Геннадий ЛЕВИЦКИЙ

СПАРТАК

Гладиаторы

В 74 году произошло событие, которое поначалу сочли незначительным и вполне заурядным.

В городе Капуя двести рабов гладиаторской школы Гнея Лентулла Батиата составили заговор с целью побега. На протяжении нескольких месяцев они готовили продукты, одежду, прятали в тайниках оружие, которое удавалось добыть, и строили планы бегства из ненавистной школы. Однако, как часто бывает в подобных случаях, нашелся человек, который решил добыть себе свободу подлым, но простым и надежным способом.

В тот день главари заговора Спартак, Крикс, Эномай и Геракл долго спорили о том, каким путем выйти на свободу. Крикс предлагал вывести подкоп за стены школы, но Спартак и его товарищи признали этот путь слишком долгим: ведь когда подкоп будет готов, большинство бойцов уже сложит головы на арене цирка. Поэтому было решено напасть на охрану, в случае успеха захватить склад оружия и пробиваться силой из города. Кровь и смерть не пугали гладиаторов. Не все ли равно, где погибать: в цирке или на улицах Капуи.

В пылу спора Спартак не заметил, как пропал его сосед, который прежде лежал на кровати и тихонько посапывал. Заговорщики решили, что тот спал, поэтому очень удивились, когда в открывшуюся дверь казармы вошел хитрый грек. Еще большее изумление вызвали вошедшие вслед за ним полтора десятка стражников.

Центурион тоном, не предвещавшим ничего хорошего, произнес:

— Спартак, Крикс, Эномай и Геракл, немедленно следуйте за мной!

Могучий каппадокиец Геракл, хотя его имя произнесли последним, ничего не подозревая, подошел к стражникам.

— Где остальные? Почему не повинуются приказу!? — еще более грозно рявкнул центурион.

— Да вот же они, все трое, — услужливо указал пальцем грек.

Вожакам рабов ничего не оставалось, как подчиниться, и они медленно пошли вслед за каппадокийцем. Когда до стражников оставалось несколько шагов, Спартак молниеносно схватил скамейку и ударил центуриона в грудь. Еще через мгновение он завладел мечом поверженного врага и крикнул:

— Измена! Гладиаторы, к оружию!

В дело вступил каппадокиец, прозванный за неимоверную силу Гераклом. Он схватил двух ближайших стражников и столкнул их лбами с такой мощью, что их головы треснули, словно перезрелые арбузы. Но этот подвиг стал последним и для силача — сразу три меча вонзились в его могучее тело.

Повинуясь призыву Спартака, в бой вступали все новые и новые бойцы. В ход пошла нехитрая мебель казармы, доставались припрятанные ножи, мечи, дротики. Вооруженные легионеры оказались бессильны перед яростью своих недавних подопечных. Все они бесславно пали, а предателя-грека, пытавшегося ползком пробраться к двери, растоптали сражающиеся.

Первое поле боя осталось за гладиаторами, но шум и крики в казарме привлекли внимание охраны за пределами здания. Легионеры хорошо понимали, кого они охраняли, и поэтому умели быстро реагировать на любое нарушение установленных Лентулом Батиатом жестоких порядков.

Когда гладиаторы вырвались из здания, им навстречу с обнаженными мечами бежали наемники Лентула. Нечего было и думать прорваться к складу с оружием. Тогда Крикс повел часть гладиаторов в находившуюся рядом с казармой кухню. Там рабы вооружились ножами, вертелами, ручками от огромных черпаков и вступили в бой. Недостаток оружия восполнялся бесстрашием обреченных и жаждой свободы, казавшейся им столь близкой.

Воинский пыл легионеров потихоньку начал остывать — ведь не так много платил им Лентул Батиат, чтобы подставлять свою грудь под вертел. Отбиваясь от рабов, стражники отступали вглубь двора и тем самым давали возможность гладиатором покинуть школу.

Спартак, зорко следивший за происходящим, скомандовал:

— Все к южным воротам города! Эномай, задержи с кельтами легионеров, пока все бойцы не покинут школу.

Полуголые, вооруженные, чем попало, многие без оружия, забрызганные кровью и покрытые пылью, с победными криками и руганью гладиаторы, словно смерч, пронеслись по городу. Такого страшного зрелища жители Капуи не видели со времен нашествия Ганнибала. Прохожие в ужасе разбегались перед толпой презираемых ими рабов, зазевавшиеся были смяты и растоптаны.

Гладиаторы не встретили сопротивления на всем пути до южных ворот. Но здесь стояли на посту легионеры, и остановить взбунтовавшихся рабов было их прямой обязанностью и долгом чести.

Разгорелась новая битва. Стойко держалась стража южных ворот, но рабов, почувствовавших запах свободы, не могла остановить никакая сила. Устилая трупами подступы к стене, они упрямо продвигались вперед. И здесь они победили прославленных римских легионеров, но и римляне дорого продали свои жизни. Из двухсот участников заговора из Капуи удалось вырваться лишь семидесяти восьми гладиаторам; уцелели и вдохновители мятежа — Спартак, Крикс и Эномай. Вполне достаточно для разбойничьего отряда, которые с поразительным постоянством появлялись в разных уголках Италии.

Жестокое обращение с рабами, особенно на каменоломнях и рудниках, вынуждало их к отчаянным поступкам. Но римляне были готовы и к такому положению вещей — существовала целая каста бесстрашных охотников за беглыми рабами. Их труд щедро оплачивался — за каждого пойманного или убитого раба полагалось большое вознаграждение. Беглецов настигали обычно через несколько дней. Самым удачливым разбойничьим отрядам удавалось скрываться в горах и лесах по нескольку месяцев. Конец для всех искателей свободы был один: их ждала мучительная смерть на кресте или на арене цирка, где непокорных просто скармливали диким животным на потеху толпе.

На этот раз беглецам была уготована другая судьба. Вождем гладиаторов стал человек, который поставил перед собой иную цель, нежели организация простой разбойничьей ватаги.

Спартак происходил из знатного фракийского рода, в юности получил блестящее греческое образование и достойное воспитание. Природа щедро наделила фракийца силой и смелостью, красотой и мужеством, умом и целеустремленностью. Редко все эти качества сочетаются в одном человеке. И вот личность необыкновенно одаренную принуждают служить во вспомогательном легионе римского войска.

Спартак прекрасно проявил себя в войне против военачальников Митридата, но тут меч римлян направился против его собственного народа. Благородное сердце фракийца не смогло вынести такой перемены противника. Он тайком покинул службу и вернулся к своей семье. Дезертирство (а именно так был расценен поступок Спартака) считалось одним из самых страшных преступлений у римлян. Подобное римляне простить не могли; они явились спустя месяц, чтобы навсегда лишить Спартака покоя и простого человеческого счастья. Дом фракийца был разграблен и сожжен, а сам он, его жена и все родственники проданы в рабство.

Древнегреческий историк Плутарх повествует об удивительном событии, произошедшем во время продажи Спартака.

На невольничьем рынке в Риме Спартак вдруг лег на землю и уснул (как ни странно это в таком месте и при таких обстоятельствах). В это время откуда-то выползла змея и обвила его голову. Не причинив фракийцу вреда, змея исчезла так же внезапно, как и появилась. Жена Спартака, обладавшая даром пророчества и служившая при храме Диониса, объявила, что это знак уготованной ему великой и грозной власти.

Тогда все посмеялись над бреднями женщины. Вместе со всеми смеялся и ланиста Гней Лентул Батиат. Именно он купил Спартака за огромную сумму, но деньги эти очень скоро вернулись обратно к ланисте, причем с большими процентами. Спартак стал лучшим приобретением Батиата за все время существования школы. Его выставляли на самые опасные бои, и всегда фракиец одерживал верх. Стены домов Капуи пестрели надписями, прославлявшими непобедимого гладиатора. Во время его выступлений в цирке яблоку негде было упасть, на Спартака делались самые высокие ставки. Теперь ему вручили свою жизнь и надежду рабы…

Немало помогла бежавшим гладиаторам Фортуна*. По дороге они встретили несколько повозок с гладиаторским оружием. Рабы перебили небольшую охрану и сменили кухонные ножи, вертела и палки на более привычное оружие.

Теперь Спартак почувствовал себя увереннее и по пути заходил на виллы, разбросанные по всей плодородной Кампании. Почти не встречая сопротивления, гладиаторы забирали продукты, оружие, и, что самое главное, к ним присоединялись новые и новые рабы. Таким образом Спартак продвигался на юг, еще не имея четких планов на будущее.

А в это время в Капуе Лентул Батиат не находил себе места. В одночасье он лишился всех своих доходов: большая часть гладиаторов перебита, остальные в бегах. В отчаянии ланиста помчался к городским властям с просьбой помочь вернуть хоть кого-нибудь из его движимого имущества.

Претор Капуи сначала отругал Батиата за то, что тот экономил на охране и допустил мятеж. Затем представитель власти принял от него взятку, пообещал снарядить погоню за гладиаторами и вернуть их по возможности живыми. Из более-менее способных носить оружие жителей Капуи собрался отряд в триста человек и через два дня после побега отправился искать мятежных гладиаторов.

Казалось, найти их не составляло труда: владельцы разоренных вилл и ограбленные путники указывали путь своих обидчиков.

Беспечные и уверенные в успехе своего предприятия, капуанцы даже не выслали вперед разведку. Они не подозревали, что люди Спартака уже несколько часов следят за каждым их шагом.

Впереди легионеров ожидал участок дороги с подступавшими к нему с обеих сторон густыми виноградниками. Утомленные долгой ходьбой по пыльному тракту, капуанцы с наслаждением вдыхали свежий запах виноградной лозы и жались поближе к обочинам, ища защиту от палящих лучей солнца.

Недолго наслаждались они приятной прохладной тенью. Виноградник с обеих сторон внезапно зашевелился и ожил. На дорогу выбежали сотни вооруженных людей и принялись избивать капуанцев. Эффект неожиданности и возросшая численность войска Спартака сделали свое дело — лишь немногим легионерам удалось спастись бегством.

В руки рабов попало огромное количество оружия, свои же гладиаторские мечи и трезубцы они выбросили как напоминание о позорном прошлом.

Везувий

Гладиаторы мирно лежали на песке, подставляя солнцу свои измученные тела. У многих остались жестокие отметины недавних боев и раны, полученные на арене цирка. На плечах рабов отпечатались ремни походных мешков, на бедрах выделялись красные пятна, натертые оружием. Еще человек двадцать, словно дети, забавлялись в воде: плавали, прыгали через волны, брызгали друг на друга и просто обмывали кровоточащие раны.

Небольшая группа рабов с азартом играла в кости. Недавняя добыча переходила из рук в руки. Невезучие делали ставки на будущие трофеи, поглядывая в сторону богатых приморских имений.

Часть гладиаторов была занята делом: носили дрова для костров, варили в котлах обед, ставили палатки и шалаши. Часовые охраняли лагерь и следили за порядком.

Вторые сутки стоял Спартак на берегу Тирренского моря. Не только желание отдохнуть по примеру римских патрициев привело гладиаторов в эти благодатные места. Дело в том, что гладиаторы и беглые рабы решили попробовать пиратского счастья. Идея, в общем-то, неплохая: в те времена огромное Средиземное море от Геркулесовых столбов до азиатских берегов находилось во власти морских разбойников. Даже могучий Рим был не в силах с ними бороться. Но как воплотить мечты в жизнь?

С тоской рабы смотрели, как вдали проплывали богатые торговые корабли. Их путь лежал на Кипр и Самос, их ждали в гаванях Остии, Массилии, Нового Карфагена, Утики, Александрии, Брундизия, Тарента, Пирея и Тира. К чему этим судам плыть на пустынный берег, где нашла убежище толпа рабов? И ни одного пиратского корабля. Пиратов, конечно, манили приморские виллы римских патрициев, но находящиеся в них сокровища не стоили риска — опасность была велика: довольно часто вдоль берега сновали римские военные триеры.

Спартак подчинился требованиям своих воинов и привел их к побережью, но взор предводителя гладиаторов был устремлен не в морские дали, а в противоположную сторону: туда, где в облаках терялась вершина покрытого зеленью Везувия. Туда посылал Спартак разведку, а когда ему доложили, что место подходит для лагеря, для его подготовки к подножию вулкана направился отряд. Тем временем рабы убедились в несбыточности своих надежд заполучить корабли и покорно пошли за своим военачальником.

Спартак приказал разбить два лагеря. Первый — на вершине Везувия. Во время давнего извержения вулкана раскаленная лава застыла между скалами и образовала довольно большую площадку. В одном месте лава стекала ручейком к самому подножию огнедышащей горы. Этот застывший ручеек теперь стал дорогой, ведущей в самое сердце Везувия. Причем дорогой единственной — с трех сторон площадку окружали пропасти и непроходимые скалы. Выбранное фракийцем место было более неприступной крепостью, чем римский Капитолий и стены Карфагена времен Ганнибала. Неподалеку на скалах гнездились орлы, и площадка, облюбованная Спартаком, походила на гнездо этих вольнолюбивых гордых птиц.

Второй лагерь гладиаторы разбили у подножия Везувия, сплошь покрытого оливковыми плантациями, виноградниками и садами. На земле, подогреваемой теплом вулкана, произрастали необыкновенные плоды, воздух благоухал великим множеством ароматов. Чудесный вид поистине божественных мест вдохновлял поэтов, художников, скульпторов.

У гладиаторов, нашедших здесь пристанище, не было времени любоваться красотами природы. Все время они проводили в учениях. Спартак разделил свое маленькое войско на центурии и когорты, приучил каждого воина знать свое место в строю. Рабы учились различным способам построения и тактике ведения боя. Все знания, которые Спартак приобрел во время службы во вспомогательном легионе, он теперь отдавал своим подчиненным. Как уроженец Фракии, Спартак был прекрасно знаком с тактикой греческих фаланг, но все же его выбор остановился на римском способе ведения войны. Так в тени садов рождался новый римский легион, который намеревался вести борьбу с римскими же легионами.

Ежедневно из лагеря выходили отряды. Они нападали на имения всадников, колонистов, сенаторов и возвращались с огромной добычей и новыми бежавшими рабами. Самые ценные вещи и продукты, которые могли храниться долго, отправлялись на вершину Везувия.

Гладиаторы наслаждались жизнью. Их столы ломились от изысканных яств, которые могли бы сделать честь любому патрицианскому дому. Более с любопытством, чем с наслаждением, поглощались рабами огромные павлиньи яйца, устрицы, лягушачьи лапки, мурены и угри; текли рекой лучшие римские вина — фалернское и аминейское, в избытке было и привозное хиосское. Перед возрастающей мощью гладиаторского войска в страхе дрожала вся округа. Долго, конечно, такое продолжаться не могло.

Претор Капуи из последних сил пытался собрать войско, чтобы уладить неприятный инцидент, не прибегая к помощи Рима. Но все его попытки взять реванш ни к чему не привели. Сражаться с гладиаторами больше не было желающих — самые отчаянные сложили головы под сенью виноградных лоз. Время шло, и с каждым днем поступали все новые и новые сообщения о бесчинствах рабов. Слухи относительно численности рабского войска, порой сильно преувеличенные, приводили в ужас добропорядочных капуанцев. Они принялись спешно укреплять свой город, выбросив из головы мысли переловить беглых гладиаторов и рабов. Претору ничего не оставалось как, расписавшись в собственной беспомощности, вернуть Лентулу Батиату полученную от него взятку. Затем в Рим был послан подробный отчет обо всем происшедшем. Вслед за посланцами претора в Рим поскакали гонцы от владельцев разоренных рабами вилл.

Гордый римский сенат, вершивший судьбы народов и царей, был вынужден заняться беглыми рабами. И надо сказать, меры были приняты довольно быстро, ведь, помимо прочего, пострадали имения нескольких сенаторов. Уничтожить мятежных рабов поручили римскому претору Клавдию Глабру. Он происходил из старинного патрицианского рода Клавдиев, имевшего большой вес в Риме.

Один из представителей этой фамилии — Клавдий Марцелл — пять раз избирался консулом, принимал участие в Первой и Второй Пунических войнах. В 214–211 годах он командовал римскими войсками, покорявшими Сицилию. После продолжительной осады пала столица острова Сиракузы, а ведь защитники пользовались хитроумными машинами, изобретенными Архимедом. Кстати, легендарный изобретатель погиб во время штурма от руки римского легионера.

Другой представитель рода Клавдиев прославился на мирном поприще. Аппий Клавдий, будучи цензором, в 312 году соорудил первый в Риме водопровод. Но главное его деяние — мощеная дорога от Рима до Капуи. Она получила название Аппиевой и прославила имя цензора в веках.

Сам Клавдий Глабр считался опытным военачальником. Он прошел хорошую школу под началом Суллы в Греции, затем воевал с марианцами в Италии.

Труднее было с войском: Рим в это время вел тяжелые войны в Испании, Македонии и Азии. Клавдий Глабр получил наспех собранный отряд в три тысячи ополченцев. Претор понимал ситуацию и, довольствуясь тем, что имел, вывел войско на дорогу, построенную своим знаменитым предком.

Не тратя времени на остановки в пути, Клавдий вскоре достиг Везувия. Ему удалось догнать у подножия вулкана группу рабов и перебить десятка два. Остальные успели подняться по тропинке в верхний лагерь гладиаторов. Ободренные первым успехом легионеры попытались прорваться вслед за рабами, но едва они приблизились к горному плато, на воинов Клавдия обрушился град камней, полетели дротики и тяжелые бревна. Сражаться на узкой тропинке, не позволяющей развернуться строем, не было никакой возможности. Клавдий потерял несколько человек и приказал трубить отход.

Первая неудача огорчила претора, но, ознакомившись с местностью, он приободрился. По его приказу разбили лагерь у подножия горы, прямо на дороге, ведущей на плато. Чуть повыше, по обе стороны тропинки, устроили засаду. Прошло два дня. Легионеры Клавдия начали выражать недовольство бесцельным, как им казалось, сидением на месте. Наконец один молодой центурион не выдержал и обратился к претору:

— Сколько мы будем стоять здесь? Когда, наконец, начнем драться с проклятыми рабами? Или ты их боишься, претор?

— Зачем подставлять голову под камни? Мы перекрыли гладиаторам единственную дорогу. Теперь у них два выхода: либо сдаться, либо умереть от голода. Сиди и жди, центурион, — победа сама придет нам в руки.

Претор во многом оказался прав. Неприступное горное плато стало ловушкой для рабов. Хотя ими и был создан приличный запас продуктов, но он таял на глазах. Ведь войско Спартака выросло до полутора тысяч человек. Еще большей проблемой стало отсутствие воды. Рабы не успели запасти ее в необходимом количестве, и теперь недостаток живительной влаги восполняли вином и соком дикого винограда.

Спартак предвидел такую ситуацию и хотел при подходе Клавдия Глабра оставить оба лагеря и увести рабов в другую область. При благоприятных условиях он вполне мог помериться силой с римским претором. В пути у него было бы много возможностей заманить римлян в ловушку по примеру кампанцев и уничтожить их.

Но воины Спартака решили по-своему. За время набегов на виллы они собрали огромные ценности, которые хранились в верхнем лагере. В условиях стремительного марша римских когорт Клавдия не могло быть и речи о том, чтобы все это богатство спустить вниз и взять с собой. Рабы дружно поднялись на плато и настроились защищать добытое золото. А оно стремительно падало в цене: на четвертый день осады украшенная камнями и жемчугом золотая кружка менялась на глиняную, но наполненную обычной водой. Рабы поняли, что были крайне непредусмотрительны, и теперь с мольбой и надеждой смотрели на Спартака.

И Спартак доказал, что гладиаторы не ошиблись в выборе предводителя…

В те времена вершина Везувия и его склоны были покрыты зарослями дикого винограда. Земледельцы, выращивавшие различные сорта этого растения, считали его дикого собрата сорняком. В лучшем случае его просто не замечали, но гладиаторам мелкие плоды спасали жизнь. Их собирали, где только возможно, приносили в лагерь и выдавливали сок. Мутная кисло-сладкая жидкость при отсутствии воды казалась божественным напитком.

Часто в лагерь приносили лозу с гроздьями: ягоды выбирали, а гибкие длинные прутья сваливали на краю площадки. Несколько рабов, пристроившись около куч виноградной лозы, плели корзины и прочие поделки. Они занимались этим делом в имениях своих хозяев, а теперь вспомнили о нем, чтобы просто убить время и отвлечься от черных мыслей. Случайно за этой работой их застал Спартак. Одного лишь взгляда этого гениального человека было достаточно, чтобы найти путь спасения для оказавшихся в ловушке рабов.

Количество людей, копошащихся у куч виноградной лозы, выросло в десятки раз, остальные таскали гибкий материал. Только плели теперь не корзины, а длинную лестницу и веревки. Весь день кипела работа, а когда стемнело, один конец лестницы привязали к скале, второй сбросили в пропасть.

Первым вызвался испытать это необычное творение соратник Спартака могучий Эномай. Товарищи пытались остановить его:

— Ты слишком тяжелый, Эномай, лестница может не выдержать.

— Если выдержит меня, значит, по ней сможет спуститься любой из вас, — ответил гладиатор и принялся привязывать к спине огромную золотую чашу.

— Эномай, с каких пор ты стал таким скрягой? — удивился Спартак. — Сколько я помню, ты всегда легко расставался с деньгами, а сейчас, в минуту смертельной опасности, тащишь с собой этот хлам. А ведь даже несколько лишних фунтов может стоить тебе жизни.

— Как ты плохо думаешь о своем товарище, Спартак, — укоризненно взглянул на друга гладиатор. — Я поклялся посвятить эту чашу славному Бахусу*, если, конечно, останусь жив. Должен же я отблагодарить бога за создание самого прекрасного растения на земле — дикой виноградной лозы.

В кромешной тьме Эномай, а вслед за ним и весь отряд благополучно спустились к подножию вулкана. Оставшийся наверху человек спустил связанное и обмотанное материей оружие.

Когда небо на востоке начинало краснеть, гладиаторы подошли к римскому лагерю. Легионеры Клавдия спали спокойным сном. Бодрствовала лишь охрана со стороны ведущей наверх тропинки. Там римляне выкопали ров (что было крайне трудно на каменистой почве), насыпали огромный вал и поставили частокол из заостренных кольев. Но враг пришел с другой стороны, совершенно не укрепленной и почти неохраняемой.

Стража, конечно же, выставлялась везде, но на тропинке, ведущей в лагерь гладиаторов, Клавдий поставил лучших воинов. Поскольку таковых было немного, на противоположную сторону отправились нищие плебеи, многие из которых впервые взяли в руки оружие. Проклиная службу, они собирались в одном месте и играли в кости или спали. Все старания Клавдия Глабра и его центурионов приучить их к дисциплине ни к чему не привели. Теперь сон горе-легионеров дорого обошелся Клавдию и Риму.

Беспрепятственно гладиаторы проникли в римский лагерь. То, что происходило дальше, трудно назвать битвой: воинов Клавдия резали, словно жертвенных овец.

Стоны раненых и душераздирающие предсмертные крики разбудили лагерь, но ополченцы даже не помышляли о сопротивлении. Неопытные воины, недавно грозившиеся переловить рабов, словно зайцев, были явно не готовы к их неожиданному нападению. Одни, объятые ужасом, как парализованные сидели и ждали, пока их настигнет смерть. Другие, позабыв об одежде и оружии, бежали подальше от страшного места. Некоторые из них очутились на вершине Везувия в оставленном гладиаторами лагере. Лишь отдельные группы ветеранов Мария и Суллы оказали сопротивление рабам, но в силу своей малочисленности не смогли повлиять на ход бойни.

Гордые римские орлы — знамена когорт Клавдия — остались лежать на политой кровью земле. Их топтали и рабы, и объятые ужасом легионеры. После победы знаки римских когорт собрали гладиаторы и присоединили к своим трофеям.

Публий Вариний

После блестящей победы у Везувия имя Спартака стало известно далеко за пределами Кампании. Рабы всех национальностей поверили в счастливую звезду фракийца и потянулись к нему из многих областей Италии. Их отлавливали поодиночке и толпами, распинали на крестах, заковывали в кандалы и бросали в эргастулы*, но все же многие беглецы добирались до цели.

Сразу после победы над Клавдием к Спартаку присоединились окрестные пастухи. Они пригнали огромные стада овец и табуны лошадей. Так у гладиаторов появилась конница, без которой их войско не могло сравняться с римским.

Поле боя у вулкана осталось за Спартаком, но стоять здесь лагерем не имело смысла: местность опустошена, способные держать меч рабы уведены. Спартак неторопливо, как властитель края, направился на юг. В пути гладиаторы навещали виллы и поселения колонистов, забирая там по праву сильнейшего все ценное и привлекая в свое войско новых рабов. Ежедневно из главного лагеря рабов уходили конные и пешие отряды и рыскали в поисках добычи.

Однажды на исходе ночи небольшой отряд гладиаторов приближался к очередной вилле. На этот раз вел его сам Спартак. Вдруг гладиаторы заметили, как из огромного дома, который они собирались посетить, показался человек и торопливо пошел им навстречу. Отряд остановился, а человек быстро приближался. Вскоре рабы различили в сумраке, что это женщина.

— Спартак, милый мой Спартак! — воскликнула она и, протягивая руки для объятий, подбежала к фракийцу.

Телохранители Спартака, опасаясь нападения, закрыли его своими телами, но тот оттолкнул их и шагнул вперед.

— Мирина, дорогая, я не верю своим глазам!

Смеясь и плача одновременно, женщина бросилась на шею Спартака.

— Так мечтала увидеть тебя хотя бы еще один раз, мой любимый муж! Теперь мои мечты сбылись — я могу умереть спокойно.

— Мирина, не говори о смерти в самые счастливые минуты моей жизни. Только ради этого мгновенья стоило бежать и начать войну с Римом, — Спартак смахнул невольную слезу. — Но почему ты оказалась здесь ночью?

— Сердце подняло меня с постели и повело навстречу тебе.

— Ах да, я забыл о твоем великом даре.

— Спартак, — вмешался в разговор Крикс, — я разделяю твою радость, но небезопасно долго стоять на открытом месте. Светает в этих краях быстро.

— Да, да, идем, — вернулся на землю Спартак. — Мирина, а чья это вилла впереди?

— Марка Лициния Красса.

— Это у него ты была в рабстве?

— Да.

— Ну погоди, проклятый богач! Ты заплатишь мне за все!

— Не надо, дорогой. Не причиняй вилле ущерба без нужды. Управляющий Красса очень хорошо обращался с рабами, неплохо кормил. Мы пользовались полной свободой в пределах имения и даже могли зарабатывать деньги. Я надеялась когда-нибудь накопить на выкуп и получить волю. Я довольна, что попала на виллу Красса, а не к кому-то другому.

— А как же мужчины?..

— Не волнуйся, дорогой. Меня никто не принуждал силой, а по доброй воле разве я смогла бы разделить ложе с кем-нибудь, кроме тебя? Ты единственный мой мужчина, Спартак, и теперь никакая сила не разлучит нас.

— Ты хочешь сказать, Мирина, что решила уйти с войском рабов и скитаться по враждебной стране, ежедневно подвергаясь опасности?

— Именно так, Спартак.

— Но ведь ты сама говорила, что управляющий Красса довольно милосерден с рабами. Здесь было бы спокойнее и безопаснее.

— Спартак, ты забываешь, что я ношу имя амазонки, завоевавшей царство атлантов.

— Не буду с тобой спорить, Мирина, — заранее знаю, что это бесполезно. — Спартак с трудом оторвал взгляд от жены и обратился к спутникам. — Братья, впереди вилла Марка Красса. Мирина сказала, что он хорошо обращается с рабами, поэтому возьмем там лишь оружие и продукты.

Вот уже несколько месяцев продолжался открытый грабеж благодатной Кампании. Владельцы имений, не получая защиты от власти, бежали в города. Они стремились забрать с собой как можно больше добра, ибо оставшееся растаскивалось либо их собственными рабами, либо войском Спартака. Многолюдная богатая Кампания приходила в запустение. Рабы бежали к фракийцу, поля некому стало обрабатывать, хлеба перезревали на корню и ложились на землю, виноград осыпался и гнил.

Рабская армия Спартака, не находя прежней добычи, недовольно роптала и требовала вести их на Капую. Там, как и везде, тоже было достаточно их заклятых врагов-рабовладельцев, но туда, как им казалось, свезли все богатства Кампании. Спартак понимал, что Капуя не по плечу его войску, и, чтобы успокоить своих людей, направился в Ноле.

Город этот, конечно, не мог равняться с Римом или Капуей, но имел мощные укрепления. Даже великий Ганнибал в 216 году не смог взять его. Спартак покорил неприступную Нолу хитростью. Прежде всего, он заслал в город своих лазутчиков, которые вместе с местными рабами захватили и открыли ворота.

Войско Спартака ворвалось в город, словно раскаленная лава вулкана, сметая все на своем пути. Безжалостно уничтожались все без разбора: легионеры и старики, дети и почтенные матроны. Женщин насиловали прямо на мостовой и, пресытившись, убивали. Жители Нолы пытались спрятаться в своих домах, но это было бесполезно. Их вытаскивали и предавали смерти собственные рабы. Они же показывали места, где хозяева хранили ценные вещи. То тут, то там начали вспыхивать пожары. Большей частью их виновниками стали домовладельцы, предпочитавшие отдать свое имущество огню. Это еще больше озлобило рабов. В пламя, уничтожавшее их добычу, безжалостно бросали римлян, их жен и детей.

Спартак с ужасом взирал на чудовищные зверства, творимые его войском, но ничего не мог поделать. Фракийцу оставалось лишь терпеливо ждать, пока его воины, превратившиеся в озверевшую толпу, не утолят свои низменные страсти.

Превратив несчастную Нолу в безжизненную пустыню, рабы расположились лагерем на равнине. На следующий день они, разбившись на центурии и когорты, совершенствовались в воинском искусстве. Рабы беспрекословно исполняли любой приказ Спартака, и фракийцу показалось страшным сном все то, что вчера творили его люди. Он невольно обернулся в сторону Нолы: клубы дыма поднимались вверх…

Здесь, на равнине, и застал рабов претор Публий Вариний. Именно он сменил потерпевшего поражение Клавдия Глабра и теперь горел желанием с честью выполнить свой долг. Вариний с удивлением обнаружил, что численность гладиаторского войска выросла до двух легионов. Они стояли правильным строем, прекрасно вооруженные и готовые к битве, а позади них виднелся обычный римский лагерь. Претор даже усомнился, не легионы ли Помпея или Лукулла стоят перед ним, но доносящиеся оскорбления и ругань развеяли его сомнения.

Под началом Вариния было примерно двенадцать тысяч человек, то есть силы противников были почти равны. Но ведь перед римлянами стояли беглые рабы, и претор решил немедленно начать битву. И тут случилось непредвиденное: взбунтовались его собственные легионеры, набранные большей частью, опять же, из случайных людей. Они были утомлены долгими переходами и требовали отдыха. Скрепя сердце, Вариний приказал легионам располагаться на ночлег, отложив битву с рабами до утра.

На этом неприятности претора не закончились — ночью его лагерь самовольно покинула когорта, набранная в Галлии, и ушла к себе на родину. Несмотря на это, Вариний был полон решимости утром сразиться с рабами, однако, когда взошло солнце, он обнаружил, что его противник тайно покинул равнину и ушел на юг. Проклиная рабов и легионеров, сенат и богов, претор бросился в погоню. Чтобы на этот раз наверняка поймать армию Спартака "в мешок", Вариний разделил свои легионы на три части. По пятам рабов с основными силами шел сам претор, его начальник конницы Фурий с тремя тысячами воинов должен был обойти Спартака с левого фланга, а справа сторожить рабов было поручено легату Коссинию.

При тесном взаимодействии трех частей римского войска такая тактика могла принести победу, но в условиях стремительного броска Спартака было просто невозможно управлять тремя армиями, отошедшими друг от друга на приличное расстояние.

Более ретиво преследовать гладиаторское войско взялся Фурий и через несколько дней настиг его в Лукании. Фурий приложил неимоверные усилия для этого, но едва очутился вблизи гладиаторского лагеря, понял, какую великую глупость он совершил. Три тысячи утомленных переходами легионеров против двенадцати тысяч отдохнувших в лагере рабов — таков был результат необдуманной поспешности начальника конницы Вариния и хитрости Спартака. И все же Фурий принял бой, ибо отступление грозило еще более позорной смертью — наготове стояла значительно выросшая за последнее время конница Спартака.

Битва продолжалась не более двух часов: почти все легионеры погибли, в том числе и Гней Фурий. Рабы собрали оружие противника и неожиданно повернули обратно в Кампанию. Им удалось благополучно разминуться с Публием Варинием и очутиться в хорошо знакомых местах.

Непонятно, какими соображениями руководствовался претор на этот раз, но он так и не объединился со своим легатом. Вариний с Коссинием продолжали преследовать Спартака разными дорогами, и вождь восставших не замедлил воспользоваться новой оплошностью римлян. Он настиг Коссиния возле Салин, когда ни о чем не подозревавший легат купался. Только чудом легат избежал пленения и укрылся в лагере, однако Спартака не остановили походные римские укрепления.

В одной тунике, с непокрытой головой, еще не просохшей после купания, Коссиний сражался как лев, но ни его личное мужество, ни отчаянное сопротивление легионеров не спасли положения. Стремительность, с которой всегда действовал Спартак, принесла гладиаторам очередную победу. Коссиний пал смертью героя, погибло почти все его войско, за исключением спасшихся бегством. Рабам достался римский лагерь с обозом, оружием и лошадьми.

Обезумевший от неудач Публий Вариний продолжал преследовать Спартака, хотя соотношение сил изменилось явно не в пользу римлян. Впрочем, преследование было недолгим: войско восставших остановилось, как только фракиец выбрал подходящее для сражения место. Встреча враждебных армий состоялась недалеко от Капуи. Битва была чрезвычайно кровопролитной для обеих сторон. Спартак лишился около тысячи рабов, погиб его друг и соратник Эномай. Потери римлян были еще больше: Вариний остался без обоза, походной казны, большинства знамен, в плен попали его ликторы и даже его собственный конь. Сам претор с жалкими остатками легионов укрылся в Капуе.

Консулы против Спартака

Одержав блистательную победу над Варинием и его легатами, Спартак, наконец, покинул разоренную Кампанию и переместился в скотоводческую Луканию. Войско гладиаторов захватило богатый город Фурии и превратило его в свою временную базу.

Вскоре все сельские районы Лукании оказались во власти Спартака; его отряды вторглись в Брутий и захватили там город Козенция.

Лукания во все времена считалась разбойничьим краем, и местные рабы встретили фракийца, как посланника богов. Они, даже не дожидаясь прихода гладиаторских отрядов, убивали своих хозяев и бежали к Фуриям целыми толпами. С гор спускались разбойничьи шайки, но особенно много присоединилось к Спартаку пастухов. Народ этот был чрезвычайно выносливый, одинаково умевший держать в руках меч, лук и пращу, кроме того, луканские овчары и волопасы были великолепными наездниками.

Фракийцу удалось, наконец, наладить связи с пиратами; они подвозили его войску оружие и необходимые для его производства железо и медь. Это было для торговцев весьма прибыльным делом, так как за металл рабы платили огромную цену, а продавцов брал под свою личную защиту Спартак. Единственное, что он запретил продавать своим людям, — это золотые и серебряные вещи.

К весне 72 года войско Спартака выросло до сорока тысяч человек. Но не все было радужным в гладиаторском лагере. Огромным войском стало очень трудно управлять, а если учесть, что отряды гладиаторов рассылались по всей южной Италии, то и вовсе невозможно. Участились стычки между разноплеменными отрядами рабов из-за добычи. Особенно отличались германцы и галлы. Они и у себя на родине привыкли жить набегами на соседние племена, а здесь в полной мере дали волю своим страстям. Мало того, германцы отказывались сдавать ценности в войсковую казну, они пытались отнять их силой у фракийцев и греков. Во многом неприязнь этих народов друг к другу была вынесена из их недавнего прошлого. Ведь на арене цирка гладиатор-галл традиционно был противником гладиатора-фракийца.

На совете гладиаторских вождей было решено разделить войско на две части: Спартак с тридцатью тысячами оставался в Лукании, а Крикс с десятью тысячами германцев и галлов направился в Апулию действовать самостоятельно. Таким образом, почти весь юг Италии оказался во власти рабов.

Спартак понимал, что, несмотря на все победы, сломить могущество римлян ему не удастся. Своими успехами гладиаторы во многом были обязаны тому, что самые боеспособные легионы и наиболее талантливые римские военачальники вели войны в Испании, Македонии и Азии.

Долго так продолжаться не могло, и уже весной 72 года фракиец получил сведения, что против него выступили новые римские легионы. Спартак принял решение увести свое войско за пределы Италии, чтобы рабы различных народностей получили возможность вернуться на родину: галлы — в Галлию, фракийцы — во Фракию, сирийцы и малоазийские греки — в Азию, нумидийцев же планировалось перевезти на пиратских кораблях в Африку.

Фракиец послал приказ Криксу присоединиться к нему и направился на север с намерением перейти Альпы. Спартак не спешил, он хотел дать возможность подойти двум легионам Крикса. Как оказалось позже, гладиаторское войско напрасно потеряло время: германцы и галлы Крикса отказались следовать на север и решили на свой страх и риск продолжать войну в Апулии. Посланцев Спартака они жестоко избили и выбросили за пределы лагеря…

В это время римский сенат принимал решительные меры, чтобы, наконец, закончить позорную войну — кроме прочих бедствий, восставшие поставили Вечный город на грань голодной смерти.

Дело в том, что еще один враг воспользовался тем, что руки Рима связаны тяжелыми войнами в провинциях и затянувшейся борьбой со Спартаком. Киликийские пираты безраздельно господствовали на море, их многочисленные флоты парализовали подвоз зерна из Египта, Киренаики и провинции Азия. Благодатная Кампания, издавна считавшаяся поставщиком хлеба в Рим, находилась в плачевном состоянии. Более года здесь хозяйничало гладиаторское войско. Поля знаменитой апулийской пшеницы, соперничавшей с египетской, беспощадно вытаптывались бандами галлов и германцев.

Всегда пышный и расточительный Рим ныне представлял удручающее зрелище. Римский форум, в иные времена поражавший гостей роскошью и красотой, теперь был заполнен нищими плебеями. Приученные к бесплатной раздаче хлеба, они терпеливо ждали подачек от государства, многие в последней надежде тянули руки к прохожим. Здесь же, у подножия Капитолийского холма и богатейших храмов, несчастные римские граждане умирали от истощения и болезней. По приказанию претора была создана специальная команда, которая ежедневно собирала трупы этих бедняг и сжигала их за пределами города. Когда же требование "Хлеба и зрелищ!" раздавалось слишком громко и организованно, претор высылал когорту легионеров с обнаженными мечами.

Зрелищ римляне также лишились: части гладиаторов удалось бежать к Спартаку, остальных заперли в эргастулы от греха подальше. Вообще количество рабов на римских улицах уменьшилось в десятки раз. Богачи старались обходиться лишь самыми преданными слугами, остальных предпочитали держать под замком.

Римские женщины, облачившись в траурные одежды и распустив волосы, оплакивали погибших сыновей, братьев, мужей. Римлянки привыкли терять своих мужчин на войне, но сейчас их горе было безмерным — все жертвы оказались напрасными. Враг не только не уничтожен, но стал еще сильнее и многочисленнее; в Риме ходили слухи, что число взбунтовавшихся рабов достигло семидесяти тысяч.

Римляне справедливо опасались, как бы войско гладиаторов не обрушилось всей своей мощью на город. Раздражение и презрение, вызванные в сенате известиями о бесчинствах рабов в окрестностях Везувия, теперь сменились страхом и осознанием опасности. Они сотни раз пожалели, что направили в Кампанию с Клодием Глабром шесть когорт, а не шесть легионов. Теперь против гладиаторского войска, как на труднейшую и величайшую войну, были отправлены оба консула, избранные на 72 год.

Гней Корнелий Лентул с двумя легионами направился на восток от Рима. Он должен был преградить путь Спартаку на север Италии и в случае изменения планов рабов взять на себя защиту Рима. Второй консул, Луций Геллий Попликола, повел свои легионы на юг, в оставленную гладиаторами Кампанию. Здесь он начал пополнять свою армию за счет жаждавшего мести населения опустошенных южных областей.

Своему легату Квинту Аррию консул выделил два наиболее боеспособных легиона и направил в Апулию. Легату были даны самые широкие полномочия в действиях против оставшегося там Крикса.

Сорокалетний Квинт Аррий, мечтавший о подвигах, славе и консульском звании, с юношеским энтузиазмом принялся за порученное дело. Стремительным маршем он прошел Самний, почти всю Апулию и достиг горы Гаргана, где с основными силами стоял Крикс.

Легат построил лагерь на виду у рабов и вывел свое войско для битвы. Недолго его легионы ждали противника. Германцы и галлы, еще ни разу не испытавшие горечи поражения, с безумной яростью набросились на римлян. Им удалось сломить сопротивление легионов Аррия и принудить их если не к бегству, то к поспешному отступлению. Римляне, неся большие потери, заняли ближайшие холмы и укрепились на них. Казалось, еще один удар — и с легионами Квинта Аррия будет покончено, как и с его предшественниками; однако бешеный натиск галло-германского войска ослабел.

Надвигалась ночь, но не она явилась главной причиной нерешительности рабов. Дело в том, что им удалось захватить лагерь Квинта Аррия, и, позабыв о противнике, воины Крикса принялись делить добычу. Помимо прочего, рабы нашли там огромные запасы вина: прославленные кампанские виноделы щедро снабдили им своих защитников. Всю ночь продолжался праздник у рабов, а наутро вчерашние победители имели отнюдь не воинственный вид.

Аррий не стал дожидаться, когда в головах его врагов появятся разумные мысли, а их дрожащие руки вновь обретут прежнюю твердость. С первыми лучами солнца он спустился с холмов и напал на войско Крикса. Разгром был полным: свыше десяти тысяч рабов полегло у горы Гаргана, в том числе и их предводитель Крикс. Уцелели лишь галло-германские отряды, в это время бродившие по Апулии в поисках добычи.

Римляне, наконец, одержали крупную победу над рабами, и это вскружило им головы. Оставался еще Спартак с основными силами, но его положение было незавидным. Впереди гладиаторов ожидал Гней Лентул, значительно усиливший свое войско за счет набора, произведенного в Лации. С тыла их догонял Геллий, объединившийся с Квинтом Аррием.

Казалось, Спартак от неудач и безысходности совсем потерял голову. Он поспешно приблизился к легионам Лентула и даже дал себя окружить. Честолюбивый консул, желая единолично получить лавры победы, не стал дожидаться Геллия и со всеми силами обрушился на гладиаторскую армию. Неожиданно рабы, словно ножом разрезав замкнувшее их кольцо легионов, расстроили ряды римлян и разбили их вдребезги. Не теряя времени на преследование поверженного противника, Спартак развернулся навстречу уже настигавшему его Луцию Геллию.

Второй консул, имея под началом победоносные легионы Квинта Аррия, конечно, не стал уклоняться от битвы. Он нисколько не сомневался в успехе. Ведь гладиаторское войско, по его расчетам, должно быть весьма утомленным и обескровленным после сражения с Лентуллом. Гелий даже втайне радовался поражению своего товарища по консульству: теперь он один станет победителем Спартака и спасителем Рима.

Талантливый фракиец очень быстро развеял мечты незадачливого консула. Гелий и Аррий потерпели еще более страшное поражение. Потерями, помимо погибших, стали около тысячи римлян, оказавшихся в плену у презираемых ими рабов.

Путь на север был открыт, и ничто не мешало Спартаку исполнить свой план. До Рима, лишившегося обеих консульских армий и в ужасе ожидавшего появления рабов у своих ворот, было рукой подать. Но Спартак вернулся в Апулию, туда, где сложили головы его соратник Крикс и тысячи собратьев.

Несметное количество птиц, кружившихся в воздухе, точно указало место гибели галло-германского отряда. Рабы бережно собрали останки своих товарищей и сложили огромные погребальные костры. И здесь гордому Риму был нанесен удар, который можно сравнить лишь с поражением обоих консулов.

Среди пламени и дыма погребальных костров триста римлян были вынуждены сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Римляне, а среди них были и юноши знатных патрицианских родов, вначале нерешительно держали в руках гладиаторские мечи и с тоской смотрели на лица стоящих напротив друзей, товарищей, родственников, земляков. Но вот позади их щелкнули бичи, острые копья толкнули в спины и, чтобы избежать дальнейших мучений, римляне принялись колоть, резать, рубить друг друга. Погибли все триста «гладиаторов», остальных пленных перебили рабы.

Утолив таким образом чувство мести и отдав последние почести павшим собратьям, войско Спартака устремилось на север. Придерживаясь восточного побережья, рабы беспрепятственно прошли Апулию, Пицен и достигли Цизальпинской Галлии — последней области в Северной Италии, преодолев которую, они оказались бы за пределами Апенинского полуострова. У города Мутины им попытался оказать сопротивление наместник Цизальпинской Галлии Гай Кассий Лонгин, но был разбит и едва успел спастись бегством. Последнее препятствие на пути к Альпам исчезло.

Децимация

Рим готовился вздохнуть с облегчением, ожидая известия о том, что гладиаторское войско покинуло истерзанную Италию. Каково же было изумление римлян, когда они узнали, что рабы отказались от своего плана: к чему идти на родину, если она также находится под властью Рима? Зачем пробиваться через заснеженные Альпы, если позади богатая, цветущая Италия, не имеющая армии, способной ее защитить?

Десятки тысяч рабов потребовали от Спартака вести их на Рим, и фракиец был вынужден согласиться. Впрочем, он и сам понимал, что план развести людей по их странам практически невыполним. Ведь теперь в его родной Фракии Марк Лукулл подавлял последние очаги сопротивления гордого народа.

Рим вновь охватила паника. Люди побогаче устремились к Остии в надежде купить место на корабле и уплыть подальше от Вечного города. Любыми путями римляне пытались перебраться на Сардинию, Сицилию, в Испанию под защиту Помпея или в Африку. Даже грозные киликийские пираты страшили меньше, чем приближающаяся армия рабов. Хлебные лавки закрылись за неимением товара, любые продукты раскупались по баснословным ценам. Спартак был еще далеко на севере Италии, а Рим уже голодал, словно в осаде.

В такой обстановке сенаторы собрались в храме Беллоны, чтобы утвердить очередного военачальника для войны с восставшими рабами. По римским законам эту обязанность полагалось возложить на консулов, но бездарно воевавших Геллия и Лентула не допустили даже на заседание сената.

Много времени прошло в спорах, перебрали всех известных людей, но так и не нашли человека, способного противостоять Спартаку. Тогда поднялся принцепс* сената — умудренный опытом Луций Валерий Флакк:

— Уважаемые отцы народа, видимо, мы зашли в тупик, и я не нахожу в этом ничего удивительного. Мы уже отправляли на войну с рабами Клавдия, Вариния, Геллия и Лентула; как они сражались с гладиаторами, вы прекрасно знаете. В Риме давно ходят слухи, что сенат не способен назначить человека, сумеющего разбить рабов, а посылает одних лишь бездарностей. Теперь положение еще хуже — говорят, Спартак ведет на Рим сто двадцать тысяч рабов. Если избранный нами военачальник опять потерпит поражение, неизвестно, устоит ли Рим. Но еще раньше нас растерзает собственный народ, положение которого уже сейчас достаточно плачевно. Если мы не можем найти достойной кандидатуры военачальника, не лучше ли поручить его избрание народу?

— Предложение хорошее, — согласился Гней Анфидий Орест. — Думаю, оно удовлетворит и самых мужественных из нас, так как среди них не нашлось желающего возглавить легионы, и самых осторожных, так как снимает с сената всякую ответственность за неудачу избранного. Но как воплотить это в жизнь?

— Проще простого, — вновь подал голос Валерий Флакк. — Через пять дней — выборы преторов. Объявим, что на войну с рабами отправится кандидат, набравший наибольшее количество голосов.

— Не упустим ли мы драгоценное время? — усомнился Публий Пет. — Ведь рабы не будут стоять на месте целых пять дней.

— Мы не будем терять ни минуты, — уверил принцепс. — Пусть каждый из нас отправится собирать легионеров, где только возможно. Откройте оружейные и продуктовые склады и все, что там найдете, несите на Марсово поле. Избранный через пять дней претор должен получить войско, не испытывающее нужды ни в чем.

Мудрое решение сената привело к неожиданным результатам. За четыре дня до выборов половина претендентов в преторы сняла свои кандидатуры, причем устранились те, кто имел некоторый опыт в военном деле. Римляне и вовсе впали в уныние, но за три дня до выборов неожиданно выставил свою кандидатуру Марк Лициний Красс.

Если бы статуя богини Беллоны вдруг ожила и метнула копье, римляне удивились бы меньше, чем поступку Красса. Достаточно сказать, что Красс, будучи самым известным человеком в Риме, долгие годы не участвовал в политической жизни государства, никогда не претендовал на выборные должности и почти не появлялся в сенате.

Что же заставило Красса отказаться от спокойной жизни и толкнуло навстречу опасностям самой трудной и неблагодарной войны?

Как ни странно, самое большое влияние на решение богача оказали успехи Гнея Помпея в Испании. Благодаря деньгам, уму, красноречию Марк Красс стал весьма весомым человеком в Риме. Его боялись и уважали, с ним считались и народные трибуны, и консулы, и сенаторы, но — увы — в воинской доблести молодой Помпей давно обошел бесстрашного соратника Суллы. Красс же не хотел быть вторым ни в чем.

Взяться за опасное дело Красса подтолкнул и денежный интерес. Армия Спартака топтала его поля, виноградники и оливковые рощи, разоряла виллы, разбросанные по всей Италии. Его тщательно отобранные рабы — гордость и пример для всех — уходили в лагерь мятежника. Уничтожался многолетний труд Красса, смысл его жизни и залог высокого положения. Подобное Красс терпеть больше не мог.

Марку Крассу даже не пришлось тратиться на подкуп избирателей, склонять на свою сторону политические партии. Во-первых, не было желающих ввязываться в тяжелую и позорную войну с рабами, в которой даже победа не принесла бы большой славы. Во-вторых, Рим верил в решимость и военный талант Красса. Да и как не поверить, если любое дело, за которое он брался, было «обречено» на успех.

Сорокатрехлетний Марк Красс победил на выборах с громадным перевесом. Среди прочих поздравить его пришел Луций Валерий Флакк.

— Марк Лициний Красс, однажды ты уже спас Рим: десять лет назад у Коллинских ворот ты разбил самнитов — злейших врагов римлян. Теперь новый, еще более страшный и многочисленный враг угрожает Вечному городу. И вновь его жизнь или смерть в твоих руках, Марк Красс.

— Слишком трагично звучат твои слова, уважаемый принцепс. Не преувеличиваешь ли ты силу горстки беглых рабов?

— Поверь, претор, все обстоит именно так. Впервые со времен Ганнибала Рим вынужден сражаться не ради славы и новых земель, но ради собственного спасения. Во главе рабов стоит человек, который, будь он свободным, мог бы сравняться с Александром, Пирром и Ганнибалом. Он сумел превратить толпы гладиаторов и пастухов в войско, с легкостью разбившее две римские консульские армии. С таким противником действуй очень осторожно, не ввязывайся в битву, если не будешь уверен в победе. Сенат поручает тебе защищать Рим, а с рабами поможет расправиться Помпей. У него в Испании война подходит к концу.

При всей своей опытности Луций Флакк напрасно упомянул об удачах Помпея. Это отнюдь не добавило благоразумия вновь избранному претору.

Крассу удалось собрать шесть легионов, но эти тридцать тысяч воинов были жалкой пародией на непобедимые римские армии. В это время Рим продолжал вести войны за пределами Италии: Помпей сражался в Испании с Серторием, а затем с его преемником Марком Перпеной; Марк Лукулл наводил порядок во Фракии, а Луций Лукулл бесстрашно преследовал Митридата и армянского царя Тиграна. Все лучшие воины Рима сражались под началом этих военачальников. Марку Крассу достались в основном лишь нищие голодные плебеи, вольноотпущенники и прочий сброд. Таких легионеров раньше даже не призывали на службу, а сами они и не взяли бы в руки меч, если бы не находились сейчас на грани голодной смерти. У другого на месте Красса опустились бы руки, но богач прекрасно понимал положение вещей и не требовал невозможного. Почти целиком на свои средства Красс вооружил легионы, снабдил их продовольствием и повел навстречу врагу.

По дороге к нему присоединились десять тысяч легионеров, оставшихся после поражения консульских армий. Таким образом, к границе Пицена Красс приблизился во главе сорокатысячной армии. Здесь претор остановился, намереваясь в случае необходимости закрыть рабам дорогу на Рим. Своему легату Муммию Красс приказал с двумя легионами следовать за Спартаком.

— Ты должен идти по пятам рабов, но не вступать в сражение, — строго наказал претор своему легату. — Ежедневно посылай ко мне двух человек — утром и вечером. Через них сообщай обо всех действиях Спартака. Старайся по возможности брать в плен рабов из числа посланных за продовольствием или просто отставших. Все, что узнаешь у пленных относительно планов гладиаторов, немедленно сообщай мне.

Муммий довольно быстро нашел войско Спартака и десять дней следовал за рабами, в точности исполняя приказ претора. На одиннадцатый день от гладиаторского войска откололась примерно тысяча человек и осталась стоять на дороге. Остальное войско ушло вперед.

Остановился и Муммий с двумя легионами, разбив недалеко от неприятеля лагерь. Утро следующего дня не принесло никаких изменений: Спартак, как донесла разведка, ушел вперед, а отколовшаяся часть его войска продолжала стоять на пути римлян.

Муммий не знал, на что решиться: с одной стороны, претор запретил ему вступать в битву, с другой стороны, отряд мешает преследовать Спартака. Его, конечно, можно обойти стороной, но глупо оставлять у себя в тылу врага, если его можно с легкостью уничтожить.

Рабы не выдержали первых же ударов римлян и, лениво отбиваясь, начали отступать. Легионеры Муммия, предчувствуя легкую победу, усилили натиск. Преследуя рабов, они расстроили свои ряды, часть их в надежде на добычу устремилась в гладиаторский лагерь. Увлеченные преследованием противника, римляне не сразу заметили, как из-за холмов вышли стройные ряды гладиаторов; еще одна колонна врагов появилась из ближайшего леса. Ликторы Муммия затрубили отход, но было уже поздно: рабы со всех сторон набросились на легионеров, чей боевой опыт у многих исчислялся несколькими часами. Бросая оружие и походные мешки, воины легата обратились в бегство. От полного уничтожения их спасло лишь то, что у рабов не было конницы.

Еще один день Муммий потратил на то, чтобы собрать разбежавшиеся легионы. С такими вояками легат не мог преследовать Спартака, и он принял единственно верное решение — вести свое "храброе воинство" к Крассу.

Претор долго и терпеливо слушал легата. По мере приближения рассказа к концу все больше хмурились брови Марка Красса, нервно подергивалась щека.

— Как же ты допустил такой позор? — спросил Красс Муммия, когда тот закончил горестное повествование. — Предположим, тебя заманили в засаду, на войне всякое случается. Допустим, враги сильнее, но ведь у тебя были еще два пути: умереть или отступить более-менее организованно.

— Рабов было тысяч пять, не больше. Спартак с основными силами ушел на юг. С ними можно было бороться, и даже успешно, но только не с такими легионерами, — оправдывался Муммий. — Меня победила не сила рабов, но трусость собственных легионеров. Проклятые плебеи повернули вспять, едва мечи гладиаторов коснулись их щитов. С таким войском и тебя, претор, постигнет участь Геллия и Лентула.

— Это мы еще посмотрим… — голос Красса не предвещал ничего хорошего. — Легат, какая когорта покинула поле боя первой?

— Где тут разберешься: бежали все, кроме ветеранов.

— И все же найди виновных, Муммий, иначе наказаны будут оба твоих легиона. Мне бы не хотелось быть излишне жестоким.

Мимо военачальников устало брели участники неудачного сражения с рабами. Взгляд Красса вдруг остановился на одном из легионеров. По его развязной походке и лицу было видно, что воин успел залить горечь поражения доброй порцией вина.

— Эй, легионер, где твой меч? — спросил претор.

— Там, на поле… — неопределенно махнул рукой воин и, стараясь ступать как можно ровнее, двинулся дальше.

— Муммий! — рявкнул позеленевший от злости Красс. — Через два часа когорта, первой показавшая спину врагу, должна стоять впереди строя. Кроме провинившейся когорты, там должны быть все потерявшие или бросившие оружие.

В означенное претором время огромным квадратом выстроились все восемь легионов. В центре его стояла третья когорта Умбрийского легиона Муммия. Хотя часть легионеров когорты полегла в бою или разбежалась по домам, на их место встали те, кто потерял при бегстве оружие. В итоге их число составило пятьсот человек.

Марк Красс окинул презрительным взглядом провинившихся легионеров. Вдруг гримаса отвращения на лице претора сменилась удивлением: в первом ряду когорты стоял центурион Рутилл. С большим трудом Красс отвел свой взгляд от прославленного легионера, отмеченного за храбрость самим Суллой, и обратился к легионам:

— Воины! Мы явились свидетелями неслыханного позора: римские легионеры бежали от врагов. Я мог бы понять подобные действия, если бы противником был Ганнибал, Серторий или Митридат. Увы! Причиной их позорного бегства явилась толпа рабов и гладиаторов. Как же мне поступить с этими презренными трусами, чтобы смыть оскорбление, нанесенное римскому оружию?

— Марк Красс, ты недооцениваешь своего соперника, — подал голос Публий Пет. — Гладиаторы научились сражаться не хуже Митридата, и от них бежали уже два консула. Не думаю, что эти несчастные воины, попавшие в засаду, заслуживают сурового наказания.

— Я не отвечаю за действия Геллия и Лентула; пусть их оценят римский сенат и народ. Я не могу судить легионеров, которые были в подчинении у консулов, но эти предатели, — Красс кивнул в сторону третьей когорты, — шли под моими знаменами. Их страх и малодушие ложатся пятном на всех нас. Если оставить без внимания то, что римский легионер бежит при виде раба и бросает оружие предков вместо того, чтобы разить им врагов, нам никогда не победить Спартака. Лично я не хочу разделить участь своих предшественников: Клавдия, Вариния, Геллия, Лентула; да и Рим не может позволить себе такую роскошь, как еще раз потерпеть поражение от гладиаторского войска. Ведь мы — последняя надежда оставшихся в городе матерей, сестер, детей и стариков. Разобьют нас рабы — и путь им к нашим очагам, к самому сердцу народа и государства свободен. Ради спасения Вечного города я больше не намерен терпеть позорного бегства и трусости. Дарованной сенатом властью я, Марк Красс, приказываю наказать предателей по обычаю наших предков. Пусть ликторы разделят их на десятки и подготовят к децимации. Эта суровая мера послужит уроком для всех, кто сомневается в силе римского оружия и собственном мужестве.

Мертвая тишина воцарилась на огромном пространстве, занятом десятками тысяч легионеров. Каждый римлянин знал о существовании этого жестокого наказания, но оно не применялось уже более столетия. Легионеры про себя задавались вопросом: соответствует ли суровость наказания вине их товарищей?

Наконец слова попросил военный трибун, под началом которого состояла когорта, запятнавшая себя бегством с поля боя.

— Говори, трибун, — разрешил Красс, — но предупреждаю: мое решение непреклонно, и какие-либо просьбы бесполезны.

— Претор! Я прошу милости не для себя и не для этих трусов — они заслужили децимации. Но среди них стоит центурион Марк Рутилл, участник пятидесяти восьми битв. Дважды он был награжден гражданским венком, стенной венок принял из рук Луция Корнелия Суллы при взятии Афин. Последним покинул поле боя доблестный центурион и в нынешнем сражении. Скажи, Марк Красс, заслужил ли сей ветеран позорной смерти?

— Да, заслужил. Ибо первое дело центуриона — вести за собой легионеров, а уж затем самому рваться в бой. Какой толк, что Рутилл стойко сражался, если его центурия побежала первой и увлекла за собой остальных?

— Возможно ли одному человеку остановить табун диких лошадей? — в волнении спросил трибун. — Разве ты не видишь, претор, какие недостойные и трусливые люди попали под его начало…

— Трибун, я не нуждаюсь в твоей защите, — подал голос Рутилл. — Претор прав, я виновен и готов нести заслуженное наказание. Об одном лишь прошу: пусть позор и смерть отмеченных жребием не будет напрасной. Я готов положить свою голову под топор немедленно, если это поможет, наконец, восстановить железную дисциплину в легионах и уничтожить Спартака.

— Благодарю, центурион, ты понял то, чего не смог понять трибун. Пусть жребий по воле богов решит, кому суждено лечь под топор ликтора. Буду рад, если тебя, Марк Рутилл, минет ужасная участь.

Страшное наказание — смертная казнь каждого десятого из провинившихся — давно не применялось в Риме, и легионеры отказывались верить, что такое возможно. Однако, повинуясь претору, беглецов разделили на десятки и бросили среди них жребий. Согласно древним правилам, пятьдесят самых невезучих ликторы сначала принялись избивать розгами. Мало кто верил, включая и подвергшихся наказанию розгами, что децимация закончится для них смертью. Всем казалось, что в последний миг Красс поднимет руку и прекратит эту страшную процедуру.

Но вот принесли огромную дубовую колоду; возле нее встали два ликтора с топорами. Словно в кошмарном сне, смотрели римляне, как их товарищи клали головы на колоду и через мгновение лишались их. Пятьдесят человек, со всех ног бежавших от рабов, стремясь спасти свою жизнь, позорно лишились ее от рук своих товарищей.

Рутиллу повезло, боги уберегли его от смертельного жребия. Но в глазах старого воина было не меньше печали и горечи чем на лицах обреченных. Центуриона и остальных, оставшихся в живых легионеров третьей когорты, перевели до окончания войны в обоз. Трусы не имели права защищать свою родину с мечом в руке.

Справедливо ли поступил Красс? Действия его оценивались неоднозначно; большинство порицало жестокое убийство сограждан, но отныне легионеры боялись своего военачальника больше, чем войска гладиаторов.

Спартак в Бруттии

Воспользовавшись тем, что Красс был занят восстановлением дисциплины в легионах, Спартак устремился на юг. Не встречая сопротивления, фракиец прошел разоренную бандами Крикса Апулию, затем Луканию и, наконец, остановился в Бруттии.

Красс, потерявший время из-за оплошности Муммия, теперь спешно гнал свои легионы по следам рабов. В Бруттий он вторгся лишь днем позже Спартака.

Таким образом, римляне и гладиаторы оказались на узком Регийском полуострове — на самом носке италийского «сапога». Казалось, столкновения не избежать. На столь малом пространстве просто невозможно разойтись двум враждебным армиям, но Красс не собирался испытывать судьбу в одном решающем сражении. Сама природа подсказала ему другой путь к победе, более долгий, но и более надежный.

Претор приказал в самом узком месте Бруттия выкопать огромный ров и насыпать вал. Легионеры Красса, ставшие теперь на редкость послушными, отложили мечи и с отменным рвением взялись за лопаты и кирки.

В один из дней Красс в сопровождении Публия Пета и военных трибунов наблюдал, как копошатся во рву его люди.

— Кажется, строительство вала на этом участке подходит к концу, — удовлетворенно отметил Пет. — Теперь уж рабам не выбраться из ловушки.

— Я не стал бы радоваться раньше времени, — промолвил Красс.

— Ты думаешь, рабы могут одолеть заграждения, сломить сопротивление легионеров и вновь вырваться в Луканию?

— Весьма сомнительно.

— Что же тогда тебя тревожит?

— Море, Публий, море. При определенных обстоятельствах оно может стать такой же хорошей дорогой, как Аппиева. Но если Аппиева дорога приведет только в Капую, то по морю можно уплыть в любое место земли. Или ты забыл, Публий, как мы ускользнули из Испании?

— В Малаке мы захватили превосходные корабли. У рабов их нет. Надеюсь, что нет, — поправился Пет.

— Вот именно, мы не знаем, чем располагает Спартак. А ведь он не настолько глуп, чтобы так просто дать поймать себя в ловушку. На что-то же он надеялся, когда вел гладиаторов в крайне неудобный для маневров Бруттий.

— Если у него и есть несколько лодок или кораблей — их недостаточно для огромной армии рабов, — упорно не желал верить в худшее Публий Пет.

— До Сицилии рукой подать. Если хотя бы части рабов удастся преодолеть Мессинский пролив, Риму будет очень трудно подавить мятеж. Возможно, на это уйдут многие годы.

В это время легионеры подвели к Крассу десятка два пленных. Претор сразу заметил, что эти люди не походят на рабов. Более того, мелькнула мысль, что он уже где-то видел людей, одетых в точно такие же пестрые наряды народов, населяющих берега Внутреннего моря. Красс не стал тратить время на воспоминания, а просто спросил легионеров:

— Кто такие?

— Пленные пираты, — доложил центурион. — Ночью на триере привезли рабам оружие и хлеб, получили хорошие денежки, но воспользоваться ими не успели. В темноте сели на мель и захвачены нами вместе со всем добром. Прикажешь повесить их, претор? Или распять на крестах?

— Погоди, это успеется, — Красс обратился к пиратам: — Кто среди вас старший?

Вперед вышел могучий корсар и с ненавистью взглянул на претора.

— Твое имя?

— Аристоник.

— Аристоник… — Красс задумался, пытаясь что-то вспомнить. — Кажется, лет шестьдесят назад человек с таким именем возглавил бунт рабов в Пергаме. Не его ли лавры не дают тебе покоя?

— Меня интересуют только деньги. Я не обладаю твоими познаниями, и человек, о котором ты говоришь, мне неизвестен.

— И все же ты разделишь его судьбу, с той лишь разницей, что умрешь гораздо более мучительной смертью.

— Я не боюсь смерти, иначе незачем было выбирать столь опасную работу.

— Грабеж и убийства ты называешь работой?! — взорвался Красс, но столь же быстро остыл, осененный новой мыслью. Голос его стал мягче и добрее. — А что скажешь, Аристоник, если я отпущу тебя и твоих товарищей?

— Я принимаю твои слова как неудачную шутку. Вели нас повесить и не трать напрасно время.

— Я даже оставлю тебе деньги, полученные от гладиаторов, и помогу снять с мели корабль, — продолжал Красс.

— Если это не шутка, то что же ты хочешь взамен?

— Почти ничего. Я желаю, чтобы пираты прекратили всякие сношения с рабами. Убеди своих товарищей, что помогать врагам Рима — чрезвычайно опасное занятие.

— Я готов поручиться за себя и своих людей, но не уверен, что твое требование исполнят остальные киликийцы. Торговля с рабами приносит хороший доход.

— Попытайся уговорить своих товарищей отказаться от этого источника прибыли. Поверь, Аристоник, это и в ваших интересах, ибо, если хотя бы одна триера приблизиться к побережью Бруттия, я сразу же после того, как разберусь с рабами, займусь пиратами. А Красс умеет держать слово и доводить дело до конца. Можешь спросить об этом любого римлянина.

— Так, значит, я свободен? — переспросил пират, все еще не веря в свое чудесное спасение.

— Да, можешь прямо сейчас отправляться на корабль со своими головорезами, — кивнул Красс и, некоторое время поколебавшись, предложил: — Я хочу дать тебе возможность заработать. Ведь ты признался, что ничем не интересуешься, кроме денег. Привези рабам еще раз оружие, железо или что вы им там продаете, и постарайся узнать планы Спартака. Все сведения будут щедро оплачены.

— Сделаю все, как пожелаешь, римлянин. Киликийцы также умеют быть благодарными.

Так неожиданно Марк Красс приобрел союзников, правда, не слишком достойных, но ведь услугами пиратов пользовались и Луций Лукулл, и даже Сулла Счастливый.

Следующие две недели претор занимался исключительно строительством заграждений от моря до моря. Великая и трудная работа сверх всяких ожиданий была выполнена очень быстро. Словно ножом, римляне разрезали Бруттий рвом длиной в триста стадий (53,5 км), шириной и глубиной в пятнадцать футов (4,5 м). Вдоль рва насыпали высокий вал, на самом верху которого установили палисады*.

Красс отгородил рабов от Италии, кроме того, уберег своих легионеров от вредного безделья. Богач знал: ничто так не развращает человека, как лень и невозможность заниматься трудом, физическим или умственным. Свои философские умозаключения Марк Красс в полной мере проверил на легионерах. Теперь утомленные тяжелым трудом люди желали лишь одного: отбросить в сторону ненавистные лопаты, взять мечи в покрывшиеся мозолями руки и бить врага. Сражение с гладиаторами сейчас казалось легкой разминкой в сравнении с задачей, которую поставил перед ними претор.

Красс был доволен настроениями своих легионеров и проделанной ими титанической работой, но одно обстоятельство все же тревожило его. Рабы не проявляли никакого интереса к сооружениям римлян и ни разу даже не пытались им помешать. Опасаясь какого-нибудь подвоха, Красс послал на Сицилию две тысячи легионеров. Они должны были помочь тамошнему претору защитить побережье, если рабы попытаются переправиться на остров. Красс уже готовил к отправке на Сицилию еще три тысячи воинов, но неожиданно прибыл отпущенный на свободу киликиец.

— Аристоник!? — удивился претор. — Не ожидал еще раз тебя увидеть.

— Ты плохо думаешь о нашем брате, а ведь я пришел с хорошими вестями.

Претор, конечно же, горел желанием услышать их, но римская гордость не позволяла торопить гостя. Наконец после небольшой паузы, показавшейся Крассу вечностью, пират продолжил:

— Киликийские братья приняли решение не подходить к берегам Бруттия до окончания войны с рабами.

— Хорошо. Был ли ты в лагере Спартака? — не удержался претор.

— Да. И получил от него выгодное предложение. Фракиец попросил переправить на Сицилию две тысячи рабов и даже вручил два таланта золота в виде задатка. Поскольку я не собираюсь выполнять эту работу, золото мне не принадлежит. Я прикажу сгрузить его с корабля. Распорядись, чтобы твои люди его забрали.

— Золото принадлежит тебе. Более того, я твой должник.

— Оставь это, римлянин. Ты уже рассчитался со мной тем, что сохранил мне жизнь. Хотя мы, киликийцы, мало ее ценим, все же стоит она дороже золота.

— Благодарю, Аристоник, ты принес добрые вести, и главное — вовремя.

— Теперь я могу вернуться на корабль?

— Да, конечно. Прощай, киликиец, и постарайся больше не попадаться в руки римлян. А если это все же случится, скажи, что оказал услугу Марку Крассу. Возможно, это спасет тебя еще раз; по крайней мере, мое имя должно тебе помочь.

Тем временем вождь гладиаторов ожидал появления обещанных киликийских триер, чтобы переправить свое войско на остров.

Не случайно взор Спартака обратился на Сицилию. Остров всегда был "дымящимся вулканом Рима" и стоил ему немало крови.

Чрезвычайно плодородная земля Сицилии, ее превосходный климат издавна манили к себе соседей. Вначале остров колонизировали греки, затем он вошел в сферу влияния Карфагена. Наконец на Сицилию положил глаз быстро набиравший силу новый хищник — Рим. Из-за острова разгорелась Первая Пуническая война. Долгое время римляне терпели поражения, но не в правилах этого народа было отступаться от задуманного. Ценою десятков тысяч жизней своих соотечественников Рим изгнал карфагенян с Сицилии. Постепенно отстраняя от власти на острове греческих тиранов, по мере возможности придавая своей агрессии видимость законности, Рим овладевал Сицилией. Наконец в 227 году Сицилия была объявлена первой римской провинцией.

Впрочем, и после этого акта остров приносил римлянам, кроме множества благ, немало хлопот. Плодородная земля требовала труда сотен тысяч рабов, которые всегда были недовольны своей участью и пытались изменить незавидный образ жизни. Периодически вспыхивали восстания рабов; два из них были весьма значительны.

Первое сицилийское восстание началось в 136 году. Его возглавил сириец Евн, провозгласивший себя царем Антиохом. Источники сообщают о двухстах тысячах восставших, и хотя это, вероятнее всего, преувеличение, в руках рабов оказались города Энна, Агригент, Тавромений, Катана, Мессана. Четыре долгих года длилась война римлян с рабами. Лишь в 132 году консулу Публию Рупилию при помощи предательства удалось овладеть столицей "рабского царства" Энной.

Перебитых на войне рабов заменили новыми, но мир и спокойствие на Сицилии воцарились ненадолго.

В 104 году началось второе восстание рабов, потрясшее до основания владычество римлян на острове. Его возглавил некий Сальвий, который объявил себя царем Трифоном. Практически весь остров, за исключением крупных городов, оказался в руках рабов. Они успешно сражались с сицилийским претором Лицинием Нервой и семнадцатитысячной армией присланного сенатом Луция Лукулла. Лишь в 100 году консульской армии во главе с Манием Аквилием удалось подавить восстание.

Островное положение Сицилии создавало определенные трудности при переброске легионов с континента и способствовало тому, что "рабские царства" могли продержаться довольно долго. Кроме того, плодородная земля и огромное количество трудившихся на ней рабов поставляли мятежникам и необходимые продукты, и воинов.

Марку Крассу даже подумать было страшно о том, что произойдет, если Спартак высадится на Сицилии во главе десятков тысяч рабов. Вот почему претор всеми силами стремился не допустить гладиаторов на остров, а фракиец, в свою очередь, любыми путями пытался туда попасть.

Спартак напрасно две недели прождал обещанные пиратские корабли. Более того, киликийцы прекратили с рабами выгодную для них торговлю. После ухода Аристоника ни одна триера не бросила якорь у занятых гладиаторами берегов Бруттия. Спартак понял, что жестоко обманулся в своих надеждах на пиратов, но все же не отказался от мысли переправиться на спасительный остров.

Он приказал собрать лодки со всего побережья. Вдобавок тысячи людей таскали бревна, доски, бочки — словом, все, что могло пригодиться для постройки плотов.

За этим занятием рабов застала зима, а вместе с ней наступил сезон бурь и штормов. И вот в один из зимних дней на почти уже готовую флотилию налетел ураган и в считанные минуты рассеял большую часть плотов по морю, а часть разбил о скалы. Кучи щепок и бревен на прибрежном песке — единственное, что осталось от нехитрой гладиаторской флотилии.

Рабов обуял ужас: им казалось, что боги воспротивились их намерениям. Можно было, конечно, еще раз попытаться построить подобный флот, но едва ли кто отважился бы выйти на нем в бушующее море. Все труды оказались напрасными, а главное, было упущено драгоценное время. Берег Сицилии, который был прекрасно виден в ясную погоду, оставался, как и несколько месяцев назад, недосягаемым.

Тем временем еще один враг поразил войско восставших рабов, и был он не менее страшен, чем Красс с его легионами, огромным рвом и стеной. Рабы, привыкшие за время войны не отказывать себе в пище, с ужасом обнаружили, что все запасы съедены и им грозит голодная смерть. В общий котел пошли тягловые, а затем и боевые кони. Вскоре Спартак лишился почти всей своей конницы — любимого детища и предмета его гордости, очень часто обеспечивавшего победу гладиаторам.

Вместе с наступлением голода, естественно, упало и воинственное настроение рабов, иссякла их вера в победу. Все чаще раздавались голоса в пользу сдачи в плен Крассу — он, дескать, милостив к рабам. Под давлением своего деморализованного войска Спартак был вынужден послать к Крассу людей для переговоров.

Гордый претор с презрением отверг предложения фракийца, даже не пожелав их выслушать.

— Сдача в плен без всяких условий — таково мое единственное требование, — произнес Марк Красс, повернувшись спиной к посланцам Спартака.

— Можем ли мы рассчитывать на сохранение жизни, если немедленно сложим оружие? — спросил раб, бывший одним из самых горячих сторонников идеи сдаться Крассу.

— Могу лишь обещать, что чем быстрее сложите оружие, тем менее мучительной будет ваша смерть.

Известия, принесенные вернувшимся назад посольством, повергли войско рабов еще в большее уныние. Рассказ о многочисленном войске Красса, о глубоком рве и вале, укрепленном палисадами, не добавил гладиаторам храбрости. Несмотря на презрительное отношение римского военачальника к послам гладиаторов, в лагере продолжались разговоры о том, чтобы сложить оружие, уповать на волю богов и милость Красса.

Утром следующего дня эти разговоры прекратились в одночасье. Спартак приказал распять пленного римлянина на промежуточной полосе между враждебными армиями. Легионер на кресте поднял моральный дух рабов лучше тысячи самых убедительных слов — отныне они поняли, что если попадут в руки Красса, их постигнет та же участь.

Убедившись, что его войско вновь обрело решимость сражаться, Спартак обрушился на укрепления римлян. Не обращая внимания на летящие камни и копья, рабы носили вязанки хвороста и бросали в ров, надеясь таким образом проложить себе дорогу. Ценою сотен жизней им наконец удалось засыпать ров, и самые отчаянные уже карабкались на вал. Римляне принялись бросать на хворост горящие факелы; впоследствии Красс щедро наградил легионера, подавшего такую мысль. Вскоре мост, стоивший гладиаторам многих жизней, превратился в ловушку. Пламя охватило и живых, и мертвых, и раненых, усиливая их мучения. Часть гладиаторов, отрезанная огнем от своих, оказалась на валу под палисадами. Почти все они погибли, пронзенные копьями, порубленные мечами.

Так ничего и не добившись, рабы отступили. Под стеной Красса осталось шесть тысяч их бездыханных товарищей, римляне же потеряли только троих человек убитыми, и семь легионеров получили ранения.

Спартак в Лукании

Марк Красс долго стоял на возвышенности и смотрел на трупы поверженных врагов у восточного участка стены. Особенно много их было на самых ближних подступах. Глубокий ров оказался засыпан телами рабов так, что местами даже сравнялся с валом. Торжеством и гордостью наполнялись сердца римлян, созерцавших эту страшную картину. Даже с самых отдаленных участков приходили легионеры, чтобы посмотреть собственными глазами на невиданный успех римского оружия. Особенно ликовала молодежь, которая до сих пор терпела лишь поражения под началом Геллия, Лентула и Муммия.

Красс, понимая чувства, переполнявшие легионеров, так и не решился приказать немедленно убрать тела врагов и восстановить поврежденные участки гигантских оборонительных сооружений. Он лишь велел выбросить за вал трупы тех немногих рабов, которым удалось преодолеть палисады.

Были и другие причины непростительной небрежности обычно всегда аккуратного Марка Красса. Прежде всего, он хотел дать легионерам отдохнуть после тяжелого боя. Тем временем начали сгущаться сумерки, а какая работа может быть ночью? В такое время суток римляне даже не преследуют разбитого противника. И, конечно же, все были уверены, что после столь страшного поражения рабы не скоро решатся на новую вылазку.

К вечеру пошел снег, усилился ветер, который перешел ночью в снежную бурю — явление небывалое для этих мест. Римские часовые, едва различавшие друг друга в снежной пелене, толковали о знамении свыше. Они долго не могли решить, хороший или плохой знак подают им боги этим неожиданным снегопадом. Сошлись на том, что голодным, лишенным крова рабам еще труднее переносить стихию, стало быть, снежная буря — предвестница победы римлян.

Красс, находившийся под впечатлением небывалой удачи, долго не мог уснуть. Наконец, усталость после трудного дня и монотонное завывание ветра начали убаюкивать его. Поле битвы, стоявшее перед глазами претора, поплыло куда-то в сторону, но тут послышались крики и нараставший шум новой битвы. Крассу казалось, что это звуки какой-то странной ночной битвы из сна, наконец-то пришедшего к нему, но почему-то во сне он ничего не видел, а только слышал…

— Марк, вставай, на нас напали враги!

Претор открыл глаза. Над ним стоял встревоженный Публий Пет. Только теперь Красс понял, что это не сон, что слышал он самый настоящий шум битвы, доносившийся с западной части римских укреплений. Не произнеся ни слова, он быстро оделся и вскочил на коня.

…Пользуясь внезапностью нападения, несколько сотен рабов сумели прорваться через палисады, и теперь бой шел в римском лагере. Квинт Арий, отвечавший за западный участок стены, уже наладил оборону. На стену уже поднялись балеарские пращники и осыпали рабов градом камней. В нападавших летели целые тучи копий. Гладиаторы падали, словно ячменные колосья под серпом, но все же продолжали с яростью обреченных лезть на палисады.

Ночная темень и снежная буря мешали определить количество нападавших, и Красс колебался: призвать ли для отражения вылазки воинов с других участков стены или достаточно будет легионеров Квинта Аррия. Однако войско само уже решило за претора. Со всех сторон бежали легионеры, горевшие желанием принять личное участие в избиении рабов. Гладиаторов, прорвавшихся в лагерь, оттеснили обратно к стене, и римляне готовились праздновать новую победу.

В это время к Крассу подлетел всадник на взмыленном коне.

— Претор! — крикнул он. — Рабы прорвали наши укрепления на востоке!

"Неужели он опять меня обманул?" — мелькнула в голове Красса страшная мысль. Он отказывался верить в то, что раб оказался умнее его, Марка Красса. Чтобы развеять сомнения, претор опять вскочил на коня и поскакал к месту вчерашнего боя. С огромным трудом на ледяном обжигающем ветру он одолел десять миль и, лишь встретив еще несколько гонцов с востока, понял, что дальше скакать бесполезно.

Как оказалось позже, на Квинта Аррия напал лишь один легион рабов. Спартак же, подождав, пока все внимание римлян сосредоточится на западном участке, повел свое войско вчерашним путем.

Им уже не пришлось заваливать огромный ров, так как он был наполнен окоченевшими трупами собратьев. Погода, которую в один голос проклинали все римляне, помогла противнику незаметно приблизиться к укреплениям и внезапным ударом захватить еще вчера неприступный участок. В то время как большинство легионеров Красса устремилось на помощь Аррию, Спартак перебил немногочисленную стражу и беспрепятственно вывел рабов из ловушки.

Фракиец вновь переиграл римлян и вырвался на просторы Италии. И все же стена Красса не была напрасным трудом, как позже утверждали завистники и недоброжелатели претора. Спартаку пришлось пожертвовать легионом, который отвлекал римлян на западе, а вместе с дневными потерями он лишился двенадцати тысяч человек. Такова была цена грандиозного сооружения Марка Лициния Красса.

Претора мало успокаивали груды изрубленных рабов: его главный враг оказался в Лукании. Прорыв гладиаторов вызвал настоящую панику в южных областях Италии. Они вновь подверглись нашествию голодных рабов-легионеров. После стольких бед обозленные гладиаторы никому не давали пощады на своем пути: убивали даже рабов, отказавшиеся следовать с их войском. Дымом пожарищ заволокло весь юг Лукании, повсюду валялись мертвые тела, и некому было отдать им последние почести, предать огню или земле. Бросая все нажитое, люди бежали в Рим и своими рассказами о зверствах рабов вселяли страх в души жителей Вечного города.

Сенат выразил недовольство действиями Красса. Все чаще стали раздаваться голоса, требовавшие передать его полномочия Гнею Помпею. Этот молодой военачальник уже разбил мятежников в Испании, и теперь его легионы находились на пути в Италию.

Об успехах Помпея стало известно Крассу; Спартак также получал сведения от рабов, которые по-прежнему бежали к нему со всей Италии. Приход Помпея грозил отнять у Красса плоды победы, на которую претор пожертвовал столько средств, сил и времени; для Спартака война на два фронта и вовсе была гибельна. Получалось, что оба они были заинтересованы в скорейшей встрече на поле боя.

Марк Красс легко нагнал гладиаторское войско и теперь осторожно шел следом. Не спешил и Спартак. Оба военачальника, несмотря на то, что не располагали временем, терпеливо ждали какой-нибудь ошибки со стороны противника.

Неожиданно от лагеря фракийца отделились два легиона германцев и пошли на север. Грабя по пути виллы и поселения колонистов, они медленно удалялись от основного гладиаторского войска. Красс решил, что в стане его врагов произошел раскол и, конечно же, не мог не воспользоваться благоприятной ситуацией. Претор настиг германские отряды Канниция и Каста на берегу Луканского озера и немедленно напал на них.

Рабы не выдержали первого же натиска и, стараясь сохранить подобие строя, отступали от озера. Казалось, еще немного — и неприятель обратится в бегство, но тут пришло известие, что с юга стремительно приближается Спартак. Красс, как ни жаль было упускать победу, приказал трубить отход. Ему стоило большого труда остановить рвавшихся в битву легионеров; лишь угроза новой децимации заставила их повиноваться.

Красс отступил на несколько миль назад, занял удобную позицию и принялся ждать дальнейших действий Спартака. Фракиец же, убедившись, что его затея заманить Красса в западню не удалась, вновь продолжил путь. Причем германцы Канниция и Каста не соединились с основными силами, а продолжали следовать отдельно. Эти два легиона постоянно раздражали Красса, словно бельмо на глазу, но так как германцы все же не отходили далеко от Спартака, то и Красс не решался заглотить наживку фракийца. Огромное напряжение, охватившее обе враждебные армии, неминуемо должно было разрешиться в ближайшие дни.

В ту ночь Спартак спал в походной палатке с женой, которая почти два года делила с ним все превратности и лишения походной жизни. Сон человека, привыкшего к постоянной опасности, был чутким, и сейчас фракиец сразу же открыл глаза, едва Мирина повернулась на ложе.

— Ты куда, дорогая? — Спартак нежно обнял жену за плечи.

— Тревожно мне, Спартак. Схожу к храму Диониса, может, бог успокоит мое сердце.

— Сейчас? Ночью?

— Да, мой любимый.

— Путь к храму неблизкий — успеешь ли ты вернуться к утру? Мы выступаем с рассветом.

— Хорошо, я не пойду, а поеду верхом. Если даже и опоздаю, то догоню вас в пути.

— Боюсь, как бы ты не попала в руки легионеров Красса, — засомневался Спартак.

— Не волнуйся, ведь позади идут Канниций и Каст.

— Кстати, германцы расположились у подножия храма Диониса. Заедешь в лагерь и скажешь Канницию, чтобы держался ближе ко мне. У Красса скоро должны сдать нервы, и, кажется мне, он нападет на германцев в самое ближайшее время.

— Все сделаю, милый, как ты сказал.

— И вот еще: возьми с собой кого-нибудь, не езжай одна.

В следующий миг их губы слились в долгом поцелуе.

Спартак никогда не отказывал жене в просьбах; впрочем, просила она крайне редко. Мирина довольствовалась грубой солдатской пищей даже тогда, когда рабы наслаждались изысканными блюдами патрициев, добытыми во время набегов на виллы. Она превосходно чувствовала себя в походной палатке, а если не было даже такой крыши над головой, могла спать в седле лошади или на сырой земле.

Ни в коей мере жена не была для Спартака обузой, наоборот, она была помощницей ему во всех делах. Мирина пользовалась большим уважением рабов как жрица, причастная к Дионисовым таинствам и обладающая даром пророчества. К ней шли за советом или просто излить душу, узнать будущее или принести дары, словно богине.

Когда-то на невольничьем рынке спящего Спартака обвила змея. Жена объявила, что это знак уготованной ему великой и грозной власти. О пророчестве были наслышаны все гладиаторы, но мало кто знал, что она скрыла финал пророчества: именно эта власть приведет Спартака к злополучному концу. Теперь, среди ночи, Мирина почувствовала, что ей нужно поспешить к своему богу, чтобы отвратить беду от мужа.

Когда Спартак просил взять кого-нибудь в ночную поездку, он имел в виду телохранителей-гладиаторов. Однако Мирина привыкла обходиться без посторонней помощи, и на этот раз она взяла лишь свою подругу Лидию. Обе амазонки вооружились короткими мечами, привязали к седлу Мирины жертвенного ягненка и отправились в путь.

Через два часа показался холм, на котором стоял храм Диониса. Чуть дальше виднелись огни лагеря германцев. Вдруг Мирине показалось, что у подножья горы что-то тускло сверкнуло, потом блеск повторился еще раз. Подруги проехали еще немного, и тут жена Спартака тихо скомандовала:

— Стой!

— Что случилось? — приглушенно спросила Лидия; видимо, она также почувствовала что-то неладное.

— Германцев Канниция окружают римляне. Посмотри внимательно: они занимают холмы вокруг лагеря, в том числе и тот, на котором стоит храм Диониса.

Подруга вгляделась в ночную тьму. Действительно, впереди осторожно передвигались сотни теней. Римляне сделали все возможное, чтобы пробраться незаметно. Свои шлемы они прикрыли ветками, щиты измазали грязью, мечи обмотали тряпками. И все же они шли в гору, и, если присмотреться, их силуэты выделялись на фоне неба.

Женщина в ужасе воскликнула:

— О боги, мы едва не погибли! Какое счастье, Мирина, что у тебя глаза кошки!

— Тише, Лидия, погоди радоваться. Германцам угрожает смертельная опасность — враги хотят взять их в кольцо и уничтожить. Одной из нас нужно предупредить Канниция, а второй спешить за помощью к Спартаку.

— Ты лучше меня держишься в седле, поэтому возвращайся к Спартаку, а я попытаюсь пробраться в германский лагерь, — предложила Лидия.

— Хорошо, — согласилась Мирина, — только старайся держаться подальше от холмов. Они уже заняты римлянами.

Жена Спартака дождалась, пока подруга скроется во тьме. Все было тихо, и Мирина собралась вскочить на лошадь, чтобы тронуться в обратный путь. Внезапно ночную тишину нарушил жертвенный ягненок, о котором женщины совершенно забыли. Голос его прозвучал неестественно громко в ночной тиши, а может, так показалось встревоженной Мирине. Она принялась быстро развязывать ремни, чтобы отпустить на волю ставшее теперь ненужным животное. Почувствовав под ножками твердую землю, ягненок успокоился и начал принюхиваться к траве. Мирина залюбовалась бы идиллической картиной, если бы не надо было спешить к Спартаку.

Амазонка молниеносно вскочила на лошадь. Это было последнее, что успела сделать в жизни хрупкая, но мужественная женщина. Сразу две стрелы вонзились в спину Мирины. Медленно она сползла на землю, прошептав немеющими губами: "Прощай, Спартак…"

Маленький ягненок подбежал к хозяйке и начал тыкаться мордочкой в ее неподвижное лицо. Словно поняв весь ужас случившегося, он виновато и жалобно заблеял.

Лидия все же добралась до лагеря Канниция и Каста. Римлянам не удалось внезапно напасть на рабов, однако численное и позиционное превосходство было на их стороне.

Германцы сражались, словно львы, но, окруженные со всех сторон, они не имели ни малейшего шанса на успех. Напрасно Канниций смотрел вдаль, ожидая помощи от Спартака. Он не знал, что их единственная надежда — Мирина — лежит на земле недалеко от поля боя, а душа ее уже отлетела к Диспатеру, властителю подземного мира.

То было самое кровопролитное сражение за всю войну. Даже Плутарх отметил мужество германцев: Красс, "положив на месте двенадцать тысяч триста неприятелей, нашел среди них только двоих, раненных в спину; все остальные пали, оставаясь в строю и сражаясь против римлян".

Последняя битва

Гибель двух германских легионов была огромной потерей для Спартака, а смерть Мирины — великим несчастьем не только для фракийца: ее любило все войско. Мирина почиталась как вестница богов, и гладиаторы полагали, что во многом именно ей обязаны своими победами над римлянами. В лице жрицы Диониса рабы лишились своей путеводной звезды, а Спартак — жены, преданного друга и помощника. После таких потерь фракиец уже не мог рассчитывать на успех в борьбе с Крассом.

Глубокой ночью рабы оставили лагерь и стремительным маршем ушли к Петелийским горам. Все, что мешало движению и без чего можно обойтись, было уничтожено или оставлено в лагере. Пленных римлян перебили. Уже в пути у Спартака созрел новый план действий. Он состоял в том, чтобы захватить крупнейший римский порт Брундизий и попытаться морем вывезти войско из Италии.

Красс же, окрыленный победой, наоборот, мечтал о скорейшей встрече со Спартаком. Торопиться его заставляли и вести из Рима. Помпей уже находился в Италии и получил приказ сената спешить на помощь претору. Но Марк Красс не собирался делиться победой, которая, как ему казалось, была близка, как никогда.

Еще не догорели погребальные костры погибших во время боя с германцами, а римляне уже спешили вслед за Спартаком. В бешеной гонке прошел день, второй, третий. На исходе третьего дня Красс обнаружил, что расстояние между ним и гладиаторским войском не только не сократилось, а даже увеличилось. Тяжелые обозы со снаряжением и продовольствием являлись серьезной помехой в движении, а бросить их по примеру рабов Красс не решался. Тогда претор приказал своему легату Аррию и квестору Скрофе взять два легиона и идти вперед за Спартаком. Они должны были следовать в тылу рабской армии и постоянными нападениями стараться задержать гладиаторов до подхода Красса.

Отряды Аррия и Скрофы, более чем наполовину состоявшие из конницы, довольно скоро нагнали войска Спартака и принялись в точности выполнять указания претора. Их жертвами, прежде всего, стали рабы, бредущие в конце колонны Спартака. Два римских легиона, пристроившиеся в хвосте войска, стали серьезной помехой для фракийца. Они принуждали гладиаторов держаться в тесном кулаке и препятствовали их стремительному маршу. Ежедневно Спартак был вынужден отбиваться от наседавших с тыла римлян, которые с каждым днем становились наглее, увереннее в своей силе и безнаказанности.

В конце концов Спартаку надоело такое положение. Он неожиданно развернул свои войска и всей мощью обрушился на авангард римлян. Нападавшие обратились в беспорядочное бегство, неся большие потери. Раненный квестор Скрофа едва не попал в плен. С огромным трудом всадники отбили своего легата и вынесли его с поля боя.

Однако этот успех едва не погубил и Спартака. Победа вскружила голову рабам; теперь они и слышать не хотели об отступлении. В один голос рабы требовали вести их на битву с Крассом, а затем на Рим. Тогда Спартак решился на хитрость. Прибывшая разведка якобы доложила, что в двух днях пути находится Помпей со стотысячной армией, и рабы, если пойдут навстречу Крассу, окажутся зажатыми в клещи. Это сообщение остудило боевой пыл гладиаторов, и они послушно продолжили марш к Брундизию.

Неожиданное событие разрушило и этот план покинуть Италию. Уже на подходе к заветному порту Спартак получил известие, что в Брундизии высаживаются легионы Марка Лукулла. Казалось, со смертью Мирины удача покинула Спартака и его войско. Едва фракиец с большими потерями вырвался из носка италийского «сапога», как оказался почти в такой же ловушке в каблуке этого сапога. Впереди высаживались с кораблей победоносные легионы Лукулла, сзади преследовал Красс, ему на помощь спешил Помпей с испанскими легионами. С еще большей поспешностью Спартак теперь стремился покинуть узкую Калабрию. Прорвавшись в центральные районы Италии, он получил бы, по крайней мере, возможность маневра.

Однако и Красс не терял времени. Он уже не пытался догнать Спартака, а пошел севернее. Претор раньше Спартака получил известие о появлении Лукулла в Брундизии и понимал, что у рабов остался единственный путь бегства из Калабрии.

Спартаку все же удалось покинуть злополучную пятку италийского «сапога» и вырваться в Луканию, но здесь он лицом к лицу столкнулся с легионами Красса. Двое суток противники стояли друг перед другом, поджидая отставшие подразделения. Все это время Красс, верный своей тактике, заставлял легионеров рыть огромный ров на пути гладиаторов. Рабы же всеми силами мешали их труду. Ежечасно в разных местах происходили кровопролитные стычки. На третий день военачальники вывели свои войска для решающей битвы, избежать которой не могли и не хотели обе стороны.

Перед началом сражения Спартаку подвели любимого коня. Фракиец нежно потрепал гриву любимца и вдруг выхватил меч и убил его одним ударом. Войско, пораженное необычным поступком своего вождя, застыло в оцепенении. Голос сурового и мужественного Спартака зазвучал в полной тишине:

— Если мы победим, я возьму самых лучших коней у врагов, а в случае поражения не буду испытывать нужды и в своем. Сегодня нас ждет победа или смерть. Так как Красс может отступить и соединиться с Помпеем, у нас нет другой надежды, кроме как на собственные мечи и копья, на мужество своих сердец и силу рук. Пусть малодушные оставят напрасные надежды сохранить жизнь бегством или сдачей в плен. Их участь будет печальнее и позорнее во сто крат, чем судьба товарищей, с честью павших на поле боя. Только меч поможет нам сохранить жизнь и свободу. Победив Красса, мы сможем одолеть и Помпея. Потом займемся Лукуллом. Мы окружим со всех сторон Брундизий и заставим его умереть от голода или сдаться. И тогда Рим сам падет у ваших ног и распахнет ворота. Вперед, братья! Победа или смерть!

Спартак сам мало верил своим словам насчет грядущих побед, но он не мог отнять последнюю надежду у соратников накануне величайшей битвы.

Фракиец занял место в первом ряду центрального легиона и поднял вверх меч. Сотни труб подали сигнал к битве, и обе враждующие армии начали сходиться. Вперед вышли легковооруженные пращники и лучники. Обычно они начинали сражение. На сей раз лучники успели выпустить лишь по две-три стрелы. В следующий миг легковооруженные воины были смяты и растоптаны бешеной лавиной своих же гладиаторских легионов. Не смог выдержать яростного натиска и римский строй. По всему фронту он начал медленно откатываться назад.

Хуже всего было положение в центре, где во главе тяжеловооруженного легиона сражался Спартак. Здесь рабы пробили брешь в войске противника и теперь раскалывали его на две части. Спартак, сметая и круша все на своем пути, устремился к знамени Красса. Он желал во что бы то ни стало лично сразиться с претором. Под ударами фракийца уже пали два центуриона, а сам он оказался в десяти шагах от заветного серебряного орла Красса.

События развивались со стремительной быстротой и явно не в пользу римлян. Казалось, еще немного — и тяжелая пехота рабов окончательно расколет римские легионы и обратит их в бегство. Красс приказал спешно вводить в бой последние резервы. С правого фланга во главе конницы обрушился на гладиаторов Муммий, слева вступил в дело давний противник Спартака Квинт Аррий. Теперь чаша весов склонилась в сторону римлян. Всадники в мгновенье ока смяли слабую конницу Спартака и принялись постепенно окружать пехоту рабов.

В центре тяжелому гладиаторскому легиону не удалось разрушить римский строй. Спартак у самого знамени Красса получил тяжелую рану в бедро. Мужественный фракиец вырвал из своего тела дротик и метнул его в ликующего римлянина. Видя, что противник упал замертво, Спартак воскликнул:

— Благодарю вас, боги! Я не умру неотомщенным.

Фракиец упал на колено. Одной рукой опираясь на щит, другой он продолжал сжимать меч и разить врагов. Бледный, истекающий кровью, он отправил в царство мертвых еще троих римлян. Больше не оказалось желающих испытать силу меча прославленного гладиатора. Римляне принялись со всех сторон метать в Спартака дротики, пока, наконец, он не упал навзничь. Только теперь легионеры осмелились приблизиться к фракийцу. В этот момент рука Спартака сползла со щита.

— Он шевелится! Встает! — в ужасе закричал молодой легионер.

Римляне отпрянули в сторону, но тут же опомнились. С остервенением они принялись рубить мечами бездыханное тело. Так римляне мстили за свой страх и десятки поверженных товарищей.

Весть о гибели Спартака молниеносно разнеслась по гладиаторским рядам. Это сообщение отняло у рабов последнюю надежду на победу и спасение. Окруженные со всех сторон превосходящими силами римлян, гладиаторы еще продолжали сражаться. Но так как их ряды окончательно расстроились, битва все больше походила на резню. Истребление рабов продолжалось до глубокой ночи. В этой битве, по утверждению Тита Ливия, погибло шестьдесят тысяч рабов. Аппиан же пишет, что число убитых установить невозможно, а римлян в битве пало около тысячи человек. Сведения эти нельзя считать достоверными, но других нам история не оставила.

Красс долго искал тело Спартака. Он хотел лично доставить в Рим голову врага, три года державшего в страхе Италию. Но все его старания были напрасны — самый драгоценный трофей так и не был найден.

Шесть тысяч гладиаторов попали в плен к Крассу. Еще пяти тысячам рабов под покровом ночи удалось бежать и укрыться в горах. Их перебил подошедший Помпей. Таким образом, не Крассу, а Помпею удалось поставить последнюю точку в позорной войне с рабами. Победитель Сертория писал по этому поводу в сенат: "В открытом бою беглых рабов победил Красс, а я, перебив мятежников в горах, уничтожил самый корень войны".

Красс выместил злобу на попавших в плен рабах. Шесть тысяч несчастных были распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима. Их останки висели до тех пор, пока не истлели и не рухнули кресты.

Примечания

Фортуна — богиня счастья, случая и удачи у римлян.

Бахус — римский бог виноградарства и виноделия, отождествлялся с греческим Дионисом.

Эргастул — частная тюрьма для рабов в Риме.

Принцепс — первый в списке сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров.

Палисад — оборонительное сооружение, забор-частокол из вбитых в землю заостренных кольев.

Content

Геннадий ЛЕВИЦКИЙ
СПАРТАК

Гладиаторы

Везувий

Публий Вариний

Консулы против Спартака

Децимация

Спартак в Бруттии

Спартак в Лукании

Последняя битва

Примечания