Бирюзов Игорь Владимирович

Акция

Бирюзов Игорь Владимирович

Акция

Я, опустошенный до крайней степени, сидел на большом ковре, непроизвольно перебирая пальцами густой белый мех, когда-то согревавший живое существо. Привалившись спиной к стене, обитой красным атласом, я отрешенно смотрел на все происходящее. Множество красиво обрамленных золотом зеркал лежали разбитыми на полу. Меха, платья, дорогие украшения — все скидывалось в одну кучу. Числяне в полицейской форме носились по дому, устраивая невообразимый шум, отдававшийся в моем мозгу болезненными импульсными толчками. Весь мой организм требовал покоя. Огромная, не объяснимая никаким законом, усталость свалилась на мое изможденное тело, и я начал терять ощущение реальности происходящего.

Последнее, что я заметил в полузабытьи, — это направленные на меня деструктаторы, готовые в любую секунду выпустить свой смертельный импульс. Каждая клетка моего организма требовала покоя. Я закрыл глаза, а память непроизвольно стала извлекать из своих тайников картинки моей короткой жизни, зафиксировавшие в разном объеме различные периоды и события. Картинки отражались в моем сознании в строгой временной последовательности. На внешние факторы организм полностью перестал реагировать…

* * *

Мою мать с отцом предупреждали, что им опасно иметь второго ребенка. Но разве можно давать подобные советы молодым и любящим друг друга числам и верить в их послушание?! И они пошли на этот поступок, достаточно рискованный с их стороны. Я родился от суммирования 36-го и прекрасной 10-ки и деления их пополам. 23-й…

Всю жизнь я терпеть не мог свое число. Хотя, возможно, на меня давит груз воспоминаний, и я воображаемое выдаю за действительное? Не знаю…

В предшкольное детское учреждение всех брали с одного года. Редко кого воспитывали в домашних условиях. Не с кем было оставить детей. Все мало-мальски способные к труду работали. В ту пору одним из самых правильных считался лозунг «Наше старшее поколение — лучшие рабочие кадры государства». Потом, видимо, руководители почувствовали, что создается некоторое пренебрежение к среднему поколению и изобрели новый лозунг «Даешь рабочих лидеров». Впрочем, законы и инструкции остались теми же.

Воспоминания давались с трудом. Очень трудно оказалось вырвать из плена памяти те давнишние события…

Детское учреждение. Навсегда запомнилось подключение к ячейке со своим номером. Нажатие кнопки, загорание красной лампочки, пауза, затем яркое свечение зеленой лампочки и проход внутрь открыт. Я всегда очень радовался зеленой лампочке. Мне она всегда казалась добрым волшебником, каждое утро встречающим меня и как бы зорко окидывающим взглядом, в котором читался вопрос: «Ну, во что ты сегодня собираешься играть, малыш, в конструирование биссектрис или в разложение по составляющим?» Хотелось крикнуть: «Конечно, по составляющим, это ведь так интересно». Лампочка, однако, быстро гасла, и я спешил в заветную синюю комнату, где мы проводили весь свой день.

Я помню, как воспитательница с красивым лицом по утрам нам рассказывала что-то интересное. Этот ритуал происходил каждый день. Я, правда, почему-то засыпал, забравшись на задние ряды, под мягкий мелодичный голос воспитательницы.

Уже в более позднем возрасте мне запомнилась старая уборщица с четырехзначным номером, то ли 2356-м, а может быть, 5326-м. Всегда изможденная и непрерывно кланяющаяся нам, двузначным и трехзначным, она все время шептала что-то одними губами. И вот один из нас решил пошутить. Принес маленький, со спичечную коробку, магнитофон и ухитрился записать шепот уборщицы. Затем усилил его, убрал шумы и включил на полную громкость прямо перед самым ухом уборщицы. Все услышали громогласное: «Дай бог здоровья товарищу Первому». Смеялись мы долго. Правда, и уборщица и шутник — талантливый ребенок с золотыми руками, куда-то исчезли. Но разве нас могло это интересовать в то время, когда можно было выложить асимптоту, а при хорошем расположении духа у воспитательницы, подбить вражескую космическую тарелку, зигзагообразно летающую по дисплею компьютера.

Больше, вроде бы, в этом учреждении ничего значительного не происходило. Хотя нет. Память подсказывает еще один случай. К нам приезжал солидный числянин и спрашивал, кто кем хочет быть. Все, конечно, кричали: «Космолетчиком, кибернетиком, симметристом и так далее». А я встал и, не знаю почему, сказал: «Хочу быть похожим на Вас. У Вас такой красивый галстук».

Солидный числянин немного покраснел и спросил у воспитательницы:

— Какой номер у этого шустрого ребенка?

— 23-й.

— А-а-а. Понятно.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот с ручкой и что-то быстро записал туда. Солидный числянин стал последним в цепи моих воспоминаний о предшкольном периоде.

* * *

В самом центре столицы, возвышаясь над трехметровой кирпичной стеной, окрашенной в ослепительно белый цвет, расположилось десятиэтажное здание из стекла и бетона в форме куба. К парадному входу здания от мощных железных ворот, словно прорубленных в стене, вела широкая асфальтовая дорога, радовавшая безукоризненно ровной поверхностью. У дверей правительственного дома, удивлявшего своей архитектурной простотой, стояло два могучих числянина, проверявших документы у посетителей.

Празднично одетого числянина никак не хотели пускать внутрь здания, что вызывало яростное возмущение.

— Да вы что, издеваетесь? Мне к 9-му надо попасть по важному государственному вопросу. Я четыре месяца собирал справки, чтобы меня пропустили через контрольно-пропускной пункт стены.

— У них там одни инструкции, а у нас — другие, — вяло, как от комара, отмахивались от назойливого посетителя швейцары с безликими выражениями. Они стояли невозмутимо и, похоже, больше не собирались разговаривать с нахальным числянином.

— Но я должен знать, почему меня сюда не пускают? — швейцары молчали.

— Нет, вы ответьте мне на мой, прямо поставленный, вопрос?

В посетителе неумолимо проглядывала нервная суетливость, особенно заметная на фоне спокойных гигантов-швейцаров. Один швейцар нехотя повернул голову и, брезгливо сморщившись, процедил:

— У тебя, с-с-сука, параграф…

Посетитель как-то сразу сник, постоял некоторое время с опущенной головой и, сгорбившись, медленно побрел к воротам.

4-го, случайно заставшего неприятную сцену у дверей здания, возмутило увиденное. «Придется специально собираться нам, государственным руководителям, не пожалеть своего драгоценного времени и издать указ о пропуске посетителей с другой стороны здания. А то скандалят и портят с утра настроение. А настроение, после входа в правительственное учреждение, перестает быть лично моим. Оно становится государственным. Да, именно так, государственное настроение. А этот крикун, испортивший мне государственное настроение, становится автоматически преступником и не каким-нибудь жалким уголовником, а государственным преступником».

Каждый этаж правительственного здания отводился руководителю государства, имеющему соответствующее число. 4-й подошел к личному лифту, мягко и бесшумно поднявшему его на свой этаж. На стеклянной двери, ведущей в коридор и распахнувшейся перед 4-м, была нарисована огромная ярко зеленая четверка. Он пошел своим коридором в личный кабинет, находящийся в центре квадрата его этажа. 4-й мысленно представил себе подчиненных: одни, клерки, непрерывно двигаются с различными бумагами; другие, его заместители, сидят в предназначенных для них комнатах. Каждому из заместителей по штату положен секретарь — молодая незамужняя числянка.

В личный кабинет 4-й входил с потайного входа, так что его секретарь, находящаяся в приемной, не всегда знала — на месте руководитель или отсутствует. Да это и не входило в ее обязанности. Когда 4-й хотел, то он сам, нажатием кнопки, указывал свое присутствие.

Первым делом он осматривал кабинет. Все на своих местах. Дубовый стол в виде четверки, на поверхности которого аккуратно нарисовано большое количество маленьких четверок, раскрашенных во всевозможные цвета и расположенных в хаотическом беспорядке. Эту идею он позаимствовал у 6-го, при этом указав последнему, чтобы не очень увлекался излишней роскошью. Стул у 4-го был только один, тот на котором он сидел. Да и зачем больше? Редкий посетитель, прорвавшийся сквозь строй его заместителей, может и постоять. И так слишком долго сидят в приемной.

За спиной 4-го, на ярко зеленой стене, висел портрет 1-го, а чуть ниже — отпечатанное массовым тиражом изображение всей первой десятки. Он каждый раз с утра всматривался в это изображение государственных деятелей и каждый раз ему что-то не нравилось в себе, то ли поворот головы, случайно качнувшейся при фотографировании, то ли взгляд — более настороженный, чем хотелось бы. А ведь это «произведение» размножено огромным тиражом и их, руководителей государства, видят, практически, все числяне.

Магия больших чисел всегда завораживала 4-го. Подписывать приказы о перемещениях внушительного количества денег, товаров, войск ему особенно нравилось. 4-й пытался представить картины перемещения, и его сознание переносило многотонные составы в пункты назначения за одно мгновение.

Сегодня был особенный день. Он работал с большим компьютером, доступ к которому имелся только у руководителей государства. Компьютер хранил в памяти огромное количество информации, которая могла заинтересовать числян первой десятки. Чаще всего их, конечно, мучил вопрос о возможном появлении дублеров. Дублером называли число, идентичное по номеру и полу. При встрече основного числа и дублера один из них, менее энергетический, деструктурировался.

Чтобы были понятны некоторые моменты жизни числового государства, необходимо рассказать про эмбрионарии и все, что с последними связано. Эмбрионарий представлял собой сборную конструкцию, вмещающую двух числян и закрывающуюся сверху непрозрачным экраном. Внутри самостерилизующейся камеры прикреплялся мощный кондиционер, освежающий воздух внутри эмбрионария. В камере происходило слияние родителей и образование ребенка. Новое число рождалось через двадцать четыре часа после начала слияния и получало номер, равный сумме номеров родителей. Это касалось первого ребенка. Чтобы получить номер числа второго ребенка, необходимо сумму номеров родителей поделить пополам, третьего ребенка — на три и так далее. Новорожденные числа, не попадающие под определение целых чисел, самопроизвольно деструктурировались. Надо сказать, что эмбрионарии стоили недешево и были одноразового пользования, причем взяты полицией на довольно строгий учет. В числовом государстве официально действовал указ о том, что максимально разрешалось иметь двух детей, правда, не уточнялось, включать сюда деструктурированных или нет. Поэтому в каждом районе местные власти решали этот вопрос так как им заблагорассудится.

4-й, усевшись в мягкое кресло, нажал кнопку и к нему подъехал дисплей большого компьютера. 4-й поставил ему первую задачу. Мужской номер — ниже десятого и женский — ниже десятого. Тут таилось наибольшее количество неприятных вариантов, но… Все государственные руководители зорко следили друг за другом при помощи клерков, секретарей и тайных лиц, оплачиваемых из специально предназначенной для этого кассы. Так же практически все они не спускали глаз с женских чисел первой десятки. Во всяком случае, первая женская пятерка жила в особых коттеджах в поселке Мнимом, а последующие пять числянок контролировались на предмет нежелательных связей.

Некоторые варианты 4-й каждый раз представлял с каким-то утонченным сладострастием. Он мысленно представлял себе толстого, низенького 2-го и мощную, здоровую, с большим энергоемким бюстом 6-ю. Их второй ребенок, наверное, был бы похож на колобка с утяжеленным задом. Ха-ха-ха. Вторую задачу 4-й обычно ставил перед компьютером тоже, как обязательную: мужские числа — выше 10-го номера и ниже 20-го и женские числа с аналогичными номерами. Самым неприятным случаем из этих вариантов была встреча 12-го и 12-й, а их шестой ребенок являлся страшной угрозой 4-му. Однако, по последним агентурным данным, такой пары не существует, да и бредовая идея зарождать такое количество детей вряд ли у кого появится. Хотя…

* * *

В школе я впервые понял, что значит быть 23-м. Неделимые числа являлись изгоями общества. Они считались индивидуалистами, и у них должно было совершенно отсутствовать желание поделиться чем-то своим, личным с обществом. Такова официальная версия. Неделимый, старающийся подружиться с кем-то из класса, наталкивался на глухое непонимание. Многие окружающие меня школьники почему-то с детских лет знали, что неделимые числа ниже их уровня, но не по знаниям, не по материальному положению, а по каким-то другим, трудноуловимым признакам. Да и кто серьезно будет размышлять над этими проблемами в детском возрасте? Ниже уровнем, значит ниже…

В общем друзей, настоящих друзей, у меня в школе так и не появилось. Хотя, конечно, очень хотелось на равных участвовать в общих забавах моих сверстников после утомительной работы с дисплеем. Класс наш, рассчитанный на тридцать чисел, состоял из тридцати восьми. Таким образом, восемь школьников на каждом уроке пользовались архаическими тетрадями и шариковыми ручками вместо дисплеев. По каждому предмету восьмерка менялась в зависимости от успеваемости.

Тридцать новеньких, отлично работающих дисплеев, резко диссонировали с плохо покрашенными стенами и со скрипящими половицами пола. Наиболее неприглядные участки стен прикрывали лозунги: «Первый всегда с нами», «Даешь всеобщее числовое образование», «Числовой строй непобедим».

Основным предметом у нас, естественно, являлась математика. Строгие учителя, специализирующиеся каждый в своей части программы, сменяли друг друга, вдалбливая в нас математические премудрости. Жесткая дисциплина, строгий контроль за усвоением материала и наказание за малейшее неповиновение. От преподавателей ждали хорошей работы, от учеников — отличных знаний. Государство чисел заботилось о нас, давая бесплатно овладеть знаниями, а мы в скором будущем должны были оплатить предоставляемый кредит. Позже, я слышал, как часть молодежи задавала вопрос: «А не переплачиваем ли мы впоследствии за этот кредит?!»

Занятия в школе продолжались по десять-двенадцать часов в день с небольшим перерывом на обед. Кроме нашего основного предмета мы изучали три дополнительных: географию, историю чисел и литературу. Причем каждый год ходили слухи, что литературу, как предмет совершенно ненужный развитому числовому государству, уберут из программы. Мы, конечно, с надеждой ждали этого события. Все-таки на один предмет меньше. Да и больше осталось бы времени на занятия математикой. Но слухи оставались слухами, а то мизерное количество времени, два раза в неделю по два часа, оставили в расписании за литературой.

Взъерошенный, немного рассеянный 89-й каждый раз с опаской входил в класс. Преподаватель литературы тоже был неделимым. Над ним постоянно издевались. Устраивали кибернетические взрывы, всю поверхность указки смазывали клеем, придумывали электронные шутки на дисплеях, благо в технике, да и в математике, преподаватель литературы разбирался плохо. К стыду своему должен признаться, что и я участвовал в этих гонениях и нередко мне выпадала главная роль. Молодым, изощренным в проказах, числам интересно было посмотреть, как один неделимый будет издеваться над другим неделимым. Я, откровенно говоря, радовался своим выходкам. Меня дружески похлопывали по плечу и пропадало на какое-то время чувство одиночества. Казалось, ты со всеми вместе. Но это только казалось…

Однажды, преподаватель литературы прочитал лекцию о добре и зле и как-то вскользь упомянул о писателе, который, как впоследствии нам рассказал важный представитель Комитета, написал неправду о 5-м в одном из эпизодов своего романа. Самые любопытные из нас захотели прочитать роман, а, особенно тот эпизод, но натолкнулись на подозрительный взгляд библиотекаря и быстро ретировались.

Литературу нам в спешном порядке заменили предметом под названием «бытовидение», который вел сам директор. Он нас учил реалистично, по бытовому, смотреть на мир.

— Числовой быт определяет числовое сознание. Увеличивая материальные блага числового государства, вы улучшаете свой быт, а, соответственно, будет возрастать и ваше сознание. Так говорили классики чисел, и они оказались правы. Посмотрите в окна.

Мы посмотрели на улицу через грязные, запыленные окна. Шла весна, но в школьном парке цвели только три куцых акации с покореженными стволами, да еще по всему парку виднелись неопрятные кучи глинозема, неизвестно откуда попавшие на школьную территорию.

Директор продолжал:

— Через некоторое время здесь будет сто таких деревьев, стадион здоровья, аттракционы. Сам 5-й вчера выступил по центральному видеоканалу, где обещал, что скоро мы увидим все торжество реализма.

Я тогда не понимал, что через несколько лет мы все покинем школу, и что тогда слова наставника по бытовидению…

Смешная была 95-я — преподаватель истории, плавно покачивающаяся при ходьбе из стороны в сторону. Она мягко, в два приема, усаживалась на стул и никакая сила не могла ее заставить встать во время урока. 95-я рассказывала краткий курс числового государства, сделавшего невиданный скачок за небольшой исторический промежуток времени и добившегося огромных достижений во многих отраслях числового хозяйства. Сквозь призму этих достижений мы и рассматривали различные события внутричисловой и внешнечисловой жизни. Придя в класс со свежими газетами, она любила нам читать передовицы. Например, «Все трудящиеся числа с огромным воодушевлением встретили караван судов из южной страны Бразионии с так долго ожидаемым растворимым кофеидом. Делегация малюсеньких чисел прямо в порту разыграла перед гостями тщательно отрепетированный спектакль, в котором воздавалось должное как руководству Бразионии, так и хозяевам с выделением огромной роли 1-го в приходе кофеидного каравана». Или вот такая заметка. «2-й посетил небольшую республику Буркинфос, где провел переговоры об оказании помощи маленькой стране, окруженной со всех сторон государствами — акулами».

Нам приятно было слушать о бескорыстной помощи числового государства слаборазвитым странам в противовес агрессивным проискам стран — хищниц. Впрочем прослушивание передовиц нас быстро утомляло, и мы переходили на дисплейные развлечения, чрезвычайно злившие преподавателя истории. Ровно за минуту до конца урока она вставала и называла нас историческими недоносками, числовыми поганками, молодыми паразитами и тому подобное. Словарный запас ругательств у нее казался неисчерпаемым. Затем звучал звонок, и она гордо уходила из класса, с трудом сочетая это с плавным покачиванием.

А вот веселый, разухабистый учитель географии нам очень нравился. Да разве может не нравиться такой делимый и общительный 60-й?! Все девчонки его обожали и старались чаще показаться ему на глаза. Учитель географии рассказывал нам об экономическом и политическом устройстве других стран с интересными, надолго запоминающимися, подробностями. До сих пор я помню его рассказ о Рифоне, небольшом островном государстве, которому наше государство в свое время оказывало математическую помощь.

* * *

4-й вспомнил историю о 7-ом. Жуткая, надо признаться, история. Здесь было все. И совершенно непонятное сумасбродство одной стороны, и расхлябанность, легкомысленность другой. Лентяй он был приличный — этот 7-й. Нет, чтобы лишний раз поработать на компьютере, помыслить над вариантами. Так ведь жил в сладких грезах, только и думал, что о слияниях, да о слияниях. Вот и доигрался. 4-й эту драматическую историю рассказывал слушателям обычно в следующей интерпретации:

«Одна ненормальная (сейчас сами убедитесь, что такие числа не могут считаться нормальными) пара, 13-я и 22-й решили заиметь двух полноценных детей. Для этого, как нетрудно подсчитать им требовалось пройти через три деструкции новорожденных, что, по последним данным наших ученых, отрицательно действует на психику числянок, и кроме того приобрести пять эмбрионариев. Уже второй купленный эмбрионарий этой сумасшедшей парой должен был, по крайней мере, озадачить 7-го. Но этого не произошло, и преступная семейка сделала свое черное дело, произвела на свет пятого ребенка, который автоматически стал 7-м, то есть дублером. Деструктурировать его было очень рискованным занятием и никто за это грязное дело не взялся. 7-му оставалось только ждать и попытаться увеличить свой энергетический потенциал. Однако, он воспринял беду, как фатальную неизбежность и, удрученный, старел буквально не по дням, а по часам. Все государственные руководители, естественно, стали косо посматривать на 7-го, как на неизлечимо больного. Он стал нервничать. Его клерки и секретари передавали нашим всю гамму его чувств. Все-таки немного мы его жалели. Привыкли что ли к нему? Да и что из себя представляет его дублер? Неизвестно…

Встреча их стала неминуемой, так как они были связаны между собой, крепче чем веревками, импульсами их внутренней частоты. Все ждали трагической развязки. Я постараюсь с небольшими подробностями описать тот день, который, видимо, надолго западет в память каждому государственному руководителю, разве что кроме 1-го. Этому седобородому старцу, похоже, ничего не грозит, паразиту… Я, кажется, отвлекся. Так вот ребенок, дублер 7-го, не слышно переступая маленькими ножками, подошел к входу в наше правительственное здание. Швейцар сделал шаг в сторону, и маленький числянин уверенно двинулся по прекрасному мягкому ковру к лифтам. Его никто не останавливал и никто ни о чем не спрашивал. Лифт 7-го открыл перед ним свои двери и поднял маленького числянина на седьмой этаж. Ребенок открыл дверь в коридор и пошел в кабинет по главному пути, через его приемную. Клерки, увидев ребенка замирали на месте, но сколько любопытства и тайного одобрения последующих событий таилось в их глазах! Секретари таращились на мальчика, до конца не понимая, что же происходит. Случаи встречи дублеров бывают не часто, а в правительственном здании последний такой случай зафиксирован… М-м-м. Не помню точно, но очень давно. Молодежь об этом, наверное, и не слышала. В общем, атмосфера на седьмом этаже, вследствие растекания огромного количества слухов и предположений, стала накаленной. Некоторые пытались заключить пари с соотношением 5:1 в пользу молодого 7-го, но никто не хотел ставить на настоящего. Э-эх. До сих пор не могу примириться с утратой нашего безалаберного 7-го.

Ребенок подошел к приемной 7-го, однако ручка двери оказалась слишком высока для его небольшого роста, и маленький числянин крохотным кулачком постучал в дверь ровно семь раз. Секретарь открыла дверь приемной и, увидев ребенка, догадалась в чем дело, инстинктивно закрыв рот ладошкой. В этом ее жесте можно было заметить целую гамму чувств: удивление, изумление, жалость, беспокойство и неопределенность. Числянка жестом показала на дверь своего начальника. Она понимала, что надо ее открыть, но никак не могла сдвинуться с места. Какое-то непонятное оцепенение удерживало ее. Ребенок дотронулся до белоснежного платья числянки своим маленьким, грязным пальчиком. Она очнулась и, отметив про себя, что неплохо бы ребенку помыть руки, пошла к кабинету начальника, медленно открывая дверь. Ребенок быстро засеменил ножками навстречу приподнимающемуся со стула 7-му, шустро вскочил на другой стул и направил свой взгляд на государственного руководителя. Секретарь была не в силах закрыть дверь и оторваться от происходящего. Ребенок и 7-й обменялись импульсными ударами. Между ними возник невысокий ярко-красный столб светящегося вещества, и в этот момент началась деструктуризация 7-го. Он начал исчезать по квадратикам и полностью растворился за какие-то пять минут. Столько лет жизни и пять минут смертельных судорог! Трагичный финал.

История с 7-ми закончилась на редкость прозаично. Секретарь упала в обморок и ребенку пришлось опрокинуть на нее всю воду из графина. В этот момент все окончательно уяснили, что появился новый официальный 7-й, облеченный точно такими же полномочиями, как и его предшественник. Жизнь седьмого этажа резко преобразилась. Клерки играли с ребенком в футбол в коридоре, вследствие чего наш штатный стекольщик все свое рабочее время проводил на седьмом этаже. Числянок 7-й заставлял придумывать сказки и читать их перед сном. У ребенка скопилось много документов на подпись, но секретарь никак не могла его научить подписываться. К тому же ребенок оказался нечистоплотным, то руки в грязи испачкает, то одежду изорвет, то половину супа на себя прольет. Как такого к важным документам подпустить? Помучилась с ним, конечно, секретарь. Даже жалобу написала на мое число (мне в то время в качестве дополнительной нагрузки подсунули вопросы охраны труда), где указала, что за такое количество выплачиваемых денежных знаков она не собирается подтирать сопли ребенку и, пардон, за выражение, следить, чтобы он правильно все делал в клозете Да-а-а. Клозеты у нас импортные, с различными заграничными штучками, и с непривычки можно запутаться куда сесть и какую кнопку нажать первой. Я, получив жалобу, не спешил с резолюцией. Тем более скоро предстояла среди нас пертурбация, во время которой мы обменивались постами.

Это интересная штука — пертурбация. Самое забавное, что чем хуже справляешься с делом, тем выше поручают должность, да и ответственней, чтобы можно было навалиться и исправить сразу все предыдущие ошибки. Так уж повелось с давних времен. В то время моей целью была довольно весомая должность министра полиции и я, естественно, всю свою работу полностью запустил. Правда, по слухам, конкуренты на эту должность 8-й и 9-й тоже не утруждали себя… Я что-то отвлекся от 7-го. С ним все закончилось благополучно. Умельцы сделали шаблон с факсимиле безвременно ушедшего, и ребенок аккуратно обводил силуэт. Он воспринимал это как игру. Затем 7-й подрос и все к нему постепенно привыкли».

Каждый раз, находясь у дисплея компьютера, 4-й вспоминал эту историю. Настоящий клад для этих паскудников-литераторов. Пишут какую-то муть тоннами, а государству — никакой экономической пользы. Про любовь, правда, я читать обожаю. Особенно, где часто происходят слияния.

Так. Что еще компьютер выдал? Эти варианты я уже видел. Маловероятны. Надо на всякий случай 13-ю проверить, кто там к ней прилепился, а в остальном никаких угроз не видно. В следующее включение, ради очистки совести, надо заказать варианты третьего десятка мужского пола со второй десяткой женского и, соответственно, наоборот. Обидно, что министром полиции уже поработал, а теперь, после очередной пертурбации на транспорте сижу. Тоже не так плохо. Информация идет со всех уголков государства, где имеются транспортные коммуникации.

Компьютер зашумел и включился мерный гудок, а на дисплее выплыла надпись «Ваше время кончилось. Не забудьте отключить дисплей». Фантазеры несчастные. Не могли что ли, паразиты, автоматическое отключение ввести в программу. Надо поговорить с министром дорогостоящих вещей. Компьютер дорогой, он в его пользовании. Еще месяц назад большой компьютер таких штучек не выдавал.

4-й вернулся в свой кабинет. Работать совершенно не хотелось, а до обеда, оставалось немного времени. Погода мрачно хмурилась, и это огорчало. Ведь через день государственные руководители должны были выехать на природу, на свою ежемесячную «сессию», разгрузочно-нагрузочную, как шутливо они ее называли. 1-й, слава богу, сам отказался. Что там старцу делать? Ну а 7-го неплохо бы притормозить. А то в прошлый раз все испортил, гоняясь два дня за молодыми числянками. Остальной контингент вроде ничего. Надо напомнить министру лесного и водного хозяйства, чтобы его работники не ленились, выполняя свою работу и делали ее в срок. А то лососей приносят в последний день отдыха, за час до отправления в столицу?! Разве это порядок?! Кажется, ничего не забыл. Стучит что ли кто-то? Или мне кажется?

В кабинет вошла секретарь с листом бумаги небольшого формата.

— А-а-а. Телеграмма. Срочная. Х-м-м и секретная. Давай взгляну. А где визы заместителей? Ты что порядка не знаешь? Пусть проштудируют и напишут резолюцию. К тому же обед через десять минут начнется. Дисциплина — это главное.

— Просили срочно посмотреть.

— Кто просил?

— Я точно не знаю.

— Когда буду военным министром, вы у меня тут все по струночке ходить будете. Ответы должны быть четкими и конкретными. Есть. Никак нет. Не могу знать.

— Обед подан.

— Вот так люблю. Молодец.

4-й прошел через приемную к обеденному столу. Из большой тарелки на всю комнатку распространялся щекочущий обоняние запах подкрепителя, приправленного специями. Рядом с тарелкой стоял огромный фужер с пузырящимся кофеидным коктейлем. 4-й отпил немного напитка.

— Прекрасный коктейль. Вчера еще этот отвратительный тонусонин разливали. Груз из Бразионии что ли подвезли?

— Да. В двух вагонах. Баночку мне можно взять?

— Я напишу записку начальнику склада. Он выдаст. Эх, отменное сегодня кушанье. Замечательно подкрепился. Я отдохну немного после обеда, а ты через часик доложи о наших делах.

— А телеграмма?

— Какая телеграмма? А-а-а. Пусть заместители как следует разберутся, а потом уж…

Дальше этого мысли 4-го не пошли, и он погрузился в приятные послеобеденные размышления. Два вагоны кофеида привезли. С собой на отдых надо не забыть взять и про запас, пока начальник склада, ворюга, не растащил по знакомым. Тарелочка подкрепителя, да еще с кофеидным коктейлем — это прекрасно.

Дверь неслышно отворилась и смущенно вошла секретарь. 4-й недовольно посмотрел в ее сторону и, сменив безмятежность на грозное выражение лица, медленно, выделяя каждое слово, произнес:

— Я же просил не тревожить.

— Да я… — числянка не знала куда сунуть руку с телеграммой. Бумага то пряталась за спину, то прижималась к груди. 4-му надоело смотреть на эти фокусы.

— Ладно, давай ее сюда.

Секретарь так и расплылась в улыбке.

— Визы все есть, а заместители просят срочно рассмотреть телеграмму, особенно этот неугомонный, третий заместитель.

4-й углубился в чтение.

«Столкновение двух товарных поездов между пунктами А и В. Разбито триста компьютеров, отправленных за рубеж и большое количество строительных материалов, направленных в наше государство. Причины расследуются».

4-й побагровел. Весть не из приятных. Просто невезучесть какая-то. Такая крупная авария на железной дороге случилась в момент его пребывания на посту министра транспорта.

— Расследуются причины, — с сарказмом воскликнул 4-й. — Мерзавцы. Кто отправил телеграмму?

— Сейчас узнаю у третьего заместителя, — секретарь звонит по телефону прямо из кабинета начальника. — Начальник второй железной дороги.

— Передай этому начальнику, чтобы завтра с утра у меня все сведения по данному инциденту лежали на столе. Если информация будет просачиваться в прессу, то уволю придурка. Так и передай. Да. Пусть сам тоже явится. Без разносов ни черта работать не могут.

4-й отпустил числянку. Вечно какой-нибудь проходимец испортит настроение перед отдыхом. Так все прекрасно складывалось до этой идиотской телеграммы. Всё. Сегодня никаких дум о работе. Выходные должны получиться просто превосходными. Особенно, если 7-го не будет. Такую прекрасную числяночку в прошлый раз подметил. Ну просто прелесть. Надо не забыть транспорт заказать. Десять машин и мотоциклы охраны. Для каждого государственного руководителя по машине и две — для товаров числового потребления. Подпишу пару документов, чтобы секретарь порадовалась и домой.

На следующий день 4-й, как обычно, с тыла зашел в свой кабинет, сел на стул и задумался. Вчера к нему приставали с каким-то крушением поездов. Черт побери, министром транспорта его недавно назначили. Может быть, такое крушение — обычное явление? Тогда и переживать не стоит. Триста компьютеров?! Пожалуй, все-таки это многовато.

4-й нажал кнопку, показывая свое присутствие в кабинете. Секретарь тут же зашла и сказала, что в приемной давно сидит начальник второй железной дороги и ждет указаний.

— Пусть ждет. Сумел набедокурить, сумей подождать… Ладно, черт с ним, зови. Вошел маленький, невзрачный 68-й. «И как таких низеньких начальниками назначают? Непонятно», — подумалось 4-му.

— Что у тебя на дороге случилось?

— Столкнулись два поезда. Один из пункта А шел, а другой — из пункта В…

4-й поморщился.

— Это я и без тебя знаю. Почему столкнулись?

— Вот я и говорю. Один поезд из пункта А шел, заграничный, строго по расписанию, а другой — из пункта В, на час задержался, а в месте аварии — одноколейка. Поэтому и столкнулись.

— Как у тебя просто получается. Взяли и столкнулись, — в 4-м проснулся министр полиции, и он решил цепочку потянуть дальше. — Я слышал, что на железной дороге стоят, кажется, семафоры, запрещающие двигаться одновременно двум поездам.

Эти сведения остались у 4-го после ведения дела одного крупного железнодорожника — шпиона. Терминами последний кидал направо и налево, а в итоге десять лет тюрьмы с частичной деструктуризацией рук, чтобы шифровки куда не надо, не посылал.

68-й стоял, сгорбившись, мелко подрагивая всем телом и пытаясь доходчиво объяснить большому начальнику ситуацию. Стол у 4-го был на длинных ножках, и 68-й буквально чуть-чуть возвышался над ним, точнее сказать, возвышалась одна голова.

— Семафор стоял в нужном месте. Красный свет горел, а машиниста в нашем поезде не было.

— А что, наша железная дорога перешла на автоматический режим? Поезда ходят без машинистов? Мне заместители не докладывали.

— Нет. Режим у нас прежний. Просто машинистов у нас не хватает. Вот и пришлось голодного обратно в рейс отправить. А поезд задержался по другой причине. В одном вагоне все скамейки были похищены…

— Ты что, паразит, издеваешься. — 4-й разъярился. — По стойке «смирно» стоять. Голову выше. Какая связь между голодным машинистом и похищенными скамейками? Он их продавал, чтобы на еду заработать?

— Нет, зарплата у машиниста нормальная. Просто поезд на час задержался из-за скамеек, и голодный машинист выбежал пообедать недалеко от пункта В. Тут-то поезд и двинулся. В том месте — небольшой уклон.

— Подожди-ка. Что это за скамейки? В этом поезде кроме компьютеров и числяне ехали?

— Всего в одном вагоне, — со вздохом ответил начальник дороги.

— И жертвы есть?

68-й утвердительно кивнул головой.

— Кто-нибудь еще об этом знает?

— Нет.

— Это хорошо. Рассказывай дальше.

— О чем рассказывать?

— О том, почему машинист забыл включить тормоз?

— Тормоз оказался включенным, но не сработал. Его давно никто не проверял. Числян не хватает…

4-му надоела игра в министра полиции. Пора показывать власть министра транспорта.

— Ты что же это, сволочь эдакая, развалил всю работу. Нигде столкновений нет, только у тебя, поганца, на второй железной дороге.

— На третьей…

— Молчать, когда с тобой министр разговаривает. Еще вякает. Развел голодных машинистов и скамеечных воров. Ты же позоришь весь железнодорожный транспорт государства. Почему людей не хватает?

— Денег мало железной дороге дают. Мои работники управления так прямо и говорят, за такую зарплату сам вкалывай, а мы понаблюдаем. Вот они и наблюдают. А на неквалифицированную работу вообще никто не идет.

— Вот и направь своих специалистов тормоза чинить, дармоедов.

— Их нельзя к тормозам. У всех высшее железнодорожное образование.

— Как ты мне надоел?! Даю десять дней на исправление ситуации. Не исправишь, пеняй на себя.

— А что исправлять, я не понял? Последствия аварии или…

— Вон отсюда. Вон. — 4-й даже покраснел от ярости. Шмокодявка. Еще огрызается. У-у-х. Надо расслабиться и плавненько перейти мыслями к предстоящему отдыху.

* * *

«Древние языческие боги Рифона призывали к жертвам. Наим, местный служитель культа, увидел пляску богов в Великом храме яркой лунной ночью. Это означало, что все девушки в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, родившиеся в ночь Луны по местному календарю, должны пройти обряд самоочищения. Довольно зверский обычай, скажу я вам. Но об этом чуть позже. Местный служитель культа дает телеграмму в столицу Рифона, правителю этого государства, и вечером следующего дня к Великому храму подъезжает кавалькада машин. Причем, хочу заметить, от столицы Рифона до Великого храма проложена великолепная автострада. Девицы, а их оказалось пять, ехали в повозке, как того требовал обычай, с пневматическими шинами, чтобы иметь возможность буксирования повозки грузовиком. Сами понимаете, современный век убыстряет все процессы. Наим вместе с помощниками подготавливал место для проведения обряда самоочищения. Пять костров, с подведенным к ним газом, прекрасно освещали место событий. Религиозные массы непрерывно двигались к заветному месту. Специально сконструированные для такого рода зрелищ сборно-разборные трибуны быстро заполнялись страждущими. А верующие все шли и шли непрерывным потоком. Самые нетерпеливые свистели, требуя начать обряд.

И вот перед публикой появился Наим в ярко красном халате с золотыми блестками и посохом с резным набалдашником в правой руке. Верующие потихоньку успокаивались. Наим стукнул посохом о деревянный помост превосходно видный со всех мест, и к нему подвезли повозку с девицами. Наим второй раз ударил посохом, и на помосте показались обнаженные девушки, которые стали поворачиваться лицами ко всем трибунам и непрерывно кланяться. По их телам проходила мелкая дрожь. Они не могли оторвать свой взгляд от страшных атрибутов обряда самоочищения. Огонь, воду и медные трубы предстояло пройти бедным девушкам. Верующие на трибунах окончательно затихли, в воздухе установилась мертвая, гробовая тишина. Наим подвел первую девушку к еще недавно полыхавшему до небес костру. Его затушили, и обрадовался ковер из ярко мерцающих угольков, ядовито вспыхивающих небольшими красными кустиками. Ковер представлял собой круг диаметром около двух метров. Девушка проговорила что-то про себя и смело двинулась по углям. Казалось, что огонь вспыхивает в том месте, куда она ступает ногой, добираясь до ее колен в бессильной попытке наказать отчаянную девушку. Все кончилось благополучно, и на трибунах раздались несильные аплодисменты. Следующей по порядку шла красивая длинноногая девушка. Она решила перепрыгнуть костер. Условиями обряда это не запрещалось, но прыгать нужно было без разбега. Мощное движение гибкого тела и… Толпа ахнула. Откуда-то с трибун раздался дикий вопль. Девушка не долетела буквально десяти сантиметров до спасительной земли, попав ногами на угли, и упала на спину. Она стала буквально поджариваться на глазах публики. В воздухе запахло паленым. Тело девушки билось в конвульсиях, изгибаясь, словно в страшном эротическом кошмаре. Зрители, вооруженные биноклями, отчетливо увидели последний выброс вверх ее трепетного живота, осветившегося на какой-то миг вспыхнувшим пламенем. Девушка испустила последний отчаянный крик, и ее бездыханное тело окончательно упало на красные угли. Помощники Наима вытащили мертвую из огня и отнесли на повозку, накрыв труп черной синтетической тканью. Еще две девушки удачно прошли испытание огнем. А пятая, последняя, дойдя до середины углей, вдруг села, как подкошенная, и повалилась на живот, пытаясь выползти из ужасного красного круга. Она все-таки сумела покинуть это место, попыталась встать, и все присутствовавшие увидели чудовищные ожоги на ее грудях, животе и бедрах. Девушка рухнула и некоторое время билась в агонии. Еще одни страшный груз получила повозка. Наиболее нервные зрители покинули трибуны. А ведь предстояло еще одно нелегкое испытание.

Огромный пятиметровой высоты прозрачный цилиндр был заполнен чистой прозрачной водой. На деревянном столбе висели намертво прикрепленные огромные часы с одной секундной стрелкой видной издалека. Трех оставшихся в живых девушек по ступеням широкой пологой лестницы подвели к верхней части цилиндра, имевшего трехметровый диаметр. Раздался гонг, пустили часы и девушек скинули в воду, закрыв цилиндр сверху крышкой. Минуту они должны были продержаться в воде. Какие-то шестьдесят секунд?. Бесконечные шестьдесят секунд! Через пятнадцать секунд после удара гонга одна из девушек стала задыхаться и биться головой о металлическую крышку, плотно прикрепленную к стенам цилиндра. Стрелка продвинулась еще на десять секунд, и девушка стала медленно оседать на дно. Публика как-то более спокойно смотрела на происходящее в воде, чем на то, что она видела на красных углях. Прошло сорок секунд и нога одной девушки при неосторожном волнообразном движении задела ногу другой. С трибуны казалось, что их тела слились и, изгибаясь по всем направлениям, пытаются разъединиться, совершая в воде немыслимые движения рук и ног. Оставалось пять секунд, и одна из девушек, заметно ослабев, тянула на дно вторую. Каким-то неимоверным усилием последняя высвободилась из страшных объятий умирающей подруги и попробовала всплыть, но уткнулась в железо. Еще пару секунд и девушка пошла бы на дно, но в этот критический момент помощники Наима предусмотрительно открыли крышку цилиндра, после чего девушка смогла вынырнуть на поверхность. Наим еле заметно улыбнулся. Для полноты праздника какая-то из девушек должна пройти все испытания. Трибуны шумно загудели. Оттуда раздавались хлопки, свист, улюлюканье, крики радости и негодования. Пассивные наблюдатели на такие зрелища не приходили.

Третье испытание являлось самым легким из всех, но только в том случае, если серьезно не подорвана психика на первых двух. Наим бережно отвел девушку к центру помоста. Мимо нее в течение пяти минут должны проноситься трубачи, барабанщики, скрипачи, оглушая окрестности какофонией. Задача девушки — твердо стоять на ногах и не сдвинуться с места. Десять музыкантов, корчась и гримасничая, двигались по кругу в быстром темпе мимо нее. Звуки музыкальных инструментов, сливаясь друг с другом, создавали что-то дьявольское. Все мелькало, мелькало, мелькало перед глазами девушки. На 4-й минуте она, не выдержав пытки, встала на одно колено и так продержалась до конца. Звуки молниеносно прекратились, и наступила предгрозовая тишина. Что решит Наим? Служитель культа обратился к трибунам.

— Теперь в вашей власти, сделать ли эту девушку наместницей языческих богов Рифона или послать на мучительную смерть?

На помост медленно взошел палач в черном капюшоне с прорезями для глаз. С первых рядов кто-то крикнул «жизнь» и постепенно шум голосов нарастал и превратился в единое и мощное звучание «Жизнь! Жизнь! Жизнь!» Наим поднял руку, и толпа затихла.

— Я всегда знал, что сердца наших граждан добры и справедливы. Вера в милосердных земляков поддерживает меня и заставляет дни и ночи молиться за процветание великого Рифона.

В это время помощники Наима нарядили девушку и надели ей на голову корону из чистого золота.

— Теперь место этой девушки в Великом храме, где она сможет общаться с нашими богами. Поклонение ей будет означать поклонение богам, что является почетной обязанностью каждого верующего гражданина Рифона.

После этих слов девушку бережно понесли в Великий храм, а повозка с четырьмя жертвами обряда исчезла в неизвестном направлении…»

Все числянки нашего класса зарыдали. Учитель географии рассказывал эту историю с поразительно меняющейся интонацией при переходах от слов Наима к описанию обстановки обряда, а также усиливая голос в самых драматических ситуациях. Баловал он нас такими рассказами не часто, где-то раз в два месяца, но мы всегда с нетерпением ждали очередной встречи. А вдруг сегодня?! Его уроки никто не прогуливал. Эти дни были особенно радостными для меня, потому что никто не называл меня неделимым, с этаким презрением в голосе. Очарованье от рассказов учителя географии как бы нависало над нами легкой, прозрачной тканью, но длилось это волшебство всего один-два дня, а затем опять наступали будни, в которых постепенно накапливалось раздражение учащихся, вызываемое окриком учителя, не получающимся домашним заданием, а то и просто вдруг возникшим плохим настроением, и это раздражение очень часто выплескивалось на меня, неделимого.

Все замолкали, если я подходил к разговаривающим числянам, смотря как бы сквозь меня. На мой дисплей как-то вывели надпись «неделимый». Я не понимал что происходит. Пытался завоевать доверие, оказывая помощь отстающим, давал срисовывать с дисплея на контрольных правильные решения. Меня похлопывали по плечу, улыбались а в их глазах неумолимо стояло «неделимый, неделимый, неделимый». Я был в отчаянии. Иногда на меня наваливалась свинцовая ненависть к отцу. Ну что ему стоило оказаться 38-м или 34-м. О 40-м я и не мечтал. Я пытался отогнать это чувство, но не всегда это удавалось, а ненависть разрушала что-то во мне, делала циничным. Понимаю это я, конечно, только сейчас, переживший такое… Тогда же я просто жил, терзаясь и надеясь на добрые перемены в своих недругах.

За год до окончания школы я влюбился. 15-я… Она казалась мне идеалом. Богиня сколь великолепная, столь и недоступная. Одна ее округлость чего стоила. По 15-й сохло полкласса. Надо же было и мне, неделимому, влюбиться в такую красавицу. Я сильно комплексовал, стыдясь признаться себе в этом. На уроках я украдкой любовался ею. Ее прекрасное числовое тело жило по каким-то своим, гармоничным законам, то и дело заставляя меня трепетать. Я испытывал глубокую зависть к сидящему рядом с ней числянину. Тот все время находился вблизи, мог оказать услугу и даже случайно коснуться 15-й. У меня была мечта — однажды прикоснуться к 15-й, легонько так, мягко, еле заметно, чтобы только несильные импульсы прошли через нас. Меня возмущала бесцеремонность развязных числян, в шутку подталкивающих, а иногда и, о боже, обнимающих богиню. 15-я же весело смеялась при этом. Я просто сходил с ума от этого смеха, который мне снился по ночам. Полгода я жил в каком-то возвышенном состоянии, страдая и радуясь, видя ее. Я сочинял стихи, рифмуя 15-ю и так и эдак, описывая ее бездонные глаза, внутреннюю красоту и остальные прелести.

Наконец, я все-таки набрался смелости и передал ей записку с приглашением посмотреть интересный кинофильм. К моему ужасу послание перехватили и зачитали вслух всему классу. Мне захотелось провалиться сквозь землю. Экзекуция, которая должна была состояться, меня не волновала. Появилась какая-то отрешенность. Я себя уговаривал забыть о 15-й. Да и что она из себя объективно представляла?! Троечница проклятая. Но до чего красивая чертовка! Мыслил я свободно и раскованно, а ведь прекрасно знал, что если 15-я меня поманит хоть пальчиком, то я побегу навстречу, не останавливаясь и не думая о последствиях. И она поманила! Я испытал огромное потрясение в тот момент. Что теперь мне были ее телохранители!

Мы встретились у входа в кинозал «Цифра». Ее легкая непринужденная походка привела меня в радостно-возбужденное состояние. Я взял 15-ю под руку и гордо повел в фойе кинотеатра, поглядывая по сторонам. Всё-таки гордость гордостью, а осмотрительность еще никому не помешала. Жалкие старинные автоматы докибернетической эры стояли по углам, накапливая на себе пыль, и только один новехонький компьютер с большим набором программ собрал вокруг себя много числян. Видя, что идти к компьютеру бесполезно и почувствовав некоторую неловкость из-за невозможности развлечь спутницу, я предложил ей пройти в зал. Мы сели на свои места и стали досматривать журнал. С экрана что-то толковали о числах-подвижниках. Я пытался хоть немного понять о ком идет речь, но все герои так нудно говорили в эфир, что невозможно было разобрать, кто — главный подвижник. Уборщица, обещающая к следующему празднику убрать энное количество квадратных метров полов или директор, дающий гарантию всевозможной помощи уборщице, обещающей убрать энное количество квадратных метров полов, а, может быть, репортер, выслушивающий сокровенные тайны уборщицы и директора о квадратных метрах полов. В конце концов журнал благополучие закончился. Включили свет на несколько секунд. Я успел посмотреть на 15-ю. Она сидела прямо и ждала остросюжетного кинофильма под стандартно идиотским названием «Комиссар найдет убийц». Это и кретину понятно, что в конце фильма числовой комиссар разоблачит всех кого можно и найдет убийц. На экране началась бурная стрельба из деструктуризаторов. Мне же очень хотелось приобнять 15-ю. Однако решительности не хватало. Я уже пару раз набирался смелости, но ничего не получалось. Я знал, что надо себя вести понахальнее, поразвязнее. В теории, конечно, все прекрасно, а вот на практике… Незаметно посмотрел на часы с подсветкой. Так. За моими внутренними терзаниями уже полфильма прошло. Надо скорее решаться. А-а-а. Черт с ним. Я быстрым движениям обнял округлость 15-й. Она удивленно посмотрела на меня. Я сидел ни жив, ни мертв. Рука инстинктивно потянулась обратно.

— Слиться что ли хочешь? — спокойно спросила 15-я. — У вас у всех мысли только об этом. Сегодня я, правда, не могу. Родители дома. А завтра приходи.

Меня как-то покоробила ее откровенность. Жил внутри меня маленький человечек, называющийся внутренним запретом. И запрещал, запрещал, запрещал. Черт побери эту гадкую неделимость. Мне нестерпимо, особенно сейчас, захотелось избавиться от нее и жить по нормальному, по числовому, раскованно и просто. Что-то во мне угасло по отношению к 15-й. Подвиг мой вскоре забылся, а я еще больше отдалился от одноклассников. «Ударился» в учебу, занимаясь по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки, не жалея себя. Мне удалось открыть одно интересное математическое соответствие, после чего меня все величали, по выражению местного острослова класса «придурок-гений». Им, живущим веселыми развлечениями, любовными приключениями, а также манкирующим учебу, я виделся как числянин не от мира сего.

* * *

Ранним утром в субботний день кавалькада машин, окруженная мотоциклистами, двинулась на природу. Заболоченные участки обжимали шоссе со всех сторон. Нигде не видно было ни души. Земельные числяне ушли в город, поближе к бытовым компьютерам. Затем пошли пустынные участки с желтовато-темноватым песком, невесть откуда взявшимся здесь. Немного утомившись с непривычки, государственные руководители подъехали к оазису, живописному участку соснового леса с поляной посередине и с маленькой речушкой, текущей неподалеку. Самой чистой рекой государства называли ее министры, так как отравлять ее чем бы то ни было запретили, обозначив этот участок во всех документах сверхзаповедником. За нарушение правил сверхзаповедника предписывалось строжайшее наказание, вплоть до полной деструктуризации.

Заранее посланные числяне заготовили дрова для интимных домиков и большого костра, пламя которого два дня будет освещать окрестности.

Первым делом все государственные руководители скинули с себя начальничий реквизит: пиджак, галстук и брюки, одевшись в красивые спортивные костюмы, сшитые для таких мероприятий по специальному заказу.

4-й сладко зевнул. Природа благотворно действовала на числовой организм. В голове — ни одной, даже самой крохотной, мыслишки. Приятно было осознавать себя свободным от всякой городской суеты. Хотя это тоже мысль и от нее надо непременно избавиться. Дружно выпив по стаканчику кофеидного коктейля, все государственные руководители разошлись по своим мелким делам. Кто мяч ногой пинал, кто у речки с удочкой сидел, а некоторые просто любовались природой, набираясь впечатлений и свежего воздуха на предстоящий трудовой месяц.

Невдалеке стоял так называемый театральный домик. Оттуда доносились голоса молодых трехзначных числянок, готовивших представление для государственных руководителей.

4-й ни разу не пропустил отдыха в этом сосновом царстве и фактически стал организатором вылазок, официально называемых «реабилитационные мероприятия по восстановлению сил государственных руководителей», а проще говоря, выездными сессиями. Он знал, о чем думает каждый участник предстоящего веселья. Приятно было смотреть на коллег-министров и читать их мысли.

2-й. Этот думает об алколоидных коктейлях. Мечтает каждый раз увидеть конец представления числянок, но напивается раньше.

3-й. Как ни странно, будучи на природе, все время тоскует по дому, по жене, властвующей над ним, но внешне этого не показывает и пытается веселиться со всеми.

5-й. Великолепная фигура, гордая осанка. Гроза и любимец всех числянок. Несколько лет назад открыл собою клуб «100 слияний» и теперь неуклонно наращивает результат. Я за ним гнаться не буду, но через некоторое время тоже постараюсь войти в этот неофициальный, но престижный клуб.

6-й. Любитель смешивать алколоидные коктейли и кофеидные. Не дотягивает, в отличие от 2-го, и до начала представления числянок. Обычно мы подбираем его перед отъездом в ближайшем овраге. Лежит, обняв коленки, херувимчик эдакий.

Вспомнился 7-й. В этот раз, слава богу, уговорили не ездить, пригрозив отнять сладкое. А то в прошлый раз облобызал всех числянок не понятно зачем. Те, естественно, обиделись, что мелкоту в приличное общество пустили.

8-й. Закаленный руководитель. Готов участвовать везде, во всем, в любое время дня и ночи. Думать не любит. Хорошее качество.

9-й. С нетерпением ждет конца праздника, чтобы скорее вернуться в правительственное здание. Я его понимаю. Интересная должность — министр полиции. Сплошные тайны и интриги. Не успеешь распутать один клубок, как появляется ниточка второго и так далее.

10-й. Мелкая фигура. Недавно назначили министром финансов и он, дурачок, пытается определить по каким статьям бюджета проходит еда, питье, числяночки. Но ему самому ни в жизни не додуматься, а помогать, конечно, никто не будет.

Числянки. Работа им, в целом, нравится. Непыльная. Раз в месяц развлекай и ублажай гостей. Мне докладывали, что существует огромная очередь на замещение вакансий. Малейшее неудовольствие любого руководителя моментально приводит к замене. Именно поэтому числянкам было не понятно что делать с 7-м. По моим сведениям, сейчас даже конкурсы красоты проводятся с целью выявления кандидаток на роль лесных Таис. Борьба за победу в этих конкурсах ведется жестокая.

Незаметно стадо темнеть и театральные подмостки подсветились всевозможными цветами, переливаясь и ежесекундно меняя оттенки под управлением великого чародея-компьютера, изготовленного в секретной мастерской. Одна за другой выходили на эстраду прекрасные числянки в необыкновенных нарядах и разворачиваясь, уходили в темноту, чтобы появился в том же платье, но каждый раз становящемся все короче и короче, а их точеные фигуры показывались государственным руководителям все более и более обнаженными.

4-й пытался подсчитать, сколько раз выходит числянка при укорочении платья от колен до середины бедер. Получалось где-то восемь-двенадцать раз, хотя на глазок определить было очень сложно. Государственные руководители пытались разгадать этот фокус укорочения, в основном, в интимных беседах, но все безуспешно. Даже 5-й ничего не выяснил. Числянки под страхом потерять престижную работу не выдавали секрет таинственного исчезновения материи. Одновременно с процессом укорочения материи в верхнем направлении шло укорочение в нижнем. После исчезновения последней полоски материи числянки надевали на себя купальные костюмы разного цвета, создав великолепную цветовую гамму. Затем купальники неожиданно становились прозрачными и все, кто в это время был в состоянии смотреть, не могли оторвать глаз от такого зрелища. Прекрасные тела числянок медленно и сладострастно извивались в такт мелодичной музыки, подчёркивающей великое чувство любви, заключённое в танце. Музыка становилась всё тише и тише. Числянки медленно уходили со сцены, направляясь по тропинке к бассейну с люминесцирующей поверхностью. Они ныряли, вспенивая разноцветными брызгами водную поверхность. Наиболее спортивно подготовленные государственные руководители развлекались с числянками прямо в бассейне, устраивая веселые игры с обниманиями. Периодически у бортиков бассейна появлялись незаметные числа, выставлявшие по периметру коктейли восемнадцати наименований.

Праздничное гуляние длилось до утра, когда разгоряченные пары расходились по интимным домикам. За каждой числянкой закреплялся небольшой деревянный домик, имеющий всё необходимой для слияния. Перед входом ставилось устройство, отмечающее посещение домика государственным руководителем. Если в конце года на табло, закрепленном вместо флюгера, значилась цифра, меньшая восьми, то работающая в этом домике числянка автоматически исключалась из труппы.

* * *

Я не читал газет, не смотрел видеоновостей, словом, отрешился от всего, что могло отвлечь от серьезных занятий математикой. Веселая жизнь, как я считал, от меня не уйдет. Как-то незаметно для меня прошли выпускные экзамены в школе, поступление в цифраторий — высшее математическое заведение, единственное в государстве. Все это не являлось значительными вехами в моей жизни, а было как бы само собой разумеющимся. Математика и еще раз математика — это определяло мои мысли и поступки.

Я замучил всех библиотекарей цифратория своими дотошными требованиями. Мне была чрезвычайно необходима вся имеющаяся литература по разрабатываемой мной методике. И если работники библиотеки не находили какую-то интересующую меня книгу или журнал, то я мог спокойно устроить грандиозный скандал. Сейчас стыдно об этом вспоминать, но прошедших дней не вернешь…

Еще я пользовался компьютерным центром цифратория, куда стекалась всевозможная информация со всего мира. Правда, она шла скопом и порой нелегко было разыскать нужный именно мне крохотный кусочек информации, который может или обнадежить меня, или перечеркнуть всю надежду. Чем ближе к концу двигалась моя работа, тем больше я нервничал, вглядываясь в полноводную информационную реку. Я боялся, что меня опередят.

И вот в один из моих приходов в компьютерный центр я увидел 17-ю, этакую нескладеху. Мне она сразу понравилась. Чувствовалось в ней что-то такое неосязаемое, заменяющее внешне броскую красоту. От нее распространялось уверенное стабильное биополе. К тому же она тоже являлась неделимой. Мы перебросились парой стандартных фраз о плохом дисплейном обеспечении цифратория, о неустойчивой погоде и я, совершенно неожиданно для себя, предложил ей прогуляться по парку, хотя еще несколько минут назад собирался копаться в ворохе текущей информации. …Вековые деревья слабо шелестели листьями, изредка отрывающимися от веток и плавно парящими над землей. Неухоженная, с попадающимися на пути камнями, дорожка извивалась, непрерывно поворачивая то вправо, то влево, создавая эффект длинной ее протяженности. Я нес какую-то чепуху о математическом несовершенстве мира, о том многообразии математических моделей, которые неплохо бы собрать в одно целое, изобретя закон. Затем я вспоминал, что гуляю с молодой числянкой, и делал попытки вспомнить содержание фильма, который смотрел полгода назад, но потом опять, незаметно для себя, переключался на математику, доказывая, что она самая совершенная наука и важнее ее в жизни ничего нет. Я попытался показать на пальцах всю сложность решаемой мною проблемы, но вынужденный вставлять особые математические термины, объяснить которые простыми словами не получалось, совсем запутался.

Эта прогулка сильно взбудоражила меня, и я предложил 17-й сходить куда-нибудь. Она внимательно посмотрела на меня и сказала, что завтра познакомит меня со своими друзьями. От этих слов моя физиономия, как сейчас помню, стала очень кислой. 17-я шепотом проговорила: «Они мне только друзья» и, неожиданно поцеловав меня, ушла в неизвестном направлении.

На следующий день после занятий мы встретились с 17-й и пошли по той же дорожке, но в другом направлении. Я догадался, что мы идем к общежитию цифратория. Огромное коричневое здание резко выделялось на фоне небольших, преимущественно двухэтажных построек, разбросанных по всей округе, видимо, по закону случайных чисел. В том смысле, что какое-то число, которое я для себя называю случайным, строило в понравившемся ему месте дом. Вблизи общежитие цифратория выглядело еще более мрачным, и я, вначале, никак не мог понять, отчего у меня сложилось такое впечатление. В лифте я сообразил. Черная входная дверь, впускающая студентов в коричневое здание. На восьмом этаже девятиэтажного здания мы вышли из лифта и попали в огромный коридор со множеством дверей по обе стороны его. Здесь жили будущие высококвалифицированные специалисты числового государства. Коридор, чувствовалось, давно не убирали. То тут, то там валялись какие-то бумажки, огрызки, а пыль буквально стояла столбом, мелко вибрируя в пространстве, что особенно четко становилось видным в световом потоке, как бы пронзающим воздух.

17-я повела меня к двери, на которой белым мелом написали фразу «Все свое ношу с собой». Я, в первую очередь, конечно, подумал, что у них так мало вещей, что они все свое барахло носят на лекции. Сработала логическая цепочка. А вообще, надпись показалась странной и немного вычурной. Мы вошли в средних размеров комнату площадью около тридцати квадратных метров. По ближним углам стояло два шкафа. К двум боковым стенам, в два яруса, прилепились пружинные кровати, а в центре комнаты находился стол со множеством стульев вокруг него. 17-ю поприветствовали, а на меня даже не обратили особого внимания. Я тихо сел на кровать и принялся рассматривать числян, находящихся в комнате. Выяснилось, что неделимых здесь побольше, чем делимых. Числяне о чем-то бурно спорили, перебивали друг друга, вырывали из рук изрядно помятую газету, пытаясь вычитать из нее отдельные фразы или абзацы. Шум стоял страшный. Я взглянул на 17-ю. Не ради же крикунов, пусть и неделимых, я пришел в эту комнату. 17-я активно вступала в спор, но голос свой не повышала, что мне понравилось. Всматриваться в лица разгоряченных числян надоело, и я стал в уме обдумывать возможные математические подходы к решению волнующей меня проблемы. Намечался интересный вариант.

— Ну а ты, друг, как относишься к этой статье? — кто-то хлопнул меня по плечу, а все взоры устремились ко мне.

Я недоуменно посмотрел на них. Ведь отвлекли в самый интересный момент. Теперь надо заново строить цепочку логических построений.

— О какой статье вы говорите?

— Он что с неба упал, — все посмотрели на немного покрасневшую 17-ю.

— Дружок, пять дней назад в «Числовой правде» опубликовали статью 5-го о предстоящих реформах трудового законодательства.

Я заметил, что в этой комнате никто не называл друг друга по числам.

— Ну и что там нового в трудовом законодательстве? — Честно говоря, тема меня совсем не интересовала, но ради 17-й я продолжил разговор.

Говоривший со мной даже задохнулся от негодования.

— Все числяне сейчас читают эту статью.

— Значит, не все, — гордо возразил я ему.

На меня кружковцы как-то странно посмотрели, как мы когда-то в школе смотрели на не сделавшего простейший пример ученика. Я уже успел подумать: «Зря сюда притащился». Меня выручила 17-я:

— У него последние пять дней была бешеная нагрузка по математике, и он просто не успел прочитать «Числовую правду».

Я ей подыграл.

— Завтра у меня день отдыха, и я обязательно прочту статью. Как она называется?

— «Реформа трудового законодательства».

Провожая 17-ю до ее дома, я немало наслушался о себе: «пассивно социальный элемент», «технократ», «лентяй».

Предположим, лентяем я себя не считал. Чего-то я не понимал, куда она клонит. На прощание 17-я сказала: «Прочти обязательно статью». Я, не получив, как считал, законного поцелуя, даже несколько обиделся…

Не скажу, чтобы очень заинтересованно, но статью я прочитал. Многие мысли 5-го, отвечающего на вопросы корреспондента, мне понравились. 5-й предлагал все общество разделить на ранги или категории в зависимости от количества вложенного труда в пользу государства и числового народа. Предполагалось, что числянин, попадающий на какую-то определенную ступеньку, должен был работать больше и напряженнее, чем раньше, и одновременно он становился претендентом на более высокий ранг. В статье давались неприглядные картинки повседневной жизни: мусор, валяющийся повсюду; недостроенные, разваливающиеся объекты; гниющие продукты из других стран. Для исправления положения 5-й предлагал ввести закон, по которому число, не устроившееся работать по специальности в определенный срок, автоматически зачислялось на низкоквалифицированную работу. Несколько смущало, что в статье ничего не говорилось о заработке этой категории работников. Но в конце концов мне то это не грозило. Я уверен, что буду отправлен за границу числового государства оказывать математическую помощь нуждающимся странам, принося валюту своему государству.

Плотно поработав в библиотеке цифратория, я с хорошим настроением пошел на встречу с 17-й. Мы встретились на той же самой дорожке парка, которая, похоже, начинала играть какую-то роль в наших судьбах.

— Ну что, прочитал?

— Нельзя же так, не поздоровавшись, не поговорив о погоде, сразу же приниматься за политику.

— Тебя что погода интересует?

— Да собственно говоря, нет.

Солнце весь день пыталось пробиться сквозь серую мглу и ему это никак не удавалось. Моросил мелкий дождик и говорить о погоде значило или отдать дань традиции, или приводить себя в уныло тоскливое состояние.

— А статья ничего. Конечно, 5-й слишком бодро говорит о реформе, но в целом, не считая отдельных изъянов…

— Что ты называешь изъянами? — возмутилась 17-я. Принудительное зачисление на низкоквалифицированную работу и маленькую зарплату.

— Во-первых, о невысокой зарплате этой категории работников ничего не говорилось, а, во-вторых, не всем же быть специалистами, кто-то должен и физически потрудиться.

Ты, я смотрю, ярый сторонник режима. Так вот, только не перебивай. По неофициальным каналам нам удалось выяснить, что готовится инструкция к закону о размере этой зарплаты. Не советовала бы тебе получать ее всю жизнь. С чего-то должна же кормиться вся великолепная иерархическая лестница, показанная 5-м — этим дубоватым красавчиком.

— Чего ты ругаешься?

Я даже оглянулся по сторонам. 5-го назвать дубоватым красавчиком?! Мне такое и в голову не пришло бы.

— Ладно, не буду. Теперь насчет «физически потрудиться». Я вижу тут следствие, а не причину. Вместо того, чтобы разглагольствовать о тысячах бездельниках, лучше бы направили их деятельность на максимальное уменьшение объема тяжелых физических работ. Я вижу, ты мне не очень веришь. Хорошо, представь себе такую картину. Ты получаешь какую-то категорию, развиваешь кипучую деятельность, как написано в статье. Но тебя потихонечку урезонивают менее активные коллеги, направляют твою энергию в русло, удобное чиновникам всех рангов. Да, времени ты будешь тратить больше. Но на что? На различные совещания у начальства, на налаживание связей с различными министерствами, на собственные совещания, и, боюсь, что на непосредственную работу времени будешь тратить меньше, чем раньше. Забаррикадируешься инструкциями с подписью и печатью и попробуй до тебя доберись.

— Ну ты прямо революционерка. Мрачную картину рисуешь. Фантазия у тебя, конечно, богатая. Но это все домыслы, а я математик и верю в факты и логику.

— Если ты будешь ходить в наш клуб, в общежитие цифратория, то получишь факты, много фактов.

— А что, даже интересно. Газеты некогда читать, да и не привык я, может просветите в чем-то?!

— Может и просветим…

Последние слова 17-я сказала с глубокой иронией.

Я стал посещать студенческий кружок. Легкая, непринужденная обстановка разряжала, позволяла хоть немного отвлечься от математики. Я уже начинал понимать, что можно свихнуться на почве математики или, в лучшем случае, стать специалистом настолько узкого профиля, что действительность с ее всевозможными проявлениями может жестоко наказать за пренебрежительное отношение к себе. Безусловно, сказывалось влияние кружка.

Прекрасно помню обсуждение статьи главного редактора «Числовой правды» о том, что можно, а что не нужно читать свободным гражданам числового государства. Статья называлась «Числяне ждут хороших книг». Приведу некоторые наиболее яркие моменты, запечатлевшиеся в памяти: «Радуешься, глядя на произведение 14-го, большого мастера пера, живописно, в красках показавшего героя нашего времени, числянина — труженика, неуклонно работающего над собой и постоянно перевыполняющего план по всем показателям. Точно схвачена суть героя, тяжело переживающего антипатриотический поступок товарища по работе, прогулявшего три дня. За все эти качества героя полюбила одна из сотен тысяч наших настоящих числянок, самоотверженно трудящихся на благо государства и всего народа. Не будь этой числянки, нашлась бы другая, не менее достойная. Героя с таким твердым, как кремень, характером нельзя не полюбить… Большой интерес всех числян вызвало появление мемуаров 1-го о том, в каких невероятно тяжелых условиях для всего числового государства он принимал мудрые решения с далеко идущими последствиями. Читатели прислали множество писем с просьбами продолжить печатать книги из серии «Мемуары 1-го». Я с большим удовлетворением могу сообщить нашим читателям, что на следующий год намечен выпуск трех произведений 1-го… Вместе с тем некоторые авторы, например, небезызвестный 47-й, не хотят видеть истинного положения дел в масштабе всего числового государства, а занимаются грязной пачкотней, вытаскиванием нижнего белья на всеобщее обозрение. Все это можно найти в его последней рукописи. Конечно же, не идет и речи о выпуске книги. Да и читатели этого не позволят. Я представляю себе бурный поток возмущенных писем в случае опубликования этой, прямо сказать, бульварной гадости. Вот образец мыслей автора: «422-й вошел в темный полуподвал, в котором тускло горела лампочка. Капли воды то и дело срывались с потолка пропахнувшего гнилью помещения. 422-й долго искал сухое место, затем, приткнувшись к чему-то железному, тут же уснул». Разве возможно такое в нашем цивилизованном государстве? Я бы с большим удовольствием приткнул автора этого пасквиля к чему-нибудь железному. И вот такая антигосударственная стряпня переписывается от руки, копируется в государственных учреждениях, пользуясь бесконтрольностью и халатностью некоторых руководителей… Я требую, чтобы компетентные органы навели порядок в нашей литературе…»

Члены кружка спорили до хрипоты, отводя душу в нелестных высказываниях о главном редакторе «Числовой правды».

— Оригинальная статья. Но самое страшное, что простой числовой обыватель верит всему этому бреду.

Я в литературе не был специалистом и решил не вмешиваться в спор.

— Манипулирование общественным мнением.

— Процитировал 47-го, вырвав отрывок из общего контекста. Рассуждает подлец о книге, которую мало кто читал.

— Кто-то сейчас уже строчит мемуары за 1-го. Сам он и два слова связать не может.

— А не слышал кто?

— Честно говоря, фамилию я знаю, но не до конца верю, что он взялся за этот «подвиг», поэтому сплетничать не хочу. Тем более, это вопрос непринципиальный, такой числянин все равно найдется, не может не найтись. Бог с ними, с мемуарами, их все равно никто читать не будет, опаснее роман 14-го.

— Чем же он опасен? Примитив.

— Не скажи. У него все сюжетные линии доведены до конца, что массовый читатель любит больше незавершенностей эпилога. В одном месте добавил трагедийности, в другом — юмора, в общем сделал все грамотно, на профессиональном уровне.

— Всегда считалось, что профессионализм — это хорошо?!

— Смотря какие идеи несет в массы профессионал. У 14-го, герой — человек без недостатков, смело смотрящий в будущее, но не замечающий сложностей настоящего периода развития числового государства. Он их просто не видит, как будто на него надели шоры, показали цель и сказали: «Иди смело и не оглядывайся, собьешься с пути, поправим». Характерно отношение героя к другу, «прогулявшему» три дня. Последний получил телеграмму с родного села о смерти матери и попытался дозвониться до героя, чтобы предупредить об отлучке. Но тут произошло роковое стечение обстоятельств. Дозвониться не удалось, и тогда друг героя оставил записку соседу с просьбой сообщить на работу о вынужденной отлучке. Но сосед или забыл позвонить, или потерял записку… В общем, история неприятная. Герой, естественно, клеймит своего друга на собрании: «Как можно уехать в такое время, когда под угрозой план. Никого не предупредил и смылся обделывать свои делишки». Чувствуете. Государственное ставится над личным, причем в абсолютной форме, без альтернативных вариантов. Смерть матери — это делишки!

— Похоже, герой по автору должен выглядеть глянцевым при любых обстоятельствах.

— Точно. И тогда исчезнет само понятие личность. Останется нечто усредненное и, якобы, обожаемое тысячами числянок.

— К сожалению, насчет обожания — это реальность.

— Для одних писателей — открытый шлагбаум, а для других — мрак в конце тоннеля. Подлая политика.

— Вся литература — это политика. Она сильно влияет на числян, незаметно прививая им определенные взгляды. Государственная литература дает читателю социальный наказ — работай, работай и еще раз работай, а остальные вопросы на нашей совести. Мы за них ответим.

— И ведь ни за что не отвечают — проститутки литературные.

— Так что же мы медлим. Ведь наши самиздат ни при каких обстоятельствах не сможет конкурировать с государственной типографией. Надо что-то делать!

— К сожалению мы, во всяком случае пока, бессильны.

Я решил вставить свое слово.

— А что если привлечь к решению данных проблем математику?

— Каким образом? Тут серьезная политическая борьба.

— Может расшатать государственную систему…

— У тебя конкретный план существует?

— Пока нет.

* * *

Первые пол рабочих дня, в понедельник, 4-й предавался воспоминаниям. Он еще на эстраде выделил для себя 255-ю, которая словно русалка, заключенная в ярко голубой купальник, рвалась наружу. Зрелище не для простых числян. 4-й, правда, заметил устремленный на 255-ю взгляд 5-го и, улучшив момент, осуждающе посмотрел на конкурента. 5-й, наткнувшись на неподвижный, не сулящий ничего хорошего взор 4-го, понял ситуацию и взмахнул рукой, как бы давая понять, что переключит свое внимание на другую числянку…

До сих пор вспоминается теплая, подогретая вода бассейна, где он пару раз обнял 255-ю, договорившись о встрече в ее интимном домике. Дальнейшие события просто не поддаются спокойному осмыслению… Экспрессия. Романтика. Движения тел по замысловатым траекториям. Всплеск эмоций. Профессионалка. Не зря тратим деньги на эти великолепные празднества. Сейчас я буду решать важные государственные проблемы, подписывать декреты, имеющие исторические значения. Интересно, а как бы я смог работать в полную нагрузку, нести огромную ответственность за судьбы числян, если бы не снятое на природе напряжение?!

4-й прочитал первую попавшуюся на глаза бумагу. «Формирование политики правительства». Ха-ха-ха. 1-й совсем сдурел. Все перепутал. Поручил мне, вместо 2-го, министра идеологии, подготовить очередной доклад о задачах числового государства на современном этапе. Старый козел.

Настроение у 4-го еще больше приподнялось. После вчерашнего все кипело и пенилось, да и 1-й порадовал своей очередной идиотской выходкой.

В дверь тихонько постучали.

— Входи.

Секретарь боязливо просунула голову в дверь.

— Входи, не бойся. Я сегодня добрый.

Числянка окончательно протиснулась в кабинет начальника и передала ему синюю папку, немного надорванную при основании.

— Что это за рухлядь, красотка?

Кровь у 4-го так и играла. Он подумал, что пора поставить вопрос о более частой реабилитации государственных руководителей, как наиболее эффективной меры повышения производительности труда у управленческих работников. Примерно, раз в две недели, а возможно и каждые выходные. Уж больно силы быстро иссякают. 4-й слегка ухмыльнулся при этой мысли.

— Заместители передали папку. Сказали, что не могут разобраться в данной проблеме.

— А в чем они могут разобраться?! Дал бог заместителей. Хорошо, крошка, я посмотрю.

4-й, слегка потянувшись, открыл папку и увидел довольно большое количество подшитых листов. «Неужели все это нужно прочесть», — с тоской подумал он. Сверху лежал лист с вензелем министра по дорогостоящим вещам. Резолюция, начертанная на нем корявым почерком министра, гласила «Объективное исследование информации, подкрепленное фактами, показало, что наше министерство к данному вопросу отношения не имеет. Переслать в министерство транспорта».

4-й ничего не понял. Он только ехидно отметил при себя, что за долгое время 6-й так и не научился нормальному почерку.

И все-таки 4-го взволновало данное дело. Интуиция ему подсказывала, что за этим ворохом бумаг скрывается какая-то угроза.

* * *

Идея приспособить математику к решению политических задач глубоко запала мне в душу и никак не давала покоя. Уже два дня не мог себя заставить заниматься серьезными научными проблемами. Я считал себя математическим гением и своим предложением в кружке обрек себя на придумывание блестящей идеи, чтобы не потерять самоуважения. Я боялся разочароваться в себе, что грозило моральным опустошением.

Напряженная умственная работа не прошла даром. У меня родились две идеи. Суть первой заключалась в захвате компьютерной власти в определенный момент времени, когда на ключевых постах пря компьютерных системах будут находиться числяне с революционной ориентацией, в основном, выходцы из кружка. Объявив, по условленному сигналу, общую электронную забастовку, можно вынудить правительство пойти на переговоры, предъявив государственным руководителям свои требования. О второй идее чуть позже.

Следующее заседание кружка целиком посвятили моей разработке. Я даже заметил одобрительный взгляд 17-й, чего в этих стенах еще не случалось.

Один из руководителей кружка, входящий в студенческий штаб, отметив несколько интересных моментов, в пух и прах разбил мою идею.

— Даже если, я повторяю, даже если мы сможем захватить компьютерную власть и организовать электронную забастовку, так ли легко и просто, как мечтается автору проекта, пойдут на переговоры власть держащие. Они будут опираться на замкнутых в себе числян, которые довольны спокойной и размеренной жизнью и боятся каких-либо перемен, несущих неясность будущего. В газетах на нас грязным потоком польются обвинения в анархии, в подрыве экономической и военной мощи государства. Разброд и метания в числянах выгодно использует верхний эшелон власти. Подготовив общественное мнение, правительство обопрется на армию и полицию. Есть еще такая проблема. Будем ли мы иметь моральное право вести за собой народ после захвата компьютерной власти? Ведь прорыв к рычагам управления потребует от нас отказа от многих декламируемых сейчас принципов. И неизвестно захотим ли мы тогда рисковать своим положением в обществе? Послышались возмущенные голоса.

— Что же нам прогнозировать варианты своего поведения на десять-пятнадцать лет вперед? Впервые предложена реальная программа действий и ее тут же, с ходу, отвергают. Занимаемся только говорильней. Дождемся, что когда-нибудь нас возьмут всех и прихлопнут, а мы ничего сделать не успеем. Фонд денежный даже ни разу не использовали!? Все чего-то ждем.

Шум в комнате общежития достиг апогея и некоторых, особо активных спорщиков, приходилось утихомиривать. Но словесные баталии, потлев некоторое время, опять вспыхивали ярким пламенем.

Я не ожидал, что разработанная мной концепция политической борьбы вызовет такой ожесточенный и непримиримый спор. Похоже, кружок последнее время стоял на перепутье, исчерпав предыдущие методы своей деятельности и не найдя новые, он находился в кризисном состоянии, и моя идея явилась катализатором к выплескиванию давно готовых вырваться наружу страстей.

В итоге мою концепцию отвергли и, честно говоря, я, как любой автор, наверное, обиделся бы, несмотря на призывы противников идеи достойно, по-числянски, принять поражение, но у меня в запасе имелась вторая задумка, интереснее первой.

Я поднял руку. Большинство студентов, еще не успев отойти от спора, замолчало, устремив свой взор на меня. Их взгляд красноречиво говорил, что ничего замечательного от меня они не ждут. Подождав, пока два последних спорщика перестанут накидываться друг на друга, как петухи, я произнес короткую фразу:

— У меня есть вторая идея.

Это заявление стало откровением для собравшихся. Они некоторое время размышляли: доспорить ли по старому вопросу или обсудить новую проблему? У самых нетерпеливых заиграло природное любопытство, и они буквально требовали кинуть им на растерзание мое новое детище. Наконец, стихли последние возгласы.

— Я могу высказать свою идею только штабу.

В руководящий штаб входило пять человек и большинство числян — студентов бурно отреагировало на мое предложение. Раздавались выкрики «это недемократично», «изгнать его из членов нашего кружка», кто-то протяжно свистнул. Собственно, другой реакции я и не ждал.

Собрание закончилось грандиозным скандалом.

17-я позволила мне проводить ее, но вела себя холодно и никакие мои попытки растопить лед не удались. Меня посетило несколько мыслей по поводу последнего заседания кружка. Демократичность собраний и невмешательство властей в деятельность студентов притупило их бдительность. Они духовно раскрепостились в кружке и даже малейшие тайны и недомолвки казались подозрительными и взятыми из несовершенного, реального мира. С одной стороны это было неплохо, но…

Во мне всю жизнь сидел ген осторожности, который вытравился, похоже, только за несколько месяцев до акции. К тому же, то что я хотел предложить штабу выходило за рамки теоретических споров и ни в какое сравнение не шло с моей первой идеей. Одно дело — теория, рассуждения, а другое — конкретные действия, между прочим, наказуемые в уголовном порядке и, видимо, к высшей мере.

Но разве ж можно все это объяснить существу женского пола, не желающему смотреть правде в глаза.

На прощание 17-я сказала, что я ей нравился, но после такого моего поступка между нами все кончено.

Грустный и подавленный я шел домой. Сильный ветер приносил издалека неприятные запахи. Погода, в последнее время, окончательно испортилась. Ненастный дождь оттеснялся в сторону сильной жарой, на смену которой прилетал ураган, сметающий все то, что было слабо закреплено или некачественно построено. Сильная стужа вдруг сменялась глубокой оттепелью с набуханием почек. Времена года стали причудливо вплетаться друг в друга, заставляя числян решать одну синоптическую загадку за другой. От всего этого веяло нестабильностью и неуверенностью в будущем.

Мои мысли перескакивали с одного фрагмента собрания на другой, но общей картины не получалось. Кусочки не склеивались. По большому счету я, пожалуй, был доволен, что не высказал свою рискованную идею. Ну ее в…

Ругательства не украшают интеллигентного числянина даже в мыслях и даже в подавленном состоянии. Следующей мыслью явился приказ об уничтожении блока памяти словесного фразеологизма. Весь путь до дома у меня прошел в страшной борьбе самого с собой. А в такой борьбе победителей, как известно, не бывает. Проигрывают оба. Один — в настоящем, другой — в будущем.

Я рухнул на кровать, но заснуть оказалось не так просто. Ведь нетрудно было понять тех, кого я обидел недоверием. Приходит непонятно откуда наглец и требует удалиться старых кружковцев. Как тут не возмутиться?! А с другой стороны, зная мою идею, решился бы кто-нибудь из них в открытую ее высказать? Думаю, нет.

Сон, погрузивший меня в небытие, прекратил мучительные переживания.

Утром я проснулся бодрым и решительным. Хватит заниматься всякой ерундой. Необходимо серьезно включиться в работу над своими математическими проблемами. Три дня я работал, практически не вылезая из библиотеки цифратория. Служащие ее в шутку предложили мне пост ночного сторожа, но я шутливый тон, честно говоря, всегда понимал с большим трудом и просто отмалчивался на любые попытки поддеть меня.

На четвертый день, во время эксперимента с математической моделью, ко мне неожиданно подошел один из руководителей студенческого кружка:

— Я по поручению штаба. Мы проголосовали и тремя голосами против двух решили выслушать твою вторую идею. Приходи вечером. — После этих слов он удалился.

Я даже сплюнул от досады. Только восстановил душевное равновесие и вот на тебе. Что же делать? Большого желания идти в общежитие у меня не было. Три дня после собрания как-то успокоили, умиротворили меня, растворив по частицам весь революционный запал. А отступать неудобно. Затеял сыр-бор, а сам — в кусты?! Я попытался образумить себя реальным взглядом на жизнь, ведь при таком сильном карательном аппарате государства наш кружок раздавят на самом начальном этапе акции. Странно, что еще не взялись за кружок?! Размышлял я таким образом, но ведь прекрасно знал, что моя внутренняя совесть, подстегиваемая верностью данному слову, погонит меня в мрачное, одним своим видом внушающее казенный страх, общежитие цифратория.

* * *

4-й открепил бумаги, аккуратно подшитые в папку, перевернул их и с последнего листа начал изучать дело номер восемьсот сорок пять.

Министру финансов

от начальника

главного аптечного управления

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Количество проданных эмбрионариев за последний месяц резко увеличилось. Новых поступлений со складов нет, и, по плану, не предвидится. Поступают жалобы от числян. Каковы мои действия в данной ситуации?

Факт об увеличении продажи эмбрионариев встревожил 4-го. Интуиция его не подвела. Вопрос, похоже, государственной важности, несущий в себе угрозу числовому государству.

Следующим по порядку шел лист заместителя министра финансов.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Довожу до сведения, что все эмбрионарии закуплены в полном соответствии с перспективными и текущими планами. За прошедший год план закупок по данной позиции перевыполнен на ноль целых пять сотых процента. С другой стороны, мы не можем гарантировать поступление эмбрионариев в аптеки нашего числового государства.

Забота министерства — закупка эмбрионариев и связанные с ней финансовые расчеты.

Первый заместитель министра финансов

Различные документы с подписями и без оных пошли один за другим. 4-й выделял для внимательного чтения наиболее интересные, выуживая из словесной шелухи крупицы информации.

Резолюция министра финансов

Наше министерство с успехом выполняет и перевыполняет договорные обязательства, и поэтому все вопросы относительно эмбрионариев надо относить к министерствам полиции, дорогостоящих веществ и транспорта.

«Таких кретинов, как 10-й, еще свет не видывал», — подумалось 4-му.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

За последние два года наметилась тенденция к уменьшению количества особо тяжких преступлений. На пять процентов снизилось количество правонарушений, связанных с деструктуризацией, на три процента — количество краж личного и государственного имущества, в том числе на два процента — преступлений, связанных с кражами эмбрионариев из аптек, складов и железнодорожных вагонов.

В связи с вышеизложенным, действия полиции необходимо оценивать как положительные и проблему исчезновения эмбрионариев из аптек должны решать смежные министерства.

Первый заместитель министра полиции

«Насчет снижения преступности — это он, положим, врет, — подумал 4-й. — Цифры, как всегда, из пальца высосал. Помню я бывшего своего первого заместителя. Представляю, что там понаписали остальные заместители министра полиции. Вместо того, чтобы отписываться, могли бы хоть уточнить: кем приобретались эмбрионарии, какими слоями населения. Штат, слава богу, не маленький. Бездельники».

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Полученные от железнодорожников в контейнерах эмбрионарии мы оприходуем на складах и в определенных количествах распределяем по аптекам. Все эти вопросы решаются строго по графику, о чем свидетельствуют накладные номер тридцать восемь, сорок один, сорок три и сорок пять. Последнее постановление по нашему министерству «Об улучшении работы» настроило всех числян, трудящихся в сфере дорогостоящих вещей, на единый трудовой порыв.

Правда, не все так хорошо, как нам хотелось бы. На пять дней позже обозначенного срока пришел предпоследний железнодорожный состав с эмбрионариями. Последний же состав с этим ценным стратегическим товаром до сих пор не поступил на наши склады, задерживаясь уже на одиннадцать дней. И это несмотря на постановление правительства «Об особом отношении к проблеме эмбрионариев».

Первый заместитель министра по дорогостоящим вещам

4-й приподнял последний лист и увидел уже прочитанную им резолюцию министра по дорогостоящим вещам.

Кретины. Половину дня потратил на чтение этих опусов. Интересно, сколько времени продолжалась великая числянская переписка?

На записке начальника аптечного управления стояла дата — пятое марта. 4-й посмотрел на календарь. Сегодня — десятое июня. Прошло более трех месяцев?! Да за это время…

* * *

Я поздоровался с пятью числянами, ждущими моего сообщения с какой-то смесью легкого недоверия и неприкрытого любопытства. Своим приходом я отрезал для себя все пути отступления.

— Предлагаю сменить больше половины членов правительства.

Взгляд штабистов не изменился. Они подумали, что эти слова вроде шутки-преамбулы к настоящему заявлению.

— Я совершенно серьезно считаю, что если мы заменим пять-шесть государственных руководителей, то остальные не будут чувствовать себя спокойными и волей-неволей повернутся лицом к простым числянам.

Штабисты зашевелились. Хотя они и поняли, что я не шучу, но поверить в такое? Сложно.

Один из руководителей кружка после некоторой паузы заговорил:

— О нравственной стороне дела поговорим чуть позже. Как ты предлагаешь осуществить на практике то, что задумал?

— Я недавно наткнулся в библиотеке на запрещенную книгу про поселок Мнимое, где в великолепных коттеджах живут числянки с первыми пятью номерами. Я сделал примерные математические вычисления. Пришлось по этическим соображениям за модель выбрать себя. Так вот, на рождение шести дублеров государственных руководителей требуется двадцать два эмбрионария…

Студенты — народ дотошный. Дальше меня не слушали. Они взяли лист и стали проверять расчеты.

— Точно. Двадцать два эмбрионария, если заменять с 4-го по 9-го руководителя.

Я продолжил:

— Можно найти числянина с меньшим номером, чем у меня, тогда потребуется меньшее количество дорогостоящих эмбрионариев. Если…

Меня прервали.

— Подожди. Идея интересная. У нас пятерых, сам видишь, номера выше сорокового, а чужого числянина в такое дело посвящать нельзя. Ты правильно поступил, что рассказал свой замысел только нам, руководству кружка. Назовем предстоящую операцию просто и незамысловато «Акция». К помощи в осуществлении «Акции» подключим и других кружковцев, но основную идею будем знать только мы.

— Мы еще окончательно не решили. — возразил один из штабистов. — Возьмется ли наш кружок за осуществление данной «Акции»? К тому же надо предусмотреть последствия…

Остальные зашикали на него, обвинив в пустых разглагольствованиях и критиканстве наконец-то найденного реального дела. Они, похоже, находились в эйфории от математических выкладок и тут же проголосовали. Четырьмя голосами против одного утвердили решение о проведении «Акции». После голосования их взгляды устремились на меня.

А мне все меньше и меньше нравилось то, к чему они клонят.

— Я ведь для примера провел подсчеты. — Штабисты неумолимо смотрели на меня, как на подопытного кролика. — К тому же мне нравится 17-я.

Угнетающее меня молчание закончилось. Они дружно рассмеялись.

— Не о том думаешь. Перед нами встает тысяча организационных, финансовых и других вопросов, а ты слиянием заниматься не хочешь. Удивил. Тебе предоставлена самая приятная роль. А с моральными принципами на время «Акции», уж извини, придется поступиться.

— Вот влип, — подумал я. — Какой из меня герой?

Штабисты заметили мою кислую физиономию.

— Ничего, друг, с числянками договоримся мы, а тебя подвезем к коттеджам только для участия в самом процессе.

Работа в штабе закипела. Начали составлять план действий, определять поручения для рядовых кружковцев. Не последнее место занимала забота о конспирации.

Я отрешенно смотрел на происходящее. Как я себя не обозвал за это время. И идиотом, и последним дураком, и выскочкой-математиком. Последнее выражение меня заставило задуматься. Выскочка-математик. Мое спасение забрезжило в финансовой стороне дела.

— А откуда мы возьмем столько денег на эмбрионарии? Месячных стипендий всего кружка хватит максимум на три аппарата. И не забудьте про перевозку грузов по железной дороге. Но меня ждало жестокое разочарование.

— Об этом вопросе не думай. Год назад нашему движению крупные деньги пожертвовал эмигрировавший и разбогатевший за рубежом числянин. Когда-то он тоже учился в цифратории и был одним из основателей кружка. У нас теперь даже взносы с кружковцев больше несут дисциплинарную цель, чем финансовую. Это — между нами. Я смирился с решением лидеров кружка. Все чаще, в последнее время, мне приходила мысль о несчастливой звезде. Где оно, это счастье? В детстве? Одно воспоминание о нем ранило душу, правда, все меньше. Любовь? Она будоражит, волнует, гонит в свои трепетные сети. Но где обещанное романистами единство души и тела? Его нет. Наверное, я родился под несчастливой звездой, с неправильным восприятием жизни. Одним словом — неделимый. Но ведь есть же счастливые числяне?! Работа? Когда отдаешься ей без остатка, проводишь бессонные ночи за математическими проблемами и, наконец, получаешь результат, то наступает состояние небывалой легкости. Кажется, что можно свернуть горы… Удовлетворение есть и большое, но счастье?! Нет. Вряд ли. Все. Надо кончать с самокопанием. Я поднялся с кровати и весь как-то выпрямился от принятого решения.

— 23-й готов к выполнению любого задания.

— Молодец. Вот это по-студенчески. Меня обступили, похлопали по плечу.

— Теперь тебе надо энергетически подготовиться. Заключительный этап «Акции» должен быть проведен в рекордно короткий срок, иначе мы все погибнем. Для двадцати двух слияний требуется огромное количество энергии.

Руководители кружка с некоторым сомнением посмотрели на мою щуплую фигуру.

— К тебе приставим энергоработника. Он наш числянин. Будет подкачивать тебя каждый день. За три-четыре месяца должен набрать отличную энергетическую форму. На это время исчезнешь с «политической сцены» и забудь про общежитие. Занимайся энергонакачкой и своей математикой. Твоя задача не навлечь на себя подозрения и сыграть свою роль в определенный момент времени по нашему сигналу, не раньше и не позже. Мы надеемся на тебя.

Из здания общежития я вышел в возвышенном состоянии. Мне предстояло или умереть, или победить. В конце концов жизнь текла несчастливо, а тут предлагалось совершить героический подвиг!?

Жизнь, в первый месяц после заседания штаба как бы замедлилась, несмотря на чрезвычайную насыщенность, даже сверхнасыщенность моего дня тренировками и учебой. Второй месяц прошел поспокойнее, возбуждения поубавилось. Все больше стало тяготить вынужденное отстранение от друзей. По рекомендации штаба, подразумевавшее приказ, мне вменялось в обязанность обходить стороной членов кружка. Не всегда это удавалось, и я стал ловить на себе гневные, уничтожающие взгляды. Как-то столкнулся лицом к лицу с 17-й. Увидели друг друга, практически одновременно, в пяти метрах. Отворачиваться было поздно. Поговорили о погоде, о нереальности студенческого самоуправления и холодно попрощавшись, разошлись, как совершенно чужие люди. Во время разговора я видел в ее глазах неумолимый вопрос: «Как ты смог предать в такой момент? Как?»

Мне хотелось броситься к ее ногам, обнять ее и рассказать все-все, как я мучился без нее, какую замечательную идею я придумал, и как эта задумка должна воплотиться в жизнь. Нет, пожалуй, о воплощении я рассказывать бы не стал.

А вместо этого я, как истукан, вынужден был говорить идиотские слова о погоде, которые и нужны-то только тогда, когда нет других, живых слов…

Однажды я заметил, как двое кружковцев грузят обитый толстым картоном большой предмет в железнодорожный вагон. Я посмотрел на расписание движения поездов. Данный поезд проходил мимо поселка Мнимого. Это означало успешные переговоры с числянками. Меня прямо на перроне вокзала охватил сильный озноб, ноги стали ватными и непослушными. Оцепенение длилось не больше трех секунд, затем все прошло так же неожиданно, как и началось.

Я в первый раз отчетливо почувствовал, что мое личное участие в акции не за горами, и меня могут послать к числянкам в любой момент. Обволакивающая, как туман, растерянность проникла в мою душу. Как я буду разговаривать с числянками? Да и о чем? Или, может быть, просто заниматься слиянием без всяких разговоров? Как-то пошло выглядит. А вдруг мне кто-то из числянок не понравится? Брезгливость может помешать слиянию? Мне самому эти рассуждения показались страшно кощунственными. Но не думать же об этом в последний момент? Еще не хватало прийти в дом к 1-й или, например, к 4-й и решать перед слиянием глобальные проблемы морали и нравственности. Я представляю, каких трудов стоило уговорить числянок на сливание с незнакомцем. А может у них с этим делом попроще? Без интеллигентских переживаний. Бац и готово. Чертов кружок. Занимался бы своей математикой и никаких моральных проблем. А если бы и вставали, то такие малюсенькие, что ни в какое сравнение не идут со вставшими сейчас в полный рост.

По цифраторию стали ходить слухи об аресте группы заговорщиков, якобы намеревающихся уничтожить всех государственных руководителей во главе с 1-м. Что им только ни приписывали?! И распространение листовок с призывами к гражданской войне, и шпионство в пользу сразу пяти иностранных разведок, и шарлатанские опыты с эмбрионариями. Атмосфера психоза нагнеталась грамотно, в полном соответствии со всеми инструкциями и положениями. В «Числовой правде» напечатали целый цикл статей под общим заголовком «Нужны ли нам такие студенты?» По цифраторию шныряли подозрительные личности, что-то выспрашивающие и вынюхивающие.

Я почти уверил себя, что меня будут считать предателем. И действительно, все выглядело подозрительным. Отошел от работы кружка, всех сторонится, значит какой-то червь его гложет. И тут аресты. Новая напасть свалилась на меня. Правда, к стыду своему я должен признаться, что порадовался в этот момент одному обстоятельству. «Акция», похоже, провалилась, и мои нравственные мучения от предстоящей встречи с числянками сами собой исчезали.

Вечером, после тяжелой и напряженной работы в лаборатории, я шел к комплексу энергонакачки. Неясным чувством я вдруг ощутил неотвратимость судьбы, которая должна была меня настигнуть именно в этот день.

Навстречу мне появилась 17-я. Я никогда ее такой не видел. Радостная, она не шла, а летела, словно спеша к кому-то по бесконечно важному делу. «Наверное, меня еще не видит», — грустно подумал я и оглянулся назад. Там никого не было.

17-я бежала прямо на меня. Я попытался отвернуться и пройти мимо, но она остановила меня и стала тормошить, закидывая вопросами.

— Это правда, что ты законспирировался ради выполнения последней, самой сложной и завершающей части «Акции»? Ну хоть бы намекнул?! Я же тебя один момент сильно ненавидела. Как твое здоровье? Вижу, усталый. Мне так много тебе надо сказать, но сначала о главном. Во время свидания в тюрьме наш теоретический бог смог незаметно от полицейских сказать, что ты наш, а не предатель и просил меня запомнить следующее…

17-я нахмурилась, видимо забыв какое-то слово, а затем просияла.

— Слушай. Все готово. Детки согласны. Охрана убрана. Приступай к завершению «Акции» немедленно. Точно. Слово в слово передала. Честно говоря, боялась забыть. «Детки» какие-то.

— Больше он тебе ничего не рассказывал? О завершающей части «Акции»? — Я внимательно посмотрел на 17-ю.

— Нет, только эти фразы.

Во мне опять все перевернулось. На лице отпечаталась маска недоумения. Я не знал радоваться мне или огорчаться, но совершенно четко осознавал, что каждая минута, проведенная с 17-й, доставляла мне дополнительные страдания.

Я повернулся и, не попрощавшись, пошел от 17-й, чувствуя на своей спине ее недоуменный взгляд. Я двигался как сомнамбула. Деревья, дома, числяне проходили как бы сквозь мое сознание, не задерживаясь там надолго. Неожиданно последовал короткий, но чувствительный импульсный удар, выведший меня из состояния прострации.

Ко мне приближался полицейский. «Что-то разнюхали», — пронеслось у меня в голове. Но оказалось, что я всего лишь нарушил правила пешеходов и уже минуту иду по автомобильной дороге. Заплатив положенный штраф, я с облегчением удалился.

Поздним вечером я появился на перроне вокзала с купленным несколько часов назад билетом. По перрону маршировал полицейский, гулкие шаги которого, как эхо отзывались в каждом уголке вокзала, приводя в трепет благонамеренных граждан числового государства.

* * *

4-й набрал номер телефона министра полиции, которому в нагрузку подсунули министерство здравоохранения.

— Мне нужна справка по рождаемости за последние три, нет лучше четыре, месяца.

— А что конкретно интересует транспорт? Открываете спецагентство по перевозке малышей?

— Брось свои остроты. Узнай, увеличилась ли рождаемость за это время?

— Хорошо, я поручу это своим бездельникам. Они перешлют ответ.

— Нет. Дело срочное. Касается всех нас, государственных руководителей. Перезвонишь мне по телефону.

— Ладно, — голос министра полиции из уверенного стал немного растерянным. До него дошло, что встревоженный тон 4-го ничего хорошего не сулит.

Информации о рождаемости 4-й добился только на третий день после первого звонка. Нагрузочное министерство есть нагрузочное министерство. Относятся к нему как к пасынку. Данные, полученные 4-м, были не совсем понятные. Рождаемость осталась на прежнем уровне. Никаких всплесков за последние четыре месяца не отмечено. 4-й задумался. Куда же тогда делись раскупленные эмбрионарии? Стоят они довольно дорого. Да и габариты имеют приличные, в чемодан не спрячешь. Неужели заговор? От этих гнусных числян можно ожидать всего. А возможно это какое-то стечение обстоятельств?!

4-й достал из стола одну из пяти голубых папок, взятых им напоследок при переходе из министерства полиции в министерство транспорта. После пертурбаций министерства две недели не могут нормально функционировать, и лишь затем работа постепенно налаживается.

В голубых папках хранились донесения пятерых, особо законспирированных, агентов. Донесения непрерывно пополняли папки, несмотря на смену 4-м министерства. Двое заместителей 9-го, нынешнего министра полиции, работали на него. 4-й подозревал, что его нынешние заместители тоже не совсем чисты, но такова жизнь…

Среди этих пятерых у него имелся агент, 59-й, которому вменялось в обязанность докладывать по любому необычному факту, связанному с эмбрионариями.

Папочку с донесениями этого агента и открыл 4-й.

В дверь тихо постучали.

— Нельзя, — громко отозвался 4-й.

Он окинул мимолетным взглядом исписанные листки. 59-й отличался педантичностью, посылая свои донесения раз в месяц и всегда шестого числа. 4-й прекрасно знал, что каждая бумажка в этой папке во много раз ценнее всей переписки по вопросу эмбрионариев причастных к этому делу министерств. Он решил начать изучение документов с начала года.

Донесения агента:

6 января. С эмбрионариями все тихо. Помогаю 67-му работать со студентами. Он еще молодой, и я ему посоветовал внедриться в одну организацию, тайно собирающуюся в общежитии цифратория. Первые его сообщения показали, что студенты ведут вредные для государства разговоры, да еще оскорбляют государственных руководителей непотребными словами. Пытаюсь выяснить с помощью молодого агента — стоит ли кто-нибудь за ними? 95-й

4-й вспомнил, как выбирал псевдоним для агента. Самым простым для запоминания и довольно надежным показалась перемена цифр местами. На том и порешил.

6 февраля. Взорвался склад с эмбрионариями в пригороде столицы. На складе находилось только два аппарата, так что убытки невелики. Лично ездил туда на свои деньги. Склад взорвала секта «Делимые числа», призывающая к уменьшению количества числян в государстве и активно ведущая борьбу против неделимых. Об организаторах взрыва узнали местные жители и под предводительством 126-го разгромили ядро секты. Наблюдения за студентами продолжаю с помощью 67-го. 95-й

4-й записал себе в блокнотик 126-го, как одного из тех числян, кого должны будут бросить в тюрьму в первую очередь, в случае военного переворота. Список пополнился двести сорок седьмым числом.

4-й задумался. Нынешний метод руководства государством не срабатывает. Решения центральных органов власти частенько игнорируются на местах. Ничего, по предварительным расчетам, следующая пертурбация должна принести мне пост военного министра…

6 марта. В феврале произошло что-то невероятное. Эмбрионарии, всегда спокойно стоящие в аптеках, стали раскупаться молодыми числянами. Продавцы заметили, что все покупатели имели бороды, усы, а некоторые даже парики. Во всех трех аптеках столицы эмбрионарии были раскуплены за месяц. Похоже на заговор. Пытаюсь обнаружить покупателей. 95-й

6 апреля. Выборочно проверил пригородные аптеки. Там тоже активнее, чем всегда, закупали эмбрионарии. Вышел на след столичных покупателей. Они оказались из той студенческой группы, куда я внедрил 67-го. К сожалению, пока не удалось выяснить, где заговорщики держат эмбрионарии и с какой целью.

Р.S. Последний раз в абонентном ящике не оказалось причитающихся мне денег. Необходимо указать кассирам на более точное исполнение их обязанностей. Так как разговор зашел о деньгах, то прошу в соответствующей инстанции рассмотреть вопрос о повышении мне жалованья в связи с ростом цен и увеличившимися командировочными расходами. 95-й

«Вот паскуда, — подумал 4-й. — Заговор угрожает всему числовому государству, а этот доносчик о деньгах беспокоится».

6 мая. Произошла непоправимая ошибка. Полиция арестовала штаб студентов-заговорщиков и наиболее активных членов кружка, в число которых попал мой агент. Я встречался с ним накануне. Он сообщил, что готовится крупномасштабная террористическо-математическая акция, в суть которой его не посвятили. Студенты — штабисты, знающие про акцию в полном объеме, будут молчать в полицейском участке. Эту породу числян я знаю. Но зацепка одна осталась!

Р.S. Деньги опять не положили в абонентный ящик!!! 95-й

* * *

Я не торопился занять место в уже приехавшем поезде. Лишняя осторожность никому еще не повредила. Убедившись в спокойной обстановке на вокзале, в отсутствии подозрительных личностей, я зашел в вагон третьего класса. Все сидячие места оказались заняты. Я взглянул на свой билет, где четко было указано «место сидячее». До Мнимого четыре часа езды. Придется постоять. Даже не будучи заговорщиком, я не смог бы поднять шум по этому поводу. Не позволила бы интеллигентность. Как мне иногда хотелось избавиться от нее?! Без внутренней культуры проще же существовать?! Для кого мы старались, ожесточенно споря в поисках истины в кружке? Для этих, гомонящих без перерыва свои глупости числян, так и норовящих занять чужое сидячее место? Кому желаем свободы? Им. Да на хрена она им нужна. Эмоции захлестывали меня. В глубине души я понимал всю поверхностность, даже примитивность своих размышлений. Но нужна ли мне, 23-му, эта глубина?!

Поезд неумолимо приближался к поселку Мнимому. Колеса отстукивали последние километры. Я выглянул в окно и увидел приближающиеся немногочисленные огоньки. Это станция, а поселок в двух километрах от нее. Главное, найти полузаросшую тропинку, точнехонько выводящую к цели.

Выйдя из поезда, я вздохнул свежим, опьяняющим воздухом, резко контрастирующим с городским, для которого ученые еще не придумали отдельного названия. Но воздухом эту смесь городских газов я бы не называл.

Попытка отвлечься от предстоящей миссии дала положительные результаты. Я быстро обнаружил тропинку и уверенно зашагал к поселку. Темнота, окружившая меня через двести метров, быстро поставила все на свои места. Раздалось уханье какого-то животного, совершенно незнакомого городскому жителю. К тому же тропинку приходилось искать чуть ли не ползком, на ощупь. Днем, по понятным причинам, я появиться в Мнимом не мог. До рассвета оставался примерно час. Надо было спешить. Днем это расстояние я одолел бы за двадцать минут. Но сейчас ночь и еще какая ночь. Словно нарочно, куда-то попрятались звезды. Я где-то зацепился за корягу и порвал себе брюки. Идти пришлось медленнее, так как теперь нужно было придерживать порванную материю. Место, по которому проходила тропинка, пахло сыростью и болотными испарениями. Я несколько раз ощутил на себе что-то мокрое и склизкое. Ощущение пренеприятное.

Продвигаясь из последних сил вперед, я неожиданно увидел, что этот проклятый лес кончился и впритык к нему стоял забор, окружавший огромный дом, прекрасный деревянный коттедж, великолепие которого угадывалось даже в темноте. Забор возвышался на два метра и состоял из толстых досок, плотно пригнанных друг к другу. В той части забора, которая обращена к лесу, должна быть замаскированная калитка, изготовленная специально для меня. Около дальнего угла забора, наименее просматривающегося с дороги, я нажимал на доски и, наконец, обнаружил калитку, которая мягко, без скрипа, ушла вовнутрь.

Коттедж разместился на мощном фундаменте. Даже во внешнем облике коттеджа чувствовалась роскошь. Резные ставни, небольшие ажурные досочки, которыми был обит весь коттедж, составляли красивую композицию, заметную даже в темноте. Взгляд мой случайно упал на покосившийся колодец, расположенный неподалеку, и меня словно током ударило: «А вдруг 1-я — старуха?! Как я раньше об этом не подумал! Да. Да. Скорее всего так оно и есть». Я, остолбеневший, стоял посередине двора. Черные, неосвещенные окна коттеджа ехидно ухмылялись мне.

Но не возвращаться же обратно?! Пересилив себя, я подошел к двери коттеджа и несильно потянул в свою сторону. К моему удивлению, она оказалась не заперта. Словно кто-то ждал гостя. Я медленно передвигался по темной веранде, стараясь ничего не задеть. Не хотелось поднимать шум, да и не имел я на это право. Вдруг неожиданно зажегся свет. Я вздрогнул. Из глубины раздался чей-то повелительный голос. Слов я не разобрал, но пошел в направлении раздавшегося голоса. Когда я вступал в новую комнату, там зажигался свет, заставляя каждый раз меня с непривычки вздрагивать. «Интересно: сенсорное или централизованное управление светом с пульта», — подумалось мне. Пройдя пять или шесть комнат, я услышал призывный голос: «Идите ко мне, молодой числянин. Обращение «молодой числянин» вытащило наружу мои наихудшие предчувствия. Я вошел в спальню к 1-й.

Три минуты мы молча косились друг на друга, вытаращив глаза. Я, с разорванными брюками, весь в грязи, с перепачканной физиономией и 1-я, молодящаяся числянка, но уже не в том возрасте, который называют любвеобильным. Не знаю, что про меня наплел кружковец, выполнявший поручение штаба, но 1-я явно ждала кого-то иного, да и я обомлел от кощунства предполагаемого события.

Осмотрев комнату, я заметил два распакованных эмбрионария. А ведь с ней должно быть шесть слияний! Шесть раз!! Ужас.

— Вам надо привести себя в порядок, — 1-я прервала молчание. — Иначе я отказываюсь соблюдать условия контракта.

«Черт возьми, это она то еще и отказывается. Наглость какая, — подумал я, — жалко мне неизвестна даже примерная суть договора. Надо поменьше говорить».

В ответ же я только произнес:

— Безусловно.

Я привел себя в божеский вид в Синусоидальной помывочной камере и предстал перед 1-й в совершенно другом виде — бодрый и заманчивый. Эта кикимора слабо пощелкивала импульсами от предстоящего удовольствия. Я еле удерживался, чтобы не состроить брезгливую мину, глядя на ее похотливые ужимки. Похоже, в последние годы, ей редко представлялась возможность слияния.

Дальнейшее, во всяком случае для меня, происходило автоматически, с практически отключенным сознанием. Иначе был возможен срыв. С невероятной близи доносился шепот 1-й: «Может, прервемся дорогой, отдохнем». Я же, превозмогая себя, говорил: «Никаких перерывов. Работаем шесть дней, как записано в контракте».

Но после четвертого слияния силы покинули меня. Все-таки я не был специалистом в этом деле, да и мои энергетические возможности оказались ограниченными, несмотря на предварительное энергонакачивание.

В комнате, куда мы вышли из эмбрионария, вокруг нас бегали четыре ребенка: 24-й, 12-й, 8-й и 6-й. Еще два слияния и мы получим 4-го. Меня немного поташнивало.

Зато 1-я сияла как начищенная сковородка. Она суетилась, вертелась вокруг меня, стараясь ублажить во всем, словно наложница из гарема султана, боящаяся отказа повелителя. Молодежь резвилась, носясь по просторному помещению.

Я почувствовал в себе возможность продолжить слияния, и мы с 1-й полезли в новый эмбрионарий. Через двадцать четыре часа должен получиться ребенок, который деструктурируется на наших глазах.

Некоторые писатели, как мне рассказывали в кружке, в своих книгах даже смакуют это зрелище, неприятное по своей сути.

Когда же все это кончится?!

После шестого слияния я, обессиленный, проспал два дня в коттедже у 1-й. Это было непозволительной роскошью, но мои числянские способности были меньше расчетных.

Когда я очнулся, то увидел перед собой стол, накрытый всевозможными деликатесами. Увидев, что я открыл глаза, 1-я нажала кнопку в стене и передо мной открылся бар с бутылками всевозможных алкалоидных коктейлей, снабженных красочными этикетками.

— Может быть ты останешься, дорогой, у меня?! Тебя ждет шикарная жизнь и…

Она оборвала фразу, увидев отказ в моих глазах. А яства и напитки не поразили меня, на что втайне надеялась 1-я, так как я в них ничего не понимал.

Когда наступила темнота, я вежливо откланялся, окинув напоследок взглядом свою работу. Детишки весело резвились, и мне стало немножко грустно.

Пять слияний в коттедже у 2-й я провел за шесть дней. Мой коэффициент полезного действия повышался. У меня складывалось впечатление, что открылось второе дыхание.

После трех слияний у 4-й я почувствовал гигантскую усталость. Организм требовал отдыха, но я себе не позволил даже такой малости, как один день и нетвердой походкой сквозь ночную мглу пошел к 5-й.

Можно было подвести некоторые итоги. В результате этой, морально опустошившей меня, «Акции» произведены на свет божий дублеры 4-го, 5-го, 6-го, 8-го и 9-го. В принципе, дело сделано. Но мое сознание, практически не контролируемое рассудочной частью мозга, неумолимо требовало завершения «Акции», ее последнего аккорда.

Но почему числянки согласились на это? Почему?! Ведь им угрожает страшная смерть путем деструктурирования по частям. Риск на фоне материального благополучия явно не оправдан с житейской точки зрения. Но ведь они пошли на это?! Данный психологический орешек оказался мне не по зубам.

* * *

Террористической деятельности заговорщиков 4-й не боялся. Охрана у государственных руководителей поставлена надежно. Термин же «террористическо-математическая акция» он слышал впервые. Да и при чем тут эмбрионарии? А что если?! В это страшно было поверить. Неужели в данном деле замешаны особы фешенебельного поселка Мнимого?

Перед ним лежало последнее донесение 59-го. 4-й уже не удивился, что на этом листе бумаги не стояло привычного шестого числа. Время перестало играть роль нейтрального фактора, плавно и незаметно обволакивающего все живое, соприкасавшееся с ним. Оно теперь двигалось быстро и неумолимо, подталкивая 4-го к решительным действиям.

2 июня. Проверил железнодорожные вокзалы за март месяц и выяснил, что студенты-заговорщики неоднократно ездили с грузом в поселок Мнимый…

4-й не стал дочитывать донесение. Реальная угроза нависла над государственными руководителями, над числовым государством. Но главное — спокойствие. Надо сделать все возможное и невозможное, что в моих силах. И других заставить работать с полной нагрузкой. Мысль о возможном опоздании с предохранительными мерами буквально зависла в воздухе его кабинета, заполняя собой пространство.

4-й вызвал секретаря.

— Записывай текст телеграммы.

Числянка услужливо включила миниатюрный компьютер.

— Всем поездам, двигающимся в столицу через поселок Мнимый, приказываю остановиться на близлежащих станциях. Министр транспорта

— Срочно передавай эту телеграмму начальникам станций, пусть останавливают поезда и держат до моего особого распоряжения. Когда это сделаешь, соедини меня с начальником станции Мнимого.

Секретарь ушла, неслышно закрыв дверь, чтобы не тревожить излишне возбужденного шефа. «Вот к чему приводят ночные пикники», — подумала она.

4-й позвонил министру полиции, затем военному министру, объяснив им в какую критическую ситуацию попали государственные руководители.

4-й фактически взял на себя тяжелое бремя руководства обезвреживанием заговора, в котором уже не сомневался.

Военные формирования и полицейские силы медленно, но неотвратимо, стали двигаться в направлении поселка Мнимого. Маховик подавления раскручивался все сильнее и сильнее. Войска получили боевые деструктураторы для применения их в особых случаях. К поселку начали стягиваться мощные деструктурационные установки с автономными энергетическими станциями.

Числяне в военной форме двигались молча и напряженно. Боевая тревога явилась неожиданностью для большинства после размеренной и спокойной жизни в армии, изредка нарушаемой показными учебными тревогами. Солдаты с уважением смотрели на чудеса военной техники, проезжающей мимо них. Им виделось крупное сражение, где можно будет постоять за числовое государство.

Привычные веселые шутки не проносились над их головами. Все были серьезны как никогда. Какой-то солдат вдруг ринулся с шоссе и, бросив деструктуратор, побежал по топкому болоту. Колонна остановилась. Беглеца поймали. Короткий военный суд приговорил дезертира к смертной казни, и приговор тут же привели в исполнение. Войско еще больше сплотилось после этого случая и продолжило свой путь.

К вечеру поселок Мнимый полностью окружили правительственные формирования.

* * *

Новые сообщения о террористической акции вносили все большую панику среди государственных руководителей. Совершенно точно было установлено количество эмбрионариев, купленных заговорщиками и номер числа — исполнителя «Акции», которому в правительственных кругах присвоили титул «террорист номер один» числового государства. Двадцать два эмбрионария и 23-й. Эти числа не сходили с уст.

23-й пробовался в различных комбинациях с числянками первой пятерки. Большой компьютер работал непрерывно в течение двадцати четырех часов. Ни о каком графике работы речи уже не шло. Все государственные руководители, кроме 1-го, которому ничего не грозило, и 7-го, ничего не смыслящего в такого рода опасностях, метались между аппаратной, куда стекались последние известия по этому делу и большим компьютером, где шел расчет вариантов.

В коридорах правительственного здания царила полнейшая неразбериха. С очумелыми лицами по этажам носились клерки и секретари, получавшие бессмысленные приказы растерявшихся начальников. Здание гудело, словно потревоженный улей.

Из поселка Мнимого поступили сведения, что 23-й побывал у 1-й, 2-й, 4-й и в данный момент находится у 5-й. Расталкивая друг друга плечами и руками, государственные руководители рванулись к большому компьютеру. Первыми, войдя в дисплейный зал с новой информацией, у дверей столкнулись 3-й и 9-й. Между ними началась самая настоящая потасовка. Побитый 9-м, но не поверженный, 3-й первым подбежал к дисплею и, оттолкнув 6-го от экрана, что-то набрал на клавиатуре. Получив ответ на свой запрос, он улыбнулся на один миг. Этого мгновения хватило 4-му, наблюдавшему за неприглядной сценой, чтобы заподозрить многоопытного 3-го. Если 3-й, военный министр, не видит угрозы лично для себя, то «Акция» заговорщиков может окончиться для последних положительно. Этого нельзя допустить.

4-й дал пинок 9-му, пытавшемуся начать работу на дисплее. Ведь если 3-му ничего не угрожает, то, возможно, и я ничем не рискую.

Тогда пусть эти идиоты с большими номерами сами выкручиваются. Он ввел последнюю информацию в большой компьютер. Ничего утешительного. 3-й действительно выпадает из игры. Но сколько дней пробыл этот фанатик-студент у 1-й? Четыре или шесть? В дисплейном помещении больше нечего делать. Главное — спокойствие. Посоветовать отдать приказ 9-му об уничтожении дублеров полицейскими силами или нет? Нет, подожду известий из Мнимого.

Всевозможные варианты были подсчитаны и зафиксированы в памяти большинством государственных руководителей. У дисплея большого компьютера остался только 7-й, которому поднятая шумиха очень нравилась, но пробиться к экрану дисплея удалось только сейчас, когда все взрослые ушли. Не найдя ничего интересного в мигании зеленых цифр и букв на дисплее, 7-й стал бегать наперегонки с мечущимися клерками, пощипывая по пути числянок.

А в аппаратной напряжение все возрастало и достигло своего апогея, когда заработал передатчик с сигналами из поселка Мнимого. Не выдержав медленной расшифровки, упал в обморок 8-й: никто даже и не подумал его поднять. Брякнулся, ну и черт с ним. Пошел текст.

«Слияние 23-го у 5-й — 3 неполных раза».

«Вот гады, — подумал 4-й. — Нет, чтобы с 1-й начать. А ведь нашему сосунку повезло».

«… у 4-й — 3 раза…»

Все увидели, как внезапно побледнел 9-й, министр полиции.

«… у 2-й — 5 раз…»

Куда подевался весь лоск с обаятельного 5-го? Он забился в судорогах как живой карась, жарящийся на противне.

— Я не хочу умирать, не хочу.

В этом его крике послышалось что-то звериное, мистическое. Все отчужденно посмотрели на него, как на прокаженного. Неожиданно приемный аппарат замолчал.

«Может быть он у 1-й был, но ничего со слияниями не получилось. Все-таки не молодая, — подумал 4-й. — Тогда полный порядок».

В этот момент аппарат зашумел снова и выдал следующее:

«… у 1-й — 6 раз».

4-й и 6-й окаменели. Сзади весело посвистывал 3-й, как будто заранее предвидевший такой исход событий.

Первым очнулся 4-й.

— Государственные руководители. В этот трудный час, когда решается судьба числового государства, мы должны все вместе с утроенной энергией бороться против кучки авантюристов-заговорщиков. Вспомните, сколько интересных дней мы провели рядом друг с другом. И теперь, в минуту смертельной опасности, каждый из нас должен проявить благородство и личную храбрость в битве с террористами и их порождением.

В основном, речь 4-го была обращена к военному министру и к министру полиции, имеющими в своем подчинении формирования с деструктураторами. В аппаратной наступила тишина. 6-й.

— Но что же нам делать? — Не выдержал затянувшейся паузы 6-й.

4-й немного помедлил, а потом произнес кощунственную фразу:

— Надо уничтожить наших дублеров с помощью боевого оружия. Государственные руководители попятились от 4-го. Послышались возмущенные голоса.

— Запятнаем навсегда свою честь. Будут бунты и забастовки. Это рискованно для существования числового государства.

4-й подождал, пока все утихнут.

— А жить вам хочется?

Шум окончательно прекратился. Сильный аргумент, что и говорить.

— Я согласен с 4-м. — Выступил с поддержкой Министр полиции. — Иду отдавать приказ полицейским подразделениям.

4-й посмотрел на военного министра. 3-й молча сидел в углу аппаратной и как будто даже подремывал.

* * *

В состоянии, близком к помешательству, я рванул дверь коттеджа у 5-й и, не останавливаясь, пошел в последнюю комнату. Эти роскошные коттеджи строились по единому архитектурному решению, и я уже знал, где находятся спальни числянок. Искоса заметив собранный эмбрионарий, я не поднимая головы, произнес:

— Пошли заниматься слиянием. У меня силы на исходе. Мне некогда.

Речь моя, видимо, здорово напоминала бред сумасшедшего. Наверное, в тот момент так и было. Я ждал привычных действий, когда очередная числянка затаскивает меня в эмбрионарий и … остальное понятно.

Но мои слова не имели никакой реакции. Я удивился и поднял голову. Вся моя усталость и мимолетное сумасшествие вылетели как дым из трубы. Таких красивых числянок я еще не встречал в своей жизни. Разве что на обложках журналов. Ее великолепие было неотразимым. Я забыл о своей миссии, о том зачем я здесь нахожусь. Ее прекрасное тело все разжигало во мне. Но странное дело, я боялся ее. На какой-то миг мне показалось, что я по ошибке забрел в этот оазис красоты.

Мои размышления прервал мелодичный голос числянки. Она, похоже, прочитала мои мысли.

— Ты не ошибся. Попал к 5-й. Я смотрю, старухи тебя здорово потрепали. Дорвались до сладкого. Ведь наша жизнь в этом поселке, несмотря на великолепие обстановки, очень грустна. Государственные руководители нас контролируют, проверяют и перепроверяют. Поэтому все дали согласие на предложение твоих революционных друзей-студентов поиграть со смертью в кошки-мышки. Кроме глупой 2-й все остальные прекрасно понимают, что нам грозит. Но перед смертью так хочется получить удовольствие!

5-я томно посмотрела на меня таким взглядом, от которого голова моя пошла кругом.

— К тому же совершенно не обязательно, что мы погибнем. В предстоящей суматохе, возможно, некоторым удастся улизнуть из этого постылого поселка Мнимого. Жизнь — это игра. А данная игра стоит свеч…

Последующие дни, до сильного стука в дверь, показались мне волшебным сном, словно я некоторое время побывал в раю. Стараясь до донышка использовать свои энергетические остатки, я получал огромное наслаждение от слияния с 5-й, не идущее ни в какое сравнение с тем, что я испытывал в моей предыдущей жизни. Возможно это и было счастьем?

Я не помню, как оказался вне эмбрионария, сидящим на шкуре какого-то экзотического животного. Меня уже мало что волновало.

* * *

Солдатам подвезли питание. Полицейские же ждали дальнейших указаний голодные, и зверскими глазами посматривали на подкрепившихся порозовевших солдат.

Через несколько некоторое время произошло шевеление, и полицейские устремившись в три коттеджа, выволокли оттуда пять маленьких ребятишек.

Маленькие числята были поставлены в одну шеренгу, а полицейские стали заряжать деструктураторы.

Подразделения солдат приблизились к месту событий. Военный офицер подошел к старшему полицейскому, отдававшему приказ о зарядке деструктураторов.

— Что тут происходит?

— Какое твое дело?

В ответ на эти слова военный офицер махнул рукой, и солдаты выкатили две мощные деструкурационные установки, направив их на полицейских.

Старший полицейский побагровел.

— Вы что обалдели. У меня есть приказ министра полиции об уничтожении опасных заговорщиков.

— Покажите нам их.

— Протрите глаза. Они перед вами. Не советую затевать скандал, а то военный министр…

Офицер его прервал.

— Прекрасно, что вы сами затронули эту тему. Нами получен приказ военного министра предотвратить злодейское убийство пяти маленьких числят. Мои солдаты настроены решительно.

Старший полицейский посмотрел на стягивающиеся к месту инцидента войска и, уяснив бессмысленность сопротивления, бросил на землю личный деструктуратор. То же самое незамедлительно сделали остальные полицейские. Кому охота участвовать в грязном деле? А ведь приказ министра полиции пришлось бы исполнять. Иначе — трибунал.

Не особенно огорченных полицейских, жалующихся только на отсутствие пищи, загнали в коттедж 3-й и выставили часовых. Еды злодеям решили не давать. Пусть поголодают. Перед солдатами выступил с речью военный офицер:

— Солдаты, вы сегодня предотвратили опасную террористическую акцию. Бандиты, переодевшись в полицейскую форму, захотели убить пять невинных маленьких числят. Вы им спасли жизнь, и военный министр поздравляет всех, от рядовых до офицеров, с этим героическим поступком. Теперь вам в задачу ставится сопровождение этих пятерых ребятишек до ворот правительственного здания.

Солдаты, гордые своим участием в спасительной миссии, бодро маршировали по обе стороны шоссе, растянувшись на несколько километров.

По середине дороги, неловко перебирая еще неокрепшими ножками, в сторону столицы числового государства, двигались пять маленьких дублеров 4-го, 5-го, 6-го, 7-го и 9-го.

Что ждало их впереди? Жизнь во благо простых числян или игры в руководство государством? Борьба за внутреннюю свободу граждан, не всегда нужную им, или за ложь и лицемерие, прикрываемое правильными лозунгами и словами?

Кто знает…

Content

Бирюзов Игорь Владимирович Акция

Бирюзов Игорь Владимирович Акция