающей струе, отбрасываемой винтом.

Вдруг он вздрогнул… Вздрогнул сначала не от страха, а от изумления и неожиданности. Вздрогнул так сильно, что левая нога на минуту упустила педаль.

«Фу, чёрт! Какая дикость мерещится!»

Ему показалось, будто из-за низкого гребня, разделяющего его место от места пассажира, никем не занятого теперь, на него смотрят снизу чьи-то острые, маленькие, как бисер, глаза.

«Это всё от усталости. Баста!.. Завтра целый день отдыхаю! Ну их совсем и с призами. Здоровье дороже… До галлюцинаций долетал!»

Сам улыбаясь своей мнительности, он ещё раз покосился через плечо на пустое кожаное кресло рядом и… на минуту потерял способность дышать и двигаться…

Маленькие, острые глазки смотрели на него по-прежнему с того же места.

Не выпуская руля из рук, он подвинулся к борту и с ужасом снова заглянул в соседнее кресло.

Сомнения не было…

Следуя гибким телом за всеми углублениями кожаной стёганой подушки, вытянувшись и беспокойно шевеля кончиком хвоста, в кресле лежала небольшая змея… Совсем небольшая, скорее походившая на маленькую ящерицу…

Беляеву сразу бросилась в глаза необыкновенная яркость её чешуи. Змейка, должно быть, не далее как две-три недели тому назад вылупилась из яйца… Она не высовывала языка, и её плотно сомкнутые губы производили странное и жуткое впечатление чего-то затаённого, замкнутого.

Мельчайшие подробности сразу как ножом врезались в мозг Беляева. Он ясно и незабываемо увидел темноватый ремень по сдавленной с боков спине пресмыкающегося, более светлые и более широкие полукольца панциря на её животе, даже чуть заметную сдавленность туловища в том месте, где оно переходило в хвост. Маленькая головка змеи вся покрыта была правильно разграфленными, тускло поблёскивавшими, словно лакированными щитками.

Беляев судорожно двинул ногою, отыскивая педаль. Змея почувствовала движение и, чуть свесив с кресла переднюю часть туловища, раздула небольшой капюшон с особенно ярко выступившим рисунком «очков».

«Кобра! Молодая кобра!» — молнией промелькнуло в голове Беляева, и в ту же минуту перед глазами его выплыло, словно в рамке, бледное лицо Дины с ярко горящими, любящими глазами.

Что делать? У него нет оружия… Да и разве этим поможешь здесь на ходу, когда ни на минуту нельзя оторвать рук от руля. И так аппарат, словно ему передался испуг хозяина, начал рыскать и тревожно поклёвывать носом.

Нет! Единственное спасение планировать. А если она укусит прежде, чем достигнешь земли? Или когда начнёшь вылезать?..

Всё равно конец один. Не век же оставаться с ней в воздухе. Да! Только не смотреть на неё, на эту гадину… Выключить мотор, достигнуть земли, авось удастся сесть сразу, без взлёта… А там махнуть прыжком через борт! Да. Единственный выход… Как раз сейчас никого нет на старте… слава Богу!

Прижавшись вплотную к левому борту всем правым боком, от щеки до мизинца ноги ощущая противное, холодящее брезгливое чувство, впившись в маховичок руля, Беляев мерил глазами расстояние.

Бурый плот взрыхленной земли стартовой дорожки поднимался спереди, снизу… Господи, благослови! Беляев выключил мотор и с ужасом в ту же минуту подумал: «А ну как её раздражит свист останавливающегося винта… Эта гадость слушается свиста, кажется… Что она делает теперь?.. Нет, не смотреть… Не надо смотреть!»

Он мягко мазнул колёсами аппарата землю, еле-еле коснувшись, взмыл чуточку кверху, двинул рулём и, не давая мягко приседавшему на рессорах аппарату окончательно остановиться, припомнив все свои гимнастические познания, которыми славился в школе, оперевшись на руль, как на ребро параллельных брусьев, страшным напряжением мускулов выбросил ноги из сиденья вверх через борт…

И в тот же момент его мозг пронизала страшная мысль. Он забыл про стальные тяжи — они не пустят его!..

Он запутался в стальной проволоке левой ногой, потерял, в силу инерции, точку опоры руля и с коротким криком, жалобно прозвучавшим в его собственных ушах, сунулся обеми руками прямо в страшное кресло.

«Погиб!» — молнией блеснуло у него в голове.

В ту же минуту он почувствовал, как в палец его сквозь тонкую замшевую перчатку впилась словно маленькая иголка…

И чёрная пелена глубокого обморока накрыла его.

К аппарату уже бежали.

Длинный Билль, ополоумевший от страха и удивления при виде своего хозяина, висевшего на стальном каркасе в самой сверхъестественной позе, головой книзу, — не нашёл ничего лучшего, как вытянуть его из аппарата за ноги; увидав безжизненное лицо и змею, впившуюся в его руку, он кубарем покатился прочь, вскочил на ноги и, раскинув длинные руки, отмеривая жилистыми ногами саженные шаги, сломя голову бросился по направлению к судейской беседке, крича во все горло:

— Алло! Кобра!.. Змея! Кобра!.. Убит… клянусь Юпитером!!

Тысячная толпа окружила аэроплан. Сапёры стэками добивали корчащуюся на земле гадину.

Несколько военных и статских врачей старались привести Беляева в чувства, осматривали укус, жестоко перетянули руку выше локтя, чтобы не дать крови разнести яд. Перебивая друг друга, кричали о необходимости прижигания, требовали приборов и… не двигались с места.

Туземцы-сапёры соболезнующе покачивали головами.

Старый фельдфебель, с нескрываемым презрением глядевший на европейских светил, выругался в бороду и буркнул стоявшему рядом отделенному:

— Жаль малого, жаль… Погиб ни за понюшку табаку!.. Разве эти ракшазы помогут… Кабы у нас, на Голубых горах…

Дина, обезумевшая от горя и ужаса, забывшая о свидетелях, о знакомых, с сухими, широко открытыми глазами, без кровинки в лице, поняла фразу туземца, пошатнулась и бессильно навалилась на руку Джеммы.

Торопливо расталкивая толпу, к пострадавшему протискивался Дорн. За ним шёл невысокий, бледный человек с моложавым красивым лицом с небольшими усами.

Они подошли к группе врачей, толпившихся вокруг тела и с приветливой почтительностью раскланявшихся с пришедшими.

— Доктор! — рванулась к нему Дина отчаянно. — Доктор! Вы должны спасти его… Ради Бога! Вы должны.

Человек в белом чесучовом костюме остановил на ней на минуту странный, как казалось, глубоко печальный взгляд лучистых синих глаз и ответил спокойно по-русски:

— Постараюсь!

Потом обернулся к офицерам, тревожно сбившимся в кучу, и сказал торопливо, но совершенно спокойно:

— Будьте добры послать вестового верхом за моим автомобилем. Пусть подъедет по аэродрому прямо сюда… Автомобиль профессора Нуара… да, тёмно-серый. Пожалуйста! Да! Кстати… оттуда пусть вестовой скачет прямо на вокзал и закажет купе в поезд, который идёт через Пашну к Сиккиму… чтобы не терять времени. Благодарю вас!

Он поклонился офицерам и вернулся к коллегам.

— Уже… началось воспаление? — боязливо заметил один из них, указывая на побагровевшую руку Беляева.

Доктор Чёрный молча наклонился к телу, ощупал его и погнул зачем-то руки в суставах, потом раскрыл рот и вытащил язык, уже начавший припухать и покрытый вязкою пеной.

— Отлично! — спокойно выронил он, к большому изумлению врачей. — Вы, коллега, не трогайте его. Дышать для него сейчас самое вредное!! — остановил он одного из них, пытавшегося применить искусственное дыхание.

— Теперь попрошу вас и господ офицеров образовать кругом тела цепь! — продолжал он. — И отнюдь никого не пропускать внутрь. По возможности, нужно заботиться о том, чтобы избегали шуму там, в задних рядах. Ко мне не обращаться ни с какими вопросами, пока я не кончу.

Доктор вынул из кармана микроскопический чёрный пузырёчек и, откупорив его, помочил в нём кончик собственного языка.

Спрятав пузырёк и сморщившись, словно от чего-то очень невкусного, он подошёл к Беляеву, уже обнажённому до пояса врачами, и, поместившись над ним или, вернее, верхом на нижней части его живота, положил правую руку ему под затылок, слегка приподняв его от земли, а левую руку «под ложечку».

Толпа затаила дыхание…

Доктор, пристально глядя, впился глазами пациенту в переносицу, и Дорн, вместе с другими бывший в цепи, увидал, как глаза его сначала наполнились слёзами, потом, словно изнутри кто-то высушил их, загорелись жутким фосфорическим светом.

Беляев не шевелился… Наоборот, мертвенная бледность его истомлённого лица начала постепенно сменяться ещё более страшной и мертвенной синевой, какая наблюдается у лежавших уже некоторое время, успевших окоченеть покойников…

Словно тени, одна другой гуще, набегали на его лицо, вваливались щёки, выпячивались скулы.

На лбу сильно побледневшего доктора выступили крупные капли пота…

По щеке Беляева прошла чуть заметная судорога от сведённой, должно быть, окоченением мышцы. Дрогнула верхняя губа, потянулась кверху и обнаружила тускло блеснувший зубами оскал покойника.

— Поздно! — с чувством сокрушения, к которому примешивалась радость, что приезжей знаменитости не пришлось осрамить их, вздохнули врачи.

Доктор Чёрный внезапно — отчего мёртвая голова, бессильно, как деревянная, стукнула о землю — выдернул руку из-под затылка и вцепился пальцами в язык мёртвого. Судя со стороны, по движениям доктора можно было заподозрить, что он подвёртывает или даже заталкивает язык покойнику в глотку.

— Теперь можно развязать турникет… он больше не нужен! — сказал доктор Чёрный, вставая с колен и вытирая побледневшее лицо носовым платком.

— Гм! Да! Я думаю тоже, что «не нужен»!.. — иронически проворчал седобородый военный врач, опускаясь возле Беляева и снимая повязку, стягивающую ему локоть. — Да! Теперь «не нужен»! — повторил он, ощупывая лицо Беляева. — Готов! Даже коченеть начал… странно, что так скоро… Поздно захватили, коллега! — саркастически кинул он в сторону Чёрного. — В Индии, знаете, иные условия… Это не Франция!..

— Помогите перенести его в автомобиль! — сказал тот, не обращая внимания на шпильку.

Дорн вместе с двумя врачами, из молодых, поднял безжизненное тело и понёс к весело пыхтевшему автомобилю с косым скуластым шофёром на козлах.

Доктор уложил тело. Сел сам и повернулся к Дорну:

— Вы со мной?

— Ещё бы! — ответил тот, вскакивая в свою очередь.

— Доктор! — раздался тревожный, отчаянный крик: Дина, сама не зная зачем, бросилась к автомобилю.

Доктор обернул к ней своё побледневшее, усталое лицо и крикнул успокоительно:

— Дина Николаевна!.. Берегите себя!.. Моё вам честное слово… Джи! До свиданья!..

IX

«Куда я попал?» — тщетно ломал себе голову Беляев, когда он наконец очнулся.

Сначала ему казалось, что он находится в абсолютной темноте. Потом мало-помалу начали выступать очертания каких-то странных предметов. Нечто вроде аналоя, совсем близко от мягкого ложа, на котором кем-то вытянуто горизонтально его тело. Дальше, в стене, должно быть, углубление — тёмное пятно… Это, вероятно, драпировка, кажется, чуть-чуть колышется. Или нет, так только кажется?..

«Как я сюда попал?! Ведь только что были состязания, я записался на высоту… Но ведь я же благополучно вернулся… А потом…»

Яркое воспоминание разом озарило его. Он испуганно метнулся на своей постели, словно рядом с ним до сих пор могла ещё быть его страшная соседка… Что, если его приняли за мёртвого и похоронили в каком-нибудь склепе!.. Он испуганно застонал. Потом сообразил и сразу успокоился. Если бы его похоронили, зачем кровать, зачем обстановка?.. Наконец, воздух здесь вовсе не спёртый, как в склепах. Наоборот, грудь дышит приятной свежестью, насыщенной каким-то тонким, трудно уловимым сладковатым приятным запахом. Точно дорогие духи.

«Но ведь меня укусила кобра!» — блеснула новая мысль, и сердце сразу захолодело и упало.

Ведь от укушения кобры спасения нет! Быть может, с момента укуса и обморока его прошло каких-нибудь несколько минут и он в приёмном покое где-нибудь вблизи аэродрома?

Он шевельнул рукой и с ужасом убедился, что она у него крепко забинтована марлей до самого плеча.

Ну да!.. Он в больнице, и через какой-нибудь час, может быть раньше, наступит смерть!.. Но отчего он так свежо и бодро себя чувствует? Быть может, всё это только почудилось от усталости и он просто порезал себе проволокой руку, когда оборвался вниз после прыжка?.. Но нет… Он ясно, до боли ясно помнит всё, представляет себе малейшие подробности, цвет змеи, её чешую, маленькие злобные глазки… Нет, он погиб! А Дина?.. Она теперь, разумеется, выйдет замуж за этого бритого чёрта, которого он оборвал вчера… Быть может, он и подсунул ему кобру?.. Да нет, он сам же видел англичанина возле трибун.

«А-ах!.. Чёрт меня дёрнул уехать из России, попасть в эту Индию, умирать так глупо, бессмысленно!..»

Он снова в бессильном отчаянии застонал.

В ту же минуту, в той стороне, где ему чудилась драпировка, блеснул свет.

Мягкие, тяжёлые складки слегка отодвинулись, и из-за них с любопытным видом выглянула круглая, начисто выбритая, смуглая голова со скуластым, пергаментного цвета, лицом, чёрными узкими глазами и странным ярко-жёлтым колпачком, должно быть из шёлка, на макушке.

Жёлтый колпачок поглядел с минуту Беляеву пристально в лицо, потом приветливо кивнул ему и скрылся, оставив, однако, драпировку отдёрнутой.

Беляев огляделся.

Он находился в невысокой комнате со сводчатым, вероятно каменным, потолком. Разобрать он не мог, потому что потолок так же, как и стены, был плотно затянут жёлтым шёлком, с вышитыми по нему фигурками огромных драконов, с самым угрожающим видом разевающих губастую пасть с вьющимся жалом, заставившим Беляева снова вспомнить о только что пережитых минутах и брезгливо испуганно вздрогнуть.

То, что он принял в темноте за аналой, оказалось попросту креслом с высокой спинкой, придвинутым почти вплотную к низенькой кровати, на которой он лежал. Тут же, у стула, стояла табуретка с ножками в виде вставших на дыбы драконов.

Ножки и подлокотники кресла также варьировали на разные лады одну и ту же тему — дракона.

Удивление Беляева ещё более увеличилось, когда, потянувшись здоровой рукой к книжке, забытой, очевидно, его сиделкой на табурете, он убедился, что это было французское издание, по-видимому старинное, стало быть, редкое, Фабра д'Оливэ «Философская история человеческого рода».

Рядом с книжкой на табурете стояло какое-то душистое питьё в плоской низенькой чашке.

Беляев попытался приподняться в постели и выполнил это без особого труда. Вообще он чувствовал себя отлично. Никаких симптомов отравления он не ощущал. Голова была совершенно свежа. Чувствовалась общая слабость, словно после тяжёлой и долгой болезни. Да и пульс бился именно так, как у людей, долгое время провалявшихся в постели. Чуть слышно, но ровно и медленно.

Он удивлённо и радостно вздохнул и тотчас же испугался за свою радость. Быть может, всё это так, временно?.. Может быть, таковы именно симптомы при этом отравлении? Ведь он понятия не имеет, как и что в таких случаях должно быть… Но… он чувствует аппетит! Да не аппетит, а настоящий собачий… что там собачий! Студенческий голод.

Где-то за дверью послышались шаги и знакомое неторопливое покашливание. Драпировка отдёрнулась ещё больше, и в комнате появилась высокая жилистая фигура, на которой, словно на вешалке, болтался просторный чесучовый костюм.

— Ну, ты… как себя чувствуешь? — с добродушной угрюмостью спросил Дорн. В голосе его не было тревоги.

— Кажется, ничего… — ответил Беляев. — Но, ради Бога, скажи мне, куда вы меня принесли?..

— Далековато! — спокойно ответил студент. — А ты, того… не слишком много себе пока позволяй!.. Голова небось кружится?

— Кружится, — согласился Беляев, беспомощно улыбаясь, чувствуя, как губы у него расползаются, словно у сонного усталого ребёнка. — Я есть хочу!..

— Сейчас подадут…

Дорн обернулся к сопровождавшему его бритому скуластому субъекту в жёлтом колпаке и сказал по-французски:

— Есть хочет.

Жёлтый колпак обнажил тусклые зубы и, весело покивав головой из стороны в сторону с видом отрицания, зашуршал мягкими туфлями по направлению к дверям.

— Дорн… Что это всё значит?.. Меня укусила кобра?

— Укусила! — согласился угрюмый студент.

— Значит, я… умру?

— Эва! — одобрительно усмехнулся студент. — Теперь, брат, уже того… опоздал!

— Ты всё шутишь! — возразил Беляев, чувствуя, однако, что студент говорит искренно, и не помня себя от восторга и крепнущей надежды. — Ты шутишь, а мне каково?..

— Что каково? А зачем змей катаешь?

— Да будет тебе… Ты лучше скажи… что Дина Николаевна? Она испугалась?.. Как она себя сейчас чувствует?

— А я почём знаю!

— Дорн!.. Будет же…

— Странный человек! Откуда я могу знать, как она себя чувствует, если я её уж больше месяца в глаза не видел!

— Дорн! Ведь сегодня мы же вместе к трибунам…

— Вот чудак! — искренно расхохотался наконец студент. — Неужели же ты думаешь, что всё это сегодня было?.. Ну слушай… Тогда по новому стилю было седьмое августа, а нынче по старому первое сентября!..

— Да скажи, наконец, где я?

— А чёрт его знает! Где-то в горах, в Гималаях, а где — я и сам не знаю. Даже мне доктор со своим эфиопом днём во время пути глаза завязывали, а ночью я сам ничего разобрать не мог… Какой-то не то монастырь, не то город. Все дома в горе высечены, снаружи даже и не видать. Да тут и на самом деле народу, кажется, немного. Просто тибетский монастырёк, и только.

— Лхасса? — изумлённо спросил Беляев, имевший о Тибете представление лишь по путешествию Свена Гедина и английской карательной экспедиции.

— Нет! Какая там Лхасса! Та совсем в другой стороне. Вёрст за тысячу… Я тоже спрашивал сначала. Нет. Так монастырёк. Их тут, в Гималаях, говорят, десятки, если не сотни разбросаны. Доктор говорит…

— Послушай, Дорн! — перебил Беляев товарища. — Ведь ты о докторе Чёрном говоришь?.. Что это за личность на самом деле?

— А тебе не всё равно? — усмехнулся Дорн, забывший, как он сам год тому назад приставал к доктору с тем же вопросом на даче «Марьяла». — На этот вопрос я столько же, сколько и ты, могу ответить… Спроси ты его лучше, если желаешь, сам. Вот он, кстати!

В дверях показалась стройная невысокая фигура в белом костюме.

— Ну-с… Как мой пациент себя чувствует? — поздоровался доктор с Беляевым.

— Доктор! — ответил тот глубоко тронутым голосом. — Вы прямо какой-то ангел-хранитель мой! Уже вторично вы…

— Ну, ангелов-хранителей-то вы, кажется, и без меня имеете! Жаловаться грех, — шутливо перебил доктор со странным выражением глаз, которое показалось Беляеву грустным. — А вот сами вы как? Есть хочется?

— Ещё как! — ответил Беляев. — Да что вы меня с Дорном точно дразнить уговорились? Спрашиваете, а есть не даёте!

— Сейчас принесут. А пока дайте я вас погляжу!

Доктор тщательно выслушал Беляеву сердце и верхушки лёгких, посмотрел веки, высоко вывернув их, и одобрительно похлопал молодого человека по плечу.

— Молодцом, молодцом!.. Покушайте, а там и в путь помаленьку двинемся.

— Как? Сегодня? Сейчас? — изумился даже постоянно невозмутимый Дорн. — Ведь он сегодня впервые очнулся?

— Ну, очнулся-то он давным-давно! — с улыбкой возразил доктор. — Последние полторы недели он попросту спал.

— Боюсь, я и на ногах не устою! — смущённо вставил больной.

— Ну, это мы минут через двадцать увидим, — сказал доктор. — В здешней «больнице» пациентам особенно засиживаться не полагается. Подлечился — и марш домой на поправку.

— Доктор, вы лечили меня?

— Да, и я… в числе других. Одному мне, да ещё при той обстановке, что там, внизу, — доктор махнул на юг, — от таких болезней не вылечить… Всё, что было в моей власти, это консервировать вас, так сказать, для отправки к лечению, это я и сделал там, а здесь… Ну, однако, вам необходимо подкрепиться! — прервал доктор, видя, что «жёлтый колпак», неслышно ступая в своих войлочных туфлях, принёс на чёрном лакированном подносе несколько низких и плоских чашечек тонкого фарфора.

— Доктор! — прошамкал Беляев, набив себе рот рисом, политым, по указанию доктора, острым, но вкусным, чуть-чуть приторно пахнущим соусом. — Доктор! Скажите… Ведь укушение кобры неизлечимо?

— Да! Для европейской науки пока неизлечимо.

— А как же я?

— Вас лечили не европейскими медикаментами и не по рецептам европейских врачей. О том, что некоторые школы индусских факиров обладают средством против укушения змей, даже самых ядовитых, в Европе уже давно известно. Но средство это индусы держат в величайшем секрете. Наша наука им ещё не овладела, почему оно и считается таинственным и, как всё таинственное, возбуждает у многих недоверие и даже насмешки. В том, что такое средство существует, вы убедились на собственном опыте; что же касается его таинственности, то… Что же, собственно, в нём может быть противоречащего науке? Ведь змеиный яд — один из видов белка, который, будучи введён в кровь человека, заставляет белковые вещества последней свёртываться, приходить в нерастворимое состояние, отчего и наступает смерть. Вся суть, чтобы нейтрализовать эту реакцию, сделать белки растворимыми… Разве это так невозможно?..

— Однако… Почему же индусы так тщательно скрывают свой секрет?

Доктор усмехнулся и помолчал.

— Это лучше всего спросить у них самих! — ответил он. — Скажите, господа, вам не приходило в голову, что змеи, кишащие в трущобах Индии, — лучшие союзницы туземцев?

— Как так? — спросили оба товарища в один голос.

— Да так… Вам не приходило в голову, что не одна сотня, а может быть, тысяча европейских предпринимателей призадумается отправляться на заработки в эту страну, прославленную капюшоном страшной Нанни и её бесчисленными товарками по оружию?.. Что другие такие же тысячи не суют носу из городов, а в усадьбах держатся поближе к своим бунгало, не рискуя углубляться особенно в чащу? Дайте-ка волю, обеспечьте безопасность от змей всем этим «культурным завоевателям» — они так насадят эту «культуру», что некому будет её собирать… кроме них самих, разумеется!.. Как же вы хотите, чтобы они сами вручили европейцам оружие против себя?!

— Но ведь от укушения змей мрут и туземцы!

— Масса!.. Но всё это ничто в сравнении с опасностью, грозящей со стороны европейцев. Нет яда сильнее, убийственнее, чем людская алчность и эгоизм!.. Против этого яда даже тибетская наука бессильна.

— Стало быть, тибетская медицина…

— Никакой тибетской медицины не существует. Это реклама шарлатанов! — горячо перебил доктор.

— Но как же? Вы же сами только сейчас сказали.

— Вот что, господа, — снова перебил доктор. — Нам сейчас некогда. Ночевать здесь сегодня мы уже не имеем права… Кончайте скорее ваш обед… Когда-нибудь мы вернёмся ещё к этому вопросу… Теперь скажу, пожалуй, в двух словах. Вам приходилось слышать о громадных геологических переворотах, поглощавших целые материки вместе со всем, что на них находилось.

— Это азбука палеонтологии! — отозвался Дорн.

— Ну вот. А вы знаете, что всё живое в мире переживает пору юности, зрелости и вымирает в конце концов?

— Разумеется, знаем.

— Существует, господа, некоторая школа, назовите её хоть философской, которая рассуждает так. Закону юности и вымирая подчиняется простейшая живая клетка. Человек — простое скопление таких отдельных клеток-существ. И наука знает, что и он подчинён тому же закону… История учит, что тому же закону подчинялись все отдельные племена и нации. Наконец, астрофизика учит, что тому же закону подчинена вся планета — как скопище всего живого и вселенная — как скопище всех планет… Но в этом чудовищном, неразрывно связанном ряде пропущен между нациями и планетой с её природой существенный член огромного значения — человечество как совокупность племён и наций… Человечество — говорит эта школа — переживало в древности ступень развития, перед которой меркнут завоевания современной науки. И если это так, то где же искать памятников этого развития, как не у древнейших народов, всегда сторонившихся ревниво от сношений с народившимся новым, молодым человечеством.

— Да, Тибет к этим требованиям как раз подходит, — задумчиво согласился Дорн. — Но… позвольте, однако…

— Ничего не позволю! — замахал доктор руками. — Некогда… я и сам с вами заболтался… Ну, как вы себя, змеиный кавалер, чувствуете теперь?

— Чувствую отлично! — ответил Беляев весело. — Но… не знаю, хватит ли сил устоять… Покачивает!

Доктор достал свой маленький чёрный неразлучный флакончик и капнул одну каплю из него в плоскую чашку с питьём.

Беляев недоверчиво поглядел на чашку, поднёс её к губам и разом осушил.

— Ф-фу! — отплюнулся он.

Доктор молча с выжидательной улыбкой поглядывал на больного, сидевшего на постели. Прошло минуты четыре.

— Спустите-ка ноги с постели! — приказал доктор.

Беляев повиновался.

Доктор выждал ещё минут пять-шесть и сказал:

— Ну а теперь попробуйте встать! Да смелее, смелее.

Беляев с растерянным видом встал с постели, сделал робкий, колеблющийся шаг в одну сторону, в другую… Покрутил головой, как будто для того, чтобы убедиться, на плечах ли она у него, и вдруг разом, решившись, смелым шагом, твёрдо промаршировал до кресла, в котором сидел Дорн, и обратно.

— Да что ж это?.. Колдовство! — остановился он перед доктором, совершенно остолбенев от изумления.

— Никакого колдовства! — улыбнулся доктор. — Существует в здешних краях корешок: вырыть его, он на человечка раскоряченного похож… Вот я вас настойкой из него и угостил… Только всего.

— Женьшень? — вопросительно буркнул из своего кресла Дорн.

— Да… Его и так называют, — ответил доктор. — Ну, теперь, братцы, с Богом!.. И так мы здесь с вами загостились!.. Вы всё-таки, голубчик, обопритесь на Дорна или на меня.

Беляев в последний раз окинул взглядом странную комнату, служившую ему убежищем всё это время, и, поддерживаемый под руку Дорном, направился за доктором по извилистым, высеченным в толще скалы переходам, в потолке которых были прорублены небольшие окошечки, освещавшие путь.

Они очутились на площадке, которую можно было бы назвать открытой, если бы её со всех сторон не обступали почти отвесные гранитные скалы.

Виден был сверху небольшой клочок яркого синего неба с тончайшим перистым налётом высоких облаков, то и дело затягивающих синюю отдушину белой паутиной.

Прямо перед глазами горбилась на самом горизонте мохнатая шапка горы, одетой ледниками и снегом, резавшим глаза под лучами солнца.

Вблизи не было видно ни одного живого существа; только у одного из высеченных в скале низких отверстий, украшенных снаружи рельефной орнаментовкой на тему «из жизни драконов», уныло маячила бритая пергаментная физиономия в неизменном жёлтом колпачке.

Доктор обратился к ней с каким-то вопросом по-тибетски и в ответ получил энергичное отрицание — так, по крайней мере, показалось обоим товарищам. Несмотря на это, доктор пригласил их именно к этой двери.

— Вы сейчас увидите, господа, то, с чем знакомы весьма немногие и что видеть удавалось ещё меньшим… Впрочем, быть может, Беляева это взволнует? Посидите-ка, милый друг, на этой скамеечке, а мы с Дорном сию минуту. Кстати, там и воздух слишком спёртый для вас. Идёмте, философ!

Беляев, все мысли которого с тех пор, как он встретился с Диной в Аллагабаде, были заняты исключительно тем, что делается в Бенаресе, вообще мало, как истый техник, интересовавшийся тайнами отвлечённых занятий, без особых возражений дал усадить себя на низенькую каменную скамью и с удовольствием прислонился к спинке, высеченной в толще скалы.

Доктор с Дорном отправились за фигурой в жёлтом колпаке.

Им пришлось спуститься на несколько ступеней вниз. Перед ними уходил далеко, очевидно, параллельно наружному фасаду скалы, длинный коридор, тускло, очень тускло освещённый бледными лучами, кое-где пробивающимися сверху из узких и не особенно длинных щелей в виде бойниц. Нужно было сравнительно долго привыкать к темноте, чтобы хотя с трудом различать предметы.

Внутренняя стена коридора, по-видимому, отгораживала от него жилые помещения. Но куда же выходили окна последних? Дорн, входя, обратил внимание на то, что отверстие ведёт внутрь приземистого гранитного откоса, обрывающегося на площадку скалистых отвесов, а дальше переходящего непосредственно в массив горы, прятавшейся на горизонте под белоснежной шапкой ледников.

Или, быть может, это кладовые, хранилища? Во всяком случае, даже при плохом освещении можно было различить в некоторых местах следы цементных швов, замуравливающих небольшими гранитными кубиками низенькое отверстие, которое могло бы служить, пожалуй, дверью для низкого или сильно согнувшегося человека.

Но что особенно и сразу привлекло внимание Дорна — это маленькие круглые отверстия, в которые могла пролезть лишь рука, черневшие там и сям в толще стены и делавшие её похожей на ряд тесно сдвинутых скворечен. Сходство увеличилось ещё тем, что под отверстиями был высечен небольшой выступ-полочка.

Дорн с изумлением, подойдя ближе, убедился, что на одной из таких полок стоит плоская микроскопическая чашечка с остатками риса… С удивлением, смешанным с ужасом, он молча обернулся к доктору.

— Да, — тихо ответил тот на его молчаливый вопрос. — Там люди.

— Что вы говорите?

— Да! — повторил учёный. — Вы видели дверь, налево от той, куда мы вошли? Там вы увидали бы и двери в стенах. Там ученики и посвящённые самых низких степеней выдерживают свои первые испытания, начиная с шести недель и до трёх лет… Потом их выпускают, и от их доброй воли зависит, продолжать ли своё заключение или идти по другому пути совершенствования, или даже совершенно оставить братство «жёлтых колпаков»… А здесь… — доктор на минуту умолк. — Здесь находятся посвящённые высших степеней, избравшие созерцательный путь совершенствования и никогда, слышите, никогда, до самой смерти не покидающие этих келий, в которых царит абсолютная темнота и не доходят звуки.

Дорн почувствовал, как у него ослабели от волнения ноги.

— Выхода отсюда нет! — продолжал доктор. — Если бы замурованный и хотел этого со временем, замуровавшие его не пустят, разве лишь в том случае, если особым способом получат указание от тех, кого никто не видал, но которые существуют и… живут не особенно далеко отсюда. Но это бывает редко, страшно редко. И к тому же, — голос доктора странно дрогнул, — допущенное для текущего полувека освобождение очередного замурованного не так давно уже состоялось. Что бы вы сказали, если бы кто-нибудь стал уверять вас, что стоящий рядом с вами человек провёл в одной из таких скворечен безвыходно одиннадцать лет… долгих лет?

Дорн с уверенным ужасом отодвинулся от доктора.

— Я бы… не поверил этому! — ответил он глухо.

Доктор тихо усмехнулся.

— Я и теперь, простите, не верю, что здесь, за стеной, находится кто-нибудь! — прибавил Дорн угрюмо. — Просто монахи мистифицируют легковерных фанатиков всей этой декорацией.

Доктор молча пристально поглядел на него, потом подошёл к одному из отверстий и ногтем поскрёб по гранитной полочке.

Несколько минут ничего не было видно. Потом чёрный глаз отдушины потускнел, из него что-то высовывалось… что-то серое, похожее на большого мышонка… Дорн, в ужасе отскочивший в первую минуту к противоположной стене, пересилив страх и чувствуя, как сердце его сдавливает словно холодная рука, приблизился к отдушине.

Оттуда медленно, робким, неуверенным движением высовывалась иссохшая маленькая рука, обтянутая серой плотной перчаткой. Только рука… Слабыми, трепетными движениями ощупала она полочку возле отверстия, всё время дрожа мелкой бессильной дрожью, дрожа, пошевелила пальцами в воздухе и так же бесшумно и медленно, осторожно втягивая дрожащую кисть, спряталась снова…

— Ну? — выронил доктор.

— Уйдёмте!.. Ради Бога, уйдёмте отсюда! — полный дикого ужаса, перехватившего ему горло, прохрипел Дорн, опрометью бросаясь к выходу.

X

Они телеграфировали из Панты о своём возвращении в усадьбу доктора, и на станции их ждал уже автомобиль со знакомым скуластым чёрноволосым шофёром-тибетцем, на которого Дорн смотрел теперь совершенно новыми глазами, с особым интересом. Ему уже чудилось, что головастый Желюг Ши только что сбежал из ужасной пещеры с её страшными скворечнями.

Доктор приветливо поздоровался с тибетцем и обменялся с ним несколькими фразами.

— Желюг Ши говорит, что у нас всё благополучно! — обратился он к своим спутникам. — Джемма всё время гостила у Сметаниных, и он только сейчас свёз её на машине в наше бунгало, чтобы приготовить всё к нашему приезду. Не бойтесь, Дорн! — кинул он в сторону Дорна, испуганно вздрогнувшего. — Дина Николаевна отпустила с ней свою горничную. Вы знаете Кани-Помле? Она бойкая девчонка. Ни себя, ни Джемму в обиду не даст. Садитесь. Сначала мы завезём нашего пациента к его Пенелопе, которая, судя по рассказу Желюг Ши, выдержала целую баталию с миссис Понсонби и ещё какой-то старой дамой из-за того, что хотела обязательно сама ехать встречать вас. Нельзя! Schoking! Ну, Желюг Ши, двигайся!

Высадив Беляева у подъезда сметанинского дома и со смехом проследив, как он, забыв свою слабость, прыгая сразу через три клумбы, словно мальчишка, помчался к веранде, приятели повернули к береговой аллее и через двадцать минут свернули в переулок, к знакомой калитке.

— Ну, что ж вы не скачете, как Беляев? — улыбнулся доктор, видя, как Дорн, с усиленно серьёзным видом желая показать, что он вовсе не торопится, медленно вылезал из автомобиля.

— Гм!.. Куда ж, собственно, торопиться?.. Мы ведь, того… домой приехали, — с видом разочарованного спокойствия покашливал угрюмый студент; но слышно было, как срывается у него от волнения голос и нетерпеливо просится вперёд вся его длинная жилистая фигура.

Доктор весело нажал кнопку у двери и с улыбкой обернулся к Дорну:

— Помните, как вы меня уверяли, что знаете настоящий характер отношения и чувства к вам Джеммы?

— Ну?

— Ну а видите, вот она приехала встретить нас здесь, а не осталась у Дины Николаевны. Вы знаете сами отлично, что приготавливать здесь решительно нечего… Чтобы подать завтрак, нужно десять минут. Просто она не хотела встречаться с вами при посторонних, которые могли заметить её волнение.

— Доктор! Опять вы…

— Да пойдёмте же, наконец… глупый! Однако что же они не отпирают? На веранде, что ли?

Он толкнул нетерпеливо дверь и убедился, что та не заперта.

— Странно! — выронил он с искрой внезапной тревоги в голосе.

Оба они быстро вошли в переднюю и в ужасе остолбенели.

На полу, скорченная в три погибели, с разинутым ртом, заткнутым свёрнутым в комок вуалем Джеммы, с выпученными от ужаса и духоты глазами, валялась молоденькая горничная Дины, тамулка Кани-Помле.

Ноги у неё были крепко спелёнаты чесучовым автомобильным плащом Джеммы и поверх него перевязаны верёвкой до самого пояса, на уровне которого те же верёвки прихватывали ей руки, впиваясь в тело… В этом виде она походила на маленькую мумию, вынутую из саркофага.

Доктор бросился к ней и наклонился, пытаясь развязать девушку и освободить от ужасного замка её рот. А Дорн, с живостью и ловкостью, которых никто не мог бы заподозрить в его неуклюжей сутулой фигуре, одним прыжком перемахнув через них обоих, бросился во внутренние комнаты.

Индуска была жива, но страшно напугана.

Освобождённая от вуаля, она не могла вымолвить ни слова и только бессмысленно ворочала белками, пока доктор освобождал её от верёвок.

— А!.. — хриплый, сухой и короткий, но полный бесконечного, невыразимого отчаяния, донёсся с веранды крик Дорна.

Доктор, оставив индуску, кинулся на помощь.

На веранде в своём любимом шезлонге полулежала знакомая гибкая фигура. С первого взгляда можно было подумать, что она задремала, истомлённая зноем тропического утра. Так спокойна была поза её стройного тела, так свободно уронила она на колени свои смуглые руки и откинула на плетёную спинку шезлонга свою бронзовую кудрявую головку.

Доктор подбежал вплотную и в ужасе отпрянул.

Из-под полуопущенных пушистых ресниц Джеммы одними белками тускло мерцали мёртвые, странно выпятившиеся изнутри глаза… Маленький язык чуть высунулся из посиневших губ и судорожно был прикушен зубами.

Обвивая левую руку живым браслетом, на своём обычном месте сторожила свою госпожу Нанни… Почуяв пришедших, она обиженно откинула свою вздутую шею и с шипом разинула пасть… Она верно сторожила Джемму, но что могла она сделать своим слабым беззубым, лишённым страшного оружия ртом?

Доктор быстро наклонился к Джемме.

Шею её, врезавшись в нежное смуглое тело, обвивал тонкий нежно-кремовый шёлковый шнур. Сзади затылка тускло мерцала узенькая гранёная металлическая полоска.

— Туги! — в ужасе прошептал доктор.

Он знал эту работу, когда одним лёгким движением стальной полоски, продетой сзади в шёлковую петлю, профессиональный убийца, член страшной секты поклонников «Кали», ломает своей жертве позвонки шеи.

Помощь здесь бесполезна.

Он обернулся к Дорну.

Тот, весь свинцовый, с изменившимся до ужаса лицом, по-бычачьи опустив голову и впившись исподлобья остановившимися, налитыми кровью глазами в мёртвое лицо, судорожно кусал и глотал воздух, задыхаясь.

— Дорн?! — с ужасом двинулся к нему доктор.

— Кто бы… ни… был… — тихо, раздельно прошипел студент страшным придушенным свистящим хрипом. — Кто бы… где бы ни был… слышишь… чёрт, дьявол… кто угодно!.. Клянусь, я… ото…

Он, как подкошенный, грохнулся на пол в глубоком обмороке…

XI

Доктор Чёрный, в шёлковом, вышитом фигурами драконов халате, в мягких войлочных туфлях на белой оленьей подошве, ступавшей неслышно и мягко, с янтарными чётками в руках, в жёлтом шёлковом колпачке, безобразившем его красивое лицо, сидел в кресле с высокой спинкой, в том самом кресле, в котором три месяца назад Дорн исполнял обязанности сиделки у постели Беляева. Да и комната была, очевидно, та же. Те же обтянутые вышитым золотистым шёлком стены и потолок. Та же драпировка, скрывающая дверь, те же низкие своды…

Даже точно такая же плоская тонкая фарфоровая чашка с питьём стояла возле постели на табурете с ножками в виде драконов.

Разница была только в том, что на кровати не было ни мягкого матраца, ни одеяла, ни даже простыни. И вместо Беляева на голых, неструганых, неплотно сдвинутых досках было протянуто какое-то иссохшее тело с начисто выбритым черепом, на котором желваками выступали крупные выпуклости и, казалось, швы.

Лицо, если только можно было назвать лицом скуластый и горбоносый остов, к которому плотно прилипали, всё наперечёт, пучки мускулов под высохшей как пергамент кожей, это лицо, с огромным выпуклым лбом, большим подбородком и глубоко запавшими в орбитах полушариями закрытых глаз, носило странное мёртво-спокойное, но в то же время живое, несомненно живое, выражение. И когда доктор тихо окликнул лежащего, веки глаз тяжело поднялись кверху, обнажив сухие, лихорадочно блестящие зрачки, и губы расклеились, как бы готовясь к ответу.

— Брат! — негромко, сдержанно, с выражением тёплого беспредельного участия, смешанного с жгучей жалостью, сказал доктор. — Брат! Ты слышишь меня?..

— Я… слушаю!.. — странный, тусклый, беззвучный, словно звучащий из камня, обтянутого здесь, на стене, вышитым шёлком, прозвучал голос.

— Брат! — продолжал доктор по-русски. — Постарайся понять… постарайся ещё раз понять меня… ради Бога… ради той, для кого ты намерен так поступить… Постарайся понять!..

— Чт-то?

— Постарайся понять всю бесцельность того, что ты делаешь по отношению к людям… к науке…

Высохшее лицо уронило на грудь нижнюю челюсть, оскалив зубы страшной улыбкой черепа.

— Х-ха… х-ха… х-х… — прокашлял беззвучный смех. — Наука!.. Люди!.. Александр Николаевич!.. Дайте мне возможность… ответить… Теперь всё равно… скоро…

Доктор, поколебавшись с минуту, вынул своего постоянного спутника — маленький чёрный пузырёк и капнул из него в чашку.

Он осторожно приподнял бритую голову лежавшего и поднёс питьё к его губам. Скелет со свистом и бульканьем втягивал в себя жидкость.

Выпив всё до капли, он снова уронил голову на доски и, вытянувшись, закрыл глаза. Видно лишь было, как судорожно вздрагивают от напряжённой мысли лицевые мускулы и жилы на висках.

Вдруг он шевельнул тонкой, побуревшей ногой и медленно согнул острое колено. Сначала одно, потом другое… Потом опёрся на локте и, с кряхтеньем настоящего столетнего старика, перевалил своё костлявое туловище на бок. Чудилось, что вот-вот загромыхают кости в этом старом кожаном мешке.

Минуту спустя он спустил на пол побуревшие, худые, волосатые ноги и, уперев локти в колени, устало свесил свою бритую голову.

Прошло минуты четыре.

Высохший человек с выдавшимися рёбрами и угловатыми гребнями таза бодрым, упругим движением поднялся с постели, согнул несколько раз руки в локтях и, совершенно голый, свободно и просто прошёлся из конца в конец по комнате, стуча голыми костлявыми пятками.

Потом он подошёл к другому креслу, стоявшему визави доктора, опустился в него, и, откинувшись на спинку, привычным движением закинул голую ногу на ногу, и, сцепив костлявые, суставчатые пальцы на колене, осклабился улыбкой скептически настроенного покойника.

— Ну-с. Я к вашим услугам, — сказал он окрепшим голосом.

— Дорн! Я могу повторить только то же самое, — сказал доктор.

— Александр Николаевич, — неторопливо покашливая, сказал человек. — Вы, изучивший всё, что может изучить человек… живущий среди себе подобных. Вы, одиннадцать лет просидевший там, где я останусь до того, что люди называют смертью. Вы, любящий женщину, которая… любит не вас… И вы отговариваете человека, которому, поймите, которому нечем жить.

— Но я же… живу!

— Вы — дело другое. Вы верите в вашу науку, в её… — Дорн смешливо закашлял, — торжество на земле, когда бы то ни было. Наконец, женщина, вами избранная, любит другого и… живёт. Вам можно жить. Вы знаете, что вы нужны на земле не только науке и людям, а, может быть, той, которая для вас дороже всего… Не теперь, так тогда, когда перед ней встанет вопрос, что общего между её широким, светлым умом и тем добрым, способным на подвиг… под влиянием минуты и на минуту, ребёнком?.. Милым ребёнком, но… недалёким… Так вот… А кому нужен я?.. Людям? Будь они прокляты!.. Силам небесным? Но я не верю в них, если они могли допустить, чтобы не человек, а ангел, умный, талантливый, бесконечно добрый, чтобы она… чтобы… Джемма…

Дорн поперхнулся и угрюмо умолк.

— Дорн! Вас ослепляет ваше горе, — с жалостью возразил доктор.

— Наука! — продолжал Дорн, немного успокоившись. — Да! Она указала мне многое. Она указала и доказала, что здесь, на земле, не кончается жизнь нашего духа, даже… сознания… Но она не доказала мне, как не доказала никогда никому из людей, что она умеет или сумеет когда-либо подчинить не силы природы, нет, а причины, разумную сущность, руководящую этими силами. Она до сих пор даже не знает её! Чем же жить?

— Дорн! Где же смысл того, на что вы решились?

Дорн помолчал.

— Смысл ясен и прост… — ответил он. — Не убеждена ли наука… не европейская наука, а та, с которой меня познакомили вы… не убеждена ли она, что человек, сумевший созерцанием добиться способности уединять при жизни тела свою духовную и нервно-умственную сущность и связывать их снова, — в момент окончательной смерти перейдёт в загробный мир свободно, сохранивши полное сознание, память и волю?

— Да, сокровенная наука учит именно так.

— Это — единственное, что я… чему я верю, даже нет, не верю, а чему я хочу верить, и не я, Дорн, не кончивший курса естественного факультета, смешной и сутулый, а мой дух. Потому что духом, поймите, духом, а не только телом я… любил её!

Доктор молчал.

— И если я там, за гробом, куда хочу войти сознательно, во всеоружии ума и памяти, я не найду её… я буду искать второй, окончательной смерти.

— Дорн! «Я» нельзя убить!..

— А нирвана?

— Вы не так усвоили её, Дорн. Вы поймёте эту ошибку, когда уже будет… поздно!

— Какая же ошибка?.. Да вы скажите, могу я встретиться за гробом с ней, узнать, что это именно она?

— Можете, — тихо выронил доктор после долгого молчания.

— О чём же говорить? — с радостной лёгкостью, почти ужаснувшей доктора, отозвался Дорн. — Ну… вот и отлично… Простимся! Слышите? Идут «жёлтые колпаки»…

XII

Ещё накануне приготовили тщательно пригнанные гранитные кубики возле отверстия, в которое только что пролез на четвереньках Дорн, не чувствовавший даже прикосновения холодного камня к голому телу.

Первым движением его было оглядеться…

Ничего!

Голые каменистые стены… без углов. Камера выдолблена в толще скалы в виде внутренности большого яйца.

Узенький выдолбленный сток в колодезь или, вернее, трубу не шире четверти в поперечнике… Дорн наклонился… Темно… Быть может, бездонный?..

Вверху, в потолке, точно такое же чёрное отверстие — должно быть, для воздуха. Но там, под потолком, уже начинает скопляться густая темнота. Кубики заделывают сверху и с боков, и освещена лишь нижняя половина пустоты «яйца».

А вот и тюфяк… Шёлк? Дорн уже знал, что тюфяк набит священной травою «куза».

В коридоре пели жёлтоголовые бонзы, провожавшие его сюда с кадилами и семисвечниками… «Странно! Почему люди, отрицающие забытую культуру, не обратят внимания, как много сходства в обрядах самых различных религий на разных концах земного шара?» — пришло ему в голову, и тотчас эту мысль отогнала другая, сначала показавшаяся простою и нестрашной: будет ещё время подумать над всем этим!

Да! Будет. А теперь надо смотреть… прощаться со… светом. Никогда он больше его не увидит, никогда…

Он вздрогнул и, разом метнувшись на пол, припал на колени, ударившись костяными чашками о твёрдый гранит, напряжённо вытянул шею по направлению к низенькому светлому четвероугольнику, в одном из углов которого уже повис чёрный квадрат, занимавший, по крайней мере, восьмую часть.

Он знал, что там, за гранитной стеной, так же припав на колени, стоит доктор и слушает… Слушает, не подаст ли он голос… До самой последней минуты он может отказаться, до самой последней минуты, до тех пор, пока не поставят последний кубик.

Но… никогда!.. Что «никогда»?.. Никогда он не скажет или… никогда не выйдет отсюда?

Он ещё больше вытянул шею к отверстию, словно желая выпить струившийся из него свет.

— А-а-а… А-а-а… — монотонно звучало всё тише, словно срываясь со ступенек, баюкающее пение бонз.

«Как шуршат эти кубики, когда их сдвигают, точно змеи… Что это? Остался всего один? Сейчас закроют? Эх… хорошо бы ещё минуточку… Одну минуту… Какой прелестный свет… Совершенно как золото расплавленное… Как это я раньше не замечал?.. Вот сейчас закроют… Эх… одну бы секундочку!»

Шуршанье инструментов наконец умолкло.

— Дорн! — раздался снизу, через отверстие последнего кубика, словно звучащий из-под земли знакомый голос.

Дорн знал, что доктор окликнет его ещё шесть раз. До седьмого, даже после него, он может успеть отказаться.

— Дорн!

— Ни за что! Ведь Джеммы нет… Нет…

— Дорн!

— А-а-а… а-а-а… — баюкающе затихало пение бонз.

— Дорн! — срывающимся рыданием прозвучал из-под земли голос, в седьмой раз…

Господи, как хорош этот золотой, брызжущий мягким светом кубик… Сейчас он потухнет… Вот уж начинает шуршать кубик… ближе… ближе… Но… ведь это ошибка! Ведь это же страшная ошибка! Он не подозревал, что свет так хорош, что из-за него одного, из-за этого светлого кубика, можно жить, можно терпеть какие угодно страдания… Господи!.. Зачем он спешил, зачем он не понял раньше? Но ведь время ещё не ушло! Он может крикнуть… Он позовёт… кубик светит ещё…

Быстрым, змеиным движеньем он скользнул вплотную к отверстию и раскрыл рот.

— Доктор! — хотел он крикнуть отчаянно.

Из горла не вылетало ни звука — страшное нервное напряжение лишило его голоса.

— А-а-а… а-а-а… — теперь уж чуть слышно звучало пение.

Зашуршало вот тут, совсем близко, и в тот момент, когда в мозгу Дорна молнией сверкнула мысль, что ведь он может привлечь внимание, высунув руку, — сразу вдвинулся тяжёлый гранит.

Стало темно…

1913

Примечания

1

Нет, сударь. Ни слова (франц.).

2

Тысяча извинений (франц.).

3

Здравствуйте, как дела?! (франц.)

4

Как? (франц.)

5

Богоданный. (Прим. автора)

6

Тысяча чертей! (нем.)

7

Прощайте, мой храбрец!.. (франц.)

8

Дворец победы (англ.).

9

Кто там? (франц.)

10

«Жёлтые колпаки» — тибетская религиозно-мистическая секта. (Прим. автора)

11

Тело физическое. (Прим. автора)

12

Тело астральное — сосредоточие чувственности. (Прим. автора)

13

Мир причин — потеря индивидуальности. (Прим. автора)

14

Живущий одновременно на земле и в загробном мире — дважды рождённый. (Прим. автора)

15

Ученикам, изучающим «Гупта-Виддья» — тайную науку. (Прим. автора)

16

Их наставниками. (Прим. автора)

17

Одна из высших степеней юго-восточного мистического посвящения «Великая душа». (Прим. автора)

18

Владыка. (Прим. автора)

19

Нет религии выше истины! (Прим. автора)

20

выскочка (франц.).

Content

Александр Барченко
ДОКТОР ЧЁРНЫЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

ЧАСТЬ II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания