Баимбетова Лилия

Единорог

Баимбетова Лилия Рифовна

Единорог

Всем известно, что единорог — существо иного ми-ра и предвещает счастье — об этом говорят оды, труды ис-ториков, биографии знаменитых людей…. Даже дети и крестьянки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. И поэтому, оказавшись пред единорогом, мы можем его не узнать. Известно, что животное с длинной гривой — это конь, а с рогами — бык. Но каков единорог, мы так и не знаем.

Хань Юй

Мария Печатникова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факульте-та:

Какой Лера была? Внешне, вы имеете в виду? Ну… самой обыкновенной. Брю-нетка. Невысокая такая. Волосы у нее были роскошные, знаете, такие черные кудри, пушистые, мягкие. У многих такие проблемы с волосами, постоянно приходится поку-пать шампуни всякие специальные, бальзамы… Лерке все это не нужно было, у нее они от природы были такие. А так она выглядела вполне обычно. Нет, красивой я бы ее не назвала. Лицо у нее было самое обыкновенное, нос даже не очень, такой курносый. Глаза темные. И одевалась она не очень. Я слышала, что она из обеспеченной семьи, но по ней этого нельзя было сказать. Одевалась она как-то спортивно. Джинсы там, ру-башки, свитера. Иногда, правда, носила и юбки, но редко. Она совсем не красилась, только губы, и то неярко. Из таких, на которых никто не обращает внимания, кроме знакомых. Самая обычная девушка.

Эльвира Самигуллина, 20 лет, студентка 3-го курса географического факуль-тета:

Да, Лера училась с нами с первого курса. Она была очень активной, но не в об-щественном плане, а только в учебе. Как какая-нибудь дискотека или праздник надо отметить (уж в таких-то мероприятиях все участвуют), о Лерке и не слышно. Зато в учебе она была как зверь. У нас и так курса совершенно ненормальный, преподаватели говорят, до нас был один такой курс, пять лет назад выпустился, а потом уже не было. У нас же как темы на семинар дают, так драка за эти темы, даже до ругани доходит. На каждом экзамене по десять автоматов в группе ставят. Кому рассказать, даже не пове-рят, что студенты могут так с ума сходить по учебе. Но это не потому, что у нас все та-кие старательные, у нас все просто азартные, а это еще и заразно. Как какой-нибудь ба-ламут крикнет: "Давайте досрочно сдавать гидрологию", — и тут же половина загорает-ся, хотя зачем им досрочно, никто не знает. Вот Лерка была именно такая, то есть сда-вать досрочно она ничего бы не предложила, она вообще инициативы никогда не про-являла, но в учебе она была очень азартна. Она всегда делала доклады на семинарах и всегда… не то, чтобы она была старательна, даже наоборот, но она всегда вкладывала в это что-то свое.

Помню, на первом курсе, в самую первую сессию, Лерка первая получила зачет. Мы тогда смотрели на нее, как на самую умную. Нет, самой умной она не была, у нас были и поумнее на курсе. И знаете, мне кажется, Лерка особенно и не старалась учить-ся. Она и лекции часто прогуливала, на некоторые предметы вообще не ходила, потом постоянно у всех тетради просила переписать. Но по половине предметов она все равно получала автоматы.

Анвар Сафиуллин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:

Лерка Щукина? Она была очень робкая. Парней вообще сторонилась, особенно на первых курсах. Даже не здоровалась никогда. Она мне всегда напоминала перепу-ганного зайца. Привлекательная? Я бы не сказал. Да ничего в ней не было привлека-тельного. Нет, лицо у нее было нормальное, уродиной она не было, но чего-то в ней не было. Чего-то не хватало, понимаете? И потом, она вся была в учебе, у нее и интересов-то других не было, кроме учебы. Она и на дискотеки не ходила. Я уверен, что у нее ни-кого не было. Эта Лерка была какая-то не от мира сего.

В учебе? В учебе она была — ух! У нее, я же говорю, интересов других не было. Вот она и выкладывалась вся.

Нет, мы с ней не общались. Вообще, Лерка была какая-то странная, иногда ей скажешь что-нибудь, она даже не отвечала. В коридоре могла пройти мимо, как будто даже тебя не знает. Нет, она мне не нравилась.

Лариса Самыкина, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

В субботу Лера пришла только к третьей паре, нам с Инной она потом сказала, что была в читалке. Да-а, на нее это похоже, с Лерой часто такое случается, особенно когда подходит время писать курсовую или реферат. Лере вообще больше нравиться по читалкам шататься, чем сидеть на лекциях. Она прогуливает еще больше, чем я, а по-том сессию сдает на отлично. Странно, правда?

На лекции Лера ходит, но прогулять она всегда готова. Вот Инну, ту не выта-щишь во время лекции ни в буфет, ни в читалку, она от природы ужасно правильная. Лейсан называет Инну "тургеневской девушкой". Видели бы вы Инну в автобусе, как она садиться в своем длинном пальто, в шляпе, руки на коленях сложит и за окошко устремит строгий взгляд — тургеневская девушка! А Лера, та хулиганка. По природе хулиганка.

Да, библиотеки — это ее страсть. Я даже не знаю, зачем она туда ходит. Придет и просто в каталоге роется, сколько раз я сама такое видела, это ее любимое занятие. С абонемента носит книги пачками, нам как третьекурсникам положено по пять книг на руки, а Лерке дают и десять, и пятнадцать, так она там всех замучила.

Какие лекции у нас были в субботу? Ой, я и не помню. Вроде бы Загорский у нас читал. А, мониторинг три пары и еще у нас с экологами была пара менеджмента. Лера-то пошла домой, у нее специализация по физгеографии.

Эдуард Пенкин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:

Лера очень любила командовать. Ей казалось, что она все знает лучше, чем дру-гие. Когда мы на первом курсе выезжали на полевую практику, меня приписали в их бригаду. Их в бригаде было три девчонки, Лера, Инна и Лариса, они меня еще брать не хотели.

Весь первый курс Лера мне казалась такой приятной девушкой, милой, спокой-ной, но на практике она показала свой характер. Гоняла нас почем зря. Если что-то не сделано, скандалила. Под конец я старался к ней вообще не подходить.

Суббота

Из дневника Валерии Щукиной. Суббота, 1 декабря.

Около четырех вечера.

Я увидела его, когда ехала из университета домой. Странно, я не сразу даже по-няла, что случилось. Но теперь я видела его, и теперь я знаю, что все происходит со мной в реальности. Просто порой мне казалось, что я все выдумываю или просто раз-вивается у меня паранойя. Но это не паранойя и не бред взбудораженного воображения, все это — на самом деле. Если бы только понять, что это — все.

Сегодня у нас было три пары, все три мониторинг окружающей среды. С утра я опоздала и вместо лекции пошла в читалку. Курсовую я, правда, уже написала, но мне надо еще два реферата, по экономгеографии и по геоурбанистике.

С утра в нашем читальном зале никого не было. Даже интересно приходить сю-да по утрам: тишина и пустота, желтый электрический свет. Ни с чем не сравнимая свобода, немного грустная и неожиданно ограниченная — пространством, временем, выбором литературы. Библиотекарей не было ни видно, ни слышно, словно они и вовсе не существовали, лишь висел за столом старый календарь с лесом и речкой.

Две пары я просидела между журнальными стеллажами, смотрела "Вестник МГУ", потом "Вестник ЛГУ", потом "Известия РАН", все за двадцать лет, а на боль-шее меня не хватило. Но с десяток полезных статей я нашла. В общем, на две пары ме-ня хватило, а потом я устала и пошла на лекцию.

Народу было мало, видно, к третьей паре многие слиняли. На свое обычное ме-сто я не пошла, решила, что если я усядусь прямо перед лектором, как всегда, нос к но-су, то это будет уже наглостью. Явилась, называется, на третью пару — явление Христа народу. Села я на предпоследний ряд, с краешку, и всю пару слушала не Загорского, а болтовню парней на последнем ряду, у них там клуб шахматистов. Смешно, кстати ска-зать: что у нас на курсе все поголовно шахматисты, я еще могу понять; а вчера иду, смотрю, первокурсники сидят в коридоре возле закрытой аудитории и тоже в шахматы играют. Говорят, матфак играет в карты, а геофак, выходит, в шахматы.

Домой я ехала одна, у эконом географов с экологами была еще одна пара, и Ин-ка с Лариской остались, хоть я и сманивала их сбежать.

Какой сегодня странный, тихий день! Все в белесой дымке, словно в тумане. Де-ревья покрыты инеем — каждая веточка. Все бело, бело, бело вокруг. Иногда только встречается на дереве ворона, серая, с черными крыльями, но почти и незаметная в бе-лом и сером воздухе дня. Такие дни можно встретить разве что на картинах. И этот день похож на картину — до тех пор, пока какой-нибудь вороне не надоест сидеть на дереве и она не полетит, раскинув крылья.

На редкость странный, необычайный, тихий день. Я вышла из дверей универси-тета и обалдела. Когда утром едешь, ничего ведь не видно, совсем еще темно. А тут — все вокруг в дымке, нет ни света, ни тьмы, лишь белая мгла. Холодно, но не морозно, а этак — зябко. И тихо, тихо. На улице все замерзло, тротуары схвачены льдом. До оста-новки я шла чуть ли не полчаса, улица превратилась в сплошной каток.

Я так удачно сразу села на троллейбус, причем совершенно пустой. Правда, чем плох пустой транспорт зимой, так это тем, что там холодно. Да еще день такой про-мозглый. В общем, я забилась на сиденье в уголок и нахохлилась, как воробей. На сле-дующей остановке вошли две старушки в старых шубах. И этот мужчина. Он остано-вился у окна, спиной ко мне, так, что я видела лишь его руку, держащуюся за поручень. Перчатки на руке не было, и видна была сухая смуглая кисть, изящная, словно у пиани-ста. Я только на его руку и обратила внимание, по фигуре лишь скользнула взглядом. Ну, высокий, ну, худой, дубленка черная, длинноватая, почти до колен, черная лыжная шапочка. Обычный мужчина, малость поношенный, как старый пиджак.

Троллейбус ехал себе и ехал, один толчок сменял другой, я сидела, повернув-шись к мутному оконному стеклу и видела-не видела проталкивающиеся мимо дома, заснеженные деревья, белую снежную дымку. А потом, мельком обернувшись, я вдруг увидела, что он смотрит на меня, этот мужчина.

У него было узкое смуглое лицо с длинным хрящеватым носом и узким ртом. И глаза черные и пустые, словно у змеи. Из-под сбитой на затылок шапки свисала корот-кая прядь жестких черных волос. На вид ему было лет сорок, он казался полупьяным, но в черных, странных, змеиных глазах не было хмеля. Дубленка на груди была рас-стегнута, и виднелся серый самовязанный шарф, а под ним зеленый мутный джемпер с выложенным поверх воротником черной рубашки. Мужчина смотрел на меня в упор.

Сначала я подумала, что он пьян. Отвернулась к окну, но не выдержала, покоси-лась — он смотрел. Я снова повернулась к нему. И чем дольше я смотрела на этого муж-чину, тем больший страх меня охватывал. Сейчас я не могу сказать даже, что меня на-пугало. Просто странность происходящего, наверное. И еще этот взгляд пустых чер-ных глаз.

Не просто. Лера, нет, совсем не просто. В глазах его не было угрозы. В них не было ничего, такой взгляд встречается лишь у плюшевых игрушек. И чем дольше я смотрела, тем страшнее мне становилось. Этот равнодушно-пустой упорный взгляд словно прибил меня к креслу, я оцепенела, будто кролик перед удавом. И странно: в страхе, что я испытывала, было что-то знакомое. И я ведь не за себя боялась, я боялась не так, как боятся кусачую собаку, — так страшатся неведомого. А потом я вдруг поня-ла, отчего страх этот мне кажется таким знакомым. Это, наверное, очень странно, но иногда…. У мамы иногда случался именно такой же пустой и странный, равнодушный взгляд, только глаза у нее были светлые, смутные, а у этого мужчины — черные и твер-дые, словно пуговицы.

Я не могу это объяснить. Только сейчас я по-настоящему поняла, что временами я боялась ее. Не так, как боятся кусачую собаку. Меня пугало то неведомое, которое таилось в ней и иногда выглядывало из ее глаз. Странно, раньше я никогда не задумы-валась об этом. Родители бывают очень разные, и отношения с родителями бывают очень разные. Мама всегда была очень далекой. И очень красивой. Словно произведе-ние искусства, оно может быть рядом, но оно неподвластно тебе. И я всегда почему-то знала, что иногда к ней лучше не подходить, ибо она слишком отдаляется от мира.

На рынке в троллейбус набилась куча народа, все бабки с какими-то авоськами. Мужчина отвернулся, да я его почти не видела за пассажирами. Остановки через две людей поубавилось, и я снова увидела его. Он стоял боком и в профиль уже не казался пьяным или странным. Лицо у него было строгое и немного усталое. И вдруг я узнала его. Я уже видела этого мужчину, и не один раз. Так иногда случается с людьми в транспорте, многие ездят одним и тем же маршрутом, в один и тот же час, и со време-нем начинаешь узнавать их. И я — видела его, иногда в транспорте. Возле университета. И внутри. И в республиканской библиотеке. Он сидел за два стола от меня, я еще поду-мала — что такой мужчина делает в библиотеке? Бог мой, он крутиться вокруг меня уже, наверное, вторую неделю.

Он сошел на моей остановке, но за мной не пошел, а свернул к универмагу. И пока я дошла до дома, я уже успела уверить себя в том, что я параноидальная дура. Что мне просто почудилось. А когда поднималась по лестнице на свой дурацкий четвертый этаж, мне вдруг пришло в голову, что тогда же, когда я впервые увидела его, именно тогда и начались эти телефонные звонки по ночам. Звонят и молчат в трубку. Каждую ночь. Перед тем, как папа и мама умерли, было то же самое. Так же звонил телефон. Мама снимала трубку и сердилась. Опять, говорила она, какие-то хулиганы. Или квар-тиру проверяют. Это было год назад. И вот этот телефон снова звонит и звонит. Я про-бовала отключать его на ночь, но так мне еще страшнее. Я все думаю, может, они заго-ворят и скажут, что им от меня нужно.

Так этот мужчина и звонки начались одновременно. Одновременно! Вот тут-то я испугалась по-настоящему.

Все это так нелепо. Почему, почему, почему я должна бояться?! Год назад, когда они умерли, я думала, моя жизнь рухнула. Но как-то я сумела ее отстроить за этот год. И вот все начинается сначала.

Почему я должна бояться?

Это странно, но теперь я понимаю, что всегда пряталась от жизни. Я забивалась в какие-то рамки и боялась высунуть нос из своей добровольной тюрьмы. Я сама огра-ничиваю свою жизнь. Я стараюсь сделать ее более предсказуемой. Может, это из-за ро-дителей, из-за непредсказуемости ИХ жизни. Быть может, от такой, от непредсказуе-мой жизни я просто устала. Или я просто тупая ограниченная трусиха. Я боюсь — жить. Никогда бы не подумала.

Нет еще и пяти вечера, а небо на востоке уже окрасилось розовым отсветом, ко-торый бросает заходящее солнце. Все прозрачно-бело-розовое и напоминает нежней-ший воздушный крем или что-то еще столь же нежное и сладкое. В зените небо сине с отливом в фиолетовый, на востоке чуть-чуть тронуто розовым, только дым, вертикаль-но поднимающийся из трубы, окрашен сильнее, уже с оттенком красного. Всегда мне хотелось быть художником, всегда. Но какое там, ведь Лера боится жить!

Деревья покрыты инеем, но в вечерних тенях кажутся синеватыми или розова-тыми, ни капли белого в них нет. Переплетенье их ветвей на фоне розово-бледного не-ба похоже на груды кружева — та же тонкость, отчетливость и неразбериха.

Так вдруг ударили морозы, но на зиму отчего-то не похоже. С кленов иней поч-ти сошел, лишь верхушки и светло-коричневые грозди крылаток покрыты белой глазу-рью, а остальные деревья все стоят в седине и от этого кажутся ненастоящими. Помню, в детском саду мы рисовали зиму на необычной синей глянцевой бумаге, и воспита-тельница учила нас рисовать снег на ветках. Вот что напоминает мне эта картина за ок-ном. И еще она напоминает мне открытку, которая была у меня когда-то. Открытка бы-ла польская, очень красивая, на ней нарисован был зимний пейзажик, белое и коричне-вое, а сверху деревья, дома и снег были покрыты блестками. Блестки были сухие, ост-рые и отваливались от открытки. Вот что напоминает мне эта картина за окном.

В зиме есть что-то ненастоящее. Словно в ветке, к которой приклеены крошки пенопласта, изображающие снег. В зиме есть что-то… непохожее на жизнь. Отсутствие красок, звуков и запахов, мороз, ломкость воздуха. Будто ты в морге. Или это мне про-сто кажется оттого, что я готова умереть, сейчас, сегодня, сию секунду. Может быть. А может и наоборот, мне хочется умереть, потому что от зимы веет смертью, потому что она заражает меня этим ощущением. Я не знаю. Не знаю. Я боюсь жить, это правда. Жизнь с ее болью и страхом, с ее бесконечным страданием, эта жизнь пугает меня. До смерти родителей я жила как во сне, и тем больнее было мое пробуждение.

Вечер. Точнее уже ночь. Точнее, уже завтра, просто я заснуть не могу.

Когда я поднималась по лестницу, мне встретился Саша Новоселов. Он меня пригласил на день рождения. Смешно, как давно я его знаю, он же живет прямо подо мной, но на дне рождения я у него до сих пор не была. Я сначала стала отказываться, но потом пообещала зайти. Вообще-то, я просто пообещала, идти не собиралась, но потом мне стало так невыносимо сидеть дома одной, что я пошла.

Саша, конечно, гораздо старше меня, ему под сорок, но парень он компаней-ский. Я справляла у него прошлый Новый Год, это было после смерти родителей, и мне было тогда так паршиво. У Саши собирается куча народа, и в прошлый раз все было очень мило и весело. Люди собираются самые разные, и молодые, и постарше, и все веселятся до упаду. В общем, я пошла. Теперь я так рада, что пошла. Странно даже ду-мать, что я могла бы не пойти и просидеть весь вечер дома. Теперь странно думать, что я могла не встретить Валеру.

Квартира у Новоселова такая же, как у меня, четыре комнаты. Гостей было че-ловек тридцать. Когда я пришла, веселье было в самом разгаре. Оглушительно играла музыка. За накрытым столом сидели человек пять или шесть, остальные танцевали или просто стояли группками и болтали. В подарок я принесла книгу о рыбалке, взяла из папиной библиотеки, какой-то там раритет прошлого века. Саша на нее давно зуб то-чил, он заядлый рыбак. Он очень обрадовался и повел меня знакомиться с неким "мо-лодым человеком", буквально потащил, хоть я и сопротивлялась изо всех сил. "Моло-дой человек" оказался высоким чернявым парнем, звали его Шамиль, он работает про-граммистом у Саши на фирме. Саша, видно, решил, что меня обязательно нужно раз-влекать — ну, а как еще развлекать девушку? И Шамиль честно пытался, но мне было скорее скучно. Я не умею веселиться, наверное. Все эти танцы, выпивка и анекдоты ос-тавляют во мне лишь ощущение скуки. Мы выпили шампанского, поболтали немного. Танцевать я отказалась. Кончилось тем, что от шампанского у меня разболелась голова, и я вышла на кухню.

Здесь было темно. Через открытую форточку вливался свежий морозный воздух — хорошо-то как! Я стояла, опершись локтями об холодный подоконник, и смотрела в окно, а там наступила уже ночь, и улица была бархатно-черной, только в доме напротив горели несколько окон. Хорошо, в общем, было. Такое отдохновение для глаз и сердца. Я все смотрела вниз, а потом подняла глаза и засмотрелась на звезды — звездная была ночь! Здесь уж я, конечно, абсолютный профан, я уж и так смотрела, и этак, все пыта-лась понять, на Большую Медведицу я смотрю, или мне это только кажется от избы-точного невежества. А потом вдруг так бесцеремонно зажегся свет, я аж вздрогнула, и в кухню кто-то зашел.

Я повернулась, не стоять же к человеку спиной. Это был невысокий худой па-рень в темно-серых брюках и синей рубашке. Русые волосы, стриженные очень корот-ко. Он доставал что-то из холодильника, и в первый миг я увидела лишь согнутую спи-ну в свободной рубашке и серые костюмные брюки с задним карманом на пуговице. Он выпрямился, держа в каждой руке по бутылке шампанского.

О-ля-ля. Как объяснить это ощущение? Я не знаю. Я буквально не сводила с не-го глаз, он, наверное, подумал, что я не в себе. А я — я сразу почувствовала, что нечто необычайное вошло в мою жизнь, то, чего в ней не было до сих пор и чего не должно было быть. Я кожей почувствовала, что это — человек настолько мне чуждый, что будь он инопланетянином, он не мог быть более далек от меня, чем теперь. А так — ничего особенного. Очень худое лицо. Бледная кожа обтягивает скулы — словно шелковистая ткань, другого сравнения даже подобрать не могу. Лицо невыразительное совершенно, такое, впрочем, часто можно встретить у блондинов.

Он поставил обе бутылки на стол. Слегка откинул голову. И взгляд такой оцени-вающий. А потом этот парень улыбнулся слегка, одним углом рта и сказал:

— Привет. Меня зовут Валера. А тебя?

— Лера, — сказала я, — Валерия.

— Серьезно?

Лицо его изменилось. Потеплело, во всяком случае оценивающее выражение исчезло, а появилось…. Даже не знаю, как сказать. Веселье, что ли? Так появляются пузырьки в шампанском.

— Да, — сказала я, а губы мои расплывались в идиотской улыбке.

— Ну, надо же!

Он сунул большие пальцы в карманы брюк, оттянул карманы. Покачался на пят-ках. Глаза у него светлые, серые, почти бесцветные

— Валерка, да где ты там? — донеслось из комнаты.

— Иду! — откликнулся он.

Подхватил бутылки и, улыбнувшись мельком, исчез.

А я осталась стоять, и в груди моей было пусто и холодно, а в голове бродили шальные мысли — как бродит молодое вино. Я была слегка ошеломлена.

Все-таки мы многое узнаем о людях с первого взгляда. С первого вздоха, с пер-вого шелеста. Не зрением, не слухом, а просто — душой. Есть такой орган чувства, душа называется. Сразу ведь чувствуется, есть ли в человеке что-то родственное или он со-вершенно чужд тебе. Этот — был чужой абсолютно, как в этих фильмах про чудовищ, где снимается Сигурни Уивер. Наверное, это звучит очень странно, но так много на свете людей — почти шесть миллиардов! — и два человека могут быть бесконечно дале-ки друг от друга. Когда такие люди сталкиваются, обычно они понимают свою разность и уходят от общения. И если бы он сам не подошел ко мне, я сама никогда не заговори-ла бы с ним.

Тогда, в первый момент, я просто — не знаю — удивлялась тому, что встретила такого человека. Я чувствовала в нем что-то, мной совершенно неизведанное, что-то, что было и есть выше моего понимания. Чужой мир, незнакомый мир прошел рядом со мной. Скажи я такое кому-нибудь, это показалось бы излишней поэтичностью, но именно так я чувствовала. И ничего поэтичного в этом нет. Люди, которых я не пони-маю, пугают меня, я стараюсь обходить их стороной — именно потому, что не понимаю, что ими движет.

Я никогда бы не подошла к нему, не посмела бы заговорить. Мне всегда кажет-ся, что такие люди, люди реальности, не понимающие, что мной движет, должны пре-зирать меня. Мне отчего-то кажется, что они с первого взгляда чувствуют во мне мою слабость.

Я сидела в полутьме за столом и потихоньку ела виноград. Шамиль куда-то ус-вистал — на мое счастье. И тут подходит ко мне давешний парень и садиться рядом на стул, придвигается ко мне и так приобнимает. Я опешила. Мне показалось, он был уже хорошо навеселе. И сел он так близко, что я оказалась вся в атмосфере его жаркого раз-горяченного тела.

Вся беда в том, что я теряюсь в таких ситуациях. Будь мне противно, я не смогла бы от смущения даже отодвинуться от него. Правда, противно мне не было. Самое странно то, что он мне нравился, понравился с самого начала. Есть в нем что-то — что не выразить словами. Нет, вовсе не привлекательность, а — не знаю, не знаю. Одновре-менно что-то детское и старческое, умудренность жизнью и непосредственность. Не знаю. Он похож чем-то на животное: ведь животные мудры, они знаю то, чего не знаем мы, и в то же время — души их так неразвиты и наивны, как души еще не рожденных младенцев. Вот ведь какая штука. Я встретила парня, и он мне понравился — все так просто, но он понравился мне вовсе не как мужчина. Я могла бы так полюбить ветер. Я могла бы так полюбить дождь. Точнее я не могу это выразить. У меня просто нет таких слов.

А он ко мне наклонился и говорит:

— Что-то ты скучаешь, тезка. Выпьем? Давай выпьем. Что тебе налить, белого или красного?

Язык у него не заплетался, но интонации были какие-то пьяные — как будто бы напился не он, а только его интонации.

— Белого, — сказала я.

— Может, водки? Хорошая водка, мягкая? Давай водки?

От водки я отказалась. Он налил мне бокал желтоватого вина, себе плеснул вод-ки. Мы выпили. Он стал отщипывать виноград от грозди, которую я держала в руке. В его позе, в том, как он сидел, покачиваясь на стуле, было что-то пьяное и веселое. Во-обще-то я терпеть не могу пьяных, но в этот раз мне было просто смешно — и немного грустно. Уж сама не знаю, почему.

Мы не разговаривали. Оглушительно играла музыка. Он спросил только, чем я занимаюсь. Я сказала, что учусь в университете. Он заставил меня выпить еще бокал, а уж сколько он выпил сам, я просто не представляю. Он постоянно подливал себе — еще и еще. Виноград закончился. Валера встал и потянул меня за руку.

— Пошли потанцуем, тезка. Идем-идем.

Я не стала вырываться и пошла. Мы стали танцевать. Вообще-то, он совсем не-высокий, если и выше меня, то на пару сантиметров, и глаза наши оказались на одном уровне. Кожа у него так натянута, что уголки глаз слегка приподняты. Руки у него были страшно горячие. Мы едва не соприкасались носами. Смущение накатывало на меня волнами. Танцевали мы долго, и медленные танцы, и быстрые, он все не отпускал меня, а потом его позвали курить, и он ушел.

Я села на диван, и ко мне подошел Саша, устроился рядышком.

— Что, Валерка к тебе клеится? Сказать ему?

— Что сказать? — не поняла я.

— Ну, чтобы не лез.

— Не надо, — сказала я. Почти испугалась.

Саша усмехнулся и посмотрел на меня искоса.

— Понравился?

— Он, что, женат?

— Нет.

— А в чем тогда дело?

— Ну, просто я же вижу, он уже под градусом. И от тебя прям не отходит. Вот я и подумал, может, тебя уже спасать надо?

— Саш, — сказала я, — я и сама могу спастись. Ясно?

Это я, конечно, преувеличивала. Никогда сроду я никого не могла отшить.

— Чем он занимается, твой Валера?

— Бизнесом. Большим бизнесом, — и посмотрел на меня, — крутые деньги, крутые связи.

— Ты меня предупреждаешь, что ли?

— Что ты! Я Валерку хвалю. У него действительно серьезный бизнес.

— Серьезный криминал у него, я чувствую.

— С чего ты взяла? — и посмотрел так на меня.

— Мне так кажется, — сказала я неуверенно.

— Ну, да. Начинал он с криминала, но с него же все начинали, что ты думаешь, Лера, у нас, что, Дикий Запад, чтоб все цивилизовано было? А теперь у Валерки все серьезно, на уровне. Это правда, Лера.

— То ты отшить его хотел, то вдруг хвалишь.

— Валерка мне, можно сказать, жизнь спас. Ясно?

— Ясно, — сказала я.

— Я серьезно.

— Я поняла, — сказала я.

— Ну, давай. Глядишь, срастется у вас.

Хлопнул меня по плечу и ушел. И сразу откуда-то появился Валера, плюхнулся рядом. Спросил отрывисто:

— Нет надоел?

— Нет, — сказала я. Заулыбалась.

— Что тебе Сашка тут про меня наговорил?

— Он спрашивал, не нужно ли сказать тебе, чтоб ты ко мне не лез.

— А ты что?

— Если понадобится, я и сама скажу.

— Ясненько, — пробормотал он.

— Давно ты Сашу знаешь?

— С Афгана, — сказал он.

Не знаю, что я почувствовала, когда услышала это. Удивилась? Да, я удивилась, но как-то не слишком. То, что Саша бывший «афганец», я, конечно, знала. И в нем дей-ствительно есть, чего в обычном моем окружении нет совсем, в обычном моем книжно-заумном окружении. Не знаю даже, что это такое — просто обостренное принятие ре-альности и вместе с этим такое же обостренное непринятие внутренней жизни.

Я задумалась, а Валера смотрел на меня, и в глазах его появился нехороший блеск.

— В чем дело? — спросил он. Зло так спросил.

— Ни в чем, — сказала я.

— Лера!

— Я думала, тебе лет двадцать пять.

Он хмыкнул.

— Мне сорок скоро, — а потом, — Что, староват?

— Да нет, — сказала я, — Так даже лучше. Перебесился.

— По-моему, я еще не начинал, — сказал он задумчиво.

Я прыснула. Валера тоже улыбнулся, но не по-настоящему, а так, немного.

— Ты домой еще не собираешься? — спросил он.

— А что?

— Нет, просто спрашиваю.

— Да, вообще-то. Поздно уже.

— Я тебя провожу, ладно?

Я посмотрела на него, не выдержала, засмеялась.

— Что?

— Ничего. Извини.

— В чем дело?

— Валер, я живу этажом выше. Прямо над этой квартирой.

— Серьезно?

— Угу.

— А жаль, — сказал он, — Представляешь, как бы я тебя провожал по ночному го-роду…. - потом подумал, — Вообще-то я на машине. Ладно, я тебя по лестнице прово-жу.

И взял меня за руку — обеими своими руками. Смешно, ведь абсолютно чужой и практически незнакомый человек, а так было приятно. Наверное, у людей все-таки есть какая-то совместимость — не по духу, а именно телесная совместимость. К иным людям ведь и прикоснуться неприятно, а тут…. Странная штука — жизнь, как ни крути, ох, ка-кая странная.

— Идем, — сказал Валера.

Похлопал по моей руке и поднялся с дивана.

Мы вышли в прихожую. Валера крикнул Саше, что мы уходим, и отпер дверь.

— Подожди, не беги, — сказал Валера мне в спину.

— Ты бы накинул хоть что-нибудь. Холодно же.

— Лер….

— Мм?

— Давай сходим куда-нибудь?

— Сейчас?

— Нет. Завтра. Давай?

— Хорошо, — сказала я, — А куда?

— Ты хочешь куда-нибудь? Ну, в определенное место?

— Да нет. Мне все равно.

По лестнице мы поднялись быстро, остановились у моей двери. Я как-то расте-рялась. Не знаю, может, он ждал, что я приглашу его зайти, но мне это, честно говоря, вообще в голову пришло только сейчас — что он мог ждать такого от меня. Я, в сущно-сти, слишком невинная девочка, точнее, идиотски наивная.

А Валера вдруг спросил:

— Что тебе Сашка про меня наговорил?

— Ничего, — сказала я, ошеломленная. Уж очень тон у него был агрессивный.

— Лера!

— Да ничего он мне не говорил.

— Не говорил, не связывайся с ним?

— Он сказал, что ты ему жизнь спас, — сказала я.

— Ясно.

Он покачался на пятках.

— Так ты пойдешь завтра?..

— Да, — сказала я.

— Я зайду после обеда, ладно? Часа в три. Или давай я лучше тебе позвоню. Есть у тебя телефон?

— Есть.

Номер мой он записал на ладони.

— Ну, ладно, — сказал довольно, — Я пойду. До завтра.

— Да завтра, — сказала я.

Валера сбежал вниз по лестнице. Я стояла, пока не услышала, как захлопнулась дверь, только тогда зашла в свою квартиру.

Я все думаю, и вовсе не о тех, кто меня преследует. Я думаю о Валере. Боже мой, как это странно! Я не влюблена, нет, я просто бесконечно озадачена. Я никогда еще не встречала таких людей, в Саше всего этого нет — а чего «этого», я сама не знаю. Ощущение у меня рядом с Валерой странное возникает. Мне кажется, что он во всех отношениях выше меня, я сердцем чувствую, но еще… он и бесконечно ниже меня, в то же время. Он не думает, он чувствует мир, он действует в мире, но он не думает, нет. Он как кошка. Никогда я не любила кошек, им нельзя верить. Не знаю, не знаю. Не знаю. Это мучительная загадка, разгадки у которой просто нет. Он очень странный, и его странность слишком заметна, и это делает его беззащитным. Он очень странный. Я не позавидовала бы его врагам, а у него есть враги, я уверена. Он из тех, у кого бывают враги.

Ведь я не влюблена, нет. Но в нем есть то, что мне недоступно, чего во мне нет и не будет, чего нет в моем мире, не было в моих родителях. Мне кажется даже, что этого мне никогда не понять, не постичь. В нем есть — тайна. Мне кажется, так мой отец по-любил маму — за то, что в ней скрыта была тайна.

Часа через два я позвонила Саше. Не представляясь, спросила сразу:

— Валера ушел?

— Да, — сказал Саша. Он не удивился.

— Можно мне зайти? Мне нужно с тобой поговорить.

— Я сам поднимусь, — сказал он коротко и положил трубку.

Через пять минут он был у меня в квартире. Он действительно не удивился. По-просил чаю, сказал:

— Башка гудит.

Мы пошли на кухню. Я заварила чай, налила, сама уселась на подоконник.

— Ну, и о чем ты хотела поговорить? О Валерке?

— Рассказывай, — сказала я.

— Что?

— Все, — сказала я, — Ну, что ты молчишь?

— А что мне сказать? — отозвался он вяло, — Валерка, он…. Мы познакомились уже там, он сержантом был. Он меня научил всему.

— Убивать, то ли?

— Дура ты, Лера.

— Ну, может, и дура, — согласилась я покорно.

— Он мне мозги вставил куда надо, ясно? А потом, уже здесь, он меня нашел и помог мне. На ноги встать. А то я тогда совсем крышей поехал.

— А криминал?

— Криминал…. Прицепилась же ты к слову, Лерка. Если человек зарабатывает, как может, это, по-твоему, криминал?

— Смотря как он зарабатывает.

— Как может.

— Ну, и что там было? Что вы делали?

— Ничего. Разбирались просто со всякими.

— Я не понимаю.

— Ну, чего ты не понимаешь? — сказал он раздраженно, — На стрелки ездили. Ду-маешь, тогда много было ребят, которые разбираются… ну, в боевых действиях разби-раются, и морду могут набить кому хочешь, и не боятся под пули лезть?

— А потом? — сказала я.

— Потом я от этого дела как-то отошел. Выбился в частные предприниматели мелкого пошиба. Валерка-то все рвался наверх. С ним еще несколько ребят, из наших. Он и мне мозги вправлял, да только я…

— На этот раз не вправил?

— Лер, ты не поймешь.

— А ты объясни.

— Валерка был… ну, смыслом моей жизни. Очень долго. Я в Афгане выжил только из-за того, что он был рядом. Мне стыдно, что ли, было. Я же знаю, он каждый миг меня оценивал. Он со всеми так. Оценивает каждый поступок. И если человек в чем-то сплоховал, Валерка просто ставит на нем крест. Я же знал, что если я дам сла-бину, я для Валерки просто перестану существовать. Стану пустым местом. Я ведь знаю, что он прав. Он редкий человек, Лерка, таких больше нет.

— А что случилось? Поссорились вы, что ли?

— Он… в общем, он едва не погиб. Машину, в которой он ехал с ребятами, об-стреляли. Шома и Витек погибли, а Валерка выжил чудом. Я его вытаскивал из той машины, ясно? — в его голосе снова послышались агрессивные нотки, — Это же не опи-сать, что со мной тогда было. В этом, наверное, все и дело. А потом Валерка сел.

— В каком смысле?

— В прямом, — сказал Саша. И посмотрел на меня — так грустно и спокойно.

Не знаю, что я почувствовала, когда он это сказал. Реальность надвигалась на меня весь сегодняшний день, и вот она придвинулась так близко, что нависла у меня над головой, и ее черная тень закрыла мой простой и понятный мир. Я просто почувст-вовала, что сейчас, сию минуту реальность упадет мне на голову.

— И долго он сидел? — спросила я.

— Четыре года. Вышел по амнистии. Ты не спрашиваешь, за что.

— Я примерно представляю.

— В общем, он сел. И в то время я как-то отошел. От дел. Ушел в сторону. Когда Валерку выпустили, он пытался меня воспитывать, но я решил, что хватит.

— Почему?

— Лер, ты только не подумай, у него нормальный бизнес сейчас, ничего такого.

— Угу, — сказала я.

— Понимаешь, я…. В то время я так опирался на Валерку, что, случись с ним что, я бы просто сдох вместе с ним. Я не знал бы, как жить, ясно?

— И ты решил больше не пускать его в свою жизнь?

— Именно.

— Саш…

— Что?

— Он же был у тебя на дне рождения.

— А ты поверишь, что я его до этого пять лет не видел? Мы перезванивались ино-гда, а встречаться не встречались.

— Почему он не женат?

Саша поерзал на стуле.

— Что, женат?

— Нет, что ты! Он в разводе, давно уже. Как вернулся оттуда, с Афгана в смысле, так и развелся. Он, понимаешь, рано совсем женился, а она такой дрянью оказалась. И дурой, и дрянью.

— Поэтому он больше и не пробовал?

— Ну, может. Знаешь, он ведь… — Саша вдруг заулыбался, странно так, мечта-тельно и растерянно, — Он же прям с ума сошел по тебе, я уж и не думал, что когда-нибудь увижу такое. Он мне сказал: если у тебя с ней что-то есть, я тебя убью.

— По-твоему, это должно мне понравится?

— Знаешь, я никогда раньше не смог бы представить Валерку влюбленным. Он вообще не привязчивый. Не знаю, всегда такой был или там стал, не знаю. Валерка не привязывается. Ни женщинам. Ни к друзьям. Он легко расстается с людьми, если люди по какой-то причине перестают его устраивать. Люди нуждается в нем, он сам ни в ком не нуждается. Но тех, кого он держит вокруг себя, за тех он отдаст жизнь.

— Мне не нужно, чтоб за меня отдавали жизнь, — сказала я.

— Ты так думаешь? Знаешь, Лер…. В общем, я хотел сказать тебе…

— Да?

— Он с ума сходит, Лер. Я его двадцать лет знаю, но я никогда его таким не ви-дел. Знаешь, устраивает он тебя или нет, но, Лер, отнесись к нему не так, как к очеред-ному ухажеру, которому просто хочется погулять с красивой девушкой. Здесь все серь-езно, Лерка. Понимаешь, он, конечно, такой, ну, крутой, но сердце у него — беззащит-ное. Я двадцать лет его знаю, Лерка, я знаю, что говорю.

А потом он ушел. Я только закрыла за Сашей дверь, как грянул телефонный звонок — из обоих аппаратов. Я побежала в спальню и схватила трубку. Честно говорю, я почему-то подумала, что это Валера. Хотя зачем ему звонить среди ночи.

В трубке царило молчание. Даже дыхания не было слышно.

— Я вас не боюсь, — сказала я в приступе неожиданного веселья, — Я вас не боюсь, слышите?

И положила трубку.

В квартире стало так тихо. Я разозлилась. Пошли и раздвинула все шторы, и мо-розная звездная ночь обрушилась на меня изо всех окон.

Я не боюсь больше, нет. Пусть меня убьют. Пусть я умру, я больше не боюсь. Я жила, как дурочка, в добровольной тюрьме, не смея выйти за собственноручно создан-ные стены. Но все изменилось. Я увидела "мир иной". Я больше не боюсь.

Там лап ленивых плавное движенье

Рождает страшный тишины раскат,

Но вот одна из кошек, взяв мишенью

Блуждающий по ней тревожно взгляд,

Его вбирает в свой огромный глаз, -

И взгляд, затянутый в водоворот

Зрачка, захлебываясь и кружась,

Ко дну навстречу гибели идет,

Когда притворно спящий глаз, на миг

Открывшись, вновь смыкается поспешно,

Чтоб жертву в недрах утопить своих:

Вот так соборов окна-розы встарь,

Взяв сердце чье-нибудь из тьмы кромешной,

Его бросали богу на алтарь.

Это Рильке. «Окно-роза». Я не хочу сказать, что сердце мое бросили на алтарь. Это взгляд мой пойман и утоплен. А Валера похож на кошку, очень похож. Вкрадчивая походка, руки в карманах и этот поворот головы, глаза, слегка приподнятые к вискам.

Вот еще из Рильке:

…Не так уж трудно

понять убийц, но это: смерть в себе,

всю смерть в себе носить еще до жизни,

носить, не зная злобы, это вот

неописуемо.

"Это вот — неописуемо". Он — неописуем. Я сразу поняла это, с первого взгляда. Надо в следующий раз подвести его к зеркалу и посмотреть, отразиться ли он там. Мне даже кажется, что не отразится. Зеркало не примет его. Не выдержит. Что ни говори, а у зеркал тоже есть нервы.

Валерка все-таки позвонил. Смешной такой, звонит и говорит:

— Это я. Я тебя разбудил, да?

Если б я о нем не думала в тот момент, я бы его просто не узнала. Да и поздно уже, нормальные люди спят, одна я сижу, дурочка, дневник мучаю.

— Нет, — сказала я, — Не разбудил.

— Лер, четверть второго. Ты что не спишь?

— Я о тебе думаю, — ляпнула я.

— Думаешь, как бы меня отшить завтра?

— Не-ет. А ты зачем звонишь? Сказать, что ты завтра занят?

Он засмеялся.

— Лер…

— Что?

— Поговори со мной немного, раз уж ты не спишь.

— О чем?

— Все равно. Расскажи что-нибудь. Или стихотворение прочитай.

"Ладно же!" — подумала я и рассказала ему «Окно-розу».

— Круто, — сказал он, — А еще?

И я зачем-то, по какой-то неведомой причине рассказала ему «Единорога». Си-дела с закрытыми глазами и медленно проговаривала вслух эти строки, которые вечно звучат в моем сердце — и это не пустые слова! Порой я думаю: что же видел Рильке, ко-гда писал эти слова, как он мог увидеть ИХ — моих родителей, моих бедных, мертвых родителей, которых сгубила сеть чудес?

Святой поднялся, обронив куски

Молитв, разбившихся о созерцанье:

К нему шел вырвавшийся из преданья

Белесый зверь с глазами, как у лани

Украденной, и полными тоски.

В непринужденном равновесье ног

Мерцала белизна слоновой кости

И белый блеск, скользя по шерсти тек,

А на зверином лбу, как на помосте,

Сиял, как башня в лунном свете, рог

И с каждым шагом выпрямлялся в росте.

Пасть с серовато-розовым пушком

Слегка подсвечивалась белизной

Зубов, обозначавшихся все резче,

И ноздри жадно впитывали зной.

Но взгляда не задерживали вещи:

Он образы метал кругом,

Замкнув весь цикл преданий голубой

С трепетом я ждала, что Валера скажет на это, но он молчал. А потом неведо-мый, хриплый, странно ломкий старческий голос сказал:

— Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье. А твой отец, Валерия Станиславовна, был далеко не святой. И не куски молитв он обронил, ее увидев. Как он любил, твою мать, как он ее любил. Но не сумел уберечь, и сам не сумел уберечься. Правда, от союза этого родилась ты. И ты, наверное, не понимаешь, что этот зверь "вырвавшийся из преданья", вырвался оттуда, чтобы погубить твоего отца. Прав-да, иначе не было бы тебя. Но ведь тебя и так скоро не будет.

Я выслушала его, почти не дыша. Голос замолк, и я услышала Валеру, повто-рявшего:

— Алло! Лера! Ты меня слышишь?

— Да, — сказала я.

— Наверное, у мобильника батарейки садятся.

— Господи, так ты еще не дома, что ли?

— А в любой женщине сидит мамаша, да? Через десять минут буду дома, мамоч-ка, и буду спать.

— Ты за эти десять минут не засни. Ты за рулем?

— Да, за рулем. Не засну, не беспокойся, мне бы дома хоть заснуть. А ты давай ложись. Да завтра, ладно?

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи.

Он отключил телефон. А я подняла голову и увидела, как в окне, в черном мо-розном небе сияет яркая и ясная звезда. Потом сбоку набежало темное, не видное на черном небе облачко и закрыло звезду. Но облачко не стояло на месте, оно скоро уползло, и звезда моя воссияла вновь.

Как сказал этот старческий голос? Меня скоро не будет? Пусть. Мне, и правда, кажется, что это не так уж и страшно. Я, в сущности, никогда за себя не боялась. Мой страх всегда был сродни тому страху, который испытываешь перед экзаменом — или ночью в пустой квартире. Это страх беспредметный и беспричинный, это страх не за свою жизнь или благополучие, а просто страх. И кстати, я готова поспорить, что Ва-лерка таких страхов не знает. Он из тех, кто может бояться смерти — и только, из тех, кто видел смерть слишком близко.

А я отчего-то не боюсь. Мои родители умерли всего год назад, но смерть про-должает оставаться для меня абстрактным понятием. А кто же боится абстрактных по-нятий? Не я, во всяком случае.

У меня всегда было очень странное ощущение — ощущение собственного бес-смертия. Я даже падать не боялась в детстве. Мне кажется, вот скажут мне, прыгни сейчас с балкона, я пойду и прыгну. Из пустой бравады. Я боюсь неведомого, но смер-ти, боли, страданий я не боюсь. Глупо. Скажи я это вслух, люди решат, все это лишь потому, что я не знала страданий. Может быть, конечно, все так и есть. Не знаю. Не знаю.

Уже половина второго. Уже завтра. И скоро я увижу Валеру.

Но есть кое-что, чего я боюсь. Зачем Саша сказал, что за близких Валера отдаст жизнь? Эти слова крутятся и крутятся у меня в голове. Вся беда в том, что он уже — в моем сердце. И мне страшно за него. Не за себя, за него, хотя это за меня нужно боятся: невинная двадцатилетняя девочка и почти сорокалетний мужчина, прошедший войну, тюрьму и кучу еще всякий гадостей. А мне чуть-чуть, но все же за него страшно. В глу-бине души я чувствую, что кончу не лучше, чем мои родители, и не дай бог в тот мо-мент рядом со мной оказаться Валерке. Он же привык решать такие (опасные) ситуа-ции. Он привык, это написано у него на лбу — аршинными буквами. Но с этой ситуаци-ей не справился даже мой отец.

Ну, зачем Саша это сказал? Я же не засну теперь.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Сколько я ее помню, парней у Лерки не было. Она не интересовалась парнями. В некоторых отношениях Лерка так и осталась маленькой девочкой. Например, когда мы учились в классе десятом, ей как бы в шутку подарили Барби. И она загорелась. У нее этих Барби было три или четыре, и она шила для них бальные платья, очень красивые, кстати сказать. Это у нее целый год продолжалось, по-моему.

Я не хочу сказать, что Лера была инфантильна. Но она словно не доиграла в дет-стве, не дошалила. В ней навсегда сохранилось что-то детское.

Парни Лерку не интересовали. Ей нравились киноактеры, певцы, но на тех, кто каждый день проходил мимо нее, она внимания не обращала. Сама-то она парням нра-вилась. Лера не была красавицей, но она все равно привлекала внимание, таким уж она была человеком — ярким, театральным. Она словно постоянно работала на публику.

Вы знаете, про этого Валеру я ведь ничего не знаю. Самое странное, что Лерка про него ничего не рассказывала, даже словом не обмолвилась. Я только видела его один раз мельком, и все.

Вы действительно думаете, это он ее убил? Я не знаю, честное слово, я ничего про него не знаю. Но знаете, Лера ведь была такой наивной, она могла связаться с лю-бым подонком, просто не понимая, что он подонок. Казалось, она создана была для то-го, чтобы стать жертвой какого-нибудь кретина — и это при ее-то уме, при ее интеллек-те.

Но вообще, это очень странно. Лерка была такая болтушка, рассказывала бук-вально все. Я видела его один раз, он приходил ее встречать в университет. Видели бы вы ее лицо, когда она увидела его. Лицо у нее тогда сделалось грустно интимное, очень странное. Это не просто был приятель, я сразу поняла, нет, она любила его. А он ведь далеко не красавец, особенно по сравнению с ней, светлый такой мальчишка, ничего особенного.

Не знаю. Если он действительно был связан с криминальными структурами, то он мог убить ее, конечно. Не знаю, правда, зачем это было ему нужно. Мне плакать хо-чется, как я подумаю о ней.

Александр Новоселов, 39 лет, бизнесмен.

Нет, я их не знакомил, мне и в голову не пришло. Лера мне очень нравилась, она веселая девчонка, но очень наивная. Сводить ее с Валерой — ну, знаете. Они сами как-то познакомились. Я смотрю, Валерка от нее не отходит, я аж испугался. Потом присмот-релся, вроде все культурно, ну, думаю, ладно. Нет, он не пьяный был, мы, в общем, ду-нули мы с ним, когда он пришел. Так что он под кайфом был, не сильно, но был. А иначе он к Лере бы не полез, на трезвую голову. Валера вообще к девушкам особо не лезет, привычки у него такой нет, а тут прямо так и липнет, плясать даже ее потащил. Это он-то — плясать! Я уж к Лерке потом подошел, спросил, может, Валерке сказать, чтобы отвалил, а она — отказалась. Вот, ей-богу, не ожидал, но я вижу, он ней, похоже, приглянулся. Я сначала не сообразил, потом только дошло. Валерка-то на вид совсем пацан, ей, видно, сначала и в голову не пришло, что ему под сорок. Вообще-то Лерка у нас такая недотрога, и танцевать она никогда не танцует. А тут — глазам своим не верю.

Вообще, так бывает иногда. Так иногда вот встретятся двое и сразу сойдутся, хотя со стороны кажется, что они совершенно друг другу не подходят.

Валерка меня потом вывел на лестничную площадку и говорит: "У тебя есть что-нибудь с ней? С этой девчонкой есть что-нибудь?".

Я: «Нет».

А он мне: "Если врешь, я тебя прибью, слышишь?".

Я ему и сказал, что у Лерки вообще еще никого не было, я же живу здесь, все вижу. Она ни с кем никогда не гуляла. К ней даже подружки почти не приходили. Хо-дила только одна высокая девушка, брюнетка, Ира ее зовут или Инна. Пару раз прихо-дила еще одна, светленькая, невысокая. Я Валерке говорю, ты поосторожней с ней, она ребенок еще совсем. А потом смотрю, он Лерку провожать пошел, ну, думаю, ведь за-хочет с ней остаться и напугает девчонку. Но он вернулся почти сразу.

Вы бы видели его. Я спрашиваю, как прошло, а он только улыбается. Господи, я его двадцать лет знаю, я не разу не видел, чтобы он так улыбался. Он же просто влю-бился в нее, так по-детски, как мальчишка влюбился.

Ну, ладно, она ему понравилась, это я понять могу, девчонка она очень даже ни-чего. Но он-то — ей! Лерка таких людей как огня боится, а то я не знаю! Она же вся в книжках, она жизни-то настоящей не видела никогда. Но чем-то он ее зацепил, и как! Что вы, я отговаривать никого из них не отговаривал, ни его, ни ее. У них все так не-ожиданно сложилось, я даже не ожидал. Какое там отговаривать. Я молиться был го-тов, чтобы у них все сложилось. Из них странная была пара, но Валерка же любил ее, да и она. Черт, да самые крепкие отношения получаются, когда люди так непохожи.

Воскресенье.

Из дневника Валерии Щукиной. Воскресенье, 2 декабря.

Утро морозное, зимнее, странное. Деревья все покрыты инеем, каждая веточка, стоят тихонько, не шевелясь, словно сделанные из сахара украшения на торт. Небо яс-ное, молочное, голубоватое с отливом в серину, и на востоке еще видны легкие разводы розового цвета. И меж сахарных деревьев встает небольшой сияющий оранжевый шар.

Дым из дальней трубы поднимается прямо вверх и вбок, снизу дым синий, ввер-ху розовый с синим отсветом. Чем ярче солнце, тем темнее синеют деревья, уже не са-харные, а словно тени на белом полотне. Дым все шире, он расплывается облаком, ро-зово-синим. Пролетают стайкой мелкие птицы, разлетаются в разные стороны и снова собираются вместе. Деревья такие — не тонкие, но четкие и чуть мохнатые. Солнце все выше и заливает все оранжевым сиянием.

Мороз. Воздух замерз. Стремительно пролетает в розово-голубом небе малень-кая птица. На балкон сел голубь, напушенный, необычайной коричнево-белой окраски. Вот тушка так тушка. Он сидел, пушась все больше и больше, а потом мимо пролетел другой голубь, сизый, и этот, коричневый, встрепенулся и полетел за тем. На деревьях сидят вороны, серые с черным, спокойные как будды. Сидят себе и сидят, не шелох-нуться, и глаза у них острые и блестящие, как кинжалы из гематита.

Мороз. Мороз, черт бы его подрал.

Проснулась я сегодня поздно. Я долго лежала, повернувшись на бок, и смотрела на светлую комнату и на иней, затянувший низ окна. Сладкое это было пробуждение, тихое, долго-ленивое.

Валера, — думала я. Валера. Вот о чем я думала, долго-долго, бесконечно — про-сто лежала и думала. Была уже половина десятого, до трех не так уж и долго. А потом я вдруг забеспокоилась. Куда он меня поведет? А если ему приспичит прихвастнуть своими деньгами, и он потащит меня в дорогой ресторан? Мне ведь даже надеть нече-го. Разве что в маминых вещах что-нибудь поискать. Господи, и косметики у меня со-всем нет, помада и та кончилась, а купить — для меня дело долго-трудное. Собралась на свидание, называется.

Как странно, как безумно странно. Будто это первое в моей жизни свидание — на первом я и вполовину так не волновалась.

После завтрака я решила сходить в магазин. Во-первых, было уже далеко не ра-нее утро, а во-вторых, у меня хлеб кончился, и молоко было на исходе, и много еще всяких глупостей надо было купить, вроде гречки, муки и сахара.

В шубе я похожа на мишку и двигаюсь соответственно. К тому же я столько на-купила, что тащилась еле-еле. Да и скользко сегодня просто до ужаса. Я шла меж двух домов, и вдруг из-за угла вылетел пустой грузовик. Поравнявшись со мной, он резко вильнул в мою сторону. Я шарахнулась. Один из моих пакетов упал. Грузовик проехал очень близко, почти задел мое лицо. Ноги у меня дрожали. Мука и сахар рассыпались по обледеневшему снегу.

Я побежала домой со всех ног, благо, уже недалеко было. Я и не подумала о том, что должна была умереть, я просто испугалась — мгновенным испугом. Так бывает, ко-гда уронишь чашку, и она разлетится на тысячу осколков. До меня только в подъезде дошло, что это не случайность, что меня хотели убить — убить!

Я ворвалась в квартиру, охваченная уже не испугом, а безумной злостью. Мне вдруг пришло в голову, что от папы хотели чего-то конкретного, что-то хранилось у него, вещь или документ. Масонская какая-то дрянь, и она все еще в квартире, я увере-на.

Господи, не собираюсь же я умирать из-за чертовых масонских игрищ, пусть даже масоны и правят миром! Нет уж. Пусть забирают все, что хотят, в конце концов, их бредовые идеи не имеют для меня никакого значения.

В общем, я вернулась домой и стала искать. В папином кабинете я почти не бы-ваю, так, убираюсь, да и то раз в месяц. Я никогда не любила бывать здесь. Я думаю порой, будь у меня пьющий отец-слесарь и замученная мать-уборщица, я в детстве бы-ла бы гораздо счастливее. Я любила, конечно, своих родителей, но отстраненной любо-вью. Я всегда была далеко от них, слишком далеко — словно на другом конце вселен-ной.

И будь они алкоголиками, их бы не убили.

И я никогда не любила папин кабинет, мрачную комнату, где в одном углу ре-торты и колбы, а в другом — средневековые манускрипты и чучело совы на шкафу. Я не люблю чучел, мне их до ужаса жалко.

В кабинете оказалось душно и пыльно. Я влезла на стол возле подоконника и открыла форточку, и морозный ароматный воздух хлынул в комнату. В кабинете я ла-зила часа два.

А потом кто-то позвонил в дверь, и я пошла открывать.

Это оказался Валера, хотя не было еще и двенадцати. Без шапки, короткой чер-ной дубленке, похожей на куртку, голова опущена.

— Я рано, да?

— Заходи, — сказала я шепотом.

Мне вдруг показалось, что нечто очень хрупкое, словно чаша хрустальная, кача-ется на краю и может упасть и разбиться. Валера, наконец, посмотрел на меня. Худое лицо, бледное, выступающие скулы, узкая челюсть. Большие, слегка раскосые, совсем бесцветные глаза. Боже, до чего же он странный!

В коридорном полумраке он не походил на человека ни капельки. А потом за-шел — обычный парень, худой и невзрачный.

— Я слишком рано пришел, ты извини.

— Ничего, — сказала я растерянно, — Куда ты хочешь пойти?

— Если честно, то никуда.

Я этого, в общем-то, ждала. Никакого оживления в нем не было.

— Вид у тебя усталый, — сказала я.

Он дернул плечом.

— Я так и не спал сегодня, Лер.

— Ты бы позвонил, сказал бы, что все отменяется.

— Ты меня чаем не напоишь?

Тонко-острое, совсем детское лицо и глаза такие просительно-лисьи. Странный он все-таки, просто внешне даже странный. Мне вдруг пришло в голову, что он похож немного на какого-то актера. Не знаю его фамилии, знаю только, что снимался в филь-ме "Поле битвы — Земля", ну, в том самом, по Хаббарду, где еще Траволта снимался. Там этот актер играл землянина, который всех освободил и спас. Валерка чем-то похож на него. Такой же страшненький, да, Лер, будем смотреть правде в глаза? Траволта в фильме все звал его крысенышем. И правда, было похож, лицо у него остренькое, как крысиная мордочка, и страшно молодое. Типаж у Валерки точно такой же, ей-богу!

Сказать это ему не вздумай, Лера.

В общем, мы пошли на кухню. Я поставила турку, причем Валерка страшно ею заинтересовался.

— Что это такое? — говорит.

— Турка, — сказала я честно, потом подумала и прибавила, — Ну, штука такая для чая, туркэ называется. Ее папа из Ленинграда привез.

— А варенье у тебя есть?

— Есть, — сказала я.

Варенья у меня, и правда, полно. Хотя с маминой смерти уже прошел год. Сама я его варить не умею, да и не ем. И вот оно стоит, стоит, и не знаешь, куда от него деть-ся.

Я достала из холодильника трехлитровую банку «лунного» варенья. Абрикосы, лимон и груши, тягуче-прозрачная жидкость, в которой, словно мухи в янтаре, увязают кусочки фруктов. Мама умела превратить обыденность в поэзию, что и говорить. Мир вокруг нее становился волшебным, хотя она не прилагала к этому никаких усилий. Иногда мне кажется, что она даже и не подозревала о своей исключительности, она просто жила и искренне думала, что она живет как все. Заурядная домохозяйка. Лучше бы она действительно была заурядной домохозяйкой! Лучше бы они оба были зауряд-ными.

Турка закипела, я залила воду в заварник и поставила турку еще раз. Валера уст-роился на табурете возле двери. Сегодня он был в костюме, темно-сером, довольно до-рогом на вид. Белая рубашка, темно-серый шелковый галстук. Просто роскошный гал-стук, честно говоря, а я очень люблю хорошие галстуки. Просто, к Валерке, к его лег-кой, странной, мальчишеской внешности, все это не шло.

Он расстегнул пиджак и сидел, облокотившись локтями на стол. В профиль он казался совсем усталым. И тихим, как ребенок.

— Сейчас, — сказала я, водружая банку на стол, — где-то у меня была вазочка для варенья.

— Да ладно. Из банки вкуснее.

— Ты действительно так думаешь? Ну, ладно…. Сейчас я ее открою. Вот блин!

— Дай сюда.

Я отдала ему банку и стала разливать чай. Расставила на столе чашки, ложки, печенье, масло и хлеб.

— Ты есть хочешь? Валер? Может, тебе разогреть что-нибудь?

Он помотал головой.

Мы пили чай в молчании. Я не знала, что сказать, что вообще можно сказать, когда я вся и трепет, и страх, и ласка. За окном слышен был шум проезжающих машин, и трамваи скакали мимо, как тяжело нагруженные лошади. Словами не объяснить того, что я чувствую, когда смотрю на Валеру. Он напоминает мне "Святого Себастьяна" Рильке. Вот это:

Будто лежа он стоит, высок,

Мощной волею уравновешен,

Словно мать кормящая нездешен,

И в себе замкнувшись, как венок.

Стрелы же охотятся за ним,

И концами мелкой дрожью бьются,

Словно вспять из этих бедер рвутся.

Он стоит — улыбчив, нераним.

Лишь на миг в его глазах тоска

Болью обозначилась слегка,

Чтоб он смог презрительней и резче

Выдворить из каждого зрачка

Осквернителя прекрасной вещи.

Кожа у него тонкая и натянута так туго, словно на барабане. Ни малейшей мор-щинки, даже в углах глаз.

— Я сто лет не ел варенья. А уж такого вообще не ел. Это ты варила?

— Мама.

— Ясно, — пробормотал он.

— Валер, ты, по-моему, засыпаешь.

— Угу. Я пойду сейчас, а то и правда у тебя засну.

— Ты на машине?

— Да.

— Ты врежешься сейчас куда-нибудь. У тебя же глаза слипаются. Может, ты по-спишь немного, потом пойдешь?

— А можно? Я на диване полчасика полежу…. Лер, ты чудо.

Он лег в большой комнате. Я принесла ему подушку, одеяло, задернула шторы и ушла в папин кабинет — продолжать раскопки. Валерка заснул сразу же.

В письменном столе я нашла толстую тетрадь в синей обложке. Мелко-жемчужным подчерком исписаны были страницы, меж ними встречались, то сухой лист, то цветок, иногда вложены были рисунки или фотографии. С неожиданным чув-ством я узнала свои детские каракули в пожелтевших листах.

Не сразу я поняла, что это был мамин дневник. Ведь я даже не знаю ее подчерка, никогда не видела записей, сделанных ее рукой. Невольно я оглянулась на мамин порт-рет, висевший над дверью, и засмотрелась, задумалась.

Это большая фотография в металлической рамке; бледная гибкая женщина взи-рала с нее на меня смутными глазами. Белые волосы ртутной волной струились по ее плечам. Лицо ее узко, тонко, невозможно. Лицо Джоконды — у нее почти нет бровей, зато ресницы густые и длинные, белые ресницы, и кажется, будто на них лег иней. В описании это звучит странно, но она действительно была невозможно красива. Может быть, потому, что ее красота не была канонической, обычной, многократно встречаю-щейся красотой. Она была за гранью красоты и уродства, она походила на ртуть, на лунный свет, на отблеск воды: гибкая, струящаяся, смугло-бледная, с белоснежной волной волос, с огромными миндалевидными глазами, где белок отливал сериной, а ра-дужка была светлее белка. В ней было что-то от негатива, какая-то обратимость цветов. Ее звали Инна. По паспорту. Инна Владимировна Щукина, в девичестве Чурикова. Па-па звал ее Нинианой, и меня всегда удивляло, почему именно Инна. Не Нина, не Анна. Ниниана.

Мне казалось, она никогда меня не любила. А теперь на этих страницах тут и там я встречала записи о том, как я впервые заговорила, как у меня резался первый зуб. Но что-то странное есть в этих записях, и я не пойму, любила ли она меня в самом деле или просто наблюдала за мной, словно за неведомым зверьком.

Какой у нее подчерк, как ровно и тонко ложатся буквы на обычный тетрадный лист!

Мои фотографии. Папины фотографии. Здесь она называла его — "мой повели-тель". И еще — «маг». Ни разу по имени. Меня она здесь называла «девочкой». Она не любила мое имя. Пока она была жива, она звала меня Вивой. Я была для нее — Вива, Вивина. А папа сердился.

Это он назвал меня Валерией. Для него я была — Валерка. "Валерка, иди сюда". "Валерка, пойдем гулять". Как мальчик. Как мой Валера.

Я помню, однажды, совершенно случайно, я услышала, как они ссорятся, и папа вдруг сказал ей в сердцах: "Я назвал ее Валерией, чтобы ты не назвала ее Вивианой. У нее и так есть немало шансов погубить своего Мерлина". Вот так. Это ведь не шутка была, не метафора. Папа всегда говорил, что имя Вивиана приносит несчастье. Окру-жающим приносит несчастье….

С самого раннего детства я поняла, что есть множество человеческих миров, ко-торые практически не пересекаются. И люди одного мира часто даже не подозревают о существовании другого. Мой отец был масоном. Настоящим масоном. И его отец был масоном. И наша родня в Англии, они тоже все масоны. Но здесь, в нашем городе, если кто и слышал о масонах, то только если читал "Войну и мир". А папа, к тому же, к рус-ским масонам не имел никакого отношения, он был членом Ордена чертополоха, ста-рейшего из британских орденов. Бывают среди масонов такие люди, которые не обяза-ны являться на заседания и вообще могут жить где угодно, и занимаются эти люди "хранением и преумножением знаний", а на самом деле разрабатывают сценарий раз-вития человечества. И человечество покорно катиться по придуманному сценарию.

Это ведь не новость. Сколько американских президентов были масонами — и кто знает, что им приказывали их Ордена? Сколько советских политиков было в этом завя-зано. За время существования масонства оно не раз меняло мир. И сколько таких тай-ных правителей есть у человечества! — масоны, нефтяные магнаты, всемирный терро-ризм и прочее и прочее. Диву даешься, как только президенты и премьер-министры мо-гут думать, что они что-то решают.

Н-да. Не думаю, что кто-то из наших соседей по подъезду может поверить в это, а с другой стороны, что здесь такого невероятного? Кажется, Александр 1 был связан с британскими масонами — или это был Николай 1? Не помню. Дедушка мой родом из Англии, а папа просто пошел по семейной линии — как его отец, как его дед. А то, что масоны управляют миром, — по крайней мере, когда им это нужно, — так это тоже не новость. Просто мы живем и выше своих проблем уже ничего не видим, и кто там управляет миром — нас не волнует.

А еще мой папа баловался алхимией. И называл себя магом.

Только ему действительно очень многое было подвластно.

В конце концов, мы еще не все в мире знаем. В конце концов, на Востоке йоги вообще черт знает что вытворяют, и никто не говорит, что они ничего не могут. Ресур-сы человеческого тела до конца не изучены. Ресурсы мира нашего тоже не изучены.

Для меня он всегда был магом. Сейчас, в наше смутное время, когда в России искренний материализм сменился полуверой в колдунов, экстрасенсов и астрологов, окружение не могло отвратить меня от веры в моего отца. И в мою мать.

Папа звал ее Нинианой. Она была красива, необыкновенна, отстранена от мира. Она редко говорила с людьми. Нигде не работала. У нее был паспорт, но не было ни диплома, ни даже аттестата о среднем образовании. С ее стороны у меня не было, ни дедушки, ни бабушки, и она никогда не рассказывала о своих родителях.

При этом она, кажется, всерьез считала себя самой обычной женщиной.

Вообще-то, Ниниана, дева Ниниана — это мать Мерлина, того самого, который воспитал короля Артура.

Я долго сидела над ее дневником. История моих родителей здесь была выражена наиболее емко и в присущем маме изящном стиле — прямо на первой странице ее днев-ника:

"После безвременной кончины отца моего прекрасного и прекрасной матери моей в страхе бежала я, преследуемая злодеем, их умертвившим. Но куда бы ни бежа-ла я, он всюду настигал меня, и в час великой нужды я бросилась к магу, встретивше-муся мне, и взмолилась, говоря: спаси меня, я последняя в своем роду, я умру, и род мой умрет. И дабы укрыть меня от злодея, милостивый маг, отныне повелитель мой, из-менил мой телесный облик, обратив меня в дочь человеческую. И вновь обратилась я к нему, говоря: ты совершил надо мною великое волшебство, и стала я нынче беззащит-на, ибо лишилась я своего оружия, нуждаюсь я нынче в защитнике. Но того не сказала я, что мечтала о любви, но будучи последней из своего народа, не могла найти мужа. Нынче же, обретя человеческий облик, могла я полюбить и полюбила своего избавите-ля. Он же полюбил меня и прочел в моем сердце, и сочетались мы браком по человече-ским законам и народили дочь, имя которой дали — Валерия".

В другой комнате затренькал мобильник. Послышался голос Валеры, сонный и злой:

— Да! Серый, вы, что, там без меня не можете разобраться? Как дети, на хрен! Хаз то, Хаз се!… Да?… Ладно, скоро буду.

Он выругался вполголоса. Послышались шаги. Валера остановился в дверях.

— Тебе надо уйти? — сказала я.

— Да. Извини, ладно?… Странная комната.

— Это папин кабинет.

Валера зашел, заоглядывался вокруг. Увидел мамин портрет.

— Кто это?

— Моя мама.

— Ты на нее не похожа.

— Да, — сказала я.

— Мне идти надо, Лер. Ты извини, я сегодня так глупо пришел. Я исправлюсь, честно. Цветы и все такое.

— Валер, не надо. Не траться.

Лицо его замкнулось.

— Ты думаешь, для меня это проблема?

— Ты еще нового русского изобрази, — сказала я, — Не надо мне ничего дарить, Ва-лер, правда.

— Можно, я завтра приду?

— Приходи. Без цветов.

— Ты не любишь цветы?

— Люблю, — сказала я, — Но я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал. А то у тебя, похоже, отработанная тактика.

— Это тебе Сашка наболтал? Так мне можно прийти, да?

— До четырех я в университете. А потом приходи.

Он ушел. Я закрыла за ним дверь и осталась одна.

Минут через десять после ухода Валерка мне позвонил. Я взяла трубку, а он го-ворит:

— Это я.

— Привет, — сказала я, — Ты, что, что-то забыл?

— Мне показалось, ты обиделась.

— Нет, — сказала я.

— Лер…

— Что?

— Я тебя люблю, — сказал он еле слышно. Будто не сказал, а просто почудилось.

Мне вдруг показалось, что он сейчас отключит телефон.

— Валера!

— Да? — сказал он, помолчав.

— У тебя неприятности?

— Не бери в голову.

— Валера!

— У меня все нормально, Лер, правда. Ты извини, мне пора.

Я смотрела прямо перед собой. Провела пальцем по телефону, стирая пыль меж-ду кнопок. Сказала тихонько:

— Я тоже тебя люблю.

Валера молчал. Потом начал тихо:

— Лер, я… — осекся, — Я зайду завтра, ладно? Ты извини, мне, правда, пора.

И отключил телефон.

Я долго так сидела. Не знаю, о чем я думала, ей-богу. Просто сидела. Через де-сять минут он позвонил снова.

— Лер, это я.

— Что случилось?

— Ничего. Ты извини, у меня, похоже, глюки пошли. Я тебе звонил только что? Или нет?

— Звонил, — сказала я.

— И что ты мне сказала?

— Я тебя люблю, — сказала я еще тише.

Мы помолчали.

— Ты ведь меня совсем не знаешь, — сказал он.

— Ты меня тоже не знаешь. Знание — это не любовь. Знание — это так. Может быть, привязанность, но ведь не любовь.

— А что любовь?

— Откуда мне знать? — я подумала, — Может, это ты.

Он хмыкнул.

— Знаешь, Лер, чего со мной только не было, но я никогда не думал, что мне кто-нибудь такое скажет. Знаешь, я…. Помнишь то стихотворение, которое ты мне расска-зывала?

— Какое?

— Про единорога.

Мое сердце, смятенное, забилось у самого горла.

— Так я, — продолжал Валера, — Как тот святой. Мне кажется, что я совсем с кату-шек слетел. Что я уже в клинике, мне уколы колют, а ты мне просто снишься.

— Валера!

— Ты, знаешь, не подходи к телефону, если я опять буду звонить. Я ведь буду.

Я засмеялась.

— Ладно.

— Я завтра зайду?

— Заходи.

— Пока.

На этом наш разговор и закончился.

Любовь — странная штука. Ведь мы и правда не знаем друг друга. Хотя, проживи мы всю жизнь рядом, лучше мы все равно друг друга не узнаем. Мы слишком разные, Господи, слишком разные. Как это у Пушкина: лед и пламень?

Только к любви это не имеет никакого отношения. Мы сами по себе, а она сама по себе. И это так странно. Какие уж тут Нинианы и маги, вот подлинное чудо, равного которому нет в этом мире. Разве я думала, что однажды кто-то скажет мне эти слова? А почему собственно? Разве эти слова не являются необходимостью жизни каждого обычного человека, ведь перед заключением брака они обычно произносятся. То есть каждый, у кого есть семья, слышал эти слова и сам произносил их. Но любил ли кто из них на самом деле? Какой грандиозный обман! Хоть один из этих миллионов и мил-лионов людей понимал, что он говорит, какие странные, роковые, безумные слова про-износит? Нет, конечно. Человечество так измельчало. Любовь осталась лишь в сонетах Петрарки и Шекспира. Теперь любви нет, а то, что называют так по привычке, есть все-го лишь отношения полов.

Я никогда не думала, что это случиться со мной, что кто-то однажды скажет: я люблю тебя. Пример моих родителей давно убедил меня в том, что любовь, истинная любовь — это падучая звезда, что это чудо, которого должно жаждать и алкать, но нель-зя ни купить, ни вымолить у судьбы. И могла ли я думать, что эта звезда падет прямо мне на голову? Да еще не только на мою, которая, чего уж греха таить, никогда не от-личалась здравомыслием, но и на голову другого, совершенно постороннего и в выс-шей степени от мира сего человека. Это же истинное чудо — чтобы двое, вот так, вдруг полюбили друг друга. Как это, интересно, называется у Амура — выстрел дуплетом? Как это у Борхеса?

…Часы, отстукивающие память.

Король под занесенным топором.

Несчетный прах давно погибших воинств.

Трель соловья над датскою землей.

Самоубийца в зеркале. Колода

Крапленая. Несытый блеск монет.

Преображенья облака над степью.

Причудливый узор калейдоскопа.

Любая мука. Каждая слезинка.

Как все с необходимостью сошлось,

Чтоб в этот миг скрестились наши руки.

Н-да. Действительно, как много должно быть причин, как много случайностей, в какое-то время произошедших, необходимы были для нашей встречи.

И ужасно думать — если бы ИХ не убили, я бы его не встретила. Я бы на день рождения к Саше не пошла бы, мы подружились уже после ИХ смерти. Ужасно так ду-мать….

Я всегда знала, что дурацкой семейной жизни, дурацкого брака, в который всту-пают по вожделению или в угаре юношеской любви, со мной никогда не случиться. Не то чтобы я не способна на пошлость, с меня станется. Но передо мной вечно будут мои родители, их странная, высокая, невероятная любовь, любовь — святыня, любовь — как храм. Потому-то и не было у меня семьи, потому я и не знаю, что такое семья, любовь и семейная жизнь несовместимы. Не были они мне настоящими родителями, потому что они всегда были отдельно от меня, всегда они были — вдвоем, маг и его Ниниана. А я, плод не любви душ, а любви тел, нечаянное последствие высокой страсти, я была от-дельно. Они искренне пытались любить меня, но любить они могли только друг друга.

Именно они повинны в том, что я не приемлю обыденность. И, наверное, в том, что я не люблю людей. Люди в большинстве своем кажутся мне пустыми и скучными. По сравнению с НИМИ, с моими родителями.

Но как это могло случиться со мной, как он мог сказать, что любит меня?! Как он может меня любить, если у него были женщины и старше и, наверное, красивее ме-ня, если он прошел сквозь смерть и ложь жизни? Как он может любить меня, несмыш-леную девчонку, дочь странных родителей? Ведь я такая дура, ведь я понятия не имею о жизни! Как я могу любить его — это попроще вопрос. Меня просто тянет к нему, как тянет ребенка к спичкам и ножам. Да и то, разве я знаю его? Разве я знаю, что скрыва-ется за этой тонкой кожей, обтянувшей острые скулы, за светлыми серыми глазами? С чего бы ему полюбить меня, такую никчемную и никому ненужную?

Как у Бальмонта:

Ты с нами, здесь, ты светишься — вот тут.

Но между нами — бездны вековые.

Как это все странно и страшно! Просто так встретились двое. Я думала так бы-вает лишь в книгах, ведь я знаю, если уж влюбляются, то в кого-то из своего окруже-ния. Я ведь никогда не пойму Валеру.

Мне кажется, в его глазах я вижу мироздание. То самое мировое здание, которое воздвиг некогда никому неизвестный строитель. Мне кажется, что этот строитель был похож на Валеру.

А ведь много нас таких, как я, запутавшихся в собственных умствованиях! Раньше, мне кажется, больше было таких, как Валера. Раньше каждый человек жил в реальности. Я слишком много говорю, слишком много думаю, слишком много пишу. Это ведь не жизнь, хотя до сих пор меня такая жизнь вполне устраивала. А взглянув в его глаза, я ощутила стыд. Впервые я по-настоящему устыдилась себя, своей жизни, не застрагивающей реальности, а скользящей поверх, как утка планирует над поверхно-стью воды, но не садится.

Через полчаса он позвонил еще.

— Привет, — говорит, — это я.

— Валерка!

— Я ненормальный, я знаю, — быстро сказал он.

— Валер, что-то случилось?

— Нет, ничего. Я же говорю, ненормальный. А что ты делаешь?

— Я о тебе думаю.

— Лер, ты, что, только этим и занимаешься?

— Почти, — сказала я.

— Я, похоже, с ума сошел. Ты уверена, что у меня не глюки?

— В смысле, что я — не глюк?

— Угу.

— Я не знаю, — сказала я, — Может, я и глюк.

— Ясненько. Не у меня одного проблемы, — он засмеялся, — Я-то постоянно прове-ряю: глюки, не глюки. У меня было когда-то, да и вообще долго ли…. С катушек, зна-ешь, как слетают. Глазом моргнуть не успеешь, как уже в психушке.

— Да, — сказала я.

— А что, знакомые проблемы?

— С ума я еще не сходила, если ты это имеешь в виду.

— Ясно, — сказал он сухо.

— Ты, наверное, не поймешь, — сказала я робко, — Иногда…. Иногда я просто не знаю, наяву со мной что-то происходит или просто кажется. Или я могу что-нибудь на-придумывать, а потом понять не могу, было это или не было.

— Лер, а ты уверена, что я настоящий?

— Тебя я не смогла бы выдумать при всем желании.

— Что, слишком примитивный?

— Наоборот, слишком сложный. Для меня.

Он хмыкнул.

— Чего во мне сложного? Я наоборот думал, я для тебя такой примитив. У тебя все-таки высшее образование будет.

— Высшее образование здесь ни при чем.

— Ну да, не при чем, — сказал он безапелляционно и слегка агрессивно.

— Валер, образование здесь ни при чем. Я, между прочим, жизни не видела, я всю жизнь у родителей под крылышком.

— Ты еще молодая. Все впереди.

— Ты-то чем занимался в девятнадцать лет?

— Я-то? Да…

— Вот так.

— Это не важно, Лер. Все ведь по-разному жизнь начинают. У тебя все еще будет, Лер.

— Порадовал, — сказала я.

— а это не страшно. И знаешь, почему? А я теперь всегда буду рядом.

Я сидела с закрытыми глазами.

— Лер, что ты молчишь? Лера! Ты не обижайся на меня.

— Я не обижаюсь.

— Я не дам тебе себя отшить, — сказал он вдруг, — Ты теперь от меня не отдела-ешься, Лерка. Все, хана.

— Я и не собиралась. У тебя, кажется, дела какие-то были.

— Ладно, хоть напомнила, — буркнул он.

— Тебе пора?

— Угу.

— Я больше к телефону не подойду. Завтра поговорим, Валер.

— Ладно. Пока.

— Пока, — сказала я.

Телефон больше не звонил. Я смотрела телевизор и думала, думала, думала.

Мария Печатникова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факульте-та:

Да, я что-то слышала про ее родителей. Их вроде бы убили в прошлом году. Ле-ра в том году зимнюю сессию сдавала весной, декабрь и январь в университете не по-являлась. Вообще-то, я могу ее понять. Все-таки родители.

Нет, расспрашивать ее никто не расспрашивал. Неудобно как-то. Близко-то она ни с кем не дружила, разве что с Инной Михайловой они вроде вместе в школе учи-лись, но точно я не знаю. Лера, она была такая, вся в себе. Очень замкнутая. О том, что случилось с ее родителями, никто точно не знал. Убили и убили, это само по себе очень страшно, разве тут станешь расспрашивать.

Были ли у нее с кем-нибудь отношения? Я не знаю. На курсе точно ни с кем не было, это ведь видно, все сразу замечают, если что-то есть. Хотя к ней подкатывали не-которые, Айрат Байбурин на полевой практике, помню, все от нее не отходил. Но она ни на кого внимания не обращала. Я всегда думала, что у нее есть кто-то на стороне, и что отношения там уже долгие. Ну, знаете, когда парень только начинает ухаживать, он и в институт приходит, встречает, гулять водит, а когда долго уже отношения длятся, то уж живут как в семье, спокойно и обыденно.

Про Валеру я узнала уже после ее смерти, когда велось следствие. Знаете, я страшно удивилась. На Леру это было так непохоже, я представит себе не могу, чтобы она связалась с каким-то криминальным авторитетом. Говорят, у него была целая груп-пировка, они рынок держали и автозаправки. Нет, мне не вериться, знаете ли. Лера бы-ла такой спокойной девчонкой, из благополучной семьи. К тому же он, кажется, был намного ее старше.

Он ли ее убил? У нас на курсе все думают, что это он. Трудно представить, что ее убил какой-то посторонний, если у нее был роман с парнем, который был чуть ли не профессиональным убийцей. К тому же он в Афганистане воевал, они же все оттуда пришли ненормальный. Может, он просто приревновал ее, кто знает.

Лариса Самыкина, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Про Валеру я слышала, но не от самой Леры, а уже после ее смерти. Не знаю, что и сказать. Нет, Лера была очень благополучной и интеллигентной, но иногда у нее случались приступы безрассудства. Она вообще была без царя в голове. Она не пони-мала, что в жизни бывают вещи по-настоящему опасные. Из-за своего безрассудства она могла попасть и в очень плохую историю, могла связаться с любым подонком.

И знаете, она была жутко наивной. Может, она даже не понимала, кто он такой, этот Валера. В некоторых жизненных ситуациях Лера была просто дурой. Это грубо, конечно, но это правда.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Что она любила читать? Вы знаете, так сразу даже и не скажешь. Лера ужасно много читала, но при этом начитанным человеком ее назвать было трудно. Она практи-чески не читала русскую классику. Толстого разве что. Ей одно время очень нравилось, а потом ей попалась статья одного из нынешних фантастов, Логинова, что ли. Интерес-ная статья, она мне тоже давала почитать. Довольно убедительно доказывает, что Тол-стой, в сущности, был плохим писателем. Словарный запас у него был маленький, чис-тота текста тоже далека от совершенства. Что таким популярным Толстой стал совер-шенно случайно, а потом все просто привыкли называть его гением. В этой статье, я помню, все строилось на том, что оценить писателя можно в первую очередь по его произведениям для детей ну, а детские рассказы Толстого — это же сама бездарность, что скажете, не так?

После этой статьи Лерка к Толстому охладела. А так…. Ей очень нравился Гол-суорси. "Сага о Форсайтах" — это обязательно, но больше всего Лерке нравились его рассказы. И еще она любила Шекспира. Она его просто перечитывала за обедом, пред-ставляете? Лерка постоянно за едой читала, просто не садилась за стол без книги, но это-то часто встречается. А вы представить себе можете, ест человек и читает какого-нибудь «Гамлета»? Кстати, «Гамлет» ей не нравился. Зато от «Макбета» она была про-сто без ума.

В школе, я помню, Лера неожиданно увлекалась японской и китайской литера-турой. Она вынесла из этого увлечения любовь к Акутагаве. Еще она обожала Сей-Сенагон.

Читали ли она фантастику? Современную — почти нет, разве что если ей давал кто-нибудь. Она вообще все читала, что попадалось под руку, и хорошие книги, и от-кровенную ерунду. Из фантастики ей очень нравились Стругацкие, по-моему, она их читала с раннего детства, класса с третьего, и все не уставала восхищаться. Ну, Толкиен еще у нее был, знаете, стандартный набор: «Хоббит», "Властелин Колец", «Сильма-риллион». Еще ей нравился Желязны, но не все, а только "Хроники Амбера". Про фэн-тэзи Лера всегда говорила, что предпочитает читать первоисточники. Что она имела в виду? Ну, и так ясно, мифы всякие, сказки. У них дома полно было такой литературы. «Эдда», "Кодзики", «Мабиногион». Она и сказки любила читать.

Знаете, у Леры был настоящий вкус к литературе, образованности только не хва-тало. Зато интересно было наблюдать, как она берется за какую-нибудь классическую вещь. "Божественную комедию" так она читала, интересно было смотреть. Кстати, Лерка сразу распознала в ней сатиру. У Леры, понимаете, глаза были не зашорены об-щепринятыми представлениями. Например, Пушкина она терпеть не могла. Зато очень любила стихи Бунина, особенно ей нравился бунинский перевод «Гайаваты». Очень она любила Бальмонта. Вообще, в поэзии Лерка предпочитала простоту. Древних ки-тайских поэтов просто обожала, и еще эти японские трехстишия и пятистишия, не пом-ню, как они называются. Ну, да, танка и хокку.

Знаете, я всегда удивлялась: при таком образованном отце Лерка была — как чис-тый лист бумаги. Ни классической музыки, ни литературы, ни живописи. Она все от-крывала для себя сама. Но в этом, знаете, было что-то правильное, правдивое. Боль-шинство ведь ни черта не понимают, не чувствуют. Просто в них вдолбили, что Пуш-кин — это гений, что Бетховен — это гений. Лерка все воспринимала с позиции "нра-виться — не нравиться". В живописи, например, она предпочитала пейзажи. Помню, на первом курсе мы ходили на выставку Рериха, так Лера просто влюбилась в него. Это был гималайский цикл. А вообще-то, она живопись не очень любила, а предпочитала пейзажную фотографию. Интересно, что в литературе она признавала абстрактность, экспериментирование с формой, а в живописи — нет.

Классическую музыку она не слушала совсем. Ей немного нравился Бах, но со-всем немного, почти так же, как Достоевский, про которого она всегда говорила, что он ей нравиться, но никогда его не перечитывала. Она слушала одно время русский рок, знаете, Нау, БГ. У «Алисы» ей нравились некоторые композиции, особенно — "Синий дым" и «Сентябрь». Из иностранных — «Vacuum» и Scooter. На дискотеки она в жизни не ходила, но Scooter ей очень нравился. Включит на полную катушку и курсовую пи-шет. Уж такая она была.

А "Vacuum"…. Знаете, она всегда со смехом говорила, что влюблена в голос со-листа этой группы. Говорила-то со смехом, но как-то смущенно. У него действительно хороший голос, но на Лерку он оказывал прямо-таки гипнотическое влияние. Я же знаю, как она его слушала: знаете, так змея слушает дудочку заклинателя. Вытянется вся и покачивается. Так и Лерка. Она прямо-таки в транс впадала, глаза закроет, и ни-чего, кроме этого голоса, для нее не существует.

Понедельник

Из дневника Валерии Щукиной. Понедельник, 3 декабря.

Меня разбудил будильник, странно, правда? — ведь это его прямая обязанность. Я редко сплю так крепко, обычно я до звонка посыпаюсь и лежу, жду, когда зазвонит и можно будет вставать. К половине восьмого я была еще ужасно сонная, бродила по квартире, выпила кофе, но спать, кажется, только еще больше захотела. В комнате ра-ботал телевизор, я сидела и красилась перед настольным зеркалом, когда вдруг раздал-ся звонок в дверь. Это в такую-то рань! Я поплелась в коридор, шаркая спадающими тапочками.

— Кто там?

— Лер, это я.

Я едва не засмеялась. Открыла дверь. От Валерки пахло спиртным, не сильно, я всегда такие вещи замечаю. Терпеть не могу этот запах, если честно. Глаза у него были покрасневшие, усталые, сухие. Не снимая дубленки, Валерка прошел в большую ком-нату и плюхнулся на диван.

Я вошла вслед за ним и остановилась в дверях. С моего места мне виден был лишь светлый затылок. Валерка обернулся.

— Ты собираешься куда-то?

— В университет, — сказала я, — У меня лекции с полдевятого.

Он кивнул, сказал:

— Я тебя отвезу.

Словно хотел сделать вид, что пришел именно для этого.

Я переоделась в спальне, пошла в зал, выключила телевизор. Валерка сидел, по-догнув под себя одну ногу, и разглядывал палас.

— Лера, иди сюда.

Я села рядом. Валерка взял мою руку — будто посторонний предмет, отдельный от меня, и помахал немного моей рукой.

— Лер, а ты можешь прогулять?

— Могу, — сказала я.

Валерка посмотрел на меня искоса.

— Давай в кино сходим.

— Еще рано. Первые сеансы, наверное, часов в одиннадцать.

— Ну, подождем…

— Валер, ты дубленку давай снимай. Чаю хочешь?

— А кофе у тебя есть?

— Растворимый, господин предприниматель.

— Тогда лучше чай.

— Сейчас заварю. Снимай дубленку.

— Лер.

— Что?

— Знаешь, за что я тебя люблю?

— Ну, скажи.

— За то, что ты меня до сих пор не послала. На нормальное ухаживание это не похоже, да? Никак я не могу нормально себя повести, девушкам требуется ведь совсем другой подход.

— А ты у нас великий специалист по девушкам, да?. Валер, я терпеть не могу, ко-гда за мной ухаживают.

— В смысле?

— Цветы, — сказала я, — Конфеты, театр и кино. Я терпеть этого не могу.

— Ладно, хоть сказала, — пробормотал Валера, — Странная ты, Лерка.

— Сам выбирал, — буркнула я.

Мы долго пили чай. Варенья в Валерку влезает просто невероятное количество, в этом отношении он мне напоминает Карлсона. Кожа у него слегка порозовела, и из глаз исчезло это сухое, странное, лихорадочное выражение. Валерка даже вызвался по-мыть посуду.

С утра все окна замерзли так, что ничего не было видно. Чувствовалось, что мо-роз стоит необычайный. Сквозь иней на стекле видна была лишь оранжевая полоса рас-света, потом она вдруг потухла, и из-за горизонта, из-за домов и деревьев показалось нестерпимо сияющее маленькое оранжево-красное солнце.

На кухне стекла скоро оттаяли, и видно стало темно-синее небо, мрачные дере-вья и вороны, кружившие вокруг и сидевшие во множестве на ветках. Ворон было не-обычайно много. Боюсь, кому-то эта картина могла бы показаться мрачной, даже зло-вещей. А мне даже нравилось смотреть на них, на то, как они сидят, нахохлившись, на ветках, словно какие-то неведомые плоды, на их полет, когда они то машут крыльями, то, раскинув их, парят и заворачивают, выписывая круги. Стремительно пролетела стайка каких-то маленьких птичек.

Солнце всходило все выше. Валерка перемыл все чашки и тарелки и сел напро-тив меня. Вороны исчезли, небо побелело, потом поголубело. Чем выше солнце всхо-дило, тем больше становилось, оранжево-красный цвет сменился бело-желтым сияни-ем, залившим всю квартиру. Иней на стеклах стаял сверху, внизу же серебрился или собирался кристаллами, образуя простенький геометрический узор — словно увеличен-ную снежинку прислонили к стеклу. В квартире стало жарко, я встала и задернула што-ры.

Валерка такой смешной. Сел и смотрит на меня. Сегодня он до смешного похож на подростка — в джинсах и свитере. Я смотрела на него и все думала, что ему должно идти — при такой-то мальчишеской внешности? Он в любой одежде выглядит как стар-шеклассник: в костюме — как старшеклассник в костюме, в свитере — как старшекласс-ник в свитере. Совершенно легкомысленный вид. А потом мне пришло в голову, что ему, наверное, пойдет камуфляж. Почему, я не знаю, но мне так кажется. При таких светлых волосах. Наверное, это единственное, в чем он не будет похож на подростка.

Валерка подумал, пересел поближе ко мне и пальцем, осторожненько так, про-вел по моей шее.

— Мне щекотно, — сказала я.

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Про себя расскажи.

Я живо повернулась к нему.

— Может, лучше ты?

— Так Сашка небось все про меня выложил.

— Да и про меня. Или, скажешь, ты его не расспрашивал?

Валерка промолчал. Начал качаться на табуретке.

— Ты как мальчишка.

— Да?

— Валера, давай, колись.

— Что ты хочешь услышать?

— Где твои родители живут?

— Ты замуж за меня, что ли, собралась? — сказал он, сделав невинные глаза, — В Мишкино. Я деревенский парень.

И посмотрел на меня с легкой, лукавой, мальчишеской улыбкой. Его усталое опьянение прошло, как не было.

— Там и братья мои живут. У меня два брата, еще сестра есть, младше меня на пять лет. Она в Москве, она там замужем. А Шома и Руслан здесь.

— Как их зовут? Твоих братьев?

— Шамиль. И Руслан.

— Ты кто по национальности?

— Татарин, а что?

— Ты, что, издеваешься? Валер, из тебя татарин, как из меня китаец. Ты же свет-лый, как одуванчик.

— Какой я тебе, к черту, одуванчик.

— Ну, ты же блондин.

— Угу. Блондин.

— И ты действительно татарин?

— Могу паспорт показать.

— Покажи.

Он мотнул раздраженно головой, поднялся и ушел в комнату, принес мне раз-вернутый паспорт.

Валерий Семенович Хазиев. Действительно татарин. День рождения тридцать первого декабря, вот это я понимаю — новогодний подарочек. В этом году ему будет тридцать восемь лет. Господи, девятнадцать лет разницы, да я столько живу. Н-да.

— Семенович? — сказала я, — Или в паспортном столе что-то напутали? Твоего от-ца Семен зовут?

— Да.

— А маму?

— Рамиля.

— Ты по маме татарин?

— Нет, отец тоже татарин. У него мать была русская, вот и Семен. Я в нее свет-лый, в бабку.

— У тебя день рождения скоро.

— Угу. А у тебя когда?

— Летом, — сказала я, в августе. Какой ты был смешной в шестнадцать лет.

— Я и сейчас смешной.

— Да, изменился ты мало, — сказала я, — разве что уши не такие оттопыренные.

— Дай сюда.

он отобрал у меня паспорт, сунул его в задний карман джинсов. Сел рядом со мной.

— Хватит надо мной издеваться.

— Разве я издеваюсь?

— А то нет.

— А ты часто туда ездишь? В Мишкино?

— Вообще не езжу.

— А что так?

Он обнял меня сзади и положил голову мне на плечо.

— А что там делать? — сказал он равнодушно.

— Родня все-таки.

— Да какая это родня. Я им не больно нужен. Ну, и они мне не особенно. Ты обещала о себе рассказать.

— Разве? — удивилась я.

— Обещала-обещала.

— Валер, тебе тридцать восемь, а мне девятнадцать. Мне и рассказывать-то нече-го,

— Так кто из нас рассказывать не хочет?

— Мой отец был историком, — сказала я раздраженно, — Мама не работала, сидела дома. Кроме меня, детей у них не было. Бабушек, дедушек я никого не знаю. Я закон-чила школу, поступила в университет. Все. Ничего интересного.

— Нашли того, кто их убил? — спросил он вдруг. Серьезно так спросил.

— Нет, — сказала я.

— В милиции что говорят?

— Да ничего они не говорят.

— Хочешь, я по своим каналам попробую выяснить что-нибудь?

— Не надо.

— Почему?

Я пожала плечами. Я не знала. И сейчас не знаю. Я отворачиваюсь от того, чем он занимается, закрываю на это глаза, и отчего-то думаю, что так и дальше будет про-должаться, что это у меня выйдет.

Мы посидели еще немного на кухне, потом переместились в большую комнату. Посмотрели телевизор немного. Валерка то ли на экран смотрел, то ли в окно за теле-визором. А я смотрела на Валеру. Искоса, тихонько. В профиль он казался старше. На виске просвечивала синеватая жилка. В общем, бедненький телевизор.

В Валеркином облике есть что-то необычайно чистое, невинное, похожее на не-винность листа бумаги, на законченность ясного неба или неподвижной водной глади. Он очень странный, по-настоящему странный. Не очень-то он похож на человека, если честно.

Мне хочется коснуться его лица, тонкой бледной кожи. Цвет его кожи такой ровный, каким бывает лишь после наложения тона; в общем-то, из-за этого Валерка и кажется таким юным. — из-за ровно-бледной, натянутой кожи. Ресницы у него редкие. С правой стороны, в уголке губ есть маленький шрамик, я только теперь это заметила. Из-за этого шрама улыбка у Валерки выходит слегка кривоватой. Я спросила, он ска-зал, что упал в детстве и порвал угол рта.

В кино мы сегодня так и не попали. Просто гуляли по улицам. Шел тихий сне-жок. Большую часть времени мы просто молчали. Наверное, это и есть любовь — когда люди настолько разные, что им даже поговорить не о чем, но им все равно хорошо вме-сте. Больше чем хорошо.

Мы просто ходили, медленно, под руку. В каком-то дворе посидели на качелях. Валерка вяло раскачивался, перебирая ногами по снегу. В этом дворе множество было тоненьких невысоких рябинок — не деревья, а макеты деревьев, ей-богу. На снегу полно было опавших красных ягод, они валялись россыпями в сугробах. Валерка достал сига-реты, вытряс одну, сунул сбоку в рот. Прикуривал он от немыслимо крутой зажигалки.

Меня эти проявления крутости иногда смешат, иногда охлаждают. Заметив в очередной раз какую-нибудь такую деталь, я заново осознаю, что, в общем-то, ничего об этом человеке не знаю. Всякие сведения вроде тех, что он воевал, сидел или в ссоре с родными, — она ведь ничего не значат. Я не знаю, какой он. Мы знакомы всего три дня.

Боже мой, ведь мы, и правда, знакомы три дня! Ну, да, с субботы, а сегодня только понедельник. А тогда, когда мы сидели на качелях, я вдруг подумала, интерес-но, какой он без одежды. Господи, какая пошлость!

Наверное, у меня какое-то отставание в развитии. Я никогда даже представить не могла, что какой-то мужчина будет раздевать меня, что-то со мной делать; такие мысли кажутся мне странными и неприятными. Наверное, случись такое со мной, я восприняла бы все как визит к врачу: неприятно и лучше поскорее пережить и забыть.

Во мне нет стыдливости или чего-то такого. Может, я просто не чувствовала еще желания. Просто мне вдруг интересно стало, какой он без одежды. Он и одетый то выглядит как мальчик.

Это пошло, пошло, пошло! И так безумно глупо! Я чувствую себя глупой.

Мы там сидели на качелях, и у Валерки зазвонил телефон. Валерка вытащил мо-бильник, глянул на меня, поднялся и отошел в сторону, к одиноко стоящим тополям… коротко переговорил, поглядывая на меня, вернулся к качелям, на ходу засовывая мо-бильник в карман. Присел передо мной на корточки.

— Тебе пора? — сказала я.

Он помотал головой, улыбаясь.

— Пойдем, может, мороженного поедим? Ты любишь мороженное? — я кивнула, — Тут какое-то кафе открыли, «Баскин-роббинс»…

— Валер, — сказала я, может, лучше в стаканчиках и на улице? Я не люблю в кафе.

— А ты любишь мороженное в стаканчиках?

— Я всякое люблю, ив стаканчиках, и эскимо, а еще весовое. Положишь его дома в чашку, зальешь вареньем. Или медом.

— Но ты не любишь ходить в кафе?

— Угу.

— Знаешь, Лер, — сказал он неожиданно, — мне кажется, у тебя были очень стран-ные родители.

— Почему? — спросила я настороженно.

— Ты не ходишь в кафе, не любишь, когда тебе дарят цветы или приглашают ку-да-нибудь. Спорю, ты и на дискотеки не ходишь.

— Почему я должна ходить на дискотеки?

— Ну, все же ходят.

— Я не все, — сказала я зло.

— Вот-вот. Мне кажется, ты была очень несчастлива с ними.

— Не говори так, — сказала я сухо, про себя поразившись: как верно! Неужели это видно каждому, или это Валерка такой проницательный?

— Извини, — сказал он, протягивая мне руку, — Идем есть мороженное.

Я ухватилась за его руку и поднялась с качелей. Дворами мы вышли к универма-гу, с лотка купили два эскимо.

— Лер, — сказал Валерка вдруг, — давай я тебе что-нибудь куплю?

— В смысле?

— Ну, украшение какое-нибудь.

— Валер! Хватит со своими деньгами выпендриваться.

— Разве я выпендриваюсь?

— А что ты делаешь?

— Знаешь, — сказал он, я все хотел тебя спросить. Ты ведь не работаешь?

— И что?

— И на что ты живешь? Ведь не на стипендию.

— А меня, между прочим, повышенная.

— Ну, и сколько она твоя повышенная?

Я молчала. Потом сказала тихо:

— Мне осталось кое-что от родителей.

— И много?

Я посмотрела на Валеру. Он криво усмехнулся.

— Я, что, похож на охотника за приданным? На жизнь, мне, знаешь ли, хватает.

— Я в курсе, — сказала я.

Валера усмехнулся и откусил от моего мороженого: вот нахал! Я развеселилась и под влиянием этого веселья рассказала. Не то, чтобы я ему не доверяла, я ему дове-ряю и могу гораздо большее доверить, чем историю о моем благосостоянии. Просто я не люблю об этом думать. Просто это история о моих родителях.

— Понимаешь, — сказала я, — мой дед был поляк, настоящая его фамилия была За-болоцкий. Он ее сменил потом на фамилию жены, его репрессировали из-за того, что он поляк. В общем, у нас есть родственники за рубежом, и очень много родственников, гораздо больше, чем здесь. И брат моего деда оставил папе наследство, еще тогда, при Советской власти. Деньги лежат в банке в Лондоне, вот. Я получаю только проценты.

— Ежемесячно?

— Угу.

— Через здешний банк?

— Да, через «Газпром»

— Ясно. А почему деньги в Лондоне, а не в Варшаве?

— У нас в Польше вообще нет родни, они все в Англии. Заболоцкие — это британ-ские поляки, они там века с тринадцатого.

— Родовитая семья, — заметил Валерка, Дворяне какие-то, может, вообще, князья.

— Ты издеваешься?

— Нет.

Мы вышли, наконец, из людского круговорота. Валера держал меня под руку, крепко, словно боялся, что я убегу. Мы шли тихонько, а вокруг падал снег. А потом у Валеры опять зазвонил телефон.

Я хотела отойти, но Валера удержал меня за руку.

— Да, — зло сказал он в трубку, — Да! Ладно, сейчас. Сейчас, я сказал. Сейчас приеду, — и, убрав телефон, — Ты извини, Лер, ладно? Я тебя провожу и поеду…. Слу-шай, дай откусить.

— А твое где?

— Съел.

— На, хоть все съешь. Обжора!

— Я такой, довольно согласился он, забирая у меня эскимо.

— Да? А по тебе не скажешь. Ты же худой, как спичка.

— Ну, уж! — картинно обиделся он и доел эскимо. Воровато оглянувшись, обертку выбросил в сугроб.

— Валера! — сказала я.

— Ну, давай, давай, эколог!

— Я не эколог, — сказала я, — а физико-географ.

— И на том спасибо.

Он засмеялся. Под конец он неожиданно развеселился, как ребенок.

Валерка проводил меня до подъезда. Постоял передо мной.

— А можно я тебя поцелую? — вдруг сказал он.

— Целуй, — сказала я, растерявшись.

Он обнял меня за шею одной рукой, наклонил голову и коснулся сухими губами моей щеки возле уха.

Н-да. Такое это было невообразимое, странное и легкое касание — будто сухой лист, падая, задел мою щеку.

Потом Валерка сел в свою дурацкую ауди и уехал. А я стояла и смотрела ему вслед, растерянная и притихшая. О боже, как легко, в сущности, сойти с ума! А ведь у меня завтра защита курсовой, у меня наглядные пособия не готовы, и доклад еще не готов. Суета сует, в общем.

Так странно. Зачем мы живем, если всю свою жизнь проводим в этой суете? Мой папа искал смысл жизни — или философский камень? Мама ничего не искал, но и суетиться она не умела. Я думаю иногда, что смысл жизни был ей ведом, оттого она и не суетилась. А я? Зачем я живу, хожу в университет? Для чего все это? Для чего живет большинство людей? Ведь они не думают, не замечают, что в погоне за хлебом насущ-ным проживают свою жизнь без остатка. А жизнь уходит, как песок утекает в песочных часах. На следующий год мне будет двадцать — мне самой не вериться в это. И зачем я прожила эти годы, зачем? И зачем мне жить дальше, что делать? — тупо выходить за-муж, тупо рожать детей, терять любовь, тупеть на работе, сводить концы с концами? За-чем?

Иногда я думаю об этом, но никогда еще я так ясно не видела всю бессмыслен-ность существования. Я сидела и думала, что мне сделать с собой? Пойти в папин ка-бинет и выпить что-нибудь из реактивов? И превратиться в сову! Может, перерезать вены? Как жаль, что в доме нет снотворного! Мне кажется, это лучший способ для не-решительных самоубийц: не больно и не страшно, просто ляжешь спать и не проснешь-ся. Или, может, прыгнуть с балкона? Поможет ли, ведь четвертый этаж, упадешь и только ноги переломаешь.

А потом я вдруг подумала: зачем живет Валерка? Вот уж кто точно знает, за-чем живет. И вдруг мне стало так стыдно. Я не знаю, может быть, страшно глупо кон-чать с собой из-за того, что не знаешь, зачем живешь. Что бы сказал Валерка, если б узнал? Вот кто никогда не станет самоубийцей. За жизнь свою он будет драться до по-следнего, он всех врагов своих перетопит, горло каждому перегрызет, но будет дер-жаться за жизнь. А почему, что он видит в ней такого ценного, в своей жизни? Что он знает такого, чего не знаю я?

Хорошо, он знает очень многое. Но ведь я не боюсь смерти, той самой смерти, которой он боится. Я не боюсь, я готова умереть в любой момент.

Пустомеля. Почему же ты тогда этого не сделаешь? Ну, давай, Лера!

Если бы не Валерка. С ним в моей жизни появился хоть какой-то смысл. Нет, дело даже не в этом. Просто для меня жизнь — это сон и смерть — это сон, а для него все слишком реально. Что будет с ним, если он узнает о том, что я покончила с собой? Ведь я ему все-таки небезразлична, ведь не каждой он говорит, что любит. А хоть бы и каждой. Все равно, он был со мной знаком, а я по себе знаю, несчастья, случившиеся со знакомыми тебе людьми, имеют обыкновение давить на совесть. А совесть у Валер-ки есть.

У него все есть, тормозов только нет.

Мне просто стыдно. Валерка бы, наверное, этого даже не понял. А мне безумно стыдно — не оттого, что я хотела покончить с собой, а просто оттого, что я такая, какая есть. Я прожила два десятка лет, не думая об этом, мне спокойно и уютно было с моей личностью. Но на самом деле, конечно, я призрачный, пустой, никчемный человек. Особенно если поставить меня рядом с таким, как Валера.

Мне мало приходилось иметь дела с такими людьми. Если мы сталкивались, они старались избегать меня, да и я старалась их избегать. У меня с такими людьми на-столько мало общего, что мы словно живем в разных вселенных. Даже если захотим поговорить, то не поймем друг друга. Я и думать не могла, что такой человек, как Ва-лера, однажды обратит на меня внимание. Мне всегда казалось, что люди действия должны презирать тех, кто живет скорее фантазиями. А он — влюбился.

В общем, я почти успокоилась и села рисовать наглядные пособия. И вдруг за-звонил телефон. Я думала, это Валерка, а это опять оказались ОНИ. Молчат и молчат. Я тоже помолчала в трубку и положила ее на рычаг. Мне так хотелось, чтобы Валерка по-звонил, а он не звонил. Я нарисовала все, свернула, убрала в тубус, все приготовила, а потом пошла и начала пить все таблетки, которые были в аптечке. Все подряд.

Мне стыдно. Но на самом деле мне все равно. У меня нет ни горя, ни особых проблем. Просто в моей жизни нет смысла, и Валерка еще не так прочно вошел в мою жизнь, чтобы смысл в ней появился. Буду верной себе до конца — вот еще один дурац-кий стишок:

Мой грех таков, что на земле другого

Нет тяжелее. Я не знал мгновенья

Счастливого. Пусть навсегда забвенье

Меня сотрет лавиной ледниковой.

Я предками был создан для горнила

Судьбы с ее грозой и красотою —

Для ветра и земли, воды и пыла.

Но я несчастлив и надежд не стою.

Я обманул их. Жизненная схватка

Не для меня, ушедшего в повторы

Стиха, из дыма ткущего узоры.

Геройский род, я робкого десятка.

И не спастись: за мною в мире челом —

Все та же тень с несбывшемся уделом.

Валер, если ты это прочтешь, прости меня. Я тебя не достойна. Я никчемная ду-ра, я никто. От меня в жизни не будет никакого толка. Меня надо презирать, а не лю-бить.

Прости меня.

Венера Якупова, 20 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Я уверена, она никогда бы не покончила с собой. Лера казалась такой довольной жизнью, да и сумасшедшей она тоже не была.

Анвар Сафиуллин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:

Самоубийство? Ну, да, не смешите! У нее никогда не хватило бы ни воли, ни смелости. Она была такая робкая, бездарная дурочка, жила в каком-то, знаете, буржу-азном ограниченном мире. Знаете, бантики, кофточки, плюшевые игрушки, конфетки. Я никогда не думал, что такие девушки вообще бывают, это же девятнадцатый век ка-кой-то. Такие жеманные девчонки с собой не кончают, скорее они всех окружающих доводят до самоубийства.

Лариса Самыкина, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Не знаю, что и сказать. Во вторник Лера была не в настроении, это точно. Но у нее часто бывало плохое настроение. Бывает, Лера приходит вялая, бледная, ни с кем не разговаривает, а бывает, носиться как сумасшедшая, рассказывает анекдоты, прика-лывается вовсю.

Нет, мы и не подумали что-то плохое, нет, и на заболевшую она была непохожа. Я, честно говоря, подумала, что она просто не выспалась.

Александр Новоселов, 39 лет, бизнесмен:

Знаете, Валера по-настоящему любил ее. Вообще, я никогда не думал, что Ва-лерка способен на такую любовь, он всегда старался не подпускать людей к своему сердцу. Хотя…. Знаете, в нем есть что-то странное, он всегда отстраняется от людей, но есть те, за кого он отдаст жизнь и даже больше, чем жизнь. Валера вообще странный человек.

А Леру он любил. Когда она умерла, он весь потух. Я не думал, что когда-нибудь увижу Валеру таким. В нем горело пламя, понимаете? А потом все перегорело и остались угли. Он был уже конченым человеком. Воля к жизни неожиданно исчезла. Тогда, на войне, он тащил меня, заставлял бороться. Да и потом — он заставлял меня жить, добиваться чего-то лучшего, бороться за свою жизнь. А теперь он сам неожидан-но утратил волю к борьбе. Я никогда не думал, что увижу его таким. Но вам этого не понять, вам этого не понять.

Я иногда думаю, что было бы, если б я не пригласил Леру на день рождения, ес-ли бы они не познакомились. Было бы лучше? Мне кажется — нет. Валера умер бы — ра-но или поздно. Скорее рано, знаете, он был завязан в серьезных делах, и врагов у него хватало. И счастья ему в жизни досталось маловато. А с ней он был счастлив. Как мальчишка счастлив.

Нет, я и не знал, что она хотела покончить с собой. Мы ведь слишком тесно не общались с ней. Во вторник я ее с утра не видел, она, наверное, ушла позже, чем обыч-но. Если бы она покончила с собой, Валерка бы точно в петлю полез. Да и любой на его месте, я уверен. Впрочем, им обоим недолго уже оставалось жить.

Доцент Аушев Марат Анварович, преподаватель кафедры физической геогра-фии:

Лера Щукина была очень старательной студенткой, вдумчивой. Видно было, что человек все пропускает через себя. Ей несомненно была открыта научная карьера, я со-бирался рекомендовать ее в аспирантуру. Да она и сама готова была продолжать науч-ную работу.

Я замечал, что Валерия не слишком любит кропотливую работу, ей всегда хоте-лось сделать дело с наскока. Но если это ей не удавалось, она садилась и начинала серьезно работать.

У нее была фантазия. Она умела нетрадиционно подойти к проблеме, посмот-реть на нее под иным углом. Под моим руководством Валерия разработала новую ме-тодику расчета пастбищной емкости для малых горных пастбищ, для нашего региона это очень важно, деградация горных лесных пастбищ приводит к изменению водности наших главных рек, ведь их сток формируется именно в горах. А от этого страдает в первую очередь народное хозяйство. Заказ на эту тему поступил из Министерства эко-логии.

Валерия с удовольствием выезжала в поле, много времени проводила в библио-теке. Историю исследования пастбищной дигрессии она написала очень подробную, нашла несколько неизвестных мне источников. Обычно для курсовых не пишут исто-рию исследования проблемы, не пишут даже для диплома, это требуется только для диссертации, но я хотел, чтобы она сразу приучалась к правильному порядку научного исследования.

Эльвира Самигуллина, 20 лет, студентка 3-го курса географического факуль-тета:

Слышали бы вы, как прошла защита. Лера всегда защищается хорошо, но в этот раз это было супер. Василий Эдуардович на нее наехал, а Лера так спокойненько вы-ставила ему на все свои возражения. Понимаете, он на нее наезжает, что эту проблему надо было решать так-то и почему она этого не сделала, а она ему — нет, так эту про-блему не надо было решать, это неправильный подход и объясняет, почему неправиль-ный. Это декану-то! А он такой, с ним спорит вообще невозможно, он считает, что он всегда прав. Ну уж Лера-то его вразумила, он ее так явно зауважал после этого, называл по имени отчеству, вроде как показать хотел, что ей прямая дорога в преподаватели. Да мы и сами все так думали.

Айрат Байбурин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:

Я помню, Лера так странно запнулась посреди защиты и посмотрела в окно. Она побледнела, но не слишком сильно. Но говорила она уверенно, как и всегда. Она ведь всегда очень самоуверенна, даже до странности.

Лера всегда очень старательно готовиться к защите. Мне кажется, она всю ночь сидит и работает над своей курсовой до последнего. Знаете, есть такой тип — отличница до мозга костей. Лера была такой.

Она пыталась покончить с собой? Серьезно? Нет, я не верю. Она была такая обычная во вторник, вела себя нормально. А уж защиту провела блестяще. Как и все-гда.

Вторник

Из дневника Валерии Щукиной. Вторник, 4 декабря.

Такой сегодня тяжелый был день.

Что до моей бездарной попытки самоубийства, то она кончилась весьма позор-но. Полночи меня рвало, я из ванной не выходила.

На лекции я приехала с пустой и сонной головой. Ничего я не записывала на лекциях, села не на свое место, а на крайнюю парту у стены и сидела там. Я не грусти-ла, нет, я просто ужасно устала за эту ночь. Я просто сидела и смотрела в окно. С утра все было синевато. Тихий снег, лежащий повсюду, на крышах и тротуарах, того оттен-ка, который бывает у слабо подсиненного белья. Я смотрела в окно, а небо было сине-серо, и на востоке над синеватыми, словно кремом покрытыми крышами, разливалась полоса бледного, чуть розоватого сияния. Ветви деревьев необычайно четко выделя-лись на фоне этого сияния. Сбоку полоса этого сияния расширялась, а в центре, меж облаков, пробился вдруг узкой полоской яркий и ясный желтый свет. Всюду лежали синеватые тени. Утро было так тихо. Утро расцветало.

Где-то за облаками всходило солнце. Тонкие повислые ветви берез похожи были на паутину: так они тонки и так их много. Коричневые ветви тополей будто вычерчены карандашом. Солнце было все выше, полоса ярчеет и наливается розовым. В зените ра-зошлись тучи, и видны стали белесые разводы перистых облаков. Преподаватели сме-нялись, звенели звонки, а я сидела и смотрела в окно, на то, как утро потихоньку пре-вращается в день. В общем-то, я провела неплохое утро.

А защита прошла кошмарно. Руководитель мой болеет, да от него и так толку не много. Меня, конечно, как всегда заклевали. Черт меня дернул год назад согласиться на эту тему, на пастбищную эту дигрессию. Но кто же знал, что ее никто еще не разраба-тывал, в смысле, для нашей горной зоны. Что она такая спорная. Стоит мне выйти на защиту, как на меня все преподы налетают, сколько раз уже так было. А вот когда в том семестре мы писали курсовые по экономгеографии, я выбрала теорию Гумилева, и ка-кая же приятная тогда была защита. Все только слушали, и вопросы задавали не на за-вал, а потому что интересно.

В общем, еле я от них сегодня отговорилась, но поставили мне пять. Еще бы мне поставили четверку! Я бы их загрызла бы всех, ей-богу! Столько нервов положить на эту курсовую. Пока я диплом напишу, я, наверное, поседею.

Защищались мы на третьем этаже, в 315-ой. На этом курсе мы там сидим почти безвылазно. Я пошла третьей. Пока я им суть своей темы рассказывала, я, как обычно, ходила вдоль доски, от одного наглядного пособия к другому. И случайно посмотрела в окно.

Странно, что я не сбилась и продолжала говорить. Окна 315-ой выходят во двор, образованный тремя корпусами. Посреди стоят еще невысокие сооружения, то ли бой-лерные, то ли еще что. Там, на крыше, широко расставив ноги и заложив руки за спину, стоял мой преследователь. Дубленка нараспашку. Черная шапка этак залихватски сбита на затылок.

Я даже не испугалась. Просто посмотрела и продолжала говорить. Я не знаю, видел ли он меня; возможно ли вообще оттуда кого-то увидеть в окнах третьего этажа. А потом, когда меня завалили вопросами, я совсем про него забыла. Пару дней назад я не поверила бы, что могу о нем забыть — так просто, но мне не до него было, я отбива-лась от преподов, отстаивая свой многомесячный труд. А потом я вообще обо всем за-была, ждала, какую оценку мне поставят, вся изнервничалась.

Наконец, нас отпустили. Домой я ехала Ларисой и Инной. Последние дни стоял мороз, но уже вчера к вечеру немного потеплело. Сегодня с утра было всего минус де-сять. День тихий, спокойный, деревья стоят, словно весной или поздней осенью, гнета зимы не чувствуя, не ощущая. Синеватые облака к обеду затянули все небо. Солнце просвечивает сквозь них смутно сияющим круглым пятном, будто НЛО. На востоке не-бо было какое-то полосатое, свет и синева перечертили друг друга. Снег на крышах по-серел. На дорогах грязный лед и каша.

У Лариски, как всегда, с защитой были проблемы; у Инки пятерка. Мы ехали домой на маршрутке, на этом, новом автобусе, немецком, что ли. Когда мы выехали на 50-лет СССР, вдруг с поворота выскочил грузовик и буквально вмялся в переднюю часть автобуса. Мы сидели сзади, то есть Лариска с Инкой сидели, а я стояла. Я полете-ла на пол, благо, людей было много, и я упала на кого-то. Впереди творился какой-то ужас. Кто кричал, кто плакал. Какой-то мужчина открыл дверь, и все повалили на ули-цу.

Передняя часть автобуса смялась, как гармошка. Грузовик перевернулся на бок и валялся, как сломанный автомобильчик. Жертв, наверное, много было, я даже и смот-реть не стала. Девчонки были в шоке, а меня не оставляло в покое одно видение: высо-кий худой мужчина в черной дубленке стоит на крыше и смотрит вверх, на окна третье-го этажа. Я была уверена, что это он, что это сделал он. Это все — из-за меня.

Я заставила девчонок пойти на остановку и поскорее уехать отсюда.

Наверняка, кто-то погиб. Наверняка. Но я не горюю об этих людях. Видно, я со-всем безнравственна. Я не боюсь смерти, уже не боюсь. Но почему же мой преследова-тель такой бестолковый? Есть куча способов убить человека, и все они безотказны. Да заплати какому-нибудь придурку-наркоману, и он прибьет меня в подъезде. А так — столько попыток, и не одной по-настоящему действенной.

Я вернулась домой, пошла в папин кабинет и стала вышвыривать бумаги из сто-ла, из шкафов — на пол, на пол, на пол. Несколько раз звонил телефон, я не подошла. Сидела и перебирала тетради, папки, листки пожелтевшей бумаги. В отдельной папке лежала куча конвертов, обратные адреса все в Лондоне. Наугад я вытащила листок из конверта и стала читать:

"Станислав, поздравляю тебя с женитьбой. Не знаю, правильный ли это был шаг с твоей стороны, но шаг этот бесспорно смел и неординарен, не каждый решился бы на такое. Я хочу сказать, что Ниниана очень необычная женщина, и жизнь с ней может стать непростым испытанием даже для такого искушенного человека, како-вым я тебя считаю.

Не прими мои слова за неодобрение. Я знаю, что ты искренен, когда говоришь, что любишь ее. Она необыкновенна. Слишком необыкновенна. Ее нужно скорее осте-регаться, хоть она и беззащитней, чем большинство из нас. Она беззащитна, потому что опасности, окружающие ее, неисчислимы. Если тебе нужно мое благословение, то я даю его тебе с легким сердцем. Люби ее, Станислав. Оберегай ее. Она необыкновен-на, но она тоже нуждается в любви и заботе, она тоже хочет быть счастливой. Лю-би ее, Станислав. Люби ее."

Я убрала письмо в конверт и в смятении перемешала всю кучу. Помедлила, вы-тащила еще одно письмо.

"Пан Станислав!

Мы незнакомы с Вами, однако же я взял на себя смелость написать Вам. В не-котором роде мы с Вами, пан Станислав, являемся коллегами, и я осведомлен о том, что Вы, вероятно, полагаете своим семейным секретом. Я имею в виду истинную сущность пани Инны. Я знаю, что Инна происходит из весьма известного и значи-тельного рода. До меня дошли некие слухи о том, что на отпрысков этого рода начи-нается охота, и потому я взял на себя смелость предостеречь Вас, пан Станислав. Мне известно, что пани Инна последняя из своего рода. Теперь пани Инне грозит опас-ность. Вы могущественный человек, пан Станислав, и сможете уберечь свою жену, если будете достаточно осторожно.

Не сочтите мое письмо наглостью или глупой шуткой. Все это правда. Если не верите мне, справьтесь у тех, кто занимается Великим Деянием. Они расскажут Вам, для чего может понадобиться кому-то пани Инна."

Я посмотрела на дату. Ноябрь прошлого года. В начале декабря их убили. Кто мог охотиться на маму, кому она была нужна?

Какой-то известный род. Великое Деяние — это, кажется, что-то из алхимии. О, Господи, почему у меня были такие родители? Почему они не были обычными, скуч-ными, бездарными людьми, чье существование бессмысленно и утомительно? Нет же, им нужно было быть необыкновенными! А теперь они просто мертвы.

Снова зазвонил телефон. Я стряхнула с колен конверты и пошла, взяла трубку.

— Алло? — сказала я.

В трубке царило молчание. Неожиданная мысль пришла мне в голову. Что бы это ни означало, за мамой охотились, потому что она была последней из какого-то ро-да. Но она — моя мать, она породила меня, во мне ее кровь. Теперь я — последняя из это-го чертова рода. И вот охота идет на меня.

— При чем здесь Великое Деяние? — сказала я в трубку, — Что вам нужно от меня, что вам было нужно от моей матери? Если вам нужна моя жизнь, приходите и возьмите ее, ведь это так просто!

А в ответ я услышала старческий голос, читавший «Единорога». Я выслушала стихотворение до конца. Снова воцарилось молчание.

— Да говорите же! — закричала я, и в ухо мне ударил гудок.

Не успела я положить трубку, как телефон зазвонил вновь. Это оказался Валер-ка.

— Что ты не подходишь к телефону? — сказал он.

— Я только что пришла.

— Не ври.

Я искренне удивилась.

— Валера, ты с ума сошел?

— Ты уже три часа, как пришла.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел.

Я засмеялась.

— Ты, что, следишь за мной?

— Я у Сашки был. Только что уехал.

— Что же ты не зашел?

— Я боюсь, я тебе уже надоел. Нет?

— Нет, — сказала я.

— Я зайду послезавтра, ладно?

— Заходи. Во сколько?

— А когда ты придешь домой?

— Часа в три.

— Тогда я в четыре приду. Или попозже?

— Как хочешь.

— Как у тебя дела, Лер?

— Нормально.

Про защиту курсовых я и не подумала ему рассказать. Мне вообще не нравить-ся, как Валера относится к моему образованию. Про аварию я тем более ему не расска-зала.

— А у тебя? — спросила я.

— Я соскучился. Глупо, да?

— Я тоже соскучилась.

— Правда?

— Да, — сказала я.

— Мы же вчера виделись.

— Я знаю.

— Если я успею, я зайду сегодня. Я уезжаю, завтра меня в городе не будет. Лер, а можно я тебе цветы принесу?

— Зачем?

— Ты же любишь какие-нибудь цветы, ну, хоть ромашки, любишь?

— Где ты посреди зимы возьмешь ромашки?

— Я найду, ты только скажи.

— Валер, не надо.

— А хочешь, я тебе кактус подарю?

— Они дорогие.

Он помолчал и вдруг сказал:

— Не хочешь быть обязанной? Не хочешь, чтобы я мог что-то требовать? Ты не перегибаешь ли? Думаешь, я плату потребую за подарки? Лера, я же не шлюху себе по-купаю!

Я вдруг страшно разозлилась.

— Да пошел ты! — крикнула я и бросила трубку.

Злая как кошка, я сидела, потом вскочила и заходила по комнате. Телефон за-звонил снова. Я схватила трубку.

— Я люблю тебя, — сказал Валера тихо, — Лера, не сердись на меня, пожалуйста. Может, я просто чего-то не понимаю.

— Чего ты не понимаешь? — сказала я устало.

— Тебя.

— Тебе было бы проще, если бы я принимала подарки, ходила бы с тобой в рес-тораны, улеглась бы с тобой в койку? Мы знакомы четвертый день. Четвертый день, Валера! Какого черта ты от меня хочешь?

— Если я приду в четверг, ты меня пустишь?

— Да, — сказала я уже тише.

— Я больше ничего не хочу.

— Извини, что я на тебя накричала.

— Наверное, я заслужил.

— Валера! — сказала я. Мне показалось, он издевается.

— Лерка, я так хочу сесть возле тебя и голову на колени тебе положить.

— Как Гамлет? Приезжай сегодня.

— Ты меня пустишь?

— Нет, выгоню. Валера!

— Я постараюсь. Мне пора.

— Пока, — сказала я.

Потом я пошла в ванную и долго смотрела на себя в зеркало. Что мне делать, ес-ли он приедет? До сих пор он только один раз поцеловал меня — в щеку, нераскрытыми губами. Мне вспомнился разговор Левина с Кити. "Как руку у архиерея целуют". Вот именно что. Так можно дочь поцеловать, а вовсе не девушку, которая тебе нравится.

Я и не думала об этом, пока в запале не сказала ему про койку. А сейчас задума-лась. Ведь он взрослый мужчина. С ним у меня не выйдет как в школе с одноклассни-ком. Как оно происходит со взрослыми мужчинами? Может, четвертый день — это са-мое время укладываться в постель? Господи, до чего же я невинна! Валерка же испуга-ется, когда поймет! Решит, что я ненормальная, ведь мне уже девятнадцать, а я не знаю даже, как люди целуются. По-настоящему целуются.

Это, наверное, действительно ненормально, что эта сторона жизни никогда не интересовала меня. Я испытывала иногда смутное любопытство и все.

С другой стороны, судя по разговорам, нечастым откровенным разговорам, ко-торые я иногда слышу, немало найдется девушек в моем возрасте, у которых не было серьезных романов и даже половых отношений. Теперь ведь мы все взрослеем гораздо позже, чем взрослели когда-то наши родители. Конечно, по сравнению с остальными я слишком уж невинна.

Валерка так и не пришел. Не знаю, считать ли, что мне повезло. Я, и правда, уже скучаю. Я хочу снова взглянуть в его лицо. Я ловлю его черты, каждое его движение и вбираю в себя. В сущности, я могла бы нарисовать его портрет — если бы умела рисо-вать.

Волосы у него подстрижены коротко и не слишком хорошо. На затылке лежат неровно. Он очень часто стискивает зубы, в нем чувствуется постоянное напряжение, которое никогда не оставляет его. Он похож на гитарную струну, натянутую так, что она вот-вот порвется. И еще он очень мало улыбается.

Я стояла перед зеркалом и разглядывала себя. Я все еще не могу решить, краси-ва я или уродлива. С одной стороны, жаль, что я пошла не в маму. Она-то была на-стоящей красавицей. От нее невозможно было отвести глаз. Она была как молния. Не захочешь, а заметишь.

Я-то пошла в папу. Такая же черная, плотная и ничем не примечательная. Кудри разве что. Кстати, я решила постричься. А то с этой гривой никакого сладу нет, их же расчесать по утрам и то не меньше получаса уходит.

Боюсь только, вдруг Валерке не понравится. Говорят, мужчину больше любят, когда у девушки длинные волосы.

Господи, как глупо.

В общем, я сходила и подстриглась. Коротко. Просто жуть, по-моему, я на Пуш-кина стала похожа. Правда, у меня волосы покороче. Все мои кудряшки завились, я и не знала, что я такая кудрявая. Тут на беду Валерка позвонил. Я ему и сказала, что под-стриглась.

— Что ты сделала?

— Подстриглась. Коротко, под мальчика.

— Лерка, я тебя убью, — сказал он обречено.

— Я так и знала, что тебе не понравится.

— Откуда ты это, интересно, знала?

— Оттуда! Все мужчины консерваторы.

— Лерка, я приеду, отшлепаю тебя, ей-богу.

— Так ты что уже уехал?

— Ага. Я на трассе.

— Тогда не болтай, а веди машину.

— Ладно уж, — сказал он, — Пока.

— Пока.

А потом я уже ничего не делала, только ходила по квартире и смотрела на себя в зеркало. Без своей гривы я так изменилась, даже самой странно.

Лариса Самыкина, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Это было просто ужасно. Вы не представляете, как это было ужасно. Грузовик буквально смял переднюю часть автобуса, ничего ужаснее я в жизни не видела.

Мы ведь тоже могли погибнуть. А сколько людей пострадало! Я пришла домой, и у меня сердце разболелось.

Александр Новоселов, 39 лет, бизнесмен:

Нет, Валера у меня во вторник не был. Да точно говорю, не был. Меня во втор-ник вообще дома не было, я уехал рано и вернулся уже за полночь.

Нет, я не знаю, куда он уезжал. Он звонил мне в среду, я думал, он в городе.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Да, она подстриглась. Я так удивилась, когда ее увидела. Лера же всегда ходила с длинными волосами, сколько я ее помню, а мы еще в школе вместе учились.

С короткой стрижкой она стала такой необычной. Очень изменилась. Нет, ей очень шло. Она даже повзрослела, стала такой элегантной.

Да, аварию я помню, конечно. Такой ужас разве забудешь. Нет, мне не показа-лось, что Лера равнодушно к этому отнеслась. По-моему, она очень испугалась и рас-строилась.

Мария Печатникова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факульте-та:

Когда Лера пришла в четверг, мы все просто упали. К тому же она опоздала на одну пару, и все сразу на нее внимание обратили, когда она появилась. Со стрижкой Лера изменилась невероятно, превратилась в настоящую красавицу. И макияж у нее в тот день был очень хороший. Она ведь, знаете, не тростинка, и длинные кудри ее пол-нили, а с короткой стрижкой она стала такой миниатюрно-аккуратной.

Она была в тот день вся в черном, брючки, пиджачок, водолазка тонкая. Сереж-ки маленькие такие, в виде колечек, серебренные, и цепочка тонкая серебренная. Чер-новолосая аккуратная голова, лицо бледное, подкрашено неброско, аккуратненько так. Да Леру узнать было нельзя! Совсем другой человек.

Четверг

Из дневника Валерии Щукиной. Четверг, 6 декабря.

"Все удивительнее и удивительнее", — как говаривала Алиса, а за ней и Макс Фрай. Я бы сказала: все хуже и хуже, или чем дальше в лес, тем больше дров. Или как у Рильке:

Как из трясины сновидений, сходу

Прорвав ночных кошмаров канитель,

Всплывает новый день — вот так по своду

Бегут гурты, оставив капитель

С ее запутавшеюся в клубок

Крылатой тварью, сбившеюся в кучу,

Загадочно трепещущей, прыгучей,

И мощною листвой, которой сок

Взвивается, как гнев, но в перехлесте

Свернувшись, как спираль, на полпути

Пружинит, разжимаясь в быстром росте

Всего, что купол соберет в горсти

И выронит во тьме, как ливня гроздья,

Чтоб жизнь могла на утро прорасти.

Впрочем, я ведь сама сказала: приходите и убивайте меня. Вот они и пришли.

На лекции мне было с полдевятого. Я вышла только в восемь, никак не могла решить, что мне надеть. Все из-за стрижки этой дурацкой. Может, со временем я и при-выкну.

В подъезде было темно. Я спустилась на этаж и еще на один пролет, и тут кто-то метнулся мне навстречу, тяжелый, большой, темный. Схватил меня, навалился, прижал к батарее. Сумка выпала из моих рук, и пакет тоже валялся где-то под ногами.

Я даже не помню, кричала ли я, но Сашка говорил потом, я кричала ужасно. Не знаю, когда это я успела, рот этот неведомый кто-то мне зажал сразу же. И чем-то хо-лодным по шее. Успел только прикоснуться и сразу куда-то делся. Что-то тяжелое по-катилось вниз по лестнице, я услышала мат, и Сашка мне крикнул:

— Иди домой, идиотка!

Я нашарила сумку и пакет, подхватила их в охапку и побежала наверх. Заперла дверь, бросила все, что держала на пол, и села на табурет в коридоре. И просто сидела. Не думала ни о чем, просто сидела, будто еще одна вещь в прихожей: вешалка, табурет, шкафчик с обувью, зеркало и Лера. Обычный набор вещей.

В дверь постучали.

— Лер, открой, это я.

Саша. Его голос. Я встала и отперла дверь. Сашка был в белой рубашке, в брю-ках и носка. На шее у него болтался не завязанный галстук.

Сашка зашел, запер дверь — как у себя дома, взял меня за руку и отвел в комнату. Усадил на диван, снял с меня шапку и дубленку.

— Да у тебя кровь, Лерка.

— Где?

Я удивилась. Саша потрогал мою шею.

— Ничего. Поцарапал просто. Сейчас полотенце принесу.

Он сходил куда-то и вернулся с мокрым полотенцем. Я вытерла шею, потом по-шла к зеркалу посмотреть, все ли стерла. Под подбородком у меня тянулась длинная кровоточащая царапина. Я вернулась в комнату. Сашка сидел на диване.

— Ты его не убил? — спросила я.

— Не-ет. Удрал, гад. Чего он хотел-то, денег?

— Не знаю, — сказала я, — Он просто так на меня выпрыгнул и все.

— Ничего не говорил?

— Нет. Псих, наверное, просто.

— Ладно, мне пора. Ты, Лерка, больше не ходи никуда, посиди дома, отдохни.

— Слушай, я даже не сообразила. Ты ведь спас меня.

— А то! — сказал он, — Ладно, я пошел. Дверь за мной закрой.

Я закрыла за ним дверь. Честно говоря, я не успела даже испугаться — тогда, вы коридоре. Но дома меня вдруг затрясло. Я подумала, придут в квартиру и прибьют. Сашка сейчас на работу уйдет, а кроме него никто не придет и не поможет, кричи, не кричи. Так что я пошла в университет.

На первую пару я, конечно, опоздала и приехала ко второй. День сегодня не-ожиданно пасмурный — это после череды безликих дней, когда небо было ясно, а воз-дух ломок, словно стекло. В университете мне стало легче, пока я там сидела, я почти забыла об утреннем происшествии.

После лекций девчонки меня звали в библиотеку, но я не пошла. Настроения у меня не было, хотя вообще-то я люблю сидеть в читальном зале. Короче, я поехала до-мой.

День сегодня сер и тих. Вчера под вечер уже был ноль, и с неба летели какие-то капли — не дождь, а просто брызги растаявших небес. Погода меняется невероятно, то мороз, то неожиданная оттепель.

И ветер сегодня. По небу летели размытые синеватые облака, а выше них про-сматривались серь и белизна, но больше было синевы — не той, ясной, небесной, а смутно-размытой синевы облаков, пребывающих на грани с тучами.

По дороге я съела мороженое, шоколадное, "Серебряный снег", и развеселилась. В небе, словно мошки весенние, разлетались, порхая, две маленькие птички. Высоко раскинутые ветви деревьев колыхались на ветру, раскачивались туда и сюда, сплетаясь всяческими узорами на фоне смутного неба. Пошел снег, сырой и мелкий. Небо то за-тягивалось сумрачное пеленой, то вдруг эта пелена распадалась на отдельные тучки. С утра нападало уже достаточно снега, чтобы покрыть посеревшие сугробы свежей бе-лизной.

Я зашла в книжный магазин, купила себе настенный календарь, и еще Фаулза «Коллекционер». Давно хотела почитать, а все как-то не попадался, а тут вдруг смотрю, лежит себе на полочке. Смешно это, наверное, но про Фаулза я вообще узнала, когда читала "Темную половину" Стивена Кинга. Там эпиграфы как раз из «Коллекционера».

Когда я вышла из автобуса на своей остановке, выглянула неожиданное солнце. Низкие светлые облака разошлись, открывая голубое небо. Такой странный был мо-мент, воздух теплый, будто весной. Я зашла еще в универмаг, в минимаркет там внут-ри, купила еще весового мороженого, шоколадного. Думала, приду домой и налопаюсь до ангины. Я же знаю, мороженое — самое лучшее средство для поднятия настроения. Тем более, шоколадное.

А возле дома я увидела его.

Он стоял почему-то на газоне, в снегу, высокий, худой, в распахнутой дубленке и сбитой на затылок вязаной шапке. Мужчина смотрел вверх, словно разглядывал небо или ветви деревьев.

Вот уж когда я почувствовала настоящий душевный подъем. Я не побежала, но это лишь потому, что зима, лед, дубленка и все такое, да еще тут сумка и пакет. Я про-сто подошла к нему самым быстрым и злым шагом, на который была способна. Схва-тила этого мужчину за руку и развернула к себе.

— Что вам нужно от меня? — сказала я тихо и яростно, глядя снизу в его смуглое лицо.

— Ты что с ума сошла? — проговорил он с какой-то блатной интонацией.

Тут уж я выложила ему все. Сейчас я думаю: очень странно, что он не сопро-тивлялся и не прерывал меня, хотя я несла совершенный бред. Наконец, я выдохлась.

— Вы ошибаетесь, — сказал он вдруг совершенно иным, интеллигентным, спокой-ным голосом.

— Что? — я едва не подавилась языком от удивления.

— Вы ошибаетесь, Валерия. Я вовсе не преследую вас — в том смысле, в каком вы употребляете это слово. Я действительно следил за вами, но из чистого любопытства. Меня очень заинтересовала ситуация, создавшаяся вокруг вас….

Я тупо смотрела на него. Я не просто не знала, что сказать, я по-настоящему обалдела. Мужчина вдруг взглянул мне прямо в глаза, и голова моя поплыла куда-то. Взгляд его был — пустой, твердый и невыразительно-сонный. Мужчина подхватил меня под руку.

Как-то вдруг мы оказались на кухне. У меня дома, на моей кухне. Подъем по ле-стнице и прочие необходимые элементы проделанного путешествия совершенно не со-хранились в моей памяти.

Мы сидели на кухне и пили горячий чай. На столе стояла банка с маминым ян-тарным вареньем, и мой гость то и дело залезал в нее ложкой — точь-в-точь как Валер-ка. Теперь, без дубленки и дурацкой лыжной шапки, мой гость оказался довольно при-влекательным мужчиной — по крайней мере, на мой вкус. Мне всегда нравились такие, черные, сухопарые, смуглые, с легкой сединой и лицами из тех, что могут одинаково сильно выразить веселье или высочайшее презрение. Детали, которые я теперь замеча-ла, только добавляли ему привлекательности. Манжеты рубашки, выглядывающие из рукавов свитера, были заколоты черными запонками. В треугольном вырезе свитера виднелся черный шелковый галстук с металлическим отливом, а я питаю особую страсть к красивым галстукам. Кисти рук моего гостя изяществом напоминали кисти скелета. Звучит довольно глупо, но если действительно присмотреться к рукам скелета, то понимаешь, что его кисть, собрание легких белых костей выглядит до странности изящно — словно крылья бабочки.

Я казалась себе Спящей красавицей — вот сейчас кто-нибудь поцелует меня, и я проснусь. Я плыла в зеленовато-прозрачном потоке, рыбы с человеческими лицами об-гоняли меня и плыли дальше, деловито шевеля плавниками. Я понимала, что со мной что-то случилось, но не понимала — что.

Зеленоватый поток исчез, и я испытала легкое разочарование: я так и не погово-рила с деловыми рыбами, а мне этого хотелось. Я оказалась на кухне, с которой никуда не уходила, — странный парадокс, но мне было не до него. Я отпила чаю, заела его лож-кой янтарного варенья и самым светским тоном спросила:

— Как вас зовут?

Мужчина посмотрел на меня поверх банки. Мне вспомнилось, что я уже сравни-вала его глаза с глазами плюшевой игрушки.

— Меня зовут Асмодей, — сказал он, — Несомненно, вы уже раньше слышали это имя. Впрочем, возможно, и не слышали, в таком случае я позволил бы себе посетовать на однобокость вашего образования.

Я откинулась на стуле и посмотрела на мужчину, вертя в руках ложечку.

— Асмодей, — сказала я, — это некий бес, насколько я помню, из еврейских легенд. Что-то там, связанное с Товией, и еще с Соломоном. По-моему, Асмодей даже не за-светился в Ветхом Завете.

— Увы, это так.

— Так вы еврей?

— Я, — сказал он, впервые на моей памяти улыбнувшись, — Асмодей, се мое имя и сущность, и никем иным, кроме Асмодея, я не являюсь и являться не могу. В смысле бытия, а не в смысле явления как принятия иного облика. Хотя не могу не согласиться с тем, что из слов еврей и Асмодей получается не слишком хорошая, но все же рифма.

— Ладно, — сказала я, — хорошо, Асмодей. У меня есть знакомый, который называ-ет себя Волком. Серьезный такой человек, журналист, организатор Лиги начинающих журналистов, с подростками работает. А другой, не менее серьезный мужчина, носил когда-то имя Прошу Прощения. Индейцем он при этом не был. С этой точки зрения вы можете называть себя как угодно, хоть Илуватаром, вреда от этого не будет.

— Вы затронули интересную проблему, — сказал он, — А если бы я назвал себя, к примеру, Христом или, скажем, Кришной?

— С этим сложнее, — сказала я.

Наша беседа стала принимать какой-то абсурдный оттенок. Но я этому не удив-лялась, не удивлялась тому, что сидим и треплемся то ли о мифологии, то ли об именах, а ведь совсем недавно я считала его своим преследователем и вся горела праведным негодованием. И куда что делось? Похоже, я так и не пробудилась, хотя мой зеленый туман исчез. Дело было, наверное, вовсе и не в зеленом тумане, я просто спала наяву, и зеленый туман был здесь не при чем — ну, прокружил и исчез, с кем не бывает.

Асмодей продолжал:

— То есть, чем известнее имя, тем меньше шансов носить его и не производить вреда?

— Что-то в этом роде.

— Ведь Илуватар — это, в общем-то, тоже бог, и, в отличие от того же Христа, бог-создатель. Кстати, вы что же, Валерия, увлекаетесь Толкиеном?

— Упаси боже, — сказала я совершенно серьезно, — Но я его читала.

Будто в чем-то плохом признавалась.

— Не каждый, кто читал Толкиена, может с ходу вспомнить, кто таков был Илу-ватар.

— А вы? — сказала я, — Вы, часом, не толкиенист? Для средневекового беса это, знаете, все-таки слишком.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Знаете, — сказала я, — я где-то читала, что всякий культурный человек должен прочитать Толкиена.

— Оправдываетесь?

— Наверное, — сказала я, — Мне нравится Толкиен. Просто как писатель. Знаете, из всех, кто писал фэнтэзи, он был единственным, кто писал не фэнтэзи, а именно сказа-ние. Сказку, легенду, но вовсе не фэнтэзи. А я люблю сказания. И еще, каюсь, мне нра-вятся толкиенистские анекдоты. Хотя большинство из них сочиняются по принципу: "не смешно, зато про войну". Могу даже вам рассказать парочку.

— Расскажите, — сказал Асмодей, — любопытно будет послушать.

— А вы фактуру-то знаете? — сказала я, — А то непонятно будет. Ладно, рассказы-ваю. Ползут девять червяков мимо Изенгарда. Один, с золотой короной на голове, го-ворит: "Что, ребята, до Сарумана докопаемся?". А другой в ответ: "Молчи, Ангмар-ский. До Гэндальфа уже докопались".

— Смешно, — сказал Асмодей, но даже не улыбнулся.

— Ничего вам не смешно. Вы сказали, что вас заинтересовала создавшаяся вокруг меня ситуация.

— Да, я это говорил.

— Не означает ли это, что вы ориентируетесь в этой самой ситуации?

— Знаете, Валерия, — сказал он после некоторого молчания, — ваши чувства мне понятны, но они неприятны мне с эстетической точки зрения. Вы словно хотите загля-нуть в конец книги.

— Нет, это не книга! Это моя жизнь. Это моя жизнь, слышите?

— Мне кажется, вы, люди, очень мало замечаете, что это — именно "ваша жизнь".

— Ах, да, — сказала я, — Вы же не человек, вы же вроде бес.

— Не без того, — согласился Асмодей, — Но вернемся к нашей теме. Мне кажется, что люди в большинстве своем просто тупо живут, мечутся, не замечая, что проходит их единственная, богом данная жизнь.

— А я верю в реинкарнацию, — пробормотала я.

— У вас только одна жизнь, Валерия.

Я взглянула на него от чашки, удивленная его странным, неоспоримым тоном.

— У людей? Или у меня?

— У вас, Валерия, у вас.

Он сказал он это так уверенно, что я неожиданно поверила. У меня одна жизнь, и когда придет мне пора умирать, я умру навсегда, чего бы я там не думала про реин-карнацию и прочую чепуху. О, боже, как же это страшно!

В сущности, мы действительно очень мало осознаем, что живем — именно здесь и сейчас. Мы строим планы, думаем о прошлом, мы вязнем в том, как другие люди представляют нас и нашу жизнь. Мы что-то делаем, непонятно что, зарабатываем день-ги, тратим их — и не замечаем, как впустую растрачиваем дни, каждый из которых не-повторимая драгоценность. Мы не замечаем порой даже, какого цвета небо у нас над головой.

Асмодей смотрел на меня, и лицо у него было такое, словно он читал мои мыс-ли. Не знаю даже, как описать его выражение — согласие и скука, вот что было написа-но на смуглом лице псевдобеса.

— Из всего сказанного я поняла лишь одно: вы мне ничего не расскажите. Ведь не расскажите?

— Не знаю, — сказала Асмодей, — Вас несомненно настигает судьба, Валерия. Вы убегаете от нее, а она вас настигает. Вообще-то я против судьбы. Давайте остановимся вот на чем: вы будете задавать мне вопросы…

— А вы НЕ будете на них отвечать, — подхватила я.

— Возможно. Во всяком случае, я подумаю, отвечать или нет. Спрашивайте, Ва-лерия.

Я онемела. У меня закончился запас слов, я не знала, о чем спросить. Кто пре-следует меня? Зачем он это делает? При чем здесь Великое Деяние? Но первое, что вы-рвалось у меня, было:

— Кем была моя мама?

Пустые глаза Асмодея притягивали меня, как дуло винтовки притягивает взгляд расстреливаемого. Губы беса шевельнулись, и в этот самый миг грянул дверной звонок — будто гром с небес.

Было уже четыре. Впервые за время нашего знакомства Валерка пришел вовре-мя.

Вот тут-то я испугалась. Все было словно в дурном анекдоте про рано вернув-шегося мужа. Почему-то я была уверена, что наличие Асмодея в моей квартире Валер-ку разозлит, хотя теперь я не понимаю, чего я так испугалась. Валерка меня не знает, не знает моих знакомых. Может, у меня дядя — бес. Ага, и тетя — бесиха.

Но я испугалась. А это бес чертов, Асмодей, посмотрел на меня так заговорщиц-ки, встал, отодвинув стул, и пошел в прихожую. Я побежала за ним.

Асмодей остановился возле входной двери. Звонок снова залился своим дурац-ким электронным чириканьем.

— Кто там? — спросила я с отчаянием.

— Лер, это я, открой.

Я посмотрела на Асмодея. Он усмехнулся, нагнулся ко мне и, приблизив губы к моему уху, сказал шепотом:

— Не беспокойтесь, Валерия. Если бы мы были в анекдоте, вам не пришлось бы меня прятать. Имейте в виду на будущее. Если выйдете замуж, лучше меня любовника вам не найти.

И исчез. Просто взял и исчез. Я, как дура, пошарила в воздухе рукой. Не — как и не было.

Я глубоко вздохнула. Ладно — глюки у меня. С кем не бывает. Будем надеяться, Валерку это не отпугнет, у него наверняка есть знакомые со съехавшей крышей.

Я открыла дверь. Валерка зашел, вздернул мне подбородок и посмотрел на мою царапину.

— Везучая ты, Лерка, — сказал.

— Я знаю.

— Да ни хрена ты не знаешь, — беззлобно отозвался он.

Повесил дубленку, разулся. Вид у Валеры был какой-то усталый, и главное — Валерка так настороженно-странно смотрел на меня, словно ждал, что сейчас со мной еще что-нибудь случиться.

— Слушай, Лер, — сказал он, — Я не жрал сегодня. Ты меня покормишь?

— Идем, — сказала я.

И пошла впереди него на кухню, думала: хоть чашки грязные со стола убрать. Чашки пропали. И ложки тоже. Мало того, пропала трехлитровая банка с маминым ян-тарным вареньем! Я испытала жгучее желание проверить шкатулку с мамиными укра-шениями и собственный кошелек. Никогда бы не подумала, что бесы такого масштаба пробавляются мелкими кражами.

В задумчивости я разогрела картошку, залила еще сметаной с поджаренным лу-ком. Валерка был так мил, что съел всю сковородку. То есть сковородку он, конечно, оставил, она же чугунная. Все-таки наша повседневная манера говорить — это что-то.

Я заварила чай. Честно говоря, я боялась, что он спросит про варенье, но он и от чая отказался. Сказал:

— Иди сюда, посиди со мной.

Поймал меня за руку и усадил на табуретку, стоявшую в углу.

— Ты очень испугалась? Утром?

— Нет, — сказала я, — Я и понять ничего не успела.

Он кивнул, словно именно такого ответа и ожидал от меня. Взял меня за руку.

— Хочешь, куда-нибудь сходим? Лер?

— А ты хочешь? — сказала я безнадежно, — Ты же устал.

Он хмыкнул.

— С чего ты взяла? Но идти никуда не хочется. Давай просто посидим.

— Пойдем в зал, — только и сказала я.

— Идем, — отозвался Валерка, поднимаясь. Свитер у него задрался, и я на миг увидела — черный металлический предмет, заткнутый за пояс его брюк. Я обомлела.

— У тебя, что, пистолет? — глупо спросила я.

Валера посмотрел на меня.

— У меня есть разрешение.

— Угу.

— Сейчас его уберу, — сказал он недовольно и пошел в коридор.

Мы устроились на диване в большой комнате, включили телевизор. Сидели близко и молчали, глядя на экран. А потом… Валерка вдруг придвинулся ко мне, потя-нулся, взял мягко пальцами за подбородок и полуоткрытым ртом прильнул к моим гу-бам. Я страшно растерялась. Другая его рука легла мне на бедро.

Он не был разгорячен, вовсе нет. Руки у него были ледяные. И дыхание — тоже ледяное. Я чувствовала себя, словно Кай, целующий Снежную королеву.

Я мотнула головой, освобождаясь от хватки его рта.

— Не надо. Валера, не надо, — еле выговорила я.

Он в тот же миг куда-то отодвинулся, встал, отошел к окну. Мне захотелось себя укусить — до крови. Валера закурил, облокотился на подоконник и стал пепел стряхи-вать в цветочный горшок. Молчали мы довольно долго. Наконец, я выговорила:

— Ты обиделся?

Он даже не обернулся ко мне.

— Я… не готова была. Валера!

— Ну, извини, — равнодушно сказал он.

— Меня еще никто никогда не целовал, — сказала я.

Его спина в свободном свитере на миг окаменела, стала неподвижной.

— У меня никогда никого не было. Никогда. Никого.

"Прости меня", — хотелось сказать мне.

Валера, наконец, обернулся. Это было ужаснее, чем я думала. Живой человек, обычный, смотрел на меня и слушал мои идиотские слова. Мне казалось, он плюнет на пол и уйдет от меня.

— Месяц назад я представить себе не могла, что однажды меня коснется рука мужчины, — сказала я скорее себе, чем ему, — Я ненормальная, правда?

— Нет, — сказал Валера. Подошел ко мне, — Но родители твои точно были ненор-мальные.

Он сел рядом со мной на диван, взял меня за руку. Посмотрел на меня так ис-подлобья.

— Я не хотел тебя обидеть, Лер. Я до тебя не дотронусь больше, правда. Пока ты сама не захочешь.

— Я хочу… — сказала я совсем тихо.

Я чувствовала себя глубоко несчастной. В мое несчастье можно было прыгать с берега, как в омут.

А Валерка раскрыл мне объятья. Я пододвинулась, уткнулась в его плечо и раз-рыдалась. Глупо все вышло, что и говорить.

Валерка меня не утешал. Я отплакалась, прижимаясь мокрым лицом к его колю-чему свитеру. Потом пошла в ванную умыться. А Валера пошел за мной. Там все это и случилось, под душем. Не знаю, должно ли это быть приятным. Мне было больно. И все.

Мне кажется, ему нужно было не это. Не физическая близость как самоцель. Мне кажется, он просто хотел закрепить свои права на меня.

Я слишком большую развела вокруг этого трагедию, а все это было так просто. Раз — и я уже не девственница. Ничего это не значит, просто очередное изменение в жизни. Ничего это не значит, кроме простых и понятных привилегий. Валерка останет-ся сегодня ночевать. Я не чувствую никакого желания, не чувствую ничего. Но я хочу, чтобы он бы здесь — потому что лучше, когда он рядом со мной, чем где-то еще. Мне лучше.

Зачем он… н-да, хороший вопрос, конечно. Я все думаю, что он нашел во мне, почему он… я не могу понять этого. Если он хочет быть здесь, то дело вовсе не в сексе. Дело, наверное, в любви.

Ох, как мне не нравится это слово — любовь. Оно дискредитировало себя, его за-таскали, затрепали.

Просто он хочет быть со мной. А зачем, он и сам не знает и подгоняет свое не-знание под привычные понятия: любовь, влечение. Да и я точно так же поступаю.

Он спит. Уже третий час ночи. Когда я вставала, Валерка зашевелился. Спросил хрипло и сонно:

— Что случилось?

— Ничего, — сказала я, — Мне просто не спиться. Я в зале посижу с книжкой.

— Может, с тобой посидеть?

— Спи.

— Угу.

Он опустил голову на подушку. Во сне он похож на ребенка. Лицо у него блед-ное, тонкое, безмятежное, и волосы невесомо-легкие, какие бывают у детей. Спит Ва-лерка на боку, одну руку подсунув под подушку, согнув колени. Сначала, когда мы только легли, он меня обнимал, а потом мы уснули, и все перемешалось.

С Валеркой так уютно, никогда бы не подумала. Ведь он такой — опасный, странный, чуждый. Святой Себастьян! А меня в детстве был игрушечный медведь, его звали Разумовский — в честь графа Разумовского, а почему, я уж и не помню. Он лежал у меня на кровати, была у меня еще такая спальная принадлежность, вроде подушки. Я всегда спала с ним в обнимку. Особенно хорошо зимой: медведь был такой твердый, волосатый, хоть и неживой, он очень согревал зимой. Валерка мне ужасно напоминает моего медведя. С Валеркой так же уютно и обычно. Привычно.

Ночь сегодня звездная. Над заснеженным миром в черно-бархатном, на взгляд так почти пушистом небе висит большая оранжево-желтая прозрачная луна. Квинтэс-сенция зимы. Но это лишь видимость, весь день было выше нуля, на крышах протали-ны и внизу слякоть. Почти незаметные — черные на черном — вытянутые облака пере-чертили луну тонкими полосами. Сейчас, наверное, уже подморозило, и скользко на улицах, словно на катке. Уже половина яркой желтой луны скрылась за облаком, лишь нижняя часть видна, и она все меньше. Вот остался лишь кусочек, а вот и он скрылся. И яркой необычной луны как небывало. А вот мелькнул верхний край. Почти не видно движения облака, но кусочек луны все больше, он засиял, будто драгоценность в на-правленных лучах света. И вот высунулась половинка луны. Она так сияет — а небо по-темнело. Вот и вся луна показалась. Она еще больше, чем прежде. Яркая, с разводами пятен, круглая, словно монета. Луна на небе, а внизу зима.

…И меркнет тень, и двинулась луна,

В свой бледный свет, как в дым, погружена,

И кажется, вот-вот и я пойму

Незримое — идущее в дыму

От тех земель, от тех предвечных стран,

Где гробовой чернеет океан,

Где, наступив на ледяную Ось,

Превыше звезд восстал Великий Лось —

И отражают бледные снега

Стоцветные горящие рога.

Валерка спит. О, боже мой. Впервые за очень долгое время я чувствую себя про-сто счастливой. Помню, в детстве моем было ощущение непрерывного счастья. Гово-рят, постоянно счастливы только дураки — ну, что ж, тогда я полная идиотка. У меня было и много плохого в детстве, но каждый миг я ощущала, что я — счастлива. Я шла по улице, ехала в набитом трамвае, ругалась с родителями — и каждое мгновение была счастлива. У меня случались депрессии, но это приносило мне счастье. Меня наполняла полнота бытия. Мне было интересно жить. Интересно — не с какой-то целью, не ради чего-то, а просто жить, чувствовать, ходить, говорить. Все было для меня впервые, и мне это нравилось. Теперь-то все новое меня скорее пугает.

И счастье мое с годами — так постепенно, так незаметно — сошло на нет. Даже не знаю, когда же это случилось. Жизнь стала пугать меня, и я отгородилась от нее — кни-гами, картинами, пустыми умствованиями. Это я-то, излазившая когда-то весь город-ской лес, ребенок-исследователь, вечно искавший, чего бы ему еще попробовать, к че-му приложить свои силы. За все годы в университете я разве что на полевые практики выезжала, сама даже в парк не ходила. Дом, университет, библиотека, магазин и снова дом. Даже в магазины я хожу в одни и те же. Я очертила вокруг себя круг и страшусь выйти за его пределы.

И счастье мое куда-то ушло. Незаметно так. Я все живу и живу, не задумываясь ни о чем, а ведь счастье-то мое куда-то делось. А теперь вот — нежданно вернулось. Спит в моей комнате. И мне хочется пойти туда, растолкать его и, глядя в его сонные глаза, сказать: "Ты, счастье! Куда ты, к черту, ушло от меня? Зачем ты бросило меня? Мне было так плохо и невесело".

Вот так. Странно все это, странно. Как подумаешь, настолько изменилась моя жизнь за несколько дней, становиться просто страшно.

В спальне скрипнула кровать. Валерка, босой, в одной рубашке, щурясь, вышел на свет.

— Ты чего не спишь, Лерка?

— Заснуть не могу, — виновато сказала я и отложила тетрадь.

Валерка сел рядом со мной на диван, подогнув под себя одну ногу. На выстав-ленном худом колене виднелся белесый шрам. Я потрогала его пальцем. Валерка пой-мал мою руку и сжал.

— Это я в детстве шандарахнулся. С велосипеда. Ты совсем сегодня спать не бу-дешь?

— Не знаю.

— Я уж подумал, ты от меня сбежала.

И так взглянул на меня искоса. Глаза светлые-светлые.

— Не-ет, — сказала я.

Валерка подвинулся, обнял меня за талию. Я уткнулась головой в его плечо.

— Идем спать, Лерка.

— Я еще не хочу. Ты иди, я через полчаса приду.

Он ушел. Вот я сижу, пишу. Допишу и пойду спать. Лягу рядом, уткнусь в его плечо и засну. Кожа у него пахнет слабо, тихо и чуть-чуть горьким.

В моей жизни никогда не было и не будет чуда большего, чем Валерка. Пусть даже Бог-Творец слетит на землю, чтобы поболтать со мной….

Анвар Сафиуллин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:

Да, вот это был номер. Мы все прямо обалдели, как парня этого увидели. А Лер-ка-то наша зарумянилась так и пошла к нему. Нет, целоваться они не стали, ничего та-кого, да и парень этот был не мальчик какой-нибудь. Сразу видно класс, между прочим. Хоть сейчас все носят одно и то же, дубленки, кожанки, но класс сразу видать. Дублен-ка черная, короткая, новая, шарф такой темный, шелковый. Стриженный очень корот-ко, и взгляд такой острый.

В общем, отхватила себе Лерка — будь здоров. Главно, парень такой — без пон-тов. Никаких там мобильников у всех на виду или там перстней. Спокойный такой, все неброское, небрежное, а глаза-то острые. Не какой-то там, в общем. Не знаю даже, где Лерка умудрилась с таким познакомиться.

Не он ли ее?… Ну, знаете. Хотя… кто знает, все может быть. Хотя я вообще не могу представить, чтоб нашу Лерку, мышку серенькую, было за что убить. Придурок какой-нибудь, грабитель — да, а этот парень — не знаю. Вряд ли.

Я мало ее знал? Ну, может, и мало, но мы же три года вместе учились. Она же не шпионка, чтоб на самом деле быть такой, а на людях изображать из себя совсем дру-гую. Это только в кино бывает. Да это, между прочим, страшно трудно. Это ж каким актером нужно быть, да еще постоянно — нет, это почти невозможно.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Не думаю, что Лера стала бы мне рассказывать о том, что она спала с парнем. На самом деле откровенностью она не отличалась, хотя и очень много говорила, иногда болтала просто без умолку. Но она никогда не говорила о личном. И знаете, с таким любопытством смотрела на тех, кто при ней начинал толковать о своих личных про-блемах. Лера не понимала, как такое можно говорить вслух, да еще не друзьям, а про-сто знакомым.

Лера действительно в некоторых вещах была наивной, но не до такой же степе-ни. И потом, нам по девятнадцать лет, мы не дети давно. У нашего поколения совсем другое отношение к сексу, знаете ли. Может, Лера и было девственницей, но это лишь потому, что у нее не было ни с кем серьезных отношений. Отношения появились, поя-вился и секс. Лера понимала, конечно, что иначе мужчину ей не удержать, она ведь уже не школьница, и дурой она тоже не была.

Сейчас к этому относятся совсем иначе, чем двадцать лет назад. Я не говорю, что этим нужно заниматься с малолетства, но ведь это нормальная и вполне достойная часть жизни любого взрослого человека, а отношение к этому такое. Будто мы все еще живем в СССР, где "секса нет".

Да, в пятницу ее встречал какой-то парень. Значит, это и был Валера? Невысо-кий такой, худенький, светловолосый. Совсем мальчик. Знаете, бывают такие мужчи-ны, которые до пятидесяти лет выглядят как двадцатилетние, а потом начинают выгля-деть как тридцатилетние, только почему-то с сединой.

Лера сразу обо мне забыла, как только его увидела. Мне показалось, она испуга-лась или была недовольна. Чем? Ну, знаете, она не из тех, кто демонстрирует своих парней всем окружающим. Ее отношения с кем-то — это ее дело, так она считала.

Каким он мне показался? Я ведь его видела минуты две. Но на бандита он не был похож, это точно. Мне показалось, приличный парень, студент какой-нибудь.

Пятница

Из дневника Валерии Щукиной. Пятница, 7 декабря.

С утра Валерка отвез меня в университет. В ауди оказалось очень уютно. До это-го я никогда не ездила в иномарках, даже смешно.

Он меня отвез, после лекции встретил. Он очень боится, что со мной что-нибудь случиться. Хоть я и постаралась изобразить все как нападение обычного придурка, Ва-лерка будто чувствует, что все не так безобидно. Если вообще так можно сказать о на-падении. Может, и правда, чувствует, он ведь прошел войну, да и сейчас у него обста-новка, похоже, приближенная к боевой. Саша ведь тоже мне не очень-то поверил. Мою нехитрую ложь они могут, наверное, распознать с полуслова.

Странное меня охватило чувство, когда в коридоре университета я увидела Ва-леру. Стоит, руки в карманы. Я разговаривала с Инкой, но, как только мы вышли из дверей аудитории, я на полуслове прикусила язык и, забыв про Инку, пошла к Валере. Он меня, слава богу, не обнял, ничего такого, просто сказал:

— Я тебя подвезу домой. Пошли.

И мы пошли.

Он меня только отвез. Проводил до квартиры, подождал, пока я открою дверь.

Я ему сказала:

— Оставайся.

— Я не могу, Лер. Я бы остался.

— Позвонишь?

Он хмыкнул.

— Я тебе не надоел своими звонками?

— Нет.

— Ладно, я пошел. Дверь хорошо закрой.

Он ушел, и сразу стало пусто. Как это у Борхеса:

Пока звонок забьется, дверь откроют

И — утоление моей тоски —

Войдешь ты, предначертано Вселенной

Исполнить бесконечную чреду

Мельчайших действий. Разум не измерит

То полуобморочное число

Фигур, учетверенных зеркалами,

Теснящихся и тающих теней,

Растущих и сливающихся тропок.

Песка не хватит, чтобы их исчислить.

(Спешат мои сердечные часы,

считая злое время ожиданья).

Пока войдешь,

Чернец увидит долгожданный якорь,

Погибнет тигр на острове Суматра

И на Борнео девять человек.

Сегодня я сдала два зачета. Надо еще реферат написать, но я ничего не хочу де-лать. Жалко, что Валерка не остался. Нам ведь и поговорить не о чем, но с ним все рав-но как-то лучше.

А потом на кухне раздался шум и звон посуды. Я тихо удивилась и пошла по-смотреть, что там такое. На кухне был Асмодей, высокий, худой, в свитере, на этот раз неожиданно белом, и синих новеньких джинсах. Еще на кухне была банка с вареньем, уже наполовину пустая. Закипал чайник. Я даже не удивилась.

Он очень странно выглядел в этом белоснежном свитере, пушистом таком, с широким воротом. Смуглое его лицо на этаком фоне казалось почти черным. Я села за стол и, подперев щеку рукой, стала смотреть на Асмодея. Он деловито помыл заварник, со знанием дела бросил туда заварки, подумал, добавил еще щепотку, залил кипятком. Дал настояться, разлил по чашкам. Я приняла чашку из его рук. Асмодей уселся напро-тив меня и потянулся ложкой за вареньем.

— Чем обязана этим визитом?

— Мы не договорили.

Я подумала и согласилась.

— И о чем вы хотите поговорить?

— Например, о вашем друге.

— О Валере?

— Он интересный человек, — сказал Асмодей и вдруг прибавил с улыбкой, — Так ведь вы считаете, Валерия?

— И что же?

— Он посредственность, — отвечал Асмодей, — У него нет ни сердца, ни ума, ни воображения. Нет ничего из тех качеств, что заставляют вертеться нашу планету.

— Вы так думаете, — сказала я, упирая на слове «вы».

— Большего всего меня это поражает — то, что вы, Валерия, считаете его неорди-нарным человеком. Ведь таких, как он, миллионы и миллионы, они заполонили землю. Имя им — легион, увы! Тем хуже для всех остальных. Хотите, я расскажу вам, что это за человек? Он примитивен. Он родился обывателем. Он даже не ощущает себя как лич-ность. Не ощущает себя отдельно от остальных людей. Он мог бы, наверное, сойти с ума, но ему никогда бы не пришло в голову, что окружающий его мир иллюзорен. Нет, такой основы у его сумасшествия не могло бы быть.

— Может, хватит?

Но Асмодей не обратил на меня никакого внимания.

— Он родился обывателем. Он не смог бы решиться на извращение, к примеру. Он знает только то, что «должно». Просто он формировался в необычных условиях, в обстановке этой странной, противоестественной войны, и оттого его «должно» отлича-ется от «должно» большинства обывателей. Его основная черта — это жестокость, тупая жесткость, прежде всего к самому себе. Он не способен даже себя пожалеть, чего уж говорить о других. Он себе не спускает, не спускает и другим. Вы считаете себя слабой, и это, может быть, так и есть. А знаете, Валерия, почему он, с его отношением-то к лю-дям, не отвернулся от вас, когда понял, что вы за человек? Он просто считает, что женщина может быть сколь угодно слабой и никчемной. Женщина не обязана отвечать за свои поступки, потому что рядом с ней всегда должен быть мужчина, который и бу-дет руководить ее жизнью.

— Многие мужчины так думают.

— И вас это устраивает? Ведь нет. Вы считаете, что так думают только те мужчи-ны, которые не могут иначе чувствовать себя полноценными, у которых нет ни мозгов, ни способностей, и единственное, что им остается, возвышаться за счет своей половой принадлежности, теша себя пустым предрассудком.

— При чем здесь Валера?

— Он именно такой мужчина.

— Может быть, но меня это не волнует.

— О, вот как? Не думаю, что вы говорите правду, Валерия. Ведь мужской шови-низм всегда казался вам смешным и пошлым. Вы презираете таких мужчин.

— Я себя презираю, не Валеру. А вы про него много не знаете.

— Я знаю — ВСЕ, — сказал Асмодей, — И я знаю, за что его уважают подобные ему. За то, что он спрашивает прежде всего с себя, за то, что он жесток прежде всего к себе. На него можно положиться беспредельно. Его за это уважат. Но за что вы любите его, Валерия?

— Любят не за что-то.

— Разве?

— Любят не за что-то, — повторила я упрямо.

— Он старше вас на двадцать лет.

— На девятнадцать. И что же?

Асмодей отошел к окну, оперся на подоконник и продолжал, стоя ко мне спи-ной.

— Я пытаюсь представить себе, — сказал он, — как произошла ваша первая встреча. Вы взглянули на него и подумали — что? Что он похож на тигра, заплутавшего в чаще леса? Хотя, в сущности, он похож больше на серого дворового кота — то же отчаяние, та же хищная повадка, но более невзрачный вид. Я пытаюсь представить тот миг, когда его взгляд впервые упал на вас…. Вам никогда не приходило в голову, что его глаза — это глаза животного? — прибавил Асмодей вдруг, — С такой же неосознанной тоской смотрит собака, смотрит иногда и тигр…

— Мы долго будем на эту тему говорить?

— Разве вам не интересно, Валерия?

— Нет.

— А я думаю, что вам интересно. Ведь вы не понимаете его. Совсем не понимае-те. И ваш сосед снизу, Александр, он тоже никогда не понимал своего друга, потому-то их пути и разошлись. Я думаю, Александр устал — не понимать. Знаете, — продолжал задумываться Асмодей, — из вашего Валеры вышел бы отличный солдат, но не здесь, а где-нибудь в Англии. Как жаль, что он родился не там. Он усмирял бы ирландских тер-рористов, брал бы иранское посольство в Лондоне, охотился бы за СКАДами во время войны в заливе….

Я сидела, положив голову на скрещенные руки. Асмодей обернулся, подошел и встал надо мной.

— И все-таки вы любите. Любите, Валерия?

— Да, — обронила я.

— Любить настолько, что позволите ему умереть за вас?

— Что?

— Он умрет за вас.

Я посмотрела на Асмодея. Слова его прозвучали жестко: словно сказанное уже стало фактом.

— Он умрет за вас, Валерия.

— Не-ет.

— Так будет.

Я испуганно качала головой. Я действительно испугалась. Ведь меня действи-тельно хотят убить, а если Валерка окажется рядом, если он, не дай Бог, полезет меня защищать…. Он, конечно, крутой, но убить могут ведь любого, уровень крутизны от смерти не спасает. И еще из головы моей все не шел голос отца, говоривший: "Чтобы ты не назвала ее Вивианой. У нее и так есть немало шансов погубить своего Мерлина".

Асмодей смотрел на меня так, будто читал мои мысли. Сказал:

— Не терзайте себя, Валерия. Не вам предназначено сгубить его, а ему — вас. Вам никогда не приходилось слышать вот это?

Как мощный лев, чьей царственной державе

Единорог мятежно вызов шлет,

И лев тогда при встрече их в дубраве,

К стволу прижавшись, нападенья ждет;

Враг мчится вскачь, сейчас его проткнет,

Но лев отпрянул вбок, и рог в стволе застрянет.

Враг в западне, теперь он не уйдет,

Бесценный рог добычей славной станет,

И победителя обильный ужин манит.

— Что это?

— Английская поэма. Шестнадцатый век. Хищная кошка — это извечный враг единорога.

— Если вы про эту поэму, то дело не в извечности, — буркнула я, — Это про Анг-лию и Шотландию. В восемнадцатом веке они объединились под одной короной, и в гербе у Англии теперь вместе и английский леопард, и шотландский единорог. Это по-литика, просто политика.

— И в Великом Деянии, — прибавил Асмодей с улыбочкой на устах, — золото-лев борется с ртутью-единорогом.

— Разве? — сказала я.

— Ах, да! Вы, верно, знаете лишь классические иллюстрации Бархузена, досто-памятного профессора химии из Лейдена, написавшего "Elemeta chemicae"? Символом золота там является солнце, ртути — серебро. Но ртуть — это не только серебро, как се-ребро — не только ртуть. Ведь есть еще единорог, лунный зверь, зверь с рогом, против-ник зверя-кошки.

А мне вдруг посреди этой его тирады так ясно припомнилось из Борхеса:

Бой был неотвратим и бесконечен.

И гибель находил один и тот же

Бессмертный тигр. Не стоит поражаться

Уделу Карвахаля. Твой и мой —

Такие же. Но наш извечный хищник

Меняют лики и названья — злоба,

Любовь, случайность или этот миг.

Вот уж воистину. Но тема эта мне не слишком нравилась, она что-то будила во мне, смутные подозрения, которым не место было в моей жизни. Им нигде не было места — разве что в жизни моих родителей, вот уж кто жил на таких вот намеках.

— Я не хочу об этом говорить, — сказала я.

— А о чем вы хотите говорить?

— О вас, например.

— Обо мне? — он вздернул мохнатые брови.

— Моя мифическая сущность мне ясна, — заявила я, — Ваша — не очень. Но ваша болтовня о любви хотя бы оправдывается вашей репутацией беса-совратителя. Ну, что скажете, плод любви падших ангелов и человеческих дочерей, убийца женихов Сарры? По-моему, вы даже чем-то там не тем занимались в гареме Соломона?

— Что же вы хотите теперь услышать? Не врут ли легенды? Не врут. В общем. В частностях, конечно, привирают.

— Как насчет крылатости и прочего? Не станете же вы утверждать, что это ваш подлинный облик.

— Не стану, — сказал он с непередаваемой улыбкой.

— А каков настоящий?

— Боюсь, что я не могу вам сказать.

— А показать?

Он лишь покачал головой.

— Я должна верить вам на слово? — не успокаивалась я.

— Можете вообще не верить.

Мы замолчали. Мне ужасно хотелось сказать ему, что легенда о Китоврасе и Царе Соломоне — одна из самых моих любимых. Но сказать это почему-то было совер-шенно невозможно. К тому же, мне казалось, он знает: с такой странно грустной, за-думчивой улыбкой он сидел.

Вместо того, что хотела, я сказала:

— Эта Сарра, что стала женой Товии, она действительно была так хороша? Или это относится к тем самым частностям? Вы действительно сгубили семь ее женихов и обожглись только на восьмом?

— Женихов было пять, — сказал Асмодей, — Всего пять, Товия был пятым. И вся эта ерунда о рыбном духе тоже… частности. Неужели похоже, что я не смог бы перене-сти какого-то рыбного запаха?

— Кто вас знает, — пробормотала я.

Мы снова замолчали. Наконец, я не выдержала.

— Валера действительно погибнет? Из-за меня?

— Возможно.

— Возможно?

— Возможно, он погибнет. Возможно, нет. Но в этом будет лишь его вина, не ва-ша. Нельзя погибнуть из-за кого-то, Валерия. И вы далеко не дева Вивиана.

— И на том спасибо.

— Но вы вполне можете ею стать. Правда, для это вам придется отыскать своего Мерлина, ведь ваш Валера на Мерлина никак не тянет.

— Мне кажется, вы его недооцениваете.

— Разве он похож на Мерлина?

— Скорее на короля Артура, — пробормотала я.

— Он всего лишь бывший афганец, ставший теперь бандитом. Или новым рус-ским. Как это у вас называется?

— А я всего лишь домашняя девочка, студенточка-третьекурсница.

— Вы, Валерия, прежде всего дочь своих родителей, дочь пана Станислава и пани Нинианы. Сами по себе вы действительно еще никто, но природа в вас заложила так много, и возможностей у вас, Валерия, неисчислимое множество. Теперь все зависит лишь от судьбы.

— Не от меня?

— Нет. Только от судьбы. Она может повернуть и так, и этак, бросить вас в обы-денность или заставить окунуться в неведомое.

— Я не хочу, чтобы он погиб.

— Тогда порвите с ним. Правда, отвадить его будет не так-то легко. Он привык сам принимать решения, и вам принять решение он не позволит.

— Вы преувеличиваете.

— Вовсе нет, — и прибавил без всякой связи с предыдущим, — В нем есть что-то детское, правда? Какая-то изначальная невинность, присущая лишь животным и явле-ниям природы. С такой невинностью взирает кошка, пожирающая задушенного голубя.

— Все это лишь метафоры.

— Вы никогда не задумывались о том, скольких же человек он убил?

— Многие убивают.

В голосе моем слышна была неуверенность.

— В нынешнем мире уже далеко не многие, Валерия. А ведь он убийца, Валерия. И то, что он творил в той пустынной южной стране, это одно. Но он убивал и здесь, убивал своими руками и отдавал приказы. Неужели это не волнует вас, Валерия?

Я молчала.

— Или волнует? Валерия?

— Я стараюсь об этом не думать.

— Но рано или поздно вы столкнетесь с этой стороной его жизни. Ведь он убийца — по сути своей, Валерия!

— Вам-то что до этого? — сказала я слабо, пытаясь защититься от его натиска. Разве я не думала сама о том, что ВАлера убивал, о том, что он иной, не такой, как я, разве я не думала? Но что мне было делать, если судьба, проклятая судьба моя уже за-ставила меня полюбить его и в нем одном увидеть чудо бытия?

— Мне — ничего. Я много повидал убийц, — продолжал меж тем Асмодей, — всяких, и таких, как он, видел. Это самый худший вид убийц, хуже только те, кто убивает со злобы или по пьяни. В таких, как он, нет фантазии, нет осознания глубины того, что они творят…

— Хватит!

Я вскочила и заходила по кухне.

— Я не хочу это больше слушать. Вас это не касается, ясно? Лучше бы сказали мне, кто меня преследует.

— Вы все узнаете в свое время, Валерия. Все — в свое время.

— А Валеры не касайтесь, слышите?

— Вы действительно любите его, Валерия?

— Люблю.

Бес усмехнулся.

— Люблю, как умею, сказала я, — На большее, видно, не способна.

— Вы способны на очень многое, Валерия.

— Вам-то откуда знать?

— Оттуда, — не оригинальный ответ.

— Угу, — сказала я, — Но я его люблю, и тема на этом закрыта.

Асмодей внимательно смотрел на меня, словно изучал. Наконец, он отвел взгляд. Казалось, его удовлетворило то, что он увидел.

Мы стояли друг против друга. Непроницаемо-змеиные глаза беса упирались в меня, будто стволы двустволки. В этот миг мне неожиданно остро и четко подумалось о Валере. Даже не так. Я вдруг ощутила его с непостижимой ясностью, не близость его, а его самого. Ощутила то напряжение, в котором он живет, — словно гитарная струна, тронь и отзовется гитарным звуком. Ощутила то сочетание детского и глубоко-зрелого, что составляло его сущность; его настороженное одиночество, кошачью его независи-мость и легковесность. Валера! О, боже мой, Валера!

Асмодей молча смотрел на меня. А я — я видела песок, желтую пыль и серый вертолет, с десяток людей вокруг него; я видела, как светловолосый худой парень словно споткнулся, голова его мотнулась назад. И очень остро, странно остро я ощути-ла вдруг кровь, горячую и вязкую, словно расплавленный металл. Мы были на практи-ке однажды на металлургическом комбинате, это по экономгеографии у нас была прак-тика; и там я видела, как из печи по желобу течет этот огненно-яркий и жаркий ручеек. Такой вот ручеек будто потек по моему сердцу, по спине, обжигая. Асмодей смотрел на меня.

— Так — было? — спросила я хрипло.

— А что вы видели?

— Ничего.

Асмодей скривил тонкий рот.

— Вы это со мной сделали?

— Я ничего не делал.

— Я так скучаю по нему, — вырвалось у меня.

— Когда вы умрете, вы будете скучать еще больше.

— Когда я… — я захлебнулась словом, — Что вы несете?

— Знаете, Валерия, даже если вам посчастливится умереть точно по Грину, после смерти вы все равно расстанетесь. Он ведь пойдет в ад, а вы…

— В рай? — рассмеялась я невесело и, глядя в змеиные глаза Асмодея, медленно прочла ему в лицо Бальмонтовскую "Тень от дыма".

Мое несчастье несравнимо

Ни с чьим. О, подлинно! Ни с чьим.

Другие — дым, я — тень от дыма,

Я всем завидую, кто дым.

Они горели, догорели,

И, все отдавши ярким снам,

Спешат к назначенной им цели,

Стремятся к синим небесам….

….Увы, я сам себя не знаю,

И от себя того я жду,

Что преградит дорогу к Раю,

Куда так зыбко я иду.

— Неплохо, — сказала Асмодей, — Кто это?

— Бальмонт. Костя. Был такой поэт, в девятнадцатом веке жил.

— "Куда так зыбко я иду". В вашей жизни все еще может перемениться, Валерия. Вы сами еще можете перемениться. А пока мой вам совет…

— Да?

— Носите сердолик, он защищает от злых чар. И знаете еще что? Не нужно раз-рушать свое целомудрие лишь для того, чтобы показаться достаточно современной.

— Это — не ваше — дело, — злым шепотом сказала я.

— Носите сердолик, Валерия, — повторил он. И пропал.

Мне все равно. Может, мне, и правда, надо носить сердолик?

Только бы с Валерой ничего не случилось. Да, может, он и убийца, но это озна-чает и то, что он сам ходит под смертью. Каждый день, каждый час. Что будет со мной, если с ним что-нибудь случиться? Дурацкая постановка вопроса. Получается, что я за-бочусь прежде всего о себе самой.

Я скучаю по нему. Мы сегодня виделись, а я уже скучаю. Когда он не здесь, мне кажется, что моя жизнь не полна, в ней чего-то не хватает — как в стене кирпича, как в срубе бревна, как у небес атланта. Я так по нему скучаю, Господи.

Марина Светлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Валерия — сумасшедшая? Ну, что вы. Она была из тех приземленных людей, ко-торые никогда не сходят с ума. Фантазии в ней не было ни на грош. По-моему, она только и думала, что об одежде и косметике. Стоило у кого-то появиться обновке, как она обязательно спрашивала, почем купили и все такое. И то же самое с косметикой.

У нас был хороший курс. Было с кем обсудить новый спектакль или фильм, кни-гу хорошую, но Валерия была не из таких. Говорить с ней вообще было не о чем.

Мне кажется, такие люди с ума не сходят, разве что какое-то наследственное за-болевание, но у нее вроде бы ничего такого не было.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Лера была отчаянная фантазерка. Не была она сумасшедшей, глупостей не гово-рите. А что у нее в дневнике написано, так это она так развлекалась. Ей бы в ролевые игры играть, но для этого она была слишком большой индивидуалисткой.

Я знаю ее еще со школы и давно уже поняла, что Лера про себя часто рассказы-вает всякие небылицы. Она врала не для того, чтобы лучше показаться, хотя и такое бывало. Чаще она врала просто так. Может, из-за того, что жизнь у нее была очень про-стая. Скучная у нее была жизнь, что и говорить, она же никуда даже не ходила. И парня у нее не было, ну, долго не было. По-моему, она до этого пресловутого Валеры вообще никогда с парнями не гуляла, хоть много про это рассказывала, придумывала себе ка-ких-то ухажеров. Между прочим, она так рассказывала, что не поверить ей было не-возможно. Потом уж выясняется, где правда, а где выдумки, а иногда так ничего и не выясняется.

А что до дневника…. Лерка очень любила такие вещи: изобразить, чего нет. Вот попросите ее представить себе разговор с Зевсом, она вам тут же все изобразит. Я же говорю, ей бы в ролевые игры играть. В школе, я помню, она писала себе письма и сама отвечала. В сущности, она ведь была очень одинока. И в школе у нее друзей не было. Ну, я только. Да и то, отношения у нас были больше поверхностные, в душу мы друг к другу не лезли. Вот она и придумывала себе жизнь.

А что она там в дневнике понаписала, не воспринимайте это всерьез. Она могла и не такое написать. У них в семье вообще было принято придумывать разные глупо-сти. Они то прозвища друг другу давали какие-то странные, знаете, папу у них звали Мурзиком, потом Бамбром, а маму — Лебедяшкой. А то они вдруг вывешивали ящик для переписки с выдуманными личностями. С другой стороны, они жили гораздо весе-лее, чем другие знакомые мне семьи.

Суббота

Из дневника Валерии Щукиной. Суббота, 8 декабря.

Я спала допоздна, просыпалась и, ленясь вставать, снова засыпала. Снилась мне всякая ерунда. Неприятная такая ерунда, противная. Я проснулась с тяжелой головой, было уже одиннадцать. За окном царила хмарь.

Завтракала я долго, пила чай и читала Фаулза. А потом пришел Валерка. Он с самого начала был какой-то не такой. У него лицо было — "в себе". Такое лицо у него было, когда я увидела его впервые. Единственное, что мне приходит на ум, когда я пы-таюсь описать его, это кантовская "вещь в себе". Никто этого Канта бедного не пони-мает, но до чего же выражение хорошее он выдумал. Валерка вообще именно "вещь в себе", он такой, его и Саша понять не может до конца. Но обычно он приходит ко мне, и лицо у него доверчивое, как у ребенка, глаза доверчивые, а теперь вдруг снова замк-нулась — не как закрывается дверь, а как затягивается просвет в облаках: открылось бы-ло и повеяло голубизной, но миг, и окно затянуло, и повсюду лишь мокрая серь.

Валерка принес бутылку коньяка, сам же почти все и выпил. Сколько в него спиртного вмешается, это же просто ужас. Он уже пьяный был, когда вдруг привязался ко мне.

— Знаешь, Лера, — сказал он, — чего я никак не могу понять? Что тебе от меня нужно? Ты пускаешь меня каждый день, а мы знакомы знаешь сколько? Восемь дней. Восемь дней, ясно? Некоторых за это время и в постель не уложишь, а ты мне позволя-ешь у себя чуть ли ни жить. Почему?

— Валера, что случилось? — спросила я шепотом.

— Я хочу — знать….

— Что знать?

— Ты не хочешь принимать от меня подарки. Позволяешь мне звонить даже поздней ночью, приходить в любое время, ни разу не попрекнула меня. Что тебе нужно от меня, Лера? Восемь дней, какие, на хрен, чувства могут проснуться за такое время? Что же тебе нужно?

— Валерка, ты с ума сошел?

Он опустил голову, обеими руками провел по волосам. Лицо его переменилось, стало усталым и совсем юным. Смешной он такой, и диковинный, в иные минуты он похож — до странности — на измученного подростка. А ведь ему скоро сорок.

— Валер, — сказала я, уже злясь, — ведь я даже не знаю, где ты живешь. Если ты не придешь больше, я даже не смогу разыскать тебя.

— Через Сашку, — буркнул он.

— Я не буду тебя искать. Если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я не буду тебя искать.

— Действительно не будешь?

— Нет.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Н-нет, — я аж заикаться стала от неожиданности, — Тебе и так уже хватит, Ва-лерка.

— Мамаша нашлась… — пробормотал он.

— Что на тебя нашло? — спросила я. Он уже отходил, становился таким, как обычно.

— Лер, — начал он так, будто и впрямь собирался мне что-то сказать серьезное. Запнулся. Пробормотал, — Я спать хочу. Я лягу, ладно?

И посмотрел так — светлым тихим взглядом снизу вверх. Так ребенок смотрит на свою мать. Я постелила ему в спальне, задернула шторы, погрузив комнату в зеленый полумрак, а сама эмигрировала в зал и стала там смотреть телевизор.

Отчего-то я постоянно сижу и жду, когда Валерка проснется: и правда, устроил из моей квартиры себе спальню. Чего там по телевизору шло, я даже и не заметила, так, какие-то рожи говорящие. Я и не думала, и телевизор не смотрела, а чем я занималась, я и сама не пойму. Сначала я думала о своих родителях, но не всерьез, а совсем чуть-чуть. Просто вспомнилось мне, как папа покупал эту стенку, а мама она не понрави-лась. А потом у меня в голову все кружились и вертелись обрывки разных стихов, я их и не вспоминала, а они сами просто крутились, как крутиться в голове порой навязчи-вая реклама. А потом я услышала, как Валерка меня зовет.

Он был сонный, растрепанный. Лежит наискосок на кровати, одна рука свеси-лась, и смотрит на меня заспанными глазами.

— Ты что?

— Посиди со мной, — и голос такой глухой, вялый, сонный.

Я села на край кровати, Валерка сдвинулся, поерзал, устроил голову у меня на коленях и затих.

— Спи, — сказала я недовольным шепотом.

— Лучше расскажи мне стихотворение.

Перед словом «стихотворение» он вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— Какое?

— Какое хочешь.

И тогда я рассказала ему блейковского «Тигра» Маршаковский перевод, мне у него начало нравиться: тигр, о тигр, светло горящий!

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, -

Улыбнулся ль наконец

Делу рук своих творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Я ждала, что Валерка на это скажет, а он вдруг сказал:

— Давай поженимся.

Сначала я даже не поняла. А Валера поднял взъерошенную голову и заглянул мне в лицо.

— Лер, извини, глупо пошутил. Что ты молчишь?

— Давай, — сказала я тихо, на одном выдохе.

Валерка посмотрел на меня так, будто проверял, здесь ли я вообще или растаяла в воздухе.

— Ты не передумаешь? — спросил он шепотом.

— Нет.

— У меня паспорт с собой, пошли подадим заявление. Лер?

— Пошли, — сказала я.

Странно все вышло и глупо. Валерка долго торчал в ванной, вышел бледный и с мокрыми волосами. Пришлось сушить его феном, правда, он порывался так пойти, но я это дело быстро пресекла. Неожиданно я почувствовала, что приобрела над ним какую-то власть. И ему это нравиться. Я сушила ему волосы, а он выгибался словно кошка, запрокидывал голову, стараясь заглянуть мне в лицо. Как ребенок, ей-богу! И глаза та-кие довольные.

— Да хвати, Лер, хватит, — сказал он, хватая меня за руку, — Сухие уже. Давай та-щи свой паспорт и одевайся.

На улице потеплело. День сегодня серый, влажный. Ветер то поднимается, то затихает. Серо-белый снежный покров лежит повсюду и отражается в нежно-сером не-бе. Или это с неба сходит сероватое сияние и заливает все вокруг.

Всюду строят ледовые городки и ставят елки. Множество людей в ватниках то-порами и пилами неторопливо стесывают лед, обращая простые ледовые плиты в жи-рафов, лошадей, медведей и вычурные завитушки. И на снегу, словно алмазы, лежат осколки льда.

Серое сияние небес. Тончайшие переливы от молочно-белого до молочно-серого. Деревья стоят, развесясь в разные стороны голыми ветками. Иногда зима быва-ет такой тихой, беззвучной, неспешной. Время в такие дни замирает, в воздухе витает стылая сырость. Новый Год приближается, надвигается на меня, и мне это совсем не по нраву. Я вообще не люблю праздники, по праздникам на меня нападает тоска.

О, боже, как же сегодня тихо, серо, спокойно. Хороший день сегодня, для зимы — хороший. В морозные ясные блистающие дни я чувствую себя неживой, а сейчас — ничего, нормально. Кажется даже — живая.

Мы шли не спеша, тихо, взявшись под руку. Пелена расходилась, показались края серо-белых облаков и меж ними призрачная синева, скорее даже намек на синеву. А через минуту пелена снова сомкнулась и ничего уже не было видно, одна висела над нами нежно-молочная серь. Иногда задувал ветер, но не такой, как вчера. Ох, вчера был ветрище. Сразу вспоминается плач Ярославны: "О, ветре, ветрило! Чему господине на-сильно веяшы?". За орфографию не ручаюсь, конечно.

Мы шли, и в груди моей нарастало затаенное, странное чувство. Я думала о том, что ощущал мой отец в тот момент, когда его Ниниана сошла к нему с небес и, прекло-нив перед ним колена, сказала: я вся твоя, маг, возьми меня и защити меня, маг. Что у него было на душе, когда он впервые увидел ее, увидел не такой, какой она стала по его воле, а такой, какой она была подлинно? Что он почувствовал, когда увидел ее, когда Ниниана, вся лунный свет и трепетанье, шагнула к нему с небес? "Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье"? Я думаю, это слабо сказано. Прав был тот неведомый старик из телефона, вовсе не куски молитв он обронил. Быть мо-жет, весь мир его, вся жизнь его разбились в тот миг, когда он увидал ее, зверя точено-белого, облитого лунным сиянием, когда невозможный этот зверь склонил перед ним гордую голову с лунно-белым рогом. Ухнет, пожалуй, вселенная, когда тебе доведется увидеть такое, когда к твоим коленам придет — Ниниана.

Из английских баллад, с их лужаек зеленых,

Из-под кисточки персов, из смутного края

Прежних дней и ночей, их глубин потаенных,

Ты явилась под утро, сквозь сон мой шагая?

Беглой тенью прошла на закате неверном

И растаяла в золоте через мгновенье, -

Полувоспоминание, полузабвенье,

Лань, мелькнувшая зыбким рисунком двухмерным.

Бог, что правит всем этим диковинным сущим,

Дал мне видеть тебя, но не быть господином,

На каком повороте в безвестном грядущем

Встречусь я с твоим призраком неуследимым?

Ведь и я только сон, лишь чуть более длинный,

Чем секундная тень, что скользит луговиной.

Мы шли по серой и сырой улице, а в груди моей что-то трепетало и билось, буд-то туда засунули огромную птицу. Я знаю, что мой отец и вполовину не ощущал того, что чувствую я. А чувствую я себя так, словно в мои подставленные ладони пал целый мир, хрупкий прозрачный шар — так доверчиво — в мои ладони. И сердце в моей груди замирает-замирает-замирает и, кажется, сейчас остановится. Я не слышу, не ощущаю своего сердца, но зато очень хорошо я ощущаю эту дурацкую птицу — или там не пти-ца? Есть у меня подозрение, что там брыкается целая лошадь и того и гляди вырвется наружу, разорвав меня пополам. А Валерка вдруг остановился и спросил:

— Лер, а ты не передумаешь?

— Нет, — сказала я испуганно, — А ты?

— Я-то нет.

— Валер, — сказала я, — из меня выйдет плохая жена.

Но он закрыл мне рот ладонью.

— Молчи, ясно? Пошли, — и, крепко взяв меня за руку, потащил за собой.

Мы подали это дурацкое заявление. Но я не думаю, не боюсь, как это я буду чьей-то женой, вести какое-то хозяйство, а я всегда боялась этого. Я ведь ничего не по-нимаю в обыденности. Но я не думаю — об этом. Так — не будет. А как будет — я не знаю.

Валерка долго еще сидел у меня сегодня. Точнее, не сидел, а лежал. Растянулся на диване в зале, как половичок, руку за голову закинул, одним глазом смотрит в теле-визор, другим на меня. А потом он задремал. Я выключила телевизор, села на пол ря-дом с диваном и, обняв колени руками, стала смотреть на Валерку.

Он спит как ребенок. Лицо его так безмятежно. В углах губ синева. Боже мой, как тихо он спит! Когда он лежит вот так, мне хочется умереть. Это чудо выше моих слабых сил.

Я представляю себе, как мой отец входил в спальню, садился и смотрел на спя-щую жену свою, на ее непостоянный, изменчивый, ускользающий облик, который соз-дался по велению его слова. Как он смотрел — в эти черты, которых не было доселе, смотрел, зная, что за ними скрывается зверь дивный, больше, чем зверь, больше, чем человек.

Я смотрю на Валеру и вижу — высшее. Как молодому Джолиону, мне хочется сказать: "И это будет моим. Мне страшно!". Такое бывает в любви, в той старинной, давно вышедшей из моды любви, которая постигла меня. Теперь-то в моде лишь сексу-альная совместимость. А была когда-то такая любовь, в которой один всегда был выс-шим. Поклонение — дурацкое слово, но иначе, пожалуй, не скажешь. Я поклоняюсь ему, как отец мой поклонялся моей матери.

Не прав ли я? Ты, тот, кто горечь жизни

Из-за меня вкусил, отец мой, ты

Настоем темным долга моего

Упившийся, когда я подрастал,

Ты, тот, кто будущность мою вкушая,

Испытывал мой искушенный взгляд, -

Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто часто

Внутри меня боится за меня,

Тот, кто богатство мертвых, равнодушье

Из-за судьбы моей готов растратить,

Не прав ли я?

Это опять Рильке. Сама я так не умею. Ничего я не умею, просто жуть.

И вдруг зазвонил телефон. Я вскочила и побежала к аппарату, схватила трубку, но Валерка уже проснулся.

— Алло? — сказала я, глядя на Валеркину растрепанную голову: разбудили-таки, гады.

— Валерия Станиславовна, — произнес уже знакомый мне старческий голос.

— Да, — сказала я.

Валерка сел, уткнулся подбородком в спинку дивана и сонно смотрел на меня. При нем я не могла говорить открыто, могла только слушать. А послушать на это раз было что.

— Валерия Станиславовна, — говорил голос в трубке, — в свое время твой отец не внял нашим предупреждениям, не захотел меня слушать. Мы же никогда не желали, чтобы философский камень был создан, чтобы Ниниана, мать твоя, носительница духа философской ртути, отдала свою сущность — свой рог.

"Вы убили их", — хотелось сказать мне, слова буквально вертелись у меня на языке. Но в двух метрах от меня Валерка смотрел на меня светлыми глазами.

— Это сделали вы? — все же спросила я. Тихо так, буднично.

— Да. Необходимо было, чтобы она погибла в человеческом обличье. Для спаса-ния мира это было необходимо.

Я молчала.

— Мы пытались предупредить тебя, Валерия Станиславовна, но сегодня это уже не имеет значения.

— Почему?

— Твое время вышло. Твой гороскоп говорит о том, что завтра ты исчезнешь, уй-дешь в иную жизнь. Умрешь, Валерия Станиславовна. Завтра ты умрешь. Прощай.

"Что за чушь!" — хотелось сказать мне, но старик уже положил трубку. Я поло-жила свою.

— Кто звонил? — спросил Валерка.

— Да так.

— Я пойду, Лер, мне пора.

— Ты позвонишь?

— Я зайду завтра. После обеда, ладно?

— Ладно, — сказала я.

Он ушел, а я осталась одна. Завтра я умру. Как бы это глупо ни звучало. Завтра.

Малышева Ю.К., работник ЗАГСа Советского района:

Нет, по субботам заявления на регистрацию брака мы не принимаем. Не думаю, что где-то можно подать заявление в субботу. В любом случае, заявление от Щукиной и Хазиева у нас не зарегистрировано. Раз они оба проживают в нашем районе, то они могли подать заявление или в наш ЗАГС или во Дворец Бракосочетаний. Туда тоже не подавали? Ну, значит, никакого заявления и не было. Боюсь, ничем больше помочь не могу.

Воскресенье.

Из дневника Валерии Щукиной. Воскресенье, 9 декабря.

Валера заявился рано утром, еще семи, по-моему, не было. Я спала как сурок, дверной звонок, похоже, весь иззвенелся, пока я проснулась. Мне и в голову не при-шло, что это Валерка. Недоумевая, я пошла открывать. А темно-то как еще было! Ох, какая же я была сонная, до коридора доплелась на автопилоте.

— Кто там?

— Это я. Лер, откроешь?

Я открыла.

— Я тебя разбудил?

— Угу, — сказала я, — Заходи, — и потянула его за рукав.

Он вошел и обнял меня за талию. Мы постояли так — щека к щеке — в полутем-ном коридоре. От Валерки пахло одеколоном, но щека у него была небритая. Он так меня обнял — крепко-крепко, будто боялся, что я убегу, я даже испугалась.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Нет. Извини, что разбудил.

— Ничего. Завтракать будешь?

— Нет.

Он снял руки с моей талии. Разделся, прошел в зал, плюхнулся на диван. Безжа-лостная люстра заливала все вокруг электрическим светом. Иногда этот привычный нам электрический свет кажется чем-то слишком чуждым, как спрут на космическом корабле. Наверное, на самом деле люди не должны жить среди такого света. Под ду-рацкой моей люстрой Валерка казался бледным как привидение.

— Что, что, не спал сегодня?

— Спал, — он провел рукой по волосам, — Только мало.

Усмехнулся. Я села рядом и уткнулась лицом в его плечо.

— Валерка, какого черта ты делаешь по ночам?

— Вагоны разгружаю.

— Очень похоже, — буркнула я.

Он хмыкнул, обнял меня. Мне казалось, я схожу с ума, так было странно.

— Знаешь, Лерка, давай куда-нибудь поедем за город? Ты как?

— Куда? — я подняла голову с его плеча.

— Ну, просто по трассе. Отъедем куда-нибудь, погуляем. Устаю я, когда прихо-дится долго быть в городе. Или это глупая идея? Ты поедешь?

— Поеду.

— Ну, ладно. А то я думал, ты не согласишься.

— А зачем тогда позвал?

Валера пожал плечами. Он улыбался, но как-то странно, устало, с легкой горе-чью. И сам он был очень странным. Тихим-тихим. Мне казалось, что долгое время он сдерживался при мне, а теперь раскрылся, показал себя настоящего, и вот он какой на самом деле: тихий и усталый, с горьким взглядом светлых раскосых глаз.

— Мы сейчас поедем? — спросила я.

— Да.

— Позавтракать мне можно?

— Можно. И перестань ерничать, Лерка.

— Ладно, — сказала я и пошла на кухню.

Я наскоро проглотила пару бутербродов, стоя у окна. Не было еще и восьми, на улице стоял мрак, небо темно-синее, почти ночное, лишь на востоке над домами тяну-лась узкая полоса инфернального оттенка — красный, смешанный с синим. Такие зори бывают, наверное, в аду: хорошенький денек мы выбрали для прогулки! С севера и с юга выше красного в просветах туч виднелись разводы светлого, ближе к зениту небо светлело. А внизу, на улице, была еще ночь. Машины ехали с включенными фарами, горели фонари, синел ночной снег.

Я жевала, а красная полоса в небе передо мной наливалась яростью и цветом. Дальние девятиэтажки казались вырезанными из бумаги, так четки были их силуэты. По две, по три пролетали большие птицы, и все на север. Небо потихоньку светлело, а рассвет был нереален, словно на картинке. Полоса красного ширилась, перечерченная синими полосами. Темно-синий дым из далекой заводской трубы поднимался и наис-кось стелился через полосу рассвета. Боже, словно в аду! А птицы все летели куда-то. С наступлением зимы все мелкие птицы исчезли, остались лишь воробьи да синицы, и все небо отдано воронам. Впрочем, я люблю ворон.

Красное завоевывало небо, и цвет этот был все ярче и ярче. Большие черные птицы летали в небе, заворачивали, планировали на раскинутых крыльях. Вот какое было сегодняшнее утро. Дурацкое какое-то, если честно. Впору подумать, что сей опе-реточный рассвет был призван предупредить меня о чем-то. Хотя нет, это я ерничаю, вовсе он был не опереточный, а просто какой-то — нездешний. Инфернальный — одно слово.

Я выглянула в комнату: Валера стоял, облокотивший на подоконник, и курил, стряхивая пепел в цветочный горшок. Я увидела только его грустный профиль, слегка заостренное кверху ухо и стриженый затылок.

— Валер, нужно что-нибудь с собой взять?

Он молчал, будто и не слышал.

— Валера-а. Бутерброды какие-нибудь нужно с собой взять?

— У меня неприятности, — сказал он вдруг. Не оборачиваясь.

Я подошла к нему. Протянула руку коснуться, но не решилась.

— Серьезные неприятности, Лерка.

Я только молча смотрела на него. Я испугалась, если честно, но вовсе не так, как боялась в последнее время. Просто мне стало тоскливо и безысходно. Так я себя чувствовала, когда увидела их в морге — отца и маму. Не страх, не горе — просто тоск-ливая безысходность, все уже случилось и выхода нет-нет-нет! Все уже случилось. Так вот я смотрела на Валерку сбоку и понимала, что все уже случилось, причем очень дав-но. Даже не в Афгане, а раньше, гораздо раньше. Впервые я подумала, даже не подума-ла, ощутила всей кожей — судьба человека закладывается даже раньше, чем он рожда-ется на свет, и ничего с этим не поделать, и ничего не изменить.

К тому же, очевидно было, что если у Валерки неприятности, то и впрямь нешу-точные, не что-то там с карьерой или прочими глупостями. Достаточно один раз взгля-нуть на него, чтобы понять это: если у него и бывают «неприятности», то лишь связан-ные с жизнью и смертью. Вид у него такой. Не крутой, вовсе нет, а какой-то — не знаю. Неустроенный, что ли? Вид человека, не умеющего терять свою сущность в повседнев-ности, не задеваемого этой повседневностью. А что нам остается кроме нее? — лишь жизнь и смерть, вечность, висящая над нашей головой.

— В общем, я это к тому, что если со мной что случиться, ребята тебе сообщат. Я им телефон твой дал и адрес, если что, тебе позвонят.

— Валера!…

— Ты не бери в голову. Я это так, на всякий случай. Просто мало ли что.

Я смотрела-смотрела на него, шагнула вперед, обхватила его за талию и уткну-лась лицом в его плечо. Валера подумал немного и обнял меня.

— Лерка, ты что, расстроилась? Не бери в голову, ладно? Считай, я глупо пошу-тил. Лер?

Я подняла испуганное лицо.

— Забудь, ладно?

— Ладно, — сказала я послушно.

— Давай одевайся, Лерка. Иди-иди.

— Иду, — сказала я.

Одевалась я быстро. И пока одевалась, я едва не плакала. Валера меня всерьез расстроил — даже не тем, что с ним действительно может что-то случиться, но просто тем, что эта возможность существовала всегда. Он сотни раз мог умереть до того, как мы познакомились, может сотни раз умереть и после. Я теряла его каждый миг суще-ствования — теряла многократно.

Валера зашел в мою комнату, остановился в дверях.

— Ты очень расстроилась, Лер?

— Я хотела спросить, может, бутерброды с собой возьмем?

— Давай. Бутылку воды еще купим по дороге. Ты с чем будешь бутерброды де-лать?

— Сейчас. Увидишь.

Я пошла на кухню, Валера — за мной. Бутерброды я делала с сыром, потому что больше ничего не было. Валерка цапнул ломтик сыра, целиком засунул в рот и смотрит на меня, а глаза печально-веселые, светлые, странные. Я завернула бутерброды, а Ва-лерка сидит, не шевелиться, ну, я села и, подперев щеку рукой, стала смотреть на него.

— Я тебя люблю, — сказала вдруг Валерка.

Качнул светлой головой, потер лоб.

— Вид у тебя усталый, — сказала я.

— Да, я не выспался. Пойдем?

— Пошли.

Все произошло, когда мы вышли из подъезда. На улице стоял еще сумрак. Свер-ху, из окна казалось, будто уже светло, а на самом деле оказалось не так уж и светло, и даже фонари еще горели. Все инфернальность куда-то исчезла, как не было, и утро на-чиналось хмуро и тихо, сырое такое, ветреное утро. Черт, так хорошо начинался день, и надо же было так его испортить!

Валерка машину открывал, а я стояла рядом. И вдруг откуда-то — я и не поняла даже, откуда, и на это меня не хватило! — вынырнули три расплывчатых тени, три чело-века, смазанные в моем сознании. Меня схватил кто-то сзади, за шею, зажал мне рот. Я услышала только, как хрипло выматерился Валерка и — самое странное! — потеряла соз-нание.

По-моему, никогда со мной такого еще не было, никогда в жизни я не теряла сознания. Нет, кажется, было один раз, когда в школе в классе во втором я носилась по коридору и, упав, ударилась головой об угол стоявшего в коридоре стола. Точно, это было — короткая вспышка абсолютной тьмы и все. И в этом раз было точно так же. По глазам ударило тьмой — как будто лампочку резко включили, только все наоборот. Ни-чего интересного, все интересное я, похоже, пропустила, потому что, когда я очнулась, меня обнимал Валерка. Один глаз у него опух и покраснел, на скуле была кровоточа-щая царапина. Валерка гладил мои волосы, шапка моя куда-то делась, черт ее знает ку-да.

— Лерка, все хорошо. Все хорошо, солнышко, все прошло.

Широко раскрытыми глазами я смотрела в его лицо. На глаз его несчастный, на тонкую струйку крови, стекающую по щеке. И вдруг — наконец-то! — осознала, что про-изошло. И оттолкнула его, вырвалась из его рук, вскочила.

— Лер, ты что?

— Не подходи ко мне! — закричала я.

— Лера!

— Не подходи ко мне! — я вытянула перед собой руку, — Не приходи ко мне боль-ше! Я не хочу больше тебя видеть, слышишь?! Не подходи!

Валерка все стоял на коленях, потом медленно поднялся, не сводя с меня взгля-да.

— Лера…

— Не под-хо-ди ко мне…

— Что с тобой, Лера?

— Не подходи…

— Лерка!

— Я не хочу тебя больше видеть! Никогда, слышишь?! — закричала я в отчаянии, бросилась в подъезд.

Все получилось как в дешевой мелодраме для подростков. Я взлетела на свой четвертый этаж на одном дыхании, а у двери затормозила, все ключ не могла вставить в замок, руки у меня тряслись, как у алкоголички. Да я вся тряслась. Валерка бегом под-нялся по лестнице, остановился на полпролета ниже. Если бы он схватил меня и вытряс бы из меня объяснения, я бы сдалась, но он просто стоял и смотрел на меня снизу.

Наверное, он просто растерялся. Не растерялся, когда на нас напали, а когда я вдруг закричала на него — растерялся. Мне кажется, я до самой смерти не забуду, как он смотрел на меня, какое юное, усталое, обреченное было у него лицо. Такое лицо, на-верное, было у него, когда его везли в полевой госпиталь — за сотни и сотни километров отсюда, двадцать лет назад.

Я открыла, наконец, дверь. Забежала в квартиру, села на пол в прихожей и раз-ревелась. Боже, я впервые по-настоящему поняла, что он может погибнуть — из-за меня, рядом со мной. Упаси меня Бог стать девой Вивианой, я не хочу никого губить! Не хо-чу губить никого, я не роковая дева, не пани Ниниана, мать моя, сгубившая своего мага и губящая свою дочь, я — не они, я всего лишь перепуганная девчонка, которая сидит на полу и плачет, плачет, плачет.

Забился в истерике дверной звонок.

— Лера, открой, — сказал Валерка глухо, — Пожалуйста, Лерка.

Я не шевелилась. Мне казалось, я превратилась в одну из тех ледяных скульп-тур, которые во множестве вырастают под Новый год по всему городу.

— Лер, пожалуйста. Давай поговорим, Лера.

Слезы текли из-под моих сомкнутых век. Сколько слез! Мне кажется, никогда я не пролью их больше, чем тогда, когда я слушала Валеркин голос из-за закрытой двери. Я как Царевна-несмеяна — под один глаз мне серебряное ведерко, под другой золотое. Как ясно я в тот миг понимала, что он, настороженный, странный, бесконечно далекий от меня, все-таки был ко мне привязан. И больно ему было, когда я вдруг попыталась все разорвать, все, что нас связывало. Странная была наша любовь, глупая, слишком доверчивая, но как ясно я чувствовала — его боль и смятение, когда он стоял за закры-той дверью и звал меня. Если б я могла, я бы откликнулась, но я не могла, я онемела, оледенела, окаменела, меня не было и в помине. Только слезы лились по моим щекам.

Долго ли, коротко я так сидела, я не знаю. Я выплакала, кажется, все слезы, что были мне отпущены. Вставала, посмотрела в дверной глазок. Валерка сидел на сту-пеньках, обхватив колени руками. Меня охватила внутренняя дрожь, дошла до сердца и замерзла. Я открыла дверь.

Валерка поднял голову. Глаз у него совершенно заплыл.

— Уходи, — сказала я.

Он молча смотрел на меня.

— Я вызову милицию, слышишь? Уходи!

Я говорила, а сама поражалась: какое у него спокойное, усталое, отстраненное лицо. Все-таки он очень странный человек, никогда я больше не видела таких лиц, или я просто не с теми людьми общаюсь? С таким скучающе-устало-отстраненным лицом бухгалтер подводит итоги года, снайпер ловит свою цель в прицел после долгой ночи ожидания, домохозяйка отжимает последнюю рубашку.

— Ты думаешь, не вызову? Хорошо же! — я бросилась в квартиру.

Номер нашего участка у меня записан в книжке рядом с телефоном. Я свою род-ную милицию помню и думаю, что они меня тоже не забыли. Во всяком случае, меня выслушали и приняли всерьез, когда я сказала, что меня давно уже преследует какой-то человек, и что теперь он сидит у меня под дверью, не давая мне выйти из квартиры. Они даже приехали — минут через сорок. К кому другому не поехали бы, наверное.

Позвонили в дверь, когда я открыла, спросили:

— Это он?

— Да, — сказала я, взглянув в Валеркино усталое лицо.

— Проедемте в отделение, напишите заявление.

Я молча кивнула.

В отделении все пошло наперекосяк. Когда выяснилось, что я Валерку знаю, за-явление у меня принять отказались. Валерку отпустили.

Когда мы вышли из отделения, было уже совсем светло. Холод стоял ненор-мальный, воздух казался стеклянным — по-настоящему, просто стеклянным, тронь и разлетится вдребезги. Валерка втянул непокрытую голову в плечи, руки сунул в карма-ны, весь сгорбился и пошел за мной к остановке. Мы шли какими-то дворами, я так давно там не было, что уже и сама забыла, как и куда идти. Я все поглядывала на Ва-леру, наконец, не выдержала, подошла, натянула на него свою шапку, сама накинула капюшон.

— Не надо, — вяло сказал Валерка.

— Последние мозги хочешь отморозить?

Он усмехнулся — чуть-чуть.

На остановке никого не было. Транспорта тоже не было, никакого. В обе сторо-ны тянулась обледенелая пустая улица. Валерка стоял с закрытыми глазами, в моей шапочке с помпоном, дубленка нараспашку.

— Застегнись, — сказала я.

Он поджал губы, скривил тонкий рот, но застегнулся, не стал спорить. Глаз у не-го почти и не открывался, и к виску краснота сменялась синевой.

Подошел пустой троллейбус с замерзшей кондукторшей в шубе. Мы сели не ря-дом, но за билет заплатил Валерка. Я все посматривала на Валерку, на глаз его подби-тый.

— Что ты смотришь?

— Болит? — спросила шепотом.

Он усмехнулся.

— Дурочка ты все-таки, Лерка, ох, какая дурочка.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты когда передумаешь, телефон мой у Сашки спроси. Ладно?

— Валер, ты не понимаешь…

— Видно, никогда не пойму, — буркнул он, покосился на меня, улыбнулся еле за-метно.

Он даже не злился на меня. Мне показалось, он воспринимает все, как капризы глупой девчонки. Самое странное, что это меня даже обидело — глупая девчонка и есть.

Мы дошли до моего дома, зашли в подъезд. Я оглянулась на Валеру, и в этот момент у него затренькал мобильник. Валерка достал его.

— Да! — и лицо у Валерки вдруг изменилось, скулы обтянуло, — Когда? — спросил он хрипло, — Кто-нибудь жив?.. А Серый?.. Я приеду. Сейчас приеду.

Отключил мобильник. Посмотрел — сквозь меня.

— Валера, — сказала я шепотом, — Валер, что случилось?

Он будто не слышал меня. Не видел и не слышал.

— Валерка!

— Лер, я… я пойду.

— Что случилось?

— Квартиру взорвали. Ребята погибли, двое в больнице.

Он провел рукой по лицу, посмотрел на меня и сбежал вниз по ступенькам. Я прислонилась к стене, не смотрю даже, побелка — не побелка. Ноги меня что-то не дер-жали.

Весь день я просидела дома. Врубила «Vacuum» на всю катушку, легла на диван и только вставала кассету переворачивать. Давно надо было магнитофон с авторевес-ром купить.

Валера заявился часов в одиннадцать — ночи или вечера? В общем, я уже спать легла, открыла ему в ночной сорочке. Валерка зашел, как был, в дубленке и в моей ша-почке с помпоном, пошел в спальню и повалился на разобранную кровать. Лицом в по-душку, лежит и не шевелиться. Я тихо села рядом. Сняла с него шапку. Валера не ше-велился. Мне отчего-то — боже, отчего? — вспомнилось, как лежали ОНИ в морге, ОН и ОНА. В таком ярком безжалостном свете. ЕЕ белые волосы, спутанные и странно по-хожие на нитки, размотанные с катушки. ЕЕ шубку, платье и сапожки — будто склад ненужных вещей, зачем надетых на валяющегося тут же манекена. И ЕГО — черная ще-тина коротких волос, куртка и порванные брюки, ожоги на лице и бессмысленный шарф, который я связала ЕМУ на день рождения. Валерка так лежал — будто в морге. Наверное, я всю жизнь сохраню этот страх перед ярким светом и неподвижным телом, лежащим на столе. Для меня смерть заключена в этом. А для Валеры — цинковый гроб, этого он боится? Какой он, интересно, видит свою смерть? Нет, Лера, совсем не инте-ресно.

Я сняла с него ботинки, дубленку. Высвободила одеяло, завернула Валерке на ноги. Он поежился, приподнял голову.

— Что это?

— Что? — не поняла я.

Он протянул руку, потрогал рассыпанные по тумбочке Большие Арканы.

— Карты, — сказала я.

— И че ты с ними делаешь?

— Гадаю.

— Погадай мне.

Я вздохнула. Он и не пьяный был вроде, но все же — какой-то не такой. Я поду-мала даже, не принял ли он чего другого. Долго ли. И гадать ему…. «Погадай»! Госпо-ди!

— На что тебе погадать?

— А на что ты можешь?

— На будущее. На ситуацию. На отношения.

— На отношения.

— С кем?

— С Гоголем, — буркнул он.

Я снова вздохнула, достала из тумбочки Малые Арканы, смешала всю колоду.

— Ладно, сейчас.

— Странные карты, — сказал Валерка, глядя на меня одним глазом.

— Это Таро.

— А-а…

Мои предсказания он выслушал равнодушно, полусонно. Да и не выпало нам ничего определенного, вот за что не люблю Таро, порой лучше них нет карт, и предска-зания ясные, как по написанному читай, а иногда — вот так, расплывчато до оскомины. Выпало нам: главной нотой отношений — Иерофант, подчинение родителям, особенно отцу (я очень озадачилась), путешествие, возможно, сватовство (а оно и было). Ему выпало: о чем думает — четверка монет перевернутая, дар едва ли состоится, труд не будет оценен (что это: мне не верит, в меня не верит, в мою способность оценить его чувства? не знаю); на сердце у него — смешно вышло, дама монет перевернутая, сама по себе дама монет — светловолосая женщина, связанная с коммерцией, а перевернутая — это значит я — темноволосая и с коммерцией не связанная никак; а внешне он себя ведет — выпала перевернутая Императрица, разлад в семье, болезнь, неразумное поведение, ссора, даже война (тут я совсем запуталась). А мне выпало: о чем думает — двойка жез-лов перевернутая — удачное решение, верный план (? или даже????? Какие уж тут пла-ны?); на сердце — Маг (тут уж сердце у меня заныло), творческая сила, все в ваших ру-ках, будьте расторопны, ссора в семье; внешняя манера поведения — туз жезлов пере-вернутый, творческое бессилие, бесплодие, отсутствие замыслов, апатия.

Слушать он вроде меня и не слушал, но когда я кончила, вдруг попросил:

— И на будущее еще.

— Тебе?

— Нам, — и приподнял светлую голову, — Или ты НАМ уже не хочешь?… Лер, а заявление… ты забрать, наверное, хотела, да?

— Я не знаю, — сказала я тихо.

Он кивнул. Он от меня и не ждал другого.

— Я боюсь, — сказала я, будто это и так не было ясно.

— Лер, — сказал он, — Слушай. Эти трое, ну, утром. Я думал, это ко мне, но уж больно они странные были…

— В смысле?

— Да бездари, — сказал он со слабой усмешкой.

— Да, — сказала я, — раз бездари, это ко мне.

— Ты мне ничего объяснить не хочешь?

— Ага. А ты меня потом в психушку сдашь, — сказала я раздраженно.

— Лера!

— Ладно, — сказала я, вскакивая.

Заходила по комнате, развернулась к Валере.

— Меня хотят убить, — сказала я, — Меня — хотят — убить. Уже недели две, я даже не знаю точно.

— В тот раз в подъезде на тебя напали…

— Да-да-да! — выкрикнула я, сжимая руки.

— Лерка, ты мне раньше сказать не могла? — вдруг заорал он.

— Зачем? — сказала я шепотом. Голос у меня вдруг сел.

— Лерка, господи, неужели ты думаешь, что я тебя защитить не могу?

Меня пробила дрожь. Я едва не плакала и часто-часто глотала воздух. Чудо мое, счастье мое, бедный несчастный мальчик, ведь тебе даже не понять, от чего я бегу. Счастлива была Ниниана тем, что было ей к кому прийти и сказать: защити меня! Мне такого счастья не видать. Перевелись такие, как мой отец, или живут они где-то далеко-далеко. Чудо мое, ведь тебе никогда меня не понять! И опасности той не понять. И страха моего не понять.

— Нет, не можешь! — закричала я. Голос у меня прорезался, да еще какой, — Ты не понимаешь, не понимаешь, Валера! Может, ты действительно крутой, но с этим тебе не справиться, слышишь? Что ты можешь, что ты умеешь, Валера? Тебя легко убить. Да-же мой отец не справился с этим. Ты не знаешь, каким он был, ты представить не мо-жешь, КАКИМ он был! Он мог справиться со всем в этом мире, с чем угодно, но с этим — нет. И моя мама с этим не справилась, а она была — не чета мне, не чета тебе, она бы-ла — высшее. Да, она просила у моего отца помощи, но это не значит, что она не спо-собна была постоять за себя. Она прожила тысячи и тысячи лет без всякой защиты, ибо лучшая защита сияла во лбу ее — вожделение и гроза всех охотников в мире. Но ведь ты не поймешь, не поверишь! Они не были беззащитны, но они умерли, оба умерли, а ты думаешь, что можешь меня защитить? Ты просто не знаешь, не понимаешь, о чем идет речь. Ты умереть можешь рядом со мной, но защитить ты меня не можешь, нет!

Я думала, он скажет, что я сумасшедшая, или высмеет меня, но он сказал толь-ко:

— Ты поэтому наорала на меня с утра?

Я кивнула. Валера смотрел на меня устало.

— Иди сюда, — сказа он, — Сядь.

Я села рядом. Валера обнял меня, и я так прижалась к его плечу, и стало мне по-легче. Какой бы он ни был, но, в отличие от меня, дурочки, он действительно взрослый. Мне так спокойно было в его объятьях, так безмятежно.

Валерка погладил мои волосы.

— Зря ты подстриглась, Лерка, — сказал он, — Волосы у тебя были просто чудо. Ты, что, плачешь?

— Нет, пробормотала я, поднимая голову от его плеча и вытирая слезы, — Я сме-юсь. Ты иди домой, Валер.

— Ага, щас. Я теперь от тебя вообще не отойду, дурочка. Я же не мешаю, лягу тихонечко в зале.

— Валер, мне подумать надо, понимаешь? А если ты здесь будешь, я думать во-обще не смогу, я просто сидеть буду и на тебя смотреть. Иди, ладно?

Рот у него дернулся в одну сторону. Улыбка вышла кривая.

— Да идти-то мне, знаешь, некуда. Ладно, я к Сашке пойду, посижу. Надумаешь, постучи в пол.

И ушел все с той же кривой улыбкой.

Я зачем-то переоделась, надела черные джинсы, черную водолазку, умылась хо-лодной водой. Надела черные разношенные туфли без каблуков, я в них иногда дома хожу. Включила «Vacuum». И легла на диван в зале.

Смешно, я ведь даже не знаю, как солиста у них зовут. И чья это группа, тоже не знаю, только слышала краем уха, что вроде бы из Скандинавии. А голос этот меня бук-вально завораживает. Я легла на диван, руки за голову закинула и стала слушать низ-кий, сильный, слегка задыхающийся голос.

И вовсе я не думала, не могу я под «Vacuum» думать. Серьезно. Не могу, и все. Я просто жду теперь, просто жду. Сейчас половина одиннадцатого, еще осталось пол-тора часа до конца этих суток. И я жду. Я многое люблю в этом мире, но отчего-то мне хочется, чтобы последним моим впечатлением от жизни был голос неведомого мне со-листа не слишком популярной группы. Некоторые вещи в жизни объяснить просто не-возможно. Меня от звука этого голоса бросает в дрожь, а с чего бы?

Даже любовь, наверное, можно объяснить, но такие вещи нет. И я хочу, чтобы последним в моей жизни было необъяснимое. Всю жизнь я бежала от него, всю жизнь, я старалась не выходить за рамки привычного примитива, и вот что вышло — необъяс-нимое настигает меня и хочет меня погубить. И вот голос безымянного человека бьет-ся в магнитофоне, а я лежу и слушаю. Я жду, когда за мной придут. Я знаю, что на этот раз придет настоящий Охотник, тот, кто ищет рог единорога, кому потребна философ-ская ртуть. Я жду — пусть он приходит.

Есть другие планеты, где ветры певучие тише,

Где небо бледнее, травы тоньше и выше,

Где прерывисто льются

Переменные светы,

Но своей переменой только ласкают,

смеются.

Есть иные планеты,

Где мы будем когда-то,

Где мы будем потом,

Не теперь, а когда потеряв —

Себя потеряв без возврата,

Мы будет любить истомленные стебли

седых шелестящих трав.

Без аромата,

Тонких, высоких, как звезды — печальных,

Любящих сонный покой мест погребальных,

Над нашей могилою спящих

И тихо, так тихо, так сумрачно-тихо

под луной шелестящих.

Александр Новоселов, 39 лет, бизнесмен.

Вы это дело на Валеру не вешайте. Я все видел, и это не Валерка сделал. Там был еще какой-то хмырь, ясно вам?

Валера в тот день спустился ко мне. Они с Лерой вроде повздорили. Но это не имеет никакого значения, дело было вовсе не в этом. Просто Лерка вроде захотела одна побыть, он и спустился ко мне.

Он меня расспрашивал о ее родителях. Да, я их знал, не очень хорошо, но знал. Помогал даже как-то раз Станиславу делать ремонт в квартире. Он нормальный был мужик, и разговаривать с ним было интересно. А Инну я почти не знал, здоровались только и все.

Мы с Валерой посидели, выпили маленько. Я рассказал ему, что знал, только знал я немного. Вообще, я рад, что они сошлись. Лера была наивной девчонкой, в жиз-ни ни черта не смыслила, но она была из тех редких людей, кто может принимать лю-дей такими, какие они есть. Не осуждая, не пытаясь переменить, просто принимая как данность.

Первая жена у Валерки была настоящей стервой. Женился он очень рано. Раз-велся, когда вернулся из Афгана. Он, в общем-то, в семье не нуждался, по натуре был одиночкой. Но с Лерой у них могло получиться. Она была хорошая, спокойная девочка, а Валерку явно зацепило. Он любил ее, ясно вам? — по-настоящему любил. Он бы и пальцем ее не тронул. Да он и не трогал ее, я видел все. Вам проще на Валерку пове-сить это дело, чем настоящего убийцу искать.

Как было на самом деле? Мы сидели, значит, с Валеркой, выпили немного, тут на улице женский крик. Не долгий, а так — вскрик, вроде как от испуга. Мы к окну, смотрим, на тротуаре стоит Лерка. Ее хорошо было видно, там как раз фонарь горел. Она почему-то была неодетая, ну, в смысле, без пальто, без шапки, в черных брюках и черном свитере. На ногах у нее были туфли, она в них дома иногда ходит, старенькие такие туфли, без каблуков. А напротив нее стоял какой-то мужик в длинном красном плаще. Выглядело это все будто в театре. И тут этот мужик вдруг кинулся на Лерку, она снова вскрикнула и отскочила в сторону. Тут мы с Валеркой побежали вниз, на улицу.

Валерка быстрее меня выскочил из подъезда, может быть, на несколько секунд. Я услышал, как что-то взорвалось. Когда я выбежал на улицу, Валерка лежал на снегу, весь в крови. Потом, уже в больнице, выяснили, что его буквально пропороло малень-кими такими штуками, вроде гвоздей без шляпок. Такими иногда начиняют бомбы, чтоб жертв было больше, но здесь что-то маленькое взорвалось. Вроде даже не граната, а будто какая-то хлопушка. Валерке бедро распороло и руку правую, по лицу тоже за-дело.

Леры на улице уже не было, не знаю даже, куда она делась. А напротив того мужика в красном стояла небольшая черная лошадка, изящная такая, как игрушечка. Она тряхнула гривой, и мне показалось, будто у нее есть рог, один, во лбу, черный та-кой, витой и тонкий. Ну, знаете, иногда этот свет от уличных фонарей так падает, что всякое можно увидеть. Не почудилась ли мне лошадка? Ну, знаете! Я не пьян был, ме-жду прочим.

Эта лошадка вдруг кинулась на того мужика в красном плаще. Что у них там происходило, я вообще не особо понял. Из Валерки кровь так и хлестала. У этого му-жика опять что-то взорвалось. Сосед с первого этажа еще вышел, я ему крикнул, чтоб он вызвал скорую. Сам Валеркой занялся. Куда Лера делась, я даже не представляю, но Валерка ее не убивал, понимаете?

Того хмыря, кроме меня, видел еще сосед с первого этажа, его Борисом вроде зовут.

Валерка не убивал ее, не убивал. У него и времени-то на это не было.

Последняя запись в дневнике Валерии Щукиной:

Я не ожидала этого, нет. Я не знаю, что мне теперь делать. Человек-демон Ас-модей смеется надо мной.

Он смеется, а я знаю, что никогда бы не смогла сделать то, что сделала, если бы там не оказался Валера. Будь я одна, я умерла бы покорно, ничего о себе не поняв. Но когда я увидела кровь — его кровь, кровь любимого мной человека! — тайная сущность моя, взяв верх над моим рассудком, вырвалась на волю. Теперь я даже понять не могу, какая я на самом деле — та ли, что была до сих пор, или та, что я есть теперь? Я пове-рить не могу, что это существо неукротимое и хрупкое, чья суть ночное пламя, что это существо — это и есть я.

Асмодей говорит, что до меня единороги все были сутью лунного света и ртути, а во мне сказалась человеческая кровь отца, вот и вышел из меня — черный единорог. Мне все равно. Я обрела себя.

Луна не знает, что она луна,

И светиться, не ведая об этом.

Песок песку непостижим. Предметам

Не осознать, что форма им дана.

Не сходен мрамор выщербленной гранью

Ни с отвлеченной пешкой, ни с рукой,

Ее точившей. Вдруг и путь людской,

Ведущий нас от радости к страданью, -

Орудие Другого? Он незрим.

Здесь не помогут домыслы о Боге,

И тщетны колебания, тревоги

И плоские мольбы, что мы творим.

Чей лук стрелой, летящею поныне,

Послал меня к неведомой вершине?

Александр Новоселов, 39 лет, бизнесмен.

Когда Валерку выписали из больницы, он заходил ко мне. Мы помянули Леру. Валерка был такой — потухший, что ли? Он любил ее, да поймите, любил. И не смог за-щитить.

Выпили мы в тот раз много. Валера обычно долго не пьянеет, но на этот раз он уж очень быстро захмелел. Видно, пил еще до меня. Он собрался уходить, я ему ска-зал, чтоб он не вздумал садиться за руль. Он вроде как согласился, но, когда он ушел, я подошел к окну посмотреть, послушается или нет.

К машине Валерка не подошел, направился сразу по тропинке через двор. И тут его окликнул какой-то мужик, длинный такой, худой, в дубленке и черной лыжной шапке. Нет, на того, который напал на Леру, он не был похож. Тот был поплотнее, ши-рокоплечий и пониже, а этот — худой, как жердь.

Они о чем-то поговорили. Валерка вроде оживился, заозирался вокруг, но этот мужик что-то сказал ему, и они пошли вместе по тропинке.

С тех пор я Валерку больше не видел. Может, его и убили, у него были пробле-мы последнее время, его квартиру взорвали, да знаете вы, наверное. У него был крутой бизнес. Да и после Афгана Валерка зарабатывал чем придется, а заработал только кучу врагов. Так что желающих его убить хватало. Их ведь не нужно слишком много, доста-точно одного, который захочет этого по-настоящему сильно.

Я не думаю, что его смерть была связана с Лерой. И не думаю, что на нее кто-то охотился. Это просто случайность. Отморозков сейчас хватает, даже странно вспоми-нать то время, когда самыми отмороженными считали нас.

Знаете, смешно это, но я все не могу поверить до конца, что Валерка мертв. Тела ведь так и не нашли. Иногда я жду, думаю, может, позвонит. Я не верю в то, что он мертв. Хотя человека очень легко убить, конечно. Никакой опыт, никакая подготовка не спасут.

Но я не могу поверить в его смерть. Я же чувствую — жив он, жив! Я все думаю, может, он лег на дно. Может, он позвонить не может сейчас, может, его даже в стране нет, с ним все что угодно ведь может случиться, Валерка такой. Но я знаю, однажды он объявиться. Что-то внутри меня не верит, что Валерка мертв. Может, это всего лишь дурацкая сентиментальность, но, мне кажется, нечто большее.

7 декабря 2001-2 января 2002

май-июнь 2002

Content

Баимбетова Лилия Единорог

Баимбетова Лилия Рифовна Единорог