Михаил Ахманов

«Океаны Айдена»

Часть 1

Морские воды

Глава 1

Ай-Рит

Одинцов высунулся из-за камня, и тут же над его макушкой свистнула стрела. Кремневый наконечник чиркнул о скалу за его спиной, разбившись на тонкие пластинки, похожие на мутное стекло. Он проворно пригнулся, успев, однако, заметить, что на берегу у самой воды, там, где стремительные струи течения замедляли бег, копошились не меньше двух сотен смутных теней.

Рядом тяжело засопел и заворочался Бур. От него пахло мокрой шерстью и застарелым потом.

— Голова поднимать — плохо, — просипел он, хватая горячий воздух раскрытой губастой пастью.

Даже ночью — и даже для трогов! — условия на Поверхности казались близкими к той хрупкой грани, за которой подстерегала смерть. Два-три часа еще можно было вытерпеть, но не пять и не шесть. Тем более что через пять часов наступал рассвет, а с ним — неминуемая гибель. Провести день на голой скале Ай-Рита и остаться в живых не удалось бы никому — ни человеку, ни птице, ни зверю. И поэтому переселенцам с Верховьев приходилось спешить — если они не пробьются в Пещеры айритов до восхода солнца, то к полудню все будут мертвы.

Одинцова удивляла тяга некоторых племен трогов к перемене мест. В конце концов, все острова, узкой цепочкой протянувшиеся вдоль Зеленого Потока, были похожими, как зерна одного колоса. Всюду голый, выжженный солнцем камень, покрытый кое-где желтоватым налетом соли да ломким фиолетовым лишайником, камень, лишайник, и больше ничего. Расстояния между клочками суши варьировались от четырех до десяти километров, а размеры этих округлых вершин экваториального подводного хребта не превышали восьмисот шагов в поперечнике. Те, где имелись естественные пещеры, были обитаемыми. В Великом Зеленом Потоке, стремительно катившем свои воды меж двух материков, от Западного океана до Южнокинтанского, насчитывалось, вероятно, тысяч пять таких скалистых островков. Одинцов не знал, сколько из них населяют троги — половину?.. десятую часть?.. Вероятно, они селились всюду, где были лабиринты гротов, пещер, глубоких подземных расщелин — естественной защиты от безжалостных солнечных лучей и душной, как в парной бане, атмосферы.

Но почему они иногда устремлялись в путь? Они плыли с запада, с Верховий Потока, — ибо против течения не смог бы выгрести никто, — используя примитивные плоты из стволов пробковых пещерных деревьев. Что они искали? Чего хотели? На что надеялись? Об этом Георгий Одинцов не мог догадаться, но справедливо полагал, что трогов гнало в путь-дорогу неистребимое человеческое любопытство, тот же внутренний позыв, который руководил Магелланом и Колумбом, Куком и Берингом. Эти обезьяноподобные пещерные жители, несмотря на устрашающую внешность, безусловно были людьми, и их язык насчитывал около трех сотен понятий — больше, чем у аборигенов Андаманских островов на родной Земле.

Вспомнив о Земле, Одинцов на миг отключился. Он ушел в свое странствие зимой, когда вокруг Баргузина лежали снега и сугробы в институтском парке вздымались выше головы. Хорошая была зима, снежная, настоящая сибирская… В Айдене он пробыл месяцев восемь, и, значит, в родных краях теперь начало сентября. Лес стоит еще зеленый, дни теплые, ясные, а утром прохладный ветер гуляет над Обью и тайгой, над лугами и полями, над городом Новосибирском, до которого от Баргузина час езды… Можно съездить, а можно остаться, потому как всюду есть главное — вода. Еще холодное пиво, соки, яичница с колбасой, котлеты с румяной жареной картошкой… Но вода важнее. Откроешь кран, и она побежит прозрачной свежей струйкой…

Бур толкнул его в плечо, просипел над ухом:

— Мясо! Много мяса!

Одинцов снова высунулся из-за причудливого обломка скалы. Серебристо-зеленоватый Баст стоял в зените, его диск слабо просвечивал сквозь белесый туман, висевший над скалой, быстрый бледно-золотой Кром, успевавший за ночь дважды пробежать по небесам, уже склонялся к горизонту. Шайка на берегу разделилась на два отряда, и цепочки косматых фигур потянулись к левому и правому краям каменной гряды, укрывавшей вход в пещеры Ай-Рита. Обычная тактика! Троглодиты Зеленого Потока всегда предпочитали обход фронтальной атаке, что, несомненно, доказывало их разумность. Окружение повышало шансы нападающих на успех, но в последнее время все попытки захватить Ай-Рит кончались одинаково — кровавой бойней. Ибо за барьером валунов, сглаженных солеными влажными ветрами, пришельцев поджидал клинок стального челя Одинцова.

Бур зашипел, махнув лапой налево. Он не таил обиды на этого странного незнакомца, рухнувшего сорок лун назад откуда-то с небес и в первой же стычке зарубившего почти четверть боеспособных мужчин племени. Что было, то прошло! Зато сейчас айриты процветали, питаясь гораздо лучше прежнего. Шестое нападение за месяц! И на этот раз столько крепких женщин и мужчин! Лучшим он позволит присоединиться к своему клану, но большая часть пойдет в котел. Его воины будут довольны! Впрочем, несмотря на активную помощь самок и детенышей всех возрастов, они не успевали съедать всех, кто был предназначен для этой цели, и хозяйственный Бур уже подумывал о запасах, о чем-то вроде мясной фермы.

Он поскреб шишковатый, заросший рыжим волосом затылок. Да, одни люди годятся только в котел, другие — для битвы! И этот Од действительно великий воин! Благодаря его стараниям племя удвоилось, и все приблудные покорны вождю Ай-Рита! Правда, и у Ода есть недостатки — он жрет только рыбу да мох и до сих пор не взял самку. Есть рыбу при таком изобилии мясной пищи! Пфуй!

Тем временем Одинцов, наяву грезивший о холодной воде и сочном говяжьем бифштексе, пробирался на левый фланг. Рыба ему осточертела, но опуститься до каннибализма он не мог, хотя в пище был неразборчив — в бытность во Вьетнаме, Анголе, Сомали ел червей, лягушек и жуков. Но люди — даже то подобие людей, каким являлись троги, — все же не лягушки… И разумеется, не червяки.

По пятам за Одинцовым следовали пять самых сильных воинов клана с плетеными щитами и дубинками. Задача у них была одна: прикрывать его от стрел, пока он орудует челем. Стрелы с кремневыми наконечниками оказались очень неприятной штукой — кремень щепился при самом слабом ударе, крохотные каменные чешуйки внедрялись глубоко в плоть, и рана начинала загнивать. Больных умерщвляли и разделывали для котла, туда же могли попасть и охранники Одинцова, если бы его задело стрелой, — Бур шутить не любил, и у него всякая вина была виноватой. Поэтому стражи выполняли свои обязанности с истовым усердием.

Правый фланг защищал вождь с остальными бойцами, полусотней мужчин и тремя десятками самых крепких и самых злобных женщин. Весьма многочисленный отряд — обычно этих сил хватало, чтобы перебить атакующих или сдержать их, пока не подоспеет Одинцов со своим челем, смертельным лезвием на длинной рукояти. Вернее, чель с Одинцовым, ибо в этом боевом союзе, по мнению троглодитов, волшебное оружие стояло на первом месте. Возможно, они были правы.

Одинцов нырнул в тень за обломком скалы, формой напоминавшей слоновый клык, пятеро трогов громко сопели и шлепали сзади. Разделка туш — так он называл предстоящую вскоре операцию — всегда производилась на сравнительно ровной и просторной площадке перед этим каменным бивнем. Чель, грозное хайритское оружие, требовал места для маневров, так что в выборе стратегии Одинцов был вынужден подчиняться своему клинку.

Темная вонючая масса нападающих хлынула через край площадки, неторопливо растягиваясь цепью. Теперь он мог различить отдельные фигуры, такие же мощные, коренастые и волосатые, как у его спутников. Пришельцы на миг остановились видимо, удивленные тем, что хозяева не встречают их стрелами и камнями, — затем неуклюже, но быстро заковыляли вперед. На сей раз их было много, очень много, и Одинцов догадался, что сегодня основная работа достанется ему.

Повернувшись к одному из своих телохранителей, он ткнул его в грудь и сказал:

— Ты — идти Бур. Идти быстро-быстро! Сказать Бур: прислать сюда две руки женщин, ловить мясо для котла.

Трог кивнул и растворился в полумраке. Пусть приведет женщин, они были крепкими, свирепыми и в драке не уступали мужчинам. Одинцов чувствовал, что на этот раз ему нужна помощь. Пришельцев оказалось больше сотни, и, значит, атака справа будет слабее. Такое иногда случалось; в зависимости от темперамента и личных пристрастий нападающие предпочитали прорываться либо мимо слоновьего бивня, либо правее, мимо камня, похожего на спину двугорбого верблюда, где располагался командный пункт вождя. На этот раз предпочтение было отдано бивню.

Дождавшись, когда первая группа пришельцев окажется в пяти шагах от каменистой гряды, Одинцов, по-разбойничьи свистнув, выскочил из своего укрытия. Затем свист раздался снова — когда, приблизившись к шеренге трогов, он пустил в дело чель. Звук рассекаемого сталью воздуха оборвался сочным хрустом, потом все начало повторяться в мерном ритме джазового оркестра: ссс-чпок!.. ссс-чпок!.. ссс-чпок!..

С реакцией у пещерных жителей было плоховато. Точнее говоря, они могли двигаться быстро, но прежде им требовалось подумать, куда бежать и зачем. Думать же они не любили. Те немногие, кто оказывался способным на такой подвиг, становились вождями или шаманами — может быть, один-два из сотни. Одинцов уже не раз замечал, что примитивное общество его мохнатых соратников испытывало острейший дефицит по части интеллектуалов. Временами троги напоминали ему бомжей, что толкутся у ларька, окружая заводилу, самого крепкого и хитрого, в чью ладонь суют рубли, сбрасываясь на бутылку.

Еще одно роднило их с бомжами: присущее дикарям звериное чувство самосохранения у них казалось притупленным или, во всяком случае, не приводившим к инстинктивной быстрой реакции. Никаких опасных животных на островах Зеленого Потока не водилось, а самая крупная рыба — из тех, что представляли интерес с гастрономической точки зрения, — была длиною в руку. Прозябание в пещерном мирке, монотонное и тягучее, резко отличалось от полной приключений жизни охотничьих племен. Тут существовали лишь две опасности: очутиться в котле и погибнуть в стычке с пришельцами. Но в этих схватках трог противостоял трогу, и шли они на равных.

Это было племя тугодумов. Возможно, потому его и вытеснили в самое гиблое, самое мерзкое место на всей планете. Думай хоть целый год, хуже не придумаешь!

Одинцов скосил уже десяток мохнатых фигур, когда остальные, опомнившись, с ревом навалились на него. Он перехватил древко челя посередине обеими руками и вступил в ближний бой. В серебристом свете Баста тускло мерцало лезвие, вспарывая животы, отсекая руки и разбивая черепа, иногда Одинцов наносил удар концом рукояти, где торчал острый стальной наконечник, чувствуя, как он погружается в податливую плоть. Четверка телохранителей прикрывала его со спины, резво орудуя дубинками. Потом их осталось трое, двое, и Одинцов вдруг понял, что их постепенно оттесняют к камням. Это было плохо. Говоря по правде, это никуда не годилось! Среди высоких каменных обломков он не мог как следует размахнуться своим оружием.

Он прижал чель к груди и, словно живой таран, ринулся налево, туда, где шеренги темных фигур казались не такими плотными. Он сбил пятерых или шестерых трогов, запнулся, упал на колени, потом на бок и быстро перекатился по неровной почве на свободное место. Позади него слышался хруст костей и сдавленные вопли — толпа нападавших приканчивала телохранителей. Похоже, они даже не поняли, куда подевался главный убийца, и продолжали в тупом ожесточении терзать обмякшие тела.

Одинцов вскочил на ноги и двумя ударами клинка прикончил двух отставших пришельцев. Он находился сейчас в тылу мохнатой орды и мог разделаться еще с десятком-другим трогов до того, как его заметят. Если он не ошибся в счете, перебито уже тридцать нападавших — примерно четверть. Раньше этого хватало, чтобы остальные разбежались с испуганным воем, но сейчас их было много, чересчур много.

Георгий Одинцов, полковник в отставке, вольнонаемный служащий и испытатель Баргузинского Проекта, он же — Аррах Эльс бар Ригон, нобиль империи Айден и герой Хайры, вздохнул и опять взялся за чель. Ему приходилось тяжким трудом отрабатывать пищу и кров, предоставленные повелителем троглодитов на этой окраине мира. Конечно, он сам мог бы захватить власть в племени, прикончив Бура, но, в сущности, ничего бы не переменилось. К тому же Одинцов знал, что рано или поздно уйдет отсюда и тогда племя Ай-Рит неизбежно погибнет без толкового лидера. Он не хотел такого исхода, как бы то ни было, добром или силой, айриты все же приютили его.

Снова свистел клинок, падали темные коренастые фигуры, площадку перед скалистой грядой оглашали нечленораздельный рев и хрипы умирающих. Потом за валунами, на дальней ее стороне мелькнули смутные тени, камни и стрелы обрушились на пришельцев, и Одинцов понял, что пришла подмога. Он тут же бросился на землю — ему совсем не улыбалось получить стрелу в плечо или между ребер. Вдали раздавался голос Бура — очевидно, тот справился со своей работой на правом фланге и решил лично оказать поддержку лучшему бойцу племени. Теперь нападавшие были обречены — с вождем пришло не меньше полусотни воинов, мужчин и женщин.

Пришельцы прекратили сопротивление, сгрудившись посреди площадки обреченной толпой. Проиграв, они превратились в фаталистов. Не все ли равно, где погибнуть от удара палицы — тут, наверху, или в пещерах… Конец был один, и потерпевшие поражение с роковой неизбежностью попадали в котел. Правда, у некоторых, наиболее крепких, оставалась надежда занять места погибших айритов. Пещеры под скалой были довольно просторны и могли приютить и прокормить сотню взрослых и сотню детенышей. Бур же, весьма ревностно относившийся к своим обязанностям вождя, следил, чтобы племя всегда могло выставить не меньше семи-восьми десятков сильных бойцов.

Одинцов поднялся на ноги и помахал челем над головой. Женщины собирали оружие пришельцев, часть мужчин повела пленников к пещерам, остальные начали стаскивать в кучу тела убитых — главную ценность, которой побежденные могли поделиться с победителями. Бур, переваливаясь на коротких ногах, подошел к Одинцову. Судя по разинутой пасти, что означало улыбку, вождь был доволен.

— Хорошо. Четыре руки чужих… Там, — он махнул волосатой лапой направо, — две руки. Хорошо! — Бур мучительно сморщил лоб, вычисляя. — Шесть! Шесть! — Ударив себя в грудь, он разразился звуками, похожими на радостный хохот. — Шесть — идти, — переставляя два толстых пальца левой руки по ладони правой, Бур показал, как оставшиеся в живых враги бредут к Пещерам. — Остальные — лежать! Много, много — все лежать! — Вождь склонил голову к плечу и закрыл глаза, изображая мертвеца.

Он был очень неглуп, этот Бур, скорее даже умен — с точки зрения трогов, конечно. Он умел считать до ста, складывать и вычитать — тоже в пределах сотни, мог делить на два, на три и даже на четыре. К тому же он обладал твердым характером, физической силой и определенными тактическими способностями. Словом, лучшего компаньона в дальнейших странствиях трудно было бы желать, если бы не одна загвоздка: Одинцов люто ненавидел этого пожирателя человечины. Расовая неприязнь и предрассудки к этому не имели отношения, собственно, их у Одинцова не было, так как за время своей военной карьеры он больше дрался за черных и желтых против белых. Теперь вот дерется за волосатых, и, в принципе, они ничем не хуже негров… За одним исключением: ни сомалийцы, ни ангольцы не являлись каннибалами.

Но в спутники вождь не годился еще потому, что был начисто лишен любопытства. Он имел практический склад ума, принимал обстоятельства как должное и стремился извлечь из них выгоду, не думая о причинах, эти обстоятельства породивших. Хороший предводитель, но, в сущности, никудышный помощник в дальней экспедиции. Потому и сидел он на своей скале, наслаждаясь сытым благополучием, которым осчастливил племя стальной одинцовский клинок.

Однако шесть десятков пришельцев попали в плен… Шестьдесят трогов! Гораздо больше, чем после прежних схваток. Может быть, среди них найдется кто-то…

Остальные были мертвы. Бур сказал — много, значит, больше ста. Скорее всего, сотни полторы, прикинул Одинцов. Вождь выберет человек пятнадцать, чтобы компенсировать потери в этой великой битве, а прочие пойдут в котел. Итак, по целому свеженькому трупу на каждого айрита, включая грудных детенышей! Да им хватит этого на месяц! Воистину, великая виктория!

Он с отвращением скривился. Тела разделают и будут коптить, переходы, залы и камеры провоняют кровью — человеческой кровью! Бур устроит пиршество, станет совать ему лакомые куски, навязывать женщин… Женщины! Боже, спаси и сохрани! Эти мускулистые, волосатые и кривоногие твари — женщины!

Шагая к темному зеву главного входа, Георгий Одинцов вскинул руку, стиснул кулак и погрозил затянутым паром небесам, низко висевшим над Великим Зеленым Потоком, — небесам, откуда мстительные боги Айдена скинули его прямо в эту гнусную дыру. Кто же из них постарался? Мрачный Грим, один из Семи Священных Ветров Хайры? Или Шебрет, грозная злобная богиня? Кто сыграл с ним такую отвратительную шутку? Не иначе как сам пресветлый Айден, повелитель этого мира! Должно быть, хочет изгнать его прочь, в прежнее тело, в старость, которая не за горами, в ничтожество, в нищету… Но он не поддастся!

Стиснув зубы, Одинцов спустился вниз по широкому проходу с неровными стенами, на которых кое-где слабо люминесцировали клочья съедобного лишайника. Света их хватало лишь на то, чтобы различать пальцы на расстоянии вытянутой руки, но все же неяркое сияние разгоняло вековечный мрак.

В главной пещере, куда он попал из коридора, освещение было гораздо лучше. Тут светился весь потолок, обросший лишайником, до которого троглодиты добраться не смогли — своды пещеры вздымались на тридцать метров в высоту. В дальней ее половине лежало то ли озеро, то ли болото с горькой стоячей водой, заросшее странной растительностью — полудеревьями, полуводорослями. Их прямые стволы толщиной с ляжку взрослого мужчины торчали над темной поверхностью, заканчиваясь веером редких ветвей с длинными и узкими, похожими на щупальца листьями.

Кремень, лишайник да эти деревья были основой экономики трогов. Из кремня делали скребки, топоры и наконечники для стрел и копий, с его же помощью добывали огонь. Лишайник соскребали со стен, долго вымачивали и ели, пережеванную кашицу оставляли бродить — через пару недель она превращалась в отвратительное, но хмельное пойло. Деревья-водоросли поставляли все остальное: гибкие ветви для луков, древки для копий и стрел, лыко, дубины, топливо. И бревна для плотов, если племя решало переселиться.

Одинцов направился к правому берегу подземного озера, стараясь держаться подальше от входа в коридор, где располагались продуктовые пещеры, — оттуда несло застарелым отвратительным запахом гнилой рыбы и мяса. Он старался не думать о том, чье это мясо. Что касается рыбы, то каждая женщина племени знала, чем рискует, подав Упавшему с Неба протухшую пищу. Как минимум, ее ждала затрещина, но странный пришелец мог пустить в ход острый блестящий зуб, который носил у пояса, отрезать волосы, а то и ухо отхватить. После пары подобных эпизодов рисковать никто не хотел, и Одинцову подносили только свежеизловленную и тут же поджаренную над угольями рыбу. Другое дело, что его воротило от этого неизменного блюда.

На полпути между входом в большую пещеру и глубокой нишей, отведенной ему, находился котел. Котел ли? Само это слово было весьма вольным переводом соответствующего айритского термина, однако такое понятие в языке трогов существовало и применялось только для этого места и никакого иного. Одинцов справедливо полагал, что для обитателей Ай-Рита название вещи определяется ее функцией, а не видом: все, чем бы тебя ни треснули по голове, — дубина, все, чем можно проколоть насквозь, — копье. Так что котел, безусловно, являлся котлом, а не чаном для кипячения белья.

Это была природная впадина в скале почти полусферической формы диаметром в пару метров, ее поверхность отполировалась до блеска временем и интенсивной эксплуатацией. В котел заливали воду с помощью сосудов из рыбьей кожи, бросали продукт — рыбу или выпотрошенного пленника, а потом опускали раскаленные на кострах булыжники. Способ древний, как мир, на Земле доисторические предки Одинцова таким же образом варили похлебку. Но их потомка это не слишком утешало. Он не любил подходить к котлу и тщательно следил, чтобы какая-нибудь услужливая самка не подсунула ему сваренную там рыбу.

Справа от котла все пространство у стены занимали сложенные аккуратными штабелями бревна от плотов — военная добыча айритов за последний месяц. Их было тут тысячи две, и через несколько дней, когда плоты сегодняшних переселенцев подсохнут на солнце, станет еще на тысячу больше. Племя Бура обеспечено топливом на целый год.

За дровяным складом огромной грудой были свалены дубинки, луки со спущенной тетивой, копья и стрелы, увязанные плотными пачками. Десятка полтора подростков подносили новые трофеи, — увидев Одинцова, они испуганно порскнули в разные стороны.

Наконец, отбросив сплетенную из лыка занавесь, он очутился в своей личной нише. Бур выделил ему президентский люкс: пять метров в длину, три — в ширину, с каменным спальным возвышением у дальней стены и еще одним, около входа, заменявшим стол. Табуретами служили несколько больших поленьев.

Одинцов протер лезвие лоскутами заскорузлой от крови кожи, сунул оружие в угол рядом с ножнами меча, расстегнул и бросил на каменную столешницу пояс и кинжал. Больше на нем, кроме набедренной повязки да похожих на лапти сандалий, ничего не было. Его одежда, сапоги и прочее добро, которое он прихватил с собой, покидая замок, хранились в мешке, лежавшем на выступе стены. И можно было биться о любой заклад, что ни один обитатель Ай-Рита, ни старый, ни молодой, даже на шаг не приблизится к этому имуществу.

Повалившись на постель, Одинцов вздохнул и мрачно уставился в низкий потолок. Дурные мысли одолевали его все настойчивей, что обычно происходило после побоища. Убийство и насилие являлись неизбежным злом в его профессии солдата, убить врага в бою, зарезать, пристрелить или свернуть шею — все это было в порядке вещей. Отчего бы и нет, если родина прикажет? В конце концов, так диктовали долг и присяга, а к ним он относился с почтением, укрепившимся за долгие годы службы. Однако в резне на скалах Ай-Рита не было ни романтики, ни героики, ни исполнения долга, ни даже смысла — скотобойня, в которой он занимал почетную должность главного мясника.

Дьявол! Как же выбраться отсюда? Собственно, план у него был давно готов, и он нуждался только в надежном спутнике. По соображениям Одинцова, Зеленый Поток, стремивший свои воды между двух материков — центрального, Ксайдена, где находились империя Айден, эдорат Ксам и другие державы, и таинственного южного континента, — тянулся к океану на три тысячи километров. При скорости течения в тридцать узлов он миновал бы зону болот за три-четыре дня. И судно у него имелось, тот странный летательный аппарат, столь предательским образом сброшенный с небес, эта скорлупка, легкая, герметически закрытая и непроницаемая, отлично держалась на воде. Одинцов не сомневался, что прозрачный фонарь его флаера не пропускал солнечной радиации — это было проверено на опыте. Он рухнул вниз в самый полдень, затем волны выбросили его суденышко на Ай-Рит, где ему пришлось сидеть под пластмассовым колпаком до вечера.

Выбросили на Ай-Рит… Все дело в этом-то и заключалось! Западная оконечность островка, куда его вынес Зеленый Поток и где сейчас лежали плоты пришельцев, представляла собой отмель, переходившую в плоский каменистый пляж. Редкая удача! Из бесед с пленниками Одинцов выяснил, что большинство островов в Потоке с запада обрамляли скалы, так что высадиться на них становилось непростой задачей. Эти прибрежные утесы — да и сами островки — можно было обогнуть, если навалиться на весла в нужный момент. Тут требовались усилия двоих, иначе стремительное течение швырнет его кораблик прямо на прибрежные камни. Не исключалось, что прочный корпус спасет его от гибели, но лобовое столкновение на скорости в тридцать узлов могло привести к каким-нибудь повреждениям, трещинам или дырам… Во всяком случае, проверять это на практике он бы не рискнул.

Кроме этой проблемы существовала еще одна. Чтобы обогнуть скалу, ее надо вовремя заметить. Не мог же он бодрствовать трое или четверо суток! И если бы только четверо… Может, эта проклятая вонючая клоака тянется на пять или шесть тысяч километров!

Он попытался вспомнить карту, которая возникла в момент старта флаера на крохотном экране — по-видимому, дисплее автопилота, — и в очередной раз проклял себя за то, что не перенес ее на пергамент за долгие спокойные часы, пока его аппарат стремительно мчался к югу. Проклятая самонадеянность! Он парил над облаками на высоте нескольких километров, свободный, как все семь хайритских Ветров… Он испытывал пьянящее чувство полета — и победы! Ибо тайна Асруда бар Ригона была раскрыта, ключ подошел к замку, секрет оказался разгаданным… О чем он тогда думал? Или ночные ласки Лидор вконец лишили его разума?..

Несомненно, старый Асруд был агентом южан и выходцем с Юга. И столь же несомненно, тайну воздушного пути в южные пределы охраняли лучше, чем думал Георгий Одинцов. О чем ему полагалось бы догадаться! Ни одна секретная служба не работает без страховки — это железное правило он усвоил еще в спецназе ГРУ. А сейчас, во всеоружии опыта и знаний, провалился и попал в эту дыру, проклятую всеми богами Айдена!

Ключей было два. Один, головка носатого демона, венчавшая кинжальную рукоять, раскрыл ему двери в тайник на чердаке. Второй… Второй он держал в руках чуть ли не с первой минуты, когда очнулся на плоту посреди Длинного моря. Фатр, плоская штучка, спрятанная в мешке Рахи и похожая на зажигалку или миниатюрный фонарик, — она и была вторым ключом! И скважина, к которой подходил этот ключик, все время находилась перед его глазами — на протяжении всего полета! Он припомнил узкую щель в самом низу панели управления, рядом с монитором автопилота, и застонал сквозь стиснутые зубы.

Запрос пришел, вероятно, в тот момент, когда его флаер пересек линию экватора. Проклятая кнопка рядом с экраном вдруг осветилась и ритмично замигала красным, в кабине раздался спокойный голос. Похоже, человек произносил всего два слова, но совершенно непонятных Одинцову. Впрочем, долго гадать ему не пришлось — требование тут же повторили на айденском и по-ксамитски, и сводилось оно к короткой и ясной фразе: «Ваш опознаватель?» Или пароль, шифр, код, тайное «сезам, откройся!». Вот что требовали от него! И все, что оставалось сделать, — сунуть «зажигалку» в щель рядом с монитором и, вероятно, надавить крохотную кнопку на ее торце.

Он не догадался. И голос бесстрастно произнес два новых слова, смысл которых стал понятен моментально. Это были слова «Отключаю энергию». Или что-то в этом роде.

В следующую секунду экранчик на пульте погас, как и освещавший кабину плафон, затем аппарат начал терять высоту. Когда машина пробила облачные покровы, Одинцов догадался, что немедленная смерть ему не грозит — внизу расстилалась водная поверхность, где-то далеко на юге ограниченная темной полосой берега. Итак, его гипотеза была верна, чудовищная топь, остановившая хайритов, являлась заболоченным берегом моря или пролива. Он не сомневался, что на юге простирается такая же тысячемильная полоса грязи и вонючей воды, — это ясно показывала карта на экране. Длинный шрам Великого Болота, отсекавший Южный материк от Ксайдена, был окрашен в ядовито-зеленый цвет, и посередине его тянулась зеленовато-синяя нить — водный поток, стремительно мчавшийся с запада к Кинтанскому океану. Одинцову казалось, что он находится сейчас над серединой этого пролива. До болота, как он решил, разглядывая местность с высоты, было километров восемьдесят, и, пожалуй, ему удалось бы дотянуть туда на планирующем полете. Но посадка в топь стала бы несомненной катастрофой. Пересечь болото пешком, как он отлично помнил, — затея гибельная, так как южная часть необозримой и мерзкой Великой Трясины ничем не отличалась от северной. Что же до водного потока, то он мог, по крайней мере, вынести его в океан, причем довольно быстро — снижаясь, Одинцов сумел по достоинству оценить силу и скорость течения. И когда он заметил острова, темные точки в кружеве пены на сине-зеленой ленте, затянутой маревом тумана, то больше не колебался. Он сел на воду.

Приводнение прошло довольно гладко. Маленький летательный аппарат имел довольно большую скорость и превосходно слушался рулей. Пока флаер плавно снижался к воде, у Одинцова было время поразмыслить над произошедшим. Он вспомнил, как его, еще при первом осмотре, удивили небольшие размеры машины — в ней явно не было места для топливных баков или энергетической установки. Теперь эта загадка разрешилась: двигатель флаера не являлся автономным, а потреблял энергию, переданную извне. Мудрая предосторожность! Достаточно отключить питающий луч, чтобы захлопнуть двери перед нежелательными гостями с севера.

В этот момент Одинцов сообразил, для чего служит «зажигалка»-фатр. С запоздалой поспешностью он вставил ее в щель рядом с экраном и нажал кнопку, но ничего не произошло. Неужели этот проклятый аппарат не имел передатчика, какого-нибудь радиомаяка или иного устройства, способного послать сигналы бедствия? Это казалось сомнительным. Тем более что какой-то аварийный источник энергии, аккумуляторы или батареи, еще действовал, — на пульте горело несколько лампочек, и машина превосходно слушалась управления — значит, работали сервомоторы или что-то в этом роде.

Водная поверхность приближалась, и Одинцов оставил свои торопливые попытки. Если передатчик существует, он разберется с ним в более спокойной обстановке, сейчас предстояло решить основную задачу — сохранить аппарат и свою жизнь. Он выровнял машину, стараясь, чтобы удар о воду пришелся под малым углом. Флаер летел сейчас на восток, туда же, куда мчалось бешеное течение, значит, скорость при посадке будет меньше. До воды оставалось метров двести, и с этой высоты Одинцов смутно различал две дюжины скалистых островков, их очертания дрожали и искажались в туманной завесе, поднимавшейся над потоком. Он понял, что эти утесы, несмотря на небольшую величину, могут представлять опасность для навигации, — когда он рухнет в воду, аппарат станет неуправляемым.

Но судьба хранила его. Когда не помогут ни опыт, ни умение, ни мужество, можно рассчитывать лишь на удачу, на благосклонность Ирассы, богини счастливого случая. И она не подвела — флаер плавно, без резкой встряски коснулся воды. Второй удачей была высадка на Ай-Рит.

Когда течение подхватило машину и понесло ее со скоростью глиссера, Одинцов прежде всего убедился, что корпус не дал течи. Нигде не было ни капли — безусловно, флаер оставался герметичным. Тогда он положил руки на штурвал и через пять минут выяснил всю тщету своих стараний по управлению суденышком. Небольшие стреловидные крылья торчали над водой, так что он не мог менять направление, опуская левые или правые закрылки. Хвост, похоже, сидел в воде, и при первой попытке сманеврировать горизонтальным рулем машина как будто стала поворачивать, затем раздался сухой треск, и хвостовые рули обломились. Одинцов уже не сомневался, что такая судьба постигла бы и закрылки, окажись они пониже, — в этом стремительном мощном потоке надо было тормозить весьма осмотрительно.

Мимо начали проноситься острова — один, другой, третий. Скалы, то сглаженные и источенные водой, то острые, угрожающе-черные в своей первозданной наготе, смутно маячили сквозь белесое марево, неожиданно выплывая то слева, то справа. Одинцов чувствовал себя так, словно мчался со скоростью пятьдесят километров в час на неуправляемом автомобиле среди хаоса палаток и лотков восточного базара, впрочем, там он рисковал врезаться в посудную лавку или раздавить десяток дынь, а здесь дыней был он сам. Конечно, пятьдесят километров — небольшая скорость для привычного человека, но врезаться на ней в гранитный утес было бы весьма неприятно.

Он открыл дверцу, высунулся наружу и сразу же поспешно захлопнул ее. Там был ад, влажный душный полуденный ад! Он почувствовал жалящее прикосновение солнца, почти невидимого за клубами пара, и понял, что в этой раскаленной атмосфере не продержаться и часа. Огоньки на пульте тревожно замигали, и струйки прохладного воздуха коснулись его затылка — видимо, климатизатор включился на полную мощность. Температура в кабине все же начала расти, и какое-то время Одинцов со страхом думал, что сварится, будто яйцо. К счастью, где-то на тридцати градусах было достигнуто равновесие между притоком тепла снаружи и титаническими усилиями кондиционера — вполне приемлемо для человека, попавшего в консервной банке в котел с кипящим супом. Оставалось надеяться, что энергии в аккумуляторах хватит еще на несколько часов — или суток, смотря по обстановке.

Однако уже через час флаер выбросило на галечный пляж Ай-Рита. Одинцов просидел в машине до ночи, потом, захватив весь свой арсенал — чель, клинок, кинжал и арбалет, — отправился исследовать остров. Тут-то он и напоролся на аборигенов, занимавшихся рыбной ловлей. К счастью, троги были вооружены только копьями и грубым подобием сетей, так что их первая попытка завладеть большим соблазнительным куском мяса, каким представлялся им пришелец, кончилась неудачей.

Когда на сцене появился Бур в сопровождении лучников, Одинцов уже добивал шустрых рыболовов. Вождь быстро проникся уважением к его искусству и стальным клинкам и поступил согласно традиции: пришелец был рекрутирован в племя, а двадцать свежезабитых туш отправились в котел. Затем странный предмет, на котором чужак спустился с небес, вытащили на берег и спрятали в глубокую нишу под выступом скалы, — на этом эпизод первого знакомства, несколько бурного и нервозного, завершился.

Через три-четыре дня Ай-Рит был атакован очередной бандой переселенцев, и Одинцову пришлось отработать свой долг в двадцать покойников, после чего он был окружен знаками почтения и восторга. К тому времени он уже выучил местный язык, все триста слов от первого до последнего, и мог оценить сокровища, которые ему предлагались: лучший кусок мяса, трех самых толстых самок, почетное место у костра рядом с вождем и предводительство над третью воинов племени. Одинцов потребовал только отдельную пещеру с запасом циновок и печеную рыбу на чистом каменном блюде (понятие чистоты у трогов было весьма растяжимым, — заметив, как женщины вылизывают его «тарелку», он в дальнейшем мыл ее сам). Кроме того, он наложил строжайшее табу на свой аппарат и прочие вещи, а затем, с маху перерубив мечом пару бревен, наглядно показал, какой будет мера пресечения. Бур грозно рявкнул, подтвердив слова пришельца, и повел глазами в сторону котла, — итак, союз был заключен.

Теперь, валяясь на пропотевших циновках — в пещерах тоже было жарковато, — Одинцов предавался мрачным раздумьям. Виролайнен, научный руководитель Проекта, вроде бы оставил его в покое и не пытался больше гипнотизировать во сне — может, отчаялся включить механизм возвращения или готовил другую каверзу. Но и без этих ментальных атак Одинцов ощущал, что слабеет духом. Сны его тревожили, то соблазняя, то устрашая, снились ему прекрасная Лидор, его нареченная, и генерал Сергей Борисович Шахов, и оба умоляли его вернуться — только куда? В Айден, в родовой замок бар Ригонов, где обитала Лидор, или на Землю, в Баргузин? Еще снились пытки, каким он был подвергнут в Могадишо, джунгли, подожженные напалмом, бесплодные афганские ущелья, свист пуль и треск пулеметных очередей, минное поле, где он подорвался и получил осколок, едва не дошедший до сердца. К телу Рахи, молодого нобиля, все это не относилось, но память Одинцова не умолкала, воскрешая одну картину за другой: лица его покойных сослуживцев и бойцов, дебри Никарагуа, степи Анголы, лагерь партизан, атаки и ретирады, раны и кровь. Иногда снилось приятное: опочивальня милой Лидор или кабачок в Оконто, где он умял с приятелями-гвардейцами тушеного удава.

Страхи и соблазны! Еще неделя-другая, думал Одинцов, и он, пожалуй, без помощи Виролайнена распечатает ту потаенную дверцу, где начинается обратный путь… Мысль об этом была нестерпимой, так как имелась масса обстоятельств, по которым он не хотел возвращаться. Скажем, нераскрытый секрет, — он так и не добрался до Юга, не выяснил, кто таится за двойной линией Великого Болота, люди или иные существа, пришельцы со звезд или аборигены этого мира. Еще была Лидор… если куда и вернуться, так в древний замок бар Ригонов, к прекрасной златовласке… Да и старый целитель Арток бар Занкор, и верный Чос, и славный хайритский вождь Ильтар Тяжелая Рука тоже кое-что значили! Не хотелось отбыть восвояси, не повидавшись с ними… Наконец, был еще он сам — вернее, ладное, крепкое, молодое тело и лицо, в котором от Арраха Эльса бар Ригона оставалось уже совсем немногое. Если бы он мог забрать все это с собой! Если бы мог!

Одинцов шумно вздохнул, чувствуя влажную липкую испарину на коже. Под многометровым щитом скалы было не так жарко, как на Поверхности, но все-таки камень даже ночью оставался нагретым до двадцати семи-тридцати градусов. Днем температура еще повышалась, и от зловония и вечной духоты, царивших в пещере, было совсем невтерпеж. Гнусная клоака! Хуже, чем пустыни и тропические джунгли на любом из земных континентов!

За циновкой, загораживающей вход, послышалось осторожное сопенье, потом в каморку просунулась голова. Кто-то из молодых… подросток, которого Бур использует на посылках… как его — Квик, Квок, Квак? Одинцов не мог вспомнить его имя.

Квик-Квок-Квак, от великого почтения втянув носом воздух, хрипло произнес:

— Бур послал… Ты идти, смотреть мясо!

Придется идти смотреть мясо, то есть пленников. Как ни крути, он был третьим человеком среди айритского клана, занимая почетное место после Бура, вождя, и Касса, дряхлого колдуна. Но Касс, по большей части, только заговаривал раны, его уже не интересовали ни женщины, ни даже мясо, которое он не мог разжевать из-за отсутствия зубов.

Одинцов поднялся, застегнул на талии пояс с кинжалом, влез в плетенные из коры сандалии и направился к выходу. Квик-Квок-Квак, подобострастно изогнувшись, отвел циновку в сторону, затем потрусил следом — в качестве почетного сопровождения.

Пленники, десятков шесть, были уже построены на берегу у озера, между котлом и дровяным складом. Неведомо по какой причине, лишайник над этим местом люминесцировал сильнее всего, и хитрый Бур всегда разглядывал здесь новое пополнение, решая, кого в котел, кого в соплеменники. На этот раз немедленная смерть чужакам не грозила, ибо трупов после ночной битвы было предостаточно. Их уже разделывали в отдаленном углу огромной пещеры, и Одинцов старался не смотреть в ту сторону.

Почесывая волосатый живот, под которым свисал огромный пенис — не меньше, чем у носорога, как всегда казалось Одинцову при взгляде на этот чудовищной инструмент, — вождь неторопливо прохаживался вдоль шеренги пленных в сопровождении десятка воинов с дубинками. Ему надо было выбрать двенадцать самцов и пять самок, чтобы возместить потери в недавнем бою. Одинцов во время этой важной операции выполнял роль советника и ассистента.

Он подошел и встал рядом с вождем, возвышаясь над ним на целую голову. Бур повернулся к нему всем корпусом, мощные мышцы перекатились под клочковатой рыжей шкурой, когда вождь вытянул лапу в сторону шеренги.

— Ты смотреть, Од, смотреть хорошо! Вот это… это — не мясо! Это — хорошо! Это — сильный, толстый… Од хочет?

Отсутствие родов, спряжений и склонений в языке айритов делало речь вождя несколько путаной, что искупалось жестами. Одинцов проследил направление вытянутой руки Бура и мысленно охнул. Ему опять предлагали самку! Все правильно: крепкую толстую самку с грудями, свисавшими до пупа.

— Толстый, очень-очень толстый, — продолжал нахваливать свой товар Бур, и кончик его пениса дрогнул от вожделения. — Од и этот толстый — хорошо! — Он облизал пересохшие губы.

Одинцов отрицательно покачал головой:

— Нет. Бур и этот толстый — хорошо, очень хорошо! Бур — вождь, Бур — первый, Бур брать самый-самый толстый!

Бур огорченно вздохнул, подарив тем не менее толстой самке многообещающий взгляд.

— Другой? — вежливо поинтересовался он, поведя лапой вдоль шеренги, в которой было не меньше половины женщин. — Од хочет другой?

— Нет. Все самый толстый — Бур. Остальные — мясо.

Ему нелегко дались эти слова, хотя он ничего не мог изменить. Конечно, все остальные — в котел. Иного исхода не существовало.

— Од — хорошо? — сказал вождь с явно вопросительной интонацией. Нахмурив лоб, он построил более сложную фразу: — Од — здоров?

— Здоров, как окопная вошь! — подтвердил предмет его отеческих забот и, вырвав у ближайшего стража дубинку, переломил ее о колено. — Од здоровее орангутанга! Но это не значит, что он будет жрать обезьянье мясо и заваливать этих вонючих самок!

Бур, смущенный потоком незнакомых слов, произнесенных вдобавок на русском, почесал темя. Все-таки этот Од ненормальный! Не хочет самку! Правда, к нему, к вождю, проявляет полное почтение… Конечно, Бур выберет самок, половину руки… или даже больше… Мяса вдоволь, и можно прокормить еще пару-другую женщин…

Он мотнул головой, приглашая Одинцова проследовать вдоль строя.

— Бур, Од идти, смотреть дальше. Смотреть хорошо! Выбирать!

Два предводителя сделали несколько шагов, потом Бур остановился и ткнул кулаком в челюсть крепкого кривоногого парня.

— Это! — Затем он критически осмотрел соседа избранника, покачал головой и вдруг оживился — следующей стояла упитанная молодая самка. Вождь ткнул ее тоже. — Это? — Он вопросительно посмотрел на Одинцова.

— Это, это! — подтвердил его ассистент. Что ж, выглядели эти троги не хуже остальных.

Еще несколько шагов.

— Это, это, это, это! — Кулак вождя работал без перерыва. Одинцов вел подсчет.

Они подошли к концу шеренги.

— Это, это, эт…

— Хватит! — Одинцов положил ладонь на волосатое плечо. — Рука… половина руки… и два! — Свои вычисления он сопроводил наглядной демонстрацией: растопырил перед физиономией Бура пальцы обеих рук, потом — одной, потом показал еще два пальца.

Вождь в раздумье поскреб отвислую нижнюю губу.

— Два? — спросил он, в свою очередь показывая два пальца. — Два — толстый? Хорошо?

— Хорошо, — согласился Одинцов. Кто он такой, чтобы возражать вождю, если тому угодно увеличить свой гарем еще на пару самок? В конце концов, они хотя бы будут избавлены от котла!

Он сделал шаг вперед и увидел темные молящие глаза, странно живые и блестящие на неподвижном обезьяноподобном лице. Юноша, почти подросток… Коренастый, но крепкий и сильный, длинные руки с цепкими пальцами свешиваются едва ли не до колен, сквозь курчавый, еще редкий мех проглядывает коричневая кожа, губы довольно тонкие — для трогов, конечно. Но главное — взгляд! Этот парень хотел жить, в отличие от остальной толпы живого мяса, примирившегося со своей участью. Такое желание подразумевало и более тонкие чувства… во всяком случае, можно было надеяться, что они существуют.

Одинцов резко остановился и ткнул юношу кулаком в челюсть — точно так же, как Бур.

— Это!

Вождь, презрительно скривившись, оценил его выбор.

— Нет толстый! — вынес он вердикт. — Нет хорошо! Мясо!

— Это! — настойчиво повторил Одинцов, снова ткнув парня, на сей раз в ребра. — Это! Это — Од — хорошо!

— Од — хорошо? — Губа у Бура недоуменно отвисла. При слове «хорошо» мысли вождя работали в определенном направлении, а эротических изысков более цивилизованных обществ троги пока не ведали.

— Од — хочет — себе — второй! — пустился в объяснения Одинцов. Числительные играли важную роль в иерархии клана трогов. Первый означало главный, старший. Второй в определенных ситуациях, указывало на помощника, заместителя и вообще близкое к первому лицо. — Это — второй — Од! Второй — Од — хорошо!

Бур как будто понял. Что ж, у него, вождя, был свой помощник-посыльный, этот самый Квик-Квок-Квак. Значит, Оду тоже необходим парень… скажем, носить его оружие, мыть каменное блюдо и чесать пятки. Вот только…

Вождь снова оглядел юношу и с сомнением пробормотал:

— Нет толстый… Плохо… — Он поискал глазами в группе усыновленных счастливчиков и кивнул на самого рослого. — Вот этот — хорошо! Толстый! Руки — толстый, ноги — толстый, голова — толстый! Это — второй — Од! Хорошо?

— Нет! — Одинцов яростно сверкнул глазами, этот спор уже начинал ему надоедать. — Руки толстый — хорошо! Ноги толстый — хорошо! Голова толстый — плохо! Это, — он хлопнул своего избранника по макушке, — голова хорошо! Од хочет это!

Бур, собственно, не собирался пререкаться — тем более что в самом конце шеренги имелась парочка на удивление толстых и аппетитных самок. Вождь устремился к ним, небрежно махнув лапой в сторону темноглазого юноши:

— Хорошо! Это — Од — хорошо!

Одинцов ухватил парня за руку и выдернул из шеренги смертников. Тот широко раскрытыми глазами уставился на своего спасителя и господина. Приложив ладонь к груди, Одинцов назвал свое имя, стараясь говорить медленно и отчетливо:

— Я — Од. Од! Хо-зя-ин! Ты?..

— Мой звать Грид. Грид помогать тебе. Грид — твой второй! Грид — рядом, всегда! Грид — не мясо! Грид помогать Од!

Стараясь понять эту небывало длинную для трога речь, Одинцов не сразу сообразил, что слышит знакомые слова. То был невнятный, почти неразборчивый и исковерканный до невозможности, но несомненно айденский язык!

Глава 2

Баргузин

Генерал Шахов стоял у окна своего кабинета, хмурясь и глядя в парк. Ели и сосны были зелеными, но клены, березы и тополя уже оделись осенним золотом, точно напоминая, что время летит, а дело не двигается с места. Восемь месяцев прошло, как Одинцов погрузился в Зазеркалье, исчез, оставив в криотронном бункере свою изношенную плоть. Он был, без сомнения, живым, тело, хранившееся в гипотермии, не погибло, и, значит, на Той Стороне его не сожгли, не зарезали, не съели. Почему же он не возвращается?.. Это было загадкой, которую Сергей Борисович Шахов, руководитель баргузинского Проекта, разгадал уже давно. Не возвращается потому, что не хочет… Должно быть, в рай попал!

Мысль о рае преследовала его не первый день, перекликаясь с другими, не столь приятными соображениями. Что писать в отчете? Больше полугода он кормил обещаниями руководство в Москве и финансировавший исследования Фонд МТИ,[1] нанизывая расплывчатые фразы о большом успехе, кардинальном прорыве, о первом погружении в иную реальность, которое длится не секунды, но дни. Между тем дни складывались в недели, недели — в месяцы, а испытатель не возвращался, словно на Той Стороне попал к молочным рекам и кисельным берегам. Возможно, так оно и было.

Академик Виролайнен, сидевший вместе с Еленой Гурзо на диване, кашлянул, и Шахов обернулся. Научный глава Проекта и женщина-психолог выглядели торжественно: он — в темном костюме-тройке и при галстуке, подпиравшем морщинистую шею, она — в строгом платье и туфлях на высоком каблуке. Как-никак знаменательный день! — подумалось Шахову. Все же Виролайнен выполнил обещанное: монтаж дополнительных блоков к главной установке завершен, система проверена и готова к работе. Вспомнив, во что это обошлось, он ощутил легкое головокружение. В случае неудачи за эти средства не отчитаешься, а виноватым будет кто?.. Само собой, генерал Шахов! Тут же последуют оргвыводы: передать Проект в другие руки, а Шахова на пенсию. Скорее всего, Иваницкого пришлют, с тоской решил он, Иваницкий давно метит на его место.

— Не волнуйтесь, Сергей Борисович, — сказал Виролайнен, — все пройдет нормально. Вашу военную поговорку помните? Или голова в кустах, или грудь в крестах… На этот раз будут вам кресты!

— Хорошо бы не на кладбище, — буркнул Шахов и покосился на пустое кресло за своим столом. Казалось, призрак генерала Иваницкого уже примеряет к нему задницу, сверкая лампасами на форменных штанах.

— Установка в том режиме, в котором отправляли Одинцова, все параметры проверены, — заметил академик. — Где бы ни находился якорь, наш «ходок» окажется поблизости. Собственно, он оккупирует разум и тело того существа, что ближе всего к Одинцову. В расчетах я уверен, а протокол испытаний вы сами читали и подписали. Так что не вижу повода для волнений.

«Ходоками» в Проекте назывались испытатели, которых Виролайнен, открывший эффект ДС,[2] посылал в Зазеркалье или на Ту Сторону. Ни один «ходок» не продержался минуты в новых мирах, и поступившие от них сведения были отрывочными, неясными, не позволявшими произвести даже предварительный анализ. Никто не продержался, кроме Георгия Одинцова, и счет здесь шел не на минуты, часы или дни — на месяцы. Это позволяло рассматривать Одинцова как якорь, заброшенный в иную реальность, и отправлять к нему гостей. Во всяком случае, так утверждал Виролайнен, включивший в свою установку модуль наведения на цель.

Шахов, заставляя себя успокоиться, вызвал секретаршу, велел подать чаю с лимоном, затем подошел к столу и сел, выпихнув из кресла призрак Иваницкого. Запуск намечался вечером, шесть испытателей ждали приказа, и оставалось только выбрать самого крутого и надежного. Двое из спецподразделений ГРУ, десантник, морской пехотинец и два бойца из «альфы»… Все великолепно подготовлены, и Шахов послал бы любого, но у Гурзо имелись свои соображения.

Глотнув чая, генерал покосился на список. Первой шла фамилия Манжулы.

— Лейтенант Манжула, десантник, — произнес он. — Что скажете, Хейно Эмильевич? И вы, Елена Павловна?

Виролайнен пожал плечами и сделал красноречивый жест: мол, транспорт за мной, а остальное мне до лампочки. «Ходоки» не входили в сферу его интересов, он был человеком суровой советской закалки и рассматривал испытателей как расходный материал. Не один, так другой… Людей было много, а агрегат, переносивший их на Ту Сторону, являлся вещью уникальной и более ценной для Виролайнена, чем вся команда «ходоков».

— Манжула… — повторила психолог, затем вскинула взгляд к потолку и погрузилась в раздумья. — Рекомендация отрицательная. Не то чтобы глуповат, однако… Пожалуйста, следующего, Сергей Борисович.

— Капитан Реваз Бараташвили, ГРУ.

— Слишком горяч и неуравновешен. Не советую.

— Так вы всех похерите, милейшая Елена Павловна, — проворчал Шахов. — Бараташвили дважды погружался, причем с неплохими результатами. — Он включил компьютер и выбрал нужный файл. — Вот… Смел, решителен, упорен…

— Опрометчив и упрям, — возразила психолог. — Чего вы от меня хотите, Сергей Борисович? Толкового совета или…

— Ладно, ладно! — генерал махнул рукой. — Не будем спорить! Третьим идет Василий Шостак, лейтенант, тоже из ГРУ. Ваша оценка?

— Этот подходит, — коротко заметила Гурзо. — И Ртищев из «альфы» тоже. Он четвертый в вашем списке.

— Да. Еще один из «альфы», капитан Смирницкий. Последний — морпех Бабанин, старший лейтенант. Что скажете о них?

— Кандидатуры, равноценные Шостаку и Ртищеву, но все же рекомендую их отставить.

— То есть либо Шостак, либо Ртищев… — с задумчивым видом произнес генерал. — Но почему, Елена Павловна?

— Тот и другой — любимые ученики Одинцова. Может быть, «любимые» слишком сильно сказано, но он их отличал. Определенно отличал! Я полагаю, что с ними он будет говорить охотнее. Ведь он не… — женщина смолкла.

— Да? — поторопил ее Шахов.

— Будем откровенны, Сергей Борисович: Одинцов не хочет возвращаться. О причинах и мотивациях мы можем лишь гадать. Вдруг он попал в очень приятное место, случайно занял высокую позицию или оказался в обстоятельствах, что превалируют над памятью о нашем мире, над прежней его жизнью, над всем, что он оставил здесь. В такой ситуации он может отказаться от любых контактов… Во всяком случае, я этого не исключаю и потому советую послать людей, которым он благоволил.

— Разумно, — согласился Шахов. — Ваше мнение, Хейно Эмильевич?

— Посылайте любого, — проскрипел академик. — Я гарантирую доставку, а психология мне не интересна. Захочет он говорить с «ходоком» или нет — его дело, но наш гонец, попавший на Ту Сторону, что-то увидит и вернется с данными.

Лишь бы их хватило для отчета, подумал Шахов и, вытащив ручку, подчеркнул две фамилии. Ртищев или Шостак… Решено! Один из них уйдет сегодня вечером в Зазеркалье.

В рай?..

Глава 3

В зеленом потоке

— Хозяин! Хозяин! Скала!

Одинцов открыл глаза. Грид тряс его за плечо, показывая рукой вперед, где за облаками белесого тумана маячило нечто массивное, темное.

Мгновенно сдвинув дверцу кабины со своей стороны, он выставил наружу протянутое Гридом весло и начал грести изо всех сил, упираясь коленом в пульт. Брызги летели фонтаном, каждый раз, когда он погружал лопасть в воду, быстрое течение пыталось вырвать весло из рук. Сбоку раздался слабый шорох — молодой трог без напоминаний открыл вторую дверцу и, навалившись всем весом на грубо оструганную рукоять шеста, тормозил.

Скала приближалась, вырастая с каждой секундой. Неприятное место, совсем не похожее на галечный пляж Ай-Рита! Черные лоснящиеся камни в кружеве пены торчали из воды, образуя первую смертоносную линию укреплений. Над ними нависал мрачный утес, покрытый пятнами соли, изъеденный у основания стремительным потоком. Зеленовато-синие струи били и резали его, но он еще сопротивлялся — и будет бороться еще многие годы, пока в один прекрасный день, подточенный у самых гранитных корней, не рухнет в волны с оглушительным грохотом. Этот грядущий катаклизм мало волновал Одинцова, он старательно греб, пытаясь удержаться в той струе течения, которая огибала скалу на безопасном расстоянии.

Рев прибоя, набегавшего на берег, громом отдавался в ушах. Черные и серые клыки мелькнули в пятнадцати метрах от суденышка и торопливо умчались назад — они проскочили мимо острова секунд за тридцать.

— Чуть в Полночь не съехали, дружок! — сказал Одинцов на русском и, перейдя на айденский, похвалил: — А ты у меня молодец! Старательный парень!

Грид понял и расплылся в улыбке. В отличие от своих мохнатых соплеменников он умел улыбаться почти по-человечески.

Одинцов вытащил весло, швырнул его назад, за пилотское сиденье, и закрыл дверь. Грид старательно повторил все манипуляции с веслом. Кабина была полна пара, и климатизатор, расположенный где-то в хвостовой части, жалобно стонал и завывал. Иногда Одинцов с ужасом задумывался, хватит ли до конца пути энергии в аккумуляторах — или что там еще питало их драгоценный кондиционер? Шел уже третий день плавания, а суденышко преодолело всего пару тысяч километров — или чуть больше.

Правда, они путешествовали только днем. Ночью с воды скалы были почти незаметны за дымкой тумана, хотя Одинцов предусмотрительно отправился в путь, когда Баст, серебристый спутник Айдена, приближался к полнолунию. Еще в первые сутки, в светлое время, он уяснил — не без помощи Грида, — что возникающие по курсу островки нужно различать за километр, тогда, при умелом обращении с веслом, их удавалось обогнуть. Времени хватало лишь на сорок-пятьдесят яростных гребков, километр они проскакивали за минуту.

Грид оказался настоящим кладезем знаний по части навигации в Потоке. Теперь Одинцов благословлял то мгновение, когда вытащил его из шеренги пленников, ибо без этого парня вряд ли смог бы пережить первый день плавания. Солнце еще висело на локоть над горизонтом, а молодой трог уже начал присматриваться к возникающим впереди островкам, иногда даже высовываясь на секунду-другую из кабины и втягивая воздух широкими ноздрями. Одинцов быстро сообразил, что его спутник ищет удобную и надежную гавань, что-то наподобие бухточки с галечным пляжем на западной оконечности Ай-Рита. Таких островков попадалось немало, чуть ли не каждый пятый, но Грид браковал их один за другим. Наконец, издав протяжный возглас, он торопливо сунул в руки Одинцову весло. Тот повиновался и стал грести, полагаясь на инстинкт дикаря и оставив расспросы на потом.

Они благополучно пристали к крошечному островку, почти начисто разъеденному теплым соленым потоком. Однако камни его все еще торчали над водой на три-четыре метра, и между ними пряталась бухточка с отлогим, усеянным галькой дном. Юный трог и его хозяин вытянули флаер, ставший заурядной лодкой, за линию прибоя, потом отправились с копьями на рыбную ловлю.

Солнце садилось. Одинцов знал, что этот предзакатный час особенно ценился у трогов, как и начало рассвета. В эти минуты можно было находиться на Поверхности, а скупой солнечный свет все же был ярче сияния Баста и помогал рыбакам выслеживать добычу. Грид ловко обращался с копьем, и вскоре на плоской вершине гранитного обломка, раскаленного за день так, что нельзя было приложить руку, уже пеклись выпотрошенные тушки нескольких рыбин.

В эту ночь, и в следующую тоже, Одинцов вел долгие трудные беседы со своим «вторым». На Ай-Рите он прожил с Гридом восемь дней, дожидаясь подходящей фазы Баста, но узнал немногое. Все время занимала подготовка к побегу, которая велась с максимальной осторожностью, хотя Одинцов давно отучил местную публику совать нос в свои дела. Работы хватало. Он размонтировал и выбросил заднее сиденье в кабине флаера, чтобы освободить место для припасов, нашел шесть длинных дубинок и, обстругав кинжалом толстые комли, изготовил грубое подобие весел, наконец отобрал десяток прочных копий, рассчитывая, что они пригодятся в качестве шестов. Мешки из рыбьей кожи с запасом пресной воды, высушенным лишайником и вяленой рыбой довершили снаряжение путников, больше из пещерного мира брать было нечего — разве что лук со стрелами для Грида. Все это добро, включая мешок Одинцова, пришлось потихоньку перетаскивать во флаер. К счастью, Бур и его подданные, притомившись от обильных пиршеств, большую часть суток спали. В остальное время вождь ел или делал «хорошо» с новыми самками.

В одно прекрасное утро Одинцов с помощником не вернулись в айритские Пещеры. Дождавшись, пока последний из рыболовов скроется в темном отверстии тоннеля, они выложили дорожку из бревен от флаера к берегу и скатили по ней аппарат в воду. Весил он немного, однако остатки плотов, на которых прибыли соплеменники Грида, до сих пор не убранные, порядком облегчили труд.

После, на островке, удаленном от Ай-Рита на пятьсот километров, Одинцов учинил подробный допрос своему проводнику. Через пару часов выяснилось, что Грид невероятно сметлив и понятлив — по меркам трогов, разумеется. Он знал несколько сотен айденских слов — может быть, даже тысячу — и понимал вдвое больше. Этот поразительный факт вначале ошарашил Одинцова, но вскоре выяснилось, что его помощник родом с самых Верховьев, из тех краев у Западного океана, где берет начало Зеленый Поток. Его племя было гораздо более развитым, чем айритские троглодиты. Как поведал Грид, его клан произошел от смешения местных трогов с людьми, прибывшими с севера на большой лодке, случилось же это в незапамятные, почти легендарные времена — как подозревал Одинцов, лет сто или двести назад.

Но главное заключалось в том, что какие-то айденские мореходы сумели пробиться до самого экватора по водам Западного океана! Бар Занкор, мудрый целитель, рассказывал Одинцову о нескольких морских походах на Юг — конечно, пропавших без вести, — и теперь было ясно, чем закончился один из них. Видимо, айдениты не смогли вернуться и осели на островах Потока доживать жизнь среди мохнатых троглодитов. Возможно, они даже истребили мужчин какого-то местного племени и, не питая брезгливости к их женщинам, произвели расу метисов, к которой принадлежал Грид.

В его клане, многочисленном, плодовитом и занимавшем довольно крупный островок, не практиковали каннибализма. Из океана в Верховья Потока довольно часто попадала крупная рыба и еще какие-то гигантские существа, похожие, по описанию юноши, на морских змеев. Иногда их выбрасывало на берег, иногда они несколько дней пытались преодолеть течение под защитой острова и вернуться в океанский простор. Обессилев, эти горы мяса, жира и прочных костей становились легкой добычей.

Пищи, как правило, хватало всем. Случались, однако, и плохие годы, когда не удавалось поймать больших морских зверей, и тогда часть молодежи уходила вниз по Потоку в поисках нового дома. Такие экспедиции — без возврата, ибо никто не сумел бы выгрести против течения, — случались и в другие времена, уже не в силу необходимости, а из-за любопытства и тяги к странствиям. Как понял Одинцов, Верховья Потока были уже все заселены народом Грида, и молодежь продолжала двигаться на восток, вытесняя исконных трогов или смешиваясь с ними.

Далеко не везде путников встречали с оружием в руках. От побережья Западного океана на тысячу километров простиралась область, где пришельцы с Верховьев были желанными гостями. С ними менялись женщинами и охотно оставляли у себя их мужчин, иногда десяток-другой местных присоединялся к их каравану. Партия, с которой плыл Грид, состояла из метисов уже едва ли на десятую часть, и все они — если не считать нынешнего спутника Одинцова — пали в битве на айритской скале. Остальные были обычными трогами — может, чуть полюбопытней, чем сородичи Бура.

Из этих рассказов Одинцов уяснил одно: его угораздило шлепнуться в середину Потока, в самый людоедский, самый мерзкий край. А места дальше на восток были еще хуже, еще омерзительней.

На вторую ночь, поужинав опостылевшей рыбой, он продолжил расспросы. На этот раз его интересовала навигация. Они с Гридом могли плыть днем благодаря драгоценному климатизатору и чудесным свойствам корпуса их суденышка, не пропускавшего солнечной радиации. Но как же путешествовали примитивные мореплаватели Верховий?

Выяснилось, что они передвигались на своих плотах потихоньку, полегоньку, плыли лишь полтора-два часа в сутки, покрывая за переход от шестидесяти до ста километров. В принципе, за два месяца странники могли добраться от Западного до Южнокинтанского океана, но гораздо раньше они либо попадали в котел, либо оседали в более гостеприимных местах.

Очередной бросок совершался вечером, перед закатом солнца, и никто не мог предугадать, что встретит их в конце дороги. Путники могли вообще не обнаружить подходящего для высадки островка, и тогда их ожидало ночное плавание в неизведанных, полных опасностей водах. Троги, пещерные жители, хорошо видели в темноте, но даже они не сумели бы разглядеть сквозь туман внезапно появившуюся по курсу скалу. Видимо, многие плоты гибли именно таким образом, — Одинцов помнил, что иногда течение выносило на пляж Ай-Рита отдельные бревна.

Если находился подходящий остров, пришельцы высаживались и принимали бой либо начинали мирные переговоры. Существовала, однако, и третья возможность, о которой Одинцов уже знал: скала могла оказаться необитаемой. Это относилось к тем вершинам подводного хребта, в которых не было пещер, и каждый такой случай с равной вероятностью сулил путникам-трогам жизнь или смерть. Если на острове имелись глубокие ниши, трещины или хотя бы заполненные спокойной водой каналы между камнями, то, навалив сверху плоты на манер кровли, можно было пересидеть светлое время суток. Не каждый дотягивал до вечера, однако основная часть переселенцев выживала. Если же островок представлял собой голый монолитный утес, погибали все.

Вероятно, и троги, и соплеменники Грида обладали врожденным чутьем, помогавшим делать верный выбор. Большую роль здесь играло множество едва уловимых факторов, чуть заметных признаков, среди которых важнейшим являлся запах. По-видимому, таким образом Грид отличал обитаемые островки, хотя Одинцов не мог представить, что именно вынюхивает его спутник. Запах дыма? Смрад фекалий и человеческих тел? Как ухитрялся Грид учуять эти признаки жизни сквозь стену пара, на расстоянии нескольких сотен метров?

Однако он делал это и, учитывая, что они с Одинцовым представляли слишком незначительную боевую силу, выбирал необитаемые груды камня. Впрочем, даже обостренный инстинкт дикаря имел свои пределы. На шестую ночь, когда путники уже приближались к устью Зеленого Потока, Грид ошибся.

На закате они подплыли к двум почти одинаковым островкам, расположенным друг за другом на расстоянии километра. Поведение молодого трога вдруг стало неуверенным: он нюхал воздух и, морща лоб, всматривался в быстро надвигавшийся берег. Они еще могли свернуть и направиться ко второй скале, но с каждой секундой произвести такой маневр становилось все труднее. Наконец Грид решил возложить выбор на своего хозяина.

— Люди. — Он вытянул волосатую руку к темнеющим впереди утесам. — Там… там…

— На первом? На втором камне? — попытался уточнить Одинцов, знавший, что в словаре его спутника отсутствует слово «или».

— Первый… второй… Грид не знает… — В темных глазах плавала растерянность.

Островки расположены слишком близко, запахи смешиваются, догадался Одинцов. Возможно, обитаемы оба, возможно, только один. Из тактических соображений проверку надо было начинать с первого — тогда хотя бы оставался шанс сбежать на второй. Он уверенно вытянул руку в сторону каменистой отмели:

— Сюда! Плывем сюда!

Десяток мощных гребков, и волны выбросили флаер на галечный пляж. Одинцов осторожно высунул голову из-под прозрачного колпака и поглядел на запад — оранжевое солнце садилось в тучах. Хотя до заката было не меньше двух часов, можно, пожалуй, рискнуть и выйти наружу.

Грид не раздумывал. Он уже стоял на берегу, плотно, как учил хозяин, задвинув за собой дверцу. Юноша принюхивался, покачивая лохматой головой, и с каждой секундой его огромные губы кривились все сильнее и сильнее. Ошибка, понял Одинцов и, прихватив чель, без колебаний выбрался наружу.

— Люди? — спросил он, широким жестом обведя скалу.

— Люди, — с убитым видом подтвердил Грид и, подумав, добавил: — Много люди… плохой, очень плохой. Для этот люди хозяин, Грид — мясо…

— Надо убираться отсюда, — произнес Одинцов, чувствуя, как по его вискам, груди и спине струится пот. Висевшее низко над горизонтом солнце даже сквозь тучи палило немилосердно, но с востока, с океанских просторов, чуть заметно тянуло свежим ветерком — скорее намеком на ветерок, чем настоящим бризом.

Кивнув Гриду, он сунул оружие обратно в кабину и навалился справа на острое крыло аппарата. Его спутник пристроился с другой стороны, и суденышко, скрипя днищем по камням, поползло к линии прибоя. Их босые ноги погрузились в воду по щиколотку, затем — по колено, флаер закачался на волнах. Теперь надо было провести его метров тридцать вдоль берега спокойной бухточки и обогнуть мыс — там стремительное течение подхватит легкий корпус и помчит к другой скале. Главным в этой операции было вовремя залезть в кабину, но Одинцов давно разработал надежную страховку.

Когда они приблизились к монолитному камню, похожему на голову припавшего к воде пса, за левой щекой которого ревел Поток, Одинцов, толкавший аппарат со стороны берега, открыл дверцу и вытянул из-под сиденья веревку. Он обвязал ее вокруг пояса и перебросил второй конец Гриду — тот уже сдвинул секцию прозрачного фонаря со своей стороны. Вскоре они оба болтались на концах каната метров пяти длиной, протянутого через кабину, — это несколько снижало их подвижность, зато являлось полной гарантией того, что стремительный Поток не отбросит их от суденышка.

Набегавшее течение прижимало легкий флаер к скале, острый край стреловидного крыла царапал по камню, прямо по нижней челюсти гранитного пса. С усилием толкая вперед скользкий от влаги корпус, Одинцов пробирался у самого утеса, под низко нависшим козырьком — широким «собачьим носом». Грид пыхтел с другой стороны, там было глубже, и он шел по пояс в воде.

Вдруг они оба почувствовали, как быстрое течение, подхватив флаер, потащило его прочь от берега. Одинцов уцепился за высокий порожек, готовясь нырнуть под колпак. Грид, согнув колени, стоял с другой стороны, ухватившись левой рукой за спинку кресла и придерживая правой полуоткрытую дверь, — нижняя половина туловища трога уже была в кабине. Неожиданно он выпрямился, задрав голову вверх — видимо, хотел бросить последний взгляд на стремительно убегавший берег.

И в следующий миг стрела, чиркнув по верху кабины кремневым наконечником, вонзилась ему в шею.

Со сдавленным криком Грид покачнулся, схватив обеими руками древко, какое-то мгновенье тело его балансировало на пороге, готовое рухнуть в поток. Одинцов, сильно дернув веревку, втащил трога внутрь и одновременно сам перевалился в кабину. Резкая боль пронзила левую икру, — скосив глаза, он увидел, что из его ноги, пониже колена, тоже торчит стрела. Затем рой снарядов вспенил воду в нескольких метрах от суденышка, но через десять секунд широкая водная преграда легла между ним и лучниками.

Заскрипев зубами от боли, горечи и унижения, он погрозил берегу кулаком. Эти твари все-таки выследили их! Подобрались сверху, с макушки утеса, и пустили в ход луки и пращи! Как бы он хотел очутиться сейчас среди этого стада с клинками в руках! Злые бессильные слезы жгли глаза, из груди вырвалось глухое звериное рычание.

Через секунду он успокоился. Столь сильные эмоции являлись, несомненно, наследством Рахи, они приходили от его молодого крепкого тела, еще не знавшего ран, — во всяком случае, не в таком количестве, какое накопил Георгий Одинцов за четверть века службы и командировок в «горячие» точки. Но с Рахи было давно покончено, и его наследник, подтянув колени, уселся в кресло и начал спокойно взвешивать свои потери.

Первым делом он вырвал из ноги стрелу, стараясь не думать о чешуйках кремня, наверняка застрявших в ране. Затем Одинцов бросил взгляд вперед. Течение уже протащило их мимо второго островка, и километров на десять по курсу не маячило никаких препятствий. Значит, у него было как минимум минут пятнадцать.

Он развязал веревку на поясе, отрезал кинжалом небольшой кусок и быстро наложил жгут повыше раны, из которой толчками била кровь. Затем склонился над Гридом — тот, запрокинув голову, лежал в кресле.

Дела молодого трога были плохи. Безнадежны, если говорить начистоту. Стрела, попавшая в правую половину шеи, вроде бы не задела сонную артерию, но наполовину перерезала горло и проткнула мышечные ткани — кремневый наконечник вышел на два пальца под самым затылком. Возможно, в земной клинике сумели бы спасти ему жизнь, но Одинцов мог только продлить его агонию.

Тем не менее он срезал древко у самой кожи, потом, положив голову Грида себе на колено лицом вниз, сделал концом кинжала крестообразный надрез около кремневого острия и запустил пальцы в страшную рану. Юноша слабо дернулся, но сознание уже покинуло его. Одинцов нащупал закраину наконечника, сжал ее покрепче и резко дернул, протаскивая камень и дерево сквозь живую плоть. Грид захрипел, поток крови выплеснулся из сквозной раны.

Бормоча проклятья и стараясь зажать ладонью входное и выходное отверстия, Одинцов другой рукой отодрал длинный лоскут от своей набедренной повязки и начал заматывать им шею трога. Ткань сразу набухла кровью, потом кровотечение как будто приостановилось. Одинцов стащил с бедер остатки мокрой ткани, выжал ее и обмотал вокруг шеи Грида в пять или шесть слоев. Затем он достал из мешка свою рубаху, разорвал ее на бинты и занялся собственной ногой.

Ему надо было в ближайший час найти безопасное убежище, необитаемый островок, на котором можно отсидеться три-четыре дня. Он не сомневался, что Грид умрет — удивительно, как трог не погиб на месте! И он не питал иллюзий насчет своего ранения. Стрела пробила мягкую часть икры, не задев кость, не порвав связок, в другой ситуации он просто забинтовал бы эту дырку и позабыл о ней. Но сейчас его плоть ужалил кремневый наконечник, и Одинцов хорошо представлял все ужасающие последствия случившегося.

Троги никогда не пользовались отравленными стрелами, ибо в том не было нужды. Любая рана, нанесенная кремневым оружием — наконечником стрелы, копья или лезвием топора, — вскоре воспалялась из-за мельчайших каменных чешуек, отщепившихся при ударе и проникших в плоть. Дальнейшее было делом случая — либо живая ткань отторгала инородные тела и воспаление проходило, либо пораженное место начинало гноиться. Гангрена и смерть — тут не имелось других альтернатив!

Припомнив действия шамана Касса в подобных случаях, Одинцов разжевал сухой лишайник, размотал повязку на ноге и, морщась, затолкал жидкую кашицу поглубже в рану. Затем он снова туго забинтовал икру.

Прошел час. Грид тихо хрипел рядом, из-под многослойной повязки текли струйки крови, и таким же кровавым цветом наливались тучи на западе. Солнце садилось. Одинцов был теперь на сорок километров ближе к устью Зеленого Потока, и с каждой минутой гаснущего света его шансы на спасение падали. Он открыл дверцу, привстал и высунулся из кабины, стараясь не опираться на больную ногу. Так все-таки повыше… может, удастся разглядеть что-нибудь подходящее…

И он разглядел.

Впереди, уже совсем близко, горизонт словно заворачивался кверху ровной синевато-серой полосой. Эта кайма, озаренная алым светом заходящего солнца, тянулась налево и направо сколько хватало глаз, казалось, что она сливается с небом и уходит в бесконечность. Небесный купол опирался на нее, словно на нерушимое основание из сизой стали, и первые звезды робко поднимались над этим бескрайним, необъятным, замершим в безмолвном спокойствии и мощи монолитом.

Одинцов долго всматривался в горизонт, пока быстрое течение несло легкое суденышко — почти километр каждую минуту, — потом тяжело опустился на сиденье и бросил взгляд на Грида. Бедный парень! Не дожил до океана каких-то полутора часов!

Затем он погрузился в размышления. Пониже синей океанской ленты, символа простора и свободы, просматривалась россыпь черных точек — несомненно, скалистые островки в устье Потока. Левее от них, к северу, лежало нечто обширное, плоское и серое, — как подозревал Одинцов, песчаная или галечная отмель. Днем там не сыщешь защиты от солнца, но светлое время можно пересидеть во флаере, если не откажет кондиционер. Хуже, что на отмели наверняка нет пресной воды, но во время предыдущей стоянки им повезло — Грид разыскал маленький источник в глубине темной ниши, где они провели ночь. Четыре ведра из рыбьей кожи были полны — там литров двадцать, не меньше…

Грид разыскал… Грид больше ничего не разыщет. Бросив взгляд на покрытое кровью и смертным потом лицо своего спутника, Одинцов решительно передвинул его на свое место и, открыв правую дверцу, начал загребать веслом.

Через несколько минут он миновал острые черные зубцы утесов, оставив их правее. Скорость течения ощутимо упала — вероятно, основной поток слегка отклонялся к югу, огибая какую-то невидимую подводную возвышенность или иное препятствие. Быстро темнело, и надвигавшаяся серая полоса, которую он принял за отмель, стала совсем не видна на фоне налившегося чернотой моря. Это образование могло оказаться чем угодно — выступающим из океанских глубин каменным плато, необозримым полем водорослей или просто иллюзией. Но вскоре под днищем флаера скрипнул песок, волны протащили его еще немного, и аппарат встал. Поздравив себя со счастливым исходом, Одинцов вылез из кабины, — мокрый песок под голыми ступнями казался почти прохладным. Ему снова повезло. Жаль, что удачи не хватило на Грида…

Его сердце болезненно сжалось. Он вытащил молодого трога из кабины и устроил около фюзеляжа под коротким остроконечным крылом. Затем сам растянулся на песке, положив рядом мягкий пузырь с водой. Есть не хотелось, только пить. Одинцов чувствовал, как пульсирующий жар растекается в раненой ноге, поднимаясь все выше и выше. Ладно, до утра он доживет и сумеет забраться обратно под колпак, даже если его начнет трепать лихорадка. Главное, он выбрался из Потока, из гнусных пещер, пропитанных человеческой кровью, из этой душной мерзкой душегубки… Выбрался… выбрался… выбрался…

Теплый морской бриз овеял его лицо — может быть, то прилетел из далекой Хайры золотогривый нежный Майр, чтобы подбодрить и утешить странника. Одинцов спал, что-то шепча иногда потрескавшимися губами.

* * *

— Георгий… Георгий Леонидович… — хриплые полустоны-полурыдания пробудили его. Он приподнялся, хватая горячий воздух запекшимся ртом. В висках гремел набат, нога распухла, как бревно, а сердце судорожными толчками гнало кровь, и вместе с ней лихорадочный жар растекался по телу. Одинцов стиснул руками виски. Кажется, кто-то звал его? Во сне или наяву? Или звук его имени, которого в этом мире не знал никто, являлся порождением горячечного бреда?

— Георгий… Георгий Леонидович…

Снова! Одинцов ошеломленно завертел головой, и это движение отдалось болью во всем теле. Он бросил взгляд вверх: Баст, круглый, серебристый, сияющий, висел над самым горизонтом, знаменуя конец ночи, диск айденской луны двоился перед глазами, окруженный бешеным хороводом звезд.

Лихорадка! У него, несомненно, лихорадка! Рана начала воспаляться!

Рука Одинцова скользнула к раненой ноге. Даже под повязкой чувствовалось, как она горяча. Надо очистить рану, промыть пресной водой и приложить новую порцию зелья… если оно поможет… Его дрожащие пальцы не могли справиться с завязками бинта, заскорузлого от крови.

— Больно… Горло… шея… Георгий Леонидович, что со мной?

Горло? Шея? Мгновенно видение пробитой стрелой шеи Грида возникло перед ним. Волоча ногу, тяжелую, как колода, он пополз к флаеру.

Грид по-прежнему лежал на спине, под крылом аппарата. Замотанная тканью шея превращала его голову в какой-то выпуклый нарост, торчавший прямо из плеч. Свет луны падал ему в лицо, и Одинцов увидел широко раскрытые темные глаза, в которых плескался океан муки и отчаяния. И что-то еще… Недоумение? Упорство, с которым он пытался преодолеть страх? Но как бы то ни было, юный трог еще не умер. Он продолжал жить. Поразительно, но в этом не приходилось сомневаться! Кажется, он что-то сказал?

— Георгий Леонидович… полковник, где вы? Я ничего не вижу… отзовитесь…

Георгий Леонидович! Полковник! Он бредит? Кто мог назвать его полковником — здесь, в ином измерении, в самом гиблом месте этой планеты?

Черные губы Грида шевельнулись, и Одинцов вдруг с ошеломляющей ясностью понял, что не спит, не бредит и не является жертвой звуковой галлюцинации, порожденной горячкой. Этот трог — полуживотное-получеловек, дикарь, обитавший в подземном мире, всю жизнь прятавшийся от яростного экваториального солнца Айдена, звал его земным именем! И как звал! Молил, хрипел, мучительно выталкивая звуки из пересохшей глотки…

Протянув руку, Одинцов нашарил мягкую поверхность мешка с водой и наклонил его над подбородком трога. Струя прозрачной жидкости хлынула в черный провал рта, Грид мучительно закашлялся, потом глотнул — раз, другой… Судорога передернула его заросшее коротким рыжеватым волосом лицо.

— Так… хорошо… — Голос был тихим, но сейчас в нем чувствовалось спокойствие и какая-то сдержанная сила. Неожиданно Одинцов понял, что слышит русскую речь. Он прижал мокрую ладонь к пылающему лбу, несмотря на жар и лихорадочное возбуждение, он находился в трезвом рассудке. Кажется, перед ним оборотень — такой же, как он сам! Кто-то из «ходоков»-испытателей? Ну, не повезло парню! Попал в тело пещерного троглодита, да еще полумертвого!

— Полковник, это я, Ртищев… Отзовитесь! Я знаю, чувствую… вы где-то рядом… Эта вода… Спасибо…

Память Одинцова ожила. Тренировочный зал в Баргузине, блеск снега за окном, блеск сабель на помосте и молодой лейтенант, упрямо называвший его полковником… Ртищев! Любимый ученик! Как он тут оказался? Не в Айдене вообще, а здесь, на острове у Зеленого Потока?

Одинцов коснулся щеки Грида… Нет, уже не Грида! Костя Ртищев лежал перед ним на песке под холодным светом Баста — и умирал!

— Костя, Я здесь. Чувствуешь мою руку? Слышишь меня?

— Слышу… слышу, Георгий Леонидович… Но темнота… не вижу ничего… и ничего не чувствую, кроме боли… — Теперь в его хриплом голосе была заметна неподдельная радость. — Я пришел за вами… следом за вами… Шахов сказал… попали в беду… надо выручить… я согласился…

Горло у Одинцова перехватило, на глаза навернулись слезы. Через неведомую бездну пространства и времени ученик пришел за своим учителем!

Костя торопливо продолжал говорить. В пробитом горле булькало и свистело.

— Вы не вернулись… так долго, и не вернулись… В Баргузине не знают, что думать. Виролайнен… он пытался много раз… пытался дотянуться до вас, помочь… безрезультатно… Что… что случилось?

— Почему он переслал тебя в это тело? — вопросом на вопрос ответил Одинцов. — В тело умирающего?

— Умирающего? А! Тогда понятно… Я испытал шок и чуть не соскользнул… чуть не ушел отсюда… Но Виролайнен… он был уверен, что я окажусь где-то рядом с вами… надо было лишь позвать… — На мгновение Ртищев смолк, то ли размышляя, то ли собираясь с силами. — Боль… Я вытерплю, Георгий Леонидович, вытерплю. Главное, мы можем поговорить, пока этот человек жив… Только боль… такая боль… Воды…

Одинцов снова наклонил край кожаного мешка над его губами. Костя глотнул.

— Боль ничего не значит… ничего… Я вернусь… вернусь в свое настоящее тело, и боли не будет… — Он шептал и шептал, словно читая заклинания. — Нужно, чтобы вы знали… У Виролайнена теперь есть способ… способ послать испытателя туда, где вы… в тело ближайшего человека… вы — как якорь в этом мире… — Ртищев сглотнул. — Ведь этот мир… огромный мир… похожий на Землю… Так, Георгий Леонидович?

«Ну и умелец Виролайнен! — мелькнуло у Одинцова в голове. — Своего добьется, не мытьем, так катаньем!»

На губах Ртищева, на обезьяньем лице Грида, блуждала странная улыбка.

— Огромный… мир… — медленно повторил он, уставившись незрячими глазами в нависающее над ним крыло.

— Да, Костя. Этот мир огромен, не меньше Земли, и полон чудес. Жаль, что ты его не видишь. Все тут есть — то, что у нас было, и, возможно, то, что будет.

— Полон чудес… Поэтому вы не хотите возвращаться?

— Нет, не только поэтому. Во всяком случае, чудеса не главное. Я отправился сюда на пять минут, а пробыл восемь месяцев… Теперь у меня есть тут дела, есть близкие люди, и я не могу их покинуть. Не могу и не хочу. — Подумав о раненой ноге, о пожаре, что бушевал в его крови, Одинцов добавил: — Может быть, я вернусь… вернусь, если не будет иного выхода… если так сложатся обстоятельства…

— Понимаю, — прохрипел Ртищев, — я понимаю, Георгий Леонидович. Но что мне сказать генералу? Что сказать Виролайнену?

— Скажи, пусть оставят меня в покое, — твердо произнес Одинцов. — Пусть не мешают! Я нахожусь в отличном теле, в здравом уме и твердой памяти. И я могу вернуться без их помощи — в любой момент, когда сочту необходимым!

— Передам… я передам, что вы… — Тело Грида мучительно изогнулось, и из горла хлынул поток темной крови. — Боль… какая боль… — невнятно пробормотал Ртищев. — Но я постараюсь еще выдержать… постараюсь… — Вдруг на его лице появилось тревожное выражение, странно исказившее грубые черты трога. — Георгий Леонидович… полковник… Почему… умирает… этот… человек? Был… бой?.. Вы… Вы в порядке?

— Случилась мелкая стычка, и моему напарнику не повезло, — голос Одинцова был ровен и спокоен. — Но я в порядке, в полном порядке, а вот о тебе этого не скажешь. Ты должен уйти, Костя. Если ты умрешь… если умрет тело твоего носителя, твоя гибель тоже неизбежна. Ты ведь знаешь, что случилось с Черновым и другими ребятами.

— Знаю… знаю и сейчас уйду. Но так хотелось бы взглянуть… увидеть этот мир… хотя бы раз… хотя бы на мгновение…

Преодолевая собственную немощь, Одинцов схватил за плечи легкое тело трога, вытащил из-под крыла и положил его голову себе на колени.

— Смотри, Костя! Смотри же! Постарайся разглядеть! — Он говорил торопливо, поглаживая ладонями мохнатую голову, словно передавая умирающему часть своей жизненной силы. — Над нами черно-фиолетовое небо и звезды, тысячи ярких звезд! Луна… Огромная, серебристая, больше, чем у нас! Она стоит над самым горизонтом… над океаном… таким океаном, какого нет на Земле! И завтра я поплыву туда… Ты видишь?..

— Да, полковник… — Черные губы дрогнули в улыбке. — Я вижу, вижу… Спасибо вам… Я… я ухожу.

Внезапно он напрягся, что-то зашептал, и через секунду поникшая голова скатилась с колен Одинцова. Наклонившись, тот посмотрел на мертвеца и быстрым движением ладони опустил веки на незрячие глаза. Потом пробормотал:

— Просто… как просто! Погрузился, вынырнул… Здесь, и через мгновение — Там…

Глава 4

Баргузин

Запись, надиктованную Ртищевым, они прослушали трижды в полной тишине. Гурзо допрашивала его под гипнозом, и лейтенант воспроизвел события с документальной точностью: свои слова и ощущения, слова Одинцова, плеск воды, ночной пейзаж, звездное небо, океан, луна… Поразительная история! Пожалуй, не Одинцова, а Ртищева нужно считать первопроходцем, думал Шахов, ведь он не только отправился Туда, но и вернулся Обратно. Любое погружение имело смысл, если возвратившийся мог что-то рассказать, и сейчас рассказчиком был Ртищев. Не Одинцов. Одинцов мог вернуться, но, как подозревалось прежде, не хотел. Даже потребовал, чтобы его оставили в покое.

Протянув руку, генерал выключил магнитофон. Потом произнес:

— Не повезло лейтенанту. Очутиться в теле умирающего… Вы, Хейно Эмильевич, могли бы что-то получше подобрать!

Старый академик раздраженно фыркнул:

— Я ничего не подбираю! Я объяснял вам десять раз свою методику! Испытатель переносится в тело существа, дистанционно близкого к Одинцову… самого близкого! А в данном случае при Одинцове единственный спутник, и торчат они на каком-то островке посреди океана… Хорошо еще, что подвернулся этот тип!

Гурзо примирительно коснулась запястья старика:

— Хейно Эмильевич, Сергей Борисович, не будем спорить. Думаю, нам повезло, что кто-то оказался рядом с Одинцовым. Мы ведь не знали, в каких он находится обстоятельствах.

— И теперь знаем немногим больше, — с недовольным видом заметил Шахов. — Информатор почти покойник, время плохое — ночь, темнота, и боль мешает восприятию… Мало сведений, очень мало!

— Ну, не скажите! — возразила психолог и принялась копаться в лежавшей на коленях папке. — Выслушав Ртищева в первый раз, я составила перечни… где же они?.. а, вот!.. списки известного и неизвестного. Первый довольно обширен.

— И что там у вас в начале? — полюбопытствовал Виролайнен.

— То, что Одинцов на землеподобной планете. Помните, что он сказал? Этот мир огромен, не меньше Земли, и полон чудес… Я считаю, что это самая важная информация.

— Неверно. От психолога я ожидал бы большего, — усмехнулся Виролайнен. — Самое важное то, что носитель — человек. Не какой-то монстр, не чудовище, а существо, подобное нам. Хоть Ртищев в темноте его не разглядел, но оба они, без сомнения, люди. Не так ли, Елена Павловна?

Гурзо обиженно поджала губы:

— Человек… конечно, человек! Это само собой разумеется.

— Отнюдь! Мы знаем, что во время прошлых посещений Той Стороны — очень кратких, замечу — встречались странные создания. Они вмещали разум испытателя, но к гуманоидам не относились. Взять хотя бы случай с Бабаниным — трехпалые руки, покрытые чешуей… Так что нам сильно повезло! И Одинцову, конечно, тоже.

— Вы правы, — подумав, согласилась психолог. — Мое упущение! Я как-то не сообразила… я…

— Ладно, Елена Павловна, не надо каяться, — вымолвил Шахов. — Что там у вас еще?

— Океан, луна, звездное небо. Ртищев считает, что это тропики, и значит, на планете есть места с теплым или жарким климатом. Он не разглядел растительности, но что-то там, наверное, имеется. Трава, кусты, деревья…

— Кокосовые пальмы, — мечтательно произнес Шахов. — Бананы, ананасы, финики… тропический рай…

— Это ваши домыслы, генерал, — буркнул Виролайнен. — А я вот хотел бы знать, как Одинцов в эти края добрался. На корабле, на баркасе, на летательном судне? Что Ртищев говорит по этому поводу?

— Он, возможно, находился рядом с транспортным средством. Что-то большое и темное закрывало небо, пока Одинцов его не вытащил… Но разглядеть этот аппарат ему не удалось.

— Аппарат? Может быть, простая лодка?

— Может быть, — вздохнула Гурзо. — В моем перечне неизвестного уровень технологии стоит за номером один. По этому поводу нет никаких соображений. Ртищев даже не понял, чем его ранили — пулей, копьем, палкой или камнем. Страшная боль в области шеи, кровотечение из сонной артерии… Это все.

— Не все, — возразил Виролайнен. — Одинцов сказал: случилась мелкая стычка, и моему напарнику не повезло. Значит, этот мир не без конфликтов, и разрешаются они жестоким способом. Я бы сказал, варварским и примитивным!

— Как будто у нас иначе, — заметила Гурзо. — Но я имела в виду не сам конфликт, а ощущения Ртищева. Он не знает, чем его ранили… то есть не его, а человека-носителя. Был ли это бластер, автомат или холодное оружие… Повторю еще раз: уровень технологии мы не представляем.

Они заспорили, обсуждая каждое слово, каждую деталь и мелочь, но речи их скользили мимо сознания Шахова. По крупному счету он был доволен: хоть информации немного, но хватит на пару отчетов, а там… там можно послать второго гонца и уточнить диспозицию. Правда, не сразу, не сразу. Одинцов сообщил, что отправляется в путь, и лучше дождаться, пока он доплывет до цели, до большой земли, до города или хотя бы селения. Когда это будет? Возможно, через месяц или два, и раньше не стоит его беспокоить. Не стоит раздражать! Пусть он решил не возвращаться, но так ли, иначе, он — ценнейший источник информации, и судьба Проекта зависит от него.

«Ртищева он принял, — подумалось Шахову. — А меня? Захочет ли он говорить со мной?..»

Вопрос остался без ответа, но способ получить его был ясен.

Глава 5

Остров

Утром Одинцов не отправился в океан, как обещал накануне своему любимому ученику. Рана на ноге воспалилась, тело горело от жара, и он понял, что дела его плохи. Весь день пришлось лежать в кресле под спасительным колпаком, то прислушиваясь к ровному мерному гудению климатизатора, то впадая в забытье. Солнце огромным оранжевым диском медленно всплывало и опускалось в вышине, безоблачные небеса сияли голубизной, вокруг расстилался золотой песок, из которого кое-где торчали окатанные водой валуны. Одинцов пил горьковатую затхлую воду — три глотка в час — и ничего не ел. Он чувствовал страшную слабость. Он не мог ни о чем думать — даже о фантастическом происшествии прошлой ночи.

К вечеру ему стало еще хуже. Размотав бинт, он промыл рану, экономно расходуя свой скудный запас пресной воды, приложил к ней новую порцию жвачки из лишайника и снова перевязал. Затем погрузился в странный полусон-полубред, перед ним длинной чередой проходили видения, картины прошлого плыли перед глазами, то ужасая, то маня, то словно издеваясь над его бессилием.

Ему казалось, что он окружен табуном шестиногов, вороных тархов с огненными глазами. Звери не приближались к нему, в полной тишине они медленно и плавно, будто танцуя, кружили бесконечной чередой на расстоянии нескольких шагов. Их гривы развевались на ветру, огромные рогатые головы мерно колыхались вверх-вниз, мышцы перекатывались под эбеновыми шкурами. На черных, лоснящихся угольным блеском спинах, свесив ноги на одну сторону, сидели обнаженные женщины. Их молочно-белые и смугло-золотистые тела резко контрастировали с темным, как зимняя ночь, фоном — бесконечной круговертью гигантских животных. Казалось, он попал на какой-то нескончаемый парад манекенщиц, демонстрировавших не модные одежды, а самый прекрасный, самый соблазнительный наряд, каким природа одарила женщину, — собственное нагое естество.

Сверкали стройные бедра и округлые колени, покачивались груди — то соблазнительно-полные, то маленькие и твердые, как недозревшие яблоки, расцветали соски — тепло-коричневые, розовые, золотистые, взгляды манили к себе, губы улыбались, волосы, то светлые, как лен, то огненно-рыжие, каштановые, черные, волнами спадали на хрупкие плечи, локоны змейками вились меж грудей. Женщины плыли нескончаемой чередой, и Одинцов стал узнавать их, хоть имена вспоминались не сразу, а некоторых он вспомнить вообще не смог. Черноволосая пылкая Макарена, его подруга в Никарагуа, гибкая Зия, смуглая ксамитка Р'гади, Лидор в облаке пышных волос, горевших вокруг лица огненной орифламмой, вьетнамка Эу Ко с золотистой кожей, своенравная Тростинка, дочь Альса из Дома Осс, так похожая на Светлану, его первую жену, а вот и сама Светлана и с ней вторая супруга, Ольга, сидят на тархе и манят к себе нежными руками, обещая покой и забвение.

Внезапно он услыхал стихи. Кто декламировал их? Светлана? Она любила поэзию…

Далеко-далеко,

В том краю,

Где нет места печали,

Тихо лодка плывет.

Я от берега снова отчалил…

Далеко-далеко

Продолжается жизнь,

Начинается день,

Я там был бы —

Далеко-далеко,

Если б смог долететь…

Одинцов пошевелился, застонал — и голос смолк, круг черных тархов внезапно распался. Теперь он сидел в кабинете Шахова, своего начальника и сослуживца. Шахов, в генеральской форме, навис над ним точно каменная глыба и, дергая за воротник, допрашивал: «Это что же получается, Георгий?.. Решил не возвращаться?.. Долг и родину забыл? А родина тебе ведь все дала, и погоны твои, и чин, и ордена, и пенсию!» — «Я их кровью заработал», — хотел возразить Одинцов, но фигура генерала словно растроилась, и две ее части начали меняться, преобразовываться, так что спустя недолгое время явились в кабинете, кроме генерала, старый Виролайнен и психолог Елена Гурзо. Она погрозила Одинцову пальцем и, повернувшись к Шахову, произнесла: «Зря стараетесь, Сергей Борисович! Вам его не вытащить оттуда! Сгинет! Заживо сгниет! У него ведь начинается гангрена! И никаких лекарств… ни лекарств, ни медицинской помощи…»

Но Виролайнен, глядя прямо в глаза Одинцову, принялся вещать, спокойно и неторопливо, точно лекцию читал: «Вы ошибаетесь, Елена Павловна, есть у него лекарство, есть. В составе радиации подавляющего большинства светил можно выделить ультрафиолетовую компоненту, влияние которой на живые организмы нельзя расценить однозначно. С одной стороны, она губительно воздействует на органические ткани, активизируя их деструкцию и необратимый распад. С другой — под влиянием ультрафиолета хромосомы и другие генные структуры, ответственные за воспроизводство клеток, начинают активно мутировать. Существует мнение, что именно такая трансформация привела к возникновению жизни на Земле — в частности, разумной жизни. Следует также отметить, — тут старый академик вроде бы подмигнул Одинцову, — что воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям. Вот почему в современной медицинской практике…»

Голос Виролайнена удалялся, замирал, стол в генеральском кабинете отъехал куда-то вбок, оставляя за собой полосу золотого песка. Стены комнаты раздались и начали таять, за ними серело небо с редкими звездами.

Одинцов открыл глаза. Приближался рассвет. Яркие точечки на небосводе исчезали одна за другой, луны скрылись, облака на востоке порозовели. В воздухе, сравнительно прохладном — не больше тридцати пяти, — носились огромные птицы с длинными клювами и сизым оперением, их пронзительные резкие крики вывели его из забытья.

Птицы! Подумать только, птицы — в устье Зеленого Потока! Где же они прячутся днем?

Он пошевелил левой ступней, и горячая волна боли прошла от колена к бедру и выше, через все тело, отдавшись под черепом взрывом гранаты. Стиснув зубы, Одинцов подавил стон. Нет, он не умрет на этом пустынном островке от ничтожной раны! Сейчас он даже не думал о том, что Георгий Одинцов, инструктор баргузинского Проекта, в принципе, не может умереть. Его настоящее тело — там, на Земле, — хранится в прочном саркофаге, в гипотермии, под наблюдением медиков. Достаточно ввести себя в легкий транс и пожелать вернуться…

Нет, такой исход его не устраивал. Помимо привязанностей, тайн и плоти Арраха бар Ригона, всего, что держало Одинцова здесь, бегство стало бы поражением. Он не признавал поражений — во всяком случае, сражался до конца.

Первый солнечный луч скользнул над морем, невольно обратив его мысли к недавнему сновидению, не столь сумбурному, как остальные. «Воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям. Вот почему в современной медицинской практике…» Внезапно Одинцов поймал себя на том, что повторяет слова академика, будто читает невидимую книгу. Он приподнялся, всматриваясь в край солнечного диска, торжественно всходившего на горизонте под аккомпанемент птичьих криков.

«Ну и умелец Виролайнен!» — подумал он снова, как в тот раз, когда опознал Ртищева в теле Грида. Но был ли Виролайнен истинной причиной? Возможно, его подсознание само подсказало путь к спасению? Но даже если так, обличье Виролайнена выбрано не даром: народ в России доверяет академикам. За годы советской власти это стало инстинктивной реакцией.

Одинцов нашел в себе силы ухмыльнуться и выбрался из флаера. За ближайшие полчаса, передвигаясь ползком со скоростью улитки, он сумел подтащить к машине несколько плоских камней. Сложив из них нечто вроде помоста вровень с порогом, он содрал бинт, промыл посиневшую, сочившуюся кровью и гноем рану, потом залез внутрь, выставив ногу на солнце. Колено, щиколотку и стопу он заботливо прикрыл крупной галькой, оставив под облучением только раздувшуюся сизую опухоль размером в две ладони.

Первый сеанс продолжался десять минут — Одинцов отсчитывал время по глубоким равномерным вдохам. Затем, на протяжении дня, он еще пять раз повторял процедуру, не перебинтовывая рану вновь, а все время держа ее открытой. Видимого улучшения не произошло, однако он знал, что говорить об успехе или неудаче рано. Его по-прежнему мучила лихорадка, он ничего не ел, но наполовину осушил второе кожаное ведро с водой. Она уже имела отвратительный привкус, но все же это было лучше, чем ничего.

Ночь прошла относительно спокойно. К своему изумлению, под утро Одинцов ощутил голод. На ощупь нашарив мешок с сушеной рыбой, он съел несколько кусков и стал с нетерпением ждать рассвета.

Взошло солнце, и в первых его лучах он с нетерпением осмотрел свою рану. Опухоль явно уменьшилась и побледнела, края разреза сошлись, сочившаяся сукровица стала более прозрачной, почти без гноя. Вероятно, вся или почти вся микроскопическая каменная крошка вышла вместе с кровью и гноем за ночь — на полу кабины, около своей стопы, Одинцов увидел порядочную лужицу мутной жидкости в кровяных разводах.

Весь день он продолжал лечение, ограничиваясь на этот раз пятиминутными сеансами и с радостью чувствуя, как отступает лихорадка. Он несколько раз поел — без жадности, понемногу, тщательно пережевывая опостылевшую рыбу, — и почти прикончил мешок с водой. У него оставалось еще две полные кожаные емкости, всего литров десять.

На следующее утро, перед рассветом, Одинцов выполз из кабины и рискнул ступить на больную ногу. Боли уже не чувствовалось, рана начала рубцеваться, но горячка сильно ослабила его. Тем не менее он вытащил свой хайритский арбалет, с трудом натянул пружину и вставил короткую стальную стрелу. Затем, опираясь на копье — одно из тех, что были захвачены в пещерах Ай-Рита, — он отошел метров на пятьдесят от флаера, разложил на плоском камне скудные остатки рыбы и сам улегся на спину с арбалетом под правой рукой.

Ему хотелось мяса. Теперь, когда жар и боль отступили, он ощущал страшный голод и знал, что рыбой его не утолить. Птицы, которые в предрассветный час носились над океаном, явно были рыболовами и вряд ли когда-нибудь видели человека. Одинцов рассудил, что они должны клюнуть на одну из приманок — либо на сушеную рыбу, либо на него самого. Правда, к останкам Грида они не приближались — но, может, их пугал флаер? Одинцов лежал, старательно изображая труп, и молился о ниспослании удачи то светлому Айдену, то богине Ирассе, то Найделу, третьему из Семи Ветров Хайры, покровителю охотников.

И кто-то из них — или все вместе — снизошел к нему. Захлопали могучие крылья, и большая клювастая птица ринулась к камню. Человек ее явно не интересовал, она нацелилась на рыбу.

Одинцов, не пытаясь подняться, вскинул арбалет и с шести шагов послал стрелу в грудь сизого рыболова. Выстрел был точен — птица рухнула вниз, забилась в туче песка и перьев, издавая протяжные стоны. Подскочив к ней, удачливый охотник мгновенно свернул длинную шею и потащил тяжелую тушку к машине — он не хотел распугивать остальную стаю.

Этот «альбатрос» — так, за неимением лучшего, он назвал сизого летуна — весил килограммов двенадцать. Выпотрошив и разделав птицу, Одинцов закопал перья и внутренности в песок, нарезал мясо полосками и, посолив, положил вялиться на плоском валуне. Недостатка в соли он не испытывал — многие скалы в Потоке были покрыты белесыми горько-солеными отложениями, так что они с Гридом смогли сделать изрядный запас.

На завтрак он оставил ногу весом в килограмм, в два раза больше индюшачьей. Ему пришлось пожертвовать древком одного копья — другого топлива, кроме весел, в его распоряжении не было, — но когда птица поджарилась над крошечным костром, успех превзошел все ожидания. Вцепившись зубами в вожделенный кусок, Одинцов рвал полусырое, пахнущее рыбой мясо и глотал, почти не пережевывая. Ни одно заведение в Москве, Новосибирске или Ханое, не говоря уж про Анголу и Афган, не могло похвастать таким блюдом! Он съел все, разгрыз кости и высосал мозг, потом забрался в кабину, бросил осоловелый взгляд на поднимавшееся солнце и уснул.

Одинцов пробыл на песчаном островке еще десять дней, набираясь сил перед долгим путешествием. Охота была удачной: он подбил полдюжины птиц, насушил мяса и добыл немного рыбы по способу трогов — бродя с копьем в руке по отмели. Но главной охотничьей удачей стали черепахи.

Эти создания с удлиненным выпуклым панцирем действительно очень походили на земных слоновых черепах. Правда, ноги у них были подлиннее, и бегали они весьма резво — но не резвей оголодавшего путника. Хотя он еще прихрамывал, эти морские обитатели не могли конкурировать с ним на суше. Обнаружив их ночью на другой стороне своего островка, Одинцов потихоньку вернулся за челем, отсек со стороны моря полсотни неосторожных черепах и устроил славное побоище.

Словно для того, чтобы облегчить ему эту задачу, черепахи мчались к воде, выставив из-под панцирей головки на длинных змеиных шеях, которые он перерубал одним ударом. Спустя десять минут он стал обладателем горы мяса, а еще через двадцать — нескольких сотен крупных, с кулак величиной, яиц, которые зрели в теплом песке. Наверно, он перебил бы всех черепах, которые вылезли на отмель, но ночной полумрак позволил стаду скрыться. Эти твари, вероятно, были умны, так как больше на берегу не появлялись.

Оценив положение Баста, Одинцов прикинул, что в его распоряжении часа четыре. До самого восхода он разделывал туши, резал и солил мясо, выскребал панцири — перевернутые, они походили на удлиненные тазы, способные вместить литров двадцать жидкости, и тоже были ценной добычей. Он сложил в них яйца и, оттащив к самому берегу, закопал в мокрый песок, потом отправился в кабину, под защиту колпака.

Ему предстояло справиться еще с одной проблемой. Запасы пресной воды иссякали, и сколько он ни углублялся в почву, выбрав место посередине отмели, в яме неизменно скапливалась соленая морская влага. Здесь явно не имелось подземных ключей, как на скалистых, изрезанных пещерами островках Зеленого Потока, и Одинцов уже представлял, как умирает от жажды посреди подаренного судьбой мясного изобилия.

Он отстирал в море заскорузлые от крови бинты, свои и Грида, потом развесил их на веревке, натянутой меж двух копий над самой водой у берега. Ночью с океанской поверхности поднимался туман, и к утру тряпки были влажными. Одинцов отжал их и снова повторил процедуру, на третий раз он получил несколько глотков солоноватой воды. Этого хватило для утренней трапезы, не более, — он понял, что накопить солидный запас таким путем не удастся.

Если бы удалось охладить этот пар, который вечно висел над океанской поверхностью! Здесь, на экваторе, солнце работало как гигантская опреснительная установка, но чтобы выцедить драгоценную влагу из атмосферы и сконденсировать ее, требовалась какая-то обширная и прохладная поверхность — или пусть маленькая, но очень холодная.

Внезапно Одинцов посмотрел на свой летательный аппарат и в задумчивости потер виски ладонями. Пожалуй, стоило наконец разобраться с этой машиной. Ведь где-то в ней находился кондиционер, который за пять минут вполне успешно охлаждал воздух в кабине! Он поднялся и медленно обошел вокруг флаера, фюзеляж которого отливал жидким золотом в свете нарождающегося Баста.

Длина его суденышка, от остроконечного носа до тупо срезанной кормы с вертикальным треугольником хвостового стабилизатора, составляла метра четыре — при полутораметровой ширине передней части. Около трех метров занимала кабина, впереди, перед пультом, располагалось широкое сиденье пилота (оба, Одинцов и Грид, свободно умещались в нем), за которым был еще закуток, образовавшийся после удаления второго кресла, — там они хранили припасы. Невысокие, но длинные дверцы с обеих сторон не откидывались на петлях, а сдвигались, прячась в корпус, и для того чтобы их открыть, надо было отщелкнуть рычажки на ручках и приложить значительное усилие. Спереди и сверху, над пультом и креслом пилота, выдавался прозрачный колпак, аналогичный фонарям земных самолетов, цельный, плавно изогнутый и очень прочный, с закрепленным посередине световым плафоном, он был сделан из какой-то пластмассы. Остальная часть фюзеляжа состояла из двух слоев: внутренней обшивки, также явно пластмассовой, упругой и блестящей, и внешнего покрытия, походившего на зеркально отполированный металл.

Однако это розовато-золотистое вещество, звеневшее под ударами кинжала (не наносившими ему, впрочем, никакого ущерба), не являлось металлом, в том Одинцов был готов прозакладывать свою бессмертную душу. Слишком легким казался аппарат, и, скорее всего, его изготовили только из пластика, но фантастически прочного и стойкого. Из этого же материала были сделаны крылья, метра полтора в основании и метра три длиной, — резко скошенные к хвосту, они сужались на концах. В целом аппарат напоминал Одинцову крылатую ракету класса «земля-воздух», отсутствие шасси или лыж типа вертолетных увеличивало сходство.

Днище флаера, в отличие от округлой верхней половины, походило обводами на лодку-плоскодонку с выступающими на полметра двумя килями, благодаря которым машина вполне прилично держалась на воде. Одинцов долго ломал голову, каким образом приземляется такой аппарат. Возможно, он садился на озеро или в водоем?.. Крайне сомнительно! Это было бы серьезным ограничением для летательной машины, а ее конструкторы явно знали свое дело. Скорее всего, она даже не касалась почвы, а после торможения зависала над землей, удерживаемая каким-то силовым полем.

Но самым загадочным являлось полное отсутствие двигателей и источников энергии. Дюз на корме не имелось, ровный изящный изгиб стреловидных крыльев не был обезображен навесными моторами. Похоже, вся поверхность машины или та ее часть, которая казалась изготовленной из металла, была приемником некоего излучения, питавшего крохотный двигатель, упрятанный где-то в корме. Возможно, мотор флаера создавал гравитационную тягу? Глядя на свой загадочный аппарат, эту сброшенную с небес птицу Симург, Одинцов мог поверить в любую фантастическую гипотезу.

Несколькими днями раньше, едва оправившись от лихорадки, он тщательно обследовал переднюю панель в поисках чего-то похожего на передатчик. Поиски были безрезультатны. Штурвал, мертвый пустой экран автопилота, щель в большой белой кнопке рядом с ним, из которой сейчас торчала «зажигалка», словно напоминание о его глупости, пара рычагов да десяток лампочек. Три зеленых огонька горели, — Одинцов знал, что, когда кабина будет разгерметизирована, один из них сменит цвет на красный. И это все, никаких следов рации. Оставалось только взломать панель и пошарить под ней, но на такие радикальные меры он не решился.

Сейчас он пристально разглядывал свой аппарат снаружи, потом погладил пальцами колпак, коснулся ладонью крыла. Его снедал соблазн проверить прочность этого материала. Взять бы чель и рубануть со всей силы по фонарю и по крылу или выстрелить с двух метров из хайритского арбалета… Кремневый наконечник, чиркнувший по верху кабины и проткнувший затем горло Грида, не оставил на прозрачном материале ни малейших следов. Возможно, его страхи перед катастрофой, опасения, что Поток разобьет машину, ударив о камни, не стоят выеденного яйца? Может быть, этот аппарат останется целым, даже рухнув на скалу с высоты километра?

Его пальцы судорожно сжались и разжались, словно обхватив и выпустив рукоять оружия. Нет, он не мог рисковать! Слабый удар не докажет ничего, а сильный же, разбив колпак, обречет его на смерть под палящим солнцем. Потеря крыла была бы менее заметной, однако кто знает — вдруг его флаеру опять суждено взлететь? Он и так уже потерял хвостовую закрылку… Одинцову казалось, что эта вертикальная лопасть, вместе с горизонтальными, тянувшимися с внутренней стороны крыльев, была единственным уязвимым местом его аппарата. Она крепилась к стабилизатору на стержне, из-под которого сейчас торчали только оборванные концы рулевых тяг. Закрылки, одна из немногих деталей, роднивших флаер с обычным земным самолетом, были явно не предназначены для маневрирования в шторм. Возможно, слегка довернуть машину в воздухе при заходе на посадку…

Во всяком случае, хвостовая закрылка не выдержала столкновения с яростными струями Потока. Однако она не была сломана. Одинцов весьма внимательно обследовал хвостовой стабилизатор и решил, что серебристая лопасть просто соскользнула со стержня, верхний конец которого был выбит из крепежного гнезда. Потом лопнули тяги — четыре тонких, похожих на леску проводка. Он помнил, что лопасть оторвалась не сразу — две-три секунды она тормозила суденышко словно плавучий якорь, удерживаемая только этими четырьмя проводками. Прикинув силу, с которой Поток рванул тяги, он присвистнул. Похоже, такая «леска» могла выдержать полтонны!

С трудом оторвавшись от созерцания чудесного аппарата и отбросив всякие разрушительные мысли на его счет, Одинцов полез за кресло, в «складскойотсек» и начал освобождать подходы к задней переборке. Даже малый ребенок может вычесть из четырех метров три, значит, еще метр полезной длины его машины оставался неисследованным. Он горел желанием разобраться с этой загадкой — и поскорее.

Сверху переборки, ограничивающей кабину, находились два круглых, забранных сеткой отверстия размером с ладонь, через них воздух поступал внутрь аппарата. Одинцов не сомневался, что где-то тут расположен таинственный кондиционер, но переборка казалась цельной и несокрушимой. Присев на корточки, он попробовал нащупать какой-нибудь шов, щель или отверстие для предполагаемого ключа — ничего! Ровная гладкая поверхность, из-за которой доносится чуть слышный убаюкивающий гул.

Он повернулся боком к этой стене — так чтобы сквозь прозрачный фонарь на нее падало побольше лунного света, и приступил к тщательному осмотру, дав себе слово, что повторит его днем, при более ярком освещении. Опять-таки ничего! В порыве внезапного гнева Одинцов стукнул по стене кулаком — со всей силы, зная, что ничего не сможет повредить. Упругая переборка чуть заметно дрогнула.

Но случилось что-то еще! Он был уверен в этом! Какое-то движение… нет, скорее реакция иного рода, которую он уловил краешком глаза. Где же? Прищурившись, Одинцов осмотрел кабину и не заметил ничего. Высокая спинка кресла загораживала пульт, так что он видел только ее да размазанное отражение двух сигнальных лампочек в прозрачном материале фонаря. Внезапно со сдавленным рычанием он дернул левый подлокотник, и спинка покорно откинулась назад. Затем, не спуская глаз с пульта, Одинцов снова грохнул кулаком по переборке. Одна из зеленых лампочек чуть заметно подмигнула — как и ее отражение в колпаке.

Он метнулся к панели, словно голодный тигр. Заметив, что пальцы дрожат, он на секунду прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Странно, он так не волновался даже в то мгновение, когда открывал дверь в тайник Асруда… С другой стороны, если удастся проникнуть в кормовой отсек, кто знает, что можно там найти. Припасы, инструменты, оружие, рацию…

Одинцов ощупал зеленую лампочку. Собственно, лампочкой ее назвать было нельзя — пластмассовый кругляшок величиною с российский рубль, вделанный заподлицо с пультом, сиял ровным зеленым огоньком. Похоже на светящуюся кнопку, но никакой щели, ни малейшего выступа… Он не раз пытался нажать на все эти горящие и погасшие «лампочки», но делал это крайне осторожно, боясь что-нибудь сломать. Теперь он надавил посильнее.

Это все-таки оказалась кнопка! Она подалась под пальцами, потом вернулась назад, сменив цвет на красный, одновременно сзади раздался шорох.

Секунд двадцать или тридцать Одинцов сидел в кресле, согнув спину, стиснув руки на коленях и напрягая мышцы, словно ждал, что сейчас грянет взрыв или прыгнет на него какое-то чудовище, затем резко обернулся. Задняя переборка непостижимым образом сложилась гармошкой и всплыла кверху, обнажив метровый проем, оставшаяся часть стены была шириной в три ладони, и в ней темнели отверстия для поступления воздуха. В проеме смутно угадывалась какая-то ребристая структура с едва заметным огоньком, тлевшим в глубине отсека.

Он перебрался через поваленную спинку кресла и присел у странного агрегата, ощупывая его кончиками пальцев. Эта штука состояла из нескольких одинаковых секций и больше всего напоминала старую батарею парового отопления, только повыше и пошире раза в три. Рука Одинцова свободно прошла между секциями, — там, сзади, было еще какое-то устройство с гладким темным кожухом, и замеченный им слабый огонек мерцал именно на этом втором приборе.

Но сейчас такие подробности его не интересовали. Главное заключалось в другом: поверхность ребристого агрегата была холодна, как арктический лед! И когда теплый влажный воздух хлынул в заднюю часть кабины, она тут же стала запотевать.

Одинцов поднес мокрые ладони к лицу и приложил к щекам — блаженное, почти позабытое ощущение прохлады — настоящей прохлады! — пронзило его. Он таки нашел этот чертов климатизатор! Все правильно, эта штуковина, приподнятая над полом, чуть слышно гудела, и откуда-то сверху, из той части агрегата, которую еще прикрывала переборка, текли струи свежего воздуха. Он пощупал ладонью пол внизу — там уже собралась крохотная лужица, затем услышал, как в нее шлепнулась новая капля. Поставить сюда два черепашьих панциря вместо тазов, и пей, сколько захочешь…

Он решил провести окончательный эксперимент — принес эти панцири и распахнул обе дверцы. Кабину затянул белесый предутренний туман, Одинцов, ухмыляясь, сидел на полу рядом с климатизатором, прислушиваясь к ровному гудению — оно стало сильнее, и к этому звуку теперь добавилась частая дробь капель. Потом его улыбка сменилась хмурой озабоченностью. Климатизатор работал исправно, однако откуда поступает энергия? И надолго ли ее хватит?

Он еще размышлял над этими вопросами, когда первые солнечные лучи скользнули по прозрачному фонарю, по золотистому корпусу флаера и его крыльям, похожим на лезвия двух широких кинжалов. Климатизатор не изменил своего мерного гудения, но огонек, мерцавший на агрегате, расположенном за ним, вдруг стал ярче. И по мере того как оранжевый солнечный диск выплывал из-за горизонта, он разгорался все ярче и ярче!

Теперь Одинцов мог различить, что в глубине отсека находится черный ящик примерно метр на метр, расположенный на подставке, толщиной он был сантиметров тридцать, как и климатизатор. Потом шла очередная переборка, наглухо перекрывавшая хвостовую часть, и Одинцов мог дать голову на отсечение, что за ней находится таинственный двигатель.

Черный ящик двигателем, безусловно, не был. Он выглядел как… как ящик! Как некая емкость, предназначенная для хранения. И то, что в нем хранилось, стекало в темную глубину, под защиту кожуха, по двум тонким блестящим стержням, выходившим слева и справа и упиравшимся в боковые стенки корпуса флаера. Внезапно Одинцов сообразил, что они сделаны точно из такого же материала, как и наружная обшивка, видимо, они составляли с ней единое целое, проходя насквозь слой упругой пластмассы, покрывавшей салон изнутри.

Огонек горел все ярче и, наконец, запылал ровным ослепительным зеленым светом, когда солнечный диск оторвался от горизонта, карабкаясь вверх и вверх в прозрачной голубизне небес. Одинцов поспешно выскочил наружу и, вытряхнув яйца из панциря, стал забрасывать крылья флаера песком. Он был уверен в результате, когда через несколько минут сунул голову в кабину и уставился на зеленый огонек — тот горел в полнакала.

Медленно счистив песок с крыльев, он снова залез в кабину, оставив обе дверцы полностью раздвинутыми. Теперь он не боялся, что энергия в черном ящике — несомненно, аккумуляторе — вдруг иссякнет. Аккумулятор накапливал ее постоянно, днем и ночью, при свете лун, звезд и жаркого оранжевого апельсина, который сейчас висел в небе, ибо вся поверхность чудесного аппарата представляла собой солнечную батарею.

«Сегодня ночь открытий», — с ленивым благодушием подумал Одинцов, лаская кнопки на пульте. Дверцы кабины были открыты, задняя переборка поднята — и две лампочки рдели, словно раскаленные угли в печи, третья по-прежнему сияла зеленым огоньком светофора, манившего в дорогу.

«Ночь открытий!» — снова мелькнуло в голове. Посмотрим, решил он, будет ли утро достойно такой ночи. Затем сильно надавил на последнюю зеленую кнопку.

Вдруг верхний плафон в кабине вспыхнул, и одновременно включился монитор автопилота с картой Айдена. Крохотная выпуклость на торце фатра, опознавателя-«зажигалки», вставленного сейчас в щель рядом с экраном, запульсировала тревожным огоньком. Словно подчиняясь какому-то наитию, Одинцов вытянул руку и указательным пальцем нажал на торец опознавателя. Экран тут же откликнулся — там появилась яркая точка в месте, где Зеленый Поток вливался в Южнокинтанский океан и где находился сейчас флаер. От нее стремительными вспышками побежали светлые концентрические круги, они мелькнули по экрану, на миг заполнив весь этот мир, оба полушария планеты, всю вселенную Айдена неслышным призывом.

Потом круги исчезли, и только яркая маленькая точка продолжала все еще гореть на карте. Одинцов, однако, был спокоен. Сигналы бедствия отправлены. Кто отзовется? Кто откликнется?

* * *

Одинцову грезилось, что он находится в своей спальне, в Тагре, в древнем замке бар Ригонов. Широкие окна распахнуты в сад, запах цветущих деревьев плывет по комнате, смешиваясь с ароматами юной женской плоти и дымком благовонных свечей. Отблески маленьких язычков пламени играют на темной полировке массивного стола, на шандалах, изукрашенных бронзовыми драконами, на серебристых боках большого кувшина с вином, на кубках голубого хрусталя, на блестящем от испарины золотистом теле Лидор.

Златовласка сидит на нем верхом, колени согнуты, стройные бедра широко расставлены, руки подняты, пальцы сцеплены на затылке, под шапкой волос. Сильно прогнувшись в талии, откинув назад плечи, она мерно раскачивается — взад-вперед, вверх-вниз. И за каждым движением, каждым ритмичным ходом нескончаемого любовного маятника следует глубокий вздох. «Ах-ха! Ах-ха!» — дышит Лидор, и Одинцов чувствует, как в едином ритме с ее тихими вскриками начинает биться его сердце.

Внезапно, раскинув длинные ноги, она ложится прямо на него и блаженно замирает. Предчувствуя новый акт любовной игры, он нежно гладит золотые локоны, ласкает хрупкие плечи, атлас гибкой спины. Лидор приподнимает головку, тянется к нему губами, достает… Он чувствует ее грудь с напряженным соском, острый дерзкий язычок касается губ, погружается все глубже и глубже…

Привстав на локотках, стиснув коленями его ноги, Лидор снова начинает свой бесконечный ритмический танец. «Ах-ха! Ах-ха! Эльс, милый!» Ее груди трепещут, полные желания и жизненной силы, розовые бутоны сосков шаловливо гуляют по телу Одинцова, то щекочут живот, то вдруг сладким мимолетным касанием скользят по щеке, по подбородку. Он пытается поймать губами эти нежные пьянящие ягоды — то одну, то другую. Лидор хохочет. Ее смех звенит, как серебряный колокольчик, перемежаясь с короткими стонами. «Эльс, милый… Люблю… Эльс, Эльс!» — снова шепчет она.

Милый… Люблю… Он слышит эти слова, произнесенные на хайритском — так, как они всегда говорили наедине. Нежное протяжное — манлиссой… Опьяняющее — сорей… Они слетают с девичьих губ, искусанных в блаженном экстазе, и Одинцов счастливо улыбается в ответ. Молодость, как ты прекрасна! И как щедра!

Лидор всхлипывает, подается к нему, он чувствует на своей щеке ее учащенное дыхание, потом влажные зубки начинают ласково покусывать его шею. Тело девушки сладким грузом распростерлось на нем, она двигается все медленнее, все осторожнее, словно страшится того момента, который наступит вот-вот… или через минуту… через пять минут… или, быть может, хочет оттянуть его, еще не натешившись, не наигравшись истомой ожидания…

Но Одинцов жадно обнимает ее и, покрывая поцелуями глаза, губы, шею, переворачивает на спину. Лидор снова вскрикивает, ощущая его неистовство, его нетерпение, потом она кричит непрерывно, стонет, бьется, словно птичка, попавшая в силок: «Эльс, манлиссой… сорей… Эльс, Эльс!»

Он с яростной силой извергает свою страсть. Тело Лидор, юное, сильное, прогибается под ним, сведенная судорогой экстаза, она почти приподнимает Одинцова, кусая губы, прижимая к груди его темноволосую голову, впиваясь пальцами в плечи. Потом застывает, все еще обхватив его ногами, дышит тяжело, с протяжными всхлипами… И он, благодарно лаская кончиками пальцев ее щеку, целует ложбинку между грудей. Целует и не может оторваться.

Лидор… Лидор!

* * *

Он открыл глаза и минуту лежал в неподвижности, всматриваясь в облака на востоке, они уже начали розоветь и походили сейчас на прихотливые извивы перьев фламинго. Да, так оно и было в последний раз, почти два месяца назад… два длинных айденских месяца, отсчитанных по фазам Баста. Они любили друг друга, потом уснули. Потом… потом Виролайнен едва не вытащил его обратно — и он, вспомнив слишком многое, поднялся и ушел. Улетел от Лидор, оставив ей вместо тепла своих рук, вместо нежных поцелуев и страстных ночей клочок пергамента. Что же он там написал? Жди, я вернусь?

Жди, Лидор, я вернусь… Вернусь, чтобы опять уйти, исчезнуть в другом мире, так непохожем на твой… уйти навсегда… Или нет?

Одинцов сел. Три лампочки, как три огненных глаза крошечных циклопов, пылали перед ним на пульте, под ними светился экран. Сзади тихо гудел климатизатор, капли звонко шлепались в воду, словно кто-то невидимый играл на хрустальном ксилофоне. За спинкой кресла громоздилась поклажа — запасы, оружие, мешок с одеждой, весла… Все здесь, и все при нем… Все, кроме Лидор.

Чувство безмерного одиночества охватило его.

Глава 6

Корабль

Он схоронил Грида в той глубокой яме, которую выкопал посреди островка в безуспешных поисках пресной воды. За десять дней, которые Одинцов провел на этом клочке суши, труп высох и почернел, почти превратившись в мумию. Это не было удивительным, даже при царившей тут высокой влажности солнечный жар превозмогал гниение. Мясо и сырая рыба высыхали на плоских камнях за сутки, превращаясь в твердые, как подошва, ломти.

Опустив в могилу сморщенное маленькое тело, Одинцов вздохнул, на миг ему почудилось, что он хоронит двоих, Грида и Костю Ртищева. Потом он пробормотал: «Спи с миром!» — и начал засыпать яму песком. Грид упокоится тут, в чистом и честном желтом песке, а не в желудках Бура и его своры. И вместе с ним на этом далеком острове останется частица человека, пришедшего с Земли и возвратившегося обратно. Будем надеяться, подумал Одинцов, что его настоящие похороны произойдут еще не скоро.

Он насыпал невысокий холмик над могилой и воткнул сверху кремневый наконечник копья, самое древнее оружие каменного века. Этот символ в равной степени подходил и воину Гриду, и солдату Ртищеву, ибо война появились еще раньше, чем копья, палицы и топоры.

Да, не повезло Косте — попал в тело умирающего… В последние дни Одинцов не раз вспоминал и этот визит, и каждое слово, сказанное его учеником. Но слова значили гораздо меньше, чем сам факт визита. Выходит, теперь Виролайнен мог отправлять посланцев к нему, Одинцову, внедряя их в тела окружающих… Любопытная ситуация! Он начал перебирать людей, которые в то или иное время сопутствовали ему. Бар Занкор, Чос, Ильтар… Чос был бы весьма вероятной кандидатурой, в походе он спал в соседней палатке ночью и ехал на тархе днем, за спиной Одинцова. Но то в походе! А в Тагре, в столице, могли случиться фокусы похлеще — там гонец с Земли мог очутиться в теле юной девушки, делившей ложе с Одинцовым. Неужели Виролайнен не подумал о такой возможности?

Он смутно припомнил какой-то фильм из бесчисленных голливудских комедий, где буддийский монах с помощью пустого горшка и пары заклинаний практиковал переселение душ. Вроде бы там некая миллионерша, старая или, возможно, больная, готовилась пересесть из потрепанного «кадиллака» в новенький «мерседес», то бишь в тело своей хорошенькой служанки, но по недоразумению вселилась в мужчину, что послужило поводом для всяких забавных приключений. Теперь, столкнувшись в реальности со сходной ситуацией, Одинцов не видел ничего забавного в том, что в обольстительной плоти Лидор окажется мужчина.

Внезапно его передернуло от ужаса. Если бы подобная замена была временной! Если бы Ртищев или другой «ходок» с Земли, погостив в чужом теле, вернул его законному хозяину без изъянов! Но такого не случится. Одинцов был уверен, что сознание Арраха Эльса бар Ригона, чье тело принадлежало ему, уже не восстановишь. Он чувствовал это подсознательно, плоть Рахи стала его плотью навсегда, а перемены внешности, пусть незначительные, служили веским доказательством этой гипотезы. Правда, он пробыл в теле Рахи много месяцев и успел полностью адаптироваться…

Что же все-таки произойдет, если «гость» внедрится в чужой разум на минуту?.. на час?.. на день?.. Возможно, последствия будут не столь фатальными? Но Одинцову не хотелось проверять это на своих близких, на тех, кого он встретил здесь, в Айдене и Хайре, и кто стал дорог его сердцу. Он понимал, что эксперимент с Гридом, в общем-то успешный, не доказывает ничего: Ртищев попал в тело умирающего и отбыл обратно, когда тот готовился испустить дух.

Когда-то он спросил у Виролайнена, что будет с носителем, с тем существом, в которое он переселится. И старик ответил, что индивидуальность пришельца подавит базовый разум полностью и навсегда. Если же покинуть захваченное тело, то носитель погибнет или в лучшем случае превратится в дебила. Ужасная судьба! Будь проклят этот Проект и старый вампир Виролайнен! Если он не послушает Ртищева, не прекратит свои опыты, его, Одинцова, ждет нелегкая судьба. Он будет вынужден сторониться всех порядочных людей из опасения, что кто-то из них может быть использован для связи с ним, после чего станет идиотом… Выход только один — всегда иметь под рукой мерзавца вроде казначея бар Савалта или людоеда Бура. Но ни тот, ни другой не могли заменить в постели Лидор. Счастье, что он очутился в океане, в безлюдьи, вдали от своих близких!

Вздохнув, Одинцов перевел взгляд на море и обратился к более насущным проблемам. С тех пор как он открыл глаза, полный томительных воспоминаний о Лидор, прошло около часа, еще через двадцать-тридцать минут солнце поднимется выше и надо будет лезть под колпак. Он твердо решил отправиться в дорогу в этот день, и похороны Грида являлись в то же время неким символическим актом прощания с приютившим его островком. Все было обдумано и решено — сегодня он расстанется с птицами, с пугливыми черепахами и с этой песчаной отмелью. Но не с Зеленым Потоком!

Это стремительное течение отнюдь не кончалось на границе океана, не таяло в голубой безбрежности глубоких вод, оно тянулось дальше, до самого горизонта, выделяясь темной широкой полосой на поверхности моря. Одинцов полагал, что Поток охватывает планету по экватору, если только в вечном своем круговороте не наталкивается где-нибудь на материковый щит или горный хребет. К сожалению, карта на мониторе автопилота не давала об этом почти никакой информации, на ней были помечены лишь контуры материков да крошечные точечки островов. Изучив ее, Одинцов заметил, что через девять-десять тысяч километров Зеленый Поток пронесет его суденышко рядом с южной оконечностью Кинтана — вытянутым в море полуостровом, формой и размерами напоминавшего Камчатку. За Кинтаном простирался открытый океан, и далеко на востоке протянулась от полюса до полюса россыпь маленьких пятнышек — несомненно, острова. Затем, проплыв еще двадцать тысяч километров, он оказался бы в Верховьях Зеленого Потока, между двумя материками, Ксайденом и Южным континентом. Таков был Айден, огромный, не меньше Земли, мир, в котором суша, волею прихотливой игры планетарных сил, сосредоточена в восточном полушарии. Тут не имелось аналога американского континента.

Конечно, он мог не пускаться в это долгое и опасное плавание. Сигнал был отправлен, и, возможно, уже завтра в небе появится воздушный лайнер, посланный за ним таинственными южанами. Но Одинцов не собирался ждать их тут, на голой песчаной отмели, развлекаясь стрельбой по птицам и пожиранием черепашьих яиц. Он не хотел выпускать из рук инициативу. Эти парни с Юга, так бесцеремонно сбросившие его в гнусные айритские пещеры, никогда не сыграют роль спасителей беспомощного Робинзона — он этого не допустит! Либо он сам доберется до них, либо они встретятся друг с другом на равных, когда его суденышко будет плыть туда, куда ему угодно. Точнее, поправился Одинцов, куда течение понесет флаер, но и в таком случае он сохранит независимость. Надо еще взглянуть на этих представителей высшей айденской культуры! Может, те еще монстры!

Он не ведал сомнений в одном: где бы ни очутился его кораблик, в какую бы точку великого океана его ни занесло, пилоты южан сумеют его разыскать. Днем раньше он залепил крохотную точку, мерцавшую на мониторе в устье Зеленого Потока, столь же крохотным кусочком пергамента. Этот микроскопический клочок кожи служил отметчиком; когда флаер тронется в путь и проплывет заметное расстояние, световая точка, вероятно, сместится и тоже начнет путешествие по экрану. Одинцов справедливо полагал, что яркое пятнышко показывало текущие координаты флаера с включенным опознавателем.

Итак, он собирался вновь довериться стремительным водам Зеленого Потока. Плыть на восток или сидеть на месте — других альтернатив не имелось. Конечно, он бы с большей охотой отправился на юг вдоль линии побережья или хотя бы на север, в Ксам и Страны Перешейка, но его транспортное средство не позволяло совершить подобное путешествие. Флаер защищал его от свирепой солнечной радиации и влажной жары, он нес довольно большой груз, снабжал своего пассажира водой и энергией, наконец, он был практически непотопляем. Однако летательный аппарат все же не являлся ни лодкой, ни баркасом, Одинцов не мог грести сразу двумя веслами, не мог изготовить мачту и поставить парус, даже если бы нашлись подходящие материалы. Флаер оставался практически неуправляемым и, словно воздушный змей, был готов лишь бездумно плыть туда, куда понесет его течение.

Размышляя о достоинствах и недостатках своего кораблика, он столкнул его в воду, бросил последний взгляд на холмик в центре островка и потащил флаер за собой на веревке, пропущенной через открытые дверцы кабины. За полчаса, пока солнце неторопливо всплывало над сияющими океанскими далями, Одинцов прошел около километра в сравнительно спокойной воде, обогнув песчаную отмель с юго-запада. Почувствовав, что течение подхватило легкое суденышко, он залез в кабину, загерметизировал ее и блаженно вытянулся в кресле, наслаждаясь прохладой: под колпаком было градусов тридцать, а снаружи — все сорок пять.

Флаер мягко покачивался на границе гигантской реки, пересекавшей океан. Затем Зеленый Поток потянул его дальше, на самый стрежень течения, качка прекратилась, и суденышко поплыло навстречу солнцу — крохотная щепочка, легкий листок в могучих объятиях стремительно катившихся к восходу вод. Одинцов спал, едва заметная улыбка бродила на обветренных губах, ибо проказница Лидор опять готовилась оседлать его.

* * *

На пятые сутки, одолев четыре с лишним тысячи километров, Одинцов находился примерно посередине между песчаным островком у побережья Ксайдена и похожим на Камчатку полуостровом, самой южной оконечностью Кинтана. Солнечный восход в то утро был особенно красив. Край сверкающего оранжевого диска только-только приподнялся над океанскими водами, мгновенно окрасив их темную поверхность синим, зеленым и голубым. Облака собрались над горизонтом в пушистый длинный валик, яркие лучи светила пронизывали их, наполняя белесые туманные массы трепетным розоватым сиянием. Там, где слой облаков был толще, этот розовый фон сгущался, образуя темные прожилки, — казалось, в небе повисла исполинская колонна из драгоценного мрамора, извергнутая недрами планеты и заброшенная в вышину самим божественным Айденом. И под ней, между нижним краем этого розового великолепия и зеленовато-синей гладью океана, простерлась полоска такой кристально-чистой, такой пронзительной голубизны, что Одинцов, вздыхая от восхищения, прикрыл ладонью глаза.

Когда он снова открыл их, на безупречно-голубой ленте появилось темное пятнышко, крохотная червоточинка, портившая, однако, праздничное убранство небес. Он долго и напряженно всматривался в нее, но так и не смог понять, висит ли эта черная точка в небе или плывет по морским волнам, солнце слепило глаза, а странный объект находился прямо по курсу, как раз на границе раздела между воздушным и водным океанами. Впрочем, пятнышко приближалось, хотя и медленно, но заметно, — значит, флаер нагонял его. Вскоре оно приобрело некие округлые очертания, и над ним появилась вертикальная черточка, окруженная розовой дымкой. Объект постепенно уходил вниз, словно откатывался от линии горизонта — все дальше и дальше с каждой минутой!

Одинцов уже не сомневался, что видит высокую корму корабля и мачту с просвечивающими на солнце парусами. Он открыл дверцу, послюнил палец и высунул наружу — с северо-востока дул легкий бриз, тормозивший движение судна. Пожалуй, флаер каждые десять минут выигрывал километр, а это значило, что рандеву неизбежно состоится через час.

Корабль в недоступных экваториальных водах! Парусник! И довольно древней конструкции, судя по приподнятой корме и примитивной оснастке. Эта посудина явно не имела отношения к южанам. Возможно, какая-нибудь экспедиция из северных стран, с Кинтана или Ксайдена? Очередная кампания авантюристов-смельчаков, пытающихся взломать дверь в чертоги светлого Айдена? Кто-то вроде тех мореходов, что добрались до Верховьев Зеленого Потока, положив начало племени Грида? По словам бар Занкора, эдорат Ксам, империя Айден и Страны Перешейка — как, видимо, и кинтанцы — иногда отправляли корабли в такие экспедиции, не исключалась и частная инициатива. Сказочный Юг для обитателей этой планеты был столь же притягательным местом, как Острова Пряностей, Индия и Сипанго для средневековой Европы.

Одинцов вытащил стальную стрелу и пропустил веревку в прорезь на ее конце. Хайритский арбалет был оружием весьма универсальным: он позволял метать и обычные деревянные стрелы, и железные — в том числе с закрепленной веревкой или пучком горящей пакли на острие. Сейчас это оружие могло облегчить сугубо мирную операцию причаливания к чужому кораблю. Парусник маячил впереди, и течение несло флаер все ближе и ближе, но Одинцов не рассчитывал, что его суденышко ткнется носом прямо в высокую корму.

Изворачиваясь в тесной кабине, обливаясь потом и шепча проклятия, он натянул штаны, сапоги и колет-безрукавку. Колет был выделан из толстой шкуры и представлял собой отличный панцирь. За этим защитным вооружением последовал пояс с кинжалом и мечом, чель он положил на колени, взял в руки арбалет и, чуть приоткрыв дверцу, стал ждать.

До корабля оставалось три километра, два, один… Потом счет пошел на метры. Теперь Одинцов видел, что пройдет недалеко от судна, с правого борта. В его распоряжении будет секунд десять — вполне достаточно, чтобы поднять арбалет, прицелиться и выстрелить. На палубе странного корабля не было ни души, если его не заметят, через минуту он окажется на судне и атакует. Напасть первым и деморализовать противника — такой план действий представлялся единственно возможным. Авантюристы и конкистадоры, пускавшиеся на поиски новых земель, не были робкими людьми, и Одинцов предпочитал сразу расставить все точки над «i». Пан или пропал. Или — или!

Он настигал корабль, приближаясь к нему с юго-запада под острым углом. Теперь, когда до высокой кормы оставалось метров двести, Одинцов лучше разглядел парусник, хотя его носовая часть все еще была вне поля зрения. Изумительный шедевр старинного кораблестроительного искусства! Приподнятая корма, плавные и округлые обводы корпуса, стройные мачты (их оказалось две) с прямым парусным вооружением, но главное — резьба! Фантастическая, невероятная!

Корпус судна был собран из какого-то темного дерева, похожего на мореный дуб. Верхнюю часть бортов покрывал сложный орнамент метровой ширины, Одинцов еще не мог разобрать, что изображает этот художественный шедевр. Корма, с двумя довольно широкими застекленными иллюминаторами, являла собой великолепное резное панно. С обеих сторон ее охватывали извивы чешуйчатых драконьих тел, их шеи изящными дугами приподнимались над палубой, головы с зубастыми пастями были развернуты назад и угрожающе наклонены, щелевидные золотистые глаза смотрели прямо на преследователя. Между ними третий дракон восьмеркой охватывал иллюминаторы, просунув меж клыков кончик собственного хвоста, его шея, очень широкая, словно раздутый капюшон кобры, образовывала навес. Выше тянулся такой же орнамент, как по бортам корабля, ниже, под центральным драконом, выступали туловища каких-то змееподобных тварей с круглыми рыбьими глазами, тоже блестевшими золотом зрачков.

До парусника оставалась сотня метров, когда Одинцов внезапно изменил свой план, решив атаковать не с борта, а с более высокой кормы — разглядев ее, он не сомневался, что взберется по всем этим украшениям, как по лестнице. Ему пришлось отложить арбалет и взяться за весло, — десяток энергичных гребков, и он был уже точно за кормою судна. Высунувшись из кабины, он принес мысленные извинения художнику, изваявшему эту роскошную резьбу, и выпустил арбалетный болт точно в перекрестье драконьей восьмерки. Болт засел там, как вбитый по самую шляпку гвоздь.

Стремительно выбрав веревку, Одинцов подтянул флаер к корме. Тридцать секунд у него ушло на то, чтобы забросить за спину арбалет и чель и вскарабкаться наверх по извивам драконьего тулова. Перемахнув через изящные перила, он спрыгнул на палубу, мгновенно скинул с плеча арбалет и взвел его. Широко расставив ноги в высоких сапогах, он стоял на деке, внимательно озирая судно, — мощный гигант, увешанный оружием, готовый к смертельной схватке. Мышцы на обнаженных руках вздулись буграми, клинки были готовы выскочить из ножен, стрела — сорваться с тетивы. Ноздри Одинцова раздувались, как у тигра, почуявшего кровь, он и был тигром — несокрушимый, крепкий, словно скала, боец. Он не сомневался в победе, если только здесь не найдется хорошего стрелка с добрым луком. Его взгляд снова обежал корабль в поисках затаившихся врагов.

Палуба, однако, была пуста, как театральная сцена без актеров. Судно оказалось небольшим, шагов тридцать длиной, и больше всего походило на архаическую прогулочную яхту. Треть ее занимала высокая кормовая надстройка. Грот с двумя прямыми парусами, сейчас спущенными, вплотную примыкал к ней, — слева и справа, прижимаясь к бортам, тянулись вниз лесенки-трапы. Фок нес только один парус, слегка колыхавшийся под слабым напором ветра и не ускорявший, а, скорее, тормозивший ход неуправляемого корабля. Носовая часть, слегка приподнятая, кончалась шипастой головой какого-то морского зверя, к его темной шее прильнула женская фигурка, выточенная из розового дерева. Между гротом и фок-мачтой, сильно смещенной к носу, имелся квадратный люк, сейчас тщательно закрытый, рядом с ним стоял большой решетчатый ящик.

И ни одного человека!

Одинцов, пораженный, опустил арбалет и протер глаза. Тут просто негде было спрятаться! И в этот ранний утренний час экипаж должен быть наверху — ведь потом людям нужно спуститься в трюм, чтобы найти спасение от жалящих солнечных лучей. Либо они справились со своей работой еще ночью, либо он наткнулся на местный вариант «Марии Целесты»… Может, в океанах Айдена есть свои Бермудские треугольники? Судя по резному бугшприту, лохнесское чудище тут точно было.

Одинцов запрокинул голову и осмотрел парус. Никого нет! Если бы какой-нибудь хитрец прятался за ним, стоя на нижней рее, заметить его тень было бы нетрудно: парусина просвечивала розовым под солнцем.

Поразмыслив, он разрядил свое оружие и положил его на палубу, около большого рулевого колеса, закрепленного на массивной деревянной стойке и чуть заметно ходившего то в одну, то в другую сторону. Пожалуй, он ничем не рисковал — вряд ли на этом судне найдется воин, способный натянуть хайритский арбалет. Затем Одинцов обнажил меч, которым в тесноте корабельных кают и коридоров было удобнее действовать, нежели челем, вытащил кинжал и, мягко ступая, спустился по левому трапу. Теперь перед ним была передняя часть кормовой надстройки, тоже богато изукрашенная резьбой: сверху шел фриз из переплетающихся змей и летучих рыб, внизу — более узкая окантовка с орнаментом из цветов и листьев. Слева, между лестницей и грот-мачтой, сверкало разноцветным стеклом круглое оконце, справа, также между трапом и основанием мачты, находилась дверь с массивным бронзовым барельефом — все тот же похожий на кобру дракон нависал над большим выпуклым щитом, покрытым сложной чеканкой, поддерживая его снизу хвостом. Теперь Одинцов разглядел короткие лучи, расходившиеся от змеиного капюшона, — видимо, змея символизировала солнце.

Он потянул на себя бронзовую ручку, и дверь открылась. За нею была просторная каюта, занимавшая всю кормовую часть. На миг ему пришлось зажмуриться — он был ослеплен блеском бронзы, хрусталя и полированного дерева. Кубки, кувшины и блюда в глубоких настенных шкафах, высокие шандалы на полу и подсвечники на столе, сам стол, собранный из древесины редких пород, диванчики, покрытые коврами, и другие ковры, яркие, пушистые, висевшие в простенках между шкафами, — все это сверкало, сияло и искрилось под солнечным светом, падавшим из круглого окна и двух других, выходивших на корму. Куда он попал? На яхту миллионера или в пещеры Али-Бабы? Не в силах устоять против искушения, Одинцов взял в зубы кинжал и прикоснулся к ближайшему ковру — тот был искусно сплетен из разноцветных перьев.

Глаза его разбежались, но уши были настороже, вовремя уловив слабый шорох справа. Кинжал мгновенно оказался в руке, и Одинцов молнией метнулся в подозрительный угол. Там, за шкафом, была очередная лесенка, ведущая вниз, к другим каютам и, очевидно, в трюм. На минуту он задержался на ступеньках, прислушиваясь и нюхая воздух. Эта посудина имела триста-четыреста тонн водоизмещения и могла нести экипаж из двадцати человек, отчаянных корсаров или тренированных воинов-слуг какого-нибудь местного набоба, любителя морских прогулок. Возможно, оценив воинственный вид пришельца и понимая, что схватка на палубе чревата неприятностями, они решили заманить его вниз… Напрасные надежды! Он решил взять это судно на абордаж, и дело будет доведено до конца!

Глубоко втянув воздух, Одинцов ощутил благовонный запах дерева, горьковатый аромат пряностей и еще что-то, полузабытое, но до боли знакомое. Ни кожей доспехов, ни железом, ни потом возбужденных предстоящей схваткой мужчин не пахло. И теперь ни звука не доносилось снизу, — напрасно он пытался различить звон оружия, скрип доспеха или шорох шагов. Корабль духов и привидений, не иначе! Пусть так, мелькнуло у него в голове, пусть духи, черти, зомби, вурдалаки — хоть сам Сатана! Любая встреча, кровавая или мирная, развеяла бы тоску одиночества, которое он испытывал уже много дней. Пожалуй, единственное, что могло бы сейчас по-настоящему ошарашить Одинцова, — приземистая фигура Бура в сопровождении свиты самок, возникшая на ступеньках лестницы. Но Бур находился далеко, в пещерах Ай-Рита, наверно, доедал «мясо», захваченное в последней битве.

Зыркая по сторонам, он сошел вниз, меч выставлен перед грудью, кинжал покачивается в ладони, готовый сорваться в смертоносном броске. От трапа шел небольшой коридор, ориентированный поперек судна, справа, со стороны кормы, в него выходили две двери, ближняя и дальняя, слева, посередине, темнел проход, ведущий к носу. Не спуская с него глаз, Одинцов резко распахнул ближайшую дверь и прыгнул внутрь, махнув клинком, рукоять челя, висевшего за спиной, стукнула о притолоку.

Никого. Каюта, вполовину меньше верхней, весьма роскошно обставленная… И — никого!

Он выскочил в коридор, промчался мимо темного прохода и рванул вторую дверь. Еще одна каюта… Вероятно, он попал на яхту султана, шаха или магараджи! Как и предыдущие, это помещение освещалось через два небольших круглых иллюминатора, они были почти незаметны снаружи, вплетенные в прихотливую вязь резных орнаментов. Между ними находился сундучок с откинутой крышкой, полный украшений — цепи, ожерелья, перстни искрились золотом и самоцветами. Сверху лежала приличных размеров брошь, и Одинцов в недоумении уставился на нее. Похожа на орден, который ему пожаловали во Вьетнаме, но с одним отличием: орден был позолоченный, а эта штучка явно золотая.

Хмыкнув, он снова вышел в коридор и остановился у продольного прохода. Теперь, когда двери обеих кают были распахнуты, в струившемся оттуда рассеянном свете было видно, что этот второй коридор, как и тот, в котором он стоял, имеет в длину метров шесть-семь, но выглядит пошире и заканчивается трапом. Ясно, что лестница вела к люку около фок-мачты, метнувшись к ней, Одинцов поднял голову и различил два прочных бруса, которые словно засовы удерживали люк изнутри. Значит, если кто-то успел выбраться на палубу, отсюда нападение ему не грозит. Какая-то неясная мысль тревожила его, секунду-другую он, досадливо хмурясь, глядел вверх, потом махнул рукой и отправился обследовать остальные каюты.

Их было четыре: две слева и две справа. В одной, рядом с трапом, находился камбуз, поразивший Одинцова своей чистотой. Пол устилали гранитные плитки, печь чугунного литья, вся в рельефных узорах, казалась декорацией из сказочного королевского замка. Встроенные шкафы ломились от припасов. Запах пряностей доносился именно отсюда. Три прочих помещения, обставленных менее роскошно, явно предназначались для команды этого странного корабля. В каждом было по четыре спальных места — две койки и висящие над ними гамаки.

Одинцов вернулся к пересечению коридоров и встал там, задумчиво почесывая шею кинжалом. Итак, экипаж корабля состоял как минимум из четырнадцати человек — капитана с помощником (два номера люкс слева и справа от него) и двенадцати матросов, размещавшихся в трех кубриках. Куда же подевалась вся эта орава? Он раздраженно потянул носом воздух: дерево, пахучее, как сандал, пряности и что-то еще… Боже, ведь он ощущал этот запах много раз… Но что же это? Что?

Странным — и приятным — ароматом сильнее всего тянуло из более роскошной каюты, которая сейчас была справа от него; по предположениям Одинцова, она принадлежала капитану. Он чувствовал, что вот-вот узнает этот запах и вместе с тем разрешится загадка покинутого корабля. Все, однако, перешибалось вонью от его кожаной амуниции и разгоряченного тела, превшего под доспехом. Сплюнув, он чертыхнулся и пошел к люку.

Глядя на его массивную крышку и проложенные поперек брусья, Одинцов сообразил, что показалось ему странным при первом осмотре. Люк был слишком велик, больше метра в поперечнике! Пожалуй, он предназначен не столько для людей, сколько для грузов, которые как-то попадали в трюм. На этом корабле, прямо под его ногами, должен быть трюм! И еще оставалась неисследованной вся носовая часть, куда он так и не нашел прохода!

Значит, вся шайка там и сидит! Все четырнадцать человек! Ну и храбрецы!

Эта история начинала выглядеть весьма странно. Одинцов был уверен, что его заметили и что от него прячутся. Но почему? В открытой схватке на палубе четырнадцать бойцов имеют огромное преимущество перед самым опытным и сильным воином, к тому же они не знали, не могли знать, на что способен его чель! Да и в оружии ли дело? Одни вступили бы с ним в сражение, другие зашли бы сзади и метнули копья или остроги…

Дьявол! Может, у них вообще нет ни копий, ни острог? Ни мечей, ни кинжалов, ни даже дубин? В такое не слишком верилось. Еще раз, уже не таясь, Одинцов осмотрел все четыре нижних помещения. В каютах капитана и помощника на коврах из пестрых перьев висел богатый набор сабель, от коротких клинков до слегка изогнутых палашей с длинными лезвиями. И сталь была преотличной! В каждом кубрике, в специальном стояке у стены, были закреплены копья, похожие на гарпуны китобоев. И луки! Шесть луков со спущенными тетивами, мощных луков, доходивших ему до ключицы! Такие штуковины метали стрелы на четыреста шагов, в этом он не сомневался. Кто-то же натягивал их! Крепкие парни, не уступавшие лучникам из Джейда!

Ни одна из осмотренных кают не носила следов поспешного бегства, разгрома или грабежа. Все они выглядели вполне жилыми и аккуратно прибранными, видимо, на борту царила железная дисциплина. Оставались две гипотезы: либо он попал к дьявольским хитрецам, которые сейчас затаились в трюме и приготовили ловушку, чтобы взять его живым, либо… Либо Ирасса, богиня удачи, пресветлый Айден или Семь Ветров Хайры послали это судно со всем снаряжением в дар изголодавшемуся страннику.

Но Одинцов в божественное провидение не верил и потому склонялся к первой гипотезе. Снова вернувшись к люку, он начал изучать ведущий к нему трап, который шел от стены до стены коридора. Это была полированная деревянная лестница двухметровой высоты, с десятком ступенек, шестая, пошире остальных, являлась чем-то вроде площадки. Он попытался сдвинуть ее, приподнять, затем толкнул от себя, и вдруг цельная доска, служившая поверхностью ступеньки, поехала внутрь. Согнувшись в три погибели, он проскользнул в узкую щель и оказался под лестницей.

Странное сооружение! Лестница имела форму трапеции, одна боковая сторона которой была обращена в коридор, уже исследованный Одинцовым, а вторая перекрывала дальнейший путь. Впрочем, он уже не сомневался, что за ней лежит проход в носовую часть и в трюм.

Сверху трапы соединялись площадкой, снизу — парой брусьев, и вся эта конструкция стояла на двойных бронзовых колесиках. Лестница сдвигалась! Если протащить ее к корме, она перекроет ход с палубы в жилой коридор, но зато по второму трапу можно спуститься в носовой отсек и перенести грузы. Очень остроумная штука, решил Одинцов, навалившись плечом на внутреннюю закраину ступеньки.

Лестница не шелохнулась. Он ощупал верхнюю площадку, оба трапа и поблескивающие в полумраке колеса. Обнаружив посередине каждого бруса какие-то ручки, дернул за первую и вытащил длинный металлический штырь, проходивший через брус в стену. Все правильно, конструкция должна быть закреплена, иначе при продольной качке она каталась бы по коридору взад-вперед. Он вытащил второй штырь, откатил лестницу и начал готовиться к бою.

Похоже, что вся эта банда ждет его в носовом отсеке, собираясь взять живьем. Одинцов догадывался, в какой момент это случится: когда, отодвинув доску, он полезет в щель. Самое время дать по голове дубиной…

«Хитрецы, мать их!..» — подумал он, отстегивая чель и ножны с клинком. Затем лег на спину, подтянув к груди колени, чель под правой рукой, кинжал засунут за отворот сапога. Набрав воздуха в грудь, он резко выдохнул и нанес страшный удар ногами по нижней ступеньке. С грохотом вылетели три доски, и в следующий миг, сильно оттолкнувшись ладонями от пола, он проскользнул в узкую щель, прихватив по дороге свое оружие.

Против ожидания, тут было довольно светло. Не успев ничего разглядеть, Одинцов вскочил на ноги, сделал веерный замах челем и метнулся в угол. Он летел словно ядро из пращи, и любой, попавшийся на дороге, был бы размазан о борт корабля и рухнул на палубу со сломанными ребрами. Пострадал, однако, лишь сам нападавший: он с такой силой врезался в шпангоут, что заныло в груди. И тела врагов не смягчили удара, ибо отсек был пуст.

Конечно, не совсем — тут находились какие-то ящики, бочки и мешки. В неширокую переборку в дальнем конце была врезана дверца, посередине из-под груды мешков выглядывал край люка, который вел в трюм. Теперь Одинцов разглядел все это совершенно отчетливо, так как в бортовые иллюминаторы — три слева, три справа — струились потоки яркого света.

Он задумчиво потер ушибленное плечо, вернулся к пролому в лестнице и вытащил из-под разбитых досок ножны с мечом. Потом нетвердыми шагами направился к последней дверце, не обращая внимания на люк. Трудно предположить, что четырнадцать мореходов спрятались в трюме, а потом завалили крышку люка мешками. Значит, если на этом судне кто-то есть, то он — или они — таится сейчас за последней, еще не отворенной дверью.

Насколько он представлял устройство старинных парусников, тут могла быть кладовка с разным подсобным хламом — досками, парусиной, плотничьим инструментом. Наморщив лоб, Одинцов сопоставил размеры корабля с уже пройденным маршрутом. Получалось, что помещение за дверью имеет не больше полутора метров в глубину и столько же в ширину — переборка была перед его глазами. Оно, конечно, треугольное, так как находится в самом носу парусника, и явно небольшое… Могли ли там спрятаться четырнадцать человек? Или хотя бы половина команды? Очень сомнительно!

Он задумчиво поглядел на дверцу, представив, что за ней, прижатые друг к другу словно сельди в бочке, стоят полтора десятка воинов в доспехах, с топорами и мечами наготове. Эта картина была такой невероятной, что Одинцов не выдержал и расхохотался.

Скорее всего, корабль покинут и там никого нет, подумал он и потянул ручку. Но эта дверь была заперта. И запах, томительный и сладкий аромат, который он никак не мог припомнить, внезапно стал сильнее.

Секунду Одинцов с недоумением смотрел на дверь, потом хлопнул себя ладонью по лбу. Это благоухание было ему знакомо — так пахли груди Лидор, бедра Тростинки, плечи Зии, смуглые руки Р'гади… Этот запах источали тела других женщин, деливших с ним постель на Земле. У него совсем отшибло память на такие вещи в проклятых, гнусных, провонявших кровью подземельях Ай-Рита! Ноздри его раздулись, в глазах разгорался голодный блеск — он ощущал аромат молодой, полной жизненных соков женской плоти.

Подняв ногу в тяжком сапоге, Одинцов одним ударом вышиб дверь. За ней находилось точно такое помещение, как он себе представлял — каморка, заваленная обрезками досок и парусиной. С одним исключением — скорчившись на бухте каната, почти не дыша, там сидела юная полунагая девушка. Взгляд ее испуганных черных глаз остановился на фигуре Одинцова, и после недолгой паузы она сказала на ксамитском:

— Если ты меня не убьешь… если мы подружимся… я хотела бы, чтобы ты перестал ломать мой корабль.

И ее хриплый дрожащий голосок показался Одинцову слаще музыки райских арф.

Глава 7

Океан

Гудели канаты, чуть слышно поскрипывали мачты со спущенными парусами, шелестели волны, разбиваясь о борт, — слегка покачиваясь, каравелла «Катрейя» плыла в могучем течении Зеленого Потока. В этот рассветный час на палубе ее сидели два путника, утомленных ночными трудами. Сидела, собственно, Найла, привалившись к гладкому основанию грот-мачты, Одинцов лежал на спине, на теплых досках, и голова его покоилась на теплом бедре девушки.

Он был почти обнажен и дочерна смугл, только старая, много раз стиранная набедренная повязка охватывала талию. Наряд Найлы состоял из прозрачной туники, едва прикрывавшей ягодицы, которую поддерживала узкая бретелька на левом плече. Ее правая грудь, небольшая и крепкая, с розовым соском, была обнажена, левая — как бы прикрыта легкой тканью, однако это «как бы» имело чисто символический характер. Сплошной соблазн, но пока никакого толку, думал Одинцов.

Его тело боролось с разумом. Разум напоминал о Лидор, о ночах, проведенных в ее объятиях, о долге перед будущей супругой и о многих других вещах — о тайне Юга, пока еще не раскрытой, о присланном с Земли гонце, и о том, что Виролайнен может отправить еще кого-нибудь, и этот визит Найле не пережить. Разум полковника Одинцова, личности многоопытной, видавшей всякие виды, бил в набат, но тело Рахи его не слышало. Слишком юной была эта плоть, слишком беззаботным — дух, и слишком большая удача выпала Арраху Эльсу бар Ригону. После Ай-Рита, раны, голода, тухлой воды — этот корабль и эта девушка… Можно сказать, приз, выигранный у судьбы!

Вздохнув, он перевернулся на бок. Теперь его щека покоилась на внутренней поверхности бедра Найлы, и темные, отросшие за время странствий волосы щекотали ее живот. Досадливо сморщив носик, девушка спихнула голову Одинцова пониже, и его губы прильнули к бархатистому колену. Против этого она не возражала.

Найла была невысокой стройной девушкой с огромными черными глазами, которые иногда становились необычайно теплыми и ласковыми, но также, в некоторых обстоятельствах, как успел убедиться Одинцов, могли метать молнии. Изящная фигурка, длинные ноги безупречных очертаний, маленькие налитые груди делали ее очень привлекательной. Тело ее казалось хрупким, с тонкой костью, но девушка обладала изрядной физической силой и была гибкой, как кошка. Лицо Найлы не являлось образцом классической красоты: алые губы, по-детски пухлые, чуть вздернутый задорный носик с россыпью едва заметных веснушек, щеки с ямочками, маленький подбородок, высокий лоб с едва заметной морщинкой. Она не была красавицей, но обладала тем, что всегда ценилось мужчинами превыше холодной красоты, — чарующей, неотразимой прелестью.

И лицо ее обрамляли вьющиеся черные локоны, густые и блестящие! Первая брюнетка, встреченная Одинцовым здесь — если, конечно, не считать ксамитки Р'гади. Но свидание с ней явилось столь мимолетным…

Найла была белокожей, хотя тело ее покрывал ровный загар. Как она объяснила Одинцову, на ее родине, огромном острове Калитан, мирно уживались две расы: аборигены — невысокие, крепкие, с телом цвета меди, похожие по ее описанию на индейцев, и более поздние переселенцы с Перешейка. Их, людей белой расы, было сравнительно немного, едва ли один из десяти, но власть на Калитане принадлежала им. Переселение случилось в давние времена и произошло без кровавых эксцессов; мореплаватели с севера, обладавшие гораздо более высокой культурой, сначала породнились с вождями меднокожих, а потом поглотили местную аристократию. Они не воспринимались как чужие, их потомки в глазах калитанцев были законными наследниками древних правящих фамилий. Верно было и обратное: туземная кровь, текущая в жилах Найлы, являлась для нее предметом гордости, знаком родства с исконными обитателями Калитана.

Взгляд Одинцова перебрался с личика Найлы к бронзовому барельефу, украшавшему дверь кают-компании — так он называл просторный салон в кормовой надстройке. Змей-Солнце, Йдан, калитанская ипостась светлого Айдена, гордо распустил свой оперенный лучами капюшон над диском-щитом, который был не чем иным, как картой восточного полушария планеты. Да, калитанской знати было известно, что их мир имеет форму шара. Правда, их жрецы полагали, что эта сфера балансирует в неизменном и вечном пространстве небес на кончике хвоста великого Йдана, и если людские грехи переполнят чашу терпения божества, то одним небрежным движением оно сбросит планету, со всеми ее континентами и морями, империями и княжествами, прямо в огненную пропасть, лежащую внизу. Впрочем, данное обстоятельство не мешало калитанцам, и белым, и смуглокожим, грешить. Они воевали и убивали, однако в меру, без излишней жестокости, а еще изменяли, обманывали, прелюбодействовали и предавались пороку пьянства. Но более всего они торговали.

Ибо Калитан являлся морской торговой республикой, управляемой советом старейшин. Большой плодородный остров, втрое превосходивший по площади Крит и подобный ему очертаниями, занимал выгодное положение в западной части Калитанского моря — гигантского залива Южнокинтанского океана. На бронзовом щите, которым балансировал Йдан, остров был помечен продолговатым темно-зеленым изумрудом. В тысяче километров от него, строго на запад, лежало побережье эдората Ксам, в полутора тысячах к северо-западу — княжество Хаттар, древняя прародина калитанской элиты; расстояние до прочих Стран Перешейка и Кинтана было примерно таким же. Быстроходные суда островитян при попутном ветре покрывали путь к континенту за пять-шесть дней, связывая все державы на западе, севере и востоке надежной сетью транспортных морских линий.

Но Одинцова больше интересовал тот факт, что к югу от Калитана начиналась зона саргассов, непроходимых водорослей, служивших как бы продолжением Великого Болота в океане. Двойным кольцом тысячекилометровой ширины саргассы и бездонные топи охватывали планету по экватору, и между этими барьерами струился Зеленый Поток. Калитанцы, народ мореходов, знали о нем и страшились больше, чем падения в огненную бездну под хвостом Йдана. В отличие от остальных обитателей планеты они на собственном опыте убедились, что саргассы не столь уж непроходимое препятствие — в полосе водорослей существовали разрывы, извилистые, как скандинавские фьорды, в них текли «реки» — то медленные, то быстрые, соединяющие южную часть Калитанского моря с Зеленым Потоком, и эти течения, зарождавшиеся где-то на границе исполинской багрово-зеленой массы саргассов, иногда уносили неосторожных мореходов к экватору.

Вернувшихся не было: никто не умел находить дорогу в лабиринте постоянно меняющихся шхер, среди странной растительности, что вздымалась из глубины океана, — ветры, течения и штормы то открывали один проход, то закрывали другой. И никто не мог грести против течения, преодолевая сотни и тысячи километров, или плыть, пользуясь ветром и парусом, в безбрежности саргассова материка. Этот барьер был преодолим только в одну сторону — в сторону вечности, в беспрерывную карусель Великого Потока, протянувшего жадные щупальца сквозь поля водорослей на север и на юг, выхватывающего с этой границы своих владений зазевавшихся мореходов. И корабль Найлы был их последней жертвой.

История, которую она поведала Одинцову на превосходном ксамитском, оказалась весьма тривиальной. «Катрейя» принадлежала ее отцу, киссану Ниласту — сей звучный титул он перевел так: «президент грузопассажирской морской компании». Судя по убранству корабля, фирма была не из мелких, что гарантировало Ниласту почетный пост старейшины. В последние годы, уже вступив в преклонный возраст, он больше увлекался политикой, чем торговлей. Тогда-то по его заказу и построили «Катрейю» — превосходный корабль из драгоценного дерева тум, исключительно твердого, способного противостоять солнцу, ветрам и волнам.

«Катрейя» напоминала Одинцову португальскую или испанскую каравеллу со старинных гравюр, хотя, несомненно, отличалась от этих земных судов многими деталями, незаметными его неопытному взгляду. Он смутно припоминал, что каравеллы как будто бы несли три мачты, тогда как у «Катрейи» их было только две. Специалист скорее назвал бы ее примитивным бригом, но Одинцов в данном случае подчинился эмоциональному впечатлению: ему судно Найлы казалось похожим на каравеллу, и точка.

Несмотря на свои небольшие размеры, «Катрейя» была настоящим океанским кораблем, предназначенным для плавания в южных водах, ибо дерево тум обладало еще одним замечательным свойством — сохранять прохладу во внутренних помещениях судна. Ниласт, однако, не собирался пускаться на старости лет в рискованные экспедиции, — его драгоценная каравелла являлась «престижным имуществом», столь же громогласно подтверждая богатство своего хозяина и щекоча его гордость, как роскошная яхта какого-нибудь арабского нефтяного шейха. Он часто устраивал приемы для избранных на борту корабля, а поскольку в совете старейшин он ведал иностранными делами, гости были из посланников — ксамитских, рукбатских и сайлорских. И все они рано или поздно оказывались у ног прелестной Найлы, ат-киссаны Ниласт.

Отец не торопил ее с выбором, но нравы среди калитанцев, людей южных и с горячей кровью, царили довольно свободные, и никто — ни сам старый Ниласт, ни будущий супруг ат-киссаны — не счел бы себя оскорбленным, если бы она порезвилась до замужества. Однако Найла, имевшая образ мыслей возвышенный и романтический, резвиться не желала, а искала принца.

Месяц назад Ниласт решил потешиться охотой на гигантских нелетающих птиц, водившихся на Хотрале, довольно крупном острове к югу от Калитана. Главным героем этой затеи был посол Рукбата, страны могучей и обширной, сам же посланец, мужчина зрелых лет, принадлежал к одной из знатнейших фамилий и, как все рукбатцы, оказался падок на женские прелести. Ему предоставили кают-компанию «Катрейи», и Найла позаботилась о том, чтобы люк, ведущий в нижние коридоры, был надежно перекрыт. Она питала большие подозрения, что сановный гость желает поохотиться прежде всего на нее, а уж потом — на птичек с клювами длиною в локоть и чудовищными когтями.

Они вышли на трех кораблях — «Катрейю» сопровождали два небольших военных судна — и благополучно добрались до Хотрала. Остров был низменный, покрытый травой, почти безлесный, чрезвычайно жаркий и по этой причине необитаемый, птицы носились по нему как угорелые. Слуги разбили шатры. Гость с Ниластом и капитанами военных кораблей отправился в степь на охоту, сопровождаемый сотней лучников и копьеносцев, Найла же размышляла о том, как половчее улизнуть с предстоящего вечером банкета.

Охотники вернулись на вечерней заре, покрытые потом и пылью, но довольные. На этот раз обошлось почти без жертв — на носилках тащили только одного лучника со сломанной ударом клюва лопаткой. Затем, как водится, последовал пир с обильными возлияниями и бесконечными историями о том, каким гигантским клювом и огромными когтями мог бы завладеть каждый из участников забавы, если бы ветер не отклонил его стрелу от голенастой добычи. Рукбатский посланник все подливал Найле вина, от жареных птичьих туш размером с добрую овцу несло аппетитным запахом, и девушка незаметно захмелела. Однако в момент просветления заметила, что гость совсем не так уж пьян, — видимо, ночью он жаждал продолжить охоту в ее постели.

Подарив ему нежную улыбку, Найла, под вечным предлогом женщин, отпросилась в «дамскую комнату». Она действительно побрела на берег, где в укромном месте, за копной срезанной утром травы, был выделен для нее уголок. Затем она направилась прямо на «Катрейю», сбросила сходни и выбрала якорь. Каравеллу, как и оба военных корабля, никто не охранял: трудно представить место безопаснее, чем пустынный остров. Предполагалось, что все будут ночевать на берегу, и Найла отлично знала, что эти все — и солдаты, и моряки, и слуги — уже перепились. А раз так, подумала она, бедной девушке придется самой заботиться о своей безопасности и чести.

Она и позаботилась, решив, что, когда легкий бриз отгонит корабль на пару сотен локтей, ей не составит труда бросить якорь. Это расстояние гарантировало безопасность на сегодняшнюю ночь, а если утром в бухте найдут захлебнувшегося рукбатца, то какое ей, в сущности, дело! Каждый должен соразмерять свои желания и свои возможности.

План был превосходен, за исключением одного момента — желания и возможности самой Найлы пребывали в резкой дисгармонии. Она умела обращаться и с веслами, и с парусом, но судно плыло неторопливо, покачиваясь на океанской зыби, и девушка уснула. От Хотрала до границы пояса саргассов оставалось всего ничего, и в эту ночь одно из щупалец Зеленого Потока поймало новую жертву.

Рассказ был очень похож на истину. Слишком похож, размышлял Одинцов, прислушиваясь к звонкому голоску Найлы. Юный Рахи, думавший не головой, а совсем другим местом, мог поверить, что ее история — чистая правда, но зрелый ум Одинцова никак не успокаивался. Ну, ничего, добираться до истины он умел, и рано или поздно все прояснится. Для начала будет испробован элементарный метод — он попросит Найлу повторить рассказ и проанализирует разные версии. Не то чтобы он ей не верил, однако… однако слишком уж вовремя подвернулась эта посудина, набитая хрусталем, коврами и деликатесами, шикарная упаковка для этой изящной и явно неглупой прелестницы.

Он поцеловал ее колено, потом губы Одинцова скользнули дальше, и Найла, взвизгнув, вскочила на ноги и отбежала к фок-мачте.

— Эльс, мы же договорились… — протянула она, обиженно надув губки.

Одинцов усмехнулся и лег на спину. Да, они договорились. Вытащив Найлу из этой каморки на носу, он пообещал, что не убьет ее, не сварит в масле и не посягнет на ее честь. С последним обещанием он, наверное, поторопился, но сделанного не вернешь. Хоть приходилось Одинцову жить в местах по большей части диких и заниматься ремеслом жестоким и кровавым, с женщинами он не был груб и не пытался получить силой то, что отдают по доброй воле. И сейчас, через четыре дня после встречи с Найлой, он уговаривал нетерпеливого Рахи не спешить.

Яблоко созреет и свалится само куда положено.

* * *

В первое их утро они выяснили отношения без проволочек. Все преимущества были на стороне Одинцова, но, движимый благородством, он отказался использовать их сразу и до конца. Он только выслушал историю Найлы и еще раз осмотрел корабль вместе с ней. Розовая нагая фигурка на носу оказалась богиней-хранительницей каравеллы: катрейя, прекрасная калитанская наяда морских глубин, дала свое имя судну. На дне решетчатого ящика, торчавшего на палубе, блестели несколько рыбешек: оказывается, в ту ночь Найла занималась промыслом. Парус на фок-мачте и встречный ветер слегка замедляли ход судна, впереди него, на двух шестах, спущенных с борта, вздувался небольшой невод, в котором оставалось все, что тащило течение: рыба, водоросли и забавные небольшие существа, похожие на кальмаров.

Увлеченная своим делом, Найла не замечала преследования, пока в корму не стукнул арбалетный болт. Она метнулась к палубной надстройке и увидела вооруженного до зубов гиганта, который лез на «Катрейю». Все, о чем она могла думать в тот миг — спрятаться! Спрятаться подальше и понадежнее! Но, посидев в кладовке, девушка сообразила, что деваться некуда, помолилась Йдану и уже готова была вылезти, чтобы начать переговоры, когда Одинцов вышиб дверь.

Через полчаса Найла уже робко пыталась угостить его жареной рыбой и, когда он с отвращением скривился, в растерянности опустила руки. Он объяснил причину такого отвращения к морским дарам — правда, без пикантных подробностей насчет айритского котла и того, что в нем варили.

Всплеснув руками, девушка вывалила на стол все, что хранилось в шкафах и ларях камбуза. Одинцов набросился на копченое мясо, сухари и сушеные фрукты, запивая трапезу вином, — Найла глядела на него уже не со страхом, а с жалостью. Внезапно глаза их встретились, они улыбнулись друг другу, потом — расхохотались. И с этой минуты между двумя путниками, затерявшимися в безбрежном Зеленом Потоке, больше не существовало недомолвок. Возможно, каждый из них еще собирался рассказать другому кое-что о себе — если не всю правду, так часть ее, но Одинцов знал, что может уснуть, не думая о кинжальчике на поясе Найлы, а Найлу больше не тревожила перспектива проснуться, извиваясь под тяжестью тела этого великана.

Солнце уже встало, и появление на палубе могло грозить неприятностями. Правда, в открытом океане не было такой удушающей жары, как в Потоке, зажатом между двумя огромными полосами болот, свежий ветер умерял зной и развеивал влажные испарения. От солнца, однако, мог защитить лишь корпус корабля, и маленький экипаж «Катрейи» просидел весь день в кормовой каюте. Одинцов отъедался и слушал рассказы и песни Найлы.

Девушка превосходно играла на маленькой лютне с восемью струнами. Когда он поведал ей несколько отредактированную историю своих злоключений, Найла задумалась на миг, потом запела звонким приятным голоском. Это было нечто вроде баллады о страннике — как она потом сказала, одна из любимых песен калитанских мореходов:

Поговори со мной — еще не время спать,

Разделим груз, который мы несем,

Есть, правда, то,

О чем я не могу сказать,

Но намекнуть могу, пожалуй, обо всем.

Ты спросишь тихо — как мои дела,

Что видел я, в каких краях бывал,

Откуда шрамы и не сильно ль жгла

Застрявшая в груди слепая сталь?

И, замолчав, ты улыбнешься мне,

А я отвечу — снова невпопад:

Ты знаешь, я готов гореть в огне

Лишь за один твой мимолетный взгляд…

За тень улыбки на твоем лице,

И, суете мгновенья вопреки,

За этот выстрел, миновавший цель,

За легкое касание руки…

Поверить мне, возможно, тяжело,

Ведь струны слов моих поникли взаперти,

И ты прозрачной стала, как стекло…

Прошу тебя, постой, не уходи!

Но быстро блекнут милые черты,

И сновиденье тает, словно дым,

И разум мне твердит — отвергнут ты,

А сердце — глупое — зачем-то спорит с ним.

Однако, вопреки песне, сама она явно предпочитала больше говорить, чем спрашивать, что вполне устраивало Одинцова, который представился при первом знакомстве с лапидарной краткостью: Эльс, хайрит. Но вечером, когда он разгрузил свой флаер и поднял его на палубу «Катрейи» с помощью блоков и канатов, глаза Найлы изумленно расширились.

— Твоя лодка такая странная, — задумчиво произнесла она. — Ни мачты, ни руля… Можно взглянуть? — Девушка показала в сторону кабины.

Одинцов кивнул, и она забралась в пилотское кресло, поджав под себя стройные ноги. На пульте перед ней горели два красных огонька и один зеленый (он предусмотрительно опустил заднюю переборку), а ниже светился экран с яркой точкой, убежавшей уже на палец от берегов Ксайдена.

— Карта? — Ладошка Найлы скользнула по монитору, задев мимоходом торчавший рядом с ним опознаватель. Точка на экране исчезла. Одинцов протянул руку, нажал крохотную кнопку, и сигнал появился вновь.

— Этот огонек на карте всегда должен гореть, — объяснил он. — Точка показывает место, где мы находимся.

— Как интересно! — Найла несколько раз надавила торец опознавателя, наблюдая с детским любопытством, как огонек то вспыхивает, то пропадает на голубой океанской поверхности. Она склонилась к экрану, что-то разглядывая, потом подняла на Одинцова грустные глаза: — Карта очень маленькая, но я нашла Калитан… Мы так далеко от него! И с каждым днем все дальше и дальше…

Одинцов, сидевший на палубе у дверцы флаера, похлопал ее по обнаженному колену.

— Не унывай, малышка! Знала бы ты, сколько отсюда до моих родных мест! — Он поднял глаза к небу, на котором загорались первые звезды. Где-то там, в безбрежной дали, сияло Солнце… Или оно еще не зажглось? Или уже погасло? Даже старый мудрый Виролайнен не знал, как соотносится время Там и Здесь, в Зазеркалье и на Земле.

— Откуда ты, Эльс?

Поколебавшись, он прикоснулся к экрану, к западной части Хайры:

— Вот моя родина. Слышала о такой земле — Хайра?

Девушка задумчиво покачала головой, глядя на монитор:

— И впрямь очень далеко отсюда… Ты проплыл весь путь на своей лодке с крыльями?

— Нет. Собственно, это не лодка, Найла. Это птица. И она мчится по небу в десять… в двадцать раз быстрей твоего корабля!

Личико Найлы стало серьезным. Ей было, вероятно, лет восемнадцать, но иногда улыбка делала ее похожей на четырнадцатилетнюю девчонку. Теперь же, со скорбной морщинкой на лбу и поджатой нижней губой, она напоминала тридцатилетнюю женщину.

— Во имя Йдана! Ты смеешься надо мной, Эльс-хайрит?

— Не смеюсь. — Одинцов пожал плечами и неожиданно спросил: — Скажи, как ты относишься к волшебству?

— К волшебству? — Ее лоб разгладился, глаза округлились — это опять была Найла-которой-четырнадцать. — О, магия! Она бывает солнечная и лунная… магия добра и зла… земли и соленой воды…

— Так вот, — прервал девушку Одинцов, — есть еще магия воздуха, и тот, кто владеет ею, может летать.

— И ты?..

— О, нет. К сожалению, нет… — Он помедлил, собираясь с мыслями. — Видишь ли, когда-то в Хайре жили духи воздуха, умевшие летать. Может, и не духи вовсе, а древние люди, владевшие множеством тайн и умений. Эта птица досталась хайритам от них. Давно, очень давно…

— Я слышала об этом, — задумчиво промолвила Найла. — Такие легенды ходят в Странах Перешейка и в Ксаме… и в той огромной стране, что лежит к западу от Ксама и вечно воюет с ним… Говорят, эти духи или мудрые люди подарили вам странных зверей, огромных, с шестью ногами… — Она подняла на Одинцова вопросительный взгляд.

— Верно. Они называются тархами и мчатся в степях Хайры быстрее ветра… Но, как я уже сказал, духи оставили нам кое-что еще. Вот это. — Он погладил гладкий колпак флаера. — Это добрая солнечная магия, Найла, но она доступна немногим. Видишь, я не справился и упал с небес в гнусное логово трогов!

Соскользнув с сиденья, девушка опустилась на колени рядом с Одинцовым и ласково погладила его по щеке.

— Ничего, Эльс! Может быть, волшебная сила еще вернется к твоей птице, и она унесет нас отсюда. Обоих, тебя и меня!

«Только куда?..» — подумал Одинцов. Видение златовласой Лидор мелькнуло перед ним, но она была так далеко, на другом краю света! Стараясь не думать о ней, он нежно обнял девушку и притянул к себе. Он был доволен своей выдумкой. Стоило только поменять юг на север, южный материк на Хайру, да еще намекнуть на колдовство, как версия его приключений обретала законченность, стройность и достоверность. Внезапно Найла прильнула к нему и закрыла глаза. Руки Одинцова скользнули по обнаженным бедрам девушки, губы прижались к ее пухлым губам. Но когда он, приподняв воздушную ткань туники, начал ласкать ее груди, Найла вздрогнула и попыталась вырваться.

— Нет, Эльс, нет… Пойми, месяц я не видела человеческого лица… даже заросшего такой колючей бородой. — Ее ладонь скользнула по щекам Одинцова. — Всему свое время, — твердо закончила она. — Мы ведь договорились, Эльс!

Когда женщина произносит эти магические слова — «Мы ведь договорились!» — значит, она желает, чтобы все было так, а не иначе. Одинцов усмехнулся и выпустил Найлу. Но ее намек он понял и сбрил бороду, благо в каюте старого Ниласта нашлось все необходимое.

В дальнейшие дни их отношения приняли характер легкого дружеского флирта — впрочем, не всегда невинного. Найла не возражала против объятий и поцелуев, но спать предпочитала одна.

Днем, в самую жару, они дремали в каютах, под надежной защитой корпуса из чудесного дерева тум, вечером, ночью и на утренней заре бодрствовали, то рассказывая друг другу бесконечные истории, то просто в молчании сидя бок о бок: черноволосая головка Найлы покоилась на плече Одинцова, его мускулистая рука обнимала хрупкие плечи девушки. В тишине, нарушаемой только поскрипыванием мачт «Катрейи», они созерцали две бесконечности: звездного неба и великого безбрежного океана.

Беседовали они на ксамитском, которым Найла, не в пример Одинцову, владела безупречно. Он, однако, делал быстрые успехи, пользуясь давно проверенным методом, гласившим, что лучший способ овладеть языком — изучать его под руководством хорошенькой женщины. Рахи, видимо, не знал других языков, кроме родного наречия Айдена, хайритского и ксамитского. Найла владела полудюжиной, но ни напевный кинтанский говор, ни плавный музыкальный язык Хаттара, ни щелкающий резкий рукбатский ничего не говорили слуху Одинцова. Айденитского девушка не изучала: калитанцы не любили путешествовать по суше, а прямой морской дороги в Айден не было. Однако она слышала о могущественной империи на западе и о Хайре.

Это тихое и размеренное существование пока не тяготило Одинцова. Он выбросил из головы все мысли о будущем — даже о том, что его прелестная спутница могла внезапно превратиться в очередного «ходока» С Земли. Он просто отдыхал, слушал ее рассказы и песни, — это позволяло отойти душой после пещер каннибалов и путешествия к океану, которое закончилось его ранением, гибелью Грида и встречей с Ртищевым. Постепенно ночные кошмары стали все реже и реже мучить его, сменяясь другими, более приятными сновидениями, в которых к нему приходили Зия и Лидор, Тростинка и Р'гади, но чаще всего — Найла. Вполне естественно — она ведь была рядом, теплая, живая, прелестная… Но — увы! — пока недоступная, ибо зарок Одинцова охранял ее прочнее, чем пояс невинности.

Вся эта расслабляющая обстановка не помешала ему при первой же возможности тщательно обыскать корабль. Он сам не знал, что хочет найти, но потрудился на славу, пока Найла сладко дремала в своей каюте. Однако серебряные кувшины, стеклянные кубки, ковры из пестрых перьев, бронзовые подсвечники, резные шкафы и столы, бочки с водой и винные бурдюки оказались тем, чем выглядели — просто кувшинами, кубками, коврами, мебелью и емкостями с припасами. Он не обнаружил ровным счетом ничего подозрительного, все было сделано на совесть, и все, несомненно, отвечало той технологии раннего Средневековья, в которой, судя по рассказам девушки, пребывал ее родной Калитан.

Правда, оставалась еще каютка самой Найлы, но Одинцов при случае пошарил и там. В каюте находились уже знакомый сундучок с украшениями, два больших сундука с воздушными одеждами, батарея флаконов с духами, лютня, бумажные свитки с затейливыми калитанскими буквицами, маленький кинжал… Пожалуй, и все. Золото, серебро, бронза, стекло, дерево… Ничего похожего на пластик, никакой электроники или оружия, более сложного, чем меч или копье. Сомнения, однако, мучили Одинцова.

Ночью, когда он, чисто вымытый, выбритый и даже умащенный чем-то ароматным из богатой коллекции Ниласта, начал разминаться на палубе под светом двух лун, зеленовато-серебристого Баста и бледно-золотого Крома, Найла, понаблюдав за ним, внезапно заявила:

— Не очень-то ты похож на хайрита, Эльс. Мне говорили, что все они светлые или с волосами цвета красной меди. А ты темноволосый, как я! И темноглазый!

Перед лицом таких неоспоримых фактов Одинцов замер, раскрыв рот, осведомленность Найлы в этнографии была сюрпризом. Потом он рассмеялся.

— Ты права, малышка! И тем не менее я — хайрит… Правда, не совсем чистокровный. Я — Эльс Перерубивший Рукоять из Дома Карот, клянусь в том всеми Семью Священными Ветрами! — Он шагнул к лесенке, что вела на ют, и поднял лежавшее на ступеньке оружие. — Знаешь, что это такое?

— Копье… — неуверенно сказала Найла.

— Нет! — Одинцов покачал головой. — Это чель, оружие хайритов, и только хайрит может владеть им. Смотри!

Он сделал стремительный выпад, нанес рубящий удар, потом, перехватив рукоять за середину, крутанул оружие в воздухе сверкающим смертоносным кольцом, перебросил в другую руку и снова завертел над головой. Найла, присев на нижнюю ступеньку трапа, опасливо следила за этим сражением с тенью, изящным и быстрым танцем серебряного клинка.

Одинцов замер в защитной стойке, сжимая рукоять широко разведенными руками.

— Наверное, ты великий воин, Эльс, — вздохнула девушка, почему-то пригорюнившись, сейчас это была женщина-которой-тридцать.

Одинцов, поощренный этим замечанием, гордо выпрямился.

— Ну, такие штуки умеет делать каждый хайрит, — небрежно заметил он. — А сейчас я покажу тебе кое-что еще.

Он потянул из ножен длинный меч. Теперь в левой его руке был чель, в правой — клинок, наследство Рахи, тот самый, которым он сразил Ольмера из Дома Осс. Одинцов огляделся — места между грот-мачтой и фоком было маловато для таких упражнений, тем более что часть его занимал флаер. Он поднялся на ют и встал там словно на сцене, широко раскинув руки с клинками. Найла, поднявшаяся, чтобы лучше видеть, восхищенно захлопала в ладоши.

Одинцов приступил к серии более сложных приемов, манипулируя челем и клинком. Блестящие лезвия то скрещивались перед его грудью, то в широком быстром размахе уходили в стороны, вперед, назад, казалось, два стальных кольца окружают его. Так хайриты не умели, — все, что сейчас делал Одинцов, было его личным изобретением. Клинок и чель обеспечивали двухслойную оборону и внезапную атаку, более короткий меч имел зону поражения около двух метров, чель пронзил бы шею или разрубил голову врага на расстоянии трех. В надежных доспехах он мог уложить с полсотни воинов, пока кто-нибудь дотянется до него копьем.

Сейчас он делал выпад за выпадом, наслаждаясь собственной мощью и ловкостью. Молодая сила бурлила в нем, ища выхода, тело Рахи было гибким и послушным. Наконец он бросил клинки на палубу и вытер испарину со лба. Даже ночью и даже под свежим ветром ощущался зной, — правда, тридцать-тридцать пять градусов на экваторе Айдена можно было считать прохладой.

Найла захлопала в ладоши, и Одинцов посмотрел вниз, на девушку. Ее стройную фигурку заливал свет двух лун, скудное прозрачное одеяние казалось едва заметной дымкой, придававшей еще больше соблазна нагому телу. Минуя трап, он спрыгнул на палубу, подхватив ее на руки, подбросил вверх, — поймав, спрятал разгоряченное лицо меж маленьких грудей. Девушка замерла в его объятиях, крепко обхватив руками шею, потом тихо, речитативом, пропела:

Он проносится мимо — блестящий осколок стекла,

Словно в запертой двери,

Он пойман в своей же гордыне,

Тонкий солнечный луч не слепит его лат,

И у пояса спит его верный булат,

Но мне хочется верить —

Удача его не покинет.

Он исчезнет вдали — я не стану смотреть ему вслед,

В череде расставаний и встреч

Мы забудем друг друга,

Пусть в мошне моей пусто, и лат на мне нет,

Я шатаюсь под грузом дурных своих бед,

Но в итоге, вложив в ножны меч,

Он пожмет мою руку.

Не всегда, однако, их отношения были столь идиллическими. На третью ночь Найла затеяла генеральную уборку. Она заботилась о «Катрейе» с трепетной нежностью, иногда вызывавшей у Одинцова приступы ревности. Еще при первом осмотре его поразил порядок, царивший на палубе и в каютах, — его поддерживали маленькие руки Найлы. И работы ей хватало!

Теперь экипаж каравеллы пополнился сильным мужчиной, на которого Найла решила возложить мытье палубы. Одинцов, оглядевшись по сторонам, заявил:

— Тут чисто!

— Да. Но чтобы завтра было так же чисто, сегодня надо вымыть все. — Найла неопределенно повела рукой, и Одинцов, прикинув площадь палубы, количество резных украшений, которые полагалось протирать с особым тщанием, и число цветных стеклышек в круглом оконце, ужаснулся. Маленькая «Катрейя» вдруг показалась ему огромной. Он поглядел наверх, оценивая высоту мачт и длину реев. «Неужели и их тоже?» — мелькнула мысль.

— Вот ведра и веревка, — продолжала тем временем Найла. — Да, еще тряпки… Эти для палубы, эти — чистить резьбу… и еще кусок воска — потом нужно протереть все деревянные детали. — Она покачала головой, наморщила нос и задумчиво произнесла: — Не знаю, что делать с наружной обшивкой… Ее тоже надо бы навощить… — Девушка окинула взглядом мощную фигуру Одинцова. — Пожалуй, ты мог бы спуститься на канате…

— Да, и плюхнуться в воду при первом неосторожном движении! — буркнул Одинцов. Похоже, на его плечи ложились все тяготы семейной жизни, но без ее преимуществ.

— А ты будь осторожнее, — рассудительно заметила Найла. — Впрочем, ладно!.. Обшивкой займемся в другой раз. Надо же нам делать хоть что-то…

— Я знаю, что нам делать! И могу обеспечить тебе это занятие на всю ночь, моя милая!

— Ну, Эльс, мы же договорились… И потом, кто же тогда будет мыть палубу и прибираться в каютах?

Внезапно Одинцова осенила блестящая мысль. Выпрямившись во весь рост, он заявил:

— Я, капитан этого судна, отменяю уборку! Экипаж может отправляться на камбуз и готовить обед. Выполняй, юнга, если не хочешь отведать плетей!

— Капитан? Юнга? — Найла сощурила глаза и презрительно сморщила носик. — С каких это пор? Это мой корабль! — Она гневно топнула босой ножкой о палубу, приняв облик Найлы-которой-тридцать.

— Нет, корабль мой! — Одинцов тоже топнул, посмеиваясь про себя.

— Твой? По какому праву? — с вызовом поинтересовалась девушка.

— По праву сильного! Кажется, моя дорогая, ты забыла, что корабль был взят на абордаж и захвачен разбойником Зеленого Потока. Так что судно — моя законная добыча… и ты, кстати, тоже.

Внезапно Найла опустилась на палубу и, сжавшись в комочек, закрыв ладошками лицо, зарыдала.

— С твоей стороны… Эльс… не очень-то хорошо… напоминать мне об этом… — разобрал Одинцов сквозь всхлипы. Сердце его растаяло. Он присел рядом с девушкой, развел ее руки и поцеловал мокрые глаза. Потом обнял ее и посадил к себе на колени.

— Не огорчайся так, малышка. В любой момент ты можешь сделать блестящую карьеру, перепрыгнув из юнг прямо к должности первого помощника капитана… и первой капитанской наложницы. — Тут слезы опять покатились градом, и Одинцов в отчаянии воскликнул: — Ну, ладно! Я назначаю тебя адмиралом над всеми флотами в Кинтанском океане! Теперь ты довольна?

Подняв к нему заплаканное личико, Найла шмыгнула носом, улыбнулась и горячо поцеловала в шею.

— Эльс, дорогой, что мы спорим по пустякам? Давай приберемся на судне! Что тебе стоит? А потом… — Тут черные глаза нежно затуманились, и Одинцов припомнил способ укрощения мужчин: скандал — слезы — ласка. Женатый дважды, он был с ним хорошо знаком. Похоже, Найла его тоже знала.

— Линьки по тебе плачут, — буркнул он и взялся за ведра.

Через пару часов, когда он заканчивал драить палубу, из двери каюты за его спиной высунулась головка Найлы.

— Эльс, а что такое «линьки»? — поинтересовалась она.

— Порка… хорошая порка, девочка, — пробормотал Одинцов и окатил водой чистые доски.

* * *

Итак — «Эльс, мы же договорились!» Надув губки, Найла стояла около мачты, а Одинцов, прищурившись, хищно оглядывал ее гибкую фигурку.

— Помнится мне, — задумчиво произнес он, — что недавно, перед авралом, кто-то сказал: «А потом…» — Ему удалось, растянув последний слог, в точности повторить интонацию Найлы.

— Разве? — Глаза Найлы округлились, пухлый рот приоткрылся в невинном изумлении, теперь это была Найла-которой-четырнадцать.

Одинцов подобрал длинные ноги и сел, прислонившись спиной к двери каюты, плечи его закрывали щит с картой, хвост Йдана врезался в копчик. Бронза казалась чуть-чуть прохладной — видимо, была нагрета на пару-другую градусов ниже температуры тела.

— Ты — купеческая дочь… — начал он.

— Я — ат-киссана, дочь старейшины! — гордо заявила девушка.

— Да, ты очаровательная киска, не буду спорить, — кивнул Одинцов.

— Ат-киссана!

— Хорошо, ат-киссана… И твой отец Ниласт, киссан и старейшина, ведет большое торговое дело, не так ли?

Найла кивнула, не спуская с него подозрительного взгляда. Она еще не поняла, куда он клонит, но на всякий случай ухватилась за свисавшую с реи веревку — путь в каюты был перекрыт и в случае чего отступать пришлось бы вверх, на мачту. Одинцов, правильно истолковав ее жест, прикинул, чем может завершиться погоня по реям и вантам «Катрейи», и похлопал рукой по палубе:

— Сядь сюда, досточтимая ат-киссана, и ничего не бойся. Клянусь Семью Ветрами, Эльс Перерубивший Рукоять из Дома Карот не коснется тебя даже пальцем!

Девушка сморщила носик:

— Я лучше постою… где стою. Кроме рук, у Эльса из Дома Карот есть губы, и он действует ими слишком проворно.

— Но ты же понимаешь, что мои губы никуда не доберутся без помощи рук… конечно, если ты сама не поможешь, — резонно возразил Одинцов.

У Найлы, однако, была своя женская логика. Она села — но там, где стояла, метрах в пяти от Одинцова. Потом, заметив его взгляд, попыталась прикрыть колени краем коротенькой туники. Одинцов усмехнулся — ткань была прозрачнее нейлона.

— Ну, вот я села, — сердито покраснев, сказала Найла. — И что же дальше?

— Сядь поближе, досточтимая ат-киссана…

— …сказал охотник птичке. Эльс, я уже сижу. Перестань валять дурака и скажи, к чему эти разговоры о моем отце и его торговле? Ты собираешься просить моей руки и хочешь узнать размер приданого? — Осторожность боролась в ней с любопытством.

— Хм-м… это было бы весьма затруднительно, — произнес Одинцов, окидывая взглядом далекие горизонты. — Я имею в виду просьбу насчет твоей руки. Нет, моя дорогая, о руке мы поговорим потом, когда разберемся с другими частями тела… — Найла вспыхнула и испуганно сжала колени. — Я упомянул о делах твоего отца вот почему: ты, его дочь и наследница, должна хорошо разбираться в торговых делах, так?

Найла настороженно кивнула.

— Значит, тебе известно, что основой торговли является договор. Его Величество Контракт! — Одинцов важно поднял вверх палец.

Найла снова кивнула, и он поздравил себя с успехом. Сломить ее сопротивление, добиться своего, взять, но не грубой силой, а умом и лаской — это стало для него своеобразной игрой. Девчонка была достойной соперницей! Далеко не проста… и весьма развита для своих лет!

Вчера он напомнил ей, что сила на его стороне, и тут же был бит. Она его обставила: скандал — слезы — ласка… Но было еще и обещание! Вот в эту точку Одинцов и собирался нанести главный удар. И заодно проверить, является ли Найла той, за кого себя выдает.

— Вчера мы с тобой заключили договор, — сказал он, снова поднимая палец. И повторил, многозначительно им покачав: — Договор!

— Что-то я не понимаю, — заявила Найла, вздернув носик.

— Ну, как же… Я мою палубу, а потом…

— Что — потом?

— То самое, с чего мы начали полчаса назад! — заявил Одинцов, словно кредитор, предъявивший к оплате просроченный вексель.

Найла вдруг погрустнела и сморщила лоб, о чем-то напряженно размышляя. Прошла минута, другая… Легко поднявшись на ноги, девушка сделала несколько шагов и покорно опустилась рядом с Одинцовым.

— Да, Эльс, ты прав, мы заключили договор. Ты выполнил свою часть, и я… я должна выполнить свою. Что ж, можешь приступать — с того, с чего начал.

Вздохнув, девушка легла на спину, раздвинула колени и закрыла глаза. Губы ее были скорбно сжаты, на лице написаны страдание и покорность судьбе, длинные черные ресницы стрельчатыми полукружиями выделялись на побледневших щеках. Вид Найла имела трогательный и беззащитный. Подол туники открывал безупречные ножки, бедра и все, что было между ними, но возбуждение, владевшее Одинцовым, вдруг исчезло.

Он со злостью стукнул кулаком по колену. Эта девчонка опять его обошла! Вчера слезами и лаской, а сегодня сыграла на жалости… Да, не позавидуешь тому, кто возьмет ее в супруги! Такая из мужа будет веревки вить, а потом еще сплетет из них коврик в калитанском стиле!

Одинцов звонко шлепнул Найлу по коленке и поднялся.

— Можешь опустить подол. Я тебя не трону.

Шагнув к флаеру, он влез внутрь и с кислым видом уставился на экран. Светлана и Ольга, обе его жены, не говоря уж про Лидор, покорную и ласковую, Найле в подметки не годились. Теперь ему было понятно, что чувствует тигр, попавший в руки умелого дрессировщика.

Вдруг маленькая ладошка погладила его плечо, а губы Найлы нежно прижались к шее за ухом.

— Милый, — промурлыкала она, — я очень рада, что ты меня ценишь выше горсти медяков… — И, заметив его недоумевающий взгляд, пояснила: — За восемь медных монет портовые оборванцы обычно мыли палубу «Катрейи»…

Одинцов рассмеялся и поцеловал ее в губы, стерев с них нежную и чуть насмешливую улыбку. Потом он постучал пальцем по экранчику автопилота:

— Видишь, где мы сейчас? У самой южной оконечности Кинтана, у этого полуострова, похожего на широкий клинок.

— Он называется Урпат. Гиблое место! — покачала головкой Найла. — Сюда не ходят наши корабли… да и никакие другие тоже.

— Почему? — Одинцов искоса взглянул на нее.

— Водоросли подступают к самому берегу, с запада и с востока. И течения тут очень опасные — любое судно рискует попасть в Поток… как наше.

Она сказала «как наше», он не ослышался! Наше, не мое! Это вдохновляло.

— А что там на суше?

— Скалы и пески, безводная пустыня. Говорят, что на берегу Урпата есть развалины крепости — ее построили сайлорские правители, хотели отсюда пробиться через водоросли к Югу. Ничего не вышло… Там даже лодку в воду не спустишь, не то что корабль.

— А про Сайлор ты можешь что-то рассказать?

— Это страна на самом юго-западе Кинтана… вот тут его земли. — Она обвела пальцем полуостров с двумя выступающими рогами, направленными к северу. — А тут — Катрама, Рукбат… — Палец девушки скользнул вдоль побережья Калитанского моря. — Здесь, за Рукбатом, лежат княжества и вольные города Перешейка, что тянутся до самого Хаттара… Здесь есть залив — видишь, эта глубокая впадина, словно изогнутый язычок пламени… а с севера — другой залив, похожий на наконечник стрелы… Если между ними прокопать канал, вот здесь, — розовый ноготок провел линию от южного залива до северного, — то наши корабли прошли бы из Калитанского моря в Длинное, а потом — на запад, до твоей Хайры… — Найла вздохнула. — Как бы мне хотелось посмотреть на ваших чудесных шестиногих скакунов и волшебников, которые летают по небу…

Одинцов не хотел заострять ее внимание на последнем вопросе и кивнул в сторону мачты:

— Если я залезу на верхнюю рею, можно ли оттуда увидеть берег?

Найла с сомнением покачала головой. Одинцов уже не раз взбирался на мачту, пытаясь разглядеть южную границу саргассов, но безуспешно. Зеленый Поток был слишком широким, не меньше двухсот километров, и они плыли в самой его середине.

Снова вздохнув, Найла оперлась подбородком о колено Одинцова, по-прежнему сидевшего в кресле, и подняла на него черные глаза.

— Не сердись на меня, Эльс, ладно? — Взгляд девушки стал умоляющим. — Не хочу, чтобы ты брал меня как свою собственность или выторговывал в обмен за чистую палубу… Понимаешь, Эльс? Не хочу! — В огромных глазах стояли слезы.

* * *

Ближе к вечеру, когда солнечный жар начал спадать, она сама пришла к Одинцову, дремавшему на диване в кают-компании. То ли от духоты, то ли от утренних треволнений, его мучили мрачные сны. Снилось ему, что флаер падает на черные скалы Зеленого Потока — не в воду, как было на самом деле, а именно на проступающие сквозь марево тумана острые зубья утесов. Он знал, что аппарат обязательно разобьется, и, преодолевая сосущее чувство под ложечкой, стал дергать ручку двери. Может, еще не поздно прыгнуть в воду… Лучше утонуть, чем лежать на пылающих камнях с переломанным позвоночником…

Дверца не поддавалась. Он был заперт в этой пластмассовой коробке и обречен на гибель вместе с проклятой машиной. Кем? Монстрами, обитавшими на Юге? Они заманили его сюда, в этот гроб… оторвали от Лидор… Ее лицо вдруг выплыло из приборного щитка, но почему-то волосы стали черными, как ночь. Конечно, это же не Лидор, это Найла!

Внезапно флаер исчез, растворился в воздухе вместе со скалами и ревущим внизу Потоком. Одинцов стоял на горячем песке под обжигающими лучами солнца, и у его ног распростерся труп Грида. В горле юноши торчала стрела, губы распухли и почернели, между ними виднелся кончик багрового вздутого языка. Неожиданно мертвец приподнялся, выдернул стрелу и сплюнул сгусток крови. Его невидящие бессмысленные глаза смотрели на Одинцова… «Полковник, вернитесь!» — сказал Грид голосом Виролайнена и потянулся к нему волосатыми короткопалыми руками. Одинцов отступил, потом повернулся и побежал, сдерживая позывы тошноты. «Полковник, вернитесь! Полковник, вернитесь!» — преследовал его вопль мертвеца, то укоряюще-тоскливый, то перемежавшийся со взрывами дьявольского хохота.

Перед ним возникла скала с темным зевом пещеры, и он ринулся вниз по мрачному сырому коридору. Он снова был в главном подземелье Ай-Рита. Тускло светили лишайники на потолке, черным зеркалом застыло озеро, у стены белели штабеля бревен. Над котлом вздымался парок, жидкость бурлила, лопались пузыри, на поверхность всплывала то лишенная ногтей рука, то чья-то голова, то разваренные кишки. Рядом стоял Бур с копьем в заросшей рыжей шерстью лапе и, оскалясь, кивал, подзывая Одинцова к себе.

«Ты вернулся, — произнес он на правильном айденском. — Я знал, что ты вернешься, Од. Тут подарок для тебя. — Бур начал мешать древком в котле. — Один толстый! Ты — этот толстый — хорошо!» Он что-то подцепил и принялся выволакивать на поверхность. Одинцов, замирая в ужасе, глядел вниз. Длинные черные волосы, хрупкие плечи, маленькие груди… Перед ним была Найла! Голова ее, неестественно вывернутая, клонилась вперед, словно девушке перебили позвоночник ударом каменного топора, из-под полуоткрытых век темные застывшие зрачки с укором смотрели на Одинцова.

Он взревел и яростным ударом сшиб Бура прямо в котел. Рыжий троглодит с плеском погрузился в кипящую воду, ушел на дно и вдруг, ухмыляясь, вынырнул снова. В его волосатых лапах покачивалось тело Найлы. «Твой толстый! — торжествующе прохрипел он, рванув мертвую голову за волосы. — Твой! Твой!» С глазами, налившимися кровью, Одинцов прыгнул в котел с одним желанием — растерзать, впиться зубами в толстую шею трога…

Прохладная ладошка легла на его лоб, возвращая в реальность «Катрейи», безбрежности океанских вод и неба, уже начинавшего темнеть. Найла склонилась над ним, пряди темных волос падали Одинцову на лицо, щекотали шею. Он порывисто прижал девушку к себе, шепча: «Жива! Жива!» — и даже не замечая, что сейчас на ней нет даже привычной коротенькой туники. Найла удивленно взглянула на него и, поглаживая мускулистое плечо, смущенно пробормотала:

— Ты кричал… Приснилось что-то плохое?

— Все уже прошло, малышка. — Одинцов улыбнулся и начал ласкать губами розовый сосок. — Ты хочешь меня успокоить? — спросил он, на миг прервав это занятие.

— Замолчи! — Изогнувшись, Найла легонько шлепнула его по губам и подставила другой сосок, такой же розовый и жаждущий ласки. Его руки раздвинули бедра девушки, пальцы нежно коснулись гладкой кожи ягодиц, ощущая сладостное напряжение мышц.

Найла коротко застонала, свела колени, будто пытаясь защититься, но Одинцов внезапно понял, что девушка тоже сгорает от желания, и перевернул ее на спину. Найла опять вскрикнула, потом замерла, словно прислушиваясь к новым ощущениям, ноги ее поднялись, обхватив Одинцова, дыхание стало частым, прерывистым. Вдруг она подалась ему навстречу, безошибочно подстроившись к ритму его движений. Прижав губы к маленькому ушку, Одинцов, сгорая от страсти, прошептал:

— Катрейя… моя Катрейя!

Глава 8

Погоня

Прошло двенадцать дней. Зеленый Поток нес каравеллу в восточной части Кинтанского океана, разделенного экватором и двумя полосами саргассов на южную и северную части. Скорость течения стала замедляться. Однажды утром Одинцов, бросив за борт самодельный лаг — веревку с завязанными через каждый метр узлами, — отсчитал время по ударам собственного пульса и погрузился в размышления. Потом позвал Найлу:

— Малышка, мы плывем уже не так быстро. И мне кажется, что большую «Катрейю» теперь несет на северо-восток.

Большой катрейей звалась теперь каравелла — покачивающийся под их ногами, изукрашенный резьбой корабль, маленькой — живой, теплой и нежной — была сама Найла.

Девушка повернулась к Одинцову — глаза сияют, на щеках круглятся ямочки, на губах улыбка. Казалось, ей все равно, куда и сколько плыть, лишь бы не расставаться со своим возлюбленным. Их медовый месяц был в самом разгаре и развивался по классическим канонам: одни на роскошном корабле и в тропиках. Правда, Одинцов уже дважды мыл палубу, но маленькая катрейя щедро благодарила его за труд.

Он посмотрел на восходящее солнце. Оранжевое светило поднималось теперь справа от бугшприта, значит, Поток — и судно вместе с ним — поворачивал к северу. Скорость течения, по его подсчетам, упала с тридцати до двадцати пяти узлов, воды Зеленого Потока, разогнавшись в гигантской трубе между центральным и южным континентами, затормаживали свой бег в необъятных просторах Кинтанского океана.

— Ты что-нибудь слышала об этих местах? — спросил Одинцов Найлу, сидевшую у его ног. Они находились на баке, позади мощной драконьей шеи, возносившей к солнцу катрейю, розовую калитанскую наяду. Найла была такой же розово-смуглой и прелестной.

Девушка кивнула черноволосой головкой.

— Да. Но только слухи, сказки, песни. Калитанцы не плавают в этих водах. В сущности, мы знаем только свое море… мы ведь отрезаны от океана полосой водорослей. — Она задумчиво водила ноготком по палубе, словно рисуя невидимые линии морской карты: с запада — Ксам, на севере — Перешеек, северо-восток и восток — побережье Кинтана, с юга — непреодолимый барьер саргассов.

Одинцов присел рядом и обнял ее за плечи.

— Что же ты слышала, девочка?

— Сайлорцы плавали далеко на восход. Там цепь островов, они замыкают океан с востока… Наверно, со дна поднимается горный хребет, и эти острова — его вершины. Их очень много, больших и малых, они тянутся полосой шириною почти в пятьсот тысяч локтей. Это целая страна, Эльс, от жарких краев до холодных вод… и за ней — другое море, еще один огромный океан. Но туда сайлорцы не прошли.

Одинцов припомнил карту на экране автопилота. Благодаря ей он мог добавить кое-что еще к словам девушки. Островные гряды расходились от экватора симметричными дугами к северу и к югу, значит, подводный хребет, о котором говорила Найла, шел в меридиональном направлении от полюса до полюса. Вероятно, то была чудовищная стена, уравновесившая все континенты восточного полушария и разделявшая Кинтанский и Западный океаны.

— Все, что ты слышала, похоже на правду, — сказал он девушке. — Можешь взглянуть на карту в моей лодке — там, слева, на самом краю, помечены эти острова.

— Да, я видела. Только твоя карта крохотная… острова, как точки… ничего не поймешь.

Это было верно. Монитор в кабине флаера имел размеры с ладонь и, кроме факта существования островов, не мог подсказать ничего. Одинцов не сомневался, что на экран можно вывести изображение любой области планеты в крупном масштабе, но он не умел этого делать.

— Там, на твоей карте, весь наш мир, — задумчиво сказала Найла. — Значит, волшебники из Хайры побывали в каждой стране, во всех местах?

— Нет, — Одинцов покачал головой. — Просто эти люди или духи воздуха долго летали над миром и разглядывали его с высоты. Потом они составили карту.

Он твердо придерживался версии о хайритском происхождении своего загадочного аппарата. Что-то мешало ему рассказать девушке об истинной цели оборвавшегося над Зеленым Потоком полета: он даже старался пореже упоминать о таинственной южной земле, недостижимом айденском Эльдорадо.

Найла потерлась щекой о его обнаженное плечо.

— Видно, духи воздуха владели могущественной магией, — сказала она. — Что же они искали в твоей стране?

— Полагаю, место, где можно поселиться, и народ, который стал бы их почитать. Но у хайритов были свои воздушные божества — Семь Священных Ветров. Поэтому наши предки перебили пришельцев и завладели их богатствами… всем, до чего дотянулись их руки и разум.

— Разве духов можно убить, Эльс? — Найла подняла на него удивленный взгляд.

— Конечно. Тех, кто обладает плотью, — стальным клинком, бестелесных — забвением. Да, девочка, забвением можно прикончить любого бога!

Найла долго молчала, обдумывая эту мысль. Наконец она произнесла:

— Странные вы, хайриты… Бог — душа народа! Кто же станет убивать свою душу?

— Хайриты не странные, Найла. Народ как народ, — Одинцов говорил, нежно поглаживая блестящие черные локоны. — Это я странный хайрит… — Он глядел на море, туда, где оранжевый солнечный диск уже наполовину поднялся над горизонтом. — Ладно, не будем об этом. Хайриты почитают Семь Ветров и вовсе не хотят отрекаться от них. Но люди или духи, обитавшие прежде в наших степях, были для нас чужаками. Поэтому хайриты их уничтожили.

Лаская головку Найлы, прильнувшую к его плечу, Одинцов размышлял о том, что может произойти с могучим океанским течением, наткнувшимся на горный хребет. Наверно, оно обогнет его с севера и с юга. Значит, Зеленый Поток раздваивается? Это походило на правду, во всяком случае, становилось понятным, почему их корабль несет теперь к северо-востоку. Они оказались в северной ветви течения, вероятно, если бы «Катрейя» плыла на сотню километров южнее, судно повернуло на юго-восток, и он наконец очутился бы в Южном полушарии. Какое невезенье!

Невезенье? Еще многое должно случиться, прежде чем он оценит это событие так или иначе… Не стоит спешить! На север так на север! Возможно, это окажется самой надежной и быстрой дорогой на юг.

Он наклонился к Найле:

— Те сайлорские мореходы, о которых ты говорила… часто ли они плавают через океан к островам?

Девушка дернула хрупким плечиком:

— Не думаю. Там быстрое течение вдоль всей островной цепи, с юга на север. Через него трудно перебраться.

Одинцов медленно кивнул, его гипотеза подтверждалась.

— Собственно, — продолжала Найла, — те, кто сумел его переплыть, не возвращались обратно. В Сайлор пришли те, кому это не удалось…

— Острова опасны?

— Говорят разное… про огненные горы, великанов-людоедов, злых колдунов и стаи чудовищ…

— Ты веришь в эти истории?

С прагматизмом бывалого торговца и путешественника, Найла заметила:

— Такое часто рассказывают о дальних странах, даже про Айден и Хайру. Но доберешься туда и видишь, что там живут обычные люди и занимаются они обычными делами.

— Вот такими? — спросил Одинцов. Он приподнял Найлу и посадил к себе на колени. Девушка рассмеялась, подставила губы для поцелуя, и на ближайший час они забыли о географии.

* * *

Через день они плыли почти точно на север. Скорость течения снизилась до двадцати узлов, однако каравелла покрывала не меньше семисот километров в сутки и, по прикидке Одинцова, находилась на таком же расстоянии от экватора. Жара стала поменьше — в полдень температура поднималась только до сорока градусов. Они уже рисковали выходить на палубу днем, не опасаясь получить ожоги.

Найла стала проявлять признаки беспокойства. К вечеру она отправила Одинцова на мачту, велев осмотреть западный горизонт. И там, в косых лучах заходящего солнца, он наконец увидел саргассы. Изумрудно-багровое поле тянулось на километры и километры — мрачное, зловещее, безысходное. Они находились в опасной близости от этого барьера, что нравилось Одинцову ничуть не больше, чем Найле. Если «Катрейя» попадет в цепкие объятия водорослей, они застрянут тут на годы, если не навсегда.

С большим трудом они поставили паруса и, пользуясь попутным западным ветром, направили судно к северо-востоку. Сейчас каравелла пересекала Зеленый Поток — вернее, северную ветвь могучего течения, устремляясь к подводному хребту, что разделял два океана. Вероятно, здесь существовали разрывы в полосе саргассов, либо водоросли подходили к берегу где-то севернее. Если так, то морская дорога для «Катрейи» будет перекрыта, и их путешествие завершится — во всяком случае, его водная часть.

Еще через день, находясь уже в полутора тысячах километров от экватора, они впервые увидели землю. По правому борту вздымались бурые, серые и черные скалистые массивы, вершины чудовищных гор, таившихся в океанской глубине. У отвесных берегов — ни бухты, ни разлома, ни трещины! — кипела пена бурунов и торчали остроконечные темные клыки рифов. Высадиться тут было невозможно, и ни к чему. Каменные склоны, мертвые и бесплодные, сожженные яростным солнцем, сулили только гибель, смерть от голода, жажды и безысходной тоски.

Одинцов направил «Катрейю» на север и спустил паруса, чтобы западный ветер не снес корабль к скалам. Многие из вершин дымились — вероятно, то были действующие вулканы. Они шли на расстоянии многих полетов стрелы от этих неприветливых берегов, стараясь держаться в самом стрежне течения. Прошел день, затем другой. Прибрежные скалы стали ниже, рифы у их подножий исчезли, постепенно на камнях появилась почва, питавшая чахлую траву. Каравелла подошла ближе к земле.

Тут уже можно было высадиться — многие острова, особенно крупные, тянувшиеся на пятьдесят и больше километров, имели бухты. Тут даже можно было как-то просуществовать, но они продолжали двигаться к северу. «Как-то» их не устраивало.

Выпуклые щиты островов заметно понижались. Хотя в целом сохранялся гористый характер местности, теперь от берега океана вглубь простирались равнины, поросшие травой и кустарником, пышными и зелеными, что говорило об изобилии влаги. Стали появляться первые деревья, сначала одиночные, невысокие, потом целые рощи, похожие на огромные пестрые букеты, расставленные на изумрудной скатерти прибрежных равнин. Наконец далекие горы зазеленели от подножий до вершин, — в подзорную трубу Одинцов разобрал, что появились деревья-исполины, не меньше, чем секвойя.

Они с Найлой могли уже целый день находиться на палубе. Легкий морской бриз делал вполне терпимой сорокаградусную жару, губительная радиация светила больше не беспокоила их. Одинцов подозревал, что озоновый слой над планетой имеет разрывы, — вероятно, над экваториальной зоной он был слишком тонок либо отсутствовал вовсе. Может быть, саргассы низких широт являлись мутацией каких-то безобидных водорослей, разросшихся до чудовищной величины под действием ультрафиолета? Может быть… Его знания в части генетики и экологии оставляли желать лучшего — впрочем, человек не обязан знать все на свете! Так ли, иначе, но саргассы нигде не подходили близко к берегу, и каравелла продолжала свой путь на север.

Они находились уже в четырех тысячах километров от экватора, когда заметили первый дымок. Острова шли один за другим, разделенные неширокими проливами; казалось, что «Катрейя» плывет вдоль берегов континента, изрезанных бахромой фиордов и устьями рек. Несомненно, навигация в этих краях была непростым делом: струи Зеленого Потока то ответвлялись в одни морские рукава между островами, то вливались обратно в главный стрежень из других. Одинцов чувствовал это по поведению корабля: проливы то с жадностью всасывали «Катрейю», стремясь вырвать ее из объятий Потока, то выталкивали дальше от берега. Теперь они с Найлой стояли вахту и пользовались парусом и рулем, — беспечные дни, когда течение несло их на своей спине прямо на восток, миновали.

Дымовой столб был замечен рано утром во время вахты Найлы, когда она стояла у руля, а Одинцов отсыпался в каюте. Он почувствовал, как маленькие руки трясут его, пытаясь вырвать из мира сновидений, и, открыв глаза, тут же обнял девушку. Инстинкты Рахи, что поделаешь… Этот ловелас считал, что разбудить его могут только по одной причине.

Найла сопротивлялась изо всех сил.

— Пусти, Эльс! — Маленькие кулачки колотили его в грудь. — Сейчас не время и не место!

Одинцов — или Рахи?.. — поймал губами ее мочку.

— Насчет времени согласен, — пробормотал он, — тебе сейчас положено стоять на вахте. Но место, на мой взгляд, самое подходящее. — Он попытался поцеловать ее в ямочку на щеке.

Вертясь, как юла, в его сильных руках, Найла прошипела:

— Оставь меня, ты, глупый хайрит! На берегу дым! Дым столбом! Слышишь, что я говорю?

Одинцов сел, пытаясь окончательно проснуться. Найла нахмурилась и, вырвав из его рук подол туники, потянула вниз невесомую ткань. Сейчас это была Найла-которой-тридцать.

— Дым? — Он вскочил с дивана на пол. — Клянусь всеми Семью Ветрами и хвостом Йдана в придачу! Что же ты мне сразу не сказала, глупая девчонка!

Найла метнула на него взгляд — не из самых ласковых, надо признать, — и бросилась на палубу. Одинцов торопливо последовал за ней.

«Катрейя» шла в трех километрах от побережья. Этот остров был велик, и с юга на север его пересекали горы, высокий зубчатый хребет с центральным пиком, вздымавшимся, казалось, до самых небес. Зеленые заросли джунглей мягкими волнами стекали с горных склонов, сменяясь равниной, покрытой травой, на которой кое-где росли исполинские деревья с похожими на раскрытый зонтик кронами. Вдоль самого берега тянулись дюны, почти незаметные на фоне желтых песков, из-за одной вздымался столб черного дыма.

Это явно было делом человеческих рук. Что еще может гореть на песчаной почве, кроме костра — жаркого большого костра, в который бросают свежую зелень? И дым, мрачными клубами уходивший к ясному небу, являлся сигналом. Пока Одинцов следил, как темная призрачная колонна уплывает за корму, впереди взметнулась еще одна, — сигнал был принят и повторен.

— Трубу! — Он протянул руку, и Найла покорно вложила в нее тяжелый медный цилиндр. Глаза девушки расширились от возбуждения и страха.

Одинцов поднес трубу к правому глазу, осматривая пляж. Труба была не хуже полевого бинокля и намного превосходило такие же устройства айденитов, — обитатели Калитана недаром считали себя морским народом, искусным во всех делах, связанных с навигацией. Дюны и золотой песок словно прыгнули к борту корабля, казалось, что до них не больше двухсот шагов. Он чуть приподнял трубу, и в поле зрения попали клочок зеленой равнины и река. Сначала под одним, потом под другим деревом ему удалось разглядеть крошечные дома и человеческие фигурки рядом с ними.

Опустив увесистый инструмент, Одинцов задумчиво уставился на мачты «Катрейи». Фок нес один прямой парус, обычно этого хватало, чтобы обеспечить надежное управление судном. Сумеет ли их крохотный экипаж поднять все паруса и справиться с ними? Возможно, решение этой задачи будет означать для них жизнь или смерть, — кроме домов и людей, Одинцов заметил еще кое-какие подробности, вызвавшие у него самые мрачные предчувствия.

На пляже между дюн темнели корпуса лодок. Увы, это были не утлые рыбачьи челны или безобидные неповоротливые баркасы, а боевые пироги с хищными острыми носами, на тридцать-сорок гребцов. Длинные, стремительные, прочные, они несли тараны и два ряда овальных щитов, закрепленных вдоль бортов, напоминая этим скандинавские драккары. Одинцов ни минуты не сомневался, что видит корабли, предназначенные для набегов, погонь и грабежа, и что люди, плавающие на них, не гнушаются разбоем, насилием и убийством. Впрочем, другого не приходилось ожидать в этих далеких опасных краях. Их с Найлой медовый месяц близился к концу, запах крови и стали опять щекотал его ноздри.

Самым примечательным, однако, были не пироги, а щиты и носовые бивни-тараны, отливавшие в солнечных лучах красновато-желтым металлическим блеском. Несомненно, медная оковка! Эти островитяне отнюдь не примитивный народ! Если они и характером похожи на викингов, меч и чель не заржавеют в ножнах! Невольно мысли Одинцова обратились к другой стране и другому народу, к хайритам, тоже напоминавшим ему о неистовых скандинавах. Понадобился только один бой, чтобы завоевать их доверие… Сколько же крови придется выпустить из этих островитян?

Он окинул взглядом тонкую фигурку Найлы. Нет, вдвоем им не справиться с «Катрейей»! Она может стоять у руля, пока он лазает по мачтам, но чтобы поставить паруса или взять рифы надо не меньше четырех матросов… Опытных моряков под командой хорошего шкипера! Итак, если их начнут догонять, придется драться, иначе его просто снимут с мачты стрелами… Интересно, какую скорость могут развивать эти пироги? Рискнут ли островитяне сунуться на них в Поток?

Пока никто не пытался их преследовать, но дымные столбы возникали с пугающей регулярностью. К полудню «Катрейя» миновала остров с горным хребтом и пересекла широкий пролив, отделявший его от следующего, более пологого и крупного. Не успел корабль обогнуть длинный серпообразный мыс, загнутый коготь, выпущенный островом в океан, как к ней ринулись пироги. Однако они не пытались догнать каравеллу или отрезать от океана и прижать к земле. Ритмично вздымались весла, повинуясь барабану, грохотавшему на головном судне, и пироги мирно скользили в трехстах метрах за кормой «Катрейи».

Возможно, то был почетный эскорт. Разглядывая преследователей в подзорную трубу, Одинцов не заметил у них ни луков, ни копий. Казалось, смуглые обнаженные гребцы, сидевшие к нему спиной, вообще не имели оружия. Лишь двое-трое кормчих, которые стояли на корме каждой пироги у рулевого весла, вроде бы носили перевязи, и на них что-то поблескивало — вероятно, кинжалы. Но больше ничего! И на бортах этих пирог не было щитов.

Напрасно он пытался разглядеть физиономии кормчих — это превосходило возможности калитанской оптики. Вдобавок эти парни согнулись над длинными рулевыми веслами, только изредка бросая взгляды на каравеллу. Одинцов лишь увидел, что на переднем судне, на корме, сидит человек в высоком головном уборе из перьев — конечно, предводитель. Вождь глядел вперед, но лицо его заслоняли спины гребцов.

Они с Найлой еще могли повернуть от берега и уйти километров на двадцать-тридцать в середину Зеленого Потока. Но стоило ли это делать? Рано или поздно им придется вступить в контакт с туземцами, а эти казались довольно миролюбивыми. Правда, носы их пирог тоже походили на окованные медью тараны, но, возможно, это было украшением или местной традицией. Хотя туземцев насчитывалось человек триста, Одинцов полагал, что с челем в одной руке и клинком в другой сумеет вселить страх божий в толпу этих голышей.

Еще он думал о том, что островитяне не боятся плавать в Потоке, во всяком случае — в прибрежных водах. Может быть, они даже знают, как пересечь экватор? Южное полушарие по-прежнему оставалось его главной целью, и теперь, завладев и «Катрейей» и ее очаровательной хозяйкой, он мечтал добраться до чертогов светозарного Айдена именно в такой компании. Все, что ему было нужно сейчас, — это информация.

Нет, не только. Еще, чтобы Виролайнен и Шахов не лезли в его дела, не пытались вселить посланца в прелестное тело Найлы. Это стало бы катастрофой! Одинцов успел по-настоящему привязаться к девушке. Кроме того, были южане. Они никак не откликнулись на сигнал — по крайней мере, явным образом. Что ж, возможно, это к лучшему. Пусть подождут. Георгий Одинцов сам доберется до них!

Он посмотрел на пироги, сохранявшие дистанцию на протяжении пары последних часов, потом на девушку, сжавшуюся на палубе у его ног. Может, все-таки повернуть в океан?

Словно прочитав его мысли, Найла нарушила молчание.

— Эльс, мне страшно… — Она подняла к Одинцову побледневшее личико. — Давай уйдем от берега…

Он усмехнулся:

— Боишься людоедов, малышка? Ничего! В этих делах у меня солидный опыт!

— Что ты собираешься делать?

— Попробую вступить в переговоры. — Одинцов пожал плечами. — Посмотрим, что получится.

— Ты знаешь их язык? — Девушка кивнула в сторону флотилии, державшейся за кормой «Катрейи» словно ее привязали канатом.

— О, черт! Нет, конечно! — С минуту он раздумывал, поглаживая полированные рукояти рулевого колеса. — Знаешь, в таких делах слова не самое главное. Прилетит стрела, и все ясно: приказ остановиться. Прилетят двадцать стрел, тоже ясно: атака. А если стрелы не летят, но с тобой пытаются заговорить — значит, выбран мир. Правда, потом-то и начинаются главные сложности… — Одинцов потер висок, задумчиво поглядывая на пироги, и сказал: — У моего народа, — он не стал уточнять какого, — есть поговорка: надейся на лучшее, но готовься к худшему. Принеси-ка, девочка, мое оружие… да заодно чего-нибудь поесть.

Натянув свои кожаные доспехи, он принялся жевать кусок мяса. Найла есть не стала. Одинцов снова погнал ее вниз, велел принести бронзовый шлем и щит, которые он видел в каюте Ниласта, а еще ятаган, пару луков и связки стрел из помещений экипажа. Стальных хайритских стрел оставалось немного, но калитанские тоже подходили к его арбалету. Правда, они торчали вперед на две ладони и мешали целиться, зато их было целых три сотни. Найла совсем запыхалась, пока перетащила всю эту гору оружия.

Бросив оценивающий взгляд на ее тонкую, но крепкую фигурку, Одинцов спросил:

— Ты умеешь обращаться с луком?

Девушка неуверенно кивнула, и он, уловив ее замешательство, приподнял бровь.

— Я обучалась стрельбе, Эльс. Но… понимаешь… я никогда не убивала людей…

— Это же так просто, малышка! Проще, чем рыбу на крючок подцепить. Берешь добрый лук, клинок или топор, и — рраз! — Он рассек воздух ладонью.

— Прости, Эльс, я не смогу.

— Придется попробовать, — жестко сказал он.

— Нет, Эльс, милый… Нет… Лучше уж я сама…

У Найлы был такой вид, словно ее сейчас вывернет, в черных глазах стояли слезы, личико побледнело. Одинцов смотрел на девушку, думая о том, что нерешительность вовсе не в ее характере. Он успел убедиться, что Найла умеет делать многое и делает все это хорошо. И она родилась и выросла на Калитане, в средневековом мире Айдена! Каким бы благополучным ни был этот тропический остров, все-таки жизнь на нем не походила на спокойную земную, где-нибудь в Стокгольме или в Париже. Да и там убивали, хоть не очень часто! А вот Найла, девушка Темных Веков, убивать не может… Об этом стоило поразмыслить на досуге!

Пока что досуга не предвиделось — пироги, как привязанные, тащились за кормой «Катрейи».

— Хорошо, — сказал Одинцов, — не можешь стрелять, так не стреляй. Встань у руля и, в случае серьезных неприятностей, правь в океан. Да, вот еще что… — Он снова осмотрел Найлу, облаченную в свой обычный воздушный наряд. — У тебя найдется что-нибудь поосновательней? Что-то больше подходящее моменту?

Она с готовностью кивнула:

— Да, конечно! Мой охотничий костюм!

Через десять минут она вернулась в тунике из тонкой замши, таких же лосинах и сапожках. Наряд облегал ее ладное тело как тугая перчатка, и выглядела девушка в нем весьма соблазнительно. Критически осмотрев ее, Одинцов хмыкнул и велел принести и надеть легкую кольчугу, что висела в каюте Ниласта. Ее край доходил Найле до колен, рукава спускались ниже локтей, но теперь она была хоть как-то защищена от метательных снарядов. Привязав веревку к рукоятям небольшого круглого щита, Одинцов пристроил его девушке на спину — так чтобы щит прикрывал затылок. Потом уступил Найле место у руля.

С полчаса они исходили потом в своих доспехах. Судно обогнуло очередной мыс, оказавшийся последним, за ним в глубь архипелага тянулся узкий пролив, а впереди маячил новый остров.

Внезапно девушка вскрикнула:

— Эльс, Эльс! Помоги! Я не… не могу удержать!

Одинцов, следивший за пирогами, обернулся. Найла всей тяжестью повисла на руле, но «Катрейя» упрямо отклонялась направо, целясь носом в пролив. Подскочив к колесу, он попытался выправить курс, но тащившее их течение оказалось очень сильным. Паруса! Только паруса могли их спасти! Он бросил взгляд на фок-мачту — парус едва трепетал под слабыми порывами бриза. Сзади послышалась резкая барабанная дробь, и Одинцов, оглянувшись, увидел, что флотилия ускорила ход.

— Вот мы и попались, малышка, — пробормотал он сквозь зубы. — Правь посередине этой канавы и старайся не приближаться к берегам.

Он отправился на ют и встал у резного чешуйчатого туловища левого дракона, гордо вздымавшего голову с клыкастой пастью над кормой «Катрейи». Два извива его тела были отличным прикрытием — между ними, как в амбразуру, можно было просунуть ствол арбалета. Нахлобучив на голову шлем, Одинцов поднес к глазу трубу и направил ее в сторону лодок. До них оставалось метров двести пятьдесят, они медленно, но верно настигали корабль.

Теперь-то он смог разглядеть лица туземцев! Кормчие стояли выпрямившись и смотрели вперед, гребцы, не сбиваясь с ритма, часто оборачивались. Физиономии у них были устрашающие, размалеванные красными и черными зигзагами, которые тянулись со лба на щеки. Одинцов ни секунды не сомневался, что это боевая раскраска. И, подтверждая худшие из его подозрений, со дна глубоких пирог поднялись лучники. Свистнул десяток стрел, они догнали «Катрейю», и ее высокая корма украсилась безобразной щетиной. Видимо, лучники не пытались поразить экипаж, то было просто предупреждение.

— Одна стрела — приказ остановиться, десять стрел — атака… — пробормотал Одинцов. — Ну, парни, вы начали первыми. Я на ссору не набивался.

Затем он поднял арбалет, и через мгновение короткий стальной болт проткнул горло первого лучника на первой пироге. Он успел снять еще четверых, пытаясь добраться сквозь строй вражеских воинов до рулевых и вождя, когда ошеломленные островитяне опомнились, ответив ливнем стрел.

Одинцов оглянулся. Найла твердо держала курс, высокая кормас чуть наклонной в сторону мачты палубой надежно прикрывала ее до пояса. Быстро высунув руку наружу, он выдернул несколько стрел, впившихся в шею дракона и закрывавших обзор. Хвала Творцу! Наконечники у них были медными, не кремневыми.

В течение ближайшей минуты он перебил остальных лучников в пироге вождя. Это было так просто для человека, умеющего стрелять! Берешь добрый хайритский арбалет, и — рраз! Одиннадцатая стрела пробила череп кормчего, и пирога вильнула.

Предводитель в перьях что-то рявкнул — Одинцов видел, как он размахивает руками. Два задних гребца бросили весла и, подняв со дна пироги большие овальные щиты, прикрыли ими вождя и оставшегося в живых рулевого. Одинцов решил поберечь хайритские стрелы и всадил несколько калитанских в передних гребцов. Летели они отлично, но теперь он перезаряжал арбалет помедленнее.

Вождь опять завопил. Было слишком далеко, чтобы различить слова, но повелительный тон распознавался и на таком расстоянии. Вторая пара гребцов оставила весла, взявшись за щиты. Но с высокой кормы каравеллы простреливалась середина пироги, и Одинцов тут же доказал врагам, что ему все равно, кого убивать. Еще четыре стрелы нашли свою цель, и воины, уже без приказа, бросили весла и схватились за щиты. Заметив убор из перьев, приподнявшийся над краем овального щита, Одинцов всадил пятую стрелу точно в лоб вождя — в доказательство своей меткости и для острастки. Пирога беспомощно закачалась на мелких волнах, течение стало сносить ее к берегу.

— Восемнадцать! — спокойно прокомментировал он. — Считая с паханом их шайки!

— Что? — Голос Найлы был хриплым от напряжения — вцепившись в руль, она вела каравеллу точно посреди пролива. — Что ты сказал, Эльс?

— Их теперь на восемнадцать меньше, — повторил Одинцов.

Найла повернула к нему бледное лицо, ее глаза расширились. Теперь это была женщина-которой-тридцать. Может быть, даже сорок.

— Ты хочешь сказать, что убил уже восемнадцать человек?

— Надеюсь, что ранениями дело не обошлось. Я целил в лоб, в глаза и в шею… — Руль дрогнул в руках Найлы, и Одинцов невозмутимо произнес: — Держи курс, малышка, а я побеспокоюсь об остальном.

Он уже понял, что даже при слабом ветре преследователям будет нелегко догнать «Катрейю». Сейчас до девяти пирог, обошедших лодку убитого им вождя, оставалось двести метров. По его прикидке, пироги выигрывали у парусника метра три за каждую минуту, — значит, погоня продлится с час. Сколько нужно перебить островитян, чтобы к нему отнеслись с почтением? Повинуясь хищному инстинкту Рахи и охватившей его холодной ярости, он успел бы уложить их всех. Стрел хватало! Хайритский арбалет метал снаряды на пятьсот шагов, и луки островитян не могли с ним сравниться — Одинцов видел, что их стрелы втыкаются в корму на излете или падают в воду. И в меткости он намного превосходил их. Ильтар сделал-таки из него настоящего хайрита!

Он поглядел назад — теперь флотилию возглавляли три пироги, выстроившиеся шеренгой. Стрелы с них сыпались градом, не причиняя, однако, никакого вреда.

Снова взявшись за свое оружие, он принялся расстреливать лучников и гребцов. Заметив, что на одной пироге поднялся щит, которым гребец прикрывал стрелка, Одинцов прикинул расстояние и решил рискнуть. Стрелы из хайритского арбалета пробивали дюймовую доску за триста шагов, и если медная оковка на щитах островитян не очень толстая…

Он поднял арбалет, заряженный стальной стрелой. Оковка не может быть очень толстой, иначе такой большой щит просто не поднять…

Стрела мелькнула, словно серебристая молния, и лучник свалился на дно пироги, потянув за собой пробитый насквозь щит. Послышались возгласы ужаса, и Одинцов пожалел, что в начале схватки так неэкономно распорядился своим запасом — хайритских стрел осталось не больше десятка. Но враги получили хороший урок! Он довольно усмехнулся, наблюдая за суматохой в лодке, и тут услышал крик Найлы.

Неужели она ранена? Одинцов подскочил к девушке, схватил за плечи. Нет, хвала Семи Ветрам, она была цела! Только страшно перепугана. Цепляясь одной рукой за штурвал, она показывала другой вперед и вправо. Он посмотрел туда и понял, что бой проигран.

Вдоль побережья здесь тянулись невысокие базальтовые утесы, выглядевшие, однако, неприступными — их склоны были почти отвесными и покрытыми осыпями. Ниже по течению в этой скалистой стене зиял пролом, перегороженный бревенчатым частоколом, дальше — узкая полоска пляжа, заваленная валунами, следами камнепада. От этого неприветливого берега отчалили еще десять больших пирог — с гребцами, лучниками, рулевыми и предводителем, тоже носившим убор из перьев. Теперь лодки пересекали пролив под острым углом, и не было сомнений, что через четверть часа их носовые тараны уткнутся в правый борт «Катрейи».

Чертыхнувшись, Одинцов бросился вниз по трапу, потом — в каюту и вынес на палубу диван. Фальшборт судна прикрывал его только до пояса, эта защита казалась слишком ненадежной в сравнении с могучим туловом деревянного дракона. Он протащил диван на самый нос, так как пространство между фок-мачтой и гротом занимал его флаер, и повалил на бок. Диван был плотно набит волосом, и понизу шла двухдюймовая доска. К сожалению, в нем не было амбразур.

Засунув его правый край между флаером и фальшбортом, Одинцов бросился на корму за стрелами. Пробегая мимо кабины, он невольно метнул взгляд на монитор автопилота — яркая точка, отмечавшая их местоположение, горела на границе экрана и на палец выше экватора. Дьявольщина! Если эти южане все-таки намерены встретиться с ним, то сейчас самый подходящий момент!

Ободряюще помахав Найле рукой, он застыл на баке, разглядывая вторую флотилию. Лодки были уже посередине пролива, прямо перед бушпритом «Катрейи», в полукилометре от нее. Рулевые и гребцы не пытались развернуть их и направить к каравелле, хотя в этом рукаве Зеленого Потока скорость течения составляла всего узлов пятнадцать, весла не могли превозмочь силу быстрых струй. Опустив лопасти в воду, откинувшись назад и упираясь ногами в днища, гребцы тормозили изо всех сил. Над ними стояли лучники, внимательно наблюдая за приближавшимся судном. Предводитель, рослый детина с размалеванной физиономией, что-то кричал, размахивая медным клинком, — вероятно, пытался выстроить свою флотилию перед боем.

Одинцов вздохнул и погладил рукой ковровую обивку дивана. Это ложе верно служило любви: немало дней они с Найлой уминали его в согласном ритме охваченных любовной страстью тел. Что ж, теперь оно послужит ему в бою — в том бою, где хриплые крики умирающих так не похожи на стоны экстаза, слетавшие с ее искусанных губ. Он снова вздохнул, прикинул расстояние и пустил первую стрелу.

Следующие полчаса прошли в кровавом кошмаре. Одинцов стрелял и стрелял, а когда нападавшие полезли на «Катрейю» — сразу с двух бортов, — рубил клинком и челем. Лишь на мгновение он снова вспомнил о Найле, когда услышал ее придушенный вскрик. Потом он снова рубил, и палуба каравеллы из благородного дерева тум стала скользкой от крови. Он споткнулся о рухнувшее под ноги тело, ощутил страшный удар по затылку и потерял сознание.

Глава 9

Баргузин

В Москве им были недовольны. Шахов это точно знал — приятели позванивали из столицы, делились новостями и намекали, что его отчеты — все, кроме последнего — энтузиазма не вызывают. Плохо, очень плохо! С одной стороны, Проект не имел оборонного значения, осуществлялся на средства заокеанских партнеров и, с точки зрения ГРУ и Генштаба, казался такой же чушью, как ловля душ в астральных сферах. Но с другой — он был едва ли не единственным звеном военного контакта с американцами и в политическом смысле что-то значил. Не так много, как сотрудничество в космосе, зато без денежных вложений и попыток сохранить свои секреты. Все же строительство заатмосферных станций и космических кораблей было связано с закрытыми технологиями, а баргузинский Проект относился к области чистой науки и финансировался Фондом МТИ. Средства отпускали щедро, и Баргузин был лакомым куском для чиновников Минобороны — особенно для тех, кому уже светила пенсия. Например, для генерал-майора Иваницкого или для Дубова, Снисаренко и прочих столичных акул.

Нужны результаты! Более полные данные, чем доставил Ртищев. Двери в иной мир приоткрылись на мгновение, и щелка была слишком узкой, не позволявшей разглядеть подробности. Что там, рай или ад? Сады Эдема или преисподняя?.. Шахов склонялся к первому варианту. Разумеется, кое-что в рассказе Ртищева было сомнительным, даже внушающим опасения, но их перевешивал неоспоримый факт: Одинцов прижился в Зазеркалье и не хотел возвращаться. Это означало, что там не страшней, чем в Анголе, Афгане или Вьетнаме, может быть, лучше, чем в России, что трепыхалась в бурях частного предпринимательства и демократических свобод. Во всяком случае, Одинцов не требовал перечисления пенсии, а желал совсем другого: чтобы его оставили в покое.

Последний шаховский отчет был воспринят с интересом, но, как сообщали из Москвы, кредиты доверия иссякают, и кони в министерских кабинетах бьют копытами. Шахов это понимал и сам. Ртищев выжат, как лимон, а сведений немного, ровно столько, чтобы раздразнить любопытство и внушить определенные мысли. Скажем, о приоритете! Пусть деньги чужие, а вот первопроходец точно наш! Наш герой, наши идеи, наши ученые, наша установка, и получается, что мы, как прежде, впереди планеты всей. Как во времена Гагарина… Где он только, этот наш второй Гагарин? Чем он занят и по какой причине не желает возвращаться? Резонные вопросы, как ни крути!

Нужна информация, думал Шахов, информация и, очевидно, акт персонального героизма. После чего он сам превратится в Гагарина, и тронуть его не посмеют. Ни столичные завистники, ни министр, ни сам президент…

Сходить на Ту Сторону лично? Отчего бы и нет? Виролайнен утверждает, что погружение процесс отлаженный и безопасный, что Ртищеву просто не повезло — угодил в полуживого носителя… Повторную вероятность даже не оценить, столь она ничтожна. В сущности, никакого риска, тело сохранится в гибернаторе, и возвращение гарантировано. И задача много проще, чем у Одинцова, — не выжить в неведомой реальности, а побеседовать с выжившим. Ведь якорь в Зазеркалье уже брошен! Надежный якорь, который крепко держится за грунт! Земной посланец в райских кущах!

Взглянув на календарь, он прикинул, что с погружения Ртищева прошло немало дней и, вероятно, Одинцов уже добрался до земли обетованной. Пусть там не рай, но теплое море и небо в звездах точно имеются — уж это Ртищев видел собственными глазами! А генерал разглядит побольше, чем лейтенант!

Усмехнувшись, Шахов снял трубку внутреннего телефона и соединился с Виролайненом.

Глава 10

Плен

Одинцов очнулся, застонал, с усилием поднял голову. Перед ним в полумраке плавала кошмарная рожа — широкая, с чудовищно толстыми серыми губами, покрытая рыжим волосом. «Бур, вошь окопная! Добрался-таки!» — подумалось ему. Мысли текли лениво, словно нехотя, затылок трещал от боли.

Постепенно он начал приходить в себя. Мерзкая физиономия не исчезла, однако теперь он понимал, что это лицо человека, а не трога. Щеки покрывала кирпично-красная охра, которую он принял за шерсть, губы были обведены темным, на лбу — зеленые полосы. Одинцов попробовал шевельнуть руками, потом ногами и понял, что крепко связан.

Не только связан, сообразил он минуту спустя, но и примотан к столбу: ремни шли поперек груди, охватывали пояс, бедра и голени. Похоже, он впечатлил островитян — постарались на славу! Ремни были прочными, шириной в три пальца.

Медленно повернув голову, Одинцов поднял глаза вверх, затем огляделся. Его привязали к деревянной подпорке в большой хижине, сложенной из ошкуренных толстых бревен. Окон в помещении не было, поток света падал через наполовину притворенную дверь из массивных брусьев. Кажется, пол тоже был набран из такого же тесанного вручную бруса, темного и отполированного босыми ногами. В углу валялось оружие — чель, длинный меч, кинжал и арбалет, сверху на этой груде тускло поблескивал бронзовый шлем. Все эти подробности его сейчас не занимали, гораздо важнее было то, что к соседней подпорке, в пяти метрах слева, была привязана Найла.

Ее скрутили не столь основательно — только завели руки за толстенное бревно, перехватив там ремнем. Но Одинцов понял сразу, что девушка совершенно беспомощна. Он быстро осмотрел Найлу и успокоился. По крайней мере, ее пока не тронули, даже не стащили кольчугу, одежда девушки была в полном порядке, только на щеке багровела царапина.

Между столбами, на равном расстоянии от Одинцова и Найлы, стоял рослый, обнаженный до пояса человек в головном уборе из синих и красных перьев, с длинным медным кинжалом на перевязи. Вождь, главарь пиратской банды, что захватила их! Спустя минуту Одинцов сообразил, что раскрашенное лицо этого дикаря маячило перед ним в момент пробуждения. Пожалуй, эта рожа и впрямь напоминает Бура, решил он, снова оглядывая просторный зал с бревенчатыми стенами. Кроме них троих, тут не было никого, хотя сквозь полуоткрытую дверь доносились далекие причитания и вопли.

Ноги, торс и плечи вождя островитян были неподвижными, он только поводил башкой налево и направо, поочередно обозревая каждого из пленников. Одинцову дикарь напомнил Буриданова осла меж двух охапок сена: видимо, решал, какому из упоительных занятий предаться вначале — то ли пытать мужчину, то ли насиловать женщину.

А в том, что Найлу изнасилуют, он был уверен. Недаром здесь больше никого нет… Скорее всего, этот размалеванный садист в перьях будет насиловать девушку на его глазах… если к тому моменту у него еще останутся глаза. Жаль, что он не побеспокоился о Найле пораньше… Непростительная ошибка! А ведь всего один взмах клинком, и он мог избавить ее от мучений…

О себе самом Одинцов не беспокоился. В крайнем случае придется вернуться, как ни обидно покинуть Айден с его нераскрытыми тайнами, оставить молодое тело Рахи, к которому он так уже привык, распрощаться с Лидор… С Лидор, Найлой, Тростинкой, Р'гади… Это стало бы поражением! Позорным поражением!

Подняв голову, он с яростью уставился на предводителя дикарей. Если бы удалось порвать ремни! Он задавил бы эту крысу, оставил кинжал Найле и вышел наружу с мечом и челем. А там… Там он либо привел бы это племя к покорности, либо пал, утыканный стрелами и копьями, и, за секунду до смерти, покинул тело Арраха Эльса бар Ригона — к великой радости своих начальников!

Вождь в перьях, повернувшись к Найле, что-то рявкнул. К удивлению Одинцова, она ответила дикарю и, выслушав его, негромко позвала:

— Эльс! Ты меня слышишь, Эльс? Понимаешь, что я говорю?

— Слышу, малышка. Тебе знаком его язык?

— Это испорченный сайлорский. Помнишь, я говорила об экспедициях из Кинтана? Сайлорцы, что плыли на восток, обычно не возвращались.

— Хм-м… Ну, если так, попробуй убедить нашего приятеля, чтобы он меня развязал. А потом я с ним побеседую — даже на сайлорском, если угодно.

— Эльс, ты невозможен… Ты понимаешь, что нам грозит?

— Я понимаю, что грозит тебе. Постарайся улестить это раскрашенное чучело, это в твоих же интересах. Ты ведь умная девочка! Ты умеешь кружить головы мужчинам!

— Если в этих головах есть мозги. А тут — сплошная…

Вождю надоели их переговоры, и он опять взревел, шагнув к Найле и замахнувшись кулаком. Девушка быстро заговорила, шипящие, свистящие и булькающие звуки казались в ее устах райской музыкой. Дикарь выслушал ее, повернулся к Одинцову и, ткнув толстым пальцем в его сторону, произнес несколько слов.

— Его зовут Канто Рваное Ухо, — перевела Найла, — и он — сайят, вождь пяти окрестных деревень на этом острове, на Гарторе. Он самый сильный воин на северном побережье, и потому…

— Я сильнее, чем это чмо, — спокойно сказал Одинцов и сплюнул под ноги вождю. В голове у него прояснилось, и он начал обдумывать некий план.

— Но, Эльс…

— Переводи! — Одинцов рявкнул не хуже Канто. — И переводи точно! Я знаю, что делаю! Скажи ему, что я сильнее!

Немного поколебавшись, Найла перевела. Вождь осклабился и разразился длинной тирадой.

— Он говорит, что ты, возможно, сильнее. Но ты связан, и он вырвет твою печень, съест твое сердце и высосет мозг из твоих костей.

— Канто — не вождь и не мужчина. Он труслив, как баба! Моя печень обожжет его пальцы, ибо это печень воина! А сердце не добавит ему храбрости.

Кое-где на Земле такие штуки проходили. В век автоматов, ракет и ядерных бомб еще оставались места, где воинская честь не измерялась количеством мегатонн или патронов, оставшихся в обойме. Особенно среди импульсивных латиноамериканцев, где-нибудь в Никарагуа. Там, как помнилось Одинцову, проблемы любили решать ножом и кулаком.

Найла перевела его слова, и вождь побагровел под своей раскраской. Подскочив к Одинцову, он уцепился за ворот кожаного доспеха и рванул изо всех сил. Манеры у этого типа были как у мелкой шпаны, у тех отморозков, что обирают прохожих в темных переулках. Сквозь его рев Одинцову едва удалось разобрать слова Найлы:

— Он сказал, что будет резать ремни из твоей кожи, Эльс… — Девушка сделала паузу, потом быстро произнесла: — Эльс, милый, я боюсь… Может, не надо его дразнить?

— Ты как предпочитаешь: чтобы тебе сначала раздвинули ноги, а потом перерезали горло, или — сразу?.. — резко спросил Одинцов. Найла приоткрыла рот, потом кивнула — поняла. — Тогда скажи нашему другу, что из его рожи получатся отличные красные ремни — куда красивее, чем из моей спины. И добавь что-нибудь от себя, если хочешь.

Она добавила. Бог ведает, что она сказала, но дикарь, отпустив ворот доспеха, чуть не взвился к потолку — язычок у Найлы был острый. Отлично, решил Одинцов, все идет по плану! У их пленителя явно наблюдался холерический темперамент, как у латиноамериканцев. Еще пара-другая шпилек, и он в ярости схватится за нож и перережет глотки им обоим, хотя потом будет горько сожалеть, что избавил пленников от мучений. Вот только в кого он всадит клинок первым? Одинцов надеялся, что в Найлу, ему хотелось уйти со спокойной душой.

Дикарь что-то рявкал, плевался и бил себя в грудь кулаком.

— Великий вождь Канто Рваное Ухо клянется… — начала девушка.

Одинцов зарычал и дернул столб. С потолка посыпались кусочки коры и труха. Его голос заглушил вопли Канто.

— Если я освобожу хотя бы палец, то этого пса будут звать Два Рваных Уха! — Он с надеждой наблюдал, как предводитель схватился за нож, когда Найла закончила переводить. Внезапно Канто отскочил в угол, где было свалено снаряжение, схватил длинный меч и снова приблизился к пленнику. Повернув голову в сторону Найлы, он начал что-то говорить — медленно и с гнусной ухмылкой. Одинцов увидел, как кровь отлила от щек девушки.

— Ну, малышка, что собирается делать наш приятель? — спросил он с наигранной бодростью.

— Он… он… — Найла задыхалась от ужаса. — Он сказал, что сначала вырежет у тебя все между ног, а потом займется мной. Пока… пока ты будешь исходить кровью…

Одинцов шумно выдохнул. Не вышло, дьявол! Этот скот оказался умнее, чем он ожидал. Неужели придется уйти, бросив тут Найлу? Сбежать, оставив ее на муки? Не хотелось бы! Недостойный поступок! Он так многим обязан милой девочке…

Однако острие меча неумолимо приближалось к его промежности. Канто, растянув губы в ухмылке, следил за лицом беспомощного врага, а Одинцов уже чувствовал холод стали в своих внутренностях. Вдруг он услышал короткий сдавленный всхлип и, посмотрев налево, увидел, как Найла сползает на пол, выворачивая руки. Потеряла сознание… Что ж, оно и к лучшему…

Лезвие царапнуло его штанину, и Одинцов сфокусировал взгляд на световом потоке, падавшем из-за двери. Прекрасные условия для погружения в транс… как научила Елена Гурзо, психолог баргузинского Проекта… Полумрак… прохлада… покой… тишина… яркое пятно света — щелка, в которую он должен проскользнуть… Мир тускнел и расплывался перед ним, горечь и боль поражения, заботы, страх, память о близких — все уходило прочь, подергивалось серым туманом. Тархи уносились вдаль по харитской степи, стеной вставали горы Древних, плескались, прощаясь с ним, волны Ксидумена, плыли огромные плоты-стагарты, шли, печатая шаг, легионы империи, упрямо двигаясь на юг, к Великому Болоту и проливу, разделявшему материки, а за зеленым водным потоком поднимались таинственные берега — те, которых он так и не сумел достичь. Но это было безразлично Одинцову, он не испытывал уже ни любопытства, ни сожаления. Световое пятно сделалось ярче, щель превратилась в широкие врата, двери распахнулись. Еще один шаг, и он вынырнет из мира Айдена, вернется в Баргузин, в стареющее израненное тело, к прежним заботам, трудам и мелким радостям, к прежнему тусклому бытию…

Меч глухо лязгнул, и Одинцов усилием воли заставил себя очнуться. Канто Рваное Ухо, пошатываясь и разинув пасть, стоял перед ним. Внезапно нырнув головой вперед, вождь угодил макушкой Одинцову в подреберье, потом колени дикаря мелко задрожали — точь-в-точь как у пьяного в дым алкаша, выползающего из пивной, — и он рухнул на пол. Одинцов с недоумением уставился на него, потом перевел глаза на Найлу — вдруг ее штучки? Девчонка может довести до судорог кого угодно… Но Найла самым честным образом пребывала в обмороке.

Канто вдруг зашевелился, открыл глаза, захлопнул рот и сел, дико озираясь по сторонам. «Что с ним такое?» — подумал Одинцов, разглядывая ошарашенную физиономию своего палача. Канто Рваное Ухо, великий вождь островитян, смотрел на свои руки, на толстые пальцы и, похоже, пересчитывал их. Да, пересчитывал! Он аккуратно касался каждого пальца на левой руке средним пальцем правой, и Одинцов заметил, как шевелятся его губы, выговаривая знакомые слова — один, два, три, четыре, пять… Потом — обратный счет, уже побыстрее: пять-четыре-три-два-один. И снова: один-два-три-четыре-пять! Пожалуй, имелась лишь единственная причина для таких манипуляций, и Одинцов надеялся, что верно угадал ее.

Когда Канто пересчитал пальцы в четвертый раз, он произнес на русском:

— Ну, хватит валять дурака! Их действительно пять, а не семь и не девять. Поздравляю с прибытием!

Канто Рваное Ухо, он же — еще неведомый земной посланец — поднял на Одинцова ясные глаза и произнес:

— А, Один, это ты! Рад тебя видеть, полковник.

Единственным человеком в Баргузине, звавшим Одинцова Одином и говорившим ему «ты», был его шеф, генерал Сергей Борисович Шахов — для Одинцова, по старой дружбе, Борисыч. И он пожаловал лично! Эта мысль казалась такой нелепой, такой невероятной, что Одинцов судорожно сглотнул и, словно отгоняя видение, помотал головой. Чудеса! Шахов, как правило, не рвался на танки и амбразуры, а проявлял положенную начальнику разумную осторожность, посылая вперед капитанов и лейтенантов. Ну, на крайний случай, полковников! То, что он явился в Айден, означало, что перенос стал процедурой безопасной и возвращение гарантировано.

Пока эти мысли мелькали в голове Одинцова, шеф, по-прежнему сидя на корточках, с любопытством озирался. Он осмотрел связанную Найлу, бросил опасливый взгляд на приоткрытую дверь и стал изучать ремни, столб и лежавшее грудой оружие. Наконец хмыкнул и произнес:

— Выглядишь ты неплохо, Один. Помолодел лет на двадцать, загорел, окреп… Но обстановка здесь странная, очень странная. Вроде бы с тобой не все в порядке, а? Попал, как кур в ощип?

— Ни в малейшей степени! — заверил начальника Одинцов. — Понимаешь, Борисыч, народ тут южный, горячий… Собрались меня чуть-чуть кастрировать… так, милая шутка, не больше.

— Это что, армейский юмор? — Шахов, кряхтя, поднялся. — Чем кастрировать-то хотят? Этой вот железкой? — Он небрежно подтолкнул меч ногой, и Одинцов кивнул. — Из-за нее? — Теперь генерал покосился на девушку, все еще пребывавшую без сознания.

— Не совсем. Она здесь на сладкое, будет жертвой насилия, — пояснил Одинцов и добавил: — Тут простые нравы, товарищ генерал. Примерно как в Анголе или Сомали: мужиков к стенке, баб в койку, добро, что плохо лежит, в свой сундук.

— А мне доложили, что здесь рай. Теплое море и небо в звездах… пальмы тоже, наверное, есть… девочки имеются, сам вижу… — Шахов снова уставился на Найлу. Даже в беспамятстве она выглядела очень импозантно.

— Моря, неба и звезд сколько угодно, Сергей Борисыч, и пальмы тоже найдутся, — сказал Одинцов. — Но ты ведь сюда не на отдых явился, верно? Я так думаю, что с ревизией?

— С ревизией, — подтвердил генерал. — Ты, Георгий, развлекаешься с красотками, а у нас план горит и с финансами проблемы. Десять месяцев с запуска прошло, даже больше! А что мне в отчете писать? Что, я тебя спрашиваю?

Но этот вопрос был, видимо, риторическим. Не дожидаясь ответа, потирая то плечо, то поясницу, генерал принялся вышагивать от стены к стене, смешно выбрасывая ноги, — тело ему досталось крупное, с длинными конечностями. Постепенно движения Шахова стали более уверенными, жесты — более плавными, адаптация протекала нормально. Через несколько минут он остановился перед Одинцовым и, склонив голову к плечу, начал его разглядывать.

— Кажется, я поторопился, — заявил он. — Еще немного, и мы встретились бы на Земле, в более привычной обстановке. Полагаю, ты ведь не стал бы ждать этой… хм-м… операции?

— Конечно, нет. Я был уже на полпути домой, когда ты свалился мне под ноги, — с мстительным удовлетворением произнес Одинцов. — Ну, теперь ты здесь, Борисыч, и операция отменяется. Теперь я могу остаться. А из-за отчета не тревожься, будет что в нем написать. Это я обещаю.

— Вот как? Посмотрим, посмотрим… — протянул генерал. — А кто же, собственно, хотел тебя того… слегка укоротить?

— Ты, Сергей Борисыч. Вернее, тот тип, чье тело ты оккупировал.

Вздрогнув, Шахов уставился на свою руку. Теперь он не пересчитывал пальцы, а просто разглядывал их — толстые, грязные, с обломанными ногтями. Потом он наклонил голову, обозрел мощную волосатую грудь, мускулистый живот, ремень с длинным медным кинжалом, кильт из грубо выделанной кожи и торчащие из-под него могучие колонны ног. Внезапно он поднял глаза на Одинцова и тихо сказал:

— Георгий, я хочу увидеть его рожу… ну, этого… в кого я попал…

Одинцов широко ухмыльнулся:

— К твоему счастью зеркал тут не водится.

— Неужели? — Похоже, генерал был серьезно расстроен. — А ты вот как огурчик! Рост, выправка, физиономия благообразная… Хоть сейчас в Кремлевский полк! А со мною что? Совсем плохо, Один?

Одинцов закатил глаза.

— Плохо!.. — передразнил он Шахова. — Если бы плохо… Чудовищно, просто, чудовищно! Ну, предъявишь счет Виролайнену.

— А что с него взять? Он переслал меня в носителя, который поближе к тебе… Ладно! — Шахов махнул рукой. — В конце концов, я здесь не задержусь. Сейчас мы обсудим дисциплинарную проблему, и…

— Может, ты меня сперва развяжешь, Борисыч?

— Да, разумеется! Сейчас…

Он начал возиться за столбом, чертыхаясь и бормоча под нос: «Связали… и руки связали, и ноги… как придурки из ОМОНа… те тоже мастера вязать… Ну, навертели проклятых узлов!» Наконец Одинцов не выдержал и сказал:

— Слушай, Борисыч, у тебя там ножик на поясе. Возьми его и резани! Только поскорей!

Генерал принялся со скрипом перепиливать ремень. Освободившись, Одинцов подступил к нему вплотную, примерился и врезал прямым в челюсть. Потом развязал Найлу, уложил ее поудобнее и стал массировать запястья и лодыжки.

Когда он закончил с этим, Шахов как раз очнулся и сел.

— Что случилось, Один? — с недоумением спросил он, потирая подбородок. — Рухнул потолок?

— Нет. Это мой аванс. За Костю Ртищева и его муки.

Лицо генерала начало багроветь — Канто был очень возбудимым типом.

— Ты!.. Ты осмелился… старшего по званию…

Одинцов приложил его вторично. Затем стал копаться в груде оружия, изредка посматривая на Найлу. Что-то слишком долго она не приходит в себя… уснула, что ли, от переживаний? Ему приходилось встречаться с такой странной реакцией на опасность — человек просто не выдерживал и погружался в каталепсию. Проверив арбалет и убедившись, что тот исправен, он стащил с Найлы кольчугу, расшнуровал тунику и приложил ухо под маленькой грудью. Сердце девушки билось ровно, и Одинцов успокоился.

Его начальник глухо застонал, ворочаясь на полу. Из разбитой губы текла кровь, расплываясь багровыми пятнами на размалеванном лице. Жаль, подумал Одинцов, что нет здесь зеркала — для Шахова лучшим наказанием была бы не кулачная расправа, а взгляд на эту страшную рожу.

Он присел перед Шаховым и, когда глаза у того открылись, приподнял генерала, прислонив спиной к столбу.

— Что ты делаешь, Один! — простонала его жертва. — Ты тут совсем одичал или с катушек съехал? Ну, не повезло Ртищеву, бывает… Но в чем еще моя вина?

— Было ведь сказано: оставьте меня в покое. Я не собираюсь возвращаться, — произнес Одинцов. — Ртищев передал? — Он дождался кивка генерала. — Вижу, передал! А теперь, Борисыч, погляди на эту девушку. Хороша, верно?

Шахов кивнул еще раз, вытирая с подбородка кровь.

— Вы с Виролайненом и теперь целили в того, кто ко мне поближе, да? Ну, ты сам сказал… И если бы не наш мерзавец в перьях, ты приземлился бы в головку той очаровательной девицы. Выходит, Борисыч, ко мне подойти опасно, а уж лечь со мной в постель… — Одинцов сделал паузу, чтобы мысль дошла до начальника. — Этак вы всех уничтожите, кого я здесь нашел, кто мне дорог и близок! Рано или поздно, но до каждого доберетесь! Понимаешь?

Кажется, до генерала дошло. Он снова кивнул, нахмурился и буркнул:

— Ясно, Один. Этого мы в самом деле не учли.

— Вы многого не учли. Мерзавца в перьях не жалко. — Одинцов ткнул Канто в грудь. — А что, например, осталось бы от этой милой девушки после твоего ухода? Вы об этом подумали? Ты и Виролайнен?

— Издалека все выглядит иначе, нежели вблизи, — заметил Шахов. — Но я с тобой согласен, тут есть проблема. И пока Виролайнен с ней не справится, лучше никого к тебе не посылать.

— И на том спасибо, — произнес Одинцов и оглянулся на дверь. — Ну, ладно… ты здесь, и это очень кстати. Пожалуй, ты сумеешь мне помочь.

Он отыскал в куче оружия свой кинжал и сунул его за отворот сапога.

* * *

— Доверься моему опыту, Сергей Борисыч! Все будет в полном порядке. Ты ведь не дите, чтобы пугаться боли, ты офицер… Генерал!

— Не сходи с ума, Георгий! Должна же существовать какая-то альтернатива! Мы ведь не звери, чтобы резать друг другу глотки на потеху дикарям!

Одинцов устало потер лоб и принялся объяснять в пятый раз:

— Согласись, что число альтернативных решений определяется конкретной ситуацией. Наш мир — я имею в виду Землю — намного сложнее местного курятника. К примеру, если у тебя есть деньги, ты можешь положить их в банк, купить акции, основать фонд и сделаться филантропом или приобрести собственность, дом, землю, магазин… наконец, ты можешь промотать свои рубли и доллары. Но это возможно на Земле! В Айденской империи, о которой я тебе рассказывал, нет ни банков, ни акций, ни благотворительных фондов, и там имеются лишь два выхода: купить что-то полезное или спустить денежки в кабаке. А, скажем, в Хайре нет даже кабаков…

Они спорили уже целых полчаса, сидя на полу большой бревенчатой хижины, в уголке которой тихо посапывала Найла. Одинцов сделал краткий, но полный отчет, не касавшийся лишь проблем, связанных с южанами. В Айдене и без них хватало чудес, и глаза Шахова горели теперь как два уголька. Было странно, даже страшно, видеть, как изменились грубые черты Канто: теперь на его свирепом лице, размалеванном и покрытом засохшей кровью, читалось только любопытство.

Затем они перешли к конкретному вопросу — как разрулить ситуацию с Канто и шайкой его дикарей. Тут Одинцов наткнулся на отпор, — Шахов хоть и был генералом, но кабинетным, склонным к цивилизованным решениям. Кровь он видел большей частью по телевизору.

— Ты ведь, Борисыч, знаешь: чем сложнее общество, тем больше альтернатив для индивидуума. А мы находимся сейчас в мире примитивном и жестоком, где закон один: убей или умри!

Шахов уныло кивнул. Кажется, он начал понимать всю удручающую безвыходность положения.

— Доверься моему чутью, — продолжал Одинцов. — Все пройдет без сучка, без задоринки… Через сорок минут будешь пить чай с лимоном в своем кабинете.

— Черт с ним, с чаем, — махнул рукой его шеф. — Ладно, попробуем… Что делать-то, Георгий? Как ты себе представляешь детали?

Одинцов задумчиво оглядел его физиономию, покрытую охрой и зеленой краской.

— Прежде всего вытри кровь… вот здесь… и здесь… — Шахов стал размазывать багровые потеки по лицу, отчего превратился совсем уж в жуткое чудище. Одинцов довольно кивнул: — Отлично! Теперь попробуй заглянуть в свою память… вернее, в память Канто. Язык тебе знаком? Этот шакалий вой, на котором общаются местные двуногие?

Генерал погрузился в глубокую задумчивость. Одинцов по личному опыту знал, что происходит в его голове. Стремительно восстанавливались нервные связи в мозгу, прокручивалась кинолента зрительных образов со звуковым и тактильным сопровождением, с ощущениями запаха и вкуса, вскрывались тайники памяти, рушились барьеры, ломались преграды. Разум Сергея Шахова, человека с планеты Земля, сливался с тем, что осталось от сознания Канто, вождя дикарей с острова Гартор.

Генерал поднял голову. В его глазах светились изумление.

— Знаешь, Один, кажется, я могу говорить на их языке… — Он пробормотал несколько фраз, то взревывая, то взлаивая, то хрипя, точно астматик. — И я многое помню из того, что случилось с этим типом… Пожалуй, мысль выпустить тебе кишки, мне уже не так противна.

— Ну, на это не рассчитывай, — сказал Одинцов. — Я буду счастлив, если ты продержишься десять минут. Публика должна получить удовольствие, а я — славу и перья вождя.

— Десять минут я тебе гарантирую. — Шахов усмехнулся, и вдруг его улыбка перешла в свирепый оскал.

— Замечательно, Борисыч! У тебя талант!

Генерал стукнул в грудь кулаком и испустил рычание. Глаза Одинцова сверкнули, его план прямо на ходу обрастал деталями. Полоснув кинжалом по запястью, он сбросил кожаный колет и принялся размазывать кровь по щекам, груди и плечам. Через минуту он выглядел как жертва самых изощренных пыток. Затем, схватив Шахова за руку, он потащил его к дверям.

— Теперь, Борисыч, рявкни пару раз. Да погромче, генеральским басом, чтобы услышали метров за сто.

Некоторое время они развлекались от души: Шахов, напрягая глотку, ревел, как атакующий слон, Одинцов в промежутках испускал страшные стоны, в которых звучала неподдельная мука. Потом он подтолкнул начальника к дверям:

— Думаю, зрители уже собрались. Теперь твой сольный выход, Сергей Борисыч. Скажи им что-нибудь вдохновляющее.

Шахов набрал в грудь воздуха, расправил плечи и шагнул наружу. Вид у него был величественный и грозный, как и положено генералу, прибывшему с ревизией. Притаившись у двери, Одинцов расслышал мужские голоса и крики женщин, потом все покрыл басистый рык Канто Рваное Ухо. Говорил он горячо и долго, словно речь на партсобрании держал, наконец раздались выкрики и громоподобный гогот — толпа осталась довольна.

— Ну что? — с любопытством спросил Одинцов, когда его гость, стащив головной убор вождя и вытирая пот, перешагнул порог. — Чем ты их развеселил?

— Я сказал, что развлекся с мужиком и сейчас буду насиловать девицу. Велел не мешать. Еще пообещал спектакль — поединок с пленником за пост вождя. Они восприняли это как хорошую шутку! — Генерал поднял глаза к потолку и мечтательно протянул: — Ах, Один, Один… Как просто тут решаются проблемы! Ни отчетов, ни ценных указаний из Москвы, ни финансовых вопросов, ни Виролайнена с его идеями…

— Теперь ты понимаешь, отчего я не желаю возвращаться, — сказал Одинцов, поглядывая на распростертую под стеной Найлу. Странный сон! Даже их рев ее не разбудил! Но сейчас хорошо бы ей проснуться и испустить пару-другую воплей… С другой стороны, может, и лучше, что девочка отключилась. Они с Шаховым говорили на русском, что могло вызвать ненужные расспросы. Найла была любопытной малышкой.

— Как ты думаешь, Борисыч, сколько должен длиться акт насилия? — спросил он.

Генерал пожал плечами.

— Нет у меня такого опыта, Георгий, но полагаю, что пяти минут достаточно. Эта скотина Канто не будет с бабой времени терять, он жаждет крови — твоей крови, полковник, — больше, чем любовных утех. И потом… потом надо поторапливаться. Я чаю хочу. С коньяком и лимоном!

Они подождали нужное время. Шахов-Канто иногда взревывал, Одинцов пытался имитировать женский стон. Получилось у него не очень натурально, что-то среднее между хохотом гиены и козлиным блеяньем, так что он своих попыток не возобновлял. Наконец, в соответствии со сценарием, генерал вынес арбалет и прочее снаряжение Одинцова и свалил у входа в хижину. Потом вытащил пленника за ремень на шее. Одинцов, окровавленный и ссутулившийся, выглядел самым жалким образом. Клинок бар Ригона торчал у него за отворотом сапога.

Толпа собралась большая — в этой деревне, вероятно, обитали две-три тысячи жителей. Впереди стояли воины в расцвете лет, полуголые, в кожаных кильтах, с медными клинками на перевязях. Боевая раскраска была смыта, и выглядели они вполне благопристойно, если не считать свирепого выражения широкоскулых лиц. За воинами сгрудились женщины, тоже почти обнаженные, и среди них Одинцов заметил несколько стройных хорошеньких девушек. Конечно, островитяне являлись диким жестоким народом, но обладающим своеобразной красотой. Звероподобный лик Канто был скорее исключением, чем правилом.

Одинцов исподлобья оглядел улюлюкающую толпу. Спустя недолгое время он должен будет привести к покорности этих людей и властвовать над ними, так что сейчас важно не переиграть. Надо казаться человеком, ослабленным пытками, но не сломленным, не потерявшим силу духа. Он прикончил сорок дикарей из арбалета и еще две дюжины на палубе «Катрейи», а сейчас на глазах всего воинственного племени он совершит еще один подвиг — прирежет их могучего, непобедимого, полного сил вождя.

Шахов, согласно предписанной роли, сделал несколько шагов вперед, потряс зажатым в огромном кулаке клинком и что-то прокричал. Воины ответили одобрительными воплями. Вождь повернулся и плюнул в сторону Одинцова.

Гордо выпрямившись, тот содрал с шеи петлю и плюнул в ответ, потом вытянул из-за отворота сапога свое оружие. Кинжал бар Ригона был покороче, чем у вождя, но Канто это не поможет, главное — в чьих руках находится клинок.

Они сошлись на середине площадки перед хижиной и замерли там в классических позах дуэлянтов: ноги широко расставлены, левая рука впереди, правая, с кинжалом, у бедра. К чести генерала, он представлял злодея-поножовщика весьма натурально — видно, насмотрелся голливудских фильмов. Выждав несколько секунд, он заревел и бросился на Одинцова, беспорядочно размахивая медным клинком. Тот повернулся и подставил ногу — огромное тело дикаря грохнулось на землю, толпа недовольно загудела. Одинцов полоснул кинжалом по ребрам Канто — так, слегка, чтобы пустить первую кровь и подогреть страсти.

Шахов резво вскочил на ноги.

— Один, черт тебя побери! — возмущенно прошипел он. — Мы так не договаривались! Ты что, мою шкуру в клочья порежешь?

— Не твою, а Канто, — пояснил Одинцов, продолжая кружить около противника. — Ты уж, Борисыч, потерпи. Без крови нам не обойтись, никто не поверит, воины тут опытные. Ну, смелее! Атакуй! — Он сделал ложный выпад, и генерал в панике отскочил на три шага. — Черт! Иди в атаку, говорю! Представь, что я — Иваницкий из Генштаба! Тот, что хочет тебя подсидеть!

Это помогло — Шахов тигром ринулся вперед и задел лезвием подставленное плечо противника. Одинцов отступил, изображая ранение средней тяжести. Генерал наседал, его лицо раскраснелось, глаза налились кровью. Видимо, инстинкты Канто возобладали над страхом получить клинок меж ребер.

Одинцов продолжал обороняться, стараясь не проткнуть соперника насквозь. Они бились уже минут шесть или семь, и все выглядело вполне натурально: оба в крови и пыли, с искаженными яростью лицами, два гиганта, сражавшихся за власть над первобытным племенем, что обитало на задворках мира.

В очередном клинче Одинцов въехал Шахову локтем под дых и прошептал:

— Решающий третий раунд, Борисыч! В путь тебе пора!

— А? Что? — Генерал словно очнулся.

— Готовься к переходу. Тебя ждут Виролайнен, твое тело и отчеты… еще чай с лимоном и коньяк. Инструкцию помнишь?

— Разумеется.

— Схвати мою руку с кинжалом. Давай! В дорогу!

Левой рукой он стиснул запястье Шахова, правую вложил в его ладонь. Казалось, что они борются, изо всех сил напирая друг на друга, но это было иллюзией — Одинцов поддерживал соперника, не давая ему падать. Секунда, вторая, третья… Глаза генерала потускнели, тело обмякло, пальцы расслабились, едва не выронив кинжал. Сергей Борисович Шахов закончил свой визит в Айден. Дух его отправился домой, оставив тело, послужившее ему пристанищем, во власти победителя.

Долгое, долгое мгновение Одинцов всматривался в бессмысленные мутные зрачки, ожидая, что Канто Рваное Ухо, сайят и великий вождь, займет свою законную обитель. Но этого не случилось — перед ним было лишенное разума существо, и он больше не мог тянуть, продолжая свой эксперимент.

Всадив клинок в живот вождя, Одинцов повел его вверх, представляя, как лезвие рассекает стенку желудка, на миг его передернуло от отвращения. Канто навалился на него, судорожно глотая воздух, на его губах пузырилась кровавая пена. «Жестоко, но справедливо», — подумал Одинцов, время иллюзий прошло, началась суровая реальность. Он сшиб Канто на землю и склонился над ним. Толпа возбужденных островитян ревела за его спиной.

Резким ударом Одинцов перерезал горло безвольного манекена, потом еще двумя рассек толстую шею и приподнял длинные черные волосы: на левом ухе действительно не было мочки. Он встал. Начинался последний акт спектакля.

Быстрыми шагами он направился к хижине, швырнул голову Канто у входа, натянул колет и застегнул на талии пояс с мечом. Затем содрал убор из синих и красных перьев, тут же пристроив его на собственной голове. Взял в левую руку чель, в правую — отсеченную голову, повернулся к своим новым подданным и вскинул вверх этот страшный трофей. Из обрубка шеи капала кровь.

Теперь предстояло сказать тронную речь. Что-то понятное всем и такое, что отбило бы у претендентов охоту тянуться к перьям вождя. Одинцов как раз обдумывал серию звуков и угрожающих телодвижений, когда за его спиной послышался шорох. Он оглянулся.

Из-за тяжелой дверной створки выглядывала Найла, которой полагалось валяться в углу хижины, оплакивая свой позор. Но, если не считать царапин на щеке, девушка была свежа, как майская роза, и ее личико словно говорило всем и каждому, что за бревенчатыми стенами разыгралась не драма, а комедия.

— Эльс, что происхо… — звонким голоском начала она.

Зашипев от злости, Одинцов втолкнул ее обратно в хижину и мазнул кровавым обрубком прямо по лицу. Найла вскрикнула, и шея Канто тут же прошлась по ее охотничьему наряду от ворота до паха. Быстрым движением клинка Одинцов надрезал лосины, зацепив нежную кожу над коленом. Найла снова закричала — теперь от ужаса и боли. Одинцов кивнул. Сейчас ее маскарадный костюм вполне отвечал ситуации, да и душевное состояние, пожалуй, тоже.

Он вытолкнул ее вперед, к толпе, и рявкнул так, что стоявшие поблизости в страхе отшатнулись.

— Скажи им, — заревел он на ксамитском, потрясая челем, — скажи этим крысам, что я, Эльс Перерубивший Рукоять, их новый вождь! Есть те, кто в этом сомневается? Те, что не трясутся за свою печень, сердце и мозги? Пусть подходят — вышибу все разом!

Найла, глотая слезы и всхлипывая после каждого слова, принялась переводить.

Глава 11

Гартор

Одинцов стоял на высокой корме «Катрейи», любуясь закатом. Солнце неторопливо опускалось за мыс на противоположной стороне бухты, бросая последние оранжевые лучи на Ристу, крупнейший поселок гартов на западном побережье, мирно дремавший под теплыми небесами. Бревенчатые хижины, большие и малые, рассыпались по склонам прибрежных холмов, тут и там деревья кайдур, огромные, дарящие прохладу в самый яростный зной, вздымали вверх свои раскидистые ветви. На одной из этих зеленых вершин высились стены дворца Одинцова, довольно обширного строения с верандами, которое уже начали подводить под крышу. Умелые рабы с севера строили быстро.

Он отказался занять усадьбу Канто, переполненную женщинами и детьми, поселившись пока на «Катрейе». У прежнего ристинского вождя было пять законных жен и чертова дюжина наложниц из рабынь, ребятишек же хватило бы на три футбольные команды. Казалось, никто из них не проявил особого горя по своему погибшему супругу и повелителю — Одинцов, во всяком случае, этого не заметил, когда дым погребального костра унес в небо души Канто и других воинов, павших от его руки. Все они были бойцами, и все умерли достойно, в схватке с великим героем, явившимся из океанских вод. Этот герой убил шесть десятков мужчин, включая Ригонду, сайята с западного берега, выдержал несколько часов в Доме Пыток, а потом сумел прирезать Канто как цыпленка карешина. Достойный вождь — Эльс Перерубивший Рукоять!

Одинцов задумчиво прикоснулся к своему головному убору — не тому пыльному и окровавленному, который был содран с головы Канто, а к парадной короне из перьев, которую он носил уже целых шестнадцать дней. Кроме нее, он взял только длинный кинжал побежденного вождя, который сейчас болтался у него на бедре, свешиваясь с перевязи. Перья, эта перевязь да замшевый кильт, украшенный перламутром, — вот и все, что было на нем сейчас. Царский наряд — по местным понятиям, конечно.

Точнее, княжеский — ибо, захватив власть над Ристой и всем северо-западным берегом острова, Одинцов приобрел титул сайята, предводителя тысячи воинов. Назавтра ему предстояло встретиться со своим сюзереном, лайотом Порансо, повелителем всего воинственного, обширного и грозного Гартора, а также соседнего островка Гиртам. Лайот собирался явиться собственной персоной с далеких центральных равнин (до них было километров пятьдесят, не меньше!), чтобы принять от нового вассала знаки покорности и верности, а заодно ознакомиться с чудесной лодкой, на которой тот приплыл из Стран Заката.

По такому случаю «Катрейя» была выскоблена от клотика до киля. Невольники мыли палубу и протирали воском драгоценную резьбу, Найла, с полудюжиной молодых служанок, трудилась в каютах. Одинцов, как полагается мужчине и вождю, командовал. По правде говоря, он следил только за тем, чтобы кто-нибудь в порыве усердия не влез в кабину флаера и не стал поливать водой пульт.

К его великому удивлению, после схватки в проливе каравеллу отбуксировали в просторную гавань Ристы в целости и сохранности. Единственным убытком являлся незабвенный диван, пробитый стрелами и изрубленный медными топорами, однако ложе в каютке Найлы оказалось не менее удобным, так что Одинцов не сожалел о потере. Больше победители не тронули ничего. Видимо, грабеж — если таковой вообще намечался — должен был вестись под строгим присмотром Канто, обязанного выделить долю лайоту и своей дружине. Одинцов уже убедился, что гарты были дисциплинированным народом, особенно когда дело касалось войны, набегов и дележа добычи. Тут все проступки карались только одним наказанием — смертью.

Он уже неплохо говорил на языке островитян, — то, что еще недавно казалось ему мешаниной рева, свиста, завываний и придушенного хрипа, стало распадаться на слова, которые выстраивались в фразы и в целые речи, иногда весьма глубокомысленные. Первое, что он осознал — с помощью Найлы, разумеется, — что на Гарторе справедлива поговорка американского Дикого Запада: индеец в своем вигваме и индеец на тропе войны — два разных индейца. Похоже, воины тут умели обуздывать свою природную свирепость, и ссор между дружинниками не бывало. Но междоусобицы случались, и не раз. После смерти правителя очередной царек иногда всходил на трон по колено в крови менее удачливых родичей.

Как там говорила Найла? Огненные горы, великаны-людоеды, колдуны и чудища? Такое часто рассказывают о дальних странах, но доберешься туда и видишь, что там живут обычные люди и занимаются они обычными делами: строят и разрушают, любят и ненавидят, воюют, грабят и жгут…

Титул сайята, которого удостоился Одинцов, не был на Гарторе наследственным. Лайот присваивал его самому умелому и самому свирепому из воинов, но другой, еще более умелый и свирепый, мог заработать убор из перьев, перерезав глотку его обладателя. Так что сейчас закон был на стороне Одинцова — он получил Ристу по праву сильного.

Владение нового сайята лежало на берегу обширной бухты, ограниченной со стороны пролива скалистым мысом; образовавшая его невысокая базальтовая гряда, которую туземцы называли Черной Стеной, тянулась в глубь суши, прикрывая холмистую равнину за поселком от бесчинства бурь и ветров. За узким проливом, в котором пироги Канто поймали «Катрейю», находился Гиртам — отколовшийся от гарторского островного щита кусок суши километров тридцать длиной. Сам Гартор был гораздо обширней — почти сто шестьдесят километров с запада на восток и немногим меньше с севера на юг в самой широкой части.

Впрочем, здесь не имелось привычных названий стран света. Запад Понитека, длинной меридиональной цепи островов, именовался Наш Край, восточная часть — Та Сторона, север, куда стремил свои воды Зеленый Поток, был Низом, юг — Верхом. Многие острова, и большие, и малые, лежали полностью в Нашем Краю, другие — на Той Стороне, двумя сотнями километров ближе к восходу, в зоне медленного северного течения. Гартор же был весьма велик и вытянут поперек архипелага, так что от его восточных берегов до Той Стороны оставалось всего километров сорок-пятьдесят.

Одинцов еще не совсем улавливал смысл этих обозначений и названий, за которыми, видимо, крылись какие-то особые связи островитян с соседями и с Зеленым Потоком. Однако он уже знал, что в лабиринте проливов и рукавов имеется сложная система течений, определявшая иерархию в этой части мира. Ему приходилось слышать, как ристинцы с неприязнью, даже со злобой, отзываются о Броге, южном острове, который приветствовал «Катрейю» столбами дыма. Брог был гораздо меньше Гартора и полностью лежал в Нашем Краю, от северного соседа его отделяла широкая протока с мощным течением, направленным к северу. По словам жителей Ристы, броги являлись прирожденными разбойниками, грабителями и лодырями, не способными вскопать участок земли или забросить невод в морские воды.

Впрочем, и сами гарты трудиться не любили, — этот воинственный народ действительно был похож на викингов. Они ходили в набеги на север и брали там рабов, они грабили, разоряли и жгли так же умело и успешно, как и презренные броги, они насиловали, пытали и убивали — и Одинцов пока не мог понять, почему северяне не отвечают тем же. Но главное — гарты обожествляли воинскую доблесть, и всякий искусный боец имел шанс сделаться не только сайятом, но и великим героем. Сам Одинцов, похоже, уже им стал — по острову гуляли легенды о преследовании «Катрейи» и последней битве на ее палубе.

Он стащил свой головной убор и задумчиво погладил белое перо, торчавшее среди алых и синих, подобно султану на рыцарском шлеме. То был знак его титула — перо из хвоста редчайшего белого карешина, огромной нелетающей птицы, похожей на страуса или индейку-переростка. Найла говорила, что как раз на таких чудовищ охотился ее отец Ниласт вместе с рукбатским послом на Хотрале. Здесь, на Гарторе, их разводили ради мяса и великолепных перьев. Единственная на острове стая белых карешинов содержалась при дворе лайота, который раздавал перья гарторской аристократии: по одному — сайятам, по два — туйсам, принцам его дома. Три пера носил сам Порансо. Как говорил Одинцову Магиди, местный жрец и навигатор Потока, лайот был стар, и три его возможных наследника не ладили между собой. Сейчас Одинцов решал проблему: стоит ли ему бороться за три белых пера или нет?

Посмотрим, подумал он. Посмотрим завтра на этого туземного царька и примем решение. Он не собирался задерживаться на Гарторе дольше, чем будет необходимо для отдыха и разведки путей на юг. Если Порансо не станет ему мешать, то сохранит в целости свои перышки. Иначе…

Внизу хлопнула дверь, и на палубе появилась Найла. Сегодня она опять была в новом наряде, их запас в сундуках «Катрейи» воистину был неистощим! Но Одинцов ничего не имел против, ведь рано или поздно наряд оказывался там, где положено, на полу. А Найла, нагая и розово-смуглая, — в его объятиях.

Смысл этой демонстрации мод был ему совершенно ясен — Найла благодарила своего героя, своего возлюбленного принца, завоевавшего для нее если не царскую корону, то, по крайней мере, княжеский венец. И каждый вечер она хотела предстать перед ним в новом обличье, с иной прической и иными ароматами, и даже с какой-то другой походкой, отличной от вчерашней. Ее разнообразные наряды имели, впрочем, нечто общее — все они были весьма соблазнительными. Иногда Одинцов принимался гадать, что она еще придумает, когда опустеют сундуки в ее каюте. Начнет по новой? Или выпишет платья с Калитана, послав заказ авиапочтой?

Но до этого было еще далеко. Родной остров его возлюбленной отличался жарким климатом, и благородные калитанские дамы носили полупрозрачные и невесомые воздушные одежды, сотканные из разноцветного тумана и расшитые утренней радугой. Сундуки же в каюте Найлы выглядели очень вместительными.

Сегодня она надела туфельки на высоком каблуке — они держались только на паре золотистых ленточек, золотистый, в тон обуви, хитон и того же цвета венец, кольцом охватывающий высокую прическу. Широкий хитончик, перетянутый на талии витым пояском, спускался до середины стройных икр, а туфельки добавляли Найле восемь сантиметров роста, — в этом наряде девушка походила на эльфа, слетевшего с зачарованных холмов на погибель запоздавшему путнику. Она замерла посреди палубы, затем медленно повернулась на каблуках, позволяя Одинцову разглядеть свое великолепное убранство. Над «Катрейей» поплыл чарующий аромат духов.

Он хлопнул в ладоши:

— Изумительно, малышка!

— Правда? — Склоненная к плечу головка, лукавый взгляд, полуоткрытые губы: это была Найла-которой-четырнадцать. — Тогда иди сюда. И поскорее!

Одинцов спрыгнул с юта, и в следующий миг девушка уже была в его руках. Он понес ее вниз, туда, где они проводили последние ночи, — Найла, прижавшись лицом к его плечу, дышала часто и возбужденно. Сквозь паутину шелковистого одеяния он чувствовал тепло ее тела.

Вскоре обнаружилось, что со вчерашней ночи диван не стал ни тверже, ни уже. Найла распростерлась на нем, позволив Одинцову снять ее венец, темные блестящие волосы рассыпались по пестрой обивке изголовья. Он занялся ее пояском. То ли случайно, то ли в силу изощренного кокетства, пояс был завязан на совесть, и он провозился с ним довольно долго. Найла, однако, не проявляла нетерпения и не пыталась ему помочь, — прижмурив глаза, она с интересом следила за его усилиями.

Наконец эта преграда пала. Одинцов приподнял край хитончика Найлы, и воздушная ткань накрыла диван, внезапно превратив стройного эльфа в цветок огромной, пламенеющей золотом орхидеи. Найла, ее розовая сердцевина, чуть шевельнулась на полупрозрачном лепестке своего одеяния, ее руки легли на маленькие груди, словно подсказывая Эльсу, хайритскому принцу и возлюбленному, где срочно требуется его помощь.

Принца не надо было просить дважды. С похвальным усердием и страстью он целовал и то, что было ему указано, и то, что маленькие руки безуспешно пытались защитить от его губ. Впрочем, это сопротивление было только игрой — той игрой, которую всегда начинает в постели женщина, предчувствуя неминуемое поражение. Или победу — ведь в этой схватке, где каждый брал и дарил, не было проигравших.

Спустя час приблизилось мгновение расплаты. Свернувшись клубочком под рукой Одинцова, положив головку ему на плечо, Найла вздохнула, потом тонкие пальцы коснулись его щеки, ласково погладили подбородок.

— Эльс… милый… я хотела спросить…

Одинцов застонал — разумеется, про себя. Все шестнадцать дней, прошедших после схватки с Канто, ему удавалось уходить от вопросов, но сейчас он был полностью в ее власти. Нельзя же просто так ринуться с ложа любви — такой любви, которой его одарили этой ночью! Малышка, снова его обошла — с присущим ей тактом, умом и женским коварством, обошла, не забывая о собственных удовольствиях. Но на этот раз он подготовил запасную позицию.

— Эльс… милый…

— Слушаю и повинуюсь, моя ат-киссана…

Он пощекотал ее под грудками.

— Перестань дурачиться, милый. — Она помолчала, повернулась на бок, и бархатистое бедро легло на живот Одинцова. — Знаешь, я до сих пор не понимаю, как ты справился с этим зверем… с этим чудовищем…

— Я его заколдовал, малышка. Знаешь, магия бывает солнечной и лунной, доброй и…

— Эльс! Я же серьезно!

Она не отступит, понял Одинцов. Она верила в магию ничуть не больше его самого. Что ж, запасной рубеж обороны был готов, и он нырнул под колпак своего блиндажа, выстроенного из полуправды и скрепленного ложью.

— Как ты думаешь, зачем мы с тобой пытались разозлить этого ублюдка в перьях?

— Ну-у… Он мог замучить нас… Ты искал смерти, легкой и быстрой смерти… хотя бы для меня.

— Верно, но только отчасти. Еще я тянул время. — Он поднес руку к ее лицу. — Погляди-ка, малышка… Есть такой хайритский прием: напрягаешь мышцы, растягиваешь ремни, и так много-много раз. — Его мускулы вздулись и опали. — Ремни легче растянуть, чем веревку, и я с этим справился как раз в тот момент, когда ты шлепнулась в обморок. Дикарь подошел ко мне близко, слишком близко… хотел видеть мои глаза. Ну, и я его… — Он замолчал.

— Ты освободил руки, да? Я знаю, ты очень, очень сильный! — Найла прижалась горячей щекой к бицепсу Одинцова, ласково поглаживая его грудь. — Что же случилось потом?

— Я его вырубил. Мы, хайриты, умеем драться и с челем, и с клинком, и голыми руками. Один удар — вот сюда, по горлу… — Одинцов пощекотал ей шейку, и Найла взвизгнула. — Я взял меч и перерезал путы на ногах. Остальное было несложно.

— А как ты заставил его драться? Ведь был бой, да? Мои служанки говорили…

— Ну, детка, тут не понадобилась хайритская ловкость. Он мог выбирать: или выйти на поединок, как подобает мужчине и вождю, или очутиться перед своими воинами без штанов… то есть без юбки… и не только без нее.

— О! — Найла была шокирована. — И ты… ты бы смог?..

— Не знаю. — Одинцов задумчиво потер висок. — Скорее я просто убил бы его. Но он поверил, на наше счастье. И теперь я — вождь! Сайят Эльс Перерубивший Рукоять! А ты — верная подруга сайята! — Он негромко рассмеялся.

Найла погрузилась в размышления. Одинцов многое бы дал, чтобы подслушать мысли, проносившиеся в ее хорошенькой головке. Наконец она нерешительно сказала:

— Я ужасно перепугалась, милый… Ты прости меня… я лежала без чувств и ничем не могла помочь тебе…

— Будем считать, что сегодня ты искупила свою вину. — Одинцов был само великодушие. — Если ат-киссана и в дальнейшем осчастливит бедного дикого хайрита своими милостями…

Найла захихикала и шлепнула его по губам:

— Ненасытный! Ат-киссана едва жива!

— Но этой ночью она была восхитительна!

Одинцов мысленно поздравил себя с тем, что сумел отсидеться в своем блиндаже. Но его ждало разочарование. Они уже засыпали, когда Найла вдруг сказала:

— Знаешь, милый, я была в каком-то забытьи… в полубреду… И мне привиделось… привиделось нечто странное…

— Да? И что же?

— Будто этот дикарь сам развязал тебя… Ты его ударил… А потом вы долго говорили с ним на непонятном языке и кричали у двери… Так смешно! Правда?

— Удивительный был у тебя обморок, малышка, — заметил Одинцов. — Я несколько раз пытался привести тебя в чувство, но без успеха. По-моему, ты крепко спала и видела сны. Очень смешные! Правда?

Вдруг Найла потянулась к нему и поцеловала в губы.

— Конечно, мой хитрый хайрит. Сны, только сны!

* * *

Лайот Порансо, против ожиданий Одинцова, совсем не походил на дряхлого старика. Да, он был стар, но крепок: его плечи были широкими, спина — прямой, и руки не дрожали даже после пяти объемистых чаш горячительного.

Они расположились на палубе «Катрейи», которую Порансо подверг долгому и пристальному осмотру. Он восхищенно цокал языком, разглядывая ятаганы и сабли старого Ниласта, и Одинцов, обменявшись с Найлой взглядом, тут же предложил лайоту любую на выбор. Три принца — три сына, сопровождавшие его, — тоже не остались без подарков. Это были дюжие молодцы, носившие по два белых пера, и поглядывали братья друг на друга весьма прохладно.

Теперь вся компания, включая ристинского жреца-навигатора Магиди, знатока морских течений, возлежала на ковре, потягивая крепкое фруктовое вино, закусывая жарким из молодых карешинов и сладкими плодами. За спиной Одинцова сидела Найла. Она удостоилась этой чести не потому, что Порансо с сыновьями пришли в восторг от ее внешности или изысканного наряда, — нет, по их мнению, красотка с запада была слишком худощавой и субтильной, слишком дерзкой и востроглазой. Но Одинцов боялся, что не поймет кое-каких тонкостей языка, весьма цветистого и пышного, когда приходилось общаться с особами королевской крови, и потому его подругу допустили к пиршеству. Разумеется, ей не досталось ни кусочка мяса, ни глотка вина, ни сочного плода.

— Я вижу, ты знатный и достойный человек, Эльс-хайрит, — произнес Порансо и широким жестом обвел палубу каравеллы. — Ты владеешь прекрасной большой лодкой, множеством чудесных вещей и великим воинским искусством. Ты стал моим сайятом, вождем тысячи воинов, и там, — лайот повел глазами в сторону берега, — строится твой новый дом. — Он помолчал, напряженно размышляя над некой сложной проблемой. — Пожалуй, все, чего тебе еще недостает, — десятка добрых заботливых женщин…

— Старый пень! — едва слышно прошипела на ксамитском Найла за спиной Одинцова.

— …которые скрасили бы твое одиночество. У меня двадцать дочерей — или больше, Катра? — Лайот бросил взгляд на старшего из принцев. — И я готов отдать тебе трех на выбор. Любых!

— Мерзкий дикарь! — послышался тихий шепот сзади.

— Да, ты получишь трех девушек из моего дома вместе с вторым белым пером и званием туйса! И еще семерых выберешь сам. Такому великому воину нужно десять жен, никак не меньше!

— Десять развратных девок! — расслышал Одинцов.

— Твоя женщина что-то сказала? — с милостивой улыбкой осведомился Порансо.

— Она восхищается твоей щедростью, владыка, и советует мне не оставлять без внимания эти дары, особенно твоих дочерей. Не сомневаюсь, они очень красивы.

Одинцов почувствовал, как нечто острое — вероятно, шпилька — кольнуло его пониже поясницы, но даже ухом не повел.

— О, да! Они очень красивы, и каждая на голову выше твоей мудрой маленькой женщины. И еще они очень воспитанные девушки. Они не станут вмешиваться в беседу мужчин и давать советы своему господину.

За спиной Одинцова раздался глубокий вздох — Найла пыталась справиться с яростью. Не поворачиваясь, он протянул руку и похлопал ее по круглой коленке.

— Ты прав, владыка, она мудрая маленькая женщина… но всего лишь женщина. Боюсь, я не смогу последовать ее советам и насладиться твоей щедростью.

Порансо вопросительно приподнял бровь, и Одинцов начал декламировать заранее подготовленную речь, сопровождая ее плавными ритмичными жестами, что говорило о его глубоком почтении к владыке Гартора.

— У каждого мужчины свои дороги в этом мире, мой господин. Ты правишь обширной страной, храбрым народом, и в том состоит твое предназначение. Твои сыновья водят в походы бойцов, учатся сражаться и побеждать. Магиди — о, достойный Магиди — молится богам, испрашивая у них милости для всех нас! — Одинцов закатил глаза, поднял к небесам чашу с вином, отхлебнул глоток и продолжил: — Да, у каждого свои дороги, и у меня тоже, великий лайот. Я скиталец, чей путь не завершен, цель не достигнута, искомое не найдено. Я проживу в своем новом доме еще целую луну, может быть, две или три, но рано или поздно снова отправлюсь в плавание. Легко ли будет моим безутешным женам? — Он повернулся и накрыл рукой ладошку Найлы. — Нет, уж лучше я оставлю себе эту маленькую женщину, которая так любит давать непрошеные советы.

Ораторское искусство весьма ценилось на Гарторе, и он постарался не ударить в грязь лицом. Лайот в восторге хлопнул себя по коленям и обвел взглядом сыновей.

— Какая речь! Искренняя и мудрая! Хотел бы я, чтобы мои дети умели так говорить! — Он сложил руки лодочкой перед грудью, словно боялся выронить услышанные слова, затем кивнул принцам: — Ну, мои молодые туйсы, что же мы ответим Эльсу-хайриту?

— Не отпускать! — буркнул угрюмый Катра, детина лет под тридцать с багровым шрамом на левой щеке.

— Отпустить! — заявил Борти, мускулистый веселый парень, выглядевший слегка придурковатым, он с восхищением смотрел на Одинцова.

— Отпустить, но с условием, — дополнил Сетрага, третий и самый младший из братьев, на его подвижном живом лице играла неопределенная улыбка.

Тут Одинцов сообразил, что Порансо не так прост, как ему казалось.

Взгляд лайота остановился на жреце.

— Наверное, — произнес Магиди, одной рукой поглаживая бритый череп, а другой перебирая звенья висевшего на груди ожерелья, — стоило бы узнать, куда держит путь благородный сайят. Вдруг его цель лежит на расстоянии протянутой руки? — Он покосился на Одинцова, чья ладонь все еще сжимала пальцы Найлы. Жрец благоволил новому сайяту: после трех-четырех вечеров, проведенных за чашей вина из неистощимых запасов «Катрейи», между ними установились самые добрые отношения.

— Я хочу перебраться через Поток, туда… — Взгляд Одинцова устремился к южному горизонту, столь недосягаемому и манящему. — Хочу увидеть новые земли, неведомые моря и звезды, что восходят по ночам над ними… хочу побывать там, где не был еще никто! — Он сжал кулак. — Клянусь Семью Священными Ветрами Хайры, я сделаю это!

— Достойное желание, — кивнул Порансо, — очень достойное! И ему нельзя препятствовать. — Лайот посмотрел на мрачного Катру, неодобрительно покачивая головой. — С другой стороны, — продолжал он, — ничто в нашей жизни не дается даром, и за исполнение мечты — тем более такой великой! — надо платить. — Теперь его укоризненный взгляд был обращен к Борти. — Я думаю, совет моего сына Сетраги был самым мудрым. — Он милостиво кивнул младшему из принцев.

— Какое же условие ты поставишь? — спросил Одинцов. Наконец-то он сообразил, что имеет дело с прожженным старым хитрецом и делягой.

Порансо поднял глаза к небу и произнес:

— Не хочешь ли сперва выслушать одну историю, сайят? Она очень древняя и похожа на сказку, но это не сказка. В ней говорится о вещах, которые существуют и по сей день, хотя случились в те давние годы, когда великий Уйд создавал мир.

Одинцов кивнул. Уйд являлся солнечным божеством, местным вариантом Айдена и калитанского Йдана. Обитал он, естественно, на юге, так что легенда могла оказаться небесполезной.

Порансо повел рукой в сторону жреца, и тот, смочив горло добрым глотком, начал:

— Уйд сотворил мир огромным и круглым, как сладкий плод, из которого готовят вино. Снаружи мир был твердым, и на поверхности этой тверди вздымались горы, текли реки и плескались моря, внутри же бог наполнил его пламенем, извергнув его из собственных жил. Но огонь вышел из повиновения и стал рваться наружу, грозя уничтожить творение Уйда. Мир мог лопнуть, словно перезревший плод…

Итак, здесь тоже знали о шарообразности планеты! Затаив дыхание, Одинцов слушал жреца, в неясных местах обращаясь к помощи Найлы.

— И тогда бог призвал огромного двуглавого змея Сатраку, верного слугу и помощника, повелев ему обвиться кольцом вокруг мира и укрепить своим телом то, что было готово разлететься на части. Сатрака был так велик и могуч, что мир содрогнулся, когда змей опустил свой хвост в море. Это случилось там. — Магиди вытянул руку, и Одинцов понял, что хвост змея купается в Западном океане.

— Затем Сатрака погрузил в воду свое туловище и потянулся зубастыми пастями к хвосту, чтобы стиснуть и укрепить мир нерушимым кольцом, как повелел ему великий Уйд. Однако грудь его оказалась прижатой к огромному камню, поднимавшемуся со дна моря, и в обе стороны от него, налево и направо, торчали другие камни, между которыми Сатрака никак не мог протиснуть свои головы. Те камни — наши острова. — Теперь жрец распростер руки, изображая подводный хребет, вставший на пути змея. — На север идет Понитек, на юг — Сайтек. К счастью, — заключил Магиди, — шеи у Сатраки были очень длинными, так что он сначала вытянул их в стороны, а потом свел вместе и все же уцепился за свой хвост. Теперь ты понимаешь, Эльс-хайрит, что змеиные шеи окружают наши острова, а тело его охватывает остальной мир.

«Очень интересно», — подумал Одинцов. Сатрака со своими длинными шеями улегся как раз там, где проходил Зеленый Поток. Вряд ли это было случайным!

— Огонь, бушевавший внутри мира, жег тело Сатраки, и тогда Уйд, желая облегчить его страдания, всколыхнул воду и пустил ее быстрой струей над телом змея, — продолжал жрец, волнообразно поводя руками. — Там, — он показал на запад, — и здесь, вдоль островов в Нашем Краю, вода течет быстро, а в Той Стороне, где лежат головы Сатраки, гораздо медленнее.

Одинцов наконец-то понял, что происходит с великим течением. В проливе между Ксайденом и южным континентом его воды разгонялись и стремительным потоком выходили в Кинтанский океан, чтобы через тысячи километров наткнуться на подводный хребет. Тут Зеленый Поток раздваивался, обтекал с запада, с Нашего Края, две островные гряды и, потеряв большую часть энергии, медленно гнал свои волны обратно, от полюсов к экватору. На Той Стороне обе ветви сливались опять, и неторопливое уже течение пересекало Западный океан, попадая в ускоряющую трубу между двух материков. Кольцо, перечеркнутое гигантской каменной вставкой архипелага!

Он решил проверить свои догадки и повернулся к Магиди.

— Значит, вы можете быстро плыть на север, но чтобы вернуться назад, надо выйти в другое море, на Ту Сторону, — Одинцов показал на восток, — и попасть в медленную ветвь течения?

Жрец кивнул головой, а Порансо, хлопнув себя по ляжкам, залился дребезжащим смехом.

— Ты все понял верно, о Эльс-хайрит! Мы, живущие у самой груди Сатраки, летим вниз молнией на своих пирогах, нападаем внезапно, берем добычу, уходим проливами на Ту Сторону Понитека и поворачиваем к голове змея. Путь домой занимает в пять раз больше времени — ну так что же? Зато к нам никто не подберется незамеченным.

Вот почему с северных островов не приходили мстители! Те, кто жил выше по течению, могли ударить впятеро быстрее! «Почти как в гнусной канаве трогов, где атаковали всегда обитатели Верховий», — подумал Одинцов. Но здесь нападавшие могли вернуться, только гораздо медленней. Теперь он не сомневался, что на Гарторе и соседних островах существуют отработанная веками тактика подобных набегов и способы «дальнего обнаружения» плывущих с севера вражеских флотилий. Вероятно, их перехватывали и уничтожали гораздо раньше, чем лодкам удавалось подойти к «груди» или к «головам» Сатраки.

Все это было весьма забавно, и на досуге Одинцов не отказался бы поразмыслить о ведении войн в таких уникальных природных условиях. Но история Магиди не только объясняла, почему гарты могут безнаказанно грабить нижележащие острова. Таилось к ней кое-что поинтересней! Огромный камень, к которому прижался грудью змей… Нельзя ли под его защитой перебраться в южное полушарие?

Одинцов облизнул пересохшие губы и посмотрел на лайота. Похоже, старый хитрец заранее знал, на чем его купить. И немудрено! Он расспрашивал Магиди, искусного навигатора, о ветрах и течениях и о землях, лежавших к югу… Нетрудно было догадаться, что его интересует!

Его взгляд остановился на Порансо.

— Значит, отпустить, но с условием, — медленно повторил он. — Какой же службы ты хочешь от меня, лайот?

Старик зацокал языком.

— О! Чем же может послужить такой великий воин? Ты убил Ригонду и Канто и шесть десятков их лучших бойцов! — Порансо в восхищении закатил глаза, потом уставился прямо в лицо Одинцову. — Теперь убей для меня! Убей, кого прикажу! Убей, и я дам тебе проводников к Щиту Уйда, к великому камню, где расходятся шеи Сатраки! И ты пройдешь над ними, попав туда, куда влечет тебя сердце.

— Считай, что твой враг уже мертв, мой владыка. Как его имя?

Старый лайот приподнялся, а три его сына вскочили на ноги, сжимая рукояти медных клинков. Глаза Порансо горели яростью, в нем ничего не осталось от добродушного хитреца, который минутой раньше восхвалял доблести нового сайята.

— Брог! — каркнул он, давясь от ненависти слюной. — Брог, вот это имя! Они летят молнией на своих пирогах, нападают внезапно, берут добычу и уходят на Ту Сторону! Трусливые бабы! Вонючки! Протухшие яйца карешина! Они безнаказанно грабят Гартор — только потому, что живут Выше!

Здесь, в Потоке, свои законы, подумал Одинцов, тот, кто обитает выше по течению, всегда прав. Кажется, лайот хочет, чтобы он изменил эту традицию. Ну, что же…

Он закончил сооружать пирамидку из круглых сладких плодов и показал на нее пальцем:

— Видишь, великий лайот? Считай, что это холм из вражеских голов. Мы выступим через пять дней.

Глава 12

Найла

Но броги успели первыми.

На третью ночь, часа за четыре до рассвета, Одинцова разбудили вопли, доносившиеся из селения. Он выскочил на палубу и окликнул одного из своих телохранителей — два десятка воинов стояли на страже поблизости от бревенчатого пирса, у которого покачивалась «Катрейя».

Не успел посыльный пробежать нескольких шагов, как на берегу показался огонь факела, и Магиди, сопровождаемый четырьмя рабами, торопливо приблизился к причалу. Одинцов сошел на берег — его мучили мрачные предчувствия.

— Броги! — пожилой жрец задыхался от быстрой ходьбы. — Прибежал воин с заставы, что защищает Проход… Весь в крови! Похоже, наш отряд перебит!

Базальтовые утесы, прикрывавшие Ристу с моря, были неприступны, и только в одном месте можно было высадиться на берег. Разлом в скалах, с галечными осыпями внизу… Одинцов видел его с палубы «Катрейи», когда судно шло узким проливом между Гартором и Гиртамом. Это неширокое ущелье, или Проход, как называли его туземцы, вело прямо на ристинскую равнину и являлось уязвимой точкой в обороне северного берега; броги, плывшие по течению, могли добраться сюда со своего острова за четыре-пять часов.

Поэтому Проход перегораживал бревенчатый частокол, и здесь стояла стража, полсотни воинов. На берегу громоздились темные корпуса боевых пирог — штук десять, не меньше, — чтобы жители ближайших деревень могли нагрянуть с тыла на захватчиков, если те попробуют прорваться в ристинскую бухту. Одинцов бывал здесь раз или два и хорошо запомнил это место — отсюда отчалили лодки покойного сайята Канто, на свою беду захватившего «Катрейю».

Он поднял глаза на Магиди.

— Парень, что прибежал с заставы… он что-нибудь знает о том, сколько брогов на берегу?

— Сначала подошли четыре пироги — значит, двести воинов… — Жрец-навигатор загибал пальцы. — Эти сразу бросились на штурм. Небольшой отряд, но отборный… А в море видели целый флот… сотня лодок, не меньше!

Сотня лодок! Четыре-пять тысяч человек! Риста могла выставить семьсот бойцов, — войска, назначенные в карательную экспедицию на Брог, еще не подошли.

Одинцов свистнул, подзывая своих охранников.

— Собрать всех мужчин вон там! — Он показал на западную окраину поселка, откуда до заставы было километров пять. — Старики будут охранять причалы, остальные пойдут со мной. Ну, быстро! — гаркнув на воинов, Одинцов повернулся к Магиди. — Слушай, жрец. Возьми рабов, женщин, подростков — всех, кто есть под руками. Пусть срежут якоря с лодок вместе с канатами, раздобудут побольше прочных веревок, лестниц… да, в кузницах я видел клинки для кинжалов, наконечники копий — пусть все берут… и молоты — молоты тоже!

— Что ты задумал, сайят?

— Сейчас некогда объяснять. Делай, что я говорю, если дорожишь головой!

Жрец торопливо зашагал к деревне. Одинцов вернулся на палубу, — на корме скрипнула дверь, и из-за нее выскользнула Найла. В полумраке он видел только смутные контуры ее фигурки да слабую полоску света, падавшего на гладкие доски палубного настила, — видимо, девушка зажгла в каюте свечу.

— Эльс, что случилось? — Ее голосок дрожал.

— Напали соседи, малышка. Те самые, которых так не любит старый Порансо. — Одинцов прошел в кормовой салон и начал торопливо натягивать свои доспехи. Найла последовала за ним. — Но ты не бойся, к рассвету я с ними разберусь! — Он пристегнул к поясу клинок и пристроил чель за спиной. — Сюда подойдет сотня воинов — тех, что постарше. Будут охранять причалы, корабль и тебя, моя маленькая катрейя.

Девушка вдруг прижалась к нему, обвив руками крепкую шею:

— Эльс, не ходи… Или хотя бы возьми меня с собой… Мне страшно!

Он поцеловал ее глаза, потом осторожно снял с плеч теплые ладошки.

— Я же сказал, не бойся! Они хотят прорваться к Ристе через Проход… Ну, я им покажу Ристу!.. — Одинцов на миг погрузил лицо в душистое облако ее волос. — Я не могу взять тебя с собой, девочка. Мы полезем на скалы… Неподходящее занятие для твоих маленьких ножек!

С причала послышались гортанные крики и звон оружия — подошли воины. Взяв девушку на руки, Одинцов вынес ее на палубу и приказал командиру сотни:

— Моя женщина должна остаться целой, Харлока! Что бы ни случилось! Ясно?

Пожилой воин угрюмо кивнул:

— Иди, сайят, и не тревожься. Спаси нас! Не то к восходу солнца в Ристе останутся одни головешки и трупы!

Одинцов сбежал по сходням на берег и, не оборачиваясь, устремился мимо домов поселка на западную окраину. Еще секунду-другую Найла могла следить за ним, потом высокая фигура растаяла в полумраке. Баст, большая яркая луна Айдена, стоял в ущербе, ночь была темной, и никто, ни Найла, ни Харлока, старый опытный разбойник, ни сам Одинцов — никто из них не видел, как поперек ристинской бухты, в километре от берега, начали разворачиваться лодки брогов. Их было очень много.

* * *

Отряд из Ристы приблизился к утесам в двухстах метрах от Прохода. Одинцов уже знал, что застава разгромлена и подойти к ограде нельзя — там его воинов встретили бы копья и стрелы брогов, превосходивших его отряд семикратно. Трое израненных лучников — все, что осталось от полусотни, охранявшей ущелье, — сообщили, что на берегу высадилось не меньше четырех тысяч врагов. Треть всего войска, которое был способен выставить Брог! Одинцов уже не сомневался, чем вызван этот налет. Не рабы, не дорогая медь, не зерно и мясо прельстили на сей раз соседей, — они явились за «Катрейей» и ее сказочными сокровищами! Броги не смогли ими завладеть, когда корабль шел мимо их клубившегося дымами побережья, но теперь он стоял в ристинской бухте. Соблазн был слишком велик.

Что ж, подумал Одинцов, эта ночь станет для многих последней. Бойцы его передовой сотни уже загоняли молотами медные клинья в трещины скал, утесы были отвесными, но нигде не превышали тридцати метров. Он был неплохим скалолазом и знал, что любой ловкий мужчина сумеет подняться на такую высоту с помощью веревки и крюка. Вершины скал были плоскими, и его люди смогут подобраться к самому Проходу… Там хватит камней, чтобы завалить все ущелье! Только бы броги не услышали стук молотков… Он велел обернуть их лоскутами кожи, и звук ударов стал глухим, словно доносился из-под земли.

Несколько воинов уже работали на самом верху десятиметровых лестниц, половина скальной стены была пройдена, ибо мудрый Магиди вывел их к седловине, где скалы понижались. Захватив длинную веревку с якорем, Одинцов поднялся по самой длинной лестнице и раскрутил свой снаряд. Он зацепил его с третьей попытки и через минуту уже стоял на вершине утеса.

Якорь отправился вниз и вернулся, нагруженный бухтами канатов. Одинцов обвязывал их вокруг массивных камней и сбрасывал концы вниз — туда, где горели факелы и глухо стучали молотки. Его люди начали подниматься, держась за веревки, упираясь ногами в медные наконечники копий, в темноту опять полетели канаты, более короткие — к ним приставляли лестницы. Вскоре двести человек, самых крепких и выносливых, стояли над пропастью, казавшейся в темноте бездонной.

Одинцов повел их вперед. Его людям надо было пройти небольшое расстояние, но двигаться в полумраке, среди камней и острых обломков, оказалось непросто. Факелы внизу погасли, четыре сотни оставшихся под стеной бойцов направились к Проходу. Их задача состояла в том, чтобы добить врагов, если те вырвутся из-под камнепада.

Со стороны моря доносился гул тысяч голосов, скрип лодочных днищ по гальке, звон оружия, резкие выкрики. На берегу пылали костры, и Одинцов видел, как смутные тени около них вдруг обретали ясные очертания, становились плотнее, потом вытягивались в колонны, над которыми, сливаясь в длинную алую ленту, плыли огни факелов. Войско брогов устремилось в ущелье, затопив его от края до края, остатки бревенчатой изгороди догорали в кострах.

Ристинцы растянулись вдоль обрыва группами по три-четыре человека — иначе тяжелые обломки, которые усеивали гребни утесов, было бы не своротить. Одинцов ждал, наблюдая, как сотни огней плывут во тьме под его ногами, словно ковер из живых светлячков, танцующих ночью над заповедной поляной. Он ждал, пока первые из них не выбрались на равнину, пока арьергард войска не втянулся в каменную щель Прохода, пока плотная масса людей, нагруженных связками стрел и тяжелыми щитами, не наполнила воздух острым запахом пота, кожаных одежд, дыма и гари. Тогда, повернувшись к своим бойцам, он крикнул: «Вали!» — и столкнул огромный валун.

Лавина камней хлынула вниз. Они мчались, увлекая за собой щебень и более мелкие обломки, выбитые из базальтовых склонов, и зловещий протяжный шелест быстро переходил в громоподобный рык. Каменная пасть Прохода смыкалась с яростным звериным воем, погружая свои клыки в трепещущие человеческие тела. Внизу раздались испуганные вопли, яркие точки факелов затанцевали, заметались, тесня друг друга, потом над ущельем повис страшный многоголосый стон.

Ристинцы с мрачными ухмылками продолжали сталкивать валуны. Никто из них не видел, что творилось внизу — свет факелов был неярок и число их стремительно уменьшалось, — но они слышали. Слышали хруст костей и глухие звуки ударов, с которыми камни врезались в плоть, стоны и проклятья, звон щебня, попавшего в медную оковку щита, треск дерева, хрипы и тяжкое дыхание умиравших. Запах крови, поплывший над ущельем, заставлял их ноздри широко раздуваться, они вдыхали этот упоительный аромат, и скрюченные пальцы сами тянулись к мечам, дрожа от нетерпения. Теперь гарты жаждали погрузить свои клинки и копья в тела врагов, довершая то, что начали скалы.

В ущелье воцарилась тьма — почти полная, если не считать десятка-другого тлевших на земле огней. Одинцов пронзительно свистнул, и его люди начали спускаться вниз, скользя по канатам. Но не в ущелье, а на галечный пляж рядом с ним, куда сбежалась оставленная у лодок охрана. Этих было десятков пять или шесть, и к ним присоединилась сотня брогов из арьергарда, успевших выскочить из-под лавины. Теперь на берегу, в свете догорающих костров, завязалась схватка, в которую вступали все новые и новые бойцы.

Бой был коротким и кровавым. Свистел чель Одинцова, глухо лязгали о щиты клинки его дружины, копья змеиными языками пронзали тела врагов, броги падали один за другим. Наконец, устрашенные, они ринулись к лодкам, пытаясь вдвоем или втроем столкнуть в море тяжелые челны и скрыться в спасительных струях Потока. Здесь, в воде, среди мелких волн, с шуршанием катившихся на берег, их настигли и перерезали воины Одинцова.

Вытащив из костра головешку, он помахал ею в воздухе, собирая своих людей. Потом велел зажечь побольше факелов и повел их к Проходу. Там царила могильная тишина.

* * *

Прибрежная окраина Ристы, на которую обрушились две тысячи озверевших дикарей, пылала. Видимо, нападавшие не сомневались, что с запада скоро подойдет второй отряд, и потому грабили методично, не торопясь. Их разрозненные группы подолгу задерживались у каждого дома, сначала вытаскивая наружу сопротивлявшихся обитателей, потом — их добро, до последней глиняной кружки и медного гвоздя, — наконец, сухие бревна охватывали яркие языки пламени.

Одинцов увидел зарево еще с равнины, и сердце его сжалось от тяжкого предчувствия. Отряд компактной массой обрушился на брогов, половина их была перебита на окраине селения, раньше, чем они сообразили, откуда появился враг. Пришельцы начали сопротивляться, но разъяренные ристинцы, почти вдвое уступавшие им в числе, продолжали теснить их к пирсам. Впрочем, численное преимущество вскоре оказалось на стороне Одинцова — с правого фланга на грабителей навалилась огромная толпа женщин и подростков, вооруженных кольями, лопатами и мотыгами. Он выделил сотню бойцов, молодых и скорых на ногу, послав их в обход, они должны были занять позицию на берегу и ударить в тыл отступавшего войска.

Уже занималась заря, когда Одинцов, в окружении поредевшей команды телохранителей, пробился к причалам. «Катрейя» покачивалась вверх-вниз на мелких волнах, безучастная к резне и сваре, блестел под солнцем ее темный корпус, сверкала драгоценная резьба из дерева тум, змеи на корме гордо вздымали клыкастые головы, на носу розовая наяда нежно прильнула к чешуйчатой шее морского чудовища. И только палуба корабля, залитая кровью, заваленная мертвыми телами, напоминала о яростной схватке, кипевшей здесь час или два назад. Каравелла тихо баюкала этот скорбный груз, словно не хотела будить навеки уснувших воинов и женщину, лежавшую у самого бугшприта, рядом с деревянной морской нимфой.

Но женщина еще была жива. Она скорчилась в странной позе, согнув ноги и вытянув далеко вперед левую руку, правая, придавленная тяжестью тела, оставалась под поясницей. Ее глаза смотрели в сторону восходящего солнца, из-под век медленно текли слезы, на виске билась, трепетала синяя жилка.

Одинцов опустился рядом на колени:

— Катрейя…

Найла слабо вздохнула. Шевельнулись бледные губы — она что-то шептала, тихо, едва слышно, кровавые пузырьки лопались в уголках рта.

— Рахи… милый… — расслышал Одинцов и не сразу понял, что она говорит на айденском. — Ждала… не хотела… уходить… — Ее голос прервался, и долгую минуту он ждал с замиранием сердца, стараясь уловить хотя бы звук дыхания. Потом губы девушки опять зашевелились: — Рахи… дай мне руку, Рахи…

Одинцов вытер со лба холодную испарину.

— Что… — Он не мог вытолкнуть слова из пересохшей глотки.

— Больно… как больно… трудно говорить… дай руку… — Он едва различал эту монотонную мольбу-причитание. Глаза Найлы блуждали, словно она не видела его.

Одинцов схватил ее руку — маленькая ладошка пылала огнем. Странное чувство охватило его — казалось, его сила начала переливаться в скорчившееся на палубе тело девушки. Неведомые токи острыми иголочками покалывали пальцы, кожа зудела, волоски на тыльной стороне ладони встали дыбом, мышцы непроизвольно напряглись. Это продолжалось секунд десять, потом он заметил, как смертельно бледное лицо Найлы стало розоветь. Она сказала тихим, но отчетливым голосом:

— Спасибо, Рахи. Ты помог мне.

— Надолго ли, малышка?

— Достаточно, чтобы мы успели попрощаться, милый.

Одинцов скорбно сдвинул брови, опустил голову, прислушиваясь к ее частому судорожному дыханию.

— Неужели моя маленькая колдунья с Юга не в силах излечить свои раны? — Он протянул руку. — Если надо, я отдам больше… отдам все…

Ее глаза расширились.

— Ты знал?..

— Подозревал. С того самого момента, как ты начала подавать сигналы опознавателем. Помнишь? В кабине флаера… ты нажала фатр несколько раз.

— Но… но что Аррах Эльс бар Ригон, нобиль Айдена, понимает в таких вещах? Или отец говорил тебе?..

Одинцов вздохнул и покачал головой:

— Не Аррах, не Эльс и не бар Ригон, мое сердце, хотя ты можешь звать меня всеми этими именами. Я понял, что ты делаешь.

— Не Аррах? Но кто же?

Он склонился над девушкой и нежно поцеловал ее. Губы Найлы чуть шевельнулись — она ответила.

— Какое это имеет значение, малышка? Особенно теперь…

Неожиданно Одинцов почувствовал, как что-то мокрое течет по щекам. Ветры Хайры! Он не плакал уже много, много лет!

— Скажи, — его рука снова сжала тонкие пальцы девушки, — что я могу сделать для тебя?

— Ничего, мой Рахи… мой Эльс… мой загадочный странник… Ты все уже сделал. Ты любил меня.

— Но… — Одинцов попытался приподнять ее за плечи, и Найла вскрикнула.

— Нет! Не надо! У меня перебит позвоночник, Эльс… я буду звать тебя так, как раньше… Даже наши целители, — ее рука дрогнула, словно она хотела показать на юг, — даже они мне бы не помогли, только подарили бы безболезненную смерть… — Голос Найлы вдруг окреп. — Но умереть быстро я бы и сама сумела. Я надеялась, что дождусь тебя. И дождалась!

— Как ты? — Одинцов снова склонился над ней, скользнув губами по нежной коже щеки, лаская ямочки, которые так любил целовать.

— Сейчас ты помог мне. Я локализовала очаги боли, отключила их. Мы умеем это делать… — Она помолчала. — Хочешь что-нибудь спросить, милый?

— Кто же послал тебя мне навстречу? Такую юную, беззащитную… Сколько тебе лет? Восемнадцать? Двадцать?

Она чуть заметно улыбнулась — отблеск прежнего милого кокетства на бледных губах.

— Нет, не так мало… но и не так много, как ты мог бы подумать… И я совсем не слабая! — В черных глазах мелькнул огонек интереса. — А сколько лет тебе? Двадцать четыре? Двадцать пять?

— Намного больше, моя девочка. Пусть совесть тебя не мучает — ты соблазнила не зеленого мальчишку.

— Я чувствовала это… я не могла понять… даже пугалась… Такая разница между внешностью и тем, что внутри… Словно в твоем теле другой человек, более зрелый…

— Не будем об этом, малышка. Скажи, что и как передать твоим на Юг?

— Как? Только с помощью опознавателя. На «Катрейе» нет ни одного прибора. Нет источников силы, энергии… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю. И знаю, что ты сказала правду.

Ресницы Найлы опустились, легли темными полукружьями на бледные щеки.

— Как странно… — задумчиво произнесла она. — Мы будто заново знакомимся друг с другом… мы, делившие постель столько раз! Так много хочется сказать — и так мало времени!

— Скажи главное, девочка.

— Главное? Главное совсем не то, что меня послали следить за тобой, узнать, каков сын старого Асруда. Главное, что я тебя полюбила, Эльс… мой первый, мой единственный… Скажи, что ты ищешь на Юге? — внезапно спросила она.

Одинцов выпрямил спину. Сейчас он не мигая смотрел на восходившее солнце, чей диск залил алой кровью облака на востоке.

— Не знаю, — наконец признался он. — Тайны всегда влекли меня… Наверное, это я ищу — разгадку тайны. Рай Божий, царство светлого Айдена, где все довольны и счастливы, не для меня. Там я уже побывал. Может, у вас получилось, не знаю… У нас не вышло.

Найла улыбнулась:

— У вас? Где — у вас, Эльс?

Одинцов безмолвствовал.

— Ладно, — сказала она, — я и так знаю, что в раю ты не уживешься. Но в этом ли дело? Все равно, спасибо богам Айдена, Ксама и Калитана, что я тебя встретила.

— Калитана? Значит, ты родом оттуда?

— Не совсем. Ты же сам сказал — колдунья с Юга… не очень умелая, раз ты раскусил меня так быстро. Но все, что я рассказывала тебе про Калитан, — правда. Ну, почти правда… кроме истории, как я очутилась в Потоке.

Внезапно судорога исказила ее лицо, и Найла произнесла — быстро, сбивчиво:

— Эльс, блокада кончается… Я ухожу, милый… Запомни: опознаватель, твой фатр… нажми четыре раза… в такт вдохам… два вдоха пропусти… снова нажми два раза… Это сигнал, просьба о помощи… За тобой прилетят… — Слова торопливо текли с ее губ, кожа посерела, в уголках рта снова показались алые пузырьки. — И скажи им, что ты был со мной до самого конца… что я умерла счастливой… — Пальцы Найлы в предсмертной агонии скребли палубу, гладкие доски дерева тум, побуревшие от ее крови. — Эльс… Рахи… прощай, любимый…

Одинцов поднялся и вытер глаза. Он смотрел на тело девушки, лежавшее у его ног, и давний сон промелькнул перед его застывшим взглядом. Найла, мертвая, вот так же скорченная, выплывает из мерзкой жидкости, кипящей в полумраке пещеры, а над ней приплясывает торжествующий Бур.

Создатель, зачем он бросил ее тут! Потирая висок, Одинцов уставился на восходящее солнце, — звуки лютни Найлы звенели у него в ушах. Что она пела в последний раз?

Кто-то хотел сделать ночь

Из теплых красок,

И выстелить небо ковром

Из звезд и сказок.

Кто-то хотел сделать день,

Зажечь на холмах огни,

Сбежать за седьмой горизонт,

Вернуться назад другим…

Кто-то хотел быть со мной,

Чтоб драться и пить вместе,

И вместе стоять под стеной,

Таинственной и отвесной.

Но кто-то решил, что я свят,

И нам с ним — не по пути…

Вот, брошенный всеми подряд,

Я слепо бреду один…

Он потряс головой, избавляясь от наваждения, перевернул девушку на живот и осмотрел страшную рану от топора над поясницей — больше нигде ее не коснулись ни оружие, ни руки насильников. Потом снова положил Найлу лицом вверх, к солнцу, и прикрыл веками ее незрячие глаза.

— Лучше так, малышка, — пробормотал он, — лучше так, чем в котле у Бура или в лапах Канто. Лучше уж так…

* * *

Старый Порансо был в восторге.

— Ах-па! О! Угум! — Он издавал все эти междометия, сидя со скрещенными ногами на ковре, расстеленном рядом с его роскошным паланкином, и довольным взглядом озирая бухту. Настилы пирсов уже были очищены от тел, палуба «Катрейи» выскоблена до блеска. Стоял ранний вечер, и в Ристу наконец добралось подкрепление из восточных и южных деревень.

— Ты и вправду великий воин, Эльс-хайрит! Сорок сотен брогов прибиты камнями на берегу! А-хой! Ах-па! Двадцать сотен изрублены у причалов! Хо! — Лайот гладил себя по животу с таким видом, словно сам проглотил вражеское воинство. — Да-а-а… Половина! Половина воинов с этой кучи карешиного помета, с этого мерзкого островка пожирателей падали! И притом их лучшие бойцы!

Одинцов, тоже скрестив ноги, сидел напротив Порансо с застывшим лицом. На коленях его лежал меч, в пышных перьях ковра серебрилось лезвие челя. Он по-прежнему был в сапогах и кожаных доспехах.

Лайот щелкнул пальцами, и раб подал ему чашу горячительного, затем обнес вином Одинцова, Магиди и Сетрагу, младшего из принцев, который привел в Ристу полторы тысячи своих лучников.

Порансо громко глотал, алые струйки вина текли по его подбородку, и Одинцов вдруг вспомнил, как лопались кровавые пузырьки на губах Найлы. Дернув щекой, он приник к чаше.

Порансо допил вино, рыгнул и, закатив кверху глаза, мечтательно повторил:

— Половина! А что у нас? — Его взгляд обшарил бухту, потом лайот повернулся и посмотрел на выгоревшую окраину деревни. — У нас лучше некуда! Десяток сгоревших хижин, сотня убитых стариков да две сотни женщин! Зато нам достались их пироги! Отличные лодки! И целые горы оружия!

На щеках Одинцова заходили желваки, но он сдержался. В бухгалтерских книгах этого дикаря жизнь Найлы шла по цене вязанки стрел… может быть, она не стоила и медного наконечника.

Он вздохнул и снова отпил вина. Риста опротивела ему, как-то сразу и навсегда. Он хотел оказаться в море, подальше от мест, где закончилась жизнь его подруги. В море, на «Катрейе», вместе с ее телом… Он не оставит ее здесь! Пусть лежит в своей каюте, на своем корабле, по палубе которого ступали ее босые ножки…

Одинцов отшвырнул опустевшую чашу и мертвым тихим голосом сказал:

— Свое обещание я выполнил, лайот. Ты можешь сложить шесть холмов из каждой тысячи вражеских тел. Или одну гору, как больше понравится. — Он помолчал. — А теперь я хотел бы уйти.

— Но как же так, мой добрый сайят! — Брови Порансо взлетели вверх в деланном недоумении. — Ведь только половина брогов мертва! Осталась еще половина! Или я неправильно считаю? — Он посмотрел налево, на туйса Сетрагу, потом направо, на жреца Магиди, словно искал у них поддержки, и Одинцов понял, что старый клоун будет опять торговаться с ним. Жрец укоризненно покачивал головой, явно не одобряя действий своего владыки, принц же откровенно ухмылялся. «Ну, погоди! — мстительно подумал Одинцов. — Сейчас ты запоешь по-другому!»

— Теперь тебе нетрудно захватить Брог. — Его голос был по-прежнему тих и ровен. — Ты можешь плыть медленно по Той Стороне хоть целый месяц! Пусть броги узнают, что ты идешь на них. Пошли двести пирог или триста… У них сейчас не хватит сил остановить такое войско. Я тебе больше не нужен, лайот.

— Нет, ты не прав, мой добрый сайят! Ты должен…

Одинцов резко выпрямился.

— Я не твой добрый сайят, Порансо! И я никому ничего не должен! — Он поднял чель и теперь медленно покачивал его на ладонях. — Меня зовут Эльс Перерубивший Рукоять. Знаешь почему? Я рассек вот такое же древко из волшебного дерева. — Он вытянул вперед руки с оружием. — Его не берут ни мечи, ни топоры, ни из красной меди, ни из прочного железа… А я его разрубил! — Одинцов смолк, ожидая, чтобы эти слова как следует уложилось в голове лайота. — И знаешь, что я сейчас сделаю?

— Что? — Порансо в шутливом испуге вскинул руки, метнув, однако, взгляд на своих телохранителей, сидевших на траве позади паланкина. Сетрага насмешливо ухмыльнулся, поглаживая блестящий край своей медной чаши.

— Сейчас я выпущу кишки из твоего брюха, старый болван, а туйса Сетрагу сделаю короче на голову. Свистну своих людей, и они зарежут охрану. Потом соберу воинов — и ристинских, и тех, что пришли с тобой, — и объявлю себя новым лайотом… — Теперь чель угрожающе подрагивал в руках Одинцова, словно предвкушал мгновение, когда, вспоров живот Порансо, опустится на шею Сетраги. — Как ты думаешь, твои сыновья, Катра и Борти, выстоят в бою со мной? — Одинцов помолчал, потом добавил: — Боюсь, все воины сбегут от них под мою руку. Воинам нужен сильный вождь.

По мере того как он излагал этот план, смуглая морщинистая физиономия лайота бледнела и с губ его сына сползала улыбка. Сетрага вдруг дернулся, словно хотел подняться или подать охране знак, но тут же свистнул чель, и чаша в руках туйса распалась на две половинки. Раскрыв рот, он посмотрел на свои колени, залитые вином, затем со страхом уставился на Одинцова.

— Пожалуй, я сменю имя, — сообщил тот Сетраге. — Буду зваться Эльсом Перерубившим Чашу… или твою шею, мой добрый туйс.

— Чего ты хочешь? — охрипшим голосом спросил Порансо, зыркая по сторонам. Чель Одинцова неумолимо покачивался в метре от его живота.

— Немногого. Я возьму десяток мужчин из Ристы, возьму их по своему выбору. Еще возьму Магиди, навигатора. Он поведет корабль к тому месту… как его?.. Щит Уйда? — Жрец кивнул, а Порансо испустил вздох облегчения. — Да, еще возьму две пироги, маленькую и побольше. В большой Магиди вернется на Гартор, а в маленькой… в ней возвратятся твои сыновья, когда мы отойдем от острова на день пути.

— Мои сыновья?.. — Челюсть у Порансо отвисла.

— Конечно. Или ты хочешь, чтобы я просто вышвырнул их в море?

Порансо пожевал сухими губами, теперь его взгляд был прикован к серебристому лезвию челя.

— Хорошо, я согласен, — выдавил старый лайот. — Сейчас велю послать за Катрой и Борти. — Он повернулся к охране.

— Не двигайся! — предупредил Одинцов. — Туйсов вызовет Магиди, а вы с Сетрагой тем временем погостите у меня. Знаешь, — доверительно сообщил он лайоту, — там есть очень вместительный трюм, с очень, очень прочным люком… Не хочешь ли его осмотреть?

И впервые за этот день Одинцов усмехнулся.

Глава 13

В Западном океане

Стоя на каменистом мысу, Одинцов провожал взглядом уходившую в туман пирогу. Рядом в спокойной воде покачивался флаер, и «Катрейя», прочно засевшая в прибрежных камнях, возносила над ним свой резной корпус из благородного дерева тум. На палубе каравеллы, в прочном саркофаге, выдолбленном из цельного ствола, в винном уксусе лежало тело ее хозяйки.

Магиди и его спутники спешили выбраться в Зеленый Поток под спасительным крылом ночи. Темный удлиненный корпус и мерно поднимавшиеся и падавшие весла придавали лодке сходство с многоногим насекомым, торопливо пересекающим пролив, — вот она мелькнула раз-другой на фоне закатного неба и растаяла в сером мареве. Одинцов повернулся к каравелле. «Катрейе» предстояло закончить путь среди этих неприветливых, окутанных вечным туманом скал. Он подошел к трапу, поднялся наверх и замер у саркофага.

Все прощальные слова были сказаны там, на Гарторе. Еще один кусочек тайны приоткрылся перед ним, тайны, которую унесла с собой эта странная девочка-женщина, посланная ему навстречу. Кем, с какой целью? Он не расспрашивал ее об этом в те последние минуты. Он не мог устраивать допрос, не мог допустить, чтобы она тратила силы на удовлетворение его любопытства. Ладно! Он все узнает сам. А тогда они говорили о главном — о любви, о них самих… О том, как ей больно…

Он судорожно сглотнул, опустил руки в чан и, вытащив тело Найлы, положил его на палубу. Уксус обжег ссадины и ранки на коже, но Одинцов не замечал боли. Он глядел на лицо девушки — бледное, бескровное, но еще не тронутое разложением. Такой она и уйдет, взлетит в небеса Айдена в клубах дыма, в языках огня, уйдет вместе со своим чудесным кораблем, набитым сокровищами. В нем больше не оставалось секретов, главный из них лежал перед ним на гладких палубных досках. Найла, которой не четырнадцать и не тридцать…

Сколько же ей было лет на самом деле? Одинцов задавал себе этот вопрос снова и снова, как будто ответ мог что-то значить. Наверное, мог! Ведь он знал о ней так мало! Ее звали Найла, и она пришла или каким-то чудесным образом перенеслась в Поток, чтобы встретить и испытать его. Вот и все… Сейчас она не имела возраста, лицо было спокойно, лишь губы таят намек на улыбку — прощальную улыбку.

Найла-которой… сколько?

Наклонившись, он поцеловал ее в лоб. Потом высек огонь, запалил факел и спустился на покрытый галькой пляж. Жарко и быстро занялось драгоценное дерево тум, и в ночном полумраке Одинцов увидел, как крылатые чешуйчатые драконы, окутанные облаком искр, подхватили тело розовой катрейи и вознесли его к небесам.

* * *

Понитек, Северная островная гряда, подступал к экватору форпостами бесплодных, выжженных солнцем островов, голыми базальтовыми вершинами горных пиков, скалистыми утесами, вокруг которых вскипала пеной и фонтанами брызг вода. С юга в экваториальное течение вторгалась точно такая же рать Сайтека, Южной островной цепи — те же прокаленные яростным светилом острова, зубчатые каменные конусы, рифы в тумане прибоя. Между этими двумя архипелагами лежала срединная часть исполинского хребта, протянувшегося между полюсами планеты, — затопленная водами огромная горная страна, разделявшая Кинтанский и Западный океаны.

Ее центральная область была самой высокой, тут пики возносились над водной поверхностью на три-четыре тысячи метров. Каменная гряда пересекала экватор, и Великий Зеленый Поток в своем неистовом беге сталкивался с нею лоб в лоб — и, побежденный, растекался двумя ветвями, устремлявшимися к полюсам. Щит Уйда — так называли это место островитяне. Базальтовый массив действительно был щитом, гигантским барьером, протянувшимся на много километров по меридиану и тысячелетиями отражавшим напор стремительных вод. Он был сильно смещен к югу — примерно на четыре пятых своей длины, и с запада источен ударами волн и буйством штормов. Здесь по всему побережью протянулась узкая лента галечного пляжа, над которым висел теплый туман и торчали скалы с множеством расселин, трещин и пещер — ранами, нанесенными водой и ветром. Их слабые укусы не могли сокрушить твердь монолита, но они упорно сверлили и били прочный камень, пока он чуть-чуть не поддался под их терпеливыми усилиями. Теперь западный край Щита мог предоставить человеку убежище от безжалостных солнечных лучей.

Одинцову осталось пройти вдоль берега еще километров восемь, чтобы добраться до места, где великий змей Сатрака прижался грудью к подводной скале, широко разбросав в стороны свои длинные шеи. По словам Магиди, там в море вдавался мыс, словно мечом рассекающий течение на две части, северную и южную. Что находилось за ним, какие страны и острова, проливы и бухты, жрец-навигатор не знал, — в древних легендах гартов не было даже намека на то, что кто-нибудь осмелился пересечь этот рубеж. Магиди, однако, предупредил своего сайята, чтобы тот не пытался обогнуть чудовищный волнолом — у его копьевидного конца вода кипела и бурлила, словно в котле. Одинцов собирался ночью перетащить флаер по суше на другую сторону мыса — по совету того же Магиди, утверждавшего, его ширина кое-где не превосходит пятисот шагов. Нелегкая работа, но он был уверен, что справится с ней.

Сейчас он брел по колено в теплой воде, буксируя свою легкую машину у самого пляжа в едва заметных волнах прибоя. Он был только в набедренной повязке и легких сандалиях, грудь и спину через подмышки перехватывало многократно сложенное полотнище ткани — чтобы петля каната с зацепленным на конце флаером не резала кожу. Впрочем, флаер шел легко, вес его был невелик, а осадка не превышала ладони. Тут, у берега, течение практически не ощущалось, Зеленый Поток гнал свои струи на север за цепочкой рифов, скрытых облаками брызг и белой кипящей пеной. Пожалуй, это было единственное место на планете, где человек мог вести свое судно против могучего экваториального течения.

Ночь кончалась, небо над иззубренным краем Щита постепенно светлело, гасли звезды, и тихое жаркое утро вступало в свои права. Через час Одинцов собирался поискать какую-нибудь подходящую для дневки пещеру, в которой он мог бы расположиться с большими удобствами, чем в тесной кабине флаера, и позавтракать. Особых проблем с едой не возникало — по дороге часто попадались большие раковины моллюсков с нежным сочным мясом. Для их приготовления огонь был не нужен, двадцать минут на солнце, и жаркое готово.

Механически переставляя ноги, он смотрел на далекий, затянутый белесой дымкой горизонт. Со вчерашнего вечера он прошел километров двадцать, но не чувствовал ни усталости, ни изнуряющей жары — под сенью исполинского Щита ночью было на редкость прохладно. Мерно поскрипывала галька под подошвами сандалий, тихо рокотали набегающие на берег волны, и в такт этим звукам неторопливо текли мысли.

Нажать четыре раза, подождать, нажать еще два — так сказала Найла. Нет, он не хотел подавать этот сигнал бедствия! Он не нуждался ни в помощи, ни в спасении и давно перестал лелеять мечту, что в небе над ним вдруг возникнет летающий корабль. Все, что он знал о южанах, говорило о том, что они придерживаются политики строгой изоляции, так, на «Катрейе» не было ни передатчика, ни навигационных приборов, ни мощного оружия. Впрочем, к чему Найле оружие? Она ведь не могла убивать…

Это казалось Одинцову очень важным. Все ли сородичи Найлы питали такое же стойкое, видимо врожденное, заложенное в генах, отвращение к убийству? Если так, это объясняло многое — например, их бегство из Хайры и ту изоляцию, на которую они были обречены, хотя в технологически развитом обществе южан наверняка имелись средства для уничтожения себе подобных. Но иметь и использовать — разные вещи. Факт, разумеется, удивительный, но здесь не Земля, напомнил себе Одинцов.

Возможно, их неприятие убийства — признак вырождения? Возможно, все в их раю лишены отваги, решимости, силы? Но Найла не была такой! Смелая маленькая женщина… Смелая в мыслях, в поступках и в любви. Да, она не могла послать стрелу в человека, но ее руки крепко держали руль у того проклятого гарторского берега… Она не сошла с ума, когда его клинки залили кровью палубу «Катрейи»… А как она вела себя в Доме Пыток в Ристе!

Теперь Одинцов понимал, что Найла вовсе не упала в обморок. Вероятно, южане многого достигли в ментальном искусстве и умели управлять своими чувствами и телом, даже вызвать по желанию смерть. Когда ситуация стала безнадежной, Найла впала в транс, от которого до небытия оставался только шаг. Она не выключила полностью зрение и слух — наверно, собиралась покончить с собой в тот момент, когда Канто убьет ее возлюбленного, и значит, кое-что разглядела во время визита Шахова. Но вряд ли что-нибудь поняла… Впрочем, теперь это было не важно.

Одинцов опустил голову, мрачно уставившись на свои загорелые, покрытые ссадинами колени. Пожалуй, одну проблему он решил. Найла и этот ее сказочный корабль не были даром, бескорыстной помощью попавшему в беду путнику. И их встреча не являлась испытанием, после которого он мог получить или не получить отпущение грехов вместе с пропуском в южный рай. Его проверяли! Элементарная проверка с помощью хорошенькой женщины, заманившей его в постель! Способ вечный, как небеса! Подсадной уткой, вот кем была его чернокудрая красавица!

Но почему же так щемит сердце? Почему перед глазами вьются, трепещут огненные языки, из которых, словно феникс, взмывает вверх чешуйчатый дракон с розово-смуглой наядой, прильнувшей к его шее? Почему щеки его стали влажными, а в ушах все звучит и звучит тихий прерывистый шепот: «Эльс, мой милый… Ты все уже сделал… Ты любил меня…»

Почему?

* * *

Через несколько дней Одинцов плыл на юг. Великое течение несло, покачивало его кораблик, то и дело обдавая солеными брызгами прозрачный фонарь кабины; день сменялся ночью, свет — тьмой, затем круглый оранжевый апельсин солнца вновь выкатывался из-за чуть заметной синеватой черты, разделявшей небеса и воды. Скорость течения постепенно падала. По утрам он выбрасывал за борт веревку с узелками, примитивный лаг, и, отсчитывая секунды по биению пульса, следил, как бечева исчезает в зеленоватых волнах. У Щита Уйда, где начался его путь, флаер делал двадцать узлов, теперь, после недельного плавания, скорость снизилась до пятнадцати. Сделав примерный подсчет, он решил, что приближается к пятидесятой параллели.

Солнце здесь уже не пекло с тем яростным неистовством, как вблизи экватора. Теперь путник мог раздвинуть обе створки кабины, чтобы свежий океанский ветер гулял под ее колпаком, обдавая колени влагой. Откинувшись в кресле, Одинцов проводил долгие часы, то рассматривая высокое небо, то вглядываясь в океанский простор. Он смотрел — и не видел, две эти огромные протяженности, одна — ярко-голубая, другая — сине-зеленая, скользили где-то на грани восприятия, могучие, исполински необъятные, успокаивающие. Фон для воспоминаний, и только.

Он вспоминал свою земную жизнь. Вспоминал Виролайнена, Шахова и свою работу в Проекте, вспоминал Светлану, Ольгу и других своих женщин, лица друзей и врагов, города и страны, где довелось побывать, войны, в которых участвовал. За что он сражался? За торжество справедливости во всем мире? Но справедливость была таким эфемерным понятием! У каждого своя, у тех, за кого он бился, и у тех, кого убивал. Стоило ли это делать? Он не знал ответа. Хотя, пожалуй, были монстры, достойные уничтожения… к примеру, те, что мучили его в Могадишо…

Одинцов вздыхал, вновь впадая в забытье. Сейчас, когда хорошее и плохое подернулось флером времени, он не пытался оценить свои поступки — это казалось неуместным среди соленых вод Айдена. В конце концов Айден заменил все это, став ему новой родиной, — так нужно ли страдать из-за ошибок, свершенных на Земле? Лучше не повторять их здесь, и потому он обязан вернуться… Нет, не в Баргузин, а на берега Ксидумена, в замок бар Ригонов, к женщине, которая его ждет….

Утренние занятия с лагом и рыбная ловля под вечер служили Одинцову единственным развлечением. В сумерках обильные косяки серебристых крупных рыбин устремлялись к отмелям близкого Сайтека на кормежку, и он бил их дротиком. Рыбу ел сырой, слегка подсоленной, это утоляло и голод, и жажду. Впрочем, пресной воды у него имелось достаточно — климатизатор, питаемый солнечными батареями, работал исправно, и сконденсированная влага капля за каплей стекала в подставленный внизу черепаший панцирь. За сутки набиралось литра три жидкости.

Он не воспользовался предсмертным советом Найлы. Фатр-опознаватель был по-прежнему с ним, и теперь он знал пароль, сигнал СОС, позволявший вызвать помощь. Нажать четыре раза в такт вдохам, два вдоха пропустить, нажать еще два раза… Думая об этом, он видел посиневшие губы Найлы, на которых лопались кровавые пузырьки — в такт ее вдохам, последним, предсмертным…

Эта картина все еще приводила его в неистовство. Он смирился со смертью девушки, он видел много смертей и знал, как хрупка человеческая жизнь, как быстро могут оборвать ее пуля или нож, даже камень или палка, и как бесплодны сожаления тех, кто не сумел защитить друга, соратника, возлюбленную. И все же смерть Найлы казалась Одинцову несправедливостью. Он должен был не хоронить ее в океане, а уберечь от бед и отвезти живой и здоровой к соплеменникам. Его вина, что так не получилось!

На восемнадцатый день флаер обогнул южный конец Сайтека, и теперь течение понесло его на север. Одинцов не пытался приблизиться к гигантской островной гряде. Что можно было там найти? Те же дикие племена, что на Гарторе, Гиртаме и Броге, очередного Порансо со сворой туйсов и сайятов… Он не испытывал желания оказаться в таком обществе. Конечно, было бы неплохо раздобыть еды, плодов, лепешек и мяса, но сам он мог оказаться лакомым кусочком для местных гурманов.

И Одинцов правил к востоку от опасного берега, стремясь найти ветвь течения, которая унесла бы его в открытый океан, а затем — к южному континенту. Преодолев экваториальный пояс, он очутился в другом полушарии, теперь дело оставалось за малым — пересечь многие километры водных пространств на крохотной скорлупке. Суденышко его было надежным и относительным комфортным, так что ему не грозила гибель во время шторма или в клыках какого-нибудь прожорливого чудища, однако он мог скончаться от старости, если морские божества не пошлют ему поток, направленный к северо-востоку. Одинцов молил об этом Семь Священных Ветров Хайры и свою удачу.

Вот все, что он делал: грезил наяву, вспоминал, рыбачил и молился далеким северным богам.

* * *

Ветры Хайры были милостивы к нему. На двадцать третий день Одинцов заметил, что курс меняется — теперь его несло на северо-восток. Он сверился по карте, мерцавшей на мониторе флаера, и установил, что движется сейчас в направлении северных материков, Ксайдена и Хайры. Конечно, ветвь Великого Потока, в которую он попал, не могла донести его к знакомым берегам: на пути высилась стена саргассов. Значит, рано или поздно течение повернет к востоку, куда он стремился, либо на запад, вновь сливаясь с главным стрежнем. Куда же?

Через неделю ему стало ясно, что кораблик описывает гигантскую дугу. Вначале курс все больше отклонялся на восток, потом солнце стало всходить точно над носом флаера, наконец, суденышко как будто повернуло к югу. Скорость течения возросла, этот младший брат Великого Потока оказался очень быстрым. Одинцов прикинул, что удалился от оконечности Сайтека на шесть-семь тысяч километров, а это значило, что флаер плывет сейчас посреди Западного океана.

Все шло хорошо. Рыбы по-прежнему хватало, корабль двигался в нужном направлении, а месяц морских странствий успокоил разум и душу Одинцова. Все реже и реже он вспоминал о Найле, все чаще — о златовласой Лидор, что поджидала его в замке бар Ригонов. Пожалуй, не на юг он должен плыть, а к своей любимой женщине — к ней, к брату Ильтару, к рыжему Чосу и премудрому целителю Артоку… Рай там, где близкие! Вдобавок был еще щедрейший казначей бар Савалт, замучивший старого Асруда, отца Рахи, и разобраться с ним являлось делом чести.

Задумавшись, он не заметил, как небо померкло, и сильный ветер поднял высокую волну. Флаер тряхнуло, потом на голые колени Одинцова обрушился целый водопад. Очнувшись, он плотно задраил обе дверцы и застегнул ремни сиденья.

Такое уже случалось. В средних и низких широтах айденские океаны были на диво спокойны, если не считать кратковременных штормов. Эти бури, однако, отличались от земных в лучшую сторону. Ни дикого неистовства урагана, ни круговерти волн, ни молний, ни грома, ни ливня, лишь тучи затягивают небеса, а ветер вздымает валы на пять или десять метров. Валы чинно катились друг за другом, чтобы где-то далеко на востоке обрушиться на берег, но в открытом море было сравнительно тихо. Волны мерно взлетали вверх и падали вниз, иногда сеялся мелкий дождик, да ветер пел и свистел в вышине. Вероятно, то был один из семи хайритских ветров, верный спутник и покровитель Одинцова.

На этот раз дело оказалось посерьезнее. Целые сутки океан бушевал и раскачивал флаер, то швыряя его в пропасть, то поднимая к самым небесам, Одинцов не мог есть, и только время от времени пил холодную воду. Запас ее во флягах истощался, ибо при таком волнении драгоценная влага, стекавшая по корпусу климатизатора, расплескивалась, едва попадала в черепаший панцирь. Одинцов страдал от головокружения, и все попытки забыться сном не приводили ни к чему, гигантские качели раскачивали и раскачивали его, с тупым упорством стараясь выдавить желудок наружу.

Наконец к вечеру следующего дня волнение стало стихать. Одинцов подремал пару часов, потом, когда море окончательно успокоилось, поел, выпил воды, прибрался в кабине и, раскрыв левую дверцу, уснул по-настоящему. После недавних мучений ему требовалось восстановить силы.

— Э-ллл-ссс… Э-ллл-ссс… — Странные шипящие звуки, похожие на шорох прибоя, разбудили его. Сначала он не сообразил, в чем дело, зов звучал у него в голове, словно продолжение сна.

— Э-ллл-ссс… Э-ллл-ссс… — послышалось снова, и это уже не имело отношения к снам. Звуки были столь же реальными, как взошедшее над морем светило. Сообразив это, Одинцов протер глаза, высунулся из кабины и огляделся.

Море казалось спокойным, небо — безоблачным. Течение исправно тащило флаер на восток, теплый бриз задувал в лицо, привычный солоноватый запах щекотал ноздри. Метрах в тридцати от суденышка плеснула вода, на миг показался и исчез темный раздвоенный хвост внушительных размеров. Рыба? Одинцов потянулся за дротиком, он был голоден.

— Э-ллл-ссс, Э-ллл-ссс, Э-ллл-ссс!

Вытянутое, похожее на огромную бутылку рыло высунулось почти у самого его колена, прошелестев свое странное причитание. На путника уставился веселый темный глаз, пасть приоткрылась, демонстрируя остроконечные зубы, хвост вспенил воду. Шкура этого существа отливала темно-синим, делая его почти незаметным на фоне волн, но Одинцов разглядел трехметровое торпедообразное тело, грудной плавник и торчавший на спине гребень. Над зубастой пастью круглился череп, выпуклый, с развитыми височными долями, совсем не похожий на плоскую рыбью голову.

Дельфин? Такие создания ему не встречались — ни в Ксидумене, во время плавания в Хайру, ни в Великом Зеленом Потоке. В Ксидумене водились саху, неприятные твари, напоминавшие земных акул, они сопровождали имперский флот, пожирая все отбросы. Что ж, если в водах Айдена есть акулы, решил Одинцов, почему бы не быть и дельфинам? Странно, что он не встречал их раньше…

Морское создание тянулось к нему, словно собака к хозяину, и он отложил оружие. Раскрыв пасть, дельфин опять проверещал:

— Э-ллл-ссс… Э-ллл-ссс?

Интонация была явно вопросительной, если считать этот свист речью. Одинцов опустил руку и похлопал существо по выпуклому лбу.

— Э-ллл-ссс, — произнес он в свой черед, желая поддержать знакомство, и вдруг замер. Э-ллл-ссс? Эльс? Эта тварь пыталась назвать его по имени, или то был случайный звук?

В следующий момент его недоумение рассеялось.

— Ищ-щу, — внятно произнес дельфин, — ищ-щу Э-ллл-ссс.

Он умел говорить! Теперь Одинцов видел, что его новый приятель отличался от земных дельфинов. Костяной гребень на его спине был тонок, как лезвие ножа, и, видимо, служил оружием, грудные плавники — вернее, ласты — оказались необычайно длинными, с подвижной узорной бахромой на концах, между острыми зубами дрожал длинный плоский язык, мокрая кожа была теплой и приятной на ощупь. А главное, этот морской житель умел говорить! И назвал его Эльсом! Не Аррахом, не Рахи — Эльсом! Он помнил слова целителя Артока бар Занкора: доверяй тому, кто знает твое хайритской имя. Он был готов довериться этой симпатичной бесхитростной твари, причем с гораздо большей охотой, чем людям.

— Ты — Э-лл-сс, — довольно произнесло существо, уже не так сильно растягивая звуки. — Наш-шел!

Ринувшись в сторону, дельфин в восторге перекувырнулся в воде, затем одним мощным гребком хвоста догнал флаер. Одинцов решил знакомиться всерьез. Прицепив к поясу страховочный конец, он сел на порог кабины и свесил ноги наружу — так, что они оказались по щиколотки в воде. Дельфин, пошевеливая ластами и хвостом, приподнял переднюю часть тела и положил на колени путника свою огромную голову. Собственно, на коленях поместилось не больше половины, и вытянутая пасть со страшными зубами уперлась Одинцову в живот.

— Я — Эльс, — сказал он, стараясь говорить медленно и раздельно. — Ты — меня — нашел. Молодец! Хороший паренек! Ты — кто?

— Наш-шел! Перр-вый! — сообщил дельфин.

— Ты — кто? — терпеливо произнес Одинцов.

— Заа-аа-заа-ассс, — просвистело существо. Такое не повторить, понял Одинцов.

— Засс? — предложил он.

— Засс, — согласился дельфин.

— Кто — послал?

— Лю-ди.

Ясный и четкий ответ. Не приходилось сомневаться, о каких людях идет речь, Одинцов уже заметил плоский серебристый диск, закрепленный у основания спинного гребня. Южане! Наконец-то!

— Зачем? — спросил он, почти не надеясь получить ответ, но его новый приятель разразился целой речью:

— Бур-ря! Лю-ди — страх. Э-лл-сс по-гиб? Хо-теть знать. Посс-лать ме-ня… посс-лать дру-гих. Засс наш-шел. Перр-вый! Я — Засс! Заа-аа-заа-ассс!

— Хороший ты парень! — Одинцов снова погладил его лоб и вытянутые челюсти.

— Засс — хорр-ро-шо, бу-ря — плох-хо, — сообщил дельфин. — Лю-ди — доб-ро, бу-ря — зло!

Философ, подумалось Одинцову. Но как бы то ни было, это морское диво являлось не просто дрессированной говорящей тварью — Засс понимал, что есть добро и что — зло.

И люди, по его мнению, проходили по первому разряду.

* * *

Одинцова подобрали в тот же день, ближе к вечеру, когда он успел наговориться с Зассом и скормить ему почти всю свою рыбу.

Небеса еще сияли послеполуденным светом, и белые пушистые облака плыли на восход солнца, будто желая проводить флаер к берегам, до которых оставалась еще не одна сотня километров. Внезапно дельфин, круживший у суденышка на страже, разразился пронзительным свистом, и Одинцов, подняв голову, увидел среди облаков сверкающую точку. Она быстро росла, превращаясь в серебристый аппарат, плоский, вытянутый, бескрылый, чуть сужавшийся к корме. Эта изящная машина описала пару кругов над флаером и ринулась вниз. Ни шума двигателей, ни скрежета выдвигаемых шасси — словно парящий лист, аппарат плавно скользнул к воде и лег прямо на днище рядом с маленьким суденышком, обдав Одинцова потоком теплого воздуха.

Он был огромен — в длину, пожалуй, не уступал авианосцу, да и в ширину тоже, высокий борт круглился над волнами, поднимаясь выше пятиэтажного дома. Часть обшивки у самой воды отъехала в сторону, и взгляду Одинцова открылось обширное помещение, напоминавшее грузовой трюм. Его встречали трое: темноглазый, смуглый и тощий мужчина лет пятидесяти и два парня, так похожих на хайритов, что он вздрогнул от неожиданности. Все в светло-кремовых комбинезонах и высоких башмаках — видно, в облачении авиаторов.

С минуту они глядели на Одинцова, а он взирал на них.

— Аррах Эльс бар Ригон? — наконец произнес старший на ксамитском. — Приветствую вас с радостью и от всего сердца. Я Залар, и я буду говорить с вами. Эти двое — Омтаг Дасан, капитан корабля, и Хрон Клевас, его помощник. Они займутся вашей летающей лодкой.

Вас, с вами, вашей, отметил Одинцов. В ксамитском, как и в прочих языках северной варварской части планеты, местоимение «вы» всегда относилось к двум и более лицам, даже к императору Айдена обращались «на ты», в единственном числе, подчеркивая трепет и уважительность подходящими словами — великий, могучий, пресветлый… Видимо, на юге использовали иные формы вежливости, принятые в цивилизованном обществе.

— Говоришь по-хайритски? — спросил Одинцов, предпочитавший в этом мире наречие своих северных собратьев. Залар покачал головой. — Ладно, ксамитский тоже годится.

— Проблема невелика, — заметил смуглый. — Я включу памятные ленты, и вы ознакомитесь с нашим языком. Очень быстро, Эльс. Ленты — это что-то вроде магии, но не бойтесь, она вам не повредит.

— Не считай меня глупее, чем я есть, южанин. Я не верю в колдовство и магию, — резко оборвал его Одинцов. — Лучше скажи, зачем вы здесь? И что вам нужно от меня?

— Как — что? — Переглянувшись с Омтагом и Хроном, Залар недоуменно уставился на странника. — Ведь вы, юноша, сын Асруда из Тагры? И вы терпите бедствие в океане, не умея управлять воздушной лодкой… Или я ошибаюсь?

Одинцов чертыхнулся про себя. За последний месяц он вышел из образа, став тем, кем был на самом деле — уроженцем Земли, человеком двадцатого столетия, не верящим ни в магию, ни в дьявола, ни в бога. Но этот тощий южанин, что так удивленно глядел на него, видел лишь молодого имперского нобиля, наивного невежду, варвара, сумевшего случайно поднять в воздух флаер из тайника старого Асруда и долететь на нем до экватора. Одинцов предпочитал, чтобы его собеседник и впредь оставался при этом заблуждении.

Выпрямившись, держась рукой за колпак кабины, он надменно произнес:

— Клянусь пресветлым Айденом! Я — нобиль Аррах бар Ригон, сын Асруда бар Ригона, пэра империи! Но это не значит, что я готов поверить всякой чепухе. У вас есть машина для быстрого обучения, так? — Залар кивнул. — Ну и прекрасно. Отец рассказывал мне о подобных вещах.

— Чем больше вы знаете, тем проще нам установить контакт. — Теперь Залар казался довольным. — Прошу вас взойти на борт, благородный нобиль. — Он отступил в сторону, сделав широкий приглашающий жест.

— Зачем? — Одинцов не двинулся с места. Его флаер по-прежнему лежал на воде в двух метрах от большого корабля. — Повторяю: чего вы хотите от меня?

— Я собираюсь доставить вас в Ратон, на южный материк, — пояснил Залар. — Мы, в некотором роде, спасательная экспедиция и…

— Спасать полагалось раньше, и не меня. Я в спасении не нуждаюсь и не прошу вас о помощи. Аррах Эльс бар Ригон сам доберется туда, куда ему нужно.

— И куда же нужно Арраху Эльсу бар Ригону? — с улыбкой спросил смуглый Залар, справившись с удивлением. Он видел варвара, молодого, заносчивого и упрямого, как ребенок, и, вероятно, решил, что противоречить ему не стоит.

Одинцов, уже вошедший в роль, усмехнулся в ответ.

— Я направлялся в южные пределы, в царство светлого Айдена, — заявил он. — Конечно, я знаю, что там живут люди, а не боги… отец мне говорил… Но теперь мои намерения изменились. Я возвращаюсь в Айден.

— Но почему?! — На лице Залара снова промелькнуло удивление. Его спутники, два похожих на хайритов молодца, напряженно прислушивались — видимо, плохо знали ксамитский.

— Человек должен жить там, где родился и вырос, — произнес Одинцов. — Я разгадал тайну, теперь я знаю, что вы есть, знаю, что отец не рассказывал мне сказок. Этого достаточно. Мне нечего у вас делать.

Залар в задумчивости глядел на него.

— Пожалуй, это мудрое решение, мой юный друг. Вы изменились, и, кажется, к лучшему… Но мы поговорим об этом позже. Прошу вас, взойдите на борт, чтобы Омтаг и Хрон могли проверить вашу лодку. Без нее вам не добраться домой. Воздушные дороги короче земных.

Одинцов кивнул и перепрыгнул на борт корабля. Его вид после долгих странствий в океане оставлял желать лучшего: дочерна загорелый, обросший бородой, в ветхой набедренной повязке. Пахло от него тоже не очень приятно.

— Простите, я не спросил сразу… — в замешательстве молвил Залар. — Вы ранены или больны? Нуждаетесь в помощи… ээ… целителя? Хотите привести себя в порядок, умыться, поесть? Мы ваши друзья, Эльс, и все здесь к вашим услугам.

— Я здоров, но еда и лохань с водой мне не помешают. — Взгляд Одинцова скользнул по лицам южан. Не опасны, отметил он. Спокойные, уверенные в себе люди, не таящие зла, не замышляющие предательства. На Земле такие тоже есть, но пока немного. А сколько их тут? Сотни тысяч? Миллионы? Миллиарды?

Залар кивнул ему и направился к трапу, к хрупкой на первый взгляд лесенке из светлого пластика, что вела наверх. Одинцов шагал следом. Поднявшись до середины, он обернулся. Авиатор — Омтаг или, возможно, Хрон — отступал к дальней стене, держа в руках какое-то устройство, и золотистый флаер, приподнявшись с воды, неторопливо вплывал в трюм. Вероятно, погрузочная операция была элементарным делом.

Через час, сытый, чистый и облаченный в комбинезон, Одинцов сидел в уютном салоне. Его овальные стены плавно переходили в потолок и были изнутри прозрачны, внизу плескался океан, солнечный свет играл на водной поверхности, и временами среди волн всплывала темная спина Засса. Смуглый копался в шкафчиках у переборки, что-то перекладывал, бормоча под нос невнятные слова. Внешне он был не похож на Виролайнена и все же напоминал его манерой держаться или, возможно, пронзительным взглядом и резкими быстрыми движениями. Тоже адепт знания, мелькнуло у Одинцова в голове.

Наконец Залар шагнул к нему, разматывая тонкий кабель. С одной его стороны свисала пара дисков, с другой — плоский футляр величиной с ладонь.

— Вот устройство, о котором вам рассказывал отец. Это, — он протянул Одинцову диски, — нужно приложить в вискам. Так, правильно… они сами прилипнут… В футляре лента с записью языка и руководством по управлению летающей лодкой. Тут, Эльс, много сотен слов, самых необходимых, и все они перейдут сюда, — смуглый коснулся пальцами лба, — прямо в ваш мозг. — Его объяснения были рассчитаны на интеллект ребенка.

Одинцов задумчиво покачал футлярчик на ладони.

— Что еще я могу узнать с помощью таких лент? — спросил он.

— Все, что угодно, но не очень быстро. Не больше одной записи в день, иначе мозг не выдержит нагрузки. Вы знаете, что такое мозг?

— Знаю, — раздраженно ответил Одинцов. — Не считай меня полным кретином. По-моему, это известно даже дикарям с Понитека.

— Простите. Вы готовы?

— Сейчас…

Он глядел на плоскую коробочку в своих руках. Чудесный прибор, который, возможно, изобретут когда-нибудь и на Земле… Изобретут наверняка, лет через сто или двести… Должно быть, на Юге, в этом Ратоне, есть множество других чудес, но лучше не вводить земных правителей в соблазн и не соблазняться самому. Новое знание подчас опасно, а чужое — опасно вдвойне, это повод к войнам, к переделу мира и смерти миллионов. Такая уж на Земле геополитика!

— Я готов. — Одинцов поднял на южанина глаза. — Что нужно сделать?

— Нажмите здесь и постарайтесь расслабиться.

Он нажал.

* * *

Прошла половина фара — принятой в Ратоне единицы времени. Фар примерно равнялся ста пятидесяти земным минутам, и в сутках Айдена южане насчитывали десять фаров.

Теперь Одинцов это знал — как и меры расстояния, веса и объема, географические наименования, названия животных и растений, птиц и рыб, минералов и цветов спектра, машин и инструментов, ремесел, наук и искусств. Морской народ, к которому принадлежал его знакомец Засс, назывался с'слиты, слово это являлось сокращением двух других — ас'са селит, младшие братья, живущие в океане. Профессия авиаторов имела название «стаун», что значило «летающие» или попросту летчики. Кроме этих сведений, память Одинцова обогатилась еще двумя или тремя тысячами слов. Он с удивлением обнаружил среди них айденские и ксамитские — «войско», «властелин», «полководец», «война»… Все эти понятия были взяты из варварских наречий, что говорило о миролюбии южан. Впрочем, в этом он не сомневался, — ведь Найла, его милая маленькая Найла, не умела убивать.

Были и другие слова, вполне понятные Георгию Одинцову, землянину, но неясные Арраху бар Ригону, нобилю империи. Энергия, космос, гравитация, вещество, названия машин и приборов, научные термины… Их оказалось не очень много — лента включала лишь основы технологических знаний и инструкцию по управлению флаером. Но вывод был ясен: южане достигли высот, неведомых на Земле.

Если бы там, в мире Одинцова, существовала Атлантида и если бы атланты превосходили разумом прочих обитателей планеты, мир его был бы похож на Айден: высокоразвитая цивилизация и страны воинственных дикарей. Но Атлантида являлась всего лишь красивой сказкой. Сейчас на Земле все были дикарями — и те, кто запускал ракеты к Марсу, и те, кто поедал червей в австралийском буше или в джунглях Амазонки. С точки зрения Ратона — дикари, все дикари! Ибо плоды технической мысли землян служили разрушению и уничтожению.

Он открыл глаза и снял контактные диски. Залар, услышав шорох, повернулся к нему — на лице южанина играла улыбка.

— У нас говорят: изучивший новый язык как бы рождается заново, — произнес он, и сказанное было понятно Одинцову. — Я могу поздравить вас с рождением?

— Да. Это волшебное устройство в самом деле научило меня. — Одинцов изобразил некоторую растерянность.

— Теперь надо говорить, говорить и говорить. То, что вы узнали, должно закрепиться в памяти, а для этого есть только один способ.

— Я понимаю. — Он чувствовал, что его речь звучит еще неуверенно, но слова будто сами рождались в голове. — Я буду говорить, Залар, буду спрашивать и слушать. Но прежде всего… прежде я должен передать последний привет от Найлы. От той девушки, которая…

Лицо Залара омрачилось.

— Да, я знаю. Я координатор наших разведчиков и был знаком с ней. Нам не известно, как она погибла, но где и когда, это установили сразу. Мы чувствуем такие вещи. — Знакомым жестом он коснулся лба.

Одинцов судорожно сглотнул.

— Ее убили дикари Понитека во время междоусобицы Гартора с Брогом. Я… Я отражал нападение на деревню и не смог защитить ее.

Залар опустил глаза.

— Случается, что наши эмиссары гибнут, и все, что мы можем сделать, — это воздать им почести… Люди на севере упрямы, подозрительны и жестоки. Сарлад, ваш отец… так его звали на самом деле… тоже погиб. Вы не хотите его заменить? — Одинцов молчал, и южанин, убедившись, что не получит ответа, произнес: — Раньше мы не рассматривали вас как достойного преемника. Вы были слишком легкомысленны, слишком увлечены… ээ… радостями жизни. Женщины, вино, дуэли, попойки с друзьями-гвардейцами… Но вы изменились, Эльс, определенно изменились!

— Откуда вы знаете?

— Ваш отец не единственный агент в Тагре. Есть другие, в столице империи, в Ксаме, почти во всех крупных городах. Не очень много, но они — наш щит против северных варваров. Основа нашей политики сдерживания.

— Вы могли бы уничтожить все страны Ксайдена и Хайры, — промолвил Одинцов. — Вы могли бы стереть их в пыль, а прах развеять по ветру!

— Могли бы. Но это стало бы нечестивым деянием, мой юный друг. Жизнь священна!

Одинцов кивнул, понимая, что южане мыслят иначе, чем жители варварских стран. Находясь здесь, на их корабле, он словно на миг перенесся из айденского средневековья в будущее Земли — может быть, в двадцать пятый или тридцатый век. Вероятно, в чем-то они были близки ему, не Арраху Эльсу бар Ригону, а настоящему Георгию Одинцову, ближе, чем воины, торговцы, нобили и крестьяне, населявшие империи, эдораты и королевства Севера.

— Чужая жизнь священна, — заметил он, — пока есть куда уйти, пока Север и Юг разделены Зеленым Потоком и болотами. Но когда-нибудь до вас доберутся! Доберутся из Айдена или Ксама, из Сайлора или с Перешейка. И что вы станете делать? Что, Залар?

— Надеюсь, нас здесь не будет, — с улыбкой сказал южанин. — Вселенная так огромна, Эльс, и в ней так много свободных миров! Уже два поколения мы улетаем с этой планеты. Пройдет век-другой, и тут не останется ни одного ратонца. Ни городов, ни машин, ни людей, только одичавшие сады, заросшие травой дороги и поля… Царство светлого Айдена! И тот, кто до него доберется, сможет начать новую жизнь.

— Вот как… значит, вы улетаете отсюда… — в изумлении пробормотал Одинцов. Слова Ильтара вспомнились ему, и он повторил: — Улетаете в небеса в пламени и громе…

— Так летали давно, очень давно, Эльс. Теперь нет ни грома, ни пламени. Этот корабль движется бесшумно. — Залар прикоснулся к прозрачной стене. — Только не спрашивайте как — в магию вы не верите, а иначе я не могу объяснить. Я не инженер, моя специальность — люди.

— Вы ищете тех, кто выживет на Севере?

— Можно сказать и так. Достаточно смелых, осторожных, способных справиться с любой ситуацией. Таких, как ваш отец.

— Он не справился, он умер, — сказал Одинцов, — и ради него я буду вам помогать. Ради него и той девушки, Найлы. Не в качестве эмиссара, не подчиняясь вашим приказам, а как нобиль Айдена и свободный человек. Это устроит, Залар?

— Я рассчитывал на большее. Но, как говорят у нас, каждая птица вьет гнездо на свой манер. И еще говорят, если камни упрямы, то сложенный из них очаг крепче. — Южанин поднялся. — Спустимся вниз, мой благородный нобиль. Я думаю, Омтаг и Хрон уже починили вашу летающую лодку.

Глава 14

Баргузин

Елене Павловне Гурзо, психологу Проекта, казалось, что она близка к открытию. Это чувство было ей знакомо: ожидание полной, всеобъемлющей ясности, когда рассеивается туман гипотез, предположения сменяются уверенностью и приходит ответ на любой вопрос. Половина дела — задать верные вопросы, другая половина — разобраться с фактами, в конечном счете факты объясняют все. Обычно ей это удавалось, она была опытным исследователем, умевшим сочетать логику с фантазией.

Три дна назад Константин Ртищев совершил погружение в мир, условно названный Грин Форестом. Он очутился в теле охотника-гуманоида, блуждающего в безбрежном лесу, среди гигантских деревьев с перистыми листьями — в их кронах обитали существа, напоминавшие птиц, змей и ящериц в разноцветной чешуе, подобие больших мохнатых белок и другие твари, уже ни на что не похожие. Охотник, вместивший разум Ртищева, имел метательный снаряд, не дротик и не стрелы с луком, а что-то вроде бумеранга из гибкой и блестящей стали — так, во всяком случае, казалось Ртищеву. Он описал это орудие, одежду человека и все, что было у него с собой, — кожаный мешок с припасами, длинный, как мачете, нож, ожерелье из бронзовых шариков и многократно сложенную ленту с письменами — книгу или ее аналог. В этой реальности он пробыл тридцать семь минут и мог остаться дольше, но не рискнул, завидев какую-то хищную тварь внушительной величины. Вряд ли она была добычей для охотника, скорей наоборот, и Ртищев точно выполнил инструкцию: вернуться при любой опасности.

Но время, рекордное время!.. Никто из «ходоков» не оставался так долго в чужих мирах, никто не приносил такой подробной информации! Конечно, не считая Одинцова, но он уже не был сотрудником Проекта и даже обитателем Земли — ни в том, ни в другом Гурзо не сомневалась. Тем не менее он, вероятно, являлся некой самодостаточной ценностью, сравнимой с установкой Виролайнена, со сложным комплексом приборов, пересылавших разум в Зазеркалье. В самом деле якорь, думала Гурзо, якорь или связующая цепь между Землей и Айденом, что держит их рядом как два корабля.

Ей чудилось — нет, она была уверена! — что его значение не только в этом. Может быть, Одинцов что-то большее, чем якорь или цепь? Ртищев, побывавший у него, смог погрузиться в Зазеркалье и обнаружил там еще один землеподобный мир. Было ли это случайностью или явлением закономерным? И если справедлива последняя гипотеза, то как объяснить подобный феномен? Приобретал ли испытатель после Айдена способность к быстрой адаптации в чужих мирах? Или на него влияла личность Одинцова? Или длительный ДС-эффект вел к перестройке нервных связей? Или на Той Стороне что-то происходило с человеком, приобретавшим новое качество?

Впрочем, объяснять это явление Гурзо не собиралась — все объяснения, теории и версии были задачей Виролайнена и его коллег. Перед ней стояла более скромная цель: проверить, что успехи Ртищева в Грин Форесте связаны с его погружением в Айден. Для этого существовали две возможности: во-первых, послать к Одинцову другого гонца, отправив его затем в какую-то реальность Зазеркалья, и, во-вторых, поработать с Шаховым, тоже посетившим Айден.

Но генерал не проявлял желания еще раз прогуляться на Ту Сторону. Его положение укрепилось, начальство и заокеанские партнеры сочли его поступок героическим, и по Баргузину ходили слухи, что Шахова вот-вот представят к ордену, а может, и к медали Конгресса. В такой ситуации он явно не стремился к новым авантюрам, и Гурзо, будучи психологом, это превосходно понимала.

Отправить в Айден кого-то еще? Это было бы вполне разумным, но Шахов наложил запрет на все эксперименты с Айденом. Конечно, временный, до той поры, пока не будет разработан способ пересылки, безопасный для окружения Одинцова. Для ближайшего окружения, отметила Гурзо, судьба тех, кто окажется в километре, не волновала ни Шахова, ни Виролайнена. Должно быть, академик справится с этой задачей… Несомненно справится! И тогда…

Тогда пойдет Шостак. Очевидное решение, ибо Одинцов, в бытность свою инструктором, отличал двоих, Костю Ртищева и Васю Шостака. Шостака уже включили в список кандидатов, он усиленно тренировался и проходил подробный инструктаж, знакомясь с условиями Айдена. К сожалению, эта информация была не очень полной и касалась большей частью дикого племени на тропическом острове. Правда, Одинцов рассказывал генералу о государствах Севера, пребывавших в средневековье, но личных впечатлений на этот счет у Шахова не сохранилось.

Возможно, Шостак принесет новые сведения, подумала Гурзо. Надо с ним позаниматься, психологическая подготовка необходима и столь же полезна, как навыки выживания. Раскрыв блокнот, она пометила: «Провести собеседование с лейтенантом Шостаком» — подчеркнула фразу дважды и задумалась. Связаны ли эти факты — погружение в мир Одинцова и быстрая адаптация в Грин Форесте? Надо бы с Виролайненом обсудить… Он занят и будет ворчать, но встретиться необходимо…

Она написала: «Договориться о встрече с Хейно Эмильевичем» — и захлопнула блокнот.

Часть 2

Воды и земли

Глава 15

Тагра

Дверь с резными украшениями захлопнулась за Одинцовым, отрезав его от приемной, полной чиновников Казначейства и офицеров из департамента Охраны Спокойствия. Три секретаря ловко сортировали их, сверяясь со списками и громоздкими механическими часами, занимавшими целый простенок, — каждому из жаждущих получить аудиенцию у Амрита бар Савалта, щедрейшего казначея и милосердного верховного судьи, был назначен свой час. Одинцову не пришлось толкаться среди этой мелкоты — он прибыл, когда наступило его время, и прошел в кабинет щедрейшего почти без проволочек.

Бар Савалт, невысокий, тощий, длинноносый, уставился на посетителя холодным взглядом. Он был коренным айденитом, о чем говорили морковного цвета волосы, узкий вытянутый череп и бледная кожа, и принадлежал к почтенному роду, на протяжении трех столетий поставлявшему империи высших сановников и полководцев-стратегов. Был он хитер, жесток и сосредоточил в своих руках огромную власть. Ходили слухи, что бар Савалт пользуется неограниченным доверием пресветлого Аларета Двенадцатого, императора Айдена.

В кабинете у него стояли два кресла для посетителей: одно из полированного дерева, с мягким сиденьем, обтянутым ксамитским бархатом, второе — кожаное, продавленное чуть ли не до пола. Первое предлагалось знатным гостям, коих можно было перечесть по пальцам одной руки, второе — всем остальным, на кого бар Савалт желал взирать — и взирал — свысока. Любой великан, утонув в кожаном кресле, оказывался на голову ниже хозяина кабинета. Если же он желал выказать посетителю немилость, то даже о кожаном кресле можно было забыть. Одинцову он сесть не предложил.

— Мне передали твое послание, молодой бар Ригон, — сановник помахал пергаментным свитком. — И что же оно значит?

— Там все написано. — Одинцов встал посреди кабинета, выпятил грудь, подбоченился и гордо поднял голову. Меч и кинжал у него отобрали при входе, но он все равно выглядел великолепно в своей алой шелковой тунике с золотым шитьем, высоких сапогах и подбитом мехом плаще. На груди у него сверкала золотая цепь с солнечным диском, знак пэрского достоинства, за широкий кожаный пояс были заткнуты перчатки и кошель размером с небольшую подушку.

— То, что здесь написано, мне непонятно. — Бар Савалт снова небрежно помахал свитком.

Одинцов, шагнув к столу щедрейшего, без церемоний выхватил свое послание у него из рук.

— Если непонятно, я прочитаю, — с усмешкой произнес он и, развернув пергамент, начал:

«Я, Аррах бар Ригон, сын Асруда бар Ригона, бывшего главы нашей благородной фамилии, ныне пребывающего в царстве светлого Айдена, шлю привет Амриту бар Савалту, казначею и верховному судье — да пребудет с ним милость великого императора, владыки владык!

Год миновал, как наш повелитель, карающая рука грозной Шебрет, прогневался на моего родителя Асруда, лишив его места в Совете Пэров, всех земель, а также головы. Но я, Аррах бар Ригон, посланный на Юг великим императором, свершил там славные подвиги, за что волею владыки были возвращены мне звание сардара гвардии и половина родовых поместий. Сердце мое преисполнено благодарности, но я претендую на большее, ибо кресло моего родителя в Совете Пэров не может пустовать. Наш древний благородный род верно служил империи, и стратеги, носившие имя бар Ригонов и титул Стражей Запада, водили воинов на все стороны света, покорив — во славу Айдена и династии Аларетов! — земли Джейда и Диграны, а также…»

Тут бар Савалт взмахнул рукой, прервав посетителя:

— О заслугах предков ваших мне известно. Можешь переходить к заключительной части.

— Как скажешь, щедрейший. — Одинцов прошелся взглядом по строчкам, изящно выписанным затейливыми айденитскими буквами, и продолжал:

«А посему я, Аррах бар Ригон, сын Асруда бар Ригона, припадая к стопам пресветлого императора, прошу учесть последние мои заслуги и возвратить мне титул пэра и отчее достояние, все земли моего покойного родителя, все его замки и дома, всех его слуг и рабов. А я, как велит традиция нашей фамилии, готов служить великому императору честью, кровью и…»

Бар Савалт хмыкнул.

— Остальное неважно, молодой Ригон, абсолютно неважно. Дай-ка сюда! — Он повелительно протянул руку, и Одинцов вложил в нее свиток. Развернув его на столе, щедрейший, хмыкая и почесывая кончик длинного носа, приступил к изучению послания.

— Нет, все-таки непонятно! — признался он спустя несколько минут. — Решительно непонятно!

— Что, прочитать еще раз? — Одинцов шагнул к столу. — Как сын Асруда бар Ригона, я претендую…

— Стой, где стоишь! — резко приказал бар Савалт. — На что ты претендуешь, мне ясно! Но твои права…

— Мои права подтверждаются этими грамотами! — Отстегнув кошель, Одинцов начал выкладывать на стол казначея свиток за свитком. — Вот наша родословная, составленная по всем правилам и заверенная печатью храма Айдена… вот древние грамоты о возведении предка нашего, славного Арлита бар Ригона, в достоинство пэра и даровании ему земель под Джейдом… вот список поместий, отторгнутых казной… вот купчие на замки, дома, поля и фруктовые рощи в Фейде и Линке… Еще медные копи в провинции Стамо — они тоже были нашими…

Амрит бар Савалт окинул задумчивым взором груду пергаментов на своем столе, потом перевел глаза на кошель посетителя — судя по его размерам, там скрывалось еще немало любопытных документов.

— Вот что, молодой бар Ригон, — решительно заявил щедрейший, — давай-ка разберемся по существу. Разумеется, мои люди изучат все твои доказательства, — он кивнул на гору пергаментов, — ибо в том и состоит назначение моего ведомства… Да, в том и состоит — выяснить истину и доложить пресветлому…

При упоминании императора Одинцов почтительно склонился. Правда, ходили слухи, что пресветлый Аларет Двенадцатый слаб головой и ни в чем не перечит Амриту бар Савалту и еще двум-трем влиятельным членам Совета Пэров, так что решение щедрейшего будет, скорее всего, окончательным. Сейчас казначей походил на тощую крысу рыжей масти, что принюхивается к ломтику сыра, размышляя, как ухватить лакомый кусок. С одной стороны, имения бар Ригонов, бывшие под императорской рукой, лично ему дохода не приносили, отдав же их Арраху, щедрейший мог обрести верного союзника и подголоска в Совете. С другой — не исключалось, что этот Аррах, известный мот и забияка, окажется человеком несговорчивым и излишне гордым. Кроме того, были и другие неясные моменты.

Бар Савалт прикоснулся к посланию кончиком пальца:

— Тут сказано о твоих последних заслугах, молодой бар Ригон. Вот чего я не понимаю! Ты вернулся в Тагру из южного похода и спустя недолгое время исчез без следа… Где ты был? В каких краях скитался? Почему? О том не ведают дознаватели, опросившие всех в твоем замке, от госпожи Лидор до последнего конюха! Теперь ты снова здесь и явился ко мне с прошением на имя повелителя и грудой старых пергаментов. Толкуешь о заслугах и хочешь получить отцовский титул и поместья… Но где ты был четыре месяца?

«Даже больше», — подумал Одинцов. Прошло ровно сто пятьдесят дней с той ночи, когда он покинул опочивальню Лидор и, направляемый смутным воспоминанием, разыскал тайник Асруда. Потом были стремительный полет, крушение и плен на проклятой скале посреди Зеленого Потока, побег, долгий путь с Найлой к восточным островам и гибель девушки. При мысли о ней еще щемило сердце… Может, потому он так спешил к Лидор, словно боясь, что и ее потеряет. Тем более что цели своей он достиг, встретился с южанами и не только с ними, но и с посланцами Земли. Чего еще искать, чего желать? В царство светлого Айдена он не торопился.

Правду о его странствиях — вернее, часть правды — знали только трое: Лидор, его возлюбленная, Чос, его верный слуга, да Арток бар Занкор, старый целитель, прижившийся в замке бар Ригонов. Лидор, считавшая Одинцова своим родичем из Хайры, была счастлива, когда он вернулся, и лишних вопросов не задавала, Чос в хозяйские дела не вмешивался, а целитель Арток, старец проницательный и умный, держал свои домыслы при себе. Возможно, он догадался, что перед ним не Рахи, не молодой беспутный бар Ригон, которого он знал при жизни старого Асруда, но, догадавшись, не пытался разрешить загадку — то ли поверил в переселение душ, то ли новый Рахи его вполне устраивал. И когда Одинцову с Лидор пришлось обратиться в столичный храм светозарного Айдена, целитель не отказал им в протекции.

— Так где ты был? И чем заслужил милость владыки? — Бар Савалт поднялся, обошел стол и смерил посетителя суровым взглядом. Не дождавшись ответа, он начал кружить по комнате, посматривая то в потолок, то опуская глаза на груду пергаментов, от которых попахивало старой кожей. Вероятно, он собирался произнести речь, и Одинцов представлял, на какую тему.

— Сколько бы свитков ты ни принес в мой кабинет, — произнес щедрейший, — пользы не будет. Тебе обещано прощение лишь в том случае, если ты узнаешь путь на Юг. Тогда — и только тогда! — наш повелитель вернет тебе титул и родовые земли… Это понятно?

— Вполне, — кивнул Одинцов и поправил перчатки за широким поясом.

Бар Савалт, скрестив руки на тощей груди, остановился прямо перед ним.

— Мы должны найти дорогу в царство светлого Айдена, где человек обретет невиданную силу! Не всякий, разумеется, но лишь благородный, коему Айден пожелал бы даровать ее… наш пресветлый император, например… И тогда, получив эту мощь, мы сметем фаланги Ксама и сокрушим стены его крепостей! Мы утопим корабли ксамитов, сожжем их посевы, испепелим фруктовые рощи, снимем голову с каждого второго, а остальных отправим в рудники! А после… после… — на физиономии бар Савалта заиграла плотоядная улыбка, — после мы шагнем на восток, в Страны Перешейка, в Кинтан и…

— Не торопись, щедрейший, — усмехнулся Одинцов. — Давай вернемся к насущным делам. Ты спрашивал, куда я исчез и чем заслужил милость владыки? Конечно, не болтовней и пустыми мечтами. Я искал, искал упорно и долго. И теперь знаю путь на Юг… почти знаю, и готов повергнуть все, что удалось найти, к стопам пресветлого.

Бар Савалт дернул щекой, глаза его расширились, впившись в лицо Одинцова как пара стальных буравчиков, на лбу выступила испарина.

— Ты шутишь, молодой Ригон? — Голос его внезапно стал тонким, пронзительным. — Ты шутишь? Так учти, шутки в моем кабинете обходятся недешево!

— Какие шутки? — Одинцов был невозмутим. — Ты спросил, я ответил… Вот и все.

— Как ты узнал дорогу? Откуда? — Щедрейший едва не сорвался на визг. — Говори и не пытайся меня одурачить! Не то окажешься в подвале, где закончил жизнь твой упрямый отец! Вместе с этой Лидор, его воспитанницей! Сначала тебя подвесят над очагом… очень теплым, надо заметить… а потом — ее!

«Вот за это я сверну тебе шею не сразу, тварь», — подумал Одинцов, не дрогнув ни единым мускулом. Голос его был спокоен.

— Не надо пугать меня, милосердный. У мужчин нашей фамилии крепкие сердца… должно быть, ты это понял, когда пытал старого Асруда.

С минуту они меряли друг друга холодными взглядами, потом бар Савалт пожал плечами. Чувствовалось, что верховный судья возбужден и пытается это скрыть, но лихорадочный блеск глаз выдавал его. Словно догадавшись об этом, он опустил веки, шагнул к своему креслу и уселся.

— Прошу! — Его рука вытянулась в сторону кожаного монстра. — Садись и поведай мне о том, что удалось тебе узнать.

Одинцов покачал головой:

— Нет, это кресло не для меня, милосердный. Слишком мягкое! Я лучше постою.

— Ну, как хочешь… Так откуда ты узнал дорогу?

— Можно сказать, я ее вычислил. Если идти на юг из Тагры или Ксама, упрешься в топи. Мы убедились, что эти болота непроходимы — страшная жара, гнилостный воздух, хищные чудища… Шагнешь и уходишь в грязь до пояса! Даже шестиноги хайритов там не пройдут.

Задумчиво погладив кончик носа, бар Савалт кивнул:

— Готов поверить. Те, кто добрался с тобой до этой трясины, утверждают то же самое. Что дальше?

— Здесь, на западе, суша переходит в Великое Болото, но на востоке, за Странами Перешейка и Кинтаном, лежат моря. Мне пришлось отправиться в те земли, и я не могу описать, щедрейший, сколько я вынес мучений и опасностей и сколько потратил золота. Одна дорога по владениям ксамитов чего стоила! Там нас не очень любят. — Одинцов сделал паузу. Ноздри казначея хищно дрогнули, и он едва удержался от усмешки — рыбка попалась на крючок. — Так ли, иначе, я прошел через Ксам и достиг торгового города Ханд на севере Перешейка. От него лежит дорога к южному морю и острову Калитан, а еще к Рукбату и Сайлору. Только оттуда можно попасть в царство светлого Айдена, лучше с Калитана, чем с Сайлора. В Сайлоре есть мыс, что вдается в морские воды, но край тот пустынный и безжизненный, окруженный полями водорослей, и строить там корабль тяжело. Вдобавок мне сказали, что сайлорцы народ неприятный и подозрительный к чужакам. Другое дело Калитан, край купцов и мореходов! Жители Ханда торгуют с островом и утверждают, что люди там гостеприимны, а корабли превосходны. Добраться туда, купить корабль, нанять моряков и…

— Стой! Теперь ты торопишься! — воскликнул бар Савалт. — Про Сайлор я знаю, так как Ведающим Истину известно, что есть такая страна. Но Ханд и этот Калитан… Никогда не слышал! Почему я должен тебе верить? Может, ты сидел в дальнем своем поместье, а теперь кормишь меня сказками! — Новая мысль пришла ему в голову, и казначей с подозрением уставился на Одинцова. — Скажи-ка, если корабли и мореходы Калитана так хороши, почему они сами не плавают на Юг, в царство светлого Айдена? Как тебе это объяснили в Ханде? — Глаза бар Савалта холодно блеснули, и он пробормотал: — Кажется, немного каленого железа нам не повредит… Как ты считаешь, молодой Ригон?

— Кто сказал, что калитанцы туда не плавают? — спокойно заметил Одинцов. — Плавают, но редко. Дорога длинная, тяжелая, а островитяне ленивы и не помышляют о завоевании чужих земель. Но кое-какие редкости с Юга у них имеются. Временами они их продают или меняют… Взгляни, что я купил в Ханде! — Вытянув из-за пояса перчатки, он надел их и аккуратно расправил. — Сей предмет, щедрейший, обладает удивительными свойствами и, несомненно, доставлен с Юга. Он дарует владельцу невиданную мощь! Такую, перед которой каленое железо — детская игрушка!

Заметив, как вздрогнул от испуга бар Савалт, Одинцов довольно улыбнулся. Эти перчатки, найденные им в инструментальном отсеке флаера, были самым веским аргументом, способным подтвердить всю ложь и полуправду, поднесенные щедрейшему. Они не являлись оружием, которого в Ратоне не имелось вообще, всего лишь устройство на аварийный случай — с их помощью путник мог свалить дерево и разжечь костер. Внешне материал перчаток походил на тонкую серую замшу без всяких украшений, только на тыльной стороне, над верхней фалангой среднего пальца, были закреплены две небольшие трубочки из синеватого металла.

Подступив к старому кожаному креслу, Одинцов несколько секунд разглядывал его, потом вытянул руки и включил лучевые ножи. Пара огненных нитей протянулась сантиметров на шестьдесят, он почувствовал слабый жар на лице, но кисти, защищенные перчатками, не ощущали ничего. Наклонившись, Одинцов повел правой рукой, и кресло распалось на две половины. Взвился сизый дымок, запахло паленой кожей и шерстью, бар Савалт, скорчившийся за своим столом, охнул. Не обращая на него внимания, Одинцов расправлялся с кожаным монстром. Плавились медные гвозди, скреплявшие днище, тлела старая шерсть набивки, коричневая кожа превращалась в лохмотья, деревянная рама — в груду щепок. Через минуту кресло походило на животное, побывавшее в когтях хищника: его истерзанная шкура дымилась, распространяя едкий неприятный запах.

Одинцов растопырил пальцы, и огненные нити исчезли. Вовремя! Заряда в крохотных батареях хватило бы еще на двадцать-тридцать секунд. Он повернулся к бар Савалту.

Верховный судья, щедрейший казначей и милосердный Страж Спокойствия пребывал в трансе. Конечно, этот сановник, один из самых важных чинов имперской иерархии, был неглуп, хитер, жесток и весьма недоверчив, но при всех своих достоинствах он оставался сыном эпохи, не знавшей электричества и лазеров. Сейчас он увидел нечто жуткое, необъяснимое, ибо ни один ксамитский маг и никто из Ведающих Истину не умел испускать огненные лучи, резавшие кожу, дерево и даже медь как масло.

— Хрм… — Казначей прочистил горло. — Что… что это было, молодой бар Ригон?

— Думаю, молнии Айдена, — коротко пояснил Одинцов. — Хочешь их получить? — Он потряс перчатками над столом и ухмыльнулся.

Верховный судья, словно отгоняя наваждение, испуганно замахал руками.

— И там… на Юге… таких… таких… много? — пробормотал он.

— Про то мне неведомо, но если послать людей в Калитан и дать им побольше золота… — Одинцов выдержал паузу. — Ну, щедрейший, теперь ты мне веришь? Или надо что-нибудь еще поджечь?

Он подошел к окну и распахнул тяжелые створки — вонь в комнате стояла сильная. Бар Савалт пробубнил за его спиной:

— Послать людей… Конечно, я их пошлю! Самых лучших, самых доверенных! А ты проводишь их на Калитан!

— Только мимо Ксама, в торговый город Ханд, — возразил Одинцов, обернувшись к казначею. — Ради величия державы я и так потратил массу времени и сил. А сейчас я не могу отлучаться надолго.

— Отчего же? — Бар Савалт нахмурился. Он уже пришел в себя и с интересом поглядывал на перчатки за поясом Одинцова. Тот опять полез в свой кошель и извлек новый свиток, украшенный печатями столичного храма Айдена. Выглядел этот документ очень внушительно: пергамент с алыми и золотыми письменами и с золотыми же дисками на витых шнурках, на каждом был оттиснут лик благого солнечного божества. Одинцов развернул его бережно и держал словно младенца.

— Что такое? — Щедрейший ткнул в свиток костлявым пальцем.

— Это, — Одинцов с мечтательным видом поднял глаза к потолку, — брачная запись между Аррахом бар Ригоном и Лидор, воспитанницей старого Асруда. Составлена не далее как вчерашним вечером. Подумай, можно ли бросить супругу, с которой провел единственную ночь? Это против законов Лефури, и я не хочу, чтобы богиня любви мне отомстила! А потому — только до Ханда! И отплывем не раньше чем через двадцать дней!

Глаза верховного судьи и Стража Спокойствия выпучились, с минуту он сидел неподвижно, только зрачки бегали по золотым и алым строчкам, проверяли подписи и печати. Потом щедрейший откинулся на спинку кресла и захохотал.

— Значит, ты женился, молодой бар Ригон! Удивительная новость, клянусь светлым Айденом! И еще удивительней, что мне об этом не доложили! Еще, должно быть, не успели… — Вдруг он хитро прищурился и подмигнул. — Ты просишь двадцать дней… это большой срок… Может, успеешь сделать ей ребенка?

— Может, и успею. — Одинцов уперся взглядом в стол, испытывая жгучее желание придушить его хозяина. Он не сомневался, что рано или поздно доберется до горла щедрейшего, долг перед Асрудом бар Ригоном повелевал разделаться с его убийцей. Но сейчас судья и казначей был ему нужен и весьма полезен — именно он вводил в права наследства сыновей знатных фамилий и обращался к императору за подтверждением титула. Тут, в Айдене, титул пэра и Стража Запада не был роскошью, но обеспечивал власть, стабильность и в конечном счете безопасность.

Бар Савалт все еще усмехался, но улыбка его походила на волчий оскал.

— Значит, через двадцать дней и только до Ханда… Ладно, я согласен! Но постарайся, чтобы мой посланец добрался в этот Ханд. Очень постарайся — ведь твоя супруга остается здесь! Вернешься с письмом от моего человека, станешь пэром империи. А сейчас… — Он потянулся к перчаткам.

— Когда стану, тогда и отдам тебе молнии Айдена. — Одинцов сгреб со стола свои пергаменты, поклонился и шагнул к дверям, пнув по дороге обломки кресла.

* * *

Через сорок минут, промчавшись с четверкой телохранителей по Имперскому Пути, Аррах Эльс бар Ригон достиг ворот своего замка. Он въехал во двор, огражденный высокими стенами из серого камня, копыта рослого жеребца звонко зацокали по гранитным плитам, пробуждая гулкое эхо. Тут, в столичных окрестностях, Одинцов предпочитал ездить на лошади и в сопровождении стражей из айденитов. Шестиноги и два десятка всадников из Хайры, которых оставил ему брат Ильтар, слишком привлекали внимание горожан. Северным воинам приходилось, большей частью, сидеть в замке, пить вино да щупать молоденьких служанок. Иногда хайриты выезжали в степь или в одно из поместий бар Ригонов, где можно было поохотиться, и Одинцов присоединялся к ним — его вороному Баргузину тоже требовалось поразмяться и погонять на равнине антилоп и быстроногих койотов-шерров. Часто его сопровождала Лидор, занимавшая второе седло на необъятной спине скакуна. В отличие от Чоса, она совсем не боялась шестиногих чудищ с севера, Одинцов подозревал, что его супруга вообще не боится ничего и лишь разлука с возлюбленным Эльсом способна повергнуть ее в ужас.

Спешившись, он поднялся по ступеням высокого крыльца и перешагнул порог. У двери, согнувшись в поклоне, хозяина ждал серестор Клам, дворецкий и замковый управитель, встречать господина было его обязанностью — или почетной привилегией.

Сбросив плащ ему на руки, Одинцов оглядел просторный холл. Во всех четырех каминах уже пылал огонь, — месяц Пробуждения, последний в году, самое начало весны, даже тут, на южном побережье Ксидумена, не баловал теплом. У каминов стояли кресла: самые покойные и удобные — около очага, рядом с которым начиналась лестница, ведущая на второй этаж. Там, на маленьком столике, ждал его ужин — холодное мясо, печенье, фрукты и вино. Отблески пламени играли на гладком дереве стенных панелей, с потолка свешивались две люстры на сотню свечей, пол и мраморные ступени покрывали ковры, прекрасные изделия из Джейда и Ксама.

Покой, уют и простор, недоступный на Земле бывшему полковнику… Одинцов усмехнулся, вспомнив свою тесную новосибирскую квартиру, и глубоко втянул воздух, в котором уже плавал благовонный запах горящих свечей. Ни радио, ни телевизора, ни электричества, ни газет… В этом старинном дворце, богатом и ухоженном, имелись мраморные ванны, но воду грели на дровяных печах, тут готовили отменные блюда и напитки, но шоколада и мороженого не было и в помине, тут спали на ароматном белье, в кроватях под шелковыми балдахинами, но во всем Айдене не сыскался бы пружинный матрас. И разумеется, тут слыхом не слыхивали о лифтах, газовых плитах, компьютерах, телефонах и тысяче тысяч других вещей! И что с того? Зато он был дома!

Клам кашлянул, нарушив размышления хозяина.

— Почтенный целитель Арток ожидает тебя в библиотеке, — с поклоном произнес он.

— А где госпожа? — спросил Одинцов, расстегивая пояс и направляясь к лестнице. Но серестор не успел ответить — Лидор уже мчалась вниз по ступенькам. Развевались золотые локоны, сверкали глаза, в манящей полуулыбке трепетали губы, обнаженные руки и шея казались выточенными из розового мрамора. Она прыгнула прямо в объятия Одинцова, и старый серестор деликатно опустил глаза.

Как и прочие обитатели замка, коих насчитывалось не меньше трех сотен, он воспринял без особого удивления все перемены, случившиеся с молодым хозяином. Аррах бар Ригон, сын старого Асруда, отправился в поход по велению императора, затем возвратился домой и в одну прекрасную ночь исчез. Обратно он прибыл через несколько месяцев, став на удивление темноволосым и смуглым, но черты лица, благородная осанка и грозный взгляд были прежними. Прибыл, вознес молитвы в храме Ирассы, богини удачи, и, не откладывая, женился на молодой госпоже. Клам это очень одобрял.

— Пришел! — выдохнула Лидор.

— Да, моя красавица.

— Я… я волновалась…

— Зря. Старый паук заглотил наживку. — Усмехнувшись, Одинцов покосился на валявшиеся в кресле перчатки.

— И все же…

Коснувшись подбородка, он приподнял ее лицо, всмотрелся в ясные глаза:

— Не стоило беспокоиться, девочка. Случившееся с моим отцом не повторится с нами. Да будет милостив к нему Айден в своих чертогах!

Лидор вздохнула, разгладила алый шелк туники на его груди.

— Будешь ужинать?

— Нет. Не сейчас. Мне надо потолковать с целителем Артоком, он уже ждет в библиотеке. Убери это, — Одинцов кивнул на кресло, где валялись пояс с перчатками, меч и кошель. — Ужин пусть подадут на закате. Накормишь нас сама… мне будет приятно.

Кивнув, Лидор выскользнула из его объятий. Одинцов проводил ее взглядом, потом повернулся и, махнув Кламу рукой — мол, останься с хозяйкой, — зашагал вверх по лестнице.

Он был доволен — план, разработанный вместе с бар Занкором, начал приносить плоды. Пока что Одинцов не собирался свергать пресветлого владыку и был готов ограничиться титулом пэра и Стража Запада. Это давало власть над войском, кроме того, он мог войти в Совет и, после небольшой чистки благородного собрания, захватить в нем лидирующие позиции. Пожалуй, ради этой цели кое-кому придется расстаться с головой, и не только щедрейшему бар Савалту — семейство бар Нуратов тоже не вызывал у Одинцова особых симпатий.

Он шагнул в библиотеку, плотно притворив за собой дверь, обтянутую ковровой тканью. Убранство этой просторной комнаты не изменилось со времен Асруда: три стены были заставлены массивными резными шкафами, над которыми шли полки, у четвертой, между стрельчатыми окнами, раскинулся диван, посередине сверкал большой полированный стол. Слева, в глубокой нише, можно было заметить еще одну дверь, которая вела в личный кабинет и опочивальню, там же находилась маленькая гардеробная, где Одинцов держал оружие.

Арток бар Занкор сидел у стола, наполовину занятого картой — не прежней, вычерченной Одинцовым пять месяцев назад, а настоящей, копией ратонской, на которой три материка Айдена, три его океана и две островные гряды в западном полушарии представали в истинных пропорциях. Впервые увидев подробный чертеж своего мира, старый Арток был очарован, с тех пор он провел над ним немало дней, словно прилежный ученик, постигающий азы географии. Его огорчала лишь невозможность поделиться своим восторгом с коллегами — Одинцов взял с целителя клятву, что ни один из Ведающих Истину не приблизится к карте на пушечный выстрел.

— Ну что, Рахи? — Бар Занкор приподнялся ему навстречу. Вероятно, он переживал не меньше Лидор, визит к Савалту был рискованной затеей. Однако сухое лицо целителя сохраняло бесстрастное выражение, и лишь в темных глазах мерцали искорки тревоги. Как многие из Ведающих Истину, бар Занкор был обязан поставлять сведения в департамент Охраны Спокойствия, но это не означало, что он питает любовь к его главе.

— Сработало! — Одинцов подошел к старику и, коснувшись его плеча, заставил опуститься в кресло. — Все получилось так, как мы предполагали: сначала он мне не поверил, но молнии Айдена были убедительны. Он согласен. Даже изволил рассмеяться, узнав, что Лидор теперь моя супруга.

— Не вижу в этом ничего смешного, — сказал бар Занкор. — Пэр империи должен быть женат, ибо он государственный муж, а не юный повеса. Я был твоим восприемником, Рахи, и я счастлив, что ты остепенился. — Он задумчиво побарабанил пальцами по разостланной на столе карте и произнес: — Странная история! Я имею в виду все, что случилось с тобой… Теперь я понимаю, что ты не Рахи, не тот Аррах, сын Асруда, что отправился в страну хайритов, и дело тут не в обличье, ты просто другой, совсем другой… Ты умнее его на целую жизнь, и пусть Шебрет прижжет мне задницу, если это не так!

Одинцов промолчал, лишь на его губах мелькнула и исчезла загадочная усмешка.

— Кто же ты, Аррах? — Бар Занкор заглянул ему в лицо. — Демон, вселившийся в тело молодого Ригона? Или могущественный маг из южных краев, из царства пресветлого Айдена, принявший облик Рахи?

— Я — Аррах, сын Асруда, Хранителя Запада. Пусть будет так, достопочтенный. Ты согласен?

— Согласен. — Целитель кивнул, огладив бритый череп. — Твой отец тоже был со странностями… Таинственный человек! Но я не собираюсь уподобляться шерру, вынюхивающему там и тут. Для меня ты Аррах Эльс бар Ригон, наследник славного рода и будущий пэр империи.

Поднявшись, бар Занкор подошел к окну и некоторое время обозревал сад, тихо дремавший между высоких каменных стен. Затем он повернулся к Одинцову. Черная тога, спускавшаяся почти до щикотолок, традиционное одеяние целителей, делала его выше и стройнее, серебряная цепь лежала на груди правильным полукругом.

— Значит, Савалт прочитал вашу брачную запись и развеселился, — медленно произнес старик. — А что было до этого, сын мой?

— До этого пугал и допрашивал, допрашивал и пугал. Огнем, каленым железом и тем, что расправится с Лидор… Так было, пока я не надел перчатки. Молнии Айдена его потрясли!

— Еще бы!

Целитель невольно вздрогнул, и Одинцову вспомнился тот ужас, с которым бар Занкор глядел на огненные лучи, испущенные загадочным предметом. Ужас его отличался от реакции щедрейшего, — тот, хотя и был испуган, наверняка представлял себе груды вражеских тел, располосованных молниями, и это зрелище веселило душу Савалта. Старому Артоку, вероятно, тоже виделись горы трупов ксамитских солдат, но счастья он при этом не испытывал.

— Итак, мы договорились, — произнес Одинцов. — Я доставлю в Ханд его лазутчиков. Из Ханда они доберутся в Калитан без меня, а я вернусь в Тагру. Стану пэром и передам щедрейшему магические перчатки.

Бар Занкор моргнул.

— Разумно ли это, сын мой? Такая страшная сила… такой могучий талисман…

— Не беспокойся. Бар Савалт уверен, что не всякий человек, попавший в царство Айдена, обретает мощь и силу, но лишь отмеченный истинным благородством — как, например, наш пресветлый владыка или сам щедрейший казначей. Овладев талисманом, бар Савалт скоро выяснит, что благородства у него маловато.

— Что ты имеешь в виду, Рахи?

— Магия быстро иссякнет. — Одинцов отбросил со лба прядь волос и усмехнулся. — Может быть, щедрейшему удастся поджечь свой стол, но не более того.

— Хм-м… будем надеяться… — Целитель покачал головой. — Эта… эта вещь… внушает мне ужас. Карта, которую ты привез, гораздо полезнее и безопаснее. — Он любовно покосился на портулан, лежавший на столе.

— Не могу с тобой согласиться, почтенный. Карта гораздо опасней! Молнии Айдена пропадут, когда исчезнет магическая сила перчаток, а карта… Владея этим чертежом, можно рассчитать время похода в любую страну, проложить маршрут, прикинуть число солдат… Для любого, кто стремится к завоеваниям, эта карта настоящее сокровище! Если бы Савалт видел ее, он, возможно, догадался бы, что я его дурачу с экспедицией в Калитан.

— А это действительно так?

— Конечно! Я сказал щедрейшему, что калитанцы — опытные мореходы, и это правда. Еще сказал, что они плавают на Юг, и это ложь, ибо здесь, в районе экватора — видишь зеленую полосу?.. — тянутся водоросли, и они неодолимы. Видел бы ты их, отец мой! Там не пройдет ни лодка, ни корабль, ни плот! А дальше находится течение столь мощное и быстрое, что пересечь его способны лишь морские змеи!

— Откуда ты знаешь все это? — Арток метнул на него испытующий взгляд.

— Ну… Мне рассказали об этом люди или, возможно, боги — те, кто подарил карту и магические перчатки. Однако, отец мой, напомню еще раз — я не в праве говорить о подобных вещах.

— Ладно. Смертным не понять путей богов! — Бар Занкор вернулся к столу и, склонившись над картой, стал разглядывать остров, лежавший далеко на востоке, в тысячах километров от Тагры. Потом сказал: — Но рано или поздно наш обман откроется… когда лазутчики щедрейшего вернутся с Калитана.

— Они не вернутся, почтеннейший. Или им перережут глотки по дороге, или они останутся на Калитане. Этот остров в теплых морях богат и прекрасен, а люди там гостеприимны. Бар Савалт даст лазутчикам много золота… К чему им возвращаться? Дорога опасна и тяжела, а жизнь на Калитане много приятней, чем в Айдене.

Бар Занкор покивал головой:

— Возможно, так и случится. Но будь осторожен, Рахи! Ты поплывешь с людьми Савалта в Ханд, и какие тайные приказы даст им щедрейший, ты не знаешь. А он человек коварный! Вдруг лазутчики тебя убьют! Или вас захватят ксамиты, или случится шторм, или…

— Это меня не тревожит. Я справлюсь, — сказал Одинцов. — Для грусти есть другие поводы.

— О чем ты, Рахи?

— О том, что через двадцать дней я снова расстанусь с Лидор. А пока этого не случилось, отец мой, пойдем к ней и сядем за стол. Время вечерней трапезы.

* * *

В его объятиях лежала женщина. Прижавшись щекой к плечу Одинцова, дышала прерывисто и жарко, словно недавний любовный экстаз вновь посетил ее в сонном забытьи, подарив наслаждение, к которому нельзя было привыкнуть. Для нее, совсем еще юной, страсть таила новизну, каждый поцелуй и каждое объятие казались божественным даром, каждое нежное слово — откровением.

Пряди золотых волос ласкали грудь Одинцова. Эти локоны были невесомыми и мягкими, как шелк, он не чувствовал их прикосновения, не замечал руки, обнимавшей его шею. Он спал, и его лицо, озаренное пламенем свеч, догоравших в серебряных шандалах, выглядело таким же молодым, как у его подруги. Темные завитки спускались на лоб, на гладкой коже — ни морщинки, твердо очерченные губы хранили свежесть юности, в уголках рта прятался некий намек на улыбку — то беспричинное и щедрое веселье, что приходит иногда к сильным и уверенным в себе мужчинам в поре возмужания. Ибо Георгию Одинцову, мирно почивавшему в своей кровати, в своем наследственном замке близ имперской столицы Айд-эн-Тагры, было двадцать шесть лет.

Прямоугольник массивных каменных стен и зоркая стража берегли его покой. С угловых башен часовые, вооруженные мечами и арбалетами, могли видеть лежавший на севере Имперский Путь, ровную, как стрела, дорогу, уходившую направо, к каналу и к городу, к его улицам, площадям и дворцам, и налево, к полосе леса, темневшей на горизонте. За этой магистралью, которой дозволялось пользоваться лишь могущественным и знатным, вдавался в сушу прямоугольник гавани, заполненный кораблями и огромными плотами — их весла были подняты, паруса свернуты, будто крылья птиц, добравшихся к своему гнезду и прилегших вздремнуть до рассвета. Над ними возносилась башня маяка, и огонь, горевший на ее вершине, походил на глаз великана, надзиравшего за стаей уснувших птиц.

На юге, за фруктовой рощей, тянулся Большой Торговый Тракт, сейчас безлюдный и пустой, как и дорога знатных. Но на складах гавани уже копились сукна и стеклянные изделия из Стамо, оружие, доспехи и бронзовая посуда из Джейда, вино, парча, бархат, ковры и драгоценные камни из эдората Ксам и Стран Перешейка. Утром Торговый Тракт затопят фургоны и телеги, и грохот их будет доноситься до самых уединенных покоев замка бар Ригонов.

Но сейчас все было тихо. Древний замок, и лежавшая на западе столица, и весь имперский домен Айдена мирно дремали под светом двух лун, большого серебристого Баста и маленького быстрого Крома, похожего на золотой апельсин. Спали повара и конюхи, ключники и музыканты, служанки и садовники, дремали кони, мулы и шестиногие тархи, цветы в саду закрыли свои чашечки, вода бассейна застыла, словно зеркало из темного стекла.

Спал и Георгий Одинцов, и на его лице блуждала слабая улыбка. Потом его губы дрогнули, черты стали строже и словно бы старше, он глубоко вздохнул и что-то прошептал.

В дорогу! Скоро в дорогу…

Глава 16

Плавание

Огромный плот покачивался на морских волнах, ветер срывал с волн соленые брызги, бросая их в лицо Одинцову. Утра были прохладными, но в полдень солнце палило во всю, и когда оранжевый ослепительный шар поднимался в зенит, он сбрасывал плащ, оставаясь в легкой тунике, перепоясанной ремнем с медными бляхами. К поясу были подвешены меч и кинжал, с которыми он не расставался ни днем, ни ночью; в каюте, под деревянным топчаном, хранились чель, хайритский арбалет и два колчана, набитых стальными стрелами.

Плот неторопливо полз к проливу, за которым лежал эстуарий внутреннего Ксидумена. Море было спокойным, шел весенний месяц, когда в империи, и в эдорате Ксам, и в княжествах Перешейка, и в далеком Кинтане люди начинали взрыхлять почву сохой, забрасывая в нагретую солнцем землю семена, когда окапывали фруктовые деревья, выгоняли на луга, покрытые первой травкой, скот, палили старую стерню, удобряли виноградники. Хорошее время! Ксидумен, Длинное море, что протянулось на тысячи километров от Западного до Северо-Кинтанского океана, лежал перед плотами-стагартами и крутобокими парусниками ровной дорогой, блистающей по вечерам изумрудом, а по утрам — сапфиром. И Алтор, ветер странствий, один из Семи Священных Ветров Хайры, нес корабли на все стороны света.

Георгий Одинцов, Аррах Эльс бар Ригон, плыл на восток по воле императора и казначея бар Савалта. Плыл вместе с двумя сотнями мореходов и солдат Береговой Охраны, с вороным Баргузином и десятком лошадей, с грузом серебра и золота, что пригодится экспедиции в далеком Ханде.

Одинцов со своим экспедиционным отрядом занимал три каюты в нижнем ярусе кормовой надстройки. Впрочем, вряд ли он мог считать отряд своим, ему принадлежал лишь Кайти, парнишка лет семнадцати, взятый в услужение из замковых челядинцев. Волосы у него походили на медную проволоку, носа и щек под веснушками не было видно вовсе, но слугой он оказался расторопным. Три остальных члена экспедиции, лазутчик бар Кейн и его помощники, Поун и Хор, не столько подчинялись Одинцову, сколько присматривали за ним. Бар Кейн, дворянин из мелкопоместных, был полицейским чиновником, мужчиной крепким и опытным, из тех, кого на мякине не проведешь, Поун и Хор являлись, по земным понятиям, боевиками. Кряжистые парни с мощной мускулатурой, рубаки и стрелки, кроме того, оба отлично метали кинжалы, в чем Одинцов убедился, понаблюдав за их тренировками на палубе. Видно, бар Савалт не хотел рисковать и отправил с ним лучших своих людей. По прибытии в Ханд бар Кейну полагалось написать записку щедрейшему. Передав ее в руки казначея, Одинцов получал свободу, свои поместья и титул пэра.

В начале плавания не обошлось без эксцессов — Поун и Хор решили, что юный Кайти должен им прислуживать. Для парня было нетрудно сбегать за едой к очагам в центре плота и вымыть посуду, но его старания не нарваться на скандал успеха не имели. Вскоре рожицу Кайти украсили синяки, а взгляд стал затравленным, как у приблудного котенка. Увидев это, Одинцов не замедлил навести порядок.

Для намечаемой экзекуции он выбрал обеденный час. Они с бар Кейном ели вместе, за столиком, который Кайти расставлял прямо на палубе, у кают. Благородные господа, посланные в дальние земли по государственному делу, общались без лишнего дружелюбия, но и без враждебности, глядя друг на друга словно пара недоверчивых псов. С точки зрения бар Кейна, его спутник хоть и являлся родовитым нобилем, но был сыном преступника, коему повезло избегнуть темницы, плетей и каленых клещей, и за таким подозрительным типом полагалось присматривать. Что до Одинцова, то его совместные трапезы и беседы с бар Кейном развлекали, помогая справиться с тоской. Он снова покинул Лидор, но юная супруга снилась ему каждой ночью.

— Вчера мы миновали побережье Стамо, — заметил бар Кейн, откладывая обглоданную ножку цыпленка. — Приходилось ли тебе, достойный, бывать в этих краях?

Он произнес это с некоторым высокомерием, так как по делам службы объездил всю империю и считал себя опытным путешественником.

— Приходилось, — ответствовал Одинцов. — Чтобы добраться в Ксам и Ханд, надо проехать через Стамо. Но был я тут недолго, день или два.

— Прекрасный город, — снисходительно произнес бар Кейн. — Советую в нем задержаться на обратном пути. В Стамо отличные вина.

Он покосился на кувшин, где уже виднелось дно. Напиток из розового винограда, произраставшего под Тагрой, был взят Одинцовым в изрядном количестве. Они его пили как воду, вино было ароматным, чуть кисловатым и не очень крепким.

— Кстати, о вине. — Одинцов повернулся к Кайти, стоявшему за его походным стулом. — Ну-ка, парень, тащи еще кувшин!

Кайти как ветром сдуло.

— Сегодня к вечеру войдем в пролив у оконечности Дорда… слышал о таком? — сказал бар Кейн. Одинцов покачал головой, хотя география этих мест была ему известна лучше, чем собеседнику. Дорд являлся огромным полуостровом Хайры, северного континента, и лежал слева по курсу, а справа вдоль побережья шли горы, естественная граница империи с эдоратом Ксам. Между этими горами и полуостровом тянулся пролив, соединявший западную и восточную части Ксидумена, — восточный эстуарий, похожий на неровный круг, обычно называли внутренним Ксидуменом. Чтобы добраться до Ханда, плоту предстояло пересечь его из конца в конец.

— Когда мы пройдем пролив, наступит беспокойное время, — заметил бар Кейн, придвигая к себе засахаренные фрукты.

— Неужели?

— Конечно! Разве ты не понимаешь? — Кейн пренебрежительно хмыкнул. — День или два придется плыть вдоль берега ксамитов, проклятье Шебрет на их головы! Сейчас весна, но их галеры уже рыщут в море!

Одинцов кивнул, разглядывая громаду парусов, заслонявших горизонт. Их посудина несла пять мачт, но двигалась не слишком быстро, — такие плоты предназначались для перевозки грузов и не могли соперничать в скорости с настоящими кораблями.

— Ничего, отобьемся, — заметил он. — У нас на борту ала Береговой Охраны и двадцать катапульт. Хватит, чтобы разделаться с любой галерой.

— А если их будет две или три? — Бар Кейн наморщил лоб. — Ты ведь знаешь, что мы везем! — Он покосился на дверь своей каюты, где хранились сундуки с монетами, затем пробормотал: — Где же этот бездельник, твой слуга? В горле пересохло…

Но Кайти, с кувшином в руках, уже спешил к ним, ловко балансируя на покачивающейся палубе. Повинуясь кивку хозяина, он наполнил вначале кубок Кейна, затем склонился над чашей своего господина. В этот момент Одинцов взглянул в лицо Кайти, ловко разыграв удивление.

— Эй, парень! Кто тебя так разукрасил? — Прищурившись, он оценил размеры синяка. — Здоровым же кулаком тебя приложили! Кто-нибудь из Береговой Охраны? Они такие забияки!

— Да, — выдавил Кайти, пытаясь отвести взгляд в сторону.

— Ну и как ты ответил? Надеюсь, у драчуна осталась на память пара таких же фингалов?

Кайти покраснел — по молодости лет он еще не научился складно врать.

— Нет, мой господин… я… я не ответил. Парень попался уж больно здоровый…

Еще бы, подумал Одинцов, что Поун, что Хор могли бы переломить его слугу пополам. Продолжая спектакль, он гневно нахмурил брови:

— Не ответил? Как не ответил? Ты посмел нанести урон фамильной чести бар Ригонов? — Одинцов потянулся к мечу, прислоненному рядом к переборке. — Теперь по всем алам и ордам Береговой Охраны пойдет слух, что слуги Ригонов — трусливые псы и их хозяин ничем не лучше! Ну-ка, пойдем, покажешь мне этого драчуна!

Он поднялся, прицепил к поясу меч и в три глотка опорожнил свою чашу.

— Ээ… достойнейший… — Бар Кейн тоже встал. — Что ты собираешься делать?

— Сначала сверну забияке шею, а потом выпорю слугу, чтобы знал, как отвечать обидчикам!

— А если парня ударил не ратник Береговой Охраны? Может, твой слуга врет… — Кейн выглядел смущенным, ему-то было хорошо известно, кто приложился кулаком к физиономии Кайти.

— Кто-то же его ударил! — До половины обнажив клинок, Одинцов со свистом вогнал его обратно в ножны. — По мне, хоть сам капитан-сардар! Я и ему сверну шею!

— Послушай, не надо затевать ссор и драк. Мы с тобой сидели тихо-мирно за вином, беседовали… Стоит ли благородному нобилю связываться с простолюдином? Давай лучше выпьем и забудем про твоего слугу. Слугам тумаки только на пользу.

Он потянул Одинцова за рукав туники, но тот резко заявил:

— Моим слугам я раздаю затрещины сам! Ну, веди! — Это уже относилось к Кайти.

Парень потупился.

— Мой господин, то был не ратник Береговой Охраны…

— Как? Ты осмелился мне солгать? — Одинцов угрожающе занес кулак, и слуга в ужасе съежился, пролепетав:

— Прости, хозяин…

Кулак не опустился.

— Кто? Говори, кто, недоумок! Или, клянусь клыками Шебрет, я швырну тебя за борт!

Это было неприятное наказание — как всегда, рядом с плотом суетились саху, двухметровые ксидуменские акулы. Кайти вздрогнул и прошептал:

— Хор… это Хор, мой господин…

Бар Кейн многозначительно хмыкнул.

— Вот что, достойный Аррах, давай замнем это дело. Я приношу извинения за своего помощника… И подумай, стоит ли тебе тягаться с Хором? Ему так просто шею не свернешь.

— Извинения не принимаются, — ответил Одинцов. — Я полагаю, бар Кейн, что каждый в империи должен знать свое место. И если Хор ударил слугу благородного человека, он понесет наказание.

— Ну, смотри. — Кейн пожал плечами. — Можешь его звать, но я тебя предупредил.

— Принято к сведению, — Одинцов отвернулся от него и рявкнул: — Хор! Эй, Хор!

Через пару минут дверца в крайней каюте приоткрылась, и Хор высунул наружу заспанную физиономию.

— Чего?

— Сюда! И приятеля своего прихвати! Бар Кейн зовет!

Будучи людьми военными, Хор и Поун собирались недолго, миг, и они уже стояли перед начальством в полном снаряжении, с клинками у пояса и перевязями с метательными ножами поперек груди. Одинцова оба старательно не замечали, поглядывая на бар Кейна с невысказанным вопросом.

— Ты, вонючий шерр, — палёц Одинцова уткнулся Хору в живот, — думаешь, что мой слуга принадлежит тебе? Что ты можешь хлестать его по роже? Ну, отвечай!

Хор пожал плечами и вызывающе огладил ладонью рукоять меча.

— Большое дело, господин! Может, я разок и съездил парню в ухо, чтобы бегал побыстрей!

— Этот парень должен бегать лишь тогда, когда я прикажу, — наставительно произнес Одинцов и отодвинулся в сторонку. — Эй, Кайти! Съезди-ка ему по скуле, да покрепче!

Кайти бросил взгляд на хозяина и, повинуясь его кивку, ударил. Драться он не умел, ибо вырос в месте тихом и мирном, при замковой кухне, где разве что главный повар мог слегка потаскать за волосы. Кулак его скользнул по гранитной скуле Хора, парень тут же скривился и начал дуть на костяшки.

Хор захохотал.

— Славно! Сразу почесаться захотелось!

Он и почесался — только в заднице.

— Я тоже хочу, — заявил Поун приятелю. — Не тебе ж одному все ласки!

Одинцов покосился на бар Кейна, который глядел на него с издевательской усмешкой. Затем, огорченно покачав головой, сказал:

— Да, Кайти, придется тебя поучить… Смотри, как надо!

В следующий миг Хор лежал на палубе, держась за щеку, вид у него был ошеломленный. Он попытался встать, но новый сильный удар опять сбил его на гладкие доски. Одинцов задумчиво поглядел на свою жертву.

— Вот так это надо делать, Кайти. И тебе тоже предстоит отведать моего кулака, если снова соврешь! Ну, — он кивнул слуге на Хора, — желаешь сам попробовать?

Хор, покачиваясь, поднялся.

— Не был бы ты благородным господином… — с нескрываемой злобой процедил он.

— А ты забудь, что я благородный господин, — посоветовал ему Одинцов. — Тебе и Поуну положено охранять бар Кейна на опасном пути в Калитан… Предположим, я хочу удостовериться, как это у вас выйдет.

Хор поглядел на начальника, и тот снова усмехнулся.

— Давай! Докажи благородному Арраху, что я под надежной защитой!

— Пожалеешь, мой господин. — Хор уже не качался, а твердо стоял на палубных досках, и пальцы его сжимали рукоять меча. — Я слышал, что ты из гвардии… Но в нашем ведомстве все же фехтуют получше!

— Много болтаешь, — заметил Одинцов. Его левая рука метнулась вперед, и Хор, получив сокрушительный удар в челюсть, опять растянулся на палубе. Он замер, боясь пошевелиться, ибо меч Одинцова уже щекотал его горло, а нога, обутая в кожаный сапог, давила на грудь.

— Много болтаешь, — повторил Аррах бар Ригон, — но медленно шевелишься. — Он отвел острие клинка от горла Хота и повернулся к бар Кейну. — Вот так, милейший, это делают у нас в гвардии.

Бар Кейн нехотя выдавил улыбку, но теперь она больше походила на злобный оскал.

* * *

Плот, пугливо прижимаясь к северному берегу, миновал пролив. Здесь, между оконечностью Дорда и Ксайденом, он был неширок — километров пятьдесят, не больше. На карте полуостров Дорд вытягивался к югу, словно целил в противоположный берег, где лежала Катампа, крупнейший порт и самый большой ксамитский город. За этой узостью открывался обширный эстуарий Длинного моря, уходивший к востоку, к торговым городам Ханд, Ири и Ганла. Этот бассейн имел овальную форму, и его дальнее побережье было для айденитов столь же загадочным, как Камчатка для европейцев в Средние века. Край мира, предел обитаемых земель!

Одинцов знал об этих местах из учебной ленты южан. Вместе с языком Ратона и инструкцией по управлению фраером он усвоил и другую информацию, дополнявшую рассказы Найлы о Калитане и княжестве Хаттар, торговавшим с Хандом. Вероятно, он являлся самым знающим географом в северном полушарии планеты.

Сейчас, дожидаясь завтрака, он отдыхал после утренней разминки на палубе и старался не замечать Поуна и Хора. Эта парочка смотрела на него волчьими глазами. Они прекратили помыкать Кайти, но парень был по-прежнему невесел, видимо, жизнь в тесной каюте с двумя здоровенными мерзавцами не доставляла ему удовольствия.

— Готово, хозяин. — Кайти, сервировавший стол, разложил походные сиденья и поклонился.

— Ну, зови бар Кейна. — Одинцов уселся и показал глазами на дверь лазутчика щедрейшего. Потом он оглядел стол и решил, что купит Кайти кабачок в Тагре. Достойная награда за все труды и муки! Кайти был отличным поваром — из вымоченной в воде солонины он приготовил жаркое с овощным гарниром и соорудил рулет из сухарей и сушеных фруктов. Вероятно, в это кулинарное изделие пошли шесть свежих яиц, которые ежедневно выдавались знатным путникам по приказу капитана-сардара.

Бар Кейн появился из своей каюты, холодно поприветствовал Одинцова и сел напротив. Его пристальный взгляд скользнул по яствам, задержался на лице сотрапезника и замер на полированном лезвии челя. Чель, вместе с мечом, был прислонен к переборке у сиденья Одинцова.

— Удивительно, что ты владеешь этим варварским оружием, — заметил бар Кейн, прожевав первый кусок. Он одобрительно кивнул и положил на тарелку еще жаркого.

— Ты ведь, должно быть, знаешь, что я наполовину хайрит, — сказал Одинцов. — А хайриты — великие воины!

Лазутчик хмыкнул, но ничего не возразил. Некоторое время они сосредоточенно жевали, потом бар Кейн осторожно поинтересовался:

— Где же ты освоил такое редкостное искусство? Ведь не в императорской гвардии?

— В последнем южном походе.

— И это… это странное копье…

— …я выиграл в кости у одного хайрита. Только это не копье, почтенный, им обычно рубят, а не колют.

Бар Кейн покачал головой:

— Не представляю, как этой штукой можно рубить… Такая длинная рукоять! Она же мешает!

— Не мешает, если знаешь, где взяться и как махнуть, — возразил Одинцов. Ему не хотелось говорить о воинских секретах хайритов, — чель был страшным оружием, более эффективным, чем меч или копье, и он желал, чтобы это как можно дольше оставалось тайной для Кейна и его подручных. А потому на своих тренировках работал в полсилы.

— Но как же… — начал бар Кейн, потянувшись к рулету, и тут громкий крик с мачты прервал его. Вопил матрос, сидевший на самой верхушке в «вороньем гнезде», и голос у него был встревоженный. Одинцов приподнялся, но ничего не разглядел, — с юга и востока простиралось море, на севере тянулся скалистый берег Дорда, а западное направление было закрыто кормовой надстройкой, у которой они сидели.

— Что там?.. — встревожился Кейн.

— Что бы ни случилось, это не помешает нам закончить завтрак, — невозмутимо произнес Одинцов. Он налил себе розового вина и принялся за рулет.

— Дивлюсь я тебе, бар Ригон! — Лазутчик отодвинул тарелку. — Это же наверняка ксамиты! Их галера! Или две, или три!

Его сотрапезник отхлебнул вина:

— А какая, собственно, разница?

— Как какая! Одна галера — отобьемся, две — почти смерть, а три — верная смерть!

Одинцов повернулся к бледному Кайти:

— Ну-ка, парень, сбегай наверх и взгляни, сколько за нами галер. И есть ли они вообще!

Слуга исчез. Через три минуты он вернулся и доложил, что за стагартом идут два корабля, какие — не разобрать, ибо до них еще далеко, но капитан-сардар велел на всякий случай готовить катапульты. Впрочем, это Одинцов видел и сам: моряки уже суетились у метательных орудий, а воины Береговой Охраны с грохотом и лязгом натягивали панцири и разбирали оружие. У них были небольшие мечи и щиты, приспособленные для абордажного боя, и по три дротика на брата, кроме того, в каждой окте имелась пара арбалетчиков.

— Ешь и пей, — сказал Одинцов бар Кейну. — Раньше полудня они нас не догонят. — Он подлил себе розового, наблюдая за суетой на палубе. На море царило затишье, и, хотя плот полз на восток со скоростью всего в четыре узла, ксамитским галерам — если то были галеры! — требовалось не меньше трех часов, чтобы их настигнуть.

Большую часть этого времени Одинцов провел в беседе с откровенно нервничавшим бар Кейном, который то и дело прикладывался к вину. Наконец он забрал у лазутчика кувшин, заметив, что благородному нобилю будет трудно орудовать мечом, и велел натягивать панцирь. Поун и Хор были уже готовы: оба — в кольчугах до колен, в глухих шлемах, с топорами и длинными мечами, вдобавок у каждого на перевязи — десяток метательных ножей с тяжелыми лезвиями и короткими рукоятями. Одинцов тоже натянул добрую хайритскую кольчугу, прицепил меч и взял чель. Свой арбалет он вручил Кайти. Затем повернулся и зашагал к трапу, ведущему наверх кормовой надстройки. Три воина в доспехах, лязгая металлом, двинулись за ним, Кайти, сгибаясь под тяжестью хайритского арбалета и колчана со стрелами, тащился сзади.

Поднявшись по лестнице, он оглядел крышу надстройки и остался доволен. Есть где развернуться! Все-таки плот не корабль: плывет медленнее, зато места гораздо больше. Одинцов перевел взгляд на море. До чужих кораблей оставалась половина километра, и уже было ясно, что их преследуют ксамитские галеры. Они шли под парусом и веслами, а их палубы, от одного борта до другого, полнились вооруженными людьми. Легкая пехота, определил Одинцов опытным взглядом, по полторы сотни на каждом корабле.

Капитан-сардар, окруженный помощниками, раздавал приказы, кому куда идти и что защищать. Ксамиты, конечно, полезут на абордаж, и тут приходилось беспокоиться не о людях и дорогом грузе, а о мачтах. Плот не потопишь, но если срубить мачты и уничтожить паруса, он превратится в игрушку волн и ветров. А посему капитан назначил к каждой мачте по офицеру с тремя солдатами и полудюжиной моряков. Для отражения атаки оставалось еще пятьдесят ратников Береговой Охраны и двадцать катапульт, у которых уже суетились матросы палубной команды.

— Мы готовы сражаться, высокородный, — произнес Одинцов, дождавшись, пока офицеры разбегутся по местам. — Укажи, где нам встать.

— О мой господин! — Капитан-сардар, окинув взглядом их отряд, довольно усмехнулся. — Ты, без сомнения, опытный воин и сам знаешь, где тебе встать и кого рубить. Если хочешь, держись со своими людьми поблизости от меня… Мне будет спокойней.

Одинцов кивнул.

— Хочешь совет? — произнес он, всматриваясь в ксамитские галеры. Они шли параллельными курсами и явно собирались взять стагарт в клещи.

— Да? — Капитан, довольно рослый для айденита мужчина средних лет, склонил голову к плечу.

— Вели перетащить сюда шесть или семь катапульт. Похоже, они зайдут с кормы.

— В самом деле. — Капитан, прищурившись, взглянул на галеры и, шагнув к трапу, выкрикнул приказ. Внизу засуетились моряки, поволокли громоздкие орудия, потащили тяжелые каменные ядра.

Одинцов с минуту наблюдал за ними, потом махнул рукой туда, где ратники уже поднимали большие плетеные щиты, предохранявшие от стрел.

— Мы встанем здесь! Кайти, мой арбалет! И подержи это! — Он сунул чель слуге.

— Да в них еще из катапульты не попадешь! — воскликнул бар Кейн. — Восемьсот локтей, клянусь молниями Шебрет!

— Из катапульты не попадешь, — согласился Одинцов и спустил тетиву. Вражеский солдат взмахнул руками и исчез.

— Хрр… — Кейн издал какой-то неясный звук, не то рычание, не то вопль торжества, и с изумлением уставился на Одинцова. Тот, напрягая мышцы, быстро оттянул затвор и вложил новую стрелу. Лязг рычага, звонкий щелчок тетивы, свист стального болта, ушедшего в цель… Гррум-ацц-ссс… гррум-ацц-ссс… гррум-ацц-ссс… Галеры приблизились уже на сотню метров, и на правой, где Одинцов сшиб пятерых воинов, поставили обтянутые кожей щиты. Он начал стрелять по левому судну, успев прикончить троих, пока и там не огородились щитами. За его спиной собралась небольшая толпа — моряки и ратники Береговой Охраны, которые громкими воплями приветствовали каждый выстрел.

— Стрелы у него заговоренные… — пробормотал Хор.

— Не иначе, — поддержал Поун. — Проклятое хайритское колдовство!

— Для гвардейца ты на редкость ловко орудуешь этой штукой, — выдавил бар Кейн, кивая на арбалет. — Тоже в южном походе научился?

Проигнорировав его вопрос, Одинцов спустил тетиву, и стальной болт, скользнув над краем щита, пробил висок неосторожного ксамита. В следующее мгновение враги ответили ливнем стрел. Пять или шесть матросов, возившихся у катапульт, упали, широкоплечий ратник с проклятьем обломил стрелу, пробившую предплечье. Заработала айденская артиллерия, послав в галеры семь увесистых снарядов. Этот залп оказался не особенно удачным, но все-таки одно из ядер сбило три весла, а другое опрокинуло тяжелый щит. Погоня была близка, и с галер доносился мерный рокот барабанов, задававших темп гребцам, потом паруса поползли вниз, и ход ксамитских кораблей замедлился.

В воздухе теперь непрерывным потоком мелькали стрелы и камни, и почти каждое ядро попадало в цель, дробя кости ксамитов, ломая щиты, фальшборт и весла. На галерах не было метательных машин, зато лучников хватало, и они принялись расстреливать прислугу катапульт. Через четверть часа капитану пришлось вызвать людей с нижней палубы, где моряки маялись без дела: противник явно собирался атаковать с кормы, не желая подставлять борт под ядра.

Одинцов послал еще три-четыре стрелы, потом, сунув Кайти арбалет, потянулся к челю. Вражеские корабли приближались, дело шло к рукопашной, и он не хотел расходовать свои драгоценные боеприпасы. У ксамитов погибло уже с полсотни человек, и на стагарте было три десятка трупов и раненых, но исход боя решал абордаж.

Еще немного, подумал он, и галеры нагонят тихоходный плот, и сотни смуглых дьяволов обрушатся на алу Береговой Охраны… Но, несмотря на численный перевес, он ставил на айденитов — их доспехи, тяжелые мечи и привычка биться в строю были большим преимуществом. На сей раз им противостояла легковооруженная пехота, без панцирей, с кривыми кинжалами и дротиками, и еще со времен южного похода Одинцов помнил, какую резню учинили айденские солдаты в рядах такого воинства.

Он посмотрел на тройную шеренгу рыжеволосых бойцов, уже приготовивших копья, и капитана-сардара, стоявшего вместе с алархом за строем ратников. Враг настигал, до галер оставалось тридцать метров, и барабаны на их гребных палубах грохотали как сумасшедшие.

— Эй, аларх! — крикнул Одинцов, махнув челем.

— Да, мой господин? — Аларх повернул голову, глаза из-под стального забрала смотрели твердо и уверенно.

— Удержишь левый фланг? Пока я разделаюсь с теми? — Он вытянул руку к галере, приближавшейся справа.

Аларх оглядел строй своих воинов.

— Удержу, господин. А ты, — он перевел глаза на Одинцова, — собираешься один перебить сотню воинов?

— Почему же один… Нас четверо! Ну, можешь дать в помощь еще две окты.

— Хорошо. — Аларх повернулся к капитану-сардару: — Пусть твои люди уйдут от катапульт, мой господин, и берутся за дротики и ножи. Сейчас начнется!

Поток стрел и камней прекратился. Одинцов видел, как на носу галеры — его галеры! — сгрудилась плотная масса воинов в полосатых туниках. Они раскачивали метательные ножи и копья, смуглые лица под кожаными легкими шлемами казались высеченными из темного дерева.

— Забери арбалет и иди вниз. — Он подтолкнул Кайти к трапу. — Засядешь в каюте и носа оттуда не показывай.

— Я… я лучше с тобой, хозяин! Я не трус!

— Кто говорит, что ты трус? Просто когда хозяин сражается, слуга должен стеречь хозяйское добро… Ну, иди! Сейчас…

Борт галеры надвинулся, раздался треск, глухой стук абордажных крючьев, и лавина смуглых воинов хлынула на палубу. Одинцов прыгнул вперед, успев заметить, как его слуга метнулся к трапу, а трое остальных шагнули за ним, обнажив мечи. Хор внезапно сделал резкий выпад, но этот жест проскочил мимо сознания Одинцова — три метательных ножа ударили его в грудь, не прорвав кольчуги, над головой свистнул дротик.

В следующий момент он был уже среди ксамитов, с челем в правой руке и длинным мечом в левой. «Руби!» — заревел он, подавая эту команду то ли самому себе, то ли Кейну, Поуну и Хору, и разом опустил клинки. Свистнула сталь, толпа смуглокожих бойцов раздалась, и Одинцов перемахнул на палубу галеры.

Его оружие с резким свистом рассекало тела. Он держал чель за самый конец рукояти, увеличив зону поражения до трех метров; меч в левой руке бил на два, протыкая тех, кому удалось ускользнуть от лезвия челя. Шлем и хайритская кольчуга с накладными пластинами на груди и спине были надежной защитой, — пожалуй, лишь копье фалангита смогло бы прорвать стальные кольца, но гибкие клинки легковооруженных лишь бессильно скользили по его доспеху. Одинцов прошел до мачты, оставляя за собой кровавый коридор, оглянулся и довольно кивнул: Поун и Хор работали мечами и топорами как два автомата, а бар Кейн был, по крайней мере, еще жив.

Следом за тремя его бойцами двигались две окты Береговой Охраны, завершая дело, — их короткие клинки ходили вверх-вниз, точно зубья гигантской сенокосилки. С передовым отрядом ксамитов было уже покончено, но на корме толпились еще десятков пять бойцов, — казалось, они набираются храбрости, боясь приблизиться к воину в непроницаемой для их оружия кольчуге.

Одинцов ткнул Поуна локтем в бок:

— Ты и Хор! Отложите-ка мечи! Рубите мачту, а я прикрою!

— Зачем?

Он яростно оскалился:

— Рубите, я говорю! Обрушим на них!

Поун кивнул — видимо, понял. Две боевые секиры с хрустом врезались в прочное дерево, полетели щепки, мачта дрогнула. На высокой корме галеры какой-то человек с серебряным обручем в волосах — не иначе как капитан — махнул кривым клинком, посылая солдат в атаку.

Но было поздно. Мачта покачнулась, Одинцов, бросив оружие, оттолкнул Поуна и Хора, навалился на гладкий толстый ствол, и дерево не выдержало, переломившись с грохотом пушечного выстрела. Затем мачта с двумя реями и свернутым парусом рухнула на корму, ломая кости людям. Ограждение по бортам судна разломилось, не выдержав удара, рулевые весла вместе с массивными упорами были снесены в воду, доски палубы разошлись и просели. Секунду-другую Одинцов смотрел на окровавленных ксамитов, барахтавшихся в обломках, потом поднял оружие и устремился обратно на плот.

— За мной! Туда! — Он вытянул меч к шеренге ратников Береговой Охраны, сдерживавших натиск воинов со второго корабля. Схватка шла с переменным успехом, айдениты уже метнули дротики и теперь отбивались мечами от увертливых смуглых бойцов. Доспехи и шлемы защищали их, и за каждого ратника ксамитам приходилось платить двумя жизнями. Но нападающих было втрое больше, а запас метательных ножей и копий у них казался неисчерпаемым. Айденские моряки, окружившие капитана-сардара, не могли помочь солдатам — их медленно, но верно теснили к лестнице, и вскоре вся эта толпа, непривычная к правильному бою, должна была посыпаться на нижнюю палубу как спелые орехи.

Одинцов, с Поуном и Хором по бокам, ударил с фланга. За этой троицей в кольчугах, непроницаемых для ксамитских сабель, напирали еще полтора десятка человек — бар Кейн, вошедший во вкус драки, и две окты, полные сил. Высвистывал похоронную песню чель, сверкали длинные клинки, без устали работали топоры, молодецки ухал Кейн, во всю мощь луженых глоток ревели ратники, лязг железа заглушал тяжкое надсадное дыхание сражавшихся.

Ксамиты, что блокировали моряков, были уничтожены первыми. Капитан стагарта знал свое ремесло: он рявкнул приказ, вытянул руку к разгромленной галере, матросы ринулись к ней и стали сбрасывать абордажные крючья. Вскоре полоса воды отделила полуразбитый корабль от плота и второго судна.

Ксамиты отступали. Их оставалось еще с полсотни, и боевой дух этих смуглых бойцов был еще крепок, но айденские ратники упорно теснили врага к краю палубы, а Одинцов со своим отрядом отрезал дорогу к трапу. Наконец воины в полосатых туниках начали перебираться на борт своего корабля, потом зазвенели, падая, крючья, и галера осталась за кормой. Стагарт, залитый кровью, заваленный трупами, неторопливо удалялся на восток.

— Мой господин! — Крепкая рука легла на плечо Одинцова, и он обернулся. Аларх, вытирая ладонью лоб, стоял перед ним, его лицо раскраснелось, из царапины на шее сочилась кровь. — Мой господин! Клянусь гневом Шебрет! Если бы не ты, нас уже скормили бы саху! — Он нерешительно коснулся лезвия челя. — Это… это хайритское оружие?

— Да. Не встречался с хайритами?

— Не встречался. — Аларх покачал головой. — И спаси меня Айден от этой встречи, если они сражаются так, как ты!

Одинцов усмехнулся, похлопал аларха по затянутой в панцирь спине и, сунув чель под мышку, шагнул к трапу.

— Кайти! — позвал он. — Кайти, бездельник! Все кончилось, вылезай! Прими оружие!

Его слуга не появлялся. «Заснул, что ли?» — раздраженно подумал он, свесившись над перилами и разглядывая сверху дверь своей каюты.

— Кайти! Ты где?

— Вон валяется, — произнес бар Кейн и, обогнув Одинцова, сопровождаемый Поуном и Хором, начал спускаться по лестнице. Внизу, у первой ступеньки, нелепо вывернув шею, лежал рыжеволосый слуга, и в спине у него торчала рукоять ножа.

Спрыгнув на палубу, Одинцов склонился над Кайти, приподнял веко, поднес ладонь к губам. Все было кончено, парень не дышал. Скорее всего, он умер за долю секунды — лезвие тяжелого ножа воткнулось под левую лопатку и поразило сердце. Метательный нож… Такими пользовались ксамиты и Хор с Поуном… Этот клинок, несомненно, отправила в полет рука мастера!

Одинцов поднял голову и встретил равнодушный взгляд бар Кейна. Лазутчик смотрел на Кайти как на дохлого таракана, которого смахнули со стола и припечатали к полу сапогом, Поун ухмылялся, а глаза Хора горели нескрываемым злорадством. Он выпятил грудь с перевязью: все ножны для метательных клинков были пусты, все они воткнулись в чьи-то тела. И в спину Кайти?.. Как это докажешь?

Но Одинцов не нуждался в доказательствах. Он скрипнул зубами и дал себе слово, что в Ханде, при первом же удобном случае, проучит бар Кейна и его горилл.

* * *

К сожалению, Ханд оказался для этого неподходящим местом. То была купеческая республика с весьма строгим кодексом законов, гарантировавших безопасность торговли и торговых гостей, — тут тщательно следили за порядком, пресекая любые поползновения к дебошам, воровству, грабежам либо насильственному лишению жизни.

Лежал Ханд в юго-восточном углу Внутреннего Ксидумена, у моря, между холмом, где торчали башни цитадели, и гаванью, защищенной длинным гранитным молом. Город был довольно велик, выстроен из камня, дерева и кирпича, его окружало широкое полукольцо возделанных земель. Дальше к северу стояла Ганла, еще один торговый порт, а за нею — Ири; по слухам, эти поселения ничем не отличались от Ханда. На запад от них плескалось море, на восток уходили дремучие леса, в которых можно было странствовать месяц, пока не доберешься до Зохта, одного из кинтанских королевств на берегу океана. Примерно столько же занимала дорога на юг, в Рукбат, но оттуда до Калитана было ближе, чем из Зохта.

Ханд, Ири и Ганлу населяли не кинтанцы. Эти три порта лет триста назад основали выходцы из Тронгара, самого северного княжества Перешейка, изгнанные с родины во время религиозных смут. Не успели беглецы возвести дома, как на них нагрянуло войско тронгарского владыки, но уничтожать под корень их не стали: князю требовался строевой лес. Целое столетие они сплавляли плоты в Тронгар вдоль морского побережья, потом, разбогатев на торговле с Кинтаном, наняли пару тысяч всадников из Хайры и указали князю на порог. Хайритские наемные гарнизоны до сих пор стояли в трех городах, но то были не воины Двенадцати Домов, а длинноусые, их восточные соседи и злейшие враги.

Сами уроженцы Ханда тоже казались бравыми воинами. Проезжая городскими улицами к постоялому двору, Одинцов видел рослых солдат, охранявших все стратегические пункты, от гавани, пирсов и складов до ратуши. Они были вооружены алебардами, туники усеивали бронзовые бляхи, а на груди у каждого висел рожок. Службу они несли истово и смотрели по сторонам в четыре глаза, не отвлекаясь на запах вина из припортовых кабаков и таверн.

Постоялый двор выглядел настоящей крепостью. То было бревенчатое строение с внутренним двором, имевшее форму квадрата: в одной стене — ворота, обитые железными полосами, у другой — жилые помещения, а у двух остальных — конюшни и склады. Еще здесь находились кузница, таверна и лавка, в которой путник мог купить абсолютно все, от муки и солонины до фургонов, коней и походных шатров; здесь же нанимали проводников и охрану. Что до жилья, то были каморки попроще и флигель для благородной публики, дворян и богатых купцов. Там бар Кейн занял лучшие апартаменты и собирался провести в них месяц. Ему предстояло закупить снаряжение, набрать погонщиков и воинов и разузнать дорогу.

Вселившись в господский флигель, Одинцов заглянул на конюшню, проверил, что вороному Баргузину насыпали отборного зерна, потом вернулся в свою комнату и принял ванну. Вымывшись, он уже не расставался с кинжалом и мечом до вечерней трапезы, когда вся компания расселась в общей зале: господа — у графинов с крепким вином, Хор и Поун — у кувшинов пива. Они словно что-то почуяли и тоже остались при оружии.

— Ну, — заметил бар Кейн, отодвинув блюдо с мясом и сыто рыгая, — вот мы и добрались до Ханда.

— Вот и добрались, — согласился Одинцов. — Теперь дай мне письмо, почтенный. Надеюсь, ты его приготовил?

— Разумеется, разумеется. Но куда нам спешить? Стагарт отплывет не раньше чем через пятнадцать-двадцать дней. Пока его разгрузят и починят, пока…

— Мне стагарт не нужен, — оборвал лазутчика Одинцов. — Я отправлюсь домой на своем шестиноге. Через пятнадцать дней я буду в Катампе, а через двадцать — в Стамо.

— Не боишься ксамитских псов? Пешая дорога опаснее морской.

— Это мои заботы. Письмо!

Лазутчик хитро прищурился:

— А может, отважный Аррах бар Ригон отправится со мной на южный остров? Ты могучий боец и был бы мне весьма полезен… Хочешь стать моей правой рукой и послужить империи?

— Империи я послужу в другом месте, — сказал Одинцов. — А ты, бар Кейн, не забывайся! Я из рода Ригонов, Стражей Запада! Нет мне чести быть твоей рукой, ни правой, ни левой!

Бар Кейн оскалился в усмешке и стал ковырять в зубах кинжалом.

— Нет так нет… Щедрейший казначей велел мне сделать это предложение, и я исполнил его волю. Но ты обязан дождаться, пока я не выйду в путь. Ты скажешь об этом щедрейшему… м-да… скажешь, какую я выбрал дорогу, сколько у меня повозок и наемников, и еще скажешь, что сундуки с золотом я в целости и сохранности довезу до Калитана… Поэтому жди!

— О том, как ты вышел в путь и сколько у тебя повозок, расскажет бар Савалту капитан-сардар. А я тороплюсь и ждать не буду. — Одинцов выдвинул меч на ладонь и с лязгом загнал обратно в ножны. — Ищешь ссоры, бар Кейн? Только я все равно уеду — или с письмом, или с твоей головой. А на юг отправятся Хор и Поун и возьмут с собой золото. С золотом везде хорошо, особенно в Калитане! Какие там женщины! Какое вино! Какие мягкие перины!

Глаза у подручных бар Кейна алчно сверкнули. Лазутчик бросил на них строгий взгляд, полез за пазуху, вытащил пергамент и бросил его Одинцову:

— Вот твое письмо! Все как полагается… день, месяц, год, подпись и оттиск моего кольца… Можешь проверить!

Одинцов проверил и, бережно сложив лист, спрятал его за пояс. Затем наполнил чаши вином и поднял свою.

— Так-то лучше. Пью за то, чтобы вам понравилось в Калитане!

Бар Кейн с кислым видом пригубил.

— Туда еще добраться надо… Я расспросил торговых людей в гавани и здесь, на постоялом дворе. Путь хоть известный, но дальний!

— Что же тебе рассказали торговые люди?

Лазутчик Савалта допил вино и, наморщив лоб, уставился в потолок.

— О, много интересного! — Он помолчал, припоминая. — Можно плыть через Зохт, но это долгая дорога. Корабли идут до Ганлы и Ири, потом выходят в океан, где полно всяких морских чудовищ…

— Ненавижу морских чудовищ! — заметил Поун.

— Чтоб Шебрет подпалила им хвосты своими молниями! — поддержал приятеля Хор.

— Там не только хвостатые чудища, — бар Кейн снисходительно усмехнулся. — Есть такие… — он пошевелил пальцами, — с множеством длинных лап… и каждая толщиной с бревно… Словом, вместо Калитана можно угодить им в пасть.

— Запросто, — согласился Одинцов, снова наполняя чаши.

— Есть дороги по суше, — продолжал бар Кейн, — но тогда нам придется пересечь весь Кинтан. Если идти через южные леса, попадем в Рукбат, а восточным путем — в Зохт. Ну а там опять на корабль. — Отхлебнув из чаши, он подумал и сообщил: — На остров без корабля не попадешь.

— Никак не попадешь, — подтвердил Хор и присосался к кувшину с пивом.

— А леса тут, что на юге, что на востоке, неприятные, — вздохнул бар Кейн. — Чудищ поменьше, чем в океане, зато есть разбойники. С Перешейка и беглые из Ксама.

— Ну, разбойники! — пожал плечами Поун. — Мы и сами при случае…

Тут Хор толкнул его локтем в бок, и Поун замолчал.

— С разбойниками еще можно справиться, как и с большими кошками, змеями и другой мерзостью, — сказал бар Кейн. — Но обитает в лесах совсем уж жуткая тварь, вампир, охочий до крови путников…

Одинцов приподнял брови, это было что-то новенькое. Про таких зверей не говорилось в учебной ленте южан.

— Сколь велик этот кровопийца? — поинтересовался он.

— Не очень-то велик, — Кейн отмерил руками около половины метра, — но в Ханде его боятся больше гнева Шебрет. Он усыпляет человека, сосет кровь, а вместо нее пускает в жилы отраву. Так что путники умирают в страшных судорогах.

— Это кто тебе рассказал?

— Один купец в гавани. Он торгует снадобьями и бальзамами и обещал продать мне зелье, что отгоняет вампира.

— А про морских чудовищ рассказывал тот же купец?

Бар Кейн кивнул:

— Тот. На редкость разговорчивый человек попался.

— Хм-м… А я думаю, что он тебя пугал, — Одинцов усмехнулся. — Или решил подшутить над тобой, почтенный.

— Подшутить? Ты так полагаешь? — Бар Кейн насупился. — Тогда я с мерзавца шкуру спущу!

— Спусти. Никто не смеет издеваться над имперским нобилем!

— А если окажется, что он не врал? — Чаша лазутчика опустела, и он потянулся к кувшину. — Если все эти россказни верны, то какую дорогу лучше выбрать? С морскими чудищами или с вампирами? Посоветуй, достойный!

Бар Кейн уставился на Одинцова налитыми кровью глазами — видно, хмельное ударило ему в голову. Хор с Поуном дружно сосали пиво.

— Не важно, какую ты выберешь дорогу, — сказал Одинцов. — Важно другое: отправляясь в путь, рассчитайся со всеми долгами. Тогда, если попадешь в царство светлого Айдена, будешь чист перед богом.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, бар Ригон! Путь наш начался не сегодня и не здесь, а в Тагре. Там и полагалось рассчитаться с долгами.

— Но по дороге в Ханд успели накопиться новые, — возразил Одинцов, чувствуя, как бушует в жилах вино. Он отодвинул чашу и мрачно уставился на Хора, потом ткнул в него пальцем. — Ты! Ты, ублюдок! Ты зачем убил моего слугу?

Над столом повисло мрачное молчание. Хор и Поун схватились за клинки, а бар Кейн, вроде бы протрезвев, буркнул:

— Какие тому доказательства? Теперь ты ищешь ссоры, бар Ригон? Ну, так знай, есть у меня приказ достопочтенного бар Савалта! Если будешь дерзить и бунтовать, я по его повелению наложу на тебя кандалы, и поплывешь ты в Айден закованным в железо.

— Закованным в железо?! — прорычал Одинцов. — Так тебе велено бар Савалтом, подлой тварью? Мало ему замученного Асруда, он хочет всех Ригонов под корень извести? Ну, в одном ошибся негодяй: на всякое железо найдется острая сталь!

Навалившись на стол, он опрокинул его, но Хор и Поун оказались быстрее — оба успели вскочить, отшвырнули лавку и стояли с обнаженными мечами. Одинцов прыгнул к двери, успев по дороге ткнуть бар Кейна в бок кулаком. Он перекрыл выход во двор, и было похоже, что экспедиция на Калитан закончится в этом зале, среди разбросанной посуды и луж вина и пива.

Лазутчик поднялся, растирая ребра.

— Ну, молодой Ригон, — зловеще процедил он, — плыть тебе в Тагру в железе… Конечно, ты умелый боец, но мы трое — не шайка голозадых ксамитов!

Его клинок с лязгом покинул ножны.

— Хор, Поун! — Бар Кейн скосил глаз на подчиненных, одновременно наблюдая за Одинцовым. — До смерти не бить! Сечь по ногам! Потом — плашмя по голове!

Они надвигались на Одинцова с трех сторон, и тот шагнул навстречу, чтобы выиграть пространство для маневра. Зал был невелик, челем тут не помашешь, но для меча и кинжала места хватит. Хора он убьет — это Одинцов знал точно. Не такая уж шишка этот Хор, чтобы бар Савалт из-за него разгневался… Что до Поуна и Кейна, то их он пощадит. Возможно, пощадит… если бросят оружие… А сейчас надо рубануть Хора. Как следует рубануть, от души!

— Эй, следите за его клинком! — предупредил своих бар Кейн, с опаской поглядывая на длинное лезвие меча.

— Сейчас ты познакомишься с ним поближе, — пробормотал Одинцов и размахнулся.

Он едва сумел сдержать удар, отступив на шаг и задохнувшись от изумления, ибо клинки его противников вдруг глухо звякнули о пол, а сами они застыли, словно каменные статуи.

— Не надо их убивать, Эльс, — раздался за его спиной женский голос, говоривший на ратонском. Он стремительно повернулся к двери.

Глава 17

Катампа

Азаста Риэг, пожилая, но бодрая дама, была эмиссаром Ратона в Ханде. В этом городе купцов, мореходов и лесорубов она занимала высокое положение, являясь главой храма Ири — так называли здесь Ирассу, богиню удачи и судьбы. Под властью Азасты были жрецы и жрицы, послушники, челядь и собственная стража — сотни четыре народа, жившего и кормившегося при храме. Это святилище напоминало не церковь или собор, а процветающий монастырь, ибо кроме молитвенных залов тут имелись госпиталь, библиотека, храмовая школа, поварни и трапезные, конюшни и мастерские, жилые покои и просторные дворы. Все это было обнесено пятиметровой стеной, над которой возвышались две высокие башни: в северной обитала Ири, в южной — Азаста Риэг, верховная жрица. Она толковала волю богини, и ее советы были мудры, а пророчества всегда сбывались. Не удивительно! Ибо Азаста Риэг обладала ментальным даром, столь же редким в этом мире, как и на Земле.

Они с Одинцовым сидели в уютном чертоге северной башни. Сгущались сумерки, но с высоты еще открывался вид на городские стены, крыши домов, извилистые ущелья улиц, пятачки площадей и лес корабельных мачт в порту. Постоялый двор, где Одинцов едва не зарезал бар Кейна с подручными, был недалеко от храма, и, выглянув в узкое окно, он смог разглядеть лазутчика. Бар Кейн бродил по двору среди фургонов и телег, о чем-то заговаривал с возчиками и торговцами, а Хор и Поун тенью следовали за ним. Должно быть, они выясняли подробности насчет вампиров и морских чудовищ.

— Что вы с ними сделали? — спросил Одинцов, обернувшись к Азасте.

— Погрузила в краткий сон. — По суровому лицу женщины скользнула скупая улыбка. — Еще подправила кое-что в их головах. Они не помнят о ссоре с вами, думают, что вы уже отправились в Тагру. Это лучший выход, чем кровопролитие.

— Но мой тарх! Он в конюшне постоялого двора!

— Уже нет. Мои слуги отвели его сюда и заодно прихватили ваши вещи и оружие. Впрочем, тарх вам не понадобится.

Тон у нее безапелляционный, отметил Одинцов. Так мог говорить генерал со своим адъютантом, распекая его за нерадивость.

— Как вы меня нашли, Азаста?

Она коснулась лба и вытянула руку к окну. Жест был красноречив — ментальный поиск или что-то в этом роде. Не дай бог, если она еще и мысли читает, подумалось Одинцову.

— Мы нуждаемся в ваших услугах, Эльс, — произнесла женщина. — К счастью, вы оказались в нужное время в нужном месте… почти в нужном — от Ханда до Катампы можно добраться за полтора фара.

Три часа, перевел для себя Одинцов. Они беседовали на ратонском — этот язык больше подходил для деловых переговоров.

— Возьмете мою летающую лодку, — все тем же командным тоном молвила Азаста Риэг. — Сейчас я вас проинструктирую, потом загримирую и…

— Не так быстро, уважаемая, — проворчал Одинцов. — Похоже, вы все решили за меня, а я не давал согласия на какие-то акции. Я не ваш штатный агент.

Женщина прожгла его суровым взглядом. Возможно, она, как остальные ратонцы, не была способна на убийство, но ее взгляд разил не хуже клинка. Одинцову казалось, что он насекомое, пришпиленное к стене.

— Вы обещали Залару, что поможете нам, а ситуация нынче такая, что мы нуждаемся в ваших услугах. Возникли сложности в Катампе… — голос Азасты дрогнул. — Имя Ар'каст вам что-нибудь говорит?

Одинцов покачал головой.

— Наш резидент на севере Ксама. В эдорате он выполняет ту же работу, что ваш покойный отец в империи. Кажется, с ним что-то происходит, что-то нехорошее… Связь внезапно прервалась, а его ментальное излучение изменилось — похоже, он перенес болевой шок.

— Он не остановил сердце? Не погиб? — нахмурившись, спросил Одинцов. Видение умирающей Найлы мелькнуло перед ним. Ради нее и старого Асруда он должен помочь… просто обязан! Дьявол с этим бар Кейном и его гориллами! Есть вещи поважнее мести.

— Ар'каст еще жив, я в этом уверена, — сказала Азаста. — Но дело не терпит отлагательств. Вы нам поможете, Эльс? Я не знаю подробности произошедшего в Катампе. Возможно, чтобы спасти Ар'каста, придется…

— …убивать, — закончил Одинцов.

Женщина опустила глаза:

— Да. Добавлю, что не только Ар'каст нуждается в помощи. Он провел в Ксаме тридцать лет и у него есть дочь. Он там большой человек, советник ад'серита, служит эдору верой и правдой… Может быть, он в чем-то провинился или попал под подозрение… Я думаю, его пытают. Случается, наши агенты сталкиваются с такими проблемами.

Одинцов кивнул. История Асруда повторялась: все искусство ратонских разведчиков не спасало их от мук.

— У него дом в Катампе. Это крупный порт и военная база эдората… собственно, самый большой их город. Рядом, в горах — рудники, центр производства оружия, а в городе — верфи и мастерские. Там же находится ад'серит.

Про Катампу Одинцов кое-что знал. Фактически она была вторым столичным городом, что подтверждалось размещением в ней ад'серита, правящего совета, со всеми его службами. Формально первенствовал Тиллосат, лежавший много южнее, и там пребывал эдор — средоточие светской и духовной власти, царь и первосвященник, который, однако, не вмешивался в практические дела. У него имелись задачи поважнее — молитвы светлому Эдну. Всем прочим занимался ад'серит, прибегая к помощи эдора лишь в спорных случаях, к которым относилась и вечная дилемма — казнить или миловать. Впрочем, министры и генералы ад'серита казнили направо и налево и без подсказки эдора, но не посягали на его прерогативу милосердия. Но, по слухам, эдор был суров и милость являл не часто.

— Мне нужно описание дома Ар'каста, — сказал Одинцов. — Где находится его жилище, что там вокруг — в общем, все, что вам известно. И потом, придется спрятать летающую лодку…

— Вы получите подробные инструкции. — Азаста сложила на коленях маленькие сухие руки. — У Ар'каста оборудован пункт связи в скалах, на самом побережье, недалеко от города. Там стоит его машина, так что у вас будут два аппарата. Я запрограммировала летающую лодку, она приземлится рядом с убежищем. Когда отправите Ар'каста в Ратон, позаботьтесь о его дочери. Затем можете лететь в Тагру. Вашего верхового зверя я при случае переправлю в Айден.

— Сможет ли Ар'каст пилотировать машину? — с сомнением произнес Одинцов. — Если его пытали, он, должно быть, не в лучшем состоянии.

— Это не важно, Эльс. Усадите его в кабину, нажмите опознаватель, и через четыре фара лодка приземлится в Ратоне. Теперь насчет его жилища…

* * *

Он вылетел, не дожидаясь ночи.

Солнце садилось, и с медно-красного диска Одинцову улыбался сам пресветлый Айден, а Семь Священных Ветров Хайры неслись рядом с флаером — быстрой птицей, сиявшей золотым опереньем в последних лучах заката. Впереди мчался Алтор, покровитель путников, за ним — Ванзор, Ветер, раздувающий огонь в кузнечных горнах, и Грим, яростный вихрь битвы и мести. Они словно намекали, что дело не обойдется без сражения, но хитроумный Шараст и ловкий охотник Найдел, подпиравшие мощными спинами крылья машины, пели, гудели, свистали о своем — о знании и умении, о твердости и сноровке, о выдержке и удаче. Сзади парили еще двое, золотогривый Майр, Ветер любви, и основательный Крод, Ветер благополучия и богатства, напоминая, что именно их дары венчают усилия героев. Окруженный этой призрачной свитой, Одинцов скользил в темнеющих небесах над плоскогорьями и равнинами, реками и лесами, сам подобный ветру.

Поймав взглядом свое отражение в гладкой поверхности фонаря, он довольно усмехнулся. Ксамит, сущий ксамит! Азаста Риэг потрудилась на славу! Его смуглая кожа стала еще темней, волосы отливали цветом воронова крыла, нос сделался шире, подбородок и скулы заострились. Состав, который она подкачала ему под кожу на лице, должен был рассосаться через пять-шесть дней, вполне достаточное время для проведения операции.

Что двигало им, что заставило согласиться? Ответственность? Может быть… Подсознательно он уже не рассматривал Айден как чуждый мир, но принимал на себя всепланетное зло и добро, грехи и радости, жизнь и смерть на этой гигантской сфере, плывущей неведомо где, рядом со своим светилом, так похожим на земное. На Земле он не брал такого груза, ибо там его функции были обозначены четкими приказами. Здесь, в Айдене, все было по-другому. Ему казалось, что он в ответе за весь этот мир, за то, чтобы в нем сохранилась и варварская наивность Севера, и мудрая зрелость Юга. Нельзя допустить, чтобы сила и мужество Хайры превратились в жажду завоеваний, чтобы империя и эдорат перегрызли друг другу глотки, сделав кладбища из своих земель, чтобы орды солдат опустошили Перешеек, Катраму, Сайлор и остальные страны. Воистину он стал пэром Айдена и в этом качестве отвечал за всю планету! Это чувство, новое и непривычное для Георгия Одинцова, не угнетало его — наоборот, казалось неизбежным и естественным.

Приземлился он на рассвете и с первыми лучами солнца отправился в город. На нем был легкий доспех ксамитского сотника, прочные сандалии и кривой короткий ятаган, которым его снабдила Азаста. Слишком приметные чель и арбалет пришлось оставить в пещере, зато он прихватил с собой кинжал Асруда и дротик. У бедра, скрытый плащом, топорщился кошель с золотыми и серебряными монетами, еще один такой же мешочек Одинцов сунул за пазуху. В потайном кармашке на поясе хранились две ампулы болеутоляющего и опознаватель, которым он запечатал вход в тайник.

Узкая тропа, что начиналась у пещеры, круто шла к вершине утеса, а затем петляла среди камней и осыпей, спускаясь к равнине, переходившей ближе к морю в усыпанный крупной галькой пляж. Ар'каст выбрал подходящее место для убежища: карниз, с которого открывался вход в пещеру, нависал над морем, и заметить его с берега казалось невозможным. Тропинка, тянувшаяся между пропастью и скалистыми стенами утеса, кое-где была метровой ширины, и Одинцов прикинул, что тащить по ней израненного человека будет нелегко. Впрочем, строить гипотезы на этот счет не стоило, вдруг Ар'каста всего лишь прижгли пару раз под мышками, и он вполне сумеет двигаться сам.

Спустившись вниз, он внимательно огляделся. Тропинка терялась в осыпях, и он сложил в самом ее начале приметный столбик из плоских гранитных обломков. Утес, вздымаясь отвесной стеной, уходил к морю, до которого было шагов двести. Одинцов убедился, что тут хватает каменных глыб, и малых, и больших, и совсем огромных, чтобы спрятать целую роту. Заблудиться здесь было невозможно — прохода на запад вдоль берега просто не существовало.

Он повернулся к морю спиной и зашагал по равнине, пробираясь вдоль скалистой гряды. Минут через сорок Одинцов очутился на ровном широком тракте, обсаженном деревьями и ведущем к городу. В этот ранний час дорога была безлюдна, путник прошел километров восемь, пока его не нагнали полуголые крестьяне с тележкой овощей. Эту двухколесную колымагу тащила пара животных, похожих на мулов, и Одинцов тут же отяготил их своим изрядным весом. Крестьяне, которым выпала честь довезти сотника до рынка Катампы, остались довольны серебряной монетой и, не задавая лишних вопросов, разъяснили ему, где тут торговый порт, цитадель ад'серита, храм светозарного Эйда, городская тюрьма, самые богатые дворцы, лучшие кабаки и бани с голыми девушками. На девушек Одинцов не соблазнился, зато тюрьму и цитадель осмотрел со всех сторон, после чего нанял паланкин с шестью носильщиками и велел доставить себя в Сады Радости на южной городской окраине.

В Садах, являвших собой симбиоз варьете, ресторана и отеля для состоятельных путников, он отобедал. Место было приятное: парк, в котором стояли дома для постояльцев с полным комплектом средневековых услуг. Тут нашлись прачечная, множество лавок, кузня, где ковали лошадей и точили клинки, конюшня и, разумеется, великолепные бани с девочками. Одинцова потчевали в павильоне, увитом виноградной лозой, прямо перед ним журчал фонтан, и три стройные танцовщицы услаждали взор ритмичным покачиванием бедер. Стоили все эти удовольствия золотой.

Закончив с обедом и увернувшись от девушек, жаждавших теперь потанцевать с молодым сотником в постели, Одинцов отправился на конюшню и выбрал себе лошадь. В его воинском ранге считалось унизительно ходить пешком, к тому же один тяжелый кошель давил ему в ребра, а другой бил по бедру. Оставив в залог десять золотых, он велел оседлать резвую гнедую кобылку и отправился на поиски жилища Ар'каста.

Сразу за Садами Радости начинался пригородный район, в котором обитали самые богатые и благородные жители Катампы. Занятия у них были разные: попадались тут купцы, хозяева судов, мастерских и верфей, чиновники ад'серита, знатные офицеры, землевладельцы и даже князья. Эти большие шишки предпочитали жить во дворцах, окруженных садами, и всюду при въезде торчал столб с бронзовым или серебряным щитом, где угловатой ксамитской вязью перечислялись титулы и заслуги господина. Щиты упрощали поиск, но территория каждой усадьбы была велика, и весь аристократический район Катампы тянулся километров на двадцать. Спрашивать дорогу Одинцов не хотел, чтобы не выдать интереса к опальному вельможе, и полагался лишь на ориентиры, полученные от Азасты, — где-то к западу от Садов Радости, между поместьями адмирала П'телена и лесоторговца Ин'топура. До заката оставалось три часа, когда он нашел нужный дом. Дворец не хуже прочих, — хотя эта вилла не могла тягаться с замком бар Ригонов, ее ухоженный вид говорил, что положение Ар'каста, военного советника и стратега, было почетным и прочным. Что же с ним приключилось?

Одинцов дважды проехал мимо столба с серебряным щитом, разглядывая увитый лианами фасад, маячивший за деревьями. Там царила полная тишина, не бегали слуги, не появлялись всадники и паланкины, окна и двери были затворены. Имения соседей, адмирала и торговца, как и прочие, что попадались по дороге, выглядели куда оживленнее, здесь же все казалось погруженным в глубокий траур. Но щит с титулами Ар'каста не сняли, и Одинцов счел это хорошим знаком.

Он вернулся в Сады Радости, снял домик неподалеку от въезда, заплатив за три дня вперед, велел поставить кобылку рядом с верандой и подавать ужин. На этот раз ему прислали пятерых девушек — с фруктами, вином, жаренной на вертеле птицей и свежими лепешками, — последняя из красавиц тащила лютню. Одинцов оставил все, кроме девиц и лютни, и приказал не беспокоить его до следующего полудня.

Разочарованные девушки удалились. Он поел, скормил лошади лепешки и остаток фруктов и вздремнул пару часов. Когда в небесах зажглись звезды и круглый диск Баста взошел над горизонтом, он был свеж и бодр, словно проспал целую ночь.

Спрятав в седельную сумку кошельки и плащ, Одинцов проверил оружие. Ятаган у него был отменный, но слишком короткий, может, в доме Ар'каста найдется что-то более подходящее? Все же он военный советник и стратег… «Странное занятие выбрал ратонский разведчик!» — подумалось Одинцову. Что южане знают о войнах и битвах? Впрочем, Ар'каст провел в Ксаме десятки лет… возможно, он и в самом деле стал великим стратегом и тактиком. Но чисто в теоретическом плане — без сомнения, войск Ар'каст не водил. Все равно странно… Для ратонского агента было бы естественным избрать какое-то мирное занятие вроде торговли…

Размышляя на эту тему, он повесил ятаган через плечо и сунул за пояс кинжал. Увесистый мешочек с золотом болтался у бедра, и Одинцов подвязал его сзади на поясницу. Теперь он приготовился к любым неожиданностям, — золото, клинок и конь позволяли разыграть любой вариант, от подкупа до сражения и бегства.

Тихо ступая в своих мягких кожаных сандалиях, он вывел кобылку на дорогу, вскочил в седло и неторопливо двинулся в объезд уснувших Садов Радости, стараясь держаться в тени деревьев. Прилетел Шараст, Ветер хитроумия и обмана, ободряюще потрепал его волосы, потом раздался негромкий посвист Грима, призывавшего держать наготове клинок. Одинцов усмехнулся и ударил пятками в бока своего скакуна.

У столба с серебряным щитом он беззвучно спрыгнул на землю, завел лошадь в сад и привязал неподалеку от дома. Его окна были по-прежнему затворены, но кое-где на первом и втором этажах виднелся свет. Сначала Одинцов осмотрел нижнее окно — вернее, целых три, находившихся в дальнем конце левого крыла. Стекол тут, ввиду теплого климата, не было, и окна прикрывали только массивные бронзовые ставни. Приникнув к щели, он выяснил, что здесь находится кухня, весьма обширная и достойная такого богатого поместья. В кухне, за длинным столом, сидели пять-шесть мужчин, повара да охранники с саблями, — вид у них был невеселый.

Хмыкнув, Одинцов отступил в тень деревьев и направился к другому крылу. Тут вдоль второго этажа тянулась галерея, на которую выходили три или четыре двери, все, кроме одной, закрытые. Опробовав прочность лиан, подымавшихся до самой галереи, он довольно кивнул и полез наверх. Корявые плети толщиной в руку раскачивались под его тяжестью и чуть слышно шуршали, однако падение ему не грозило.

Преодолев каменный парапет, он очутился на широком балконе. Здесь, под плотной завесой листвы, царила полная темнота, и лишь бледный луч, пробивавшийся в щелку между штор, высвечивал кусочек расписного пола величиной с ладонь. Одинцов не сомневался, что тут, подальше от кухни, находятся женские покои. Ар'каст провел много лет в Ксаме, и дочь его могла быть ровесницей Арраха бар Ригона. Впрочем, даже от девочки двенадцати лет удалось бы получить немало ценных сведений, с маленьким ребенком дело осложнилось бы, и тут Одинцов полагался лишь на какую-нибудь верную служанку или дуэнью.

Беседуя с Залором на воздушном судне, он узнал, что агенты Ратона, снабжавшие южан информацией о северных делах, становились на удивление немногословными, когда шла речь об их личной жизни. Почти никто не говорил о своих туземных возлюбленных, о женах или о возрасте детей — возможно, они стыдились этого? Или считали недостойным внимания координатора? Поразмыслив, Одинцов решил, что все они, включая Асруда бар Ригона, были в трагической ситуации. Плоть требовала своего, сердце нуждалась в женской любви, появлялись женщины и, разумеется, дети. Но их потомки принадлежали иному миру, не цивилизованному Югу, а варварскому Северу, и, вырастая, впитывали большинство его пороков. Они могли убивать! Даже нежная Лидор, будучи крепкой и ловкой девушкой, сумела бы проткнуть кинжалом не одну глотку! Кем же был в глазах своего отца Аррах бар Ригон, сардар гвардии, забияка и дуэлянт? Профессиональным убийцей?

По словам Азасты, лет пять назад Ар'каст сообщил, что у него есть дочь, и больше никого. Вероятно, его возлюбленная умерла либо покинула его дом, но ребенку было не меньше пяти. Многое ли сможет рассказать пятилетняя девочка?

Одинцов подкрался к двери, присел на корточки и заглянул в щелку. Это была спальня, вся в коврах и зеркалах, с большим мягким ложем, низенькими столиками и разбросанными повсюду подушками, — девушке, сидевшей спиной к нему, было явно не пять лет. И не десять!

Затаив дыхание, он разглядывал смуглые лопатки, тонкий стан, перехваченный золотистым пояском, стройную шею, что едва угадывалась под водопадом черных локонов, хрупкие плечи. На руках девушки выше локтей сверкали браслеты, волосы были убраны под диадему, а юбка, прикрывавшая бедра, казалась облаком газовой ткани. Комната выглядела богато, а ее хозяйка была в роскошном наряде, пусть даже он сводился к украшениям и лишь намеку на одежду. Возможно, она собиралась спать?..

Нет, не собиралась! Минуты проходили за минутами, а дочь Ар'каста по-прежнему сидела неподвижно. Казалось, она погружена в глубокое раздумье, и Одинцов, желавший взглянуть на ее лицо, решил набраться терпения. Люди, особенно девушки, пугаются, когда кто-то лезет к ним в спальню, в таком состоянии женщина может вскрикнуть или лишиться чувств. Первый контакт с этой девушкой являлся слишком серьезным делом, чтобы забыть о таких мелочах.

Пока что он осматривал опочивальню. Знаменитые ксамитские ковры, розовые, золотистые и палевые, покрывали стены и пол; у изголовья ложа высились шандалы из темного дерева, и в каждом горела дюжина толстых свечей; у дальней стенки, по обе стороны двери, выстроились в ряд ларцы и ларчики — высотой по колено и совсем маленькие, с ладонь величиной; два столика в комнате были пусты, на третьем поблескивал хрустальный кувшин с каким-то напитком. Наконец он заметил, что на самом большом ларце, на расстоянии протянутой руки от девушки, лежит сабля.

Внезапно дочь Ар'каста вздохнула, опустила напряженные плечи и повернулась к балконным дверям. Одинцов затаил дыхание. Девушка была красива и вряд ли встретила свою двадцатую весну, ее смуглое лицо и тело источали влекущую прелесть женщин Востока — земного Востока, по которому ему пришлось постранствовать. Пожалуй, золотистым оттенком кожи и стройным станом она напоминала цыганку, но ее черты были тоньше, мягче, совершенней и заставляли вспомнить женщин счастливой Аравии.

«Неисповедимы пути господни!» — подумал Одинцов, вздохнул и, отдернув занавесь, шагнул в комнату.

— Здравствуй, Р'гади, — негромко произнес он.

* * *

Миг, и кончик сабельного клинка уперся ему в живот. Как она только успела! Еще секунду — нет, четверть секунды назад! — девушка корчилась на ковре, уставившись пустым взглядом в стену, — теперь она была на ногах, напряженная, как пружина. Левая рука чуть отведена в сторону, правая выставлена вперед, губы твердо сжаты, глаза сверкают боевым огнем, смуглые груди застыли на вдохе. Выпад последует с выдохом, понял Одинцов, уже ощущая у себя в желудке шесть дюймов стали. Не двигаясь с места, он произнес:

— Не убивай меня, великая воительница. Чтобы найти тебя, безутешный принц из Сибири странствовал много месяцев и прошел длинный путь. И каждый день он вспоминал шорох твоих ресниц, запах кожи и вкус губ.

Это была ложь, но что еще оставалось делать? Он выполнял непростую миссию и предпочел бы встретиться с незнакомым человеком, а не с таким, с которым мог разделить сладость воспоминаний. Что он скажет этой девушке? Как объяснит свое странное появление?

Но Р'гади, казалось, это не волновало. Она отвела оружие, не выпуская его из рук, и глухо произнесла:

— В черный день пришел ты сюда, мой степной дьюв. Ты выглядишь иначе, не так, как в ту ночь, но я узнаю тебя. — Отступив на шаг, девушка окинула гостя внимательным взглядом. — Ты сильно загорел с тех пор… волосы стали темнее… и одежда другая… наша одежда. Где же твое большое копье, которым ты перебил моих воинов?

— Большое копье пришлось спрятать, — пояснил Одинцов. — С ним нельзя шататься по Катампе, выдавая себя за ксамита.

— Ты действительно пришел сюда ради меня? — Ее темные зрачки оставались настороженными.

— Нет… не только, — произнес он после секундной заминки. Один раз он уже солгал этой девушке, теперь же настало время сказать правду — или хотя бы ее половину.

— Тогда зачем ты здесь?

Показалось ли ему, или в глазах Р'гади блеснули слезы? Но голос ее оставался спокойным.

— Меня послали друзья твоего отца Ар'каста. Кажется, с ним случилась беда?

Девушка не глядя бросила свой изогнутый меч на сундук и скрестила руки на груди. Теперь она не смотрела на Одинцова, ее взгляд бесцельно блуждал по комнате, не останавливаясь на ярких красках и изысканных узорах ковров. Наконец она сказала:

— Кто же ты, воин? Принц из Сибь-ири, о которой ничего не ведомо даже моему отцу, дьюв, научившийся делать свою кожу теплой, или просто враль и безродный бродяга?

— Я не могу сказать тебе, кто я и откуда, — тихо произнес Одинцов. — Но спроси свое сердце, Р'гади, спроси свои глаза — разве я похож на безродного бродягу? Даже если мне пришлось однажды чуть приврать красивой девушке?

Она медленно, задумчиво покачала головой.

— Нет, ты не бродяга… Я помню, как погибли мои разведчики… Т'роллон, М'тар и другие… помню, кто пощадил меня и чем я расплатилась за это…

— Ты жалеешь?

— Нет, мой дьюв. Я была счастлива… — Она улыбнулась в первый раз с той минуты, как Одинцов появился в комнате. — Я жалею о другом — что ты пришел не ко мне.

— Я пришел помочь твоему отцу.

— Хорошо, если так. Сейчас это куда важнее.

— Ты мне веришь?

Р'гади пожала тонкими смуглыми плечами.

— Верю, не верю, какой в том смысл? Все отвернулись от нас… Так что в моем положении не отказываются от помощи, которую послал милостивый Эдн.

— Не Эдн, Р'гади. Я не лгал тебе, рассказывая про далекую страну Сибирь. Она существует! Правда, она называется совсем не так и лежит не в Западном океане, но она существует.

— И там знают имя Ар'каста, моего отца? Трудно поверить, мой хитроумный дьюв.

— Знают, Р'гади. Когда-то, очень давно, он пришел из этой страны в Ксам и стал здесь большим человеком, советником ад'серита.

— Мой отец родился здесь! И моя мать — пусть будут легки ее дни в чертогах Эдна — тоже!

— Мать — да, отец — нет. — Девушка упрямо молчала, и Одинцов, подождав с минуту, добавил: — Но ты права, Р'гади, — какой смысл сейчас разбираться с родословными? Я могу помочь, и не важно, кто меня послал, светлый Эдн или люди с родины твоего отца. Скажи, что с ним случилось?

Она смерила Одинцова недоверчивым взглядом:

— Разве друзья моего отца не знают об этом?

— Нет. Знают, что произошло что-то плохое. Они это чувствуют — здесь и здесь. — Он коснулся лба и груди.

— Не слишком же быстро они почуяли беду! — Девушка покачала черноволосой головкой. — Что бы тебе явиться раньше, дьюв, пока Х'раст не наложил лапы на отца…

— Кто такой Х'раст?

— Тоже стратег и военный советник ад'серита… первый и старший среди советников. Он ненавидит отца, потому что эдор уже не раз собирался поменять их местами.

— Но не поменял?

— Род Х'раста более знатный, — Р'гади презрительно скривила губы, — но сам он не стоит и ногтя Ар'каста!

— Значит, твой отец — великий стратег, — задумчиво произнес Одинцов. — Чем же он занимался? Водил войска?

— Войска водили другие — те, кому положено махать мечом. Отец вычислял и рисовал карты. Едва рыжие псы из Айдена затевали поход на Юг, как ему становилось известно об этом. Он говорил, сколько солдат надо послать, с каким обозом и какой дорогой… он чертил карты с горами, реками, лесами, местами привалов… он говорил, когда должно выступить войско, чтобы перегородить путь рыжим собакам… Он никогда не ошибался!

— Никогда? — Одинцов приподнял брови.

— Ну, только один раз… последний…

Одинцов подвинул ногой подушку и сел, Р'гади осталась стоять перед ним. Он потянулся к кувшину, плеснул в бокал, выпил. Это был фруктовый сок.

— Скажи, Р'гади, откуда твоему отцу было известно про айденские дела?

— Точно не знаю. — Девушка повела плечами. — Он говорил, что имеет там надежного человека…

Уж точно не покойного бар Гайта и его придурков, решил Одинцов. Был информатор, был! Надежный, дальше некуда…

Так вот они работали, пэр империи Асруд бар Ригон и штабной стратег эдората Ар'каст! Сообщали друг другу о всех готовящихся экспедициях, чтобы Ксам успел придержать руку Айдена, а Айден — Ксама… Вероятно, Асруд ухитрился переправить коллеге все данные о последнем походе — ведь ксамитская армия ждала в холмах на выгодной позиции и как раз там, куда пришли айденские орды и хайритские всадники… Там бы все воинство и полегло, включая тысячу Ильтара, если бы не выдумка с возами. Не это ли поражение хотят сейчас повесить на Ар'каста?

— Что ты делала в степи в тот день, когда мы встретились? — Он посмотрел на Р'гади. — Разве в Ксаме принято, чтобы девушка командовала отрядом воинов? Кто тебя послал?

— Отец, разве непонятно? — Она с вызовом прищурилась. — А командовать я могу хоть сотней, и не хуже любого мужчины!

— Я знаю, что ты не только красива, но и отважна, как божественный Грим, хайритский Ветер битвы. Ты поймала в степи дьюва и покорила его…

По губам девушки скользнула улыбка, — видно, эти воспоминания не относились к числу самых неприятных. Одинцов, уже догадываясь, что произошло, спросил:

— Не разгневался ли эдор на Ар'каста за то поражение в холмах? Когда хайриты расправились с вашими копьеносцами?

— Я расскажу. — Р'гади опустилась на ковер и сложила руки на коленях, лицо ее помрачнело. — В тот раз, последний, отец все узнал вовремя. Когда рыжие псы пойдут на юг, сколько их будет, сколько наймут всадников из Хайры… Он все подсчитал, и войско выступило в нужный срок… большое войско, сильное… Оно должно было раздавить собак! Отец говорил, что хайритов слишком мало, чтобы справиться с нашими копьеносцами. Может, они бы и ушли на своих шестиногих зверях, но только не на юг! — Девушка разволновалась, лицо ее порозовело.

— Да, я видел ту битву, — коротко заметил Одинцов. — Ваша тяжелая пехота была великолепна.

— Войско ушло, — продолжала Р'гади, — и не вернулось. Потом стали доходить странные слухи с южных рубежей, будто в сторожевые крепости приходят голодные воины, полумертвые, израненные, без оружия… Ад'серит велел Х'расту выслать лазутчиков. Отец подумал, что должен отправить и своих людей — надежных, проверенных, преданных только ему. Тайком, разумеется… Вот их я и повела.

«А я уничтожил», — закончил про себя Одинцов, стараясь не встречаться с девушкой взглядом.

— Нас было двадцать человек, — сказала Р'гади. — Часть ты убил, но я дождалась остальных, круживших около айденского лагеря, и мы прошли по следам до самых холмов. Трупы там лежали горами — разложившиеся, обглоданные зверьем… Я повернула людей в Ксам. Мы возвратились раньше разведчиков Х'раста, да что толку? Никто не знал, как рыжие собаки одолели наше войско, даже отец! Ну, великий эдор велел это расследовать. Сюда, в Катампу, переправили всех уцелевших воинов, чтобы снять с них допрос. Сначала Х'раст, отец и еще два советника допрашивали их вместе, потом оказалось, что нашу пехоту разбили всадники из Хайры, и Х'раст во всем обвинил отца… сказал, что послали мало войска…

Одинцов кивнул: да, если бы ксамитских фалангитов было тысяч на шесть побольше, его выдумка с возами не помогла бы. Сила силу ломит.

— Делом занялись важные люди из ад'серита. Отцу велели сидеть дома, приставили соглядатаев… Но он не унывал! Говорил, что вины его нет, что он оправдается… Но пять дней назад его взяли, и теперь все в руках Х'раста, и сам отец у него по обвинению в измене… — Голос Р'гади прервался, и она едва слышно прошептала: — Боюсь, Х'раст велит его пытать…

— Уже, — сказал Одинцов.

— Что — уже? — Девушка подняла на него непонимающий взгляд.

— Будь мужественной, Р'гади. Его уже пытают.

— Откуда ты знаешь?! — теперь она почти кричала.

— Знаю.

С минуту они сидели молча, потом Одинцов произнес:

— Ты сказала, что отец у Х'раста. Где это?

— Неподалеку. В его дворце.

— Там много охраны?

— Х'раст — первый советник… у него с полсотни людей… Не все из них стражи, есть помощники, гонцы… но все — сильные, владеют и мечом, и луком.

— А у тебя здесь сколько народа?

Р'гади угрюмо помотала головой.

— Нисколько.

— Я видел воинов внизу, в кухне. Они… — начал Одинцов.

— Нисколько! — с отчаянием выкрикнула девушка. — Как ты не понимаешь, глупый дьюв, что Х'раст допрашивает отца по велению эдора и князей из ад'серита! Кто же пойдет против них? Свои бы головы наши люди не пожалели, но за такое… — она задохнулась, — за такое их прикончат с женами, детьми и стариками!

Одинцов полез за пазуху, вытащил увесистый кошель и побренчал монетами.

— Это поможет?

— Ты думаешь, у меня своего золота мало? — Р'гади презрительно сморщилась. — Говорила я отцу, бежим! На Перешеек, в Кинтан, куда угодно! Пока его не схватили, еще стоило бы попытаться… — Она вдруг всхлипнула.

Одинцов взвесил в одной руке кошель, другую положил на ятаган. Похоже, Грим, Ветер битвы, был прав, а хитроумный Шараст ошибался: это дело решит сталь, а не золото.

— Вот что, Р'гади, — твердо сказал он, — одевайся, бери свою саблю, дротики и тихонько выводи коней. Двух, я думаю, хватит. Съездим к этому Х'расту, поглядим, что да как… И вот еще что: не найдется ли у тебя секиры? Или, на худой конец, длинного меча?

Глава 18

Баргузин

— Отправишься завтра, Шостак, — сказал Шахов, пристально глядя на лейтенанта. — Да ты садись, садись, не стой столбом. В ногах правды нет.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Шостак осторожно опустился на диван, но даже в таком положении был он не ниже Шахова. «Богатырского роста парень! — довольно подумал генерал. — Два метра с лишним… А плечи, плечи! Быка поднимет и не охнет!»

Еще раз оглядев «ходока», он поинтересовался:

— Гурзо тебя проинструктировала? Насчет возвращения?

— Так точно.

— Ну, хорошо. Теперь меня послушай. Пробудешь там не дольше часа — скажем, от тридцати до шестидесяти минут. За это время ты должен обнаружить Одинцова и обменяться с ним хотя бы парой слов. Ты будешь где-то поблизости от него, на дистанции в двести-триста метров. Выглядит он иначе, чем ты помнишь, но узнать можно. Помолодел, загорел… Тебе показывали его фотографии в молодости?

— Да, товарищ генерал.

— Вот такого и ищи! Заговоришь с ним на русском, он тебя тоже признает. Но на всякий случай первым словом должен быть пароль. Смотря по ситуации, скажешь, или напишешь, или как-нибудь еще изобразишь: «Один». Прозвище у него такое: Один — Одинцов… Ясно?

— Ясно.

— Первым делом — Один! А то еще зарубит тебя сгоряча… Мир там не очень дружелюбный, лейтенант. Я вот к дикарям попал… — Шахов поморщился. — Ну, тебя ведь с моим отчетом знакомили?

— Разумеется, товарищ генерал.

— Еще одна вещь, чтобы побыстрей его найти. Может, с ним девушка… Рост небольшой, симпатичная, черноволосая, похожа на наших девиц… европейской расы, я хочу сказать… Особые приметы: ямочки на щеках, веснушки у носа, губы яркие, пухлые. В общем, увидишь, узнаешь!

Шахов прошелся по кабинету, бросил взгляд в окно на заснеженный парк и вздохнул. Вот и зима уже кончается… Больше года пролетело! Но время прошло не зря, нет, не зря… Определенный прогресс достигнут, и если Гурзо не ошиблась со своей гипотезой, перспективы самые блестящие. Ну, поживем, увидим…

Он повернулся к лейтенанту:

— Не знаю, где ты окажешься, Шостак. Может быть, на том тропическом острове, среди дикарей, а может, в айденской столице или где-то еще. Я так понял, что полковник на месте не сидит, изучает ту реальность… Но в любом случае в контакты с местными не вступай. То есть постарайся не вступать, если позволят обстоятельства. Народец там свирепый, им ножиком пырнуть, что рюмку опрокинуть. Опять же не известно, в кого ты воплотишься, в купца, солдата, дикаря… Дело удачи!

— Мы обсуждали с Еленой Павловной возможные варианты, — произнес лейтенант. — Думаю, в этом смысле я подготовлен.

— Надеюсь, что так. Вопросы есть?

— Есть, товарищ генерал. Что я должен передать? О чем спросить? Какая информация вас интересует?

Шахов снова прошелся по кабинету, бормоча под нос: «Информация… информация… черт с ней, с информацией…» Потом, нахмурившись, сказал:

— Ты, Василий, ни о чем его не расспрашивай. Не настырничай, лейтенант! Что расскажет, то расскажет. Но глаза держи открытыми, опишешь потом всю обстановку, ситуацию, все разговоры слово в слово. Ему можешь передать, чтобы он за близких не тревожился. Я имею в виду эту новую методику Виролайнена, радиус рассеяния и все такое. Вот об этом ты ему скажи. Так, мельком. Больше ничего. — Генерал сдвинул брови, словно о чем-то вспоминая, и добавил: — Ну, если у него проблемы возникли, окажешь полное содействие. Мало ли что!

— С этим я не задержусь, — сказал Шостак и усмехнулся.

«Сейчас тебе будет не до улыбок», — подумал Шахов, поднимая взгляд к потолку.

— Еще одно, лейтенант. Когда ты уйдешь, твой носитель, тот человек, в которого ты на время воплотишься, он… словом, он превратится в безмозглого кретина. Тебе об этом говорили?

— Да.

— Так вот, для Одинцова это лишние сложности. Конечно, все от обстоятельств зависит, но может оказаться так, что сложности неминуемы. Ты сам оценишь обстановку и решишь, как поступить с носителем — просто бросить или уничтожить. Ты понял, о чем я говорю?

Глаза Шостака потемнели.

— Понял, товарищ генерал. Такая ситуация прорабатывалась с инструктором. Носителя лучше изъять — так, чтобы даже тела не нашли.

— Вот именно. Это не приказ, лейтенант, но весьма желательное завершение визита. С тобой, конечно, ничего не случится. Напоминаю, что тело твое в гибернаторе, и ты с гарантией в него вернешься. А носитель… — Шахов сделал жест, будто стряхивал с руки пылинку.

— Могу ли я обратиться с просьбой к полковнику? — произнес Шостак.

— Только в самом крайнем случае. Лучше, если ты сам… сам разрешишь проблему. Ясно, лейтенант?

— Я постараюсь. Я очень постараюсь… — Он поднял глаза на Шахова. — Я не боюсь, товарищ генерал.

Глава 19

Освобождение узника

Одинцову так и не пришлось пустить в ход длинный прямой клинок, которым его снабдила Р'гади. Когда они, проехав с километр, добрались до обширного сада, окружавшего жилище Х'раста, большая из айденских лун стояла еще высоко, а меньшая, стремительный Кром, успевший за ночь дважды пробежать по небу, уже скрылся за горизонтом. Мягкая поверхность грунтовой дороги заглушала топот копыт, и Одинцов рискнул приблизиться к дому. Это строение выглядело внушительно — раза в три длиннее, чем дворец Ар'каста, и на этаж выше. Подходы к жилищу первого советника оказались свободными — ни стены, ни изгороди, ни рвы не преграждали путь. Власть эдора была крепка, о ворах и разбойниках в Ксаме слыхом не слыхали — во всяком случае, в этом аристократическом пригороде Катампы.

Знаком велев девушке спешиться, Одинцов осмотрел здание. Вдоль фасада дворца шла галерея, плоскую кровлю которой поддерживали квадратные колонны. На них опирался балкон, на первом этаже были широкие арочные окна, а на втором и третьем — стрельчатые, поуже, напоминавшие бойницы. Парадный вход в жилище первого советника располагался посередине — лестница о шести ступенях вела на галерею к большой двустворчатой двери, щедро окованной бронзой. По обе ее стороны пылал огонь, бросая отблески света на металлические шлемы и доспехи стражей.

Их было двое, и они не столько охраняли дом, сколько находились при лестнице и двери для почета и общего впечатления. Один спал, присев на ступеньку, другой дремал, опершись на копье, — Одинцов мог разделаться с обоими за полминуты. Несомненно, Х'раст являлся богатым человеком, и его людям было что стеречь — вот только от кого? Грабителей в Ксаме не водилось, что составляло приятное отличие от империи с ее разношерстным населением.

Насколько знал Одинцов, этот порядок обеспечивался не одной лишь строгостью закона. В Ксаме каждый был приписан к определенному делу, которое кормило подданного, и неплохо. Крестьяне принадлежали князьям, ремесленники — богатым мастерам и торговцам, солдаты — их благородным военачальникам; над всей этой пирамидой стояли ад'серит и эдор, бдительно следившие за тем, чтобы высшие не выжимали из низших более положенного. Это, конечно, не значило, что эдор возлюбил своих бедных чад больше, чем богатых, — просто каждому полагался свой кусок — в зависимости от древности рода, деяний предков и собственных заслуг. Рабов ксамиты не держали, все слишком честолюбивые князья быстро укорачивались на голову, чужеземцам разрешалось посещать только портовые города на севере и востоке. Одинцов полагал, что найти в Ксаме недовольных и, к примеру, поднять бунт совсем не просто, — даже с его земным опытом пришлось бы поломать голову.

Но сейчас такая устойчивость была ему на руку. Верные люди Ар'каста не пошли бы против закона ни за какие деньги, с другой стороны, и закон не ожидал, что кто-то попытается на него посягнуть. Одинцов еще раз оглядел сонных стражей и усмехнулся, он чувствовал себя взломщиком, долго подбиравшим отмычку к незапертой двери.

Наклонившись к Р'гади, он прошептал ей на ухо:

— Что расположено за домом? С другой стороны?

Она пожала плечами.

— Конюшни, кладовые, жилища слуг, мастерская, где изготовляют карты… — Внезапно глаза ее расширились, тревожно блеснув в неярком свете Баста: — Там… там харза! Я могла бы и сама догадаться!

— Харза? — переспросил Одинцов. Этим ксамитским словом обозначалась большая яма-ловушка, но он догадывался, что сейчас речь идет не об охоте. Из торопливых объяснений Р'гади он понял, что девушка имела в виду нечто вроде домашней тюрьмы, какая имелась при всех богатых домах. Слуг туда сажали редко, в основном используя ее для укрощения строптивых жен, которых у каждого благородного ксамита было не меньше дюжины. Если Ар'каста действительно заперли там в компании сварливых наложниц первого советника, завидовать ему не приходилось.

— Хорошо, мне все ясно. — Он кивнул и похлопал девушку по плечу. — Отведи лошадей поближе к дороге и жди меня там. Мне надо взглянуть на эту харзу. Что бы ни случилось, стой на месте и не вмешивайся. Запомни: кони — наше спасение.

Он сунул ей в руку повод своей лошадки и, не оглядываясь, скользнул в тень, под раскидистые кроны деревьев. Видно, этот сад или рощу тщательно прибирали: на земле не было ни сучков, ни листьев, ни опавших плодов, только невысокая мягкая трава, позволявшая двигаться абсолютно бесшумно. Одинцов обогнул здание. Как и говорила Р'гади, за ним находился двор, окруженный рядами темных молчаливых построек. Только у одной двери горел факел, и рядом с ним маячила фигура в шлеме.

Этот часовой не спал. С другой стороны, было незаметно, чтобы он слишком бдительно нес охрану, — он топтался на освещенном пятачке, иногда для порядка бросая взгляд на амбары и деревья. Скорчившись, Одинцов застыл под кустом, рассматривая стража и вспоминая воинов Р'гади, с которыми встретился в далекой южной степи. Те оказались настоящими бойцами, умевшими драться до последнего — то есть до смерти, а на что способен этот рослый молодец у тюремных дверей? Убить его проблем не составляло, но Одинцов нуждался в информации.

До рассвета было не больше часа, и он понял, что надо поспешить. Во всех странах, во всех мирах караул меняют с солнечным восходом, и к этому времени им лучше очутиться у скал или хотя бы на полпути к ним. Хорошо еще, что Ар'каста держат в домашней тюрьме, а не в казематах ад'серита, за прочными стенами и высокими башнями! Тогда пришлось бы вербовать наемников среди портового сброда и устраивать настоящую резню… Одинцов привстал и, выждав, когда темное облачко заслонит лунный диск, гигантскими скачками ринулся к двери харзы.

Страж не успел ни вскрикнуть, ни выставить копье. Он только заметил огромную тень, надвигавшуюся стремительно и бесшумно, страшную, как ночной дьюв, — в следующий миг на его шею обрушился сильный удар, воин захрипел и покачнулся. Обхватив ксамита за плечи, Одинцов опустил его на землю, освободив от оружия. Кушак у пленника оказался длинный и прочный, он быстро связал часового и оттащил за угол.

Этому парню едва ли стукнуло восемнадцать. Кожа смуглого безбородого лица казалась нежной, как у девушки, выбившиеся из-под шлема волосы были мягкими, словно шелк. Но выглядел он крепким бойцом, таким же рослым и мускулистым, как те ксамиты, которых набирали в фалангу. Одинцов вспомнил ряды трупов в бронзовых шлемах, мертвых воинов, упорно сжимавших в руках свои длинные копья, и щека его дернулась. У половины из них во лбу торчали хайритские стрелы, а остальные были располосованы страшными ударами челей. Этот юноша тоже мог оказаться там, среди холмов…

Парень зашевелился, закашлял, и широкая ладонь тут же легла на его губы. Одинцов наклонился к самому уху пленника и негромко спросил:

— Жить хочешь?

Тот смотрел непонимающими глазами, потом вдруг прохрипел:

— Кх-то? Кх-то ты?

Вполне естественный вопрос, решил Одинцов, и представился:

— Дьюв. Чувствуешь, какая у меня холодная кожа? — Он приложил к щеке парня лезвие кинжала, и тот затрясся в непритворном ужасе.

— Д-дьюв… — Глаза у него закатились. — З-за м-мной?

— За изменником Ар'кастом. Ты мне не нужен, если будешь лежать тихо.

— Хр… хр-ро-шо… я н-не… н-не…

— Ты не против, я полагаю? Вот и отлично. Где ключи?

Пленник, видно, находился в таком состоянии, что этот приказ дьюва его не удивил, он только выдавил, глотая кровавую слюну:

— Т-там з-за-сов…

Одинцов глядел на него, задумчиво похлопывая по ладони клинком старого Асруда. Одно движение — и нить жизни будет пресечена, душа этого парня улетит в чертоги Айдена, царившего в южных пределах. Умчится в небо, как дым от погребального костра Найлы! Ей перебили спину, и она страшно мучилась перед смертью, он же отнимет жизнь у человека одним ударом. Одним-единственным!

«Режь!» — рявкнул Грим, безжалостный Ветер битвы. «Пощади», — шепнул сердобольный Майр. «Подумай и взвесь», — сказал хитроумный Шараст.

Он подумал и взвесил — недолго, секунд тридцать. Парень видел его, первый ужас пройдет, и он догадается, что дьюв всего лишь ловкий похититель. Значит, неминуема погоня… С другой стороны, она и так начнется, когда сменят караул… Одинцов поднял лицо к небу, прикидывая время, оттуда на него смотрели звезды, а за ними светлым облачком маячила головка Найлы. Она молчала, но взгляд ее был красноречивей слов.

— Живи, черт с тобой, — пробормотал Одинцов, шаря за пазухой. Осторожно — чтобы не зазвенели! — он вытряхнул монеты на землю и сунул кожаный кляп в рот пленнику. Потом поднялся, подошел к двери, взял факел и отодвинул засов.

Там были ступени, а за ними, ниже уровня земли, начинался коридор. Здесь тоже были двери с бронзовыми засовами, и он принялся открывать их одну за другой, заглядывая в сырые холодные камеры. Пламя озаряло темные стены из массивных каменных блоков, низкие топчаны с ворохами какого-то тряпья, бадьи по углам, от которых тянуло застарелой вонью, и сороконожек длиной в ладонь, торопливо прятавшихся от света. Отца Р'гади он обнаружил в пятом отделении этого подвала. Похоже, южанин был без сознания — и, что хуже всего, ступни и ноги Ар'каста почернели и чудовищно распухли. Ожоги, определил Одинцов, — каленые железные прутья, щипцы или что-то в этом роде. Наверное, пара дней работы для медиков Ратона, но до Ратона нужно еще добраться! Он засомневался, сможет ли Ар'каст усидеть на коне.

В потайном кармашке его пояса были спрятаны два мягких патрончика с каким-то бальзамом Азасты Риэг. Одинцов свинтил крышку с одного, поднес к ноздрям распростертого на топчане человека и сильно надавил. Секунда, другая, третья… Веки Ар'каста затрепетали, потом он прошептал:

— Ты?.. — и снова: — Ты… откуда?..

— С Юга, — внятно произнес Одинцов. — С Юга, за тобой.

— С Юга… Не-ве-ро-ятно… — Даже сейчас он говорил на ксамитском.

Одинцов поднял его на руки, подивившись, насколько тяжелым и мощным был этот человек. Сильный мужчина, решил он, такого первая пытка не должна вымотать. Лишь бы Ар'каст усидел на коне…

Вытащив его из подвала, он торопливо направился к дороге, обогнув левое крыло здания. Теперь каждая минута работала против них, и этих минут оставалось немного: Баст уже склонялся к закату, а небо на востоке начало сереть. Р'гади, как было велено, ждала на обочине, за первым рядом деревьев, — при виде отца она прижала ладонь к губам, подавляя стон.

— Скорее, — сказал Одинцов, — помоги мне!

Вдвоем они взгромоздили Ар'каста в седло. Одинцов набросил на него свой плащ, обмотал поверх веревкой и пропустил ее под брюхом жеребца. Ему показалось, что южанин выглядит теперь пободрее — то ли от свежего воздуха, то ли из-за целебного снадобья, — он вцепился руками в повод и непроизвольным движением опытного всадника свел колени. Одинцов нашарил стремя, потом взглянул на распухшую босую ступню и только покачал головой. Нет, стремена придется отставить.

— Усидишь на лошади? — спросил он, проверяя, хорошо ли натянута веревка.

— Усижу… только… не быстро… — Ар'каст едва шевелил губами.

— Надо быстро. — Одинцов вскочил в седло и повернулся к Р'гади. — Едем к западной дороге, к той, что ведет в ущелье и к рудникам. Ты знаешь эти места, так что постарайся провести нас самым коротким путем.

Девушка кивнула и тронула пятками лошадь, но тут Ар'каст внезапно ткнул рукой в сторону Одинцова и прохрипел:

— Ты… кто?

— Аррах Эльс бар Ригон, сын Асруда.

— Сын Асруда… — теперь он говорил почти внятно. — Сын Асруда из Айдена… Чудеса!..

— Поехали. — Одинцов подхлестнул жеребца и пустил рысью свою кобылу. Лошади затрусили по дороге, и сквозь мягкий топот копыт он расслышал, как южанин бормочет:

— Сын Асруда… из Айдена… А как насчет дочери Ар'каста? Дочери Ар'каста из Ксама?

* * *

Двигались они не быстро, и, когда солнечный диск всплыл в небеса, до ущелья оставалось еще километров пять. Одинцов то и дело посматривал назад, опасаясь погони, но беда пришла совсем с другой стороны. Внезапно Р'гади вскрикнула, протягивая руку к встававшим впереди предгорьям, и он увидел, как там что-то сверкнуло.

Яркая точка вспыхнула у самой вершины утеса справа от ущелья, исчезла и загорелась вновь.

— Зеркало Эдна! — Смуглое лицо девушки побледнело. — И там тоже! — Теперь она показывала назад.

Обернувшись, Одинцов увидел такие же вспышки на востоке, там, где лежала Катампа, — вероятно, эти сигналы подавали с какой-то башни. Гелиограф, мрачно подумал он, поднимая взгляд на Р'гади.

— Ты можешь узнать, что они передают?

С минуту девушка напряженно изучала настигший их блеск, потом повернулась к горам: вспышки на вершине утеса сверкали одна за другой. Глаза Р'гади были растерянными.

— Нет, я не понимаю… Это секретный язык… Есть много языков, на которых можно говорить с помощью зеркал, и этот мне не известен. Но отец должен его знать.

Одинцов посмотрел на Ар'каста. Южанин закрыл глаза, тяжело свесившись в седле и сжимая поводья окостеневшими пальцами, он явно был на грани обморока и видел перед собой только конскую гриву. Дать ему еще снадобья? Нет… Одинцов покачал головой. То, что осталось, Ар'каст примет тогда, когда они доберутся до тропы, иначе придется тащить его наверх по узкому опасному карнизу. Что касается сигналов, то смысл их был ясен: вряд ли в Катампе интересовались здоровьем горняков в медных копях.

— Там, в ущелье, застава. — Р'гади вытянула руку на запад. — Для охраны горной дороги и складов с рудой… Много воинов, тысяча или больше, и среди них есть всадники. А на скале — сигнальный пост…

— Сигнальный пост… — медленно протянул Одинцов. — Вероятно, пеших солдат отправят обыскивать горы, а конники устроят облаву на равнине… Надо торопиться, Р'гади!

Они потрусили к ущелью. Р'гади вела в поводу жеребца Ар'каста, его тело безвольно моталось в седле. Похоже, он таки лишился чувств, подумал Одинцов. Может, и к лучшему, — теперь они продвигались быстрее и одолели последние километры за четверть часа. Не доезжая до скалистых круч, что стерегли тропу в ущелье, он резко забрал вправо, к морю, и принялся высматривать пирамидку из камней, сложенную вчерашним утром. Тогда он пешком выбрался к дороге минут за сорок, верхом же этот путь займет вдвое меньше времени. Правда, им то и дело приходилось объезжать камни и валуны, громоздившиеся у подножий утесов, но лошади были свежими и не капризничали. Одинцова беспокоило лишь состояние Ар'каста.

Свой столбик он увидел издалека и подстегнул кобылку. Отсюда начиналась тропа, и Одинцов мог уже разглядеть, как она едва заметным пунктиром тянется вдоль кручи, подымаясь все выше и выше к перевалу. Он втащит туда Ар'каста, даже если потом будет плевать кровью! В конце концов, сколько на это понадобится времени? Десять минут?.. Двадцать?.. Полчаса?..

Он оглянулся, чтобы проверить, как идут дела у Р'гади, и на миг застыл, приподнявшись в стременах: из устья ущелья вырвались всадники. Их было человек десять, и вся шайка тут же повернула прямо к беглецам. Ксамитов и их маленький отряд разделял километр, и они находились на расстоянии прямой видимости.

Подъехав к пирамидке, Одинцов спрыгнул на землю, вытащил кинжал и полоснул по веревкам, стягивавшим пояс и бедра Ар'каста. Тот мешком свалился вниз, что-то пробормотав в полубреду, — не человек, а тяжкий груз, который надо протащить на пятнадцать сотен шагов по горной тропе. Одинцов уже представил, как делает это — в то время, как в спину ему летят ксамитские дротики.

С тоской поглядев на уходившую вверх тропинку, он опустил южанина на землю за большим валуном и повернулся к всадникам. Их предводитель на чалом жеребце скакал впереди — размахивая саблей, и что-то вопил, сверкающее лезвие веером крутилось над головой. «Ловок, — подумал Одинцов, нащупывая метательный нож. — Ну, этот будет первым!» Р'гади тоже поняла, что схватки не избежать. Спрыгнув с лошади, она вытащила из седельного вьюка пару дротиков и проверила, легко ли выходит сабля из ножен.

Р'гади, единственный боец его крохотного войска… Похоже, они обречены — вдвоем не одолеть десяток конных солдат. Это сражение не походило на бой в степи, когда он прикончил ксамитских лазутчиков. Там сыграли роль внезапность, стремительная атака и волшебный чель. Да, и чель тоже! Одинцов недовольно покосился на свой меч, сейчас он отдал бы его — и полжизни в придачу — за арбалет и чель, оставшиеся в пещере.

Воин на чалом жеребце делал какие-то знаки саблей, угрожал или приказывал стоять на месте. Р'гади, прищурившись, глядела на него.

— Будем биться, дьюв? — В темных ее глазах он не заметил ни страха, ни колебаний.

— Будем.

Девушка подняла дротик.

— Я возьму четверых. Справишься с остальными?

Эта отчаянная девчонка не собиралась ни умирать, ни сдаваться!

— У них тоже есть дротики. И кажется, луки, — молвил Одинцов, с сомнением покачивая головой.

— Спрячемся в камнях. — Р'гади кивнула на лабиринт валунов и гранитных обломков. — И потом, они не будут метать копья и стрелять. Они видели, как ты стаскивал отца с коня… они знают, за кем охотятся. Значит, попробуют взять нас живьем.

Это верно, отметил Одинцов, всматриваясь в переднего всадника. До него было метров двести, и он продолжал орать и чертить знаки в воздухе. Будто пишет клинком, мелькнула мысль.

— Они нас не боятся, — продолжала Р'гади. — Нас двое, а их — десять…

— Да, всего двое, — угрюмо подтвердил Одинцов. — Сейчас бы нам пригодились твои люди… те, что пьют пиво в кухне вашего дома.

— Что о них говорить! — Девушка пожала плечами. — Они там, мы здесь… И ни один ксамит не обнажит оружие против солдат эдора. — Она взглядом измерила расстояние до преследователей. — Конечно, пара-тройка бойцов нам бы теперь не помешала… ну, хоть один…

Один! Будто шаровая молния взорвалась под черепом Одинцова. Сабля ксамитского конника чертила в воздухе на русском: Один, Один, Один! Внезапно он перешел с галопа на рысь, потом на шаг и повелительно махнул клинком. Всадники остановились, а их командир вложил саблю в ножны и направился к беглецам.

— Едет на переговоры, — сказала Р'гади, раскачивая дротик. — Сейчас я его…

Одинцов схватил ее за руку:

— Не надо! Это мой человек. Еще один дьюв из Сибири!

— Ты уверен?

— Абсолютно. — Он выступил вперед и, когда до ксамита осталось шагов тридцать, крикнул: — Сергей Борисыч, ты, что ли? Снова явился? А ведь обещал, сукин ты сын! Обещал!..

Всадник натянул поводья. По внешности был он ксамитом в зрелых годах и, несомненно, опытным воином — щеку пересекал рубец.

— Я не Шахов, Георгий Леонидович, я Вася Шостак. — Он приподнялся в стременах, хлопнул по груди ладонью и поглядел на свои ноги. — Здорово! Лежал в саркофаге, и вдруг — бац! — и мчусь на лошади! Едва из седла не вылетел! А в голове… в голове сначала туман, а потом воспоминания, будто бы чужие, а все равно мои! Стал вас выглядывать, только рожи кругом не те, разбойничьи рожи, и никто на вас не похож. А Шахов обещал, что вы окажетесь где-то рядом, в пределах радиуса рассеяния, то есть метров триста. И тут я гляжу, за кем мои злодеи гонятся, и…

— С прибытием, Василий, — прервал его Одинцов. — Тело тебе досталось приличное, и вообще ты очень кстати. Банду свою можешь отослать?

Шостак наморщил лоб и на секунду задумался, словно перебирая чужие воспоминания. Затем помотал головой.

— Я у них вроде бы старший, но приказ все слышали — взять изменников живьем. — Он бросил любопытный взгляд на девушку. — Изменники — вы, красотка эта и кто-то третий, самый важный. Еще и награда обещана, за живых вдвое больше, чем за мертвых… Боюсь, не отступятся они, Георгий Леонидович, драться будут. А что тут у вас приключилось?

— Не до объяснений, Вася. Придется нам чуть-чуть повоевать. Дай мне твой лук и стрелы, слезь с лошади и приготовься.

— Всегда готов! Велено оказывать, полное содействие, — произнес Шостак. Р'гади смотрела на него, как на безумца, а ксамитские всадники, посчитав, что их командир подкуплен или по иной причине перешел на сторону врага, заулюлюкали и бросили коней в галоп.

— Они атакуют, — промолвила Р'гади. — Этот второй дьюв будет сражаться?

— Будет, — заверил девушку Одинцов и похлопал пришельца по плечу.

— Дьюв? Почему дьюв? — Брови Василия Шостака взлетели вверх. Теперь он говорил по-ксамитски, демонстрируя отличное произношение.

— Эта юная леди считает, что ты, как и я, демон. — Одинцов попробовал согнуть лук и остался доволен. Не хайритский арбалет, но все же лучше, чем ничего. — Становитесь сюда и сюда. — Он показал позиции слева и справа от огромного валуна, за которым лежал ратонец. Шостак покосился на него, хмыкнул, но промолчал. — До нас доберутся четверо или пятеро. — Ты, Р'гади, постарайся прикончить кого-нибудь дротиком. Остальных зарубим.

— Крутые тут у вас дела! — буркнул Шостак, обнажая саблю. Мгновенное воспоминание пронзило Одинцова: два молодых лейтенанта в тренировочном зале, блеск клинков, пол, пружинящий под ногами, и снежные сугробы за окном. Как давно это было! И был ли там Василий?.. Нет, кажется, Манжула с Ртищевым…

Он поднял лук и натянул тетиву. Прянула стрела, с визгом рассекая воздух, пробила горло переднему всаднику. Ксамиты завыли и пришпорили коней. Лошадь убитого поскакала назад, волоча по камням тело всадника с застрявшей в стремени ногой. Одинцов послал вторую стрелу, затем третью.

До них добрались лишь четверо, и эти уже не думали о награде и о том, чтобы взять пленных. Они хотели мстить, убивать! Но дротик Р'гади не прошел мимо цели, а меч и сабля добили остальных.

— Я тут у вас ненадолго, — сказал Шостак, вытирая лезвие о штанину. — Что передать, Георгий Леонидович?

— На Шипке все спокойно. — Одинцов, склонившись над Ар'кастом, пошарил в поясе, затем поднес к лицу южанина ампулу и сдавил ее. — Можешь доложить, что принял участие в небольшой спасательной операции. Наш раненый — отец девушки. За ним гнались плохие парни, и мы им вышибли мозги. Вот, пожалуй, и все.

— Красивая девушка, — заметил Шостак, оглядываясь на Р'гади. — Для такой я бы тоже постарался. Очень милая! Но не похожа ту, о которой рассказывал Сергей Борисович.

— Та умерла. — Голос Одинцова был сухим, как песок пустыни. — Вот что, Вася, если хочешь помочь, прикрывай тылы. Нашего друга надо доставить в укромное место. Задержишься на полчаса?

— Нет проблем, товарищ полковник.

Лицо Ар'каста порозовело, глаза открылись, пальцы обхватили запястье Одинцова. Р'гади, увидев, что отец зашевелился, облегченно вздохнула.

— Нет, ты и твой приятель не настоящие дьювы, — вдруг заявила она. — Теперь я это точно знаю.

— Почему? — Одинцов поднял южанина на ноги, тот покачивался, но стоял. Ступни у него кровоточили.

— Дьювы сожрали бы их. — Р'гади показала на трупы ксамитов. — Или хотя бы лошадей…

— Мы особенные дьювы, — усмехнулся Одинцов, обнимая Ар'каста за пояс. — Мы не питаемся человечиной. Разве только молоденькими девушками вроде тебя.

Ар'каст сделал первый шаг к тропе.

* * *

Когда они добрались до карниза около пещеры, южанин был в полубреду. Одинцов нес его на руках, Р'гади тащила оружие, а Шостак, бдительно озираясь, двигался след в след за девушкой. Открывать при нем ход в пещеру Одинцов не пожелал. Пусть на Земле считают, что Айден — средневековый мир, где самый сложный механизм — мельница, и, кроме опасных приключений, не разживешься тут ничем.

— Мне пора, Георгий Леонидович, — сказал Шостак. — Кажется, вас не преследуют.

Одинцов повернулся к нему:

— Ты, Василий, о радиусе рассеяния толковал… Объясни-ка, это что такое?

— Виролайнен придумал, как посылать к вам гонцов, чтобы не очень близко, но и не слишком далеко. Теперь он может регулировать дистанцию. Подробностей я не знаю, но на инструктаже говорили, что от метра до двух километров.

— Триста метров, и не ближе, — велел Одинцов, прикидывая габарит своего замка. — Триста метров, так и передай! И не устраивайте нашествия!

— Слушаюсь, товарищ полковник. До встречи!

Он бросил саблю, шагнул на самый край обрыва, опустил веки и окаменел. Через пару секунд его глаза открылись, но не было в них ни удивления, ни страха, ни проблеска мысли, не было ничего, даже желания жить. «Верно сказано, что глаза — зеркало души, — подумал Одинцов. — Нет души, нет и зеркала… Только пустота!»

Р'гади вскрикнула за его спиной, когда отслужившее пришельцу тело рухнуло в пропасть.

— Что… что с ним? Почему он упал?

— Не упал, а улетел домой. Мы, дьювы, это умеем. Не беспокойся за него. Он ушел туда, где его ждут с нетерпением.

— К светлому Эдну?

— Считай, что так.

В глазах девушки мелькнул ужас.

— И мне с отцом тоже придется…

— Нет. Ваш путь другой.

Вытянув руку с опознавателем-фатром, Одинцов открыл вход в убежище. Р'гади снова вскрикнула, на этот раз восхищенно. Она смотрела во все глаза — сначала на закрывшую проход скалу, что покорно сдвинулась с места, потом на флаеры и прочие чудеса, на сияющий светом потолок, на мебель из легкого пластика, дверцы шкафов у задней стены и приборы, чье назначение было тайной для Одинцова.

Опустив Ар'каста на ложе, он промолвил:

— Ну, теперь ты веришь, что твой отец — волшебник из далекой страны? Все здесь принадлежит ему, за исключением моей летающей лодки. Твой отец такой же дьюв, как и мы! А ты — дочь дьюва! — Он рассмеялся при виде ее растерянной физиономии.

— Не морочь девочке голову, сын Асруда, — вдруг отчетливо произнес Ар'каст. — Возьми в машине мой опознаватель, раскрой средний шкаф. Там лечебные препараты.

Оставив свою спутницу обозревать убежище, Одинцов заглянул в кабину серебристого флаера. Там, под пультом управления, торчала выпуклая головка «зажигалки», точно такой же, как его собственная. Он вытащил опознаватель, шагнул к шкафам и легонько коснулся их дверец. С мелодичным звоном они разъехались в стороны, открыв полки, заставленные контейнерами. Ящичек с зеленым кольцом, эмблемой медиков Ратона, бросился ему в глаза. Прихватив его, он вернулся к раненому.

— Умеешь пользоваться? — хрипло выдохнул Ар'каст.

— Нет. Лучше ты скажи, что делать. У тебя сильные ожоги.

— Я помогу! — Р'гади уже стояла рядом. Ар'каст слабо пошевелил кистью, и она ухватилась за нее обеими руками.

— Ничего, дочка, сейчас все будет в порядке. — Губы южанина едва шевелились, и Одинцов склонился над ним. — Возьми большой розовый флакон, сын Асруда, и клочок ткани… обработай раны… потом забинтуй…

В таких делах Одинцов имел немалый опыт и, при содействии Р'гади, справился быстро. Ар'каст перевел дух и благодарно опустил веки, — видимо, маслянистая жидкость из флакона снимала боль. Теперь он был в полном сознании и ритмично, глубоко дышал — видимо, занимался ментотерапией.

— Контакт, — вдруг пробормотал Ар'каст, и Одинцову показалось, что его речь звучит гораздо тверже и уверенней. — Контакт! Ты должен сообщить Залару или Азасте… лучше Азасте… код пятнадцать-двенадцать… Я чувствую, она тревожится…

— Сейчас. — Одинцов направился к своему флаеру, выудил из углубления под пультом маленький диск выносного терминала и набрал код.

— Эльс Ригон — Азасте Риэг, — негромко произнес он. — Все в порядке. Ар'каст, его дочь и я — в убежище.

— Благодарю. — Голос Азасты был сух, но Одинцов ощутил, как легкая ладонь погладила его волосы. Будто бы погладила — прикосновение было таким эфемерным, таким призрачным!

— Хотите поговорить с Ар'кастом?

— Да.

Одинцов вложил в руку южанина диск связи.

— Ваше состояние, Каст?

— Если я задержусь тут еще на пару дней, то останусь без ног. Все остальное в порядке. Включая голову.

— Вылетайте на Юг. И поскорее.

— Но я не один! И я не полечу без нее! Я знаю, это против правил, но… Если Ратон принял сына Асруда, почему не принять и дочь Ар'каста?

Наступило молчание, — видимо, женщина в далеком Ханде обдумывала ситуацию или с кем-то советовалась.

— Они возьмут ее, — произнес Одинцов, — возьмут, никуда не денутся. Ты еще увидишь своих внуков, Ар'каст!

Южанин посмотрел ему в лицо, его глаза были ясными, не затуманенными болью.

— Спасибо тебе, сын Асруда, спасибо за все… Я знаю, что ты сам перенес… — Он помолчал. — Твой отец был моим другом.

Внезапно диск ожил, но вместо голоса Азасты Риэг под сводами пещеры раздался мужской баритон:

— Каст, это Залар. Вы слышите меня? Возвращайтесь. Возвращайтесь немедленно, вместе с вашей девочкой. И передайте Эльсу мою благодарность.

— Он здесь и слышит вас. — Южанин с трудом приподнялся и сел, свесив на пол забинтованные ноги. — Я вылетаю, Залар. Помоги мне, сын Асруда!

Выключив диск, Одинцов раскрыл стену убежища и перенес Ар'каста в машину. Р'гади уселась рядом с отцом, ее глаза горели от любопытства и ожидания невиданных чудес.

Он улыбнулся девушке:

— Скоро ты окажешься в волшебной стране, Р'гади.

— На Юге? В священных пределах Эдна? — Ее зрачки светились, как два уголька.

— Вот именно. Но запомни: там нельзя метать в людей дротики и кинжалы, протыкать их мечом и пускать в ход кулаки.

— А что же можно?

— Любить.

Прощаясь, Одинцов склонил голову и отступил с дороги. Серебристая птица неторопливо выплыла из своего гнезда, зависла над морем у самой скалы и вдруг стремительно рванулась к зениту, спеша скрыться за облаком от глаз людских. Одинцов покружил по пещере, то касаясь гладкого крыла своей машины, то поглядывая на шкафы и загадочные приборы, потом встал на пороге, вдыхая соленый морской воздух, прислушиваясь к тонкому посвисту ветров. Они снова были с ним, священные хайритские ветры, стремительные и неукротимые, они играли его волосами, шевелили краешек туники, пели, звенели, ласкали кожу.

«Не забудь о мести!» — напомнил Грим, и Одинцов кивнул. «Поищем новую тайну?» — с надеждой спросил Шараст, и Одинцов кивнул снова. «Но сначала — в Тагру!» — пропел золотогривый Майр, и странник улыбнулся.

Он вылетит ночью, при свете звезд, и под утро будет в своем замке. Он спустится с башни вниз по древней каменной лестнице, пройдет подземным переходом, минует лабиринт подвальных коридоров, поднимется в жилые покои. Ладонь его ляжет на бронзовую ручку, и дверь распахнется… небольшая дверца, ведущая в уютный полумрак спальни… Он подойдет к широкому ложу, ступая неслышно, как на охоте. Постоит, наслаждаясь покоем и миром жилища, своего дома, отныне и навсегда. Потом скажет:

«Здравствуй, Лидор. Я вернулся!»

Глава 20

Месть

В теплый весенний день по Имперскому Пути в сторону города мчалась пышная кавалькада.

Впереди ехал Георгий Одинцов на вороном жеребце, в алой мантии, отороченной мехом, с цепью на груди, широкий пояс, набранный из золотых пластин, поддерживал два меча, длинный и короткий. Конь наследника бар Ригонов был убран с не меньшей роскошью: уздечка и седло с серебряными бляхами, султан из красных перьев, сверкающие стремена. Всадник на черном скакуне, облаченный в красное и золотое, казался самим светозарным Айденом, решившим навестить свой стольный город.

Рядом с ним неслась прекрасная юная женщина. Вились светлые локоны, плескался по ветру голубой плащ, сияли браслеты и ожерелья, переливались камни в высокой диадеме, огнем горел поясок на синем хитоне, благородная Лидор, супруга Арраха бар Ригона, гордо восседала на белой лошади. И если ее муж и повелитель напоминал своим видом бога солнца, то она была прелестной, как Кром, малая айденская луна.

За этой четой грохотали копыта тархов и боевых коней. Десять шестиногих скакунов, двадцать всадников-хайритов и столько же отборных телохранителей, уроженцев Айдена, мчались следом, гремя оружием и сверкая доспехами. За господами и стражей, за вымпелами, летящими по ветру, за всадниками в сверкающих панцирях, трусила гнедая кобылка. На ней подпрыгивал скуластый рыжеватый парень, по виду — истинный айденит (про которых говорили, что веснушек у них больше, чем кожи на лице), облаченный в безрукавку и штаны, заправленные в высокие сапоги. Парень все время поторапливал свою кобылу, чтобы не отстать от спутников. Несмотря на скромное одеяние, вид у него был уверенный — как и подобает любимому слуге, отмахавшему со своим господином не одну тысячу локтей по дорогам Айдена и сопредельных стран.

Стоял самый разгар весны, солнце ласково грело плечи и спины, и только налетавший с моря прохладный бриз напоминал, что до тепла еще далеко. Оно придет в летние дни, когда море застынет голубым зеркалом под знойными небесами, а южные степи покроются сочными травами. Тогда заснуют вдоль побережья огромные плоты, выйдут в путь караваны, и прибавится дел во всех имперских городах, в кузницах Джейда, рудниках Стамо и мастерских столицы, славной Тагры, где могут изготовить все, что душе угодно, от плуга до меча, от золотого браслета до катапульты.

Копыта скакунов прогрохотали по мосту, переброшенному через канал. Мост этот считался одним из чудес Тагры: довольно длинный, в пять сотен локтей, он был изукрашен беседками и статуями. Статуй было не меньше сорока, и все они изображали императоров Айдена. Проезжая здесь, Одинцов размышлял, не стоит ли украсить мост собственным изваянием — конечно, не сейчас, а несколько позже. Разделавшись с щедрейшим бар Савалтом, он мог бы свергнуть Аларета, нынешнего владыку… С другой стороны, лучше тайная власть, чем явная, и сегодня Аррах бар Ригон сделает к ней первый шаг.

Имперский Путь закончился на большой прямоугольной площади. Слева над ней нависал холм с башнями и стенами императорского дворца, а по его зеленым склонам тянулись вверх мраморные лестницы и серпантин дороги. Напротив стояло здание гвардейских казарм с конюшнями на первом этаже — тут размещались четыре конные орды, хранившие покой в имперской столице. Вид площади говорил о победном движении Айдена на запад и восток, тут высились колонны и триумфальные арки в честь покорения территорий, чьи имена звучали теперь лишь в названиях провинций: Джейд, Стамо, Линк, Фейд, Диграна…

Подмигнув раскрасневшейся от скачки Лидор, Одинцов свернул налево, к мощеной дороге, что тремя размашистыми зигзагами взбегала к дворцу повелителя. Пошел четвертый день, как он вернулся из Ханда, послание бар Кейна было уже вручено щедрейшему вместе с магическими перчатками, опробованными на боевом щите, все представленные грамоты были изучены досконально, и император Аларет, вняв мольбам своего верховного судьи, изволил снять опалу с бар Ригонов. Осталась лишь формальность: торжественный прием и получение рескрипта из императорских рук.

Грохот копыт за спиной Одинцова стих, сменившись мерным постукиванием, к дворцу владыки надлежало приближаться почтительно и неторопливо. Это ощущали и всадники, и лошади, и даже тархи, — последние двигались плавной иноходью, склонив рогатые головы. Белая кобылка Лидор шла пританцовывая, то и дело косясь влажным глазом на вороного жеребца, ступавшего уверенно и твердо. В тишине и молчании кавалькада медленно ползла наверх, и лишь всадник на гнедой лошади, тащившийся в самом конце, нарушал благолепие момента: он чесался. В самом непотребном месте, надо отметить.

У поворота дороги Одинцов взглянул на него и негромко произнес:

— Ко мне!

Рыжий парень пришпорил лошаденку и быстро догнал хозяина. Тот снова оглядел его:

— Что, Чос, у тебя блохи в штанах завелись?

— Нет, мой господин. Задницу натер. Не люблю на лошади, да еще вскачь…

— Пора бы привыкнуть.

Рыжий Чос пожал плечами, но чесаться перестал.

— Во дворце веди себя прилично, — предупредил Одинцов. — Ради светлого Айдена, не вздумай плюнуть кому-нибудь на сапоги.

— А выше можно? — Чос нахально осклабился.

— Можно. Куда попадешь, за то место тебя и подвесят на крюке. Ну, сам знаешь, у бар Савалта парни, скорые на расправу.

Улыбка Чоса поблекла.

— Знаю, хозяин. Да ты не тревожься, я шагу лишнего не шагну! Встану, где поставишь.

— Приодеться не забудь, — напомнил Одинцов. — Цепь, браслеты… чтобы все было на виду.

— И об этом не тревожься, — кивнул рыжий. Потом, помолчав, спросил: — Ты мне его покажешь?

— Чего показывать? Сам смотри, узнаешь.

— Да я же его в глаза не видел!

— Так уж и не видел? Ну, у пресветлого во дворце много зеркал… полюбопытствуй.

Чос запустил пятерню в затылок.

— Неужели похож?

— Похож. Такой же тощий да рыжий… нос, однако, подлиннее, чем у тебя, и подбородок скошен…

— Как у крысы?

— Вот-вот.

Задумавшись, Чос покачивался в седле, кивая головой в такт шагу своей лошадки.

— Ну, тогда узнаю… Тощий, рыжий и морда, как у крысы… Узнаю!

— Эльс, милый! — Одинцова окликнула Лидор, и он отвернулся от слуги. — Видишь?

Она протянула смугло-розовую руку, показывая на сверкающий шпиль у них под ногами. Скакуны одолевали последнюю треть серпантина, и с высоты город был виден как на ладони. К югу, за площадями и улицами, раскинулся базар, торговые ряды с портиками и колоннадами, на востоке и западе тянулись городские кварталы, где обитала публика почище, дворяне, чиновники, богатые купцы. У самого подножия холма стояли друг против друга два святилища с круглыми башнями, увенчанные бронзовыми шпилями. Храм, на который показывала Лидор, принадлежал Айдену, солнечному божеству, и в его главном зале, еще до отбытия в Ханд, Георгий Одинцов сочетался священными узами.

Проследив за изящной ручкой супруги, он усмехнулся. Как всякая женщина, Лидор считала замужество главным событием своей жизни, и Одинцов не собирался ее разочаровывать.

— Да, милая. Прекрасный храм, и церемония тоже была прекрасной.

На ее губах расцвела улыбка.

— Я словно во сне…

— Разве жизнь не лучше снов? Проснись!

— Но я не хочу, — заявила Лидор, передернув плечиками. — Пробуждение может быть таким ужасным! Вдруг все окажется, как раньше… Твой замученный отец, ты в изгнании, а я одна в огромном замке…

Одинцов нежно сжал ее запястье.

— Больше ты не останешься одна, моя дорогая, — пообещал он, как миллионы мужчин обещали до него своим подругам. И сейчас ему казалось, что он говорит чистую правду.

Подъем закончился на полукруглой площадке, обнесенной со стороны обрыва колоннадой. Напротив нее поднималась широкая лестница: мраморные ступени с каменными чудищами, застывшими по бокам, статуи божеств из позолоченной бронзы, сотня гвардейцев, выстроившихся ровной шеренгой вдоль фасада дворца. Над лестницей сияла чеканным золотом огромная дверь с ликами Айдена в солнечной короне.

Одинцов осадил жеребца у правого края колоннады, спрыгнул на каменные плиты и помог сойти Лидор. Затем повернулся к старшему телохранителю.

— Ждать здесь. Четверо хайритов пойдут со мной. — Он оглядел светловолосых воинов. — Ольт, Иньяр, Ирм, Ятрон… Нет возражений, парни?

Со своими хайритами он обращался как с равными. Они не являлись наемниками или слугами, эти северяне добровольно остались с ним, когда брат Ильтар увел хайритское воинство в родные степи. В основном то были молодые мужчины, желавшие посмотреть мир, пожить в чужой стране, — вполне естественно, что их айденский родич, Эльс из Дома Карот, предоставил им кров, пищу и развлечения, вроде сегодняшней прогулки в императорский дворец.

Дождавшись кивков четырех своих стражей, он перевел взгляд на Чоса. Его оруженосец и слуга копался в сумке, притороченной к седлу, из которой появились богатая мантия и массивные серебряные украшения. Минута-другая, и вид Чоса разительно переменился. Скромный наряд скрыл бархатный плащ, расшитый серебряными листьями, на руках засверкали браслеты, шею охватила цепь в два пальца толщиной, рыжие патлы украсил обруч с рубинами. Теперь Чос выглядел так, как полагается доверенному лицу могущественного нобиля, хранителю тайн своего господина. Он вытащил из сумки золотой ларец и поклонился.

— Прямо новый русский, — пробормотал Одинцов на родном языке. Чос снова отвесил поклон, надувшись и приняв важный вид. — Ну, пойдем! Императоры не любят ждать.

Он подал руку Лидор и повел ее вверх по ступеням, мимо изваяний каменных чудищ и бронзовых богов. Золотая дверь распахнулась перед ними.

* * *

Назад возвращались прежним порядком, только теперь Чос с драгоценным ларцом ехал сразу за господами. В ларчике хранился императорский рескрипт, возвращавший Арраху бар Ригону титул пэра и Стража Запада, а также все отчее наследие: рудники и поместья, земли, верфи, мастерские, корабли и солеварни. Сумку с ларцом Чос прижимал к животу и был несколько задумчив, словно прикидывал, куда лучше всадить кинжал щедрейшему бар Савалту — в горло ли, в печень или между ребер. Его хозяин размышлял о том же.

Лидор, обычно свежая и румяная, как майская заря, казалась бледной. Заметив это, Одинцов погладил ее по руке.

— Не унывай, детка. Все позади. Мы своего добились.

Она кивнула, подняв на него глаза, в которых блестели слезы.

— Бар Савалт… Он стоял по правую руку от императора и глядел на тебя… Ты видел, как он смотрит? Мне страшно, Эльс!

— Не бойся. Я им займусь, — сказал Одинцов, и его лицо посуровело.

Веки Лидор дрогнули.

— Эльс, милый… Твоего отца уже не воскресишь…

— За всякое деяние положено воздаяние. Но я руководствуюсь не только жаждой мести. Я поманил его сладким куском! Эта экспедиция в Калитан и дальше, в южные пределы… Сказки, ложь! Вдруг это когда-нибудь откроется? Пока щедрейший верит, получив аванс…

— Молнии Айдена?

— Да, молнии Айдена! Этот магический талисман реален, находится у него в руках и заставляет думать, что все остальное тоже правда. Вот почему мы получили титул и поместья! А теперь представь, что бар Кейн, лазутчик щедрейшего, не вернется в течение трех лет. У Савалта могут возникнуть вопросы, и он пошлет меня в Калитан, а ты останешься заложницей!

Лидор вздрогнула.

— Что же нам делать, Эльс? Ведь ты… ты же не собираешься открывать ему дорогу на Юг? Настоящий путь?

— Разумеется, нет. Но бар Савалт все же отправится туда, прямо в загробное царство Айдена.

Их кони шли неторопливой иноходью. Лидор задумалась, покачиваясь на спине своей белой лошадки, ее зрачки потемнели, губы сжались.

— Ты думаешь, кроме Савалта, никто не знает об этой истории? Ни Нураты, ни Сирты, ни другие пэры, ни чиновники щедрейшего? Ни сам император? — наконец спросила она.

— Почти уверен в этом, дорогая, а скоро узнаю наверняка. Щедрейший вряд ли делится с кем-нибудь своими тайнами.

— Но все равно останутся свидетели… этот бар Кейн, например. Если он вернется…

— Бар Кейн не вернется, — твердо сказал Одинцов. — Есть люди, которые этого не допустят. Могущественные люди, милая! В Калитане, Сайлоре, Зохте, Странах Перешейка… Повсюду, а особенно в Ханде.

Он вспомнил о суровой жрице Азасте Риэг и усмехнулся.

* * *

На протяжении нескольких дней Чос следил за бар Савалтом, составляя для хозяина донесения. Большим грамотеем он не был — его каракули напоминали следы куриных лап, а пергамент, на котором делались записи, выглядел так, словно его истоптали ногами. И не только ногами: вероятно, пара мулов тоже приложила свои копыта, а за ними, разумеется, прокатилась и телега. Вдобавок у Чоса была оригинальная система отсчета времени — в локтях, ладонях и пальцах, коими он измерял высоту светила над горизонтом.

Одинцову пришлось переписать его донесения, каждое на отдельный листок, и проставить привычные часы. Сидя в замковой библиотеке, он изучал собранную информацию.

«День 1.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

14.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек.

16.00 — проследовал обратно. Охрана — двенадцать человек.

20.00 — проследовал в свои апартаменты. Больше никуда не выходил. Охрана — двенадцать человек».

«День 2.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

15.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек. Привели двух баб, по виду — недорогих. Более не выходил».

«День 3.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

14.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек.

15.00 — проследовал обратно. Охрана — двенадцать человек.

22.00 — проследовал в свои апартаменты. Больше никуда не выходил. Охрана — двенадцать человек».

Судя по этим записям, Амрит бар Савалт был очень аккуратным человеком. Расписание первого дня являлось для него обычным: он работал пять часов, затем следовал двухчасовой отдых (его апартаменты находились в левом крыле Казначейства) и снова четыре часа работы на благо отечества и императора. Во второй день он трудился только шесть часов, предавшись после обеда плотским удовольствиям, но на третий день недостающее время было отработано. Настоящий трудоголик, решил Одинцов, хоть и знатный имперский нобиль! Но и он был не без греха.

«День 6.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

14.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек.

16.00 — проследовал обратно. Охрана — двенадцать человек.

20.00 — проследовал к вилле госпожи Райлы бар Оркот. Пробыл там до 23.00. Вернулся в свои апартаменты. Охрана — двенадцать человек».

Одинцов отложил два следующих листка — ничего интересного, если не считать посещения императорского дворца. А вот тут… Он впился глазами в пергамент.

«День 9.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

14.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек.

16.00 — проследовал обратно. Охрана — двенадцать человек.

20.00 — проследовал к дворцу госпожи Незы бар Седир. Пробыл там до утра. Охрану отпустил. В 8.30 отправился в Казначейство и прибыл туда в 9.00. Охрана — двенадцать человек».

Ай да красотка Неза! Развлекала щедрейшего целую ночь!

Временами Одинцов размышлял о том, сколь трудной стала бы профессия лазутчика, если бы люди не имели пороков и слабостей. К счастью, это было не так: один любил играть в рулетку, другой что-то коллекционировал и был готов помчаться за драгоценным раритетом хоть в преисподнюю, третьего, четвертого и пятого одолевали властолюбие, грех стяжательства или жажда мести. Бар Савалта тоже коснулось искушение в весьма распространенном виде: он был падок на женщин.

Правда, щедрейший не стремился афишировать свои слабости. Женщин к нему водили без излишней помпы, с черного хода, а к более знатным своим любовницам он отправлялся вечерней порой, укрывшись под плащом и капюшоном, но с неизменной охраной. Возлюбленных у него имелось две: Райла бар Оркот и Неза бар Седир. Обе — вдовствующие благородные дамы лет за тридцать, желавшие, вероятно, обрести в лице Савалта не столько мужскую ласку, сколько покровительство могущественного вельможи. Райла была победнее, Неза — побогаче, первая жила в районе за храмом Айдена, вторая — в собственном дворце у пересечения Голубого канала с Имперским Путем, в двадцати минутах быстрой езды от замка Ригонов.

Одинцов переложил листки. Так, снова прелестная Неза! Похоже, в последнее время бар Савалт отдает ей предпочтение! Может, собирается жениться?

«День 14.

9.00 — проследовал из своих апартаментов в Казначейство. Охрана — двенадцать человек.

15.00 — проследовал в свои апартаменты на обед. Охрана — двенадцать человек.

16.00 — проследовал обратно. Охрана — двенадцать человек.

19.00 — проследовал к госпоже Незы бар Седир, где и пробыл до утра. Охрану отпустил. В 8.30 отправился в Казначейство и прибыл туда в обычное время. Охрана — двенадцать человек».

Удивительно, что он таскает с собой чуть ли не целый взвод, подумал Одинцов. Стражи при знатных нобилях несли, по большей части, декоративную функцию, свидетельствуя о богатстве и могуществе своих хозяев, которым почти ничего не грозило. Список преступлений в Айдене не отличался обширностью. В империи были разбойники, но не в больших городах, где с ними расправлялись быстро и жестоко. Были воришки, но те не решались напасть на дворянина, носившего кинжал и меч. Были люди благородной крови, сводившие счеты в поединках, запрещенных волей императора, но это уже не считалось криминалом.

Что касается бар Савалта, то его забота о собственной безопасности выглядела странно. От его апартаментов в левом крыле Казначейства до главной лестницы насчитывалось две сотни шагов, но он проделывал этот путь под охраной дюжины вооруженных! Не говоря уж о поездках в императорский дворец и к своим пассиям! Одинцов мог предположить, что щедрейший многим насолил, и, значит, не исключалось серьезное покушение. Вероятно, бар Савалт догадывался об этом, а кто предупрежден, тот вооружен.

Тем не менее был десяток вариантов, как прикончить казначея, и провести такую операцию в столице средневековой державы не составляло труда. Всадник на резвом коне мог бы проткнуть Савалта стрелой, когда тот шествовал на службу; стрела могла поразить его в опочивальне, влетев в окно; подкупленный повар не отказался бы подсыпать яда в кушанье; за кошель серебра конюх опоил бы его лошадь настоем, от которого скакуны приходят в бешенство. Наконец, отряд хайритов изрубил бы савалтовскую охрану и отправил щедрейшего прямиком в царство светлого Айдена.

Но эти способы Одинцову не годились. Во-первых, он хотел допросить Савалта, а это значило, что казначея придется взять живым. Во-вторых, его исчезновение должно было остаться тайной — ни шума, ни свидетелей, ни, разумеется, трупа. Ему полагалось пропасть самым загадочным образом, без каких-либо следов и слухов, порожденных молвой. Не простое дело! Одинцов готовился к нему уже больше двух недель.

Сдвинув листочки с записями на край стола, он потянулся ко второму свитку, представленному Чосом. На этом пергаменте, таком же замусоленном, как и первый, были изображены подходы к особняку Незы и дому Райлы. Последняя из прелестниц жила в густонаселенном столичном районе, и хотя у ее виллы имелся садик величиной с обеденный стол, это не меняло дела: соседи были слишком близко. Много глаз, много ушей, мало укрытий… да и бар Савалт редко оставался у Райлы на всю ночь.

Жилище красотки Незы казалось перспективней. То был настоящий дворец с изрядным количеством стражи и прислуги, и бар Савалт, вероятно, чувствовал себя там в безопасности. Недаром он отпускал своих охранников, когда задерживался до утра!

Особняк Незы бар Седир стоял на лужайке, окруженной изгородью из колючего кустарника, — пеший кое-как пролез бы через эти заросли, но для конного они были непреодолимы. Со стороны дороги в колючей стене имелся разрыв, от которого к террасе дворца вел крытый портик с двойным рядом колонн — отличное место для засады. По информации Чоса, щедрейший покидал тут своих людей и пешком отправлялся к дому, до которого было шагов пятьдесят. Не снимая плаща с капюшоном, он всходил на террасу, — открывали ему на условный стук. С дороги дверь была не видна, и стражи уезжали тут же, как только их господин поднимался по ступеням. Потом любой из них мог поклясться, что бар Савалт добрался до дверей госпожи Незы.

Чос выведал не только это, но и другие подробности, крайне важные для успеха операции. Так, колоннаду, что вела к дворцу, освещали только два факела, и там царил полумрак, сами же квадратные массивные колонны являлись отличным местом, где можно спрятаться. Бар Савалт всегда шел слева и не слишком торопился… Все эти мелочи были весьма полезными, и Чос, подметивший их, заслуживал поощрения. Надо подарить ему усадьбу, симпатичный домик с хорошим участком земли, решил Одинцов. И подобрать супругу! Негоже слуге оставаться холостым, когда хозяин женился.

В дверь библиотеки постучали. Узнав стук бар Занкора, он не спрятал записи, целитель был поверенным его тайн — если не всех, то многих.

— Входи, почтеннейший!

Дверь отворилась. Старый Арток отвесил поклон и направился к креслу.

— Вижу, обдумываешь планы? — Он бросил взгляд на пергаменты, валявшиеся на столе.

— Уже обдумал.

— И когда же?..

— Сегодня ночью. — Одинцов сгреб свитки и листки, бросил их в камин и поджег. Пергамент запылал, как порох, выстреливая длинные синие искры.

— Хм-м… — Бар Занкор огладил бритый череп, поиграл серебряной цепью и осведомился: — Что же ты сделаешь с ним, господин мой Эльс? Поганый человечишка, но хотелось, чтобы он отошел в царство Айдена безболезненно и быстро… Может, подходящее снадобье, а?.. Как ты полагаешь?

Одинцов покачал головой:

— Я не собираюсь ни резать, ни травить его. Все решат боги!

— Боги? Обычно ты не очень полагаешься на богов.

— Не очень. Но в этот раз я сам управляю божественным промыслом и пошлю щедрейшего прямо в преисподнюю!

Арток наморщил лоб.

— Это куда же? Души умерших, как известно, попадают в чертоги Айдена…

— И он принимает всех, не различая грешника от праведника?

— Нет, конечно же, нет! Праведники получают воздаяние, а греховные души просто гаснут, уходят во тьму без возврата… Но Айден никого не подвергает мучениям! Это было бы недостойно бога, Эльс. Даже злодеи так мучаются на земле, что обрекать их еще на страдания после смерти слишком жестоко! Поэтому Айден дарует им забвение… не прощение, а забвение… Это тоже суровая кара, сын мой, ибо они лишаются вечной жизни.

— Я не так добр, как Айден, и передам бар Савалта в руки безжалостной Шебрет.

— Разве она принимает души мертвых? — удивленно спросил целитель. Он никак не мог осмыслить концепцию ада, отсутствующую в айденской теологии.

— Принимает, — заверил его Одинцов. — У нее приготовлен отличный островок для грешников, очень теплый и уютный.

— Это где же? — Бар Занкор озадаченно нахмурился.

— Знаешь, почтенный, лучше я не буду говорить о нем. Боюсь, ты побежишь за зельем, чтобы безболезненно переправить казначея к Айдену. Но я, повторяю, не так добр, и Савалт свое получит.

Целитель пожал плечами.

— Ладно… в конце концов, погиб твой отец, и это твоя месть, Эльс… — Он поиграл цепью и спросил: — Ну а что с кандидатом на место бар Савалта?

— Я постараюсь, чтобы этот пост достался брату мудрого бар Сирта. Мы говорили с ним несколько раз, и мне кажется, что сей муж исполнен всяческих достоинств. Подходит для Совета!

— И пэры не будут возражать?

— Надеюсь, не будут.

Целитель пожевал губами:

— Похоже, ты пользуешься уважением в Совете… Так, Эльс?

— Так, отец мой.

Одинцов повернулся к камину. От пергаментов остались только дым и пепел, по которому бродили алые искры, и, значит, наступило время угостить целителя вином. Ему очень нравилось сладкое красное, что привозили из западных имений бар Ригонов. Сам Одинцов предпочитал сорт покислее, тем более перед серьезным делом.

* * *

— Здесь, хозяин, — шепнул Чос, спрыгивая на землю. — Очень удобное место. Мох упругий, как волосы на лобке девственницы. К утру никаких следов — ни от копыт, ни от наших сапог.

Одинцов спешился и молча проверил это утверждение: мох в самом деле был на редкость упруг. Они стреножили лошадей, привязали поводья к толстой ветви, подвесили торбы с зерном, чтобы кони невзначай не заржали. Затем Чос повел своего господина по редкому леску, примыкавшему к живой изгороди усадьбы благородной Незы. Было восемь вечера, и уже стемнело, Одинцов знал, что через полчаса ладони не различишь. Затем, когда поднимутся Баст и Кром, ночные светила, тьму сменит полумрак. Но он надеялся, что к этому времени будет уже далеко, даже не на дороге, а совсем в другом месте.

— Ага… — пробормотал Чос, присев и шаря руками понизу, — тут я и пролезал… — Вдруг зашипев, он выругался. — Осторожнее, хозяин! Колючки, как на заднице Шебрет!

— Ползи вперед, — приказал Одинцов. — Я за тобой.

Его оруженосец распластался по земле и, словно уж, проскользнул сквозь заросли. Одинцов последовал за ним, стараясь не сломать ни веточки, — он был куда крупнее Чоса и хуже приспособлен для таких упражнений. К счастью, живая изгородь оказалась неширокой, всего метра полтора.

Они замерли у ее подножия, оба — в черных плащах, с лицами, вымазанными сажей. Отсюда был виден фасад дворца, трехэтажного здания с террасой, на которую вела лестница, скупо освещенная парой факелов. Еще два горели в середине портика, что вел к дому, и Одинцов подумал, что умыкнуть щедрейшего нужно у предпоследней пары колонн. Последние прикроют его со стороны здания, если оттуда кто-то наблюдает за двором, хотя это было сомнительно, — охрана, скорее всего, стояла по другую сторону дверей. Он еще раз оглядел темную лужайку, лестницу, портик, террасу, колючие кусты напротив и, не обнаружив ничего подозрительного, толкнул Чоса в бок. Друг за другом слуга и господин скользнули вдоль живой изгороди к портику и спрятались за колонной.

— Как я его схвачу, не зевай, — напомнил Одинцов.

— Само собой, хозяин. Столько трудов, клянусь милостью Айдена! Нельзя, чтоб они пошли прахом.

— Пойдешь к дому, чуть приволакивай левую ногу.

— Знаю! Я уж на него нагляделся! — Чос оправил плащ — точно такой, как у щедрейшего — и набросил на голову капюшон.

— Если охрана что-то заподозрит и окликнет, обернись и махни рукой… этак повелительно…

— Может, гаркнуть на них?

— Нет, не стоит. Голос у тебя не похож. Ну а если дело не выгорит, сразу лезь под изгородь.

— А ты?

— Я сверну ему шею, и за тобой.

Со стороны дороги послышался мягкий топот копыт и позвякивание мечей о стремена. Чос встрепенулся:

— Едут, хозяин!

— Слышу. Спокойнее, парень.

Одинцов высунулся из-за укрытия — ровно настолько, чтобы разглядеть начало портика. Свет факелов туда не доставал, но вскоре между крайних колонн замелькали огоньки, осветившие крупы лошадей. Всадников почти не было видно, они маячили где-то выше, словно смутные призрачные тени. Потом один спрыгнул на землю и притопнул, разминая ноги. Он был невысок, щупловат и облачен в темный плащ с откинутым капюшоном, рыжие волосы топорщились над воротником.

Заметив это, Одинцов сдернул с головы Чоса капюшон и взбил ему волосы. Потом выглянул опять, проверил. Вроде похоже.

— Что там, хозяин? — едва слышно прошептал Чос.

— Колпак он свой снял, вот что.

— А… Ну, ничего: с затылка нас даже светозарный Айден не различит.

Одинцов выглянул снова. Конных совсем не было видно, лишь старший из них, держа на колене фонарь, склонился с седла к бар Савалту. Тот что-то ему втолковывал — не иначе как инструкции на завтрашнее утро. Наконец страж кивнул и выпрямился. Щедрейший, набросив на голову капюшон, неторопливо и важно зашагал к дому. «Знал бы он, где закончится его дорога!» — подумал Одинцов и, поворотившись к Чосу, прошипел:

— Прикрой опять свои патлы! И приготовься!

— Готов, хозяин.

Шаги раздавались все ближе, и Одинцов уже не решался высунуть нос. Он ждал, придерживая Чоса за плечо левой рукой, сжимая и разжимая пальцы правой и отсчитывая про себя дистанцию: двадцать метров, пятнадцать, десять… Наконец он услышал дыхание бар Савалта, спокойное и размеренное, — вероятно, его добыча находилась на расстоянии пары шагов. Одинцов напряг мышцы.

Край темного плаща показался из-за колонны, и он легонько подтолкнул Чоса вперед. Одновременно его правая рука метнулась змеей, пальцы стиснули горло щедрейшего, нашарили сонную артерию. Он рванул Савалта к себе, зажимая ему рот ладонью.

Верховный судья даже не пикнул. Да и зачем ему было кричать? Возможно, он запнулся на ходу, но тут же выпрямился и с прежней уверенной неторопливостью зашагал к лестнице. Поднявшись на нее, щедрейший скрылся с глаз. Одинцов, сжимая свою обмякшую жертву, увидел, как от террасы к кустам метнулась неясная тень. Люди Савалта не заметили ничего, и через секунду он расслышал тихий конский храп и удалявшийся топот копыт.

Все! Комедия закончена! Легонько стукнув бар Савалта за ухом — исключительно в целях профилактики, — он взвалил его на плечо и, пригибаясь, направился к темневшим поблизости кустам. Чос уже ждал, его шагов не было слышно, но Одинцов не сомневался, что оруженосец рядом, словно мог ощущать поток тепла, идущий от его тела.

— Хозяин… — раздалось дуновением ветра. — Благословил ли нас Айден добычей?

— Благословил. Держи! — Перебросив тело щедрейшего через колючую изгородь, Одинцов пал наземь и успешно форсировал преграду. Чос возился в темноте, едва слышно чертыхаясь и поминая грозную Шебрет: казначей свалился прямо ему на голову.

Подхватив пленника, Одинцов цыкнул на Чоса и прислушался. Все было тихо, раздавались только стрекот насекомых да чуть заметный шелест листьев, которыми, пролетая над лесом, играл Найдел, один из Священных Ветров Хайры, покровитель охотников. Но лишнего времени не оставалось, — пройдет пять или десять минут, и прелестная Неза обеспокоится, куда подевался ее гость. Бар Савалт был человеком точным.

— Пошли! — Он подтолкнул Чоса, и похитители быстрым шагом двинулись к лошадям. Упругий мох под ногами скрадывал звуки, и скакуны, лакомясь зерном, тоже стояли тихо, лишь жеребец Одинцова фыркнул, когда на него взвалили бесчувственное тело. Затем они выехали из леска и пустились по дороге к замку. Минут через десять Одинцов свернул на неприметную тропу, затем всадники проехали полем, и вскоре под копытами коней заскрипел песок, а в лицо повеяло морскими запахами. Только тогда Чос спросил:

— Разве мы повезем его не домой, хозяин? Не в замковую темницу?

— А зачем? — Одинцов пожал плечами.

— И правда, зачем? Придушим тут, на берегу, напихаем камней в плащ — и в море!

— Нет, Чос. То, что брошено в воду, может всплыть. Я сделаю кое-что получше.

— Закопаем живьем? — Чос кровожадно оскалился.

— Нет. — Одинцов спрыгнул, снял бар Савалта, положив его на песок, и повернулся к своему оруженосцу. — Слушай, парень, ты мне доверяешь?

Чос задумчиво потер скулу, потом изрек:

— Да, мой господин. И куда больше, чем себе самому! Я могу напиться… могу ухлестнуть за девкой… да и мало ли чего… Скажу одно, получится другое… А ты совсем иной. У тебя слово и дело едины.

— Ну, раз так, приятель, возьми коней и подержи их — вон там, шагах в тридцати. И не бойся того, что увидишь.

— А что? — Чос с любопытством округлил глаза. — Вызовешь демонов, хозяин? Или саму… саму Шебрет? — Имя страшной богини он прошептал едва слышно.

— Нет, ни демонов, ни Шебрет я вызывать не собираюсь. — Одинцов вытащил из-за пояса плоскую коробочку, пульт дистанционного управления флаером, и приложил палец к торцу. — Сюда, Чос, опустится летающая колесница… очень красивая, блестящая… не надо ее пугаться.

— Колесница? Колесницы, хозяин, не внушают мне страха, даже летающие. — На всякий случай Чос отступил подальше вместе с лошадьми и, о чем-то размышляя, уставился в небо. — Вот ежели в нее будут запряжены драконы…

— Я ведь сказал, никаких демонов и драконов, только колесница. — Вытащив платок, Одинцов завязал пленнику глаза. Дыхание щедрейшего было ровным и чувствовалось, что он вот-вот очнется.

— А кто же будет тащить эту колесницу? Колесницы сами не ездят и не… — начал Чос и вдруг ойкнул: над песком скользнула стремительная тень. Сбросив скорость, флаер развернулся, потом бесшумно пошел вниз.

— Ну, вот видишь, — сказал Одинцов, — ни дракона, ни демона. Только белая магия… самая белейшая…

Он сдвинул дверцу и забросил бар Савалта на сиденье. Программа полета туда и обратно была уже задана, ручное управление заблокировано, и невольному пассажиру оставалось лишь одно: лететь до самого конца. Потом вылезти и полюбоваться тем, как флаер ложится на обратный курс.

— Хозяин… — сдавленным голосом молвил Чос.

— Теперь помолчи. — Одинцов достал склянку с ароматической солью и поднес к носу щедрейшего.

Бар Савалт чихнул и очнулся. Он замер в неподвижности, но в слабом свете огоньков, сиявших на пилотском пульте, было заметно, как пальцы пленника чуть шевельнулись, как дрогнули колени. Похоже, он догадался, что не связан, не висит над огнем, не лежит на гвоздях или раскаленных угольях, под ним было мягкое кресло, а в легкие вливался свежий морской воздух.

— Не двигайся, Амрит бар Савалт, — прогудел Одинцов. — Ты в руке бога!

Голос его был неузнаваем, по крайней мере на октаву ниже обычного. Он звучал повелительно, но без угрозы.

— Где… где я? — пробормотал щедрейший. — И кто…

— Слушай, смертный, и не перебивай! — Одинцов добавил строгости. — Ты в колеснице светозарного Айдена, а я — его посланец! Ты свободен, ни веревок, ни цепей нет на твоих руках.

— Но глаза! — завопил щедрейший. — Мои глаза! Они завязаны! — Он попытался приподняться. Одинцов мягким, но сильным толчком отправил его в глубины кресла.

— Ты, благородный бар Савалт, умный человек… Светлый бог наделяет нас, его посланцев, частицей своего сияния, так что, раскрыв глаза, можно ослепнуть. Но вскоре я покину тебя, и ты снимешь повязку.

— Я… я…

— Ты избран! Светозарный Айден давно знает о твоем желании попасть на Юг. И ты попадешь туда живым, в отличие от всех других смертных!

Наступило молчание. Казалось, щедрейший ошеломлен: его ладони гладили упругие подлокотники кресла, на лице читалась страстная надежда пополам с опаской. Наконец он произнес:

— Могу ли я поверить в это? Айден… светозарный Айден… всего лишь символ, а не… не…

— Не реальность, ты хочешь сказать? Но разве ты не видел блеска его молний? Разве талисман, порождающий их, не был ниспослан тебе как предвестник его внимания? — Бар Савалт безмолвствовал, и Одинцов, выдержав паузу, произнес: — Подожди немного! Скоро ты полетишь в небесах и убедишься сам в его могуществе. Айден милостив, он простит тебе неверие, если ты будешь правдив с ним.

— Правдив с ним? Я не понимаю…

— Твое путешествие, благородный нобиль, будет тайным. Ты узнаешь дорогу на Юг, но никому не должен открывать секрета.

Пленник торжественно поднял руку.

— Клянусь! Никому и никогда я…

— Лукавишь! — грозно взревел Одинцов. — А эти ничтожные, которых ты отправил в Калитан? Кто еще знает о цели их странствия?

— Никто! Клянусь милостью Айдена!

— Никто? А император, пресветлый Аларет?

— Но… но… он же сын бога… и сам бог! Почти бог! Я рассказал ему… в общих чертах…

— Больше никому?

— Нет!

Одинцов помолчал, словно пребывая в раздумьях. Он покосился на Чоса, на его побледневшее лицо, залитое светом восходившего над морем Баста, и хмыкнул.

— Ладно! Айден узнает, сказал ли ты правду, — произнес он наконец. — Великий император и в самом деле сын бога, так что, пожалуй, можно его не считать. Теперь слушай, избранник! — Он повысил голос. — Ты будешь лететь в колеснице Айдена всю ночь, а с рассветом она опустится на скалу посреди вод, и двери ее распахнутся. Ты должен выйти, понял?

— Да. Я понял. Я должен выйти.

— Там будет очень жарко, как и положено на Юге. Ибо то еще не царство светлого Айдена, а лишь его преддверие… Ты увидишь, что колесница приземлилась у входа в пещеру. Ты войдешь в нее… Там — путь в божественные чертоги! Иди по нему! Ясно?

— Ясно, мой господин. Но… но смогу ли я вернуться?

— Разумеется! Когда пожелаешь! — Одинцов задвинул дверцу, щелкнул замком и отбежал в сторону. Флаер плавно поднялся, чуть покачиваясь в воздухе, стрелой скользнул над песком, задирая нос все выше и выше, и растаял в темном небе.

— Тьфу! — промолвил он обычным голосом. — Я чуть глотку не сорвал! Нелегко изображать божественного посланца, а, Чос?

— Ты, может, и не божественный посланец, — хрипло выдавил слуга, — но колесница-то была самая настоящая!

— Настоящая, — подтвердил Одинцов.

— И куда же ты отправил его, хозяин? Неужто впрямь к светлому Айдену? Этакого мерзавца!

— Ну, не совсем к Айдену. — Усмехнувшись, Одинцов поднялся в седло. — Далеко на юге, Чос, есть скала среди кипящих вод. Днем на ней жарковато, кожа лохмотьями сходит, однако ночью можно вылезти, половить рыбку. Есть там пещера, тут я правду сказал, и в ней можно укрыться от солнца… А главное, нашему другу гарантировано общество… очень изысканное общество, Чос!

— Божественных посланников? — Глаза слуги широко раскрылись.

— В некотором роде. Они обожают всяких пришельцев… И в сыром, и в вареном виде.

Всю дорогу домой Чос обдумывал эти загадочные слова хозяина.

Эпилог

Спустя месяц, в солнечный летний день, Одинцов выехал на площадь у императорского дворца. Холм с лестницами, серпантином дороги, башнями и вьющимися флагами громоздился над ним словно голова гиганта, увенчанная каменной короной. Прилетевшие с севера ветры Хайры кружили среди крыш и шпилей, пели протяжные песни и что-то насвистывали — может, хотели передать привет от брата Ильтара, песнопевца Арьера и Тростинки, дочери Альса. На душе у Одинцова царил покой. Земля его не тревожила, не посылала новых гонцов, Лидор была восхитительна, шум после исчезновения бар Савалта стих, и новым щедрейшим казначеем был избран Афранион бар Сирт, муж, исполненный всяческих достоинств. Ничто не мешало Одинцову наслаждаться жизнью — впервые за много лет, полных земных разочарований и неурядиц. Сейчас он направлялся к гвардейским казармам, где поджидали приятели, Ахар бар Вальтах и Ас бар Чес, с коими предполагалось обсудить охотничью вылазку. Охотились они на антилоп в степных районах, лежавших к юго-западу от Тагры.

Народа на площади было изрядно. Тут с важным видом проезжали нобили, кто в колясках, кто верхом, спешили на рынок торговцы, нарядные горожане шли в святилище Айдена, сновали чиновники, слуги и разносчики сладостей, прогуливались у казарм веселые девицы, вопили содержатели таверн, расхваливая свое вино и пиво. Конь Одинцова осторожно пробирался сквозь толпу, а всадник держался за кошель — вороватых мальчишек здесь тоже хватало. С лестниц, что вели на холм к дворцу, за суетой следили дежурные гвардейцы в панцирях с ликом солнечного божества. Проезжая мимо, Одинцов выпустил кошелек и поднял руку в салюте. Как-никак он был не только членом Совета Пэров и Стражем Запада, но и сардаром дворцовой гвардии.

Чья-то ладонь легла на его колено. Опустив глаза, он увидел пожилого мужчину в небогатой, но опрятной тунике, светловолосого, коренастого и веснушчатого, как многие айдениты. Его одежда и внешность не привлекали внимания, и видом был он похож на посыльного или писца одной из столичных канцелярий. Разве лишь взгляд… Взгляд казался строгим и слишком властным для мелкого чиновника.

— Прости, господин, — мужчина поклонился. — Мы не знакомы, но твоего отца, благородного Асруда, я знал. Большая честь для меня… Он был из самых щедрых моих покупателей, и когда с ним случилась беда, сердце мое омрачилось печалью.

— Чем же ты торгуешь? — спросил Одинцов, натягивая повод.

— Книгами, мой господин, книгами. Я Мсаб Стамиец. Держу книжную лавку в Оконто, за храмом Ирассы.

Одинцов сошел с коня. Про Мсаба Стамийца и его лавку он слышал от целителя Артока, который отзывался о Мсабе с уважением. Вероятно, этот человек был добрым знакомым Асруда, снабжавшим книгами его библиотеку.

— Я навещу тебя, почтенный Мсаб. Мне дорог каждый, кто помнит моего отца.

— Навести, господин, навести обязательно. — Мсаб Стамиец улыбнулся и вдруг перешел на ратонский. — Приходите почаще, Эльс, хотя бы за тем, чтобы услышать приветы от ваших друзей, от Залара и Каста. И от его милой дочери.

Вздрогнув, Одинцов потянул книготорговца к холму, туда, где начиналась лестница и людей было поменьше.

— Так вы…

— Ваш связной. Это одна из моих задач, но не единственная. Об остальном я расскажу подробнее при следующей встрече.

— Меня интересует Каст, — произнес Одинцов, справившись с изумлением. — Что с его ногами?

— Уже ходит. В Катампе его заменил П'торир, и если вы захотите с ним связаться, я к вашим услугам. — Сделав паузу, Мсаб поинтересовался: — Этот подонок, замучивший вашего отца… Недавно он пропал. Ваша работа? Вы его убили?

— Нет. Отправил в бессрочную ссылку. Хотя летальный исход не исключается.

— Хм-м… Я вас понимаю… Мы не поощряем мести, но это особый случай.

— Мне не нужно ни одобрение, ни разрешение Ратона, — сказал Одинцов. — Я не ваш агент и ничьим лазутчиком не стану. Я сам по себе.

Мсаб пристально посмотрел на него, потом отвел глаза.

— Что ж, это тоже позиция… Но позвольте спросить, каковы ваши планы? Вы большой вельможа в Айдене, полководец, Страж Запада, член Совета Пэров, и, по местным понятиям, вы очень богаты. Вы, Эльс, влиятельный человек! И что же вы намерены делать?

Конь фыркнул, ткнулся в плечо Одинцова мягкими губами. Ветер — видимо, Шараст, благоволивший умникам и мудрецам, — взъерошил его волосы.

— Занятие найдется, — промолвил он, измерив взглядом высоту холма, над которым развевались императорские стяги. И повторил: — Обязательно найдется!

— Не все вершины еще взяты, — откликнулся Шараст.

Комментарии

1. Географические названия

Хайра — северный материк Айдена, который тянется почти до полюса. Населен хайритами.

Ксайден — центральный материк Айдена в субтропических и тропических широтах. На нем расположены империя Айден, эдорат Ксам и другие государства.

Ратон — южный материк Айдена.

Кинтан — огромный полуостров-субматерик на востоке Ксайдена.

Урпат — засушливый бесплодный полуостров на юге Кинтана.

Дорд — полуостров Хайры, похожий формой на Италию.

Понитек, Сайтек — северный и южный архипелаги Айдена, расположенные в западном полушарии и вытянутые по меридиану.

Империя Айден — наиболее мощное государство на континенте Ксайден.

Двенадцать Домов Хайры — кланы западных хайритов на северном континенте; упоминаются Дома Осс, Кем, Патар, Карот, Сейд.

Эдорат Ксам — обширное государство в центральной части Ксайдена, соперник империи Айден.

Перешеек — широкая полоса суши, соединяющая Кинтан с собственно Ксайденом. Расположенные там государства называются Странами Перешейка.

Ксидумен — или Длинное море; разделяет Хайру и Ксайден, вытянуто в широтном направлении.

Дарас Кор — Огненная Стена, вулканическая горная цепь на западе материка Ксайден.

Диграна — горы на северо-западе Ксайдена, населенные воинственными племенами, совершающими набеги на империю.

Горы Древних — горная страна на западе Хайры с искусственно выдолбленными пещерами и ходами.

Великое Болото — полоса непроходимых трясин на юге Ксайдена, отделяющих его от морского пролива и Южного материка.

Великий Зеленый Поток — экваториальное течение, разделяющее северное и южное полушария Айдена.

Айд-эн-Тагра — Обитель Светозарного Бога, столица империи Айден, состоит из четырех больших районов: Оконто, Фуна, Ситта и собственно Тагра.

Стамо — прибрежный город и столица провинции на востоке империи Айден.

Джейд — прибрежный город и столица провинции на западе империи Айден.

Фейд, Кла, Линк — центральные провинции империи Айден, домен императора.

Рукбат, Катрама, Сайлор, Зохт — страны Кинтанского субконтинента.

Хаттар, Тронгар — княжества Перешейка.

Калитан — остров и государство в Калитанском море, к югу от Кинтана.

Катампа — морской порт и крупнейший город Ксама.

Тиллосат — столица Ксама, место пребывания эдора.

Ханд, Ири, Ганла — торговые города-государства на севере Кинтана.

Гартор, Гиртам, Брог — острова Понитека.

Ай-Рит — остров в Великом Зеленом Потоке, между Ксайденом и Ратоном.

2. Божества

Семь Священных Ветров — божества хайритов; Грим — грозный ветер битвы и мести, Шараст — ветер хитроумия и мудрости, Ванзор — ветер — покровитель оружейников, Алтор — ветер странствий, Найдел — ветер — покровитель охотников, Крод — ветер благополучия и богатства, Майр золотогривый — самый ласковый из Семи Ветров, ветер любви.

Айден — бог света, солнца и справедливости в Айдене, символизирующий солнечный диск. В других странах континента зовется Йданом, Эдном (у ксамитов) и Уйдом.

Шебрет — богиня войны и ненависти в айденском пантеоне.

Ирасса — богиня удачи в Айдене.

Лефури — айденская богиня любви и плотской страсти.

3. Некоторые термины

Бар — почетная приставка к фамилии айденского нобиля.

Киссан — титул знатного человека на Калитане.

Саху — небольшие, но опасные акулы Ксидумена.

Паха — домашние животные, похожие на крупных овец. Разводятся повсеместно в Хайре и Ксайдене, дают шерсть, мясо и молоко.

Стагарт — огромный морской плот, используемый в Айдене для перевозок товаров, тяжелых грузов и войск.

Окта — в айденской армии соединение из восьми ратников под командой десятника-октарха.

Ала — восемь окт (64 ратника), под командой аларха.

Орда — крупное воинское соединение из 18 ал (1152 ратника), делится на две полуорды.

Сардар — командир орды или полуорды.

Стратег — главнокомандующий в айденской армии.

Клейт — младший офицерский чин в айденской армии.

Серестор — управляющий, мажордом.

Шерр — степной волк или шакал.

Тарх — шестиногий скакун хайритов.

Чель — оружие хайритов.

Чель-иту — дерево с особо прочной древесиной, из которого делают древки челей.

Ттна — древняя раса, некогда обитавшая на северном континенте.

Кра — растение, слабый возбуждающий наркотик.

Эдор — правитель и верховный жрец Ксама.

Дьюв — злой ночной дух у ксамитов.

Харза — яма, домашняя тюрьма у ксамитов.

Троги — троглодиты, обитающие на островах между Ксайденом и Ратоном.

Лайот — король, туйс — принц, сайят — князь, — аристократия на островах Понитека.

Карешин — огромная нелетающая птица.

4. Астрономические сведения, меры длины

Ильм, Астор, Бирот — Зеленая, Серебристая и Мерцающая звезды, ближайшие к Айдену планеты.

Баст — первая луна Айдена, больше и ярче земной, серебристая, по ее фазам отсчитывается 35-дневный месяц Айдена.

Кром — маленькая быстрая луна золотистого оттенка, обращается вокруг Айдена за 17 дней.

Год Айдена — 10 месяцев по 35 дней, всего 350 дней.

Сутки Айдена — 25 земных часов.

Меры длины — длина челя — 185 см (у хайритов), локоть — 40 см (в империи Айден).

Примечания

1

Фонд перспективных исследований Массачусетского технологического института.

2

ДС — феномен девиации сознания или переноса психоматрицы (разума, памяти и т. д.) в мозг другого существа, в другой галактике или в ином измерении Вселенной.

Content

Михаил Ахманов
«Океаны Айдена»

Часть 1 Морские воды

Глава 1 Ай-Рит

Глава 2 Баргузин

Глава 3 В зеленом потоке

Глава 4 Баргузин

Глава 5 Остров

Глава 6 Корабль

Глава 7 Океан

Глава 8 Погоня

Глава 9 Баргузин

Глава 10 Плен

Глава 11 Гартор

Глава 12 Найла

Глава 13 В Западном океане

Глава 14 Баргузин

Часть 2 Воды и земли

Глава 15 Тагра

Глава 16 Плавание

Глава 17 Катампа

Глава 18 Баргузин

Глава 19 Освобождение узника

Глава 20 Месть

Эпилог

Комментарии

1. Географические названия

2. Божества

3. Некоторые термины

4. Астрономические сведения, меры длины

Примечания