Иванова Юлия

Дремучие двери. Том I

Юлия Иванова

ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ

ТОМ I

«Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди возлюбили более тьму, нежели свет, потому что дела их были злы».

/Иоан. 3,19/

«Вы куплены дорогой ценой; не делайтесь рабами человеков».

/I Кор.7, 23/

День выдался странным с самого начала. Накануне у неё были дела в городе. Переночевав в московской квартире, она уже по дороге на дачу, проезжая мимо храма, неожиданно решила зайти.

Вдоль церковной ограды прямо на асфальте сидели нищие, среди которых выделялся то ли узбек, то ли таджик в малиново-зеленом полосатом ватном халате и чунях с галошами, несмотря на жару. На коленях у него лежала тюбетейка с мелочью, один глаз был перевязан прозрачной женской косынкой с люриксом. Когда она подала ему, старик скосил на неё другим глазом, подслеповато-водянистым, медузьим, закивал, улыбнулся, обнажив редкие гнилые зубы, и пробормотал по-своему что-то неразборчивое.

Служба едва началась, на исповеди народу было мало, и она подошла, вспомнив, что давно не исповедывалась. Отстояла литургию, на молебен не осталась и, приложившись к кресту, сразу же вышла и поспешила к машине. Старик с перевязанным косынкой глазом по-прежнему сидел у ограды. Он полоснул по ней из-под люрикса здоровым глазом, и тот был уже ярко-желтым, как предупреждающий сигнал светофора. Но самым странным был даже не этот глаз, а то, что он вдруг старомодно и церемонно, на чистейшем русском, как какой-нибудь замоскворецкий купец, выговорил:

— С днём памяти святых благоверных мучеников Бориса и Глеба, матушка!

Она ошеломлённо вывалила в засаленную тюбетейку всю оставшуюся в кошельке мелочь и бросилась прочь. И тут удивление сменилось открытием, что да, ведь сегодня действительно «Борис и Глеб», и поведал ей об этом какой-то чудной южный дед, а сама она, простояв всю службу, как-то всё пропустила мимо ушей. И вот теперь надо срочно позвонить Варе, если она в Москве, передать Глебу от неё поздравления — сегодня они наверняка созвонятся. И, конечно, пусть заодно передаст привет Гане…

Варя оказалась в Москве и сказала, что пусть Иоанна непременно приезжает, что сегодня будут Егорка с Айрис — отметят Глебовы именины, а потом они вечером провожают Айрис рожать в Штаты. Так настояли её родители, а Егорка /«ты же знаешь, какой от него в этом смысле прок, вечно занят по горло»/ — согласился. Так что они вместе посидят, отпразднуют, морально поддержат Айрис и помолятся, чтобы всё прошло благополучно.

Приехать Варя велела сразу же, чтоб помочь накрыть стол. Хотя правилами Златогорья и не поощрялись лакомства, Иоанна дерзнула купить торт к чаю и фруктов для Айрис и будущего бэби.

В квартире Златовых всё изменилось — две смежных комнаты, где когда-то жили дети, с отдельным входом из коридора, — были заставлены столами с компьютерами. Там работали какие-то ушлые ребята, беспрестанно что-то верещало, попискивало. Варя пояснила, что там теперь пресс-центр Златогорья. На вопрос об иконах, библиотеке и картинах со снисходительной улыбкой успокоила, что всё вывезено и «в деле», то есть работает и даёт доход и пользу приносит, что теперь у них свой выставочный зал, читальня и т. д.

Про торт Варя сказала, что это разврат, белая смерть, но «красотища», дала руководящие указания насчёт стола и сообщила, что Егорка повёз Айрис за город к отцу Андрею получить благословение перед дальней дорогой и родами. Что уже почти наверняка известно, что будет девочка, наука идёт вперёд, и будущую девочку решили назвать Марией — самое почитаемое имя по обе стороны океана. Машенька, Мэри. Хлопнула входная дверь. Егорка.

— Ма, у меня здесь дела, надо срочно кое с кем связаться, ты съезди с Айрис. Она внизу в машине, ей тяжело лишний раз подниматься… Там с ней Владик и Николай /шофёр и телохранитель/, пусть прокатится, он мне здесь не нужен… Поклон от меня отцу Андрею и побыстрей возвращайтесь. Привет, Иоанна. Как хорошо, что ты здесь…

Егорка, несмотря на разницу лет, всегда называл её по имени и на «ты». Впрочем, он всех своих так называл, по-христиански.

Иоанна сразу же поняла — какое-то ЧП. У неё было чутьё на подобные вещи. Она открыла было рот — Егор приложил палец к губам. И только когда лифт с Варей поехал вниз, увлёк Иоанну на кухню и прикрыл за собой дверь,

— Что случилось?

Русоволосый темноглазый Егорка, «лёгкий вес», в потёртой джинсе — к таким всю жизнь обращаются: «молодой человек», Егорка — он же властитель, возмутитель дум, освободитель душ, лидер «той самой» таинственной Изании, витязь на белом коне…

— Ну что?! — почти заорала она.

— Прежде всего, тише, — заговорил он своем обычным тоном, властным, не допускающим возражений. — Машина твоя здесь?

— Вон на насыпи, серая мышь. А что?

— Вижу. Очень хорошо. Сейчас ты спустишься, сядешь в машину и будешь читать газету. Есть в машине газета?

— Кажется, да. «Мир новостей».

— Прекрасно. Будешь читать «Мир новостей», будто кого-то ждешь. Зеркало установи так, чтоб было видно, что происходит перед домом. Если заметишь что — дай знать, — он протянул ей мобильный телефон. — Номер наизусть помнишь?

— Что замечу?

— Погоди… Может, показалось. Ну, ты сама знаешь, на нас бесконечные наезды, провокации, угрозы, в последнее время особенно часто…

— Что им надо?

— Надо, чтоб нас не было. Чтобы мы «свернули богадельню», как они говорят… Это всё нормально, значит, началось, процесс пошёл… Просто мне показалось, я их увидел. Они пригнулись, но я видел. Троих. С автоматами, на головах эти… с прорезями, эдакий боевичок а ля рюс. Видел у светофора, потом ещё. Им что-то помешало, я даже знаю, что… Шестисотый мерс, темно-синий, номер заляпан. Темно-синий Мерс, почти чёрный. Им нужен я… За машиной нашей они вряд ли поехали, они меня пасут. Будут где-то здесь ошиваться. Пока выйду… Заметишь у подъезда возню или Мерс поблизости — звони. Дождись наших и поднимайся следом, ребята тебя заменят.

— Ой, а как же… — она растерянно глянула на заваленный продуктами кухонный стол и тут же поняла, что сморозила глупость.

— Иди, я всё сделаю. И вот что — у их мерса фары разные — белая и жёлтая. Запомни, гигант детективного жанра.

Неулыбчивый максималист Егорка балагурил крайне редко. Она поняла, что всё очень серьёзно.

Она в точности исполнила Егоркины указания, но, как ни вперяла взгляд в окрестности дома Златовых — ничего такого. Она пролистала всю газету и совсем было успокоилась. «Фары у него разные — белая и жёлтая». Ну разные, ну и что? Мысль, что где-то это уже сегодня было. Разные. Белая и жёлтая. Господи, нищий! То ли узбек, то ли таджик с разными глазами и замоскворецким говором… Чушь какая-то, причём тут старик?

А ведь это он её направил к Варе, она б давно уже была на даче, гуляла с Анчаром…

Неприятный холодок пробежал по спине. Но тут подъехала егоркина машина. Айрис с Варей безо всяких эксцессов вошли в подъезд, ребята, как и полагалось, остались внизу на посту. Ничего такого…

Иоанна поднялась следом, расцеловалась с Айрис, заметно округлившейся и без привычного загара /загорать запретили врачи/, восхитилась профессионально накрытым столом, подумав, что вот уж верно — талантливый талантлив во всём. Егорка снова приложил к губам палец, и она покорно выслушала незаслуженные комплименты в свой адрес по поводу сервировки.

Подгребли из «пресс-бюро» ещё какие-то гости, прочли молитву и сели за стол. Пытались дозвониться до Глеба, но там были неполадки с линией. Варя на всякий случай продиктовала телеграмму и сказала, что вечером, когда ребята уедут /самолёт улетал около полуночи/, попробует ещё позвонить.

За столом, как обычно, вскоре заговорили о златогорских делах и проблемах, а Иоанна, распрощавшись и спустившись к машине, уже совсем собралась было ехать на дачу, но почему-то раздумала. Нет, пусть она покараулит ещё часок-другой, но зато на сердце будет спокойно. Убедится, что они уехали, что ничего не случилось, перекрестит вслед Егорку с Айрис…

Никакого конкретного плана действия на случай ЧП у неё не было — телефон она вернула Егорке. Просто акт самоуспокоения…

Вот уже десять лет как её страну, в которой она выросла и прожила жизнь и которую любила, захватил многоглавый дракон. Он разодрал страну на части — каждой голове по куску, разорил, осквернил, оплевал и опоганил всё вокруг, он жрал всё подряд — воинов, взрослых кормильцев, стариков, невинных девушек и детей. Жрал не только тела, но и души, заставляя служить не высоким идеалам, а пищей своей ненасытной многоглавой похоти. Дракон заразил страну своей жаждой крови, и люди жадно расхватывали остатки кровавой пищи с барского стола, не думая, что это кровь их ближних. А то и пожирали этих ближних сами.

Она привыкла к дракону, к тому, что он непобедим, что жертвы спокойно роют себе братскую могилу, умоляя лишь заплатить за рытьё, чтоб было что выпить и закусить перед смертью. Она привыкла, что клятвоотступников возводят в святые, а верных до гроба низводят в предатели, что всё не то и не так, что артиллерия бьёт по своим, что белые лебеди чернеют на глазах, лев сдаётся комару, а голова голосует за своё отделение от тела. Что червонцы превращаются в пустые бумажки, полуголые гражданки всех возрастов, в тачках и без, снуют по городу, а на всевозможные «сеансы с разоблачениями» уже никто не обращает внимания. Что самолёты падают людям на головы, наши бомбы — на наши мирные дома, а вылезающие из-под руин старухи интересуются не судьбой близких, а чем закончилась очередная серия «Санта-Барбары». Что героиня «Молодой гвардии», по которой прежде молодёжь сверяла свою жизнь, и несгибаемый «председатель» доживают жалкими придворными шутами и шутихами, что многочисленные Иваны Бездомные со свечками и в кальсонах бегают за чёрными котами по Патриаршим, она привыкла к этому вдруг воплотившемуся в жизнь абсурду, когда «кости встают дыбом», «кровь застревает в жилах», и «волосы стынут в горле». К тому, что «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», что всё здравое и разумное отныне невозможно, лишь прямиком в эту проклятую смрадную пасть… Что уже «близ, при дверях», и летит птица-тройка не вперёд, не назад, а к чёртовой бабушке, в бездну. Она убеждала себя, что все это предсказано в «Апокалипсисе», в Библии, что колесу истории противостоять невозможно, и что Егорка Златов со своей распрекрасной Изанией, сын Варвары и Глеба, просто существует в каком-то ином измерении, недоступном дракону, куда дракону нельзя. Как никогда не прорвется в сказочную страну, куда улетела Дюймовочка, какой-нибудь озверевший танк с кротом и мышью в кабине и не пальнёт из пушки по эльфам…

Она знала изначально — с Егоркой ничего не может, не должно случиться. Покров Божий над ним, ибо Господь не посылает испытаний сверх меры и не случайно дал Егорку её отчаявшейся гибнущей стране. «Волос с головы не упадёт», — убеждала, уговаривала она себя, и всё же уехать почему-то не могла.

Обычно они стреляют у подъезда, когда жертва садится в машину. Или в самом подъезде. Или подкладывают бомбу. Или из оптического прицела с чердака соседнего дома… Подъезд ребята наверняка проверили… Нет, она всё же дождется, и спокойненько поедет на дачу, и будет смеяться над своими страхами. Только бы они не заметили, что она, дурёха, здесь торчит. Хорошо, что темнеет.

В опостылевшем «Мире новостей» уже нельзя было различить ни строчки, когда они, наконец, вышли — Егор, Айрис и Варя. Расцеловались. Айрис села впереди с шофёром, Егорка с телохранителем сзади. Она пригнулась — вдруг заметят несмотря на темноту, услыхала шум отъезжающей машины, хлопнула за Варей дверь подъезда.

Ну вот, теперь и ей можно в путь. Она повернула ключ зажигания и в ту же секунду увидала в зеркале выползающий из-под арки чёрный мерс с зажжёнными в сумерках фарами. Белой и жёлтой.

Господи, этого не может быть, этого не должно быть… И всё-таки это происходило. Как в кошмарном сне разноглазый, неизвестно откуда взявшийся мерс выползал из черной бездны арки, поворачивая направо. Она сразу поняла, похолодев, что он сейчас там, у аптеки, развернется и промчится как раз под ней, по дороге под насыпью, потом выскочит на проспект и понесётся чёрным разноглазым демоном за мчащейся к аэродрому егоркиной машиной. В молниеносном прозрении она увидела, как мерс настигает их, бьёт по колёсам, прошивает молниеносной очередью шофёра, Егорку и Айрис с будущим бэби, девочкой по имени Мария, самым чтимым по обе стороны океана. Смрадно взревёт мотор, сверкнут разноглазые фары, и он, безнаказанный, неуловимый, несудимый, умчится в ночь, как всегда, победив. И не будет никогда ни Марии, ни Айрис, ни Егорки, снова только ночь, беспросветный этот апокалипсис…

И она ничего, ничего не может сделать.

Ну уж нет. Никогда! Неистовая, нечеловеческая ярость, вся ненависть этого десятилетия, накопленная день ото дня, придавленная, заглушаемая прежде разумом, осторожностью, инстинктом самосохранения, прорвавшись вдруг, сжалась и скрутилась внутри каким-то невероятной плотности ядром, сродни тому первозданному, космическому, из которого полетели когда-то во все стороны галактики со скоростью света — чудовищной плотности точка, готовая к свершению. Ненависть к этому многоглавому драконову отродью, всеоскверняющему и всепожирающему — Родину, святыни, чистоту, судьбы, тела, души.

Ну уж нет!

Она знала, что делать. Ни страха, ни колебания не было, только упоение, восторг от предвкушения счастья наконец-то их остановить, смертельным кляпом влететь в их смрадную прожорливую глотку и разнести в клочья. Так, наверное, кидались на амбразуру, шли на таран. Заткнуть! Откуда-то издалека, из детского прошлого, может, из какого-то фильма донесся светлый и чистый зов трубы. «Поднимайся, барабанщик!» И ещё откуда-то властное: «Встань и иди».

Кровь в висках четко отсчитывала секунды — она уже каким-то сверхчутьём распределила их. По возможности осторожнее сползать с насыпи, — какое счастье, что она поставила машину носом к дороге! — и потом резко нажать на газ.

Вот машина ползет, ползет, зависает, клюет носом… Ну ещё, миленькая, ещё мгновенье! Ей казалось, что жигулёнок дрожит от нетерпения, готовясь к прыжку, они теперь были одно целое. Разноглазый мерс ещё не видит опасности. Развернувшись, он мчится прямо на неё, ревя мощным мотором и набирая скорость, уже слепят его фары. Колесо истории, которое она призвана остановить. Помоги, Господи… Всё. Пора.

Машина заскакала по насыпи, задёргался в руках руль, взревел мотор. Истошный вой клаксона справа, заметавшиеся фары, визг тормозов. Всё, ребята, свершилось. «Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй».

— Жри, гадина! — то ли прокричала, то ли подумала она, с наслаждением швыряя в надвигающуюся разверстую огнедышащую пасть этот свой торжествующе-победный крик, бешено раскручивающуюся, как праща, ярость вместе с плотью, сознанием, душой, железом и страшным апокалиптическим хрустом, скрежетом, огнем и крушением всего и вся.

Его зубы вонзились в неё, но ошеломляющая невозможная боль утихла, едва начавшись, и закувыркался мир, что-то вспыхнуло, грохнуло, заметались в кувыркающемся мире огненные отблески.

— Это они, они! — краешком сознания поняла она. — Теперь им не добраться до Егорки. Свершилось! — в победном ликовании пело, орало всё её уничтожаемое, дробящееся, кувыркающееся вместе с машиной естество, и невыразимое неземное наслаждение было в этой смертной муке. Так, наверное, умирает зерно, прорастая в иное измерение. Побеждает, уничтожаясь. — Я сделала это. Неужели сделала?..

И когда всё остановилось, замолкло, погасло, когда сжатая, раздавленная, стиснутая со всех сторон — островок сознания, тонущего в сплошном океане какой-то тупой, отогранённой, будто не её боли, — она ещё раз успела подумать, что вопли, сполохи и рёв пламени — это там, у них, в Вампирии. И блаженно-райским было видение мчащейся по шоссе егоркиной машины, в аккурат успевающей на полуночный заокеанский рейс.

Остановись мгновенье… В прекрасном этом мгновении вечно летел в довоенном синем небе запущенный отцом змей, вечно танцевала она с Ганей, скинув туфли, на пушистом ковре у Регины, и вечно мчалась по шоссе в вечной безопасности егоркина машина, спешащая на полуночный заокеанский рейс.

Дальше всё происходило уже в ином измерении. Чьи-то голоса, прикосновения, отзывающиеся всё той же «не её» болью, то озабоченные, но чаще любопытные пятна лиц, носилки, ослепительная лампа над головой… Потом лампа станет то ли луной, то ли солнцем — не разберешь из-за наползающих отовсюду туч. Тучи сомкнулись и пошёл дождь, капли были острыми, раскалёнными, жалили нещадно. Иоанна едва спаслась от них в какой-то полутёмной и душной то ли оранжерее, то ли галерее, где можно было продвигаться лишь по узкой дощатой дорожке. Едва отклонишься — снова капли-иглы вонзались в лицо, шею, руки… Иоанна старалась идти только вперёд, не обращая внимания на расположенные вдоль тротуара то ли кадки с засохшими стеблями, то ли пустые рамы из-под картин…

Как душно, дышать всё труднее, скрипят доски под её шагами, хотя ног своих она не чувствует. И что-то ей всё это напоминает, что-то очень давнее и страшное. Этот деревянный коричневый прямоугольник, к которому она неотвратимо приближается. Четыре ромба с облупившейся краской, криво прибитая ручка…

Дверь с ромбами! Нет, Господи, только не это. Сейчас она проснется, и тот давний детский кошмар окажется лишь пустой заблудившейся во времени страшилкой…

Но проснуться не получается. Назад, вправо, влево — не получается — везде огненные иглы впиваются в шею и плечи, и пусть уж лучше иглы…

Она задыхается, бороться нет больше сил. Дверь открывается медленно, Иоанну втягивает в неё, как в чёрную воронку, чёрная вода пополам с чёрной глиной склеивает глаза, нос, губы…

И дверь гулко захлопывается.

За ней нет ни галереи-оранжереи, ни огненных разящих игл, ни чёрной воды пополам с чёрной глиной, ни боли, ни самой Иоанны. Есть только последняя мысль Иоанны. Остановившаяся, как стоп-кадр, отчаянное: «Вот и всё».

Эта застывшая мысль и была отныне самой Иоанной, всем, что от неё осталось и ныне, и присно, и во веки веков.

«Вот и всё». Навеки заевшая пластинка, навсегда остановившийся кадр. Вечная Иоанна — мысль по имени «Вот и всё». Конец фильма, где она сыграла свою жизнь. Гаснет свет, зрители расходятся по домам. Все, кроме неё.

Вот что такое ад. Ни раскалённых сковородок, ни небытия. Лишь бессмертная кромешная мысль, что уже никогда ничего не будет. И где-то есть Вечное и Прекрасное «Всё», от которого она навеки отлучена.

— Чего вопишь-причитаешь? — проник во тьму кромешную вкрадчивый шепот /Разве она кричала?/. — Ещё не пробило полночь, Иоанна, ещё есть шанс вернуться. Просто проедешь мимо храма, и никаких тебе узбеков с разными глазами, никаких мерсов… Проснешься в Лужине с небольшой мигренью, вот и все дела. По рукам?

— А Егорка? — не спросила, а подумала она.

— Что «Егорка», дался тебе Егорка, проживём и без Егорки, — ласково шелестел Шёпот. — Открутим твой фильм назад и прибавим ещё пару серий с хэппи-эндом. А Егорка останется в предыдущей серии — разве не бывает? Внезапная кончина актёра, поправка поневоле… Ты же профессионалка, Иоанна…

Иоанна-мысль «Вот и всё» стала Иоанной «Нет».

— Ну, на нет и суда нет, — подосадовал Шепот, — Наше дело предложить.

Приоткрывшаяся было дверь с ромбами, за которой пахнула бензиновым шумом московская улица, снова захлопнулась гулко.

Но Иоанна уже знает — это не совсем конец, коли есть выбор. Значит, есть и другая дверь, в прошлое. Там лестница, ведущая на второй этаж в детство, к самым истокам бытия Иоанны… Надо лишь перемотать кассету на начало, а там, за дверью, как тогда, мама… И мама, конечно, спасёт. Но по-прежнему ни дверей, ни стен, ни самой Иоанны. — Господи!.. — взывает Иоанна-мысль.

И вдруг тонкий золотой луч спасительным проводком пробивает толщу тьмы, влечёт за собой… Иоанна оказывается замурованной в стене, снова чувствуя тело — сгусток нестерпимой боли и адского холода, сплющенный со всех сторон этой стеной, так что нечем дышать, под странно белым слепящим солнцем, вокруг которого плывут, кружатся в замедленном хороводе белые маски.

И надо вырваться от этого застрявшего в стене собственного тела, как дух из бутылки…

— Господи!..

И золотой луч помогает ей. Она уже видит в проломе стены слабо-призрачную желтизну лампочки под лестницей, ведущие на второй этаж щербатые ступени, мамин силуэт в этой желтизне, её протянутые руки, выдирающие из боли, холода и тесноты бесценную свою Яночку…

Узкое горло бутылки сжимается до невозможности.

— Ма-ма-а!..

Внезапная волшебная лёгкость, и всё начинается сначала, с самого первого кадра. Когда она впервые подумала: «Я хочу». И удивилась этому своему новорождённому «Я».

* * *

Перед ней холодное оконное стекло, мутное и белесое, за которым какое-то непонятное белое движение. Трехлетней Яне страшно интересно, что там, на улице. Она взобралась с ногами на подоконник, смотрит во все глаза. Наконец, догадывается мазнуть ладошкой по запотевшему стеклу и видит кусок неба, населенного странными белыми существами.

Та, другая, взрослая Иоанна знает, что это снег, что она в раннем своём детстве. Иоанна помнит про ненавистный разноглазый мерс, про мчащегося к аэродрому Егорку. Но трёхлетняя Яна со своим полным незнанием, Яна, для которой сейчас ничего не существует, кроме таинственных существ за окном, — эта Яна куда реальнее. Она вбирает в себя Иоанну знающую, как река ручей, и ручей уже течёт по всем законам реки, растворяется в реке, оставаясь в то же время самим собой. Истоком, сутью, началом реки.

Какая-то сила подхватывает её сзади под мышки и опускает с подоконника на пол. До чего же он высок, подоконник, на котором она только что стояла. Окна с полу и не видно. Яна ревёт. Слезы затекают в нос, в уши, за шиворот.

— Соня, она опять… Товарищи, дайте же работать!

Отец. Она почти не помнит его. Он всегда сидел над диссертацией, когда бывал дома, а мама с Яной ему мешали. Так он и не защитится — через год уйдёт на войну и никогда не вернётся.

Взглянуть бы на его лицо… Обернуться… Но Яна-маленькая не собирается оборачиваться, она ревёт, пытаясь дотянуться до подоконника. Ревёт по неразгаданному чуду, которое у неё отобрали.

— Соня!

Яна снова взлетает на подоконник. Боже мой, мама. Её удивительный запах. В нём кисели и молочные каши, пелёнки и цветочное мыло /не делают больше такого мыла/ — и ещё мамины духи. Она не меняла с возрастом духов, и когда они исчезли, то ли «Весенние зори», то ли «Весенние грезы» — совсем перестала употреблять какие бы то ни было.

Но сейчас шелковый мамин халатик благоухает «Зорями» вовсю, и ещё в нём сто других маминых запахов, и ее тепло, и…

— Ну что, ну снег там. Идёт снег… Он холодный. Бр-р! Если нагреть — растает и будет вода. По нему можно кататься на санках. Вот когда выздоровеешь…

Краем глаза Иоанна видит совсем рядом юный мамин профиль, силится повернуть к ней голову, но… Та, другая Яна поглощена лишь снегом. Удаётся выреветь невозможное — закутав в платок, мама разрешает ей высунуть руку в форточку и ощутить на коже щекочущее ледяное прикосновение. Яна разочарованно разглядывает мокрую пустую ладошку.

— Да вот же она, вот! Смотри.

На рукаве — крошечное белое чудо. Снежинка той последней предвоенной зимы. Первый в памяти снег.

Где она, в каком измерении? Их как бы двое. Яна-первая удивляется снежинке, Иоанна — своей крошечной ладони. Но она повторяет всё, что делала тогда. Никакой свободы воли. Удалось обернуться. Наверное, она и тогда обернулась. Видит отца за столом, под зелёным стеклянным абажуром его лампу, служащую ей во время игры клумбой, чёрный репродуктор над головой. Стол в тёмном углу, и лампа горит даже днём. Как хочется разглядеть отца, но он будто не в фокусе. И мама уходит не в фокус. Она уходит просто на кухню, Иоанна даже чувствует оттуда запах жареной рыбы… Но ей нельзя туда. Она не помнит, что было дальше, глазу не за что ухватиться, и комната расплывается, исчезает. И вот уже всё вокруг другое, Яна на несколько месяцев старше. Она не хочет это вспоминать, но от неё ничего не зависит.

Яна сидит в кресле, как паша, вся обложенная плюшевыми подушками. На коленях у неё мишка, тоже плюшевый, в руке — плитка шоколада, в волосах — огромный бант.

Но самое интересное — перед ней. Таинственный ящик с трубой, таинственный дядька, нагнувшийся к ящику. Дядька и ящик покрыты чёрным, только волосатая рука видна. Но и рука эта необыкновенная — на ней кланяется и гримасничает Петрушка в красном колпачке с кисточкой.

И всё это для неё, только для неё. Яна-маленькая то замирает в восторге, то закатывается смехом, даже повизгивает от счастья.

— Чудесно. Должно получиться просто замечательно. Только знаете, мы бы ещё хотели снять её плачущей — у неё такая забавная мордаха, когда ревёт…

— К вашим услугам, дамочка, пусть плачет.

— Ну, у нее всегда глаза на мокром месте. Яна, видишь, Петрушка заболел, у него головка болит, смотри, он плачет, у-уу… Подыграйте же, товарищ фотограф!

Петрушка поник, схватился руками за голову, но рот у него по-прежнему до ушей и ясней ясного — ничего у него не болит, просто притворяется. Яна хохочет. Фотограф пожимает плечами.

— Яна, слышишь, я ухожу. Совсем. Я брошу тебя здесь одну. Вот, смотри, я ушла.

Конечно, мама тоже притворяется. Мир для трехлетней Яны справедлив и незыблем, и этот мир — мама, его основа, воплощение. Мама скрывается за дверью, но Яна даже не смотрит в её сторону. Вот и Петрушка поправился — у него больше не болит голова. Все просто играют с ней, сейчас мама вернется. Яна хохочет. Мама возвращается.

— Ну, дамочка, будет ваш ребёнок плакать? Вы мне, между прочим, процесс задерживаете. Очередь ждёт, дамочка.

Мама идёт к Яне, лицо у неё какое-то странное, непохожее. Не надо, мама! Ну что тебе эти снимки Яны плачущей — они разойдутся по родственникам и знакомым, потеряются, останется один, тот, что валяется сейчас в коробке из-под пива вместе с другими фотографиями. Который она в детстве злобно исчертила карандашом, и на который до сих пор предпочитает не смотреть. Не делай этого, мама. Может, наши отношения сложились бы иначе, может, я выросла бы другой. Не надо…

Шлёп, шлёп… Рука Яны чуть порозовела. Мама ударила не очень больно, но она ударила всерьёз. Ударила НИ ЗА ЧТО. В первое мгновение Яна не хочет поверить в случившееся. Смотрит на руку, на маму, надеясь, что здесь какая-то ошибка, что сейчас мама всё объяснит, исправит.

Но мать отводит глаза. Мир рушится. Нестерпимо горький клубок катится откуда-то из глубины к горлу, растёт, всё больше наливаясь горечью, обидой, не даёт вздохнуть, и, наконец, Яна выталкивает его криком. Закатывается и оглашает комнату таким неслыханным рёвом, что и другие дети немедленно начинают ей вторить.

Фотограф побыстрей делает снимки, машет руками.

— Ступайте, дамочка, я вас без квитанции обслужу. Вы мне всех клиентов распугаете, дамочка, подумают, у нас тут режут.

Неистовые виноватые мамины поцелуи, ласковые слова, конфеты, посещение магазина игрушек и, наконец, взятка — рыжая кукла с вытаращенными стеклянными глазами постепенно делают своё дело. Яна успокаивается, только ещё время от времени судорожно всхлипывает. Ещё много раз в её жизни будут рушиться миры, но Яна-маленькая этого пока не знает. Яна не знает, что в трамвае, где мама стоит, а она сидит на почётном детском месте, беззвучно рассказывая лупоглазой кукле про свою обиду, не знает, что сейчас она впервые жалуется сама себе.

* * *

Она не помнила, как началась война, только остался в памяти разрытый двор и глубокая-преглубокая канава, куда надо было спускаться по ступенькам — видимо, щель бомбоубежища. Ребята постарше играли там в какие-то свои игры, а Яну лишь однажды взяли с собой — у неё был папин карманный фонарик. Фонарик мальчишки, конечно же, сразу отобрали, убежали куда-то, и Яна осталась одна в подземелье.

Хлюпает под ногами вода. Сандалии совсем промокли, вязнут в противно чавкающей глине. Дрожа от холода и страха, Яна-маленькая раздумывает — не лучше ли зареветь? Но тут видит… подземное дерево. Оно растет прямо в земляной стене. Ясно виден толстый, толще руки, ствол, голые ветви. Некоторые выбились из стены, безжизненно свисают к воде, другие обрублены — круглые белые печати. Дерево без листьев… Чем выше, тем толще ствол. Дерево растет вниз головой!

Яна-маленькая ошеломлена — разве можно расти вниз головой? Иоанне-знающей нет дела до какого-то берёзового корня, она ждет отца. Ведь именно он должен спуститься за ней и вытащить на свет Божий — это она хорошо помнит. Может, удастся, наконец, разглядеть его.

Вот он появляется в отверстии щели, вглядывается в темноту, скрипят ступени… Проклятая темнота. Яна-маленькая нарочно отступает, прячется но, не выдержав, прыскает.

— Жанна, ты? Ну, держись, вражья сила!

«Жанна» — так он настоял её назвать в честь своей любимой Орлеанской девы. Но мама терпеть не могла иностранщины, и в свидетельстве записали русский вариант — редкое «Иоанна».

Сколько народу, и все куда-то спешат, бегут… С чемоданами, мешками, узлами, тележками. Платформа, вагоны. Те вагоны, из детства, со ступеньками, с оконными стеклами, со скрежетом задвигающимися, вагоны, в которых ездили на крышах, висели на подножках, махали руками из окон. Яна по-прежнему на руках у отца, будто он так и вынес её из щели бомбоубежища на платформу, с которой они уезжали в эвакуацию. Память объединила эти мгновения в одно, а между ними, наверное, несколько дней, неделя…

Отец уже в военной форме. Сегодня он их проводит, завтра — на фронт, а через несколько месяцев в их пустую квартиру придет похоронка. Долго будет белеть в почтовом ящике, попадет по ошибке к Снежиным вместо Синегиных и, уже конверт в конверте, настигнет их, наконец, в маленьком уральском посёлке. «Вы уж простите, но мой муж не Синегин Аркадий Иванович, а Снежин Аркадий Ионович. Я на почту документы носила, они просили перед вами извиниться» — было в письме. «Просили извиниться»…

Мама всё пересчитывает узлы. На ней серый габардиновый пыльник и шляпка с короткими полями. В июльскую-то жару. Наверное, не влезло в чемодан. Сейчас Яне хорошо видно её раскрасневшееся, ещё по-детски округлое лицо с прилипшими ко лбу кудряшками перманента, бисеринки пота на верхней губе.

Маме — 27 лет, отцу — 26.

— Ну куда ты столько набрала — ну женщины! Война через пару месяцев кончится, а ты… Куда столько мыла — слона купать?

Мыло кончится через полтора года. Каждый кусок мама будет делить на четыре части, натирать на тёрке и заливать водой. Несколько кусков выменяют на сахар.

Они болтают о какой-то ерунде. Боты, квитанции, ключи… Мама даже смеётся. Через много лет отчим в гостях будет наливать в твой бокал лимонад, потому что после одной-двух рюмок ты начинаешь плакать. И рассказывать первому попавшемуся гостю о великой неповторимой любви еврейской девочки Сони и русского парня Аркадия. О том, как бабушка с дедушкой, тоже погибшие в войну, заперли тебя на втором этаже, и ты, комсомолка, со значком ГТО, спустишься с балкона по простыне, босиком, и отец так и увезет тебя босоножкой-бесприданницей на мотоцикле.

Он в Австралии, — будешь рассказывать ты, — Попал в плен и теперь в какой-то закрытой лаборатории. Его просто не выпускают — он такой талантливый!

Вокруг обычная вокзальная суета, никаких слез. Все и вправду верят, что война ненадолго. Неужели она так и не разглядит отца?

Яне скучно, она начинает хныкать. Отец сажает её на узел, они с матерью прощаются. Яне скучно, она не глядит на них.

— А у меня чего есть…

Рядом на чемодане девчонка в панамке. Яна сразу понимает — что-то у неё в самом деле есть, что-то необыкновенное — такой уж вид у девчонки. И с этого момента девчонкино «что-то», оказавшееся обыкновенной черепахой, превращает Яну-маленькую в одно сплошное «Дай!», не имеющее ничего общего ни с отцом, ни с эвакуацией.

— Ой какая! Дай подержать… Можно погладить? Ой, шевелится! Мама — черепаха! Живая! Папа — черепаха! Хочу! Дай! Ну купи!..

Яну хватают, тащат в вагон, оглушенную собственным ревом, ослепшую от слез. Уговоры матери, её раздражённый подзатыльник, прощальные поцелуи отца, урезонивания окружающих, что «милиционер заберёт» — все ничто по сравнению с вожделенной живой коробочкой на ножках, без которой дальнейшая жизнь не имеет никакого смысла. И никто не хочет ей помочь. Никому нет дела до её безутешного горя.

* * *

Что это были за цветы! Больше никогда и нигде я их не увижу! То есть будет нечто похожее, приблизительное, напоминающее, но таких голубых и огромных и в таком изобилии — нет, никогда. Железнодорожная насыпь была голубой. Кажется — протяни руку — и коснёшься их, влажных от дождя, тёплых от солнца, прохладно-свежих от ветра, дующего откуда-то с полей.

Яна знает: когда у поля нет конца, это называется степью, когда нет конца у пруда, это называется морем.

Поезд стоит уже давно, но все боятся, что он вот-вот тронется, поэтому никто не выходит из битном набитых, душных вагонов нарвать голубых цветов. Так объяснила мама.

Яна лежит локтями и грудью на оконной раме, руки по локоть в паровозной саже. Яна разговаривает с голубыми цветами. Она рассказывает, что они с мамой едут в эвакуацию — это такой город, где нет войны, а папу они оставили, потому что папа на войне нужен, а они с мамой не нужны. Они с мамой не умеют стрелять, а на войне надо стрелять и не бояться бомб. И там надо отдать свою жизнь за Родину. А когда папа отдаст свою жизнь за Родину, он приедет в эвакуацию и заберет их с мамой домой.

— Ма-а… Ну, ма, же!..

— Отстань, не видишь — маме некогда. Вот я тебе выпачкаюсь! Я тебе поторчу на сквозняке…

Ведь не бывает же таких цветов — почему ты не смотришь? Или я, та Яна, вижу их другими? Другими, чем ты, чем все взрослые? Впрочем, разве тебе до цветов? И не до меня тебе, жива я, здорова, ну и ладно. Так уж получилось — война. Скоро мы почти не будем видеться — из детского сада меня будет забирать квартирная хозяйка, кормить ужином — меня, сына Кольку и бабку Ксению. Чечевичная каша, или суп из селёдочных голов, или картофельные дранки, чудо из чудес.

После ужина бабка Ксения будет мне рассказывать про своего Бога, научит непонятным, таинственным словам, которыми надо разговаривать с Богом. Я буду выпаливать их перед сном, как пароль, а потом уже по-своему рассказывать, что случилось за день. Богу бабки Ксении, а не тебе. Советоваться с ним, что-либо клянчить.

Ты будешь возвращаться с завода, когда я уже сплю, и уходить, когда я еще сплю. Только ночью сквозь сон я буду чувствовать рядом твое тепло. Даже по воскресеньям ты или в поле подшефного колхоза, или дома над кастрюлями, корытами, хозяйской зингеровской машинкой.

— Потом, Яна, потом — видишь, сколько дел у мамы. Ты уже большая, должна понимать. Иди, Яна…

Я отвыкаю от тебя. «Вот погоди, кончится война…» Мы живём будущим. Когда кончится война, я снова увижу папу, и мне купят мороженое, и наш поезд на обратном пути остановится у насыпи с голубыми цветами. Будет стоять долго-долго, и мы нарвем большие-пребольшие букеты…

Перед сном я прошу Бога бабки Ксении, чтобы завтра кончилась война, и тогда всё сбудется.

Мы вернемся осенью сорок третьего — какие осенью цветы? На Казанском вокзале ты купишь мне мороженое. Папы уже не будет. А ты…

После работы — занятия на вечернем отделении института, ты будешь навёрстывать, навёрстывать эти годы. Дерзкая мысль — завершить диссертацию отца. И опять я почти не буду тебя видеть.

Во имя чего? Институт ты, правда, закончишь, но аспирантура как-то сама собой отпадет, потому что выяснится, что папину тему уже кто-то где-то успешно разработал и завершил.

И ты сломаешься, будешь сидеть вечерами дома, не зная, куда себя деть. Ты уже отвыкла от дома, я от тебя, и мы будем только мешать друг другу.

Потом спохватишься, что тебе уже за тридцать, и коли не получилось с аспирантурой и наукой, надо самоутвердиться иначе, и кинешься искать мужа — исступлённо, как всё, что ты когда-либо делала. В комнате нашей появятся коробочки, флакончики, отрезы, запорхают имена всяких там Леокадий и Эмилий из парикмахерской, соседи станут говорить, что ты прямо-таки невероятно похорошела, а в тебя и вправду будто вселился бес. Такой худой ты не была даже в юности, а худоба тебе идет. Подведенные глаза кажутся мрачно-огромными, как у цыганки-гадалки, прекрасный открытый лоб, легкие тени на впадинах скул, ярко-вишневый мазок губ, и вся ты — яркая, гибкая, узкая в том своем узком вишневом платье с вышивкой, в котором и шагу-то ступить невозможно (я, во всяком случае, не могла, когда примеряла), а ты в нем летала, скользила, закидывала ногу на ногу, будто родилась в этом невероятно узком наряде, будто он был твоей второй кожей.

Такой ты мне запомнишься, девчонки будут говорить: «Какая у тебя красивая мама!» — и ты в конце концов отыщешь себе мужа в том послевоенном безмужье, причем мужа вполне приличного — доброго, внимательного, непьющего вдовца, даже внешне приятного, даже работающего каким-то начальником. Мы с ним будем решать задачки про рыболовов и пешеходов и вообще отлично поладим, и когда ты станешь удирать от нас обоих — то к каким-то подругам, то заделаешься вдруг заядлой театралкой, то общественницей, то просто будешь задерживаться на работе, по поводу и без повода, лишь бы не домой — я буду осуждать тебя и жалеть отчима. И только через много лет пойму, что не нужна тебе была ни аспирантура, ни кипучая деятельность, ни самый что ни на есть расхороший муж. Что нужен тебе был только Аркадий Синегин, что состоять его женой, его «половиной» на земле было твоим предназначением, призванием в самом высоком смысле этого слова, потому что у больших ученых (отцу прочили блестящее будущее) должны быть именно такие жены. И кто знает, сколько великих человечество получило лишь благодаря этим самым «половинам». Только много лет спустя я пойму, что его гибель явилась для тебя не потерей мужа и любимого человека — это была потеря призвания, смысла, цели жизни, и здесь причина твоих слепых беспорядочных метаний. От работы к работе, от мужчины к мужчине, от роли к роли. Корабль без компаса…

Ты переиграешь десятки ролей, неудавшихся, не твоих, и когда, наконец, вспомнишь о роли «мать» и решишь, что вот твое «то», единственное, я буду уже почти что в другом измерении, за несколько тысяч дней от голубой насыпи. Дней без тебя.

Меня будет шокировать этот внезапный шквал родительских чувств, все твои «моя маленькая», «надень кофточку», твои поцелуи и прочие «нежности». Ты покажешься мне смешной и нелепой, как старая дева со сборками и ужимками школьницы, мне, Иоанне Синегиной, печатающей в городской газете свои вдохновенные опусы на морально-этическую тему. Знатоку человеческих душ. Твоей дочери.

И потом, еще через несколько тысяч дней, сама в голодной запоздалой тоске по твоим «моя маленькая» и «надень кофточку», мучимая стыдом за тупую чёрствость, я буду трусливо откладывать встречу с тобой, должную наконец-то соединить нас, мать и дочь. А пока что посылать тебе в Керчь открытки к праздникам.

«Дорогая мамочка, поздравляю тебя…» Всегда не любила и не умела писать письма.

В Керчь ты переедешь после моего замужества. Там родился и вырос Аркадий Синегин. Там вы познакомились на пляже. Он подошел и сказал: «Девушка, вы, по-моему, сгорели». Тебе в этой фразе чудилось нечто символическое.

Телеграмма из Керчи меня не застанет — туристская поездка по Италии. Посовещавшись, мне решат не сообщать и не расстраивать — всё равно ведь ничего не изменишь. Я опять опоздаю к тебе. В последний раз опоздаю к тебе, мама!

А у меня черепаха, — хвастает Яна голубым цветам. — Она домики надевает. У ней во-о сколько домиков. Пальто-домик, платье-домик… Цветы удивленно покачиваются на неправдоподобно длинных стеблях.

— Ой, мама, мамочка, уже поехали…

Сейчас мама встанет, чтобы закрыть окно, она боится за Янины уши. С ее колен, звякнув, упадут ножницы, и пока она нагнется их поднять — всего пять секунд, Яна будет еще видеть летящую мимо голубизну.

Поезд влетает в тоннель, движется всё медленнее, наконец, совсем останавливается в кромешной тьме. Яна с ужасом осознает, что она снова в тамбуре среди дремучих дверей, где нет ничего, кроме этой тьмы, безмолвия и липкого ледяного страха. И, как тогда, девочка Яна садится на пол, дрожа и давясь беззвучными слезами, зная, что этот плен навсегда.

Они тогда только вернулись с мамой из эвакуации, в доме ещё будет кавардак, суматоха, и Яну впервые выпустят погулять во двор. Она заиграется с ребятнёй, потом как-то разом стемнеет, всех позовут по домам, двор опустеет. Яна, ещё полная до краёв неистовым восторгом бытия, какой бывает лишь в детстве, — визгом, хохотом, бегом, стуком мяча, тоже влетит с разбегу в дверь с ромбами. Дверь сзади тяжело захлопнется и…

Ошеломленная внезапной тишиной и темнотой, Яна сделает по инерции несколько шагов, ладони упрутся в стену, потом во что-то холодное, омерзительно-скользкое и мокрое. Охнув, Яна отпрыгнет, вытирая руки о пальтишко и беспомощно озираясь в надежде разглядеть дверь — ту, внутреннюю, что ведёт в коридор и на лестницу, где на втором этаже была их с мамой комната. Или хотя бы ту, уличную, в которую она только что вскочила.

Но ничего не было. Никаких дверей, вообще ничего. Ей показалось, что у неё нет больше ни глаз, ни ушей, так было темно и тихо, ни тела, которое одеревенело от страха. Ничего, кроме кромешной тьмы, тишины и липкого ледяного страха. Даже плакать она боялась, чтобы то бесконечно страшное и злобное, в плен к которому она попала, не обнаружило её присутствия. Она каким-то животным чутьём ощущала, как оно точит о стены когти, обшаривает их мохнатыми щупальцами, чтобы схватить её. Сколько она так стояла? Пять, десять, пятнадцать минут? Потом не стояла, потому что ноги уже не держали, а сидела на холодном полу, дрожа и давясь беззвучными слезами, зная, что так будет всегда.

Потом она услышит во тьме чьи-то быстрые надвигающиеся шаги, найдёт всё же силы вскочить, по мышиному пискнуть в смертной тоске, теряя сознание, и тут где-то сбоку в тишину и тьму прорвутся скрип, слабо призрачная желтизна лампочки над лестницей и — чудо! — мамин силуэт в этой желтизне, её протянутые руки, в которые с рёвом обрушится то, что осталось от Яны.

Потом она ещё очень долго будет до смерти бояться этого тёмного тамбура между двумя дверями, и стараться проскочить его как можно скорее даже днём, когда в квадратик небольшого оконца проникал свет со двора. Ну а уж вечером без взрослых — ни за что.

Мальчишки разнюхают про эту её дурь и будут забавляться, втаскивая силком в страшный плен, отчаянно визжащую и отбивающуюся. Потом она прокусит кому-то до крови руку, и её оставят в покое. Она назовет это «дремучие двери», и даже когда в тамбуре повесят лампочку и привинтят ручки на дверях, страх останется и постепенно перекочует в сны, сны-кошмары, где она умирала от тоски и страха в чёрной дремучей ловушке между двумя дверями-мирами, внешним и спасительным внутренним, откуда лестница вела домой к свету и теплу. Куда она, вырвавшись, бежала каждый раз с бешено колотящимся сердцем, чтобы упасть в протянутые мамины руки и спастись.

Постепенно мама из сна исчезнет, исчезнет и их комната. За их дверью окажется ещё один коридор, ещё двери, лабиринт дверей и коридоров, по которым она будет из последних сил удирать от гонящейся за ней тьмы. И лишь в пробуждении обретая спасение.

* * *

Чьё-то лёгкое прикосновение, и она видит странного, невесомо-плоского, будто сошедшего с черно-белой фотографии, мальчика в белой рубашке и белой панамке, в тёмных трусах и сандалиях — такая форма была у них в Артеке, в темных очках на белом прозрачном лице. От него исходит какое-то лунное призрачное сияние, Яна видит облупленную штукатурку на стенах тамбура, старый веник в углу и выброшенный букет засохших полевых цветов.

— Вставай, — сказал мальчик, подавая ей прозрачно-невесомую руку, — Он просил тебя привести.

Яна не стала спрашивать, кто такой «он», кто этот мальчик и почему круглое пятно света под ними превратилось вдруг во что-то вроде пола лифта без стен, и этот лифт, со всех сторон окруженный лишь тьмою, вдруг понесся вверх, так что сердце в пятки ушло. Всё равно не было ничего страшнее, чем оставаться там, среди дремучих дверей.

Потом лифт-не лифт остановился внезапно, тьмы вокруг уже не было. Серебристая, будто предрассветная голубизна, не свет и не мрак. И круглая площадка под ногами, на которой стояла Яна среди сплошной предрассветной бездны. Да и самого мальчика видно не было, хотя она слышала его голос каким-то внутренним слухом.

— Не бойся, ты в Преддверии. Не вверху и не внизу. Не в прошлом и не в будущем. Ты в глубине.

— В глубине чего?

— Времени. Не исторической линии и не космического круга, а экзистенциональной точки.

Яна хотела спросить, какая глубина может быть у точки, но мальчик ответил, будто читая её мысли:

— Здесь начало того конца, которым оканчивается начало.

— Кто ты?

Ангел-Хранитель. Сокращённо — АХ.

— Мой Ангел-Хранитель?

— Твой АХ рядом с тобой в реанимации. Он не имеет права оставить историческую временную линию, пока ты жива.

— Я жива?

— Пока ты жива, — повторил АХ. — «Он» просил привести тебя. Вот, Иосиф. Та самая девочка.

В призрачной предрассветной голубизне вдруг проступила в самодельной деревянной рамке, закачалась на неведомо куда вбитом гвозде фотография подростка с гладко зачёсанными на косой пробор волосами, нежным детским ртом и по контрасту пронзительно-жёстким взглядом куда-то мимо, вдаль, в одному ему видимую цель.

Внутренне ахнула Иоанна-взрослая. Так вот кого ей напоминал в детстве Егорка Златов!

Только у Егорки волосы были светлые.

Она невольно подобралась, как когда-то на пионерской линейке.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Мальчик на фото не шевельнулся и молчал. Тёмные глаза по-прежнему напряжённо всматривались куда-то мимо, в невидимое.

— Мне сказали, что вы… Это я. Синегина Яна. Я пришла.

Молчание.

— Не дёргайся, он всё прекрасно видит и слышит. Просто его историческое время кончилось. В отличие от твоего, любительница повторных фильмов. Иосиф лишён слова до Суда.

— Какого Суда?

— Того самого. Высшего и Последнего, который обжалованию не подлежит. Но и на Суде Иосиф лишён слова вплоть до приговора. Защищать его буду я. Верный его спутник, телохранитель и душехранитель с первых дней жизни.

— Но как же…

— Не дёргайся, его душа тебя видит и слышит. А фото — это я для тебя повесил — тебе привычнее разговаривать со зрительным образом…

— Но о чём разговаривать?

— Скажи, что будешь по-прежнему молиться за него, если вернёшься в историческое время. Между прочим, ты единственная девочка на свете, которая молится за него уже более полувека. Иосиф, ты ведь о молитвах хотел просить Иоанну — это для нас сейчас самое главное?.. Не молчи, Иосиф.

Значит, фотография безмолвствовала не только для неё! Иоанна вдруг ясно поняла, что нет, о чём-то другом, тоже очень важном, хочет и не может попросить её этот пятнадцатилетний мальчик на старинном снимке. То ли злодей всех времён и народов, то ли величайший светоч и гений, то ли просто «кавказец неотёсанный, нуль без палочки». Недоучившийся семинарист, неизвестно кем, Светом или тьмой, вознесённый на самый пик земной власти… За которого она действительно молилась, как научила бабка Ксения — за маму, папу и товарища Сталина. Вначале о здравии, потом об упокоении. Просто так уж сложилось.

Разве может быть неправедной молитва ребёнка, пусть и длящаяся полвека?

Когда вождь умер, ей было шестнадцать, и она продолжала поминать Иосифа, ушедшего в вечность с концом её детства.

Нет, не о молитве, не о вечном покое себе, не её заступления хотел он просить, не для того позвал. Но ничего не мог сказать без посредника АХа, лишённый слова.

— Это что ещё за свиданка противу правил? — услыхала они знакомый вкрадчивый шёпот, — Заявляю решительный протест.

Перед Иоанной возник плоский мальчик — негатив, двойник АХа, но рубашка, панамка и лицо у него были чёрные, а трусы, сандалии на тёмных ногах и очки — белые. Будто на стеклах очков налеплены две бумажки.

Фото Иосифа, снова закачавшись на вбитом неведомо куда гвозде, растаяло вместе с гвоздём.

АХ сообщил, что это АГ, Ангел-Губитель, что у них сейчас просмотр судебных материалов и свидетельских показаний, и ей здесь не место.

— Готовимся, знаешь ли. Суд может начаться в любую минуту.

Там, где только что висело фото Иосифа, появился самодельный экран из двух крахмальных простыней — точно такой висел в клубе-бараке её детства, всегда набитом битком, куда они, малышня, бегали «на протырочку» и устраивались прямо на полу перед экраном, задрав головы. Всё было, как тогда, даже настлались сами собой такие же шаткие скрипучие полы. Но за спиной почему-то оказался вполне цивильный просмотровый зал, не со скамейками, а с кожаными креслами, а в первом ряду, где обычно размещалось мосфильмовское начальство, устроились рядом АГ и АХ, негатив и позитив — точь-в-точь представители Госкино на худсовете.

— Гасите свет, пора начинать, — прошелестел АГ.

Иоанна осознала, что как только свет погаснет, она снова окажется в дремучем тамбуре, страшнее которого нет ничего на свете, и спрыгнула в панике с площадки прямо на дощатый пол перед экраном.

— Тётя Клава, почему в зале посторонние?

Невесть откуда взявшаяся в экзистенциональном времени свирепая билетерша тётя Клава из детства спешит на разгневанный голос АГа откуда-то из предрассветной вечности. Яна ползет от неё, втискивается меж рядами кресел, и в этот момент свет гаснет. Но тут же трещит, вспыхивает проектор, тот же, из детства, Яна видит краем глаза угол светящегося экрана и две пары ног в сандалиях — белых и тёмных.

— Начало, раннее детство можно промотать… Здесь всё давно исповедано, чисто. Иосиф в духовном училище, церковный хор… Стоп, вот момент существенный. Крещенское водосвятие, прямо на узкой улочке возле Окопского храма молебен, Иосиф поёт в хоре. И эта твоя гнусная проделка — бешено мчащийся с горы фаэтон прямо на певчих…

— Да, терпеть не могу церковные праздники! Если б ты не успел выхватить Иосифа буквально из-под колес…

Мальчика принесли домой без сознания и рыдающая Екатерина Кеке, у которой уже умерли трое младенцев, молила Господа оставить ей Coco, поклявшись посвятить его Богу.

— А ты две недели вместе с ней не отходил от его постели, Екатерина читала вслух Библию. Иосиф едва понимал, и когда дремал, ты напел его душе Первую Песнь о Главном. Это было незаконно, ты нарушил права отрока, воспользовался его болезнью, тем, что он не мог встать и убежать от твоих нудных проповедей…

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ, НАПЕТАЯ АНГЕЛОМ-ХРАНИТЕЛЕМ БОЛЯЩЕМУ ОТРОКУ ИОСИФУ О БОГЕ И ПЕРВОМ ЧЕЛОВЕКЕ

«О Ты, Который превыше всего. Что иное позволено мне изречь о Тебе? — ибо Ты невыразим никаким словом. Как воззрит на Тебя ум? Ибо Ты непостижим никаким умом. Тебе воздаёт честь всё одарённое разумом!.. Тобой единым всё пребывает, к Тебе всё стремится. Ты начало и конец всего…» /св. Григ. Бог./

«Бог есть свет и нет в Нём никакой тьмы». /I Ин.1,5/

«Господь есть дух, а где Дух Господень, там свобода». /2 Кор. 17, 3/

«Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселённую, и от века и до века Ты — Бог». /Пс. 89, 3/

«Он один существенно живёт, не может не быть. Существо Его и естество есть сама жизнь. Всё содеянное имеет начало, так как им приведено из небытия в бытие; и могло бы снова не быть, если бы Он так изволил. Но Создатель как был всегда — и прежде мира, так и ныне Тот же, и вечно будет Тот же неизменно. И как прежде не мог не быть, так и не может не быть. Поэтому не только называется «Вечным», но и «вечность», не только «Живой», но и «жизнь», не только «Безначальный и Бесконечный», но и «безначальностъ и бесконечность»; не только «Пребывающий», но и «бытие». Мы называем Его «Сущий», то есть и был, и есть, и будет. /Святитель Тихон Задонский/

Дети Света сотворены Богом «по образу и подобию Своему». Так лучи являются сынами солнца, несущими свет и тепло, то есть жизнь. Он подарил им счастье бытия. Вначале ангелам бесплотным, потом первому человеку, Адаму, и все жили в любви и единстве в Доме Отца, пока некоторые ангелы во главе с самым светлым, Денницей, не захотели быть сами по себе, вне Бога и Света. И Бог исполнил их волю, ибо сотворил свободными, позволил уйти из Дома во «тьму внешнюю», где нет Бога, то есть Жизни и Истины. И сделался Денница Князем тьмы над воинством тьмы. Отцом лжи и вечной смерти.

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». / Быт. 1, 27/

То есть это было как бы одно богоподобное существо, Двоица. Мужское и женское начала, спаянные любовью.

Бог подарил человеку свободу, предоставив право выбора: послушание или непослушание Отцу. «Не ешь плодов с запретного древа, или смертию умрёшь».

Князь тьмы, ненавидящий Бога, обернувшись змеем, соблазнил человека ослушаться, просто-напросто солгав:

— Не умрешь. Не будешь слушать Отца — сам станешь, как Бог, знающий добро и зло. Свободным и всемогущим.

Вот он, обман. Быть любимым сыном, наследником Творца, или сказать: «Хочу от Тебя отделиться, потому что я сам — бог».

Так вместе с непослушанием в сердце человека вошли гордость, тьма и смерть. Так он оказался на чужбине, был изгнан с неба на землю.

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься». /Быт. 3, 19/

— Ничего себе свобода! — прошелестел со своего места AГ, — Он злой, ваш Бог.

— Да, именно так ты смущал сердце болящего отрока Иосифа, будто запамятовав, что не может непослушное Отцу пребывать в Доме Отца, не может тьма пребывать в Свете, в Котором нет тьмы. Не наказать, а спасти человека захотел Господь этим изгнанием.

«И теперь как бы он не простёр руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». /Быт. 3, 22/.

Это об Адаме.

Что может быть страшнее бессмертного зла? Вечного отлучения от Бога? Такова участь падших ангелов, духов злобы поднебесной.

«И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый Диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним». /Отк.12,9/

Во спасение дано человеку отныне смертное тело, чтобы он мог сбросить его на чужбине вместе с ветхими лохмотьями грехов. Такие, как АГ, бессмертны в своём бунте против Творца, их единственная отрада — вредить Замыслу.

Человек же получил право свободно избрать за свою земную жизнь послушание или непослушание Творцу, Свет или тьму. Как прекрасная бабочка из червя, оставив прах земле, взлететь любящим и любимым сыном в небесное отечество. Или…

— Ладно, Позитив, давай не отклоняться, — проворчал АГ.

— Ты первый начал, Негатив. Ладно, продолжим. О том, что когда Адам стал смертным, мужское и женское начала в нем распались, и «Адам познал Еву, жену свою; и, она зачала, и родила Каина». /Быт. 4, 1/ Снова соединились две половинки, но не в небесную Двоицу, спаянное любовью целое, а в супружескую пару. Чтобы дать начало истории человечества — дроблению, размножению, смене поколений.

С точки зрения земного наблюдателя это — вечная смерть под маской вечной жизни, где каждое новое поколение вырастает на костях предыдущего, чтобы самому затем стать пищей для последующего. С точки зрения неба — вечная жизнь под маской вечной смерти, ибо Любовь и милость Божия чудом скрепляют в единый организм вечно враждующие друг с другом души своих безумных больных детей, чтобы, когда наступит конец времён, отделить «зерно от плевел» согласно Замыслу. «Ни серебро их, ни золото их не может спасти их в день гнева Господа и огнем ревности Его будет пожрана вся эта земля, ибо истребление, и притом внезапное, совершит Он над всеми жителями земли». /Соф. 1,18/ Души человеков, прорвавшиеся из ветхих своих темниц-клеток к Небу, свободно избравшие Свет сыны Божии послужат основой воссоздания богочеловечества. Нового Адама. Согласно Замыслу, который состоит в том, что…

Бобина в проекторе внезапно заходила ходуном, дикторский текст на полуслове прервался.

— Часть ещё не кончилась, там должно быть о Замысле, — заволновался АХ.

— Сапожники! — свистнул АГ, затопав белыми сандаликами. — Вечно ты. Позитив, на плёнке экономишь. Небось, обрыв на склейке… Кстати, чем больше ты нас будешь уверять в избранничестве Иосифа, что он чуть не с младенчества готовился к священству, тем ужаснее покажется его отступничество.

— Не было никакого отступничества! — гневно топнул АХ в свою очередь ножкой в чёрном сандалике. Пол под Яной заходил ходуном, заблистали молнии. Яна в страхе зажмурилась, а когда открыла глаза, очутилась в одном из дней военного своего детства, в эвакуации.

* * *

Яна сидит на полу перец шкафчиком, стаскивая с валенок слишком тесные калоши.

На шкафчике Яны наклеена лягушка — не царевна, а так, невзрачная, беспородная. Наверное, вырезана из учебника зоологии, с жёлтыми пятнами клея и проступающими буквами. Но всё равно она — волшебная, и комната с маленькими столами и стульчиками, и настоящее — не соевое — молоко на завтрак, и рыбы в аквариуме, и самодельные игрушки. Сервизы, куклы, мебель из раскрашенной глины. Бумажные кошельки, лодки, кораблики, коробочки, пилотки — из той же бумаги. Всё это чудеса, и название «Детский сад» — чудо. Сад и дети. Дети и сад.

Пальто, платок, калоши, мокрые варежки, продетые на тесёмке в рукава, — скорей освободиться, сбросить, выскользнуть, как Царевна-лягушка из кожи. Хлопает дверца шкафчика, торопливый мамин поцелуй, её запах…

Яна сидит рядом с воспитательницей — она несколько раз дралась за это место и, наконец, завоевала. Не помню, как её зовут. Она — тоже чудо. Фея Детского Сада. Тогда она представлялась Яне вполне «тётей», теперь видно — ей едва ли восемнадцать. Фея невысокого роста, круглолицая, румяная. На ней полосатая кофточка, короткая черная юбка и валенки, надрезанные в голенищах, стягивающих полные икры.

— Сложите листок вот так и так. Саша, я же показываю. Андрей, у тебя опять нет платка? Да, правильно. И у тебя правильно.

Сегодня Фее не до нас, и вчера было не до нас — торчит у неё какой-то солдат. Я — по правую руку, он — по левую. И солдат этот для неё самый главный. Мы ревнуем, и он тоже.

— Лучше б ты совсем не приходил, — грустно говорит Фея. Я ликую. Нечего приходить.

— Другим и вовсе не дали, — говорит он. — Прямо из госпиталя, — в часть.

— Ну пусть бы на недельку, — шепчет она. — Теперь вот здесь загните и оторвите. Получилось что? Квадрат. Теперь загните, чтоб уголки были внутрь. Неужели нельзя ещё хоть денёчек? Один-единственный?..

— Вот так? — встреваю я злорадно. И тут же со всех сторон: — А я? А у меня?

Солдатик смотрит на нас уже с откровенной ненавистью, я торжествую. Какой он принц для нашей Феи? Бритоголовый, лопоухий, с тонкой цыплячьей шеей, натёртой воротничком гимнастёрки.

— Теперь снова пополам, так и так. Все смотрят, я кому показываю? Ты у меня останешься сегодня, и всё. Ритки не будет, она к тётке уйдёт. Она всё знает.

— А к матери? — он смотрит куда-то в угол, — Нельзя, я ей обещался.

— И опять загните внутрь, — Яна вдруг видит с ужасом, что Фея плачет. Слеза катится к уху, где малиново вспыхивает серёжка.

— Дурная, а как совсем не вернусь? Вон мой дружок с трёхмесячным оставил. Не вдова, не жена.

— Ой дура-ак, — тянет она и уже смеется, — Дурак и есть. Ну-ка, что у нас получилось? Андрюша, что?

— Корабль, да?

— Двухпалубный корабль, с парусами. После обеда запустим.

После мёртвого часа Яна выкрасит паруса в оранжевый цвет, и будет её чудо плавать с другими разноцветными чудесами в море-корыте.

— Солнце вышло, живей гулять!

Фея выталкивает детей за дверь, все наперегонки бегут в раздевалку. Смуглый мальчик со странным папиросным именем «Казбек» дёргает Яну за косу. Яна прощает, потому что у него есть настоящий кожаный мяч.

Мы уже оделись как попало — Феи нет. Но мы терпеливо ждём в полутёмной раздевалке, каким-то чутьём зная, что звать её нельзя.

Наконец, дверь распахивается. Прошло не больше минуты, прошла вечность. Как медленно тянется в детстве время! Дверь настежь — на пороге моя Фея. В коридор из комнаты врывается солнце, в волосах у Феи — солнце, на блузке, на щеках губах горит солнце. Яна хватает её руку. Сейчас, мягко шлёпая валенками. Фея отведёт их во двор, и Яна никогда не узнает, чем закончится для неё этот день. Будут ещё обычные дни, без солдата, потом они вернутся домой, в подмосковный городок.

Скачет Фея по солнечным классикам-квадратам. Яна так не умеет — до чего ловко. Фея есть Фея.

Что было с тобой потом, моя Фея? Этого она никогда не узнает.

* * *

Снова затрещал проектор в просмотровом зале, где лежала ничком Яна, зажатая рядами кресел, и видны ей были лишь две пары ног в сандаликах да край светящегося экрана. Она до смерти боится дремучих дверей и тёти Клавы.

— Лекарь подтвердил диагноз: рука сохнет, заражение крови, надежда только на сильный организм. А Екатерина надеялась лишь на Бога, и чем горячее становились руки и лоб спящего в забытьи сына, тем горячее и исступлённей она молилась:

«Я отдала его тебе, Господи, так пощади, не забирай Coco слишком рано.».

ПЕСНЬ ВТОРАЯ О ГЛАВНОМ, НАПЕТАЯ АНГЕЛОМ-ХРАНИТЕЛЕМ ТЯЖКО БОЛЯЩЕМУ ОТРОКУ ИОСИФУ

Тайну Замысла Божия о мире и богочеловечестве нельзя понять без тайны Святой Троицы, единосущной и нераздельной. Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Трое в Одном — как это может быть? Не один наш Бог, но Един. И разгадка здесь лишь в Любви Божественной, взаимопроникающей, взаимомилующей, взаимоспасающей, какой не бывает на земле.

Нет слиянного, спаянного в одно целое мира, а ведь именно так он был задуман «по Образу и Подобию» Святой Троицы. Всё вокруг буквально кричит о Замысле, всё назидательно для внимательного ока.

Вот солнце, к примеру. Оно даёт свет, тепло и жизнь. Свет, тепло и жизнь существуют в солнце нераздельно, это источники существования всего живого. Нет жизни без тепла и света, нет света без солнечного тепла, нет тепла без солнечного света. И всё это вместе — солнце.

Всякое дерево, растение, птица, тело наше, любой живой организм свидетельствуют о Замысле… Вот корень, ствол, ветви, каждый листочек — все на своем месте, все самозабвенно работают на целое, а целое — на каждого. Никто друг с другом не враждует, никто не мешает, а если надо заменить отжившее новым, молодым, смиренно уступают место… Но даже самые первые листочки, которые давным-давно отпали осенью, продолжают жить в дереве, — в других листьях, стволе, дереве — в целом. Это тот самый вечный двигатель…

— Муравейник! — прошелестел презрительно АГ. — Соцмуравейник по Достоевскому…

— Человек — не муравей. Негатив, он «по образу и подобию». Для муравья единство — способ выживания в лесу, для человека — в вечности. Цель — вот в чём главное. Земля или Небо? Не тела собирает Господь, но души бессмертные. Закон Троицы, Любовь Божественная — эликсир бессмертия в Доме Отца. Специально для тебя, сын тьмы, прочту цитату Федорова из «Философии общего дела»:

«Не в конвентах, не в парламентах, не в декларациях прав человека выработан этот образец бессмертного общества. В представлениях лиц Святой Троицы «нераздельными», то есть неотчуждающимися друг от друга, не вступающими в борьбу, которая сама по себе ведёт к разрушению общества и смерти, в таком представлении союз Божественных лиц являлся неразрушимым, бессмертным. Представлением же лиц Святой Троицы «неслиянными» устранялась их смерть, потому что неслиянность означает устранение поглощения одним лицом всех прочих, которые при нём теряют свою личность, делаются его бессознательными орудиями и, наконец, вполне с ним сливаются, обращаясь вместе с ним в полное безразличие, в ничто». — Мы, негативы, тоже бессмертны, — усмехнулся AT. — И тоже не вступаем в борьбу друг с другом…

— Вечно объединяющая вас ненависть к Источнику Жизни — это не бессмертие, а вечная смерть. Вечная смерть — вовсе не бессмертие.

— Протестую, — прошипел АГ.

— Протест принят, — отозвался откуда — то голос билетёрши Клавы, — Прошу адвоката не отклоняться от темы.

— Итак, изгнанное из рая человечество росло, множилось, поколения сменяли друг друга. Но Замысел Творца о богочеловечестве неотделим от замысла о каждом человеке, сотворённом «по образу и подобию», то есть богоподобным. Сыном Бога.

Богочеловечество после конца истории и Суда должно возродиться в Царствии, в Доме Отца. Богочеловечество вызревает в человечестве земном, — как бабочка в коконе, чтобы, сбросив всё непригодное, греховное, лишнее, взлететь в Небо. Плоть — земле, душа, выбравшая Свет — Свету. Душа, выбравшая тьму — тьме.

О том поведано было болящему отроку Иосифу, что каждый из нас — клетка, атом этой единой богочеловеческой души, созданной, задуманной по Закону Неба, по образу Святой Троицы.

Сто тысяч, сто миллионов и более «Я», не поглощаемых друг другом, не враждующих друг с другом, одновременно и свободных, и спаянных в единое Целое свободной Любовью.

С новым миром, новой землёй и друг с другом в Доме Отца. Как это бесконечно далеко от вашего земного бытия! Как много предстоит изменить в себе и своей жизни, чтобы избавиться от эгоизма, вражды, жадности, самоутверждения за счёт других! Ведь каждый бесценен и нужен в этом Целом по Замыслу Творца, и как ужасно, если твоё место, замысел о тебе будут в Царствии отданы другому ввиду твоей несостоятельности!

Это происходит ежеминутно в любом живом организме, который бросает на исцеление все силы, потому что в одиночку ни одной клетке не выздороветь. Но если клетка безнадёжно больна, чужда, бесполезна, а чаще всего вредна организму, он вынужден её отторгнуть.

Человечество тяжело больно, оно неспособно жить в Доме Отца по Закону Неба. Цель земной жизни каждого — служить своему и общему выздоровлению. Соборность. Коллективное спасение.

Сейчас, Иосиф, весь организм бросился на помощь твоей больной руке. И твоя мать, и я, твой Ангел-Хранитель, помогаем тебе своей любовью, и молим Бога, Источника Жизни, исцелить тебя, чтоб ты мог исполнить Замысел.

Безумие со стороны клетки, группы клеток, каждого отдельного органа служить самому себе в ущерб Целому. Или, более того, заставлять без надобности служить себе /руке, ноге, или желудку/ другие клетки или даже само Целое, отнимая жизненно важное у других органов, в результате чего заболевает весь организм, включая саму эту взбесившуюся клетку. Заболевает и гибнет.

Это — первородный грех, сродни раку, бешеное разрастание одной части Целого за счёт жизнеспособности других частей в ущерб Целому. Такие клетки непригодны для Царствия, для исполнения Замысла — ибо если больно, дурно и голодно хотя бы одной клетке — страдают все. Такое противоречит Замыслу, ибо в Доме Отца нет страдания и тьмы.

В конце времён Господь соберет в житницу Свою души всех детей Света, когда-либо живших на земле, и воссоздаст из них богочеловечество. Нового Адама, свободно избравшего и полюбившего Небо, преодолевшего тьму. Рухнут клети внешние смертных и грешных тел… Сказано — «Царствие Божие внутри вас». Новая жизнь зреет в каждом, кто соблюдает Закон Неба, служит Небу, обращая дни наши суетные в тепло и свет. Только Тепло и Свет дают Жизнь — учит Троица. Только они бессмертны.

— Вопросик можно? — прошелестел AГ, — Что же такое получается, господа? Или подчиняйся, или на свалку? Где же тут любовь?

— Когда любящий Отец зовёт чадо домой, потому что наступает вечная ночь, а тот бежит в лес, в противоположную сторону, где полно хищных зверей…

— Значит такового следовало запереть.

— Дети Божии свободны, Негатив. Есть, конечно, наёмники — служащие Господу в ожидании награды на Небе. Есть рабы — покорные Его Воле разумом и от страха. И есть сыны — полюбившие Его всем сердцем, «рожденные свыше».

— Бедные рабы и наёмники! Значит, им не на что рассчитывать? Опять обман?

— Господь милостив, сын тьмы. Даже если после Суда от кого-то останется лишь монада, пустая скорлупка без всяких заслуг, но смиренно избравшая Бога своим Хозяином, Господь может наполнить её Своим Светом и спасти. Вспомни благоразумного разбойника на кресте…

И Ангел-Хранитель пел тяжко болящему отроку Иосифу, что если он станет пастырем, как обещала Небу Екатерина, он должен стремиться воспитывать именно «сынов», — горячих, самоотверженных, жертвенных служителей Делу Божию на земле — умножению жатвы Господней.

Великому Делу восхождения к абсолютной, всепроникающей, всепобеждающей и всепрощающей Любви.

О том, что каждая частица будущего Богочеловечества, каждая душа рождается, призывается из небытия в определённое время, в определённом месте, с определённой сверхзадачей-Замыслом, на осуществление которого ей даны дары Неба — время, здоровье, таланты. Вписанный в сердце Закон Неба. И знание Замысла о тебе…

О том, что нет выше звания пастыря, «ловца человеков». С-пасти, с-пасать — они — прямые воины Спасителя.

— Думаешь, он что-либо понял из твоих нудных проповедей, Позитив, проникся ими? Он любил верховодить мальчишками, всегда быть первым, был обидчивым, драчливым, злопамятным, лукавым…

— Скажи ещё жестокосердным, коварным, кровожадным…

— Мальчики, не ссорьтесь! — рявкнула тётя Клава из вечности, — Гроза начнётся…

И тут же наступила тьма кромешная. Яна проснулась внезапно и села в кровати, готовая зареветь со страху.

* * *

Яна просыпается внезапно и садится в кровати, готовая зареветь со страху. Она одна, в комнате тихо и душно, хоть окно и открыто. Никакой прохлады с улицы, ни звука, занавески не шелохнутся. Что-то необычное, зловещее в этой липкой душной тишине. И вдруг дворик за окном осветился, обозначился, но не как днем, а каким-то призрачным, зыбким и нереальным светом. Вспыхнул двор и погас. И тут же нечто глухо зарычало в отдалении. Постепенно набирая силу, рев пронесся над домом, звякнули стекла в окне.

А мама в ночной смене.

Грозы Яна боялась и потом, и всегда, уже зная название этому «нечто» и его причину…

— Уу-у… Аа-а… — воет Яна, но от тоскливо-одинокого своего воя ей еще страшнее.

— Яничка, ты чой-то? Бежи, бежи ко мне, — слышится из-за занавески.

Бабка Ксеня больна. Болезнь у нее не как у других, что приходит и уходит, — это ее обычное всегдашнее состояние. Она почти всегда лежит. Не стонет, не жалуется, и если б не кашель с хрипами, свистом и щелканьем, не кашель, а целый оркестр, хоть и глушит его бабка тщетно в подушку, — все бы, наверное, вообще позабыли, что в темном углу за пологом живет бабка Ксеня.

Бабкин угол — в большой комнате, она же столовая, она же комната мамы с Яной — им принадлежит огромная кровать, шифоньер, тумбочка и картина над кроватью, изображающая зеленый пруд, зеленую луну и зеленых купающихся девушек. — По-моему, эта штука квакает, — сказала как-то мама. Зеленая картина входит в понятие «хорошая меблировка», и за нее им приходится доплачивать. Зато бабка Ксеня с кашлем-оркестром считается «неудобством» и хозяйка исчисляет это неудобство примерно в стоимость картины. То есть получается так на так.

Поскуливая, Яна босиком шлепает за полог. Бабка протягивает руки, и Яна ныряет под лоскутное одеяло, прижимается к сухому горячему тельцу Ксени.

— Пронеси, Господи, — мелко крестится бабка, — Не пужай дите. Ну будя, будя, ты повторяй, как я, и все минует… «Даждь нам днесь».

— Аж ан есь, — всхлипывая, вторит Яна. Гроза лютует. Изображение комнаты пульсирует в беспорядочном ритме ослепительных фиолетовых вспышек. Есть — нет, есть — нет. Рев, грохот. Кажется, дом вот-вот треснет, расколется, как яичная скорлупа. Яна натягивает на голову одеяло, зажимает уши ладонями.

— Ну, разбушевался, — ворчит бабка на Бога. — Ну попугал, и будя. Дал бы дожжичку — все б лучше. И огород полил бы, а то ить, сам знаешь, как поливать руками-то…

— Аж ан есь, аж ан есь, — твердит Яна, как заклинание. Колючая раскаленная бабкина ладонь касается ее мокрых щек, глаз, и слезы мгновенно испаряются, высыхают. Будто зарываешься лицом в сено. И пахнет сеном.

— Дождь, Яничка, дожжь…

По-прежнему грохает и пульсирует комната, «нечто» за окном рычит и рвет когтями темноту, но Яна понимает, что оно уже не страшно. «Нечто» будто поймали в клетку, отгородили стеной от мира, и стена эта — монотонный шум за окном, и внезапная прохлада, и запах, и другое «нечто» — спокойное, незыблемое…

— Огнь, Яничка с водой врозь. Бежит огонь от воды, спасается. Ишь как полосует, кабы огурчики не прибило. Сохрани огурчики. Господи…

— Ба, а где он. Бог?

— Бог-то? На небе.

— А как же не падает?

— Поздно, будя, Яничка, грех. Ступай к себе.

— Ба, а какой Он?

— Про то нам знать неведомо.

— А почему?

Бабка закашлялась, замахала руками.

— Ступай с Богом… ступай…

Яна пошлепала к остывшей уже кровати, с наслаждением вытянулась после тесного бабкиного ложа и зевнула.

Ветер надувал парусом мокрую занавеску, на полу у окна блестела большая лужа. Там, во дворе, жил дождь. Дождь шел. Он шел по улицам струйчатыми ножками, увязая в мокрой глине, вспенивая лужи, шуршал по кустам. Потом дождь побежал. Он бежал все быстрее, догоняя страшное «нечто», которое удирало, глухо урча. Все это представила себе Яна, потом попыталась представить себе бога бабки Ксени, да так и не смогла и заснула.

* * *

— Во здравие солдат наших Аввакума, Аверкия, Аврамия, Агава, — бормочет бабка Ксеня.

Она попросила отдернуть полог, чтоб было посветлей, крест-накрест повязала под подбородком чистый платочек в горошек, надела очки с треснувшим правым стеклом. В руке у нее церковный календарь.

— Во здравие Анания, Акепсия, — тоненько поет она, заглядывая в календарь.

— У вас, мамаша, все не те имена, так теперь никого не называют.

Сегодня дома сама хозяйка, и мама дома. Воскресенье. Шумит самовар. Хозяйка раскладывает по блюдцам темные ломтики пареной свеклы. А Яне мама выдает к чаю настоящую конфету, в обертке с бабочкой. Если обертку расправить и сложить конвертом, получится фантик, а это уже богатство, едва ли не дороже самой конфеты. В фантики можно играть, ими можно меняться, или менять на цветные стекла, на свистульки, на мячи на резинках — да мало ли на что можно сменять стоящий фантик! Яна счастлива.

— А может, кто и назвал, — говорит бабка, — Может есть такой солдатик Ананий, а я его обойду. Как же, нельзя… А как называют-то?

— Ну Петр, Сергей, Владимир, Виктор…

— Аркадия помяните, — говорит мама.

Повисает над столом тишина, все смотрят на маму. Воспользовавшись замешательством, Колька хватает с блюда горсть свекольных ломтиков и запихивает в рот.

— Ты что. Соня, думаешь все-таки живой? — почему-то шепотом спрашивает хозяйка.

— Колька свеклу таскает, — ябедничает Яна, но на нее не обращают внимания. Тогда и Яна тянется к заветной тарелке.

— Аркадия, тетя Ксеня, — повторяет мама. Бабка перестает кашлять. Осторожно спрашивает:

— А то, может, за упокой?

— Во здравие, — мама храбро улыбается, она не выносит, когда ее жалеют. Хозяйский Колька снова лезет за свеклой, но на этот раз получает увесистую оплеуху и ревет. Яна великодушно отламывает ему кусок конфеты.

— Во здравие воина Аркадия, — тянет бабка Ксеня.

* * *

— Ба, а ты почему такая горячая?

Бабка Ксеня, скорчившись, ловит ртом воздух. Кашель ломает ее жёлтое сухонькое тело, оно похрустывает, как осенний лист на ветру.

— Жар у меня, Яничка, — бабка по капле выжимает из пересохшего рта улыбку, — худо. Огнь, огнь во мне. Може, Бог даст, помру…

Как помрешь?

Бабка переводит дух.

— Так уж. Успокоится Ксения навеки, во гроб ее положат, как невесту, во всем белом, цветами засыплют, и улетят душа моя на серебряных крыльях…

Сияют бабкины глаза, она счастливо смеется.

— У меня уж все, Яничка, припасено. И платье белое, и туфли, и белье чистое пошила.

— Покажи, ба…

— Выдвинь-ка, отопри сама.

Ёкает сердце. Вот он ключ от заветного сундучка, откуда извлекала бабка Ксеня пожелтевшие фотографии, клубки разноцветных ниток, пуговицы и лоскутки, старые письма и другие хрупкие бумаги с печатями и без печатей, отжившие бесполезные деньги, дешевенькие стеклянные сережки и бусы — чего только здесь не было! Вся Ксенина прошлая жизнь, перемешанная наугад, как колода карт, никому не интересная, кроме самой бабки, которая перебирала, уходя, эту свою жизнь. Отзвуки, осколки, лоскуты когда-то пошитых платьев, когда-то бывших с бабкой людей и минувших событий.

Яна была ее единственной благодарной слушательницей, ее подругой, и длинные бабкины рассказы о происхождении той или иной бумаги, вещицы, фотокарточки — не самой себе, не в пустоту, а ей, Яне, видимо явились для бабки Ксени смыслом и благодатью ее последних дней.

Лоскуты, обрывки, осколки, то, что не имеет решительно никакой ценности у разумных взрослых, влечет к себе стариков и детей.

Яна лезет в бабкину жизнь всей своей ненасытной пятерней, боясь, как бы бабка Ксеня не передумала, не отобрала ключик — ведь прежде доставалось Яне бабкино прошлое лишь скудными порциями, причем право выбора принадлежало владелице сундучка.

Наконец-то можно завладеть им целиком!

— В марлечке оно, с самого верху… приданое-то, — сипло втягивая в грудь воздух, наставляет бабка. — Ты уж тихохонько, гляди, не сомни… Подушку подсунь мне, подушку…

Полулежа, в зыбком кольце света от коптилки, которое мечется по стенам, по лоскутному одеялу при каждом приступе кашля, бабка Ксеня раскладывает на коленях свое белое «приданое», любуется им, ласкает, разглаживает жаркими колючими пальцами, приглашая и Яну полюбоваться, восхититься.

Приданое. К рожденью, к свадьбе, к смерти. Одно и то же слово, один и тот же цвет.

Урча от удовольствия и чихая от нафталина, Яна шурует в сундучке. Глубже, глубже, уже руки по локти в сокровищах, и вот, на самом дне… Что-то круглое, гладкое, холодное… Пальцы сомкнулись, тащат. Бутылка! Ой, да это та самая, праздничная, хозяйкина, с наклейкой, которая вдруг в праздник пропала со стола, когда все пошли плясать во двор. Хозяйка прямо обыскалась, кричала, негодовала, подозревая всех и каждого Кольку, гостей, маму, Яну… А она вот где, бутылочка. Та самая. И вино в ней плещется.

Приданое, цветы, вино… Приданое пошито, цветов можно нарвать, на худой конец, бумажные есть, а вот вино нынче дефицит, и кто знает, достанут ли, когда придет пора проводить бабку Ксеню? Может, этими соображениями руководствовалась бабка, а может, из самых эгоистичных стянула бутылку с праздничного стола, чтоб глотнуть из нее, когда особенно невмоготу? Каким-то десятым чувством Яна понимает, что спросить бабку Ксеню про бутылку неприлично. И прячет ее, где лежала. На самое дно.

* * *

Полутемная кухня, на столе глиняная миска с томатным соусом. Чисто вымытая раскаленная плита, раскаленная хозяйка у плиты с разливной ложкой в руке. И запах, восхитительный запах этих штук, — Яна зовет их «плюхи».

Плюх, плюх — из ложки на плиту, пузырясь и растекаясь, вываливается жидкое беловатое месиво. Корчится, вспухает пузырями, твердеет. Хозяйка ножом ловко переворачивает плюхи на другой бок, а у тех уже румяные корочки, и с другой стороны будут такие же румяные…

У Яны подкашиваются коленки, слюна обволакивает язык, слезы на глаза наворачиваются, так хочется плюх.

— Да отойди ты, горе голопузое, — беззлобно ворчит хозяйка, — уйдет, а дите как хошь. Оставила картошки мерзлой! А у дитя самый рост, его питать нужно… Говорила вот мамке — была б поумней, тоже б мучицей разжились. Вроде нация оборотистая. Так ей, вишь ли, совестно, а дите мучить не совестно? Конечно, Матрена добрая, Матрена угостит…

И в руку Яны попадает горячая плюха. Можно вонзить в нее зубы, хрустеть корочкой, глотать не жуя, обжигаясь…

— В соус-то обмакни, горюшко.

Соус, про соус-то она забыла, а плюха почти съедена, остался малюсенький кусочек. И только сейчас, когда обжигающая хрусткость плюхи размягчается кисло-сладкой прохладой соуса, Яна наконец-то чувствует вкус, и на те несколько секунд, пока последняя крошка не растаяла во рту, Яна окунается во что-то забытое, довоенное. Теплая распаренная земля, нагретые солнцем плоды с красной сочной мякотью — от их сока чуть пощипывает язык, сок течет по подбородку, пальцам…

А прямо перед ней на плите снова пузырятся, румянятся плюхи, дразнит глиняная плошка на столе.

— А я чего зна-аю, — говорит Яна. — А чего я видела-а…

Сейчас Яна предаст бабку Ксеню. Она расскажет, что видела у нее в сундучке ту самую бутылку. Расскажет, чтобы получить еще одну плюху, и получит ее, и обмакнет в соус, и съест, пока хозяйка будет на весь дом распекать бабку и расшвыривать тряпки из ее сундука. В эти минуты Яна опять будет там, на распаренной солнцем грядке, среди огромных теплых плодов предвоенного лета.

И не сразу, а потом начнется плохое, непонятное, мучительное. Яна почувствует, что не может войти к бабке Ксене, хотя ей этого никто не запрещал. Будет недоумевать, откуда взялось это «нельзя», в которой раз подходить к бабкиному пологу и в который раз отступать. Тяжелое постыдное наказание, неизвестно кем придуманное.

Яна будет утешать себя, что не ей, а бабке Ксене плохо из-за того, что Яна с ней больше не водится. Что у нее, Яны, есть двор, трава, лето, фантики, цветные стеклышки, собака Тобик, и соседний двор, и свалка, где чего только не найдешь. А бабка Ксеня лежит себе одна за пологом — выходит, бабка наказана, а не Яна.

Но когда Яна будет носиться по двору, играть с Тобиком, в цветные черепки или фантики, и чего только ни находить на свалке, она будет все время знать, что ей нельзя к бабке Ксене, и знание это будет как болезнь, как бабкин кашель, от которого не избавиться.

* * *

Бабка Ксеня лежит на столе, торжественная и недоступная. В белом платье, в цветах, — всё, как ей мечталось. Морщины разгладились, румянец не как обычно неровными пятнами, а как у девушки, во всю щеку. На причёсанных волосах белый венчик, сомкнутые губы тоже подкрашены.

Будто невеста… Как есть спит. Красавица!.. — шепчутся вокруг бабы. Они не расходятся, ждут, наоборот, народу всё больше, и Яна знает, чего все ждут, и сама с трепетом ждёт. Сейчас бабка Ксеня — главная. Яна горда и счастлива их дружбой. И за бабку, что всё сбылось, как она хотела, а их размолвка, — это постыдное «нельзя» — такая мелочь по сравнению с тем, что сейчас должно произойти.

— Ма, а как же она полетит?

— Куда полетит?

— На небо, к Богу, Ведь потолок.

— Никуда она не полетит, глупышка, успокойся.

— К Богу, ты не знаешь. Он на небе, высоко, вот и не видно, — убеждает Яна.

Женщины рядом одобрительно улыбаются Яне, они явно на её стороне.

— Полетит, — повторяет Яна, — Она сама сказала.

— Перестань болтать, или живо во двор!

Угроза действует, и Яна замолкает — ведь со двора она ничего не увидит. Как же, всё-таки, будет с потолком? А может, надо открыть окно? Или дверь?

Мать зовут в соседнюю комнату, отпаивать валерьянкой хозяйку, которая «не в себе». Тоже нечто странное — как это «не в себе»? А где? И почему хозяйка плачет? Она ведь просила Бога поскорей забрать бабку Ксеню — Яна сама сколько раз слыхала.

Яна пробирается поближе к Кольке, который всегда все знает.

— Коль, а почему она всё лежит да лежит?

— А чего ей ещё делать? Померла, вот и лежит, — Колька со скучающим видом растирает челюстями комочек смолистой жвачки, сплёвывает сквозь редкие, вкривь и вкось, зубы. — Сейчас отвезут на погост, будет в земле лежать.

— В какой земле?

— В обыкновенной, — Колька потопал по полу ногой в грязных подтёках. — Зароют в яму и будет лежать.

— Врёшь ты всё! — Колькины измышления до того нелепы, что смешно. — А цветы зачем?.. Платье?.. И всё такое красивое зачем?.. Ага, наврал?

— Похороны, вот и цветы. Ещё и музыка бывает, и вино будут пить. Зароют и будут пить.

— Врёшь ты всё.

Но тут мама и ещё женщина под руки выводят из соседней комнаты хозяйку. Яна видит её лицо, опухшее, с невидящими щелками глаз, и вся цепенеет от её страшного нечеловеческого воя.

— Матушка ты моя роодненькая! На кого ж ты меня покинула одну — одинёшеньку! Брошусь я за тобой во сыру зеемлю!

Бабы вокруг тоже тихонько подвывают, сморкаются, вытирают глаза краями платков. Сейчас Яна тоже заревёт — мать называла этот её рёв «извержением» — до звона в ушах, до икоты, с невесть откуда взявшимися неиссякаемыми запасами слез, от которых мгновенно промокало всё вплоть до волос и воротников. Заревёт не только от страха за бабку Ксеню, за хозяйку, за маму и сморкающихся бабок. Это будет рев-протест против чудовищной нелепости разыгрываемой взрослыми сцены в её мире, где еще несколько минут назад было всё так разумно и надёжно.

Мама уведёт её, и даже поступится своим комсомольским атеизмом: — Конечно, полетит Ксеня на небо, с кладбища и полетит. Ночью, когда звёзды выглянут. Она к ним и полетит, они будут дорогу указывать.

И Яна успокоится. В день похорон бабки Ксении, особенно после назидательных слов, сказанных на поминках батюшкой, что да, смерть всех заберёт с земли, и всех зароют рано или поздно на кладбище, только Бог обязательно заберёт к Себе на небо тех, кто в Него верит, а остальные вечно останутся лежать в земле, — Яна раз и навсегда сделала выбор в пользу Бога. Да, Он всё сотворил. Он всё может, чего не может никто — остановить грозу, помочь нашим победить фашистов и даже помочь кого угодно найти в прятки. Он — Волшебник, самый главный волшебник над всеми волшебниками. Все «откуда?», «почему?», «когда?», «где?» и «зачем?», которые она уже начала бесконечно задавать себе и другим, упирались в Него и разрешались только в Нём. Всегда, везде, всевидящий, всемогущий и всезнающий. Она будет отныне каждый раз перед сном повторять Ему про себя наизусть таинственную Ксенину молитву, а потом своими словами просить о счастье мамы, уже убитого отца. Чтоб скорей кончилась война и они вернулись домой, чтобы скорей стать взрослой, и, конечно, о товарище Сталине, который ведёт нас к победе и защитит маму от фашистов, которые убивают евреев. Она привыкнет разговаривать с Богом, и Он будет слышать. Радоваться вместе, иногда сердиться, обижаться и прощать. «И чтоб Тебе тоже всегда было хорошо!» — будет молиться она Богу о Боге.

ПРЕДДВЕРИЕ

— В нём никогда не было смирения и покорности, — шипел AГ, — Иосиф любил верховодить мальчишками, всегда быть первым. Его даже прозвали Кобой, что означает «Непримиримый», в честь какого-то разбойника…

— Этот Коба из книжки был защитником слабых и угнетённых, Иосиф любил читать про таких Робин Гудов и рассказывать о них друзьям. А те — слушали во все уши. Разве не сказано в Писании:

«Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленникам освобождение и узникам — открытые темницы». /Ис. 61, 1/

«Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и Духом уст Своих убьёт нечестивого». /Ис. 11, 4/

— В духовном училище Иосиф переходил из класса в класс по первому разряду, пел в церковном хоре, знал наизусть многие главы из Писания. Особенно был ему близок Ветхий Завет:

«Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились». /Пс. 11, 9/ «Наведи, Господи, страх на них; да знают народы, что человеки они». /Пс. 9, 21/

«Ибо нечестивый хвалится похотью души своей; корыстолюбец ублажает себя». /Пс. 9, 24/ «Подстерегает в потаённом месте, как лев в логовище; подстерегает в засаде, чтобы схватить бедного; хватает бедного, увлекая в сети свои; Сгибается, прилегает, — и бедные падают в сильные когти его; Говорит в сердце своем: «забыл Бог, закрыл лице Свое, не увидит никогда».

Восстань, Господи, Боже мой, вознеси руку Твою, не забудь угнетённых». /Пс. 9, 30–33/

«Ты видишь, ибо Ты взираешь на обиды и притеснения, чтобы воздать Твоею Рукою. Тебе предает себя бедный; сироте Ты помощник». /Пс. 9, 35/

— Иосифу нравилось представлять себя пастырем, проповедовать, пересказывая детворе любимые свои книги и главы из Библии. Сейчас будет эпизод, когда ты. Негатив, искушая его, привёл к богатому дому, откуда мать забирала в стирку бельё. Иосиф ждал её, чтобы помочь донести до дома тяжёлую корзину. С ним, как всегда, был эскорт ребятни, внимающей каждому слову.

— Тщеславие и властолюбие!

— А я говорю — ревность о Боге. Необходимое качество для будущего «ловца человеков». Он ведь рассказывал про прекрасных, любимых своих героев, защищающих правду и справедливость. А ты подослал ему эту коляску с разряженной девкой и подвыпившими барчуками. Вот, мол, смотри, Иосиф, как весело и беззаботно живут люди, на которых горбатится твоя мать… И ты, молодой, сильный, смелый можешь стать таким же, и на тебя будут горбатиться другие. Это совсем не трудно такому, как ты, выбиться в люди, брось только жалкие свои проповеди для слабаков…

Они кого-то ждали у парадного. Девка была пышногрудая, смешливая, рыжеволосая. Она непрерывно что-то жевала из стоящей у ног корзины с лакомствами, поправляя съезжающую набок шляпку, ёжилась, хихикала, увёртываясь лениво от тискающих её кавалеров. Все трое были в подпитии…

Да, это было абсолютное торжество плоти над духом, наглое торжество денег, безделья и мамоны, перед которым пасуют всякие байки про святых и прекраснодушных героев, заступающихся за народ… Девка улыбнулась Иосифу, скорчила рожицу — чего, мол, уставился?

— А ты, Губитель, шептал. «Поклонись моему хозяину, откажись от Призвания и материнской клятвы, и получишь и это, и более того… И другие будут ишачить на тебя».

— Но ты, Негатив, просчитался — Иосиф ещё больше возненавидел порядок, при котором многие матери, сестры, отцы и братья должны зарабатывать на хлеб насущный, обслуживая и ублажая каких-то ничтожных лоботрясов, а то и губить свои души, как эта шлюха. Тоже чья-то дочь и сестра…

— И тогда я ещё кое-что придумал, — хихикнул АГ, — Девица снова улыбнулась уставившейся на неё голоштанной мелюзге, что-то шепнула кавалеру, тот порылся в кармане и бросил мальчишкам горсть монет. Ох как жадно бросились те за добычей, катались в пыли, завязалась драка. В коляске веселились от души. Побледневший Иосиф молча смотрел на них, стиснув губы.

— Вот она, твоя паства, — шептал я ему, — Твои прекраснодушные слушатели, дети Божий и все эти проповеди про Замысел и Истину… Вот она, истина. Сатана тут правит бал, и так будет всегда.

«Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились». /Пс. 11, 9/.

Теперь ты знаешь всему цену. Поклонись нам, Иосиф!

— И когда со двора, с чёрного хода вышла Екатерина, сгибаясь под тяжестью бельевой корзины, Иосиф молча взял у неё ношу — удушливый запах пота, духов и блевотины, и пошёл прочь.

Ты добивался, сын тьмы, чтоб Иосиф возненавидел унизительную бедность и взалкал мамону и порок, но добился прямо противоположного — он навсегда возненавидел унижающее, порабощающее богатство, а заодно и бедность, позволяющую так себя унижать и порабощать. Да, он будет пастырем — думал он, и будет всеми силами обличать порок и вести народ к Свету Истины…

«Призри на завет Твой, ибо наполнились все мрачные места земли жилищами насилия.

Да не возвратится угнетенный посрамленным; нищий и убогий да восхвалят имя Твое.

Восстань, Боже, защити дело Твоё, вспомни вседневное поношение Твоё от безумного». /Пс. 73, 20–22/

«С небес Ты возвестил суд: земля убоялась и утихла, Когда восстал Бог на суд, чтобы спасти всех угнетённых земли». /Пс. 75, 9-Ю/

«Он укрощает дух князей. Он страшен для царей земных». /Пс. 75, 13/

А теперь дадим слово свидетелям жизни Иосифа в юности. Вот показания свидетеля Д. Гогохия:

«На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятёрками, ему выдали похвальный лист, что для того времени являлось событием из ряда вон выходящим, потому что отец его был не духовного звания и занимался сапожным ремеслом».

«Осенью 1894 года Иосиф Джугашвили блестяще сдал приемные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию и был принят в пансион при ней», — свидетельствует С. Гогличидзе.

«После поступления в семинарию Coco заметно изменился. Он стал задумчив, детские игры перестали его интересовать». /Свидетель Д. Папиташвили/

— И тем более прискорбно следующее свидетельство, — злорадно вздохнул AГ: — «В 1899 году Coco провёл в семинарии всего лишь несколько месяцев. Он ушёл из этого училища и перешёл целиком на нелегальную работу среди рабочих».

— Протестую, это уже совсем из другой части. А в этой ещё должен быть кусок про вампиров. Опять обрыв, что ли?

Затрещал проектор, и…

* * *

Они возвращались из эвакуации. Картинки памяти хаотично накладываются одна на одну, наверное, так оно и было в спешке, это «Домой!» с того внезапного маминого решения, когда едва был дозволен въезд в Москву, и мама сразу же стала собираться, не слушая ничьих уговоров, что, мол, лучше подождать, хотя бы из-за ребёнка.

Безрассудная фанатичная уверенность — там, в подмосковном городке, в нашем доме, в нашем почтовом ящике на втором этаже её ждёт письмо от отца.

Это Иоанна поймёт потом.

Летающие над чемоданами мамины руки, летящие туда как попало вещи — она утрамбовывает их, вминает, что-то трещит, ломается. Яна с детсадовским мешком для калош, тоже беспорядочно набитым фантиками, черепками и лоскутами /наследство бабки Ксении/, смотрит, как пустеет, обезличивается их угол. Как за непривычно голым, без занавесок, окном, Колька с хозяйкой пилят дрова, и идёт во двор похвастать, что они едут домой, что она опять увидит голубую насыпь, и их дом, и отца, и ей купят мороженое…

Но не во двор она выходит, а на палубу, где полно баб с корзинами и мешками, с цепляющимися за подол детьми, потому что руки у баб заняты, и тоже держится за мамин подол, пока та с чемоданами продвигается к выходу.

Берег всё ближе. Берег-гора, берег-город. Город на горе. Яна собирается спросить маму, почему дома не скатываются с горы, но уже сидит на чемодане на платформе. Вокруг снова бабы с цепляющейся за подол ребятнёй, а мамы нет, она ушла «хлопотать». Для Яны это непонятное слово зрительно представляется чем-то вроде игры в ладошки. Хлопать, лопотать, перехлопываться. А мамы нет и нет, начинает накрапывать дождик. То ли Яна хлюпает, то ли капли дождя ползут по щекам.

Потом они в теплушке, вагон отчаянно скрипит, качается. Жарко, душно, и те же бабы с ребятней, и дождь по вагонному окну, ничего, кроме дождя, как ни старается Яна что-то разглядеть за окном.

— Какие ещё цветы? Осень.

Говорит, а сама тоже смотрит в окно. То верит в помятый треугольник в нашем почтовом ящике, как Яна в синие цветы, — тогда её взгляд торопит, летит впереди поезда, — то не верит — и взгляд в тоске остаётся где-то на удаляющемся стыке рельсов, но потом, опять ожив, опомнившись, летит вслед за поездом, догоняет, обгоняет… Опять ищет там, за обтекающей стекло серой мутью сложенное треугольником, запечатанное хлебным мякишем чудо.

Самое удивительное — детали. Едва заметный штрих на маминой скуле — от носа к уху, будто кто-то черкнул карандашом и тут же стёр. Его не было, когда они уезжали в эвакуацию и видели голубую насыпь. Потом штрих будет становиться всё глубже, заметнее, пока не станет, как шрам. И из-за него будет в ней нечто от стареющей актрисы. Но это потом, а пока лишь еле заметный штрих на щеке, и мамин запах, и ещё запах жареного лука в вагоне — Яна слышит, как шипит на буржуйке сковородка. А на столике газета — та, военная. Но Яна ещё не умеет читать. Иоанна может только повторять себя, ту Яну. Никаких отступлений, актриса. Нет, кукла, марионетка, которую дёргает за ниточку прошлое, никакой свободы воли.

Москва. Господи, Москва. 43-го. Кажется, они приехали на Казанский. Ну да. Комсомольская площадь. Очень мало машин, допотопные модели, всё больше чёрные. Еле ползут и гудят вовсю. Девушки в длинных приталенных пиджаках, стриженые или с высокими чубами, с локонами, падающими на квадратные плечи пиджаков. Да не спеши ты, мама! Идём через стихийную толкучку, торгуют хлебом, американской тушенкой, тряпьём, петушками на палочках. Подкатывает трамвай. Глубокоуважаемый вагоноуважатый… Вскочить бы сейчас на подножку, и к Каланчёвке, по Садовому, к Центру. Побродить по той Москве!

За спиной у мамы рюкзак, в руках по чемодану. Яне приказано держаться за хлястик пальто. И так бегом; через площадь к другому вокзалу. До их станции поезд идет около часа, а там пешком двадцать минут до их дома с почтовым ящиком на двери. Яна хнычет, требуя обещанного мороженого. Мама покупает. Полное разочарование. Это никакое не мороженое, а холодный кусок шоколада на палочке. Яна помнит мороженое в бумажном широком стаканчике, белое, с ванильным вкусом, помнит даже лопаточку.

Мама, наконец, не выдерживает. Получив тумака, глотая слезы, Яна вгрызается в шоколадку, исходя из принципа «лучше что-то, чем ничего». И тут же блаженно замирает, ощутив на языке, под хрусткой шоколадной корочкой «то самое», довоенное.

Наверное, у всех детей войны столько волшебных воспоминаний связано с едой.

Яна сидит на чемоданах. Липкая, тающая, ванильная, сладкая. Вся в мороженом, сама — одно сплошное мороженое. Мама ушла брать билеты. Через двадцать минут поезд. Поезд в детство.

У неё было удивительное прекрасное детство. Или это тоже особенность, привилегия детей войны? У них всего было мало — хлеба, одежды, игрушек, развлечений, но именно поэтому они умели по-настоящему радоваться малому. Новому платью, перешитому из старого маминого, конфете, бутылке лимонада, рыночному бумажному мячику на резинке. И уж как у них работала фантазия, наделяя это «малое» всеми атрибутами необходимого детству волшебства, значительности, многозначности!

Эти сказочные елки с самодельными флажками и клочками старого ватина на ветках, самодеятельные концерты с непременным хором /«Варяг» и «Артиллеристы, Сталин дал приказ», пляской «Яблочко» и «Светит месяц»/, с декламацией; «И улетел суровый, и стал фашистов бить, а сестры в туфлях новых пошли себе ходить»… Сейчас смешно, а тогда… Какими замечательными казались эти стихи о суровом герое-лётчике и его мужественной сестрёнке Наде, которая, бросившись тушить «огненные бомбы» не пожалела новых туфелек. А велосипед, который в награду подарил ей вернувшийся «со славой» брат! Это были замечательные стихи.

А новогодние подарки! Три конфеты, два печенья, один мандарин и картинка, которую надо вырезать и повесить на ёлку, замечательные подарки.

Замечательное детство.

Их небольшой двухэтажный дом /восемь квартир, восемнадцать семей/ стоял на самой окраине городка, который тогда был скорее большим селом. Сразу же за домом — огороды, колхозный луг и колхозная смородина, пруд и лес, так что можно сказать, что у неё было деревенское детство, детство на лоне природы. Но деревенского этого «лона» тоже было мало. Ничего буйного, бескрайнего, пышного, необозримого. Редкий лесок, где она знала наизусть все деревья, овражки и поляны, но всё же это был настоящий лес, в котором чирикали птицы, в июле попадалась земляника, а с августа — грибы, который был то зелёным, то золотисто-багровым, то беззащитно-прозрачным, обнажённым, то торжественно белым, в зависимости от времени года. Правда, земляника в нём мерялась не банками, не стаканами, а соломинами, на которые ягоды нанизывались, как бусы. Грибы же — не вёдрами и корзинами, а штуками. Тот, кто находил боровик, становился героем дня. Счастьем было увидеть неизвестный цветок на лугу, бабочку-траурницу или «Павлиний глаз», стрекозу. Всего этого было мало, и потому особенно ценился и лес, и пруд / со своей купальней, с площадкой для ныряльщиков, со своим омутом — убежищем лягушек и пиявок/, и спуск к пруду, служивший зимой горкой, и ребристый неровный лёд на катке, когда пруд застывал, и единственная ива с толстой верёвкой, уцепившись за которую можно было летать над водой.

Видимо, уже тогда в этом хрупком пограничном мирке чувствовалась трогательная беззащитная обречённость, и отстаивая, защищая его, дети любили и отстаивали столь необходимую человеку уверенность в незыблемости, прочности, вечности мира своего детства. Начала начал.

Так он и сохранился в её памяти, будто на том старом снимке, который Иоанна доставала из пивной картонной коробки, когда «мучилась дурью» /теперь это называют депрессией/. Фотограф остановил мгновенье, когда семилетняя Яна растянула в дурацкой клоунской улыбке сомкнутые губы, боясь продемонстрировать вечности дырки от выпавших молочных зубов. Но шут с ней, с этой неудачной улыбкой — главное, Яна стояла на том самом изгибе дороги, ведущей от вокзала к их дому, откуда были видны луг и огороды, и пруд с ивой, и лесок. Он был как на ладони, этот её мир, это начало начал, такой знакомый, такой обманчиво-доступный…

Иоанна мысленно совершала путешествие через огороды и луг до ивы и, вцепившись в колкую, пропахшую дёгтем верёвку, пролетала над зеленоватой, местами подернутой ряской водой. И так же ёкало, замирало сердце, и тело томилось, наслаждаясь и мучаясь раздвоением — наслаждаясь полётом и желая приземления, опоры. И когда, наконец, память её неуклонно втыкалась ногами в берег, приходили сила и исцеление. Будто у Антея, коснувшегося матери-земли.

И вот однажды, в одно из воскресений, особенно «мучаясь дурью», Иоанна, стыдясь, но утешая себя тем, что ностальгия по прошлому свойственна нынче человечеству в целом, приехала на площадь трёх вокзалов и взяла билет в детство.

Паровиков, естественно, уже не было, электричка до её станции шла около получаса, и, вообще, Иоанне казалось, что она просто едет в наземном поезде метро по новому району Москвы. Кварталы многоэтажных домов, заводы, бетонные платформы со станционными стекляшками… Участки леса проносились мимо окон быстро и редко, будто поезд въезжал на несколько секунд в зелёный тоннель.

А городок её детства стал теперь настоящим городом. Здесь ходили автобусы, такси и, пробираясь сквозь лабиринт многоэтажных новостроек, она опять не могла отделаться от ощущения, что так и не уехала из Москвы.

Она ничего не узнавала, и уж совсем было отчаялась найти что-либо хоть отдалённо имеющее отношение к той фотографии, как вдруг поняла, что стоит в той самой точке, где был прежде поворот дороги к дому. Только нет впереди ни огородов, ни луга, ни леса за ними, ни, тем более, пруда с болтающейся на иве верёвкой, а есть Комбинат бытового обслуживания, перед которым толпится народ в ожидании конца обеденного перерыва, есть детский сад с ярко раскрашенными качалками и песочницами, а дальше дома, дома, жители которых ходят в этот Комбинат сдать в чистку костюм или починить телевизор, их дети — в этот садик или вон в ту школу, а вечерами взрослые берут этих своих детей и идут вон в тот кинотеатр, если дети до шестнадцати допускаются…

Вот что было впереди, а тропинка… Тропинка осталась. И вела она к её дому.

Поразительно, что здесь ничего существенно не изменилось, будто этот клочок земли с её домом, с ведущей на чердак лестницей, с тремя берёзами у подъезда и даже протянутой меж берёзами бельевой верёвкой, был аккуратно вырезан из её памяти и пересажен сюда, в этот другой новый мир. Но город отторгал, не принимал его, как нечто чужеродное, несовместимое. Бывшее когда-то реальностью, насыщенной жизнью и красками плотью, съёжилось, обесцветилось, оно ещё было, но умирало и рушилось на глазах.

Дом уже давно не ремонтировали, штукатурка на стенах была вся в трещинах и подтёках, местами облупилась, и там, будто рёбра, просвечивала дранка, на крыше проступали ржавые пятна. Грязное осеннее месиво вокруг дома составляло невыгодный контраст с чистенькими, закованными в бетон тротуарами, по которым она только что шла.

Там, где тропинка поворачивала к её дому, асфальт обрывался. Экономия. Это напоминало доску для ныряльщиков на пруду.

Когда-то её дом был предназначен стать началом нового города — двухэтажный среди одноэтажных. Видимо, поэтому ему и удавалось до сих пор держаться в реконструкторских планах. Но город шагнул мимо эпохи двухэтажек, в эпоху многоэтажную, блочную и крупнопанельную. Её дом не был ни началом нового города, ни концом старого. Он ничего не выражал и не символизировал, он был сам по себе, чужаком.

Она будет стоять у края тротуара, смотреть на сидящих у подъезда старух и думать, что наверняка среди них окажутся знакомые, бывшие когда-то не старухами, и какой это будет ужас — сейчас подойти к ним, да ещё по грязи, да ещё в сапогах-чулках, — последний писк, которые она неизвестно зачем напялила…

Старухи будут тоже смотреть на нее и перешёптываться.

— Девушка, вы что-нибудь ищете?

Она вздрогнет и только туг почувствует, насколько натянуты нервы — голос за спиной обрушится на неё, как лавина. А парень будет улыбаться — в нейлоновой куртке на молнии, в расклешенных брюках и с волосами до плеч. Он будет из этого нового города, которым он гордится и знает назубок, где какой корпус, где детсад, где школа и комбинат бытового обслуживания, так же, как она когда-то знала всё о своём том городе.

Но он принял её за свою — на ней тоже будут расклешенные брюки, прикрывающие лаковые сапожки-чулки, да ещё кожаный пиджак в талию, и кожаный берет с большим козырьком, и сумка через плечо. Девушка!..

Она будет в упор смотреть на него и будет в тот миг сама по себе, не со старухами и не с ним, как и её дом. Но парень так и не заметит своей ошибки, видимо, она всё же лучше сохранилась, чем дом. Он одобрительно оглядит её пиджак в талию, берет с козырьком и сумку через плечо, горя желанием рассказать и показать, где какой корпус.

И тогда малодушно повернётся спиной к дому и старухам и, ужасаясь сама себе, спросит, как пройти на вокзал.

Она вдруг осознает, что не пошла на его похороны, потому что он вовсе не умер, её дом. Он сам удрал с этих похорон и сейчас уезжал вместе с ней, живой и невредимый. Открытый семи ветрам, высокий — до самых облаков, в празднично-дерзком яркорозовом наряде. С огородами, лугом и лесом, с нашим прудом, с ивой на берегу и шершавой верёвкой, уцепившись за которую, можно птицей взмыть над водой в мучительно-сладкой противоречивой жажде полёта и приземления.

Он ждёт её. Она бежит к дому по размытой тропинке, и Толька Лучкин в голубом дамском пальто катит ей навстречу свой обруч.

* * *

Мама ведёт Яну по тропинке к их дому — от станции минут двадцать ходьбы. Мимо бараков и деревянных домишек с палисадниками, с гераньками на подоконниках. Мальчишка в голубом дамском пальто, подпоясанном ремнем, в солдатских сапогах, катит по дороге ржавый обруч, шмыгая мокрым носом. Это Толик Лучкин, сын продавщицы Нади. Он будет катать обруч до шестого класса, и еле ползти на тройках, и тонуть в соплях, и тётя Надя будет рыдать над весами, поливая печенье и пряники горячим солёным дождём слез по поводу нерадивого Толика.

А потом она пошлёт Толика на лето в Крым, в санаторий — лечить хронический насморк, и там случится с ним чудо. Он не только излечится от соплей, но вернётся вдруг таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вроде бы и Толик, и не Толик. И все девчонки в школе будут по нему помирать, а Яна даже посвятят Толику стой первые в жизни стихи, где будут такие строчки:

Но когда ты в ноябрьском парке Грустно бродишь, меня ожидая, Первый снег вдруг становится жаркой Тополиной метелицей мая.

Это будет враньём, поэтическим вымыслом. Толик никогда не поджидал в парке ни Яну, ни какую-либо другую девчонку. Ни в мае, ни, тем более, в ноябре. Толик Лучкин теперь просиживал всё своё свободное время в Павильоне Тихих Игр, где и в мае, и в ноябре, и даже в январе /павильон не отапливался /собирались любители шахмат. В Ялтинском санатории Толик не только излечил насморк и стал писаным красавцем — он научился играть в шахматы.

Потом Толик получит разряд и окончательно помешается на шахматах — будет ездить на соревнования, олимпиады, расти и совершенствоваться, про него начнут писать в газетах, и когда через много лет Яна случайно встретится с ним, он будет уже знаменитостью, международным гроссмейстером.

Уставший от славы и от солнца /по капризу судьбы встретятся они как раз на пляже в Ялте/, облысевший и опять потерявший свою чудесную красоту Толик будет лениво просматривать «Литературку», отбиваясь от жужжащих вокруг «любителей». На нём будут чёрные сатиновые трусы и клетчатый носовой платок на голове с торчащими рожками завязанными уголками. Рядом дебелая матрона-жена будет вязать ему свитер, а Толик — покорно подставлять голую спину для примерки.

— Плавки б мужику купила, клушка! — проворчит соседка Яны по номеру, — И кепочку нормальную… Везёт этим клухам! Небось барахла вагонами тащит из-за бугра. И такой мужик интересный!

А Яна будет смотреть на Толика и видеть, как он катит по улице обруч, шмыгая носом, как сквозь его замёрзшие оттопыренные уши розово просвечивает солнце, как ревёт за прилавком тётя Надя и как она, Яна, и ещё две девчонки, коченея от холода, прильнув к замёрзшему окну «Павильона Тихих Игр», любуются чудесной красотой Тольки Лучкина, разыгрывающего очередной дебют. Всё это вспомнит Иоанна спустя много лет на Ялтинском пляже и почему-то раздумает подходить к Толику, а отправится с соседкой по номеру в парикмахерскую делать маникюр. И почему-то мысль, что эта матрона со спицами — невестка их тёти Нади — будет особенно нестерпимой. А потом она будет, встречая в газетах его «шахматные прогнозы», представлять себе его голую спину с нашлёпкой недовязанного свитера.

Мальчишка обдаёт их грязью и удирает, путаясь в полах голубого пальто и гремя обручем. Мама даже не оборачивается. В руках по чемоданищу, за спиной — рюкзак, а она летит, будто крылья в руках, крылья за спиной. На щеках — два жарких пятна — огонька. Белый призрак отцовского письма в нашем почтовом ящике манит её, подхватывает, и она бежит за этим призраком, не разбирая дороги, как Толик за своим обручем.

— Дурак! — кричит Яна ещё незнакомому Тольке Лучкину. И спешит за мамой. Мимо длинного одноэтажного барака с большими окнами — здесь она проучится семь лет, мимо тёти Надиного магазина, за которым прячется домик, где живёт её Люська, ужасная, вся от бурых косм до грязных пяток со знаком минус, запретная и обожаемая её Люська. В Люськином дворе сушатся пелёнки — братишкины. Через три года они с Люськой возьмут его катать на самодельном плоту и едва не утопят в пруду. Потом он поспорит с Яной на тысячу рублей, что никогда не женится, потом поступит в Суворовское, а потом, лет через двадцать, судьбе будет угодно, чтоб в один день подошла у них очередь на «Жигули». И у Яны не будет сомнений, что коренастый майор с портфелем — Люськин брат Витька /у Витьки под правым глазом родимое пятно с пятак/. И не будет сомнений, что нервная вертлявая дама — «Только вишневый, слышь, вишнёвый, лучше уж завтра придём!.». — его законная супруга, а значит, что тысячу рублей сейчас самое время с него получить.

Иоанна будет великодушна и просто спросит у Витьки про Люську. Он ответит, что Люська второй раз замужем, кажется, удачно, что у неё дочка, и что работает она в КБ на заводе.

Люська — чертёжница! Всё равно что представить себе бешено тарахтящую иглу швейной машинки за вытаскиванием занозы из пальца.

Окажется, что живёт теперь Люська в десяти минутах ходьбы от неё, и Иоанна запишет номер её телефона.

Иоанне достанется серый автомобиль, и Витьке серый, и остальной очереди. Им объяснят, что вся партия — исключительно «серая мышь».

Люське она так и не позвонит.

Но всё это будет потом…

Поворот к дому. Над огородами стелется дымок — жгут ботву от убранной картошки. За огородами — пруд, ива с поржавевшей осенней листвой, полоска луга. Дальше, насколько хватает глаз — лес.

Направо — их дом. Они идут по тропинке, выдирая ноги из хлюпающей грязи.

Какой он красивый, их дом! Высокий, до неба, открытый семи ветрам, свежевыкрашенный самой немыслимо яркой розовой краской. Потому что до смерти надоели маскировки и затемнения, и не надо бояться бомбёжек. Скоро жильцы вернутся — с фронта, из эвакуации, и дом встретит их в этом дерзком, ошеломляющем, экзотическом и праздничном наряде. Они расселятся по квартирам, пахнущим масляной краской, и всё у них будет — работа и отпуска, любовь и ссоры, болезни и выздоровления, падения и взлёты… Будут умирать старики и рождаться дети. Дети будут лежать в колясках под окнами под присмотром всё тех же старушек, потом играть в песочнице под тремя берёзами, потом им разрешат бегать за огороды к пруду, потом пойдут в школу… Будет — было… Она вернулась к тебе, старый дом. Из прошлого и из будущего. Дом ждал её. И ждал тех, кто вернётся из прошлого в прошлое. И тех, кто не вернётся никогда.

Мамины шаги всё медленней. У подъезда ей навстречу кидается какая-то тётка, обнимает, ахает, потом тормошит и Яну.

Яна вырывается, берётся за массивную ручку, выкрашенную, как и сама дверь, коричневой масляной краской. Она ещё липкая, эта краска, на двери выпуклый ромб.

Дремучие двери…

Яна входит, и внезапная темнота. Она тонет в ней, барахтается, захлёбывается, слепо тычась во что-то твердое и холодное.

ПРЕДДВЕРИЕ

Трещит проектор. Яна барахтается на полу меж кресел просмотрового зала, и тётя Клава из вечности грозно свистит в милицейский свисток. Яна замирает в страхе, в щеку упёрлась холодная ножка кресла, но шевельнуться нельзя. Перед глазами — край светящегося экрана-простыни и две пары сандаликов.

Плёнку склеили. АХ повествует о третьей тяжкой болезни отрока Иосифа — оспе, и снова слезно молится Всевышнему Екатерина, и вновь молитвы услышаны, смерть отступает. Кто-то приносит выздоравливающему потрёпанную книжицу Толстого, только не Льва, а совсем другого, про упырей, вурдалаков и вампиров, что, впрочем, одно и то же.

— Все они вампиры, — вдруг пришёл к выводу Иосиф, — Все богачи. Они живут за счёт народного труда и пьют у него кровь. И ничего не боятся, потому что весь мир на стороне богатых. Даже церковь.

— Вот это правильно! — оживился АГ. Зато АХ замахал ручками:

— Что ты говоришь, Иосиф? Разве не осуждает Писание каждой строчкой своей служение мамоне, богатству? Особенно неправедно нажитому, за счёт других. Вспомни — богач лишь за то в ад попал, что пировал, когда у дома его сидел нищий Лазарь и страдал…

— Я не о Писании, я о церкви. Как начнут молиться о царе, о родне, слугах его, обо всех богатеньких, что кровь пьют… А за бедных кто заступится? У них и денег-то нет на поминание! Эти кровососы даже Бога не боятся, их убивать надо.

— Браво, как анархисты! — захлопал в ладоши АГ. — Вот это по-нашему!

— Опомнись, Иосиф, нам же сказано: «Не убий!» Нет никаких вампиров. А потом, кроме осинового кола, они пуще всего боятся Света…

— Где его взять, Свет-то, коль кругом одна тьма — прошелестел АГ, — Коли весь мир во зле лежит?

«В надмении своём нечестивец пренебрегает Господа: «не взыщет»; во всех помыслах его: «нет Бога!» Во всякое время пути его гибельны; суды Твои далеки для него; на всех врагов своих он смотрит с пренебрежением; Говорит в сердце своём: «не поколеблюсь; в род и род не приключится мне зла».

Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его мучение и пагуба»./Пс. 9, 25–28/ Свидетели: помощник инспектора С. Мураховский, инспектор семинарии Иеромонах Гермоген:

«Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешёвой библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашёл и названный лист».

«Наказать продолжительным карцером — мною был уже предупреждён по поводу посторонней книги — «93 г. В. Гюго».

РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ. ОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

«Звери алчные, пиявицы ненасытные! Что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем. Воздух. Да, один воздух!» /Свидетель Радищев./

«Ничего доброго, ничего достойного уважения или подражания не было в России. Везде и всегда были безграмотность, неправосудие, разбой, крамолы, личности угнетение, бедность, неустройство, непросвещение и разврат. Взгляд не останавливается ни на одной светлой минуте в жизни народной, ни на одной эпохе утешительной». /Свидетель Хомяков./

«Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй». /Свидетель Радищев/

«И горд и наг пришёл Разврат,

И перед ним сердца застыли,

За власть Отечество забыли,

За злато продал брата брат.

Рекли безумцы: нет Свободы,

И им поверили народы.

И безразлично, в их речах,

Добро и зло — всё стало тенью —

Всё было предано забвенью,

Как ветру предан дольний прах.

/Свидетель Пушкин/

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца,

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

/Свидетель Пушкин/

«Горе помышляющим беззаконие и на ложах своих придумывающих злодеяния, которые совершают утрам на рассвете, потому что есть в руке их сила! Пожелают полей, и берут их силою, домов — и отнимают их; обирают человека и его дом, мужа и его наследие. Посему так говорит Господь: вот, Я помышляю навесть на этот род такое бедствие, которого вы не свергнете с шеи вашей, и не будете ходить выпрямившись; ибо это время злое». /Мих, 2, 1–3/

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоём челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрёк ты Богу на земле.

/Свидетель Пушкин/

«Везде насилия и насилия, стенания и ограничения, — нигде простора бедному русскому духу. Когда же этому конец? Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования?» /Свидетель Никитенко, Дневник, 40-е годы 19 в./

Вы, жадною толпой стоящие у трона.

Свободы, гения и славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда — всё молчи?

Но есть, есть Божий суд, наперсники разврата,

Есть грозный Судия —

Он ждёт Он недоступен звону злата.

И мысли, и дела Он знает наперёд.

/Свидетель Лермонтов/

«Проповедник кнута, апостол невежества, поборник мракобесия, панегирист татарских нравов — что вы делаете?.. Что вы подобное учение опираете на православную церковь, это я ещё понимаю — она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма: но Христа-то зачем вы применили тут?.. Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения…

Если бы действительно преисполнились истиною Христовою, а не диаволова учения — совсем не то написали бы в вашей новой книге. Вы сказали бы помещику, что так как его крестьяне — его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он должен или дать им свободу, или хоть, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно выгоднее для них, сознав себя, в глубине своей совести, в ложном положении в отношении к ним».

/Свидетель Белинский. Письмо к Гоголю/

«Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими.

Но между вами да не будет так, а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою». /Мф. 20, 25–26/

«Князья твои законопреступники и сообщники воров, все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сирот, и дело вдовы не доходит до них». /Ис. 1, 23/

«Вот пост, который Я избрал: сними оковы неправды, разреши узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгните всякие узы. Когда голодному будешь преломлять хлеб свой и скитающихся бедных будешь принимать в дом; когда увидишь нагого и оденешь его и единокровного твоего не спрячешься: тогда проглянет как заря свет твой и исцеление твоё процветёт скоро и праведность твоя будет тебе предшествовать, и слава Господня будет сопровождать тебя». /Ис. 58, 6–8/

Вихорь злобы и бешенства носится

Над тобою, страна безответная,

Всё живое, всё доброе косится…

Слышно только, о ночь безрассветная,

Среди мрака, тобою разлитого,

Как враги, торжествуя, скликаются,

Как на труп великана убитого!

Кровожадные птицы слетаются,

Ядовитые гады сползаются!..

Дни идут… всё так же воздух душен,

Дряхлый мир — на роковом пути.

Человек — до ужаса бездушен,

Слабому спасенья не найти!..

Хватка мёртвая: пока не пустит по миру,

Не отойдя, сосёт…

/Свидетель Ник. Некрасов/

* * *

Бывают времена постыдного разврата,

Победы дерзкой зла над правдой и добром.

Всё чистое молчит, как будто бы объято

Тупым тяжёлым сном.

Повсюду торжество жрецов тельца златого,

Ликуют баловни бессмысленной судьбы,

Ликуют, образа лишённые людского

Клейменые рабы.

Жизнь стала оргией.

В душонках низких, грязных

Чувств человеческих ничто не шевелит.

Пируют, пляшут, пьют…

Всё пошло, безобразно.

А совесть крепко спит…

/Свидетель А. П. Барыкова/

«А вы ненавидите доброе и любите злое; сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите как бы в горшок, и плоть их — как бы в котёл. И будут они взывать к Господу, но Он не услышит их и скроет лице свое от них на то время, как они злодействуют. /Мих. 3, 2–4/

* * *

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

Где вы — певцы любви, свободы, мира,

И доблести?.. Век «крови и меча»!

На трон земли ты посадил банкира,

Провозгласил героем палача…

Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!»

И нет певцов… замолкло божество…

О, кто ж теперь напомнит человеку

Высокое призвание его?

/Свидетель Некрасов/

«Стоит только оглянуться вокруг себя, чтобы ужаснуться перед той заразой, которую, не говоря уже о фабриках и заводах, служащих нашей же роскоши, мы прямо, непосредственно своей роскошной жизнью в городе разносим между теми самыми людьми, которым мы потом хотим помогать. /Свидетель Лев Толстой/ И далее он же: «Я весь расслабленный, ни на что не годный паразит, который может только существовать при самых исключительных условиях, который может существовать только тогда, когда тысячи людей будут трудиться на поддержание этой никому не нужной жизни…

… Каким образом может человек, считающий себя — не говорю уже христианином, не говорю образованным или гуманным человеком, но просто человек, не лишённый совершенно рассудка и совести, жить так, чтобы, не принимая участия в борьбе за жизнь всего человечества, только поглощать труды борющихся за жизнь людей и своими требованиями увеличивать труд борющихся и число гибнущих в этой борьбе? А такими людьми полон наш так называемый христианский и образованный мир. Мало того, что такими людьми полон наш мир, — идеал людей нашего христианского образованного мира есть приобретение наибольшего состояния, т. е. возможности освобождения себя от борьбы за жизнь и наибольшего пользования трудом гибнущих в этой борьбе братьев…

…Как ни стараемся мы скрыть от себя простую, самую очевидную опасность истощения терпения тех людей, которых мы душим, как ни стараемся мы противодействовать этой опасности всякими обманами, насилиями, задабриваниями, опасность эта растет с каждым днём, с каждым часом и давно уже угрожает нам, а теперь назрела так, что мы чуть держимся в своей лодочке над бушующим уже и заливающим нас морем, которое вот-вот гневно поглотит и пожрёт нас. Рабочая революция с ужасом разрушений и убийств не только грозит нам, но мы на ней живём уже лет 30 и только пока, кое-как разными хитростями на время отсрочиваем её взрыв… Давящие народ классы, кроме царя, не имеют теперь в глазах нашего народа никакого оправдания; они держатся все в своём положении только насилием, хитростью и оппортунизмом, т. е. ловкостью, но ненависть в худших представителях народа и презрение к нам в лучших растут с каждым годом…

…Собственность в наше время есть и источник страданий людей, имеющих или лишенных её, и опасности за столкновение между имеющими избыток её и лишёнными её.

Банкиры, торговцы, фабриканты, землевладельцы трудятся, хитрят, мучаются и мучают из-за собственности; чиновники, ремесленники, землевладельцы бьются, обманывают, угнетают, страдают из-за собственности, суды, полиция охраняют собственность. Собственность есть корень зла; распределением, обеспечением собственности занят почти весь мир».

Средь мира дольнего для сердца вольного есть два пути.

Одна просторная — дорога торная, страстей раба,

По ней громадная, к соблазну жадная идёт толпа.

О жизни искренней, о цели выспренней там мысль смешна.

Кипит там вечная, бесчеловечная вражда-война.

За блага бренные…

Там души пленные полны греха.

На вид блестящая, там жизнь мертвящая к добру глуха.

Другая тесная, дорога честная, по ней идут

Лишь души сильные, любвеобильные, на бой, на труд.

За обойдённого, за угнетённого стань в их ряды.

Иди к униженным, иди к обиженным — там нужен ты…

/Свидетель Некрасов/

«Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». /Мф. 7, 13–14/ — Как говорится, комментарии излишни, — сказал AX, — Свидетельствуют лучшие люди России. Можно сказать, её честь и совесть…

— Протестую, — прошипел AT, — Лев Толстой отлучён от церкви…

— Он отлучён за выступления против церковных догматов и таинств, а не за социальную проповедь. Кстати, к началу прошлого века произошёл раскол. Духовные течения делались всё более равнодушными к социальной теме, а социальные — к духовным. Что тоже явилось одной из причин революции. Вот, что писал граф: «Все можно простить, но не извращение тех высших истин, до которых с таким трудом дошло человечество…

Жизнь наша господская до того безобразна, что мы не можем радоваться даже рождению наших детей. Рождаются не слуги людям, а враги их, дармоеды. Все вероятия, что они будут такими…

Мы, богатые классы, разоряем рабочих, держим их в грубом непрестанном труде, пользуясь досугом и роскошью. Мы не даём им, задавленным трудом, возможности произвести духовный цвет и плод жизни: ни поэзии, ни науки, ни религии. Мы всё это берёмся давать им и даём ложную поэзию…

Какой ужасный грех. Если бы только мы не высасывали их до дна, они бы проявили и поэзию, и науку, и учение о жизни».

— Что, кстати, успешно доказало государство Иосифа. Но об этом — в следующей части. А неизбежность революции предсказана самим Господом:

«Горе городу нечистому и осквернённому, притеснителю! Не слушает голоса, не принимает наставления, на Господа не уповает, к Богу своему не приближается; Князья его посреди него — рыкающие львы, судьи его — вечерние волки, хищники, не оставляющие до утра ни одной кости.

Пророки его — люди легкомысленные, вероломные, священники его оскверняют святыню, попирают закон». /Софон. 3,1/

«Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим — надолго ли? И обременяет себя залогами.

НЕ ВОССТАНУТ ЛИ ВНЕЗАПНО ТЕ. КОТОРЫЕ БУДУТ ТЕРЗАТЬ ТЕБЯ, И НЕ ПОДНИМУТСЯ ЛИ ПРОТИВ ТЕБЯ ГРАБИТЕЛИ, — И ТЫ ДОСТАНЕШЬСЯ ИМ НА РАСХИЩЕНИЕ?» /Авв. 2,6/

— Что ты, Позитив, собственно говоря, пытаешься доказать? Что отступничество обвиняемого…

— Было не отступничеством, а поиском Истины среди моря лжи. Ибо понятие «Святая Русь» в девятнадцатом — начале двадцатого веков вовсе не соответствовало действительности по многочисленным свидетельствам её лучших представителей. А отец лжи — твой хозяин, Негатив. Назревал бунт не только против социальной несправедливости, но и чего-то несравненно более важного.

Вспомни формулу спасения в главе о Страшном Суде: накорми голодного, одень разутого, дай крышу над головой бездомному, утеши и ободри страждущего… И ещё — «Сказал также Христос ученикам Своим: невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят; лучше было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и бросили его в море, нежели чтоб он соблазнил одного из малых сих». /Лк.17,1–2/ Не являлось ли несоответствие названия и сути великого православного государства соблазном для «малых сих», то есть подданных, когда государственная идеология утверждала одно, а «вписанный в сердце Закон», то есть совесть — другое?

— Государство не обязано никого спасать. Я, разумеется, про души.

— Понимаю, не маленький. Тогда смени вывеску, не вводи в заблуждение.

«Горе вам, книжники, лицемеры, фарисеи, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас.

Горе вам, вожди слепые, которые говорите: «если кто поклянется храмом, то ничего; а если кто поклянется золотом храма, то повинен».

Безумные и слепые! Что больше: золото или храм, освящающий золото? Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мёртвых и всякой нечистоты; змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну?» /Мф. 23, 13–17, 25, 27, 33/

«И от всякого, кому много дано, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут, ОГОНЬ ПРИШЕЛ Я НИЗВЕСТЬ НА ЗЕМЛЮ И КАК ЖЕЛАЛ БЫ, ЧТОБЫ ОН УЖЕ ВОЗГОРЕЛСЯ!» /Лк. 12, 48–49/

— Ну, ты меня достал своими цитатами.

— Терпи, бес. Тогда поймёшь, что именно Писание, а не всякие безбожные манифесты привели нашего подсудимого в революцию. В заключение ещё стихи малоизвестного поэта. Попробуй угадать, чьи:

Когда герой, гонимый тьмою,

Вновь навестит свой скорбный край,

И в час ненастный над собою

Увидит солнце невзначай.

Тогда гнетущий сумрак бездны

Развеется в родном краю.

И сердцу голосом небесным

Подаст надежда весть свою.

Я знаю, что надежда эта

В моей душе навек чиста.

Стремится ввысь душа поэта —

И в сердце зреет красота.

Шёл он от дома к дому,

В двери чужие стучал.

Под старый дубовый пандури

Нехитрый мотив звучал.

В напеве его и в песне,

Как солнечный луч, чиста,

Жила великая правда —

Божественная мечта.

Сердца, превращенные в камень,

Будил одинокий напев.

Дремавший в потёмках пламень

Взметался выше дерев.

Но люди, забывшие Бога,

Хранящие в сердце тьму,

Вместо вина отраву

Налили в чашу ему.

Сказали ему: «Будь проклят!

Чашу испей до дна!..

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

Поэту, певцу крестьянского труда князю Рафаэлу Эристави:

Когда-то гнёт крестьянской доли

Тебя, певец, потряс до слез.

Но, Боже, сколько зла и боли

С тех пор увидеть довелось.

Но родиной всю жизнь хранимый,

Ты песни не забыл свои,

С её мечтой всю жизнь единый,

Ты снова молод от любви…

Певца Отчизны труд упорный

Еще вознаградит народ.

Уже пустило семя корни

И жатва тяжкая грядёт.

Не зря таких, как Эристави,

Мой край любимый породил.

И что тебе земная слава?..

Ты вечность песней покорил.

ЛУНЕ

Но твердо знай, кто был однажды —

Унижен и повергнут в прах,

Ещё с Мтцаминдой станет вровень

И веру возродит в сердцах.

Знаю я эти стихи, — проворчал АГ, — газета «Иверия», первая страница, 1895 год, под псевдонимом Сосело /Иосиф/ Не Пастернак. Хоть и вошли в хрестоматию.

— Но согласись, что-то непохож наш подсудимый на социалиста — завистника, жаждущего перераспределения собственности в свою пользу… И на материалиста-безбожника не похож! Это скорее правдоискатель, романтик…

— Ну, немного погодя у самого Иосифа таких правдоискателей-романтиков будет полный примус, — хмыкнул AT, — А в результате такое «мурло мещанина» выползет…

При этих словах вдруг действительно выкатилось из-за кресел и закачалось над головой Яны нечто бритоголовое, в наушниках и со жвачкой, одним словом, «мурло». И прежде чем она успела испугаться, оказавшись внезапно в замкнутом пространстве «дремучих дверей» с разбитой или вывинченной кем-то дефицитной лампочкой, без единого окошка или щели, мама со своими чемоданами и рюкзаком выталкивает ее из тьмы на лестницу и бежит наверх за белеющим в ящике призраком никогда не написанного отцовского письма.

* * *

Это уже на всю оставшуюся жизнь. «Сходи за газетой» — будет просить она по нескольку раз в день. Через год, два, пять лет… Ей нужна будет не газета. Ключ от почтового ящика будет висеть на цепочке над ее кроватью, как распятие.

Потом Яна оказалась в зимнем метельном дне. Взрослые степенно тянулись к клубу. Важно кивнув друг другу, стряхивали с плеч снег и проходили в зал, перегороженный потёртым зелёным плюшем. Они брали у сидящих за столиками агитаторов бюллетени, проходили к ящику, похожему на почтовый, только побольше, с двумя пальмами по бокам, и спешили опустить сложенные листки в щель ящика. А затем будто разом расслаблялся какой-то узел, связывающий прежде туго-натуго их движения, жесты, мышцы лица, голос, и там, за дверью, все начинали смеяться, шутить, громко разговаривать, размахивая руками.

Лабиринт. Мгновения, минуты, часы. Яна просачивается сквозь его невидимые стены из одного мгновения в другое. Они, эти мгновения, перетасованы, как колода карт.

Пока мама копается у столика, Яна крутится у таинственной плюшевой шторы, похожей на занавес в театре, куда мама её однажды водила. «Синяя птица» Метерлинка. Занавес для Яны означал сказку, чудо.

Затаив дыхание, она заглядывает за край зелёного плюша, В полумраке — крохотная комнатка — кабинка. Ничего особенного. Голый стол, стул, на столе — остро отточенный карандаш.

Яна прокралась вдоль занавеса. Ещё одна такая же кабинка.

— Ма, смотри, иди сюда!

Мать хватает её за руку и тащит прочь, нарочито громко, виновато смеясь, как бы приглашая всех посмеяться вместе с ней. Мол, вы уж извините, что с неё возьмёшь, ребёнок! Вот что означает этот смех — Яна его хорошо знает. Так всегда бывает, когда она сделает или скажет нечто глупое, бестактное, неприличное.

Мама подводит Яну к ящику, подаёт ей бюллетень.

— Опусти. Сама опусти.

И опять по её голосу, выражению лица Яна понимает, что если предыдущий её поступок был оплошностью, то теперь ей даётся почётное право его загладить. И она, став на цыпочки, суёт листок в щель, и в этот момент что-то вспыхивает, будто молния. Это фотограф Миша сфотографирует её для отчётной фотовитрины. Снимок будет висеть на стене в клубе, а им с мамой Миша так и не отпечатает дубликат, хоть и обещал.

Но потом подарит сам снимок, мама повесит его на стене над отцовским письменным столом, а Яна, готовя уроки, будет сочинять всякие необыкновенные истории про таинственные кабинки за плюшевой занавеской. Про остро отточенный карандаш на столе, к которому нельзя прикасаться, не то…

Это будут её первые сочинения.

Из зала мама с Яной идут в фойе. Здесь танцы. Пальто, шапки, платки, валенки свалены на стульях, вдоль стен. На дамах /здесь, в основном, дамы/ яркие летние платья с короткими рукавами. В фойе холодно, дамы окоченели, особенно нетанцующие, голые руки в мурашках, но дамы крепятся, фасонят, притоптывают ногами в лодочках. Редко на ком чулки, капрона ещё нет, фильдеперсовые — дефицит, и простые — дефицит, просто босые ноги в валенки и порядок. Маму танцы не интересуют. Она берет у своей приятельницы — библиотекарши ключ от читального зала и идёт на второй этаж готовиться к сессии. Яне ведено идти гулять, вернуться домой к обеду и ни в коем случае не торчать у патефона.

Патефон — слабость Яны, потому что он тоже — чудо.

Голос и музыка из чёрного репродуктора обычны — звуки бегут по проводам, как электричество. Это Яна знает и понимает. Но патефон…

Больше всего её потрясает даже не сам патефон, а пластинки, хрупкие диски, в каждом из которых уже живёт целиком песня или танец. С придыханиями певца, звуками оркестра, иногда даже с покашливанием в невидимом зале… Этого, конечно, не может быть на самом деле, поэтому каждая пластинка — волшебная. И чудо, что её можно по желанию оживить, осторожно опустив на край диска мембрану с иглой.

Яна удивлялась тем ребятам, которые тайком стучали по ящику, царапали ногтем пластинку или старались каким-то образом заглянуть внутрь патефона. С её точки зрения это было так же нелепо, как искать, где спрятан мотор у ковра-самолёта.

Больше всего ей нравится пластинка, в которой есть слова:

«Пусть муж обманутый и равнодушный Жену покорную в столовой ждёт…» Яна представляет себе большую общественную столовую, голодного обманутого мужа за столиком, которому не несут обед, потому что талончики у жены, и она их отдала любовнику, чужому дядьке. И очень жалела мужа.

«А на диване подушки алые…» Когда Яна вырастет, и у нее на диване будут красные подушки…

Массовичке Тоне тоже хочется потанцевать, и она доверяет Яне менять пластинки. Яна ставит самую её любимую — танго из «Петера». Танго называется «медленный танец» и танцевать его как в «Петере» не разрешается. Муся танцует с морячком, который еле передвигает ноги, зажав уголком рта папироску и скользя ленивым взглядом по лицам танцующих «шерочка с машерочкой» женщин.

Какие они все юные — прежде казавшиеся чуть ли не стариками! И она вес о них знает. Могла бы предсказать им будущее, столько бед предотвратить! Но сцена может лишь бесконечно повторяться. Пьеса про себя.

Яна спешит к пруду, зажав под мышкой «санки» — сиденье от венского стула. Ветер швыряет в лицо пригоршни колючей белой пыли, выдувает из глаз слезы. Яна закутывается в платок по самые брови и остро ощущает вокруг губ, на подбородке мокрую тёплую колкость распаренной дыханием шерсти.

Зима — это запах мокрой шерсти, это едва заметные следы на снегу пока неподшитых и без калош, только что купленных на вырост валенок, это даже ещё не звуки, а их предвкушение — где-то там, у пруда, за серой толщей падающего на землю неба, за тишиной, угадывает Яна «своих» — орущих, визжащих, хохочущих, ревущих. Каким-то щенячьим чувством /наверное есть такое у детства/ — угадывает и кратчайший путь к «своим», спешит, бежит по занесённой тропинке, быстрей, быстрей, и не поспевает за сердцем, которое скачет, рвётся вперёд толькиным обручем. Туда, где темнеет ледяная горка, отполированная дощечками, фанерами, шубами, шароварами. Несколько секунд от вершины до подножья, несколько секунд чуда, в котором и восторг, и ужас, и боль разбитого носа и обжигающий, крапивный, попавший за шиворот снег.

И хорошо, что уже остановка, и плохо. И жажда, чтоб «ещё».

Нет ли в детских играх какого-то глубинного смысла, символики?

Лёд — тоже чудо. Скоро Яна научится высекать из него радугу и сочинит историю, как дождь с радугой превратились в лёд.

Высечь радугу просто. Нужен лишь небольшой острый камень. Или ударить задним концом конька.

* * *

От луга за домом поднимается пар, жаркий, душистый, будто от только что заваренного чая. Прошёл долгий дождь — может, в несколько дней и ночей, и теперь неистовое июньское солнце шпарит вовсю. Янины носки, сандалии давно промокли, подол хоть выжимай, липнут к ногам длинные стебли травы, ромашек, колокольчиков, сплетаются, мешают идти.

А идёт Яна к плетню — кто-то отхватил от луга небольшой огородик, огородил плетнём, и уже взошёл на грядке зелёный лучок, а в руке у Яны ломоть хлеба, смоченный подсолнечным маслом, посыпанный крупицами соли, и если к этому ещё несколько пёрышков лука…

Идёт Яна навстречу своему счастью — не луку, конечно, лук — ерунда. Сейчас она познакомится с Люськой — и прощай покой. Понесутся дни сладостные, мучительные, со всякими там переживаниями и острыми ощущениями, жгучими, аж слезы из глаз. Этот самый лук, перец, горчица и ещё невесть что — такая она. Люська. Есть у Маршака:

Вот тебе пирожок сладкий.

С луком и корицей, С перцем и горчицей.

Вот что такое Люська. Сейчас, сейчас получит Яна свой сладкий пирожок. До Люськи несколько шагов. Сидит на плетне — одной босой ногой зацепилась за прутья, другой просто болтает — неимоверно грязной, с налипшими комьями глины, так что Яне вначале кажется, будто Люська в коричневых ботинках.

Солнечный удар. Нокаут с первого взгляда. Разве может быть на свете другая такая девочка? Волосы у Люськи перепутаны, как сено в стоге, обломок гребёнки торчит в них, как вилы без ручки. Платья на Люське никакого, только лиловые штаны, закатанные, как трусы. Худое, гибкое, как у ящерицы, тельце отливает чернотой, и не разберёшь, где грязь, где загар. От плеча до локтя у Люськи — татуировка — русалка с рыбьим хвостом. Но самое замечательное у Люськи — глаза. Только что они были закрыты — Люська, казалось, дремала, греясь на солнышке, потом приоткрылись, чиркнули в них узкие щелки — Люська почуяла приближение Яны. Зафиксировали и тут же захлопнулись, тусклые, равнодушные. Яна глядит в них, будто с улицы в окна. Но вот чудо — вдруг вспыхнули, брызнули жарким ласковым светом. Скорей сюда, ко мне, я тебе ужасно рада, я тебя ужасно люблю…

Взаимность! Яна балдеет от счастья, ей всё не верится. Неужели чудо протягивает ей руку, неужели можно запросто коснуться сплетённого из разноцветных проволок колечка на мизинце чудо-девочки?

Яна коснулась кольца — Люська улыбнулась. Зуб — провал, два зуба — опять провал. Будто черно-белые клавиши. Яна зажмурилась, благоговейно пожала сухие горячие Люськины пальцы. Проволока от кольца царапнула ладонь.

— Дай куснуть, — сказала Люська.

Зубы-клавиши вонзились в хлеб, влажно скользнули по коже — Яна едва успела отдёрнуть руку с зажатым в пальцах огрызком со следами Люськиных зубов…

— Я тебя знаю, — сказала Люська, с трудом шевеля набитым ртом, — Ты из большого дома, у тебя отец погиб и ты вчера с наволкой плавала.

Яна счастливо кивает, проглатывает огрызок, не чувствуя вкуса. Какой уж тут лук!

— На наволке здорово, — говорит Люська, — Только моя с дыркой.

— У меня ещё одна есть.

— Тогда тащи и айда на пруд.

Яна бежит к дому, но нет, не успеть, не добежать. Тускнеют краски, наползает туман… Сейчас перевернётся страница, и она не успеет содрать с подушки новую накрахмаленную наволочку, — первое преступление ради Люськи, а сколько их будет!

Отвлекать билетёршу Клаву, чтоб Люська прорвалась на «Даму с камелиями», отвлекать сторожа, пока Люська лакомится колхозной смородиной, отвлекать учительницу, пока Люська шпаргалит… Яна попадалась. Люська — никогда. Яна считалась хулиганкой. Люська — паинькой. Яну распекали, наказывали, но она была счастлива. Это была настоящая страсть — жертвенная, самоотверженная.

Однажды у мамы пропал новенький пуховый берет. Через несколько дней они столкнулись с Люськой на улице — Люська щеголяла в мамином берете. Яна ревела, клялась, что подарила берет, прямо силой навязала, а зачем, сама не знает. Наверное, такая уж она гадкая, и пусть мама её хоть год не пускает в кино, только не жалуется люськиной матери.

Тогда мама сказала, что пусть уж Люська извинит, раз Яна такая чокнутая, но берет ей самой нужен, так что она его забирает, но поскольку так нехорошо получилось и на улице холодно, пусть Люська наденет её шерстяной платок с розами и вообще возьмёт его насовсем, а с Яной она дома поговорит.

Люська ласково щурилась на Яну из-под платка с розами, платок ей очень шёл. Яна плелась за мамой, готовая вынести любое наказание. Мама молча войдёт в комнату, швырнёт на диван пальто, злополучный берет и, притянув её к себе, спросит с горьким недоумением:

— За что ты её так любишь?

Этого Яна сама не знала. Это заболевание почему-то тоже назвали любовью. Конечно, она не должна была любить Люську. Она должна была тогда любить её, маму. И теперь, через много лет, она уже совсем не любит Люську, и всё понимает, но мамы давным-давно нет, и только Небо может что-то исправить.

* * *

Дворовая игра в войну, в наших и фрицев. Девчонок если и принимали, то фашистами, которыми быть никто не хотел, и устанавливали обязательную очередность. Проигравшие иногда ходили «во фрицах» несколько дней подряд и от унижения порой лютовали как настоящие фашисты.

Однажды Яна дослужилась до высокой чести быть партизанкой и разрушить мост, который враги соорудили через канаву. Мост состоял из старой двери и нескольких гнилых досок, охранял его Зюка, — младший Зюкин. Был ещё Зюкин-старший, того звали Зюк. Имён их никто не знал.

Яна применила военную хитрость. Подкралась и, спрятавшись за дерево, пустила по течению кораблик из сосновой коры, который мастерски соорудил ей знакомый дяденька. Кораблика было жалко, но игра стоила свеч. Зюка, само собой, погнался за приманкой, течение после дождя было сильное, и Яна успела завалить в канаву мост и броситься наутёк.

Обведённый вокруг пальца, Зюка, к тому же не поймавший кораблик, без труда догнал партизанку, дал затрещину и взял в плен. Но, чтобы восстановить мост, надо было выпустить пленницу — верёвки у Зюки не было. Поколебавшись, разъярённый Зюка решил плюнуть на мост и, покрутив под носом у Яны грязным кулаком, заявил, что не отпустит, пока Яна не скажет, где их партизанский штаб. Штаб был неподалёку, в сарае у Катьки, но партизанка Яна, разумеется, в восторженном ужасе сказала «Никогда!» И Зюка под дулом деревянного автомата отвел ее через соседний подъезд на чердак их дома. По пути им попадались знакомые взрослые, оба чинно с ними здоровались, будто ничего не происходит — вмешивать взрослых в игру категорически не разрешалось под угрозой жестких санкций до конца детства.

— Колись, в последний раз спрашиваю…

Яна яростно мотнула головой.

Зюка впихнул ее на чердак, задвинул снаружи щеколду и прорычал через дверь, что, если она передумает, пусть откроет окошко чердака — это будет условный знак, что она сдается. А то пусть сидит здесь всю жизнь.

Коварный Зюка придумал так, что она даже окно не имела права открыть. И позвать на помощь не имела права. Темнело, что-то потрескивало, шуршало, попискивало — крысы, наверное… Внизу раздавались голоса, топали по лестнице, возвращаясь с работы, потом долго и встревожено звала ее мать. Теперь еще и влетит, если она вообще отсюда когда-нибудь выйдет… Одно твердо знала Яна — окно она не откроет никогда. Пусть ее даже съедят крысы.

Было уже совсем темно. Обливаясь слезами от страха, Яна молилась Богу бабки Ксении, чтоб Он вмешался, спас:

— Сделай что-нибудь, боженька, миленький, ведь мама за меня волнуется. Ты ей шепни, что я здесь…

И чудо произошло. Топот по лестнице, смех, дверь распахивается. Полыхнули по стенам карманные фонарики, и ворвались на чердак дети, за ними и взрослые пришли, открыли чердачное окно, и Зюка был тут же, на нее не смотрел, будто они и не сражались только что насмерть… Все пришли смотреть салют, только что объявили по радио; взят какой-то город. Двадцатью артиллерийскими залпами… Салют над Москвой был виден лишь отсюда, с чердака, и Зюка был уже совсем не враг, и другие ребята, и даже мама, пригрозившая:

— Завтра в кино не пойдешь, где ты шляешься?…

Мама обняла ее, приподняла, чтоб лучше видно было…

Кино это что, мелочи жизни, ну не пойдет. А может, завтра подобреет мама…

И тут вдали за лесом вспыхнуло, расцвело волшебно-разноцветное зарево.

— Ура-а!.. И все хором отсчитывают залпы, и восторженным хором стучат сердца… Наши взяли еще один город. Она, партизанка Яна, сегодня тоже победила, и Бог услышал ее. Мы все вместе, и Бог с нами…

Остановись, мгновенье…

Май сорок пятого, праздничный салют после парада победы. Небо то и дело взрывается ликующими неистовыми красками, и море-толпа несет, качает. Подожмешь ноги, и плыви себе. Щека Яны мокрая от чьих-то слез, поцелуев, все без разбору целуют друг друга, свои и чужие, здесь нет чужих, здесь все «наши». Щеку не вытереть — руки не поднять, так тесно.

И все поют, поют, сбиваются, путают слова, затягивают новую песню, и мама поет, кажется, громче и звонче всех, но взгляд все с той же голодной цепкостью обшаривает толпу. А вдруг? В шесть часов вечера после войны?..

ПРЕДДВЕРИЕ

— Почему ушёл из семинарии незадолго до окончания? Ладно, давай разберёмся. Биографы пережёвывают несколько версий: потерял веру в Бога, увлёкся марксизмом, мать забрала домой из-за якобы начинающегося туберкулёза — это версия самой Екатерины…

Иосиф же всё объясняет издевательским режимом и иезуитскими методами в семинарии. Ни о каком атеизме или отступничестве речи не идёт, АГ, и не надейся.

На вопрос немецкого писателя Эмиля Людвига, нет ли у иезуитов положительных качеств, Иосиф сердито отвечает:

— Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод — это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство — что может быть в этом положительного?

— Да это же его автопортрет! — хихикнул AT, — Нечего туману напускать. Ушёл, потому что в Бога больше не верил, и весь сказ.

— А ты сам-то, сын тьмы, — ты знаешь, что Бог есть, «веруешь и трепещешь»… Но разве это тебя спасёт? Давай разберёмся. Положительный или отрицательный ответ на вопрос о вере ничего не решают — сразу возникает следующий вопрос: Об имени и сущности твоего Бога, Его учения. Наш подсудимый не верил в иезуитского бога, суть которого — мелочная слежка, издевательства, а главное — служащего кесарю и угнетателям, которых на каждой странице бичует Писание. Не защищающего униженных и угнетённых…

«И льстили Ему устами своими, и языкам своим лгали пред Ним; Сердце же их было неправо пред Ним, и они не были верны Завету Его». /Пс. 77, 36–37/

«Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце. Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока. Поднимают к небесам уста свои, а язык их расхаживает по земле! Потому туда же обращается народ Его и пьют воду полною чашею. И говорят: «как узнает Бог?» и «есть ли ведение Вышнего?» И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатство». /Пс. 72, 7-12/

— Ведь что они искали, обыскивая вещи семинаристов? Книжки и листовки, обличающие «жирных» и пытающиеся хоть как-то заступиться за «малых сих», которым они обязаны были служить согласно христианскому учению.

И прокламации эти порой так напоминали гневные обличения из уст Господа, которыми зачитывался Иосиф!

Coco нравилось, когда его называли Кобой — по-турецки «Непримиримый». В его любимой книге «Отцеубийца» одна простая женщина обращается к Кобе с мольбой о заступничестве. Там так и написано: «Странно! При организованном управлении, когда начальники, диамбеги, судьи, приставы и всякие другие чиновники наводнили страну, как муравьи, и делали вид, что чинят правосудие, простая, ни в чём не повинная женщина умоляла человека, совершившего убийство, защитить её от несправедливости».

— Вот свидетельство одного из воспитанников духовного училища: «В первые годы учения Coco был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре. Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении». /Журнал «Безбожник», 1939/

Мальчик, конечно, не мог разобраться во всех тонкостях православного учения. Он полюбил Бога — заступника униженных и угнетённых, борца за правду, против «жирных вампиров», против лжи и насилия. И поверил в Него, ненавидящего пожирателей чужих душ и жизней.

Бога, призвавшего и благословившего его, Кобу, стать Его воином.

Иосиф мечтал стать Кобой, непримиримым и бесстрашным воином против вселенского зла.

Монашеский подвиг, внутреннее делание, монотонные однообразные требы в каком-либо приходе были ему чужды, хотя он и был по натуре аскетом. «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи…» Нет, он жаждал в корне изменить мир. Он с восторгом перечитывал:

«Ибо дом Мой назовётся домом молитвы для всех народов.

Стражи их слепы все и невежды; все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лёжа, любящие спать.

И это псы, жадные душою, не знающие сытости; и это пастыри бессмысленные; все смотрят на свою дорогу, каждый до последнего на свою корысть.

И сказал: ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО.

Я исполню слово: мир, мир дольнему и ближнему, говорит Господь, и исцелю его.

А нечестивые — как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь.

Нет мира нечестивым, — говорит Бог мой». /Ис. 5, 6, 7,10,11,57,14,19–21/

«Нет мира нечестивым»… «Непримиримый»… Коба.

— Вот я и утверждаю, сын тьмы, что сам положительный ответ на вопрос: веришь ли ты в Бога? — ничего не означает, ибо:

1. Ты можешь верить в ложного Бога, то есть твоё представление об Истине вовсе Истине не соответствует.

2. Или не верить в ложного бога, что уже неплохо.

3. Верить в истинного Бога и Его учение, но учению этому не следовать, что явится сугубым грехом, ибо «Кому много дано, с того много спросится». Обратись к любому прохожему, даже к прихожанину в храме — во что ты веришь? Хорошо, если один из тысячи верующих ответит что-либо вразумительное. Большинство верит сердцем. Ну, а насчёт учения — тут до сих пор не только споры, но и войны идут. Не говоря уже о «следовании».

Вот, к примеру, идёт война, а военнообязанные на призывной пункт не явились. Дезертиры, под трибунал. А иные невоеннообязанные пришли добровольцами и воюют. Это как? Кто более угоден Богу?

Через много лет, на полях книжки Анатоля Франса «Последние страницы», где были строчки «Верить в Бога и не верить — разница невелика. Ибо те, которые верят в Бога, не постигают Его», Иосиф напишет: «Следовательно не знают, не видят. Его для них нет».

Так что не торопись осуждать Иосифа. Пока мы лишь установили, что он ушёл от Бога, мирящегося со злом, благословляющего зло.

Не верил он и в бога Льва Толстого, в непротивление злу насилием. На полях романа «Воскресение» он пишет: «ха-ха-ха», там, где автор утверждает, что «единственное и несомненное средство спасения от того зла, от которого страдают люди, состоит в том, чтобы люди признавали себя всегда виновными перед Богом и потому неспособными ни наказывать, ни исправлять других людей».

— Вот уж истинно «Ха-ха-ха!» — сказал AT, — Менты не будут какого-либо Чикатиллу ловить и сажать, а мы тем временем ему нашепчем полстраны перерезать…

— Вот видишь!

— Но разве не сам Господь сказал: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую;» /Мф. 5, 39/

— «Злому», а не «Злу».

«Кто ударит ТЕБЯ», а не другого! Прощай и люби СВОИХ врагов и обидчиков, но не врагов слабого и обездоленного.

«Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его от руки нечестивых». /Пс. 81, 4/

Иначе «молчанием предается Бог»… Предаётся, потому что Бог не может приказать своим воинам не вступаться за обиженных. Это противоречит вписанному в сердце Закону. От такого «бога» и народ, и народные защитники уходят в атеизм и берутся за топор. Что и случилось в царской России.

«ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО».

«НАРОД МОЙ».

Разве это не богочеловечество, не составляющие Замысла, грядущего Царства единого, о Котором я ему когда-то напел?

Пылкий, жаждущий истины и справедливости мальчик воспринял эти слова Господа как приказ. Относящийся не столько к еврейскому народу, сколько к «купленным дорогой ценой» избранникам Спасителя. Борьба с Вампирией, царством кровопийц, до последнего вздоха. Он с восторгом подчинился такому «Своему Богу», принял Его в сердце и был Ему верен до конца.

Он никому не навязывал «Своего Бога», он отделил церковь от государства, но никогда не принадлежал себе, служа Его тайной Воле, истязая себя и других. Воли, которую он слышал каким-то внутренним ухом.

Одному ему слышимый Голос.

И марксизм, и революция, и личная власть никогда не были для Иосифа самоцелью — лишь средствами исполнить Волю.

— Революция, бунт не могут быть от Бога! Ты, Позитив, говори да не заговаривайся!

— Ну, во-первых, это не только моя точка зрения, что я обязательно докажу в следующей части. А, во-вторых, я же говорю — революция была для Иосифа лишь средством. Он отступил и от революции, и от марксизма, согласно Воле.

— Ого!

— Всё это не противоречит Замыслу, а лишь помогает его осуществлению. Клетка, верная Целому, должна смиряться перед личными амбициями, но не смотреть спокойно, как одни клетки пожирают других, ибо это — смерть Целого. Нужна хирургическая операция, которая осуществляется воинами Божьими по Его Воле. Я говорю о революциях.

«…и уразумеют все церкви, что Я есьм испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим; Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками.

И будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего; И дам ему звезду утреннюю». /От. 2, 23, 24–28/

Иосиф ушёл из семинарии, служители которой уничтожали книжки, разоблачающие их ложь и лицемерие. Которые, как вампиры, почему-то боялись Света.

— Ваше ведомство уже и революции устраивает! — рассердился АГ, — Будто не я нашептал Иосифу, подговорил бросить семинарию. Мол, с твоими-то способностями и умом проповедовать каким-то полуграмотным старухам в провинциальном приходе… Ну пусть в Тифлисе — предел мечтаний. Да ещё когда «Русская церковь в параличе»… Не кривись, это не я, это Достоевский сказал… Будто не я подсовывал ему весь этот бред, что человек произошёл от мартышки и вследствие этого факта должен свершить мировую пролетарскую революцию…

— А Иосиф лишь посмеивался и вспоминал, как его дружки-пролетарии дрались в пыли из-за горстки монет, брошенных какой-то шлюхой… Нет, его на мякине не проведёшь. Он знал, что такое первородный грех, что «жертва» — лишь изнанка вампира. Потенциальный вампир, ждущий своего часа. Обожествление революции — чепуха! Она — всего лишь ступенька.

Вокруг — потенциальные оборотни. Первым был твой хозяин, АГ. Бывший Денница, светлый ангел, ставший Князем тьмы. Затем — Каин. Иуда вместе с целой толпой жителей Иерусалима, орущей сегодня «Осанна!», а завтра — «Распни!» Оборотень, вампир — в душе каждого — это Иосиф прекрасно усвоил. Твой звериный двойник с разросшимися когтями, зубами, пузом, гениталиями, которого надо ежеминутно в себе убивать и который нашёптывает:

«Не слушайся Бога — тогда сам будешь как Бог…» Если ты не убьёшь его в себе, его рано или поздно убьёт Свет, ибо эти господа не выносят света. Стыдишься ты его в себе, ужасаешься ему? Вбиваешь в него осиновый кол или взращиваешь, питаешь чужой кровью — вот вопрос вопросов. Ибо тогда он станет твоей сутью и убьёт тебя!

Рано или поздно придёт Свет и убьёт тебя, ставшего зверем. Ибо вампир не выносит Света.

Вот во что верил подсудимый до конца дней своих. Я сам напел это ему в Третьей Песне о Главном.

— А у меня на все твои измышления есть одна цитатка:

«Там, в кругу русских рабочих — освободителей русских народов и застрельщиков пролетарской борьбы всех стран и народов, я получил своё третье боевое революционное крещение. Там, в России, под руководством Ленина, я стал одним из мастеров от революции». Это 1926 год, ответ тов. Сталина на приветствия. Это что, лицемерие? Но какой пафос… «Третье крещение»… — это ли не кощунство, отступничество?

— Ну, во-первых, речь идёт о «революционном крещении», это образ, пусть не очень удачный. Иосиф вообще часто употреблял слова и изречения из Писания.

— А эта его клятва выполнять «заповеди Ленина, держать в чистоте великое звание члена партии, как зеницу ока беречь единство партии, всеми силами крепить союз рабочих и крестьян, укреплять союз республик, быть верными принципам Коммунистического Интернационала»… И вообще вся эта «клятва» напоминает по форме православную церковную службу… Это что, тоже тактика?

— Разумеется. Партия — это охранники Антивампирии. Союз республик рабочих и крестьян — основа укрепления Антивампирии /так мы назовём бывшую «Святую Русь»/; принципы Коммунистического интернационала — красные флажки, которыми обложены волки… И во всём этом — ничего враждебного Воле. А может, и прямая Воля. Клятва охраны /Иосиф выступал от её имени/ новорожденного государства, противостоящего «лежащему во зле» миру. Пусть даже силами зла… А православная риторика — ну что ж, — воин Иосиф использует своё оружие. Которым он лучше всего владеет.

Здесь нет никакого отступничества. Повторяю, и партия, и революция, даже Интернационал для Иосифа — лишь средства. Позволь тебе по этому поводу напомнить про жезл Моисея:

«И сказал ему Господь: что это в руке у тебя? Он отвечал: жезл.

— Господь сказал: брось его на землю. Он бросил его на землю, и жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него.

И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвост. Он простёр руку свою и взял его; и он стал жезлом в руке его». /Исх. 4, 2–4/

Сам змей, заклятый враг человека, по Воле Божьей может стать жезлом, помогающим в пути.

«Он сойдёт, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю.

Во дни его процветёт праведник, и будет обилие мира, доколе не престанет луна.

Он будет обладать от моря до моря и от реки до концов земли. Падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах. И поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему.

Ибо он избавит нищего, вопиющего, и угнетённого, у которого нет помощника.

Будет милосерд к нищему и убогому, и души убогих спасёт.

От коварства и насилия избавит души их, и драгоценна будет кровь их перед очами его.

Будет обилие хлеба на земле, на верху гор; плоды его будут волноваться как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле.

Будет имя его вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя его. И благословятся в нём племена; все народы ублажат его». /Пс. 71, 6-17/

* * *

Осень сорок пятого. Наш первый «Б». Латаный, штопаный, перелицованный, с холщовыми и брезентовыми сумками (редко у кого портфельчик), а в сумках чего только нет! Гильза от патронов, а то и настоящие патроны, трофейные губные гармошки, заводные лягушки, куски подсолнечного и макового жмыха — лучшего лакомства нашего детства.

Я и Люська по очереди лезем под парту мусолить огромный, твердый как камень кусище, выменянный только что на мой альбом для рисования. Учительница пения Фасоля (то ли от Фа-соль-ля, то ли оттого, что волосы надо лбом она укладывает тугой белесой фасолиной) аккомпанирует на гитаре. Пианино в школе нет, а гитара хоть и считается мещанским инструментом, зато гораздо легче баяна, с которым Фасоля не справляется, потому что она перенесла блокаду и очень ослабела.

Я не ленинградка и представляю себе блокаду чем-то вроде непосильно тяжелой бетонной плиты, которую согнувшись несет на себе наша Фасоля.

Говорят, что теперь Фасоля немного не в себе. Все свободное время она мастерит из разноцветных лоскутов и обрезков меха забавные куколки, фигурки птиц и зверей, но не на продажу (говорят, что тогда бы Фасоля могла как сыр в масле кататься). Это бы все поняли. И все бы поняли, если б она просто дарила ребятам зверюшек. Продавала — для выгоды, дарила — из-за доброты. Всё было бы понятно. Но Фасоля не была ни доброй, ни корыстной, она была не в себе — это было ясней ясного.

Дважды в неделю она устраивала у себя дома сольный концерт. Надевала черное узкое платье с глубоким вырезом, туфли на высоких каблуках, тщательно причесывалась, зажигала на стареньком пианино свечи и по два-три часа играла Шопена, Чайковского, Бетховена, Моцарта… Те взрослые, кому случайно удалось ее послушать, говорили, что играет она замечательно, однако взрослых она никогда не приглашала на эти концерты. Только нас, ребят, хотя, понятно, что уж, конечно, не Бетховен и Гайдн привлекали первоклашек, а эти самые зверюшки, которые Фасоля дарила каждому после концерта.

Она даже не скрывала, что потому и гнется ночами над игрушками, чтобы заманить нас к себе.

«Они хотят научиться любить и понимать серьезную музыку, — говорила Фасоля. — А такое желание достойно вознаграждения. Я уверена, — наступит день, когда они откажутся от этих безделушек и скажут:

«Дорогая Антонина Степановна…» Но такой день всё не наступал — кому была охота отказываться от «фасолят», когда за каждого зайца можно было получить коробку цветных карандашей, несколько стаканов семечек или кататься в парке на карусели, пока не затошнит?

— Мы белые снежиночки, Спустилися сюда, Летим мы как пушиночки, Холодные всегда, — тянет класс под аккомпанемент фасолиной гитары. Мы с Люськой по очереди мусолим под партой жмых.

— Синегина, я всё вижу. Ну-ка, иди сюда. И ты, Новикова. Сейчас я отстучу мелодию. Т-сс, слушают все…

Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-гук…

— Ну, Синегина?

Молчу, изображая интенсивную работу мысли. Люська, страдальчески морщась, просится в туалет. Класс хохочет.

— Тс-с… Ладно, Новикова, иди. Ну, Синегина?

— «Катюша», — наобум говорю я. Ужасно хочется отпроситься вслед за Люськой, но это, разумеется, нереально.

— Ничего похожего на «Катюшу». Кто угадал?

— «Где ж вы, очи карие»? «Варяг»? — галдит класс.

— При чем тут «Варяг»? Да вы послушайте… Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук…

Мы молчим.

— «Николай, давай закурим», — вдруг изрекает с задней парты второгодник Седых Валька.

— В чем дело, Седых?

— Спички есть, бумаги купим, — не унимается Валька.

Мы гогочем.

— Прекрати безобразничать. Седых.

— Так то ж вы отстучали, — обиженно басит Валька, — «Николай, давай закурим!» Класс веселится.

— Ох, ну конечно же… Да перестаньте вы. Валя прав. Верно, есть такие слова на музыку «Барыни». Валя угадал правильно. Я отстучала русский народный танец «Барыня». Молодец, Седых!

Когда Фасоля радуется, то становится какой-то прозрачно-розовой — так бывает, когда ладонь приближаешь к лампе. Смотрит Фасоля на второгодника Вальку и вся светится. А второгодник Валька глядит на нее, а лицо его — эдакий непробиваемый для педагогов кремень — постепенно оживает, расплывается в улыбке до ушей. И, звонко щелкнув по лбу соседа своего Секачева, чтоб кончал смеяться. Валька костяшками пальцев сам что-то барабанит по парте.

— Сед-ы-ых, — благоговейно шепчет Фасоля. — Да это же… Да ты же…

И тоже барабанит нечто, понятное лишь Вальке, Валька отвечает ей.

Опять Фасоля… Мы недоуменно переглядываемся.

Мелодия из «Севильского». Завтра, много лет тому назад, Фасоля сыграет ее снова, уже на своем пианино.

— Вот, ребята, что вчера отстукивали мы с Валей, верно, Валя?

И гордо кивнет второгодник Седых, и впервые я буду слушать Фасолю. Не слышать, а слушать. Потому что обидно: уж если второгодник Седых что-то понимает…

Ухвачусь за звуковую нить и буду распутывать, распутывать, и неожиданно нить пойдет мотаться сама, подчинит, завертит, закружит…

Я еще буду сопротивляться, раздваиваясь между привычно-обыденным «здесь» и ошеломляющим «там», новым «там». «Здесь» — это сижу на стуле нога на ногу, полуботинок навырост покачивается на большом пальце, рядом простуженный Кротов сопит, покашливает, чудачка Фасоля смешно размахивает над клавишами руками и закатывает глаза.

«Там» нет ни грязного полуботинка, ни простуженного Кротова, ни нелепых Фасолиных гримас, ни меня самой. Просто это «там», его никак не назовешь, не объяснишь. Что-то поет, дрожит, ликует, страдает, плачет, взлетает, падает, и это «что-то» — я сама.

Через пару вечеров я окончательно сдамся. Буду считать часы от концерта до концерта, хоть и по-прежнему посмеиваться над Фасолей. Тайная страсть к ее концертам будет представляться мне чем-то постыдно нелепым, я буду из всех сил стараться, чтобы ребята ее не обнаружили и не подняли меня на смех. И потом очень долго, уже когда Фасоля исчезнет, буду связывать музыку с нею и только с нею. Даже по радио слушать лишь то знакомое, что играла нам она.

Наверное, она была действительно замечательной пианисткой.

И, наверное, не одна я «заболела» ее концертами. Может быть, многие.

Но никто никогда в этом не признается. По-прежнему мы будем уносить в карманах ее мышей и зайцев. И Фасоля будет думать…

Так я никогда не узнаю, что она обо всём этом думала. Скоро, много лет назад, Фасоля исчезнет. Отыщется где-то какой-то там дальний родственник, и когда мы вернемся в школу после каникул, к нам придет новый учитель пения. С баяном.

Пианино Фасоля продаст Алкиной матери, и мы все будем учиться на нем играть. Алкина мать — «Полонез» Огинского, Алка — «Легко на сердце» одной рукой, а я — вальс «Березка» одним пальцем.

— Прилечь на землю хочется, Но ветерок-злодей Всё гонит, подгоняет нас, И мы летим быстрей…

Люська так на урок и не вернулась. В окно вижу её — играет с какой-то девчонкой в «нагонялы». Мучаюсь завистью, ревностью и вгрызаюсь зубами в жмых. Хоть так отомщу, ничегошеньки не оставлю…

* * *

Девочку звали Маней. Была она неестественно белокожей, вытянувшейся в длину, как картофельный росток. Казалось, дунь — закачается, согнётся пополам, но мы уже знали: это впечатление, ох, как обманчиво! Дралась Маня по-страшному, всерьёз, так у нас даже мальчишки не дрались. Нам объяснили, что Маня два года пробыла в немецком концлагере, где, чтобы выжить, детям приходилось драться за каждую крошку хлеба. Вот она и получилась такая, это у неё душевная травма, и чтоб мы это понимали и имели к Мане особый подход.

Ещё была у Мани одна странность — она никогда не улыбалась. Даже когда «Волгу-Волгу» показывали, ни разу не улыбнулась. Вообще с середины встала и ушла. Такая она была. Маня. Вдруг ни с того ни с сего, когда игра и всем весело, — возьмёт да уйдёт. И на уроках — то ничего, пишет, считает, а то как замолчит, ничего с ней не сделаешь, учителям остается только не обращать внимания.

По возрасту Мане пора было в третий, а её посадили в первый, и мы радовались, что в «А», а не в наш «Б», потому что лупила.

В майский погожий день сорок шестого, в годовщину Дня Победы, шефы Мани привезли ей в подарок велосипед. Над Маней шефствовал целый завод. Однажды про неё поместили статью в городской газете — что она разучилась улыбаться, что столько пережила в фашистском плену, что Манина мать осталась на всю жизнь инвалидом и находится в больнице. С тех пор и появились шефы.

Посреди школьного двора стояла Маня, вцепившись одной рукой в руль, другой в сиденье, молчала и дико озиралась. Хоть бы спасибо сказала! Велосипед!.. Настоящий, не какой-то там подростковый — чудо чудное, диво дивное сверкало на майском солнышке всеми своими хромированными деталями. Звонок, кармашек с ключами, фонарик — с ума сойти!

Я даже дышать боялась, стискивая локоть стоящей рядом Люськи. А Люську мою прямо-таки перекосило от зависти. Вырвав руку, она мелкими лисьими шажками подкралась к шефам и, заглядывая им в глаза, промурлыкала:

— Дядечка-а… А нам мо-ожно покататься?

На лицах столпившихся вокруг ребят был тот же немой отчаянный вопрос. Шефы, два паренька с модно подвитыми чубами, растерянно переглянулись.

— В общем-то… Что тут такого? Маня вам разрешит, конечно… А, Мань, дашь ребятам прокатиться?

Даст она, как же! Маня молчала, но лицо её говорило выразительнее всяких слов — пусть-ка кто попробует коснуться её велосипеда!

Убедившись, что желающих пробовать не нашлось, Маня потащила велосипед за ворота. Оглядываясь и угрюмо сопя, — как зверь добычу. Шефы сконфуженно развели руками и поспешили ретироваться в столь трудной педагогической ситуации.

— Вот кабы вместе… — процедила сквозь зубы Люська, — Как бы ей да-ать!

Но сознательные наши ребята Люську не поддержали.

— А ну её! У ней судьба трудная, пусть себе…

— Жадина-говядина! Жадина-говядина! — верещали менее сознательные девчонки.

Несколько дней мы будем со злорадством наблюдать за бесплодными попытками Мани укротить свой велосипед. Он будет брыкаться, сбрасывать её, как норовистый конь, а она, длинная, нелепая, вся в синяках и ссадинах, будет снова и снова карабкаться на него и снова хрустко /ведь одни кости/ шмякаться оземь.

Первыми не выдержат мальчишки. Выудят Маню мокрую, грязную, оглушённую, из наполненной талой водой канавы, выправят погнутый руль, втащат на велосипед и примутся учить кататься.

Маня будет неподвижно торчать в седле, прямо, словно аршин проглотила, словно Дон Кихот на своём Росинанте, а мальчишки вокруг, шумные, запыхавшиеся, весёлые Санчо-оруженосцы, будут катать её по дороге, со всех сторон поддерживая велосипед, не давая упасть.

— Да не сиди ты, как припаянная, педалями верти!.. За руль не держатся, его самой надо держать. Так, так… Да поворачивай ты, тюря!.. Поворачивай…

А ещё через несколько дней, много лет тому назад, наступит июнь, и мне повстречается манин велосипед на уже просохшей дороге. Она будет ехать сама, отчаянно тренькая звонком, а сзади, на багажнике, свесив ноги, будет колыхаться один из «ашников».

Я покажу Мане язык, а она покатит мимо, невидяще блестя глазами и зубами в младенчески-первой своей улыбке.

ПРЕДДВЕРИЕ

Снова полутьма просмотрового зала, трещит проектор, ноет стиснутое меж кресел тело.

— Все твои измышления нуждаются в доказательствах, — заявляет АГ. — Нужны документы, свидетели… «Иосиф — богоданный правитель!» — это же чушь.

— То не я сказал, а патриархи, Сергий и Алексий Первый, и архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), кстати, известный хирург, получивший сталинскую премию первой степени за работу о гнойной хирургии. Но я о другом. Давай проследим, когда идея «Святой Руси» дала трещину и князья, а за ними и некоторые священнослужители перестали пасти овец, а стали их, грубо говоря, стричь и жрать, нарушая повеление Божие, которое мы уже здесь неоднократно приводили. Князья, «отцы и защитники» малых сих, постепенно превращались в хищников, соблазняясь сами и служа соблазном для народа Божия, «купленного дорогой ценой» — кровью Спасителя. Начнём с того, что всякая цивилизация сравнима с клеткой.

— Дались тебе эти клетки…

— Культ или тип религии — ядро. Культура — мантия. Общественное устройство — оболочка. Цивилизация, в которой нет ядра — веры, культа — бессмысленна и обречена. По Замыслу культура и государство должны служить ядру, а не наоборот.

В 1054 году произошёл раскол христианской церкви на восточную и западную. На православных и католиков, а затем и реформаторов-протестантов.

В 1453 году главная православная кафедра перешла из Константинополя в Москву и Филофей сказал свою знаменитую фразу, что Москва отныне — Третий Рим, «а Четвёртого — не бывать».

Финансовая олигархия стала у западной церкви самоцелью. Православная — ещё какое-то время держалась. Смысл православия был во внутреннем /Образ Божий/ самоутверждении человека, а не во внешнем, материальном /счёт в банке/.

«Нельзя одновременно служить Богу и Мамоне», — сказано в Писании. «Буржуа хочет количественной бесконечности, но не хочет бесконечности качественной, которая есть вечность», — сказал религиозный философ Ник. Бердяев. А Александр Пушкин написал по этому поводу «Сказку о рыбаке и рыбке», где жадная старуха вознамерилась заставить Золотую Рыбку служить ее похоти и быть у неё «на посылках». Что из этого вышло, мы хорошо знаем.

Церкви, как явления Бога в человеческой истории, которую «Врата ада не одолеют», мы ни в коем случае касаться не будем. Мы будем говорить о церкви как социальном институте и о теократическом государстве, то есть провозгласившем своей целью служение Богу.

Если такая церковь и такое государство, отступив от своего призвания, начинают служить Мамоне, порабощению одних братьев другими, при этом пытаясь освящать свои деяния Божьим Именем, они тем самым «отдают Божье кесарю» и служат страшным соблазном, результатом которого может явиться отпадение от церкви, хула на Бога, прямое отрицание бытия Божия.

Тебе скучно, бес? Но без такого исторического, философского и религиозного экскурса нам никогда не разобраться в роли Иосифа в Замысле.

— Ладно, валяй, — прошипел AГ, — можно я покурю?

— Только не дыми в лицо. Итак, уже при Иване Грозном цари руководили церковными делами и церковь была подчинена государству. Божие отдавалось кесарю. Один монах тех лет писал с горечью: «Безумное молчание, истину царям не смети глаголати. Безумное молчание, не смети глаголати истину своим царям!» В то время возникла легенда о Граде Китеже, раскольники уходили в леса и обличали «царей-антихристов». При крепостном праве дворяне-помещики были народу уже не «отцами и братьями», а рабовладельцами. Крепостное право, как и западное вольнодумство, было глубоко чуждо подлинному христианству. Пропасть между народом и верхами растет, официальная церковь, за редким исключением, делает вид, что ничего не происходит.

Неудовлетворённые официальной церковностью, в которой всё более ослабевал дух, русские просветители искали истину в масонстве. Новиков за это получил 15 лет крепости. Потом — декабристы, всякие тайные общества…

— Страшно далеки от народа, но разбудили Герцена, — фыркнул АГ, — слыхали.

— Герцен — это позже. А пока происходило страшное — зарождающаяся великая русская литература искала Истину вне церкви, которую отождествляли с несправедливым государством. Это было своего рода восстание против царской России. Увлечение Гегелем, Сен-Симоном, Фейербахом, Фурье и, наконец, марксизмом носило во многом религиозный характер.

«Не через Родину, а через истину лежит путь к небу, — сказал Чаадаев. — Теперь страшен не раскол, а общеевропейское безбожие. Все европейские учёные теперь празднуют освобождение мысли человеческой от уз страха и покорности заповедям Божиим…»

«Если восторжествует свободная Европа и сломит последний оплот — Россию, то чего нам ожидать, судите сами. Я не смею угадывать, но только прошу премилосердного Бога да не узрит душа моя грядущего царства тьмы» /из письма игумена Черменецкого монастыря Антония Оптинским старцам/1848/.

— Так что отнюдь не большевики ввели на Руси безбожие. Оно, как соблазн, пришло с Запада и пало на благоприятную почву недовольства нехристианской сутью государства российского, поддерживаемого православной церковью.

Свидетели? — пожалуйста. «Поток-богатырь», А. К. Толстого:

И во гневе за меч ухватился Поток:

«Что за хан на Руси своеволит?»

Но вдруг слышит слова:

«То земной едет бог,

То отец наш казнить нас изволит!»

Удивляется притче Поток молодой:

Если князь он, иль царь напоследок,

Что ж метут они землю пред ним бородой?

Мы честили князей, но не эдак!

Да и полно уж вправду ли я на Руси?

От земного нас бога Господь упаси!

Нам писанием велено строго

Признавать лишь небесного Бога.

И в другое он здание входит:

Там какой-то аптекарь, не то патриот,

Пред толпою ученье проводит:

Что, мол, нету души, а одна только плоть,

И что если и впрямь существует Господь,

То он только есть вид кислорода,

Вся же суть в безначалье народа.

Итак, поклонение кесарю. Как результат — безбожие. А сочувствие к угнетению народа, больная совесть элиты привели к идеализации и даже обожествлению народа, то есть новому идолопоклонству:

И, увидя Потока, к нему свысока

Патриот обратился сурово:

«Говори, уважаешь ли ты мужика?»

Но Поток вопрошает: «Какого?»

«Мужика вообще, что смиреньем велик!»

Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:

Если он не пропьёт урожаю,

Я тогда мужика уважаю!»

«Феодал! — закричал на него патриот —

Знай, что только в народе спасенье!»

Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,

Так за что ж для меня исключенье?»

Но к нему Патриот: «Ты народ, да не тот!

Править Русью призван только черный народ!

То по старой системе всяк равен,

А по нашей лишь он полноправен»…

— Прекрасное свидетельство, поздравляю, — прошипел АГ, нещадно дымя серой. — Тут тебе и человекобожие, и атеизм, и идолопоклонство в одном флаконе. Неужели 1871 год?

— Погоди, ещё не всё:

Тут все подняли крик, словно дёрнул их бес, Угрожают Потоку бедою, Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс, И что кто-то заеден средою.

Меж собой вперерыв, наподобье галчат, Все об общем каком-то о деле кричат.

— В общем, «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!» — «Существуют, — говорит святой Кирилл Александрийский, — следующие три учреждения, от которых зависит благосостояние городов и стран: царская власть, подчинённые правительственные должности и превластное священство. Если они пребывают в хорошем состоянии, соответственно каждому из них, то все зависящие от них дела находятся в благоустроенном виде и подчинённые благоденствуют. Но если они захотят предпочитать превратную стезю и по ней тот час же начнут ходить, то всё придёт в нестроение и как бы в опьянении устремится к погибели. Как во время боли, поражающей телесную голову, необходимо ей сочувствуют и соболезнуют остальные члены, так и когда начальники уклонились ко злу со склонностью к порокам, подчинённые необходимо развращаются вместе с ними»…

— Постой, тут что-то про масонов. Это уже по твоей части… Локк, Вольтер, Дидро, Монтескье, Жан-Жак Руссо… — Здесь утверждается, что «Декларация прав человека» 1776 года составлена масонами Джеферсоном и Франклином, а лозунг «Свобода, равенство и братство»…

— А что с лозунгом? Прекрасный лозунг!

— Не мне тебе говорить, сын тьмы, что здесь речь идет о свободе внешней, которая в «лежащем во зле мире» именуется «отвязанностью», когда всё решает право сильного — безразлично, верхов или толпы. Следовательно, никакое равенство невозможно, не говоря уже о братстве…

А масонство толкует именно о «Всемирном братстве». Соединённые Штаты Европы, потом Соединённые Штаты Мира… Вот твой свидетель, брат Франклин, сказал на 1-м интернациональном Конгрессе масонов в Париже в 1889 году:

«Настанет день, когда народы, не имевшие ни 18 века, ни 1789 года, сбросят узы монархии и церкви. Этот день уже недалёк, день, которого мы ожидаем. Этот день принесёт всеобщее масонское братство народов и стран. Это идеал будущего. Наше дело ускорит рассвет этого всеобщего мирового братства».

— Очень красиво! Что тебя не устраивает? Всемирная революция, всеобщее братство — разве это не христианская идея?

— Такая идея уже была, когда Вавилонскую башню строили. Всякая дерзновенная коллективная попытка во грехе забраться на Небо — утопия, противоречащая Замыслу. Никакого «всеобщего братства» на земле быть не может в силу человеческой самости и греховности. Жатва Господня — это чистая пшеница, а не сорняки:

«И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать.

Сойдём же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город». /Быт. 11, 5–8/.

Таким образом, каждая нация, каждый народ несет в замысле свою особую функцию, идею, у неё свой язык и свой путь к Небу.

А в день Пятидесятницы, после Вознесения Спасителя, «все они были ЕДИНОДУШНО вместе». /Речь идёт об учениках Христовых. Подчёркиваю «единодушно вместе», а не «тела вместе», «умы вместе» или «страсти вместе», как чаще всего бывает на земле.

«И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них.

И исполнились все Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать.

Когда сделался этот шум, собрался народ и пришёл в смятение; ибо каждый слышал их говорящим его наречием». /Деян. 2;1, 3, 4, 6/

Язык Духа и Святости — вот единый язык Неба.

— А Иосиф? — Разве он не строил это самое «Всеобщее братство»?

— Иосиф-то? Ха-ха-ха! — как бы он сказал. Иосиф строил Антивампирию и ничего больше. «Одна, но пламенная страсть».

«Носители государственной власти — враги масонства, так называемая государственная власть более страшный тиран, нежели церковь», — написано в масонском журнале.

— Да, это не Иосиф, — согласился АГ.

«Только благодаря союзу левых, главной ячейкой которого будет ложь, мы восторжествуем. Мы должны сгруппировать всех республиканцев, радикал-социалистов, коллективистов и даже в союзе с коммунистами выработать программу» /Брат Дельпаш, речь на конвенте Великого Востока/

— Ваши делишки, АГ? А раскол православной церкви? Император Павел Первый и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры, начались гонения на православие со стороны масонов-протестантов. И, наконец, отмена ПАТРИАРШЕСТВА.

Которое, между прочим, восстановил Иосиф.

«Унижая церковь в глазах народа, Пётр рубил один из самых глубинных и питательных корней, на котором стояло, росло и развивалось дерево самодержавия. При Екатерине Второй Фармазоны захватили науку в России. Лишь после обличений архимандрита Фотия ложи были закрыты» / Лев Тихомиров «Монархическая государственность»/.

И первая волна увлечения революцией:

«Тираны мира! Трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите, Восстаньте, падшие рабы!

Увы! Куда ни брошу взор — Везде бичи, везде железы, Законов гибельный позор, Неволи немощные слезы; Везде неправедная Власть В сгущённой мгле предрассуждений Воссела — Рабства грозный Гений И Славы роковая страсть.

Иосиф очень любил эти стихи. За сто лет до революции написаны, между прочим. А вы — «Иосиф, Иосиф»…

Ну и крестьянские волнения, декабристы…

— Почему же ты не напел Иосифу, что идея монархии — часть Замысла?

— Потому что это вовсе не так, — заявил АХ.

Даже Иоанна в тесном своём убежище дёрнулась от удивления, АГ пустил такой клуб серного дыма, что закашлялся, и Яна снова оказалась в осени сорок пятого года.

* * *

Двойка в тетрадке, жирная, красная, встала на дыбы, как взбесившийся червяк, и я, дрожа от омерзения, срисовываю с нее ряды двойников. Десятки лиловых червяков с завязанными хвостами. Когда я завязываю им хвосты, из-под пера брызжут липкие жирные кляксы — на тетрадку, на пальцы, на платье — они везде, мерзкие лиловые следы раздавленных червяков.

Бросаю ручку. Лиловые слезы капают на тетрадь.

— Дур-ра!.. - раздраженно кривится Люська, — Ме-е… Дуррында! Во, видала?

Люськины двойки тонкие и изящные. Горделиво плывут они друг за другом по строчкам, выгнув грациозные фиолетовые шеи, и это, конечно, волшебство, как и все, связанное с Люськой.

А волшебство — всего лишь новенькое дефицитное перышко «уточка», которое забрала у меня Люська, подсунув взамен свое, с разинутым, как у прожорливого птенца, клювом.

— Слышь сюда, — Люськины глаза сверкают, горячий шепот обжигает, будто пар из чайника, — Развалины у вокзала знаешь?

— Это куда бомба попала?

— Ну!.. Там на стройке немцы работают. Взаправдышные.

— Врешь!

— Во! — блатной люськин жест: грязным ногтем большого пальца чиркнуть по зубам и шее означает самую страшную клятву. Мгновенно высыхают слезы. Немцы… Ужасные человекоподобные существа с окровавленной пастью, клыками и ножом за поясом, созданные грабить, жечь, убивать. Мистические носители зла, вроде Кащея, бабы Яги или Бармалея. Такие, как в книгах, плакатах, карикатурах. Живые немцы… Ой-ёй!..

— Сбегаем поглядим?

— Да-а, хитренькая…

— Вот дурында, мы же их победили, чего бояться-то? Они же пленные!

— Они что, привязанные?

— Да ничего они нам не сделают, у них же все ружья отобрали, дур-рында. Ну?

Уж эти Люськины глаза!

Мы крадемся вдоль сплошного дощатого забора стройки, замирая от страха, слышим редкие отрывистые звуки чужой речи. Должна же где-то быть щель! Одна из аксиом, которой мы научились в недолгой своей жизни — заборов без дыр не бывает. Хоть одна-единственная…

И когда мы находим эту одну-единственную, из-за угла появляется часовой. Это наш часовой, в пилотке и с ружьем. Он не смотрит на нас с Люськой. Он смотрит на женщину в короткой юбке. Та, чувствуя его взгляд, неспешно проходит мимо, покачивая бедрами. В руке у нее авоська с морковью.

— Тю-у!

— Чего тю-то? — весело оборачивается она к солдату.

— Угостила б морковочкой…

— Морковочки ему, много вас таких, — а сама уже остановилась, смеется, и часовой смеется, тянет к себе авоську.

— Лезь! — приказывает Люська.

— Да-а, почему я?

— Дур-рында, я ж тебе, как подруге, чтоб все поглядела… Я караулить буду, — шипит Люська и запихивает меня, упирающуюся, в дыру. Задвигает доской.

Дергаю доску — безрезультатно. Люська навалилась с той стороны.

— Ш-шш, часовой…

Первое желание — плюхнуться на землю и так лежать в по-осеннему редком кустарнике у забора, пока Люська не выпустит. А может, зареветь во весь голос этому самому часовому с ружьем? Он хоть и с ружьем, зато наш, а эти…

Я сижу на корточках, одной рукой судорожно сжимая портфельчик, другой прикрывая глаза. Я трусиха, страус. Меня не видно, потому что я сама себя не вижу.

От земли пахнет грибами.

Они где-то неподалеку, переговариваются. Все же любопытство пересилило. Глянула. Сперва одним глазом, потом двумя.

Вот те на! Там, у разрушенного здания, двигались обыкновенные люди. И не как немцы в кино — истерически визжащие, с искаженными лицами, беспорядочно дергающиеся, как марионетки. Эти двигались размеренно и в то же время быстро. Одни что-то размешивали в огромном корыте, другие таскали ведра и носилки, третьи обколачивали цемент со старых кирпичей — и все это деловито, даже весело, подчиняясь старшему с черной повязкой на глазу.

Какие же это немцы, это и не немцы вовсе! Наврала Люська. Обычные люди. Мало ли кто говорит не по-нашему? Украинцы, например, грузины. Цыгане тоже не по-нашему говорят…

Тот, с черной повязкой, поглядев на часы, что-то крикнул, они расселись мигом вокруг костра, над которым дымился котелок. Мгновенно у каждого оказалось по миске с ложкой, бойко застучали ложки по мискам. Строители перебрасывались словами, пересмеивались…

И наш часовой тут же с миской и ложкой, отложил ружье, расположился на травке вместе с этими. И они ружье не хватают, чтоб его убить. Вот он им что-то сказал, они разом загоготали, и наш посмеивался, грызя отвоеванную-таки морковку.

— Ну?..

Сунулась в щель Люськина физиономия с косящими от любопытства хищными глазками. И я отомстила. Зашипев на Люську, задвинула доску, сама навалилась спиной.

Нет, конечно, никакие это не немцы. Даже обидно. Надо придумать, что бы такое рассказать Люське…

И тут я увидела, что к забору, к кустам, прямо на меня идет человек. Один из этих. Долговязый, костистый, в хлюпающих сапогах со слишком широкими голенищами.

Цепенею от ужаса и в ту же секунду понимаю, что он меня не видит. Что он идет к забору по своим вполне определенным естественным надобностям.

Остается лишь зажмуриться, я — страус воспитанный. Томительно ползут секунды, ползут по голым ногам и кусаются злые осенние мухи. Терплю. Наконец, слышу его удаляющиеся шаги. Но тут проклятая Люська дергает сзади доску, доска скрипит, с треском ломается где-то совсем рядом сухая ветка и…

Кто кого больше испугался? Его лицо и шею заливает краска, и я понимаю, что он рыжий, хотя волосы, торчащие из-под смешной, как у гнома, шапки, не рыжие. Зато веснушки рыжие. Потом он улыбается совсем не как немец.

Я тоже отвечаю улыбкой.

Он спрашивает: — Ты что здесь делаешь?

Я догадываюсь, о чем он спросил, хотя не поняла ни слова. Просто именно это спросил бы любой другой на его месте. И ответила: «Просто так».

Еще он спросил, кивнув на портфель: — Из школы?

И опять я поняла — что ж тут было не понять?

Тогда он садится рядом, вытянув ноги в стоптанных сапогах, а потом, спохватившись, спрашивает, можно ли сесть.

Я разрешаю. Он достает кисет и просит разрешения закурить. Я опять разрешаю.

Удивительно, что я все понимаю, не понимая ни слова! Потом он стучит себя по груди и сообщает, что его зовут Курт. А я говорю, что меня зовут Яна.

Он оживляется, что-то мне втолковывает — не понимаю. Тогда он просит у меня портфель и рисует на промокашке девушку на коне. Рисует он здорово. И пишет: «Jana».

Пишет он не по-нашему. И я спрашиваю: Вы вправду немец?

— Я, — говорит он.

— Ты, — киваю я, — Ты разве немец? Да, — отвечает он по-русски, — Я есть немец. Наверное, что-то меняется у меня в лице, потому что он поспешно лезет в карман линялой гимнастерки и достает фотографию женщины с очень красивыми белыми локонами до плеч. Женщина сидит в плетеном кресле под деревом, рядом — конопатая девчонка с мячом, и конечно же она — дочь этого Курта и женщины с красивыми локонами. Девчонка как девчонка, немного похожа на Капустину из второго «Б».

Я хочу сказать немцу, что его дочь похожа на Капустину, но пока соображаю, как же будет по-немецки «Капустина», он протягивает мне жестяную коробочку. В коробке белеет кусок сахара. Поколебавшись, беру и говорю «спасибо». Такого куска, если его поколоть, на пять стаканов хватит. Вот так немец!

А он рассовывает по карманам кисет, жестянку, фотографию, руки у него дрожат и дрожит голос, когда рассказывает, что дочь его такая же, как я, и дрожат губы, и тут тот, с черной повязкой, что-то кричит, и мой немец мгновенно вскакивает, вытягивается — руки по швам, а потом, так же мгновенно опять присев (слышу, как коленки хрустнули) судорожно прижимает к груди мою голову. Этот запах. Пота, табака, и еще чего-то полузабытого, имеющего отношение к довоенному нашему миру, отцовскому ящику с помазками и лезвиями, куда мне не разрешалось лазить.

Лицо немца, впечатанное в серую оправу осеннего неба. Дрожащие губы, дрожащие на побледневших скулах конопатинки, глаза, наполненные влагой, напряженные, немигаюшие, — и вот они тонут, как лодки, захлестывает влага покрасневшие веки-борта…

Немец бежит к тому, с черной повязкой, хлюпают на ногах слишком большие сапоги.

За забором часовой свистит и орет на Люську. Слышу, как она удирает.

Через полчаса, много лет тому назад, не найдя сбежавшей Люськи, я помчусь домой, чтобы сообщить свое потрясающее открытие.

Немцы — тоже люди.

Они умеют любить и даже плакать, у них тоже есть дети, и они скучают по своим детям.

Я лечу как на крыльях, сжимая в кулаке великое доказательство — кусок сахара. Баба Яга обернулась феей, зло — добром. И это добро подарю миру я, Синегина Яна.

Коричневая дверь с ромбами, стон расшатанных ступенек, скользят кулаки по дерматину. Испуганное мамино лицо. Выпаливаю ей про немца и вижу, вижу, что с каждой секундой мы все больше не понимаем друг друга, и не знаю, почему — ведь все так хорошо и ясно! Разжимаю, наконец, кулак с «великим доказательством». Мама смотрит в каком-то оцепенении на волшебный кристалл, сияющий белизной в полутьме передней, и вдруг лицо ее искажается, ребро ладони гильотиной обрушивается на «доказательство». Яростно, исступленно топчут его каблуки, превращая в грязное крошево.

Вечером, когда стихнет, наконец, мой отчаянный рев, и мы с мамой помиримся и засядем за уроки, я, снова закручивая хвосты двойкам, буду мучительно размышлять — как же совместить мамино ненавидящее: «Они убили твоего отца! А бабушку с дедушкой… Там, в оккупации…» — как совместить это с девчонкой, похожей на Капустину, с его дрожащим голосом, дрожащими губами, с конопатинами на побледневших скулах, с тонущими лодками-глазами?..

Ведь и то, и другое не было ложью — это я чувствовала безошибочной детской интуицией. Как же совместить эти две несовместимые правоты?

Смертельная недоуменная обида на саму эту несовместимость, нарушившую гармонию моего тогдашнего мира, в котором зло было злом, добро — добром, и уж если оборачивалось зло добром, то взаправду и насовсем, чтобы все были счастливы, а не топтали это добро каблуками.

Воспоминание о крушащих маминых каблуках долго будет мучить, ныть во мне, как заноза, пока однажды не исцелит меня сон, странно чудесный, который я никому не расскажу — ни маме, ни Люське, но который запомню навсегда. В этом детском моем сне все дивным образом переплетётся, все станет всем. Там я буду сидеть на коленях отца, на том залитом солнцем довоенном берегу Клязьмы, куда отец однажды возил нас с мамой на мотоцикле с коляской. Но я буду не только мною, но и конопатой девчонкой, похожей на Капустину, и самой Капустиной, а у мамы будут локоны до плеч, потому что она станет и той блондинкой с фотографии, а обнимающий меня отец будет одновременно Куртом, этим моим немцем, и в руке у меня окажется мяч, и тот наш довоенный день станет тем их днем, когда остановилось мгновенье.

И дерево, и плетеное кресло, и берег Клязьмы, и жужжащие пчелы будут и теми, и этими. И небо, и облака. И мы все будем радоваться, что все так просто, чудесно разрешилось, и что так будет всегда, и июнь сорок первого никогда не наступит.

И запущенный отцом воздушный змей белой печатью скрепит остановившееся время.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Как это «монархии нет в Замысле»? — спросил изумлённый АГ, прокашлявшись.

— Свидетельствует Первая Книга Царств, глава 10. Внимай, сын тьмы:

«И созвал Самуил народ к Господу в Массифу И сказал сынам Израилевым: так говорит Господь, Бог Израилев: Я вывел Израиля из Египта, и избавил вас от руки Египтян и от руки всех царств, угнетавших вас.

А вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: царя поставь над нами. /10, 18–19/

Но я воззову Господа, и пошлёт Он гром и дождь, и вы узнаете и увидите, КАК ВЕЛИК ГРЕХ, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя.

И воззвал Самуил к Господу, и Господь послал гром и дождь в тот день; и пришёл весь народ в большой страх от Господа и Самуила.

И сказал весь народ Самуилу: помолись о рабах твоих пред Господом, Богом твоим, чтобы не умереть нам; ибо ко всем грехам нашим мы прибавили ещё грех, когда просили себе царя. /12, 17/

И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всём, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними.

Как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам: так поступают они и с тобою.

И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, И сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмёт, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его.

И поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его. И дочерей ваших возьмёт, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы. И поля ваши виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмёт и отдаст слугам своим. И от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмёт десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим. От мелкого скота вашего возьмёт десятую часть; и сами вы БУДЕТЕ ЕМУ РАБАМИ и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. /8, 11–18/

— Так что лучший вид правления по Замыслу, как понял Иосиф, — прямое подчинение Богу. О чём мы просим в молитве: «Да будет воля Твоя на земле, как на Небе». Но народ грешен и боится Света, чтобы не обличились злые дела его, и потому предпочитает быть рабом у такого же грешного царявампира.

И ещё запомнил Иосиф:

«Если же вы будете делать зло, то и вы и царь ваш погибнете». /12, 25/

Богу угоден лишь царь, служащий Замыслу — умножению жатвы Господней, а не заставляющий подданных служить СЕБЕ и своим вассалам.

Свидетель Чацкий по этому поводу сказал: «Служить бы рад. Прислуживаться тошно!» — Ладно, кончай митинговать, — проворчал АГ, дымя серой. — Давай моих свидетелей, а то у тебя что-то все революционеры с нимбами…

— Погоди, я по порядку. Надо же разобраться. Свидетель В. А. Жуковский: «Реформация разрушила духовный, доселе нетронутый, авторитет самой церкви, она взбунтовала против её неподсудности демократический ум; дав проверять откровение, она поколебала веру, а с верой и всё святое».

— По этому поводу лишь одно уточнение. «Проверять откровение» — кощунство и грех великий, на этом Толстой и споткнулся. Но свидетель Бердяев вполне справедливо замечает:

«Когда церковь, как объективация и СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ, признаётся святой и социально непогрешимой, то начинается идолотворение и работворение человека».

Потому что в этом случае все грехи и несправедливости священнослужителей в сознании прихожан как бы связываются с Богом. А в «такого Бога» они перестают верить.

Свидетель Константин Леонтьев:

«Вместо христианских загробных верований и аскетизма явился земной гуманный утилитаризм, заботы о всеобщем практическом благе. Христианство же настоящее представляется уже не божественным, в одно и то же время отрадным и страшным учением, а детским лепетом, аллегорией, моральной басней, детальное истолкование которой есть экономический и моральный утилитаризм».

«Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам». /Мф. 11, 25/

Вот уж воистину, — вздохнул AX, — Кончай дымить, сын тьмы, твои пошли… Тут материалы по Первому Интернационалу.

Свидетель Маркс Карл: «Принимая во внимание, что для социалиста вся так называемая история мира означает не что другое, как творчество человека, созидание его рукой, и развитие природы для человека, он, тем, самым, обладает бесспорным доказательством того что и родился он сам из себя…»

— Круто! — захлопал в ладоши АГ, — Значит всякий, кто построил дом и посадил вокруг смородину, может считать, что сам себя родил… Замечательно. А дальше-то, дальше:

«Человек является высшим существом для человека»…

«Коммунисты не проповедуют морали…» «Вследствие мировой войны исчезнут не только реакционные классы и династии, но также и реакционные народы будут стёрты с лица земли. И это будет большой прогресс. Они навсегда будут забыты».

— Вот тебе и Замысел, — хихикнул АГ, — был народ и нету. На помойку его, реакционного!

— А реакционный — это какой?

— Да в Бога верующий, а не в «человекобога». Как свидетель Достоевский сказал в «Бесах»:

«Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Мир заполнит тот, кому имя человекобог». — «Богочеловек?» — переспрашивает Ставрогин. — «Человекобог, — отвечает Кириллов, — В этом разница».

— А в чём, собственно, разница? — пожал плечиками АГ.

— Как между слившейся с Океаном каплей, тоже ставшей Океаном, и каплей дождя на шляпе, которая кричит, что она океан.

Свидетель Михаил Бакунин:

«Дьявол — это сатанинский бунт против Бога, авторитета, бунт, в котором мы видим благородный зачаток всей человеческой эмансипации — революции. Социалисты узнают друг друга по словам: «во имя того, кому причинили несправедливость». Дьявол — первый вольнодумец и спаситель мира: он освобождает Адама и ставит печать человечности и свободы на его челе, сделав его непослушным».

— Ну, что скажешь. Позитив?

— Тоже печальный результат неверной социальной политики церкви плюс дремучее невежество в вопросах христианства. Так что не совсем прав товарищ Бакунин, — вдруг заговорил почему-то АХ голосом одной дамы из Госкино. — И прочие сатанисты не совсем правы. Свобода была дарована запретным древом в раю, которое насадил Сам Творец и предупредил: «Не ешь, смертию умрёшь»… Полная свобода, выбирай. А хозяин твой, Князь тьмы, просто солгал:

«Съешь, не умрёшь, но будешь, как Бог». Мол, не прыгай с десятого этажа, разобьёшься, — экий деспот! А другой, душка-либерал — «Прыгай, ты свободен, полетишь!.». Ну и всмятку.

С тех пор большинство товарищей так и понимает свободу — есть запретный плод, полагая, что он не ядовит. Ну и всмятку. И на кладбище.

— Все там будут, — вставил АГ, — Летай иль ползай. У нас стопроцентная смертность.

— Не придуривайся, сын тьмы. Я о смерти второй и вечной. Я о плевелах.

— Ладно, поправка принята. Тут ещё свидетель Михаил:

«В этой революции нам придётся разбудить дьявола в людях, чтобы возбудить самые низкие страсти. Наша миссия состоит в том, чтобы разрушать, а не строить. Страсть разрушения — это творческая страсть». — «А он, мятежный, просит бури…», «Буря бы грянула, что ли, чаша с краями полна…», «Пусть сильнее грянет буря!» Сговорились они, что ли? В затхлом болоте всеобщей духовной погибели это естественная реакция внутреннего компаса — смахнуть разом со стола всю шахматную доску, только не продолжать эту кромешную гибельную игру… Вот и Иоанна наша мечтала о землетрясении, чтоб вся эта «перестройка»…

Иоанна съёжилась у себя меж стульев, затаила дыхание. А АХ продолжал, как ни в чём не бывало:

— Будет ещё буря, ребята, всё будет. Только одни катарсиса хотят, очищения, другие — справедливости, чтоб жить посытней, третьи — золота, крови и баб… А дьявола что будить, товарищ Бакунин — он вообще не спит никогда. Верно, АГ?

— Погоди, тут «наш человек» в чистом виде. Крупный социальный мыслитель Прудон. Между прочим, друг Маркса. Тот самый, который весьма справедливо сказал, что «Всякая собственность — кража». Но в труде «О правосудии и революции в церкви» товарищ Прудон призывает Сатану, то есть хозяина моего, якобы «оклеветанного низкими царями», «править на земле бал». Будто здесь кто-то другой этот бал правит! Вот уж воистину кто-то умный сказал, что величайшее достижение сатаны в том, что он заставил нас забыть о своём существовании! Даже я, щадя чувства оппонента, не дерзну приводить цитату полностью, скажу лишь, что мыслитель этот упрекает Творца в «лицемерии, фальши, тирании, нищете. Борьбе против культуры, свободы, человека. В безумии и трусости». Мыслитель договаривается до того, что «Вопреки Ему мы овладеваем знанием, достигаем благополучия и союзов. Каждый шаг — это победа над Божеством».

«Человечество, слуга царя и священников, будет проклято везде, где человек склонится перед алтарём».

— Да, неплохо поработало ваше ведомство, — вздохнул AX, — Надо же так перевернуть с ног на голову! Я уж не знаю, что за порядки были в церкви, к которой принадлежал мыслитель Прудон, какие бы они ни были, но похоже, что бунтарь вообще ни разу не открывал Писание. Человек плох, слов нет, потому что подчинился твоему хозяину и преступил все заповеди, а Прудон призывает сатану же его исправлять!

— Вот именно! — довольно хихикнул AT, — Таковы они, ваши революционеры.

— Нет уж, разбираться так разбираться… Такая дикая богохульная реакция — прежде всего результат отпадения от Истины церкви западной, если отвлечься от классической бесноватости данного мыслителя, который, не давая себе труда «отделить пшеницу от плевел», валит всё в одну кучу, сам же придумывает себе бога и сам же его ниспровергает… У нас тоже таких «богоборцев» хватало. Но мы здесь с одной-единственной целью — разобраться, ибо судить будет Сама Истина. А твой хозяин — великий путаник, его основное оружие — хитрая подмена понятий и путаница, которыми он прикрывает прямую ложь. На то он и змей, «хитрее всех зверей полевых», /Быт. 3, 2/

Поэтому истинные сатанисты — это те, кто, имея подлинное ведение о Боге, отвергает Его сознательно, как Путь, Истину и Жизнь.

Есть дерзкие богохульцы, которые, не дав себе труда вникнуть, вводят других в соблазн своими лживыми несправедливыми речами. А если, к тому же это напечатано, то веками работает против автора, хотя автор давным-давно покинул землю, как твой Прудон…

— Отдал, значит, Прудона? — прошелестел довольный АГ.

— Или этот… Флоренс. Парижский коммунар:

«Наш враг — это Бог. Ненависть к Богу — начало мудрости». Тоже, держу пари, в Писание не заглядывал… Но мне что, у них свои Ангелы-Хранители, пусть мучаются. Я к тому, сколько галиматьи попадало к нам с Запада, в том числе и к Иосифу. Читать он, надо сказать, любил. Но и размышлять любил…

— Да уж, всяких там Марксов-Энгельсов…

— А вот Энгельса не тронь. У меня тут прекрасное свидетельство имеется из его работы «Шеллинг — философ во Христе или Преображение мирской мудрости в мудрость божественную». Одно название чего стоит, правда?

«Со времён ужасной французской революции совершенно новый дьявольский дух вселился в значительную часть человечества. И безбожие столь бесстыдно и надменно поднимает свою наглую голову, что приходится думать об исполнении в настоящее время пророчеств Писания»…

— Стараемся. Но ты что-то путаешь, опять не ту ленту подклеили.

— Ту, я проверял. «Это уже не равнодушие и холодность к Господу: нет, это открытая, явная вражда. И вместо всяких сект и партий мы имеем теперь только две: христиан и противников Христа… Мы видим среди нас лжепророков, и даны им уста, говорящие гордо и богохульно… Они странствуют по Германии и хотят украдкой всюду проникнуть, проповедуя свои сатанинские учения на рынках и переносят дьявольское знамя из одного города в другой, увлекая за собой бедную молодёжь, чтобы ввергнуть её в глубочайшую бездну ада и смерти».

— Ничего не понимаю. И это — автор «Манифеста», где чёрным по белому:

«Коммунизм же отменяет вечные истины, он отменяет религию, нравственность».

— Парадокс. Далее там ещё из «Откровения»: «Се гряду скоро. Держи, что имеешь, дабы никто не восхитил венца твоего!» Энгельс, кстати, сделал весьма любопытное пророчество:

«Демократическая, красная, даже коммунистическая чернь никогда не будет любить нас». Информация к размышлению. «Мир любит своё»… Он же сказал: «Всеобъемлющая любовь к людям является абсурдом».

Свидетель Моисей Гесс:

«Красный катехизис для немецкого народа»:

«Что черно? Черно духовенство. Эти богословы — худшие аристократы…

Поп, во-первых, учит князей порабощать людей во славу Божию.

Во-вторых, он учит народ позволять порабощать себя во имя Бога. В-третьих, и главным образом, он обеспечивает себе, с Божьей помощью, привольную жизнь на земле, тогда как людям рекомендуется ждать её на небе»… Заметь, здесь говорится уже не о Писании, а о социальной политике церкви. Думается, эта точка зрения наиболее близка Иосифу.

Не могу удержаться, чтобы не процитировать ещё раз Писание:

«Главы его судят за подарки и священники его учат за плату, и пророки его предвещают за деньги, а между тем опираются на Господа, говоря: «не среди ли нас Господь? Не постигнет нас беда!» Посему за вас Сион будет распахан как поле, Иерусалим сделается грудою развалин, и гора Дома сего будет лесистым холмом» /Мих. 3, 11–12/

Это пророчество наверняка прочёл Иосиф!

А вот ещё тот же Гесс:

«Бесполезно и безрезультатно поднимать людей к исторической свободе и ДЕЛАТЬ ИХ СОУЧАСТНИКАМИ В ДЕЛЕЖЕ БЛАГ СУЩЕСТВОВАНИЯ, не освободив их от духовного рабства, т. е. религии».

Под «исторической свободой» тут понимается «делёжка благ существования».

— Свидетель Владимир Ульянов /Ленин/. Пожалуй, наиболее характерный случай атеизма сознательного:

«Атеизм является неотъемлемой частью марксизма. Марксизм — это материализм, мы должны бороться с религией, так как это азбука каждого материалиста, а поэтому и марксиста».

Непонятно, но категорично.

Вл. Ленин Горькому:

«Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные идейные костюмы идея боженьки».

— В Бога-то Ильич не верил, а вот в хозяина нашего, кажется… Не то, чтоб верил, но прозревал:

«Государство в наших руках, а действовало ли оно в этот год, в новой экономической политике по-нашему? Нет, этого мы не хотим признать: оно действовало не по-нашему. А как оно действовало? Машина вырывается из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда её направляют, а туда, куда направляет кто-то. Машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит за рулём этой машины».

А на смертном одре вождь-атеист и вовсе говорил замечательные вещи:

«Я сделал большую ошибку. Меня преследует чувство, как будто я потерялся в океане из крови бесчисленных жертв… Но для нас дороги обратно нет. Чтобы спасти Россию, нам нужны такие мужи, как Франциск Ассизский. Десять человек таких, как он, и Русь была бы спасена».

— В связи с этим вспомнилась цитата из Сергия Булгакова /«На пиру богов»/:

«Не понимаете, что между большевиком и Пушкиным больше таинственной, иррациональной, органической связи, нежели между ним и чаадаевствующими ныне от растерянности или немцем треклятым, грабящим по всем правилам военного искусства? Большевиком может оказаться и Дмитрий Карамазов, из которого, если покается, выйдет впоследствии старец Зосима. А из колбасника что выйдет?» Вдали в вечности что-то гулко ухнуло, пронзительно засвистела в свисток тётя Клава.

— Это ещё что? — встревожился АХ.

— Пушка на Сенатской грохнула. Теперь декабристы наверняка Герцена разбудят…

Вспыхнул свет, и Иоанна снова оказалась в детстве.

* * *

Солнце льётся откуда-то сверху помещения. Над головой танцкружок разучивает «Бульбу», отчего с потолка срываются и тоже пляшут в солнечном луче пылинки. Таинственно пахнет книгами. Их вокруг десятки, сотни. Солнце, книги и пылинки, пляшущие в солнечном луче.

Выбирай, — сказала библиотекарша Галя, давняя мамина подруга. Как тут выберешь? Стоят на полках неизведанные миры-планеты. В драной авоське потащит Яна домой города и страны, горы, реки и леса, потащит добрых и злых героев и всякие там волшебные лампы, скатерти-самобранки да ковры-самолёты. А потом — с ногами в отцовское кресло, поближе к печке, в свободной руке натёртая солью хлебная корка… Глотать страницу за страницей, заедая чудеса хлебной корочкой. А от печи теплынь — подкинешь полешко, весело запляшут на стене рыжие отблески-петухи. Серебристо синеет разрисованное морозом окошко, гудит печка, и до прихода матери надо бы успеть вместе с Элли и её друзьями добраться до Изумрудного города.

Яна выбирает книги. Пляшут доски на потолке, кружатся пылинки, страницы, имена героев, картинки — одна другой заманчивей, и уже голова кругом.

— Стихи хочешь?

Яна мотает головой. Стихи она не признаёт.

— А ты прочти-ка:

«Пред ним живая голова. Огромны очи сном объяты, Храпит, качая шлем пернатый, И перья в тёмной высоте. Как тени ходят, развеваясь, В своей ужасной красоте Над мрачной степью возвышаясь».

Конечно, бывают на свете стихи — «Уронили мишку на пол», «В лесу родилась ёлочка», «Как много девушек хороших». Стихи — чтоб петь, заучивать наизусть — стихами легче заучивать. Но книжки в стихах — ерунда, это всё штучки взрослых. Вроде как водили их всем классом в театр — так там на сцене не разговаривали, как люди, а пели друг другу, вообще ничего не поймёшь. Никому не понравилось, только ждали, когда можно будет в буфет. Но тут… Яна читает и видит спящую голову, развевающиеся в тёмном небе перья шлема, пустынную степь. И ползут по затылку мурашки, хотя вроде бы пока страшного нет.

И, сморщась, голова зевнула, Глаза открыла и чихнула…

Поднялся вихорь, степь дрогнула, Взвилася пыль, с ресниц, с усов С бровей слетела стая сов…

Всё видит Яна, будто кино смотрит. Дрогнувшую степь, вспорхнувших с бровей птиц, слышит чихнувшее вслед за головой эхо, ржанье испуганного коня…

Пушкин, «Поэмы». Ладно беру.

— Но ты ведь не любишь стихов, — улыбается Галя.

— Это не стихи, а поэмы.

«А голова ему вослед, как сумасшедшая, хохочет, Гремит:

«Ай витязь! Ай герой! Куда ты? Тише, тише, стой!

Эй, витязь, шею сломишь даром; не трусь, наездник, и меня

Порадуй хоть одним ударом, пока не заморил коня…»

— Разве так разговаривают? — поддразнивает Галя, — Написал бы просто, — «И сказала голова витязю: куда ты, мол, глупый, прёшь? Шею сломаешь». — Просто и понятно.

Мама была жаворонком, Яна — совой, она поняла это лишь потом, а тогда никак не могла уразуметь, почему мать так мгновенно легко вскакивает в любую рань, даже когда за окном темень и мороз, и печка остыла за ночь, нос-то высунуть из-под одеяла страшно, веки невозможно разлепить, а при мысли, что надо встать, одеться, умыться ледяной водой и бежать в школу, мечтается о кори или коклюше — вот уж она отсыпалась!

А мама в это время невесомо проносится то к печи с охапкой дров, то на кухню, откуда уже аппетитно пахнет жареной с луком картошкой, и успевает сделать несколько гимнастических упражнений, растереть докрасна тело шерстяной рукавичкой, плавающей в тазу с той самой ледяной водой…

Зато вечером…

— Яна, я гашу свет.

— Да ещё и десяти нет!

— Я устала.

И всё. Щелчок, темнота. На самом интересном месте приходится закрыть книжку, а сна ни в одном глазу. Мозг, воображение работают вовсю.

И бессильная злость на маму, с койки которой уже доносится посапывание.

С этой злости всё и начнётся. Ах, ты так? Но я тебя всё равно перехитрю! И долгими зимними ночами Яна будет придумывать то, что не успела прочесть, а потом сверять с подлинником.

Это будят чудесная увлекательная игра.

Потом рамки игры начнут сковывать — её герои всё более дерзко отстаивать свою независимость.

Тогда она станет сочинять собственные истории. Ночью, по дороге в школу и из школы, вечером у печки. Длинные, с продолжением, и короткие, в несколько предложений.

Потом ей понадобятся слушатели. Она будет ходить, окружённая малышнёй, и пичкать их королями, принцессами и ведьмами. Пока Андерсен не научит её, что можно сочинять сказки про самое обычное — про швейную иглу, спичку, посуду.

Аудитория её будет расширяться, но никому Яна не признается, что сама придумывает эти байки. Мол прочла в старой книге без титульного листа, найденной на чердаке. Вот и всё.

И придёт день, когда она решится записывать. Нет, разумеется, не эти пустячки про бездомного щенка Кузю, который попадает в Великое Собачье царство, и не про приключения улетевшего воздушного змея. Нет, она решит написать рассказ о войне. Возьмёт ручку, чернильницу, чистый лист бумаги. И задумается. Пусть её героем будет… ну, к примеру, капитан. Надо придумать фамилию этому капитану. Яна огляделась. Стол, стул, окно, стена. Из стены торчит гвоздь.

— Ма, бывает фамилия «Гвоздев»?

— Бывает. Фамилия как фамилия.

«Капитан Гвоздев услышал взрыв» — напишет Яна, и… Тонкая верёвочка — строчка, а дальше — пустота, пропасть. Страшная белизна листа.

Пустота — в ней.

Яна позорно сбежит, бросив несчастного Гвоздева в печь. Панический страх перед чистотой бумажного листа завязнет в памяти, как осколок этого самого снаряда, взорвавшегося неподалёку от злополучного капитана.

* * *

Ещё она вернулась в памятный день 47-го, накануне Первомая, ехала вместе с другими ребятами в маленьком тряском автобусе. Всё в этот день было удивительным — и то, что Яне досталось счастливое место у окна с выбитым стеклом, и ветер из этого окна, пахнущий то лесом, то бензином, и огромная священная площадь, и дети, дети, необычно серьёзные и оробевшие от сознания важности происходящего.

— Р-равняйсь! Смир-рно!

Яна, как во сне, видит зеркальную, будто только что вымытую брусчатку, мавзолей с застывшими часовыми, разукрашенные к празднику трибуны.

— На первый-второй р-рас-считайсь! Первые номера — шаг впер-рёд! Р-раз, два!

И больше не видно зеркальной брусчатки — перед глазами — стриженый затылок Почивалова, заштопанный воротничок его белой рубашки. Яна вытягивает шею, но уже один за другим, будто по линейке, прочерчивают площадь до самых трибун рады белых рубашек, стриженых затылков и косичек с разноцветными бантами. Яна оглядывается — сзади площадь также линуют двигающиеся с Охотного ряда колонны.

Будто кто-то пишет ровные строчки на листе! Ниже, ниже, до самого нынешнего ГУМа.

ПРЕДДВЕРИЕ

Просмотровый зал, треск проектора, две пары ног в сандаликах. От белых сандаликов пахнет хлоркой.

— Свидетель Герцен об идеалистах сороковых годов:

«Что же коснулось этих людей, чьё дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своём общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают своё богатство, другие свою бедность, — идут не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес жизни, интерес науки, искусства, юманите, поглощает всё». «Где, в каком углу современного Запада найдёте вы такие группы отшельников мысли, схимников науки, фанатиков убеждений, у которых седеют волосы, а стремления вечно юны?» О русских мальчиках, «решающих проклятые вопросы», говорит и Достоевский.

Свидетель Иван Тургенев:

«Мы всегда в философии искали всего на свете, кроме чистого мышления».

«Лучшее, что в мире — это мечта», — говорит Киреевский.

Свидетель Виссарион Белинский:

«Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчёт каждого из моих братьев по крови…» «Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судьбы всего мира и здоровья китайского императора».

— А китайский император, это что, не личность? — возразил АГ.

— Здесь вообще много противоречий, но сколько огня!..

«Я теперь в новой крайности, — это идея социализма, которая стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфой и омегой веры и знания. Всё из неё, для неё и к ней», — «Заметь, сколько библейских терминов! — отметил АХ, — Совсем, как у Иосифа…» — «Я всё более и более гражданин вселенной. Безумная жажда любви, всё более и более пожирает мою внутренность, тоска тяжелее и упорнее».

«Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную».

А вы: «Иосиф, Иосиф…» — опять вздохнул АХ.

«Социальность, социальность или смерть».

— Вот интересно, что Белинский под ней понимает? Уж конечно, не просто передел собственности… Судя по уже приведённому нами «Письму к Гоголю» — это страстное желание сейчас же, немедленно, осуществить Правду Христову.

— Утопическая идея Царства Божия на земле, «сведение Небес на землю», по выражению свидетеля Достоевского, — оживился АГ. — Новая «Вавилонская башня». Величайший грех!

— Э, нет, сын тьмы, не так всё просто. Твой хозяин опять сознательно напутал да и свидетеля Достоевского с толку сбил… Почему же человекам тогда заповедано молиться: «Да будет Воля Твоя на земле, как на Небе?» Это ли не «сведение Небес на землю?» Причём тут Вавилонская башня!.. Сам Господь «стал человеком, чтобы мы обожились», то есть «сошёл на землю».

«Да приидет Царствие Твоё…» Ну хорошо, пусть это о Царствии, которое «Внутри нас есть». Но какое уж тут Царствие, когда из человека ежедневно раба и скота делают? И выходит, к лучшему ничего менять нельзя? Пусть рабство сменяется феодализмом, потом капитализмом, а к лучшему — ни-ни. Грех! Утопия. Славно придумано! Только кем?.. Почерк знакомый.

— Стараемся. Народ доволен.

— А я тебе скажу, почему доволен:

«Суд же состоит в там, что свет пришёл в мир: но люди возлюбили более тьму нежели свет, потому что дела их были злы.

Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы:

А поступающий по правде идёт к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны». /И. 3, 19/ — Вот и иди себе пожалуйста один к свету… — проворчал АГ. — И не мешай людям жить.

— А вместе, значит, нельзя? К капитализму можно, а к свету нельзя?

— За церковной оградой — можно и вместе.

— А на улице, значит, нельзя? Где это сказано? Покажи!

— У Достоевского и сказано:

«Социализм — это не есть только рабочий вопрос, или так называемого четвёртого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос — вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строительство без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю». — Я про Писание спрашиваю. Или про свидетельства святых отцов в таком важном вопросе. А Достоевский в карты играл. И в рулетку…

— И часто проигрывал, — вздохнул AГ, — По крупному. Но не будем судить.

— А я тебе вот что скажу, сын тьмы, — это долдонят те, кто «ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы».

— Ладно, не нервничай, береги силы для Иосифа.

— Это имеет прямое отношение к Иосифу, будто не знаешь! «Не будет богатых, не будет бедных, ни царей, ни подданных, но будут братья, будут люди и по глаголу апостола Павла, Христос даст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже на новом небе и над новой землёй».

— Здесь безусловная ошибка Белинского. «Отец-Разум». Дань моде того времени. Скорее трогательная, чем крамольная. Очень даже крамольная. Всё бы тебе всех оправдывать…

Свидетель Бердяев: «Русский атеизм родился из сострадания, из невозможности перенести зло мира, зло истории и цивилизации. Нужно организовать иное управление миром, управление человеком, при котором не будет невыносимых страданий, человек человеку будет не волком, а братом. Раненые страданиями человеческими, исходящими от жалости, проникнутой пафосом человечности, не принимали империи, не хотели власти, могущества силы».

— Я бы добавил «не принимали неправедной империи, неправедной власти и силы». А разве Господь считал иначе? Вот классический пример расхождения церкви Христовой и церкви социальной. Результат — атеизм. Отвергая искажённое учение, «мальчики» отвергали Бога. С водой выплёскивали ребёнка.

Белинский, слава Богу, это понимал. Да и многие другие. Белинский сказал: «Люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью». И ещё:

«Не в парламент пошёл бы освобождённый русский народ, а в кабак побежал бы пить вино, бить стёкла и вешать дворян».

— Что-то мы про Герцена забыли, ты не находишь?

— Изволь. Герцен свидетельствует:

«Под влиянием мещанства всё изменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, гуманные нравы — нравами чиновными, вежливость — чопорностью, гордость — обидчивостью, парки — огородами, дворцы — гостиницами, открытыми для всех /то есть для всех, имеющих деньги/».

«Все хотят казаться вместо того, чтобы быть». «Скупости мещан имущих, противополагается зависть мещан неимущих: с одной стороны — мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой — неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достаток, но не имеют силы, то есть с одной стороны скупость, а с другой зависть. Так как действительного нравственного начала во всём этом нет, то и место лица в той или другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения». — Наверное, читая эти строки, Иосиф думал об оборотнях, о своих дружках, дерущихся в пыли из-за мелочи. Пролетарий — лишь изнанка буржуа — это он хорошо усвоил!

Кстати, вопрос на засыпку. Кому принадлежат слова:

«Пролетариат — люди наиболее обесчеловеченные, наиболее лишённые богатств человеческой природы. Они отравлены завистью и ненавистью»?

— Неужели Иосифу?

— Ну уж нет, — усмехнулся AX, — Иосиф умел скрывать свои мысли и убеждения. — Это — сам Карл Маркс.

— И этим людям мы доверили революцию! В идеалы не верят, в пролетариат не верят…

— Зато верят в Мамону.

«Капитализм есть религия золотого тельца. Капитализм есть не только обида и угнетение неимущих, он есть, прежде всего, обида и угнетение человеческой личности, всякой человеческой личности. Раб и сам буржуа, появление пролетариата — порождение человеческого греха», — свидетельствует Бердяев. «Буржуа — раб видимого мира, в котором он хочет занять положение. Он оценивает людей не потому, что они есть, а потому, что у них есть. Гражданин «мира сего»; царь земли. Устроился, вкоренён, доволен, не чувствует суеты, ничтожества земных благ. Единственная бесконечность, которую он признаёт — бесконечность экономического обогащения». «Буржуа — всегда раб. Он раб своей собственности и денег, раб воли к обогащению, раб буржуазного общественного мнения, раб социального положения, он раб тех рабов, которых эксплуатирует и которых боится». «Он создал огромное материальное царство, подчинился ему сам и подчинил ему других. В буржуазной роскоши гибнет красота». «Буржуа имеет непреодолимую тенденцию создавать мир фиктивный, порабощающий человека, и разлагать мир подлинных ценностей. Буржуа создаёт самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег. Буржуа — не то, что он есть, а что у него есть».

— Назовём это буржуинское царство Вампирией, — сказал AX, — ввергающей весь мир в рабство Мамоне. Именно оно было главным врагом Иосифа. Именно его клеймило Писание, и именно его почему-то охраняла и благословляла официальная церковь.

Религиозный философ Николай Бердяев был выслан Лениным из России. Однако, это не помешало ему подвести итоги:

«Старый режим сгнил и не имел приличных защитников. Пала священная русская империя, которую отрицала и с которою боролась целое столетие русская интеллигенция /и не только она, добавим мы от себя/. В народе ослабели и подверглись разложению те религиозные верования, которые поддерживали самодержавную монархию. Из официальной фразеологии «православие, самодержавие, народничество» исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой… Для русской левой интеллигенции революция всегда была и религией, и философией… Русские атеизм, нигилизм, материализм приобрели религиозную окраску. Русские люди из народного трудового слоя, даже когда они ушли из православия, продолжали искать Бога и Божьей правды, искать смысла жизни… Русская идея — эсхатологическая, обращённая к концу. Отсюда — русский максимализм. Но в русском сознании и эсхатологическая идея принимает форму стремления к всеобщему спасению. Русская религиозность носит соборный характер. Христианство понимается прежде всего, как религия Воскресения».

Бога и Божьей правды искал Иосиф. Вне Вампирии и благословляющей её официальной церкви. Потому он и ушёл из семинарии.

Добролюбов и Чернышевский тоже были семинаристами. Глубоко религиозный и аскетичный Добролюбов в детстве бичевал себя, если съедал слишком много варенья… «Его возмущает духовно-низменный характер жизни православного духовенства, из которого он вышел, он не может примирить веру в Бога и Промысел Божий с существованием зла и несправедливых страданий. Отсюда — увлечение вульгарным материализмом, помешательство на естественных науках / «Природа — не храм, а мастерская»/ и т. д».

«Нигилизм обвиняли в отрицании морали. В действительности в русском аморализме есть сильный моральный пафос, пафос негодования против царящего в мире зла и неправды, пафос, устремлённый к лучшей жизни, в которой будет больше правды. Неприятие мира, лежащего во зле, — оно было в православном аскетизме, эсхатологизме, в русском расколе». /Свидетель Ник. Бердяев/

«Он ничего не хотел для себя, он весь был жертва. В это время слишком многие православные христиане благополучно устраивали свои земные дела и дела небесные», — это свидетельство о Ник. Чернышевском, о котором везущие его на каторгу жандармы говорили:

«Нам поручено везти преступника, а мы везём святого…»

«Лучшие из русских революционеров соглашались в этой земной жизни на преследования, нужду, тюрьму, ссылку, каторгу, казнь не имея никаких надежд на иную потустороннюю жизнь. Очень невыгодно было сравнение для христиан того времени, которые очень дорожили благами земной жизни /

— Причём, за счёт других! — прошипел АГ/ и рассчитывали на блага жизни небесной».

— Всех в ад! — захлопал АГ в ладошки, — не пойму ты-то за кого? За тех, кто забыл, что «нельзя одновременно служить Богу и Мамоне», или…

— Я за Иосифа, а те… Господь им судья. Я только хочу сказать, что русский богослов Бухарев признал «Что делать» «христианской по духу книгой». Соблюдая свято Истину, русская церковь отказалась от проповеди социальной справедливости и человеческого достоинства в Образе Божьем. Эту социальную правду искали нигилисты, петрашевцы, затем народники, которых сами крестьяне зачастую выдавали властям.

Тогда и пришли террористы и марксисты…

— Ты про Герцена опять забыл! — возмутился АГ, — «К топору зовите Русь…» Мол, губит её «вера в добрые намерения царей…» — Протест принимается. Иосифу, разумеется, был знаком этот призыв. Прочёл он и «Катехизис революции» террориста Нечаева. Провозглашается железная дисциплина, жёсткая централизация, аскеза покруче, чем у сирийских монахов. Ничего своего, личного не должен иметь революционер, как и монах — ни семьи, ни собственности, ни посторонних интересов, кроме интересов революции, даже имени.

При пострижении в монашество тоже меняли имя. Этим широко пользовались и русские революционеры, включая Иосифа.

Раскол между Церковью Христовой и церковью социальной особенно подтверждает речь на процессе свидетеля Желябова:

— Подсудимого Желябова, — поправил АГ.

— Это у них он был подсудимым, а у нас — свидетель:

«Крещён в православие, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место. Я верю в истину и справедливость этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых, а если нужно, то за них пострадать: такова моя вера».

— Я только хочу сказать, что когда церковь отмахивается от «проклятых вопросов», ими начинают заниматься всякие материалисты, атеисты, нигилисты и, к сожалению, террористы. И заканчивается это, в конце концов, революцией. Смывающей нераскаянные грехи кровью, чаще всего праведной, невинной. Говорят, что революция пожирает своих сынов. В первую очередь, самых лучших сынов.

«Живу Я! говорит Господь Бог; за то, что овцы Мои оставлены были на расхищение, и без пастыря сделались овцы Мои пищею всякого зверя полевого и пастыри Мои не искали овец Моих и пасли пастыри самих себя, а овец Моих не пасли, — за то, пастыри, выслушайте слово Господне.

Так говорит Господь Бог: вот Я — на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их». /Иез. 34, 8-10/

«Посему так говорит им Господь Бог: вот, Я Сам буду судить между овцою тучною и овцою тощею.

Так как вы толкаете боком и плечом, и рогами своими бодаете всех слабых, доколе не вытолкаете их вон, То Я спасу овец Моих, и они не будут уже расхищаемы, и рассужу между овцою и овцою.

И поставлю над ними ОДНОГО ПАСТЫРЯ, который будет пасти их, раба Моего Давида; он будет пасти их и он будет у них пастырем». /Иез. 34, 20–23/

— Тебе это ничего не напоминает?.. Мальчик мечтал — он, Иосиф, примет из рук Давида «жезл железный» и станет пастырем Господа… «Давид» — это одна из партийных кличек Иосифа.

А между тем у английских пуритан, переселенцев в Америку, уже появился девиз: «Бог любит богатых». Материальное благосостояние считалось признаком «небесного избранничества». Их называли не иначе, как «отцы-пилигримы». Мессианизм, американский образ жизни постепенно становится доктриной молодого «царства мамоны» служить которому и покровительствовать должен был, по их разумению, сам Господь Бог.

В связи с этим хочу спросить: что лучше — вера в злого несправедливого бога, покровителя вампиров и хищников, или атеизм, который Бердяев назвал «входом к Богу с чёрного хода»?

«Воинствующее безбожие есть расплата за рабьи идеи о Боге, за приспособление истинного христианства к господствующим силам. Атеизм может быть экзистенциональным диалектическим моментом в очищении идеи Бога. Отрицание духа может быть очищением духа от служебной роли для господствующих интересов мира. Не может быть классовой истины, но может быть классовая ложь и она играет немалую роль в истории». /Ник. Бердяев/

— Забавно. Ты что же, оправдываешь атеизм?

— Я его объясняю. Во всяком случае, Господь предпочитает «холодных» «теплохладным»:

«Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!

Но как ты тепел, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». /От. 3, 15–16/

Евангельский богач и многие иже с ним спокойно пировали, пока на ступенях его дома страдал голодный и оборванный нищий Лазарь. Только за это богач попал в ад.

Толстой в положении Евангельского богача чувствовал себя несчастнейшим из людей, он мучился и искал. Может быть, не так и не там, но он не был «теплохладным».

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует…

Он к свету рвётся из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушён,

Невыносимое он днесь выносит…

И сознаёт свою погибель он,

И жаждет веры — но о ней не просит…

Не скажет ввек с молитвой и слезой,

Как ни скорбит пред замкнутою дверью:

«Впусти меня! Я верю, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!.».

/Свидетель Ф. Тютчев/

— Заканчивая часть, подведём итоги. Свидетель Сергий Булгаков:

«С развитием исторических событий всё яснее раскрывается религиозный смысл русской драмы, которая, выражаясь в политическом и социальном кризисе, коренится в духовном распаде и внутреннем раздоре русского народа. Мы опытно познали, что нельзя безнаказанно нарушать заповедь: «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его, и вся прочая приложится вам». Мы заботились исключительно об этом прочем, оставляя в небрежении духовный мир человека, эту подлинную творческую силу истории. И мы потеряли духовное равновесие и разбрелись в разные стороны в погоне за этим «прочим», которое всё более дробилось и разъединяло людей… Рождение нового человека, о котором говорится в беседе с Никодимом, может произойти только в недрах человеческой души, в тайниках самоопределяющейся личности… Не в парламентах или народных собраниях происходит теперь самое решительное столкновение добра и зла, но в душах людей, и исторические судьбы России решаются ныне в той незримой внутренней борьбе, и к нам, в которых она совершается, вполне применимо грозное слово Моисея, предсмертное завещание пророчествующего вождя Израиля к своему народу, предопределившее его земные судьбы: «Призываю во свидетели небо и землю: жизнь и смерть положил Я тебе, проклятие и благословение. Избери же жизнь, да живёшь ты и семя твоё!» / «О противоречиях современного безрелигиозного мировоззрения»/ Кончается часть, а может, рвётся, гаснет проектор и…

* * *

Один за другим, будто по линейке, прочерчивают Красную площадь до самых трибун ряды белых рубашек, стриженых затылков и косичек с разноцветными бантами. Яна оглядывается — сзади площадь также линуют двигающиеся от Охотного ряда колонны.

Будто кто-то пишет ровные строчки на листе! Ниже, ниже, до самого нынешнего ГУМа.

Исписанная площадь-страница. Фразы, слова, буквы. Дружины, отряды, и они, — Вали, Пети, Саньки, и она, Яна Синегина, одна из тысяч букв! Справа, слева, спереди, сзади такие же дети-буквы, маленькие, но очень важные. Стоят плечом к плечу. Яна чувствует их тепло, дыхание, И знает: они испытывают то же, что и она.

Невидимый, вдохновенный голос откуда-то с зубчатой кремлёвской стены летит над площадью:

— Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик… Площадь повторяет звонким раскатистым эхом. Шумно взлетают, кружатся над головами вспугнутые голуби.

— Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины…

— Галстуки надеть!

И вот /о чудо!/ расцветает площадь алыми огоньками пионерских галстуков. Яна в ожидании, когда придёт её очередь выйти из ряда и, чётко печатая шаг, приблизиться к вожатому Мише, почти теряет сознание от волнения. А когда это мгновение наступит, и Миша обовьёт её шею огненно шелестящим шёлком, Яна вдруг осознает, что отныне должна у неё начаться совсем иная прекрасная жизнь, в которой не будет места ни Люське, ни набегам на колхозный сад, ни тройкам по арифметике, ни вранью, ни разным там глупым сказочкам.

Она дала клятву. Она станет достойной.

Случится так, что буквально через несколько дней она сама решит покреститься вместе с Люськиным братишкой Витькой, и даст ещё одну клятву, самую главную, только уже не Богу Ксении, а Богу пришедшего крестить Витьку священника, который повелит Яне поклясться вести себя хорошо, слушаться маму, не врать, учиться на отлично, любить свою Родину и больше всего — Бога и ближних. То есть товарищей, как поняла Яна. А Бога она и так любила, хоть Бог батюшки был построже Бога Ксении.

В конце войны объявили, что Бог не то чтобы есть и не то чтобы опиум для народа, как прежде считалось, а что-то вроде феи-волшебницы из фильма «Золушка», защитник правды и справедливости. Ведь Фея была не просто фея, а Золушкина крестная, и была в фильме волшебная страна, похожая на Царство Небесное, где исполняются все желания…

«Когда-нибудь спросят: а что вы собственно, можете предъявить? И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу — большой, а сердце — справедливым…» — весьма прозрачный намёк на Страшный суд.

«Есть грозный судия, он ждёт.

Он не доступен звону злата, И мысли, и дела Он знает наперёд…» То есть Бог по-прежнему оставался в сказочном измерении, но Он стал как бы положительным персонажем, нашим советским Богом. Он помогал громить немцев, спасал в бою, послал на Русь лютые морозы, чтобы вывести из строя живую силу и технику врага. Если раньше Бог как бы помогал «тёмным силам», которые «злобно гнетут», дурить и грабить простой трудовой народ, то теперь Бог «перевоспитался» и перешёл к нашим.

Бог, Фея-крёстная, дед Мороз. Сказочные силы, земные и небесные, помогайте России в смертельной схватке с «лежащим во зле» миром и фашисткой гидрой! Всё для фронта, всё для победы.

«Он вас, непрошеных гостей, уложит спать под ёлками, Он проберёт вас до костей холодными иголками».

Короче говоря. Бог — сказка, но эта сказка теперь добрая. Стали открываться церкви, но уцелело их мало, и сердобольные батюшки в гражданской одежде ездили по городам и весям, освящая дома, исповедуя и причащая желающих, собирая записки с поминанием о здравии и об упокоении и крестя на дому детей войны. Делалось это потихоньку, полулегально, но делалось, и власти закрывали на это глаза. И однажды Люська, раздуваясь от гордости, сообщила Яне, что завтра, в воскресенье, к ним в барак придёт батюшка, все будут молиться, чтоб скорее кончилась война, чтоб никого не ранило и не убило, будет выгонять из барака чертей, а потом — крестить детей. И её с Витькой покрестят, и Яшку со Светкой, и Маринку косую с третьего барака…

— А меня?! — обмерла Яна.

— Мамка сказала, что твоя мать не разрешит, потому что она еврейка.

Яна в слезах помчалась домой, приготовившись к жесточайшему сражению, но мама неожиданно сказала:

— Ты уже взрослая, решай сама.

Достала из комода чистую рубашку, дала денег на свечку и крестик, написала для батюшки расписку, что против крещения своей дочери Иоанны не возражает.

У всех детей были крёстные. Яна назвала своей крестной, конечно же, Фею, воспитательницу детского сада в эвакуации. Но она не помнила, как её звали и нарекла её Ксенией. И представила себе бабу Ксеню в белом платье, в венчике и в цветах, как она полетела к Богу; но лицо у крёстной было юное, девичье, как у Феи из детсада, и она держала в руках волшебную палочку и умела делать чудеса, как Фея, Золушкина крёстная.

Во время крещения Яна всех поразила, прочтя наизусть «Отче наш».

Никто не сказал ей, что пионер не должен верить в Бога, или что верующий православный не должен вступать в пионеры. Может, ей просто повезло, но лишь однажды, увидев на первой странице букваря профили Ленина и Сталина, она ясно осознала, что на первой странице должен быть Тот, Который всё сотворил, и Который Везде, Всё и Всегда. Так получилось, что с первых шагов жизни Бог, Отчизна и Вождь заняли в её бытии верные по иерархии места.

Она дала клятву Богу, Родине и товарищу Сталину. Она станет достойной.

Это будет в самом деле удивительная жизнь. Подхватит, понесёт пионерку, а затем комсомолку Яну Синегину стремительный водоворот сборов, слётов, костров, спартакиад, пионерлагерей — всё это в те первые послевоенные годы ещё было не засушено, живо. Как-то само собой выйдет, что она сразу станет активисткой — председатель совета отряда, комсорг класса и, наконец, редактор школьной стенгазеты «Орлёнок».

И по-прежнему каждый вечер перед сном — «Отче наш». О Родине, о Сталине, о ближних. Бог был на небе. Родина и товарищ Сталин — на земле, вот и всё. Не Бог, а земная церковь была для неё тогда табу, там обитали злобные старухи в чёрном и вообще было всё непонятно. Видимо, повлияло чтение гоголевского «Вия», от которого классик, вроде бы, к концу жизни отрёкся.

Как-то само собой выйдет, что отныне она будет у всех на виду, и ей уже станет неприлично получать не только тройки, но и четвёрки, придётся выбиваться в отличницы. И уж никак нельзя будет в трудную минуту не защитить спортивную честь школы то в эстафете, то в стометровке, то в прыжках, придётся часами истязать себя в спортзале. И на выпускном вечере подвыпивший физрук будет каяться, что если б он не был корыстным гадом и убедил Синегину заняться с настоящим тренером чем-то одним, то она б давно стала мастером, а то и повыше.

И получится, что не будет у Яны в этой новой разнообразной, насыщенной и стремительной жизни свободной минутки, придётся её, жизнь, стиснуть гранитными берегами строгого режима — уроки, спорт, общественная работа. Домой она будет приходить лишь переночевать да переодеться, даже обедать — в школьной столовой и заниматься — в читальном зале.

Ей будет казаться, что их это тоже устраивало. Маму и отчима. К тому времени уже появится отчим. Лучшие годы? Может быть. Никаких сомнений, тревог, мучительных бесплодных раздумий. Только действие. Энергия гребца, плывущего по течению, уверенного в правоте реки, несущей к неведомой цели. Она будет уверена, что живёт правильно, и потому счастлива. Никаких сказочек. Статьи, фельетоны, басни, рассказы из школьной жизни. Ежегодные призы за лучшую в районе стенгазету. Ставшее аксиомой: «Необычайно одарённая девочка, гордость школы». И ледяная отповедь уже поглядывающим на неё мальчикам — только дружба! И, наконец, Лёва Кошман, в узеньком своём засаленном пиджачке, с жёлтыми от никотина пальцами — ей он тогда покажется сошедшим прямо с Олимпа.

— Я из районной газеты «Пламя». Мы решили предложить тебе стать нашим нештатным корреспондентом, будешь освещать жизнь не только своей школы, но и других комсомольских организаций. В общем, выполнять задания редакции. Согласна?

— Так ведь у неё и без того нагрузок! — ахнет завуч Мария Антоновна. — А потом, видите ли, выпускной класс…

— Я согласна! — не своим голосом завопит Яна. — Марь Антонна, миленькая, я справлюсь!

И вновь так же весело и стремительно проносится Яна через ту свою жизнь. Коммунистический моральный кодекс был её искренним убеждением, совпадая с совестью, с записанным в сердце Законом. Высокие помыслы, внутреннее духовное восхождение, все люди — хорошие, только их надо воспитывать, забота об их нуждах, о справедливости, нравственная чистота, осуждение в себе и других эгоизма, жадности, обывательщины, ненужной роскоши — всё это совпадало и с её внутренней религиозностью. Очень рано она поняла, что народ в своей массе — паства неразумная, а власти и интеллигенция — охрана, «удерживающие» от последствий первородного греха, «пережитков прошлого», призванные служить мостом между Небом и народными массами, «сеять разумное, доброе, вечное». Недаром культура — от слова «культ». Служение Небу Память фиксирует мгновения, хаотичный монтаж из обрывков каких-то уроков, сборов, заседаний школьной редколлегии, тренировок. То она попадает в лето 51-го, когда её премировали путёвкой в Артек, сидит на перевёрнутой спасательной лодке, у ног плещется море, всё в огненных брызгах разбившегося о горизонт солнца. Рядом — кареглазая малышка Мадлен, дочь французского коммуниста, очень похожая на девушку с картины «Шоколадница». Яна с неподдельным интересом расспрашивает о положении коммунистов во Франции, как вдруг Мадлен кладёт ей голову на плечо и шепчет, старательно выговаривая русские слова:

— Я иметь гарсон во Франции. Мальчик, понимать? Амур. Я за него скучать, понимать?

И вот уже совсем другое лето, в предстартовой лихорадке она слоняется вдоль трибуны стадиона. Хочется смешаться с толпой болельщиков и удрать.

Она всегда тряслась перед стартом. Перед экзаменом, первой строчкой… Страх перед началом.

Участники забега на тысячу метров, на ста-арт!

Яна видит боковым зрением профили соперниц. Боже, только не последней! Она не имеет права подвести школу. Господи, помоги! Пальцы впиваются в белую меловую черту старта, врастают в грунт, каждый удар сердца вбивает их всё глубже, будто молоток. Кажется, уже никакая сила не выдернет пальцы из красной кирпичной крошки и это — ужас, позор… Помоги, Господи!

— Приготовили-ись!

Стартового выстрела она не слышит, просто вдруг понимает, что уже бежит. В ней, будто лопнув, бешено раскручивается пружина, быстрей, быстрей… Соперницы сзади. Впереди уже виден второй поворот, и Яна знает, что именно там обычно кончается завод, она начнёт выдыхаться, а за третьим поворотом начнётся и вовсе сущий ад — на последнем издыхании она будет глотать раскалённый воздух, боль в боку станет нестерпимой, но надо всё выдержать. Тогда она окажется в первой пятёрке, — поставленная тренером задача, ниже отступать некуда, иначе их не пошлют на областные соревнования… Вся школа смотрит. Господи, я ведь не могу их подвести. Ты же знаешь!

Последний поворот. Всё как всегда. Кинжалы впиваются в бок, воздух обжигает лёгкие, соперницы дышат в затылок. И не могут догнать.

— Я-на! Я-на! — слышит она будто над смертной бездной отчаянный вопль трибун, и бежит вдоль этой бездны, хота должна бы давно туда свалиться, в вожделенную прохладную недвижность. Не может, но бежит. Впереди никого.

— Не могу же я придти первой, — думает она, вернее то, что от неё осталось, — так не бывает. Я умираю. Ну и пусть.

Она перескакивает эту грань через «не могу», ведущую к смерти, но бежит.

Она придёт первой и покажет лучшее в своей жизни время. Ей даже удастся отдышаться и вкусить лавры победителя. Но спорт она с тех пор бросит, останется лишь глубокое преклонение перед этими людьми, перед их смертельным поединком с собой.

И недоумение. Неужели это можно выдерживать ради денег?

Благодарю Тебя, Господи, за прекрасное мое военное и послевоенное детство, за чудесные фильмы-сказки: «Золушка», «Кащей Бессмертный» «Василиса Прекрасная», «Каменный цветок»… За «Александра Невского» и «Ивана Грозного», за «Волгу-Волгу» и «В шесть часов вечера после войны», за «Девушку с характером» и «Небесный тихоход»… В чём-то приукрашенные, чисто по-детски наивные, как святочные истории, как жития святых, они учили бескорыстию, самоотверженности, мужеству, верности, предостерегали от гибельных страстей, недостойных высокого звания человека. За «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Аиду», за «Чайку», «Без вины виноватые», за «Оптимистическую трагедию» и «Синюю птицу»… Раз в месяц дребезжащий носатый подшефный автобус обязательно возил нас в Москву на какое-нибудь культурное мероприятие, и пропущенная сквозь цензурный отбор культура, именно от слова «культ», советская и золотого века, заменяла нам проповеди, ибо сама вышла из проповеди — попытка расчистить образ Божий в человеке от завалов мусора, грязи, безумия. Всему лучшему в себе она была обязана этой подцензурной культуре, в условиях религиозного голода явившейся тем «соевым молоком», которое, возможно, спасло тогда несколько поколений от духовной смерти. А отсеянное, запретное, за редким исключением /Достоевский, Булгаков, Религиозное возрождение серебряного века/, - эти запретные книжки, спектакли, фильмы, которые она разыскивала тайком на маминых и библиотечных полках, а потом все эти ходящие по рукам рукописи, ксероксы, подпольные просмотры — голода не утоляли. Оказывались, как правило, однодневками — будоражащими, развращающими, «будящими зверя»… В общем, как правило, бесовщиной.

Благодарю за детские книжки — Аркадия Гайдара, Маршака, Бориса Житкова, за «Как закалялась сталь» и «Молодая гвардия», за сказки Пушкина и Андерсена, издававшиеся огромными тиражами, как и Лев Толстой, Чехов, Гоголь, Лермонтов, Пушкин… Конечно, и классика прогонялась сквозь цензуру, вроде «Гавриилиады», но сам автор был бы за это, скорее всего, премного обязан. Благодарю за Рихтера, Ойстраха и Гилельса, за концерты Игоря Моисеева и «Берёзку»… После них хотелось жить чисто, честно, становиться лучше и строить светлое будущее. Пусть во многом упрощённый, лубочный, приукрашенный и тепличный мир (вершились в то время и кровавые разборки), но нас, детей, маленьких и взрослых (ибо наставление «будьте, как дети» всегда отличало настоящих «совков») — тщательно оберегали от бурь, грязи, борьбы за власть, метаний, крови и страстей, всего того, что называется «морем житейским». Мы, дети от пяти до семидесяти пяти знали, что где-то есть это грозное «море». Катастрофы, борьба за власть, за золото и место под солнцем, безработица, нищета, мафия и прочие ужасы, кое-что мы узнавали из запретных книг, скабрезных или злобных «просветительных» листков — «прочти и передай другому», «вражьих голосов» и забугорных изданий. Как правило, нас берегли от того, в чём потом следовало бы по канонам православия каяться. Берегли от зла и от тех, кто ратовал за свободу зла.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Спасибо, Яна, твоё свидетельство нам очень помогло, — услыхала она над собой ангельский голосок АХа. — Вставай, негоже девушке валяться на полу. Детство кончилось, комсомолка Синегина.

— Какое ещё свидетельство?

— В защиту Иосифа. Сталинское детство Иоанны в защиту Иосифа. Девочки, которая, вопреки атеистической пропаганде, покрестилась в сознательном возрасте, молилась перед сном о здоровье мамы, отца, если он жив и где-нибудь в Австралии, Люськи и товарища Сталина.

Которая благодарила Бога, что завтра в клубе покажут «Золушку», что мама дала на мороженое, хоть Яна и не помыла посуду, за то, что жизнь прекрасна, вот только потерялась куда-то библиотечная книга и она, Яна Синегина, когда-либо должна умереть.

И просила Бога не оставлять её навсегда одну в ужасной тёмной яме, а взять к себе, как бабку Ксеню. И желала Богу, чтоб он всегда был добрым. И чтоб все были счастливы, в том числе и Сам Бог.

— Ты подтверждаешь свои показания, свидетельница?

— Да. А тётя Клава где?

— Да не бойся ты, она на вязальный кружок ушла.

— У меня вопрос к защите, — прошипел АГ, — Вступая в пионеры и комсомол — разве она не отрекалась от Бога?

— «Жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины», — вот текст. Ни здесь, ни в комсомоле никакого богоотступничества или атеизма не требовали. Может, Иоанне просто повезло, не знаю, — сказал AX. — Любить и беречь Родину, бороться против «лежащего во зле мира», за построение светлого коммунистического будущего, о котором она молилась: «Да будет воля Твоя на земле, как на Небе»…

Не задирать нос, помогать товарищам, больным и слабым, слушаться родителей и старших, не гоняться за красивыми лишними вещами, как какие-нибудь мещане, не лгать, не брать чужого. Трудиться, потому что, по словам апостола Павла, «кто не работает, тот не ест». И вообще «все за одного, один за всех», «сам погибай, а товарища выручай», «хлеба горбушку, и ту пополам»…

То есть «душу положить за други своя»… По-товарищески, целомудренно относиться к мальчикам, ожидая своего единственного, Небом данного принца, быть скромным в быту… «Умри, но не давай поцелуя без любви»…

— Какое ханжество! — поморщился АГ.

— Это уже к Евангелию претензии. Там ещё строже: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну». /Мф.5, 29/

— Прошу музыку!

Неизвестно откуда взявшийся в вечности школьный баянист безногий Серёжа заиграл и запел под собственный аккомпанемент:

Близится эра светлых годов, клич пионеров: «Всегда будь готов!» Кто в дружбу верит горячо, кто рядом чувствует плечо, тот никогда не упадёт, в любой беде не пропадёт!

А если и споткнётся вдруг, то встать ему поможет друг.

Всегда ему надёжный друг в беде протянет руку!

АХ подпевал ему ангельским голоском, вспоминая всё новые и новые песни, а Иоанна подтвердила, что да, были они, их песни, как правило, целомудренными, светлыми, пронизанными христианским мироощущением добра, защищённости, грядущего Светлого Будущего, в котором, как она верила, ей предстояло жить и отдать «Всю жизнь и все силы борьбе за освобождение человечества».

АХ тут же не замедлил привести слова апостола Павла:

«К свободе призваны вы, братия, только смотрите, чтобы свобода ваша не стала способом к угождению плоти». /Гал. 5, 13/

Иоанна подтвердила, что да, идеология боролась с рабством у плоти и страстей, против психологии буржуинов и плохишей, продававших «Великую Тайну» за «банку варенья и корзину печенья». И что как Истина обличала фарисеев, так и коммунистическая идеология, часто в её лице, журналистки Иоанны Синегиной, обличала новоявленных фарисеев и перерожденцев, бичуя и призывая «не казаться, а быть»…

— И это вы про тирана, убийцу, величайшего злодея всех времён и народов! — зашипел АГ.

— Успокойся, Негатив, у тебя свои свидетели — репрессированные, бывшие «враги народа», гулаговцы. Их дети, которые потом отомстят, разрушив ненавистную Антивампирию… Я не мешал, когда они свидетельствовали:

Ельцин — репрессированы отец и дядя в 38-м, Горбачев — два деда, Волкогонов — отец, Марк Захаров — дед сражался в армии Колчака, умер в Австралии, Солженицын — отец — офицер царской армии, отец Майи Плисецкой расстрелян в 37-м, отец Галины Вишневской арестован по 58-й, отец украинского Чорновила был эсэсовцем, отец Ландсбергиса — министр при оккупантах-нацистах. Я молчал, когда они свидетельствовали… Кстати, в Библии дети в ответе за вину отцов до нескольких поколений. А эти при советской власти все «випами» стали.

— Кем-кем?

— Вери импортант персонами, вот кем. Темнота!

— Ладно-ладно, сам говорил — береги нервы до Суда… Ещё вопрос: разве Иосиф не требовал, чтобы ему поклонялись, как Богу?

— Расхожий охмурёж! Приведём хотя бы свидетельство Светланы Аллилуевой:

«Отец вообще не выносил вида толпы, рукоплескающей ему и орущей «ура» — у него лицо перекашивалось от раздражения».

— Ну, так то дочка… Родственники, они всегда…

— Кстати, на Суде и до Суда, в молитвах по усопшим любое свидетельство любви бесценно…

— Я спрашиваю свидетельницу Иоанну… Все эти оды, славословия вождю… Этот культ разве не насаждал. Иоанна ответит, что это была бы нелепость — генеральному секретарю атеистической партии провозглашать себя богом, и никогда ничего подобного вождь, само собой, не требовал. Он был пастырем, вождём, взявшим на себя миссию сохранить в рамке заповедей стадо в отсутствии Господина, получив от Него приказ «сберечь овец». Использовал он для этого любые средства, включая собственный культ, но как «великого вождя», а отнюдь не Бога.

Для них, детей, Господь Бог был неким сказочным персонажем в сказочном Своём Царствии, в котором можно было верить или нет. Сталин был хозяином на земле. Бог — на Небе. Господь был Богом, Сталин — вождём, пастырем всего многонационального советского народа.

Вождь, как правило, не требовал Богово, не вмешивался во внутрицерковные дела, разве что восстановил патриаршество на Руси /акт укрепления православной церкви/. Единственным требованием вождя к священству было — лояльность к советской власти. Когда Сталин в начале войны почувствовал поддержку со стороны церкви, он стал ей оказывать прямое покровительство, но никогда не вмешивался в церковные догматы, как вмешивался в «вопросы языкознания» или в искусство.

И Господь, и вождь требовали, чтобы верующая пионерка, и комсомолка Яна соблюдала заповеди. Чтобы, по возможности, не было разлада между этими заповедями и ее совестью.

Разлад начался потом, после смерти вождя, после «оттепели», московского международного фестиваля молодёжи, в эпоху Хрущёва и его гонений на церковь, пообещавшего, что «скоро надобность в священниках начисто отпадёт». Когда необходимость жёсткого руководства огромной страной в условиях враждебного окружения стали именовать «тоталитаризмом за колючей проволокой», целомудрие — старомодностью и ханжеством, нестяжание — совковостью и нищенской психологией, соборность и коллективизм — стадностью, а любовь к Родине — квасным патриотизмом.

— Вопрос к свидетельнице. Что для неё «любовь к Родине?» Имперское мышление, национализм или классовая непримиримость? — не унимался АГ. — Все это идолопоклонство.

Иоанна ответила, что просто любила свою страну, ограждавшую и защищавшую её от «лежащего во зле» мира, от всего, что отвергала её совесть, её представление о смысле и предназначении человеческой жизни.

Она рассказала, что в детстве холодела от ужаса при мысли, что могла бы родиться в какой-то другой стране — богатой бездельницей, эксплуататоршей или домохозяйкой, потому что во многих странах женщины не работают. Или даже торгуют своим телом.

— Ты была рабом государства…

— Всякий, находящийся в убежище, его раб.

— Тогда рабыней идеологии…

Иоанна возразила, что рабыня подчиняется из-под палки, а ей нравилось противостоять дурному в себе, «верующей быть пионеркой». Может, ей просто повезло. Власть была порой утомительна, смешна, абсурдна, ей можно было наврать, обвести её вокруг пальца, но это была «её власть» — она защищала, а не пожирала или губила, во веяном случае, никогда не заставляла её идти против Бога и заповедей.

Даже потом, когда Иоанна занималась сама «идеологической пропагандой», разыскивая и даже придумывая положительных героев…

— Обманом. Лакировкой действительности…

— «Нас возвышающим обманом», — возразила Иоанна. — Бессознательной попыткой увидеть, разглядеть и красоту Божьего мира, и Образ Божий в каждом. И приподнять человека над суетой.

Она помогала людям стать лучше, — поддержал AX, — Именно этого от неё хотел Господь. И хотела власть.

«Меня и гнуло, и ломало затем, чтоб в трудностях окреп: ведь человеку мало надо — нужны иллюзии и хлеб». /Е. Винокуров/

— Ты, как и большинство верующих, не была воцерковлена, — шипел AГ, — вы были лишены церковных таинств. Причастия, ради чего, собственно, Спаситель и сошёл на землю, и был распят…

С этим Иоанна была вынуждена согласиться. Гонения на церковь, безусловно были, это вопрос очень сложный, но она, Иоанна, при желании всегда могла бы потихоньку посещать храм. И её вина, что она этого не делала. Её инертность в вопросах веры, непротивление нелепостям атеистической пропаганды, которую она просто с порога отметала, но вникать и разбираться не желала. И нелепости эти, и наша «теплохладность» начались задолго до большевиков. За несколько веков.

Церкви в Москве были, но люди проходили мимо. Иоанна, в частности, просто стеснялась зайти. Для неё Бог совершенно не был связан с церковью. Бог — нечто могущественное, высокое, непостижимое, а в церкви полутемно, непонятно и скучно, там одни злые полуграмотные старухи в чёрном, поклоняющиеся нарисованным на иконах богам, похожим на людей, чего, конечно, не может быть. Так ей казалось. Она ничего не понимала и особенно не пыталась понять, и никто не хотел и не знал, как объяснить ей хотя бы азы православия. Культура, происходящая от слова «культ» и призванная служить мостом между Церковью и «лежащим во зле» миром, занималась, в основном, нравственной, идеологической проповедью, а, встречаясь с вопросами духовными, вынуждена была переходить на эзопов язык. Да и тут в бочку мёда примешивалась ложка дёгтя то «классовой борьбы», то какой-либо иной конъюнктуры. В общем, «разумное, доброе, вечное» сеялось, но на уровне «мы все произошли от обезьяны, поэтому давайте строить светлое будущее».

А азы православия постигались, как правило, лишь за церковной оградой, поэтому «теплохладная» Иоанна, не желающая разобраться в «вопросе вопросов» и легкомысленно связавшая церковь с суеверием, вроде веры в леших и домовых, ни разу даже не открывшая Библию, что лежала у них на полке, была, безусловно, виновна в невнимании к основным вопросам бытия и собственному спасению. Бог оставался для неё непостижной высшей силой, требующей и от людей некоей гармоничной и доброй сущности, приобщившись к которой, можно преодолеть смерть.

О сущности крестного подвига Спасителя и вообще о христианстве она, можно сказать, не имела ни малейшего представления. Это был её грех.

— И была не воцерковлена, и лишена церковных таинств, — подытожил АГ. АХ вынужден был с ним согласиться — да, безусловно виновна власть — в запрете исповедания Христа и Его учения вне церковной ограды, но, с другой стороны, в многонациональной стране, где столько религий, надо было тогда разрешать активную деятельность и других конфессий, и ни к чему хорошему это бы не привело. Кстати, Иосиф начал после войны многое делать в отношении православия, но всё оборвалось с его смертью.

И ещё АХ сказал, что государство в вопросах свободы веры должно соблюдать полный нейтралитет, ибо если кесарь соблазняет своих подданных атеизмом, равно как и использует веру в своих политических целях, он как бы берёт ответственность перед Богом за эти души, находящиеся у него в послушании.

То есть это вмешательство кесаря в дела Божии.

АХ неожиданно сделал очень сильный ход в защиту отделения церкви от государства, обратившись к истории православной царской Руси и призвав свидетельство Льва Толстого:

«В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину ещё больше, мог прожить десятки лет, ни разу не вспомнив о том, что он живёт среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру».

«Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменялось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собой или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед другими людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других».

— То есть «Бог есть дух, — процитировал АХ, — И поклоняться Ему надо в Духе и Истине». А не «казаться» вместо того чтобы «быть». Свидетель Толстой прекрасно показывает нам путь от теплохладности к самости и вампиризму:

«Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком». То есть выходило, что лучше «холодность», атеизм, чем «теплохладные» непотребства под маской верующего. Христос пришёл спасти грешников, но «верующих грешников», а «теплохладные», кощунственно именующие себя христианами, вместе с «теплохладным» государством, заставляющим своих подданных «пусть не быть, но казаться», уподобляются строителям Вавилонской башни, когда «лежащий во зле мир» вознамерился всем скопом вскарабкаться на Небо.

АХ сказал, что Небо — обитель избранников, что не раз подчёркивается в Евангелии: «Много званых, но мало избранных» /Мф. 20, 16/, путь туда — тайна великая и сокровенная. Хотя бывали, конечно, в истории случаи особой благодати Божией, вроде массового крещения Руси Владимиром. Но это скорее подтверждающее правило исключение.

Так что неизвестно, что лучше — государственный атеизм, или государственная вера. Наверное «оба хуже». Лучше всего для кесаря, судя по всему, не вмешиваться в «Богово».

АХ сказал, что ему неведомо, сознательно ли избежал Иосиф этого соблазна многих царей, но поскольку Христос — это прежде всего, состояние души, «Путь, Истина и Жизнь», то он вольно или невольно сделал этот Путь ко Христу крестным, многотрудным и истинным, омытым кровью новомучеников. Была очищена от несправедливости, лукавства и фарисейского лицемерия церковная социальная проповедь, о чём пишет свидетель Лев Толстой.

«Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему». /Ис. 40, В/

Снова павшая озлобленная народная душа стала пустыней. Да, церкви были разрушены, но и оставшиеся пустовали, держались одно время лишь на этих самых неприветливых бабулях. Требовалось время и очищение, чтобы восстановить мост между русским православием и народом, переставшими понимать друг друга. Он, этот разрыв, не раз был омыт кровью.

«Ибо так говорит Господь: вот, Я Сам отыщу овец Моих и осмотрю их.

Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, а разжиревшую и буйную истреблю; буду пасти их по правде». /Иез. 34, 11, 16/

Иосифу предстояло изгнать волков и поставить ограду от хищников.

— Железный занавес и цензуру, — фыркнул AT. — А как же демократия?

— Не забывай, сын тьмы, что Спаситель был приговорен к распятию демократическим путём! Подавляющее большинство кричало: «Распни Его!» «В паровозных топках сжигали нас японцы…», «За счастье народное бьются отряды рабочих-бойцов…», «К станку ли ты склоняешься, в скалу ли ты врубаешься — мечта прекрасная, ещё неясная, уже зовёт тебя вперёд…» Уж конечно, не о банке варенья с корзиной печенья пелось в этих песнях, а о том высоком состоянии души, о том самом освобождении от «похоти очей, плоти и гордости житейской», правящих «лежащим во зле» миром. От унизительной рабской суеты, от губительной самости — самоутверждения вне Бога…

Ведь от коллективизма до соборности не так уж далеко. Пример — Великая Отечественная.

Об очищении, реабилитации падшей больной души народа, постепенно поднимающей голову к Небу. О её возвращении в Храм.

Ибо Христос — Путь, и стоящие на Пути, дающие добрые плоды — уже неосознанно отдали Ему сердца. Народ, знающий сердцем Тайну, гораздо ближе к Небу, чем фарисейски исповедующие христианство плохиши и буржуины, отдавшие сердца Мамоне.

«И, как один, умрём в борьбе за это…» Таким образом, АГу всё же пришлось согласиться, что Иоанну можно считать «верующей пионеркой» и свидетельницей в пользу Иосифа. АГ ещё больше почернел от злости.

— Оставайся в детстве, Иоанна, — прошипел он ласково ей на ухо, — «Детство наше золотое всё светлее с каждым днём…» До самого Суда пребудешь здесь — я выхлопочу разрешение. Ни грехов, ни страстей, ни моря житейского… Ни мерса, ни реанимации, ни дверей дремучих… Оставайся за первой дверью, я для верности тебя на три поворота ключа запру…

— У нас только на два замок…

— А у меня будет на три. Ну, по рукам?

— А Егорка? — отшатнулась она.

— Ну какой ещё Егорка в твоём детстве? Егорка вообще не родится… Без тебя вообще больше ничего не будет — тебя нет, значит, ничего нет… Субъективный идеализм.

И нету Златова Егора, осталась песенка одна…

Иоанна трижды, как учил отец Тихон, перекрестилась.

Во-он! — зашипел в ярости АГ, дохнув серой. Иоанну завертело в душном смрадном вихре, она обрушилась в чёрную бездну и падала в смертной тоске, но вдруг знакомый золотой луч АХа обвился вокруг неё, как лассо, и выдернул из падения, опустив в весну пятьдесят пятого прямо на стройплощадку многоквартирного дома для рабочих.

* * *

После информации и коротких заметок ей поручен впервые настоящий очерк о комсомольцах-строителях.

Выпускные экзамены на носу, а она прямо из школы — на строительную площадку, к своим будущим героям. Заляпанная раствором спецовка, косыночка до бровей — только прораб знает про отпечатанное на редакционном бланке задание. Для всех прочих она — подручная Яна. Янка. Ана, пойди, Янка, принеси! А ей только того и надо — повсюду бегает, приглядывается, изучает жизнь рабочего класса. Работают они на высоте, к высоте Яна привыкла быстро — весь городок виден, и дом их, и пруд, и вокзал, и школа. Летают на высоте облака и птицы, майский воздух пахнет тополями — их едва зазеленевшие ветви колышутся от ветра совсем рядом. Яна опишет потом и высоту, и тополя с птичьими гнездами, и ловкие валины движения… Шлёп мастерком раствор, приладила кирпич, постучала, скребнула лишнее — и снова шлёп, стук, вжик… И свою усталость опишет, и саднящие руки — там, где драная рукавица, на большом пальце мозоль от этих кирпичей, и глыбы рыжей глины внизу во дворе, которые ей напомнят лето 41-го, только что вырытое бомбоубежище, отца. Который погиб, чтобы они вот так, спустя много лет, строили новый дом и смотрели с высоты на птиц и облака. Так, или примерно так напишет Яна.

— Кончаем, обед!

Нижние, уже отстроенные этажи к их услугам. Любая квартира, любая комната. На обед у них серый круглый хлеб по двадцать копеек — другого Валя не признает, творожные сырки и по бутылке молока. А горячее Валя ест утром и вечером. Щи и жареную с салом картошку. Она приехала из деревни, у них там так положено — щи из русской печи утром я вечером.

Хлеб ещё тёплый, корочка хрустит на зубах. Полбуханки как ни бывало — ну и аппетит здесь на высоте! Юбка на талии уже не сходится. Валя сидит на подоконнике у открытого окна и молча степенно ест, собирая на ладонь хлебные крошки. Яна потом опишет, как Валя сидит вот так у открытого окна в пока что ничейной, безымянной и безликой квартире и думает, что вот, скоро оживёт, засветится огнями её дом, и что за люди здесь будут жить, какая у них будет мебель, заботы, мысли, мечты…

— Разве ж это молоко? — Валя морщится, разглядывая пустую бутылку — Можно и не мыть. Вот у нас — молоко!

— Скучаешь?

— Поди нет!..

— А чего уехала?

— Скукотища, вот и уехала. Молодёжи совсем не осталось, а после двадцати пяти — кому я буду нужна?

В очерк «Валин дом» разговор этот, само собой, не войдёт, но вот мужа внезапно прославившаяся Валя вскоре себе найдёт. Правда, пьяницу, не очень удачного, но в Подмосковье пропишется. А Яна задумает как-нибудь всерьёз заняться вопросом, почему бежит из села молодёжь, но так и не дойдут руки. «Что-то неладно было в Датском королевстве», проблемы ей попадались на каждом шагу, и она кидалась их разрешать и распутывать со всей горячностью восемнадцати лет.

И вот она в кабинете самого Хана — главный редактор попросил Синегину зайти. Срочно. Яна волнуется — обычно это ничего хорошего не сулит.

— Заходи, Синегина. Вот, Юра, наша старая большевичка. Садись, Яна.

У стены на диване нечто, названное «Юрой», крякнуло, зашевелилось, но Яна смотрела лишь на Хана — центр мироздания на данный момент. Усталое простоватое лицо, усталый голос — эдакая рабочая лошадка, тянущая всё на себе, вышедший из комсомольского возраста энтузиаст, способный работать по двадцать четыре часа в сутки. У него стремительные цепкие руки, рука взлетает, указывая ей на кресло, и тут же, мелькнув над столом, хватает, как ястреб добычу, телефонную трубку. Яна его уважает и боится.

— Ханин слушает.

Разговор идёт об организации похорон какого-то Баранова.

Яна видит на столе у Хана свой вчера сданный «Валин дом». Страница исчерчена красными карандашными молниями. О Господи! Яна не выдерживает, хватает, пролистывает. Красные молнии грозно сверкают перед глазами. Яна кладёт рукопись на место. Ей дурно.

Названному «Юрой», видимо, надоело слушать затянувшийся разговор о похоронах, он встаёт с дивана и оказывается невысоким румяным толстячком, к тому же весьма нахальным. Он тянется пухлой детской лапкой к многострадальной яниной рукописи. Яна не слишком вежливо отодвигает её подальше, но тут Хан заканчивает разговор. Яна убирает от его стола руку, а толстяк, напротив, снова протягивает и хватает «Дом». Хан не сердится, машет: — читай, мол.

— Ну что, Синегина, как выпускные?

— Пятёрки, четвёрки…

— А потом? Слыхал, в МГУ на журналистику подаешь, так?

— Если пройду, Андрей Романыч. Конкурс — ужас!

— Вот что, Синегина, у нас к тебе предложение. Редакция тебе даёт всякие там характеристики — рекомендации, а ты подаёшь на заочный — туда легче попасть. И берём тебя в штат на должность литсотрудника. Ну как?

— Андрей Романыч! — Яна, взвизгнув восторженно, подпрыгивает в кресле.

— Конькова мы уходим, сама знаешь за что, — Хан щелкает себя по горлу, — а ты человек непьющий, проверенный, почти с годовым стажем. Глядишь, скоро и очерки научишься писать.

— Плохо, да?

— В том-то и дело, что для начала совсем неплохо. Я только убрал художественные особенности — мы всё же газета…

— Слушай, а чего это ты бабочку вычеркнул? — неожиданно встревает забытый Юра, — «Трава будто вспыхнула, загорелась, и огненно-рыжая бабочка вспорхнула над пустырём…» — Образ? Образ. И этот парень новосёл, что собой измеряет комнату, ложится и измеряет… Ха, совсем неплохо. И смешно. Оставь парня.

— Ладно, парня оставлю, а остальное ни к чему. У нас всё-таки газета.

— Они тебя тут засушат, детка. Он же ничего не понимает.

— Я вам не детка и вы сами ничего не понимаете, — оскорбляется Яна. — Он знает, что можно, а что нельзя.

Толстяк не обижается. Оба смеются.

— Что, Широков, получил?

— А приезд новосёлов просто лихо написан! — неуёмный Широков перекатывается по кабинету, терзая Янину рукопись, сдирает скрепку, летят во все стороны листки. Широков, не замечая, топает прямо по ним. — Два-три штриха — и образ. И тётка со швейной машинкой, ребята с аквариумом. А кошка! На новой квартире… Как она двигается… Оставь кошку, балда!

— Ни за что, — смеётся Хан, — Дом ещё не сдан в эксплуатацию, а у Синегиной там уже люди живут и кошки бегают. Хороша точность!

— Это же героиня мечтает! — кричит Широков, прыгая вокруг стола, — Меч-та-ет! Грезит, так сказать…

— Нечего мечтать. Она каменщица, а не Жюль Верн. Вон у неё в корреспонденции герой уже мечтал, чтоб пенсионерам пенсию повысили, до сих пор расхлёбываем.

— Вот что надо вычёркивать! — всё больше распаляется Широков, — вот где бодяга. — Он вытаскивает ручку и начинает черкать. Яна возмущённо вырывает листки. — Не надо, мы сами! Какое ваше дело?

— Потому что талант у тебя! — орёт побагровев от ярости толстый Широков, — Тебе расти надо! Та-лант!..

Он отвешивает ей этот «талант», как оплеуху. И тут между ними вырастает Хан с телефонным аппаратом и говорит в трубку:

— Катя, туг Широков буянит с голоду, сваргань нам что-нибудь эдакого. И чайку. Юра, подержи, я с Синегиной попрощаюсь.

Он суёт толстяку телефон и освободившейся рукой выпроваживает Яну. Какая у него странная рука! Юркая, холодная и влажная. Рука-рыба.

— Оставь у Люды заявление. Получишь аттестат — оформим.

— Спасибо, я прямо не знаю…

— Ладно, ладно.

Вылетев из кабинета, Яна едва не задушит в объятиях машинистку Люду, и Люда тоже придёт в восторг, и вся редакция будет радоваться, и сбегают за водкой, и сделают по нескольку глотков из «чаши дружбы», и станет ещё веселей. Потом вернётся с обеда Хан, у него в кабинете начнётся летучка, а Яна будет писать заявление. И тогда Люда поинтересуется: чего это писатель орал — за дверью было слыхать?

И выяснится, что этот Юрий Широков — настоящий писатель, что они дружат с Ханом ещё с ИФЛИ — был в Москве такой институт. Часто ездят вместе на Оку на рыбалку на широковской «Победе», и вообще он известный, Широков, — Люда сама что-то читала, что-то про войну.

Короче, «Капитан Гвоздев услышал взрыв».

Никогда прежде Яна не встречала настоящих писателей, и уже иными глазами увидит сцену в кабинете.

— Потому что талант у тебя! Та-лант!..

То, что казалось нелепой эксцентричной выходкой в устах какого-то там чудака-толстяка, теперь прозвучит божественным благословением. Та-лант…

Сидя на ручке Людкиного кресла, под стрекот её машинки и перебранки за дверьми кабинета, Яна будет вслушиваться в таинственную музыку этого слова. Оно будет мерцать на пухлой широковской ладошке маняще и враждебно, как фантастический лунный камень, и её рука, уже готовая схватить его, как и все прочие чудеса, подаренные той жизнью, замрёт в нерешительности.

Талант. Это совсем не то, что пробежать быстрей всех, получить приз за лучшую стенгазету или даже сразу после школы устроиться на работу в районное «Пламя». Что с ним делать? Что он ей сулит? Почему, например, она не может рассказать о нём Люде и ребятам так же запросто, как об устройстве на работу?

Смыслом, счастьем той её жизни было жить, как все. Быть первой среди равных. Талантливый — не такой, как все. Он — другой.

Ей станет не по себе. Под стук машинки она с тревогой будет отыскивать в себе симптомы таланта, будто узнав вдруг, что больна какой-то редкой неведомой болезнью.

Припомнятся долгие зимние ночи, когда Яна-сова сочиняла в темноте продолжение недочитанных сказок. И как затем стала сочинять свои истории, длинные и короткие. И как явилась потребность в слушателях, и толпа ребятни вокруг, и все эти короли, принцессы, ведьмы…

И попавший в Великое Собачье царство щенок Кузя, и приключения воздушного змея.

И «Капитан Гвоздев услышал взрыв». Тоненькая верёвочка-строчка над пугающей бездонной белизной бумажного листа. Белая пропасть и пустота.

И что даже в этой новой стремительной жизни, заполненной до отказа самыми разнообразными делами, мечтами и задачами, всё новые истории-загадки не давали спать по ночам Яне-сове, — требуя продолжения, воплощения и осуществления.

И запомнившиеся ей почему-либо люди тоже продолжали жить в памяти своей самостоятельной жизнью. Допекали, терзали, просились на волю.

Но никаких слушателей, никаких записей. Нет времени. Яна выполняет свой долг — служит народу, Родине, Правде, а, значит, и Богу. Она дала клятву, её совесть спокойна. Вокруг много недостатков, но мы — советские люди, хозяева, и должны сами всё исправлять и строить новую жизнь. Как велит сердце. А сердце Яны и вправду велело, горело и пело.

Информации, заметки, фельетоны, репортажи. Конкретные люди, конкретные события. Писала и школьные сочинения на заданную тему. «Онегин — лишний человек», «Катерина — луч света в тёмном царстве».

Все умеют так писать, может, чуть похуже. Яну хвалят за хороший язык, за оперативность, лаконичность, за правильный взгляд на мир. За чувство юмора. Пишется ей легко и весело.

«Капитан Гвоздев услышал взрыв».

Беспомощное барахтанье на ниточке-фразе над пропастью чистого листа.

Гвоздева Яна уничтожила, но эти, другие, оказались похитрее. И парень, измеряющий своим ростом комнату, и мальчишки с аквариумом, что уставились друг на друга сквозь волшебную призму подводного мира, и кошка-новосёл, и другие обитатели этого ещё не сданного в эксплуатацию дома, вычеркнутые по этой причине Ханом, сама невычеркнутая Валя — только Яна знает, откуда они.

Коварные джинны, выпущенные на волю. Как они рвались на бумагу, а когда Яна, наконец, сдалась, в какой сизифов труд превратили прежде безмятежную райскую лёгкость её порхающего над бумагой перышка!

Когда-то бесплотные тени, такие изящные, невесомые, они превратились на бумаге в неуклюжие мёртвые глыбы. И требовали плоти и крови. Требовали воскрешения.

В муках билась она, оживляя их, два дня. Вздрагивали в агонии скомканные, умирающие на полу листы. Истерзанные, исчирканные. Когда ей показалось, что ненавистные жильцы дома, наконец-то, задышали, она их уже люто ненавидела.

А Хан умертвил их одним красным росчерком. Надолго ли?

Талант… В этом слове было одиночество, которому не оставалось места в стремительном водовороте той её жизни. Изнурительные сражения один на один с вырвавшимися на волю джиннами.

В четыре прыжка Яна слетает по узкой редакционной лестнице с липкими захватанными перилами, и вот она уже на улице, непонятно почему носящей имя Менделеева. Улица её короткой юности. Началась юность сегодня, много лет назад, кончится через десять месяцев, как в песенке «На том же месте, в тот же час». Только Яна ещё ничего об этом не знает. Повторение пройденного. Она вновь и вновь проигрывает «тех Ян», она должна их играть. Это что — ад? Рай? Чистилище, в которое она не верит? Меняется время, место, декорация, меняются Иоанны. Но каждая — всё же «Я», и каждая — повторение. Она должна повторять их, себя и повторяться. Повторяться…

С необычайной точностью и достоверностью она играет их — свои поступки, чувства, мысли. Наверное, не было в мире гениальней актрисы.

Или бездарней? Настоящие актрисы вкладывают в каждую роль свою индивидуальность. Она же может лишь присутствовать. Никакой свободы воли. Актриса-зритель. Забавный симбиоз.

Яне неполных восемнадцать. Двухэтажное строение с грязнозелёными, в подтёках и трещинах, стенами кажется райским чертогом. Хочется заорать на весь мир: «Я, Иоанна Синегина, буду работать в «Пламени»!» Щербатая дорожка ковром-самолётом несёт её мимо вывески «Продмаг», мимо вывески «Промтовары», мелькают домики в зелёной дымке едва проклюнувшихся листьев, полыхают гераньки в окнах.

«Когда из своей Гаваны отплыл я вда-аль…» Популярная тогда песенка. Серенькое непогожее небо с клочками несущихся вместе с ней туч. Туда, где скатываются к полю последние домишки, где свободно гуляет ветер по свежевскопанным огородам, по ещё мутному от талых вод пруду с чёрным силуэтом ивы и прочерченной вдали кромкой леса.

Навстречу плывёт барышня — Люська под руку со Славкой Киселёвым с Полевой, у которого отец работает в ресторане «Метрополь». Ветер смерчем взмывает над Славкиным лбом набриолиненный чуб, похрустывает курточка из искусственной кожи, поскрипывают мокасины на толстенной микропорке. Брюки дудочкой. Славка Киселёв — стиляга. Он танцует «стилем», и все шмотки у него «стильные». Потом стиляг заменят хиппи и у них будет всё «хипповое». Потом — «прикольное» и «крутое».

Люська невероятно намазана и невероятно красива. Она в прозрачном плаще в горошек, тонко перехваченном в талии, и в белых чешских ботиках. В продмаге за ними драка была. Вокруг головы — огненно-рыжий нимб волос.

Люська для Яны — стиляга, Яна для Люськи — идейная. Шесть лет, обмениваясь небрежным кивком, проходили каждая своей дорогой.

Но сегодня…

Узкая асфальтовая тропинка несёт их навстречу друг другу.

— Приветик, — говорит Люська, — Как жизнь?

— А меня в «Пламя» берут, — не выдерживает Яна, — в штат.

— Поздравляю, — рассеянно кивает Люська, кося ласковым своим кошачьим взглядом на Славку. Хлопья туши трепещут на ресницах. — А мы — в кино. На «Мост Ватерлоо».

— Эй, корреспондент, я с тобой дружу, — заигрывает Славка, но Люська ревниво тащит его прочь.

— Пока, мы опаздываем.

Яна летит дальше. По шаткому дощатому тротуару, мимо ещё голой клумбы с сухими стеблями прошлогодних астр, мимо скамьи под берёзами с судачащими женщинами, мимо играющей в расшибалочку ребятни.

Когда они вернулись из эвакуации, эти женщины были в её нынешнем возрасте. А их играющие в расшибалочку дети — как тогда Яна.

Коричневая дверь с ромбами. Дремучие двери… Иоанна замедляет шаги, пытается сопротивляться, но дверь неотвратимо притягивает, засасывает, как в чёрную дыру, за которой — погибель, тьма вечная.

— Лезь по чердачной лестнице, — слышит она неведомо откуда ангельский голосок АХа и, цепляясь за его золотой лучик-канат, преодолевая гибельное чёрное тяготение, добирается до торца дома, где ведёт на чердак ржавая пожарная лестница. Взбирается по ней, дрожа и задыхаясь, отбиваясь от липнущих к телу хлопьев ледяной тьмы…

Наконец, ей удаётся, подтянувшись, добраться до площадки, но тут из чердачной дверцы просовывается ручища с зелёным, бутылочного стекла, перстнем, хватает за шиворот и свирепая физиономия вернувшейся с вязального кружка контролёрши Клавы нависает над ней, как гильотина.

— Я тебе покажу кино на протырочку!

Яна болтается в ее ручище, как котёнок за шкирку. Вокруг — лишь призрачная рассветная мгла Преддверия и шаткая чердачная площадка.

Но вдруг на вбитом в вечность гвозде проступила перед ними фотография отрока с гладко зачёсанными на косой пробор волосами, детским полуоткрытым ртом и по контрасту пронзительно-жёстким взглядом куда-то мимо, вдаль, в одному ему видимую цель.

ПРЕДДВЕРИЕ

Охнув, тётя Клава мгновенно вытянулась стрункой, отпустив Яну, и восторженно гаркнула, как на параде:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!..

Не дождавшись ответа, щёлкнула ботами «прощай молодость»: — Служу Советскому Союзу! — И ретировалась за чердачной дверцей.

Только вечность и шаткая чердачная площадка.

Отрок неотрывно смотрел на Яну или сквозь Яну и молчал.

— Что ты хочешь сказать? — прошептала Иоанна, обращаясь к Coco, а не к вождю всех времён и народов. — Быстрей, никто не узнает…

Тишина. Всем своим существом ощутила она всю трагичность этого бессильного молчания, запечатанного сургучом вечности. Или «экзистенционального времени», как сказал бы АХ.

Он, этот АХ, в белой панамке и тёмных очках, поманил её из чердачной дверцы, и она оказалась в просмотровом зале перед сшитым из простыней экраном. Только не в проходе меж креслами, куда она бы уже и не поместилась, а в самом кресле. Даже АГ с холодной вежливостью ей кивнул.

— Не бойся, он у меня в долгу, — шепнул АХ, — я ему «кодак» дал — у них в ведомстве перерасход пленки с этой перестройкой — один компромат идет. Вся вечность «делами» забита…

— Только пусть соблюдает регламент, — проворчал AT, — чтоб никакого дестабилизирующего давления на следствие…

— Это он про крестное знамение, — пояснил АХ. — Боится, как огня.

И снова трещит проектор, крутится документальное кино из жизни Иосифа.

— Свидетельствует немецкий писатель Эмиль Людвиг. Он приводит слова Иосифа: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения».

«Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешёвой библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашёл и названный лист»./Пом. инсп. С. Мураховский. Инспектор семинарии Иеромонах Гермоген/.

«Наказать продолжительным карцером — мною был уже предупреждён по поводу посторонней книги — «93 г» В. Гюго».

Характеристика одного из героев «Девяносто Третьего года» В. Гюго — бывшего священника Симурдэна, ушедшего в революцию:

«Он был праведник и сам считал себя непогрешимым. Никто ни разу не видел, чтобы взор его увлажнили слезы. Вершина добродетели, недоступная и леденящая. Он был справедлив и страшен в своей справедливости. Для священника в революции нет середины. Превратности революции могут привлечь к себе священника лишь из самых низких либо из самых высоких побуждений: он или гнусен или велик. Симурдэн был велик, но это величие замкнулось в себе, ютилось в недосягаемых кручах, в негостеприимно мертвенных сферах: величие, окруженное безднами. Иные горные вершины бывают так зловеще чисты».

Из приветственной статьи Иосифа, посвященной вождю немецкой социал-демократии Бебелю:

«Кто не знает Бебеля, маститого вождя германских рабочих, когда-то «простого» токаря, а теперь знаменитого политического деятеля, перед критикой которого, как перед ударами молота, не раз отступали «коронованные особы», патентованные учёные, слову которого, как слову пророка, внимает многомиллионный пролетариат Германии?» — Прежде чем двигаться дальше, напомню, что защита будет отстаивать одну основную мысль, заявил AX, — Создание Иосифом АНТИВАМПИРИИ. Для нас важен Иосиф не как марксист, большевик, русский националист или государственник. То есть это, конечно, существенно, но не как самоцель, что было бы идолопоклонством, а как средство построить Антивампирию. Угодное Небу государство, которое бы помогало Замыслу. Напомню, что по ЗАМЫСЛУ ТВОРЦА:

1. Человечество — единый организм, в котором в процессе истории зреет Богочеловечество, Новый Адам, как прекрасная бабочка в коконе, призванная к жизни в Царстве.

2. Каждый орган человечества /нация/ или отдельная клетка /личность/ имеет свой собственный Замысел, Предназначение, и в определённое время в определённом месте вызывается Творцом из небытия, чтобы осуществить эту Сверхзадачу. Начинающуюся на земле и, в случае успеха, продолжающуюся в Царствии. Потому и сказано: «Царствие Божие внутри нас».

3. Чтобы осуществить личную и соборную богочеловеческую Сверхзадачу, каждый должен получать необходимо-достаточное ото всех и Целого и, в свою очередь, беззаветно и самоотверженно служить Целому. Результат — возрастание и здоровье Целого — закон любого живого организма.

Чтобы сразу отмести ставшие уже банальными обвинения в «муравейнике» поясняю, что для муравья благо муравейника — самоцель, замкнутая на конечном земном существовании. Хорошо муравейнику — хорошо муравью. Кстати, мы даже принцип муравейника нарушаем!

Для человека, созданного «по Образу и Подобию», успешное функционирование Целого на земле — лишь средство осуществить Замысел, лежащий за пределами земного бытия. Результат — умножение «жатвы Господней». В личном плане — стать всхожим зерном, а не сорняком, обреченным на сожжение.

Человечество в результате грехопадения заражено самостью — отпадением от Бога, самоутверждением за счет Целого и других. Назовём эту эгоистическую самость ВАМПИРИЗМОМ — стремлением отдельных клеток или органов богочеловеческого Целого получать излишки за счет жизнеобеспечения других. Результат — всеобщая вражда, раздрай, зависть, конкуренция. То есть глобальное нарушение Замысла и заболевание организма.

Само это заболевание входит в Замысел, дающий каждому свободу определиться — будешь ли ты пригоден занять предназначенное тебе Творцом место в едином, спаянном любовью Доме Отца, выздоровеешь ли за свою земную жизнь или так и останешься вампиром в душе и Царствие отторгнет тебя как отмершую ткань? Каждый сам волен избрать свою судьбу в вечности, но задача избравших Небо — противостоять «лежащему во зле» миру. Мы — воины, сеятели, призванные умножить «жатву Господню».

ВАМПИРИЯ — больной организм, где одни клетки и органы лопаются от жира в то время как другие страдают от голода, где разрастаются раковые опухоли, где пожираются тела и души детей Божиих, «купленных дорогой ценой». Где лишь «жёсткая терапия» — стихийные бедствия, катастрофы и революции — очищает время от времени, омывает кровью /в том числе, и невинной/ смертельно больное человечество, помогая страданиями и катарсисом отсрочить неизбежный крах.

— Я утверждаю, что Иосиф всю жизнь строил АНТИВАМПИРИЮ — царство, где жирным и хищным не будет житья.

— То есть уравниловку? — фыркнул АГ.

— Опять подмена. Никакой уравниловки, ибо композитору нужен рояль, плотнику — топор, а учёному — лаборатория и поездки на симпозиумы. Голова не равна рукам или печени, но нигде в Законе не сказано, что Голова должна жить за их счёт, тем более, если она плохо работает. Данные Небом таланты как дары на осуществление Замысла, включая и социальное положение, являются лишь средствами служить Замыслу, но отнюдь не мешать это делать другим, или, хуже того, пожирать этих «других». Их время, таланты, здоровье, жизнь и душу. Отнимать у Бога детей Его — что может быть ужаснее?

Добавлю, что Иосиф был далеко не одинок в своей ненависти к Вампирии. Множество примеров уже приводил, хочется приобщить к Делу ещё и такое:

«Не ужасно ли, и не обидно ли было думать, что Моисей восседал на Синае, что эллины строили себе изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Гранин и бился под Арабеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, немецкий или русский буржуа в безобразной комичной своей одежде благодушествовал бы «индивидуально» и «коллективно» на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навек».

Свидетель Константин Леонтьев ещё не напомнил о главном — распятии Христа!

Свидетель Лев Толстой:

«Каким образом случилось, что большинство образованных людей нашего времени, не работая, спокойно поглощает труды других людей, необходимые для жизни, и считает такую жизнь самою естественною и разумною?..

Мы живём так, как будто нет никакой связи между умирающей прачкой, 14-летней проституткой, измученными деланьем папирос женщинами, напряженной, непосильной, без достаточной пищи работой старух и детей вокруг нас; мы живём — наслаждаемся, роскошествуем, как будто нет связи между этим и нашей жизнью; мы не хотим видеть того, что не будь нашей праздной, роскошной и развратной жизни, не будет и этого непосильного труда, а не будь непосильного труда, не будет нашей жизни… Нам кажется, что страдания сами по себе, а наша жизнь сама по себе, и что мы, живя, как мы живём, невинны и чисты, как голуби». Церковь отлучила Толстого не за его социальную проповедь. Но и на поставленные свидетелем вопросы не отвечала — разве что «Спасайся сам»… Но Иосиф, как мы помним, был «Кобой», непримиримым защитником слабых там, где никто иной не мог их защитить. «Спасайся сам» — не для него.

Да и библейские пророки предвещали, что гнев Божий сойдёт именно на верха: Дом царя, потом самый близкий к нему дом людей, облечённый славой и честью, а третий вслед за ними, более получающий от Бога преимуществ, дом божественных священнослужителей. Обличаются прежде всего «князья» — лица, обладающие административной или судебной властью, государственные сановники, вельможи, злоупотребляющие своим положением.

Бл. Иероним: «Будем читать рассказы Иосифа /Флавия/, и там найдём описание того, что даже из помойных ям, пещер, звериных берлог и могильных углублений извлекали князей, царей и людей знатных и жрецов, которые под влиянием страха смерти скрывались в этих местах». Слова пророка: «и накажу тех, которые сидят на дрожжах своих и говорят в сердце своем: «Не делает Господь ни добра, ни зла» и обратятся богатства их в добычу и домы их — в запустение». /Соф.1, 12/ блаж. Феодорит толкует, что здесь Бог осуждает тех, кто: «утверждает, что Бог всяческих не благотворит и не наказывает» /что всё случайно/.

И по блаж. Иерониму, посещены будут гневом Божиим: «те, которые, отстраняя промысел, говорили, что Бог не есть виновник ни добра людям добрым, ни зла — злым, а всё управляется волей счастия и косится неопределённой случайностью». Такие мысли и убеждения граничили с неверием, были практическим отрицанием бытия Божия.

То есть Иосиф, уходя в революцию, видел себя бичом Божиим:

«и бич в руке его — Моё негодование!» /Ис. 10, 5/

Свидетель С. Франк:

«Русское религиозное сознание постепенно уходило от жизни и из жизни, училось и учило терпеть и страдать, а не бороться и творить жизнь; все лучшие силы русского духа стали уходить на страдание и страдательность, на пассивность и бездейственную мечтательность. Русский религиозный дух уже давно перестал укреплять народ в его будничной трудовой жизни, пропитывать нравственными силами земные экономические и правовые его отношения. И потому здоровый в основе реалистический инстинкт народа оторвался от духовного корня жизни и стал находить удовлетворение в неверии, в чисто отрицательной освобождённости, т. е. в разнузданности мысли и чувства».

Свидетель Александр Блок:

«Я слишком образован, чтобы не понимать, что так дальше продолжаться не может и что буржуазия будет уничтожена. Но если осуществится социализм, нам останется только умереть; пока мы не имеем понятия о деньгах, мы все обеспечены и совершенно не приспособлены к тому, чтобы добывать что-нибудь трудолюбием. Все мы — наркоманы, опиисты; женщины наши — нимфоманки. Нас — меньшинство, но мы пока распоряжаемся среди молодёжи: мы высмеиваем тех, кто интересуется социализмом, работой, революцией. Мы живём только стихами… Ведь мы — пустые, совершенно пустые».

«Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несёт новое и неожиданное; она жестоко обманывает многих; она легко калечит в своём водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но это её частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издаёт поток. Гул этот всё равно всегда о великом».

«Гул этот всё равно всегда о великом»…

Вот какую революцию ушёл делать юный Иосиф. По велению своего Бога.

Краткая биографическая справка:

1895–1898 годы — участие в марксистских кружках, а затем и руководство ими.

1900 — маёвки и руководство забастовками в Тифлисе.

1901 г. — обыск в физической обсерватории, где он работал, и переход на нелегальное положение.

Руководство первомайской демонстрацией, выход первого номера нелегальной газеты «Брдзола» с его программной статьёй, избран в состав 1 Тифлисского комитета РСДРП и направлен в Батум для революционной работы. Под видом встречи Нового Года — нелегальная конференция социал-демократических кружков.

1902 г. — организация в Батуми нелегальной типографии. Листовки, прокламации, руководство манифестациями и политическими демонстрациями. Арест.

1903 г. Создан Кавказский Союз РСДРП, в состав которого заочно избран находящийся в тюрьме Иосиф. Направлен по этапу в Восточную Сибирь.

1904 г. — побег из ссылки. Руководит Кавказским комитетом РСДРП, пишет программный документ «Кредо», создаёт в Баку большевистский Комитет и распускает меньшевистский. Борьба против меньшевиков, анархистов и федералистов, пишет программные письма большевикам-грузинам за границей, руководит стачкой бакинских рабочих.

1905 г. Брошюра «Коротко о партийных разногласиях», выступления против анархистов и эсеров, листовки в связи с Октябрьской Всероссийской стачкой, руководство 4-й большевистской конференцией Кавказского Союза РСДРП, участие в работе 1 Всероссийской конференции большевиков в Таммерфорсе, знакомство с Лениным.

1906 г. Избран делегатом 4 съезда РСДРП в Стокгольме, руководит газетой «Новая жизнь» /серия статей «Анархизм или социализм?»/, руководство работой Тифлисских профсоюзов, выпускает газету «Новое время» со статьёй «Классовая борьба», газету «Светоч». Пишет предисловие к брошюре Каутского. Статья «Избирательная борьба в Петербурге и меньшевики». Выпускает газету «Время», участвует в работе 5 Лондонского съезда РСДРП.

— Ты забыл про личную жизнь…

Одноклассник по семинарии обвенчал тайно Като и Иосифа в церкви св. Давида.

— Почему тайно?

— Иосиф все ещё был на нелегальном положении.

Свидетель Иремашвили: «Это истинно грузинская женщина… всей душой заботилась о судьбе своего мужа. Проводя неисчислимые ночи в горячих молитвах, ждала своего Coco, когда он участвовал в тайных собраниях. Она молилась о том, чтобы Коба отвернулся от своих богопротивных идей ради мирной семейной жизни в труде и довольстве».

— Он что, при этом присутствовал, этот твой свидетель? — фыркнул АГ, — Не верю, как говорил Станиславский.

— Политический противник Иосифа. И ещё один противник, Лев Троцкий, свидетельствует:

«Не без изумления мы узнаём из этих строк, что у Кобы, который сам уже в 13 лет отвернулся от религии, была наивно и глубоко верующая жена… Он удовлетворялся покорной и преданной женщиной. По взглядам он был марксистом; по чувствам и духовным потребностям — сыном осетина Бесо из Диди-Лило». Жена Иосифа умерла от тифа в 1907 году, оставив ему маленького сына. Бывший друг Иремашвили пришел выразить свои соболезнования:

«Он был очень опечален и встретил меня как некогда, по-дружески. Бледное лицо отражало душевное страдание, которое причинила смерть верной жизненной подруги этому столь чёрствому человеку. Его душевное потрясение… должно было быть очень сильным и длительным, так как он не способен был более скрывать его перед людьми».

«Умершую похоронили по всем правилам православного ритуала. На этом настаивали родственники жены, и Коба не сопротивлялся».

«Цель своей жизни он видел в низвержении сильных мира сего. Ненависть к ним была неизмеримо активнее в его душе, чем симпатия к угнетённым. Тюрьма, ссылка, жертвы, лишения не страшили его. Он умел смотреть опасности в глаза». /Лев Троцкий/

«Год революции открылся расстрелом петербургских рабочих, шедших с петицией к царю. Написанное Кобой воззвание по поводу событий 9 января увенчивается призывом: «Протянем друг другу руки и сплотимся вокруг партийных комитетов. Мы не должны забывать ни на минуту, что только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в обетованную землю…» /Лев Троцкий/

* * *

Свет погас. Яна бежит к себе на второй этаж, барабанит в дверь. Мама только что вернулась с работы и, не успев переодеться, побыстрей готовит ужин. В правой руке у неё — нож, в левой — картофелина.

Мама уже прогнала отчима и не ждёт больше с войны или из Австралии Аркадия Синегина, и никаких аспирантур и диссертаций — теперь все её мечты, страсти и надежды связаны с дочерью Аркадия Синегина. Умницей, общественницей, гордостью школы.

Она видит по лицу Яны — что-то случилось, спешит за ней в комнату, постукивая шлепанцами, заискивающе ловит её взгляд. Сорокалетняя мама, уже слегка расплывшаяся, с резкой морщиной на щеке и лёгкими, едва прочерченными — на лбу и переносице, но по-прежнему с голодно-лихорадочным блеском глаз. Сейчас, сейчас свершится чудо, которого она ждала всю жизнь. Да говори же, Яна!

— Меня берут в «Пламя». В штат!

Мама всплескивает руками, и они, горячие, сильные, смыкаются у Яны за спиной. В одной — нож, в другой — недочищенная картофелина.

И тогда… Яна вдруг понимает, что ей это можно сказать. Только ей.

— Знаешь такого Юрия Широкова? Писателя?

— Ну? — вся напрягается мама.

— Он сказал, что у меня талант.

Она отталкивает Яну, идёт к столу. Выпускает, наконец, из пальцев нож и картофелину, медленно вытирает о фартук руки. А когда оборачивается, Яна впервые видит в её глазах покой. Это — покой свершения. Отплодоносивший, готовый к зиме сад.

Свершилось, — говорят её глаза, — Я верила. Я всегда знала.

* * *

Сентябрь пятьдесят пятого. Моховая 8, университетский дворик. К обеду должны вывесить списки принятых на журналистику заочников. У Яны как раз проходной балл — четыре пятёрки и тройка по географии. Озверелый географ валил всех девчонок, спрашивал, сколько шлюзов на Беломорканале, и, тыкая указкой в немую карту интересовался, что там такое.

— Географическая точка, — ответила Яна.

— Какая именно?

— Имеющая большое географическое значение, — ей уже нечего было терять.

— Тройка исключительно за остроумие, — хмыкнул географ. — Будущий журналист должен знать свою страну.

А теперь вот психуй, потому что прошёл слух, что часть отсеянных «блатных» очников претендуют на их места, а пострадают, конечно, в первую очередь девчонки.

Яна томится на скамье под мягким осенним солнышком, томится, что её отсеют, а это будет невиданный позор, томится от голода, потому что болтается здесь в ожидании уже несколько часов. И ещё томится просто от безделья, потому что в той её насыщенной, рассчитанной по минутам жизни не было места праздности.

Справа девчонки с филфака пока еще тайком дымя сигаретами, повторяют французские глаголы. Слева на соседней скамье — ребята из первого МЕДа зубрят анатомию — у них здесь рядом бывают занятия. Все при деле. Ох, до чего тошно!

Румяный крепыш в белом халате и шапочке орёт громче всех, поглядывает в её сторону, будто на ней изучает все эти кости с мудрёными латинскими названиями.

Нет, надо всё же поесть!

Студенческая столовая. Рубленый шницель с пюре, винегрет, стакан чая и румяный пончик с повидлом — царский обед за сорок пять копеек. Ох, этот аппетит молодости! Она, как вожделенные лакомства, проглатывает и шницель — смесь рубленых жил с мочёным хлебом, и пересоленный винегрет, и пончик — пончик действительно вкусный, корочка хрустит на зубах. Хотела взять три штуки, но достался последний.

— Разрешите?

Этот медик. Друзья сидят неподалёку, посмеиваются, подмигивают. Сейчас начнёт подкатываться. Но он смотрит так невинно и поднос весит с тонну. Одних пончиков полная тарелка. А ведь в очереди стоял сзади неё!

— Из другого зала, — он перехватывает её взгляд. — Туда только привезли, горячие. Угощайтесь. Я видел, вам не досталось.

Противостоять соблазну нет сил. Яна хватает сразу два. Медик быстро расставляет тарелки — сильные тяжёлые руки и ловкость фокусника.

— Спасибо.

Корочка хрустит на зубах, горячее повидло обжигает язык.

— Роман — он протягивает руку.

— Иоанна, — отвечает она с набитым ртом.

— Ого! Это что, в честь Грозного?

— Не, Орлеанской девы.

— Значит, Жанна, — он пожимает её липкие сладкие пальцы, будто они из китайского фарфора.

Через пять минут он выуживает у неё всю биографию вплоть до волнений по поводу злополучного списка.

— Тебя примут! — заявляет он, фанатично сверкая глазами. — Только пока не вывесят списки, ты не должна от меня отходить. Я передам тебе своё везенье. Я везучий.

Одним глотком проглотив стакан компота, он тащит её за собой.

— Вот, знакомьтесь, это Жанна. В честь той самой, в доспехах. Она пойдёт с нами на лекцию.

— Так сейчас же анатомичка!

Роман хватается за голову.

— Мне туда нельзя?

— Трупы там, — жуя на ходу яблоко, бросает один из медиков, — бывшие люди.

В анатомичку она всё же за ними увяжется. Вобьет в голову, что Роман действительно послан ей провидением и отходить от него эти два часа нельзя. А непредвиденное препятствие — страшная анатомичка, ещё больше укрепит это суеверие, явится чем-то вроде обязательного жестокого испытания на пути к заветной высокой цели.

Может потому, что она внутренне подготовилась к ужасному. Единственное, чего она не сможет перенести, — это тошнотворный запах. Облаченная, как все, в белый халат и шапочку, она будет стоять у стены, прижав к носу облитый одеколоном платок, и смотреть, как Роман, уже забыв о ней, деловито орудует над «этим».

— Тело, — убеждала она себя, — просто оболочка, шкура. А душа бессмертна, она не здесь. Это не люди. Куклы, экспонаты, учебные пособия…

Наверное, всё бы так и сошло благополучно, если б не вошёл вдруг в анатомичку смурной дядька и, коршуном оглядев всех, принюхался и шагнул к Яне.

— Это что ещё за парфюмерия? Позорище — будущий врач! Как же больных будем лечить? Перитониты, гнойные язвы, гангрены? Тоже с платочком, а? Из какой группы?

— Из нашей, — сказал Роман, — она у нас слабонервная.

— Слабонервным в медицине делать нечего, — сказал Смурной, — пошли, поможешь.

Роман с ребятами так и замерли. Яна знала, что им влетит, если откроется, что в анатомичке посторонние, и пошла. И потом совсем не боялась, когда, как во сне, спустилась вслед за Смурным в ледяной подвал, когда тащила с ним вместе на носилках голую замороженную куклу с чернильным номером на ноге, убеждая себя, что это так, в самом деле кукла, пособие, муляж, когда поймала уже в анатомичке отчаянный Романов взгляд и даже подмигнула: Вот, мол, какая я лихая! Когда кукла с деревянным стуком перевернулась с носилок на свободный стол и Смурной, ущипнув её за бедро, сказал: «Вот и все дела». И вышел.

Иоанна стояла и удивлялась, что совсем, совсем ничего не чувствует.

Желтовосковая рука торчала как бы в приветствии. На ней было вытатуировано: «Сочи, 1951».

Видимо, это «Сочи» её и доконало. Она начала хохотать и хохотала до тех пор, пока Роман не вытащил её в коридор и не начал трясти за плечи, а потом, когда не помогло, отвесил несколько профессиональных пощёчин и сообщил, что до института работал на скорой и знает, как утихомиривать истерику.

Оплеухи, действительно, подействовали. Яна перестала хохотать и разревелась. Он вытирал ей нос злополучным платком и извинялся, что так получилось. Потом они побежали смотреть списки, и Яна с восторгом и визгом повисла у него на шее, потому что прошла. И сказала, что «прошла через трупы»…

Начинённая, как праздничный пирог новостью о своём поступлении, она едет домой на электричке. В зиму пятьдесят пятого.

Ещё предстоит, много лет тому назад, чудесная осень.

Почти в каждом номере «Пламени» — материалы Синегиной. То лирически-тёплые, то хлёсткие, «гневно-непримиримые», как записали ей в характеристику. Хан не мог нарадоваться на новую сотрудницу, хоть и сражался по-прежнему с её «джиннами», разил их беспощадно своими красными молниями.

— Пойми, у нас газета! Верность идее, точность, лаконичность, принципиальность — вот наше оружие. А все эти красоты — шелуха. Ты пока жизнь изучай, газета — лучшая школа. А талант не пропадёт, придёт время — будешь и в журнал Широкову писать.

Яна не протестует. А джинны? Черканные-перечерканные, выдранные, вырезанные, затертые ластиком, выброшенные в корзину, они будут возвращаться к Яне как ни в чём не бывало, и будут допекать, пока в один прекрасный вечер, отложив очередной репортаж, она не сдастся.

В муках оживлять их, как рабочий сцены, таскать и переставлять с места на место декорации, освобождая для них подходящее жизненное пространство, зажигать то солнце, то луну и звёзды, создавать, творить для них то снег, то дождь, то море, то горы… Знакомить друг с другом, мирить и ссорить и — самое мучительное — учить говорить по-человечески.

Страдать от их уродства, несовершенства и в то же время исступлённо любить. Быть беременной ими, рожать и потом любить, как мать золотушное хилое своё дитя.

Она стыдится этой своей страсти, скрывает её даже от матери, которая неслышной тенью скользит по комнате, стараясь не дышать, подкладывает в печь поленья, подсовывает дочери то тарелку оладушков, то чай с лимоном и, сама став совой, тоже не спит ночами, с тревогой и обожанием наблюдая со своего диванчика за творческими муками дочери Аркадия Синегина.

В книжном ящике отцовского письменного стола — единственном, запирающемся на ключ, будет расти стопка исписанных листков. Зарисовки, коротенькие рассказы и «нечто» без названия, конца и начала — просто сценки, портреты, диалоги. Здесь живут её джинны. Человек, профессия которого — рисовать страшные плакаты типа «Не ходи по путям!» и «Не прыгай с платформы!», «Сэкономишь минуту — потеряешь жизнь!». Мальчик, которому не ладящие меж собой взрослые рассказывают про свои обиды, и каждый прав. Начальница, которая любит плавать, но не ходит в бассейн, ибо раздеваться перед сотрудницами ей мешает субординация. Муж, от которого ушла «жена с собакой». И ещё много других, вычеркнутых Ханом и вновь воскрешенных ею в свободное от работы время.

Не смерть вождя, не развенчание его, а предательство и двуличие сатрапов, поносящих своего мёртвого бога, оставили след в её душе. Её дело — служить Истине, не правде, а Истине — она уже понимала разницу, ибо правда жестока, низка, некрасива и бескрыла. А Истина указывает путь, даёт крылья, это — свет, который необходим людям, это — путь и надежда. Надо «сеять разумное, доброе, вечное», пропалывать, ухаживать за всходами, удобрять и поливать — вот её долг перед людьми. Родиной и Небом.

И перед сном она по-прежнему будет молиться Богу о живых и мёртвых — Аркадии и Иосифе.

* * *

— Там к тебе то ли Эдик, то ли Гарик, — говорит Хан, — Павлин Павлиныч.

«Павлин» у него — синоним стиляги. Павлин Павлиныч — превосходная степень. Месяц назад трое «Павлинов» нахулиганили в кинотеатре — опять, наверное, из-за этого фельетона… Били морду — не били морду…

— Да пошлите вы их, Андрей Романович…

— Между прочим, «они» оказались режиссером из Москвы и прокурили весь кабинет какой-то дрянью. Иди, иди.

Яна идёт вслед за Ханом к его кабинету. Сейчас она увидит Дениса… Внезапно свет меркнет.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Нет единой и неделимой России… Перед нами открылась величественная картина борьбы между двумя Россиями, Россией буржуазной и Россией пролетарской. На арену борьбы выступили две большие армии: армия пролетариев и армия буржуа, и борьба между этими двумя армиями охватила всю нашу общественную жизнь». — Из статьи Иосифа.

«Либо буржуазия с её капитализмом, либо пролетариат с его социализмом». /«Анархизм или социализм?»/ «Теперь нас интересует то, как из отдельных идей вырабатывается система идей /теория социализма/, как отдельные идеи и идейки связываются в одну стройную систему — теорию социализма, и кем вырабатываются и связываются. Масса даёт своим руководителям программу и обоснование программы или руководители — массе?» /из письма Иосифа/.

Биографическая справка:

1907 г. Издание газет «Бакинский пролетарий» и «Гудок», борьба на их страницах с меньшевиками и эсэрами. Кампания по выборам в 4 Госдуму. Избран членом Бакинского Комитета РСДРП.

1908 г. — арест. В тюрьме — статьи, руководство вышеназванными газетами. Ссылка в Вологодскую губернию на два года. Сольвычегодск. Едва не умер от тифа. Побег.

Продолжает революционную работу в Баку и Тифлисе, созыв Тифлисской партконференции. Издание газеты «Тифлисский пролетарий». Пишет «Письма с Кавказа».

«…пролетарская партия — это не философская школа и не религиозная секта, а партия борьбы, которая руководит борющимся пролетариатом».

«Боевая группа руководителей должна быть по количеству своих членов гораздо меньше класса пролетариев, по своей сознательности и опыту стоять выше его и представлять собой сплочённую организацию». / «Класс пролетариев и партия пролетариев»/ «До сегодняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувствующих. Но после того, как наша партия превратилась в централизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных».

Ещё в одном месте Иосиф говорит, что членство в партии — «святая святых», — комментировал АХ, — в другом — назвал её «своего рода орденом меченосцев внутри государства Советского».

1910 г. — уполномоченный ЦК Партии /агент ЦК/. Резолюция о переносе центра руководства партийной работой в Россию. Арест, выслан по этапу в Сольвычегодск. Письмо в ЦК «Из Сольвычегодской ссылки».

«Закованная в цепях лежала страна у ног её поработителей. Ленские выстрелы разбили лёд молчания, и — тронулась река народного движения. Тронулась!.. Всё, что было злого и пагубного в современном режиме, всё, чем болела многострадальная Россия — всё это собралось в одном факте, в событиях на Лене». /Статья Иосифа в газете «Звезда» по поводу Ленского расстрела./ «Мы, коммунисты — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина… Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий — вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии».

1911 г. — Иосиф нелегально выезжает из Вологодской губернии в Петербург, где устанавливает связи с петербургской парторганизацией.

Снова арест и высылка в Вологду…

Допотопная телеграфная лента, на которой проступал текст, белым серпантином сползала с экрана, по дощатому полу в вечность.

…1912 г. На 6-й Пражской конференции заочно избран членом ЦК. Побег из ссылки. Революционная работа в Баку и Тифлисе. Выполнение решений Пражской конференции. Петербург — «Звезда» и первый номер «Правды» со статьёй «Наши цели». Арест…

* * *

«Освещать путь русского рабочего движения светом международной социал-демократии, сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса, стоять на страже интересов рабочего дела — вот какие цели будет преследовать «Правда»/ «Наши цели»/.

«Кавказские большевики примазывались к разного рода удалым предприятиям экспроприаторского рода; это известно т. Сталину, который в своё время был исключён из партийной организации за прикосновенность к экспроприации»./Свидетель Мартов/

Из беседы с Э. Людвигом:

— В вашей биографии имеются моменты, так сказать, «разбойных» выступлений. Интересовались ли Вы личностью Степана Разина? Каково Ваше отношение к нему как «идейному разбойнику»?

— Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и др.

«В статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос» Джугашвили, указав на то, что социал-демократическая партия назвала себя российской, а не русской, пояснил, что этим она хотела продемонстрировать собственное стремление собрать под своим знаменем не только русских пролетариев, но и пролетариев всех национальностей России и что, следовательно, она примет все меры для уничтожения воздвигнутых между ними национальных перегородок». /Свидетель Р. Такер/ «Из Курейки он прислал законченную рукопись своего труда по национальному вопросу. Он просил переслать эту рукопись за границу, Ленину, который ждал эту работу». /А. Аллилуева/

* * *

Побег из ссылки. Петербург. Руководство кампанией по выбору в 4 Госдуму, борьба с меныпевиками-ликвидаторами. Редактирует «Правду», печатает свои статьи, в том числе «Наказ петербургских рабочих» для В. Ленина.

Нелегально приезжает к Ленину в Краков, участвует в заседании ЦК РСДРП.

При возвращении в Петербург руководит работой социал-демократической фракции 4 Госдумы. Пишет работу «Национальный вопрос и социал-демократы». Прокламация «Годовщина Ленской бойни». Арест.

1913 г. Выслан по этапу в Туруханский край. Переписка с Лениным, критика оборонческой линии Плеханова. Участие в деятельности политических ссыльных.

1917, март — возвращение в Петроград.

СЛОВО АХа В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Святая Русь…

Конечно, народ свят не был. Мрачная дикость средневековых казней сменилась атеистическим распутным беснованием пришедшего с Запада Ренессанса. Русь прошла опричнину, бироновщину. И Медных всадников, и Николаев Кровавых. Но Русь была и оставалась неустроенной, не укорененной. Грешащей, поклоняющейся разнообразным идолам, жестокой, но мучающейся грехом своим. Никогда не умеющей упиваться грехом, накопительством, властью. Русь всё время чего-то искала и не могла успокоиться, интуитивно чувствуя неправду «лежащего во зле» мира.

— «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой…» — процитировал АГ, — «А ведь для чего-то я родился», «Ты выпускаешь меня из подвала…», «А он, мятежный просит бури» — ты об этом?

— Я о том, что бывают люди-иноки, а бывают страны-иноки. Как сказал поэт:

Его души незримый мир

Престолов выше и порфир.

Он не изменит, не обманет;

Всё, что других влечет и манит:

Богатство, сила, слава, честь —

Всё в мире том в избытке есть;

А все сокровища природы…

— То всё одно лишь отраженье,

Лишь тень таинственных красот,

Которых вечное виденье

В душе избранника живёт!

О верь, ничем тот не подкупен,

Кому сей чудный мир доступен,

Кому Господь дозволил взгляд

В то сокровенное горнило,

Где первообразы кипят,

Трепещут творческие силы!

— Да, я об этой самой «варварской» стране, где «все воруют» и в которой «порядка нет». Слишком высоко поднята смысловая планка, а «Кому больше дано, с того больше спросится». Вот народ и бесится, когда сходит с пути, не соответствует своему предназначению…

«Пусть сильнее грянет буря!»

Ты проснёшься ль, исполненный сил?

Иль, судеб повинуясь закону, Всё, что мог, ты уже совершил. — Создал песню, подобную стону, И духовно навеки почил?..

Русская революция была лишь внешне и отчасти «социалистической». Она была духовной, хоть внешне «безбожной», даже «богоборческой». Расхожая точка зрения объявляет её «бунтом против Божьего порядка», в связи с этим и Ивана Карамазова поминают с его «слезинкой младенца» и так далее.

Но уж ты-то, Негатив, прекрасно знаешь, кто сейчас на земле хозяин, кто «правит бал»… А Божий порядок — это то, о чем мы просим в молитве: «Да будет Воля Твоя на земле как на Небе». То есть «сойди к нам. Господи, избавь от лукавого…» От всего, чему ужасались в России Радищев, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, не говоря уж о разночинцах — все, у кого жива была ещё совесть в душе, то есть жив Бог…

«Обличи оковы неправды, рабов отпусти на свободу — вот угодный Мне пост», — говорит Господь. Праздный, распутный, недостойный образ жизни одних, темнота и рабский труд других. Невозможность исполнить Замысел, предназначение своё… Отмена крепостничества — прекрасно! Но тут же все эти Штольцы бескрылые, Лопахины, самодурствующее купечество… Петербург Достоевского, «высший свет» Толстого, теплохладное духовенство, во многом превратившееся в «опиум для жирных», перефразируя Маркса.

— Поясни, не понял…

— Всё ты прекрасно понял, сын тьмы. Уговаривали богатеньких пожалеть бедненьких!.. А жалеть-то как раз надо богатых. Которые пируют, подобно Евангельскому богачу, в то время как где-то рядом страдают их братья, нищие Лазари. Только за это, как ты помнишь, богач был низвергнут в ад, хотя, наверное, убийцей не был. Ан нет, был он убийцей. И не Лазаря, как ты подумал, а прежде всего самого себя, дерзнувшего нарушить Замысел. А духовенство убаюкивало таких…

Не может быть угодным Богу порядок, ежечасно порождающий соблазны зависти, вражды, похоти, розни, бунта. Ни хищники, ни распутники не войдут в Царствие — разве их не жаль? Особенно жаль «вампиров поневоле», пленников своего социального положения, неправедного порядка, из которого порой было просто невозможно вырваться — вспомним хотя бы Льва Толстого.

В таком государстве все — пленники друг друга и твоего хозяина. Негатив. Оно — Вампирия, несмотря на фарисейское облачение, оно поделено на «мы» и «они». Оно — зло и грязь, где всего страшнее — быть облечённым неправедной властью:

«Князья твои законопреступники и сообщники воров, все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сирот, и дело вдовы не доходит до них». /Ис. 1, 23/

В том, что безбожники видят только «злого бога», виноваты прежде всего те, кто пользуется именем Божиим для низких и корыстных земных целей, для поддержания Вампирии.

«Молчанием предаётся Бог». Соборная совесть лучшей части российского общества вошла в непримиримое противоречие с молчаливым невниманием православного духовенства к судьбе и боли простого народа, к назревшим духовно-нравственным проблемам страны.

Исполнилось уже приведенное выше пророчество:

«И сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмёт, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; И дочерей ваших возьмёт, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы. И поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмёт и отдаст слугам своим. От мелкого скота вашего возьмёт десятую часть; и сами вы будете ему рабами. И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда». /I Цар. 8, 11, 13, 14, 17, 18/

— Ты уже это цитировал…

— Извини, очень уж актуально и для текущего момента в России, и для монархистов всех сортов под лозунгом: «Царь — удерживающий».

Он удерживающий, когда он удерживает. Когда он пастырь, а не волк в окружении волчих, волчат и стаи.

Кстати, в своё время Иосиф не утвердил михалковскую строчку в Гимне Советского Союза: «Нас вырастил Сталин — избранник народа». Помня, наверное:

«И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы ИЗБРАЛИ себе».

И написал своей рукой: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил…» «Мы» — это народ. Иосиф вырастил, воспитал свой народ на верность народу, то есть на служение друг другу и — Целому в соответствии с Замыслом — таков смысл утверждённого Иосифом текста.

Народ не избирал Иосифа. Иосиф верил, что назначен СВЫШЕ.

* * *

Денис сидит на кожаном диване нога на ногу в облаке душистого дыма. Ему двадцать три. Родители в долгосрочной зарубежной командировке, приезжают на месяц-другой в отпуск. Прежде, пока не вырос, брали с собой. Теперь он живёт на попечении бабки в огромной квартире, забитой диковинными, со всего света вещами, похожей на музей. Родители присылают им поздравления с праздниками на красивых заграничных открытках и посылочки с оказией. Денис заканчивает режиссёрский факультет ВГИКа.

Но это она узнает потом.

Потёртые обтягивающие джинсы, потёртые мокасины на «платформе», потёртая замшевая куртка песочного света, в черно-желтую клетку свитер и такой же вязки шарф. Гарнитур, как сказали бы теперь.

В толпе восьмидесятых-девяностых он бы затерялся среди таких же пёстрых юнцов, дымящих заграничными сигаретами, но на дворе — конец пятидесятых. И сегодня, много лет назад, на фоне серых редакционных стен и дерматинового потёртого дивана, окутанный, словно маг, непривычно душистым облаком, Денис и впрямь смотрится залётной экзотической птицей.

Он встаёт им навстречу во все свои метр восемьдесят два, и Яне хочется зажмуриться.

— Вот, перед вами Иоанна Аркадьевна, — Хан подчёркнуто церемонен.

— Годится. Иоанна — это что? Аня?

— Жанна, — злобно буркает она. Она всегда злится, когда выбита из колеи.

— Денис! — тоже рявкает он. Господи, он, кажется, ее передразнивает. Яна беспомощно оглядывается на Хана.

— Только общайтесь, пожалуйста, где-нибудь там, — Хан указывает на дверь,

— У меня сейчас планёрка.

— Планёрка — это серьёзно, — Боже, теперь он передразнивает Хана — что-то неуловимо меняется в лице — вылитый Хан. Но Хан этого не замечает /или не хочет замечать/. Впрочем, не замечает и сам Денис. Яна ещё не знает, что дразнится он автоматически, машинально фиксируя любую неестественность в поведении другого гримасой или голосом. — Пойдём, Жанна, мы чужие на этом празднике жизни, — Денис берёт её за локоть, подталкивая к выходу. Хан брезгливо отворачивается. Мол, терпи, раз завела таких друзей.

Павлин бесцеремонно суется во все двери, и не думает «общаться» в коридоре. Всюду народ, любопытные взгляды, шепот. Вытаращенные глаза, разинутые рты. А Павлин уже на чужой территории.

— Что вы, здесь горком!

Он опять молниеносной гримасой передразнивает её священный ужас. На пути, слава Богу, буфет.

— Всё, швартуемся.

Стоим в очереди, время обеденное. Горкомовские и наши за столиками опять пялятся. Куртку Павлин снял, но от этого не легче. Фирменный черно-желтый свитер действует на присутствующих, как красное на быка. Для бывших фронтовиков /а таких здесь немало/ расцветка вообще «мессершмиттовская».

Какие светлые у него глаза! Волосы тоже светлые, русые, но по сравнению с глазами куда темнее. Модный онегинский зачёс не кажется приклеенным, как у Люськиного хахаля. Будто Павлин так и родился с этим зачёсом. И вообще во вызывающе «не нашем» обличье Денис естественен, как ядовитой окраски рыба в морской пучине.

Он сообщает, что ему надо снимать диплом, есть возможность втиснуться в план студии документальных фильмов, но только по госзаказу.

О комбригаде, они там теперь все помешались на комбригадах. Он несколько дней листал журнальные и газетные подшивки, едва у самого крыша не съехала, такая медвежатина, пока не натолкнулся в «Комсомолке» на её материал о бригаде Стрельченко. И дочитал до конца, и ещё раз прочёл, и сам себе поразился — верю! Как сказал бы Станиславский. И почти что захотелось в эту бригаду, чтобы также верить в светлое будущее, в любовь и дружбу, ставить Шекспира и слушать Моцарта, а после работы стучать с ребятами в волейбол и строить детскую площадку вместо того, чтобы в Метрополе тянуть через соломинку всякую дрянь, губя мозги и печень. Тогда он воскликнул «Эврика!», добыл в редакции адрес и… вот я у ваших ног.

Яна в ужасе, потому что Стрельченко — мираж, дым. То есть бригада, конечно, имеется, все пятеро, и звание им присвоено, и работают хорошо, и в гости друг к другу ходят, и в самодеятельности, и в волейбол, но… Но нет главного, во что поверил Павлин. Все их размышления, чувства, характеры придуманы ею. Это ее джинны. Стрельченко — им начальство все дыры затыкает, на заводе его считают выскочкой. Пахомов в бригаду пошел из-за квартиры. Разин с женой вообще на грани развода, хоть та и ждёт второго ребёнка, в Омске у него зазноба. Бригадир ему радиолу купил, чтоб подождал с разводом. А у Ленки в голове одни шмотки, на дублёнку зарабатывает.

Их очередь.

— Добрый день, мисс. Кофе, само собой, не держите? Тогда давайте всё остальное. Неужели кофе есть? Это такой тёпло-светленький из бачка? А от сгущёнки его отделить можно? Нет, зёрна не надо. Давайте две осетрины, две буженины, две с капустой свинины и всё остальное. Жанна, что значит: «Зачем?» Деловой комплексный обед на двоих. Уговорила — биточки отставить. Вместо биточков — «печень из говядины». Сильно сказано.

Буфетчица Леля прыскает. Они таскают к столику еду, привлекая общее внимание, плещутся о пальцы жаркие волны щей — подносы в столовых появятся позже.

Как ни странно, съедят они всё.

Денис великолепен своим мессершмиттовским оперением, онегинским зачёсом, полуулыбкой уголком рта, абсолютным иммунитетом к повёрнутым к ним осуждающе-любопытным физиономиям. И конечно, изысканно-редким в те годы именем. Де-нис. День и солнце. Денис — солнечный день.

Яна в панике поглощает щи. Можно, конечно, отправить Павлина на завод — пожмёт квадратными своими плечами и уедет восвояси. Не будет же он ей, в самом деле, предъявлять претензии! Да пусть себе предъявляет — что с него взять? Скажу — не знает жизни, не любит людей, не видит в них хорошего, передового, не умеет расположить к себе человека, заставить его раскрыться… Да мало ли! Все будут за неё. Вон как смотрят…

Но тут же ей становится стыдно за свои подленькие мыслишки и она говорит правду.

Павлин ни капли не удивится, даже скажет, что нечто в этом роде ждал, потому и поехал не на завод, а сначала к автору, и коли Яна уж такая сказочница, не написать ли ей и сказочный сценарий — вывести размышления героев за кадр, диктор прочтёт с выражением, а в кадре… в кадре пусть работают, стучат в волейбол, поднимают штангу — что угодно, это уж его забота, что снимать. Пусть только будет лихо написано, чтоб худсовет принял. Главное, есть ли там палуба?

— Песня такая — «На палубу вышел, а палубы нет». Снимать нечего. Там есть, что снимать? А то, может, завод допетровский, в клубе ещё Ярославна плакала, а эти Стрельченки…

Тут Павлин выдаст серию таких гримас, что Яна совершенно неприлично поперхнётся со смеху компотом, и он будет хлопать её по спине, окончательно шокируя аудиторию. Откашлявшись, Яна заверит его, что Стрельченки как Стрельченки, вполне симпатичные, а на завод и в клуб всегда иностранцев возят — лучшие в районе.

— Ладно, поехали, — Павлин решительно встаёт, — Покажешь, что к чему.

Яна говорит, что это никак невозможно, что ей сегодня сдавать материал в номер, а на завод топать в другой конец города.

— Дотопаем. Туда-сюда, с доставкой на дом. Я на колёсах.

Скромный Денисов «Москвичек», одна из первых моделей, подарок отца к двадцатилетию, кажется Яне и всем, кто приклеился к окнам, роскошной каретой, поданной отбывающей на бал Золушке. И когда она, откинувшись на сиденье и всем видом показывая Павлину, что для неё такие балы и кареты — дело привычное, понесётся по знакомым до малейшей подворотни улочкам их городка в дурманяще-душистом сигаретном тумане, и Павлин, крутя баранку, будет то ли нечаянно, то ли нарочно касаться её плеча, Яна окажется в каком-то ином временно-пространственном измерении, где до завода можно добраться за какие-нибудь четверть часа, просто полулёжа в тепле на сиденье, обгоняя продирающихся сквозь промозглый день и лужи прохожих.

Иоанна ловит себя на том, что ей это измерение нравится. Боже, неужели она такая дешёвка? Она презирает себя, но ей нравится ехать в машине этого пижона, вдыхать запах пижонских сигарет и чувствовать прикосновение рыжего замшевого рукава пижонской куртки. Спустя годы она будет стоять в комиссионном на Октябрьской перед вывешенной для продажи антикварной люстрой в немыслимую четырёхзначную сумму /смехотворно низкую, как потом окажется/, золочёной бронзы, всю в подсвечниках, металлических цветах и хрусталинах, старинных, казалось, вобравших в себя всю игру зимнего погожего утра и сумеречную тайну горевших когда-то на ней свечей. Она понимала, что люстра слишком громоздка для их трёхметрового потолка в двадцатиметровой столовой, но ничего не могла с собой поделать. И знакомая продавщица-искусительница отлично это знала, одновременно соблазняющая и презирающая падших, паря над посетителями с их страстишками, как крупье казино над игорным столом. Господи, зачем мне это? — тоскливо будет думать она, а продавщица уже будет выписывать чек с продлением, чтоб раздобыла денег, и со снисходительно — брезгливой улыбкой спрячет протянутую Яной пятидесятирублевку.

Потом Яна бросится звонить, клянчить, метаться на машине в сберкассу и по знакомым, чувствуя себя втянутой потусторонними мистическими силами в какую-то идиотскую унизительную игру, выбраться из которой у нее нет ни сил, ни желания. Потому что она желала эту совершенно не нужную ей люстру, и при одной мысли, что ее может купить кто-то другой, пересыхало во рту и колотилось сердце. И когда, наконец, добыв нужную сумму и оплатив чек, посрамив тоже жаждущих люстры «лиц кавказской национальности», чающих, чтоб у её машины по пути в магазин отвалилось колесо или мало ли что, она втащит с помощью какого-то бородача упакованную драгоценность в машину. Бородач попросит его подвезти. Яна будет бояться, что он её по дороге пристукнет с целью овладения люстрой, потому что действительно может отвалиться колесо. /Боялась она не за себя, а за проклятую люстру/. Потом она с риском для жизни призвала вечно пьяного монтера и помогала её вешать, и одна из тяжеленных старинных хрусталин, сорвавшись, едва не пробила ей голову.

Потом она будет несколько дней любоваться покупкой, но начнёт «кричать» кое-какая несоответствующая люстре мебель, придётся что-то переставлять, что-то менять, вновь бегать по антикварным за красным деревом и карелкой, влезать в долги и завидовать обладателям четырёх-пяти метровых потолков. Потом, наконец, интерьер более-менее утрясётся, и Иоанна, ухлопавшая уйму времени и денег, материально и духовно разорённая вдрызг, обнаружит, что вспоминает о проклятой люстре лишь когда ахнет какой-либо гость или пора вытирать пыль.

Она ещё не ведает, во что ей обойдётся Денис Градов и сколько нулей в пришпиленном к его рыжей куртке ценнике. Пока ей просто нравится то, что никак не должно нравиться.

В её спортивно-журналистской юности мальчикам места не было. Она, сколько себя помнит, вечно что-то придумывала, записывала, организовывала, выпускала, соревновалась. Измерялась та жизнь секундами, планками, оценками, похвальными грамотами и газетными номерами. Она, конечно, знала, что, возможно, когда-нибудь выйдет замуж и будет иметь детей, но мысль о щах, стирке, пелёнках, а именно такие ассоциации вызывала у неё семейная жизнь — восторга не вызывала, равно как и перспектива номенклатурной карьеры. Она грезила о личном совершенствовании, физическом и духовном, о всё выше и выше поднятой планке, о служении Высокому, Светлому и Доброму, чего она не видела на земле, но всем сердцем жаждала, чтоб это было. В смутных своих мечтах она видела себя, строгую, одинокую и подтянутую, получающую какую-то высшую награду за какую-то свою потрясающую книгу. Тут же отдающую все деньги на борьбу против рака и под гром аплодисментов возвращающуюся в их с мамой комнату, чтобы написать что-либо ещё более великое и нужное. Некоторые это называют «мессианской идеей». Она «чувствовала в груди своей силы необъятные», очень жалела «лишнего» Печорина, Рудина, Базарова и мечтала, чтобы «не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое».

В мире, откуда пришел Денис, воспринимать что-либо серьёзно считалось «моветоном». Книгу Островского уместно было вспоминать, лишь когда с кем-то приключалась неприятность. Это называлось «Артём устроился в депо» или «Не удалось Артёму устроиться в депо». Кстати, так же неприличным считалось среди российской элиты эпохи Тургенева говорить о духовном и возвышенном. «Аркадий, друг мой, не говори красиво». Она тоже старалась «не говорить красиво», она хотела достойно «быть». Но лучшие слова были опошлены и затасканы то ли сдуру, то ли целенаправленно, а других она не знала. Потому и было ей так трудно оживлять своих джиннов, хоть и считалась она специалистом по проблемам общественным и духовно-нравственным. И презрение к материальным благам было в ее глазах необходимым атрибутом всякой достойной жизни, и если она ещё не спала на гвоздях, то просто потому, что не знала, как их вбить в пружинный матрац.

— Завод как завод, клуб как клуб, массы как массы, — пожмёт Павлин несколько разочарованно рыжими замшевыми плечами, подытоживая впечатление от «Маяка», — Всё зависит от сценария. Должна быть нетленка. Чтоб худсовет принял на ура. Они обожают нетленки. Дерзнёшь?

— Я?!

Павлин уморительной своей гримасой передразнит её испуг.

— Пиши себе рассказ, только всю дорогу держи перед глазами изображение.

Помнишь?

— Кавказ подо мною, один в вышине… — тут тебе и орёл парит, и потоков рожденье, и обвалов движенье, и тучи, и утёсы, мох тощий, кустарник сухой…

«— А там уже рожи, зелёные сени, где птицы щебечут, где скачут олени», — подхватывает Яна, — До чего здорово!

— А еще ниже — люди, овцы, Терек играет и воет… Хоть сейчас бери и снимай.

— Ну и получится пособие по географии, — хмыкнет Яна, — Закон вертикальной зональности.

— Вот ты и напиши текст, чтоб было не пособие, а трагедия свободолюбивой одинокой души в тисках самодержавия. Чтоб не хуже Пушкина.

«Вотще! Нет ни пищи ему, ни отрады, теснят его грозно немые громады…» А? Тогда и худсовет примет, и договор заключат, и аванс дадут.

Павлин называет астрономическую по её понятиям сумму, мгновенно ставящую ее творчество в один ряд с его экзотическим оперением, персональным «Москвичом» и всем тем развращённым беспринципным миром, откуда он залетел в их края.

Яна скажет, разумеется, что не в деньгах счастье. Что человек не может писать, как Пушкин, если он при этом думает о гонораре. Хоть «рукопись и можно продать». Что так понравившийся Павлину своей убедительностью эпизод встречи Стрельченко с американским миллионером, у которого жизнь отравлена мыслью, что любовь подчиненных, детей, молодой жены прямо пропорциональна его счёту в банке, что эпизод этот потому и убедителен, что ей вместе со Стрельченко было искренне жаль этого мистера, не доверяющего даже самым близким. Потому что чем больше капитал, тем уязвимее его обладатель, и у окружающих больше соблазна чего-нибудь подсыпать в его бокал виски с содовой. Чем выше поднимаешься, тем сильней одиночество и пустота вокруг. Это тоже закон вертикальной зональности, в это Яна верит вместе со Стрельченко. Как верит, что нельзя писать одно, а думать другое. Безбожно.

Она так и скажет «безбожно», и Павлин глянет на неё с любопытством. Скажет, что, в общем-то, согласен с такой постановкой вопроса, хоть на проклятом Западе и нет такой уж пропасти между богатыми и бедными, что Маркс ошибался, когда писал о неизбежно возрастающих там классовых противоречиях и надеялся на мировую революцию. Он не учёл, что монополиям придётся делиться своими сверхприбылями с населением, в том числе с рабочим классом, ибо если все будут нищими и никто у этих монополий ничего покупать не будет, откуда взяться сверхприбылям?

«Москвич» уже давно стоит у дверей редакции, стоят её неотложные дела, во дворе темным-темно, а она всё слушает байки Павлина о сладкой жизни пролетариата на разлагающемся Западе. И когда позволяет себе усомниться, он сообщает, что жил там несколько лет, что отец у него дипломат, что учился он в капиталистической школе и своими глазами убедился, как они там загнивают. Но что Жанна всё равно молодец и пропаганду делать умеет, и бить их туда, где действительно рвётся, а если уж она такая идейная и не хочет думать об авансе, пусть думает хоть о Папе Римском, лишь бы получилась устраивающая худсовет нетленка. И если она согласна рискнуть, ей даётся неделя — это крайний срок, чтоб успеть втиснуться в план. Ну, а не выйдет — придётся ему снимать предложенную студией муру. Но это уже его проблемы.

Ангел-Хранитель, как и спустя много лет в магазине на Октябрьской, шепчет ей, что надо бежать, но она смотрит на ценник со многими нулями, приколотый к рыжей куртке залётного Павлина с его гонорарами, заграницами, папой-дипломатом и несогласием с Марксом, с его «Москвичом», из которого так не хочется вылезать. Смотрит на его юное лицо с непробиваемо — самоуверенной улыбкой конькобежца с плаката, что висят в их спортзале: «Уступи дорожку!». Несущегося мимо прочего человечества.

— Беги! — повторяет Ангел-Хранитель. Но она уже протягивает руку за чеком.

Денис. Солнечный день.

— Ладно, я попробую.

Павлин суёт ей бумажку с номером своего телефона /если будут вопросы/, ахает, взглянув на часы. Ему вечером должен некто звонить. Не иначе, Николай Крючков или Грета Гарбо. Яна презирает себя за унизительно-ревнивое чувство к этому «некто». Она уже забыла, как тяжело болела когда-то Люськой. Она ещё обманывает себя, весело описывая сгорающей от любопытства редакции и их посещение буфета, и поездку на «Маяк», и про худсовет, и про папу-дипломата, посмеивается, шутит, иронизирует, с ужасом чувствуя, что чем яростнее перед ними высмеивает сегодняшний день, тем более от них отдаляется. Что-то рухнуло, она уже безнадёжно не с ними, а несётся по шоссе в Денисовом «Москвиче», видит его уверенно лежащую на руле руку, чуть высокомерную полуулыбку уголком рта и уголком обращенного к ней глаза.

— «Уступи дорожку!» Денис — солнечный день.

Иоанна отправится в библиотеку и, к счастью, в читалке окажется сборник сценариев итальянского кино, который она проглотит, как голодный пёс кусок колбасы — останется лишь ощущение чего-то неправдоподобно вкусного, и… ещё больший голод. По этим фильмам, которые вдруг до смерти захочется поглядеть, по отточенным диалогам, таким живым персонажам и этому самому «есть, что снимать».

Значит, вот они какие, сценарии… Её очерк, само собой, никуда не годился. Но ни на секунду не мелькнёт у неё мысль заказать разговор с Москвой и выложить какую-либо уважительную причину вроде срочного редакционного задания или свалившей с ног внезапной хвори.

Надо написать для Дениса Градова нетленку, вот и всё. Там должны быть характеры, диалоги и «что снимать». Кто знает, что более питало эту её наглость — желание облагодетельствовать Павлина или утереть ему нос? Отторжение «чужака» или влюблённость в него? Так или иначе, коктейль из этих весьма противоречивых эмоций породит вдохновение и, получив от газеты негласный недельный отпуск, она будет мотаться по реденькому предзимнему лесу, хлюпать ботами, вязнуть в месиве размокших тропинок, и будет идти необыкновенно белый снег. Огромные тяжёлые хлопья. Хрупкая немыслимая белизна, исчезающая, едва коснувшись земли. То тут, то там призрачные островки белизны, мгновенно впитывающие, как промокашка, чавкающая хлябь, и тут же сами становящиеся такой же хлябью. Жадной ненасытной поглотительницей белизны.

И с орешника будут срываться прямо за шиворот ледяные капли, будет бешено рваться куда-то из собственных корней ива, и вода в пруду будет мелко покорно дрожать в предчувствии долгого мёртвого сна.

И она будет, подобно снегу, в который раз касаться белизной земли, превращаясь в ненасытную хлябь — свою противоположность. И рваться из самой себя, подобно иве, и передастся ей нервная дрожь ожидающего таинства пруда. Она будет бегать кругами по тропинкам осеннего леска и плести, ткать для Дениса Градова совсем другую историю. Пока не побегут по осенней хляби белые бумажные змеи телеграфа, опутают и утащут снова в просмотровый зал экзистенционального времени.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Мирный период развития революции кончился. Настал новый период, период острых конфликтов, стычек, столкновений… теперь одним из условий перехода власти является победа над контрреволюцией путём восстания». /Из выступления Иосифа на экстренной конференции петроградской организации РСДРП/.

«Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей ей путь к социализму… Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». /Из выступления Иосифа на 6 съезде РСДРПб/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1917, март — возвращение из туруханской ссылки в Петроград. Бюро ЦК РСДРП вводит его в редакцию «Правды». Участие во Всероссийском совещании Советов, Петроградской общегородской конференции. Речь в защиту большевистской линии на социалистическую революцию на апрельской Всероссийской конференции РСДРПб. Выступление на конференции с докладом по национальному вопросу. Избран членом ЦК партии. Доклад «О национальном движении и национальных полках». Избран членом центрального исполнительного комитета 1-м Всероссийским съездом Советов. Ленин на нелегальном положении. Сталин непосредственно руководит деятельностью ЦК большевистской партии.

«Гигантская мелкобуржуазная волна захлестнула всё, подавила сознательный пролетариат не только своей численностью, но и идейно». /Свидетель В. Ленин/

«В тот момент я как бы услышал, как жалобно зазвенел трехсотлетний металл, ударившись о грязную мостовую. Петропавловский собор резал небо острой иглой. Зарево было кроваво». /Свидетель Шульгин об отречении царя от престола/

После приезда из ссылки, с середины марта по октябрь 1917 года Сталин опубликовал в газетах «Правда», «Пролетарий», «Пролетарское дело», «Солдатская правда», «Рабочий путь», «Рабочий», «Рабочий и солдат» и в других изданиях более шестидесяти статей и заметок.

1917, 10 октября — участие в заседании ЦК партии. ЦК принимает резолюцию В. Ленина о вооружённом восстании.

«Настал момент, когда дальнейшее промедление грозит гибелью всему делу революции. Нужно нынешнее правительство помещиков и капиталистов заменить новым правительством рабочих и крестьян… Власть должна перейти в руки советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». /И. Сталин «Что нам нужно?» «Рабочий путь», 24 окт. 1917 г/

«Октябрьская социалистическая революция разбила капитализм, отняла у буржуазии средства производства и превратила фабрики, заводы, землю, железные дороги, банки — в собственность всего народа, в общественную собственность»/ История ВКП(б), краткий курс/.

В связи с «собственностью» я бы привёл свидетельство Петра Павленко:

«Сталин рассказывал, как Святой Франциск учил жить без собственности. Один монах его спросил: «Можно ли мне иметь хотя бы мою Библию?». И он ответил: «Сегодня у тебя «моя Библия». А завтра ты уже прикажешь: «Принеси-ка мне мою Библию».

«Совершенно иной, ни с чем в прошлом не сравнимый характер имело возвышение Сталина. У него как бы нет предыстории. Процесс восхождения совершался где-то за непроницаемыми политическими кулисами. Серая фигура неожиданно отделилась в известный момент от кремлёвской стены — и мир впервые узнал Сталина как готового диктатора».

Это недоумевает Лев Троцкий, когда-то ближайший соратник Иосифа по партии и революции, впоследствии — злейший враг и идеологический противник. Его свидетельства особенно ценны… «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…» Или скажи, кто твой враг… Послушай, что говорит враг, и многое поймёшь.

Итак, «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…»

ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ НАРОДОВ РОССИИ:

Октябрьская революция рабочих и крестьян началась под общим знаменем раскрепощения.

Раскрепощаются КРЕСТЬЯНЕ от власти помещиков, ибо нет больше помещичьей собственности на землю — она упразднена. Раскрепощаются СОЛДАТЫ и МАТРОСЫ от власти самодержавных генералов, ибо генералы отныне будут выборными и сменяемыми. Раскрепощаются РАБОЧИЕ от капризов и произвола капиталистов, ибо отныне будет установлен контроль рабочих над заводами и фабриками. Всё живое и жизнеспособное раскрепощается от ненавистных оков.

Остаются только НАРОДЫ РОССИИ, терпевшие и терпящие гнёт и произвол, к раскрепощению которых должно быть приступлено немедленно, освобождение которых должно быть произведено решительно и бесповоротно.

За эпоху царизма народы России систематически натравливались друг на друга. Результаты такой политики известны: резня и погромы, с одной стороны, рабство народов — с другой.

Этой позорной политике натравливания нет и не должно быть возврата. Отныне она должна быть заменена политикой ДОБРОВОЛЬНОГО и ЧЕСТНОГО союза народов России. /Именем Республики Российской Народный Комиссар по делам национальностей Иосиф Джугашвили /Сталин/ «Правда». 15ноября 1917 г/ Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов /Ленин/

«До основанья, а затем…» Всё началось с этого «затем», когда постепенно разошлись пути детей революции, схватившихся в смертельной схватке. Пока, наконец, «серая фигура не отделилась неожиданно от кремлёвской стены…» Злейший враг, в конце концов, окажется на чужбине, где получит смертельный удар ледорубом по голове. Но пока Троцкий свидетельствует: «Обе ошибки Сталина крайне знаменательны для него: он не дышал атмосферой рабочих собраний, не был связан с массой и не доверял ей. Сведения, которыми он располагал, шли через аппарат. Между тем массы были несравненно революционнее партии, которая, в свою очередь, была революционнее своих комитетчиков. Как и в других случаях, Сталин выражал консервативную тенденцию аппарата, а не динамическую силу масс». — Обрати внимание, Негатив, здесь слово «аппарат» повторяется дважды, а Иосиф обвиняется в неверии в массы. Это очень важно для нашего анализа.

«Сталин был, вообще говоря, склонен преуменьшать готовность рабочих и солдат к борьбе: по отношению к массам он всегда был недоверчив. Но где бы борьба ни завязывалась, на площади ли Тифлиса, в бакинской ли тюрьме или на улицах Петрограда, он всегда стремился придать ей как можно более острый характер».

— Заметь, опять о «недоверии к массам»… И об умении всегда использовать в нужном направлении неожиданную конфликтную ситуацию.

«В период реакции после июльского движения роль Сталина значительно возрастает. Партия наполовину ушла в подполье. Удельный вес аппарата соответственно вырос. Внутри аппарата автоматически выросла значимость Сталина. Этот закон проходит неизменно через всю его политическую биографию, как бы составляя его основную пружину».

— Видишь, уже «закон»! Далее свидетель цитирует слова Иосифа на июльской конференции:

«Дело не в учреждениях, а в том, политику какого класса проводит это учреждение».

— Заметь, и аппарат, и революционная ситуация, и учреждения для Иосифа — лишь средства. К чему?..

Через несколько страниц своей так и незаконченной книги о Сталине свидетель уже сам делает вывод:

«Было бы ошибочно думать, что он с самого начала имел законченный замысел борьбы за личное господство. Понадобились исключительные исторические обстоятельства, чтобы придать его амбиции неожиданные для него самого масштабы. Но в одном он оставался неизменно верен себе: попирая все другие соображения, он насиловал каждую конкретную ситуацию для упрочения своей позиции за счёт других. Шаг за шагом, камень за камнем, терпеливо, без увлечений, но и без пощады!»

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1917, 16 окт. Выступление на расширенном заседании ЦК с критикой позиций Каменева и Зиновьева по вопросу о вооружённом восстании. 24 окт. — доклад о политическом положении на заседании большевистской фракции 2 Всероссийского съезда Советов.

24-25 окт. По некоторым свидетельствам обеспечивает безопасность Ленина во время Вооружённого восстания. Руководство вместе с В. Лениным съездом. Избран членом ВЦИК и утверждён народным комиссаром по делам национальностей. Пишет «Декларацию прав народов России», речь на съезде финляндской социал-демократической рабочей партии в Гельсингфорсе, выступает на заседании Военно-революционного комитета по вопросу о закрытии контрреволюционных газет. Выступление на заседании Совнаркома о политике социалистического государства в области финансов и экономики. Составление совместно с Лениным программы переговоров о мире. Подписание Декрета об аресте вождей гражданской войны, выступивших против революции. Доклады о положении на Украине, в Белоруссии, Оренбурге, Уральском округе, Туркестане и на Кавказе. Участие в заседании Всероссийской коллегии по организации и формированию Красной Армии.

СЛОВО АХА в ЗАЩИТУ ИОСИФА:

«Без воли Божией ни волоса не упадёт с головы…» Господь срубил прежний строй, как бесплодную смоковницу, попустив свершиться Октябрьскому перевороту. «Поединок» Куприна, «Бурса» Помяловского, нравственное отчаяние Толстого… Да что там, откройте любое более-менее значительное произведение той поры. Вес обличали прогнившее болото тогдашней действительности. Разве она не губила души? Разве не нарушала Замысел? Катарсис — это для Нехлюдова, а для Катюши Масловой?.. Простой народ Сам Господь называет «овцами», нуждающимися в «добром пастыре», отнюдь не желая обидеть. И только «жатвой Господней» может православный изменять значимость той или иной эпохи, а не фарисейской вывеской.

Читая в ссылке работу П. Когана «Очерки по истории западноевропейских литератур», Иосиф подчёркивает фразу из Руссо:

«И я не рассуждаю о Нём. Для Бога БОЛЕЕ ОСКОРБИТЕЛЬНО, если неправильно судят о Нём, чем если вовсе о Нём не думают».

Да и для всех ли Нехлюдовых — катарсис? Или в большинстве всё же были неприемлемые для неба, тёплохладные православные? Чтобы примириться с собственной совестью, приходилось рвать со своей средой и ненавистным государством, становиться бунтарём или бежать. Мотивами такого бунта-бегства буквально пронизана русская классическая литература. Бегство или смерть!

Человек «по образу и подобию» не мог существовать в той «Святой Руси», не насилуя свою совесть, и не удивительно, что он в отчаянии разрушил тот мир или способствовал разрушению. Это были поиски Бога «с чёрного хода» — не того попустителя зла, которого вольно или невольно исповедывало порой официальное духовенство, а защитника «униженных и оскорблённых»:

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетённых. Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарём!

/Ник. Некрасов/

Не было для больной совести пристанища на Руси, кроме монастырей, но не всем по силам подвиг монашеский…

Потупя голову, в тоске ломая руки, Я в воплях изливал души пронзённой муки И горько повторял, метаясь как больной:

«Что делать буду я? что станется со мной?» На расспросы родных герой признаётся, что его мучит ужас перед какой-то грядущей катастрофой:

И мы погибнем все, коль не успеем вскоре Обресть убежище, а где? о горе, горе!

«Как узник, из тюрьмы замысливший побег», герой бродит в страхе и унынии, пока не встречает юношу-монаха с книгой, который спрашивает, что случилось:

И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный! Я осуждён на смерть и позван в суд загробный — И вот о чём крушусь: к суду я не готов, И смерть меня страшит».

«Коль жребий твой таков, — Он возразил, — и ты так жалок в самом деле. Чего ж ты ждёшь? Зачем не убежишь отселе?» С этими словами монах указал перстом куда-то вдаль.

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, Как от бельма врачом избавленный слепец.

«Я вижу некий свет», — сказал я наконец.

«Иди ж, — он продолжал, — держись сего ты света, Пусть будет он тебе единственная мечта, Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!» — И я бежать пустился в тот же миг.

— Вот и искали этот самый «некий свет» многие в революции…

— Что-то не припомню? кто сочинитель? — проворчал АГ.

— Темнота, Александра Сергеевича не узнал…

— Не может быть, нет такого у Пушкина.

— «Странник», 1835 год, незадолго до смерти. Разве это не Евангельский «узкий путь спасения»? Подобное и у Некрасова есть, я уже цитировал:

«Одна просторная, дорога — торная. Страстей раба, По ней громадная, к соблазну жадная идёт толпа.

Другая — тесная дорога, честная, по ней идут Лишь души сильные, любвеобильные, на бой, на. труд…»

— Благими намерениями вымощен ад, — хихикнул АГ. — Приглашаю на пир богов!

— Не богохульствуй.

— О нет, я просто цитирую Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые:

Его призвали всеблагие Как собеседника на пир.

«На пиру богов» — название статьи свидетеля Сергия Булгакова.

«Погибло, всё погибло! Умерло всё, и мы умерли, бродим, как живые трупы и мёртвые души. До сих пор ничего я не понимаю, мой ум отказывается вместить. Была могучая держава, нужная друзьям, страшная недругам, а теперь — это гниющая падаль, от которой отваливается кусок за куском на радость всему слетевшемуся воронью. На месте шестой части света оказалась зловонная зияющая дыра. Где же он, великодушный и светлый народ, который влёк сердца детской верой, чистотой и незлобливостью, даровитостью и смирением? А теперь — это разбойничья орда убийц, предателей, грабителей, сверху донизу в крови и грязи, — во всяком хамстве и скотстве. Совершилось какое-то чёрное преображение, народ Божий стал стадом гадаринских свиней».

— Это что, про нашу перестройку? — невольно вырвалось у Иоанны.

— «Исчезни в пространство, исчезни, Россия, Россия моя!» — как воскликнул Андрей Белый, свидетель, — АГ весело заболтал ножками в белых сандаликах, — 1918 год, любезная Иоанна, — А она на самом деле взяла да исчезла, и закопошились на её месте предательские «самостийности», нетопыри разные. Ведь при похоронах России присутствуем». Привет из 18-го!

«Произошло то, что Россия изменила своему призванию, стала его недостойна, а поэтому пала, а падение её было велико; как велико было и призвание».

«Вот я всё и спрашиваю себя: пусть бы народ наш оказался теперь богоборцем, мятежником против святынь, это было бы лишь отрицательным самосвидетельством его религиозного духа. Но ведь чаще-то всего он ведёт себя просто как хам и скот, которому и вовсе нет дела до веры. Как будто и бесов-то в нём никаких нет, нечего с ним делать им… От бесноватости можно исцелиться, но не от скотства… ночью иногда просыпаюсь в холодном поту и повторяю в ужасе: не богоборец, а скот, скот, скот… посмотрите на эту хронику ограблений и осквернений храмов, монастырей, ведь это же массы народные совершают, а не единицы. Посмотрите, какое равнодушие к отмене Закона Божия в школах…»

— Вот что натворил твой Иосиф, АХ, с любезными его сердцу большевиками!

— Пока что это доказывает лишь одно — был вскрыт страшный гнойник лжи и фактического безбожия некогда «Святой Руси». Бездуховности и безблагодатности под названием «теплохладность». Свидетель правильно отмечает — не богоборчество, а именно скотство, вампиризм, ибо каждый, у кого пьют кровь, сам становится потенциальным вампиром, просто ожидая своего часа.

«Скот» сдерживался не верой, а властью. И требующая покорности вампирам официальная церковь воспринималась как часть власти.

В христианстве больший — слуга меньшему, а не жрёт его. Первыми закон этот нарушили «господа», с них-то и началось безбожие, теплохладность.

Конечно, была на Руси и святость, и праведность, и благодать. И по молитвам праведников Господь так долго терпел «изменившую своему призванию» бесплодную смоковницу.

В великой и страшной революции Россия омылась кровью, в том числе и безвинных мучеников. Целое поколение, испытав страдания, изгнание, а порой и муку смертную было распято на кресте… И те, кто понял вселенский смысл этого наказания, ибо «Господь кого любит, того наказует», искупили, как мне хочется верить, свой «билет в вечность», по выражению Достоевского.

Рыба тухнет с головы. Мы уже приводили на эту тему выдержки из Писания. И наказание Господь начинает именно с верхов.

«Входите тесными вратами: потому что широки ворота и пространен путь, ведущий в погибель, и многие идут ими; Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». /Мф. 7, 13–14/

Народ в массе своей — стадо, паства /в том смысле, как употреблено в Писании/, народу, пастве нужен хороший пастырь, как телу нужна голова /Извини, Негатив, за банальность/.

Гоголь не случайно назвал свою поэму «Мёртвые души». Умирали, в первую очередь, верхи:

«Ожесточиться, очерстветь И наконец окаменеть В мертвящем упоеньи света, Среди бездушных гордецов, Среди блистательных глупцов…»

— Александр Сергеевич, — кивнул АГ, закуривая.

— Молодец.

— То есть ты хочешь сказать, что у России протухла голова, причём давно, а поскольку лучшее средство от головной боли — гильотина…

— Ты циник, сын тьмы, но, похоже, недалек от истины. Скажем мягче — стадо без пастыря. Обезумевшее стадо овцеволков…

Клубы серного дыма постепенно запомнили просмотровый зал, и…

* * *

Потрескивают дрова в печурке, от промокших насквозь носков, пальто, варежек, платка валит пар. Запах шерсти, чуть подгоревших, приготовленных мамой сухариков /Яне всегда, когда пишет, надо что-то грызть — сухари, леденцы, семечки/ — и мамин запах, её духи, её неслышные шаги, шуршанье халатика, её молитвенный взгляд.

Тебе уже сорок, мама, ты уже не ждёшь Аркадия Синегина, не завершаешь его диссертации и не терзаешь мужчин недолгой своей красотой. Нынешний смысл твоего бытия — Иоанна Синегина, в валенках и старом байковом платье в муках сражается с выпущенными на волю джиннами. Гибнут простреленные авторучкой слова, строчки, вздрагивают в агонии летящие на пол скомканные листки.

Она очеловечивает джиннов, населяя ими придуманную для Дениса Градова историю. Как же много их нужно — ей никогда не приходилось иметь дело с таким количеством персонажей, и когда уже казалось — нет, не выдержит, не справится — вдруг всё стало на свои места, и на двадцать второй странице они начинают жить своей жизнью, и Яна едва успевает записывать их поступки, размышления, диалоги.

Через пять дней и ночей много лет назад, на восемьдесят второй странице, в восемь двадцать утра, незнакомец оденет свою болонью и уйдёт. Яна поставит точку, доплетётся до редакции, отдаст Любочке для перепечатки рукопись /Павлин должен прибыть к концу дня/ и отпросится у Кости / Хан болен гриппом/ на пару часов отдохнуть после бессонной ночи.

Её разбудит бешеный Любочкин стук в дверь.

— Ты что, сдурела? Этот твой уже давно в редакции, темнеет уже! Ничего себе, пара часов!

И то ли спросонья после тёплой постели, то ли от ледяной струи из-под крана, под которую она сунет заспанную физиономию, но начнётся у неё самый настоящий преддуэльный колотун. Она будет вглядываться со страхом в лицо подгоняющей её Любочки, а Любочка, обычно охотно выступающая в роли критика, как назло будет помалкивать. И, наконец, Яна не выдержит. Ох уж, эти богини-машинистки с великим неотъемлемым правом первого слова!

— Ну, как тебе?

С жалкой заискивающей улыбочкой она ждёт приговора. Любочка, её Любочка, поднаторевшая, поднахватавшаяся всяких литературоведческих терминов и больше всего на свете боящаяся показаться в этом вопросе дилетанткой, вдруг скажет:

— А девчонки говорят, ты не сама писала…

— Какие девчонки?

— Ну наши, — судя по всему, это было мнение самой Любочки.

— А кто же?

— Ну, тебе лучше знать. Да ладно, я шучу…

Но она не шутила. Так же отчуждённо-подозрительно встретят её в редакции. Будто их баловень, любимица, привычная к советам, покровительству, даже к беззлобным тычкам, которыми осыпали порой её неудачные опусы, вдруг в чём-то очень ловко их провела. И, только вчера сшибавшая трёшки до получки, вдруг вытащила из кармана пачку невесть откуда взявшихся четвертных. И теперь всем неловко и не по себе.

Яна почувствует себя одинокой, брошенной и ужасно несчастной. Демонстративно взяв у рассеянно кивнувшего ей Павлина / он был целиком поглощён чтением сценария/ сигарету, она забьется в угол и, пуская дым, не затягиваясь / курить она так и не научилась/, будет ждать, когда Денис доберется до восемьдесят второй страницы. Вся комната будет этого ждать, но не как прежде — на стороне Яны, — а просто наблюдать, как валяют дурака два вражеских резидента на явочной квартире в преддверии неминуемого разоблачения.

А Павлин покажется ей ещё павлинистее и прекрасней. Куртка уже другая — чёрная с золотыми пуговицами, тот же мессершмиттовский шарф, онегинский чуб отливает платиной в нимбе от болтающейся на голом проводе стоваттной лампочки.

Последняя страница, всё. Тишина засасывает Яну как трясина, она ждёт выстрела. Поединок, дуэль. И эти, подружки разлюбезные, жаждущие крови…

— Ну что, Иоанна Аркадьевна, пойдём поговорим?

Кина не будет. Глядя на вытянутые лица зрителей, Яна чувствует себя хоть немного отмщённой.

— Уже седьмой час, все комнаты заперты, — ещё на что-то надеется публика. И тогда Яна встает.

— Можно ко мне, это не очень далеко.

Нокаут. Теперь они окончательно квиты.

Яна ведет Дениса Градова /он сегодня без «Москвича» — потёк сальник тормозного цилиндра/ мимо магазинов «Продукты» и «Промтовары», мимо одноэтажных домишек с уютно горящими окнами, мимо люськиного дома — он совсем покосился, врос в землю — или… или это она выросла? Длинный путь, а идут они лишь мгновенье. Да, так и было — длинный путь к её дому за мгновенье. Денис рассказывает о каком-то приятеле, который может одной силой воли двигать спичечные коробки, но проку от этого никакого, и Денис уговаривает его тренироваться в плане продвижения сценариев через худсоветы и комитеты.

Яна едва слушает. Какое ей, в конце концов, дело до его приятелей, хоть бы они горы двигали. Она устала. Она ещё не знает, что Денис всегда «тюльку гонит», когда выбит из колеи.

Мимо керосиновой лавки, по тропинке, ведущей к дому. Скользко, подморозило. И фонарь, разумеется, не горит. Денис ворчит.

Ну конечно, у нас асфальтов нету, иллюминаций нету и машины к подъезду не подают. И сценариев мы писать не могём, и вообще…

Яна набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы «вдарить словом», у неё не выдерживают нервы. Как вдруг тропинка под ногами кренится, будто корабль в шторм, Яну несёт куда-то вбок — Денис едва успевает подхватить, и их, вцепившихся друг в друга, крутит волчком взбесившаяся тропинка, и крутятся берёзы, и пустая заледенелая скамья под берёзами, и коричневая дверь с ромбами, перед которой они вдруг останавливаются.

— Однако… — взгляд паиньки, у которого в руках взорвалась хлопушка. Негодующе-опасливый — не выкинет ли Яна ещё что-нибудь эдакое. Её душит смех, прямо помирает со смеху.

— Однако, — повторяет он, и передразнивает её смех, и сам начинает смеяться, им на двоих едва сорок, и рушится Берлинская стена, и Яна ведёт Павлина в свою жизнь, через коричневую дверь с ромбами, через чёрное «ничто», по скрипучим деревянным ступеням в их с мамой комнату. Где потрескивают дрова в печи и пляшут на стене жаркие отблески, где светится папина лампа под зелёным стеклянным абажуром, и валяются истерзанные ею страницы под старым креслом-качалкой. И запах маминых духов, и маминых котлет, и она сама, торопливо натягивающая поверх халата свитерок. Мама идёт к соседям смотреть телевизор, чтобы не мешать её серьёзному разговору с режиссёром из Москвы.

И Павлин — невероятный, неуместный, не вписывающийся ни в комнату, ни в ту её жизнь.

Мама ушла. Они уплетают котлеты с жареной картошкой. На плите шипит чайник.

— Теперь понимаю, почему тебе удаются нетленки. Всё дело в котлетах. Знаешь, лет через пять я сделаю по этому сценарию гениальный фильм.

Через пять лет!.. Яна шлёпается с небес на землю.

— Ну подумай сама — это сценарий полнометражного художественного фильма, а мне дают документальную трёхчастёвку, это полчаса от силы. Ну? В общем, вот, — он вынимает из папки несколько перехваченных скрепкой страничек, — Написал сам. Что-то убралось, что-то придумалось. В общем, прочти.

Как легковесно и несерьёзно выглядят эти листки рядом с её фундаментальным опусом! Яна начинает читать и окончательно приходит в ужас. От очерка ничего не осталось, да Бог о ним, с очеркам — но этот чудовищный корявый язык, сумбурные, никак не связанные друг с другом эпизоды, и вообще всё неизвестно зачем и левой ногой.

Однако вот что странно — наглое безобразие Денисова творения, должное, казалось бы, немедленно освободить Яну от Павлиньих чар, непостижимым образом придаёт порочно-запретному его облику ещё большую отталкивающую притягательность.

Последнюю страницу она читает целую вечность, мучительно размышляя, что же ему сказать, чтобы не обидеть.

— Ничего, только… Надо немного поправить.

— Действуй, — Денис с готовностью вручает ей авторучку — разумеется, паркер с золотым пером, — ты же автор!

От этого беспардонного «Ты же автор!» у Яны захватывает дух. В глазах рябит, убогие строчки-недоноски, кажущиеся ещё отвратительнее от красующегося в правом верхнем углу её имени и фамилии, толпятся, снуют, как средневековые ярмарочные уродцы, выставляя напоказ своё безобразие и язвы. С большим трудом она преодолевает желание, схватив спасительный паркер, несколькими росчерками проложить себе дорогу мимо, мимо, на последнюю девятую страницу, где, как распахнутая на волю дверь, сияет первозданно чистая белизна.

— Я прочту ещё раз.

Яна читает ещё и ещё. Её мутит от отвращения, но, наконец, удаётся откопать то самое «жемчужное зерно» — Денисов в общем-то интересный замысел, который совсем затерялся в толпе строчек-уродцев, и теперь надо было их исцелять — слепых, горбатых, хромых и покрытых язвами. Исцелять, превращая в бравых солдат, красавцев-гренадёров, выстраивать в должном порядке и вести на девятую страницу — к победному финалу.

Постепенно Яна начинает увлекаться. Денис — автор, она — редактор. Кромсает, отсекает, штопает. Паркер — нож, скальпель, игла.

Денис пытается протестовать, потом, махнув рукой, оставляет её в покое, покорно и оторопело взирая на учинённую бойню и, видимо, по достоинству оценивая её «надо немного поправить».

Потом она стучит на машинке. Уже давно вернулась от соседки мама, постелила Денису раскладушку, долго делала Яне какие-то знаки, на которые Яна не прореагировала и жестоко за это поплатилась. Потому что когда мама, по обыкновению своему, мгновенно и крепко, хоть из пушек пали, заснула у себя на диванчике, а Денис Градов знакомился с отстуканным Яной шедевром редактуры, она вдруг осознала, что мама хотела произвести в комнате некоторую перестановку, чтобы поставить раскладушку к печке. А теперь раскладушка стоит почти вплотную к её кровати, и ничего тут не поделаешь, потому что двигать диван со спящей мамой нереально.

— Умри, Денис, лучше не напишешь, — констатирует Павлин. — Ну как теперь после этой алмазной прозы перейти на «кр. план, ср. план, наезд, общ. план»?

А над ней дамокловым мечом маячит проблема раскладушки. Зато Павлина она, похоже, абсолютно не волнует. И когда Яна возвращается из кухни с твёрдым намерением всё же разбудить мать. Павлин уже дрыхнет, а роскошное его оперение валяется рядом на стуле.

Яна в панике гасит свет, чтобы не видеть его голого плеча, шеи с серебряной цепочкой… Пробирается на место, будто через минное поле, потом в одежде ныряет под одеяло. Мины рвутся. Стук упавших туфель, скрип пружины матраца. О-ох!

Денис не подаёт никаких признаков жизни.

Тогда она всё-таки решается снять платье. Проще было бы снять кожу. Она извивается в душном, скрипящем аду, наконец, едва не задохнувшись, выныривает из-под одеяла.

Денис спит, не ведая о её мучениях. И этот беспробудный сон в метре от неё так же великолепен по наглости, как и его сценарий.

Она боится шевелиться, ворочаться, дышать. Мучительно медленно отсчитывают секунды ходики, а впереди бесконечная ночь. Такое ощущение, будто она проглотила кость мамонта.

Но в ночной своей молитве она не просила Бога избавить её от мучений и перенести Дениса вместе со злополучной раскладушкой куда-нибудь в Воронежскую область. Пусть кость мамонта, пусть стремительно-медленный бег ходиков. И его вдруг повернувшееся к окну лицо с сомкнутыми веками, таинственно белеющее в темноте.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Но разве не безумна и горда была мечта этих утопистов вогнать в «тесные врата» всё человечество и спасти? — прошипел АГ.

— Ну, это, в общем-то, цель Замысла, — улыбнулся AX, — спасти как можно больше «клеток», сделать пригодными для Царства. И это вовсе не Вавилонская башня, как ты опять мне сейчас хочешь возразить. Вавилон — когда грешные и недостойные нагло лезут на Небо, то есть ищут в идее Бога прежде всего земного благополучия. Забыв, что «Царство Моё не от мира сего». У этих же мечтателей было как раз неприятие «такого бога». Некоторые хоть и «выплеснули вместе с водой ребёнка», хоть и видели в небесах лишь дурную космическую бесконечность, но мечтали об «освобождении человечества», счастье, творческом труде… Разве не для этого Господь сотворил мир?

И под счастьем эти искатели истины понимали отнюдь не «бочку варенья да корзину печенья», хотя, конечно, и таких было немало — а служение высокому в людям, справедливый мир творческого труда без праздности, расточительной роскоши, эгоизма, разврата… Никогда не поверю, что Господь их осудит более, чем погрязших во всех этих пороках вампиров, благоденствующих за счёт страданий, пота и крови ближних подобно Евангельскому богачу…

Разве это не неосознанное томление по Царству Божию всех, записанных в Книгу Жизни? «Мои овцы знают Мой Голос…» Дети века сего не мечтают о «счастье человечества», тем более, не кладут за это жизни.

Ну а подлинное откровение, разумеется, выход этих мечтаний за пределы суженного земного сознания в Царствие даётся лишь чудом. Духом Святым. Ибо вера — это чудо.

— Вот-вот, а они вздумали обойтись без Бога!..

— Да не без Бога, чудак-нечеловек, а без дьявола! Они вели себя так, строили такие прекраснодушные планы, будто хозяина твоего нет, князя тьмы, вот что… Назвали первородный грех «буржуазными пережитками», и дело с концом. Мол, не будет буржуазии, не будет и пережитков, одни добродетели. По-нашему — только «Образ Божий». На словах атеизм, а на деле — самая фанатичная вера в «Образ Божий» в человеке.

Ну подумай, откуда «произошедший от обезьяны» по их дурацкому учению и выросший в результате естественного отбора, то есть вражды, варварства, безжалостной конкуренции за место под солнцем Монстр возмечтает «сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор»?

То есть о прорыве в вечность?

Это был бунт не против Бога, а ЗА БОГА. Эти революционные мальчики, лучшие из них, знали глубинами души, что родились для «освобождения человечества», то есть для дела Божия. Ибо если земная жизнь — не процесс выбора между светом и тьмой, то для чего она? «Дар напрасный, дар случайный…» Короткая, многотрудная, с неизбежным смертным приговором.

«Жить, чтобы жить», — это всеобщее современное кредо… Вот где образец богоборчества!

А раз жизнь нам дана с какой-то деятельной высокой целью, если этот дар «не напрасно, не случайно», то мы должны эту цель исполнить.

«Сам я своенравной властью зло из тёмных бездн воззвал; Сам наполнил душу страстью, ум сомненьем взволновал». Так почему же нам, объединившись, не загнать это зло обратно? Почему Церковь терпит порядки этого «лежащего во зле мира»? Почему так пассивно относится к превращению «Святой Руси» в рассадник вампиров, а народ Божий — в пищу для хищников? Разве борьба со злом на земле — не дело воинов Неба? «Измученных отпусти на свободу…» Да, сказано: «не противься злому». То есть твоему личному обидчику. Но не ЗЛУ!

Непротивление ЗЛУ — противно Богу, измена Делу Божьему на земле, ибо ежечасно губит души. И вампиров, и жертв.

Поскольку церковь ушла от этих проблем, активно ищущие Истину искали её вне храмовой ограды. Что было бы, если б Предтеча Иоанн-Креститель закрыл глаза на беззакония царя Ирода? Бог, как известно, «поругаем не бывает», хоть и «предаётся молчанием». Но церковь в этом смысле очень уязвима, особенно на фоне активной деятельности всевозможных сект и других конфессий. Вспомним хотя бы Распутина… Не тебе мне рассказывать, сын тьмы, ваши делишки…

Вот свидетельства из того же «На пиру богов» священника Сергия Булгакова:

«От распутинствующего царя она /церковь/ должна была бы отказаться и раньше, как только выяснилось, что Россия управляется вдохновениями хлыста. В этом попустительстве был действительно великий грех и иерархии, и мирян впрочем, понятный ввиду известного паралича церкви, её подчинения государству в лице обер-прокурора. Слава Богу, теперь Церковь свободна и управляется на основе присущих ей начал соборности».

Да. Да, не удивляйся. Декрет 1918 года о свободе совести и отделении церкви от государства многими был встречен с одобрением:

«Вы упускаете из виду ценнейшее завоевание русской жизни, которое одно само по себе способно окупить, а в известном смысле даже и оправдать все наши испытания. Это — освобождение православной русской церкви от пленения государством, от казёнщины этой убийственной. Русская церковь теперь свободна, хотя и гонима».

Разве не ужасно, что от чиновников требовали справки о причастии? Разве это не кощунство над Замыслом? А анафематизма номер одиннадцать, где провозглашалась анафема всем дерзнувшим на бунт и измену против православных государей, «помазанников Божиих»! Не с них ли начались гонения?

«Итак, вот царь, которого вы избрали, которого вы требовали; вот, Господь поставил над вами царя.

Если будете бояться Господа, и служить Ему, и слушать гласа Его, и не станете противиться повелениям Господа, то будете и вы и царь ваш, который царствует над вами, ходить вслед Господа, Бога вашего.

Если же вы будете делать зло, то и вы и царь ваш погибнете». /Цар.12;13,14,25/

«…в самую роковую минуту истории не умели уберечь царя от Распутина! Где же сила апостольской церкви, где власть решить и вязать? И там, где должно было раздаться слово апостольское, дело решила шальная офицерская пуля. Но ведь пулей нельзя бороться с мистической силой. Вот и вышло, что распутинская кровь, пролившись на русскую землю, отродилась на ней многоглавым чудовищем большевизма».

— Сильно сказано! — захлопал черными ладошками АГ, — Насчёт «многоглавого чудовища большевизма»… Кстати, что-то мы про Иосифа совсем забыли.

— Вовсе не забыли, сын тьмы, распутываем помаленьку. «А ведь оказалось, что церковь была устранена без борьбы, словно она не дорога и не нужна была народу, и это произошло в деревне даже легче, чем в городе. Слой церковной культуры оказался настолько тонким, что это не воображалось даже и врагам церкви. Русский народ вдруг оказался нехристианским».

— Вот и ответь теперь, сын тьмы — разве безбожие ввели большевики с Иосифом, «разрушили веру», как некоторые утверждают? Чего ж хотели бы эти товарищи? Чтоб большевики декретом от такого-то числа объявили, что Бог есть и приказал всем беспрекословно подчиниться новой власти, ибо старая всех угнетала… Сослались бы на Писание, что мы только что делали, и… дружными рядами — в храм, славить советскую власть… Так, что ли?

— А ведь я нашёптывал Иосифу такой вариант, — вздохнул АГ, — именно так и нашёптывал…

— Ну, эту мыслишку ещё Наполеон вынашивал на острове Святой Елены: «я возвысил бы Папу выше всякой меры, окружил бы его великолепием и почётом. Я устроил бы так, что ему нечего было бы сожалеть об утраченной светской власти, я сделал бы из него идола, и он оставался бы около меня. Париж стал бы столицей христианского мира, и я управлял бы религиозным миром так же, как и политическим».

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1917 г. Доклад на заседании ВЦИК по вопросу о независимости Финляндии. Назначен пред. совнаркома во время отпуска Ленина.

1918 г. Участие в работе 3 Всероссийского съезда Советов. Выступление на заседании ЦК по вопросу о мире с немцами. Выступает на 3 съезде Советов по национальному вопросу. Проводит совещание деятелей рев. крыла соц. партий ряда стран Европы и Америки. Организация отпора немцам. Мобилизация буржуазии на рытьё окопов под контролем рабочих. Борьба против Троцкого и Бухарина по вопросу о Брестском мире. Участие в работе 7 съезда РКП (б). Избран членом ЦК и членом комиссии по выработке проекта программы партии. Участие в работе 4 Всероссийского Чрезвычайного съезда Советов. Избран членом ВЦИК. Избран членом комиссии по выработке проекта первой Конституции Российской Советской Республики. Выступление с докладом о типе федерации Российской Советской Республики. Полномочный представитель РСФСР по переговорам с украинской радой о мирном договоре. Руководство совещанием по созыву учредительного съезда Советов Татаро-Башкирской Советской Республики.

— Ну, а теперь — что же всё-таки происходило в России во время всех этих съездов и комиссий? — поинтересовался АГ язвительно, — Какие, так сказать, плоды? У меня тут есть несколько свидетельств А. Изгоева. Публициста и общественного деятеля.

«И весь мир, в том числе раньше других социалисты, ужаснулись, когда раскрылись эти кошмарные картины одичания, возвращения к временам черной смерти, тридцатилетней войны, великой московской смуты неслыханного деспотизма, чудовищных насилий и полного разрыва всех социальных связей. Таковым оказался социализм, действительно осуществлённый, испробованный в жизни».

— Ну, что скажешь?

— Только то, что в обществе, где несколько веков одна часть народа пила у другой, высасывала жизненные соки, нарушая Замысел и заповеди, то есть в Вампирии, какой являлась в последнее время Россия, все, за исключением разве что иноков «не от мира сего», были в скрытой форме вампиризмом заражены. Завистью, злобой, ответной жаждой крови — я уже приводил по этому поводу высказывания многих, включая самого Маркса, об «отравленных завистью и ненавистью» пролетариях. Пробило полночь, вот и всё. Человек стал зверем, и социализм тут ни при чём, что под ним ни понимай, под этим социализмом. Это никакая не свобода, просто наступила ночь. Для одних время расплаты, для других — кровавого пиршества. Короче, «кончилось ваше время».

— Но, как известно, чем темнее ночь, тем ярче звёзды. Свидетель отмечает, что абсолютно все атрибуты и достижения рабочего и профсоюзного движения оказались вдруг насквозь буржуазными, исходя из чистого марксистского учения. Включая социальное законодательство, строение политической партии, тактику политической борьбы.

— Разумеется, нельзя вливать молодое вино в старые мехи…

«Православие воспитало душу русского человека. И когда теперь большевики сделали свой опыт и показали нам человека без Бога, без религии, без православия, показали его в том состоянии, о котором Достоевский говорил: «если нет Бога, то всё позволено», то весь мир ужаснулся этой кровожадной, садически-злобной обезьяны. Массовые расстрелы детей, избиения, пытки, величайшие издевательства — и всё это либо по озорству, хулиганству, злобе или, ещё хуже, из корысти — ради вымогательства денег. «Такое дикое и злое животное, как человек»… Мы воочию видели, во что превращается этот человек, освободившийся от Бога и назвавший себя «социалистом». «Человек человеку волк» — вот основной девиз этих страшных дней».

— Ну, Позитив, что скажешь?

— Лишь то, что теперь больше никакие внешние цепи не сдерживали разрушительную, накопленную столетиями хищную злобу новоявленных вампиров. То, что в более-менее скрытой, а порой и в явной форме делали верхи, «звери алчные, пиявицы ненасытные», упорно не желая этого замечать, теперь творили низы. Рабское терпение, которое так восхищало хозяев «волов безропотных», шло отнюдь не от церкви, что и продемонстрировали первые дни революции:

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами правит;

В артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотесцев, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие — в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

/Ник. Некрасов/

«Человек человеку волк» — вот девиз этих страшных дней, — ужасается свидетель, — «Большевики показали нам человека без Бога…» А ты бы лучше, голубчик, в зеркало поглядел. Вы и были «волками», вы и были «людьми без Бога», хищниками, которые «в Царство Божие не войдут»!

«Мы надрывались под зноем, под холодом, С вечно согнутой спиной, Жили в землянках, боролися с голодом, Мёрзли и мокли, болели цингой.

Грабили нас грамотеи-десятники, Секло начальство, давила нужда…» — да что там, Иоанне, небось, эти строчки знакомы со школы… — «Не ужасайся их пения дикого!

С Волхова, с матушки Волги, с Оки, С разных концов государства великого — Это всё БРАТЬЯ твои — мужики!» Пришлось ужаснуться. Были «братья», стали «волки». Как и предсказывало Писание. В наказание за нарушение Замысла. Как и предупреждал Лев Николаевич: «Рабочая революция с ужасами разрушений и убийств не только грозит нам, но мы на ней живём уже лет 30 и только пока, кое-как разными хитростями на время отсрочиваем её взрыв… Давящие народ классы, кроме царя, не имеют теперь в глазах нашего народа никакого оправдания; они держатся в своём положении только насилием, хитростью и оппортунизмом…» Свидетель С. Аскольдов, философ:

«Как всякая тяжёлая болезнь человеческого организма отчасти предваряет смерть и заранее знакомит с нею, так и революции, являясь наиболее опасными болезнями в жизни государств, включают в той или иной степени все основные симптомы смерти, которая, конечно, с религиозной точки зрения является наиболее полным обнаружением мирового зла… именно революции способствуют РАЗДЕЛЕНИЮ добра и зла, выявляя и то и другое в наиболее яркой форме. И, как процессы очищения добра от выявившегося зла, они с религиозной точки имеют некую печать благодетельности и в сущности наиболее реализуют религиозный смысл истории, состоящий именно в разделении добра и зла в их созревших формах. Христианству нечего бояться смерти, как индивидуальной так и общечеловеческой, так как в смерти погибает лишь то, чему и надлежит погибать, т. е. злые начала жизни».

— От себя уточним, что речь, разумеется, идёт о «смерти второй и окончательной» — после Суда, а не о земной смерти.

«Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие». /Втор. 30, I/

«Русская церковь в её эмпирической земной организации была именно тем средоточением и основой религиозной жизни, откуда распространилось расслабление и упадок религиозного духа. Имея мистический страх перед революцией и согласно с духом христианства отстаивая религиозные основы существующей власти… — Только я бы сказал «не духа, а буквы», — перебил сам себя AX, — …существующей власти, Церковь, несомненно, перешла допустимые пределы охранительной политики. Она не видела, что, связывая свою судьбу и авторитет с судьбою русского самодержавия, она обязывалась и блюсти некоторое внутреннее достоинство этой формы и если не вмешиваться в политическую сферу, то по крайней мере быть голосом религиозной совести в государственной жизни, что взывало к этой совести. Но именно в этой своей роли совести общественного организма России со времен Петра 1 православная Церковь была совершенно бездейственна. И в ней начался как бы своего рода внутренний гнойный процесс, для одних служивший отравой, для других — соблазном к хуле и отпадению от Церкви и Христианства… Гр. Распутин — это первый и крупнейший деятель русской революции, ибо именно он был главным фактором глубочайшего падения видимой русской Церкви, прикосновения её болящей язвы до того предела «мёртвой коры вещества», за которым начинается некий мистериум Церкви невидимой. Это именно прикосновение и вызвало в соответственных мистических глубинах отзвук «довольно». И этим «довольно» и была русская революция, которая явилась и небывалым кризисом в жизни православной Церкви». «Много веков русская Церковь находилась под охраной самодержавия. Но это состояние охраняемости она превратила в роль политического служения. То в сознании русского народа, что должно было бы быть носителем святого начала невидимой души России, «Святой Руси», стало оскорбляющим достоинство этого начала внешним, загрязнённым вместилищем. И охрана, начавшая служить не к пользе, а к прямому вреду, была снята».

— Я говорю о так называемом «Удерживающем».

— Ты лучше об Иосифе толкуй, не уклоняйся, — проворчал АГ.

— Я только об Иосифе. Исключительно о нём.

— Ладно, по поводу предыдущего свидетельства. Разве смысл христианства не в соборном спасении, не в несении креста? Чтобы, смиряясь и терпя грехи и слабости других, в данном случае князей, спасать Целое и этих «князей»? «Носите немощи друг друга и этим исполните закон Христов…» — так, кажется, у вашего апостола Павла?

— Я и говорю — была нарушена некая допустимость зла, когда злокачественные клетки грозят погубить Целое, то есть Замысел, когда нарушены отношения любящей семьи. Когда необходима кардинальная операция. Когда «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов».

«И русская революция свершилась как нежданный Божий суд… Мы твердо убеждены, что русская революция не есть дело рук человеческих, хотя подготовлялась она и человеческими усилиями. Русская революция оказалась судом не только над политикой и деятелями старого режима, но и над той частью русского интеллигентного общества, которая эту политику обличала и с нею боролась. Если бы гуманисты русского общества выступили на одоление звериного начала русской души в союзе со святыми, то весь тон их обличений и образ их действий был бы совершенно другой. Но даже выступая «как сила интеллектуальная», гуманистическое начало было не на высоте своей задачи именно с точки зрения этого самого разума, поскольку не разбиралось добросовестно и до конца в тех явлениях, которые оно критиковало и собиралось преобразовывать. Именно в силу этого русское гуманистическое движение было глубоко проникнуто примитивным материалистическим духом, не позволяющим ему даже задуматься о религии, а следовательно, и о святом начале русской общественности».

«Русский народ оставался по существу чужд гуманизму, зародившемуся и пребывавшему лишь в русской интеллигенции. И когда в нём, благодаря совместным влияниям двусторонних соблазнов справа и слева, умер святой, зверь не покорился человеческому началу, а остался освобождённым от всякого просветляющего и возвышающего его начала».

— А теперь скажи, сын тьмы, разве я не об Иосифе? Его народ — озверевший, соратники, — «не желающие разобраться», всякие там ложные теории, опирающиеся на неверные представления о человеке и Замысле… И разъярённая сопротивляющаяся Вампирия, внутренняя и внешняя, с которой ему предстояло сразиться. И никакой опоры, кроме тайной веры в Своего Бога…

Итак, первые месяцы послереволюционной России:

«Вместо ожидаемого царства справедливости в жизни воцарились обыкновенный «буржуазный» разбой и господство грубой физической силы. Вооружённые люди отымали имущество у невооружённых и слабых, делая это то в одиночку, то толпой. К этому и свелась вся «социальная революция», лишенная какого бы то ни было идеализма. Грабёж привёл и к тем результатам, к которым обыкновенно приводит. В странах, где не обеспечен правопорядок, нет правосудия и отсутствует общественная безопасность, замирает предприимчивость, происходит непомерное вздорожание всех продуктов, силе и насилию противопоставляются обман, лицемерие, стремление уйти в свою раковину, скрыть от всех своё состояние».

«В своей ненависти к «буржуазному миру», освободив народ от «права», социалисты вернули его только к исходному моменту развития… «буржуазного права». В жизни нашей воцарился «зуб за зуб», стали применяться самые жестокие виды смертной казни и позорящих наказаний, расправ без суда и разбирательства.

Социализм в области права оказался возвращением к бесправию. Социализм в области политической дал картину самого отвратительного деспотизма с исключительными законами, неравенством граждан, повседневными насильями, отсутствием каких бы то ни было свобод, с истязаниями в тюрьмах и участках, с массовыми и единичными расстрелами безоружных».

«Классовая борьба» русского «пролетариата» была феерически победоносна. Что означают жалкие успехи германских рабочих, добившихся лишних 200 граммов хлеба, в сравнении с победой русского «рабочего класса», захватившего в свои руки всю государственную власть, все государственные и частные имущества! Мы должны были показать всему миру образцы настоящего социалистического регулирования и питания, и производства, и обмена. И Ларин и Ленин со всей присущей им серьёзностью неоднократно в речах и статьях развивали и великие преимущества и величественные основы нового социального строя. Они не ограничились речами, а перешли к осуществлению своих идей. И показали всему миру, что эти идеи убивают всякую промышленность, останавливают и разрушают всякое производство, разрушают все богатства страны, порождают чудовищную и массовую спекуляцию, обеспечивают верный голод даже при наличности достаточных запасов и ценность бесчисленных бумажных денег поддерживают лишь обесценением человеческой крови.

При «социалистических» порядках наступило чрезвычайное понижение производительности труда. Наши производительные силы при «социализме» регрессировали к временам петровских крепостных фабрик.

«Рабочий контроль» очень скоро обнаружил свою истинную природу… Немедленно уничтожалась всякая дисциплина… Знающие, честные работники изгонялись и даже убивались. Производительность труда понижалась обратно пропорционально повышению заработной платы».

«Прилив сбережений прекратился не только в банки, но и в сберегательные кассы. Оказалось, что народ меньше всего верит народной власти».

«Жизнь строила цены — по законам «буржуазной» экономики. На борьбу социалистов с началом собственности жизнь ответила стихийным, непреодолимым, хотя и извращённым, утверждением этого начала в лице многомиллионной армии «мешочников».

«Такие огромные, массовые, стихийно-неудержимые явления, как отказ крестьян давать хлеб по твёрдым ценам при обесцененных деньгах, как грандиозное развитие мешочничества или катастрофическое падение производительности труда, стали объясняться «контрреволюционной агитацией» правых эсеров и меньшевиков или «саботажем» кадетской буржуазии и интеллигенции… Как люди действия, большевики вместо всяких «экономических законов» схватились прямо за дубину, ружьё и пулемёт, стали расстреливать «спекулянтов» и отбирать их имущество, сажать в тюрьму «саботажников», создавать вооружённые отряды для похода в деревни за хлебом». «Главная причина нынешнего краха русского социализма в его ложном и лживом учении о человеке».

«Никогда Русь не сквернилась таким количеством злодеяний, лжи, предательства, низости, бездушия, как в год революции. И если раньше, в годы реакционного квиетизма, человек, слишком выдвигавший напоказ свою внешнюю религиозность, возбуждал сомнительное к себе отношение, то в годы революции смелое и открытое исповедание человеком своей религиозной веры возвышало его над толпой обманутых и озверелых людей. Социалистическая революция, думая разрушить, утвердила религию в России, очистила и возвысила служителей церкви, напомнив им о жертвенности их служения». — Да, такое свидетельство дорогого стоит, — прошипел АГ, — Что называется, начал этот свидетель Изгоев за упокой, а кончил за здравие. Ибо вся материя мира…

— Не стоит одной человеческой души, — довольно закончил AX. — Дальше ещё поучительнее:

«Они заговорили о защите «социалистического отечества», когда от самого отечества остались только клочки… Возбуждаемые большевиками дела, «о государственной измене», «о сношениях с иностранными государствами» и т. д. явились полицейскими расписками в признании своего поражения.

Социалисты в лице своих наиболее последовательных и деятельных представителей на тяжком для России опыте доказали, что они ничего не понимали в области высших сторон человеческой души, в тех мотивах, КОТОРЫЕ ПОДВИГАЮТ ЛЮДЕЙ НА ЗАБВЕНИЕ СВОЕЙ ЛИЧНОСТИ, НА ПРИНЕСЕНИЕ ЕЕ В ЖЕРТВУ КАКОМУ-ТО ВЫСШЕМУ ЦЕЛОМУ. Все попытки заменить религиозную веру и патриотизм призывами к инстинктам классовой ненависти, жаждой материального благополучия или, в крайнем случае, личного властолюбия приводили не к геройству и самопожертвованию, а к делам трусливой злобы и бесчестного грабежа».

— Что ты этим хочешь сказать?

— Только то, что Иосиф, видимо, понимал кое-что «в области высших сторон человеческой души», ибо при нём тысячи людей шли и на «забвение своей личности» и на «принесение её в жертву высшему целому».

«На основании своих фантастических объективных законов они поделили человечество на различные группы мелкой, средней и крупной буржуазии, пролетариата и т. д. Они вообразили, что это не просто методологические абстрактные построения их ума, а действительные реальности, что будто бы члены этих групп подчиняются различным «социально-экономическим законам». Они представляли себе, будто на самом деле «буржуи» мыслят по-буржуазному, а пролетариат особо, по-социалистически. Первое же столкновение с действительностью разрушило все эти воздушные замки. Рабочие сплошь оказались такими же «буржуями», как и остальные люди. И социалисты… не замедлили убедиться, что пролетариат глубоко заражён «мелкобуржуазным ядом» и не желает работать за общий со всеми паёк, без индивидуальной выгоды… Вся экономическая политика русских социалистов сводилась к тому, что всё новые и новые и более широкие круги народа объявлялись буржуазными, мелкобуржуазными и контрреволюционными. Всё население России, кроме кучки красноармейцев и большевистских властей оказалось «мелкобуржуазным», да и «социалистичность» этих последних подвергалась большому сомнению».

«В настоящее время социалисты более трусливые и менее честные, хотя и более умные, чем большевистские теоретики, пытаются отвести ответственность за русские события от социализма и свалить её на большевиков. Нас может интересовать лишь общественно-политическая сторона дела. С этой стороны большевики в сравнении с другими русскими социалистами должны быть поставлены на значительно высшую ступень. Эти люди имели, наконец, мужество осуществить свои идеи в жизни. Они показали социализм в осуществлении. Иным он быть не мог. Иных результатов ждать от него нельзя. Урок получился страшный, но, быть может, иного пути к нашему оздоровлению не было». /С. Аскольдов. 1918 г./

Иосиф, в отличие от своих фанатичных соратников, не питал никаких иллюзий ни относительно социализма, ни человеческой природы. Все люди — потенциальные оборотни, вампиры, ждущие лишь тьмы, полночи, чтобы отрасли у них клыки, когти, гениталии чудовищных размеров, чрево необъятное, чтобы можно было впиться в первую беззащитную плоть и душу.

В его Антивампирии вурдалакам и хищникам не будет житья — уж он об этом позаботится! Они боятся осинового кола и света… С кольями проблемы не будет, что же касается света… Пусть он будет искусственным, но мы просветим каждого. Мы построим Великую Крепость и выставим неподкупную охрану. Я отменю тьму и полночь, и ни один кровосос не прорвётся к моему народу. Неважно, как мы назовём его, но это будет первое в мире царство Света. Антивампирия. Пусть искусственного, но света!

Иосиф любил слово «свет». Песни, где оно есть. Назвал фильм «Светлый путь» и дочку — Светланой.

Святой с радостью отдаст всё до последней рубашки, Человек — отдаст лишнее. Вампир — тянет всё в свою пасть, как чёрная дыра. «Лежащий во зле» мир принадлежит вампирам, они поделили Вампирию на зоны, время от времени устраивая грызню, вовлекая всех в эту бойню. Напридумывали «права и законы» чтобы как-то ограничить и упорядочить безудержные аппетиты друг друга.

Иосиф плевал на всякие там «измы» — он задумал заповедник посреди Вампирии, где хищникам не будет житья… А «измы», которым поклоняются его соратники-идолопоклонцы, для него — всего лишь кирпичи, из которых он будет возводить стены будущей крепости. Годится — в дело, гнилой — на свалку.

Он ещё не знал, как надо, но он твердо знал, как не надо.

«Так говорит Господь Бог: вот Я — на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их.

Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, а РАЗЖИРЕВШУЮ И БУЙНУЮ ИСТРЕБЛЮ; буду пасти их по правде.

Так как вы толкаете боком и плечом, и рогами своими бодаете всех слабых, доколе не вытолкаете их вон, то я спасу овец Моих, и они не будут уже расхищаемы, и рассужу между овцою и овцою. И поставлю над ними одного пастыря, который будет пасти их, раба Моего Давида; он будет пасти их и он будет у них пастырем». /Иез. 34,10,16,21–23/

— Так что как видишь, сын тьмы, уже был в истории опыт Антивампирии. Иосиф ещё с семинарии знал это место из «Иезекииля» наизусть… Кстати, одно из его подпольных имён — «Давид»…

— Весьма сомнительная версия в атеистическом государстве… И ты всерьёз собираешься на ней строить защиту?

— Ну для начала приведу хотя бы свидетельство «злейшего соратника» Иосифа Льва Троцкого: «Наши дороги так давно и так далеко разошлись, и он в моих глазах является в такой мере орудием чуждых мне и враждебных исторических сил, что мои личные чувства по отношению к нему мало отличаются от чувств к Гитлеру или японскому микадо».

* * *

И его вдруг повернувшееся к окну лицо с сомкнутыми веками, таинственно белеющее в темноте.

Потом начнёт светать, и лицо с каждым мгновением рассвета меняется, и это чудо, от которого она не может оторваться, хоть и боится до смерти, что Павлин может проснуться. Она наблюдает за ним сквозь ресницы, и кажется, что они оба где-то глубоко под водой.

Яна знает, что вскоре провалится в беспробудный сон, а когда проснётся. Павлин уже бесследно исчезнет, как и полагается чуду, и раскладушка будет стоять на прежнем месте в чулане, будто и не было никакого Павлина. И начнутся долгие дни ожидания хоть какой-то весточки, звонка, дни добровольных дежурств в редакции возле телефона, когда всё будет валиться из рук, а от каждого звонка перехватывать дыхание. И хуже всего будет одиночество, абсолютная невозможность хоть кому-то признаться в этом наваждении, заболевании под названием Павлин.

Пижон, стиляга, чужак.

И почему-то абсолютная невозможность самой снять трубку и набрать его номер. Не только трубку редакционного аппарата, но и потом в Москве, куда она приедет сдавать зимнюю сессию, ни на секунду не мелькнёт у неё даже мысль зайти в любую будку и за две копейки решить все проблемы.

Обложившись книгами, она будет сидеть в факультетской читалке на Моховой вместе с другими мучениками-заочниками, и двухнедельная бешеная скачка «галопом по Европам», шокирующая, подобно нашествию татарской орды, степенных, привыкших к обстоятельным семинарам преподавателей, почти излечит её от наваждения. Новые друзья со всего Союза. Их совместные воинственные набеги на экзаменаторов, шантаж, слезы, самые невероятные легенды, сентиментальные и романтичные, изысканная дипломатия, которой позавидовал бы Талейран, хитроумнейшие приспособления для подсказок и шпаргалок — катушки с резинками, нашитые под юбкой карманы, бёдра, исписанные под капроном событиями и датами — всё для заветной оценки в зачётке. Всё это будет похоже на весёлую авантюрную игру, но однако с необходимой дозой серьёзности, дающей играющим в неё двадцати-сорокалетним дядям и тётям богатый ассортимент достаточно острых ощущений.

И особенной отрадой будет короткая, двухнедельная их дружба, сплочённость, замечательная именно своей краткостью, ощущением того, что эта сплотившая их детско-взрослая игра вот-вот кончится, Коли-Маши вновь станут Николаями Сергеевичами и Марьями Петровнами, литсотрудниками, спецкорами, корректорами, папами и мамами — некоторые даже дедушками, и разъедутся, разлетятся в повседневную взрослую свою жизнь до следующей сессии.

— Ребята, сюда! Яна знает «Ломоносов — журналист»! Погоди, я за Нонкой сбегаю.

— Яна, держи шпоры по языкознанию, потом Сашке отдашь.

И ужас, мольба о помощи в глазах прославленного футболиста-заочника во время зачётного диктанта:

«Матрёна Саввишна подложила фельдфебелю и фельдъегерю винегрету и под аккомпанемент граммофона завела разговор об акклиматизации…» А после очередного штурма — пиршества в шашлычной на Никитской, журналистские рассказы, споры со всеми преимуществами той самой «взрослости» и жизненного опыта, что делало эти импровизированные встречи, возможно, куда более ценными, чем обычные студенческие семинары.

И чудаковатый надёжный Ромка из первого Меда, их вечерние прогулки от закрывающейся в десять читалки до Павелецкой, где Яна ночует у маминой приятельницы Светы. Покачивающаяся в Ромкиной руке пудовая авоська с книгами, выпрошенными ею на ночь у библиотекарши. Слезы из глаз от ледяного ветра на Каменном мосту, — «Иди за мной, тогда не будет продувать». Ромка похож с этой авоськой на заботливого отца семейства. Тёмное мешковатое пальто без всяких претензий на моду, шаркающая, чуть косолапая походка. И на секунду больно, как хлыстом, полоснёт воспоминание о Павлине, его поистине ковбойской поступи, в которой, как она потом поймёт, он потрясающе копировал Юла Бриннера. И запретные стиляжьи джинсы, и пёстрое оперение, идущее ему, как кожа ядовитой змее.

Кузнецкий мост, Пятницкая, и дальше по трамвайным путям… Их обеды — не в студенческой столовой, а в кафе на Горького, из-за которых, весьма разорительных для студенческого кармана, Ромке потом придётся завязать поясок — это она сообразит потом и устыдится, ибо по сравнению с Ромкой была миллионершей — ежемесячный оклад плюс гонорары.

— Трамвай! Сядем?

— Целый день сидела. Японцы говорят — десять тысяч шагов в день.

— Им легко говорить, там тепло.

— Замёрзла — бежим. Ну вот, а говоришь — разрядница.

— Давай фору — авоська в 15 кг. Старт!

Они бегут вдоль трамвайных путей по тёмной морозной улице, редкие прохожие шарахаются, испуганно жмутся к заборам и стенам. У кирпичного дома прощаются, предстоит ночь зубрёжки. Проветренные мозги теперь способны вместить все книги в авоське.

Однажды Ромка вытащил её на каток ЦПКО. Каталась Яна средне, да и взятые напрокат ботинки вихлялись на ногах. Доковыляв до скамьи, Яна будет прикидывать, что лучше — ковылять ли назад к гардеробу, или, сбросив ботинки, дошлёпать туда в шерстяных носках? И тогда вдруг Ромка неизвестно откуда добудет белую тесьму, натуго зашнурует её видавшие виды «гаги», и они полетят по кругу — в крепкой перевязи его рук, в надёжном пространстве которых ничего не может случиться дурного, и Яна поверит, что не упадёт, не расквасит нос, что она неуязвима и бессмертна, как Антей на земле.

Нечто похожее она испытывала лишь в раннем детстве, на руках у отца. Самолёт и лётчик, гонщик и автомобиль — они несутся, обгоняя всех. Вжик, вжик! Рассекая чьи-то спины, шарфы, свитера, испуганные лица. И плевать ей на Павлина. Она больше не думает о нём. Она думает о том, что совсем о нём не думает.

Однажды, когда после очередного зачёта они спешили в «Уран», на Сретенке упадёт прохожий. Яна услышит крики «Врача! Врача!», увидит, что Роман куда-то исчез и не сразу сообразит, что он и есть врач, что это вокруг него сомкнулась толпа. Она будет искать его глазами, узнает его голос:

— Всем назад, дайте воздуха!

Толпа раздастся, она нырнёт в просвет и увидит Романа без пальто и пиджака, на коленях над чем-то распростёртым, безжизненным, страшным этой распростёртостью прямо на снежном месиве тротуара и синюшной серостью губ, волосинками на голой груди, куда ритмично и неправдоподобно глубоко погружаются его руки с засученными до локтя рукавами рубахи.

— Назад, мешаете! — рявкнул Роман, полоснул по ней яростным невидящим взглядом. Она увидела вспухшие капли пота на лбу, и снова его кулаки погрузятся в грудь, как в тесто, будут месить, месить, она услышит хруст и с ужасом поймёт, что хрустят рёбра, подумает, что надо бы поднять валяющееся на снегу Ромкино пальто — всё это в течение нескольких минут, и тут кто-то сзади отпихнёт её, толпа сомкнётся, а потом наваливающийся вой скорой, санитары с носилками, толпа, метнувшаяся за отъезжающей машиной. Кто-то подаст Ромке пальто, и Яна не сразу поймёт, что его ищущий взгляд относится к ней.

— Ладно, идём.

И нагнавший их мужчина: — Доктор, а здесь что находится? Вот нажимаю — болит.

И оживлённая толпа в фойе кинотеатра, хлынувшая из буфета в зал /они даже не опоздали на сеанс/, и как у него в тёмном зале начало сводить руки, и злобное шиканье: — Тише, мешаете!

Будут показывать «Мост Ватерлоо».

Через несколько дней много лет назад она уедет домой и узнает, что съёмки фильма идут полным ходом, что Павлин уже успел показать себя в полной красе — «все у него дубы и бездари, один он — гений, даже в собственной съёмочной группе его терпеть не могут — если б ты слышала, как он орёт на оператора! А осветителям не платит командировочных, прокучивая их деньги с какой-то «хвостатой» чувихой, которая приезжает к нему из Москвы». Всё это Яне сходу выложат в редакции, она поахает, поужасается, а потом расскажет как можно красочнее о Москве, об экзаменах, новых интересных друзьях, о шашлычной на Никитской и кафе на Горького. О Ромке, намекнув на серьёзность их отношений, находя горькую сладость в своих «откровениях», в публичном отречении от Павлина, в презрении к себе за недостойную бабскую игру, которой она хотела вернуть былое расположение коллектива.

А потом заставит себя пройти мимо съёмочной площадки, где Павлин будет терзать бледного осунувшегося Севу Маврушина, покрикивая то на него, то на оператора Лёнечку, расхристанного, с подозрительно блестящими глазками, а наш фотокор Жора Пушко, тоже слегка навеселе, будет порхать вокруг, упиваясь всей этой киношной кутерьмой. И роковая девица, в дублёнке, без шапки, с перехваченными на затылке в конский хвост волосами, запорошенными снежком, с подведёнными веками и вывернутыми негритянскими губищами в почти чернильного цвета помаде — это воплощение зловещей порочной красоты, будет сидеть бок о бок с Павлином, сверкая коленкой в разрезе юбки, поить его дымящимся кофе из термоса.

Яна остановится только на мгновенье, вдохнет запах кофе, духов роковой девицы, заморских павлиньих сигарет — застрявшую в горле горечь, чуть разбавленную холодком студёного ветра.

— Какие люди!.. Сева, опять тебя несёт из кадра — неужели трудно понять? Стоп! Леонид, мне это осточертело. Конечно, ты не при чем, чужой дядя причём, что ты с утра, как боров. Всё сначала.

Яна ещё не знает, что в этом «работаю-отключаюсь» единственное меж ними сходство. Так же невидяще метнётся прочь павлиний глаз, чтоб сразить «тёпленького» Лёнечку, но то, что было естественным, когда Ромка оживлял прохожего, наполнится вдруг тайным трагическим смыслом. Предательское: «Какие люди!», ловушка, превратившая пьедестал в помост. «О, какие люди!» — и вот она на помосте, отброшенная на виду у всех взглядом Павлина, и зябкая стыдная нагота одиночества, и ком в горле, и прекрасная холёная рука роковой девицы с неправдоподобно длинными пальцами по-хозяйски лежащая на Павлиньем плече.

Скорее прочь! Горький ком разбухает, рвёт горло. Кажется, неосторожное движение — и слезы хлынут из глаз, носа, ушей, из каждой клеточки окаменевшего лица Яны — так она ревела в детстве, от непробиваемости мира. Но сейчас реветь нельзя, надо пронести одеревеневшее, как восточная маска для отпугивания злых духов, лицо мимо Павлина со свитой, мимо прохожих, домов и деревьев, мимо кумушек на маска для отпугивания злых духов, лицо мимо Павлина со свитой, мимо прохожих, домов и деревьев, мимо кумушек на скамье у их «Большого дома». В коричневый прямоугольник двери с ромбами, в тёмное «ничто», вверх по скрипучей лестнице. Яна несёт себя как чашу с драгоценным ядом. Таким горьким. Таким сладким…

ПРЕДДВЕРИЕ

«Захват контрреволюционерами некоторых узлов сибирской железной дороги на время отразится, конечно, на продовольствии голодающей страны. Но взять измором революцию русским, французским и чехословацким империалистам не удастся. На помощь голодающему северу идёт юго-восток. Народный комиссар Сталин, находящийся в Царицыне и руководящий оттуда продовольственной работой на Дону и в Кубани, телеграфирует нам об огромных запасах хлеба, которые он надеется в ближайшие недели переправить на Север». / Из обращения Совета Народных Комиссаров РСФСР/ 1918 г.

«…В-третьих, этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих: добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл. В четвёртых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который /Деникин/ в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи части на запад, на что большинство казаков не пойдёт, если, конечно, к тому времени поставим перед казаками вопрос о мире, о переговорах насчёт мира и пр. В-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остаётся без угля». И. Сталин /из письма В. Ленину с Южного фронта/.

«Комиссар полка является политическим и нравственным руководителем своего полка, первым защитником его материальных и духовных интересов. Если командир полка является главою полка, то комиссар должен быть отцом и душою своего полка». /Из инструкции для комиссара полка в действующих частях 1919 г./

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1918 г. Назначен Совнаркомом общим руководителем продовольственного дела на юге России. Налаживание транспорта, отправка хлеба в центр. Назначен главой военного совета Северо-Кавказского военного округа. Успешное выступление советских войск в районе Царицына. Назначен председателем Военно-революционного совета Южного фронта. Совнаркомом назначен членом Реввоенсовета республики. Разгром красновских войск под Царицыном. Участие в работе 6 Всероссийского съезда Советов. Избран на нем членом ВЦИК. Затем членом президиума ВЦИК. Назначен зампредсовета Рабоче-Крестьянской Обороны. Занимается вопросами организации БССР и КПб Белоруссии.

1919 г. По решению ЦК РКПб командирован на Восточный фронт. Участие в работе 1 конгресса Коминтерна. Доклад на заседании Совнаркома о проекте декрета о реорганизации Госконтроля. Участие в работе 8 съезда РКПб, избран членом ЦК, членом Политбюро и Оргбюро. Утверждён народным комиссаром Госконтроля.

— Ну и тоска — съезды, комиссии… — проворчал АГ.

— Потерпи, сын тьмы. Не очень-то весело смотреть, как кирпич за кирпичом воздвигается стена. Иосиф строил свою крепость.

«В минуту смертельной опасности, когда окружённая со всех сторон тесным кольцом врагов Советская власть отражала удары неприятеля; в минуту, когда враги Рабоче-Крестьянской революции в июле 1919 года подступали к Красному Питеру и уже овладели Красной Горкой, в этот тяжёлый для Советской России час, назначенный Президиумом ВЦИК на боевой пост Иосиф Виссарионович Джугашвили /Сталин/ своей энергией и неутомимой работой сумел сплотить дрогнувшие ряды Красной Армии.

Будучи сам в районе боевой линии, он под боевым огнём, личным примером воодушевлял ряды борющихся за Советскую Республику.

В ознаменование всех заслуг по обороне Петрограда, а также самоотверженной его дальнейшей работы на южном фронте, ВЦИК постановил наградить И. В. Джугашвили /Сталина/ орденом «Красного Знамени».

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Многие революционные мальчики в поисках Истины, которая соответствовала бы вписанному в сердце Закону и Образу, попали в лапы оборотням от революции, легли на амбразуру… Для многих это был этический, нравственный выбор Божьего пути без веры в награду в вечности, без веры в Царствие. Это был горячий самоотверженный выбор СЕРДЦА, а это дорогого стоит!

Они действовали, будто не Бога нет, а князя тьмы, будто можно без соборных молитв и церковных таинств легко переделать падшую вампирскую природу человека лишь при помощи вписанного в сердце Закона, заменив соборность солидарностью трудящихся масс.

Малышки эти почти все были мучениками, погибли или оказались на чужбине, революция пожрала, как всегда, лучших своих детей первыми.

Забугорные и туземные вампиры рвали Русь на части, но сжалился Господь и даровал народу пастыря сильного и жестокого, хитрого, умного и неподкупного. И вложил в душу его одну-единственную цель — спасти стадо.

Разрозненное, ослабевшее и озверевшее, заблудившееся и потерявшее веру. Одних обезвредить, отпилить клыки и когти; других, кто «знает Его Голос», спасти. Кто пойдёт по дороге вписанного в сердце Закона легко и радостно, чьи души прорастут сквозь асфальт безбожия и насилия, расцветут и дадут «добрый плод», полюбив и приняв душой вполне христианский образ «горящего сердца Данко».

Таких, конечно, было немного. Но и другие, соблюдающие Закон от страха, не слишком жалуя это «как надо», хотя бы подчинились жёсткому «как не надо». То есть я ещё не иду на Голос, но и не впиваюсь в горло тем, кто идёт. А это уже немало.

Человек нередко придумывает, творит себе бога «по образу и подобию своему», то есть человеческому, смеётся или ужасается сам нелепости собственного вымысла и объявляет, что Бога нет. Таково большинство атеистов, «холодных». Их атеизм часто заканчивается прорывом ума или сердца к подлинному «ведению».

«Теплохладный», имеющий ведение свыше, но не отдавший сердце Небу, продолжающий служить или «двум господам» /Богу и мамоне/, или отдающий «Богово кесарю», осуждён Творцом.

И уж совсем особняком стоят «богоборцы», которые, имея истинное ведение о Божьем Замысле о мире и человеке, порой вступали в прямую борьбу с Творцом на стороне твоего хозяина, сын тьмы.

— Наши люди, — согласился АГ.

Но если кто-то говорит, что Бог — это старик с бородой, который якобы сидит на небе, но космонавты там никого не нашли, поэтому верить в него смешно, или что «Бога придумали богатые, чтобы держать народ в узде и драть с него три шкуры», то вина на Суде за такое вот «народное просвещение» будет лежать во многом на интеллигенции, на жрецах культуры. Ибо «культура» от слова «культ» и призвана в меру данных Небом талантов раскрывать народу Замысел, ревностно постигать Истину, «разбираться» в «проклятых вопросах», что мы сейчас с тобой и делаем… Постигать ведение Бога, Законы Бога и служить как бы мостом между Церковью и «лежащим во зле» миром. Воздействуя на ум, душу, эстетику и совесть блуждающих вне церковной ограды. А иногда и помогать по благословению Церкви её пастве постигать Истину. «Сеять разумное, доброе, вечное…»

«Да, проклятая интеллигенция теперь отравила весь народ своим нигилизмом и погубила Россию… Ведь с тех пор, как стоит мир, не видел он ещё такой картины: первобытный народ, дикий и страшный в своей ярости, отравленный интеллигентским нигилизмом: соединение самых тёмных сил варварства и цивилизации. Нигилистические дикари! Вот что сделала с народом наша интеллигенция. Она ему душу опустошила, веру заплевала, святая святых осквернила!» /Сергий Булгаков «На пиру богов»/

— Это и есть «благими намерениями вымощена дорога в ад», — хихикнул АГ, — Боролись с социальной неправдой и выплеснули с водой ребёнка…

— Вместо того, чтобы ра-зо-браться, — повторил АХ. «Что иное могло случиться, если образованный класс, вот эта самая интеллигенция, чуть не поголовно ушла из церкви и первым членом своего символа веры сделала безбожие, вторым — революцию, третьим — социализм? Нет, безбожие русской интеллигенции есть не только роковая для нее самой черта, но это есть проклятие и всей нашей жизни».

«На русской интеллигенции лежит страшная и несмываемая вина гонения на церковь, молчаливым презрением, пассивным бойкотом, всей своей атмосферой высокомерного равнодушия, которым она окружила церковь. Вы знаете, какого мужества требовало просто лишь не быть атеистом в этой среде, какие глумления и заушения здесь приходилось испытывать. Да, с разрушительной, тлетворной силой этого гонения не идёт ни в какое сравнение поднятое большевиками».

— Так что в который раз повторяю — не Иосиф ввёл на Руси безбожие. Отпав от Бога, от культа, культура стала поклоняться идолу — народу.

«Хорош же народ, который допускает совершить над собой подобное растление. Да и что можно сказать о тысячелетней церковной культуре, которая без всякого почти сопротивления разлагается от демагогии? Ведь какой ужасный исторический счёт предъявляется теперь тем, кто ведёт церковное просвещение русского народа! Уж если искать виноватого, так будет в первую очередь русская церковь, а не интеллигенция». — И всё же думается «церковное просвещение русского народа» — дело не одной церкви, но и культуры, — сказал АХ, — Именно на ней лежит вина за вольное или невольное искажение, а затем и отвержение понятия о Творце, о духовном начале бытия. Что это — глупость или гордое беснование?

Атеизм, отрицание Бога — отнюдь не богоборчество. Как можно бороться с тем, чего для тебя нет? Это нигилизм.

А богоборчество — это не столько борьба с Творцом Вселенной — на это среди человеков способен лишь безумец. Это борьба на поле данной людям свободы против Божьего Замысла о едином, спаянном любовью мире, где каждая часть работает на Целое и Всё — на всех.

«Я сказал: вы — боги», — то есть слившаяся с Океаном капля сама становится Океаном. А не гордый дьявольский соблазн: «Будете как боги,» — безумный призыв сравняться с Богом. Назвавшаяся океаном капля вне Океана.

— Даже Белинский признался, что готов уничтожить большую часть человечества, чтобы оставшиеся жили чисто и по справедливости /читай «по-Божьи»/. Я сейчас говорю о тех, кто искал прежде всего не земных благ, а Истины, слушая свою совесть. «Мечта прекрасная, ещё неясная…» — ей они отдавали жизнь, не веря в бессмертие и награду «там», что делало их порыв ещё более трагичным.

Были ещё демократы и социалисты всех мастей, борцы за более справедливое перераспределение жизненных благ, за конституции, «права человека», различные «свободы», о которых Александр Сергеевич сказал:

Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспаривать налоги Или мешать царям друг с другом воевать; И мало горя мне, свободно ли печать морочит олухов, Иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура.

Всё это, видите ль, слова, слова, слова, Иные, лучшие мне дороги права; Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа — не всё ли нам равно?

Была ещё страшная кроваво-грязная пена революции — лёгкая нажива, грабеж, насилие, уголовщина, шальная власть… Вырвавшаяся на волю новорождённая Вампирия — тёмная, разрушительная, безжалостная…

Ну и, конечно, яростное сопротивление низложенных «бывших». И в этом море крови тонули безвинные жертвы… Хотя есть ли безвинные в истории, где все повязаны намертво?

Может ли быть здоров организм, когда страдает хоть один член? Итак, хищники, лихоимцы, бывшие и народившиеся, рвущие на части землю во все времена великих переделов зон владения.

Просто обыватели, чья хата «всегда с краю». Таких большинство.

Разрозненное покорное стадо, нуждающееся в добром пастыре:

Пред боязливой их толпой,

Жестокой, суетной, холодной,

Смешон глас правды благородной,

Напрасен опыт вековой.

Вы правы, мудрые народы,

К чему свободы вольный клич!

Стадам не нужен дар свободы,

Их должно резать или стричь,

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

/А. Пушкин/

САМА РЕВОЛЮЦИЯ ГРОЗИЛА СТАТЬ ОБОРОТНЕМ!

Ещё так называемые «прожигатели жизни», гуляки, эпикурейцы «без царя в голове», анархисты, «отвязанные» всех пород, понимающие «свободу» как вседозволенность.

Достоевский писал: «Если Бога нет, то всё дозволено», забыв, что Бога нельзя отменить декретом. Равно как вписанный в сердце Закон. Кстати, в странах официально религиозных царил куда больший нравственный беспредел, чем в Советском Союзе.

Но это потом, а пока…

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

1919 г. Участие в работах пленума ЦК РКПб. Член комиссии по снабжению Красной Армии. Подписывает извещение «Всем гражданам России» о создании Центрального бюро жалоб. Усиление военной помощи Южному фронту в связи с угрозой Деникина Донбассу. В связи с наступлением Юденича направлен на Петроградский фронт. По поручению ЦК проводит централизацию управления Западным фронтом. Назначен членом реввоенсовета Западного фронта. Взятие Красной Армией Пскова. Направлен на Южный фронт на организацию разгрома Деникина. Назначен членом Реввоенсовета Южного Фронта. Разрабатывает план наступления на Деникина через Харьков-Донбасс, Взятие Воронежа Красной Армией. Участие в заседании Реввоенсовета Республики о создании Конной Армии. Речь на открытии II Всероссийского съезда коммунистических организации народов Востока. Речь о задачах 1 Конной армии в районе боевых действий. Избран членом ВЦИК 8 Всероссийским съездом Советов. Занятие Ростова Конной армией. Назначен Совнаркомом председателем Украинского Совета трудовой армии. Введён в состав комиссии ВЦИК по разработке федерального устройства РСФСР. Участие в работе 9 съезда РКПб. На заседании Совета Труда и Обороны делает сообщение об угольной промышленности Донецкого бассейна. Разработка тезисов по поводу войны с Польшей.

«Несокрушимую верность принципам и веру в массы Ленин действительно пронёс через всю свою жизнь, несмотря на маневренную гибкость своей политики. В этих обоих отношениях Сталин составляет прямую противоположность Ленину, его отрицание и, если позволено сказать, его поругание. Принципы никогда не были для него ничем иным, кроме прикрытия. Никогда в течение своей жизни он не имел общения с действительными массами, т. е. не с десятками, а сотнями тысяч миллионов.

Сталину свойственно презрение к теории. Теория берёт действительность больших масштабов. Здравый смысл берёт действительность в малых масштабах. Оттого Сталин чрезвычайно чувствителен ко всякой непосредственной опасности, но не способен предвидеть опасность, коренящуюся в больших исторических тенденциях». /Свидетель Лев Троцкий/

— Ну, здесь история всё расставила по своим местам, — прокомментировал AX. — По-нашему, все их так называемые «теории» — по твоей части, сын тьмы… А Иосиф просто был в послушании у Высших Сил. Не знаю, осознанно или интуитивно.

«По словам Николаевского, Бухарин называл Сталина «гениальным дозировщиком». Это выражение, только без «гениальности», я слышал впервые от Каменева. Оно имеет в виду способность Сталина выполнять свой план по частям, в рассрочку. Эта возможность предполагает, в свою очередь, наличие могущественного централизованного аппарата. Задача дозировки состоит в том, чтобы постепенно вовлекать аппарат и общественное мнение страны в иные предприятия, которые, будучи представлены сразу в полном объёме, вызвали бы испуг, негодование и даже отпор». /Лев Троцкий/

— Да уж, я думаю, его цели, «представленные в полном объёме», пришлись бы соратникам не по вкусу, — хихикнул АГ.

Белые змеи телеграфной ленты снова заполнили все ряды меж кресел. Яну проносит сквозь коричневый прямоугольник двери с ромбами, сквозь «ничто» тамбура, вверх по скрипучей лестнице.

Яна несёт себя как чашу с драгоценным ядом. Таким горьким. Таким сладким…

* * *

Дома она будет упиваться драгоценным своим страданием, пока Павлин к ним не заявится как ни в чем не бывало.

— Котлетами угостишь?

Немыслимое его оперение брошено на стул, снег на воротнике рыжей куртки быстро темнеет, набухает бисеринками влаги.

— Здорово метет. Ну что, без хвостов? А у нас видала бардак? Этот твой Маврушин…

Будто не было ни долгих дней молчания, ни метнувшегося прочь взгляда, ни роковой девицы, ни ее руки на плече. Он улыбается. Денис — солнечный день.

Яна жарит на кухне котлеты. Первые в жизни. Мама и соседка ещё на работе, проконсультироваться не у кого. Яна — первооткрывательница, заново, в муках изобретает котлеты. Время остановилось, кухня напоминает лабораторию алхимика, где Яна экспериментирует с составляющими — куском окаменевшего в авоське за окном мяса, такой же окаменевшей булкой, которая никак не желает размокать, и свирепой луковицей, которую Яна додумывается зачем-то тереть на тёрке. Пропахшая чесноком и луком, перемазанная мукой, зарёванная и полуослепшая, штук десять превратив в пюре, Яна, наконец, создаст три румяных, сочных, аппетитно благоухающих шедевра, достойных уст Дениса Градова.

Шедевры, разумеется, пересолены. Яна бухает на стол сковородку и вытирает фартуком руки. В зеркале гардероба отражается растерзанная котлетной битвой Яна и нахальный гость, к ногам которого она приносит добычу. На неё ноль внимания, развалился в кресле, погружён в чтение.

Он добрался до её джиннов! В руках у Павлина пухлая серая папка. Папка рассечена пополам, мелкоисписанный листок падает на кипу других уже прочитанных. Лицом вниз, плашмя, как убитый.

Её джинны!.. Так, наверное, чувствовал себя Кащей, глядя, как хрустит в пальцах Ивана-царевича яйцо с Кащеевой душой.

Их глаза в зеркале встречаются. Заорать, вырвать папку… Одно его неосторожное слово, движение…

Павлин улыбается как ни в чём не бывало, потягивается. Будто так и надо — хватать без спросу чужие рукописи да ещё улыбаться, будто так и надо.

— Зачитался, — Денис захлопывает папку. — Особенно со слепым здорово…

Когда он воздушные шары покупает. И с тёткой в парикмахерской, и вообще… И вообще я в вас, кажется, влюблён, Иоанна Аркадьевна.

Такие светлые прозрачные глаза — взгляд Яны разбивается об их прозрачность, как птица о стекло. Ну и шуточки. Она сбита с толку и даже забывает про папку. Бестактный, чудовищный поступок Павлина и это его дурацкое признание на фоне поглощения котлет и болтовни про какую-то французскую певичку, приезжающую в Москву с гастролями, не только не отталкивает её, но как бы расцвечивает Павлина новыми, ещё более ядовитыми и притягивающими красками. Чем ядовитей, тем притягательней.

Яна в полном смятении, и сознаёт это, а тут ещё котлеты пересолены, и Павлин подумает Бог знает что, и сама она, внезапно онемевшая и отупевшая, никогда не слыхавшая про эту певичку, и в старом халате в муке, не имеет сил встать, а на кухне давно кипит чайник. Поворачивается ключ в замке — это пришла мама. Они не виделись две недели. Мама врывается в комнату, замёрзшая, стремительная, пахнущая снегом, как сама метель, и плевать ей на Павлина. Холодные губы и руки обжигают раскалённые щёки Яны.

— Ма, да ладно тебе… Ну сдала, сдала, всё хорошо. Потом, ма…

Всё в ней протестует против этого стихийного бедствия — вторжения матери. Сидеть с Павлином, чтобы он пожирал пересоленные котлеты, пил чай, трепался… Лишь бы можно было молча выкладывать на клеёнке узор из хлебных шариков, и чтоб взгляд взлетал и падал, взлетал и падал, разбиваясь каждый раз о ласково-прозрачный ледок его глаз. Воробей, бьющийся в оконное стекло.

Но всё рухнуло. Павлин спешит — у него вечером съёмка. Будут снимать танцы в клубе. Он приглашает Яну, если есть такое желание.

— Нет, нет, сегодня ей надо отдохнуть, вон Янечка совсем, как она выражается, «обалдуревшая», с ног валится…

— Неужели Иоанна Аркадьевна так выражается? Шикарный неологизм. У вас замечательная дочь.

Мама в этом нисколько не сомневается. Павлин целует ей ручку на прощанье.

«Я в вас, кажется влюблён, Иоанна Аркадьевна»…

Яна вся начинена, нашпигована, набита этой фразой. Пронзена ею насквозь, как позвоночником. Мать на кухне наливает из чайника в таз горячую воду, взбивает пену из детского мыла. Мыть голову Иоанне Синегиной — её почётное право, счастье, священный ритуал — целых две недели она была его лишена! Яна чувствует на висках, темени, затылке блаженно-медленное движение маминых пальцев, жмурится, погружаясь лицом в душисто-невесомое тепло взбитой пены.

«Я в вас, кажется, влюблён, Иоанна Аркадьевна».

Может ли это быть хоть чуточку правдой? Они из разных миров. Павлин и… и… Она не знает, с кем себя сравнить. Она пытается увидеть себя его глазами. Павлин, с его экзотическим оперением, длинными сигаретами, фейерверком неведомых ей имён и сведений, ухмылкой уголком рта. С роковой девицей в дублёнке, с пёстрой киношной своей свитой. При мысли о девице в груди у Яны будто заворочался ёж. Колючий и, к тому же, ядовитый. Морской ёж. Его отравленные колючки жгли и кололи, кололи и жгли.

Денис — солнечный день.

— Ты куда с мокрой головой?

— К Линьковым, мне одну книжку надо, я сейчас…

На бегу заматываясь платком, Яна скатывается с лестницы, оглушительно хлопает коричневая дверь с ромбами, холодный воздух с привкусом снега — наркоз, облегчение. Яна бежит мимо пустой скамьи под берёзами, мимо подъезда, где живут Линьковы. По тропинке, дальше, дальше, за поворот, где уже не виден их дом, где начинается Овражья улица с одноэтажными домишками и палисадниками, девственно белая, занесённая снегом. Овражья, с тремя тусклыми фонарями, под которыми кружатся рои снежных хлопьев. Бежит Яна, и её новенькие валенки печатают на снегу узкие кособокие следы-фасолины. Бежит в неприятельский стан, к той единственной, которая может ей помочь. К стиляге и чувихе Люське.

Та же калитка, покосившееся крыльцо, облезлый веник, которым Яна так же сметает с валенок снег, и пропахшая горьковатым угаром комната /Люськина мать из экономии всегда слишком рано задвигает вьюшку/, и она, Яна, в угарной горячке шепчущаяся с Люськой за гардеробом.

Только это уже другая Яна, и Люська другая, восемь лет шли они каждая своей дорожкой, не понимая, осуждая, посмеиваясь друг над другом, но сейчас Люська всё прощает — она великодушна, она победительница.

Люська, Яна хочет походить на тебя, на тех, о ком сочиняла фельетоны, на роковую девицу в дублёнке. Стать для Павлина «своей», пусть даже нацепив павлиньи перья.

Ничего этого Люська не знает. Яна хочет превратиться из Золушки в Принцессу, и роль Феи поручает ей, Люське. Вот и всё. Восемь лет назад Яна чернилами перерисовывала себе на руку Люськину татуировку. Яна к ней вернулась, вот и всё. Угол за гардеробом — давняя Люськина резиденция. К задней стенке прибито зеркало в старинной резной раме. Перед зеркалом — письменный стол, над которым свисает с потолка пыльная лампочка под бумажным абажуром. Люська учится в каком-то техникуме. Готовясь к занятиям, она всегда видит себя в зеркале. Среди циркулей и учебников — карандаш для бровей и коробочки с косметикой.

— Стричь? — Люська взвешивает на ладони ещё влажные пряди Яниных волос.

— Как хочешь, — щёки у Яны горят, руки — холодные. Она сознаёт что её состояние — ненормальность, болезнь. Две Яны как бы сосуществуют рядом — прежняя всё понимает, осуждает, удивляется и с любопытством ждёт — что же в конце концов будет с той, новой Яной?

— Сейчас самый писк — совсем коротко, знаешь, такая тифозная стрижка. Тебе не пойдёт. Хочешь, как у меня?

Отравленный ёж снова ворочается у неё в горле.

— Может, хвост? — выдавливает она, — Вот так.

— Так — называется «Хоре тэйл». С чёлкой?

— Как хочешь.

— Хной покрасить?

— Крась, — жмурится Яна.

Нахальная, отливающая медью грива перехвачена на затылке голубым пластмассовым кольцом, такие же голубые клипсы сдавливают мочки ушей.

О, Господи… Яна с ужасом и восторгом смотрит, как Фея-Люська превращает её лицо в нечто кукольно-театральное. Неужели это у неё такие огромные мрачные глаза с тяжело взметнувшимися до самых бровей ресницами, такая бледно-розовая бархатная кожа и негритянский, вишнёво-фиолетовый рот.

— Последний писк, девчонка из ГУМа достала, — это Люська о помаде, — Не нравится, есть бордовая.

— Пусть эта.

У «роковой» такая же помада.

— Встать! — приказывает Люська, — Юбка сойдёт, а свитер не в жилу. Надо что-то воздушное и открытое.

Жёлтый китайский свитер — гордость Яны, она купила его в московском Пассаже, отстояв три часа.

— На, примерь.

Блузка из модного дымчато-серого капрона на чехле с пышными прозрачными рукавами. Чёрный кожаный поясок.

— Обалдемон, — мурлычет Люська, приглаживая на своих бёдрах жёлтый китайский свитер. Кошачьи её глаза, впитывая золотистую желтизну свитера, разгораются всё ярче, — Тебе надо носить декольте, у тебя плечи — люкс! А у меня во, ключицы. Махнёмся, Синегина?

Надувает, по своему обыкновению? Нет, они и вправду сейчас неотразимы обе — экстравагантно-романтичная Яна и рекламно-спортивная Люська.

— Махнёмся…

— А туфли какие?

Туфли. Нельзя же, в самом деле, идти в 56-м году в клуб в валенках, как в сорок пятом. Вернуться за туфлями домой, представ перед мамой в таком облачении ещё невозможнее. Фея-Люська, выдерживая роль до конца, жертвует Яне пару стоптанных лодочек. Туфли Яне велики, приходится напихать в них ваты.

— Ему привет, — подмигнёт на прощанье Люська. Зубы её, когда-то черно-белые клавиши, сверкнут ровно и влажно, один к одному, а улыбка эта будет означать: догадалась, но не расспрашиваю. Сама расскажешь, никуда не денешься.

Больше они с Люськой не увидятся.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Осуждение церковью капиталистического режима, признание церковью правды социализма и трудового общества я считал бы великой правдой». /Ник. Бердяев/

«Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз

Впереди — Иисус Христос».

/А. Блок/

— Значит, давай подведём итоги — сказал AX. — Природное человечество отнюдь не представляет собой братства — в этом ошибка «прекраснодушных» социалистов. Человечество состоит из павших эгоистов, потенциальных или явных вампиров, и величайший смысл исторического процесса состоит в том, что человек в нём обособлен, предоставлен самому себе, имея возможность свободно и сознательно обратиться к Творцу. Войти с Ним в совершенно сознательную и свободную связь. То есть своей волей признать или не признать в себе высшее божественное начало. Подчиниться Замыслу.

Западная цивилизация освободила человеческое сознание от всех внешних ограничений, провозгласила безусловные права человека, то есть дурную бесконечность желаний при невозможности их все удовлетворить.

Самоутверждение, ведущее к несостоятельности.

Социализм прав, восставая против существующей неправды, корень которой в том, что общественный строй века сего основан на вампиризме /эгоизме/ отдельных людей. Откуда вражда, конкуренция и всё общественное зло.

Замысел Творца основан на подчинении всех надмирному началу. Целому, спаянному взаимодополняемостью и любовью. Этот Закон Божий исповедует и Церковь. Но «много званых и мало избранных». Прижизненное «Царство Божие внутри нас» даётся лишь верой и благодатью свободным сердцем избравшим Его, то есть чудом.

А в «лежащем во зле» мире человек рассуждает примерно так: «Ну хорошо, я буду жертвовать собой, подчинять свою эгоистическую природу — но для кого? Для таких же эгоистов-вампиров, подставляя им свою шею, в которую они не замедлят впиться. То есть отрицая эгоизм в себе, я его увеличиваю в других и только выращиваю вампиров, умножая зло».

Замысел, основанный на взаимодополняемости, взаимопомощи и любви возможен лишь когда «все» подчинены безусловному нравственному началу, по отношению к которому они РАВНЫ МЕЖДУ СОБОЙ, как все конечные величины равны по отношению к некоей бесконечной ценности. Это — отношения соборности, любящей семьи, где когда семье хорошо, то хорошо и каждому, где если и есть «большие», то они служат «меньшим» как более слабым, поддерживая их и укрепляя. Потому что в доме даже если самый ничтожный трубочист вовремя не почистит печь, может возникнуть пожар. Создать такие отношения в «лежащем во зле мире» — чудо великое…

— И ты хочешь нас убедить, что «империя зла»…

— Что Антивампирия Иосифа была той самой прекрасной и дерзкой попыткой. Отсюда и все эти многочисленные «нельзя». «Нас вырастил Сталин на верность народу…» «Депутат — слуга народа»… Все члены семьи добровольно добросовестно трудятся, каждый в меру своих дарований «несут немощи» и прощают друг друга, но за стол садятся вместе, и немыслимо вообразить, чтобы брату-профессору, к примеру, подали икру, а брату-пахарю — частик в томате. Даже брата, шлявшегося невесть где на чужбине в то время, как другие работали на семью, любящий отец встречает как самого дорогого из сыновей, потому что он «был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» /Лк. 15, 24. Притча о блудном сыне/.

«…каждый своё дарование имеет, как написано: один такое, другой другое. Но вы, братия, союзом любви связанные, в силу сей любви, взаимно собственными делаете труды и добродетели друг друга… и по общению каждый из вас, кроме своего, имеет и то, что есть у других: добро наше переходит взаимно от одного на всех и обратно». /святой Фёдор Студит/.

— Сравнил святую общину монашескую с атеистическим государством!

— Не бывает атеистических государств, сын тьмы — сколько раз тебе повторять, что никакими декретами не отменить Путь, Истину и Жизнь, а это и есть Христос!.. «Я есть Путь, Истина и Жизнь».

«Русские цари… делали одно хорошее дело — сколотили огромное государство до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство как единое, неделимое государство, не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство. Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу. Поэтому каждый, кто пытается разрушить это единство социалистического государства, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг государства, народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью…» /1937 г. речь Иосифа на обеде у Ворошилова, свидетель Г. Димитров/

— Круто! — присвистнул AT, — И ты собираешься это приводить в оправдание Иосифа?

— Пусть на Суде скажут своё слово народы, скитающиеся ныне на самостийных руинах Антивампирии… Разве не отвечает пастырь перед Богом за доверенных ему овец?

— А как же «слеза невинного младенца?» — Эти невинные замученные детки теперь, развалив страну, в капиталистическом аду маются…

— И это говоришь ты, сын света!..

— На войне как на войне, а в крепости — как в крепости.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

1920 г. Назначен председателем комиссии по образованию Автономной Татарской советской Республики. Назначен председателем комиссии по снабжению армий Западного фронта одеждой. Решением совета труда и обороны назначен председателем комиссии по снабжению армии патронами, винтовками и пулемётами. В связи с нападением Польши на Советскую Республику направлен на Юго-Западный фронт. Занятие Красной Армией Киева. По поручению политбюро РКПб формирует реввоенсовет врангелевского Фронта. Занятие Красной Армией Алёшек, Каховки и др. пунктов на Днепре. Участие в работе 9 Всероссийской конференции. Выезжает на Северный Кавказ и в Азербайджан.

Руководство работами краевого совещания ком. организаций Дона и Кавказа. Доклад «Три года пролетарской диктатуры». Доклад «О задачах партийной и советской работы в Азербайджане». Доклад в Темир-Хан-Шуре о задачах партийных и советских органов в связи с объявлением автономии Дагестана. На съезде народов Дагестана выступает с декларацией о советской автономии Дагестана. На съезде народов Терской области — доклад «О советской автономии Терской области». Участие в работе 8 Всероссийского съезда Советов. Избран членом ВЦИК. И членом Президиума ВЦИК.

Свидетель Лев Троцкий: «Он не обладал теми качествами, которые привлекают симпатии. Зато природа щедро наделила его холодной настойчивостью и практической сметкой. Он никогда не повиновался чувствам, а всегда умел подчинить их расчёту. Недоверие к массам, как и к отдельным людям, составляет основу природы Сталина». «Сталину всегда нужно насилие над самим собой, чтобы подняться на высоту чужого обобщения, чтобы принять далёкую революционную перспективу. Как все эмпирики, он по существу своему скептик, притом циничного склада. Он не верит в большие исторические возможности, СПОСОБНОСТИ ЧЕЛОВЕКА К УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ, ВОЗМОЖНОСТИ ПЕРЕСТРОЙКИ ОБЩЕСТВА В РАДИАЛЬНЫХ НАПРАВЛЕНИЯХ. Глубокая вражда к существующему делает его способным на смелые действия».

«Историческая диалектика уже подхватила его своим крючком и будет поднимать вверх. Он нужен всем: бюрократам, нэпманам, кулакам, выскочкам, пройдохам, всем тем, которые так и прут из почвы, унавоженной революцией. Он способен возглавить их, у него есть заслуженная репутация старого революционера. Он даст этим самым прикрытие в глазах страны. У него есть воля и смелость. Он не побоится опереться на них и двинуть их против партии. Он уже начал эту работу. Он подбирает вокруг себя пройдох партии». /Троцкий/ «И это псы, жадные душою, не знающие сытости; и это пастыри бессмысленные; все смотрят на свою дорогу, каждый до последнего на свою корысть». /Ис. 56, 11/

«Весь кризис, переживаемый ныне Россией и миром, есть кризис по существу своему духовный. В основе его — оскудение религиозности, то есть целостной, жизненно-смертной преданности Богу и Божьему делу на земле. Отсюда возникает всё остальное: измельчание духовного характера, утрата духовного измерения жизни, обмеление и прозаизация человеческого бытия, торжество пошлости в духовной культуре, отмирание рыцарственности и вырождение гражданственности. Русская способность — незримо возрождаться в зримом умирании, да славится в нас воскресение Христово!» /Свидетель И. А. Ильин/ «Что же задумано? Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, весёлой и прекрасной жизнью». /А. Блок/ — Вот я и говорю, — прокомментировал AX, — «безобразная» — то есть без Образа Божия. Такая жизнь общества, такой общественный строй не могут быть угодными Небу. Это я к вопросу о необходимости поисков переустройства мира, максимального варианта «умножения жатвы». Иосиф не стремился переделать весь мир, он хотел увести от него, «лежащего во зле» и приговорённого Небом к гибели, своё стадо. Вверенные ему народы. Он спасал их в меру своего семинарского понимания «спасения», желая избавить их от БЕЗОБРАЗНОЙ, неугодной Творцу жизни.

Он верил, что именно Творец попускает и благословляет совершаться кровавым революциям, когда разложение и число вампиров переполняет чашу Его гнева!

«Горе городу нечистому и осквернённому, притеснителю!

Князья его посреди него — рыкающие львы, судьи его — вечерние волки, хищники, не оставляющие до утра ни одной кости.

Пророки его — люди легкомысленные, вероломные, священники его оскверняют святыню, попирают закон.

Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим — надолго ли? И обременяет себя залогами.

Не восстанут ли внезапно те, которые будут терзать тебя, и не поднимутся ли против тебя грабители, — и ты достанешься им на расхищение?» /Соф. З, 3–4. Авв,2, 6–7/

И он верил в пророчество «Откровения» Иоаннова о последних временах, о ВАВИЛОНСКОЙ БЛУДНИЦЕ — символическом торговом и политическом центре будущего единого антихристова царства со всемирным правительством, объединённой денежной системой и религией.

Центр роскоши, безудержной похоти, всяческой лжи и злодеяний, — он символизирует как бы всемирное вожделение сверх всех разумных законов — денег, роскоши, власти, славы, блуда… Это — общество безудержного потребления, всемирная похоть — олицетворение и причина всех пороков человечества во все века. Ибо возжелавшие «Вавилонскую блудницу» многие поколения влеклись «широким путем» нескончаемых греховных наслаждений, ведущих в погибель:

«С нею блудодействовали цари земные, и вином её блудодеяния упивались живущие на земле».

Блудница сидит «на водах многих», т. е. оказывает враждебное развращающее влияние на многие народы. «Воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки».

Блудница сидит на «звере багряном, преисполненном именами богохульными», т. е. на дьяволе. Царская багряница — содержание миродержателя тьмы века сего.

Блудница сидит «в пустыне» — то есть оставлена Богом за свою безмерную мерзость, обречена на духовную смерть и нравственную гибель.

«И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотой блудодейства её». То есть, по толкованию Лопухинской Библии, «жена явится распространительницей безбожной и безнравственной культуры среди окружающих и подчинённых «Вавилону» народов».

«И на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

«Жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых». Скованный Христом дьявол в последние времена снова выйдет из бездны и соединится с Вавилонской блудницей, чтобы губить народы.

Последние земные цари, как свидетельствует «Откровение» Иоанна, «примут власть со зверем, как цари, на один час /на недолгий срок/. Они имеют одни мысли и передадут силы и власть свою зверю».

И вот сходит с неба ангел, имеющий власть великую:

«…пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов, и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши её».

То есть некий первоисточник всемирного безудержного вожделения и потребления, проклятый Богом — причина всех и всяческих грехов и мерзостей, включая богоотступничество, убийства, гибель святых и пророков, обличающих всемирный грех.

И вот повеление Господа: «Выйди от неё, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам ея».

* * *

Зажав под мышкой свёрток с лодочками, Яна бежит к клубу. Там уже ярко горят киношные диги, старенький клуб сияет хрустальной изморозью окон, венцами снега на наличниках, на крыше, заснеженные деревца у входа — причудливая скульптура из звёздно-белого мрамора. Яна вступает в сказку. Никто не кидается ей навстречу, вестибюль пуст. Яна наскоро раздевается, раскутывает платок, суёт ноги в лодочки и вновь с ужасом и восторгом обозревает в зеркале шедевр феи-Люськи. Толпящиеся у входа в зал курильщики с многозначительными перемигиваниями расступаются.

— Ой держите, сама Синегина!

— А ничего… А грива-то, грива!..

— Кто к нам пришё-ол? Сбацаем, писательша?

— Она тебе фельетончик сбацает. Держите меня — глазищи-то!

— Нужен ты ей, она сниматься пришла. Пропустите артистку, граждане…

— У-уф… Яна не дыша продирается в толпе, как ныряльщик сквозь толщу воды, и оказывается неожиданно в слепяще-жарком пятне света. Застывшие в неловких объятиях танцоры, их розовые, подгримированные лица с бусинками пота, застывшие у дигов сонные осветители и контрастом — суетящиеся, будто среди столбов света, багрово-распаренный Лёнечка в прилипшей к телу рубашке, Жора Пушко с экспонометром, «роковая» с хлопушкой. И испепеляюще-знойный свет дигов, и уже привычно-невидящий кивок:

— А, привет. Стул вон там. Эй, ну что, порядок? Хорошо, давайте. Приготовились…

«Я в вас, кажется, влюблённый, Иоанна Аркадьевна»… Даже не заметил её превращения. Наверное, с равным успехом она могла бы явиться с мокрой головой в мыльной пене или вообще обритой наголо. Яна предаётся этим горьким мыслям, чувствуя, как никнет, тает её фальшивая красота в беспощадном зное дигов.

Зато их с Люськой старания произвели несомненное впечатление на «Роковую» /видимо, Яна, к тому же, заняла её стул/. Так и ест глазами.

Её ошеломленно-подозрительный взгляд придаёт Яне силы.

— Стоп, стоп! Ребята, я просил свободней, а не развязней. Третья пара. Да, да, вы. Вот что вы делаете. Ничего смешного, у нас плёнка на вес золота. Смотрите сюда. Музыка!

Денис протягивает «Роковой» руку, к которой та мгновенно прилипает, будто гвоздь к магниту, и они отрывают невиданную в этих краях импровизацию, с переходами, перебросами и перекидами, вызывающе-экстравагантную, стремительно-слаженную, свободную от провинциальной вульгарной развязности местных стиляг. Не какие-то полу-па, полу-скачки, полувихляния — так некоторые модницы трусливо натягивают на колени слишком короткие юбки, и думаешь — до чего ж отвратна эта новая мода! А потом какая-либо девчонка в лоскутке вокруг бедер промчится мимо, нахально сверкая коленками, ослепляя, ошеломляя, перелетая через лужи, и ты уже невольно восхищаешься степенью, совершенствованием, естественностью этого шокирующего зрелища. Совершенствование минуса. Минус в квадрате даёт плюс.

Этот их танец! Прекрасное воплощение зла, похоже, сделало зло прекрасным. Яна отчаянно, до слез, ревнует. К её руке, будто приклеенной к руке Павлина, к её ловкому, раскручивающемуся стремительной пращой телу — назад, почти до падения, рывок — и снова щека к щеке. К этой их слаженности, отрешённости их лиц и тел, подчинённых единому бешеному ритму, к оцепеневшему от восторженного ужаса залу — ох, что же теперь будет — начальство смотрит… А начальство — директор клуба, и массовик, и библиотекарша, и представительница районной газеты Синегина — начальство само загляделось на это «вопиющее безобразие», а директор даже притоптывает в такт концом ботинка, а Синегина сама размалевана, как последняя…

Они с успехом разогреют массовку на несколько нужных градусов. Через пару минут Денис прорепетирует нечто «бодренькое» с залом, начальство от греха сбежит, а Яна останется, терзаемая муками совести и ревности.

Через несколько лет, после фестиваля, этот танец освоят на всех уважающих себя танцплощадках. Потом он выйдет на пару десятилетий из моды.

Через два часа съёмка закончится, диги погаснут, и Павлин наконец-то её «увидит».

— Сейчас, Жанна, идём. Ребята, тащите всё в четвёртую, вот ключ. И сразу в кафе — я позвонил насчёт ужина. Леонид, чтоб ни-ни!

— Мы ни-ни, — подмигивает Лёнечке Жора Пушко. А Павлин кладёт ей на плечо руку и ведет в раздевалку под перекрёстным огнём любопытных взглядов. Подаёт пальто. Ждёт, пока она запихивает ноги в валенки. Люськины лодочки лежат на подоконнике. Здесь она их и забудет.

— Ты что, а в кафе?.. Там же заказано! Ты придёшь?

«Роковая» запыхалась, голос какой-то хриплый. Её глаза и Янины бешено, как рыцари на поединке, ищут друг друга, чтобы схлестнуться насмерть. Тр-рах! Искры. Обе ранены, обе выбиты из седла. Одна и та же мысль:

— Значит, правда!.. И /о ирония судьбы!/ — одинаковая помада на губах.

На них смотрят, «Роковая» чуть не плачет. Внутренне корчась от стыда и отвращения к себе, Яна выскакивает на улицу.

Хоть бы он не побежал за ней!

Неужели он не побежит за ней?

Господи, пусть он сейчас выйдет из дверей!

Яна останавливается, больше не в силах сделать ни шага, и отвести взгляд от двери клуба. Никого. Ну и ладно.

Он догоняет её у газетного киоска, снова Яна чувствует на плече его руку. И ни слова. Вскоре после московского фестиваля рука на плече войдёт в моду, к ней привыкнут, но сейчас Иоанна Синегина перед всем возвращающемся с танцев осуждающим миром в сладкой муке несёт на плече свою крамольную ношу. И молит Бога, чтоб эта мука длилась во веки веков.

Они кружат по заснеженным улочкам ночного городка. Светская беседа, пригоршни колючих снежинок в лицо, неправдоподобная тишина за заборами, иногда взрывающаяся неистовым собачьим лаем, чёрные бездонные пропасти переулков и златотканые невесомые шатры плывущих из тьмы фонарей… И нарастающая внутренняя напряжённость в предчувствии мгновения, когда Денис вдруг замолчит на полуслове, будто в шутку потянет Яну к себе, оставляя ей шанс одним движением стряхнуть эти пока что легко лежащие на талии руки, как сползающую шаль. Шанс, которым она не воспользуется, а потом вдруг подумает, что не умеет правильно целоваться, в панике попытается освободиться, но она и его сомкнувшиеся вдруг руки уже станут одним целым, а освобождение от их пут таким же невозможным, как от ремней парашюта в едином неотвратимом полёте.

Яна закрывает глаза.

Яростная схватка губ, пока хватает дыхания. «Неправильно», — терзается Яна. Наверное, он сравнивает её с «Роковой», которая, наверняка, умеет. Господи, что же теперь говорить, что делать?

Павлин продолжает светскую болтовню, будто ничего не произошло. Он рассказывает что-то смешное, и Яна, не слыша ни слова, улыбается, подыгрывает, с ужасом чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. Только бы дотянуть до фонаря!.. Фонарь они минуют, и в темноте он не увидит её покрасневших глаз, а пока дойдут до следующего, она будет уже в порядке.

Яна бросается в спасительную темноту и замирает в его снова стянувшихся, как парашютные ремни, руках, в мучительно-сладком, пока не задохнёшься, поцелуе-полёте, поцелуе-прыжке, в этом недолговечном единении, пока не кончится полёт, не разомкнутся губы, и ноги не коснутся земли. И снова мгновенное отчуждение, трёп о том, о сём, и страх встретиться глазами, но уже близок впереди златотканый шатёр другого фонаря, и другая темнота, за которой всё повторится.

Потом Денис признается, что боялся её едва ли не больше, чем она его. Не знал, как себя с ней вести и вообще опасался затрещины.

Бесконечное чередование тьмы и фонарей, тишины и неистового лая, близости и отчуждения. Который это круг — десятый, сотый? Яна без варежек, руки заледенели, но холода она не ощущает, как не ощущает своих уже распухших губ.

Но вдруг в это её новое, уже ставшее привычным блаженное состояние резким диссонансом врывается внезапно вынырнувшая из тьмы мамина фигура. Простоволосая, с непохожим страшным лицом — такой Яна её никогда не видела, с криком: — Дрянь!.. Дрянь! — начинает неистово колотить куда попало по ней стиснутыми кулачками. Потом с рыданиями, — Я же с ума схожу… Сказала, на минуту… К Луговым. С мокрой головой, — так же неистово, куда попало, целовать. — Уже хотела в милицию, не могу, страшно! Дрянь!

Дениса нет — как сквозь землю провалился, но Яна ещё полна его поцелуями, которые, в конечном итоге, отнюдь их не сблизили, остались лишь распухшие губы, память о его руках, тугими ремнями сжимающими её тело, да холодная пустота в душе. И тоска по нему, сильнее, чем прежде.

И сознавая, что она действительно скотина и дрянь, отпаивая мать дома валерьянкой и наскоро сочинив какую-то весьма правдоподобную историю, Яна будет всё ещё там, на бесконечной улице плывущих из тьмы фонарей. Денис — солнечный день…

«ВЫЙДИ ОТ НЕЕ, НАРОД МОЙ»

«И вот повеление Господа: «Выйди от неё, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам ея!» «Исполнись Волею Моей!.». Вот она, эта Воля — «ВЫЙДИ ОТ НЕЁ, НАРОД МОЙ». Нельзя, невозможно отменить или победить тьму мировой Вампирии, покуда существует первородный грех… Самоутверждение отдельно от Творца. «Будьте, как боги». Мировая революция невозможна в историческом времени, пока есть вероятность появления в земном Царствии предсказанного Достоевским господина с глумливой физиономией с предложением «послать это царство куда подальше». Пока снуют повсюду потенциальные оборотни.

Последняя и окончательная революция, великая схватка Добра со злом произойдёт в конце времён, её совершит Агнец, Сын Божий, во втором Своём пришествии, свергнув зверя /антихриста/. Вавилонскую блудницу /мировой грех/ и Князя тьмы. А пока…

ВЫЙДИ ОТ НЕЕ, НАРОД МОЙ! В монастырь, убежище, крепость. Не участвовать в делах её.

«Иди ж, — он продолжал, — держись сего ты света; Пусть будет он тебе единственная мета. Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!» — И я бежать пустился в тот же миг». «… чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам её».

«Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам её; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое». То есть последняя революция свершится руками народов, погубленных Вавилонской блудницей.

«Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей; ибо она говорит в сердце своём: сижу царицей, я не вдова и не увижу горести! Зато в один день придут на неё казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнём, потому что силён Господь Бог, судящий её». Разве о терпимости ко злу, примирении с ним, разве о «мирном сосуществовании» с Вавилонской блудницей говорит Господь? Нет!

«Выйди от неё, не участвуй в делах её» — пока ещё есть время. И в час Гнева Господня, Последней Великой Революции, завершающей историческое время, «воздай по делам вдвое и уничтожь»…

Воистину революции совершаются руками людей по Воле Небес, так что строка свидетеля Блока: «Впереди Исус Христос» не столь уж кощунственна.

«И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает.

Товаров золотых и серебряных и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шёлка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа, и мрамора. Корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и ТЕЛ И ДУШ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ».

Вот он — поистине прилавок вашего ведомства, сын тьмы! Безудержная, захлёбывающаяся роскошью похоть, губящая «тела и души человеческие»!

Прилавок сатаны. «Сатана» — в переводе «преграда, препятствие, стена». Стена, преграждающая путь в Царствие.

«Веселись о сём, небо и святые апостолы и пророки, ибо совершил Бог суд ВАШ над ней.

Ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим были введены в заблуждение все народы».

То есть торгаши, купцы захватили власть и стали вельможами.

«Волшебством твоим введены в заблуждение все народы». /То есть продажная лживая политика, купленные средства массовой информации, реклама, прямые колдовские чернокнижные способы воздействия на массы, в результате чего — одурманенные души./ «И в ней найдена кровь пророков и святых И ВСЕХ УБИТЫХ НА ЗЕМЛЕ».

Одурманенные люди не только не желают слушать святых и пророков, не только убивают их, посланцев Божиих, но и все, когда-либо убитые на земле со времён Каина и Авеля, пали жертвой всемирного тлетворного дыхания Вавилонской блудницы.

«…ибо истинны и праведны суды Его! потому что осудил ту великую любодейцу, которая растлила землю любодейством своим, и взыскал кровь рабов Своих от рук её…» /Отк. Гл.17, 18/ Зло порождает зло, и убивающая души безудержная похоть будущего антихристова царства явится плодом и следствием и прошлых, и настоящих грехов всей мировой истории зла.

Выйди от неё, народ Мой, и жди, пока настанет час воздать ей сторицей по делам её. Такова воля Божия.

«…и удивятся те из живущих на земле, имена которых не вписаны в книгу жизни от начала мира, видя, что зверь был и нет его, и явится». /После искупления Христа дьявол был скован и находился в бездне, чтобы быть освобождённым в последние времена для решительной схватки Добра со Злом, и ведением этого обладают вписанные в книгу Жизни./ Последняя Революция Творца, совершённая руками людей. Истребление мирового зла, полное и окончательное во имя грядущего Царства Света, куда «не войдёт никакая тьма».

А пока — «Выйди от неё, народ Мой». То есть записанные в Книгу Жизни, исповедующие Замысел или просто интуитивно идущие на Зов, на Голос.

Ибо «Мои овцы знают Мой голос»…

«Овцы Мои слушаются голоса Моего, и я знаю их, и они идут за Мною, И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек, и никто не похитит их из руки Моей». /Иоан. 10,27–28/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1921 г. Руководство совещанием коммунистов тюркских народов РСФСР. Доклад на 10 съезде РКПб «Об очередных задачах партии в нац. вопросе». Избран членом ЦК. Участвует в переговорах Советского правительства с турецкой делегацией. Избран членом Политбюро и Оргбюро ЦК. Направляет в Президиум ВЦИК проект об образовании автономной области Коми. Руководит коллегией, принявшей решение о созыве съезда трудящихся якут для образования автономной Якутской области. Выступает на съезде профсоюзов против анархо-синдикалистской группы. По поручению ЦК руководит работой отдела агитации и пропаганды ЦК. Участие в комиссии ЦК по железнодорожному транспорту. Утверждён одним из редакторов журнала «Вестник агитации и пропаганды». Избран членом ВЦИК на 9 Всероссийском съезде Советов. Утверждён народным комиссаром по делам национальностей и народным комиссаром рабоче-крестьянской инспекции. Участвует в комиссии ЦК АКПб по работе в деревне.

«К нам в Баку прибыл товарищ Сталин, рабочий вождь исключительной самоотверженности, энергии и стойкости, единственный испытанный и всеми признанный знаток революционной тактики и вождь пролетарской революции на Кавказе и на востоке. ЦК АКПб, зная скромность и нелюбовь т. Сталина к официальным торжественным встречам, должен был отказаться от специальных собраний, связанных с его приездом. ЦК АКПб считает, что наилучшим приветствием, лучшей встречей, которые могут оказать наши партия, пролетарии Баку и трудящиеся Азербайджана нашему дорогому вождю и учителю, будет новое и новое напряжение всех сил для всемерного укрепления партийной и советской работы». /Бакинский «Коммунист», 1920 год/

«Перефразируя известные слова Лютера, Россия могла бы сказать: «Здесь я стою, на рубеже между старым, капиталистическим, и новым, социалистическим миром, здесь, на этом рубеже я объединяю усилия пролетариев Запада с усилиями крестьянства Востока, чтобы разгромить старый мир. Да поможет мне Бог истории». /из речи Иосифа в Баку, 1920 г/

«Важное значение Кавказа для революции определяется не только тем, что он является источником сырья, топлива и продовольствия, но и положением его между Европой и Азией, в частности между Россией и Турцией, и наличием важнейших экономических и стратегических дорог /Батум-Баку, Батум-Тавриз, Батум-Тавриз-Эрзерум/. Всё это учитывается Антантой, которая, владея ныне Константинополем, этим ключом Чёрного моря, хотела бы сохранить прямую дорогу на Восток через Закавказье. Кто утвердится в конце концов на Кавказе, кто будет пользоваться нефтью и наиважнейшими дорогами, ведущими в глубь Азии, революция или Антанта — в этом весь вопрос «/Из интервью «Правде»/

«Грузия, запутавшаяся в тенетах Антанты и ввиду этого лишившаяся как бакинской нефти, так и кубанского хлеба, Грузия, превратившаяся в основную базу империалистических операций Англии и Франции и потому вступившая во враждебные отношения с Советской Россией, — эта Грузия доживает ныне последние дни своей жизни». /Из интервью «Правде»/

«Оратор приводит целый ряд примеров того, как наскоро сколоченные буржуазно-националистические правительства окраин, составленные из представителей верхушечных слоев имущих классов, старались, под видом разрешения своих национальных вопросов, вести определённую борьбу с советскими и иными революционными организациями. Корень всех конфликтов, возникших между окраинами и центральной Советской властью, лежит в вопросе о власти. И если буржуазные круги тех или иных областей старались придать национальную окраску этим конфликтам, то только потому, что им это было выгодно, что удобно было за национальным костюмом скрыть борьбу с властью трудовых масс в пределах своей области.

Оратор подробно останавливается на примере с Радой и убедительно доказывает, каким образом принцип самоопределения был использован буржуазно-шовинистическими кругами Украины в своих классовых империалистических целях» /из выступления на III Всероссийском съезде Советов/

— Наверное, Иоанне это кое-что напоминает, — хихикнул АГ, — Да, в революции 17-го переплелись знамена Неба и тьмы. Атеизм, человекобожие, национализм и прочее идолопоклонство, схватка вампиров за передел зон влияния… Тогда вы потерпели поражение. Нам удалось пробудить в народе зверя, но Иосиф посадил его на цепь, он нарушил данную Богом свободу. Революция пожрала своих прекраснодушных наивных детей, но когда вместо них пришли мы, бесы, он начал игру без всяких правил. Он стравливал нас друг с другом, зло со злом, вампира с вампиром, грех со грехом… Он украл наше оружие — лукавство, вероломство, двойную, тройную игру… Он наш, ибо использовал наши методы!

— То есть он украл ваше оружие за неимением своего, взорвал вашим порохом ваши укрепления, увёл у вас из-под носа своё стадо, а ты его не под трибунал, а готов объявить «своим»? Неувязочка получается…

«Такие свойства интеллекта, как хитрость, вероломство, способность играть на низших свойствах человеческой натуры, развиты у Сталина необычайно и, при сильном характере, представляют могущественные орудия в борьбе. Конечно, не во всякой освободительной борьбе масс нужны такие качества. Но где дело идет об отборе привилегированных, об их сплочении духом касты, об обессиленье и дисциплинированье масс, там качества Сталина поистине неоценимы, и они по праву сделали его вождём бюрократической реакции и термидора»./Свидетель Лев Троцкий/

«Уже в молодые годы Сталин — человек аппарата, кадр, и он поднимается вверх на рычагах аппарата. Его не избирают массы, а кооптируют чиновники.

— Иосиф, собственно, этого и не отрицал. Я уже отметил, что михалковские строчки гимна: «Нас вырастил Сталин, избранник народа» он решительно вычёркивает.

«Поразительно, что наиболее острые конфликты Сталина с Лениным в последний период жизни Ильича возникли именно по национальному вопросу. В качестве народного комиссара национальностей Сталин рассматривал национальные проблемы не с точки зрения законов истории, а с точки зрения удобства административного управления. Этим он, естественно, пришёл в противоречие с потребностями наиболее отсталых и угнетённых наций и обеспечил перевес за великорусским бюрократическим империализмом». /Свидетель Л. Троцкий/

— Зато теперь никаких противоречий, — снова хихикнул АГ.

«Грузин Джугашвили стал носителем великорусского бюрократического гнёта по тем же законам истории, по которым австриец Гитлер дал крайнее завершение духу прусской милитаристской касты».

— Иосиф Краснокоричневый! — совсем развеселился АГ.

— Жаль, не дожил Лев Давидович до времён СНГ — от души бы порадовался… За «наиболее отсталых и угнетённых наций»…

«Едва ли можно представить себе более резкие противоположности, чем красноречивый Троцкий с быстрыми внезапными идеями, с одной стороны, и простой, всегда скрытный, серьёзный Сталин, медленно и упорно работающий над своими идеями — с другой. У Льва Троцкого, писателя, — молниеносные, часто неверные внезапные идеи; у Иосифа Сталина — медленные, тщательно продуманные, до основания верные мысли. Троцкий — ослепительное единичное явление. Сталин — поднявшийся до гениальности тип русского крестьянина и рабочего, которому победа обеспечена, так как в нём сочетается сила обоих классов. Троцкий — быстро гаснущая ракета. Сталин — огонь, долго пылающий и согревающий».

«Да, Сталин должен ненавидеть Троцкого… потому что Троцкий всеми своими речами, писаниями, действиями, даже просто своим существованием подвергает опасности его — Сталина — дело». /Свидетель Леон Фейхтвангер/

В коммуну душа потому влюблена, Что коммуна, по-моему, огромная высота, Что коммуна, по-моему, глубочайшая глубина.

Храни республику от людей до иголок,

Без устали стой и без лени,

Пока не исчезнут богатство и голод,

Поставщики преступлений.

И вы в Европе, где каждый из граждан

Смердит покоем, жратвой, валютой!

Не чище ль наш воздух, разреженный дважды

Грозою двух революций?

Дать бы революции такие же названия,

Как любимым в первый день дают!»

/Свидетель Маяковский/

* * *

Денис — солнечный день…

После этой их прогулки, о которой, разумеется, прослышала вся редакция, ей стало неприятно там появляться. Её осуждали. Хуже всего было сознание, что они правы, она сама себя осуждала, и, наверное, так же негодовала бы, влюбись кто-то из их коллектива идеологических работников, призванных учить людей высоким нравственным принципам, — в «такого».

Она не смогла бы толком сформулировать, чем так уж плох Денис Градов. Он не был тунеядцем, скорее, рабоголиком, ему доверили постановку фильма, он не пил, не хулиганил, и то, что ему инкриминировали — грубость и высокомерие, «Роковую», манеру одеваться — так ведь попробуй деликатничать с такими, как Лёнечка, а «Роковая» сама Денису на шею вешается. Шмотки и иностранные сигареты — это ему родители из-за бугра присылают, отец Павлина какой-то там торговый представитель, работает всё время за границей и что там продаётся, то сыну и посылает. А с заграницы чего взять, там все стиляги. Там даже пролетариат в джинсах ходит и жвачку жуёт. Она сама видала в журнале фото каких-то лохматых психов с подписью: «Французский пролетариат протестует против войны в Алжире».

Денис — чужак, вот и всё.

Но в то время, как Яна Благоразумная рассуждала и осуждала себя, другая Яна, всё более неуправляемая и незнакомая, продолжала рядиться в Павлиньи перья. Так они и сосуществовали. Одна действовала, другая — осуждала. Пассивно, как бы со стороны, вместе с коллективом. Будто это и не она вовсе уже в который раз фланирует мимо дома Севы Маврушина, где идёт съёмка. Будто не ей давно пора быть у дружинника с хлебозавода, перевоспитавшего трёх хулиганов, вместо того, чтоб караулить Дениса. В полчетвёртого в кафе перерыв. Может, они решили не обедать? Нет, выходят.

Небрежно помахивая портфельчиком, Яна идёт по другой стороне улицы, давая Денису возможность первому её заметить.

— Жанна!

«Роковая» что-то ему бросает с кривой ухмылкой — видимо, насчёт «совершенно случайного» появления Яны в районе съёмки, и в Яне закипает дремучая первобытная ярость. Вцепиться бы сейчас в её жидкий «хвост», тряхнуть, чтоб штукатурка со щёк посыпалась, и высказать… Но слова ей подворачивались какие-то уж совсем ненормативные, да и злость прошла. Денис бежал к ней через улицу, а Роковая так смотрела ему вслед, что Яне даже стало её чуточку жаль.

Она любила по-настоящему. Она будет любить его всегда. Сходиться и расходиться с мужьями, заводить любовников, но любить только его, Дениса. Она будет потрясающе шить — снежная баба в её платье выглядела бы снегурочкой. Она могла бы прекрасно зарабатывать, но не захочет уходить из кино. Так и останется бессменной ассистенткой Дениса Градова на всех картинах.

Денис говорит, что вечером должен ехать в Москву — будут ночью звонить родители, а бабушка плохо слышит. И останется до понедельника — в воскресенье здесь всё равно везде выходной. А Яна говорит, что скорее всего, уедет в понедельник в командировку, вернётся через несколько дней, а там и съёмки кончатся, так что «простимся на всякий случай»…

Только бы выдержать. Роковая, будь она проклята, ждёт на той стороне.

Его глаза — эдакая прозрачно-светлая, невозмутимая гладь… Но что-то всё же в них замутилось, потревожилось, он не стал пожимать протянутую, как для наручников, руку Яны.

— Между прочим, мы можем вечером поехать вместе.

— Куда?

— В Москву. Электричкой в 18–10.

— Интересно, ты домой, а я?

— А ты ко мне…

Он опять говорит это так, что от неё самой зависит, принять его слова всерьёз или обратить всё в шутку. И опять медлит Яна. Тогда он берёт её руку, и у неё внутри всё обрывается, будто прыгнула в пустоту и летит, летит одна и на этот раз без парашюта, со всё увеличивающейся скоростью, формулу которой они недавно проходили в школе.

— В 18–10, - повторяет он. Она чувствует, что он тоже немного «ле-тит», и ей становится легче.

— Не успею, мне надо срочно на задание, уже давно ждут.

— Ну, как знаешь, — он отпускает её руку.

— Я действительно не успею.

— Можешь приехать позже — я встречу.

Они договариваются встретиться в десять, в метро. Денис идёт с Роковой обедать. Яна бежит на хлебозавод. И пока она разыскивает уже закончившего смену дружинника, пока ловит его с вениками и приятелями, теми самыми хулиганами, буквально в дверях бани и здесь же в раздевалке у буфета, не обращая внимание на грохот пивных кружек, берёт интервью, — пока в мозгу у неё уже чётко выстраивается план будущего материала, её не покидает ощущение, что та, другая Яна, которая должна находиться поздно вечером в московском метро у первого вагона поезда, следующего от центра, что та Яна не имеет к ней никакого отношения. И даже когда она врёт матери, что едет на день рождения к подруге по факультету — (Понимаешь, я совсем забыла, а тут она звонит в редакцию, мол, ждём тебя и всё такое, ладно, съезжу, заодно пальто поищу к весне…), когда торопливо собирается и, чмокнув в щёку мать, (Только смотри, чтоб рукава не короткие, чтоб до косточек…) спешит к станции, а там, поджидая запаздывающую электричку, выслушивает жалобы пенсионера Фетисова на соседку, складывающую навоз у самого фетисовского забора — («И заметьте, свиной, свиной, товарищ корреспондент, а у меня невестка — переводчица, чехов возит. Приедут к нам, неровен час, а у меня — навоз. И свиной, товарищ корреспондент, свиной!). Даже когда Яна пытается понять, с чего это вдруг чехи нагрянут к пенсионеру Фетисову, и почему им следует опасаться именно свиного навоза, и даже когда смыкаются двери электрички, когда грузная фигура Фетисова, ещё продолжающего ей что-то кричать, смешно пятится, быстрей, быстрей, вместе с платформой, билетной кассой, рощицей, где водились маслята, будкой стрелочника, когда Яна видит в оконном стекле вагона лишь своё отражение, летящее в ночь, она всё ещё не верит в реальность этой рехнувшейся Яны, которая встретится через полтора часа у первого вагона поезда метро с Денисом Градовым.

И такая же нереальность почудится ей в душноватом тепле вагона, в молча сидящих напротив друг друга незнакомых людях, произвольно объединённых вдруг желанием попасть в Москву этой вечерней электричкой. Вот они занимаются кто чем — четверо мужчин играют в дурака, на руках у женщины спит девчонка в розовом капоре. Парень с фиолетовым синяком, листающий «Огонёк», его подруга с остановившийся взглядом щёлкает семечки, шелуха непрерывно сползает с её губ в газетный кулечек, старуха, оберегающая, как наседка, свои многочисленные узлы… Яне кажется, все они незаметно следят за ней, все знают, куда и зачем она едет. Ей здесь тесно и душно, она проходит по грохочущим мотающимся вагонам в конец поезда, на неё смотрят испуганно — куда это она? Контролёры? Вот, наконец, почти пустой вагон, она садится, снимает ушанку. Подвыпивший мужичонка с деревянной лошадкой и незажжённой сигаретой во рту просит посмотреть за лошадкой, пока он покурит в тамбуре. Ускачет она, что ли? Яна видит во тьме за окном своё отражение, чуть вьющиеся волосы, перехваченные на затылке Люськиным пластмассовым колечком, осунувшееся одеревеневшее лицо, огромные испуганные глаза… Если бы можно было исчезнуть, раствориться во тьме за окном, самой стать отражением, миновать этот вечер, когда невозможно ехать в Москву и ещё невозможнее — не ехать, потому что Роковая тоже проведёт выходной в Москве. И тогда…

Она берёт себя в руки и начиняет сочинять историю о пассажирах, едущих в одном вагоне из пункта А в пункт Б — глядящих в окно, листающих журнал, щёлкающих семечки, но у некоторых, как и у неё — своё, сокровенное, тайная цель, ради которой они едут в пункт Б. Истории придумываются неожиданно легко, и про мужчину с синяком, и про этого, с деревянной лошадкой, и уже чувствует она знакомо-нетерпеливое электрическое дыхание джиннов, и увлекается, а вагон постепенно наполняется на остановках всё новыми людьми, электричка вовремя прибывает в пункт Б, и рушится устоявшийся душновато-тёплый мирок вагона, всё вдруг, казалось бы, прочно занявшее свои места, срывается, летит, бежит к выходу — люди, чемоданы, сумки, мешки, мгновенно пустеющий вагон какое-то мгновение напоминает тонущий корабль, в довершение всего гаснет свет. Яна успевает выскочить, и тут же сплетенный клубок уже других мешков, сумок и людей, едущих в обратном направлении, вкатывается в темный вагон.

Наверное, такой должна стать концовка ее истории, но Яна уже не размышляет над философской сущностью поездки в общественном транспорте. Судящая и судимая Иоанны превращаются в одну, которой надо пройти по платформе с толпой и спуститься в метро. Вот когда ей становится по-настоящему страшно. Стиснув зубы, она думает, что, наверное, ещё ни одна девушка не тащилась к любимому, как на казнь — все летели на крыльях любви, страсти, блаженства и все такое, а для неё сейчас самое страшное — увидеть Дениса у первого вагона поезда, следующего от центра. Значит, она не любит его? Так что же это? Ведь ещё страшнее — не увидеть.

Павлина нет. Поезда подъезжают и уезжают, пассажиры высаживаются и садятся. Десять, пятнадцать, восемнадцать минут одиннадцатого — Павлина нет. У Яны подкашиваются колени, холодный мрамор леденит спину. Почему она не уходит? Давно надо было уйти, тогда б она успела на обратную электричку и додумала бы по пути свою новеллу, а Павлину сказала бы, что вовсе не была в Москве… Но нет сил уйти.

ПРЕДДВЕРИЕ

«В истории Советской власти сегодняшний день является переломным. Он кладёт вехи между старым, уже пройденным периодом, когда советские республики хотя и действовали вместе, но шли врозь, занятые прежде всего вопросом своего существования, и новым, уже открывшимся периодом, когда отдельному существованию советских республик кладётся конец, когда республики объединяются в единое союзное государство для успешной борьбы с хозяйственной разрухой, когда Советская власть думает уже не только о существовании, но и о том, чтобы развиться в серьёзную международную силу, могущую воздействовать на международную обстановку, могущую изменить её в интересах трудящихся». И. Сталин /из доклада на 1 съезде Советов СССР/

«И повёл народ Свой, как овец, и вёл их, как стадо, пустынею.

Вёл их безопасно, и они не страшились, а врагов их покрыло море». /Пс.77, 52–53/

«Не будет жить в доме моём поступающий коварно; говорящий ложь не останется пред глазами моими.

С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града Господня всех, делающих беззаконие»./Пс. 100, 7–8/ С язвами и казнями вывести народ из Египта…

«Только советская нация будет И только советской нации люди». /Мих. Кульгицкий/

«Европейцам нужна дурная Россия: варварская, чтобы цивилизовать её по-своему; угрожающая своими размерами, чтобы её можно было расчленить, завоевательная, чтобы организовать коалицию против неё, реакционная, религиозно-разлагающая, чтобы вломиться в неё с пропагандой реформации или католицизма; хозяйственно-несостоятельная, чтобы претендовать на её «неиспользованные пространства», на её сырьё или, по крайней мере, на выгодные торговые договоры или концессии». /И. А. Ильин/

«Ленин и Троцкий не могут отказаться от социализма. Они должны нести этот мешок до конца. Тогда придёт НЕКТО. Он будет истинно красный по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям».

Это пророчество В. Шульгина, — сказал AX. — Под «националистом» разумеется «государственник».

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1922 г. Участие в работе 11 съезда РКПб. Избран членом ЦК. Избран на Пленуме Генеральным секретарём ЦК партии. Участвует в заседании 2-го расширенного пленума исполкома Коминтерна. Участие в работе 12 Всероссийской конференции РКПб. Выступление на пленуме ЦК РКПб с докладом о взаимоотношениях между РСФСР, УССР, БССР и Закавказской Федерацией. Назначен главой комиссии по объединению советских республик в единое союзное государство. Утверждён ЦК делегатом на 4 конгресс Коминтерна. Политбюро утвердило по докладу И. Сталина «Основные пункты Конституции СССР».

Пишет проект «Декларации об образовании СССР». 10 Всероссийский съезд Советов избирает Сталина членом ВЦИК и делегатом от РСФСР на 1 съезд Советов СССР. Утверждён народным комиссаром по делам национальностей. Выступление на 1 съезде Советов СССР об образовании СССР. Избран членом ЦИК СССР. Избран в Президиум ЦИК. Участвует в комиссии наркомнаца об образовании Бурят-монгольской АССР. Утверждён в комиссию по разработке Конституции СССР. Доклад на 12 съезде РКПб «О национальном моменте в партийном и государственном строительстве». Избран членом ЦК партии, членом Политбюро и Оргбюро, утверждён Генеральным Секретарём ЦК. Выступает с докладом о Конституции СССР на пленуме ЦК. Обращение в «Правде» «Ко всем народам и правительствам мира» по поводу конституции СССР. Руководит работой пленума ЦК. Принятие резолюции о партийном строительстве.

«Сегодняшний день является днём торжества новой России, разбившей цепи национального угнетения, организовавшей победу над капиталом, создавшей диктатуру пролетариата, разбудившей народы Востока, вдохновляющей рабочих Запада, превратившей красный стяг из знамени партийного в знамя государственное и собравшей вокруг этого знамени народы Советских республик для того, чтобы объединить их в одно государство, в Союз Советских Социалистических Республик». /И. Сталин. Из доклада на 1 съезде Советов СССР/

«Чтобы вся на первый крик: — Товарищ! — оборачивалась земля!» Маяковский.

Свидетель В.Грум-Гржимайло:

«Русского человека считают рабом. Другие считают прирожденным анархистом. Ни то, ни другое. Русский человек — идеалист. Неграмотный, тёмный человек, не понимающий слова «идеал», идеалист по своей природе. Только подходя к русскому человеку с этой стороны, мы начинаем его понимать…

Мы привыкли к нашей неустроенной жизни, и Бисмарк был прав, когда говорил, что весь русский народ — в слове «ничего». Мы легко миримся с недостатками и лишениями жизни, имея всегда впереди мечту, цель, подвиг. Нет подвига — нет цели, и русский человек опускается. На сцену появляются карты, водка, лодырничество…

На смену блестящему периоду расцвета поэзии, художества, музыки в России начнётся эра научных открытий, эра промышленных достижений, и герои Чехова найдут смысл своего существования. Нация выздоровеет от того психического заболевания чеховщиной, которое разрешилось революцией. Вместе с ним воскреснет русская энергия и дух инициативы, заглохший в 19 веке.

В этом отношении власть большевиков будет иметь решающее значение. Подавляя частную инициативу в торговле и промышленности /борьба с частниками/, в крестьянах /борьба с кулачеством/, большевики подчёркивают в народе ценность этой инициативы, почётность быть таким инициатором, уважение к людям, способным быть инициаторами и после смены их власти какой-то другой». /В. Грум-Гржимайло, выдающийся русский металлург/

«В прошлом мы не имели и не могли иметь отечества. Но сейчас, когда мы сбросили капитализм и власть принадлежит нам, — сейчас у нас есть Отечество и мы будем защищать его независимость. Готовы ли вы к тому, чтобы социалистическое Отечество было разбито и потеряло свою независимость? Если вы не хотите этого, то должны в кратчайшее время ликвидировать отставание и развить большевистские темпы строительства социалистической экономики. Мы отстаём от развитых стран на пятьдесят-сто лет. Мы должны наверстать это за десять лет. Или мы сделаем это, или нас уничтожат!» /Из речи Сталина/

— Заметь, сын тьмы, это очень важно — Иосиф впервые говорит об «Отечестве» с большой буквы, не о месте, стране, где человек родился, а как бы об Отчем Доме в земном, но и отчасти религиозном смысле слова. То есть о Доме, где действуют законы Семьи, Семьи народов. Не «демократия», не «права человека», а братство и любовь, добровольное служение друг другу и Целому как единому организму во имя построения «Светлого будущего»… Коммунизма. Всё это очень далеко от западных моделей социализма, это, по сути дела, этическая сторона Замысла, где каждая часть Целого не имеет его полноты бытия, но зато обладает определённой функцией служения, сверхзадачей. И взаимно помогая, дополняя, проникая в исторические судьбы, потребности, устремления друг друга, исполняют вольно или невольно слова апостола Павла: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов». /Тал. 6, 2/

То есть не определённые законом права и обязанности, а ЧУВСТВО ДОЛГА. Это, повторяю, очень важно.

«Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу». — Я уже приводил эту цитату.

Семья народов, соответствующая Замыслу Неба. Об этом не говорилось напрямую во вроде бы атеистическом государстве, но подразумевалось. И культура тех лет была насквозь религиозной по мироощущению, по духу.

Первая в мире Антивампирия. Принцип взаимослужения, противопоставленный миру конкуренции, взаимопоглощения. Как это ни парадоксально звучит, первая попытка осуществить Замысел Неба была в атеистическом государстве.

«В коммуну душа потому влюблена,

Что коммуна, по-моему, огромная высота,

Что коммуна, по-моему, глубочайшая глубина».

/Маяковский/

Одного боюсь — за вас и сам, чтоб не обмелели наши души, чтоб мы не возвели в коммунистический сан плоскость раёшников и ерунду частушек.

Мы духом одно, понимаете сами: по линии сердца нет раздела.

Если вы не за нас, а мы не с вами, то чёрта ль нам остается делать?

Храни республику от людей до иголок, без устали стой и без лени, пока не исчезнут богатство и голод, поставщики преступлений.

Делами, кровью, строкой вот этой, нигде не бывшей в найме, я славлю взвитое красное ракетой Октябрьское, руганное и пропетое, пробитое пулями знамя!

На первую республику рабочих и крестьян, сверкая выстрелами, штыками блестя, гнали армии, флоты катили богатые мира, и эти, и те…

Будьте вы прокляты, прогнившие королевства и демократии со своими подмоченными «фратернитэ» и «эгалитэ»!

В лицо вам, толще свиных причуд, круглей ресторанных блюд, из нищей нашей земли кричу:

Я землю эту люблю!

Дяденька, что вы делаете тут, столько больших дядей?

— Что? Социализм: свободный труд свободно собравшихся людей.

— Вот очень любопытное свидетельство злейшего врага Иосифа:

«Девятилетний период духовной школы наложил неизгладимую печать на его личность и на его успехи. Русскому языку он научился на уроках духовной схоластики. Русский язык навсегда остался для него полуиностранным, семинарским, натянутым. Богословие не было для него наукой, для изучения которой он пользовался русским языком, как и для изучения других наук. Он изучал русский язык вместе с богословием. От этого богословские формы и обороты навсегда вошли в его сознание как формы и обороты русского языка.

Богословская аргументация всегда имеет формальный характер, и чем дальше тем меньше она уверена в себе. Она подбирает доводы у авторитетов церкви, классифицирует эти доводы и нумерует их». /Лев Троцкий/

— Ну, самый главный «авторитет церкви» — Всевышний, и отступать от Творца… «Мои пути, не ваши пути», Лев Давидович.

«В царстве мысли он чувствует себя, как на льду, боится поскользнуться, выбирает уклончивые и неопределённые выражения. Талант обобщения ему не свойственен, его мысль слишком медлительна и эмпирична, его ум неповоротлив и скуден, его заученные образы отдают до сего дня тифлисской семинарией, даже строки, продиктованные подлинной ненавистью».

«Печать время от времени возобновляет предположение, что Сталин стремится к международной революции. Нет более ошибочной мысли. Международная политика полностью подчинена для Сталина внутренней…» «Говорил он медленно и осторожно. Но под этим как бы апатичным голосом слышалась сдерживаемая злоба, с которой гармонировали желтоватые белки глаз. Вся фигура показалась мне в первый раз зловещей, и, пожалуй, не мне одному. Речь мало касалась темы и не отвечала на аргументы. Зато она заключала в себе ряд инсинуаций, которые большинству оставались непонятными, да они и предназначены были для кадров, для людей аппарата. Сталин как бы инструктировал их, как надо выступать перед массами, где НЕТ ВЕРХОВ ПАРТИИ И ГДЕ МОЖНО ГОВОРИТЬ НЕ СТЕСНЯЯСЬ».

Свидетель Леон Фейхтвангер:

«Не позднее 1935 года весь мир признал, что социализм в одной стране построен и что, более того, эта страна вооружена и готова к защите от любого нападения.

Что же мог сделать Троцкий?.. Человек, который раньше видел то, чего не видели другие, теперь не видел того, что было видно каждому ребёнку. Питание было налажено, машины работали, сырьё добывалось в невиданных ранее размерах, страна была электрифицирована, механизирована. Троцкий не хотел этого признать. Он заявил, что именно быстрый подъём и лихорадочные темпы строительства обусловливают непрочность этого строительства. Советский Союз — «государство Сталина», как он его называл, — должен рано или поздно потерпеть крах и без постороннего вмешательства, и он, несомненно, потерпит крах в случае нападения на него фашистских держав».

Мы живём, зажатые железной клятвой.

За неё — на крест, и пулею чешите.

Это — чтобы в мире без Россий, без Латвий

Жить единым человечьим общежитьем.

…

Враги вокруг республики рыскают.

Не к месту слабость и разнеженность весенняя.

Будут битвы громче, чем крымское Землетрясение.

…

Мы стоим с врагом о скулу скула, и смерть стоит, ожидая жатвы.

ГПУ — это нашей диктатуры кулак сжатый.

Мы будем работать, всё стерпя, чтобы жизнь, колёса дней торопя, бежала в железном марше в наших вагонах, по нашим степям, в города промёрзшие наши.

…

Этот вихрь, от мысли до курка,

И постройку, и пожара дым прибирала партия к рукам, направляла, строила в ряды.

…

Но землю, которую завоевал

И полуживую вынянчил, где с пулей встань, с винтовкой ложись, где каплей льёшься с массами, — с такой землёй пойдёшь на жизнь, на труд, на праздники, на смерть!»

Землю, где воздух, как сладкий морс, бросишь и мчишь, колеся, — но землю, с которой вместе мёрз, вовек разлюбить нельзя.

От боя к труду — от труда до атак, В голоде, в холоде и в наготе Держали вместе, да так, Что кровь выступала из-за ногтей.

Можно забыть, где и когда пузы растил и зобы, но землю, с которой вдвоём голодал, нельзя никогда забыть!

«Маяковский был, есть и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». /И. Сталин./

— И насквозь религиозным, — сказал AX,

— Хоть и написал: «Довольно жить законом, данным Адаму и Еве…»

— Ну уж ты скажешь!

А что если я народа водитель и одновременно — народный слуга?

…

А зачем вообще эта шапка Сене?

Чтоб — целься рифмой и ритмом ярись?

Слово поэта — ваше воскресение, ваше бессмертие, гражданин канцелярист.

Долг наш — реветь многогорлой сиреной В тумане мещанья, у бурь в кипеньи Поэт — всегда должник вселенной, Платящей на горе проценты и пени.

— Кстати, давай всё же вернёмся к религиозному вопросу, — сказал АГ. Да, да, я прекрасно помню все твои предыдущие свидетельства насчёт «русской церкви в параличе», и о неверной социальной проповеди, и о распутинщине. И о Божьей каре… И об искуплении, об очищении кровью православия, и о новомучениках… Всё это, разумеется, верно, но и у меня тут гора свидетельств — изъятия церковных ценностей, расстрелы священников, репрессии, издевательства, разрушение храмов… Что скажешь?

— Ничего, сын тьмы, только Господь может судить свою Церковь. Ты представишь эти материалы на Суде и в Свете Истины станет ясно, где гнев Божий, где великая искупительная и очищающая жертва, где заблуждение, где беснование отдельных граждан или даже масс… Где виноваты Ленин, Троцкий и Каганович с так называемыми «жидомасонами», а где просто яростное сопротивление духовенства новой власти…

Я всего лишь — адвокат Иосифа, назначенный Господом. Я могу лишь свидетельствовать, интерпретировать и молиться за своего подзащитного.

Давай вернёмся к фактам, к свидетельствам.

Итак, один из первых декретов народной власти — об отделении церкви от государства:

«Вы упускаете из виду ценнейшее завоевание русской жизни, которое одно само по себе способно окупить, а в известном смысле, даже оправдать все наши испытания. Это — освобождение православной русской церкви от пленения государством, от казёнщины этой убийственной. Русская церковь теперь свободна, хотя и гонима… Ключ к пониманию исторических событий надо искать в судьбах церкви, внутренних и внешних».

— Как видишь, есть и такая точка зрения, как свидетельствует священник Сергий Булгаков.

«Да, церковность обязывает, — и прежде всего к правдивости и искренности. И поэтому всё-таки приходится сказать, что у нас, в православии не всё благополучно. Есть какой-то внутренний, обессиливающий его недуг, и лучшее тому доказательство — революция. Разве же она не есть громовое свидетельство об упадке православия? Соль обуяла, и оттого стало разлагаться осоляемое ею тело».

«Мало ли чем было засорено наше богословие за императорский период. Одни эти бесконечные поминовения чего стоят. И как просияло оно теперь, когда этого нет: словно икона, которая промыта и освобождена от вековой копоти и грязи».

«Перед самым октябрьским переворотом мне пришлось слышать признание одного близкого мне человека. Он рассказывал с величайшим волнением и умилением, как у него во время горячей молитвы перед явленным образом Богоматери на сердце вдруг совершенно явственно прозвучало: Россия спасена. Как, что, почему? Он не знает, но изменить этой минуте значило бы для него позабыть самое заветное и достоверное». — Это мистическая сторона вопроса. Что же касается прочего — церковь не была запрещена официально, был созван церковный Собор…

«Христианство есть не что иное, как свобода во Христе,» — сказал Хомяков. — «В делах церкви принужденное единство есть ложь, а принуждённое послушание есть смерть». «Единство церкви есть не что иное как согласие личных свобод». «Знание истины даётся лишь взаимной любовью».

«Церковь знает братства, но не знает подданства».

— Очищение, обновление — как видишь, многие придерживаются такой точки зрения… Что же касается власти, то церковь поначалу была предоставлена сама себе, пока не начался террор против сил, которые восстали на революцию, защищая старый «мир насилья», который надо было разрушить «до основанья»:

«Православные христиане! Вставайте все против власти красного Антихриста! Не слушайте ничьих призывов примириться с ним, от кого бы призывы сии не исходили. Нет мира между Христом и сатаной. Властью, данной мне от Бога, разрешаю и освобождаю всех верующих от присяги, данной советскому самозванному Правительству, ибо христиане сатане не подданные. Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие против красной сатанинской власти поднимаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким метателем сложит голову за Русское и Христово дело!» /Архипастырское послание Блаженнейшего Митрополита Антония ко всем православным русским людям в подъяремной России и Зарубежье./

Власть, разумеется, в ответ показала зубы. Она боролась против церкви как социального института, служащего классу эксплуататоров и дому Романовых, помогающего «охмурять народ», придерживающего ценности, чтобы использовать их в контрреволюционных целях, но отнюдь не как мистического тела Христова, как в годы первых христиан. Были, конечно, отдельные бесноватые — стоит посмотреть кинохронику тех лет, массовое беснование со сжиганием икон, Библий и крушением алтарей, но тогда в огонь летели и Пушкин, и Достоевский, и Шекспир, и скульптура, и живопись…

У меня нет свидетельств, что Иосиф в первые годы советской власти принимал активное участие в борьбе с церковью, обычно инициатива исходила от Ленина, Троцкого… В одной из записок 20-х годов Иосиф называет атеистическую литературу «антирелигиозной макулатурой». Зная Иосифа, могу сказать одно — для него врагом становилось лишь мешающее Делу. Его Бог и его Дело были друг от друга неотделимы. Антивампирия. Церковь становилась врагом лишь когда она противостояла Антивампирии.

В его сознании Бог был карающей и одновременно созидательной Десницей из Ветхого Завета, Которой он самозабвенно служил. А церковь ассоциировалась с семинарией, с «иезуитскими порядками» и борьбой против истины.

«Выйди от неё, народ Мой…» Теперь факты. Из беседы Иосифа с первой американской рабочей делегацией:

«…Я должен заявить, что, говоря формально, у нас нет таких условий приема в члены партии, которые бы требовали от кандидата в члены партии обязательного атеизма. Наши условия приёма в партию: признание программы и устава партии, безусловное подчинение решениям партии и её органов, членские взносы, вхождение в одну из организаций партии.

Один из делегатов: Я очень часто читаю, что исключают из партии за то, что верят в Бога.

Сталин: Я могу лишь повторить уже сказанное об условиях приёма в партию. Других условий у нас нет.

Значит ли это, что партия нейтральна в отношении религии? Нет, не значит. Мы ведём пропаганду и будем вести пропаганду против религиозных предрассудков. Законодательство нашей страны таково, что каждый человек имеет право исповедывать любую религию. Это дело совести каждого. Именно поэтому и провели мы отделение церкви от государства. Но, проведя отделение церкви от государства и провозгласив свободу вероисповедания, мы вместе с тем сохранили за каждым гражданином право бороться путём убеждения, путём пропаганды и агитации против той или иной религии, против всякой религии…

Партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков, потому что это есть одно из верных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам». «Премьер-министр Великобритании обещал ускорить высадку десанта союзников на побережье Германии. И Сталин, облегчённо вздохнув, перекрестился».

Сталин «…не был враждебен к церкви, как Ленин и другие большевики. Через всю его жизнь прошла иногда хорошо, иногда плохо скрываемая склонность к религии. Так, в первые годы революции, когда в стране появилась возможность для церковного издания «Христианина», Сталин был среди тех, кто смотрел на этот факт благосклонно. Однако победила другая точка зрения, которой придерживалась борющаяся с религией Надежда Константиновна.

Говорили, что в самые тяжелые минуты войны он даже молился, а позднее одной из его первых мирных бумаг был приказ о возвращении церкви ряда ценностей, включая мощи некоторых святых». /Л. Васильева «Кремлёвские жёны»/

ИЗ ДНЕВНИКА КАГАНОВИЧА / О СТАЛИНЕ/:

«В его образе не было ничего человеческого… Даже если он высказывал свои чувства, создавалось впечатление, что это было не из глубины его сердца. Они были такими же фальшивыми, как маскировка на танке. А под ней скрывался Сталин — кусок стали. Из какого-то мне самому непонятного чувства, я был уверен, что он будет жить вечно… В нём не было ничего человеческого».

«У него была особая черта характера, которая заставляла меня часто удивляться. Он всегда говорил с каким-то скрытым уважением о Боге и религии. Сначала я думал, что это нам только кажется, но потом я заметил, что моё первое впечатление было достоверно. Он всегда был очень осторожным, когда разговор заходил на эту тему. Мне никогда не удавалось определить, какого мнения он придерживался по этому вопросу. Но одно мне стало ясно — у него был свой, особый взгляд на эту тему. Например, он никогда не говорил, что Бога нет…» «В его присутствии людям было как-то не по себе. Все почитали и уважали его. Я не думаю, что он вкушал любовь народа: он стоял над ней. Это возможно звучит странно, но он занимал должность, которая раньше была предназначена Богу».

— Ты чему улыбаешься, Позитив?

— Тому, что Иосиф заставил всю ВКПб работать на Бога… Тех, про кого сказал как-то:

«Они создают впечатление, как будто бы действительно верят в идеал социализма в грядущем бесклассовом обществе. На самом деле они верят лишь в организованную власть».

Ладно, я тебе открою самую тайную тайну, — прошипел АГ, — Тем более что всё равно на Суде «всё тайное станет явным»…

* * *

Но нет сил уйти…

Он выскакивает из того самого первого вагона и, схватив Яну в охапку, успевает вместе с ней ввинтиться в сдвигающиеся двери.

Оказывается, он задержался у шефа, который живет на Красносельской, дипломного руководителя.

«Я бегаю за ним», — жестко констатирует Яна.

От Павлина чуть пахнет вином и этими его забугорными сигаретами. Яна слушает его рассказ о замечаниях шефа по поводу отснятого материала и думает, что, наверное, это и есть счастье.

Величественный фешенебельный дом в тихом переулке, неприступные дубовые двери, огромное парадное с такой же неприступной лифтершей, похожей на переодетого бабушкой волка.

С праздником, тётя Леночка, — лифтерша смотрит на Яну, Денис кладёт на столик шоколадку.

— А что сегодня?

— Ну как же, день шахтёра, — Денис подталкивает Яну к лифту, приложив к губам палец. Профессионал!

— Инструкцию помнишь?

Инструкцию Яна помнила. Денис откроет своим ключом дверь и войдет. Если бабушки в прихожей нет, установит ее местоположение и в этом местоположении задержит, а Яна тем временем проскользнёт в приоткрытую дверь квартиры, а затем, не снимая пальто, — в комнату Дениса — первая дверь направо. Здесь пальто можно снять, но света не зажигать и ждать его.

Яна сидит на покрытой медвежьей шкурой тахте, вглядывается в смутные очертания незнакомой комнаты, слышит за стеной голоса, смех и дивится, что унизительные перипетии этого вечера так легко от неё отскакивают. «Докатилась, — думает она о себе со стороны, — ни гордости, ни достоинства. Ну и пусть». И опять дивится своему равнодушию. «Ну и пусть. Я такая же, как они… Люська, Роковая… У меня будет любовник. У меня — любовник!.. О Боже…» «Любовник знает — она, послушная, молясь и плача, опять придёт», приходят на ум слова любимого в детстве романса. Яну душит смех. Она ощупью пробирается к окну, спотыкается обо что-то на полу, приоткрывает угол тяжёлой портьеры. Видит заснеженный двор, женщину в шубке с таксой на поводке. Кажется, будто катит впереди игрушку на колесиках. Выпустив поводок, женщина оглядывается, сбрасывает прямо на снег шубу и начинает энергично разминаться.

Скрипнула дверь. Яна не слышит его шагов, так колотится сердце. Просто остро чувствует его приближение — каждой клеткой и нервом. Но упиваясь его объятьями, этой иллюзией единения, она вместе с тем опять мучительно ощущает его внутреннюю «непробиваемость», несмотря на уже пугающе-нетерпеливую интимность ласк.

— Включи свет… Или она увидит?

— Бабуля-то? Бабулю я уложил спать и спел колыбельную… Она любит «ла-ла бай». Знаешь «ла-ла бай»?

Вспыхивает розовый торшер, тепло и мягко осветив комнату. Пока Денис возится с магнитофоном, ошарашенный взгляд Яны скользит по низким креслам с шёлковой полосатой обивкой, по неправильной формы столику с кипой польских журналов «Фильм», по полкам с книгами — классика, а поверх втиснуты яркие заграничные книжицы. Полированная мебель, ковёр на полу, шкура, торшер — в пятидесятые такой интерьер казался вызывающе экстравагантным. На полу в пузатой керамической вазе — тюльпаны, красные и жёлтые, будто только что срезанные. В январе! Яна наклоняется к ним и понимает, что цветы искусственные. Отдёргивает руку, выпрямляется и оказывается лицом к лицу с репродукцией на стене с изображением чего-то странного, бесформенного, свисающего со стрелками и циферблатом.

— Ой, что это?

— Сальвадор Дали. «Мягкие часы», — Денис рассказывает про сюрреализм, про Бюнюэля и его фильм, где рассекают глаз и из ладони выползают муравьи. Про Хичкока и его фильмы ужасов.

— Рэй Конниф куда-то запропастился. Глена Миллера поставить? «Серенаду солнечной долины» смотрела? Или что-нибудь посовременнее?

Ей нравится всё — эта обволакивающая музыка, мягкий свет торшера и ласково обнимающие кресла, и с черно-розовым кафелем ванная, где она принимает душ, и пахучее жидкое мыло в бутылочке, и пушистый халатик, и домашние тапки с помпонами, которые ей принёс Денис, и разбросанные по ковру журналы, которые он небрежно смахнул на ковёр со столика, чтобы расставить на салфетках из японской соломки бокалы — вся эта экзотика, которой никогда не водилось в их с мамой комнате и в домах, где она бывала. Наверное, в этом халатике, тапках, в этом кресле сидела Роковая, а может, и другие девицы — ну и пусть. Ей всё равно всё нравится, кроме одного. Что ей это нравится.

Ах, как зло и хлёстко могла бы Синегина обличить в каком-нибудь фельетоне коврово-торшерный мещанский уют подобной комнаты! Не упустив такие детали, как фальшивые цветы, втиснутые поверх классиков бульварные книжонки и уж конечно, картину этого сюрреалиста, как бы символизирующую бесполезно текущую жизнь обитателей квартиры, где вещи поработили людей… И девушку, попавшую в плен этой липкой обывательщины.

Однако в то время как Яна-обличительница пытается разложить материалы «Дела» по привычным полкам, Яна-обвиняемая терзается сознанием, что отлично звучащий магнитофон, музыка Гершвина и Эллингтона, и прокатный фривольный халат с тапками не вызывают у неё должного отвращения. Какая же она оказалась дешёвка!

Они ждут звонка из Лондона. Павлин открывает дверцу шкафчика, и перед Яной, как в иллюзионе, ослепляя этикетками, летит в зеркальную бесконечность стая бутылок.

Она уже не ахает и ничего не спрашивает, даже если бы в шкафу у Павлина сидел весь оркестр этого самого Глена Миллера вместе с инструментами. Только не показаться ему «чужой»! «Бар» — сказал он, и Яна-обличительница содрогнулась внутренне, потому что «бар» для неё был синонимом кабака или трактира. Кабак на дому!

А Денис то ли не догадывался о терзающих её противоречиях, то ли тактично помалкивал, то ли действительно поверил, что для неё эти бары и магнитофоны всё равно что котлеты. А скорее всего, просто он ни о чём таком не думал.

— Джин с тоником будешь?

Яна кивает небрежно, и перед ней оказывается высокий хрустальный бокал с плавающими внутри льдинками и проткнутым соломиной ломтиком лимона.

— Как в лучших домах, — сказал Денис.

Горьковато-сладкая обжигающая жидкость приятно пощипывает язык, напоминая вкус сосновых побегов, лакомства её детских вёсен. Итак, теперь она образованная. Джин-тоник, коктейль, бар, блюз, Хичкок, халат, тахта, чувиха.

Денис — солнечный день…

Наверное, Яна немного пьяна — ей становится жарко, легко и весело. Она чувствует неожиданно волчий голод и вспоминает, что ела в последний раз часов двенадцать назад. Денис тащит из кухни чудовищных размеров бутерброды с колбасой и сыром, ржавый селёдочный хвост и банку шпротов. Его утончённость в вопросах интерьера и напитков вполне уравновешивалась полным пренебрежением к кулинарии. Приходящая домработница Тася убиралась и готовила для бабушки диетические супы, протёртые пюре, которые Денис терпеть не мог. Яна вспомнила, с какой жадностью он поглощал у них котлеты. Бедный Павлин! Она пожирает бутерброды, шпроты, остатки печёночного паштета в промасленной бумаге и селёдочный хвост, запивая джином.

— Супу дать? — спрашивает Денис почему-то шёпотом. Его лицо! Он ошеломлён её аппетитом. Яну разбирает смех — никак не может остановиться. Денис пытается что-то сказать, но, махнув рукой, тоже начинает смеяться.

Потом их молчаливая изнурительная схватка в темноте на тахте, когда невозможно было для Яны ни уступить, ни отвергнуть. Две Иоанны, Денис — третий. Телефонный звонок прозвучал спасительным ударом гонга. Яне слышно, как Денис в тёмной прихожей болтает с Лондоном. О Тасе и прачечной, об институте и своём фильме, о каких-то знакомых и родственниках… О том, что сейчас у него в комнате Яна, в Лондоне, само собой, никогда не узнают. И Лондону нет до этого дела. Там пробираются в тумане кэбы, двухэтажные басы, омнибусы, спешат к своим каминам джентльмены под чёрными зонтами и, подняв воротники серых пальто, думают о росте цен, об инфляции, о своих высоких худых англичанках. И есть ещё десятки стран, сотни городов и миллионы людей, которым абсолютно плевать, что она, Яна Синегина, находится ночью в комнате у Павлина. Это касается лишь её, лишь себе она причиняет зло. Больше никому в мире.

Странное леденящее чувство свободы и вседозволенности вдруг овладевает ею. Негромкий голос, смех Дениса, болтающего с Лондоном, будто отсекают от прочего мира плывущий в ночи островок комнаты, тахту со вздыбленной горбом шкурой, словно ожившей в сугробе белеющих простыней и подушек. Её, Иоанну, одинокую, свободную и обречённую, как Робинзон после кораблекрушения, покинутую теперь даже той, второй Иоанной, с огромными испуганными глазами, плывущей во тьме по ту сторону вагонного стекла в вечность, по другую сторону телефонного провода.

Упавший на пол вслед за шкурой халат, собственная нагота, ещё минуту назад представлявшаяся стыдной, невероятной, а теперь такая естественная и прекрасная, блаженная прохлада простыней, в которую погружает Иоанна, как в реку, раскалённое тело…

Ни ранее, ни потом не испытывала Иоанна такого беспросветного одиночества, как в самых пылких его объятиях. Но, уступая грубоватым его ласкам, она всегда будет помнить, как этой ночью много лет назад он будет лежать на сгибе её руки и нести что-то маловразумительное, что его сбили с толку амурные похождения её джиннов, что он принимал её за этакую гремучую смесь акулы пера с провинциальной Мессалиной — уж очень лихо и убедительно получались у неё постельные сцены, а потом совсем смешается и затихнет — таким сбитым с толку и незащищённым она его увидит впервые. И она наконец-то дотронется до его лица, волос, цепочки на шее с «куриным богом» из Сердоликовой бухты, сомкнутых век, губ, и ощутит вдруг, как губы отзовутся на её прикосновение; их мягкость и тепло, их едва уловимое встречное движение с лихвой вознаградит Иоанну за всю мороку той ночи.

В эту минуту он принадлежал ей!

«Единство душ, слиянье тел»… Восемнадцатилетняя мастерица постельных сцен поймет сегодня, много лет назад, что можно в страстных объятиях умирать от одиночества и собственной холодности и тут же воскресать просто от его голоса, дыхания, от губ, сонно отозвавшихся на твоё прикосновение. Чем более одинокой и холодной почувствует она себя в ту ночь, тем отчаянней, ненасытней будет тоска по этому самому «слиянью душ», потому что горела она одна.

Ну да ладно, плевать, лишь бы не погасло, и соберет она по капле всё своё мужество, терпение, даже джиннов призовёт на помощь Иоанна, когда уже на рассвете, незаметно выскользнув из дома, они гуляли по синевато-снежным московским улочкам, ожидая открытия кафе, и она развлекала Дениса импровизированными фантастическими байками. Мозг, воображение после бессонной ночи работали с болезненной остротой и щедростью, «на износ». В кафе ей удалось завладеть вниманием соседей по столику — продавщиц из гастронома напротив, празднующих чей-то день рождения. Девчонки уже расплатились, но не уходили, желая дослушать её импровизацию про золотую монету, которая очень привязывалась к каждому из хозяев, но те то и дело продавали её, обменивая то на корзину с яствами, то на красивое платье, то на редкую книгу. Монета страдала от их неверности, но вот однажды появился человек, который полюбил её. Он спрятал её и хранил у себя до конца жизни, а перед смертью зарыл в саду под яблоней, чтобы она не досталась никому.

Монета лежала в земле и плакала. Ей хотелось наверх, к людям, чтоб её снова ласкали и любили, хотелось блистать и сверкать, как в былые времена. Прошло много лет, и вот однажды…

Денис уведёт её. Девчонки из гастронома так и не узнают, что случилось однажды, и сама Яна не узнает — в то утро ей придумывалось на любую тему легко и мгновенно, мысли едва успевали формироваться в слова. Девчонки будут смотреть, как Денис подаёт ей пальто, и перешёптываться. «Сюжет для мульти», — скажет он про историю монетки и потащит Яну в гости к шефу, другу их семьи — она поймёт, что это смотрины, но даже тут не обидится, постарается не ударить в грязь лицом. Денис уже не позволит ей импровизировать. Яну приятно поразит, что он помнит все её байки едва ли не лучше её самой, он будет рассказывать сам, лишь изредка обращаясь к ней за уточнениями, дирижировать, и вообще они выступят как хорошо сработавшаяся эстрадная пара. Два часа яниных баек будут с блеском «держать зал» — маститого режиссёра и его супругу, киноактрису из фильмов яниного детства, уже поблекшую, с лицом девушки-старушки из сказки о потерянном времени.

Её своеобразный тоненький смех, близкий профиль — абстракция, символ, как лицо всякого популярного актёра, и в то же время — реальность, плоть… Три глубоких штриха в углу обращённого к ней глаза, детская ямочка на щеке — они появляются, когда она смеется… Конкретность, близость её личика-символа, голосок-символ, предлагающий «ещё кофе», маленькая детская ручка в кольцах, рассеянно, как кошку, поглаживающая янин локоть. И глаза хозяина дома, всепознавшего Будды, только что устремлённые, казалось, в самое вечность, а теперь внимающие Денису с живостью и непосредственностью первоклашки.

Через несколько лет Яна увидит, как он репетирует с актёрами, так же проигрывая на лице каждую их удачную реплику… Лицо-театр, лицо-сцена, когда гаснет свет при малейшей фальши, и уже тянет склепным холодом, и там, где только что кипела жизнь, с трудом различаешь лишь фанеру декораций да тени разбегающихся актёров.

Яна подыгрывает Денису, в уже сложившиеся истории щедро добавляет новые краски, детали, с почти чувственным наслаждением сознавая свою власть над этим прекрасным, вдохновенным лицом шефа, меняющимся по мановению её воли.

Вообще-то импровизация была ей несвойственна — видимо, стресс пробудил этот дар /тогда ещё о стрессе слыхом не слыхали, поэтому Яна и его приписала чуду/. Ощущение нереальности дополняла странная обстановка комнаты — ультранесовременная, будто сама история — Древний Восток, французская монархия, русский классицизм. Павел, Александр, модерн начала века, — сама история овеществилась здесь в самом немыслимом сочетании. Стены, обитые темно-вишневой тканью с золотыми букетами, на одной из стен — панно — старинная китайская вышивка, подсвеченная китайским фонарём с красными шёлковыми кистями. Стол-сороконожка красного дерева, английские чипиндейловские стулья, в углу — два «буля», на каждом — по саксонской вазе. Роскошная бронзовая люстра со свечами зажигалась, видимо, лишь в парадных случаях, горел торшер, переделанный из газового в электрический, и покрытый, вместо абажура, старинного рисунка шёлковым платком с изображением фехтующих дам в кринолинах. Яне, неискушённой во всех этих Булях, Павлах и Чипиндейлах комната показалась невероятной, абсурдной, театральной.

Смотрины пройдут на редкость удачно. В результате Яна выиграет главный приз — Дениса Градова и, прижимая к сердцу драгоценную ношу — нечто тяжеленное, громоздкое и неподъёмное, свою каменную Галатею, потащит её дальше и дальше в свою жизнь. Оживёт ли Галатея? О будущем Яна не думала. Только бы выдержать, дотащить, не выронить…

Пройдёт ещё несколько дней, которые мало что изменят — их встречи то ночью у Дениса, то днём у неё, лихорадочно-торопливые, как бы мать не вернулась с работы раньше времени, и мамины ревнивые ненавидящие взгляды, летящие в Дениса, и ненавидящие взгляды Роковой, летящие в Яну, и вместе с тем благополучно завершившиеся съёмки, и зачёты по контрольным, которые она отослала на факультет. И в каждом номере — её материал, потому что она уже начнёт привыкать к этим сладким мукам, и чем более будет осознавать свою с Денисом несовместимость, тем сильнее влюбляться. Чем тяжелее ноша, тем она будет становиться драгоценнее.

Потом он сделает ей предложение, буднично, между прочим, будто приглашая выпить чашку кофе в буфете, а Яна будет молчать, молчать, не в силах из себя выдавить что-либо подходящее случаю, — все слова разом превратятся в пустые звуковые оболочки, лишенные какого бы то ни было смыслового содержания.

И тогда статуя на мгновенье оживёт — что промелькнёт вдруг в незамутнённых никакими «чуйствами» глазах Дениса — растерянность? Волнение? Страх её отказа? Во всяком случае, это «что-то» с лихвой заменит Яне любовные излияния, как и в первую их ночь, когда его губы благодарно и уязвимо толкнулись в её пальцы.

Она нужна ему. В том, как он ждал ответа, было нечто от младенца, у которого тянут из рук погремушку.

Денис — солнечный день.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Ладно, я тебе открою самую тайную тайну, — прошипел АГ. — Тем более, что всё равно на Суде «всё тайное станет явным»… После смерти Ленина, как только Иосиф фактически пришёл к власти, я нашёптывал ему сделать религию государственной, отказаться от этого никому не нужного атеизма, рассказать честно народу об ошибках социальной политики духовенства, привести свидетельства, о которых мы говорили… Опереться на лояльное духовенство, на обновленцев… Развесить повсюду цитаты из Писания, обличающие неправедную власть князей… Объявить, что отныне «лежащий во зле мир», то есть «мир насилья» разрушен, и церковь будет служить бедным и униженным, трудовому народу, как, мол, и призывал Господь… «Кто не работает, тот не ест…» «Блаженны плачущие, блаженны нищие духом…» — «Нищие духом» — это совсем не нищие…

— Кто там будет разбираться, всё можно было бы оформить надлежащим образом. «Блаженны алчущие и жаждущие правды…» И все эти грозные тексты из Ветхого Завета, из «Откровения»… Опереться на слова «Всякая власть от Бога»… Чтобы вместо царя и членов его семьи читались поминовения Генсека и членов политбюро… А главное, получить благословение свыше на кровь и насилие:

— Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое.

Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей… /Отк. 18, 6–7/

— Так это же о последних временах…

— Кто бы стал разбираться!.. Тем более что никто не знает, когда они наступят. Картина получилась бы впечатляющая — все дружными рядами в храмы на исповедь, не надо никаких характеристик с места работы и жительства для вступления в партию, никаких иных рекомендаций — только от священника… И твори, что хочешь, именем Божиим…

— Господи помилуй! — в ужасе перекрестился АХ. Вслед за ним перекрестилась и Иоанна. АГ погрозил её кулаком.

Что, страшно? Так ведь именно за это все сейчас упрекают Иосифа — за отделение церкви от государства! Что он не заставил церковь служить режиму, как это делают все уважающие себя правители. Не стал отдавать Богово кесарю.

А как славно могло бы получиться!

— Погоди, сын тьмы… Ну и что ответил Иосиф?

— Угадай.

— Сослался на Ленина? «Атеизм является неотъемлемой частью марксизма. Марксизм — это материализм, мы должны бороться с религией, так как это азбука каждого материалиста, а поэтому и марксиста».?

— Вот и не угадал! — заболтал АГ ножками в белых сандаликах. — Плевал Иосиф на всякие революционные догмы — ты же сам приводил свидетельства Троцкого! Что любая догма для Иосифа — лишь трамплин к укреплению власти.

— Тогда мысль Гесса, духовного наставника Маркса:

«Бесполезно и безрезультатно поднимать людей к исторической свободе и делать их соучастниками в дележе благ существования, не освободив их от духовного рабства, т. е. религии».?

— Опять не то. Иосиф давно понял, что «дележка благ существования» — всего лишь разборка между собой явных и потенциальных вампиров. И никакая не свобода.

— Кажется, я догадался. Многонациональное государство. Нельзя делать приоритетной какую-то одну из религий…

— Подумаешь, преграда! Православные, католики, буддисты, иудеи, мусульмане — пусть каждый идёт в свою церковь и приносит оттуда лишь справку о моральной и политической благонадёжности. А в остальном, в догматах — полная свобода, охраняемая государством.

А может, со временем и какая-либо объединённая религия получилась бы. Новая вселенская церковь под покровительством Отца Народов…

— Господи, помилуй! — снова перекрестились АХ с Иоанной, — Тут уж антихристом попахивает…

— Вот и Иосиф так ответил, когда я ему эти радужные перспективы рисовал… Только давайте без рук, граждане.

— Но ведь зарубежная церковь и упрекала нашу в «подъярёмности»…

— Э, речь, возможно, и могла идти о лояльности власти, о сотрудничестве с властью в интересах Антивампирии, но я-то нашёптывал — использовать! На, казалось бы, святое дело — укрепление и славу Антивампирии! Мол, столько крови прольётся; насилия, слезы, страдания — получи на это благословение церкви, пусть возьмёт на себя часть греха… «Нас вырастил Сталин — помазанник божий…» — как бы получилось славно! Демократический принцип — разделение ответственности. Коллективный грех… Весь мир так живёт.

Ни в какую. Как строчки «Сталин — избранник народа» из гимна вычеркнул. Так и «Сталин — помазанник Церкви», читай «Божий» отмёл. Один, всегда один. Даже матери написал: «Я свою долю выдержу…» — Почему же один? — улыбнулся АХ загадочно. — Вовсе не один. И кровь ни на церковь, ни на народ перекладывать с плеч своих не захотел, ни Всемирную Революцию раньше свершения времён стряпать… И ответил тебе…

— Всё-таки догадался, Позитив?

«И повёл народ Свой, как овец, и вёл их, как стадо, пустынею. Вёл их безопасно, и они не страшились, а врагов их покрыло море». /Пс. 77, 52–53/ — ответил он тебе, верно? И ещё:

«Выйди от неё, народ Мой». «Это общество, похожее на ребёнка, вынутого из чрева. Он весь в крови, но он родился!» /Р. Роллан/ «В последний раз опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира, В последний раз на светлый братский пир Сзывает варварская лира». /Ал. Блок/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1924 г. Выступление на Пленуме РКПб о внутренней торговле и потребительской кооперации. Читает лекции «Об основах ленинизма». Руководство работой 13 съезда РКПб, избран членом комиссии по работе с молодёжью и членом ЦК. Избран членом Политбюро, Оргбюро, Секретариата и утверждается Генеральным секретарём ЦК РКПб. Работа в комиссии по проблемам деревни. Участие в работе 5 Конгресса Коммунистического Интернационала. Речь «О компартии Польши». Избран членом Исполкома и Президиума Исполкома Коминтерна. Участие в совещании секретарей деревенских ячеек, речь «Об очередных задачах партии в деревне». Речь «Троцкизм или Ленинизм?» на пленуме ВЦСПС. Предисловие к книге «На путях к Октябрю» 1925 г. Речь на 13 губернской конференции «К вопросу о пролетариате и крестьянстве», Участие в работе 5 Пленума ИККИ, речь «о Чехословацкой компартии». Речь «К национальному вопросу в Югославии». Участвует в работе 14 партконференции. Речь «О политических задачах университетов народов Востока». Речь на пленуме по поводу переименования РКПб в ВКПб. Руководство работой 14 съезда ВКПб. Избран членом ЦК ВКПб.

«Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование, — вот в чём суть, основа нашей генеральной линии. Мы должны поставить дело так, чтобы помыслы и стремления хозяйственников были направлены в эту именно сторону, в сторону превращения нашей страны из страны, ввозящей оборудование, в страну, производящую это оборудование. Ибо в этом основная гарантия хозяйственной самостоятельности нашей страны. Ибо в этом гарантия того, что наша страна не будет превращена в придаток капиталистических стран». /И. Сталин/

«…мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке, страной, которая послужит очагом для притягивания к себе всех других стран, понемногу отпадающих от капитализма и вливающихся в русло социалистического хозяйства. Эта линия требует максимального развёртывания нашей промышленности, однако в меру и в соответствии с теми ресурсами, которые у нас есть. Она решительно отрицает политику превращения нашей страны в придаток мировой системы капитализма. Это есть наша линия строительства, которой держится партия и которой будет она держаться и впредь. Эта линия обязательна, пока есть политическое окружение». /Из речи на 14 съезде ВКПб/

«Сменовеховство, это — идеология новой буржуазии, растущей и мало-помалу смыкающейся с кулаком и со служилой интеллигенцией. Новая буржуазия выдвинула свою идеологию, сменовеховскую идеологию, состоящую в том, что коммунистическая партия, по её мнению, должна переродиться, а новая буржуазия должна консолидироваться, причём незаметно для нас мы, большевики, оказывается, должны подойти к порогу демократической республики, должны потом перешагнуть этот порог и с помощью какого-нибудь «цезаря», который выдвинется не то из военных, не то из гражданских чинов, мы должны очутиться в положении обычной буржуазной республики…

Наша партия не перерождается и не переродится. Не из такого материала она склеена и не таким человеком она выкована, чтобы переродиться /аплодисменты/».

Смотри: над нами красные шелка — словами бессеребряными затканы, — а у скольких ещё бока кошелька оттопыриваются взятками?

* * *

Чтоб замаскировать тело мандрилье,

шерсть аккуратно сбрил на рыле.

Хлопья пудры / «Лебяжьего пуха!»/,

бабочка-галстук от уха до уха.

Души не имеется /Выдумка бар!/

В груди — пивной и водочный пар.

…

Он специалист, но особого рода:

Он в слове мистику стёр.

Он понял буквально:

«братство народов» как счастье

братьев, тёть и сестёр.

…

Ладонью пакет заслоня —

Взрумянились щёки-пончики,

Со сладострастием, пальцы слюня,

мерзавец считает червончики.

Такому в краже рабочих тыщ

Для ширмы октябрьское зарево.

Он к нам пришёл, чтоб советскую

нищь на кабаки разбазаривать.

/Вл. Маяковский/

…

Лишь лёжа в такую вот гололедь, зубами вместе проляскав — поймёшь: нельзя на людей жалеть ни одеяло, ни ласку.

…

«Партия рассматривает нашу революцию как революцию социалистическую, как революцию, представляющую некую самостоятельную силу, способную идти на борьбу против капиталистического мира, тогда как оппозиция рассматривает нашу революцию как бесплатное приложение к будущей, ещё не победившей пролетарской революции на Западе, как «придаточное приложение» будущей революции на Западе, не имеющее никакой самостоятельной силы». / «О социал-демократическом уклоне в нашей партии»/.

«Я никогда не встречал более чистосердечного, справедливого и честного человека, и своим потрясающим, неоспоримым восхождением он обязан именно этим качествам, а не чему-то тёмному и зловещему… До встречи с ним я думал, что он, возможно, находится на этом посту потому, что люди боятся его, но скоро понял, что его никто не боится и что все ему доверяют». /Г. Уэллс/

«Сталин слишком груб и этот недостаток, вполне терпимый в среде и общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности Генсека. Поэтому я предлагаю способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который… отличался бы от Сталина только одним перевесом: был бы более терпим, более лоялен, более вежлив, более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д». /В. Ленин/

«… У меня сложилось впечатление, что передо мной хитрый и непримиримый борец, изнурённый от тирании России, пылающий от национального честолюбия. Сталин обладал огромной волей. Утомлённый жизнью заговорщика, маскировавший свои мысли и душу, безжалостный, не верящий в искренность, он чувствовал в каждом человеке сопротивление или источник опасности, всё у него было ухищрением, недоверием и упрямством. Революция, партия, государство, война являлись для него причинами и средствами, чтобы властвовать. Он возвысился используя, в сущности, уловки марксистского толкования, тоталитарную суровость, делая ставку на дерзость и нечеловеческое коварство, подчиняя одних и ликвидируя других». /Шарль де Голль/

СЛОВА АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

— Иноки, иные, избранники… Искатели Истины. Эти «И» — их судьба.

Одни — для тела, другие — для дела, третьи — для Дела с большой буквы. Дела, ради которого ты вызван Творцом из небытия. Сеятели, делатели, «ловцы человеков» для Жатвы Господней. «По плодам их узнаете их»…

«Пил, ел, толстел, скучал, хирел… — не помню, как точно, — И наконец в своей постели скончался посреди детей, плаксивых баб и лекарей…» Делатели денег, игроки всех мастей — от «на интерес» до «на души».

И Дело. Инок не успокоится, пока не найдёт Его, не станет на Путь, ведущий к Истине. Или останется «лишним человеком». «Лишние люди» — их было на Руси немало. «Чувствую в груди своей силы необъятные!» — восклицали они в тоске. — «Для чего-то я всё-таки родился?» Иосиф — инок. Иной, избранник, искатель Истины.

«Сегодня приторно и пресно В любом банановом раю, И лишь в России интересно, Поскольку пропасть на краю». «Создаётся нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого». 1926 г. Правомерна ли постановка вопроса о переделке мира? Православный священник отвечает за вверенную ему паству, кесарь — за вверенное ему государство. Должен ли он допускать, чтобы первородный грех, выражающийся в дурной бесконечности желаний его граждан, стоял впереди телеги? Служил стимулом так называемого «прогресса»? Если он отвечает перед Творцом за состояние душ своей паствы?

Строй, культивирующий грех, порождает вампиризм и хищничество; хищники «в Царствие не войдут».

Иосиф отвечал перед Богом за всю огромную Россию, «с южных гор до северных морей». Он был вынужден убивать врагов и отделять овец от волков, чаще всего интуитивно, с кровью и страданиями… Он отстранился ото всех религий в своём многонациональном государстве, ибо ещё больший грех — объединить религии, подчинив государству, насильно тащить павший, во всём разуверившийся народ в храмы. Ему предстояло собрать огромное разношерстное стадо, больное и заблудшее, в разрушенную нищую овчарню. «Собрать расточённое»…

«Всякая власть от Бога». Да, она часто нам посылается в наказание и во исправление, возможно, даже для «искушения огненного», но тогда возникает вопрос: если власть требует от тебя нечто, противное твоей совести /вписанному в сердце Закону/, то есть «искушает» тебя, то со стороны церкви требовать в этом случае послушания — вводить и власть, и подчинённых в грех. Падение и склонение к падению. Такое послушание не может быть угодным Богу.

Отделив церковь от государства, Иосиф взял на себя и её возможные грехи, и своей паствы. В основном, неверующей паствы. Доставшейся ему от некогда «Святой Руси», где царь перестал быть «отцом», люди — «братьями», а «Высший свет» — светом.

«Среди лукавых, малодушных, шальных балованых детей, Злодеев и смешных и скучных, тупых, привязчивых судей, Среди кокеток богомольных, среди холопьев добровольных, Среди вседневных, модных сцен, учтивых, ласковых измен. Среди холодных приговоров, жестокосердой суеты, Среди досадной пустоты, расчётов, дум и разговоров, В сем омуте, где с вами я купаюсь, милые друзья». /А. Пушкин/ «Край родной долготерпенья», по словам Тютчева… Терпеть во имя Дела Божия, коллективного спасения, но не ради взаимного вампиризма. Общества хищных волков и огрызающихся завистливых волчат в овечьих шкурах. Умножать дурную похоть, свою или чужую, оградив её законами — не дело угодного Богу пастыря. Русская революция была судом не только над русской действительностью, но и над религиозной терпимостью ко злу. Над всеобщим молчанием — монархии, двора, чиновничества, дворянства, священства, гуманистической интеллигенции… Над молчанием, которым «предаётся Бог».

В результате революции была освобождена страшная злая разрушительная энергия, которую предстояло обуздать и направить на созидание. Иосифу предстояло укротить в своём народе зверя. Создать законы, при которых хищник должен отдать сам всё лишнее во избежание смертельной грызни.

По Закону Неба человек отдаёт нуждающемуся не только лишнее, но и последнее, но увы!.. Хотя были и такие, отвергающие царство земное, «сытый социализм» с регулярно наполняемой для всех кормушкой. «Мечта прекрасная, ещё неясная»… Светлое будущее. Неосознанная мечта о Новом Иерусалиме, о преображённой земле.

«И как один умрём в борьбе за это!.». Ну не о корыте же с похлёбкой здесь идёт речь.

— Устроиться на земле без Бога! — фыркнул АГ.

— Без бога хищников и фарисеев, которого они создали по своему «образу и подобию». Которого придумали, чтобы прикрыть свой грех. Не имеющего ничего общего с Богом Евангельским. Истинный Бог пришёл к советскому народу, когда злая разрушительная энергия стала созидательной, ибо «по плодам их узнаете их» и «не может худое дерево приносить добрый плод».

«Россия — хранительница Замысла Божия о богочеловечестве». В процессе земного пути победить в себе гордого отщепенца, разрушителя, животное и идти против течения, против всего «лежащего во зле» мира, преодолевая тьму, прежде всего собственную. Самоутверждаться не чтобы «Целое мне служило», а чтобы послужить Целому, далеко выходящему за рамки земного бытия.

«Дорога к солнцу от червя…» /Гумилёв/.

Дело соединения твари со своим Творцом начатое уже здесь, на земле. «Едино Небо и един пастырь?» Не «жить, чтобы жить», не «жить, чтобы выжить», не «жить, чтобы пожить, чтобы нажиться»… Они искали Истину. Узкого пути спасения среди ощетинившейся тьмы.

Разваливающаяся растерзанная Россия, растоптавшая прежних пастырей вместе с прежними идеалами. Разрозненное взбесившееся стадо, а вокруг — жаждущие пира кровавого волки внешние.

И сатанинские призывы ко всемирной антихристовой революции, в пасть которой готовились «заклятые соратники» низвергнуть Россию.

Ты взыскана судьбою до конца:

Безумием заквасил я сердца

И сделал осязаемым твой бред.

Ты — лучшая! Пощады лучшим — нет!

В едином горне за единый раз

Жгут пласт угля, чтоб выплавить алмаз.

И из тебя, сожженный Мой народ,

Я ныне новый выплавляю род!

/Максим. Волошин «Благословение»/

* * *

Денис — солнечный день…

Как ни забавно, но именно после этого официального шага с его стороны, ею, так оголтело поправшей формальности и условности в желании заполучить Дениса Градова, наконец-то овладеет блаженное чувство покоя. Всю эту неделю она будет мотаться по району, соберёт кучу материала и засядет за машинку — подарок Дениса, которую она быстро освоила, хоть и двумя пальцами. Съёмки у них в городке будут закончены, останется лишь натура — зимняя деревня. Денис захочет снять обязательно экзотику — глухую заснеженную деревушку посреди леса, и отправится с оператором Лёнечкой на выбор натуры. С ними увяжется Жора Пушко — сделать цветные фото для иллюстрированных журналов — где клюнет. Помимо всего, это будет просто приятная воскресная вылазка на лыжах.

Был морозный солнечный день. К вечеру ещё больше захолодает, поднимется сильный ветер и метель. Яна совсем окоченеет, пока доберётся до редакции, чтобы позвонить Денису. Будет около десяти.

Яна стоит в «предбаннике», прижимая у уху чёрную ледяную трубку /В воскресенье в редакции топили лишь чтобы не замёрзли батареи/. Трубка пахнет Людочкиной «Пиковой дамой».

Тот их разговор. Сколько раз она будет потом снова и снова проигрывать его в памяти, выискивая зловещий тайный смысл! Набирает ещё раз. Долгие гудки, никого. Что случилось — он должен быть уже дома… Она собирается вешать трубку.

— Да.

Короткое, отрывистое. Обычно Денисове «Да» протяжно-недовольное, будто спросонья.

— Привет. Ты что, спал? Звоню, звоню…

— Да нет, в ванне отогреваюсь. С этой деревней… окоченел, как собака. А у тебя?

— Нормально, стучу. Двумя пальцами. Деревню нашли?

— Вроде бы… — пауза. И вдруг, — Приезжай, Иоанна Аркадьевна.

— Когда?

— Сейчас. Садись в электричку и приезжай.

Снова пауза. Яна слышит в трубке его дыхание, представляет себе его лицо, смутно белеющее на сгибе её руки, влажные после ванны волосы холодят кожу… И будто взлетает на качелях, перехватывает дыхание. До Дениса каких-то три часа.

— Послезавтра утром три материала сдавать. И летучка.

— Плевать. Приезжай!

Опять уносят её качели в комнату на Люсиновке, но тут же возвращают на грешную землю. Она до боли сжимает в пальцах дырокол. Она цепляется за этот дырокол, как Антей пяткой за землю.

— Не могу, нельзя.

— Ладно, я опять в ванну, холодно. — Тон не обиженный, не разочарованный, просто никакой, — Ну, целую?

— Целую.

Короткие гудки. После разговора горький, как хинин, осадок. Яна с трудом удерживается, чтобы снова не позвонить, но не вытаскивать же его вторично из ванны! Она берёт себя в руки. С тем, что на древе их любви плоды, в основном, горькие, она уже свыклась и примирилась.

В понедельник с утра она всё сдаст и после летучки уедет на задание. В редакции появится к концу дня — только чтоб появиться. Краем уха слышит, что куда-то пропал Лёнечка, что звонила его жена из Москвы разговаривала с Жорой Пушко, который сказал, что остался вчера у знакомых в Коржах, где и заночевал. Градов с Лёнечкой отправились на лыжах поглядеть ещё одну деревню, Власове. Лёнечкина жена сказала, что ночевать он вообще не пришёл, хотя они договаривались идти вместе в гости, она не дождалась и пошла одна. Что если он налился, то должен был позвонить — он всегда звонил или ночью, или, в крайнем случае, утром. Должна же быть в деревне почта! Что сначала она злилась, а теперь волнуется, а у Градовых к телефону никто не подходит.

Жора Пушко успокаивал её, сказав, что Лёнечка с Денисом наверняка где-нибудь в загуле, что он сам от знакомой еле вырвался. Мол, не понимают некоторые граждане, что после праздников должны следовать будни…

Значит, когда она звонила… Перед глазами возникла картина — пьяненький Лёнечка с гитарой, фехтующие дамы на торшере, Роковая на коленях у её Дениса…

Ещё какие-то бабы… Опять хинная горечь подкатит к горлу. Яна промолчит и заставит себя переключиться на дела.

Вечером Лёнечкина жена дозвонится, наконец, до Дениса, который скажет, что весь день сидел в монтажной, а о Лёнечке, слыхом не слыхал. Что, покинув Коржи, они действительно собирались поглядеть Власово, но было уже около трёх, на лыжах Лёнечка ходит плохо, он устал, замёрз и еле двигался, они бы не успели до темноты, поэтому Денис побежал во Власове один, а Лёнечка пошёл к станции.

Весь вечер и ночь с понедельника на вторник Лёнечкина жена будет обзванивать приятелей, милиции и морги.

Его тело найдут во вторник, к вечеру. Коржинские мальчишки, заново прокладывающие в лощине лыжню после бушевавшей двое суток метели. Лёнечка будет сидеть, привалившись спиной к стволу корявой ели, занесённый по самые плечи снегом и уже окаменевший. На затылочной части черепа будет глубокая рана, и никаких следов борьбы. Судя по всему, удар был нанесён сзади, неожиданно, после чего убийца надел на Лёнечку шапку и посадил под дерево.

Кому понадобилось убивать безобидного Лёнечку в чужом лесу, за несколько десятков километров от Москвы?

Ограбление, женщина? Но женщинами Лёнечка не интересовался, ценностей у него при себе не было, а кошелёк с мелочью и железнодорожным билетом туда-обратно лежал нетронутый в кармане куртки.

В среду вечером она, наконец-то, дозвонится до Дениса. Он скажет, что всё это, конечно, ужасно, что только убийства ему не хватало, когда у него в две смены монтажная, а тут милиция, следователь и хрен знает что, и вообще он ни о чём таком не желает слышать и просит хотя бы её не касаться этой темы.

Темы она больше не касалась, но разговор не клеился. Перед глазами маячил занесённый снегом Лёнечка.

Четверг и пятницу, отпросившись у Хана, она безвылазно просидит дома за машинкой. Дело будет продвигаться туго, будут лезть посторонние мысли, так что, в конце концов, она отодвинет редакционные материалы и начнёт сочинять историю про человека с лицом-театром, которого люди избрали судьёй, потому что он умел разглядеть истинную суть каждого, стоящего перед ним. И истина эта, доброта или злоба, жадность или бескорыстие, хитрость или простодушие сразу же отражалась на его лице. Невозможно было что-либо скрыть от этого судьи, каким бы запутанным ни казалось дело.

И вот однажды некто, причинивший людям много зла и горя, боясь разоблачения, пришёл к судье с намерением убить его. Судья не хотел умирать. Он поклялся, что впервые в жизни погрешит на суде против истины и выгородит виновного. Он сдержал слово и представил дело так, что виновный и его жертва как бы поменялись местами. Однако каждый раз, оказываясь по воле судьи в роли жертвы, преступник испытывал её горе и страдания. А судья смотрел на подсудимого, и на лице его отражалась истина.

Подсудимый был оправдан, но история на этом не кончилась. Яна пока не знала, как её кончить. Не знала, что она так и останется неоконченной.

Назавтра в редакции ей выложат новости. В лощине, в двухстах сорока трёх метрах найдены под снегом лёнечкины лыжи и палки, а неподалёку от корявой ели ещё кое-что. Шарф Павлина! Ну этот, мессершмиттовский…

Нет, смешно было бы, конечно, думать, что Павлин убил Лёнечку. Лёнечку вообще не убили. Установлено, что это несчастный случай — съезжая на лыжах в лощину, Лёнечка упал, ударился затылком о торчащий из-под снега валун и, видимо, потерял сознание. Тогда Павлин снял с него лыжи, обвязал под мышками своим шарфом /установлено экспертизой/ и протащил Лёнечку по лощине, по снегу, двести сорок три метра. А затем оставил под елью и уехал. Случилось это около пяти, уже стемнело, к тому же погода была ужасная — мороз, ледяной пронизывающий ветер, к вечеру ещё и пурга разыгралась. Выдохся Павлин и стало ему не до Лёнечки — тут бы свою шкуру спасти, самому добраться до станции. Ну, а далее везде.

Вот что расскажут ей в редакции. Беспощадно, не стесняясь в выражениях, как человеку, никогда не имевшему и не могущему иметь ничего общего с этим подонком в павлиньих перьях, который, спасая свою шкуру, бросил умирать беспомощного товарища. Их беспощадность будет великодушием по отношению к ней, она как бы разом отгородит, защитит её, заблудшую и прощёную, от позора, именуемого Денисом Градовым, которого она, неопытная, доверчивая, увлекающаяся, не сумела раскусить так же легко и сразу, как они.

«Ничего между вами не было и не могло быть. Видишь, мы совсем и думать забыли. Забудь и ты…» Она будет молча сидеть на подлокотнике Людочкиного кресла, медленно погружаясь в звенящую ватную дурноту. Нестерпимость этих первых минут возмездия, их боль и стыд она воспримет как заслуженную кару. Будут все муки ада, будет всё, кроме удивления — видимо, подсознательно она всегда ждала катастрофы.

Крамольное её увлечение, кривая дорожка, на которую она ступила, зная, что ни к чему хорошему она не приведет.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Основной факт, определяющий нашу политику, состоит в том, что в своём хозяйственном развитии наша страна вступила в новый период НЭПА, в новый период новой экономической политики, в период прямой индустриализации…

Центр индустриализации, основа её состоит в развитии тяжёлой промышленности /топливо, металл и т. п./, в развитии, в конце концов, производства средств производства, в развитии своего собственного машиностроения. Индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нем доли промышленности, но она имеет ещё ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окружённой капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь её от превращения в придаток мирового капитализма. /И. Сталин/

Дрянь пока что мало поредела,

Дела много — только поспевать.

Надо жизнь сначала переделать,

Переделав, — можно воспевать.

Я белому, руку, пожалуй, дам,

Пожму, не побрезговав ею.

Я лишь усмехнусь.

— А здорово вам намылили шею!

Укравшему хлеб не потребуешь нар.

Возможно простить и убийце.

Быть может, больной, сумасшедший угар

В душе у него клубится.

Но если скравши этот вот рубль

Ладонью ладонь мою тронет,

Я, руку помыв, кирпичом ототру поганую кожу с ладони.

Не ваше счастье — счастье вдвоём!

С классом спайся чётко!

Коммуна: всё, что моё — твоё,

Кроме зубных щёток.

А в разных главках неуловимо шофёры возят и возят мимо.

Не ухватишь — скользкие, — не люди, а налимы.

…

«Заниматься любовью в виде спорта,

Не успев вписаться в комсомол».

…

В течение дня страну наводня

Потопом ненужной бумажности,

В машину живот уложит — и вот на дачу стремится в важности.

…

В наших жилах кровь, а не водица.

Мы идём сквозь револьверный лай.

Чтобы, умирая, воплотиться

В пароходы, в строчки и в другие долгие дела.

СЛОВА АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Иосиф сел играть без козырей. Козыри прежние — «похоть плоти, похоть очей и гордость житейская», правящие миром, как констатировал апостол Павел, — не годились. О, эти старые проверенные козыри тьмы — у врагов их было в избытке! Но Антивампирии были нужны самоотверженность, бескорыстие, нравственная чистота, трудовой энтузиазм, готовность отдать жизнь за революцию и «за други своя». Построить новое прекрасное здание из гнилых кирпичей, влить молодое вино в старые мехи. Ильич перед смертью мечтал об обществе святых, о Францисках Акцизских… У этих не было даже страха Божия. Они крушили храмы, сбрасывали с куполов колокола, жгли иконы и кусали руку священника, которую совсем недавно целовали смиренно…

— Да, — сказал Иосиф вслед за утопистами-мечтателями, — вот они, новые люди — жертвенные, бескорыстные, чистые помыслами и влюблённые в дело революции… Указал на тёмное, разрозненное злобное стадо и щёлкнул бичом. И они поверили. Нет, не в Иосифа — никогда ни при каких обстоятельствах он не объявлял себя богом. Они поверили в себя, в лучшее в себе.

Поверили в Образ Божий в себе, не сознавая этого. Потому что именно состояние любви, милости и единения, которые их столь редко посещают, когда коснётся сердца благодать Божия — и есть их подлинная сущность, а грех — лукавая химерическая оболочка. Состояние греховной одури, сна.

Всё, что соответствует Замыслу — подлинная суть вещей. Каждый человек — индивидуальность; неповторима и каждая нация, но они — составляющие части единого по Замыслу Целого. Строго взаимосвязанного Богом.

Пусть они не смели не поверить, пусть щёлкал бич и они ворчали, прыгая сквозь огненный обруч… Пусть дрессировка, страх, пропаганда — но они слушались! Они строили плотины, города, дороги, заводы, не пухли от богатства и чужой крови, как клопы… Не блудили, не требовали суверенитета, разрушающего страну… Они стояли на Пути, не зная этого, и были счастливы, ибо жили по-Божьи в атеистическом, но отнюдь не безбожном государстве.

В коммуну душа потому влюблена, Что коммуна, по-моему, огромная высота, Что коммуна, по-моему, глубочайшая глубина.

Заботливый отец запирает неразумных детей на ключ, заботливый хозяин сажает неразумного пса на цепь для его же блага. Заботливый пастух загоняет овец в надёжное укрытие, чтобы их не расхитили волки.

Что же касается так называемой демократии…

«Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая по большинству от Правды». /Исх. 23, 2/

Спаситель был отдан на распятие демократическим путём голосования.

Демократия — дать вампирам возможность свободно плодиться и жрать овец. Красный террор — отстрел волков. Единственными оружиями Иосифа поначалу были страх и послушание, порождённое страхом. Как они предательски, по-вампирски себя вели, предавая других! Радуясь, что на сей раз опять «не они»!

Ценных учёных посадили в золотую клетку, и они работали на Антивампирию.

Страх кесаря — не от хорошей жизни, но во спасение. Когда нет страха Божия, который, как известно «Начало премудрости»…

— А как же дарованная Богом свобода?

Опять ты за своё, сын тьмы! На земле бывает лишь свобода от Бога. Свободу в Боге на земле называют послушанием.

«К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти»; /Гал. 5, 13/

Иосиф не сразу понял, кто в ответ на его детский бунт против злой действительности, против Вампирии забрал железной рукой его разум, волю, сердце. «Исполнись волею Моей…» Первая дерзкая попытка коллективного спасения неверующих, попытка поставить многонациональный падший народ «на Путь». Кесарь занялся Божьим, это была скорее религия, чем социология. Небо, а не земля при всём прагматизме Иосифа.

Это был первый дерзкий опыт выращивания нового человека. Хомо Советикус.

«Оковы тяжкие падут, темницы рухнут…» Когда взошла «звезда пленительного счастья» и «воспряла ото сна» Россия, когда «на обломках самовластья» закончились кровавые разборки красных, белых и зелёных, пора переделов собственности, идей и декретов, когда всплыла после бури грязная пена всякого ворья, спекулянтов, бандитов, хулиганов, сепаратистов, когда «вытянуло из-за спины РСДРП мурло мешанина», стало ясно, что справиться со внутренним и внешним врагом может только сильное государство, в котором «кадры решают всё». Франциски Акцизские. «Гвозди бы делать из этих людей…» Но гвоздей не хватало. В основном — слушали, постановили… Что «человек — звучит гордо», первородный грех — отменён декретом как пережиток прошлого. И вперёд! Мы родились, чтоб «сказку сделать былью…» — Санаторий! — вдруг взорвался АГ. — Любите, детки, друзей-товарищей, лишнего не говорите, в Африку не ходите, денег не копите, на чужих жён не глядите, всем соцлагерем дружите… А ещё кожанки надели!

— Так, вроде бы, твой урожай, — хмыкнул АХ, болтая белыми ножками, — бунтари, пища адова…

— Какое там! — отмахнулся АГ, — Поначалу, правда, побузили, постреляли, кое-что кое у кого отобрали, бесноватые в церквах покуражились… Ну мы, само собой, рады, ждём, когда они винтовки смажут, лошадей подкуют да в поход за мировую революцию… Грабить проклятых заморских буржуев, шампанским ихним надираться, мадамов своих и чужих на роллс-ройсах катать… Гуляй, пролетарий, пришёл твой час! Никаких тебе цепей, всё дозволено!..

А они — вот тоска-то!.. Не кабаки пооткрывали, не бардаки новые для дорвавшегося до благ революционного народа, а школы, избы-читальни, рабфаки, ликбезы, колонии для беспризорных, здравпункты.

Запретов насочиняли, строгостей — будто в монастыре. А говорили — свободная любовь, общие жёны… Куда там! Одной-то жене изменишь — аморалку шьют, всей деревней осуждают. Идейные коммуняки — всё для народа, лично себе ни-ни, первые в труде и в бою. Разве что «брат» «товарищем» заменили, послушание назвали дисциплиной и никаких там загранок. Отгородились ото всех забором и давай чудить. Духовный облик, моральный облик, чистота помыслов, высота порывов… Строят светлое будущее, учатся, женятся, живут — не ропщут в коммуналках, выращивают детей «в буднях великих строек, в весёлом грохоте огня и звона». Поют про какого-то чудика, который отдал жизнь, чтоб в какой-то там Испании крестьяне получили землю… Плавают на рекорды, прыгают с вышки, пирамиды сооружают — нет, не финансовые, а из собственных загорелых тел. В шахтах и на полях рекорды устанавливают, а затем не в кабак, а в самодеятельность, или с парашютом прыгать. А чуть что не так — проработка, аморалка… Нет, даже похуже монастыря!

Объявили, что Бога нет, а живут — будто кругом — один Бог, всюду и везде. А вот кого нет, так это хозяина нашего, дьявола. Будто не он правит бал на земле, а всякие там «слушали-постановили», для которых построить светлое будущее — раз плюнуть. Нацепил значок с красным галстуком — и построил. Где не будет ни жадности, ни эгоизма, ни похоти, ни злобы, ни вражды, ни лжи, ни измены… И вообще никакого первородного греха, вона как. Слушали-постановили — и нет князя тьмы. Одни ангелочки кругом, крылышками шуршат. План у них: через несколько пятилеток — светлое будущее. А у нас — свой план. Выявить, кто, про зарю коммунизма позабыв, мамоне служит, кто похоти своей, кто пред людьми кичится, кто норовит товарища заставить на себя спину гнуть, кто к соседке заглянул — мы тут как тут, всё записываем, фиксируем, съёмку ведём. Чтоб потом на Суде весь компромат ба-бах — не отопрёшься.

А тут — никакого компромата. Чуть у кого какой помысел — пожалте, товарищ, на проработку, коллектив бдит, не дремлет.

План горит — одни ангелочки. Раньше хоть попадались вредители всякие, неосознанные элементы, отрыжка прошлого, но потом такого шмону навели, что на одного вредителя — полный примус разоблачителей.

— Хватит прибедняться. Вон у тебя гора кассет — несправедливо расстрелянные, репрессированные… Сфабрикованные дела, доносы, страдающие безвинно дети и родственники…

— А ты поди разберись с этой горой, — огрызнулся АГ. — Вот тут, к примеру, жертвы, тут — палачи. Но какие же они палачи, ежели уже через несколько месяцев — сами жертвы… Вот — расстрелян, расстрелян… А их палачей опять же через полгода забрали и шлёпнули… И так вся гора. И самые первые тоже убивали — буржуев, а потом их — вот папочка — тут и первые, и последние — фашисты в войну поубивали… Поди тут отдели овец от козлищ — где убийцы-грешники, где безвинные праведники? Революция своих детей пожирает, а нам потом разбирайся.

— А вот эти дела… Вроде была наша категория, по всем параметрам грешники, а теперь поди ж ты, невинно пострадавшие, в ад сразу нельзя. Придётся досконально разбираться. Бывает, попы-отступники попадаются… Чистых дел — раз-два и обчёлся. Это кто революцию из корысти делал, чтоб самому пограбить, спекулянты всякие, насильники, богоненавистники, отступники, садисты, мародёры, властолюбцы, идолопоклонники… Но их с каждым годом всё меньше. Ударники, стахановцы, спортсмены — все к труду-обороне готовы. Проклятое время!

— Военные годы — ещё хуже. Каждый — патриот, герой-мученик за хранимое Небом отечество… «Нет больше того подвига, кто положит душу за други своя…» После войны давай страну восстанавливать, опять трудовой энтузиазм, опять не до греха. Разве что девчонку какую у Метрополя отловят, да и то при проверке выходит, что проводилось мероприятие по заданию МГБ в рамках защиты Отечества от агентов империализма.

А книги-то, книги… Ну прямо жития святых — к добру призывают, к любви и дружбе… Чтоб жёнам верность хранить, честно работать, о богатстве не думать, денег не копить, вещами лишними жизнь не обременять. Даже сама интеллигенция, те, что в себе вампиров почуяли, взбунтовались. «Мы, мол, не такие! — шепчутся по кухням, — Мы, как все, как весь мир — блудливые, ленивые, жадные, вороватые, под себя гребём… Нам что светлое будущее, что царство Небесное — до фонаря, мы здесь, сейчас пожить хотим. Нам Тайна не нужна, нам бы бочку варенья, да корзину печенья, — вот она, правда сермяжная, а всё прочее — коммунистическая пропаганда и лакировка действительности…» Ну мы им, конечно, поддакиваем, раскачиваем лодку. И нашёптываем: «Что же вы про свободу от совести позабыли? Требуйте свободы воровать, лгать на весь мир, пить кровь и жизнь ближних, блудить традиционными и нетрадиционными методами, а заодно и свободы на виду у всех со свечками в храме стоять. Чтобы все видели, что делишки эти богопротивные и подлые не кто-нибудь там, не какие-то презренные атеисты или отступники вершат, а народ уважаемый, верующий. Слуги народа и цвет нации. Пусть прочий православный люд о них соблазнится и осудит. Зато наш хозяин великие почести воздаст — вот они у нас, голубчики, уже в контейнер не вмещаются, плёнки перерасход…

А ведь поначалу, когда хорошие дела делали и кричали: «Мы — материалисты-неверующие», — так им по неведению многое прощалось, всякие грешки вроде взяток, приписок… Что с них возьмёшь — заповедей, бедные, не знают, не ведают, что творят…

А с этих, нынешних, спрос уже по полной программе. Сами на себя, считай, нашему хозяину заявление написали. Так, мол, и так, очень даже ведаем, что творим.

Но это потом, а пока им цензура развернуться не давала, будь она проклята — то чернуху запретят, то порнуху. Будто знала, что на Суде за каждое слово гнилое придётся отвечать… Но и мы не дремали, завели себе среди цензоров пятую колонну с червоточинкой внутри — а люди ведь все слабые, недалёкие, и пускали их по ложному следу: ату их, генетиков, кибернетиков, ату этих блаженных искателей Истины — не правды, ибо правда в том, что все мы — дерьмо, черви и обязательно помрём. А Истина в том, что все люди по Замыслу — боги и созданы для вечной жизни в том самом Светлом Будущем, которое называется Царствием Света, и путь туда — через любовь к ближнему, называй его братом или товарищем… Ибо кто ближнего накормит, даст жильё, оденет, излечит, защитит — тот Самого Христа накормил и приютил, и будет он оправдан на Суде — так написано в Евангелии.

А эти так называемые «совки» выращивали хлеб, строили города, были учителями, врачами, воинами, причём медицина была бесплатной… Путь в Царствие — через взаимопомощь, трудолюбие, честность, нестяжание, нравственную чистоту, самоотверженность, стремление к восхождению «в связке» — всё то, что мы называем «Путь, Истина и Жизнь». Но не все ведают, что это и есть Царствие Христово, ибо сказано: «Я есмь путь, и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня» /Иоан.14, б/.

То есть ко Христу приходят через Путь и Жизнь. Правда, многие из них считались атеистами, но «без Меня не можете творить ничего» и «по плодам их узнаете их», «Не может худое дерево приносить добрый плод». Те, кто приносили «добрые плоды», были со Христом в сердце своём… А ведь так и заповедано: «Дай Мне, сыне, сердце своё». И «сказал безумец в сердце своём: нет Бога»… Именно «в сердце», а не в уме или языком…

Слушаясь Его Закона, они шли на Его неведомый Зов по Его Пути. Самоотверженное служение Целому, довольствуясь «хлебом насущным», то есть необходимо-достаточным во имя бесконечно большого. Свершения записанной в сердце Тайны.

— Позитив, враг мой, не говори красиво поморщился АГ, — а фильмы их тогдашние, эти «Голубые Огоньки» на телевидении — просто плакать от умиления хочется! Вот у меня тут свидетельства…

Побежала в вечность белая телеграфная лента-змея, заволокли всё клубы душного серного дыма…

* * *

— Итак, Градов, Коржи вам не подошли?

— Да, хотелось что-либо поэкзотичнее, деревушку, затерянную в снегах. Ну и…

— Ну и вы отправились во Власово. Когда это было?

— Около трёх.

— Кто с вами был?

— Симкин.

— А Пушко остался в Коржах?

— Да, зашёл к знакомой. Мы не стали его ждать. Пушко мне был не нужен — для снимков было уже темно.

— А Симкин нужен?

— В общем, оператору бы, конечно, следовало посмотреть натуру. Но Симкин шёл еле-еле и жаловался, что замёрз. Вдвоём мы бы до темноты не доползли.

— Вы сами хорошо ходите на лыжах?

— У меня разряд.

— Продолжайте, Градов.

— Симкин полз еле-еле, всё время отставал. Я сказал, что побегу один, а он пусть едет на станцию. Вот и всё. Больше я его не видел.

— Так. Ну а Власове? Оно вам подошло?

— Какое это имеет отношение к деду?

— Имеет. Может кто-либо подтвердить, что вы были во Власове от четырёх до пяти?

— Подтвердить? Сомневаюсь. Меня никто не видел.

— Я тоже сомневаюсь. Градов. Вас и не могли видеть во Власове, потому что вы там не были.

— Ну да. Я был занят более важным делом — убивал Симкина. Вам не кажется, что это смешно?

— Симкина не убили. Градов. При спуске в лощину он ударился головой о выступающий из-под снега валун и потерял сознание. Он скончался через два часа, когда другой, что с ним был, испугался холода, бурана и сбежал. Удрал, обрекая тем самым раненого на смерть.

— Всё это действительно печально, но я уже сказал, что больше не видел Симкина.

— Ответьте, Градов, вы были во Власове?

Пауза. Яна чувствует её кровью, кожей — нависшую, как гильотина, страшась прочесть ответ и зная, какой он будет.

— Нет, если это так уж важно. Заблудился, начался буран.

— Заблудились? Странно. Лыжня через лес до Власова прямая, как стрела, и Пушко сообщил вам об этом, не так ли?

— Послушайте, я уже сказал, что к гибели Симкина не имею никакого отношения. Симкина не убили, это был несчастный случай, и вы не имеете никакого права предъявлять мне обвинение.

— Уголовного состава преступления действительно нет, но совершено преступление нравственное, против основ нашей морали. Хотелось бы установить истину. Градов. Почему неподалёку от трупа Симкина был найден ваш шарф?

— Когда мы расставались, Симкин попросил его у меня, потому что замёрз. А я на лыжах никогда не мёрзну.

— Ворсинки вашего шарфа обнаружены на куртке погибшего, в основном, на спине и под мышками. В данном случае, шарфом воспользовались, чтобы дотащить Симкина от валуна до дерева рядом с лыжнёй. Симкин в момент несчастья был не один — это установлено.

— Ну, с ним мог быть кто угодно.

— Мистер Икс, случайно оказавшийся возле раненого в такую неподходящую для прогулок погоду. Мы проверили это маловероятное предположение. Действительно, без четверти шесть работница железнодорожного переезда видела, как какой-то лыжник подошёл к одной из стоящих у переезда машин, привязал к багажнику лыжи, сел в машину, затем шлагбаум открыли и машина уехала. Такая же, как у вас куртка, шапочка с козырьком. Конечно, не исключено, что этот мистер Икс, кроме вашего шарфа, носил такую же импортную куртку и кепочку…

— Я уже сказал, что заблудился. Вышел к трассе, поймал машину и попросил довезти до станции.

— Свидетель Кулакова утверждает, что в машину вы сели у переезда.

— Чепуха, я просто вылез посмотреть, не сползли ли с багажника лыжи.

— Странно, Градов, куда же вы ехали в таком случае? Попросили довезти вас до станции, станция в двухстах метрах от переезда, однако из машины у переезда не вылезли, а отправились дальше.

— Доехал до Черкасской, сел в электричку там. Что тут странного?

— Только то, что в Черкасской останавливаются далеко не все электрички. И от шоссе до станции там не двести метров, а добрый километр. И всё-таки вы предпочли сесть в поезд в Черкасской…

— Не понимаю, какое это имеет отношение к гибели Симкина?

— Позвольте мне высказать по этому поводу некоторые соображения. Вначале вы искренне хотели спасти Симкина, но для этого надо было поставить другую жизнь хотя бы наравне со своей. Ночь, буран, ледяной ветер… Самому бы живым добраться, а тут тащи Симкина волоком по снегу. Вашего мужества хватило ненадолго. Вы бросили Симкина и сбежали. Животный страх за себя оказался выше чувства дружбы, долга, наконец, обычного человеческого сострадания. Но вот лес позади. Увидав огни станции, вы поняли, что спасены, и тут вами овладевает другой страх — теперь вы осознаёте всю низость свершённого и боитесь, как бы об этом не узнали товарищи. В конце концов, никто не видел, что вы были с Симкиным в момент несчастья. Вы могли поехать во Власове один, заблудиться, выйти к трассе, поймать машину… Никто не должен видеть, что вы вышли из лощины около шести, а лучше всего, если вас вообще не будет на станции. Поэтому вы сворачиваете от лощины к переезду, просите довезти вас до Черкасской…

— Знаете, пожалуй мне это всё уже поднадоело. Я могу быть свободен?

— Идите, Градов. Преступление, повторяю, не уголовное. Кстати, в какой машине вы ехали? Можно было бы разыскать водителя «Победы», он бы подтвердил, что вы сели именно у трассы, а не у переезда. Но вы, разумеется, никаких примет не запомнили, не говоря уж про номер. Может, хотя бы цвет?

— Не обратил внимания.

— Я в этом не сомневался. Вы свободны. Градов.

Плёнка с записью допроса кончается, в наушниках — могильная тишина, но Яна их не снимает и тупо сидит в нелепой тоске по какому-либо стихийному бедствию, которое сорвало бы их с Ханом со стульев, заставило метаться, орать от страха — всё, что угодно…

Муха, распростертая на отвратительно липкой бумаге, тщетно выдёргивающая конечности из вязких слов, то проваливающихся, то вновь всплывающих, уже потерявших всякое значение, и от этого ещё более страшных, «- Вы свободны. Градов… Я в этом не сомневался…» — Ну, что молчишь? — Хан отодвигает гранки очередного номера, — Сценарий, кино!.. Вот оно где, кино. И тема твоя — морально-этическая. Управишься к субботнему номеру?

Этого она никак не ожидала. Она готовилась к нотациям, упрёкам, насмешкам; с кем, мол, связалась? Помогали Павлину, содействовали, нянчились, и всё ради тебя, нашего автора, в редакции-то давно раскусили, что за птица твой режиссёр, и тебя предупреждали, а ты не внимала, носилась с ним, а теперь вот, приехали. Поручаем тебе самые ответственные темы, а ты проявляешь легкомысленную близорукость, ну и так далее…

Такой примерно представлялась Иоанне обвинительная речь Хана. С самого начала она добровольно разделила с Денисом скамью подсудимых и отвергала все попытки друзей стащить её с этой скамьи. Раз она решила связать с ним жизнь, значит, несёт наравне ответственность за всё, что бы он ни натворил — всякая другая позиция представлялась ей дезертирством. Намерение Хана превратить её из подсудимой в судью показалось ей кощунством.

— Еле уговорил следователя передать материалы нам — он всё метил в какую-либо центральную газету, а я сказал, что у нас кадры не хуже. Дал почитать твои работы, убедил. Теперь дело за тобой. Надо написать ярко, остро, драматично… Затеять вокруг большой разговор, чтоб вызвать письма, отклики, общественный резонанс. Такой повод! Согласись, в нашем районе не каждый день бывает. «Комсомолка» наверняка перепечатает…

Будто в лотерею выиграл Хан. Не было бы счастья… И не случись ничего такого в их районе, если б остался жив Лёнечка, а Денис не был прикован к позорному столбу, если б Хану просто приснился и этот диктофон, и следователь, — не был бы он разочарован в душе?

— Я не могу, Андрей Романыч.

— Чего не можешь?

— Ничего. Пусть кто-то другой.

Лица Хана Яна не видит, но его руки, до этого в величаво-замедленном ритме плавающие над столом, что-то поправляя, переставляя, подписывая, подчёркивая, будто две сонных аквариумных рыбы, лениво заглатывающие корм, руки, которые она изучила наизусть, вдруг замерли, залегли на стол, будто на дно, выжидая жертву за бумажными рифами, и это были уже две щуки, готовые к атаке.

— Так. Кто-нибудь другой. А Синегина, значит, считает данный факт недостойным внимания? Бросайте раненых, спасайте свою шкуру, будьте подлецами, трусами — Синегина вас за это не осудит. Так?

— Андрей Романович…

— Что «Андрей Романович»? Может, ты веришь, что Градов вправду заблудился на прямой лыжне, а Симкина притащили под дерево и бросили злые волки? Что выйдя к Шумилино, Градов решил влезть в чужую машину и прокатиться до Черкасской, где поезда останавливаются вдвое реже, просто так, чтобы в своё удовольствие ещё помёрзнуть на платформе? А?.. Не веришь. Тогда что же? Не желаешь ссориться с режиссёром?

Действительно не догадывался Хан об их отношениях, или просто валял дурака, потому что так выгоднее? — этого Яна никогда не узнает. Надо сказать ему, что она не вправе. Что она и Денис…

Возлюбленный, любимый, жених — эти хорошие слова теперь уже не годились, а всплыло вдруг липкое салонное словечко «любовница». Зрительно этот образ ассоциировался с Денисовым коридором, по которому она кралась, держа в руках туфли. «Любовник знает, она, послушная…» Потом всплыло виновато-восторженное лицо Лёнечки, которого Яна никак не могла представить мёртвым…

Нет, невозможно, — думала Яна, не зная, что так её ужасает — то, что было у неё с Павлином, или то, что этого уже никогда не будет…

Звонит московский телефон. Хан снимает трубку.

— Ханин. Да, Фёдор Иваныч. Вчера прислали, ещё сам не смотрел. Есть. Прямо сейчас? Еду. — Хан накидывает на плечи пальто, сгребая в портфель какие-то бумажки. — Вызывают в Москву, завтра договорим. И, надеюсь, договоримся. Так, товарищ Синегина?

Хан подмигивает и улыбается, такая фамильярность не предвещала ничего хорошего.

А как бы она повела себя на месте Дениса? Разве она имеет право судить? Такая ситуация — или ты герой, или трус и подлец, третьего не дано. Чтобы судить, надо самой в ней оказаться. Она, во всяком случае, не вправе. Завтра она так и скажет Хану.

А за окном оттепель. С тяжело набухших ветвей берёзы срываются капли, долбят карниз. Будто и не было мороза, метели, и Лёнечка сейчас заглянет в кабинет и, лучезарно улыбаясь, попросит «дровишек до двадцатого», то есть взаймы. И при мысли о Денисе не ввинтится в грудь бурав…

Денис — солнечный день…

Она ощутила внезапную острую тоску по той своей довоскресной жизни, когда можно было просто сесть в электричку и через два часа оказаться у дома на Люсиновке, тоску по довоскресному, незапятнанному Денису и по себе довоскресной. Все тогдашние мучения казались теперь смешными и ничтожными.

Господи, помоги!. Сделай что-нибудь…

Какая же она эгоистка — или ей совсем не жаль Лёнечку, его жену, ребёнка? Почему она думает только о себе? А с чего ей, собственно, себя жалеть? В конце концов, под суд Дениса никто не отдаёт, а статья в газете — подумаешь! Слава Богу, не в центральной, а у них, — ну тысяча человек прочтёт, ну две… Она, конечно, отбодается. А Самохин или Татьяна пусть пишут. Прочтут и забудут. Ну в институте, конечно, проработают, объявят выговор..

Но чем горячее, яростнее убеждает себя Яна, тем яснее осознаёт, что должна писать сама, что все её доводы слабы, что если бы каждый так рассуждал, вообще не было бы ни судов, ни общественного мнения — не требуется же от судей, чтоб они всякий раз испытывали на себе ситуации, приведшие к преступлениям их обвиняемых! А литература, искусство… Разве сам Достоевский когда-либо убивал отца или поднимал топор на старуху? Разве Чехов был обывателем? Однако появились Раскольников, Ионыч. А Гончаров не лежал целыми днями на диване. Они имели право судить — это право им дал талант, они обращались к России, ко всему миру, и она, Иоанна Синегина, сотрудник районной газеты, призвана рассказать о случае в их районе. Рассказать так, чтобы те две тысячи, которые прочтут, запомнили. Именно не забыли, а запомнили. Она должна убедить их, что, конечно, трудно и страшно ночью в лесу, в мороз и пургу тащить на себе раненого товарища, но гораздо страшнее — бросить, не дотащить…

Трудно и страшно ей будет судить Дениса. Вынести собственноручно своей любви, всей своей жизни смертный приговор. Но всё остальное — трусость, бегство. Предательство своего дара, своего долга. Такая же крайняя ситуация. Открытие поразило её. Пассивное убийство, пассивное оправдание. Разделить с Денисом вину — пассивное оправдание. Бросить Дениса, перейти на «ту сторону», осудив подлость, трусость, предательство — её журналистский и писательский долг, её подвиг…

Но разве не должна я быть с любимым, что бы с ним ни случилось? Можно ли предать любовь? — в тоске хваталась Иоанна за последние аргументы.

Зазвонил телефон, Яна сняла трубку.

— Его нет, уехал в Москву. Синегина. Привет… Теперь только завтра. Ну откуда я знаю, я что тебе, справочник?

Она швырнула трубку и разревелась, вдруг смертельно нелепо обидевшись на внештатника Мишу Марченко, допытывавшегося, когда будет Хан. Она промокает лицо пресс-папье. Пусть войдут, пусть увидят…

Московский телефон. Можно отсюда позвонить в Москву. Надо позвонить. Надо сказать ему про статью. Что она будет писать. Опять крутнулся в груди бурав. Нет, сказать она не может. А значит и писать нельзя — это будет нечестно. Она просто позвонит — они ведь целую вечность не виделись. Его, конечно, опять не будет дома.

Денис оказался дома. Совершенно случайно, привёз бабушку от протезиста и снова уезжает на студию, в монтажную. Что-то там не пропускает ОТК, потом балда-монтажница сунула в другую коробку целый кусок, полдня искали…

Неужели он так и не заговорит о Лёнечке? Денис не заговорил. А когда это сделает она, осадит грубо и зло:

— Не хватало, чтоб и ты морочила мне голову этим шарфом! Мне некогда.

— Мне надо сказать очень важное.

— Говори, только не о Симкине. Царство ему небесное. Осточертело.

— У Хана твоя беседа со следователем. Почему ты всё время врёшь?

— Это он всё время врёт, твой следователь. Ему надо галочку поставить, он и роет.

— Послушай, мне поручили писать…

— Обо мне? Вот и прекрасно, валяй! Благословляю. Всё, что угодно — сочиняйте, клеймите, разоблачайте, экранизируйте, но меня оставьте в покое. Осточертело! Всё, мне некогда.

Он бросил трубку.

Вот и всё. Он идёт к двери, одевает рыжую свою куртку. Шапку, наверное, нет, потому что оттепель. Запирает дверь на оба замка. Бежит вниз по лестнице. С болезненной достоверностью она представляет себе каждое движение бегущего вниз по лестнице Дениса… Никогда. Нет, невозможно. Она не может. Они любят друг друга и это — главное. Пусть трус, эгоист, подлец, пусть это дурно, низко — она не может. Она не героиня, она хочет быть счастливой. Вот так, легко и просто. Сейчас она поедет на Люсиновку и ни слова о шарфе, Лёнечке и статье.

Она схватила чистый лист и написала размашисто, дерзко и весело:

«Андрей Романович!» Лист ждал. Покойный и чистый в первозданной своей белизне.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Цензура была кругом — муха не пролетит, не то что наш брат, дух изгнанья, — продолжал сетовать АГ. — Соблазняем, совращаем, нашёптываем: не верьте цензуре, всё можно, всё дозволено… Мол, солгал Бог, и цензоры ваши лгут. В том и свобода, чтоб запретные плоды вкушать — они, как известно, сла-адкие… А цензоры и рады бы нас пропустить, но бдят. Не бдеть — голова с плеч. Вот и выходило — никакой у нас в те годы добычи, — АГ показал кукиш, — один конфуз по работе с массами… А что массы эти вампирам номенклатурным верили /оборотни уже тогда появлялись/, так ведь в послушании у начальства, тоже не подкопаешься. За грех подчинённого начальство в ответе, если не то приказало.

Тогда демократии не было — кого партия предложит, того и выбирают. «Нас вырастил Сталин на верность народу». То есть пастыри, верные народному Делу, построению Светлого Будущего, и за народ в ответе.

— Значит, отрекается ваше ведомство от «совков»? — усмехнулся АХ, — Вот и получается, сын тьмы, что не слова, а дела важны, извини за банальность. Один кричит: «Верую!», но не выполняет, другой молчит, но ведёт себя так, будто верует. Один записался в армию, присягу дал, а сражаться не пришёл, дезертировал. Другой добровольцем, безо всякой присяги, просто по велению сердца, пришёл и сражается… И победит, а то и жизнь положит, никакой не ожидая награды. Отринет ли такого Полководец?

В вопросах веры Господь с каждой душой наедине, «тайна сия велика есть». А дела всему миру видны, и на Суде откроются. И кто, трубя о вере, злое творит — должен помнить, что «кому больше дано»… И что делами своими он отвращает нестойкие души от церкви, и за каждого будет ответ держать. А эти «совки»… — ты прав, сын тьмы — какие они неверующие? Одни их песни чего стоят. Это молитвы, а не песни… «Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко!.». — это же в переводе «Господи, помилуй!» Молитва Иисусова!

— И всё же я протестую, — шипел АГ. — Где права человека грешить, не слушаться Бога? Где это видано, чтоб насильно никого в ад не пускать? Народ можно сказать, рвётся, всеми частями тела землю роет, а они не пускают. Где демократия? Ох, и пришлось нам попотеть! Кого витринами западными охмурили, кого боевиками пополам с порнухой, кого голосами вражьими: мол требуйте, товарищи, запретных плодов, никакие они не запретные, весь мир вкушает и ничего, живёт и процветает… И в церковь забугорную по воскресеньям ходят, и плоды лопают, и на долларах у них про Бога написано… Так что не бойтесь, господа-товарищи, не умрёте, но будете свободны, как «там»…

— Ну, они и вкусили, — подтвердил АХ, — И понеслось. Отвязались, с цепи сорвались, стали в одночасье разбойниками, хищниками… Кто жертвами, кто ограбленными. Страну на части разодрали, как бычью тушу, народную собственность присвоили, хотя заповедано: «Не укради» и «Не пожелай чужого». Особенно строго насчёт кражи у неимущих, детей, стариков…

Поделили и меж собой сцепились, столько народу погубили, разорили, оставили без крова, хота сказано: «Не убий». Шоубизнес, игорный бизнес, порно- и наркобизнесы… Ну и объявили, само собой, что Бог есть и с высоты на все наши славные дела демократические любуется. Стали продавать Библии прямо на лотках рядом с порнухой и детективами. Чтоб ведали, что творят.

Да здравствует свобода!

В самом деле, при большевиках несчастных пионеров в кружки загоняли, в спортивные секции. Заставляли горемычных для страны металлолом собирать, старушкам дрова пилить… То ли дело теперь; мальчишек — крутым мыть тачки, поворовывать, по подъездам зелье пить да нюхать. Девчонок — наводчицами и на панель. Население… Ну, население сварили, как яйца. Вкрутую — это бритоголовые в малиновых пиджаках, рабы Мамоны. Всмятку — это кто по помойкам роется. И «в мешочек» — у кого ещё с большевистских харчей силы остались мешки с барахлом из Китая и Турции таскать. Ну а старичьё, известное дело, на погост.

— А детишки демократов — в Сорбонну да на Канары — вот она, свобода! — АГ аж подпрыгнул на стуле от восторга, — Раньше за душу какого-нибудь несчастного Фауста потеешь, мучаешься… Не желаете ли Маргариту, товарищ Фауст, да того-разэтого? А может, пришить кого от скуки? А он ещё нос воротит… Ну а эти — сами свои души в мусоропровод побросали вслед за партбилетами. От Светлого будущего, а заодно и от Неба враз отреклись, как увидали наши наживки — баксы, тряпки, Маргошек всех мастей, разные там остренькие блюда, клубничку, за которые Господь ещё Содом и Гоморру дотла спалил… Подавай им ещё, ещё…

— Правители, интеллигенция, наставники — все, кому много дано и с кого соответственно спросится, — паству свою кто побросал, кто растащил, кто вообще на шашлык и шкурки, — закручинился AX. — Забыли начисто про разные там святые идеалы, про вековые традиции да русские идеи, чему мама с папой и в школе учили. Ешь, пей, веселись, пусть на чужих костях и душах, пусть вино со слезами и кровью пополам — пей за то, чтоб коммуняки, не дай Бог, не вернулись!

А уж бумагомаратели, актёришки-лицедеи, певцы там разные, шуты — р-раз кругом на 180 градусов! Вам, парнокопытным, «осанну» поют, галдят, как вороньё на пиру, куски на лету расхватывают… Лгут, колдуют, дурят народ, развращают, охмуряют — ящик аж раскаляется от вранья. А ведь зрителей-то — миллионы! Это тебе не Фауст и даже не князь Нехлюдов — это массовое ежедневное совращение и Маргарит, и Катюш во вселенском масштабе.

— О-ля-ля! — подхватил АГ, — Да за адские муки, что этим ребятам уготованы, весь ад в вековой оплаченный отпуск может уходить! А они, за какие-то тридцать серебренников… За все 70 лет советской власти столько чёрных дел не нащёлкало, сколь нынче за один горячий теледенёчек по одному только каналу по одной только Российской Федерации за вычетом рекламы — за неё отдельно уплочено.

Вразнос беснуются, шельмы, пируют во время чумы — бери тёпленькими.

А в этой особой папочке — западные спецслужбы, что помогли «богохранимую» со всеми её властями и воинством, за которых в церквах молятся, до «пропасти во лжи» довести, ввергли в рабство у Мамоны, в междоусобные брани, от которых она стала расползаться, тлеть…

— Как лишённая души плоть, — всхлипнул AX. — Ну, власти ещё могут покаяться, отдать награбленное… В молитве и добрых делах провести остаток дней своих…

— Ха-ха-ха! — как писал Иосиф на полях библиотечных книг. — Да скорее наш хозяин в крещенскую воду нырнёт, чем эта президентская рать со своих стульчаков слезет… Вашему ведомству теперь лишь одно остаётся — новая революционная буря, девятый вал гнева Божия. Молитесь, чтоб попустил ей быть Господь, чтоб отсёк все опухоли и метастазы, а то утянут за собой в геенну весь ваш «Третий Рим». Опять палачи станут жертвами и по милости Неба кровью смоют тяжкие грехи свои…

— Ты, к сожалению, прав, сын тьмы. Ибо нет такой временной земной муки, которая сравнилась бы с мукой вечного отлучения от Бога.

«Но есть на свете и другие нации. Это — новые, советские нации, развившиеся и оформившиеся на базе старых, буржуазных наций после свержения капитализма в России, после ликвидации буржуазии и её националистических партий, после утверждения советского строя.

Рабочий класс и его интернационалистическая партия являются той силой, которая скрепляет эти новые нации и руководит ими. Союз рабочего класса и трудового крестьянства внутри нации для ликвидации остатков капитализма, во имя победоносного строительства социализма; уничтожение остатков национального гнёта во имя равноправия и свободного развития наций и национальных меньшинств; уничтожение остатков национализма во имя установления дружбы между народами и утверждения интернационализма; единый фронт со всеми угнетёнными и неполноправными нациями в борьбе против политики захватов и захватнических войн, в борьбе против империализма, — таков духовный и социально-политический облик этих наций». /И. Сталин /

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1926 г. Избран членом Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК и утверждается Генеральным секретарём ЦК ВКПб. Речь «О борьбе с правыми и «ультралевыми» уклонами». Закончил «К вопросам ленинизма». Избран членом Президиума пленума ИККИ, членом политической, восточной, французской комиссий и председателем германской комиссии. Речь на пленуме ЦК ВКПб «О хозяйственном положении и хозяйственной политике». Доклад «О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии /в Ленинграде/. Доклад «Об английской забастовке и политике в Польше» /в Тифлисе на собрании рабочих/.

Избран действительным членом Коммунистической Академии. Речи на пленуме о заработной плате, о решениях в связи с событиями в Англии, Польше и Китае и о единстве партии. Речь «Об Англо-Русском комитете». Речь «Об оппозиционном блоке ВКПб». Руководство работой 15 Всесоюзной конференции. Доклад «Об оппозиции и внутрипартийном положении». Избран членом политической, китайской и германской комиссий пленума ИККИ, Избран членом Президиума ИККИ.

«Истекший год был годом великого ПЕРЕЛОМА на всех фронтах социалистического строительства, перелом этот шёл и продолжает идти под знаком решительного НАСТУПЛЕНИЯ социализма на капиталистические элементы города и деревни. Характерная особенность этого наступления состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих УСПЕХОВ в основных областях социалистической перестройки /реконструкции/ нашего народного хозяйства».

«Мы идём на всех парах по пути индустриализации — к социализму, оставляя позади нашу вековую «рассейскую» отсталость.

Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации.

И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, — пусть попробуют догонять нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей «цивилизацией». Мы ещё посмотрим, какие из стран можно будет тогда «определить» в отсталые и какие в передовые». /И. Сталин/.

«Вы говорите, что кулаки не хотят сдавать хлеба, что они ждут повышения цен и предпочитают вести разнузданную спекуляцию. Это верно. Но кулаки ждут не просто повышения цен, а требуют повышения цен втрое в сравнении с государственными ценами… Можно ли допустить, чтобы государство платило втрое дороже за хлеб кулакам, чем бедноте и середнякам?

Если кулаки ведут разнузданную спекуляцию на хлебных ценах, почему вы не привлекаете их за спекуляцию? Неужели вы боитесь нарушить спокойствие господ кулаков?.. Я видел несколько десятков представителей вашей прокурорской и судебной власти. Почти все они живут у кулаков, состоят у кулаков в нахлебниках и, конечно, стараются жить в мире с кулаками. Понятно, что от таких представителей прокурорский и судебной власти нельзя ждать чего-либо путного и полезного для Советского государства.

Предлагаю: а) потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам; б) в случае отказа кулаков подчиниться закону, — конфисковать у них хлебные излишки в пользу государства с тем, чтобы 25 процентов конфискованного хлеба было распределено среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита.

Что касается представителей ваших прокурорских и судебных властей, то всех негодных снять с постов и заменить честными, добросовестными советскими людьми.

Вы увидите скоро, что эти меры дадут великолепные результаты и вам удастся не только выполнить, но и перевыполнить план хлебозаготовок». /И. Сталин/

СТАРЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ:

Всё дело — в шкале ценностей. Она у нас разная, мы говорим на разных языках. Закон наш, которому изумлялся Кант, вписан в сердце. Их закон — рукотворен, наш — дан свыше. Их записанный на бумаге закон отражает лукавство князей века сего, он «что дышло». Не может человек, который верит в бессмертие души, в высший смысл и сверхзадачу своего пребывания на земле, относиться к жизненному процессу так же, как исповедники лозунга: «Бери от жизни все, другой не будет!», Что такое жизнь — камера предварительного заключения, где надо добиться оправдательного приговора, или увеселительное заведение? Ответ именно на этот вопрос поделил мир на две цивилизации, начиная с распятия Христа, а точнее, с самых первых шагов «Хомо Сапиенс».

Временное и вечное. Наше кредо — реализоваться и отдать, их — реализоваться и забрать. Наше — освобождайся и лети, их — отягщайся и ползи, пока хватит сил. Служить Небу и получать дары духовные и, служа Мамоне, получать дары земные. И обольщаются те, кто утверждает, что можно служить одновременно двум господам — Богу и Мамоне. Мы просто по разные стороны баррикад, хотя тоже грешны, а, порой и грешнее их.

Мы знаем, что наш грех — путы, болезнь, ведущие к смерти, и стремимся от них избавиться. Они — возводят своё греховное состояние в культ и всячески усугубляют.

«Наши» — не национальность, не религия, не партия, не местожительство. Это: «только то, что отдал — твоё», а не «лишь то, что съел или потребил — твоё». У них — священное право собственности, у нас — «хлеба горбушку и ту пополам». У них — права сексуальных меньшинств, у нас — «лучше вырви глаз…», «Умри, но не давай поцелуя без любви». У них право сильного — отнять, у нас — отдать. «Возьми» и «Дай»…

* * *

«Зачем волам вытаскивать из грязи повозку, которая везёт их на бойню?»

* * *

Мы не желаем играть в их игру, которую нам навязывают. Мы свалим доску и сбросим фигуры. Мы всё равно смотрим в Небо, а не в корыто, не на собственный пуп и не в карман. Мы сходим с ума и сваливаем доску, если не видим Неба. Мы всё равно вглядываемся в него, и если видим там отражение пустоты нашей души, в ярости швыряем туда камни и ракеты. Мы с тоской пытаемся разглядеть в синей пустоте образ нашего Небесного Отечества и время от времени отчаянно стряхиваем с ног путы земные — собственность, родню, суету… Мы считаем ворон, но не опускаем очи долу. Мы крестимся, когда грянет гром, и швыряем в небо камни и бомбы, которые падают нам на голову.

Свобода слова — свобода вранья. Подлинная свобода — знать истинные мысли и намерения друг друга сделала бы совместную жизнь общества невозможной. Адом, а точнее — Судом Божиим.

* * *

«Колхозы и совхозы являются, как вам известно, крупными хозяйствами, способными применять тракторы и машины. Они являются более товарными хозяйствами, чем помещичьи и кулацкие хозяйства. Нужно иметь в виду, что наши города и наша промышленность растут и будут расти с каждым годом. Это необходимо для индустриализации страны. Следовательно, будет расти с каждым годом спрос на хлеб, а значит будут расти и планы хлебозаготовок. Поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем. Поэтому нужно добиться того, чтобы в течение ближайших трёх-четырёх лет колхозы и совхозы, как сдатчики хлеба, могли дать государству хотя бы третью часть потребного хлеба. Это оттеснило бы кулаков на задний план и дало бы основу для более или менее правильного снабжения хлебом рабочих и Красной Армии. Но для того, чтобы добиться этого, нужно развернуть вовсю, не жалея сил и средств, строительство колхозов и совхозов. Это можно сделать, и это мы должны сделать».

«Ленин говорит, что пока в стране преобладает индивидуальное крестьянское хозяйство, рождающее капиталистов и капитализм, будет существовать опасность реставрации капитализма. Понятно, что пока существует такая опасность, нельзя говорить серьёзно о победе социалистического строительства в нашей стране… необходимо перейти от социализации промышленности к социализации всего сельского хозяйства.

Это значит… что нужно покрыть все районы нашей страны, без исключения, колхозами /и совхозами/, способными заменить, как сдатчика хлеба государству, не только кулаков, но и индивидуальных крестьян.

Это значит… ликвидировать все источники, рождающие капиталистов и капитализм, и уничтожить возможность реставрации капитализма.

Такова задача победоносного строительства социализма в нашей стране.

Задача непростая и трудная, но вполне осуществимая, ибо трудности существуют для того, чтобы преодолевать их и побеждать». /И. Сталин, из выступления в Сибири/

* * *

Лист ждал. Покойный и чистый в первозданной своей белизне.

Так и останутся на листе эти два слова, а Иоанна уже через полчаса будет ехать в электричке, но не в Москву, а в Первомайскую, где ей сразу и охотно, уже как местную достопримечательность, покажут и лыжню через поле в лощину, и дерево, под которым сидел Лёнечка, и торчащую из-под снега макушку валуна. Следы многочисленных любопытных, набухшие талой влагой. Мальчишки, весело проносящиеся на санках мимо злополучного валуна в ореоле тяжёлых снежных брызг — «посторонись, тёть!» Показавшаяся бесконечно долгой дорога до Коржей, запах распаренной листвы, будто в парной, поле с просвечивающими кое-где щетинами соломы, хлюпающий осевший снег, обступившие Иоанну в Коржах словоохотливые бабы: — Э, милая-а, их по пьянке знашь сколько колеет! Вон у нас летось, помнишь, Петровна… Федька-то Нюркин на Сретенье… Хорошо почтарка увидела, а то б… этот молодой ищо совсем… Бабе-то его каково! Говорят, пацан у них? Три годика? Небось, и старики живы? А ты ему кто?

— Я же сказала — из газеты. Вот удостоверение.

— Ага, понятно.

Они смотрели на неё с любопытством и подозрительностью, не понимая цели её приезда, да и сама она не могла бы тогда толком объяснить, зачем приехала в Коржи, какой информации ждала от этих баб, от истоптанной лыжни, от катающихся мимо валуна мальчишек и почему, наконец, оказалась у Нальки, знакомой Жоры Пушко.

Наля подтвердит сказанное следователю — заявившийся к ней днём где-то в начале третьего Пушко / Ну выпили, посидели, потом, сама понимаешь…/ — заночевал и уехал на следующий день утром.

Бывшей фронтовичке Нале за тридцать. Курящая, употребляющая крепкие слова и напитки. Узнав, что Яна из газеты, она тут же метнёт на стол бутылку с мутной жидкостью, пару стопок, миску квашеной капусты: — За знакомство, товарищ корреспондент! В застиранной гимнастёрке с нашивками, уже слишком тесной в груди и плечах, с фронтовыми ожоговыми рубцами на щеке и подбородке, придающими её в общем-то простенькому личику нечто мистическое. Наля, с её невероятными фронтовыми историями, вроде как была она снайперкой и ходила в психическую атаку /ребята идут, а мы с Галей по бокам, немцы видят — девчата, пока очки протрут — мы им р-раз по очкам!/ — Наля буквально парализует восемнадцатилетнюю Яну славной своей биографией. И хотя с точки зрения морального кодекса Наля не очень — не Яне теперь судить о морали! И если у Нали этот минус оправдывался жизненными испытаниями, то для Яны оправданий не было.

Потом заговорят о погибшем Лёнечке, Наля вспомнит о том втором «киношнике», и Яна расскажет про Дениса, потому что ей хотелось говорить о нем, попытается быть объективной, взглянуть на случившееся как бы со стороны, холодными посторонними глазами — родители вечно отсутствуют, мальчик предоставлен самому себе, отсюда эгоцентризм, себялюбие. Пустая квартира, богемное окружение, девицы, тоники, шкуры… Так, наверное, писали бы о нём Самохин и Татьяна… Но чем дольше она говорила, тем явственней представлялось ей его белеющее лицо на сгибе её руки, его голос, вкус губ, отозвавшихся на её прикосновение, и Яна вдруг с ужасом понимает, что сейчас разревётся. Так и выходит, она рыдает на груди у Нальки, повторяя, что надо жить, как она, Наля, не жалея себя и защищая грудью товарищей, что она, Яна, беспринципная дрянь, что она презирает себя, потому что думает только о личном счастье и ничего не может с собой поделать. А Наля, конечно, ничего не поймёт, скажет: «Пить ты слаба, девка» и проводит её на шестичасовой автобус. А Яна, пообещав написать про Налины подвиги, пропахшая её Беломором, навозом от телогрейки, всю автобусную дорогу до Первомайской и потом в электричке будет представлять, что только забежит домой, переоденется, предупредит мать, и в Москву, на Люсиновку. К одиннадцати она обернётся, пусть к двенадцати, она приедет к своему мужу, и никаких разговоров о Лёнечке. Не было Никакого Лёнечки. Не было! Пусть он талантливый оператор, но тряпка, рано или поздно спился бы, жена бы от него ушла, сын отвернулся. А если бы Денис погиб, спасая Лёнечку? Журналистский долг, служение правде — это для героев. А она будет просто женой. Же-ной!..

По пути домой она вспомнит — надо всё-таки зайти в редакцию. Там уже, наверное, никого нет, девятый час, но надо же честно объяснить Хану свой отказ, пусть в письменном виде, так даже будет лучше, убедительнее, а заодно предупредит, что завтра она, возможно, задержится.

В редакции Людочка, барабанящая на своей «Оптиме» какую-то левую работу в пяти экземплярах, сообщит Яне, что всё тихо. Хан так и не приходил, а в промтоварный, по достоверным источникам, завезли шерсть.

На столе у Хана по-прежнему лежал её лист. Иоанна села в кресло, зажгла настольную лампу.

«Андрей Романович!» Лист ждал. Покойный и чистый в первозданной своей белизне…

И тогда увидит Иоанна заснеженный лес, убегающую в глубь просеки лыжню. Услышит, как скрипит снег, как пыхтит и ноет сзади Лёнечка, ощутит на щеках жгучее ледяное дыхание надвигающейся метели.

И знакомый мучительно-сладкий озноб — предвестник начала. Заглянет Людочка, положит на стол ключи, что-то спросит и уйдёт домой. Позвонит мать.

— Ничего не случилось, работаю. Надолго. Ты ложись, не жди.

Иоанна отвечала матери, Людочке. Но была уже не здесь, не за столом Хана. Она писала. Она была Денисом. Она видела зимний лес его глазами — режиссёра и горожанина, упиваясь непривычной колдовской тишиной, которую хрустко и звонко, как крыльями, рассекали его лыжи. Наслаждаясь самим этим полётом, ловкими стремительными движениями разгоряченного молодого тела, летящей навстречу пуховой вязью заиндевелых ветвей во мгновенных вспышках то золотисто-голубого, то розовато-палевого закатного неба.

Денис вспомнил об отставшем Лёнечке и с досадой повернул назад — что он, в самом деле, тащится! Так они никуда не успеют до темноты.

Потом она стала Лёнечкой, который не замечал ни кружева посеребрённых берёз, ни золотисто-розовой голубизны закатного неба, ни прочих красот, которому было просто тяжело и нудно передвигаться на этих деревяшках, он чувствовал себя громоздким, неповоротливым и рыхлым, как куль с ватой, идти ему было жарко, а стоять холодно, он проклинал Дениса, которому далось это Власово, и мечтал о привычно-уютном тепле квартиры, когда можно будет скинуть с себя эти кандалы, залезть в ванну, а потом жена Рита нальёт горячего чаю или чего покрепче, совсем немного, потому что они идут в гости. Он ей обещал быть в шесть, а сейчас уже почти четыре…

Потом она была попеременно то Денисом, то Лёнечкой, так же злилась, мёрзла и орала, остановившись на лыжне где-то между Коржами, Власово и железнодорожной станцией. А тем временем стало быстро смеркаться, краски исчезли. Небо затянула белесая муть, ледяной пронизывающий ветер погнал по лыжне клубы снежной пыли.

Ничего не оставалось делать, как поворачивать к станции. Ехали молча, по-прежнему испытывая друг к другу неприязнь, которая усиливалась вместе с метелью. Денис думал, что если б не этот тюфяк, они б давно были во Власово, где могли бы, кстати, и заночевать. А Лёнечка… Он уже, конечно, подъезжал бы к Москве, наблюдая эту треклятую метель из окна тёплого вагона. А теперь он, скорее всего, и в гости не попадёт, дома будет скандал…

Слева от лыжни был спуск в лощину. Ехать к станции лощиной было дольше, но Денис подумал, что там не так продувает. Спуск — ровный, пологий, всего с одним поворотом, к тому же скольжение слабое, показался Денису настолько безопасным, что ему и в голову не пришло беспокоиться за Лёнечку. Однако как ни медленно он ехал, привычного скрипа лыж за спиной слышно не было. Денис крикнул — ему отозвалась лишь метель.

Чертыхаясь, повернул обратно.

— Эй, ну что ещё?.. Леонид! Лыжу сломал? Лёнька, ты что? Не валяй дурака…

Будто и в самом деле валял дурака Лёнечка, раскинувшись на снегу в какой-то нелепо-шутовской позе — одна нога согнута в колене, другая вместе с лыжей торчит из снега, голова откинута, рот открыт, будто Лёнечка зашёлся в беззвучном хохоте. В изголовье валялась шапка.

Она была Денисом, стоящим над неподвижно распростёртым Лёнечкой и всё ещё не желающим верить в беду.

Ведь ничего не должно было случиться. Ничего…

Денисом, приподнявшим лёнечкину голову и ощутившим на пальцах зловещую тёплую липкость, такую невероятную в снежном сыпучем водовороте метели.

И ещё более невероятную твёрдость макушки валуна посреди пухово-мягкой снежной невесомости. Тоже липкого и тёплого.

Пальцы Дениса вонзаются в снег. Холодная сыпучесть в ладони мокнет, твердеет, просачивается меж пальцами тёмными каплями. Денис разжимает руку — какой он тёмный, этот комок, в густеющих сумерках похожий на упавшую в снег птицу.

Потом она вместе с ним тёрла лицо Лёнечки снегом, пытаясь привести в чувство. Поняв, что это бесполезно, непослушными заледеневшими пальцами отцепляла крепления лыж. Отряхнув от снега шапку, нахлобучивала Ленечке на голову — голова безвольно болталась на шее, шапка падала. Пришлось опустить «уши» и завязать тесёмки под подбородном, ощутив на Лёнечкиной шее слабые частые толчки пульса.

Она была им, стягивающим шарф, чтобы тащить Лёнечку, первые несколько минут не ощущавшим ни холода, ни тяжести пятипудового тела — в горячке испуга, да и тащил вниз, под горку, и снег примят был, накатан.

Потом он подумал, что тащить надо было вверх, а не в лощину, в которой совсем занесло и без того слабую лыжню, и путь длиннее. Это он, однако, сообразил уже внизу когда, было поздно, хотя легче было бы исправить ошибку, чем вот так ощупью, с черепашьей скоростью, преодолевать нежную трясину, которая, казалось, с каждым шагом всё глубже, жаднее засасывала наливающееся всё большей тяжестью лёнечкино тело.

И всё свирепее метель, лютее морозный ветер, темнее небо — непрерывно жалящий рой взбесившихся ледяных пчёл. В этой муке не было передышки. Когда он останавливался, когда расслаблялись измученные предельной перегрузкой мышцы, замедлялись дыхание, пульс, тогда ледяные жала начинали прокалывать нейлон куртки, вонзались с удвоенной яростью в щеки, шею, не защищенную шарфом, в глаза, уже ничего не различающие в жалящей тьме. Распухшие, склеенные веки, давящая боль в бровях, переносице…

И с каждым шагом всё более ненавистные шесть пудов, к которым он прикован шарфом, и осознанием, что это неподъёмное, непосильное, неподвижное — всё-таки Лёнечка, розовый, улыбчивый, талантливый его оператор, с которым они несколько часов назад в электричке вели профессиональную беседу о том, о сём. Лёнечка, у которого двое детей и жена Рита, с которой он сегодня вечером должен идти в гости.

Она была Денисом, и чем мучительней давались ему шаги, чем яростней бунтовало терзаемое холодом и страхом тело, стремясь освободиться и бежать в тепло и безопасность, тем услужливей подсказывал ему инстинкт самосохранения забыть, что «это» всё-таки Лёнечка, а видеть в нем лишь безжизненные неодушевлённые пять пудов.

Когда, в какой малодушный миг он сдался, позволив себе обмануть себя?

— Я только сбегаю за помощью и вернусь, — убеждал Денис Дениса, которым была она. Я просто бегу за помощью…

Он подтащил Лёнечку к дереву, привалил спиной, укутал шарфом, в этом последнем порыве растратив, казалось, остатки сил и тепла, и, уже переключившись только на себя, содрогнулся от леденящего холода, усталости и страха.

Она была Денисом, одиноким, жалким, смертельно перепуганным, Он побежал.

Назад по снежной борозде, вспаханной лёнечкиным телом, вверх, мимо валуна, где валялись лёнечкины лыжи и палки, и дальше, дальше, каким-то десятым чутьём находя лыжню.

Так, наверное, бегут с поля боя. Обезумевшие, безвольные, гонимые лишь животным страхом.

Полчаса, час бежал он, не думая о прислоненном к дереву Лёнечке, не думая ни о чём, кроме тепла.

Но когда он выскочил на поле и разглядел вдали исхлёстанными, заплывшими влагой глазами то выныривающие, то вновь тонущие в белой воющей мгле огни станции и понял, что спасён, мысль о Лёнечке шевельнулась, ожила в нем. Скорее всего он побежал не к станции, а к переезду, потому что надеялся именно там найти помощь, машину. Хотя какой мог быть толк от машины?..

Однако версию циничного расчёта /заметал следы/, которой придерживался следователь, Иоанна отвергла. Она была Денисом, который бежал к переезду в наивной детской надежде, что всё само собой образуется, как образовывалось всегда, когда кто-то постарше и поопытней, где советом, где делом брался разрешить Денисовы проблемы. Потому и побежал он не к станции, где не было шансов кого-либо застать, кроме кассирши, а к переезду, хоть и смутно представлял себе, как в такую пургу, ночью, без лыж пойдет этот некто за восемь километров спасать Лёнечку, которого он и знать не знает. Может, грезился Денису эдакий киногерой, супермен на самосвале — огромный и сильный, добрый и самоотверженный…

Но чуда не произошло. У переезда стояла одна-единственная новенькая «Волга», ожидая прохода товарняка, и сидевшие в машине, посасывая сигареты, смотрели на Дениса из своего уютного обособленного мирка испуганно и удивлённо. Он бормотал что-то, стуча зубами, про холод, метель, может, и про оставленного в лощине Лёнечку, но грохотал товарняк, и из его бормотания они поняли лишь, что он до смерти окоченел, застигнутый в лесу метелью. Он продолжал бормотать, но ему уже раздражённо приказали поскорей садиться и закрыть дверь, а то он и их заморозит.

— Но я с лыжами…

— Закинь на багажник. Быстрей, шлагбаум…

Денис повиновался. Упал на сиденье, машина тронулась.

— Если хочешь, подкинем до Черкасской, дорогой согреешься. Куришь?

Чем более удалялась «Волга» от переезда, леса, лощины, всего, что он только что пережил, тем невероятнее и бесполезнее казалось в этом обособленном уютном мирке заговорить о спасении Лёнечки признаться, что он — негодяй и трус, бросил в лесу раненого. И Денис всё откладывал — то было нужно побыстрей проскочить переезд, то взять предложенную сигарету, прикурить, машинально, отвечать на вопросы, подыскивая своему поступку объяснение, оправдание… Но оправдания не было.

Разомлевшее, растёкшееся в блаженном тепле и бездействии тело, ровный стрекот мотора, голосов, беспечный смех… И такое неправдоподобное в своей жути видение прислонённого к дереву Лёнечки.

— Сейчас, сейчас я им скажу думал Денис, — Но как ужасно после всей этой болтовни. Как сказать? Ехали, ехали… Ужасно! Ладно, доеду до Черкасской, соберу людей… Эти всё равно ничем не помогут. А вдруг будет поздно? Пока соберу, пока доберёмся… Нет, нельзя, надо сказать этим. Сейчас же…

Но ничего он не сказал, продолжал улыбаясь, ужасаясь своему бездействию и, всё больше запутываясь, участвовать в общем разговоре.

«Если приедем поздно, я буду кругом виноват, — думал он, — Почему бросил одного? Какого лешего попёрся в Черкасскую? И никак не оправдаешься, не объяснишь… Дёрнуло его свернуть в лощину! Дёрнуло вообще вернуться за Лёнечкой!» Всего три часа назад мир был прекрасен. Если бы он не вернулся с Власовской лыжни… Если б, съехав в лощину, не полез бы снова на гору… Стоп. А кто, собственно, знает, что он вернулся? Только Лёнечка. А то, что он снова поднялся на гору, не знает и Лёнечка. Лёнечка был без сознания. Поехал вперёд, думал, что Симкин едет следом, или решил ехать поверху… Не возвращаться же! И кто-то другой, случайный, увидел лежащего Лёнечку, пытался тащить до станции, выдохся… Когда Симкин придёт в себя, он сможет лишь сказать, что видел, как Денис поехал вниз, в лощину. Каким образом Лёнечка будет спасён, Денис не думал — просто иначе нельзя и всё каким-то образом образуется, потому что иначе нельзя… О том другом страшном варианте думать не хотелось, и он с отвращением отгонял от себя назойливо жужжащую где-то в подсознании мыслишку, что как раз этот страшный вариант для него, Дениса, был бы наилучшим, что тогда он оказался бы отодвинутым от раскинувшегося на снегу, будто в приступе беззвучного хохота Лёнечки на много минут и километров. Он летел бы дальше к Власове в том голубом, серебряном и розовом, прекрасном и беззаботном мире, а от Власова прямая лыжня до Черкасской. И никакого Лёнечки. С Лёнечкой они расстались, как только выехали из Коржей. Симкин устал, к тому же торопился в гости, и поехал прямо на станцию…

И снова ледяное отрезвляющее видение кукольно-послушного и одновременно непослушного лёнечкиного тела, заваливающегося то влево, то вправо под тяжестью головы, болтающейся на шее, будто мяч в сетке.

— Нет, нет, надо сказать. Нельзя не сказать. А сказать — как? Сказать нельзя…

И опять наивная детская надежда, что в Черкасской всё каким-то образом уладится, помимо его, Дениса, решения и воли.

В Черкасской, отвязывая прицепленные к багажнику лыжи, он продолжал терзаться: Надо бы сказать. Услышал в приоткрывшееся окно:

Скорей, электричка! Они здесь редко. Окоченеешь. Успеешь, беги!

ПРЕДДВЕРИЕ

За что вы идёте, если велят — «воюй»?

Можно быть разорванным бомбищей, можно умереть за землю за свою, но как умирать за общую?

…

Жена, да квартира, да счёт текущий вот это — отечество, райские кущи!

Ради бы вот такого отечества Мы понимали б и смерть и молодечество.

…

Подведите мой посмертный баланс!

Я утверждаю и — знаю — не налгу:

На фоне сегодняшних дельцов и пролаз Я буду — один! — в неоплатном долгу.

…

Что может быть капризней славы и пепельней?

В гроб что ли брать, когда умру?

Наплевать мне, товарищи, в высшей степени На деньги, на славу и на прочую муру!

…

Я с теми, кто вышел строить и месть В сплошной лихорадке буден.

Отечество славлю, которое есть, Но трижды — которое будет.

…

Но в быту походкой рачьей пятятся многие к жизни фрачьей.

* * *

Из беседы с немецким писателем Э. Людвигом:

Людвиг: — Но ведь Пётр Великий очень много сделал для развития своей страны, для того, чтобы перенести в Россию западную культуру.

Сталин: — Да, конечно, Пётр Великий сделал много для возвышения класса помещиков и развития нарождавшегося купеческого класса. Пётр сделал очень много для создания и укрепления национального государства помещиков и торговцев, и укрепление национального государства этих классов происходило за счёт крепостного крестьянства, с которого драли три шкуры.

* * *

«Было бы глупо думать, что наш рабочий класс, проделавший три революции, пойдёт на трудовой энтузиазм и массовое ударничество ради того, чтобы унавозить почву для капитализма. Наш рабочий класс идёт на трудовой подъём не ради капитализма, а ради того, чтобы окончательно похоронить капитализм и построить в СССР социализм». И. Сталин.

* * *

«…Вы говорите о вашей преданности мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Но если это не случайная фраза, я бы советовал вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Имейте преданность рабочему классу, его партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте её с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой». /Сталин — Шатуновскому/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1927 г. Руководство работой пленума ЦК. Речь о развитии текстильной промышленности Советского Союза. Речь на собрании железнодорожных мастерских. Речь на 5 Всесоюзной конференции ВЛКСМ. Речь о характере и перспективах китайской революции. Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Участие в работе 4 съезда Советов СССР. Избран членом ЦИК. Тезисы «Вопросы китайской революции». Речь «Революция в Китае и задачи Коминтерна», Руководство пленумом ЦК и ЦКК и речь «Международное положение и оборона СССР» и о нарушении партийной дисциплины Зиновьевым и Троцким. Речь «Политическая физиономия русской оппозиции». Речь «Троцкистская оппозиция прежде и теперь». Речь «Партия и оппозиция». Руководство работой 15 съезда ВКПб. Избран членом ЦК. Избран членом Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК и утверждён Генеральным секретарём ЦК ВКПб.

СЛОВО В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

— Коммунизм — вера в высшее предназначение человечества и отдельного человека, в идеалы христианской этики /единение, взаимопомощь, нравственная чистота, чувство долга/. Можно сказать, что это была вера в «неведомого Бога», которого каждый исповедует по-своему, в том числе и атеисты, называя Его — справедливостью и правдой. При Иосифе не было ни свободы, ни равенства, они невозможны в принципе. Но его народ служил не Мамоне, а Антивампирии. Антивампирия же была крепостью. Всякий, укрывшийся в крепости от врага — пленник крепости. Внутри этой крепости были законы братства, семьи. Все в более-менее равной степени несли тяготы осады, в том числе и вождь. В особом положении была охрана — партийная номенклатура и часть творческой интеллигенции, но это скорее тактика Иосифа, чем принцип — он умело играл на грехах и слабостях человеческих, заставляя всех работать на Дело и время от времени проводя «чистки». И номенклатура, и творческая интеллигенция, и сам Иосиф были рабами Дела. Один полководец и одно войско, хоть и есть в нём генералы и простые солдаты, наёмники и добровольцы, и потенциальные дезертиры. Одно общее Дело и один враг — твой хозяин, АГ, в которого они не верили.

Это была попытка создания многодетной семьи, где старший брат служил младшим, где худо-бедно всё было общим, хоть и приворовывали, и старались украсть кусок пожирней, но не по Конституции, а вопреки ей, которую даже враги признавали лучшей в мире.

Иосиф разгонял волков внешних, а затем и внутренних волчьими методами, он «выл с волками по-волчьи». С помощью верного ему аппарата, то подкупленного, то запуганного, то повязанного с ним общей судьбой и кровью, — собирал по кусочкам, штопал, склеивал разорванное тело страны, спасал погибающее, рассеянное, обезумевшие стадо. Не под знаменем стяжательства, как в колониальных империях, вседозволенности, разврата или национализма, как было в Германии. Антивампирия, империя Сталина, увела, в сущности, народ от служения Мамоне — накопительству, эгоизму и себялюбию. «Положить душу за друга своя», «все за одного один за всех», «сам погибай, а товарища выручай», «хлеба горбушку и ту пополам», «умри, но не давай поцелуя без любви»… Пасти, с-пасти. Пастырь. Бич в руках Божиих, погнавший ударами и кровью вверенное ему стадо по узкой тропе спасения, где шаг влево или вправо — побег и смерть.

Евангелие — это Благая Весть, провозглашение Царства Божия на земле в сердцах людей, вступивших на путь Истины и Жизни. Оно возможно «на земле, как на Небе», иначе зачем мы молим об этом Господа в молитве «Отче наш»? Господь «кого любит, того наказует». Желая спасти кого-то и «в разум истины прийти», Небо использовало потоп, огонь, тьму Египетскую, проказу, катастрофы.

Империя Иосифа, для этой цели, пусть самая что ни на есть «тоталитарная» — не худшее средство. Куда большее зло — добровольное подчинение некогда «Святой Руси» лежащему во зле миру во главе с князем тьмы.

В ком мог найти Иосиф поддержку, опору в этой схватке с самим дьяволом? Народ его полагал, что никакого врага, кроме классового, то есть буржуев и вампиров, нет. А Иосиф…

— Да, — захихикал AT, — Уж он-то знал, что есть мы, силы злобы поднебесной, и хозяин наш. Змей наидревнейший и наихитрейший есть, который, если б Господь попустил, мог когтем перевернуть землю… И что мы, силы тьмы, бессмертны, в отличие от самого Иосифа.

Да, он рьяно взялся за дело — он боролся с нами нашими же руками, помня слова апостола Павла: «Будьте мудры, как змеи, просты, как голуби». Мы используем человеческие пороки, чтобы плодить вампиров и разрушать Замысел. Иосиф использовал пороки и нас, чтобы… Я не могу сказать «созидать Замысел», но, во всяком случае, чтобы разрушать всё, мешающее осуществлению Замысла.

«Мы не дадим им пить наши жизни», — говорил он мне, когда я упрекал его в жестокости и коварстве, — вздохнул AX. — Пусть пьют кровь друг у друга. Пусть жрут друг друга. Лишить их пищи, выбить почву из-под ног, обвести вокруг пальца… Пусть «весь мир во зле лежит» — мы — партизаны в этом мире, мы их стравим друг с другом и не дадим жить спокойно. Главное — не дать им заразить вампиризмом народ…» И ссылался на Писание:

«Но Он, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, падёт.

Если же и сатана разделится сам в себе, то как устоит царство его? А вы говорите, что я силою вельзевула изгоняю бесов.

Если же я перстом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие.

Кто не со Мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает». /Лк. 11, 17–23/

А поскольку «церковь в параличе», народ пал и обезбожился, отцов-молитвенников настоящих нет, вера ослабела, а дьявол ходит «аки лев рыкающий, ища, кого поглотити»… Поскольку света, которого боятся вампиры, взять неоткуда, остается только осиновый кол… И «не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может душу и тело погубить в геенне».

— То есть вас и рабов ваших, сын тьмы…

«Он никогда не поддавался иллюзиям. Заставил даже нас, кого называл открыто империалистами, воевать против империалистов…» — это из речи Черчилля в палате лордов.

— И когда Черчилль обещал ускорить высадку союзного десанта в Германии, Иосиф «перекрестился», — прошипел АГ, — В общем, он достал меня, это «лицо кавказской национальности», имеющее наглость саму тьму заставлять работать на свет…

И я нашептал ему: — Иосиф, ладно, я всё понимаю, ты считаешь себя пастырем вроде библейского Моисея или Давида, приставленным Господином пасти и хранить овец Его. Ну хорошо, ты возвёл надёжную ограду, загнал туда овец, отстрелялся от волков внешних… Но теперь появились внутренние, в овечьих шкурах, и ты прекрасно знаешь, что, кроме святых, все люди — овцеволки или волкоовцы — что больше нравится… «Две бездны, две бездны, господа, в один и тот же момент одновременно», — как говаривал Достоевский… Ты не можешь отменить первородный грех — волки будут плодиться непрестанно, заражая стадо, у тебя не хватит сил справиться. Ты один по сути, Иосиф…

Он ответил, что оборотни становятся зверьми во тьме, что в Антивампирии будет повсюду ходить охрана с фонарями, и часы никогда не будут бить полночь… В конце концов «В чём застану, в том и судить буду». Ни один хищник не войдёт в Царствие, и если человек умрёт человеком… Он на всё знал ответы, этот семинарист, он нагородил повсюду табу, отсекающие соблазны — накопительство, вещизм, заграничные поездки, блуд, не говоря уже об извращениях, наркотиках… Как в той сказке, где от царевны прятали все иголки, потому что было предсказано, что она однажды уколется и умрёт. Железный занавес, глушилки, цензура… О, как он берег своё стадо, создавая государство, где нет тьмы и часы никогда не бьют полночь!

Он говорил, что как пост для верующего — не самоцель, а средство изгнать бесов, так и социалистическое государство, Антивампирия — средство защитить паству от бесовских страстей, рабства у Мамоны. Путь к обретению ими Бога. Он говорил, что для свершения греха нужны соблазны и определённые условия, и задача пастыря «неверующего стада» — он так и сказал «пастыря неверующего стада» — оградить, увести и защитить.

Он привёл слова Толстого применительно к себе самому, что «Никаких прав у человека нет, у него есть только обязанности перед Богом, перед людьми и перед самим собой». Я не стал его спрашивать о партии, зная, как он при случае безжалостно с ней расправлялся ради Дела.

«Партия — бессмертие нашего Дела. Партия — единственное, что мне не изменит…»

— Что-то мы с тобой часто цитируем Маяковского, — усмехнулся АХ.

— Не удивительно — этот умел как никто различать в революции святую и звериную сторону одновременно. Он боготворил её, и, когда она обернулась к нему звериным своим оскалом, не выдержал и спрыгнул с поезда.

РЕВОЛЮЦИЯ — ОБОРОТЕНЬ… Шекспир!

«Из жалости я должен быть суровым. Несчастья начались — готовьтесь к новым». Это тоже Шекспир.

Иосиф, в отличие от Маяковского и других слабонервных, никогда не обольщался и не паниковал: «Не беспокойся — написал он матери, — я свою долю выдержу». — «Он был человеком необычайной энергии, эрудиции и несгибаемой силы воли, резким, жёстким, беспощадным, как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в английском парламенте, не мог ничего противопоставить…» Это, как ты догадался. Позитив, — снова свидетельствует Черчилль.

Сказал ли когда-либо Иосиф в сердце своём Господу, подобно Моисею: «Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжёл для меня». /Чис. 11, 14/?

Про то нам неведомо.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1928 г. Выезжает в Сибирь в связи с хлебозаготовками в крае. Проводит в Барнауле совещание по вопросу о хлебозаготовках. Занимается вопросами хлебозаготовок в Новосибирске, Рубцовске, Омске. Участие в 9 пленуме исполкома Коминтерна. Речь «О трёх особенностях Красной Армии». Доклад комиссии Политбюро ЦК по поводу шахтинского дела. Доклад «О работах апрельского объединённого пленума ЦК и ЦКК». Речь на 8 съезде ВЛКСМ. Статья «Ленин и вопрос о союзе с середняком». Руководство пленумом ЦК ВКПб. Речи «О программе Коминтерна», «Об индустриализации и хлебной проблеме», «О смычке рабочих и крестьян и о совхозах». Доклад «Об итогах июльского пленума ЦК». Избран в комиссию по выработке программы Коминтерна. Избран членом Исполкома Коминтерна. Речь «О правой опасности в ВКПб». Речь на пленуме «Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКПб». Речь «О правой опасности в германской компартии».

1929 г. Работа «Национальный вопрос и ленинизм». Руководство пленумом ЦК и ЦКК, речь «О правом уклоне в ВКПб». Руководство 16 Всесоюзной конференцией. Статья «Соревнование и трудовой подъём масс». Участие в работе 5 съезда Советов СССР. Статья «Год великого перелома». Руководство работой пленума ЦК. Разоблачение бухаринской оппозиции.

«Колхозное движение, принявшее характер мощной, нарастающей антикулацкой лавины, сметает на своём пути сопротивление кулака, ломает кулачество и прокладывает дорогу для широкого социалистического строительства в деревне». /И. Сталин/

* * *

И он побежал, гремя лыжами, продолжая терзаться: — Нельзя ехать, надо остановиться, что-то придумать… Но они смотрят — останавливаться нельзя. Это покажется подозрительным. Он оглянулся — машина всё стояла. Им было интересно, успеет ли он. В конце концов, он может сойти на следующей станции. Нельзя не ехать — они смотрят.

Он шагнул в тамбур, двери сдвинулись. Электричка тронулась, набирая скорость. Двое парней дымили в тамбуре, Денис прикурил у них. Сейчас он всё скажет. Им, этим. И тем, что сидят в вагоне. Они вместе выйдут на следующей станции — добровольцы обязательно вызовутся, должны же они понять… Он скажет…

Что бросил раненого товарища. Что тот находится за две остановки отсюда, да ещё километров шесть лесом. Что прошло не менее двух часов, а он Денис Градов, почему-то пребывает в тёплой электричке, идущей на Москву.

Ничего он не скажет. Когда он это понял, приступ внезапной дрожи, мучительной, до дурноты, погнал его куда-то сквозь вагоны, спугнув безбилетных мальчишек, которые в весёлой панике присоединились к его бегу.

Прекрасный принц, превратившийся вдруг в гадкого урода. Осознавший, что это уродливое обличье отныне — он сам, истина его и сущность, и что придётся примириться, свыкнуться с этим уродством, с тем, что прежде осуждал и презирал. Оправдать и полюбить, потому что он не мог не любить себя.

Да, он спасал свою шкуру, и он прав, потому что его смерть — конец, ничто, а после смерти Лёнечки, и ещё тысячи Лёнечек, и тысячи тысяч Ленечек останется и бег электрички, и горячая ванна, куда он залезет, как только вернётся, и монтажная, и институт, и хруст лыж-крыльев, рассекающих розовую голубизну, и закаты, и восходы, и весна, и лето…

Да, он ничего не сказал. Ни этим, в машине на станции, ни в тамбуре электрички, и опять же так было надо, потому что в случае гибели Лёнечки он оказался бы кругом виноват. А теперь… Теперь Денис Градов, сидящий у окна электрички на Москву — обычный пассажир со станции Черкасская, который добрался на лыжах до Власова, толком не успел посмотреть натуру, потому что началась метель, и поспешил через лес на станцию. Власово рядом с Черкасской. Все правильно, всё совпадает.

И даже если Лёнечка останется жив…

Он не хочет, чтобы Лёнечка остался жив, и опять же он прав. Потому что тогда…

Тогда он спустился в лощину, подождал Симкина несколько минут и, решив, что тот поехал лесом, побежал на станцию.

Но почему, в таком случае, Черкасская?

Нет, если Лёнечка останется жив, будет куда сложней выкручиваться, лёнечкина смерть была бы лучшим выходом, как это ни печально.

Снова содрогнулся он от отвращения к этому новому Денису, но уже не возмущался, а лишь оплакивал себя, хотя глаза оставались сухими. Это лицо принадлежало уже новому Денису, умеющему владеть собой. «Перестань скулить, заткнись навсегда!» — приказал этот, Новый. Его сильные ледяные руки сдавили горло; мозг, сердце, нервы онемели, скованные этим всепроникающим холодом, перестали болеть, чувствовать, сострадать, и тогда Денис понял, что убит. Что осуждён теперь навсегда жить, мыслить и действовать по иным, чужим, прежде гадким и неприемлемым для себя законам, что кара эта, это убийство себя самого, возможно, страшнее смерти физиологической и смерти насильственной. Убийство себя самого… Убить в себе человека.

Она была Денисом, убившем себя в уютном тепле летящей к Москве электрички.

У неё даже не останется сил перечитать написанное. Она оставит листки на столе, запрёт кабинет и, ощупью спускаясь по лестнице — одна во всём здании, услышит, как невыключенное в чьём-то кабинете радио передаёт бой курантов. Шесть утра.

Потом будет долгий путь домой, где каждый переулок, дом, подъезд, фонарный столб освящён его близостью, шёпотом, прикосновением.

Она прощалась с Денисом, поднимая к небу лицо, раскалённое, саднящее. Предутреннее небо, будто жалея, обволакивало щёки, веки мокрым ледяным компрессом, и ей становилось чуть легче.

Отречение. Она была Денисом. Вместе прожила она те несколько часов — от упоительного бега по серебристо-розовой лыжне, ведущей во Власове, до умирания в душном тепле московской электрички, и отреклась от него. Отреклась, осудив, ибо в восемнадцать осуждение и отречение — синонимы. Осудить значило отречься. Она была уверена, что жизнь кончена, и в неотвязной этой мысли были и мука, и очищение — она подумала, что так, наверное, протягивал людям Данко своё горящее сердце. Жертва собой во имя несравненно более высокого и ценного, чем личное счастье Иоанны Синегиной. Она отрекалась от малодушия, себялюбия, предательства и, убивая своё личное маленькое счастье, утверждала Большое Счастье быть Человеком. Так надо. Она исполнила свой долг. Яна прощалась со счастьем, потому что счастьем был, конечно, он, Денис, его близкая отдалённость, его грубовато-торопливые ласки эрзац-единения, его беспросветный эгоцентризм, который она отчаянно штурмовала. Штурм, такой же нелепый и губительный в глазах здравого смысла, как скалолазание, без которого она тогда не мыслила жизни. Ну и пусть. Она будет много работать, писать, она будет учиться — ведь есть же люди, которые находят в себе силы работать, даже прикованные к постели, даже смертельно больные…

Денис — солнечный день…

Яна едва не теряет сознания от жалости к себе, от восхищения собой, преодолевшей себя. Вот он, упоительно-скорбный экстаз самопожертвования. Вырвать сердце, чтобы оно светило людям!

Ей восемнадцать.

Потом ей предстоят два дня, овеянных ореолом горькой славы, — начиная с аудиенции в кабинете Хана, когда он, такой скупой на похвалы, торжественно объявит; что ему больше нечему её учить, что её очерк написан не просто хорошо, а даже слишком хорошо для газетного очерка, да это и не очерк вовсе, и не статья, и не рассказ — он даже не знает, к какому это отнести жанру, знает только, что это почти что настоящая литература и он несколько раз порывался кое-что вычеркнуть, чтобы приблизить «Это» к газетной специфике, да рука не поднялась, так всё органично, на одном дыхании… Материал войдёт в историю газеты — да, да, он так и заявил в горкоме, а они попросили поставить на самое видное место в номере, и печатать с продолжением, чтобы прочло как можно больше народу.

— Знаешь, а я тебе позавидовал, — нежданно-негаданно признается Хан. Его руки-рыбы вдруг вгрызутся друг в друга и, сцепившись пальцами, как челюстями, будто застынут в мёртвой своей схватке, — Что никогда мне не написать, как эта шмакодявка Синегина… Я ведь, Яна, графоман. Да, да, не возражай, в сорок пять уже можно себе в этом признаться. Широкову я не завидую, нет. Читаю и вижу, как это сделано, как он вымучивает каждую фразу, штудирует словари, изучает синонимы — Юрка ведь трудяга, горбом берёт, выковывает свою писанину в поте лица… Его уровня я бы мог достичь, это было бы тоже вполне профессионально, и не без художественных особенностей, но сделано. Сде-ла-но, а не создано — чуешь разницу? В этом всё… И я позавидовал. Теперь могу признаться. Ты сердцем пишешь. А признаться могу, потому что излечился.

Руки-рыбы постепенно расслабляются, и их смертельная схватка превращается в нежное объятие — два влюблённых осьминога, ласкающих друг друга щупальцами.

— Ты меня излечила. Читаю и радуюсь. Радуюсь! Будто сам написал. Значит, ты чего-то стоишь, товарищ Ханин, раз у тебя в газете появляются такие материалы! Вот за что люблю свою работу — успех каждого из вас — мой успех. И пусть Широков считает меня неудачником — его-то мы уже обскакали, а ещё не вечер… В конце концов, главное — они, — Хан метнёт руку в сторону окна, — наши читатели.

Формирование их душ. Им неважно, кто из нас композитор, скрипач, дирижёр, им нужна хорошая музыка. Му-зы-ка! Чтоб слезы из глаз. Чтоб человек в муках рождался… Ведь только отрешившись от узко личного, мелкого, честолюбивого, только осознав себя частью единого оркестра, можно в полной мере ощутить счастье и нужность нашей с тобой работы…

Он действительно будет горд и счастлив за неё, её успех как бы позволит Хану впервые говорить с ней на равных, откровенничать, исповедоваться, а она будет едва слушать, отчаянно борясь с то подкатывающими, то отливающими от глаз, как прибой, волнами слез, и сугубо «узко личной» мечтой выкрасть со стола Хана отпечатанную Людой стопку листков со штампом «В набор», разодрать в клочья со всеми идейно-художественными достоинствами, затем перенестись на Люсиновку, ещё раз взглянуть на Дениса и умереть от презрения к своей слабости.

Знал Хан или не знал? Ну а другие, те, кто знали? Теперь, когда они победили, и ненавистный Павлин, отнявший их Синегину, был её же руками низвергнут и сокрушён, все за ней наперебой ухаживали, приносили из буфета кофе с бутербродами и даже купили на её долю килограмм бирюзовой пряжи, а также модную кофточку с кругами на груди и спине. В них вырядилась вся редакция, и Хан на летучке сказал, что теперь его кабинет стал похож на тир.

Её материал, щедро разрекламированный Ханом и распечатанный Людочкой, как бестселлер с дополнительным количеством экземпляров, будут читать тайком от Яны, прятать при её появлении. Они-то знали, и их будет интересовать не только описанная автором драма на одиннадцати страницах, но и личная драма её, Яны, которую они будут пытаться угадать между строк. Именно поэтому они будут скрывать от неё своё любопытство, такое естественное, ещё более подстёгиваемое именно её упорным молчанием.

Ей бы поведать им о поездке в Коржи, о борьбе чувства с долгом, о Нальке, о белеющем на столе у Хана листе, одновременно всесильном и беззащитном в первозданной своей чистоте, признаться в постыдных симптомах непреходящей любви к нему, безусловно недостойному любви, подивиться вместе со всеми этим симптомам, осудить их, высмеять, а затем утвердить свою правоту и силу в их поддержке, понимании, сочувствии… Все, да и сама Яна, не понимали, почему она, эта блудная дочь, вернувшись, наконец, к ним, которые её всегда любили и ждали, почему она не падает со слезами в их объятия, не спешит к огню, к столу, а продолжает молча и одиноко стоять на пороге?

Она вроде бы вернулась к ним, но не давала им возможности вознаградить её за это возвращение, быть добрыми, любящими, великодушными.

Она опять вроде бы принадлежала им, но теперь ларец был заперт изнутри и не открывался, а взламывать замок никто не решался. Неестественно весёлая и болтливая Яна, обрывающая сама себя на полуслове, отвечающая невпопад, а то и вовсе не отвечающая, эта Яна не принадлежала им, принадлежа им. И ни они, ни она ничего не могли с этим поделать. Плохо было всем — им, потому что неприятно и досадно, когда твои дары от чистого сердца оказываются отвергнутыми за ненадобностью. Ей, потому что нанося им обиду, она сама корила себя за эгоцентризм, но ничего не могла с собой поделать. Она терзалась и за Дениса, которым была на тех одиннадцати страницах, вместе с которым умерла в душном тепле электрички, а затем осудила и оставила, хота ему сейчас, наверное, в тысячу раз хуже, чем ей, и их телефонный разговор — лишь поза, защитная маска. И если она не имеет больше права любить его, то имеет ли право не прийти на помощь? Эдакая чистенькая, умывшая руки… Что же ей делать? — терзалась Яна, — И кто ей ответит на эти вопросы, кроме неё самой?

И молила по ночам Бога вмешаться, совершить чудо…

ПРЕДДВЕРИЕ

«Это был глубочайший революционный переворот, скачок из старого качественного состояния общества в новое качественное состояние, равнозначный по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года. Своеобразие этой революции состояло в том, что она была произведена СВЕРХУ, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке СНИЗУ со стороны миллионных масс крестьян, боровшихся против кулацкой кабалы, за свободную колхозную жизнь». /История ВКПб, краткий курс/

«Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма. Для этого есть у нас все «объективные» возможности, не хватает только уменья использовать по-настоящему эти возможности. А это зависит от нас, ТОЛЬКО от нас!.. Пора покончить с гнилой установкой невмешательства в производство. Пора усвоить другую, новую, соответствующую нынешнему периоду установку: вмешиваться во всё. Если ты директор завода — вмешивайся во все дела, вникай во всё, не упускай ничего, учись и ещё раз учись. Большевики должны овладеть техникой. Пора большевикам самим стать специалистами. Техника в период реконструкции решает всё». /И. Сталин/

* * *

«У нас не было чёрной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь.

У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь.

У нас не было серьёзной и современной химической промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было серьёзной и действительной промышленности по производству современных сельскохозяйственных машин. У нас она есть теперь.

У нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь.

В смысле производства электрической энергии мы стояли на самом последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

В смысле производства нефтяных продуктов и угля мы стояли на последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

У нас была лишь одна-единственная угольно-металлургическая база — на Украине, с которой мы с трудом справлялись. Мы добились того, что не только подняли эту базу, но создали ещё новую угольно-металлургическую базу — на востоке, составляющую гордость нашей страны.

Мы имели лишь одну-единственную базу текстильной промышленности — на севере нашей страны. Мы добились того, что будем иметь в ближайшее время две новых базы текстильной промышленности — в Средней Азии и в Западной Сибири.

И мы не только создали эти новые громадные отрасли промышленности, но мы их создали в таком масштабе и в таких размерах, перед которыми бледнеют масштабы и размеры европейской индустрии. Наконец, всё это привело к тому, что из страны слабой и неподготовленной к обороне Советский Союз превратился в страну могучую в смысле обороноспособности, в страну, готовую ко всяким случайностям, в страну, способную производить в массовом масштабе все современные орудия обороны и снабдить ими свою армию в случае нападения извне». /И. Сталин./

* * *

«В Охотном вышли посмотреть вокзал и эскалатор, поднялась невообразимая суета, публика кинулась приветствовать вождей, кричала ура и бежала следом. Нас всех разъединили и меня чуть не удушили у одной из колонн. Восторг и овации переходили всякие человеческие меры. Хорошо, что к этому времени уже собралась милиция и охрана… Метро, вернее вокзалы изумительны по отделке и красоте, невольно преклоняешься перед энергией и энтузиазмом молодёжи, сделавшей всё это, и тому руководству, которое может вызвать в массе такой подъём. Ведь всё было построено с молниеносной быстротой и такая блестящая отделка, такое оформление…» /Свидетельница М. Сванидзе/

И.Эренбург. «Дусе и Марусе Виноградовым».

«Вы узнали самую большую радость, человеческую радость — открытие! И сколько бы у вас ни было впереди преград и тревог, память об этой радости вас будет приподнимать… Люди давно поняли, как был счастлив Ньютон, найдя закон тяготения, или как веселился Колумб, увидев туманные берега новой земли. Люди давно поняли, какую радость переживал Шекспир, Рембрандт, Пушкин, открывая сцепление человеческих страстей, цвет, звук и новую значимость, обыденного слова.

Но люди почему-то всегда думали, что есть труд высокий и низкий. Они думали, что вдохновение способно водить кистью, но не киркой… Пала глухая стена между художником и ткачихой, музы не брезгуют и шумными цехами фабрик, и в духоте шахт люди добывают не только тонны угля, но и высочайшее удовлетворение мастера… У нас с вами одни муки, одни радости. Назовём их прямо: это муки творчества». /Дуся и Маруся Виноградовы — ткачихи, поставившие мировой рекорд производительности на станках./

* * *

Капитализм — это не просто узаконенное обществом служение своей похоти. Это и служение чужой похоти, коллективной похоти, это сговор против Бога и Замысла, принудительное служение воле тьмы, сонмищу захвативших власть упырей, отступников. Ибо нельзя одновременно служить Богу и Мамоне. Вампиры-капиталисты отбирают твою жизнь и душу у Бога! Народ самозабвенно работал в Антивампирии Иосифа, пока она не заставляла его служить на похоть номенклатурных охранников. Пока ее задачами были накормить, одеть, дать крышу над головой, учить, лечить бесплатно, дать работу, освободить от рабства у дурной бесконечности желаний и защитить от вампиров.

«В течение 1928 года троцкисты завершили своё превращение из подпольной антипартийной группы в подпольную антисоветскую организацию…

Не могут органы власти пролетарской диктатуры допускать, чтобы в стране диктатуры пролетариата существовала подпольная антисоветская организация, хотя бы и ничтожная по числу своих членов, но имеющая всё же свои типографии, свои комитеты, пытающаяся организовать антисоветские стачки, скатывающаяся к подготовке своих сторонников к гражданской войне против органов пролетарской диктатуры.

Клевета на Красную Армию и на её руководителей, которая распространяется троцкистами в подпольной и иностранной ренегатской печати, а через неё в зарубежной белогвардейской печати, свидетельствует о том, что троцкисты не останавливаются перед прямым натравливанием международной буржуазии на Советское государство». И. Сталин.

«Старые большевики пользуются уважением не потому, что они СТАРЫЕ, а потому, что они являются вместе с тем вечно новыми, не стареющими революционерами. Если старый большевик свернул с пути революции или опустился и потускнел политически, пускай ему будет хоть сотня лет, он не имеет права называться старым большевиком, он не имеет права требовать от партии уважения к себе.

Затем, нельзя вопросы личной дружбы ставить на одну доску с вопросами политики, ибо, как говорится, дружба дружбой, а служба службой. Мы все служим рабочему классу, и если интересы личной дружбы расходятся с интересами революции, то личная дружба должна быть отложена на второй план». /И. Сталин. Речь на пленуме ЦК ВКПб./ 1920г

«…если линия у нас одна и существуют между нами лишь оттенки, то почему Бухарин бегал по вчерашним троцкистам, во главе с Каменевым, пытаясь устроить с ними фракционный блок против ЦК и его Политбюро?

Если линия одна, почему Бухарин конспирировал со вчерашними троцкистами против ЦК и почему его поддерживали в этом деле Рыков и Томский?..

В самом деле, о каком коллективном руководстве может быть здесь речь, если большинство ЦК, запрягшись в государственную телегу, двигает её вперёд с напряжением изо всех сил, прося группу Бухарина помочь ему в этом трудном деле, а группа Бухарина не только не помогает своему ЦК, а наоборот — всячески мешает ему, бросает палки в колёса, угрожает отставкой и сговаривается с врагами партии, с троцкистами, против ЦК нашей партии?» /И. Сталин./

«У нас имеются сотни и тысячи молодых способных людей, которые всеми силами стараются пробиться снизу вверх, для того, чтобы внести лепту в общую сокровищницу нашего строительства. Но их попытки часто остаются тщетными, так как их сплошь и рядом заглушают самомнение литературных «имён», бюрократизм и бездушие некоторых наших организаций, наконец, зависть (которая ещё не перешла в соревнование) сверстников и сверстниц. Одна из наших задач состоит в том, чтобы пробить эту глухую стену и дать выход молодым силам, имя которым легион. Моё предисловие к незначительной брошюре неизвестного в литературном мире автора является попыткой сделать шаг в сторону разрешения этой задачи». /И. Сталин./

«Хозяйственно разбитый, но ещё не потерявший окончательного своего влияния кулак, бывшие белые офицеры, бывшие попы, их сыновья, бывшие управляющие помещиков и сахарозаводчиков, бывшие урядники и прочие антисоветские элементы из буржуазно-националистической и в том числе эсеровской и петлюровской интеллигенции, осевшие на селе, всячески стараются разложить колхозы, стараются сорвать мероприятия партии и правительства в области сельского хозяйства, используя в этих целях несознательность части колхозников против интересов общественного, колхозного хозяйства, против интересов колхозного крестьянства.

Проникая в колхозы в качестве счетоводов, завхозов, кладовщиков, бригадиров и т. п., а нередко и в качестве руководящих работников правлений колхозов, антисоветские элементы стремятся организовать вредительство, портят машины, сеют с огрехами, расхищают колхозное добро, подрывают трудовую дисциплину, организуют воровство семян, тайные амбары, саботаж хлебозаготовок — и иногда удаётся им разложить колхозы.

Пролезая в совхозы в качестве завхозов, бухгалтеров, полеводов, кладовщиков, управляющих отделениями и др., эти противосоветские элементы вредят совхозному строительству умышленной поломкой тракторов, комбайнов, скверной обработкой земли, плохим уходом за скотом, разложением трудовой дисциплины, расхищением совхозного имущества, особенно его продукции /зерно, мясо, масло, молоко, шерсть и т. д./ Все эти противосоветские и противоколхозные элементы преследуют одну общую цель: они добиваются восстановления власти помещиков и кулаков над трудящимися крестьянами, они добиваются восстановления власти фабрикантов и заводчиков над рабочими…некоторые члены партии, проникшие в партию из-за карьеристских целей, — смыкаются с врагами колхозов, совхозов и Советской власти и организуют вместе с ними воровство семян при севе, воровство зерна при уборке и обмолоте, сокрытие хлеба в тайных амбарах, саботаж хлебозаготовок и, значит, втягивают отдельные колхозы, группы колхозников и отсталых работников совхозов в борьбу против Советской власти.

Вскрывая факты вредительской работы… политические отделы МТС и совхозов должны на конкретных фактах повседневной работы совхозов и колхозов организовывать широкие массы колхозников и работников совхозов на борьбу… за сохранность и неприкосновенность общественной колхозной и совхозной собственности, за рост доходов колхозов и колхозников, за своевременное и полное выполнение колхозниками и совхозами всех своих обязательств перед государством…

Партийцы и комсомольцы не должны бояться борьбы внутри колхоза и совхоза за изоляцию и изгнание антиобщественных, противоколхозных элементов, ошибочно полагая, что такая борьба может нарушить единство колхоза или совхоза. Нам нужно не всякое единство». /И. Сталин./

* * *

«Мы выступаем в стране, освещённой гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина /бурные продолжительные аплодисменты/». Из вступительного слова М. Горького на I Всесоюзном съезде писателей.

* * *

Из письма Н. Аллилуевой, жены Сталина:

«…все эти правдинские дела будут разбираться в П. Б. в четверг…

Иосиф, пришли мне если можешь рублей 50, мне выдадут деньги только 15/9 в Промакадемии, а сейчас я сижу без копейки. Если пришлёшь, будет хорошо. Надя».

* * *

Свидетельница Светлана Аллилуева:

«Это была милейшая старая женщина, чистенькая, опрятная, очень добрая. Мама доверяла ей весь наш скромный бюджет, она следила за столом взрослых и детей и вообще вела дом. Я говорю, конечно, о том времени, которое сама помню, то есть, примерно о 1929–1933 годах, когда у нас в доме был создан, наконец, мамой некоторый порядок, в пределах тех скромных лимитов, которые разрешались в те годы партийным работникам. До этих лет мама вообще сама вела хозяйство, получала какие-то пайки и карточки, и ни о какой прислуге не могло быть речи. Единственный «охранявший» ездил только с отцом в машине и к дому никакого отношения не имел, да и не подпускался близко.

Примерно так же жила тогда вся «советская верхушка». К роскоши, к приобретательству никто не стремился. Стремились дать образование детям, нанимали хороших гувернанток и немок /«от старого времени»/, а жёны все работали, старались побольше читать. В моду только входил спорт — играли в теннис, заводили теннисные и крокетные площадки на дачах. Женщины не увлекались тряпками и косметикой, — они были и без этого красивы и привлекательны». «Да и вообще, в те годы «национальный вопрос» как-то не волновал людей — больше интересовались общечеловеческими качествами. Брат мой Василий как-то сказал мне в те дни: «А знаешь, наш отец раньше был грузином»… Вот и всё, что мы знали тогда о своих национальных корнях. Отец безумно сердился, когда приезжали товарищи из Грузии и, как это принято — без этого грузинам невозможно! — привозили с собой щедрые дары: вино, виноград, фрукты. Всё это присылалось к нам в дом и, под проклятия отца, отсылалось обратно, причём вина падала на «русскую жену» — маму…» «…отец относился пуритански к «заграничной роскоши» и не переносил даже запаха духов, — он считал, что от женщины должно было пахнуть только свежестью и чистотой…» «…отец всю жизнь задавал мне с недовольным лицом вопрос: «Это у тебя заграничное?» — и расцветал, когда я отвечала, что нет, наше отечественное. Это продолжалось и когда я была уже взрослой… И если, не приведи Бог, от меня пахло одеколоном, он морщился и ворчал: «Тоже, надушилась!.».

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

— Танцевать надо «от печки». Что есть наша жизнь, в чём её цель и смысл, если он вообще есть? Бессмысленное бесцельное плавание по житейскому морю, пока не потонешь с роковой неизбежностью, или осмысленное трудное продвижение к некоему обетованному берегу?

В зависимости от ответа на первый вопрос возникает следующий — о Земле Обетованной. Что она такое для тебя, в чём твой Символ Веры? И как к ней плыть — барахтаться в одиночку в волнах, или вместе с единоверцами-попутчиками /полагающими, что берег именно в той стороне/, - на паруснике, на надёжном корабле /хотя может попасться и «Титаник»/? И т. д.

Или, в случае отрицательного ответа на первый вопрос — купайся, резвись у берега в своё удовольствие, катайся вдоль берега на прогулочном катере с подружками или без, ибо, как ты веришь, другой жизни не будет.

Допустим, жизнь — бесцельное плавание по житейскому морю. Наслаждайся, пока не пробьёт неизбежный час идти ко дну. Иногда приходится грести против течения, бороться с ветром и волнами, перегружать свою лодку вещами и родственниками. Жить, чтобы жить, вернее, чтобы плавать. Купаться. Пытаться наслаждаться самим процессом, некоторые это ухитряются делать даже во время чумы. Ну и, само собой, зачастую за счёт других, под лозунгом «Государство — это я» и «После меня хоть потоп!» Разновидность ответа: смысл — в происходящем на берегу; продолжение рода, достижение славы и богатства, научная, творческая, политическая карьера.

Эгоисту — для себя, альтруисту — для человечества, разумному эгоисту: ты мне, я — тебе.

Так живёт большинство человечества, оставим их. Нам интересны те, кто верит, что их корабль плывёт к Земле Обетованной. Мечтают достичь Града Небесного, царства Света, Любви и бессмертия. Где, наконец, вновь воссоединится раздробленное в результате грехопадения человечество. В Боге. Мечта о Новом Адаме, Богочеловечестве.

Верующие в коммунизм называют эту Землю Обетованную Светлым Будущим. Они, в отличие от социалистов, отметают идею «справедливого проживания на берегу», они плывут в бескрайность. Коммунизм подвижников устанавливает на корабле распорядок жизни во время плавания, согласно Закону Неба. Капитан в данном случае — лицо невоеннообязанное, он не давал присяги Всевышнему. Он может вести корабль, повинуясь внутреннему компасу, двигаться «на Зов». Пассажиры могут довериться капитану, а могут и перепиться, разрушить корабль, попрыгать за борт, убить капитана, повернуть корабль вспять или пересесть на корабль, плывущий неведомо куда к запретным берегам.

Если капитан с командой меняют курс, они за это отвечают перед Небом. Неправильное поведение любого пассажира на корабле грозит всем. В идеале должно быть добровольное подчинение всех капитану, но такого практически не бывает. Случается, что пассажиры или сама команда бунтуют, враждуют, приходится применять к ним силу, репрессии, когда неизбежно достаётся и невиновным. Но и охрана может переродиться, стать пиратами, начать грабить пассажиров. Или повернуть корабль вспять, прочь от заданного курса.

Дело церкви на таком корабле — следить за показаниями компаса, приборов, за верным курсом, согласованным с капитаном. Дело коммунистов — за уставным поведением пассажиров и команды. Дело различных церквей единого многонационального корабля — следить за состоянием душ своей паствы, по-разному верующей в Землю Обетованную, в личное бессмертие и т. д. Капитан в многонациональном государстве не должен поднимать над кораблём знамя какой-либо одной конфессии, даже если какой-либо отдаёт предпочтение. Символ веры — его личное дело, как и команды, и пассажиров. Пусть каждый исполняет свои таинства и обряды согласно вере, соблюдая единый курс, определённый Небом /заповеди/.

Можно сказать, что капитан ведёт корабль на Голос, на Зов, что само Небо определяет его путь.

СССР был многонациональным кораблём, плывущим прочь от Вампирии согласно повелению «Выйди от неё, народ Мой». Такой приказ Неба, по-разному звучащий, есть во многих религиях и соответствует «показаниям приборов».

Царство земное — беспорядочно-случайное скопление кораблей, яхт, лодок и отдельных пловцов, суетящихся вдоль побережья и не желающих никакого иного бытия. «Демократия и права человека» дают возможность каждому плыть в любую сторону, любым стилем или не плыть вовсе. Это его личное дело.

Путь к Богу — сокровенное внутреннее дело каждого, и насильственное объединение религий в одном государстве — кощунственно и недопустимо. Но допустимо согласие всех относительно направления курса корабля — государства. Допустим, прочь от Вампирии, как было с Советским Союзом. Вампирии, противоречащей Замыслу Неба. Нестяжание, взаимопомощь, нравственность и другие заповеди, общие для многих религий.

Для одних это — корабль в бессмертие. Для других — в Светлое Будущее. Для третьих — в Царствие Божье.

На Российском корабле уже давно было неладно. Лишь незначительная часть пассажиров соблюдала Закон Неба. Большинство же, исповедуя его на словах, немилосердно эксплуатировало и обирало ближнего, «оставили важнейшее в Законе — суд, милость и веру», уподобились «гробам раскрашенным», любили пиршества, «бремена тяжкие и неудобоносимые возлагали на плечи людей, а сами не хотели и перстом двинуть их». /Мф. 23/ Неравенство, немилосердие, несправедливость в обществе ежесекундно порождают грех. Лицемеры от веры делают обратившегося «сыном геенны, вдвое худшим вас», то есть самих этих лицемеров.

«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Божее человекам; ибо сами не входите и хотящего войти не допускаете». Эти жёсткие слова Спасителя относятся к несоблюдающим Слово, в том числе и к пастырям-священнослужителям. На Российском корабле стало ненадёжным спасаться. «Святая Русь» оставалась таковой лишь фарисейски, на словах. Интеллигенция искала избавления от мук совести «хождением в народ», подбивая на бунт.

«Никто не даст нам избавленья»… Здесь три аспекта: а) вера в Бога как в некую высшую надмирную сущность, влияющую или нет на нашу личную судьбу и судьбы мира; б) вера в Бога как носителя нашего личного бессмертия и спасения; в) вера в Бога как в нравственный закон внутри нас, в совесть, в определенную норму поведения в «лежащем во зле» мире.

Эти три аспекта могут быть спаяны, а, могут и разделиться, то есть человеческий разум может отвергать божественное происхождение человека, а душа — принимать вписанный в сердце Закон, следовать ему и напряжённо искать Бога в обход отвергнутому /по заблуждению, неверному толкованию искажённым человеческим лукавым разумом/ образу Творца. Лучшая часть русского общества начала искать истину в обход церкви (разлад духовной жажды, мук совести и томления о «жизни по-Божьи» с социальной политикой официальной церкви, помноженные на соблазн материализма).

Неверие, что «Бог даст избавленье» слабым и угнетённым, спасет от хищников, пожирающих тела и души братьев меньших под ширмой «непротивления злу» привело к революции. Рабы в трюме взбунтовались против господ верхней палубы, свергли капитана и команду, захватили корабль. Лилась кровь, пьяные от вина, крови и захваченных богатств рабы разбивали приборы с криками, что теперь сами знают, куда плыть. Убили навигаторов и капитана с семьей, уцелевшие пассажиры первого класса или тоже надели красные повязки или попрыгали за борт и поплыли к другим кораблям.

Руль переходил из рук в руки. Корабль терпел бедствие, из последних сил отбиваясь от пиратов и разваливаясь.

В конце концов, руль попал к Иосифу. Ему удалось утихомирить команду, пассажиров, избавиться от пиратов, кое-как задраить пробоины и… поплыть в завещанном отцами церкви направлении. Прочь от Вавилона. Всё общее, всё дано на всех Богом — здесь коммунизм сродни христианству. В саване карманов нет, всё на земле дано напрокат, временно, ничто не принадлежит никому. Однажды два монаха решили попробовать поссориться из-за собственности, как люди там, в миру «Мой кирпич!» — сказал один и потянул кирпич к себе. — «Конечно твой, брат,» — согласился второй. Русская вера — детская. Объявили всех пусть не братьями, но товарищами, сломали запоры суверенных кают и поплыли себе…

* * *

И молила по ночам Бога вмешаться, совершить чудо…

Чудо явится к следователю в лице Витьки Карпова, четырнадцатилетнего сына директора Черкасского совхоза. Он поведает, что в тот злополучный день они с приятелем Генкой воспользовались тем, что отец уехал с начальством на рыбалку, и решили тайком прокатиться кружок на отцовской «Победе». Прав водительских у них, естественно, не было. Чтобы миновать пост ГАИ на шоссе, ребята решили срезать путь по лесной просёлочной дороге — Витька знал, что отец однажды пользовался этой дорогой, проложенной трактором.

Вначале всё шло хорошо, потом машина завязла в какой-то рытвине, забуксовала, зарываясь всё глубже. Погода начала портиться, надвигались сумерки, а отец, которого Витька боялся до смерти, должен был к ночи вернуться домой. Ребята были в полном отчаянии, когда судьба сжалилась и послала им одинокого лыжника с шоферскими правами, спортивным телосложением и отзывчивой душой. Он приказал ребятам ломать лапник и толкать сзади, сам сел за руль и, провозившись часа полтора, они, наконец, вытащили «Победу» из снежно-метельного плена на шоссе. Денис сел за руль, и они поехали в Черкасское. Узнав, что Денис — режиссёр и зная слабинку отца к работникам культуры, Витька слёзно упросил Дениса доехать с ними до дома и, если отец вернулся, погасить огонь его гнева своим авторитетом, сочинив по дороге какую-либо правдоподобную историю.

Историю они сочинят, у переезда Денис вылезет, чтобы посмотреть, не свалились ли кое-как привязанные носовым платком к багажнику лыжи, где его и зафиксирует стрелочница.

Карпова-Старшего дома не окажется. Машину благополучно загонят в гараж, Денис наденет лыжи, распрощается с ребятами и побежит на станцию «Черкасская», где сядет в электричку.

Факты все следователем проверены, всё соответствует, так что у Градова полное алиби, и он не мог тащить раненого Симкина на мессершмиттовском шарфе по лощине.

Всё это сообщит Яне срочно призвавший её к себе Хан. Он поведает, что после разговора со следователем Градов разыскал Карпова-младшего в бассейне, зная, что тот туда ездит через день тренироваться, сказал, что, выгораживая Витьку, попал в неприятную историю, и попросил его съездить к следователю и рассказать всё, как было.

Выслушав Витьку, проверив и сопоставив факты, следователь вновь побывает в Коржах, ещё раз обойдёт Налиных соседей и выяснит, что одна из соседок действительно видела лыжника, похожего по описанию на Пушко, в начале третьего того злополучного дня, но почему-то не приехавшего к Нале, а помчавшегося от её калитки в сторону леса, когда метели ещё не было и видимость была отличная.

Хан скажет, что, слава Богу, очерк ещё не набран, и что Яне необходимо сейчас же быть в кабинете у следователя, куда также приглашены Наля и Пушко.

Жора на беседу не явится, а Налька, уже совсем непохожая на героиню фронтовичку и передовую доярку в этом старомодном шерстяном платьице с кружевным воротником и накладными плечами, хотя давно носят «японку», с запудренными боевыми шрамами и тускло безразличным взглядом, подтвердит, что да, приехал к ней в тот день Пушко, выпросил бутылку вина с парой соленых огурцов и тут же умчался догонять своих. Симкин, покойник этот, был с прошлого дня с перепоя, мечтал поправиться, надеялся разжиться в Коржах, но магазин у них по выходным закрыт. Тогда-то Пушко и проговорился, что есть тут у него знакомая доярка, делал как-то фотоочерк, подружились. Ну покойник и вцепился — сходи, купи пузырь, мы потихоньку поедем, догонишь, а этому нашему режу скажешь — знакомой дома не было.

Так и вышло. Реж побежал во Власово, велев Ленечке ехать домой, чтобы успеть в гости. А тому — что «гости», ему сейчас надо, он и ждал на лыжне Пушко. Раздавили они по стакану, по огурцу и поехали лощиной к станции. Тут всё и произошло — камень этот, метель… Она, Наля, уже спать собралась — вставать-то на первую дойку в четыре… Слышит — стучат. Сам не свой, трясётся, сказать ничего не может. Она его к печке. В кружку плеснула, конечно, потом чаю… Про Симкина он не сразу сказал — напился, мол, не туда свернул, метель… Уже потом, как стала его раздевать, видит — вроде кровь. Растолкала. Тут он и сказал, что Симкин ранен, разбил голову о камень и, наверное, готов. Меня попросил молчать — бутылку-то, мол, он, Жорка, принёс… Камень этот Наля знала — летом на нём туристы фотографируются, зимой — лыжи ломают, а убрать — с места не сдвинешь. Судьба, значит, такая… Ей-то что, не воскресишь… Так бы, может, и сошло, если б Клавка не проязычилась, что видела, как Пушко потащил от неё в кармане бутылку.

— А что у Градова из-за вашего молчания неприятности, его вон из комсомола исключать собирались — это как?

Следователя позовут из соседней комнаты к телефону.

— Ты его любишь? — попытается Яна спасти в душе остаток веры в человечество, как-то оправдав героиню-снайпершу.

— Кого, кобеля этого? Эту пьянь? — метнёт Наля в её сторону злобно-презрительный взгляд. — Третий день гудит, а мне с вашей городской пьянью нянькайся! У нас своей хватает. Все они кобели и дерьмо, и Симкин ваш. Царство Небесное. Одной пьянью меньше. Ладно, тебе скажу, раз на то пошло.

И признается, что посулил ей Жорка полкоровы, если покажет, что никуда от неё не уходил до утра. Что в деревне померла бабка Мартыниха, и её дед продаёт корову, на пол-коровы Налька скопила — огурцы летом удались, возила на Тишинку, а на другую половину Жора обещал добавить. А теперь всё, полкоровы тю-тю.

Так случилось чудо, и Яна не знала, радоваться ей или плакать. Денис очищен и спасён, а её жизнь рухнула, потому что она усомнилась и теперь недостойна его и никогда не простит себе. Эти дурацкие мистические полкоровы — цена её жизни… Теперь ей всё представлялось мистикой — почему она так скоро и слепо поверила в его виновность — поверила редакции, следователю, Жорке, этой взяточнице Нальке, себе самой?

Потому что он был «чужак», а они все — свои. А если бы очерк её уже был опубликован? И речь шла об убийстве?..

Ей стало страшно и гадко, опоры не было. Ни в них, которые соблазнили оболгать, ни в себе, оболгавшей, ни в нём, которого они скопом оболгали. Будто чья-то всесильная рука толкнула её лодку. Мир, такой надёжный, ясный, незыблемый, закачался… Лодка зачерпнула воды и медленно пошла ко дну. Именно не падение, а медленное погружение вместе с лодкой по чьей-то всесильной воле, когда вот-вот кончится запас кислорода в лёгких, потом несколько секунд мучительной агонии, а затем неведомое состояние, наступление которого она предчувствовала, жаждала и страшилась — и в кабинете у следователя, и потом, в разговоре с сестрёнкой Жоры Пушко, которая спокойно, привычно врала, что Жора готовит ко дню Советской Армии фотовыставку то ли где-то в клубе, то ли в школе, дома третью ночь не ночует и повестки к следователю в глаза не видал. Она говорила и чистила картошку, многоглазые змеи ползли из-под ножа на старый номер газеты, где был их с Жорой фотоочерк о районной ветлечебнице. Жора Пушко, свой в доску, добрый и отзывчивый, всегда готовый выручить до получки, с которым они исколесили весь район на попутках и пешком, ели тушенку из одной банки, запивая чаем из одной кружки… Жора, который буквально затрясся, когда ветеринар захотел перенести для съёмки поближе к окну только что прооперированную кошку — «Что вы, ей же больно!». Которому принадлежал, наконец, приколотый к стене шедевр — «Первое кормление», напечатанный в «Огоньке». Жора, погубивший Лёнечку, погубивший её, Яну, и едва не погубивший Дениса, а теперь прячущийся где-то в шкафу или под диваном, или в алкогольном угаре — трус, подонок… И этот прекрасный, как икона, снимок, от которого наворачивались слезы…

Погружение продолжится в кабинете Хана, которого её рассказ почему-то не особенно удивит.

— Вот к чему приводит недопроверка фактов. Ты ещё в сорочке родилась, а вот я в бытность собкором… — и он расскажет историю, из которой погружающаяся Яна не поймёт ни слова — лишённые смысла слова, как мыльные пузыри, срывались с губ Хана и лопались в прокуренном воздухе кабинета. Потом Хан скажет, что Пушко, в сущности, всегда был слизняком и вспомнит соответствующую историю, и снова будут беззвучно улетать в небытие лишенные смысла слова, а Яна будет умирать от отвращения к себе, мечтая упасть, наконец, на дно и больше никогда ничего не чувствовать. Не быть.

Жертва личным счастьем во имя правды, высокое страдание во имя бесконечно большего… Бесконечно большое и правда неожиданно обернулись отрицательной величиной, ложью, отвратительным оборотнем, и породила этого оборотня она, Яна, и он покарал её. Она чувствовала, что гибнет, и сознание, что гибнет она во имя ею же порождённого оборотня, было особенно нестерпимым, жертва оказалась не просто не оправданной, она напоминала зловещую ловушку. Приманка с крючком вырвала её из бытия, низвергла в преисподнюю. И то, что реабилитация Дениса была роковым образом прямо пропорциональна падению её, Яны, лишь усиливала мистическую безнадёжность случившегося.

Чем более пыталась она радоваться за Дениса, тем чудовищнее становилось собственное падение, и радости уже места не было, и беспросветный собственный эгоизм, сознание, что она за него не радуется, добивало окончательно.

— Да, конечно, слышу, Андрей Романович. Надо переделать…

— Давай прямо сейчас. Материал должен быть набран, а как только припрём Пушко к стенке — в номер. Дело чрезвычайное, Пушко — наш сотрудник, мы должны отреагировать своевременно и правильно, а то… Нехорошо с твоим получилось. Будто мы Пушко выгораживали. Ты-то, небось, радёхонька, что твой не при чём… Но сейчас надо думать о чести газеты. Первым делом самолёты, так? Давай-ка, прямо сейчас, садись ближе.

Она не сразу поймёт, что от неё хочет Хан, а, когда поймет, необходимость переписать очерк соответственно новым обстоятельствам дела не покажется кощунственной. Почему бы нет? Оборотни, оборотни… И очерк её — оборотень, можно эдак, можно так — в зависимости от правды. Сегодня правда одна, завтра — другая, она у каждого своя. Да и есть ли она вообще? Вот художественные особенности — другое дело, их можно оставить. Они нетленны. В них, как в рамку, можно вставить любой снимок правды. В руках у Хана — красный и коричневый карандаши. Красным он обводит всё, что можно оставить. Остаётся детективное начало, где мальчишки находят замёрзшего Симкина, остаются все описания природы, сцена гибели Лёнечки, моральные рассуждения. Надо только заменить соответственно Павлина на Пушко и причиной малодушного предательского эгоцентризма объявить соответственно не влияние чуждой морали, а распущенность и пьянство. Что, впрочем, тоже имеет корни «оттуда».

Павлина лучше вообще поменьше упоминать — уехал во Власово и уехал, да и пацана этого с отцовской машиной жалко, не будем его выдавать. Вот Пушко придётся серьёзно перелопатить, написать заново, оставив, разумеется, все лучшие куски, описывающие психологическое состояние Павлина, по возможности их переделав применительно к Пушко. Вот сцена гибели — здесь можно почти всё оставить. Вот он тащит Симкина на Павлиньем шарфе, потом, окоченевший, возвращается в Коржи, намереваясь позвать на помощь, но Наля даёт ему выпить… и… Здесь удачно ляжет описание Павлина, попавшего в тёплый вагон, только действие не в электричке, а в Налиной избе, а так почти всё можно использовать — смотри, как удачно… Давай, ты у нас уже профессионалка, должна всё уметь.

Хан торопит, потирает руки, подбадривает, чиркает то красным, то коричневым, и действительно, у них вроде бы получается. Люда приносит по его просьбе чаю с пирожками, потом он оставляет Яну одну, и ей вроде бы становится легче, работа начинает увлекать, хоть и есть в ней что-то нехорошее, болотное, зыбкое, и что-то она напоминает Яне. Но ей обрыдли самоанализы, с каким-то ожесточением она терзает двумя пальцами Людочкину машинку, и получается, по словам Хана, «то, что надо». Придётся только ещё раз перепечатывать, кое-что добавив и переделав после беседы с отловленным, наконец-то, опухшим и почти невменяемым Жорой, который будет только кивать, икать и во всём признаваться, добавив лишь, что даже ночью знал, что Лёнечка мёртв. Что Налька, оставив его в избе пьяного, снарядилась в платок, телогрейку и лыжи, взяла санки и одна в метель, увязая в снегу, добралась через поле к камню в лощине, еле нашла уже одеревеневшего, занесённого снегом Лёнечку, и также полем вернулась.

Таким образом, продавшая истину и Яну за полкоровы Налька снова обернётся героиней, и Яна, конечно, умолчит про полкоровы, в очерке появится положительный момент и повод порадоваться, что «есть женщины в русских селеньях».

Жору с работы выгонят, но он вскоре объявится в «Советской женщине». Очерк напечатают, будет много откликов и никто не догадается, что это — очерк-оборотень.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Среди… бушующих волн экономических потрясений и военно-политических катастроф СССР стоит отдельно, как утёс, продолжая своё дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира. Если там, в капиталистических странах, всё ещё бушует экономический кризис, то в СССР продолжается подъём как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства. Если там, в капиталистических странах, идёт лихорадочная подготовка к новой войне для нового передела мира и сфер влияния, то СССР продолжает систематическую упорную борьбу против угрозы войны и за мир…» /И. Сталин./

«Мы строим пролетарскую культуру. Это совершенно верно. Но верно также и то, что пролетарская культура, социалистическая по своему содержанию, принимает различные формы и способы выражения у различных народов, втянутых в социалистическое строительство, в зависимости от различия языка, быта и т. д. Пролетарская по своему содержанию, национальная по форме, — такова та общечеловеческая культура, к которой идёт социализм… Лозунг национальной культуры был лозунгом буржуазным, пока у власти стояла, буржуазия, а консолидация наций происходила под эгидой буржуазных порядков. Лозунг национальной культуры стал лозунгом пролетарским, когда у власти стал пролетариат, а консолидация наций стала протекать под эгидой советской власти». /И. Сталин/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1930 г. Постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». Статья «К вопросу ликвидации кулачества как класса». Награждён вторым орденом «Красного знамени». Статья «Головокружение от успехов». Постановление ЦК «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». Статья «Ответ товарищам колхозникам». Написаны приветствия: рабочим Ленинградского металлического завода в связи с досрочным выпуском мощной турбины; строителям Туркестано-Сибирской железной дороги в связи с окончанием строительства; коллективу Ростовского завода сельскохозяйственных машин в связи с досрочным окончанием строительства завода; рабочим Сталинградского тракторного завода в связи с досрочным окончанием строительства. Руководство работой пленума ЦК. Руководство работой 16 съезда ВКПб. Избран членом Центрального Комитета и в комиссию по докладу о колхозном движении. Руководство работой Пленума ЦК. Избран членом Политбюро и Оргбюро и утверждён Генеральным секретарём ЦК ВКПб.

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Молитва Господня «Отче наш» — формула свободного сыновнего служения Отцу Небесному Формула Свободы, Счастья и Спасения. Сыновней и отеческой Любви.

Не раб /из страха/, не наёмник /из корысти/, не гордец /из тщеславия/ — ты служишь в родном доме Отцу, а не кровному врагу Отца со всей Его многочисленной вражеской роднёй, армией тьмы. Ты служишь Отцу, ибо ты любящий и любимый сын, наследник, продолжатель Дела, где «все Моё — твоё и всё твоё — Моё». В Отчем Доме невозможно платить за пищу, кров, одежду, уход во время болезни — здесь всё необходимое ты получаешь от Отца бесплатно, и взамен так же бескорыстно служишь семейному Делу — просто по велению сердца, потому что ты — сын своего Отца, потому что ты — «по Образу и Подобию».

«Остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим…» Это не только узкое понимание прощения обид. Получая всё в Отчем доме бесплатно, где все — братья и сестры, где все связаны едиными кровными узами с отцом, ты почтёшь кощунственным, служа своими талантами, своим трудом, просто исполняя свои обязанности — требовать за своё служение плату.

Отец дал тебе всё — жизнь, здоровье, таланты, хлеб насущный, вписанный в сердце Закон, эликсир бессмертия. Ты всё это получил даром, и теперь должен так же бесплатно, бескорыстно, с радостью любящего свою семью, всё вернуть умноженным для её процветания. И не только потому, что если хорошо Дому, то хорошо и тебе, а просто потому, что ты ЛЮБИШЬ, что между всеми членами семьи кровные тесные связи, при которых, когда одному плохо, то плохо всем. И наоборот.

Поэтому те, для кого мы строим дома, выращиваем хлеб, пишем книги и музыку, кого лечим, учим и защищаем от врагов, должны получать наше служение бесплатно, как и мы от них. Это — основа основ жизни в Доме Отца. Тогда он посчитает нашу жизнь состоявшейся и нас — пригодными для будущей совместной жизни, признает своими детьми.

Казалось бы, такие естественные отношения любящих друг друга членов единой семьи — хорошо каждому — хорошо Целому. Я живу на всём готовом, и то, что мне должны за мой труд, моё служение, самореализацию заложенных в меня Отцом способностей — я оставляю семье. Как и они, мои братья и сестры, кому я должен за их труд для меня — они тоже мне всё «оставляют», прощают. И Отец Небесный считает вложенное в нас состоявшимся, делает нас своими наследниками, своими сынами в вечном Царстве Света и Любви… — Но как трудно падшему человеку, блудному сыну, ушедшему из Отчего Дома, променявшему родной Дом на работу на чужого господина, врага Отца, — за жалкую пищу и призрачную «свободу» променявшего «первородство на чечевичную похлёбку», — как ему трудно излечиться душой, вернуться, снова стать из отщепенца сыном!

Враг, прививший блудному сыну безумное желание не слушаться Отца, отделиться, жить самому по себе, то есть Лукавый — коварен и силён. Это отщепенство, бунт против Отца, вседозволенность, желание жить самому по себе, «по своей глупой воле», ведущее к духовному обнищанию, банкротству, к болезни и смерти — всё это Лукавый именует «свободой».

«Будете как боги,» — подмена, обман вместо Евангельского: «Я сказал: вы — боги и сыны Вышнего все вы». То есть будьте не равным Отцу, а будьте единым с Отцом.

«Не введи нас во искушение, но ИЗБАВИ нас от Лукавого. В отличие от искушений /испытаний/ — средства любящего строгого Отца, применяемого для нашего воспитания и вразумления, преодолевая которые мы из детей становимся взрослыми, набираемся духовного опыта. Лукавый — детоубийца, лжец. Он обманом пролезает в дом, в душу, соблазняет, насилует психику, сманивает в своё царство тьмы, губит и убивает личность.

«Но избави нас от лукавого», — просим мы Отца Небесного, то есть для нашего же блага запри, Отче, окна и двери, защити, а проникшую в дом нечисть изгони как можно скорее, пока она не погубила нас, сделав непригодными для жизни в Доме Отца. Не лишила навечно наследства, сыновства…

Вот примерно на каких основах и принципах бывший семинарист Иосиф, пастырь-кесарь или «гражданский священник» мечтал построить своё царство, собрав заблудших детей в дом, давши им «хлеб насущный», опустив «железный занавес» — защиту от Вампирии и её князя. Он «не верил в массы», он верил лишь в бич, в «жезл железный», но их перерождение буквально на глазах ошеломило его и придало сил.

Смел ли он ждать от них «самоотверженного служения», во имя «коллективного восхождения в Светлое Будущее» и прочих высоких материй? Вряд ли. Сыновье служение, акт свободной любви друг к другу и общему Великому Делу — это Путь Божий, завещанный Небом в молитве «Отче наш», в отличие от рабьего или наёмного. Практически отпавший от веры вслед за элитой народ, из которого ему чудом удалось всеми дозволенными и недозволенными средствами собрать Антивампирию, «единый, могучий» Советский Союз, казался ему материалом весьма ненадёжным. И всё-таки Иосиф мечтал ещё в 1927 году:

«…это будет такое общество: а/ где не будет частной собственности на орудия и средства производства, а будет собственность общественная, коллективная; б/ где не будет классов и государственной власти, а будут труженики индустрии и сельского хозяйства, экономически управляющиеся, как свободная ассоциация трудящихся; в/ где народное хозяйство, организованное по плану, будет базироваться на высшей технике как в области индустрии, так и в области сельского хозяйства; г/ где не будет противоположности между городом и деревней, между индустрией и сельским хозяйством; д/ где продукты будут распределяться по принципу старых французских коммунистов: «от каждого по способностям, каждому по потребностям»…

— Ха-ха-ха, — фыркнул АГ, — А ежели у меня потребность — гарем иметь или личный пляж в Гаграх?

— Ну, тут Егорка скорректировал «старых французских коммунистов» — у него «каждому — «разумно-достаточное»… е/ где наука и искусство будут пользоваться условиями достаточно благоприятными для того, чтобы добиться полного расцвета; ж/ где личность, свободная от забот о куске хлеба и необходимости подлаживаться к «сильным мира», станет действительно свободной». Последний пункт просто замечательный. Освобождение от родовой необходимости и рабства у Мамоны…

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1931 г. Присутствует на 3 сессии ЦИК СССР. Избран рабочими почетным членом Ленинградского Совета. В почётном президиуме 9 съезда ВЛКСМ. Почётный член Моссовета. Речь «О задачах хозяйственников». Избран в президиум 15 Всероссийского съезда Советов. Избран членом ВЦИК. Избран в президиум 6 Всесоюзного съезда Советов. Участие в работе комиссии по проекту постановления об улучшении и развитии московского городского хозяйства. Речь «Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства». Встреча в Кремле с ударниками Автозавода им. Сталина. Руководство работой 17 Всесоюзной партконференции. Это уже 1932 г. Подписано постановление о строительстве трёх мощных гидростанций на Средневолжской системе. Избран в почётный президиум 9 Всесоюзного съезда профсоюзов. Участие в комиссии по ирригации Заволжья. Принят декрет «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной /социалистической/ собственности. Ответ «О некоторых вопросах истории большевизма». Приветствие строителям Днепростроя в связи с досрочным пуском Днепрогэса. Речь на пленуме о задачах работы в деревне.

— Ну достал ты меня этими совещаниями да заседаниями проворчал АГ, — что ты, собственно, хочешь доказать?

— Прежде всего, что не Иосифу служили, как сейчас клевещут, а что он служил. Каждой минутой своей жизни. Цель служения — накорми, одень, защити, излечи, а не разврати, обдери до нитки и сожри… И ещё — служил, сознательно или интуитивно, — Замыслу, умножению жатвы Господней. Наставляя на путь, истину и жизнь по Замыслу. Не мог он это делать именем Вельзевула, ибо если царство разделится, то не устоит…

— Так ведь и Адольф дал народу хлеб, работу, и о морали заботился?..

— «Германия превыше всего!.». — это национализм, идолопоклонство. Это всё равно что утверждать: «Всё тело должно служить желчному пузырю, потому что в нём камни, а не то мы вас этими камнями закидаем…» «Славяне должны работать на нас. В той мере, в какой они нам не нужны, они могут вымирать. Поэтому обязательное проведение прививок и медицинское обслуживание со стороны немцев является излишним. Размножение славян нежелательно… Образование опасно. Для них достаточно уметь считать до ста. В лучшем случае приемлемо образование, которое готовит для нас полезных марионеток.». /Из письма Бормана Розенбергу/.

Вампиры по национальному признаку. А Иосиф-победитель после войны стал создавать новую Германию-Антивампирию, которую многие немцы до сих пор вспоминают добрым словом. И «хомо советикус» по-братски им помогали, не помня зла.

Что же касается «заседаний»…

«Возьмём, наконец, наши бесчисленные конференции, совещания, делегатские собрания и т. д., охватывающие миллионные массы трудящихся мужчин и женщин, рабочих и работниц, крестьян и крестьянок всех и всяких национальностей, входящих в состав СССР… А между тем для нас эти совещания и конференции имеют громадное значение как в смысле проверки настроения масс, так и в смысле выявления наших ошибок… ибо ошибок у нас немало, и мы их не скрываем, полагая, что выявление ошибок и честное исправление их является лучшим способом улучшения руководства страной. Просмотрите речи ораторов на этих конференциях и совещаниях, просмотрите деловые и бесхитростные замечания этих «простых людей» из рабочих и крестьян, просмотрите их решения, — и вы увидите, до чего громадны влияние и авторитет коммунистической партии, вы увидите, что этому влиянию и авторитету могла бы позавидовать любая партия в мире». /Беседа с 1-й американской рабочей делегацией/.

А между тем Лев Троцкий мечтал о мировой революции:

«Международный пролетариат не вложит меча в ножны до тех пор, пока мы не создадим Федерацию советских республик всего мира… Коминтерн есть партия революционного восстания международного пролетариата». /Подписано Лениным и Троцким./

* * *

«Любовная лодка разбилась о быт…» Покончил с собой «лучший, талантливейший» Маяковский.

* * *

«В самый разгар сплошной коллективизации, голода в деревне, массовых расстрелов, когда Сталин находился почти в полном политическом одиночестве, Аллилуева, видимо под влиянием отца, настаивала на перемене политики в деревне. Кроме того, мать Аллилуевой, тесно связанная с деревней, постоянно рассказывала ей о тех ужасах, которые там творятся. Аллилуева рассказывала об этом Сталину, который запретил ей встречаться со своей матерью и принимать её в Кремле. Однажды на вечеринке, не то у Ворошилова, не то у Горького, Аллилуева осмелилась выступить против Сталина, и он её публично обложил по матушке. Придя домой, она покончила с собой». /Свидетель Л. Троцкий/

Свидетельствует Светлана Аллилуева:

«…отец был потрясён случившимся. Он был потрясён, потому что он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умён, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает «наказать» кого-то…Первые дни он был потрясён… Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, НО ОНО БЫЛО, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упрёков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет.

Он был потрясён этим и разгневан, когда пришёл прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками, и, повернувшись, ушёл прочь. И на похороны он не пошёл».

Ха-ха-ха, — как писал Иосиф на полях библиотечных книг, — заболтал белыми сандаликами АГ, — Жена-оборотень у Главного Антивампира!..

* * *

«Не позднее 1935 года весь мир признал, что социализм в одной стране построен и что, более того, эта страна вооружена и готова к защите от любого нападения». /Свидетель Леон Фейхтвангер/.

«Дело Сталина процветало, добыча угля росла, росла добыча железа и руды; сооружались электростанции; тяжёлая промышленность догоняла промышленность других стран; строились города; реальная заработная плата повышалась, мелкобуржуазные настроения крестьян были преодолены, их артели давали доходы — всё более возрастающей массой они устремлялись в колхозы. Если Ленин был Цезарем Советского Союза, то Сталин стал его Августом, его «умножителем» во всех отношениях. Сталинское строительство росло и росло. Но Сталин должен был заметить, что всё ещё имелись люди, которые не хотели верить в это реальное, осязаемое дело, которые верили тезисам Троцкого больше, чем очевидным фактам».

«Так говорит Сталин со своим народом. Как видите, его речи очень обстоятельны и несколько примитивны; но в Москве нужно говорить очень громко и отчётливо, и каждый понимает его слова, каждый радуется им, и его речи создают чувство близости между народом, который их слушает, и человеком, который их произносит». «О частной жизни Сталина, о его семье, привычках ничего не известно. Он не позволяет публично праздновать день своего рождения. Когда его приветствуют в публичных местах, он всегда стремится подчеркнуть, что эти приветствия относятся исключительно к проводимой им политике, а не лично к нему. Когда, например, съезд постановил принять предложенную и окончательно отредактированную Сталиным Конституцию и устроил ему бурную овацию, он аплодировал вместе со всеми, чтобы показать, что он принимает эту овацию не как признательность ему, а как признательность его политике». /Леон Фейхтвангер/

А в те же дни на расстояньи

За древней каменной стеной

Живёт не человек — деянье:

Поступок ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом

Предшествующего пробел.

Он — то, что снилось самым смелым,

Но до него никто не смел.

За этим баснословным делом

Уклад вещей остался цел.

Он не взвился небесным телом,

Не исказился, не истлел.

В собранья сказок и реликвий

Кремлём плывущих над Москвой

Столетья так к нему привыкли,

Как к бою башни часовой.

И этим гением поступка

Так поглощён другой, поэт,

Что тяжелеет, словно губка,

Любою из его примет.

Как в этой двухголосной фуге

Он сам ни бесконечно мал,

Он верит в знанье друг о друге

Предельно крайних двух начал.

/Борис Пастернак/

* * *

Очерк напечатают, будет много откликов. И никто не догадается, что это — очерк-оборотень.

Хан настоятельно порекомендует Яне уничтожить все экземпляры первого варианта, о котором опростоволосившийся коллектив тоже предпочёл начисто забыть. Лучше всего сжечь в печке, как Гоголь, а пепел развеять по ветру.

Искушение будет сильным, но один экземпляр она оставит и будет носить во внутреннем кармане, как капсулу с ядом.

Но назавтра, много лет назад, появится Денис. Она увидит его «Москвич» у подъезда редакции, увидит, что сам он, кажется, там, в машине, и скакнёт сердце, захочется бежать, куда глаза глядят. Но она знала, что должна испить эту чашу до дна.

Денис был погружён в пролистывание какой-то толстенной папки. Увидев её, он с лучезарной улыбкой распахнул дверцу, захлопнул папку и втащил Яну в машину. Работа была окончена, и он снова обратил на неё внимание, как тогда в клубе. Яна вяло сопротивлялась, она предпочла бы сказать последнее «прости» где-то на нейтральной территории, а он, как ни в чём не бывало, закидывает ей на шею руку и говорит, что всю дорогу грезил об этой минуте. Будто ничего такого. Он говорит, что уже всё знает, что Хан даже дал ему прочесть её нетленку, и что, вот видишь, он, Денис, оказался прав, когда сразу сказал, чтоб она не дергалась и что всё будет в порядке и, в конце концов, разъяснится. Что надо же — такое ЧП с соусом, хорошо хоть картину успели отснять. А то таскают — то следователь, то институтское начальство, и пацана выдавать не хотелось. Правда, в деканате и на студии он про Витьку рассказал, а то бы совсем худо пришлось. Сказал, что у него алиби железное, и в нужный момент он этого Витьку из-под земли достанет. И жене лёнечкиной рассказал. А тут дел невпроворот, монтажная, и похороны эти, коробка отснятая куда-то задевалась, еле нашли, а с Симкина теперь, сама понимаешь, не спросишь…

У Дениса действительно непривычно измученный вид, он побледнел, осунулся, ей бы его пожалеть, но Яна так переполнена сознанием своей вины перед ним и собственным страданием, что в сердце больше ни для чего нет места. Он будто тасует перед ней адскую колоду из несовместимых понятий, где и одеревеневший труп Ленечки, и коробка с плёнкой, и монтажная, и загадочно-всесильный, превыше жизни и смерти план студии, и какой-то Витька. И где-то в той колоде — и её жизнь, всё пережитое за эти дни, стиснутое между монтажной и строгим витькиным папой.

Денис кажется ей бесконечно чужим, как марсианин. И он, и Хан, и все вокруг… У неё иная кровь, иное горючее, может, бензин, или мазут, а может, наоборот — у неё мазут, а у них бензин, не в этом дело… Факт тот, что между ней и окружающими возникает какая-то невидимо-прозрачная, но твёрдая, как алмаз, преграда, за которой она плывёт, как в батисфере, сама по себе, хотя всё прекрасно видит и слышит. И то ли мир защищён от неё, то ли она от мира и Дениса со своей бесконечной виной перед ним, которая привязывает её к нему, как пуповина.

И пока она беспомощно болтается в этой батисфере на этой пуповине и молчит, молчит, Денис включает зажигание, и «Москвич» срывается с места.

— Ты куда?

— В Москву.

— Выпусти меня!

— И не подумаю. Похищение Европы. Слушай, не валяй дурака, мы разобьемся. Три трупа на одной картине — явный перебор.

Ну и шуточки у него! «Москвич» увеличивает скорость.

— Остановись, нам надо поговорить.

— Это я уже слышал. Дома поговорим… Ну ладно, давай сейчас, я весь внимание.

Он и не собирается останавливаться. Конькобежец с плаката идёт на рекорд, губы стиснуты, глаза смотрят только вперёд. Уступи дорожку! Скорость под восемьдесят, они уже на шоссе. И тогда Яна начинает говорить. Она говорит, что всё кончено, что она его предала, и даже если б он её простил, она сама себе не простит никогда, поэтому им надо расстаться. Она сама себе вынесла этот приговор, который окончательный и обжалованию не подлежит.

Денис, наконец, останавливает машину, пытается применить кое-какие недозволенные приёмы. Яна не очень-то сопротивляется, она растерзана и почти раздета, но действительно ничего не чувствует в своей капсуле, и тогда он, наконец, оставляет её, смотрит недоумённо, почти испуганно. Эта боязнь и нежелание её потерять, делающие его в этот момент принадлежащим ей, её, как и в былые времена редкой внутренней близости, ненасытная жажда безраздельного им обладания лишь укрепляют решение. Она мстит себе, ничего не чувствующей, бесконечно виноватой и омерзительной, чтобы было ещё больнее, чтоб хоть как-то очиститься через эту добровольную казнь, хоть как-то искупить…

Это какая-то мазохистская попытка вновь самоутвердиться в собственных глазах после пережитого унижения. Иногда, наверное, в таком состоянии шли в юродивые. Но это она поймёт потом. А тогда, много лет назад, он не желал терять её, а она не желала терять себя. Оба были молоды, эгоистичны, и каждый занят лишь собой. Оба были непроницаемы, ибо батисфера — Денисова суть, привычное состояние, он в ней родился, как в рубашке. Они не мирились, а сражались каждый за себя, кто победит. Война батисфер. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Яна извлекает приговор из тайника. Стопка сложенных вчетверо машинописных страниц.

— Что это?

— Прочти. Читай.

Он суёт листки за пазуху, снова включает зажигание.

— Сейчас читай, или я никуда не поеду.

— В темноте?

В салоне действительно уже темновато.

— Тогда вернёмся. Денис, я не предупредила маму!

— Она в курсе, я у вас был. И бензин на нуле. До заправки бы дотянуть…

— Я к тебе не поеду.

— Ладно, в гостях почитаем — хочешь в гости? Здрасьте, мы к вам читать приехали. А может, в «Савой» махнём? Столик у фонтана закажем, там светло, читай хоть «Войну и мир». Заодно и аванс пропьём, а, Иоанна Аркадьевна? — он передразнивает её мрачную физиономию. — Да, мать, форма у нас, прямо скажем, не парадная, придётся до рассвета сидеть в машине. Прочтём с первым лучом… Слушай, тебе не надоело? Сама кругом виновата — предала, продала, что там ещё? Вот и пожалей. Я — жертва, мне молоко полагается за вредность.

Ему всё же удаётся её заболтать и увезти. В конце концов, это уже не имеет никакого значения, — обречённо думает она и лезет в ванну под блаженно-согревающие струи душа, упиваясь мыслью, что и душ этот, и розово-чёрный кафель, и похожая на взбитые сливки душистая пена, и махровый Денисов халат, в который она всегда заворачивалась, и сам Денис, читающий «приговор» у себя в комнате, и обожающая её Денисова бабуля, готовящая им что-то на кухне — всё это в последний раз. И так ей и надо.

Наконец, Денис появляется на кухне. Яна уже вся извелась. Он весело чмокает бабулю в щёку. Та деликатно удаляется, шаркая шлёпанцами. Денис садится и начинает уплетать за обе щеки. О, Господи!

— Молодец, мать, — наконец, произносит он с набитым ртом, — с этим можно прямо на «Мосфильм». Я на полном серьёзе — стопроцентная нетленка.

Господи, когда же ему надоест паясничать? Если б он её прогнал с позором, даже ударил, было бы куда легче. В мечтах она видит себя бегущей по улице, вниз по эскалатору метро… «Осторожно, двери закрываются, следующая станция — «Комсомольская», а там до электрички рукой подать, и прочь, прочь отсюда, навсегда, к спасительной двери с двумя ромбами, где живут её джинны, о которыми она будет вместе плакать и зализывать раны.

Денис, покончив с болгарскими голубцами из банки, принимается за торт с чаем и пытается запихнуть ей в рот кусок голубца.

— Всё, я ухожу.

— А ведь и вправду, мать, будь там на просеке какая-то другая машина — помог бы вытащить, укатила себе и никаких свидетелей. И доказывай, что ты не верблюд. Из комсомола и института пинком под зад, отца могли из загранки отозвать — мол, яблочко от яблони… А потом из партии — не воспитал, как ты пишешь, человека… И плакала Маша, как лес вырубали.

Денис ловит её в коридоре, вырывает пальто, пытаясь поцеловать. От него пахнет голубцами и тортом. Яна умирает от жалости и ненависти к нему. Почему он мучает её, не желая отпустить? Или она для него тоже как та люстра, что она купит на Октябрьской через несколько лет? А её предательство — лишь дефект, указанный в ценнике — мол, одной хрусталины не хватает, на что он готов закрыть глаза?

— Отопри. Дай ключ!

— И не подумаю. Ещё слово, я этот ключ вообще проглочу. Всё, глотаю.

— Прекрати!

— Я сам виноват, должен был сказать тебе про Витьку.

Яна кричит, что не в Витьке дело. И не в том, что он её прощает. Она сама себя не прощает и не имеет права связать жизнь с человеком, про которого смела подумать, что он такой…

Он вдруг отпустит её, будто робот, которого отсоединили от сети, и скажет устало, усмехнувшись уголком рта:

— А ежели я и есть «такой»? Я, мать, сам не знаю, какой я. Никто не знает, какой он, пока не побывает в той шкуре. Тут уж или герой, или подонок. Герой? Я?.. Вряд ли… Вот и считай — ты написала про меня.

Яна ещё не знает, что это Денисове высказывание не только определит на много лет вперёд их жизнь, но и явится стержнем, идейной основой телевизионного сериала «По чёрному следу», авторы сценария Иоанна Синегина и Денис Градов, в главной роли — Антон Кравченко.

— Каждый в этой жизни — потенциальный преступник, зритель должен подозревать равно каждого, от крупного чиновника до уборщицы, — будет инструктировать Денис их с Антоном, — Наша задача — просто установить факт. Показать пальцем. Преступник сегодня — этот. А завтра, возможно, будет тот. Сегодня — ты, а завтра — я. Понятно, ребята?

Но это будет потом, а сейчас, много лет назад, Иоанна ошеломлённо пытается проникнуть в вечную мерзлоту светлых Денисовых глаз.

«Ты написала про меня…» Никто про себя ничего не может сказать, пока не побывает в той шкуре… Мысль эта уже в который раз меняет глубинные основы её сознания — так меняются театральные декорации — свет погашен, какие-то неясные тени мелькают на стене, шорох, стук, кашель, и вот зажигается под потолком лампа, которая прежде была луною, и гора стала шкафом, лес — портьерой, мир стал другим. И то, что ещё минуту назад казалось неразрешимым, разрешалось утверждением Дениса, и окончательной приговор отменялся, ибо не было судей. Судьям высказано недоверие…

Воспользовавшись её замешательством, Денис отбирает пальто и вталкивает её в свою комнату. Он всегда был терминатором, запрограммированным на то или иное действо — будь то очередной съёмочный период, постройка гаража, который они с каменщиком Колей выложили, не разгибаясь, за один день, или занятие любовью. Этой его мёртвой хватке, железной запрограммированности противостоять невозможно. Яна покоряется, и пока он терзает её тело и остатки одежды — сказанное Денисом невидимой волшебной бабочкой кружит в мозгу, медленно-таинственный взмах ее крыльев сулит нечто очень важное, может быть, самое важное в мире, надо лишь поймать бабочку. Но Яна знает, что Денис не выпустит её, пока не получит целиком вместе с мыслями. Она отгоняет эту мысль-бабочку, она должна не мыслить, не быть, она должна запылать и сгореть в его ледяных электрических тисках. Иначе он не отпустит. Сейчас на это ритуальное самосожжение настроиться особенно трудно, но иного выхода нет. И вот, наконец, оставив от неё лишь горстку пепла, Денис мгновенно, как всегда, отключается и засыпает.

Его рука тяжело лежит на ней, караулит, готовая снова ожить и включиться, и она, стараясь не шевелиться, медленно восстанавливается, как феникс из пепла. И тогда мысль-бабочка снова прилетает на пепелище, и Яна чувствует таинственно-бархатный трепет её крыльев.

Он сказал, что это про него… Значит, она написала правду. Но и про Пушко — правда. А она сама? Разве она могла бы поручиться, что не сбежала бы, как Жорка? Она похолодела от этой мысли, но факт — подонок, бросивший раненого товарища, кем бы он ни был, Пушко или Денисом, удался ей куда лучше, чем героиня Налька. Значит… Значит, она писала и про себя. Значит, это она бежала от раненого Симкина. И это не сопереживание, как она думала прежде, а её суть. И она вряд ли смогла бы ночью, в пургу, одна отправиться на поиски Лёнечки. Хоть Налька и продалась за полкоровы, она куда лучше её, а раз так — какое Яна имеет право судить Дениса, Жору, Нальку — кого бы то ни было? Кто вообще имеет на это право? Кто осмелится с уверенностью сказать, что на месте подсудимого не поступил бы также? Кто прожил ещё хоть одну жизнь, кроме своей? Разве что актёры и писатели, но ведь Гамлетов ровно столько, сколько исполнителей. Следователь устанавливает: раненого Лёнечку бросил Пушко. Это факт. Ну а Правда? Та самая, из-за которой Яна пошла на плаху? Она оказалась неуловимой и многоликой, меняющей окраску, подобно хамелеону. Да и есть ли она вообще? Есть ли хоть что-то, что я могу с достоверностью утверждать? Что дважды два — четыре? Но ведь оказалось, что через две точки можно провести бесчисленное множество прямых. Добро? Но сейчас про самого Сталина невесть что говорят. А врач, который когда-то удачно вырезал Гитлеру аппендицит — сделал ли он добро?

Так Яна размышляет в не совсем подходящей обстановке, постепенно избавляясь от комплекса вины перед Денисом и сомнительной отныне Правды. Через неделю, много лет назад, выйдет номер с очерком /второй вариант, исправленный и дополненный Налиным подвигом/, его перепечатает «Комсомолка». Будет масса читательских откликов, много писем в адрес Нальки, одно даже от фронтового друга, с которым у неё наладится переписка, а чем дело кончится, Яна так и не узнает.

Потом выйдет на экраны их фильм — первый совместный блин Синегиной-Градова, и тоже не будет комом, напротив, получит несколько премий, в том числе и в странах соцлагеря, его будут постоянно крутить по телевизору, особенно в праздники — днём после демонстрации. Будут восхищаться искренностью и убедительностью закадровых монологов, так удачно положенных Денисом на «вкусно», как отметил кто-то, поданные сценки из жизни бригады. Яна сама изумится, как ему удастся так красиво преподнести и споро мелькающие в трудовом энтузиазме руки, и радость молодых здоровых тел на тренировке в спортзале, и слезы на глазах у Лены Козловой, слушающей скрипача, и Разина, с трогательной заботой переводящего через нашу миргородскую лужу беременную жену. И даже закадровый спор Стрельченко с американским миллионером прозвучит весьма убедительно, где прекрасно отснятая покойным Лёнечкой сцена субботника на строительстве у детского сада будет перемежаться планами длиннющих машин, подъезжающих к посольскому особняку, изнывающих от безделья дам в мехах и вечерних туалетах, ноги в заграничных узконосых ботинках… Одни ноги, парад ног, восходящих на двуступенчатое мраморное крыльцо — тайком заснятый эпизод приёма в каком-то посольстве. Яна не знала, что символизировали эти заграничные ноги, но в этом месте на элитарных просмотрах неизменно раздавались аплодисменты. И даже лёнечкина гибель, окутавшая фильм неким мистическими ореолом, траурная рамка в титрах: «Трагически погиб во время съёмок», послужит своеобразной рекламой.

Но самой большой удачей фильма будут его герои, такие поразительно красивые внешне и внутренне, что действительно хотелось, всё бросив, бежать, задрав штаны, записываться в бригаду. Герои, придуманные ею, Денисом и покойным Лёнечкой, читающими закадровый текст актёрами, вместе с тем живые, настоящие, с реальными именами, фамилиями, адресами… Непонятно, как им это удалось, но эффект Пигмалиона был налицо, со своеобразными благотворными последствиями, где неприметная цветочница Галатея, влюбившись в вылепленную их творческим коллективом статую, страстно захочет походить на свой идеальный фантом. Яна увидит бригаду Стрельченко на встрече со зрителями. В полном составе. Ребята будут неузнаваемы, с достоинством неся бремя славы. Красивые одухотворенные лица, ни одного лишнего слова, ни одной лишней рюмки за торжественным ужином. Они скромно раздавали желающим автографы, всем видом показывая, что им неловко от всеобщего внимания, что они выше земной славы, что у них за спиной прорастают крылья. И тогда Яна, всё ещё не веря в преобразующую силу положительного в искусстве, наведёт справки и узнает, что бригада действительно духовно возросла, что Пахомов наотрез отказался от предложенной ему, как знаменитости, квартиры вне очереди, а жена забывшего про Омскую зазнобу и вернувшегося в лоно семьи Разина содрала со стенда фото: «Яна, Денис и начцеха», отрезала начцеха и повесила в угол рядом с иконами.

В общем, фильм получился наславу, хоть и не было в нём свадьбы Стрельченко-младшего во власовском клубе, куда так и не доехал Денис в тот злополучный день.

Ну а их свадьба состоялась вскоре после премьеры. Они получат по договору немыслимую по тем временам сумму и закажут зал в «Пекине». Народу будет полно — почти весь Денисов курс во главе с шефом, известные и подающие надежды актёры, приехавшая на пару недель из Европы свекровь /Градова-старшего не отпустят в связи с обострившимся международным положением/. Свекрови Яна, кажется, понравится, она скажет Денису: «Скромная девочка», и преподнесёт ей роскошное парижское свадебное платье из светлостального, под цвет Денисовых глаз, атласа — очень узкое в талии, модная тогда юбка колоколом, бледно-сиреневые цветы у выреза на груди, такие же цветы на венчике, и фата, и перчатки до локтя, всё, как ни странно, впору. Свекрови понравится играть роль феи, и Яна ей будет охотно подыгрывать — Золушка так Золушка. В душе была всё та же непривычная пустота, и она без особого труда становилась той, кого в ней хотели бы видеть. Иногда эти роли развлекали, чаще было всё равно. Она как-то сразу вписалась в этот киношный круг с его хлёсткими словечками, остротами, парадоксами, обязательным набором имён, сведений и названий фильмов. Феллини, Годар, Антониони. Новая волна, сюрреализм, Вайда, Аталанта, Параджанов, Жанна Моро /не путать с Жаном Маре/ и так далее. Дивясь своей неожиданной способности к обезьянничанью, ловко жонглируя чужим реквизитом словечек, суждений, поз и жестов, Яна в какие-то несколько дней примет окраску окружающей среды, и это, конечно же, будет игра, теперь всё в её жизни будет игрой, и то, что она не пригласит на свадьбу никого из редакции, даже Хана, будет лишь означать, что они из другой прошлой игры.

Только мама, единственная гостья из той жизни, счастливая и гордая её счастьем, будет с тревожным изумлением наблюдать, как дочь «вращается». Вскоре она переедет в Ялту ко вдовцу со смешной фамилией Лапик, с которым познакомилась во время прошлогоднего отпуска. У Лапика будет свой пятикомнатный особняк недалеко от моря, до сотни отдыхающих в сезон, и мама включится в свою новую игру под названием «Хозяйка гостиницы», она же уборщица, она же прачка; летом — беспросветная суета, зимой — тоска беспросветная, как она ей напишет. Особняк будет обвит виноградом «Изабелла», из которого получается прекрасное одноименное вино — к нему-то и пристрастится мама тоскливыми зимними вечерами…

Но это потом, а сейчас, много лет назад, она будет так же красива, и так же искать кого-то напряжённым взглядом в толпе гостей, будто ожидая, что вот-вот появится он Аркадий Синегин, приехавший из далёкой своей Австралии на свадьбу дочери-Золушки.

Бабуля подарит Яне старинную фамильную нитку розового жемчуга, и, в довершение сходства с Золушкиной историей, свекровь, шокированная её скромными белыми «лодочками», порекомендует надеть свои — серебряные, остроносые, на высоченных каблуках какой-то там суперфирмы, в которые придётся напихать ваты, чтоб не сваливались. Все кинодамы будут глазеть на эти туфли, и Яна будет бояться, что кто-либо попросит примерить их, как всегда случалось в их редакции, и тогда с этой ватой позору не оберёшься. Но никто, слава Богу, не попросит.

Игры, игры наши… Безобидно-мирные и кровавые, пустые и результативные, заполняющие мир бегающими, летающими, говорящими, развлекающими, убивающими и прочими игрушками, тешащие плоть и бередящие душу, индивидуальные, групповые и международные, спортивные, научные, дипломатические. И обязательные призы — начиная с бутылки пива и кончая крупными — место наверху, место в энциклопедии, полземли, полцарства и неизбежное банкротство в конце. Ибо в саване карманов нет. Из этого игорного дома мы выходим голыми. Да и тело превращается в прах. Часы бьют полночь, карета становится катафалком, лакеи — могильными крысами, а бальный наряд — саваном.

ПРЕДДВЕРИЕ

— Я тебе открою ещё одну тайну, — прошипел АГ. — Ибо, повторяю, на Суде всё равно тайное станет явным. Я выкрал страницу Истории из экзистенциального времени, то есть из вечности, и показал Иосифу.

— Чушь, этого не может быть! — всплеснул белыми ручками AX, — Ведь в экзистенциальном времени, как в написанной книге, всё уже произошло, состоялось, там нет ни прошлого, ни будущего, ни пространства, — всё вечно. Только у нас в вечности эту книгу написала сама жизнь, а Господь, Который вечно пребывает, Который и есть Жизнь, просто заранее знает, чем всё кончится, эта самая история человечества. Знает, что всё произойдёт соответственно Замысла и кончится хорошо, иначе Бог не был бы Благим, а думать так — кощунство…

— Хорошо кончится, да не для всех, — хихикнул АГ. — Для Творца всё известно, а для людей, которые в историческом времени, продолжается спектакль, где у актёров — свобода действия. Избежать участи «из праха в прах» — или… Лучше «или», — снова хихикнул АГ. — Ну конечно же, я не мог ни выкрасть, ни вырвать страницу истории из Книги Творца — я просто сделал ксерокс. Ксернул и показал Иосифу…

— Ладно, сын тьмы, раз уж начал — договаривай. Какую страницу?

— Хорошо, тогда, по порядку. — Ты всего достиг, Иосиф, шептал я ему, — Ты в зените славы, построил великую страну, спас и подлечил разрозненное стадо, воздвиг стены и воспитал надежную охрану… Ты — царь великой империи посреди Вампирии, которая боится тебя и жаждет проглотить… Идея любящей и дружной семьи народов в доме отца земного во имя спасения в Доме Отца Небесного — прекрасная идея… Я бы даже сказал — Русская идея, о которой многие грезили и которая так и не была осуществлена. Коммунизм в одной отдельно взятой стране, спасение в одной стране… Мы же оба прекрасно знаем, что это невозможно, это самое коллективное спасение, разве что в лоне Истинной Церкви. И не «коллективное», а «соборное», то есть для избранников, «рождённых свыше»… Не рабы и не наёмники, а сыны.

— Только не тебе судить, кто сын, а кто нет, — перебил АХ, — избранничество — это особое состояние души. Это — неукоренённость во всём, что временно, это ощущение Предназначения своего, «мира Горнего», это — «Мои овцы знают Мой голос»… это — запись в Книге Жизни, это…

— Да знаю, знаю, — поморщился АГ, — проходили. И Иосиф проходил. Но и про первородный грех, и про Иуду проходили, и про овцеволков, которые перерождались буквально на глазах, и про бытовое разложение «кристально чистых»…

Свидетельница М.Сванидзе:

«…Я сказала, что думала. Сказала, что я не верила в то, что наше государство правовое, что у нас есть справедливость, что можно где-то найти правый суд /кроме ЦК, конечно, где всегда всё правильно оценивалось/, а теперь я счастлива, что нет этого гнезда разложения морали нравов и быта. Авель несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив — он смрадил всё вокруг себя — ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех, в особенности в первые годы после революции, он использовал всё это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек… Чтоб не быть слишком на виду у партии, окружал себя беспартийными /аппарат, секретарши, друзья и знакомые из театрального мира/… Контрреволюция, которая развилась в его ведомстве, явилась прямым следствием всех его поступков — стоило ему поставить интересную девочку или женщину и всё можно было около его носа разделывать».

* * *

А вас не тянет всевластная тина?

Чиновность в мозгах паутину не свила?

Скажите — цела? Скажите — едина?

Готова ли к бою партийная сила?

…

И когда, это солнце разжиревшим боровом

Взойдёт над грядущим без нищих и калек, —

Я уже сгнию, умерший под забором,

Рядом с десятком моих коллег.

И чудится мне, что на красном погосте

Товарищей мучит тревоги отрава.

По пеплам идёт, сочится по кости,

Выходит на свет по цветам и по травам.

А травы с цветами шуршат в беспокойстве:

Скажите — вы здесь? Скажите — не сдали?

Идут ли вперёд? Не стоят ли? — Скажите.

Достроит коммуну из света и стали республики вашей сегодняшний житель?

Прочёл я ему эти стихи «лучшего, талантливейшего», так рано от нас ушедшего и нашептал, что всё равно они переродятся, вампиры эти потенциальные, что всё равно ему с ними не сладить одному — ни дети, ни друзья-соратники ему не помощники. Вон, даже жена… Уговаривал примириться с Вампирией, стать главой обычной буржуазной республики, или монархии конституционной — что больше нравится. Не быть белой вороной, играть по их правилам, и сразу помощь пойдёт, блага всякие, торговля, капиталы… А там уж можно будет «разделять и властвовать», стаю на стаю натравливать — это в порядке вещей. Или, вместе объединившись — на Гитлера — как угодно. Но по правилам. А то заладил: «Вампиры, вампиры…» Вон и Ильич надолго НЭП планировал…

Упёрся — отойди от меня, сатана… Ах так, думаю, ну ладно. Пророчество ему прочёл ветхозаветное:

«Все укрепления твои подобны смоковнице со спелыми плодами; если тряхнуть их, то они упадут прямо в рот желающего есть.

Вот, и народ твой — как женщины у тебя: врагам твоим настежь отворятся ворота земли твоей, огонь пожрёт запоры твои.

Начерпай воды на время осады; укрепляй крепости твои; пойди в грязь, топчи глину, исправь печь для обжигания кирпичей.

Там пожрёт тебя огонь, посечёт тебя меч, поест тебя как гусеница, хотя бы ты умножился как гусеница, умножился как саранча.

Купцов у тебя стало более, нежели звёзд на небе; но эта саранча рассеется и улетит.

Князья твои — как саранча, и военачальники твои — как рои мошек, которые во время холода гнездятся в щелях стен, и когда взойдет солнце, то разлетаются, — и не узнаешь места, где они были». /Наум. 3, 12–17/

Не поверил Иосиф. — Когда это будет, бес? — Когда время твоё земное кончится, отвечаю, — а срок твой лишь Творец знает… Тут они все и переродятся, твоя охрана, партия твоя первой, хоть ты и сказал, что она «не перерождается и никогда не переродится, ибо не из такого материала склеена…» «Из такого, Иосиф, — шептал я ему, — Из греха и праха…» Опять не верит. Ну тут я ему и показал Страницу Истории, только даты стёр, чтоб уж совсем правила не преступать. Всё ему показал в сонном видении — и города вымирающие, и заводы стоящие с шахтами, и шахтёров с табличками на шее: «Я хочу есть», и «новых русских» бритоголовых на иномарках, и виллы их с бассейнами и охраной, и героев с орденами и медалями, роющихся в помойках, и детей-наркоманов, и «спортсменок-комсомолок» на панели и в турецких борделях, и мешочников с тряпками колониальными, ларьки со жвачкой и пойлом, казино, стриптизные ночные клубы, «Московский комсомолец» с телефонами секс услуг на все содомские вкусы, голых сисястых баб на обложках журналов, поля, бурьяном заросшие, будто Мамай прошёл… И как в Беловежье великую Антивампирию «на троих» раздавили, а потом и все прочие самостийные вампиры общесоюзную народную собственность на части стали рвать… И как Верховный Совет проголосовал почти единогласно за отделение головы от тела и стоя аплодировали, а потом их же прямо из танков посреди Москвы на позор и потеху всему миру…

И как Победоносное Красное знамя ночью, как воры, спустили, а потом некоторые граждане ноги об него, кровью политое, вытирали на своих тусовках, и Грозный в руинах показал, и как отечественные и забугорные вампиры из страны общенародное достояние контейнерами вывозят, и страну, разрубленную на части, как говяжья туша, и как тело Ильича из шоколада и крема жрут ихние детишки вампирские; и как «несокрушимую и легендарную» без войны уничтожили, и как у дяди Сэма клянчат народу на пропитание с протянутой рукой в то время как упыри клозеты из золота строят — совсем как Ильич мечтал… И иглу показал Останкинскую, возле которой двадцать второго июня бывших героев дубинками били, а потом народ расстреливали, как «молодёжь выбирает пепси», и как учёные эмигрируют, чтобы служить Вампирии, набивать ихние закрома, и как военные попрятались в щели стен, как рои мошек, и как народ всё это глотает…

Побелел Иосиф, что ты, АХ, — каждая оспина видна. Хочет проснуться, кошмар прервать, а не может. Но вижу — всё ещё не верит. Я тут на последнее средство пошёл: — А свидетельству церкви, спрашиваю, поверишь? Цитировать, мол, не буду, не моё это дело, возьми-ка сам да прочти. И вырезку ему газетную:

«Когда вы. Ваше Святейшество, с трибуны московского епархиального собрания обличаете нынешнюю «неустойчивую смутную действительность, безумный мир, где отсутствует нравственность, где господствуют волчьи законы, где брат грабит брата, где ложь и обман стали нормой поведения», знайте — Ваше справедливое негодование разделяют миллионы и миллионы россиян… Когда вы возмущаетесь тем, что в современной России «население целенаправленно организуется на сатанинских принципах лжи, подлога, обмана, поклонения внешней грубой силе, внедряются как начала «нормальной» жизни жадность, эгоизм, амбиции, разврат, наркомания, любовь к развлечениям и удовольствиям любой ценой», Вы можете быть уверены в искренней и горячей поддержке всех честных граждан нашей страны.

Когда Церковь Вашими устами провозглашает, что «сегодня это не отдельные эпизоды злых, порочных, разрушительных действий, а ускоренное строительство общемировой системы зла…», под Вашими словами готовы подписаться все ответственные российские политики! Скажу больше: патриоты России давно знают, как называется та «общемировая система зла», о которой Вы упомянули. Её имя — «новый мировой порядок», который международная финансовая олигархия усиленно навязывает всей планете посредством американских авианосцев и натовских танков».

То есть грядущее царство антихриста и Вавилонской блудницы — вот куда поплывёт твоя империя, Иосиф, когда ты выпустишь руль из рук… Так стоит ли огород городить? Столько мучений, работы «по-чёрному», ни сна, ни отдыха, ни личной жизни… Поживи хоть последние годы как нормальный царь, — нашептывал я ему, — Почувствуй вкус настоящей жизни…»

— Кого ты цитировал? — спросил Иосиф, — Кто обращается к Патриарху?

— Председатель ЦК Российской Коммунистической Партии. Вроде как нынче — генсек.

— Что же он сам порядок не наведёт? А Всесоюзная Партия почему молчит?

— Да говорю ж тебе, всё распущено. Ни Союза нет, ни партии твоей, «единственного, что мне не изменит», как сказал застрелившийся поэт. Одни переродились, другие разбежались, третьи в подполье ушли. Потом по кусочкам восстановились, но много ли они могут сделать в Вампирии? Васька слушает да ест. Людей твоих дожёвывает. Все твой народ предали, Иосиф, да он и сам себя предал… Но начнётся всё, как всегда бывает, с головы. С самого генсека.

Тут он снова побелел у меня, шепчет:

— Фамилия как?.. Кто такой?

— Э нет, говорю, не имею права… Я и так сверх всякого регламента…

— Ну хоть приметы особые…

И тут у меня накладочка вышла. Соскочил с исторической страницы ваучёрт, этих мелких бесов эсэнгэшных пропасть развелось после катастройки… уж не знаю, как он в ксерокс затесался, да как заорёт:

— Есть, есть примета!.. Пятно у него, пятно!..

Ну я этого ваучёртика ногтем в геенну огненную сшиб, чтоб не выступал, а Иосиф аж кулаки стиснул.

— Какое такое пятно?

— Да внутри пятно, — говорю я, — помнишь, как Левко у Гоголя ведьму от прочих русалок отличил? Пятно у неё внутри было чёрное… А так — все на одно лицо. Или у Толстого про вурдалаков, что ты в детстве читал, помнишь? Как старик ушёл из дому и говорит — если после двенадцати приду — не пускайте в дом, ибо это уже не я буду, а проклятый вурдалак кровь вашу пить придёт… Нет старика и нет, а как стали часы бить полночь — в аккурат он на дороге и появляется. Вот поди и разберись. Божий человек или оборотень… Ну что, Иосиф, по рукам? Все земные царства твои будут…

Ну а он, до чего ж хитрый, его на мякине не проведёшь!.. А чего это ты, говорит, бес, так меня уговариваешь, если никакого проку тебе нет в моём отречении? Или не знаешь, что царство, которое разделится, не устоит? Брысь, говорит. И проснулся.

Но, видать, поверил, потому что тут такое началось…

Свидетель М.Джилас:

«При разговоре со Сталиным изначальное впечатление о нём как о мудрой и отважной личности не только не тускнело, но и наоборот, углублялось. Эффект усиливала его вечная пугающая настороженность. Клубок ощетинившихся нервов, он никому не прощал в беседе мало-мальски рискованного намёка, даже смена выражения глаз любого из присутствующих не ускользала от его внимания». «Мне лично кажется, что у Сталина… даже само притворство было настолько спонтанно, что казалось, будто он сам убеждён в искренности и правдивости своих слов. Он легко приспосабливался к каждому повороту дискуссии, к каждой новой теме и даже новому человеку».

«Сталин был холоден и расчётлив не меньше, чем Молотов. Но у Сталина была страстная натура со множеством лиц — причём каждое из них было настолько убедительным, что казалось, что он никогда не притворяется, а всегда искренне переживает каждую из своих ролей. Именно поэтому он обладал большей проницательностью и большими возможностями, чем Молотов». «Мир, в котором жили советские вожди — а это был и мой мир — постепенно начинал представать передо мной в новом виде: ужасная, непрекращающаяся борьба на всех направлениях. Всё обнажалось и концентрировалось на сведении личных счетов. В живых оставался только более сильный и ловкий. И меня, исполненного восхищения к советским вождям, охватывало теперь головокружительное изумление при виде воли и бдительности, не покидавших их ни на мгновение».

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1933 г. Выступление на пленуме ЦК с докладом «Итоги первой пятилетки» и с речью «О работе в деревне». Выступление на Всесоюзном совещании комсомола о задачах весеннего сева. Присутствует на I Всесоюзном съезде колхозников-ударников. Приём в Кремле юных лауреатов Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. Поездка по Беломоро-Балтийскому каналу, посещение Мурманского порта, Сороки и бухты Полярная. 1934 г. Руководство работой XVII съезда ВКПб. Руководство работой пленума ЦК. Утверждён Генеральным секретарём ЦК ВКПб. Осматривает строительство канала Москва-Волга. Выступает на митинге в связи с возвращением челюскинцев. Выступление на совещании в ЦК о генеральном плане реконструкции г. Москвы. Вместе со Ждановым и Кировым пишут «Замечания о конспекте учебника по истории СССР» и «Замечания о конспекте учебника «Новой истории». Убийство Кирова в Ленинграде, похороны в Москве. Выступление на совещании металлургов «О задачах развития чёрной металлургии».

«В деревне окончательно укрепился колхозный строй. Этому сильно содействовали устав сельскохозяйственной артели, принятый на 2 съезде колхозников-ударников в феврале 1935 года, и закрепление за колхозами всех обрабатываемых ими земель НА ВЕЧНОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ». /История ВКПб, краткий курс./

«Товарищи, то что мы сегодня видели здесь, это кусок новой жизни, той жизни, которая называется у нас колхозной, социалистической жизнью. Мы слушали простые слова простых трудовых людей, как они боролись и преодолевали трудности для того, чтобы добиться успехов в деле соревнования. Мы слушали речи женщин, не обычных, а, я бы сказал, героинь труда, у нас не бывало прежде таких женщин. Мне вот 56 лет уже, видал виды, видал достаточно трудящихся мужчин и женщин, но таких женщин я не встречал. Это совершенно новые люди, только свободный труд, только колхозный труд мог породить таких героинь труда в деревне». /И. Сталин/

«Значение стахановского движения состоит в том, что оно… ломает старые технические нормы, как недостаточные, перекрывает в целом ряде случаев производительность труда передовых капиталистических стран… Но этим ещё не исчерпывается значение стахановского движения… Оно подготовляет условия для перехода от социализма к коммунизму». /И. Сталин/.

«Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального Комитета. Более того: они угрожали кое-кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути. Эти люди очевидно забыли, что мы, большевики, — люди особого покроя. Они забыли, что большевиков не запугаешь ни трудностями, ни угрозами… Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепившись на этом пути, мы ещё стремительнее пошли вперёд, сметая с дороги все и всякие препятствия. Правда, нам пришлось при этом по пути помять бока кое-кому из этих товарищей. Должен признаться, что я тоже приложил руку к этому делу. (Бурные аплодисменты, возгласы «ура») /Речь в Кремле перед выпускниками военных академий, 1935 г./

* * *

«Вчера на съезде сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошёл к нему, взял его в передние ряды /рядом со мной было свободное место/. Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомлённый, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся, у всех были влюблённые, нежные, одухотворённые и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему всё время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы /серебряные/ и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы», — и потом, расходясь, уже возле вешалок вспоминали об этих часах. Пастернак всё время шептал мне о нём восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах эта Демченко заслоняет его! /на минуту/». Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью…»/Из дневника К.Чуковского/.

* * *

«Что такое счастье — это каждый понимал по-своему… Но все вместе знали и понимали, что счастье — это любить и беречь эту прекрасную землю, которая зовётся Советской Страной…» /Аркадий Гайдар/.

«Если кто-то захочет выяснить, на ком лежит ответственность за Беловежское соглашение, отпираться не буду — оно от начала до конца написано моей рукой». /Свидетель — Егор Гайдар/.

* * *

Свидетельство А. Авдеенко о съёмках американской компанией Эйч-би-оу и съёмочной группой И. Пассера на Кунцевской даче Сталина в день 112 годовщины со дня рождения Сталина, 21 декабря:

«Дом ходил ходуном. Из-за невесть откуда появившейся стойки прямо у входа давали всем в бумажных стаканчиках виски и шампанское. На пиршественном и одновременно политбюровском столе в гостиной валялись пустые бутылки из-под пива; под немыслимые в этих стенах рок-н-рольные ритмы отплясывала развесёлая молодёжь; кто-то нежно целовался в углу, кто-то лежал поперек коридора; кто-то развалился на ЕГО диване, где издал он последний хрип, а с балкона кабинета на втором этаже кто-то затаскивал заначенные бутылки и упаковывал их для завтрашнего похмелья. И невозмутимый стоял Роберт Дювалл, исполнитель роли Сталина, уже разгримированный, в красном пуловере с натуральным орденом Ленина на груди. Потом давали гамбургеры, воздушные куски торта, вкатили огромный торт из мороженого, по-моему, с надписью «Сталин» и, кажется, с его головой. Не хватало только 112 свечей, а заодно и помела, рогов и копыт, приличествующих этому случаю».

* * *

Часы бьют полночь, карета становится катафалком, лакеи — могильными крысами, а бальный наряд — саваном.

Но это потом. А пока мы беззаботно играем. Взрослые дети, старые дети. Едва закончив одну игру, садимся за другую. Меняются игрушки, правила, партнёры. Игра нотами, красками, цифрами, словами…

Даже свадьбы мы «играем».

В прошлом её детстве игры были жизнью, теперь взрослая жизнь станет игрой.

Итак, они благополучно сыграют свадьбу и всё будет хорошо за исключением странной болезни, которую Яна впервые обнаружит у себя на следующий день после того, как Денис умыкнёт её в Москву и они будут бороться в полутьме передней, и он скажет, что вполне мог сбежать с поля битвы, как Пушко, и ей нечего казниться. И остановится на мгновенье рулетка и наступит тишина, и, в который раз за те суматошные дни, Яна опять почувствует чьё-то таинственное прикосновение, повернувшее невидимый ключ в глубинах её «Я». А назавтра, решив наконец-то докончить давным-давно начатый рассказ для объявленного «Работницей» конкурса, она испытает вдруг приступ непреодолимого отвращения к бумаге, к ни в чём не повинной шариковой ручке, к словам, должным лечь на бумагу, и особенно к придуманной ею истории, которая прежде вполне устраивала. «Пройдёт, — решит Яна. — Нервы, переутомление». И возьмётся за подборку «Наши земляки», которую Хан поручил ей вести. Провозится с пустяковым текстом в одну колонку до вечера, причём состояние будет такое, словно она съела тарелку ненавистной с детства тыквенной каши, обильно заправленной касторкой. Назавтра повторится то же самое, и через месяц, и через два. Писательство будет вызывать у неё гадливую ненависть, непреодолимую тошноту, она будет готова заниматься чем угодно — мыть полы, посуду, класть рельсы, асфальт, обряжать в морге покойников и редактировать любую белиберду — только не писать.

Она никому никогда не расскажет о своей беде. Уход из редакции будет вполне естественным в связи с замужеством. Потом беременность, рождение Филиппа, защита диплома на журфаке по старым очеркам. Разумеется, отлично. Потом госэкзамены. Почему она бросила писать? — Об этом пока что спрашивать никто не будет. Но понимая, что вечно так продолжаться не может, Яна начнёт всерьёз подумывать о скромном месте редактора или учительницы русского и литературы.

Спасёт её Денис.

— Вот, мать, отличный детектив, есть перспектива договора на телевидении. Напишем «по мотивам» и получим, как за оригинальный сценарий. Подключишься?

Яна знает — он не умеет писать. Он просит, он не может без неё обойтись, и в эту минуту принадлежит ей. Между ними — тайная война, война гордынь. Однажды он уже попробовал сочинять сам — Яна тогда отказала в помощи, сославшись на Филиппа и защиту диплома. Он потерпел полное фиаско и теперь в подсознании ненавидел её, свою зависимость от неё, считая, что она нарочно его унизила. И по-своему самоутверждался в обществе актрис и неактрис, чувствуя её «ахиллесову пяту» — отчаянную ревность рыболова, тщетно пытающегося удержать в руках огромную рыбину, скользкую, ледяную, недающуюся и оттого особенно желанную. И ещё она похожа на владельца шкатулки, запертой ключом изнутри. Боясь обнаружить эту постыдную ревность, Яна была прикована к нему, несвободна, мучилась, и чем больше ненавидела его, тем сильнее ревновала.

И вот, наконец, он был её, смиренно просил, не догадываясь, что она тоже теперь не может писать. Но рыбина в её руках затихает, шкатулка приоткрывается, и это чувство обладания так сладостно, что она соглашается пролистать детектив, пока Филипп спит. Неожиданно увлекается. Филипп давно проснулся, орёт, она кормит его кашей и продолжает читать, потом отправляет его с Денисом гулять и глотает страницу за страницей.

— Ну? — нетерпеливо вопрошает Денис с порога, даже не вытащив Филиппа из коляски.

— Семечки. Щёлкаешь, плюёшься, а оторваться невозможно.

— Правда — лихо закручено? Эта мадам — королева сюжетов. Но я не очень представляю, как это сделать. Нужен ход.

— Да, нужен ход, — убеждает себя Яна. — В конце концов, детектив — тоже игра. Вот они на доске, леди и джентльмены, ферзи, слоны и пешки, расставленные этой королевой сюжета. Один из них — убийца, партия сыграна, вот они передо мной, не надо мучиться, искать правду, которой нет. Нужно лишь ещё разок проиграть партию вместе со зрителем, вместе вычислить убийцу. Но нужен ход.

Что-то ей всё это напоминает, но анализировать не хочется. Она думает, что надо помочь Денису и самоутвердиться в своих и его глазах, хватит ему гнуться одному. Да и проку мало, по сути, последняя лента у него не получилась, а их теперь трое, надо на что-то жить. А мамаша она все равно никудышная, и жена никудышная — игры в мать и жену надоели, едва начавшись. Надо попытаться. Это как новая игра…

Ход, ход… Катая по тихим переулкам коляску со спящим упакованным Филиппом, она мысленно расставляет так и эдак фигурки, принадлежащие незнакомой англичанке, «королеве сюжета». Холл с камином, перед которым сидит в кресле этот парализованный старик с газетой. Старик был убит выстрелом в затылок из бесшумного пистолета и около часа продолжал неподвижно сидеть у камина, как сидел подолгу каждый день. Все обитатели дома, включая служанку, а также двоих гостей, подозреваются в убийстве, все они заинтересованы в смерти старика, и все в этот час проходили мимо него, некоторые по нескольку раз. Лестница ведёт наверх, там три спальни, кроме того, внизу двери ведут в столовую, в кабинет старика с примыкающей спальней, в комнату служанки и в сад. Знаменитый сыщик велит всем оставаться в своей комнате, по очереди заходит к каждому, устанавливая алиби, заставляя снова и снова как бы проходить в памяти мимо сидящего спиной старика, и всякий раз мы ждём выстрела, всё более вероятного, по мере того как расследование обрастает подробностями, неожиданными поворотами. Это позволит держать зрителя, тем более что выстрел был бесшумным и старик после каждого такого прохода продолжает неподвижно сидеть в кресле, и мы не знаем, жив он или мёртв.

Каждый, проходя мимо, хочет убить. Каждый — потенциальный убийца, и так ли уж важно, кто именно нажал курок. Это всего лишь факт, незначительный факт. Выстрел бесшумен.

Опять что-то очень знакомое в этой вроде бы новой игре заграничными фигурками. В эту игру она уже играла.

И Денис играл. Когда она заставила его вместо Жоры Пушко бросить раненого Лёнечку.

«Ты про меня написала…» Понял ли он? Игра Яны ему, во всяком случае, нравится, глаза сияют ледяным фосфорическим блеском, настоящее северное сияние. Он на крючке, он сейчас принадлежит ей. Особенно ему нравится, что получается дёшево — это одно из условий.

— А концовка?

— Дед оказывается жив. Он посадил в кресло восковую куклу, чтобы выяснить, кто из наследников поддастся искушению, и обнаруживает, что она прямо-таки кишит пулями. И тогда он завещает всё советскому фонду мира. Шутка.

Денис смеётся. Ай да Яна!

— Ладно, концовка потом. Ты пока пиши.

Легко сказать «пиши». Бумага и авторучка вызывают привычный приступ отвращения. Тогда Яна берёт тетрадь для телефонных записей с привязанным к ней карандашиком, садится за кухонный стол, включает концерт по заявкам и, как больной после долгого недуга, делает мучительные первые шажки. Постепенно увлекается, чужие фигурки становятся одушевлёнными, и тоже ведут свою игру, изобретают, защищаются, и сыщик ведёт свою игру, потом к ним присоединяется Денис, это и его игра. Теперь это будет их игра на многие годы вперёд. Идеальная супружеская кинопара — Иоанна Синегина и Денис Градов, профессионалы детективного жанра, сначала зарубежного, потом и отечественного — бесконечный телесериал «По чёрному следу» с неизменным Антоном Кравченко в роли советского опера-супермена Павла Кольчугина, непримиримого и непобедимого борца с «лежащим во зле миром», принявшим эстафету из рук Павла Корчагина. Корчагин-Кольчугин. Денис, она и Антон, и ещё актёры, съёмочная группа, худсоветы, госкомитет и, конечно, зрители, миллионы зрителей, тоже втянутые в их игру.

Очередное запутанное дело, очередной поиск преступника, и никакой тебе политики, никакой морали. Мы следователи, а не судьи. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, оттепели и заморозки, левые и правые, западники и почвенники, закручивание и откручивание гаек, намёки, аллюзии, ленты на госзаказ, ленты на полках — их это всё не касалось. Они будут всегда в моде, всегда на плаву, с вечным набором человеческих пороков, берущих начало от первородного греха праотцев.

«Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» /Б.3,11/

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?» /Б.4,9/

Сама жизнь сыграла с ними детектив и соединила их, а теперь с ней затеют игру они, верные закону жанра.

В той их изначальной игре погиб не только Лёнечка. Нет, не отвращение, а какое-то отчуждение, равнодушие к бытию, ставшему в те несколько дней чем-то вроде ассигнаций после реформы, когда и номера, и водяные знаки, и хрустскость бумаги уже не имеют смысла, нелепы, а выбросить всё-таки жалко — слишком велика сумма. Других, настоящих денег у тебя нет, а времени сколько угодно, вот и играешь обесцененными красивыми бумажками с собой и другими, обладателями таких же купюр, в какую-то странную игру, убивающую дни.

Время убивает нас, а мы убиваем время.

Эта похожая на жизнь жизнь, тем не менее, будет бить ключом. Их экранизация пройдёт «на ура», потом Денис как-то появится дома в сопровождении милиционера и объявит, что это Миша, лучший его друг, и, пока новоявленный друг будет мыть в ванной руки, шепнёт, что этот парень — находка, что кто кого и где подцепил — неважно, а важно, что Миша — следователь на Петровке и успел уже за какие-то два часа рассказать потрясающих детективных историй серий на пять и готов предоставить им с Яной и эти, и другие материалы дел, если они оформят его консультантом и дадут возможность посещать дом кино, потому что кино, кажется, единственная Мишина слабость. — Не пьёт, не курит, образцовый муж, мастер спорта по стрельбе и т. д.

Слушая трезвенника Мишу, мирно потягивающего из пиалы жасминовый чай, Яна воскликнет вполне искренне: — Боже мой, почему вы сами-то не пишете? На что тот ответит, что каждый должен заниматься своим делом, что просто ему очень приятно, если в нашем отечественном кинематографе процветёт, наконец, детективный жанр во славу родной Петровки и её скромных тружеников. Что он свою работу любит, мечтал с детства, а насчёт писать — увольте, только протоколы.

Он уйдёт, оставив после себя ощущение неколебимости мира и записанные на коробке с чаем номера телефонов, домашнего и рабочего. «Звонить можно круглосуточно, я привык, работа такая, ночная», — и Яна будет люто завидовать ему, готовая мчаться ночью навстречу бандитской пуле, лишь бы не браться за перо.

Но уже как палач будет стоять над ней Денис, требуя, чтоб она завтра же брала быка за рога, потому что работа у Миши опасная и мало ли что, а тут сама судьба послала…

И отвертеться от Дениса и этой судьбы не будет никакой возможности.

Что заставит её принять на много лет это рабство? Только ли жажда владеть Денисом — ибо раб, в котором господин нуждается, — господин своего господина. Но только ли это? Или остатки комплекса вины перед Денисом — атавизм той, взаправдашней жизни? Так или иначе — копание в уголовных делах, архивах, судебные заседания, беседы с заключёнными, командировки в колонии будут наиболее отрадными моментами этой игры. А затем — расстановка в уме фигурок, обдумывание игры на сто ходов вперёд, тоже, вроде бы, вполне преодолимое. Но как по-прежнему будут каждый раз страшить эти атрибуты казни — письменный стол, машинка и бумага! Белый чистый лист бумаги — она возненавидела белый цвет. Пусть она каждый раз уговаривала себя, что это не настоящая казнь, что та уже давно состоялась, и не надо протыкать пером сердце и писать кровью или корчиться под красным карандашом Хана, надо лишь профессионально зафиксировать ею же разыгранную партию… Но каждый раз она оттягивает этот момент, мечтая о землетрясении.

Так она будет из-под палки играть в Денисову игру /впрочем, единственно приемлемую именно своей отрицательной условностью/. Вернее, безусловностью. Уголовно наказуемое зло — воровство, насилие, убийство не нуждалось в дополнительном легковесном морализаторстве. Установить, кто убийца, а не проповедовать, что убивать нехорошо. Здесь лучше Достоевского с его Раскольниковым не скажешь. Иоанну устраивала в детективной теме именно возможность спуститься в подземелье с его АНТИЗАКОНАМИ, приняв эти антизаконы, как данность. Прочие темы, требующие той или иной жизненной концепции, Правды, были полностью неприемлемы. У этой Иоанны не было никакой положительной опоры, она, как Сократ, знала лишь то, что ничего не знает. Всё не имело смысла, да и что такое смысл? Конец света у каждого свой, он наступает с индивидуальной смертью, и смысл может быть лишь в персональном конечном «Зачем?» Раньше она верила, что родилась для того, чтобы нечто сказать людям. Теперь ей сказать было нечего. Все дороги человеческой жизни, о которых все вокруг часто горячо спорили — то шепотом, то вкрик /назад-вперёд, направо-налево, западная демократия или восточный деспотизм/ — её одинаково устраивали и не устраивали, теперь её скромное понятие о счастье утвердилось через «не». Счастье — это когда не болит нога /зуб, глаз, сердце, живот/, когда нет пожара, когда исправно работает холодильник, когда, здоров Филипп и Денис ни с кем не пугается, когда нет войны…

«По чёрному следу»… Вместе со своим героем, советским суперменом Павлом Кольчугиным, умным, бесстрашным и бесстрастным жрецом факта в первых сериях, от серии к серии хладнокровно спускающимся в подвал, в подземелье с его антизаконами… Тот же игрок, выслеживающий в подземном лабиринте очередного оборотня, срывающий с него маску и снова кидающийся в подвал — кто кого? Подвал — это антимир, туда ведут чёрные следы, но, заглянув в его бездну, можно увидеть своё искажённое / или подлинное?/ отражение. Это попираемая нашими ногами грань, доски пола, отделяющие подвал от неподвала, порой прозрачна и таинственна, здесь отрицательные величины являются продолжением положительных и наоборот.

Может быть, именно этот вывод явился Денисовым кредо, если у него вообще было кредо, но это была его игра, и ничего тут не попишешь. Многоликая мистерия подвала, стихия-подполье с оборотнями, змеями, крысами и ещё какими-то странными обитателями, холодными, скользкими и белесыми, из которых порой прорывается волшебно-положительная изнанка, вроде русой косы царевны вокруг безобразной лягушечьей головы. Денис будет прекрасно ориентироваться в этом подземелье человеческого падения, его светлые глаза будут великолепно различать оттенки кромешной тьмы, и сам он, вечная мерзлота, — проникать всё глубже в недра зла, не содрогаясь от его ледяного беспредела. Если у каждого действительно есть своя стихия — огонь, вода, земля, воздух, — то стихией Дениса было подземелье. Здесь, внизу, он был вне досягаемости, в подземелье он парил над всеми, над правыми, левыми и сиюминутными, он, как никто, умел подать демоническую романтику беспредела, всех этих сталактитов и сталагмитов, застывших, как в музее мадам Тюссо. Белого отпечатка руки на чёрной стене или чёрных следов на белом снегу.

А ключ от подземелья будет у неё. Это за её упырями, её оборотнями и нетопырями будут гоняться Денис с Павкой Кольчугиным, это она будет угадывать своё отражение в чёрном зеркале подполья. И оно будет, наверное, единственно подлинной реальностью той игры. Ибо лишь вкусивший от древа познания добра и зла способен видеть и различать зло, это дано лишь тому, в ком живёт ядовитый плод греха. И чем больше удаётся раскопать чёрную бездну, тем глубже она в тебе.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Мы имеем все условия, необходимые для того, чтобы добиться в ближайшем будущем ежегодного производства зерна в размере 7–8 миллиардов пудов». /И. Сталин/

«Дело животноводства должны взять в свои руки вся партия, все наши работники, партийные и беспартийные, имея в виду, что проблема животноводства является теперь такой же первоочередной проблемой, какой была вчера уже разрешённая с успехом зерновая. Нечего и доказывать, что советские люди, бравшие не одно серьёзное препятствие на пути к цели, сумеют взять и это препятствие». /И. Сталин/

«Дружба между народами СССР — большое и серьёзное завоевание. Ибо пока эта дружба существует, народы нашей страны будут свободны и непобедимы. Никто не страшен нам, ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живёт и здравствует». /И. Сталин/

«У нас принято болтать о капиталистическом окружении, но не хотят вдумываться, что это за штука — капиталистическое окружение. Капиталистическое окружение — это не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление… это значит, что имеется одна страна, Советский Союз, которая установила у себя социалистические порядки, и имеются, кроме того, много стран, — буржуазные страны, которые продолжают вести капиталистический образ жизни и которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае — подорвать его мощь и ослабить его.

Взять, например, буржуазные государства. Наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения, как между государствами однотипными… На самом деле отношения между ними более чем далеки от добрососедских отношений. Доказано, как дважды два четыре, что буржуазные государства засылают друг к другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают им задание внедриться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и «в случае необходимости» — взорвать их тылы, чтобы ослабить их и подорвать их мощь. Так обстоит дело в настоящее время. Так обстояло дело и в прошлом.

Спрашивается, почему буржуазные государства должны относиться к советскому социалистическому государству более мягко и более добрососедски, чем к однотипным буржуазным государствам? Почему они должны засылать в тылы Советского Союза меньше шпионов, вредителей, диверсантов и убийц, чем засылают их в тылы родственных им буржуазных государств? Откуда мы это взяли? Не вернее ли будет, с точки зрения марксизма, предположить, что в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства?» /И. Сталин/

«Сталин — представитель национал-социалистического империализма, мечтающего уничтожить Запад в его твердынях… Сталин — представитель новой безымянной волны в партии, сделавшей жестокую и черновую работу революции». /Дмитриевский, советский дипломат-невозвращенец /

«Двойственность проходит через всю политику Сталина. Фазу этой двойственности составляет нерасчленённая мысль, которая никогда не доводит своих выводов до конца и сохраняет за собой возможность соглашаться и с той и с другой стороной. Этот органический оппортунизм мыслей Сталин делает сознательным орудием в борьбе. Он не додумывает и не договаривает свои мысли до конца. У него нет потребности к систематической оценке обстановки. Он не торопится. Он выжидает. Он полусоглашается с одними и другими, пока не созреет обстановка для окончательного решения или не вынуждает его занять позицию». /Лев Троцкий/

«Сталин — маньяк интриги. Он обожает создание закулисных интриг и комбинаций, — и лучшие моменты его жизни связаны с титанической борьбой против Ленина и Троцкого». /Беседовский/

«В большинстве своём это были враждебные или полувраждебные организации, которые лавировали до поры до времени, стараясь извлечь для себя выгоды из смены режима. В этих переговорах с мусульманами и белорусами Сталин был как нельзя более на месте. Он лавировал среди лавирующих, отвечал хитростью на хитрость и вообще не давал себя одурачить. Именно это качество ценил в нём Ленин». /Лев Троцкий/

«Ленин в тесном кругу, возражая против назначения Сталина генеральным секретарём, произнёс свою знаменитую фразу: «Не советую, этот повар будет готовить только острые блюда». Какие пророческие слова!» /Лев Троцкий/

«Вы думаете, — говорил Каменев, — что Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить вам по поводу вашей критики? Ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить, сперва морально, потом, если можно, и физически. Оклеветать, организовать провокацию, подкинуть военный заговор, подстроить террористический акт. Поверьте мне, это не гипотеза; в тройке приходилось быть откровенными друг с другом, хотя личные отношения и тогда уже не раз грозили взрывом. Сталин ведёт борьбу совсем в другой плоскости, чем вы. Вы не знаете этого азиата…» /Лев Троцкий/

«Лётчику-испытателю тов. В. Коккинаки! Поздравляю с достижением международного рекорда высоты на двухмоторном самолёте с коммерческим грузом в 500 килограммов. Крепко жму вашу руку. И. Сталин».

«Герою Советского Союза тов. Молокову: Поздравляю с успешным проведением замечательной работы по установлению воздушных путей Арктики. Желаю вам новых успехов. Жму руку. И. Сталин».

«Мадрид. Товарищу Хозэ Диас: Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчёт, что освобождение Испании от гнёта фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а — общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет! И. Сталин».

СЛОВО АХА О ЗАМЫСЛЕ:

Отец Небесный и дети, то есть всякая на обоюдную радость сотворённая Им тварь. Часть сотворённого прежде мира духов отпала от Дома Отца во тьму внешнюю. Где нет Жизни, Света, Тепла, Любви, Истины и Смысла.

Тьма внешняя — торжество зла, пребывание вне Бога, отсутствие Бога. Населившие тьму падшие ангелы, сотворённые «по образу и подобию», бессмертны и воплощают в себе бессмертное необратимое зло.

Человек, в отличие от духовного мира, имеет плотское, «из праха» тело, которое в случае ухода из Дома, отпадения от Бога, становилось смертным. Человек не может, в отличие от духов, существовать на земле без плоти, тем более, быть свободным. Его тоже бессмертная душа, лишённая плоти, становится во тьме внешней неким замкнутым на себя ЭГО, лишённым свободы самосознанием, которое становится безусловной добычей демонов. Вечный страшный сон, полный тоски по утраченному Отчему Дому.

Возможность ухода из Дома с наследством, отделения от Отца — дар Свободы, атрибут нашего богоподобия, право решения своей судьбы в вечности. Это — обязательная часть Замысла — возможность ухода из Дома.

Но человек не был низвергнут во тьму внешнюю, где сразу стал бы добычей падших духов. В результате величайшей милости Божией его плоть стала смертной, а он был изгнан на землю, то есть ему было даровано ВРЕМЯ, ИСТОРИЯ. История — это дробление когда-то единой богочеловеческой души во имя возрастания человечества из детства в юность, зрелость и старость и в этом сложном процессе отбора — восстановления Нового Адама в пригодном для жизни в Доме Отца Образе.

Временное пребывание в изгнании на земле и смертное тело ветхого Адама дали Творцу возможность пропустить все клетки богочеловечества через горнило земных искушений и испытаний, дать каждому человеческому «Я» возможность, шанс вернуться добровольно в Отчий Дом или остаться извне, на чужбине, решив свою судьбу в вечности.

Вернувшиеся будут навеки пребывать в Отчем Доме, из них как бы будет состоять единое богочеловеческое тело преображённого Нового Адама. Смертность, временность плоти — величайшее благо, дар Божий. Возможность скинуть ветхую одежду, ветхую грешную жизнь, отвергнуть старые мехи и возродиться в новом качестве, в едином, уже снова бессмертном богочеловечестве, прошедшем огненное горнило выбора, отсева, испытаний, закалки на прочность, подобно высококачественной стали…

Не случайно Иосиф так любил слово «сталь». Он любил слова «свет» и «сталь».

Ты взыскана судьбою до конца:

Безумием заквасил Я сердца

И сделал осязаемым твой бред,

Ты — лучшая! Пощады лучшим — нет!

В едином горне за единый раз

Жгут пласт угля, чтоб выплавить алмаз.

И из тебя, сожжённый Мой народ,

Я ныне новый выплавляю род!

— Не мог снова не процитировать Максимиллиана Волошина, — сказал AX, — уж очень к месту.

Итак, смерть первая — всего лишь удар гонга. Бой окончен, ты ждёшь решения Судии, своей участи. Победил ты, спасся или проиграл?

«Суд же состоит в том, что свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы». /Иоан. 3, 19/

Будет ли тебе даровано новое бессмертное преображённое тело, или лишь тьма в тебе, которая соединится с тьмою внешнею? Останется лишь бессмертное «Я», самосознание, страшный сон о несостоявшемся блаженном Бытии, о Замысле, который ты не осуществил.

Смерть вторая и окончательная, вечное пребывание во тьме внешней замкнутого на себя, несостоявшегося, непригодного для Отчего Дома «Я».

Но кто, кроме святых, спасётся в «лежащем во зле» мире? Реален ли Замысел, если не сказать «непосилен»? Подвиг Спасителя, Бога-Сына, сошедшего на землю в естестве человека, во плоти смертной, подвергшегося всем возможным земным страданиям и испытаниям вплоть до мучительной и унизительной смерти разрешает это недоумение.

Сошествие Бога на землю, выход Его навстречу каждому зовущему Истину — величайший акт милости, любви и смирения во имя восстановления преображённого человечества… Бог послужил твари — невероятно! Он, Вечный, Безгрешный, Всесильный, послужил человеку — слабому, корыстному, лживому, лукавому, тленному… Солнце уместилось в свечу, стало свечой, чтобы вспыхнуть и в муках сгореть за людей, и растопить миллионы живущих, живших и ещё не родившихся душ своим огнём, искупить их мистически, таинственно Своей Божественной Кровью. Стать особой сокровенной Дверью в Доме Отца, куда может войти каждый, добровольно отказавшийся от ветхой одежды чужбины, от ветхого самосознания, не пригодных для Царства. Он приходит к Двери смиренно, в рубище истлевшем и смрадном, где Господь — Огонь, пожигающий зло Великой Своей жертвенной Любовью, имеет власть сжечь у Двери ветхие небрачные одежды блудных безумных детей Своих, протянувших к Нему руки… Обрядить в божественный белый наряд и пропустить в Дом Отчий.

Он — Дверь. Он соединил наше «Я», а вернее, первоначальный план, Образ, Замысел нашего «Я», ибо у нас самих ничего пригодного для Царствия, как правило, нет, — соединил нас с божественной природой Своей по свободной воле и молитве нашей. Лишь только Им мы, слабые и порабощённые землёй, прахом можем войти в Дом Отчий. Лишь только Им обрести Жизнь.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1935 г. Участие в работе 16 Всероссийского съезда Советов. Избран членом ВЦИК. Участвует в работе VII Всесоюзного съезда Советов. Избран членом президиума ЦИК и председателем Конституционной комиссии. Участие в работе 2 Всесоюзного съезда колхозников-ударников. Участие в совещании работников железнодорожного транспорта. Речь в Кремле на выпуске слушателей военных академий. Речь на торжественном заседании, посвящённом пуску метрополитена. Председатель на заседании пленума Конституционной комиссии. Участие в работе 7 конгресса Коминтерна. Речь на приёме в Кремле работников железнодорожного транспорта. Речь на приёме в Кремле колхозниц-ударниц свекловичных полей. Участие в работе 1 Всесоюзного совещания стахановцев промышленности и транспорта. Речь на первом Всесоюзном совещании стахановцев. Речь на совещании передовых комбайнёров и комбайнёрок СССР. Речь на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана. Участие в совещании передовых колхозников и колхозниц Узбекистана, Казахстана и Кара-Калпакии. Участие в совещании передовиков урожайности по зерну, трактористов и машинистов молотилок.

«Под Москвой на огромных участках земли возводятся роскошные правительственные дачи со штатом охраны. На них трудятся садовники, повара, горничные, специальные врачи, медсестры — всего до полусотни человек прислуги — и всё это за счет государства. Персональные спецпоезда, персональные самолёты, персональные яхты, множество автомобилей, обслуживающих руководителей и членов их семей. Они практически бесплатно получают все продукты питания и все предметы потребления. Для обеспечения такого уровня жизни в Америке нужно быть мультимиллионером». /Свидетель — коминтерновец Е. Варга./

«Когда отца после смерти Сталина отстранили от власти, мы должны были тотчас освободить квартиру и госдачу и с изумлением обнаружили, что у нас нет даже своей мебели — всё оказалось государственное». /Свидетель дочь Кагановича/

Свидетель Леон Фейхтвангер:

«Он взволновался, когда мы заговорили о процессе троцкистов. Рассказал подробно об обвинении, предъявленном Пятакову и Радеку, материал которого в то время был ещё неизвестен. Он говорил о панике, в которую приводит фашистская опасность людей, не умеющих смотреть вперёд… Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласиться поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом виде. Потом он заговорил о Радеке, — писателе, наиболее популярной личности среди участников второго троцкистского процесса, говорил он с горечью и взволнованно; рассказывал о своём дружеском отношении к этому человеку.

«Вы, евреи, — обратился он ко мне, — создали бессмертную легенду, легенду об Иуде». Как странно мне было слышать от этого обычно такого спокойного, логически мыслящего человека эти простые патетические слова. Он рассказал о длинном письме, которое написал ему Радек и в котором тот заверял в своей невиновности, приводя множество ложных доводов; однако на другой день под давлением свидетельских показаний и улик Радек сознался».

* * *

И чем больше удаётся раскопать чёрную бездну, тем глубже она в тебе.

А жизнь будет бить ключом. После университета — неожиданная победа на творческом конкурсе и два года учёбы на Высших Сценарных Курсах. Начало шестидесятых, занятия в Доме Кино, по нескольку просмотров в день — шедевры мирового и отечественного кинематографа, лекции Ромма, Шкловского и Ландау, напротив — дом Литераторов, прекрасная кухня, в обоих домах — семь коньячных точек, творческие семинары в Болшево и Репине, молодая, подающая надежды литературная и киноэлита со всего Союза, впоследствии не только мастера слова и экрана, но и сливки будущей «перестройки» — демократические, националистические, умеренно-косметические.

Но тогда никакие такие перестройки и не грезились, будет просто оттепель, хоть уже и подмораживало, но не очень, светская советская жизнь будет бурлить, и золушка Яна, продолжая принимать окраску элитарной окружающей среды, обрастёт новыми сведениями, именами, манерами и вкусом.

Первоначальный восторженный шок от «настоящего» серьёзного кино быстро пройдёт. Чем более будет лента «настоящей и серьёзной», тем острей проявится ощущение некоей подмены, обмана, вызывающего ещё более сильную жажду, бередящего неосознанную тоску, от которой она будет убегать на чердак Дома Кино, где такие же, как она, объевшиеся киноклассикой слушатели курсов будут в азарте играть на, по тем временам, шикарную стипендию в покерные кости — настоящая эпидемия, чума, занесённая молодыми дарованиями с Кавказа в элитарные стены Дома Кино. Будет она убегать и от психов-убийц, от крови, секса, так и не став ни профессионалом, ни киногурманом, разделяя здоровые вкусы ребят с юга, предпочитающих вестерн, комедию и грохот игральных костей в стаканчике под ладонью.

Однажды их застанет за этим постыдным занятием Михаил Борисович, директор курсов и бывший разведчик: «Боже мой, а я-то хлопочу, выписываю, изыскиваю средства… Такие фильмы… Днём с огнем… Ну ладно они. Но ты, Яна!» Он будет действительно смертельно обижен, и тогда Яна спасёт всех. Подойдя к нему, дрожащему от негодования, и поцеловав в холодную старческую щёку:

— Мы больше не будем, Михаил Борисович.

И с изумлением поймёт, что этот элегантный, даже, пожалуй, рафинированный седой джентльмен, прошедший Бог знает какие воды, огни и трубы — ребёнок. Она смотрела, как он оттаивает, успокаивается, и видела лишь трогательного ребёнка, и готова была заплакать от стыда.

— Чтобы в зал… сейчас же, — пробормочет он, исчезая в прямоугольнике чердачной двери. Как табун прогрохочут вниз по лестнице южане, а Яна, осторожно ковыляя следом на ненавистных «шпильках» /в Доме Кино приходилось следовать моде/, будет силиться понять, почему аналогия с «беззащитным ребёнком» так её растрогала. Её Филипп — самый что ни на есть ребёнок, но никогда она, мать, не чувствовала в нём этой трогательное обезоруживающей беззащитности. Это был маленький всесильный деспот, всегда знающий, чего хочет, хитрый интриган, умело стравливающий мать с бабушкой, которая после внезапной кончины Градова-старшего и уже не в силах взнуздать Градова-среднего, возьмётся за Градова-младшего. Впрочем, неизвестно было, кто за кого возьмётся.

Всё же её батисфера будет иногда давать трещину. Нежданно-негаданный поворот ключа неведомой рукой, и во внезапной тишине останавливается рулетка, сердце ноет сладко и тревожно, и глаза на мокром месте, у неё, такой непробиваемой на слезы. Равнодушная к улыбке Джоконды, она обольёт слезами улыбку Кабирии, «Колокол» в «Андрее Рублёве» и финал одного из самых беспросветных документальных фильмов «Собачий мир». Обнаружит с удивлением, что как и эти дикари из «Собачьего мира», строящие макеты самолётов в надежде, что пролетающие в небе стальные птицы спустятся к ним, она, как мама и Кабирия, продолжает ждать чуда и глубоко уверена какими-то тайниками души, что оно случится непременно. Она не знала, что это будет за чудо, оно просто манило белым воздушным змеем, белым письмом от отца, белой печатью, как в том детском сне. Полёт в золотисто-голубой свет. В остановившееся время.

Странно, но она ещё будет знать этим сокровенным знанием, что самые важные дела, ежедневные и перспективные, вовсе не так важны, а важно именно это ожидание, которое и есть сама Яна, а вовсе не то, что Яна говорит и делает. И коли она понимает, что всё плохо, значит всё хорошо, надо только…

Вот на этом «надо только» след в чудо обрывался, щели батисферы затягивались тиной и ракушками, время текло в какой-то мелкой мельтешне, в благополучно-суетном разнообразном однообразии… От серии к серии, от худсовета к худсовету, от ритуальных просмотров к вечеринкам и престижным спектаклям, и ни от чего невозможно отказаться.

Эти бесконечные «надо»… Надо отправлять Филиппа со свекровью в Евпаторию, надо устраивать его в спецшколу, нужна путёвка в дом творчества, то с Денисом, то ей одной, нужно лекарство, нужно оформить больничный, и ещё какие-то магазины, мастерские, ателье, прачечные, запчасти, тысячи крупных, средних и мелких «надо». Взрослел Филипп, старела свекровь, да и они с Денисом не становились моложе. То разгоралась, то затухала тайная меж ними война самолюбий, снова и снова побеждённая победительница Иоанна плелась, как на плаху, к письменному столу, обрастая годами, делами и сериями, и их герой, Павка Кольчугин, он же Антон Кравченко, супермен, идол молодёжи, особенно девчонок, будет одну за другой хоронить своих трагически погибших невест, ибо женатый символ — пошлость, нонсенс. Он должен принадлежать всем, не принадлежа никому.

Чем страшней и глубже будет зарываться Иоанна в недра криминального подполья, тем чаще её будут журить братья по перу, что хватит пахать в неграх у Градова, всех денег всё равно не заработаешь, пора браться за настоящую литературу и писать нетленки — ведь у неё талант!

Про этот свой талант она будет слышать всю жизнь. Таинственный источник из глубин её «Я», прежде бьющий весело, неудержимо, щедро, потом пересохший, потом превратившийся во мрачный тёмный омут, глубины которого и пугали и манили. Иногда она казалась себе самой переполненной до краёв этой зловещей, властно рвущейся в бытие тьмою, она в страхе кидалась от письменного стола в водоворот светско-советской жизни. Тьма, казалось, пересыхала, но плотина из суеты была недолговечной, горькое ядовитое зелье снова поднималось до краёв, выплёскивалось через край. Источник безводный, источник отравленный, не утоляющий жажду — какая разница? Вода непригодна для питья, вот и всё, — единственное, что она твердо знала. Вот чем был теперь её талант. Она знала, что не должна писать каким-то тем же таинственным глубинным ведением, и только Денис мог её принудить снова и снова нарушать табу. Да, она была у него «негром» и не претендовала ни на что большее. Она ненавидела этот свой проклятый талант, без которого, возможно, смогла бы жить, как все — семьёй, детьми, просмотрами, вечеринками, трёпом, Пицундами, загранками, вместо того чтобы чувствовать себя то мертво пересохшей, то изнасилованной, то переполненной ядом.

Счастье — это когда не болит зуб, или глаз, или голова, когда здоров Филипп, когда Денис принадлежит ей, когда наконец-то, починен холодильник, когда удаётся достать лобовое отекло и можно забыть про пишущую машинку. Просто навсегда сунуть в футляр и спрятать под шкаф от Филиппа, который, играя в войну, стучал по клавиатуре, изображая пулемёт.

Странно, но будет казаться, что именно в ожидании чего-то — подлинность, реальность. А жизненный процесс — игра. Иногда мучительная, иногда приятная, иногда надоевшая до зевоты, в которой она участвовала будто по инерции, под наркозом, внутренне чувствуя себя втянутой в некое пустое недостойное «бремяпровождение». Но поскольку игра эта и называлась жизнью, в неё приходилось играть всем.

Не её игра и не её мир, она более не чувствовала в нём укоренённости. Что-то оборвалось в кабинете у Хана, она была теперь инопланетянкой, чужой всему и всем, причём другие модели жизни, о которых окружающие мечтали и спорили, всякие там западные, демократические, потребительские вызывали в ней ещё большую зевоту. Всё упиралось в пресловутое «ЗАЧЕМ?» Не стоят того потребности, чтобы из-за них лезть из кожи вон. Штольцу она предпочитала Обломова, жаль только, что не было у неё Захара.

Она как-то сразу и давным-давно многое поняла ещё в юности, в пятидесятых, поняла, что тут ничего нельзя понять. История России была для неё мистерией, происходящее вокруг всё более напоминало театр абсурда, диссиденты вызывали недоумение. Неужели они не понимают, что мир, где немощный старец в течение нескольких часов невесть что несёт огромному залу вполне здоровых людей, и те покорно слушают и рукоплещут, а ещё миллионы сидят у телевизоров и посмеиваются, но, придя назавтра на работу, тоже рукоплещут, — такое общество иррационально. И даже если отрубить у дракона голову, сразу же вырастет новая, ещё похлеще, и полоснёт огнём, и вместо «Стой!» заорёт «Ложись!», и неизвестно, что лучше.

Побывав несколько раз «за бугром» на кинофестивалях и по приглашению /у Дениса было много друзей еще с той поры, когда Градов-старший находился в загранкомандировке по долгу службы/, Яна всюду мгновенно адаптировалась — она легко принимала окраску и температуру окружающей среды, впитывая манеру поведения, жесты, интонации, начиная болтать на чужом языке едва ли не на следующий день по прибытии, вызывая зависть Дениса и соотечественников. Её принимали за кого угодно, только не за русскую, она могла бы жить везде, везде приспосабливалась, не пуская корни, оставаясь чужой, как и у себя дома. Но она не любила путешествовать, обострённо чувствуя мистическую опасность перемещения в пространстве и времени. Неукоренённость в повседневной реальности дает ощущение призрачности, ненадёжности бытия, связи с ней себя и других. Жизни и судьбы человеческие будут представляться хрупкими, подвешенными на волоске над бездной, она будет вечно ждать от жизни неприятностей, с ужасом наблюдая, как они случаются с другими. Мир был чужим, враждебным и опасным, неизбежные страдания в нём представлялись бессмысленными на фоне конечной стопроцентной смертности. Камера смертников с неизбежным исполнением приговора для каждого. Как можно здесь уютно устраиваться и развлекаться, любить мир, почитая за некое абсолютное благо? Особенно в этом преуспели «за бугром». Роскошный пир во время чумы, самозабвенное апокалиптическое гурманство, изощрённейшие способы самоугождения, блюда на все вкусы — от омаров и голого зада до всяких там изысканных гарниров из нот, па, реплик, кадров, строчек, рифм неизменно вызывали у неё жалостливую мысль о всеобщем безумии. Или они не слышат постоянного стука тележки? Как им удаётся заглушить его этими бесконечными карнавалами, шествиями, фейерверками и оркестрами? Или безумна она, ничем не умеющая толком наслаждаться, в любом земном напитке чувствующая смертельно-горький привкус яда? Больна и безумна. Для которой мир — наказание и заточение, камера с разбросанными вокруг игрушками, машинально перебирая которые она безуспешно пытается понять — «Зачем?» И лишь иногда в этом ворохе красок, нот, реплик, па, кадров и рифм, красивых и безобразных, отвлекающих, пугающих и развлекающих игрушек попадаются иные слова и звуки, невозможные, как цветы на снегу, как пожатие руки через пропасть, как тайное послание с воли — помню, люблю, жду… И душа, будто подчиняясь неведомому коду, оживала, отзывалась мгновенными слезами, теми же: «помню, люблю, жду», и этот пароль не был заученным, он вообще шёл не от головы, даже не от сердца, она вообще не успевала ни подумать, ни почувствовать, она отзывалась неожиданным теплом, как живая ткань на градусник. И Денис раздражался и недоумевал, когда она, утаскивая его с какого-либо престижного фильма или концерта, вдруг застывала в проходе, останавливалась у выхода. «Ты иди, я сейчас…» А «сейчас» длилось и длилось, и он, уже одетый, томился в гардеробе с её шубой, пока она, наконец, не появлялась — со странной блуждающей улыбкой и размазанной вокруг глаз тушью, никогда не умеющая толком объяснить, что там было «такого». И он знал, что теперь бесполезно тащить её в гости, и, сам сев за руль, вёз домой, И если, как обычно, передразнивал её оцепенение, пытаясь расшевелить, она могла выкинуть что-либо непредсказуемое и соглашалась на многое, лишь бы он от неё отвязался, иногда без боя сдавая важнейшие завоёванные позиции в извечной меж ними войне.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Сталин видит перед собой грандиознейшую задачу, которая требует отдачи всех сил даже исключительно сильного человека, а он вынужден отдавать очень значительную часть своих сил на ликвидацию вредных последствий блестящих и опасных причуд Троцкого… Троцкий всеми своими речами, писаниями, действиями, даже просто своим существованием подвергает опасности его, Сталина, дело…

Великий организатор Сталин, понявший, что даже русского крестьянина можно привести к социализму, он, этот великий математик и психолог, пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное».

«Объяснять эти процессы — Зиновьева и Радека — стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-то герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьёзному участку своей работы». /Леон Фейхтвангер/.

Свидетель Зиновьев. «Заявление следствию»:

«Я был искренен в своей речи на XVII съезде… Но на деле во мне продолжали жить две души… Мы не сумели по-настоящему подчиниться партии, слиться с ней до конца… мы продолжали смотреть назад и жить своей особой душной жизнью, всё наше положение обрекало нас на двурушничество… Бывшие мои единомышленники… голосовали всегда за линию партии, а промеж себя преступно продолжали говорить… враждебно к партии и государству… И хотели мы этого или нет, мы оставались фактически одним из центров борьбы против партии и её великой работы… С первого допроса я страстно возмущался, что я могу быть смешиваем с негодяями, дошедшими до убийства Кирова. Но факты — упрямая вещь. И узнав из обвинительного акта против ленинградского центра все факты, я должен был признать морально-политическую ответственность бывшей ленинградской оппозиции и мою лично за совершившееся преступление…» «Теперь, когда мутная волна фашизма оплёвывает социалистическое движение рабочего класса и смешивает с грязью демократические устремления лучших людей цивилизованного мира, новая конституция СССР будет обвинительным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы». /И. Сталин./

«Нужно всемерно усилить и укрепить нашу Красную Армию, Красный флот. Красную авиацию, ОСОАВИАХИМ, нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая «случайность» и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох». /И. Сталин./

«За процветание той науки, которая не отгораживается от народа, не держит себя вдали от народа, а готова служить народу, готова передать народу все завоевания, науки, которая обслуживает народ не по принуждению, а добровольно, с охотой». /Тост И. Сталина на приёме в Кремле./

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». /Иоан 1,1,3–5/

Слово — величайший дар Творца человеку, сотворённому «по образу и подобию Божию». Словом можно творить действительность — возводить и разрушать, врачевать и убивать, спасать и развращать, словом можно воевать на стороне Слова или тьмы, лжи. Ибо слово — самое мощное оружие массового уничтожения или спасения.

Именно Слово творило мир, и именно те, кого Небо одарило словом, призваны творить Царствие «внутри нас» и преображать действительность «лежащего во зле» мира согласно Замыслу.

«Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое я говорил, оно будет судить его в последний день». /Иоан. 12, 48/

Это прекрасно понимал Иосиф, назвавший писателей «инженерами человеческих душ».

«Вы производите нужный нам товар. Нужнее машин, танков, самолётов — души людей…» Так называемый «метод социалистического реализма» /отображение действительности в её «революционном развитии»/ — не так уж смешно и нелепо. Как писал Александр Сергеевич: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». ВОЗВЫШАЮЩИЙ, то есть зовущий к высокой истине, в Небо, помогающий преодолеть «свинцовую мерзость бытия». Разве не есть сама история БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА, вызревающего, формирующегося в человечестве, — восходящей, революционной, в отличие от «нисходящей» истории ветхого человечества, ведущей во тьму внешнюю, вторую и окончательную смерть? Из праха в прах…

То есть это никакая не лакировка действительности, а мечта, идеальный проект. Путь, по которому следует идти. Пусть так не бывает, но так ДОЛЖНО быть. Образец «лакировки» — фильм «Кубанские казаки». Ну и чему плохому он научил народ, который валом валил, по нескольку раз смотрели, стосковавшись по мечте. И до сих пор смотрят, наглотавшись современной «горькой правды», после которой разве что повеситься…

Конечно, тянуть саночки «павшего мира» в гору, придумывать положительных героев редко кому удаётся. Даже талантливым, не то что конъюнктурщикам. Блаженны «талантливые конъюнктурщики», фильмы которых до сих пор смотрят, а песни поют, пробуждая в душах «разумное, доброе, вечное». Как же они должны быть благодарны Иосифу, ненавистной цензуре, пусть хлыстом, но отогнавших от геенны их рвущиеся туда души! Пусть под угрозой выстрела в спину, пусть из-за гонорара, но они воевали на стороне Света, а не тьмы. Критерий — плоды добрые…

Стены Антивампирии были возведены, изгнаны волки внешние, обезвреживались внутренние. За основу новой идеологии был взят Замысел — спаянное, самоотверженное и бескорыстное восхождение семьи народов к Светлому Будущему, которое отличалось от Царствия разве что отсутствием веры в бессмертие, в посмертную великую награду за земной подвиг… Я уже говорил, что такое бескорыстное служение идее «Царства Свободы» без надежды на награду «там» не может не восхищать. Многие воины шли на смерть, противодействуя царству Мамоны, ничего не требуя взамен. Просто по велению сердца. А Господь, как известно, сказал: «Дай Мне, сыне, сердце твоё».

Конструирование действительности «в её революционном развитии» — Иосиф требовал от своей интеллигенции помощи в этом великом деле. Где запугивая, где понукая, где подкупая, ибо это были обычные грешные люди, в основном, не верящие ни в Бога, ни в Замысел. В лучшем случае — подчиняясь «вписанному в сердце Закону», который во многом совпадал с официальной идеологией. Святых писателей было мало. Разве что «красный мученик» Николай Островский, под словами которого подписался бы любой «рождённый свыше»:

«Самое дорогое у человека — это жизнь, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать; «Вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному — борьбе за освобождение человечества».

Здесь, разумеется, говорится о революции против самого ЦАРСТВА БУРЖУАЗНОСТИ, а не той, где пролетарий, побеждая сам, становится «коллективным буржуа». Об освобождении от рабства у дурной материи:

«Буржуа всегда раб. Он раб своей собственности и денег, раб воли к обогащению, раб буржуазного общественного мнения, раб социального положения, он раб тех рабов, которых эксплуатирует и которых боится. Он создал огромное материальное царство, подчинился ему сам и подчинил других… Буржуа имеет непреодолимую тенденцию создавать мир фиктивный, порабощающий человека, и разлагающий мир подлинных ценностей. Буржуа создаёт самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег».

Здесь Н. Бердяев говорит, разумеется, о царстве Мамоны, служение которому Господь поставил в непримиримое противоречие с Замыслом.

О таком «освобождении человечества», за которое надо отдать жизнь, и говорит Николай Островский.

Конструирование, сотворение грядущего Царства, «Светлого Будущего», как говорили и пели в сталинской Антивампирии… Опираясь на лучшее в человеке, на заложенные Богом таланты, на образ Божий в нём, на поиск Истины и Неба. На отвращение к игу дурной материальности и жажду освобождения духа.

Так что же, запретить «чернуху»? Иосиф считал, что всё дело в позиции автора. Слово может, разумеется, отображать бессмыслицу, ужас, скуку и «свинцовую мерзость» бытия как болезнь, как грех, ведущий к духовной смерти. Но не упиваться грехом, не соблазнять им.

«Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный», — писал Маяковский, — «Слово — полководец человечьей силы.

Марш! Чтоб время сзади ядрами рвалось».

«А что если я народа водитель И одновременно — народный слуга?» Здесь нет отступления от Замысла. Слово должно откапывать человека из-под завалов материальности, суеты и грехов, возвышать и звать к звёздам. Конструировать град грядущий, град-мечту, соответствующий Зову сердца. Это — россыпь новых идей, фантазий, предвидений, откровений, интуиции, прорыва в будущее, в Дом Отца. Это прежде всего — верная позиция, которую безошибочно различал Иосиф. Другое дело, что он не всегда мог называть вещи своими именами. Но главным для него было построение царства, противостоящего Мамоне.

Служители искусства — сотворцы Всевышнего в великом деле Замысла, начиная от вторжения в «лежащий во зле» мир с разрушительно-созидательной программой Антивампирии. Свободы «от работы вражия», «дороги к солнцу от червя». Об этом ещё Некрасов писал:

Где вы, — певцы любви, свободы, мира,

И доблести? Век «крови и меча»!

На трон земли ты посадил банкира,

Провозгласил героем палача…

Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!»

И нет певцов… замолкло божество…

О, кто ж теперь напомнит человеку

Высокое призвание его?

Итак, провозглашённый Иосифом метод «отображения действительности в её революционном развитии» вполне соответствовал высочайшей миссии, возложенной Небом на работников культуры, призванных довести до «широких масс» Замысел и слово Творца путём воздействия на чувства и разум, в отличие от священников, взывающих к духу и вере. Кстати, этот соцреализм насквозь идеалистичен и теократичен. Слово творит действительность, сознание определяет бытие.

«Сейте разумное, доброе, вечное»… Иосиф, правда, добавлял: «и непримиримое к врагам».

«Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл я принести, но меч»; /Мф. 10, 33/

Иосиф отрицал «искусство для искусства», ибо чистое искусство — та же чисто душевная похоть. Соус без блюда.

«Дурно пахнут мёртвые слова», — писал Гумилёв, имея в виду гнилые, пустые, праздные.

«С кем вы, мастера культуры?» — вот что главное. Воины Антивампирии, Вампирии и пофигисты. Насмешка надо всем, цинизм — орудие сатаны. «Твори, выдумывай, пробуй», а не осмеивай. Служители культуры призваны возводить лестницу, ведущую народ в Светлое Будущее. Соцреализм с некоторой натяжкой можно было бы назвать «лестницей восхождения»…

— Вавилонской башней? — хихикнул АГ.

— Вавилонская башня — попытка восхождения во грехе к Богу. Иосиф же провозгласил отделение церкви от государства и обязательное соблюдение основ христианской этики…

— Особенно «Не убий!» — опять хихикнул АГ.

Как говорил Иосиф — «Из номенклатурных яиц вылупились змеёныши…»

* * *

Вышинский: Чего же Троцкий требовал?

Пятаков: Требовал проведения определённых актов и по линии террора и по линии вредительства… он поставил вопрос — это была середина 1934 года — о том, что сейчас, с приходом Гитлера к власти, совершенно ясно, что его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершенно оправдалась, что неминуемо военное столкновение и что, ежели мы, троцкисты, желаем сохранить себя, как какую-то политическую силу, мы уже заранее должны, заняв пораженческую позицию, не только пассивно наблюдать и созерцать, но и активно подготовлять это поражение. Но для этого надо готовить кадры, а кадры одними словами не готовятся. Поэтому сейчас надо проводить соответствующую вредительскую работу.

Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идёт о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны, соответствующие шаги уже предприняты в направлении связи как с японским, так и с германским правительством.

Пятаков: Примерно к концу 1935 года Радек получил обстоятельное письмо-инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего прихода к власти. Первый вариант — это возможность прихода до войны, и второй вариант — во время войны. Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концентрированного террористического удара. Он имел в виду одновременное совершение террористических актов против рада руководителей ВКПб и Советского государства, и, конечно, в первую очередь против Сталина и ближайших его помощников.

Второй вариант, который был с точки зрения Троцкого более вероятным, — это военное поражение. Так как война, по его словам, неизбежна, и притом в самое ближайшее время, война прежде всего с Германией, а возможно с Японией, следовательно, речь идёт о том, чтобы путём соответствующего соглашения с правительствами этих стран добиться благоприятного отношения к приходу блока к власти, а, значит рядом уступок этим странам на заранее договорённых условиях получить соответствующую поддержку, чтобы удержаться у власти.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1936 г. Приём в Кремле работников золотой промышленности, промышленности цветных, лёгких и редких металлов. Участие в совещании передовиков животноводства. Участие в совещании передовиков по льну и конопле. Участие в работе 10 съезда ВЛКСМ. Председатель пленума Конституционной комиссии. Руководство пленумом ЦК ВКПб, доклад о проекте Конституции СССР. Участие в работе чрезвычайного 8 Всесоюзного съезда Советов. Доклад о проекте Конституции. Доклад о работе Редакционной комиссии.

«Впрочем, я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам ещё один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа, несмотря на свою «честность», что большевики, изгоняя вон этих «честных» сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно». /И. Сталин./

«…пьесы нам сейчас нужнее всего. Пьеса доходчивей. Наш рабочий занят. Он восемь часов на заводе. Дома у него семья, дети. Где ему сесть за толстый роман… пьесы сейчас — тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ».

«Наша сила в том, что мы и Булгакова научили на нас работать» /Сталин./

«Зря распространяетесь о «вожде». Это нехорошо и, пожалуй, неприлично. Не в «вожде» дело, а в коллективном руководителе — в ЦК партии…» /И. Сталин./

«Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, и он иногда сам над этим смеётся. Рассказывают, что на обеде в интимном дружеском кругу в первый день нового года Сталин поднял свой стакан и сказал: «Я пью за здоровье несравненного вождя народов, гениального товарища Сталина. Вот, друзья мои, это последний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня». /Леон Фейхтвангер/

«Сталин — мне много об этом рассказывали и даже документально это подтверждали — обладает огромной работоспособностью и вникает сам в каждую мелочь, так что у него действительно не остаётся времени на излишние церемонии. Из сотен приветственных телеграмм, приходящих на его имя, он отвечает не больше, чем на одну. Он чрезвычайно прямолинеен, почти до невежливости, и не возражает против такой же прямолинейности своего собеседника». /Леон Фейхтвангер/

Свидетельствует Джавахарлал Неру:

«Затем наступила небольшая передышка, когда Ленин в 1921 году ввёл новую экономическую политику или НЭП. Это было известным отступлением от коммунизма, они сделали шаг назад для того, чтобы переведя дыхание и восстановив силы, сделать потом несколько шагов вперёд. Но народ запомнил и Сталинскую программу.

План предусматривал сближение крестьянства с индустрией посредством образования образцовых огромных сельскохозяйственных предприятий, государственных и коллективных; индустриализацию всей страны путём сооружения крупных заводов, гидростанций, шахт и т. д. Наряду с этим план предусматривал множество других мероприятий, относившихся к образованию, науке, кооперативной торговли, строительству домов для миллионов рабочих и общему повышению их жизненного уровня и т. д. Это был знаменитый пятилетний план, или ПЯТИЛЕТКА, как назвали его русские. Он представлял собой грандиозную программу, осуществление которой было бы трудным делом даже на протяжении жизни целого поколения для богатой и передовой страны. Попытка осуществить её в отсталой и бедной России казалась пределом безумия.

Строительство огромными темпами тяжёлой промышленности потребовало от России очень больших жертв. Советы вывозили за границу всё, что можно было сбывать: пшеницу, рожь, ячмень, кукурузу, овощи, фрукты, масло, мясо, дичь, мёд, рыбу, икру, сахар, растительные масла, кондитерские изделия и т. д. Вывоз этих товаров означал, что сами они оставались без них.

Массы почти с энтузиазмом мирились с новыми жертвами. Они жили бедной аскетической жизнью, они жертвовали настоящим ради манившего их великого будущего, гордыми и привилегированными строителями которого они себя считали. Советская Россия впервые в истории сконцентрировала всю энергию народа на мирном созидании, на желании поднять отсталую в промышленном отношении страну и сделать это при социализме.

Пятилетний план совершенно изменил лицо России. Из феодальной страны она внезапно превратилась в промышленную страну. Ее продвижение вперёд в области культуры поразительно. Нужда и лишения ещё не исчезли, но ужасный страх безработицы и голода здесь исчез.

Пятилетний план покорил воображение всего мира. Все толкуют сегодня о «планировании», о пятилетних, десятилетних, трехлетних планах. Благодаря Советам слово «планирование» звучит ныне, как магическое слово».

* * *

Это был день, когда Радик Лившиц, в то время художник на их фильме, затащил её в одну из московских квартир, где Дарёнов, неофициальная ленинградская знаменитость, выставил некоторые свои картины.

— Ты их больше никогда не увидишь, — горячился Радик. — Всё это на днях уплывает. Туда. Дарёнов у них нарасхват, это наши — м… и, — Радик употребил не совсем цензурное слово, — их судить надо. Бандиты, неандертальцы! Дарёнов — гений! Знаешь, почём там его картины?

— У тебя все гении, — ворчала Иоанна, разогревая машину. — Тебя туда подвезти, так и скажи. А ещё лучше — вон такси. Дать пятёрку? Безвозмездно.

Радик оскорбление молчал, и Иоанна сдалась. Они поехали «на хату». Тогда всё происходило «на хатах». Выставлялись скульпторы и художники, читались стихи и проза, всевозможные сенсационные лекции, проводились встречи с опальными экономистами, лекарями, футурологами, спасителями «гибнущего мира». На квартирах пели под гитару барды, демонстрировались фильмы и даже разыгрывались спектакли. В этой подпольной жизни культурной элиты была, как во всяком запретном плоде, своя сладость.

По дороге купили две бутылки водки и огромный арбуз. «Людям», — сказал Радик с ударением на втором слоге. Дарёнов же, по его словам, вообще в завязке, с тех пор как они с женой, ленинградской манекенщицей, глупой, но феноменально эффектной бабой, «которая его мизинца не стоила и которую он терпел только ради дочки», ехали навеселе с какого-то банкета. Жена сидела за рулём, дочка — рядом. Дарёнов спал на заднем сиденье и проснулся через пару дней в реанимации, уже без жены и дочери. С тех пор он ни грамма, хотя он-то тут при чём? Его Алка, земля ей пухом, вообще не просыхала, вечно гоняла навеселе. Пользовалась тем, что гаишники от одного её вида свисток проглатывали. Дочку жалко… А жён этих у Дарёнова — что килек в банке, и все дерьмо. Регина эта, например, меценатка, муж ей кучу денег оставил, а квартира — сама увидишь, — Лужники! Тагеев, министр такой был, слыхала?

Иоанна попросила Радика заткнуться и не мешать вести машину. Она устала, хотела есть и уж совсем было собралась высадить Радика с его болтовней, водкой и арбузом у ближайшей остановки такси, когда тот объявил, что приехали.

Дверь открыла сама хозяйка — рослая, костистая, с длиннющими ногами, в серебристо-голубом брючном костюме, под цвет голубовато-серебряных волос — она походила на породистого дога. Регина по-мужски крепко пожала Иоанне руку, с одобрительным кивком забрала арбуз и водку и, указав на распахнутую слева дверь: «Выставка там, раздеваться здесь», — удалилась.

Картины — их было десятка два, а может, и меньше, стояли прямо на стульях вдоль стен, умело освещённые расставленными и развешанными тут и там светильниками. Гости входили и выходили, вполголоса переговаривались. Были и иностранцы — двое итальянцев и пожилой скандинав с переводчицей. Наверное, покупатели. Во всяком случае, скандинав молча стоял перед одной из картин, то отступая, то подходя ближе, справа, слева, и вид у него был, будто он жалеет, что у картины нет зубов, которые можно было бы осмотреть во избежание подвоха. Итальянцы же одобрительно цокали, бегали от картины к картине, чуть ли не на вкус пробовали, восхищаясь, насколько поняла Иоанна, «чего-то там совершенством».

Наверное, совершенство это действительно было — картины ошеломляли каким-то невероятным сочетанием предметов, их назначений и размеров, некоторые просто хотелось потрогать, до того они были правдоподобно неправдоподобными. Но Иоанна не была знатоком живописи, всех этих течений, стилей, направлений, да и другие виды искусств она воспринимала сугубо эмоционально, дилетантски, мнения своего высказывать не любила, да и мнения-то, собственно, не было — так, ощущение, личное приятие или неприятие. А не принимала Иоанна, например, напрочь, мрачные натуралистические сцены — просто сгорали предохранители. В детстве она отказывалась впускать в свою жизнь всякие жалостливые истории про животных, стариков и детей, терпеть не могла «Аленький цветочек», «Му-му», сбегала иногда с самых престижных просмотров со сценами жестокости, насилия и чересчур откровенного секса и выходила из комнаты, когда начинали рассказывать всякие ужасы. Знакомые знали эту её странность, тщетно пробовали перевоспитать. Иоанна понимала, что подобное восприятие искусства недостойно профессионала, но ничего не могла с собой поделать. Даже слишком натурально снятые Денисом сцены из собственных сценариев она предпочитала не смотреть и, к собственному стыду, питала тайную слабость к коммерческим лентам с традиционным «хэппи-эндом».

Картины Дарёнова оказались «те самые», страшные, неприемлемые для её восприятия, хотя в них вроде бы не было ни крови, ни трупов. Кроме «Восходящего чудовища» шокировал «Прыжок» — как бы надвое разделённая картина. Слева фигурка спортсмена под ликование толпы взлетает над планкой, где всё пронизано солнцем, молодым и радостным, ощущением взлёта, а справа вместо матов — провал, бездна.

И далеко внизу, будто с крыши высотного дома, видна городская улица с ползущими муравьями-автомобилями.

«Двое», где сплетённые среди фантастических цветов тела влюбленных, начиная от пояса, как бы постепенно рассыпаются, переходя в песок. И вот уже перед нами пустыня, белесые дюны, уходящий вдаль караван, и эти двое — всего лишь мираж.

Особенно потрясающе был написан этот переход крепких юных тел в нечто рассыпающееся, тленное и неживое. Совершенство кисти, техника письма… Иоанна не понимала, как можно рассуждать о технике, когда страшно и тошно. А страшно и тошно становилось ото всех картин Дарёнова. Там, где даже не было никакого сюжета — просто от зловещего сочетания предметов, красок, от нарушения привычных пропорций. Что бы он ни рисовал — пустую комнату, тёмное окно, улицу, коридор учреждения — везде присутствовало тревожное ожидание катастрофы, неведомого рока, подстерегающего за углом в виде едва заметной тени, блика на оконном стекле или вдруг неизвестно почему плывущего по безоблачно-голубому небу птичьего яйца. Яйцо было чуть надтреснуто, что-то из него уже вылуплялось, и вот это «что-то» при внимательном взгляде было, конечно, никакая не птица. И опять становилось страшно, а взгляд не мог оторваться от тёмной щели в скорлупе яйца, от тени за углом, от загадочного блика на стекле, от дробящегося в разбитом зеркале лица Есенина. В этих тенях, щелях и бликах на картинах Дарёнова была некая гибельная притягательность, они манили как пропасть, бездна, колёса мчащегося поезда. Нечто по ту сторону бытия.

Сбежать на сей раз не удалось. Иоанна в тоске переходила от картины к картине чувствуя, как они душат её своей беспросветностью. Абсурдный, призрачный, разваливающийся мир, трагизм которого ещё больше подчёркивали нарочито близко к реальности выписанные предметы — чем реальнее, тем абсурднее в совершенно абсурдном интерьере. Вроде огромных новеньких блестящих галош, почему-то стоящих на бескрайней снежной равнине. Больше ничего — только уходящий за горизонт снег и галоши с чернильным пятном какой-то фабрики на пятке.

Народ входил и выходил, хлопала входная дверь, какие-то восторженные девицы делились сведениями о Дарёнове, и Иоанна узнала, что он вообще-то художник-оформитель, а живопись его по понятным причинам зажимают, выставляться не дают. Недавно вообще был скандал, приходила милиция, а может, и «оттуда». Тут девицы перешли на шепот, и Иоанна злобно подумала, что «правильно приходила». Даже разбить нос карается законом, а если вы от такой живописи загремите в дурдом или намылите верёвку?

Галоши её доконали. Чувствуя, что ещё долго не избавиться ни от них, ни от других шедевров Дарёнова, оттиснутых в памяти подобно чернильной печати на этих самых галошах, Иоанна собралась «сделать ноги». Радика она решила не звать — пусть на осле добирается, дубина, вместе со своими вернисажами…

Но в прихожей её перехватила Регина. Обворожительно улыбаясь /бывают же такие породистые фемины!/ сказала, что никуда её не отпустит, что скоро придет Володя /Высоцкий/ и другие интересные люди, что она, Регина, оказывается, знакома с Денисом /ещё когда муж Регины был жив/, какая-то там экзотическая поездка в горы на трёх ЗИМах с блеющим бараном для шашлыка и бочонком «Изабеллы». Регина весело рассказывала подробности этой поездки, а Иоанна устало гадала, что ей надо. Сниматься самой или составить протекцию-рекламу Дарёнову с его опальными картинами, или кому-то ещё. «Некоммуникабельная коммуналка» — сказал бы Денис. Никто никому не нужен, но всем друг от друга что-то нужно.

— Я передам от вас привет, — Иоанна безуспешно пыталась дотянуться до куртки. — Или позвоните ему сами, хорошо? У вас есть наш телефон?

Регина наизусть отчеканила номер и рассмеялась. Как прилежная школьница.

— Не думай ничего плохого. Мне только что Радик сказал, а я запомнила.

От этого неожиданного «ты», от исходящего от Регины серебристо-голубого сияния, от умопомрачительных её духов Яна совсем раскисла.

— Хочешь выпить? — предложила Регина, — На брудершафт?

— Домой хочу, — взмолилась Яна. — Есть хочу. И в койку.

— А хочешь пельменей? Весь день лепила.

Яна не была чревоугодницей, но домашние пельмени… Короче, она сдалась. Подумать только — если б не эти шарики из теста и мяса с луком / перец и соль по вкусу/, она бы так и уехала, навсегда связав с именем Игнатия Дарёнова лишь тягостный шок от его картин, которые хотелось поскорее забыть, как навязчивые кошмары.

Пельмени оказались отменными. Регина пообещала через несколько минут принести горячих, но Яна набросилась на холодные, прямо из супницы /их там осталось с десяток/. Чистой тарелки не было, вилки тоже, зато были уксус и сметана. Она ела прямо из супницы столовой ложкой, и ей было плевать, пусть смотрят, хотя никто не смотрел. Гости уже встали из-за стола, а кто не встал, тот спорил и пил, а кто встал, те тоже спорили, пили и курили у небольшого столика в глубине комнаты. В этих кругах всегда пили, курили и спорили, обычно было невозможно понять, о чём, потому что никто никого не слушал. А если вдруг начинали слушать, всё обычно кончалось мордобоем.

На диване в окружении жён и почитателей сидел сам Дарёнов. Вид у него был совершенно разбойничий. Лицо худое, смуглое, одну половину, подобно пиратской повязке, закрыла прядь спутанных волос. Глаз, незакрытый волосами, с нескрываемой ненавистью так и вонзался в гостей.

— Где-то я его уже видела, — подумалось Яне, но тут Регина принесла горячие пельмени, а когда тарелка опустела, и Яна снова глянула в сторону Дарёнова, на коленях у него уже сидела, опять не давая разглядеть лицо, странная, восточного вида дама. Цыганка — не цыганка, в невероятно узком чёрном платье, с массивными золотыми кольцами в ушах… Её низкий грудной голос звучал будто со дна колодца:

— Кудри твои, сокол, что ручьи в горах — пальцы холодят да в пропасть влекут… Глаза твои, сокол, что мёд в горах — и светлые, и тёмные… И сладкие, и горькие…

— Ганя, Володя приехал! — крикнула из передней Регина. Дарёнов пересадил цыганку-нецыганку на колени к итальянцу (тот шумно возликовал) и пошёл встречать Высоцкого.

— Видела, — снова подумалось Иоанне, — Очень давно.

Их глаза встретились. Дарёнов чуть замедлил шаг. Обернулся и неуверенно кивнул.

Происходило нечто непонятное. Стало вдруг очень важно установить, откуда она знает Дарёнова. Важнее всего на свете. И пока подпольный бард осматривал подпольную выставку, пока его потчевали пельменями, арбузом и ледяной водкой из запотевшей бутылки, пока бард пел, облепленный гостями, окутанный табачным дымом и винными парами, Иоанна, забившись в дальний угол комнаты с альбомом импрессионистов, ломала голову, оживляя в памяти разбойничье лицо Дарёнова. И не могла отделаться от наваждения, что и он смотрит в её сторону, решая ту же шараду.

Водка лилась рекой. Наверное, только они двое и были в этой компании трезвыми — Дарёнов, похоже, действительно блюл зарок, а Яна была за рулём. Давно бы ей пора домой, песни эти Володины она уже не раз слышала…

— Всё, встаю, — твердила она себе, продолжая сидеть. Между тем в комнате откуда-то появился огромный негр. Напоили и негра. Грянул магнитофон во все колонки, негр пустился в пляс, за ним и гости. Квартира ходила ходуном. На призывы Регины: — Не топайте, ребята, Васька опять милицию вызовет! — никто не реагировал.

Васькой был живущий внизу академик.

Дарёнов вообще куда-то девался, и Яна, так ничего и не вспомнив, приподнялась было с кресла. Но тут же опять села. Он шел к ней. Его лицо приближалось, выплывало из всеобщего гвалта и табачного дыма, становясь с каждым его шагом всё более знакомым и прекрасным. Он пришёл прямо со стулом. Поставил стул и сел напротив, глядя на неё в упор. Серьёзно, почти испуганно. Теперь при свете торшера можно было разглядеть каждую деталь — тени на худых скулах, мягкую линию подбородка и твёрдую — рта, с чуть выдвинутой вперёд верхней губой, будто обведённой карандашом. Сползающие на лоб пряди густых спутанных волос и такого же цвета глаза — золотисто-коричневые, будто освещённые откуда-то изнутри.

И светлые, и тёмные…

Ганя.

— Почему-то не могу вспомнить, — сказал он виновато, — Иоанна, очень редкое имя, у меня никогда не было знакомых, чтоб так звали… Вы не меняли имя?

Она покачала головой.

Расспрашивал о ней? Регину? Радика? Ломающийся голос его, как у подростка, высоко-звонкий на одних звуках, вдруг падал до застенчивой хрипотцы, и сердце её сладко отозвалось, будто на зов самого что ни на есть прекрасного и знакомого далека.

— Но мы ведь знали друг друга? Не молчите, пожалуйста.

Его лицо ещё приблизилось — оно совсем не было красивым — это-то Яна чётко понимала. И вместе с тем казалось ослепительно совершенным.

— Тоже… Не могу вспомнить, — наконец-то удалось ей выдавить. А он вдруг, словно отвечая на её мысль, сказал, что люди, которых мы когда-то очень близко знали, или похожие на них, кажутся спустя много лет красивыми — вы не замечали? — есть такая странная закономерность… — и прежде чем Яна успела смутиться, а потом сообразить, что это скорее всего комплимент в её адрес, Дарёнов положил ей на колени карандашный рисунок.

На обычном машинописном листке была несколькими линиями изображена в профиль девушка с причёской «конский хвост». Возможно, Иоанна и была когда-то такой, во всяком случае, «конский хвост» носила, да и кто не носил его в конце пятидесятых! Во всяком случае, сходство, безусловно, было.

— Это я? Откуда это у вас?

— Да вот сейчас вспоминал и набросал. Почему-то я вас помню в профиль, а здесь в волосах что-то голубое…

Люськино пластмассовое кольцо, стягивающее на затылке волосы, похожее на челюсти некой экзотической рыбы с частоколом острых зубов.

— Вспомнили?

— Да. То есть… Кольцо помню. А это что?

В углу рисунка скакала игрушечная лошадка со светлой гривой, в уздечке с бубенчиками. Яна вдруг поняла, что именно эта лошадка, вроде бы совсем с другого рисунка, и есть самое главное, ключ ко всему. Лошадка мгновенно ожила перед ней в красках, в мельчайших подробностях. В жизни есть мгновения, соединённые будто с самой пуповиной, и прикосновение к ним вызывает такое же обострённое ощущение — так вот, лошадка была соединена именно с пуповиной — лишь в этом была уверена Иоанна. Но больше ничего не могла вспомнить.

— Почему вы её нарисовали?

— Это я вас должен спросить, почему. Да вспомните же!

Они избегали прямо смотреть друг на друга. Всё происходящее было из области мистики, тайны, оба вдруг это разом осознали и испугались. Явилась потребность в реальности, и волна выбросила их из неведомого опять в прокуренную комнату, где снова звучала Володина гитара, где серебряной молнией промелькнула, ревниво скосив на них глаза, Регина, где внизу за окном громыхали грузовики, заглушаемые взрывами хохота. Они тоже сели поближе слушать Володю и смеялись, песни были действительно смешные. А потом стало твориться что-то уж совсем странное. Откуда ни возьмись, на коленях у Дарёнова опять появилась цыганка-нецыганка, она извивалась, что-то приговаривая ему на ухо, узкое чёрное платье шуршало жалобно, скрипело, трещало…

— Отвяжись, Светка, со своими гаданиями, — вяло отбивался он. — Вот помоги нам вспомнить, если вправду что-то умеешь…

— Что вспомнить, сокол?

— Ты не спрашивай, ты помоги.

Дама скосила на Яну шальные развеселые очи в разводах черно-зелёной косметики, стремительным движением шлёпнула ей на лоб руку.

— Закрой глаза, красавица.

Яна повиновалась. Рука была неожиданно прохладная, пахло чем-то сладко-дурманящим. Яна вдруг почувствовала, что страшно устала и, как ей показалось, на мгновенье провалилась в сон и тут же открыла глаза, с удивлением обнаружив, что сжимает в пальцах фломастер.

— Вот и вспомнила, — улыбнулась дама, сверкнув золотым зубом.

— Что вспомнила?

— Что написала, то и вспомнила. На обратной стороне Дарёновского рисунка было старательным детским почерком выведено:

ДИГИД

— Что это значит?

— Сама написала, а спрашивает. Вон сокол наш ясный зна-ает…

Дарёнов молча уставился на листок, вид его оставлял желать лучшего.

Что происходит? Что она такое написала? ДИ-ГИД… Чушь какая-то. Да и она ли? Может, они её разыгрывают?

— Скучно с вами, господа, — сказала дама, — пойду-ка напьюсь.

— Может, всё-таки скажете? — Яна дёрнула за рукав Дарёнова, который будто заснул. Он замотал головой.

— Этого никто не мог знать, кроме меня. Почему вы это написали?

Да что «это»?

Подошла Регина и сказала, что скандинав собирается уходить и ждёт окончательного разговора. Она говорила, а сама поглядывала на Яну с недоуменной тревогой: — Что происходит? Та ответила таким же взглядом. Если бы она знала! Знала бы, почему уже битый час сидит в незнакомой прокуренной комнате с раскрытым на коленях альбомом Дега, с прикрывшим танцовщицу рисунком девушки в профиль, с деревянной лошадкой и таинственным словом ДИГИД. С Дарёновым, с его загадочным сходством с кем-то таинственно и напрочь забытым, с их обоюдным неожиданным умопомрачением, заставляющим вот так глупо, забыв все приличия, сидеть напротив друг друга, всё больше увязая в непроходимых лабиринтах безответной памяти.

— Так что ему передать?

— Чтоб шёл на… — Дарёнов выругался. Регина предпочла не услышать.

— Ладно, скажу, что сейчас будешь…

Она исчезла. Подошёл Радик справиться, не собирается ли Яна отчаливать. Дарёнов и его послал, но Радик продолжал стоять над ними, покачиваясь и пьяно улыбаясь.

— Ста-ри-ик…

— Да отцепитесь вы все! — Дарёнов в ярости вскочил и выдернул Иоанну из кресла. Рисунок она успела подхватить, импрессионисты же грохнулись на пол.

— Да вы что?

— Надо разобраться, — надтреснутый его голос прозвучал почти панически, и Яна подумала, что женщины, видимо, воспринимают всякого рода мистику гораздо спокойнее. Она уже вспомнила. И девушку из прошлого с конским хвостом, перехваченным на макушке Люськиным пластмассовым кольцом, и деревянную лошадку в пустом вагоне, с бубенчиками и светлой гривой, хозяин которой пошел в тамбур покурить. И многовагонную гусеницу летящей к Москве электрички, прогрызающую ночь…

Инвалид с лошадкой сойдёт, когда в вагоне никого не было, и на этой же остановке сядут другие…

Дарёнов не мог её тогда видеть! Рисунок был чудом, как и всё, происходящее с ними. Яна это поняла и вместила в отличие от Дарёнова, который был в панике.

Лишь спустя много лет Иоанна узнает, что означало таинственное ДИГИД, которое она нацарапала, усыплённая цыганистой дамой.

ПРЕДДВЕРИЕ

Свидетельство сына Михаила Шолохова:

«Отложив в сторону газету, где был помещён какой-то очередной материал, бичующий «культ личности», отец задумчиво заговорил:

— Помню, в одну из встреч с ним, когда деловая беседа уже закончилась и перед прощанием пошли короткие вопросы-ответы о том о сём, я под разговор возьми и спроси, зачем, дескать, вы, Иосиф Виссарионович, позволяете так безмерно себя превозносить? Славословия, портреты, памятники без числа, и где попадя? Ну, что-то там ещё ляпнул об услужливых дураках… Он посмотрел на меня с таким незлобивым прищуром, с хитроватой такой усмешечкой: «Что поделаешь? / Отец неумело попытался изобразить грузинский акцент/ — Людям нужна башка». Меня подвёл этот его акцент, послышалось «башка», голова то есть… Потом уже, когда из кабинета вышел, понял — «божка», божок людям нужен. То есть дал понять, что он и сам, дескать, лишь терпит этот культ. Чем бы, мол, дитя не тешилось… И ведь я этому поверил. Да, признаться, и сейчас верю. Уж очень убедительно это им было сказано».

«Отец вообще не выносил вида толпы, рукоплескающей ему и орущей «ура», — у него перекашивалось лицо от раздражения». /Светлана Аллилуева/

«Мне всегда было ужасно стыдно даже от скромных «ликований» у нас в Москве, в Большом театре или на банкетах в честь семидесятилетия отца. Мне становилось страшно, что сейчас отец скажет что-нибудь такое, что сразу всех охладит, — я видела, как его передёргивает от раздражения.

«Разинут рот и орут, как болваны!.». — говорил он со злостью. Может быть, он угадывал лицемерность этого ликования? Он был поразительно чуток к лицемерию, перед ним невозможно было лгать…»

«…В углу стояла железная кровать, ширма, в комнате было полно старух — все в чёрном, как полагается в Грузии. На кровати сидела старая женщина. Нас подвели к ней, она порывисто нас всех обнимала худыми, узловатыми руками, целовала и говорила что-то по-грузински… Понимал один Яша, и отвечал ей, — а мы стояли молча.

Мы скоро ушли и больше не ходили во «дворец», — и я всё удивлялась, почему бабушка так плохо живёт? Такую страшную чёрную железную кровать я видела вообще впервые в жизни.

У бабушки были свои принципы, — принципы религиозного человека, прожившего строгую, тяжёлую, честную и достойную жизнь. Её твёрдость, упрямство, ее строгость к себе, её пуританская мораль, её суровый мужественный характер, — всё это перешло к отцу».

«У неё было много детей, но все умерли в раннем детстве, — только отец мой выжил. Она была очень набожна и мечтала о том, чтобы её сын стал священником. Она осталась религиозной до последних своих дней и, когда отец навестил её, незадолго до её смерти, сказала ему: «А жаль, что ты так и не стал священником»… Он повторял эти её слова с восхищением; ему нравилось её пренебрежение к тому, чего он достиг — к земной славе, суете…

Но он был плохим, невнимательным сыном, как и отцом, и мужем… Всё его существо целиком было посвящено другому, — политике, борьбе, — поэтому чужие люди всегда были для него важнее и значительнее близких». С. Аллилуева.

* * *

«Власть есть аппарат, в который надо проникать, который надо сближать, через который надо действовать. Одно только не сказано: аппаратом КАКОГО КЛАССА является данная власть? Между тем только с этого вопроса и начинается марксизм… Сталин усвоил в примитивном виде только ленинскую концепцию централизованного аппарата. Когда он овладел этим аппаратом, теоретические предпосылки оказались для него по существу безразличными…» /Лев Троцкий/

«Наша марксистская партия при отсутствии мировой революции держится на честном слове». /Зиновьев/

«…собственное его возвышение кажется ему, не может не представляться результатом не только собственных упорных усилий, но и какого-то странного случая, почти исторической лотереи… Та лёгкость, с какой он справился со своими противниками, могла в течение известного короткого периода создать у него преувеличенное представление о собственной силе, но в конце концов должна была при встрече с новыми затруднениями казаться ему необъяснимой и загадочной». /Троцкий/

«Сталин не умён в подлинном смысле слова. Все низшие стороны интеллекта /хитрость, выдержка, осторожность, способность играть на худших сторонах человеческой души/ развиты в нём чудовищно. Чтобы создать такой аппарат, нужно было знание человека и его потайных пружин, знание не универсальное, а особое знание человека с худших сторон и умение играть на этих худших сторонах… Сталин умеет неизмеримо лучше использовать дурные стороны людей, чем их творческие качества. Он циник и апеллирует к цинизму. Он может быть назван самым великим деморализатором в истории». /Троцкий/

«Великие люди всегда больше того, что они совершили. О Сталине этого ни в коем случае сказать нельзя. Если его оторвать от его дела, то от него не останется ничего… Там же, где речь идет о больших исторических задачах, отражавших движение классов, он оставался особенно нечуток, безразличен…» «Перспективе «перманентной революции» бюрократия противопоставила перспективу личного благополучия и комфорта. В Кремле и за стенами Кремля шла серия секретных банкетов. Политическая цель их была сплотить против меня «старую гвардию».

«Через систему сообщающихся сосудов я знал в последние годы моей московской жизни, что у Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей». /Троцкий/

А в те же дни на расстояньи За древней каменной стеной Живёт не человек — деянье:

Поступок ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом

Предшествующего пробел.

Он — то, что снилось самым смелым,

Но до него никто не смел.

/Борис Пастернак/

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

Провозглашая «соцреализм», Иосиф полагал, что если мы будем просто кричать о злобе, убогости и бессмыслице мира, толку не будет. Он призывал работников культуры словом, музыкой, красками, идеями строить проект Нового Мира. Светлого Царствия, которое вначале «внутри нас есть», ибо «Вначале было Слово». Надо показать народу, как достойно и прекрасно можно жить, и тогда будем строить светлое будущее вместе Вы — инженеры, они — строители.

Седьмой день творения, когда Господь «почил от трудов», отдан человеку для творчества и созидания на земле. И прежде всего — формированию человеческих душ «по образу, подобию и Замыслу». «Нельзя одновременно служить Богу и Мамоне». Иосиф избавил от служения Мамоне вверенный ему народ, воздвиг крепость посреди Вампирии и нанял «инженеров человеческих душ» для строительства Антивампирии. Кого нанял, кого запугал и заставил работать на Дело, ибо мало было «избранных», служителей «Царству Свободы» по велению сердца. Да и времени у Иосифа оставалось мало. Теперь он знал — рано или поздно все они предадут Дело, пустят в крепость золотого тельца, который окажется конём троянским… Променяют первородство на чечевичную похлёбку.

Конечно, он поверил в Российский Апокалипсис с украденной тобой, сын тьмы. Страницы Истории. Ибо ещё с семинарии наизусть знал Писание, знал, что в каждом сидит потенциальный оборотень первородного греха. Со времён Каина и Авеля, Иуды, толпы, то орущей «Осанна!», то «Распни его!.». Но он знал, что есть и Свет, есть «Образ и Подобие», есть записанный в сердце Закон… Он видел, какие чудеса творит народ его, и поклялся своему Богу сохранить вверенное ему стадо до самого часа смертного. Сберечь души для Дома Отца, куда не войдут «ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники».

Ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, НИ ХИЩНИКИ — Царства Божия не наследуют.

Он должен успеть вывести свой народ из пустыни, пока не пробило полночь и охранники его не обернулись волками, а писатели его — шакалами на пиру волков… Но «других писателей» у него не было…

И он напряжённо вглядывался в их глаза, в души, стараясь разглядеть внутри то самое «пятно», о котором проболтался ваучёртик со Страницы Истории.

— С ксерокса, — поправил АГ.

— Пусть ксерокса. Только не думай, что я делаю из Иосифа святого — он попускал разрушать храмы, гонения на священников, и ответит за это на Суде… Но одно могу сказать с достоверностью — он боролся не с Богом, а с «реакционным духовенством», как он выражался. С «религиозными предрассудками».

«Партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков, потому что это есть одно из главных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам».

Когда Церковь стала соответствовать его представлению о Замысле, по которому: «кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою… Так как Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих». /Мф. 20,26,28/

— Иосиф совершенно изменил к ней отношение, не так ли?

— Я бы взглянул на проблему слова ещё вот в каком аспекте: Пушкин, к примеру, написал в свое время «Гавриилиаду». Трагическая шалость молодости. Затем покаялся, отрёкся, слезы лил… Упоминать об этой, с позволения сказать, «поэме» означало стать злейшим врагом Александра Сергеевича.

Личный свой грех Александр изгладил, исповедал, простилось ему. Но ведь сколько душ последующих поколений соблазнилось этой злосчастной «Гавриилиадой». Вслух читали, богохульничали… Ну ладно, в православной царской России цензура была на высоте, стали «Гавриилиаду» забывать помаленьку. Ну и у Иосифа с безобразиями такого рода было глухо. Никаких Барковых, «Лолит», Арцыбашевых. Короче, никакой «демократии»…

Но думается, что будут благодарны на Суде товарищу Сталину товарищи Пушкин, Барков и Набоков. Сколько душ уберёг товарищ Сталин от соблазна богохульства, не говоря уже о самих авторах, которые отвечают за злые свои всходы до конца истории… Ибо «горе тому, от кого исходят соблазны».

Ну а теперь, при «демократах»? Тогда были сотни, ну тысячи экземпляров, а нынче сотни тысяч, плюс миллионы кино и телезрителей, плюс Интернет… Авторы давно покинули землю, а гнилое их слово продолжает служить твоему, АГ, хозяину, усугубляя их грех и пожирая новые жертвы.

Вот что такое слово, помилуй их. Господи…

* * *

Господь учил нас разговаривать притчами. Один взял билет на поезд, но не поехал. Другой не взял, но поехал… Один в пустыне сказал: «Верю, впереди море», но не пошёл. Другой: «Не верю», но пошёл. И дошёл.

Советская идеология шла от записанного в сердце Закона. Весь советский народ — товарищи-братья. Осуждались роскошь, корыстолюбие, безнравственность, национализм и другие формы идолопоклонства. Требования идеологии во многом совпадали с побуждениями совести, а религиозные убеждения, если их активно не пропагандировать, считались личным делом каждого.

Народ — паства, партия — охрана, вождь — пастырь, интеллигенция — посредник между народом и Небом. Удерживающий. Ибо, в который раз повторяю: «культура» — от слова «культ».

Итак, да здравствует цензура, похвальное ей слово!

Антитьма ещё не есть Свет, но она всё-таки лучше, чем тьма.

* * *

«Высший свет»… — слова-то какие! Призванный в своё время светить, освещать, просвещать народную тьму, а не РАЗВРАЩАТЬ. Раз-врат. Распахнутые ворота, куда может войти каждый враг и грабитель, охотник за душами.

«Кому больше дано, с того больше спросится». Задача элиты — служение Делу Божию на земле, служить мостом между Небом и невоцерковлённым народом. Но элита, вместе с другими хищниками, не пасла народ, а стригла, резала и пожирала. Не только тела, но и души, заставляя «купленных дорогой ценой» детей Неба работать на свою похоть, а не на Замысел, развращая души, подобно князю Нехлюдову. Сеяли тлетворную разрушительную заразу неразумного безудержного хотения, ответную жажду крови и революций.

Осуждённый всей передовой русской совестью «высший свет» и примкнувшие к нему сословия, Вампирия царей, дворян и обслуги. А также, к сожалению, определённой части духовенства, освящавшего чуждый Замыслу строй.

Передовая часть общества стала называться интеллигенцией. Якобы ставка на разум, ибо родовитость себя не оправдала. В конце концов, всё смыла волна гнева Божия, революционный девятый вал.

Скинув иго вампиров в лице так называемого «света», оказавшегося тьмой, народ попал в рабство уже собственной тьмы и бездуховности, стал не свободным, а «отвязанным», сорвавшимся с цепи зверем, и растерзал многих своих освободителей-безбожников, которые, имея отрицательную программу, не могли предложить ничего конкретно положительного.

Но оставался вписанный в сердца Закон, вековые православные соборные традиции, народная память о некогда Святой Руси, на которую, сознательно или интуитивно сделал ставку Иосиф. Пастырь, ведомый высшей силой. И моя задача доказать — Божией, а не дьявольской. Он использовал змеиные приёмы, его добро было с кулаками, он выл с волками по-волчьи, но плоды — несколько поколений советских людей — друживших, чисто любивших, защищавших Родину, строивших, кормивших голодного, воспитывавших детей в рамках заповедей, врачевавших бесплатно, — жатва Господня от этого дерева была обильной и, в основном, «доброй», несмотря на огромное количество невинных жертв… Хотя есть ли невиновные в этом едином по Замыслу человеческом Целом?

«Инженеры человеческих душ» призваны были совершить внутреннюю революцию на основе православной этики — освобождение от рабства Мамоны /неразумного гиперболизированного хотения, нарушающего Замысел, звериных инстинктов, права сильного/. Утверждение нравственной чистоты, осуждение эгоизма, эгоцентризма, зазнайства, идолопоклонства…

То есть власть фактически призывала интеллигенцию вершить дело Божье на земле, называя это построением Светлого Будущего, коммунизма.

Борьба с вампирами, внутренними и внешними, строительство «крепости», ликвидация голода, неграмотности, богопротивных сфер бизнеса, обслуживавших некогда похоть правящих классов, общечеловеческий грех… Здоровье народа, физическое и моральное, спорт. Формирование новой идеологии на основе Замысла. А тем временем уже с первых шагов новой власти появились первые советские оборотни.

Итак, советская интеллигенция являлась по замыслу Иосифа интеллектуально-творческой элитной частью населения, призванной охранять народ от «враждебной идеологии» окружающей Вампирии, чьи «свободы», по убеждению Иосифа, защищали несметные богатства и права Вавилонской апокалиптической блудницы.

«Выйди от неё, народ Мой».

Дар слова — величайший у Неба. «Я сказал: вы — боги и сыны Вышнего все вы»… «Твори, выдумывай, пробуй!». Твори новый мир — людей, обстоятельства, события, великое и малое, леса и города, хижины и дворцы… Новые миры сходят с твоего пера и волшебным образом живут своей, уже неподвластной тебе жизнью. Живут среди людей, влияя на их судьбы, преобразуя сознание целых поколений, поддерживая, укрепляя идущих, освещая им путь к Истине…

Вот что такое слово — «полководец человечьей силы». «Марш, чтоб время сзади ядрами рвалось,» — как написал Владимир Владимирович…

В этой жизни умирать не ново.

Сделать жизнь — значительно трудней.

Творить людей, часто более реальных, чем мы, живые. Во всяком случае, бессмертных. Давно уже нет Александра Сергеевича, его эпохи, современников, два столетия прошло, а Германн до сих пор в каждом из нас жаждет узнать три карты. И в отчаянии и надежде ждёт его юная Лиза…

И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый…

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, в внемли, Исполнись волею Моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей».

Это тоже бессмертно. Иосиф сделал противостояние Мамоне не личным подвигом каждого, а образом жизни страны. «Сделать жизнь значительно трудней»… Они, к сожалению, перерождались или стрелялись…

Александр Сергеевич как никто понимал, особенно к концу жизни, эту страшную смертельную схватку Света с тьмой, добра со злом, являющуюся главным содержанием истории. И высокую миссию обладающего даром слова, из-под пера которого выходят порой не только «звуки сладкие», нет, — стрелы огненные, пушечные ядра, ракеты иных миров, способные нести людям жизнь или смерть, творящие своё губительное или благое действо в течение многих веков после выстрела.

«Горе тем, от кого приходят соблазны»… И если исторический процесс — это многократно повторяемый цикл «посев-жатва», то позвольте вопрос к обладающим даром слова: «Что же вы сеете, господа?» Вопросик этот воистину становится обвинительным или оправдательным актом вселенского значения, ибо человеческая душа ценнее Творцу всей материи мира. А ты удерживаешь от пропасти или толкаешь в неё тысячи современников и потомков.

И чем талантливее произведение, тем страшнее заблудиться в главном: на кого ты работаешь?

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1937 г. Участие в работе Чрезвычайного 17 Всероссийского съезда Советов. Доклад на пленуме ЦК «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистов и других двурушников». «Письмо «Об учебнике истории ВКПб».

Обсуждение плана беспосадочного перелёта Москва — Северный полюс — Соединённые Штаты Америки. Участие в совещании с работниками текстильной промышленности. Выдвигается по всей стране первым кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Участие в совещании руководящих работников и стахановцев металлургической промышленности.

* * *

Лишь спустя много лет Иоанна узнает, что означало таинственное ДИГИД, которое она нацарапала, усыплённая цыганистой дамой.

Это был Ганин код, никому не известный пароль, своеобразная игра с самим собой. Так он себя ободрял, успокаивал, обличал в зависимости от ситуации, иронизировал.

ДИГИД — таинственное слово, читающееся туда-сюда одинаково, могло означать бесконечно много.

Дарёнов Игнатий Готов Идти Дальше.

Дамы и Господин Игнатий Дарёнов.

Дурно Играете, Господин Игнатий Дарёнов!

Долги и Горести Игнатия Дарёнова.

Дарёнов Игнатий — Гроза Известных Дураков.

Дарёнов Игнатий — Гордец и Дубина.

Ну и так далее.

Обычно перед сном, или когда было особенно трудно, он играл с этим словом, составляя для себя очередной рецепт бытия.

Знал о нём он и только он — одна из немногих истин, в которых он был уверен. В незримой стене, охраняющей внутреннее «Я» от прочего мира, не подвластной, казалось, никаким внешним стихиям и грабежу, где-то образовалась брешь! Бедный Ганя всё ещё пытался произвести расследование.

Он выхватил у неё листок, в который уже косил осоловелые глаза Радик, и сунул в карман.

— Стойте, куда вы меня тащите?

— Будем танцевать. Может, оставят в покое…

Танцы происходили в полутёмном холле необъятной тагеевской квартиры. Обстановка была богемной — свечи, пушистый ковер под ногами.

— Сапоги ведено снимать, — предупредили их. Дамы и впрямь были в чулках.

Уже ничему не удивляющаяся Иоанна послушно стянула сапоги под нетерпеливым взглядом Дарёнова, руки не слушались. Перспектива оказаться в его объятиях повергла её в смятение. Если это «то самое», да ещё возведённое в энную степень, тогда надо срочно бежать. С некоторых пор она, в отличие от большинства человечества, ненавидела это рабское состояние зависимости от другого, болезненную жажду сближения, всё более интимных прикосновений, от которых земля уходила из-под ног. Это сулящее невесть что предвкушение неизведанного напитка, а в результате традиционное пресыщение или ещё большая жажда. Выражаясь циничным карточным языком — или недобор, или перебор, но чтоб «очко» — никогда. Собственно говоря, — пришла к выводу Иоанна, — такова трагедия всех наших вожделений, всех мечтаний, начиная с тарелки пельменей и кончая самыми высокими устремлениями вдохновения и ума. Или ты ещё голоден, или уже объелся; едва достигнув цели, уже скучаешь и ищешь глазами другую цель. Мысль же, что удовольствие и смысл — в самом процессе хотения, вызывала у Яны тоску.

Во всём этом угадывался некий дьявольский обман, особенно в любовных делах, когда в момент, казалось бы, наивысшего единения, экстаза, вдруг низвергаешься в пропасть беспросветного одиночества. Изощрённый секс, своего рода эротическое гурманство, как и всякое гурманство, хоть и якобы продлевало «процесс», но если с великим трудом достал билет на Баха, вряд ли тебя удовлетворит кордебалет, пусть самого что ни на есть экстракласса.

И добропорядочная семейная идиллия, дети, родовая необходимость, венчающие акт любви, вызывали у неё едва ли не больший протест, чем кордебалет вместо Баха. Собственно говоря, она ничего не имела против добропорядочной семьи или изощрённого секса, но эти два возможных венца любви /впрочем, иногда прекрасно уживающиеся/, не имели к любви никакого отношения. Результат ни в коей мере не соответствовал чаяниям, он просто был принципиально иным. Допустим, ловишь синюю птицу, а в руках оказывается курица, пусть жареная и вкусная. Или аист с ребёнком.

Пройдут годы и, отбиваясь от комаров на балконе лужинской дачи, Иоанна услышит с нижней террасы кое-какие мысли, помогающие разгадать тайну любви.

Но это потом. А пока Яна, утопая в синтетической траве ковра, с ужасом шагнула в нетерпеливо протянутые руки Дарёнова. Так, наверное, она бы шла в объятия питона.

А он, похоже, думал только о своём ДИГИДе.

Первое прикосновение, начало мучительной обманной игры, начало не знающей утоления жажды, сладкого рабства и болезни. Ухабистой дороги в никуда…

Однако вышло совсем не так.

Не было ни искры, ни флюидов, ни молний, предвестников надвигающегося пожара.

Не было ни огня, ни льда, ни начала, ни конца. Когда Иоанна положила ладони на плечи Дарёнову, в первую секунду ощутив обострённо изломанную колючесть свитера, когда его руки сомкнулись на её спине где-то на уровне лопаток, когда он притянул её к себе, и щека её ткнулась в тёплый вырез на шее свитера, с этого момента время остановилось.

В остановившемся времени их «Я» растворились друг в друге мгновенно и полно, как два случайно соприкоснувшихся шарика ртути.

Новое их состояние не определялось словом «МЫ», это было «Я», их общее «Я», единое и нераздельное, непостижимым образом не просто соединившее два прежних «Я», но преобразовавшее их в нечто третье, качественно иное, исцелённое от одиночества и вечной жажды своего другого «Я», как бы воссозданное заново из осколков, в прежней полноте какого-то неземного первозданного бытия.

Новое «Я» было до краёв наполнено счастьем. Казалось, одно неосторожное движение, и счастье польётся через край на нейлоновую траву под ногами, по которой призрачными силуэтами двигались танцующие.

Оба молчали, потому что все слова, включая и таинственное ДИГИД ничего не значили в этом новом бытии, растворившем без остатка сами прежние их жизни в блаженной полноте вечно пребывающего счастья.

Сколько это длилось? Минуту? Пять? Час? Голубовато-серебряная Регина, как девятый вал, гневно обрушилась на них, снова рассекла пополам и смыла Ганю — именно смыла, как показалось Иоанне, будто после кораблекрушения очнувшейся на поросшем нейлоновой травой берегу.

Магнитофон продолжал мурлыкать, но танцующих не было — все опять убежали слушать Высоцкого, у которого открылось второе дыхание. Он пел за стеной про Нинку с Ордынки, рядом, с Яной колыхался «тепленький» Радик с её сапогами в одной руке и альбомом Дега в другой.

В машине он признается, что альбом ему уступила по себестоимости Регина при условии, что через четверть часа Синегина исчезнет из тагеевской квартиры.

Награду Радик заработал честно. Яна понимала, что всякое чудо должно когда-либо кончиться, и безропотно дала себя увести по-английски. Она гнала машину по ночной Москве в направлении дома Радика, храпящего рядом в обнимку с альбомом, размышляла, как вручить неподъёмный груз свирепой его супруге /лучше всего, наверное, прислонить к стене у двери квартиры, нажать кнопку звонка и шмыгнуть назад в лифт/, а чудо продолжало жить в ней. Не Ганя во плоти, как полчаса назад, но и не голодная память о нём. Верный залог чуда — волшебное слово, его код, заменяющий лампу Алладина. Поворот пространства и времени — и чудо опять состоится, оно принадлежит ей, как эта лампа, как Синяя Птица, которая летает себе где-то в подземелье, но стоит лишь подумать «Ганя», и слышна небесная музыка её полёта, и голубое сияние пробивается в тишину сквозь заляпанные октябрьской грязью стёкла.

Так будет и вечером в машине, и утром следующего дня, и потом в Болшеве, куда она назавтра уедет писать очередную серию. У себя в номере за письменным столом или прогуливаясь взад-вперёд по асфальтовым дорожкам в бурых заплатах мёртвых листьев, в спутанных хвойных, как медвежья шерсть, клочьях, — все это вместе зябко шевелилось, вздрагивало от ветра и срывающихся с деревьев капель, — или в столовой среди жующих ртов, словесных бурь в тарелках супа, сражений ножей и вилок — кому кусок пирога побольше, кому с какой начинкой, а кому и с терновым венцом из шоколада — в этом храме творчества, где полагалось творить на полную стоимость путёвки, Иоанна вдруг в самые неожиданные минуты слышала пенье Синей Птицы и вновь оказывалась в поднебесье на нейлоновой траве тагеевской квартиры. И останавливалось время, и сценарные джинны, жаждущие материализации, согласно договорным срокам и производственному плану, все дела земные уже не могли прорваться к её душе сквозь магический круг по имени Ганя.

Но дела всё-таки делались, персонажи материализовывались, и в последующие месяцы, вернувшись из Болшева, Яна будет часто встречать в мосфильмовских коридорах Регину, оказавшуюся художницей по костюмам, причём по отзывам, весьма талантливой. Во всяком случае, собственные Регинины туалеты были сногсшибательными, ни разу не видела её Яна в одном и том же наряде. На Мосфильм Регина устроилась со скрипом «и не без помощи твоего благоверного», как она не без подтекста сообщила Иоанне. Это была месть за альбом Дега. Выпад достиг цели — Яна почувствовала знакомый укол ревности, но почему-то в отношении Гани привычное это чувство полностью молчало. Просто встреча с Региной приманила Чудо-Птицу, такое же действие произвела бы, наверное, Ганина учительница, его зубной врач, мольберт, авторучка — всё, имеющее к нему какое-то отношение. Регина говорила о том, о сём, ожидая, когда Иоанна сама спросит о Гане, а та слышала где-то над пеналами мосфильмовских коридоров шелест дивных крыльев и отсутствующе улыбалась. Наконец, сдавшись, Регина всё же переводила разговор на Ганю. Слушала Яна охотно, задавала вопросы, но ничего крамольного в этих вопросах Регина не обнаруживала, что как раз и казалось ей самым что ни на есть подозрительным. И сбитая с толку Регина удалялась в мосфильмовский буфет пить кофе в полной уверенности, что Синегина ведет какую-то чересчур тонкую игру.

Они часто встречались, они искали встречи друг с другом. Яна — чтобы послушать о Гане, Регина — выяснить, что же всё-таки произошло с тех пор, как она уступила по себестоимости альбом Дега. Регина рассказывала, как Дарёнову завидуют, как его затирают и третируют, о ценах на его картины, которые потом за бугром продают втридорога, о друзьях-нахлебниках и бабах-прилипалах, о каких-то Маше и Даше, ленинградских шлюхах, которые никак не могут его поделить и устраивают между собой публичные разборки — Яна слушала, улыбалась и видела дивные голубые отблески на скучных стенах.

А потом что-то произошло. Регина надулась. Пришёл конец их странной дружбе, совместным визитам в буфет и изнурительно-волнующим разговорам вокруг да около. Регина заняла глухую оборону, шипела при её приближении и показывала зубы. А ведь Регина недавно была в Ленинграде…

И вот однажды, когда в буфет завезли чешское пиво, Яне удалось захватить Регину врасплох за второй бутылкой и, вместе распив третью, кое-что выяснить. Из реплик Регины-то язвительно-ироничных, то на грани площадной ругани, то трогательно-обиженных, как у обманутой девочки, стало очевидно, что на какой-то из новых своих картин Дарёнов изобразил её, Яну. Что выставка проходит в заводском клубе, что вокруг, как всегда, ажиотаж, иностранцы, что назревает скандал, что за картину с мадам Синегиной дают круглую сумму, но Дарёнов её пока не продаёт, и надо отдать должное, картина ему удалась. Но вот вранья она, Регина, не терпит, ведь ей ни от кого ничего не надо, только не надо вранья — неужели вам не противно самим, товарищи, и так вокруг одна ложь, так хотя бы между собой…

Глаза её, готовые вот-вот брызнуть слезами, смотрели с мольбой и страхом и не желали знать никакой правды. Она жаждала, чтоб Яна её разуверила, пусть солгав. А Яна молчала. Правды она сама не знала. Любое утверждение относительно Гани казалось ложью или кощунством, а говорить что-то надо было. Ситуацию спас внезапно появившийся в буфете Денис, как всегда стремительный, отрешённый от всего, кроме дела, и весь в делах. «Ледокол», как его называли на студии. Он беспрепятственно прошёл, разрезав плечом очередь, к буфетчице, и пока та металась под стойкой и за стойкой, — бифштекс, салат, кофе, — серо-стальные глаза его проплыли над толпой, на секунду задержались на жене и, как подозревала Яна, любовнице, выясняющих отношения, и тут же переключился на более интересный объект.

— Юра, ты меня слышишь? На сегодня всё отменяется, предупреди людей. Буду через пять минут.

И направился с подносом на ближайшее свободное место.

Но обстановка уже разрядилась. Глаза у Регины высохли, она проводила долгим взглядом спину Дениса и чуть заметно улыбнулась якобы чему-то своему, но улыбка была адресована Яне. Выпад, выигранное очко. Яна воспользовалась передышкой и бежала с поля боя.

Таинственная Ганина картина не давала покоя. Назавтра, сославшись на необходимость навестить за городом больную приятельницу, Яна села в ночной ленинградский поезд с намерением: 1. Позвонить на Ленфильм и узнать адрес клуба, где выставка Дарёнова. 2. Посмотреть картину. 3. Остаток дня провести в Эрмитаже и вечером отбыть домой.

Вначале всё шло по плану. С обратным билетом в сумочке Яна подошла к обшарпанному закопчённому зданию на окраине Ленинграда. Часы её показывали без пяти десять, сердце, казалось, тукало в одном с ними бешеном ритме.

Гардеробщица сказала, что выставка закрыта. Директор клуба, он же, видимо, руководитель балетного кружка, рафинированный молодой человек в чёрном трико и толстых шерстяных носках, которого все звали Илья Ильич, попутно отдавая команды и показывая па, сообщил Яне, что выставка закрыта до особого распоряжения, что вокруг слишком много ненужной шумихи, что такой ажиотаж только вредит Дарёнову, что он сам распорядился пока никого не пускать. Что от таких вот несознательных посетителей, вроде Иоанны — и из Москвы, и подальше, и с востока, и с запада приходится ежедневно отбиваться, а надо просто немного подождать, иметь терпение, когда страсти улягутся, и тогда милости просим… Простительно им не понимать, закордонным, но вы-то свои, зачем же обострять?..

Яна сказала, что ждать не может, что сегодня уезжает. И предъявила билет и удостоверение союза кинематографистов.

— Ну хоть на пять минут, никто не узнает…

— Сами же раззвоните. Люба, ну что вы такое изображаете?..

С её билетом в руке Илья Ильич смерчем пронёсся по залу под хмуро-завистливые взгляды танцоров и снова притормозил возле Яны, тяжело дыша.

— В общем, только с разрешения Дарёнова. Хотите — ждите, попробуем позвонить в перерыв.

Иоанна ждала, зачем-то продолжая сжимать в руке билет. Телефон был на первом этаже в директорском кабинете, заваленном знаменами, кубками, вымпелами и спортинвентарём. Клуб жил своей жизнью — где-то прыгали, топали, стучали по мячу, по клавишам пианино и пели хором.

— Игнатий, это Илья. Тут одна дама рвётся, из Москвы. Вот и я говорю, никаких дам. Объясни ей по-русски, мне уже надоело.

Он суёт Иоанне трубку, Ганя на том конце провода. Сердце подпрыгнуло и остановилось в горле, не давая дышать.

— Это я… Иоанна…

Трубка молчала. Только это молчание по имени «Ганя» да застрявшее в горле сердце. Потом она услышала его голос. Тихий, будто с того света:

— Кто это?

— Иоанна. Я только на один день.

Снова молчание, долгое, как затяжной прыжок без парашюта. Наконец, парашют раскрылся. Теперь голос прозвучал неожиданно близко. Всего одна надтреснутая где-то на полуслове фраза:

— Дай Илье трубку.

Трубка будто вросла в ладонь. Заставила себя разжать руку, почти ненавидя Илью Ильича, отобравшего у нее Ганин голос.

Она уже позабыла, к чему, собственно, весь сыр-бор, и шла за директором с балетной его походкой снова на второй этаж, с трудом соображая, куда и зачем её ведут. Синяя птица осталась внизу, в директорском кабинете, заливая теплом трепетного голубого дыхания флаги, вымпелы, выцветшие плакаты и спортинвентарь. У неё был Ганин голос:

— «Дай Илье трубку»…

Щёлкнул в замке ключ.

— Экспозиция была в двух залах, пока всё собрано здесь. Надеюсь, вы не клептоманка и не вандалка — не обижайтесь, у нас тут кого только не отлавливали — и милицию вызывали, и скорую… Гений — явление космическое, обострённо действует на психику окружающих. Как луна, например. Слыхали, что с некоторыми творится в полнолуние?

— Илья Ильич!.. — разнеслось по коридору.

— Извините, мне на репетицию. Я вас запру минут но сорок — Дарёнов велел запереть. И не вздумайте курить.

— Некурящая и без комплексов.

Перспектива оказаться запертой среди Ганиных картин ужасала, но иного пути не было. Никаких комплексов. Стихли в коридоре шаги Ильи Ильича. Стараясь не вглядываться в развешанные и расставленные повсюду мрачные порождения Ганиной фантазии — кое-что она уже видала у Регины, — Яна обошла комнату и сразу нашла, что искала. Картина висела особняком, низко, примерно в метре от пола. Сбоку падал свет от окна.

Она подходила всё ближе, постепенно погружаясь в картину, как в сон…

ПРЕДДВЕРИЕ

«Женщина, которая летом ещё говорила, что без накрашенных губ чувствует себя хуже, чем если б она пришла в общество голой — перестала делать маникюр, красить губы и делать причёску. — Невестка великого человека», / Из дневника М. Сванидзе/

«Я указываю ему на то, что даже люди, несомненно обладающие вкусом, выставляют его бюсты и портреты — да ещё какие! — в местах, к которым они не имеют никакого отношения, как, например, на выставке Рембрандта. Тут он становится серьёзен. Он высказывает предположение, что это люди, которые довольно поздно признали существующий режим и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. «Подхалимствующий дурак, — сердито сказал Сталин, — приносит больше вреда, чем сотня врагов». Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха её устроителям, и знает, что всё это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция». /Леон Фейхтвангер/

«Глава 2 Конституции — Государственное устройство — перечисляет множество национальностей, и, когда на московском съезде видишь перед собой всю эту разнообразную массу голов — грузинских, туркменских, узбекских, киргизских, таджикских, калмыцких, якутских, — только тогда становится ясно, какую непомерно трудную задачу представляла проблема объединения этих национальностей под знаком серпа и молота. На разрешение национальной проблемы Союзу понадобилось некоторое время. Но теперь он её окончательно урегулировал; он доказал, что национализм с интернационализмом сочетать возможно».

«Любовь советских людей к своей родине не уступает любви фашистов к их родине; но тут любовь к СОВЕТСКОЙ родине, а это означает, что любовь эта зиждется не только на мистическом подсознании, но что она скреплена прочным цементом разума». /Леон Фейхтвангер/

Из показаний подсудимого Радека:

«Если спросить о формуле, то это было возвращение к капитализму, реставрация капитализма. Это было завуалировано. Первый вариант усиливал капиталистические элементы, речь шла о передаче в форме концессий значительных экономических объектов и немцам и японцам, об обязательствах поставки Германии сырья, продовольствия, жиров по ценам ниже мировых. Внутренние последствия этого были ясны. Вокруг немецко-японских концессионеров сосредоточиваются интересы частного капитала в России. Кроме того, вся эта политика была связана с программой восстановления индивидуального сектора, если не во всём сельском хозяйстве, то в значительной его части. Но если в первом варианте дело шло о значительном восстановлении капиталистических элементов, то во втором — контрибуции и их последствия, передача немцам в случае их требований тех заводов, которые будут специально ценны для их хозяйства. Так как он в том же самом письме отдавал себе уже полностью отчёт, что это есть возрождение частной торговли в больших размерах, то количественное соотношение этих факторов давало уже картину возвращения к капитализму, при котором оставались остатки социалистического хозяйства, которые бы тогда стали просто государственно-капиталистическими элементами».

Радек: О содержании письма Троцкого я говорил с полной точностью.

Вышинский: Какие там стояли вопросы?

Радек: Победа фашизма в Германии, усиление японской агрессии, неизбежность войны этих государств против СССР, неизбежность поражения СССР, необходимость для блока, если он придёт к власти, идти на уступки.

Вышинский: Значит, вы были заинтересованы в ускорении войны и заинтересованы в том, чтобы в этой войне СССР пришёл к поражению? Как это было сказано в письме Троцкого?

Радек: Поражение неизбежно, и оно создаёт обстановку для нашего прихода к власти, поэтому мы заинтересованы в ускорении войны. Вывод: мы заинтересованы в поражении.

Вышинский: А вы были за поражение или за победу СССР?

Радек: Все мои действия за эти годы свидетельствуют о том, что я помогал поражению.

Вышинский: Эти ваши действия были сознательными?

Радек: Я в жизни несознательных действий, кроме сна, не делал никогда.

Вышинский /К Радеку/: Вы сказали, что было и второе письмо — в декабре 1935 года. Расскажите о нём.

Радек: Если до этого времени Троцкий там, а мы здесь, в Москве, говорили об экономическом отступлении на базе Советского государства, то в этом письме намечался коренной поворот. Ибо, во-первых, Троцкий считал, что результатом поражения явится неизбежность территориальных уступок, и называл определённо Украину. Во-вторых, дело шло о разделе СССР. В-третьих, с точки зрения экономической, он предвидел следующие последствия поражения: отдача не только в концессию важных для империалистических государств объектов промышленности, но и передача, продажа в частную собственность капиталистическим элементам важных экономических объектов, которые они наметят. Троцкий предвидел облигационные займы, т. е. допущение иностранного капитала к эксплуатации тех заводов, которые формально останутся в руках советского государства.

В области аграрной политики он совершенно ясно ставил вопрос о том, что колхозы надо будет распустить, и выдвигал мысль о предоставлении тракторов и других сложных с.-х. машин единоличникам для возрождения нового кулацкого строя. Наконец, совершенно открыто ставился вопрос о необходимости возрождения частного капитала в городе. Ясно было, что речь шла о реставрации капитализма.

В области политической новой в этом письме была постановка вопроса о власти. В письме Троцкий сказал: ни о какой демократии речи быть не может.

Рабочий класс прожил 18 лет революции, и у него аппетит громадный, а этого рабочего надо будет вернуть частью на частные фабрики, частью на государственные фабрики, которые будут находиться в состоянии тяжелейшей конкуренции с иностранным капиталом. Значит — будет крутое ухудшение положения рабочего класса. В деревне возобновится борьба бедноты и середняка против кулачества. И тогда, чтобы удержаться, нужна крепкая власть, независимо оттого, какими формами это будет прикрыто.

Леон Фейхтвангер: «И мне тоже, до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством.

Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если всё это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда.

После тщательной проверки оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию.

…Троцкий бесчисленное множество раз давал волю своей безграничной ненависти и презрению к Сталину. Почему, выражая это устно и в печати, он не мог выразить этого в действии? Действительно ли это так «невероятно», чтобы он, человек, считавший себя единственно настоящим вождем революции, не нашёл все средства достаточно хорошими для свержения «ложного мессии», занявшего с помощью хитрости его место? Мне это кажется вполне вероятным.

Русским патриотом Троцкий не был никогда. «Государство Сталина» было ему глубоко антипатично. Он хотел мировой революции. Если собрать все отзывы изгнанного Троцкого о Сталине и о его государстве воедино, то получится объёмистый том, насыщенный яростью, ненавистью, иронией, презрением. Что же являлось за все эти годы изгнания и является и ныне главной целью Троцкого? Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти».

* * *

«Не подлежит никакому сомнению, что это чрезмерное поклонение… искренне. Люди чувствуют потребность выразить свою благодарность, своё беспредельное восхищение. Народ благодарен Сталину за хлеб, мясо, порядок, образование и за создание армии, обеспечивающей это благополучие… К тому же Сталин действительно является плотью от плоти народа». /Леон Фейхтвангер/

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

— Итак, да здравствует цензура! Во всяком случае нравственная, идеологическая, противостоящая царству Мамоны.

Я уже говорил о том, что, отделив церковь от государства, Иосиф взял на себя лично всю вину перед Богом за неизбежные в революционной ситуации кровь, репрессии, насилие. Грязную работу должен делать кесарь вне церковной ограды — честь и слава Иосифу, что он не стал вмешивать церковь в кровавые разборки и террор.

Цензура — благословение кесаря. Кесарь-пастырь как бы берёт на себя ответственность за растиражированное слово — самое грозное оружие, способное на самое страшное — убийство душ: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне». /Мф. 10, 28/.

Смотри, чтобы слово твоё не сгубило ничьей души!

«Веленью Божию, о муза, будь послушна…» Это осознали, наверное, к концу жизни все великие поэты «в земле российской просиявшие».

М. Лермонтов «Кинжал»:

Игрушкой золотой он блещет на стене —

Увы, бесславный и безвредный!

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,

Своё утратил назначенье,

На злато променяв ту власть, которой свет

Внимал в немом благоговенье?

Бывало, мерный звук твоих могучих слов

Воспламенял бойца для битвы;

Он нужен был толпе, как чаша для пиров,

Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как Божий дух, носился над толпой,

И отзыв мыслей благородных

Звучал, как колокол на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных.

Но скучен нам простой и гордый твой язык,

Нас тешут блестки и обманы;

Как ветхая краса, наш ветхий мир привык

Морщины прятать под румяны…

…

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно-малодушны,

И перед властию презренные рабы.

Мы иссушили ум наукою бесплодной,

Тая завистливо от ближних и друзей

Надежды лучшие и голос благородный

Неверием осмеянных страстей.

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдём без шума и следа,

Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.

И прах наш с строгостью судьи и гражданина

Потомок оскорбит презрительным стихом

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

/М. Лермонтов/

Я знаю силы слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи,

От слов таких срываются гроба.

Шагать четвёркою своих дубовых ножек.

Светить всегда, светить везде

До дней последних донца…

/Вл. Маяковский/

Свидетель Вячеслав Иванов:

«Если бы меня спросили, какова была государственная идеология того писательского круга, с которым я был хорошо знаком с детства, коммунистическая или антикоммунистическая /говоря на популярном теперь языке/, я бы, не задумываясь ответил: ни та ни другая. Господствовал цинизм. Для многих литература была выгодным промыслом, писатели /да и актёры, и люди других искусств/ сознательно шли на сделку, ни во что не веря и даже не очень это скрывая /как, например, Алексей Толстой, часто встречавшийся с моими родителями перед войной и во время нее/».

«Так повелось, так будет и впредь, товарищи, что и в радости, и в горе мы всегда мысленно обращаемся к нему, к творцу новой жизни. При всей глубочайшей человеческой скромности товарища Сталина придётся ему терпеть излияния нашей любви и преданности, так как не только у нас, живущих и работающих под его руководством, но и у всего трудящегося народа все надежды на светлое будущее человечества неразрывно связаны с его именем». /Мих. Шолохов/.

Корней Чуковский о разговоре с Тыняновым:

«Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. Я восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов — величайший из гениев, перестраивавший мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда был бы достоин называться гениальнейшим человеком эпохи. Человек скромный, Тынянов тут же добавил: «Но, пожалуйста, не говорите об этом никому. — Почему? — Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что, если мы слишком громко начнём восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе».

Иосиф пытался из нагромождения человеческой руды извлечь крупицы золота. Образа и подобия. Пусть порой варварскими способами, но пытался.

* * *

Неосторожное обращение со словом… Боже, что вы творите, играя атомной бомбой слова как футбольным мячом! Слово служит вам скатертью-самобранкой, альковной подушкой, трамплином для карьерного прыжка, а чаще всего — рыночным товаром. Как вы безумны, господа-товарищи… Ведаете ли, что Иосиф Кровавый спас вас? Что жёсткая цензура была той смирительной рубашкой, которую надевают на безумцев, желающих пошвыряться бомбами? И это вы называете свободой?

Отойдите подальше от дальних и ближних, играйте так сами или с такими же чокнутыми. Взорвитесь же, наконец, вы имеете на это право, — но вы жаждете взорвать всё вокруг, погубить, испакостить в людях образ Божий на много поколений вперёд… И при этом, как тот Змей, уверяете: «Ешьте, не умрёте, но будете, как боги…» Вы множите ядовитые плоды древа познания, заставляя потребителей вашей продукции погружаться в неведомые доселе глубины греха, всплывшего со дна вашей смердящей души, и хорошо ещё, если вы при этом предупреждаете: «Яд!» Но чаще всего вы уверяете себя и весь мир, что не только не больны, но можете лечить других, а если и больны, то чем-то редкостным, упоительным и изысканным, а не банальным омерзительным вампиризмом — жаждой чужой крови, чужой плоти, чужой жизни… Противным Богу хищничеством, раковой опухолью падшего человечества, закрывающей путь в Царствие.

Вы множите плоды зла, извлекая семена из подполья вашей погибающей души, уже атрофированной адским холодом и не чувствующей боли, и стряпаете из них экзотические блюда — розово-голубые, садомазохистские, разгульно-балдёжные, наркоодуряющие, со свежей кровью, потрохами, монтекарлами, шальными бабами, несчастными отвязанными девками… Блюда, о которых народ прежде слыхом не слыхал — спасибо, приготовили. Угощаете. «Ешьте, не умрёте, солгал Бог…» И называете этот сатанизм свободой. Ведаете ли, что творите, господа новоявленные, соблазняя «малых сих»? Превращая их в вампиров? Это их кровь на ваших губах; это ваша кровь на их губах… Вводя в эту ядовито-сладкую запретную дверь своих читателей и зрителей, вы сполна заплатите за каждого. За каждого, кто не найдёт обратной дороги.

Чем будете расплачиваться с Господином, когда последуют за вами в вечность страшные счета? Ибо, как известно, «Рукописи не горят».

«…и вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый…» Господа-товарищи писатели, самовлюблённые и жадные, тщеславные и сластолюбивые, любители женщин и выпивки, трёпа, озабоченные дачным и квартирным вопросом, соблазнённые всеми возможными грехами за ширмой атеизма, ибо чтобы «всё было дозволено», надо «убить Бога»… Не на страницах какого-нибудь бесноватого издания, а В СЕБЕ.

«Сказал безумец В СЕРДЦЕ СВОЕМ: нет Бога». Или, ещё хуже, приспособит Истину, как старуха золотую рыбку, «служить на посылках», что давно пытается провернуть международная Вампирия.

Кто из них «ведает, что творит», получит больше осуждения, чем наивные строители Иосифова царства, распевавшие:

Если любишь и веришь;

Если цели ясны,

Океаны измеришь,

Долетишь до луны.

И когда б меня спросили:

— Где живёшь ты? Назови,

Я б сказал: —

Проспект счастливых

В светлом городе любви!

Или:

Я друзей соберу, —

Пусть берут всё, что есть в рюкзаке,

И опять я в пути налегке.

Или:

С пути ты собьёшься, и некому руку

Тебе протянуть, ты слабеешь в борьбе,

Но сердце хорошего, верного друга

Укажет дорогу тебе.

Или:

На прощанье небес синевою,

Чистотою студёной воды,

Голубою заветной полярной звездою

Поклялись в нашей верности мы.

Или:

То, что ждёт в коммунизме нас

Сердце видит раньше глаз.

«Других писателей» у Иосифа не было, порой приходилось ему самому мастерить «новых людей» из полена. Что толку было проповедовать циничной своей интеллигенции, что она должна по Замыслу служить эмоционально-многоцветной радугой между Небом и землёй? Радугой по имени Красота, Вдохновение, Добро… Воздействовать на разум и сердце, когда молчат дух и благодать…

Большинство понимало лишь кнут и пряник. Но и этих Иосиф заставил работать на Дело. Если не на Небо, то хотя бы против Вампирии. Шла смертельная схватка с самим князем тьмы, иногда его же методами; катилось колесо, девятый вал истории, сметающий и крушащий всё и вся. То была волна гнева Божия, ибо без Его Воли «и волос с головы не упадет». И погибшие безвинно получат свой венец в Царстве. Но кто, кроме самого Творца, может определить эту вину каждого в мире, где всё взаимосвязано? Где «нам не дано предугадать» и дети порой искупают вину отцов и дедов…

«Несправедливо…» — скажет кто-то. Но сам Спаситель показал нам этот единственный путь избавления, омовения от греха безвинной Своей Кровью, без чего нет преображения, а следовательно и Пути в Царствие.

Шла смертельная схватка за судьбу первой в мире Антивампирии, православного по духу отечества, несмотря на все «измы». Великой земли Российской. И назовите мне хотя бы один опус, за исключением разве что Емельяна Ярославского да нескольких откровенно богоборческих книжонок, которые сам Иосиф презрительно назвал «мукулатурой», который ты, АГ, мог бы предъявить на Суде как «хулу на Духа» — единственное непрощаемое?..

— Есть кое-что, есть, — проворчал АГ.

— Я говорю, разумеется, не о качестве «соцарта», где было много всякого, всевозможной конъюнктуры от кнута и пряника, я говорю о сути — какие первичные продукты, доброкачественные или отравленные заложил автор в основу блюда? Иосиф это всегда прозревал, чего нельзя сказать об его чрезмерно услужливых цензорах…

Были Горький, Алексей Толстой, Шолохов, Фадеев, Маяковский, Пастернак. Прекрасные фильмы, музыка, театр, балет, живопись, скульптура, архитектура — и всё это если не всегда несло высоту Духа /что от Бога/, то, благодаря цензуре, хотя бы воевало на нашей стороне.

«С кем вы, мастера культуры?»

— Лакировка, враньё, — прошипел АГ.

— Повторяю, сын тьмы, что метод соцреализма — попытка моделировать, преобразовывать действительность. Выдавать «желаемое за действительное» в хорошем смысле слова. Роман, балет, поэма, фильм — не статистический или бухгалтерский отчёт, где грех фантазировать… Мечта, откровение, прорыв в будущее на уровне интуиции или наёмного труда — какая разница! Главное — копать клад в нужном месте. Пусть мечты эти чаще всего бледные, неубедительные, но они звали в Небо, а не в яму. И худо-бедно, до сих пор поются, читаются и смотрятся.

Слово шло впереди событий, было во многом зачинателем всяких там движений. Героям, пусть вымышленным, подражали… «Слово — полководец человечьей силы…» В конце концов, с точки зрения таких «критиков и реалистов», весь Замысел Творца о богочеловечестве — утопия, ибо заложенная в каждом идея осуществляется далеко не полностью нашей свободной грешной волей. Именно Слово нас зовёт, поднимает с колен, даёт силы на восхождение.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1938 г. Избран членом Президиума Верховного Совета СССР. Выступление с речью перед участниками Первого Всесоюзного совещания работников высшей школы. Книга «Краткий курс ВКПб» «печатается в «Правде». Проводит совещание руководящих работников металлургических заводов.

1939 г. Руководство работой 18 съезда ВКПб. Избран председателем комиссии по изменению программы партии. Избран членом ЦК, секретарём ЦК, членом Политбюро и Оргбюро ЦК. Избран почётным членом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Избран почётным членом академии наук СССР.

«В Советском Союзе существует правящая иерархия, строго централизованная и совершенно независимая от так называемых Советов и народа. Подбор идёт сверху вниз. Сталин имеет в своих руках власть абсолютного самодержца. Он подбирает себе Центральный Комитет партии, который он затем истребляет в промежутке между двумя съездами партии Советов. Съезды созываются тогда, когда Сталину и его клике необходимо санкционировать свершившийся факт. Бюрократия располагает огромными доходами не столько в денежном, сколько в натуральном виде: прекрасные здания, автомобили, дачи, лучшие предметы употребления со всех сторон страны. Верхний слой бюрократии живёт так, как крупная буржуазия капиталистических стран, провинциальная бюрократия и низшие слои столичной живут, как мелкая буржуазия. Бюрократия создаёт вокруг себя опору в виде рабочей аристократии; как герои труда, орденоносцы и пр., все они пользуются привилегиями за свою верность бюрократии, центральной или местной. Все они пользуются заслуженной ненавистью народа». /Лев Троцкий/

* * *

«Мы вынуждены наскоро, буквально на ходу переучивать совершенно неквалифицированных людей и подготавливать из них квалифицированных, на удовлетворение хотя бы минимальных потребностей наших предприятий».

«Школы начального обучения в текущем году охватывают 11638 тысяч учащихся. Процент грамотности по СССР доведён до 62 процентов. Главное теперь перейти на обязательное первоначальное обучение. Я говорю «главное», так как такой переход означал бы решающий шаг в деле культурной революции». /И. Сталин/

Свидетельствует В. Корнев:

«Классы у нас были большие, человек по сорок, но приходили далеко не все. Часто детишки болели, особенно малярией. У многих не было теплой одежды, в морозы приходилось оставаться дома. Другие сидели с младшими, когда родители работали. Для начальных классов выдавали бесплатные завтраки в рабочей столовой, куда водили на большой перемене. Завтраки были маленькие, а аппетиты большие. Для некоторых эти завтраки служили и обедом, и ужином. Шёл голодный 1934 год вслед за голодным 1933-м». В 1939 году показатели грамотности в Советском Союзе достигли 87 процентов — наивысшего в мире.

«Вспоминая и обдумывая школьные годы, не могу не поймать себя на мысли, что всё в нашей школе было хорошо и правильно. Не было тогда спортивных залов, лабораторий, дорогого оборудования, но была Школа с большой буквы, которая в трудные годы в здоровой жизнеутверждающей атмосфере учила наше поколение труду, добру, патриотизму, И были люди, бескорыстно отдававшие этот свой труд, талант, любовь, жизнь. Большое спасибо вам за это! Едва ли не самая крепкая, неприступная оборона, о которую разбилось фашистское нашествие, была проложена вами, самыми мирными, самыми скромными людьми на Земле — нашими учителями». / В. Корнев/

«В целом СССР по объёму промышленного производства, по техническому оснащению вновь построенных предприятий вышел на первое место в Европе и на второе место в мире. Мощная база обороны страны была создана. «/Маршал Жуков/

«Спасение челюскинцев показало, что в любой момент вся наша страна поднимется на защиту, когда это нужно будет, и что многих и многих героев сможет она дать. Спасение челюскинцев показало, насколько мы можем рассчитывать на собственные силы…» /В. Куйбышев/

«Поезд мчался как бы по аллее цветов» /оператор Н. Вихирев о встрече челюскинцев/.

«В 1934 году в СССР побывал французский художник А. Марке. По возвращении в Париж, на расспросы он ответил:

«А мне понравилось. Подумайте — большое государство, где деньги не решают судьбы человека! Разве это не замечательно?.». /В. Корнев/

«В 1935 году был утверждён генеральный план реконструкции Москвы. Ни один из крупных городов земли не знал такого великого обновления. По этому плану сносились целые районы старой застройки и возводились новые проспекты, мосты, уникальные здания. Центр города, улица Горького, Садовое кольцо, набережные перестраивались заново… при этом некоторые здания перемещали целиком, без разборки, Около 60 километров набережных рек Москвы и Яузы покрыли гранитом… Был тогда у строителей лозунг «Строим на века!» Всего за два года было построено 10 мостов, в том числе Крымский, Москворецкий, Новый Каменный, Краснохолмский и другие. Построены: театр Красной Армии, концертный зал им. Чайковского, библиотека им. Ленина, стадион «Динамо», здание Дома Правительства, гостиница «Москва». Построены 400 школ, более 400 детских садов и ясель, новые больницы, родильные дома, дома пионеров, фабрики-кухни, хлебозаводы-автоматы. Прекрасные общественные здания были построены в столицах Союзных Республик и других городах.

В то же время строилась и благоустраивалась столица Пионерской Республики — Артек в Крыму… Народ отдавал самое лучшее детям. По всей стране в самых красивых местах строили тысячи пионерских лагерей. /В. Корнев/ «Я в Москве. Я никак не могу поверить: я в Москве. Вы не знаете, насколько остро я ощущал вину перед русским народом, чудесно строящим новую жизнь…» /А. И. Куприн по возвращении на Родину/.

О московском метро:

«Впечатление такое, что находишься в хрустальном дворце, озарённом солнцем, а не глубоко под землёй».

«Противоположность мировоззрений, которая отделяла оба государства друг от друга, не уменьшилась в результате заключения ими договора 1939 года. Советский Союз оставался в глазах Гитлера идеологическим врагом Германии». / Немецкий Генерал К. Типельскирх/

* * *

Она подходила все ближе, постепенно погружаясь в картину, как в сон.

Пробуждение — нежданные слезы. Они текли за уши, в уголки губ, за ворот, горячие и неудержимые, откуда-то из самых сокровенных глубин её «Я».

Иоанна отошла к окну. Параллельные потоки машин и прохожих, серенькое промозглое питерское небо, донесшийся невесть откуда огуречный запах корюшки понемногу успокоили. Она подвинула к картине единственный в комнате стул, села, упершись локтями в колени, стиснув ладонями горящие щёки и смотрела, смотрела…

Вагон электрички, сидящий спиной мужчина, похожий этой самой спиной на Ганю. За окном в синеющих сумерках отражается противоположная часть пустого вагона и женский лик, как если бы женщина сидела напротив и отражалась в стекле. Но на скамье никого нет, кроме раскрашенной лошадки из папье-маше с льняной гривой.

Вот и всё. Центром картины был этот неизвестно откуда взявшийся женский лик за окном, таинственно-прекрасное видение, мираж, пронизанный каким-то трепетным светом. Не лицо, а именно лик. И всё же это было несомненно лицо её, Иоанны, с поразительно переданным портретным сходством и вместе с тем как бы условное, без возраста, с летящими в синие сумерки волосами, перехваченными не голубым кольцом из пластмассы, а старинным витым шнуром. С удивлённо приоткрытым детским ртом — Денис всегда подшучивал: «Закрой, ворона влетит», с огромными глазами, будто впитавшими в себя и синеву сумерек за окном, и недавнюю зелень едва различимого в сумерках хвойного леса, — они смотрели как бы из самой вечности в трогательно-безнадёжном порыве догнать, обрести плоть, воссоединиться с летящим в ином измерении миром. Обречённые на вечную разлуку по ту сторону бытия.

Иоанна не смогла бы сказать, нравится ли ей картина. В живописи она себя справедливо считала полным профаном, никогда на эту тему не разглагольствовала, на выставках просто ходила молча и смотрела, совершенно непредсказуемо отдавая предпочтение работам, казалось бы, самых разных направлений и степеней таланта. Грубоватые, нарочито небрежные мазки, обозначающие Ганину спину, кусок скамьи, лошадку из папье-маше — такая манера её обычно отпугивала. На призывы друзей «разобраться, изучить, проникнуться и врубиться» Яна отвечала, что любая область знаний, культуры, или даже просто какого-либо ремесла окажется необычайно интересной, если её «изучить и проникнуться», будь то высшая математика, всякие там эксперименты в искусстве и науке, пчеловодство или искусство высшего пилотажа в авиации, — но где взять на всё это время, товарищи?

Однако здесь мрачная, тяжеловесная структура картины как бы подчёркивала идеально-призрачную красоту видения за окном.

Неяна с лицом Яны. Казалось, черты её, как маска, как переводная картинка приложены к лику той, другой, от которой остались лишь глаза. Именно эти глаза, их непередаваемое выражение вызвали у Яны неудержимые слезы. Что она оплакивала? Кого? Себя? Ту, другую? Или их обеих?..

Заворочался в замке ключ. Яна вскочила, оттолкнув ногой к стене стул, будто её застали за чем-то постыдным. Стул с грохотом упал. Мысль, что заметят её сходство с той, за вагонным стеклом, и будут сравнивать, была невыносимой.

Вошедший Илья Ильич подозрительно оглядел комнату, лежащий на боку стул, прячущую лицо зарёванную Иоанну и объявил, что звонил Игнатий, что он сейчас приедет и просил подождать, но ждать лучше внизу, потому что Дарёнов, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?

Снова затяжной прыжок, пока в директорском кабинете среди вымпелов, стенгазет и спортинвентаря не материализовался вдруг Ганя в распахнутой короткой дублёнке, без шапки, с тающими снежинками в цыганской гриве — из затяжного прыжка, как и она. Он молча сжал её руку, и парашют над ними раскрылся, и сразу стало легко и спокойно, и снова поразило Иоанну это дивное ощущение их глубинной нераздельности, отвергающей все атрибуты обычной любовной игры-войны во имя соединения, нарастающей мучительной жажды — одновременно господства и рабства.

Их парашют раскрылся и парил в небесах высоко над миром, и пока Илья Ильич обсуждал с Ганей какие-то текущие дела, а Яна ждала конца их разговора, изучая фотогазету со спортивными достижениями клуба, она всё время чувствовала спиной его взгляд и знала, что он не слышит ни слова из того, что втолковывает ему Илья Ильич. И что он знает, что и она ничего не видит, кроме его взгляда. Парашют нёс их неведомо куда, и с этим ничего нельзя было поделать — в упоительной подлинности этого полета не было места ни страху, ни игре, ни рассуждениям, ни даже косметике, к которой Яна за весь тот день так ни разу и не прикоснётся. Хотя и убедилась, проходя мимо зеркала, что похожа на мокрую курицу.

— Иоанне не нравятся мои картины, — услышала она, — она любит Левитана и «Девочку с персиками», музыку Вивальди и коммерческий кинематограф с хэппи-эндом.

Это означало, что Ганя освободился. Забавно, что насчёт неё он был недалёк от истины. Илья Ильич усомнился:

— Не может быть. Свидетельствую, она от восторга сломала стул.

— От негодования, Илюха, — сказал Ганя, вставая.

— Господи, Иоанна, что же вам могло не понравиться?

— Стул, — сказала Яна.

Это было, пожалуй, единственное их в этот день упоминание о выставке, включая и причину её приезда. Первое время они вообще не говорили ни о чём, хотя шли пешком от клуба до центра. Рука об руку, как влюблённые подростки. Разве что те бывают счастливы обычно предвкушением ещё большего, для них же это состояние счастья было абсолютным и предельным, уже где-то на грани невозможного. Так же будут они бродить спустя годы по лужинскому лесу, пожираемые комарами, пока тропинки не сотрёт полностью тьма, а единственным ориентиром станет далёкий хор лужинских собак.

А пока — коробки новостроек, постепенно сменяющиеся умирающими особнячками питерских окраин, хлюпающие снежной кашей тротуары, регулируемые и нерегулируемые перекрёстки, такая же снежная каша из-под колёс, плывущие мимо силуэты прохожих, будто по снежному экрану, плывущее мимо пространство и время, где единственная реальность — снежинки в Ганиных волосах, тепло его руки сквозь кожу перчатки и иногда мгновенное, как черкнувшая в ночи золотая звезда, касание его взгляда.

Потом они обедали в каком-то то ли кафе, то ли ресторане, и как-то само собой подразумевалось, что им нельзя ни к нему домой, ни в места, где их знают, ни куда бы то ни было, что у каждого из них своя жизнь, но то, что с ними происходит, не имеет к этой жизни никакого отношения. Вновь эта как бы надмирность их сближения не давала возможности осознать, что же, в конце концов, происходит. Моя руки в туалетной комнате этого то ли кафе, то ли ресторана, почему нельзя взять, например, и подкрасить губы, как она сделала бы в любой другой ситуации? Почему нельзя болтать с Ганей о том, о сём? Почему вообще стало нельзя, что всегда было можно?

Впоследствии она не могла вспомнить, что они ели, и ели ли вообще что-нибудь — наверное, ели, не сидеть же они пришли вот так, напротив друг друга на горе официанту! А ей только и запомнилось, что официанта звали Олегом. Прямо перед ней светилось лицо Гани, неправдоподобно прекрасное и совершенное, совсем рядом, на расстоянии протянутой руки. Она знала, что нельзя смотреть всё время, заставляла себя отводить глаза и смотрела снова, зная, что и сама сейчас так же светится от этого превышающего человеческие силы счастья — видеть на расстоянии протянутой руки светящийся, будто из самой вечности, Ганин лик, ощущать каждой клеткой неодолимое притяжение таинственной тёмно-янтарной глубины его глаз.

Яна вспомнила, что он не пьёт, и тоже наотрез отказалась; зато они выпили очень много кофе, тогда-то и началась, кажется, их обоюдная исповедь, которая продолжалась и потом, во время их бесконечного кружения по городу, по каким-то скверам, скамейкам, кладбищам и кафе-мороженым. Всё, что лежало годами на самом дне души и предназначалось только для личного пользования, было вытряхнуто и свалено к ногам Гани. С ним исключалась просто болтовня о том, о сём, любая игра и фальшь. Всё, что она прежде рассказывала другим. Произошёл безошибочный мгновенный отсев, который выяснил, что существуют две Иоанны. Та, что кружила по городу с Ганей, была, возможно, даже хуже той, оставшейся по ту сторону бытия, и не разобраться, какая же из них истинная — та, что лжёт, или та, что говорит правду. Правда лежала на дне колодца, там была грязь и всякие посторонние предметы и, возможно, золотые монеты на дне. Она торопливо наполняла внизу вёдра, боясь, что не успеет, а Ганя терпеливо вытаскивал ведро за ведром. Если бы он разжал руку, ведро, нагруженное грязью со дна души, убило бы её, стоящую внизу. Это была бы смерть. Но Ганя не уходил, он слушал, слушал, и, как ей казалось, не проронил ни слова. Но, когда они сидели в вокзальном ресторане, ожидая, когда объявят посадку на её поезд, она уже тоже знала о нём всё, и это, конечно же, тоже было чудом, потому что она могла бы поклясться, что говорила лишь она. И по мере того как очищался колодец и тайное становилось явным, и золотисто-янтарный свет Ганиных глаз проникал всё глубже, пока не достиг самого дна её души, коснулся чего-то, ей самой неведомого, какой-то глубинной тайны её «Я», мгновение опять остановилось. Оно останавливалось всякий раз, когда Ганя поднимал голову от невесть какой по счёту чашки с эмблемой МПС или пепельницы МПС, куда он стряхивал пепел невесть какой по счёту сигареты. И тёплые золотисто-янтарные отблески, скользнув по её душе, снова гасли, когда его волосы, как пиратская повязка, обрушивались на лоб, закрыв пол-лица — тяжёлые влажные пряди, впитавшие тысячи растаявших снежинок того дня.

ИГНАТИЙ

Жил-был Ганя, баловень судьбы, номенклатурный мальчик. Сын ответственного партработника из большого уральского города — папы с персональным шофёром, регулярными командировками и вызовами в Москву, спецраспределителями и прочими номенклатурными благами. Папа, кстати, был убеждённым аскетом, фанатом «летящего вперёд паровоза». Пусть меняются машинисты, ошибаются, прут на красный свет, давят отдельных граждан, а то и целые народы — не становись на рельсы! Рельсы проложены правильно, остановка только в коммуне и «иного нет у нас пути». А в случае чего и винтовка в руках имеется.

Этому летящему к светлому будущему локомотиву отец и молился, это был смысл его жизни, за который сражался в гражданку дед, а потом и он вкалывал, голодал, проливал кровь уже на второй мировой, и опять строил, руководил, не спал ночами — иногда на работе, иногда дома, ожидая ареста. Отец бы, наверное, предпочёл сам быть раздавленным этим локомотивом, чем потерять в него веру. Лиши его этой веры, отец бы, наверное, застрелился. Потом настал конец восьмидесятых, времена разоблачения, когда бывшие единоверцы стали поклоняться уже не цели, не светлому будущему, даже не локомотиву, а самим рельсам, которые якобы были когда-то проложены правильно, но полоумные злодеи и маразматики-машинисты умудрились каким-то образом угнать с них паровоз, разъезжая по окрестным полям и деревням, давя массу народа и вообще творя уйму бед. А теперь весь смысл в том, чтоб вернуть его на рельсы. Цели, правда, уже не видно, но рельсы-то правильные!

Их будет искренне жаль, оставшихся в конце восьмидесятых и позже растерянно стоять на рельсах, по которым промчалась их жизнь, и мучительно размышлять — куда же они всё-таки приехали? Или по инерции одиноко бредущих вперёд по шпалам, уже без пущенного под откос паровоза. Брести, пока хватит сил…

Но тогда, в конце пятидесятых, отец был на коне, а вечно во всём сомневающийся Ганя пробовал дискуссировать. Но тот обрезал:

— Вот сдам тебя, контру, куда следует!

В шутку, конечно. А мать пугалась.

— Молчи, Ганечка. Думай, как хочешь, только молчи.

Отец тоже считал, что каждый имеет право думать. Но молча. Верь себе пожалуйста хоть в марсиан, но с рельсов сойди и не мешай правильному движению.

— Почему ты считаешь, что оно правильное?

— Потому что верю. А во что ты-то веришь? — огрызался отец. — В корыто с икрой? В мешок золота? В капитализм? Что там хорошего, в их капитализме? Изобилие!.. Ну представь — всё твоё. Заходи в любой магазин, покупай что хочешь и сколько хочешь. Ну обожрёшься икрой, а дальше что?

— А в светлом твоём будущем разве не так? Каждому по потребностям. Мало ли у кого какие потребности! А если я обжора?

— Моё будущее, сын, светлое, а не сытое, — отец молитвенно поднимал палец, — светлое!..

— Ты хоть знаешь, что это такое? Это же, папуля, абстракция. Прекрасный мираж.

— Лучше уж верить в прекрасный мираж, чем в корыто.

— Ты, бать, как Пушкин. «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».

С этого, пожалуй всё и началось. С необходимости достойно ответить отцу и самому себе.

Куда идти? Какую цель поставить вместо «мечты прекрасной, ещё не ясной», обильно политой потом и кровью нескольких поколений?

Итак, «наш паровоз вперёд лети». Если не в коммуну, то куда?

Ганя с удивлением обнаружил, что современное человечество над этим не очень-то задумывается. Никто не хочет, естественно, глобальных катастроф, атомных или экологических, ну а вообще-то едем и едем… Некоторые ещё верят в прогресс, хотя с развитием цивилизации вероятность полететь под атомный, экологический или прочий откос весьма возрастает. Другие с удовольствием повернули бы паровоз назад и строят насчёт этого всякие радужные планы, ну а большинство просто едет в неизвестном направлении, зная лишь одно — рано или поздно из поезда тебя выкинут. Навсегда. А он помчится себе дальше, поезд смертников. Над каждым тяготеет смертный приговор, уже сотни поколений сменили друг друга, и ни сбежать, ни спрятаться. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. А пассажиры стараются вести себя так, будто им ехать вечно. Поудобнее устраиваются в купе, меняют коврики, занавесочки, знакомятся, рожают детей — чтоб потомство заняло твоё купе, когда выкинут тебя самого. Своеобразная иллюзия бессмертия! Детей, в свою очередь, заменят внуки, внуков — правнуки… Бедное человечество! Поезд жизни, ставший поездом смерти. Мёртвых, уже сошедших, в сотни раз больше, чем живых. Да и они, живущие, приговорены. Вот шаги проводника — за кем-то пришли. Не за тобой ли? Пир во время чумы. Едят, пьют, веселятся, играют в карты, в шахматы, собирают спичечные этикетки, набивают чемоданы, хотя на выход здесь требуют «без вещичек». А иные строят трогательные планы переустройства купе, своего вагона или даже всего поезда. Или вагон идёт войной на вагон, купе на купе, полка на полку во имя счастья будущих пассажиров. Досрочно летят под откос миллионы жизней, а поезд мчится себе дальше. И эти самые безумные пассажиры весело забивают козла на чемоданах прекраснодушных мечтателей.

Вот такая невесёлая картина открылась юному Гане после долгих размышлений о смысле жизни. Получалось, что всякая конкретная жизненная цель оборачивается величайшей несправедливостью и бессмыслицей. Самоутвердись и исчезни. Потратить жизнь, чтобы облагодетельствовать будущих пассажиров и освободить им место. Красиво! Но они-то тоже смертны! Эти будущие пассажиры. Всё человечество состоит из смертных, значит, жизнь твоя посвящена смерти. А если кто-то из людей и достигнет бессмертия — разве справедливо бессмертие на костях миллионов?

Ладно, возьмём общество потребления. Самый идеальный вариант — отдаю по способностям, получаю по потребностям. Могут быть, конечно, самые ужасные потребности, да и способности тоже… Жить, чтобы жить. Ешь, пей, веселись, рожай, ходи в театр или там на бега… Оставь после себя гору пустых бутылок, стоптанных башмаков, грязных стаканов, прожженных сигаретой простыней…

Ну а если крайности отбросить… Заходи в поезд, садись на своё место, веди себя прилично, занимайся, чем хочешь, только не мешай другим пассажирам, уступай дамам и старикам нижние полки, не кури в вагоне. Перед тем, как уйти навсегда, сдай проводнику постельное бельё и выключи свет.

Всё в любом случае оканчивалось нулём. Смысла в жизни не было.

Да, именно в Светлое будущее верил отец в душе. Не в экономическое изобилие и не в политические права, а в некую прекрасную сказку, грядущий рай на земле, в котором непременно найдётся место и ему, Петру Дарёнову. Потому это и была абстракция, потому-то отец и тысячи других его единоверцев не смогли бы объяснить, что конкретно подразумевают под Светлым Будущим, но здесь соединились извечная русская, да и не только русская мечта о свете и бессмертии. Ёмкое слово «Свет», соединившее в себе понятия Истины, Праведности, Добра и Красоты и слово «Будущее», обещающее этот Свет всем, живым и мертвым. Никакая конкретная земная цель ничего подобного не сулила. Это была наивная детская вера, новая религия, заменившая отнятого Бога.

Не набитое брюхо, не вседозволенность и вседоступность — отец был аскетом, сторонником жёсткого воспитания и твёрдой власти. Он жаждал этой железной непогрешимой руки, заменяющей опять-таки Бога, которой можно по-детски слепо довериться, и лишь подбрасывать угли в топку ведомого ею паровоза. Обычный земной человек для этой цели не годился. Нужен был сверхчеловек, которому они и поверили.

После смерти сверхчеловека его роль отчасти заменила идея непогрешимого и всеблагого государства. Всё это воистину было опиумом для сбившейся с пути, страдающей народной души. Опиумом для тех, которым удалось не спиться и не потонуть в обывательской трясине. Для тех, у кого вызывали тоску, по выражению Лермонтова, «скучные песни земли», сводящие роль человека к роли травы, выросшей на навозе предшествующих урожаев и призванной лишь удобрить собой последующие.

Это Ганя по-настоящему поймёт потом, а тогда он так и не нашёл, что ответить отцу. Возможность наслаждаться жизнью даже в самом комфортабельном поезде смертников, когда вокруг пустеют купе и в любую погоду могут придти за тобой, представлялась ему весьма сомнительной. Жизнь — шутка, не только «пустая и глупая», но и трагическая, — к такому выводу пришёл юный Ганя. Но есть в ней избранники судьбы, — думал Ганя. — Которым не надо погрязать в суете, химерах или пьянстве, чтобы избавиться от ужаса жизни. Наделённые даром творчества. Только в творческом вдохновении человек может вырваться из давящего житейского тупика и улететь к звёздам. И он — этот избранник. Он не помнил, когда начал рисовать, казалось, рисовал всегда — на дверях, окнах, обоях. Пальцами, карандашами, углём, мелом, украденной у мамы губной помадой или куском свёклы из винегрета. Что-то поражало его, он хватал, что попадётся под руку, и рисовал. Ему удавалось двумя-тремя линиями или цветовым мазком схватить самое главное. Ганя ещё ходил в детсад, когда его посланная в Москву на конкурс детского творчества акварель «Печка» получила премию. Коричневый прямоугольник в оранжево-красной рамке, обозначающей гудящее за дверцей пламя.

Сначала Ганины кисти просто пели, как птицы на ветках. О красоте мира, природы, человеческого тела, женских лиц и о содержащейся в этой красоте тайне. Его первые портреты, пейзажи, натюрморты напоминали чуть приоткрытые шкатулки с драгоценностями, где под неброской росписью крышки скрывается истинная красота, таинственная и недоступная. Он тогда увлекался спортом /летом — байдарка, зимой — горные лыжи /, лихо отплясывал рок-н-ролл, увязывался на улице за красивыми девчонками и взрослыми дамами, не раз бывал бит, сам бил, и рисовал, рисовал… Всё, вроде бы, шло, как надо. Отца неизвестно откуда взявшееся дарование сына и радовало, и страшило — опасался богемы. Богему Дарёнов Пётр Михайлович представлял в виде Любови Орловой из «Цирка», лихо отбивающей чечётку на пушке в трико из какой-то рыбьей чешуи. Однако, когда Ганины работы выставили среди прочих в музее подарков Сталину, напечатали в «Пионерской Правде» и даже послали куда-то за рубеж, отец стал постепенно склоняться к уговорам матери отпустить Ганю учиться в Ленинград, где проживала сестра отца, старая дева и тоже «номенклатура», и была бы счастлива поселить у себя одарённого племянника.

После смерти вождя отец окончательно сдался — ему было не до сына. Физическая кончина своего бога потрясла его гораздо больше, чем развенчания двадцатого съезда. Отец тогда похудел, ушёл в себя. Интересно, что именно Сталин, а не Ленин был человекобогом Петра Дарёнова.

Итак, в середине пятидесятых Ганя оказался в Ленинграде.

ПРЕДДВЕРИЕ

Вышинский: Значит, эта реставрация капитализма, которую Троцкий называл выравниванием социального строя СССР с другими капиталистическими странами, мыслилась, как неизбежный результат соглашения с иностранными государствами?

Радек: Как неизбежный результат поражения СССР, его социальных последствий и соглашения на основе этого поражения.

Вышинский: Дальше?

Радек: Третье условие было самым новым для нас — поставить на место советской власти то, что он называл бонапартистской властью. А для нас было ясно, что это есть фашизм без собственного финансового капитала, служащий чужому финансовому капиталу.

Вышинский: Четвёртое условие?

Радек: Четвёртое — раздел страны. Германии намечено отдать Украину; Приморье и Приамурье — Японии, Вышинский: Насчёт каких-нибудь других экономических уступок говорилось тогда?

Радек: Да, были углублены те решения, о которых я уже говорил. Уплата контрибуции в виде растянутых на долгие годы поставок продовольствия, сырья и жиров. Затем — сначала он сказал это без цифр, после более определённо — известный процент обеспечения победившим странам их участия в советском импорте. Всё это в совокупности означало полное закабаление страны.

Вышинский: О сахалинской нефти шла речь?

Радек: Насчёт Японии говорилось — надо не только дать ей сахалинскую нефть, но обеспечить её нефтью на случай войны с Соединёнными штатами Америки. Указывалось на необходимость не делать никаких помех к завоеванию Китая японским империализмом.

* * *

«Не следует также забывать о личной заинтересованности обвиняемых в перевороте. Ни честолюбие, ни жажда власти у этих людей не были удовлетворены. Они занимали высокие должности, но никто из них не занимал ни одного из тех высших постов, на которые, по их мнению, они имели право; никто из них, например, не входил в состав «Политического Бюро». Правда, они опять вошли в милость, но в своё время их судили как троцкистов, и у них не было больше никаких шансов выдвинуться в первые ряды. Они были в некотором смысле разжалованы, и «никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны», говорит Радек, которому это должно быть хорошо известно». /Леон Фейхтвангер/

«Уличающий материал был проверен нами раньше и предъявлен обвиняемым, — отвечали советские люди Фейхтвангеру. — На процессе нам было достаточно подтверждения их признания. Пусть тот, кого это смущает, вспомнит, что это дело разбирал военный суд и что процесс этот был в первую очередь процессом политическим. Нас интересовала чистка внутриполитической атмосферы. Мы хотели, чтобы весь народ, от Минска до Владивостока, понял происходящее. Поэтому мы постарались обставить процесс с максимальной простотой и ясностью… Мы вели этот процесс не для иностранных криминалистов, мы вели его для нашего народа».

«В первую очередь, конечно, было выдвинуто наиболее примитивное предположение, что обвиняемые под пытками и под угрозой новых, ещё худших пыток были вынуждены к признанию. Однако эта выдумка была опровергнута несомненно свежим видом обвиняемых и их общим физическим и умственным состоянием. Таким образом, скептики были вынуждены для объяснения «невероятного» признания прибегнуть к другим источникам. Обвиняемым, заявили они, давали всякого рода яды, их гипнотизировали и подвергали действию наркотических средств. Однако ещё никому на свете не удавалось держать другое существо под столь сильным и длительным влиянием, и тот учёный, которому бы это удалось, едва ли удовольствовался бы положением таинственного подручного полицейских органов; он несомненно, в целях своего удельного веса учёного, предал бы гласности найденные им методы. Тем не менее противники процесса предпочитают хвататься за самые абсурдные гипотезы бульварного характера, вместо того чтобы поверить в самое простое, а именно, что обвиняемые были изобличены и их признания соответствуют истине».

«Советские люди только пожимают плечами и смеются, когда им рассказывают об этих гипотезах. Зачем нужно было нам, если мы хотели подтасовать факты, говорят они, прибегать к столь трудному и опасному способу, как вымогание ложного признания? Разве не было бы проще подделать документы? Не думаете ли вы, что нам было бы гораздо легче, вместо того чтобы заставить Троцкого устами Пятакова и Радека вести изменнические речи, представить миру его изменнические письма, документы, которые гораздо непосредственнее доказывают его связь с фашистами? Вы видели и слышали обвиняемых, создалось ли у Вас впечатление, что их признания вынуждены?» «Этого впечатления у меня действительно не создалось. Людей, стоявших перед судом, никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своим палачом. Вообще не следует думать, что это судебное разбирательство носило какой-либо искусственный или даже хотя бы торжественный, патетический характер».

«Помещение, в котором шёл процесс, не велико, оно вмещает, примерно, триста пятьдесят человек. Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступеньки. Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холёных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринуждёнными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью всё происходящее. Если бы этот суд поручили инсценировать режиссёру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью. Короче говоря, гипнотизёры, отравители и судебные чиновники, подготовившие обвиняемых, помимо всех своих ошеломляющих качеств должны были быть выдающимися режиссёрами и психологами». /Леон Фейхтвангер/

* * *

«Мы заканчиваем вечное движение германцев на Юг и Запад Европы и обращаем взор к землям на восток. Мы кончаем колониальную торговую политику и переходим к политике завоевания новых земель. И когда мы сегодня говорим о новой земле в Европе, то мы можем думать только о России и подвластных ей окраинах. Сама судьба как бы указала этот путь…» /А. Гитлер/

* * *

«Под гром восторженных оваций в честь творца Конституции великого Сталина Чрезвычайный Восьмой съезд Советов единогласно постановил: «Принять за основу… проект Конституции».

«Трудно описать, что делалось в Кремлёвском зале. Все поднялись с мест и долго приветствовали Вождя. Товарищ Сталин, стоя на трибуне, поднял руку, требуя тишины. Он несколько раз приглашал нас садиться. Ничего не помогало. Мы запели «Интернационал», потом снова продолжалась овация. Товарищ Сталин обернулся к президиуму, наверное требуя установить порядок, вынул часы и показал их нам, но мы не признавали времени». /А. Суков, рабочий/

«Мне и Дусе сказали: завтра с вами будет беседовать товарищ Сталин. Не знаю, какое у меня было лицо, но Дуся вся вспыхнула, засветилась, глаза у неё буквально засияли». /Ткачиха А. Карева/

«Спешу поделиться с вами величайшей радостью: в Кремлёвском дворце я увидела самого дорогого нам человека на Земле. Сидела как очарованная и не могла оторвать взгляда от лица товарища Сталина». /Н.Ложечникова, ткачиха/

* * *

«Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбье даже «Дни Турбиных» — рыба…

Пьеса эта… не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление благоприятное для большевиков: если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, — значит, большевики непобедимы». /И. Сталин/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Творец сошёл на землю, «стал человеком, чтобы мы обожились»… Распял Свою земную плоть и жизнь, чтобы соединить человека со своей божественной природой. «Возьми свой крест и иди за мной…» То есть распни свою земную жизнь, жертвенно служа Замыслу о грядущем богочеловечестве. Умри для служения Вампирии, Мамоне, убив в себе алчного блудливого зверя и эгоиста — без этого соединение в Доме Отца невозможно, ибо туда «не войдёт ничто нечистое».

Однажды Лев Толстой нарисовал на листе бумаги треугольник, на вершине которого — Бог, а два угла в основании — люди. И сделал вывод, что в процессе сближения человека с человеком оба автоматически тем самым сближаются с Богом, ибо высота короче сторон… Думается, Лев Николаевич тут не совсем прав, ибо большинство людей сближаются во грехе — фашисты, например, идолопоклонники, сексуальные меньшинства, бандиты всех мастей, монополии и т. д. У Иоанна Лествичника есть книга о духовном пути человека к Богу, о восхождении постепенном по внутренней духовной лестнице /лествице/, выше и выше. Думается, что не на плоскости «лежащего во зле мира», не в сближении в совместном грехе возможно восхождение к Небу, а в совместном движении к Вершине. Не треугольника, нет, а горы или пирамиды, по которой избранникам предназначено, завещано, каждому своей тропой, подниматься, восходить… То есть освобождаться от «притяжения дурной материальности», бесконечности страстей и желаний, от зверя в себе, в милости и добре к другим, восходящим рядом с тобой, в связке с ними и взаимопомощи.

Только так, разными тропами, но ВОСХОДЯ, мы сближаемся друг с другом и с Вершиной. Пирамида… Не в этом ли разгадка её мистических свойств?

Смею утверждать, что Советский Союз был именно восхождением в связке, идея коммунизма сознательно или интуитивно была принята народом как раз соответствием своим глубинному восприятию православно-русской идеи — соборному восхождению налегке к Царствию Любви и Свободы от земных пут…

Восхождению налегке согласно Писанию:

«Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, Ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания». /Мф. 10, 9-Ю/

Идея коммунизма привлекала именно высокими принципами служения ради великого общего дела. Пусть ради счастья грядущих поколений, где тебе не будет места, то есть жертва без награды, что особенно ценится Творцом. Акт чистой Любви… И нет никакого сомнения, что Господь и Царствие Его жили в сердцах таких избранников. Они были счастливы, служа стране, ближним и дальним, ибо жизнь их соответствовала вписанному в сердце Закону и Замыслу.

Мало знать чистописания ремёсла, расписать закат или цветенье редьки.

Вот когда к ребру душа примёрзла, ты её попробуй отогреть-ка!

…

И когда это солнце разжиревшим боровом взойдёт над грядущим без нищих и калек

— Я уже сгнию, умерший под забором, Рядом с десятком моих коллег.

— Ха-ха-ха! — как сказал бы Иосиф, — заболтал чёрными ножками АГ, — многого хочет Владимир Владимирович! Грядущее-то получилось «ИЗ», а не «БЕЗ» нищих и калек!

Грядущее из нищих и калек… «Бойтесь ваших желаний, они иногда осуществляются», — как предостерегали мудрецы. Ладно, ладно, продолжай.

— Великое могущественное государство, самоотверженный творческий труд во имя высокой цели, каждому — хлеб насущный. Школы, институты, библиотеки, театры… Охрана народной нравственности, развитие национальных культур, сохранность и доступность лучшего в духовном российском наследии…

«Спасать», правда, приходилось кнутом и пряником, но Иосиф был пастырем многонационального невоцерковлённого /чтобы не сказать «неверующего»/ стада. И Господь его будет судить как пастыря-кесаря. Это и Булгаков признавал, написав «Пастыря» — о юном вожде.

Они были счастливы, потому что он поставил их на Путь, оградил от погибели духовной, от рабства у Мамоны.

Можно ли запретить верить? Сама постановка вопроса — хула на Бога, сомнение в Его Божественности. Вписанные в сердце Закон и Замысел подвластны лишь Творцу. Разумеется, можно человека соблазнить, сбить с пути, запугать, наконец, но не запретить веру, о чем свидетельствует вся история христианства.

Бог всё равно прорастёт в сердце стоящего на Пути.

Да, нельзя было активно верующим сделать чиновничью карьеру, но разве можно одновременно служить Богу и Мамоне? Сколько душ Иосиф уберёг от соблазна стяжания, зависти, ненависти, злобы, блуда!

Много было крови, греха, насилия и убийства, но пастырь — Иосиф взял на себя грехи государства, своей паствы, бывшей у него в послушании, во имя сохранения Антивампирии.

Кстати, святому Владимиру, который страшился производить казнь преступника, духовный отец сказал: «Чадо, Господь взыщет, если ты помилуешь, а он соблазнит народ».

Однажды Иосиф получил письмо. От В. Крымова, писателя-эмигранта из России: «Я пишу Вам, как одному из самых крупных государственных деятелей в современной России. Я пацифист и интернационалист, но всё-таки я люблю Россию больше всякой другой страны. Мне отсюда м. б. видно кое-что, что Вам не так ясно, при всей Вашей осведомлённости изнутри…

Нужно во что бы то ни стало сохранить власть в Ваших руках, вожаков пролетариата, ничего не щадя. Помните:

«Кто не способен на злодейство, тот не может быть государственным человеком». Прежде всего армия. Она не должна воевать, но она должна быть. Все должны знать о ней преувеличенное. Чем больше всяких военных демонстраций, тем лучше… Никаких средств не надо щадить в заботах об увеличении населения России и полном его воспитании. Это самое страшное оружие против капиталистического мира. Сегодня ясно, что современная Россия может дать новый закон истории: размаха маятника в другую сторону может и не быть; он может навсегда остаться слева… Не нужно лжи, но нужны две правды, и о большей умолчать на время и тем заставить верить в меньшую; а когда понадобится, малая отступит перед большой. Не надо притеснять религию, это УКРЕПИТ её. Привлекайте частный капитал. Пока государственная власть у вас — это не представляет никакой опасности… Проявление современного русского творчества нужно поддержать, не жалея затрат. Скажем, литературу, м. б. балет. Нужно бросить в остальной мир яркие кристаллики современной России: этим можно иногда сделать больше, чем самой широкой пропагандой… Революция сделала уже колоссально много. Но эксперимент затягивается, нужны какие-нибудь реальные результаты».

Автор просил не публиковать его письма. Иосиф почти каждую строчку подчеркнул красным карандашом и положил письмо в особую папку.

— Ладно, продолжу СЛОВО:

На земле душа в плену — у собственной падшей плоти, необузданных желаний и страстей /кстати, «страсти» — переводятся как «страдания»/, у родовой необходимости, у «лежащего во зле» мира. У дурной взбесившейся материальности. Человек в плену, кроме того, у самого себя, он в клетке с открытой дверью, в которой томится, мечется, бьётся, но выходить не хочет.

Хотя душа, дух, образ Божий рвутся на волю, ввысь, к Небу.

Они грезят не о свободе клетки золотой, просторной, комфортной, не о свободе таскать корм у других птиц, уводить их подружек и заставлять малых птичек чистить себе, любимому, перья. Это — свобода вообще НЕ ХОТЕТЬ клетки со всеми её привилегиями и благами. Не свобода куролесить и бесчинствовать в комфортной клетке, а СВОБОДА ОТ КЛЕТКИ. Свобода Неба, свобода вылететь в дверцу, открытую Спасителем. Который заплатил за эту возможность свободы Своей Кровью.

Это — СВЯТАЯ СВОБОДА в отличие от «дурной». И всякая душа живая стремится к ней, тоскует и мечтает о ней тайно или явно.

«Ты создал нас для Себя и не успокоится душа наша, пока не найдёт Тебя»… Вечная жажда соединения с Творцом. Иного, подлинного бытия.

Часто несвобода внешняя приводит в свободе внутренней, часто в ссылках, лагерях, тюрьмах под замком внешним случались чудеса достижения вершин свободного духа. То есть несвобода от свободы «дурной» /будем называть её для удобства «отвязанностью»/ приводила к свободе СВЯТОЙ. А вкусивших её уже не загонишь обратно. Поэтому так трудно бывших «совков» загнать в дурную количественную бесконечность буржуазного рая.

Образ, Дух Божий в человеке жаждет бесконечности качественной. Мечты, Истины, Бессмертия… Любви и Света, наконец, хоть ты опять меня попросишь «не говорить красиво»… В сердце каждого есть некий чудесный, почти, как правило, пересохший, забытый и заброшенный ключ, который оживает и наполняется волшебной живительной влагой лишь когда прикасаешься к Истине, к вечному Источнику, делами добра, милосердия, высокого творчества. Когда выходишь «на работу жаркую, на дела хорошие»… И оживает, радуется неземной радостью душа — это то самое «Царствие внутри нас», тот самый невидимый индикатор счастья, который срабатывает каждый раз, когда мы становимся на Путь, который называется Жизнь. Подлинное бытие.

Никакие гонения, запреты, декреты и лекции по научному атеизму не могут убить в человеке Образ Божий, тайное ведение о Замысле — «все да едины будут в Любви, Свете и Истине». Это не вопрос деклараций, анкет и даже не вопрос хождения или нехождения в Церковь, хотя церковные таинства — исповедь, причастие, миропомазание, крещение, соборная молитва и т. д. имеют огромное значение для верующих в их исцеляющую животворящую силу. Просто никакое правительство, никакая власть, земная и неземная, не говоря уже о советской власти, не могут «отлучить нас от любви Божией»…

«…скорбь или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч… Но всё сие преодолеваем силою Возлюбившего нас… Ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь…» /Рим. 8, 35,37.38/.

Человек может отречься лишь сам, сознательно, ведая, что творит. Никто не может вмешаться в отношения Творца и человека «по образу и подобию». Свет или тьма? Это вопрос судьбы в вечности, пригодности для Будущего Века, соответствия Замыслу — беззаветное служение восходящему Целому. Богочеловечеству, зреющему в историческом процессе меняющихся поколений.

«Дорога к солнцу от червя…» И кесарь, и государство, отлучив свою паству от ведения о Боге и от таинств, берут ответственность за находящихся в послушании подданных, вот и всё. Перед Небом.

Прислушивающийся к показаниям вписанного в сердце Закона совести, идущий на Зов обязательно встретится с «Неведомым Богом»… «ищите и найдёте; стучите, и отворят вам…» /Мф. 7, 7/

Внутренний компас в человеке чутко реагирует на уклонение от Пути и на приближение к Пути — тоской или высокими состояниями покоя или «радости духовной», благодати, которые не спутаешь с земной «душевностью». Такие состояния случаются часто в периоды величайших жертв и страданий, войн, длительного заключения. Лосев, например, писал, что никогда так свободно и раскованно не мыслил, как в концлагере.

Несколько армий сражаются в великой битве Добра со злом у Дверей Царствия. Дверь — Спаситель, Христос. «Я есть дверь»… Только Он может судить, кто войдёт в Царство. Армии — разные религиозные конфессии и одинокие воины, а также так называемые «атеисты», верящие в Закон Неба без веры в собственное бессмертие, в награду или наказание «там». Пригодное к жизни в Будущем Веке состояние души, свободный выбор души — пропуск в Царствие. Оно, как мне кажется, может быть дано благодатью Спасителя и невоцерковлённым по тем или иным причинам праведникам, стоящим на Пути; православным, «рождённым свыше», личной или соборной молитвой, материнской молитвой, молитвой святых, церковными таинствами… Я выбираю Путь и пытаюсь идти, и мне помогает Господь, как помогает каждому избранному. «Много званых, но мало избранных», — то есть «избравших Путь»…

Само по себе воцерковление, на мой взгляд, означает лишь, что я записался в армию Христову. Но если я при этом дезертирую и не собираюсь воевать — разве я «избравший»? Разве не приму ещё большее осуждение?

ИЗБРАННИКИ — избравшие Путь — вот что главное. Церковь в данном случае лишь лечебница, где каждый избранник, сознающий себя больным и немощным на Пути, обращается к врачующим таинствам и к Спасителю, взявшему на Себя грехи мира.

Преодолеть свою падшую природу человек может лишь чудом благодати Божией. «Без Меня не можете творить ничего». Просто личность свободной волей или избирает Путь, пытается идти, и тогда Господь невидимо становится рядом и помогает; или человек, сознавая себя погибающим, взывает ко Христу. Который ставит его на Путь и даёт силы идти.

Можно закричать, как тонущий Петр: «Господи, погибаю!» и схватить протянутую Руку… Можно идти на Зов, не ведая, чей Он… Но именно Пути, состояния сердца ждёт от нас Господь. Вечного устремления ввысь, на Зов. К прекрасному и непостижимому.

Вопрос спасения — не теоретический и не юридический — это вопрос чуда, тайны. Любви Небесной и ответной свободной любви твари к своему Творцу и Спасителю. Ожившего, растопленного сердца, побеждённого жертвенным подвигом Самого Бога.

Первая ступень, начало премудрости — страх Божий /рабы/. Вторая ступень — разумный расчёт, например, у Паскаля — «пари на Бога». Что выгоднее — верить или не верить, упование на награду в Царствии /Это — наёмники/. Третья, высшая ступень — сыновство, ответная любовь детей Неба к Творцу и Его Замыслу.

Когда же вы поймете, что всякую добрую мысль вам посылает Господь?.. И когда вы строили дома, в тайге или в пустыне, сажали сады, выращивали хлеб, лечили, учили, сеяли «разумное, доброе, вечное» или защищали противостоящее царству Мамоны отечество, то есть право всё это делать, — «работу жаркую, дела хорошие», а не гнаться за длинным рублём, высасывая кровь у ближнего, — Господь всегда был рядом с вами. Его Образ в вас. Его Дух Святой в вас.

Это прекрасно знают все, кто делал когда-либо бескорыстное благо для других. Не из расчёта, а просто по велению сердца… Прекрасно знают это особое дивное состояние души, близости Господа. Его Божественного прикосновения, когда не нужно никакой иной награды… Только бы остановилось мгновенье… Ибо сделать кому-то добро — сделать самому Спасителю.

Церковь — стык Божьего и человеческого. Божественная благодать изливается на каждого, на добрых и злых, как солнечный свет, но грех препятствует её проникновению в душу, делает её омертвелой, непроницаемой.

Церковь помогает излечить душу и тело для восприятия благодати.

Если государство препятствует человеку в его греховной жизни, оно, порой в лице самого «удерживающего» кесаря, тоже помогает расчистить почву для восприятия благодати. То есть является помощником, соратником Церкви, Замысла. Угодное Богу государство ограничивает степень падения подданных и наоборот. Тут дело в мере вмешательства в такие сферы, в средствах, в исторической обстановке… В степени причастности кесаря к Замыслу, осознания своей роли в свершении Замысла, в степени «ведомости» Творцом, немощи и одновременно силы Божьей, проявляемой в «немощи», не дающей пастырю и кесарю впасть в прелесть.

Есть мудрая молитва старцев: «Господи, дай мне силы свершить то, что я могу изменить; терпение — перенести то, что я не могу изменить, и мудрость отличать одно от другого».

Не может человек, приносящий плоды добрые, действовать от имени сатаны, какую бы веру он ни исповедывал. Не может полководец сражаться против собственной армии, ибо разделившееся в себе царство не устоит. Не может человек, искренне служа Небу, приносить злой плод.

Патриархи Сергий и Алексий Первый называли Иосифа Сталина богоданным вождём. Крупный учёный и богослов архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), кстати, сидевший при Сталине, тоже считал его богоданным…

«Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для мира… Поэтому я как православный христианин и русский патриот низко кланяюсь Сталину». /Священник Дмитрий Дудко/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1940 г. Принимает в Кремле участников героического дрейфа ледокола «Седов». Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Участие в работе 6 сессии Верховного Совета СССР I созыва. Участие в работе 3 сессии Верховного Совета РСФСР I созыва. Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Участие в работе 7 сессии верховного Совета СССР I созыва. Приём в Кремле представителей народов «Бессарабии и Северной Буковины, членов Полномочных Комиссий сеймов Литвы, Латвии и Государственной думы Эстонии.

1941 г. Руководство работой 18 Всесоюзной конференции ВКПб. Речь в Кремле на торжественном заседании, посвящённом выпуску командиров, окончивших военные академии. 6 мая — назначение председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

* * *

Итак, в середине пятидесятых Ганя оказался в Ленинграде. Приближалась хрущёвская оттепель, время выставок, отчаянных дискуссий, разного рода фестивалей и эрозии железного занавеса. Вот в это-то отрадное для всей творческой интеллигенции, особенно студенчества, время Ганя начал замечать в себе полное отсутствие интереса к волнующим оттаивающее общество проблемам. Когда стали говорить, что вождь оказался не «великим другом и вождём», не «полётом нашей юности», а совсем наоборот, что белое оказалось чёрным, добро — злом, а правда — ложью, когда стали критиковать «порядки в вагоне», менять полки и занавески, бегать в запрещённый прежде вагон-ресторан и другие вагоны, иногда совсем туда перебираясь, срывать портреты и вешать новые, Ганя в те годы хрущёвской оттепели продолжал безучастно сидеть на прежнем месте у вагонного окна. Он видел стремительно несущееся навстречу будущее, которое тут же за спиной превращалось в прошлое. Если же сесть спиной к движению, увидишь лишь уносящееся прочь прошлое. Настоящего за окном не было. А суета в вагоне, брюзжанье, что пора бы новому проводнику нести чай, и заманчивый комфорт других вагонов, — всё это слишком казалось реальностью, чтобы быть ею. Реальностью были лишь раз и навсегда проложенные рельсы, мелькающее за окном время и не их проводник, который был сам всего лишь пассажиром в этом поезде смертников, а Машинист, — безглазый бессмертный, единственно ведающий, когда кому сходить навсегда из уютных вагонов в ночную тьму. Безглазый, потому что рельсы надёжно вели в никуда, сойти с них поезду было невозможно. Бессмертный, пока есть работа, есть, кого убивать. Бессмертный, пока идёт поезд, убийца всякой жизни, — он обрушится в никуда вместе со своим пустым поездом, как капитан, исполнивший долг до конца.

Только у него хранятся проездные билеты, нанизанные как чётки, на нить жизни, он дремлет, перебирая их костяшками пальцев, время от времени отрывая использованные и выбрасывая через окно в несущееся прочь прошлое.

— Любопытно, — думал Ганя, если бы эти билеты с проставленными датами казни были розданы пассажирам на руки — занимались бы они с таким же упоением купейно-вагонными общепоездными проблемами временного своего пристанища. Наверное, нет. Даже те, у кого были в запасе несколько десятков лет, наверное, с особой остротой осознали бы, что уходить придётся одному. Точная дата — неужели она так много значит? Ведь в любом случае через несколько десятков лет не останется никого среди едущих ныне. Почему они живут так, будто никогда не сойдут с поезда? Что создаёт эту странную иллюзию бессмертия? Мы — человечество? Пока оно живо — жив и я? Какой абсурд! Почему все безумно боятся какого-то всеобщего конца света и не понимают, что начало и конец света у каждого свой, персональный? Рождение и смерть. Каждый — замкнутый в себе мир, имеющий начало и конец. И когда рушатся прекрасные миражи вроде «нашего паровоза», летящего вперёд ко всеобщему счастью, когда трагическая обыденность жизни придавливает к земле, — остаётся лишь пировать во время чумы в ожидании, когда тебя позовут на выход «без вещичек».

Вкалывать, размножаться, развлекаться и отвлекаться, кто как может. И даже пытаться превратить этот наш общий катафалк во всемирный образцово-показательный передвижной состав прогресса. Одна из его работ так и изображала бесконечную вереницу сцепленных друг с другом катафалков, из которых торчали то ноги в чёрных чулках и спортивных шароварах, то рука с нанизанным на вилку недоеденным куском мяса, или с папкой для бумаг, с пистолетом и садовым секатором, мёртвые головы в бигудях, строительных касках и профессорских шапочках.

Жизнь — трагическая бессмыслица, это было ясно, но не плакать же теперь, в самом деле, целыми днями! И если строить проекты счастливых, весёлых, передовых и технически оборудованных катафалков глупо и смешно, не говоря уже о том, чтобы во имя этих проектов проливать свою или чужую кровь, если постараться вести бездумно-животную жизнь пошло, а эгоистически-элитарную — низко, то и спрыгивать раньше времени с поезда всё-таки не стоит.

— Я — художник, — в который раз убеждал себя Ганя, — Избранник Божий. Я могу говорить с самим Творцом на языке творчества, а не задаваться бесполезными вопросами о смысле сотворённого Им мира.

И Ганя, не из конъюнктурных соображений, а чтобы просто утешить себя, старался по-прежнему замечать и писать лишь мажорное и прекрасное. Но если прежде это удавалось само собой, то теперь приходилось искусственно поддерживать в себе жизнеутверждающее мироощущение. Впрочем, он пил, как все, не больше, быстро шёл в гору. Ленфильм, Союз художников, персональные выставки, благожелательная пресса. Тётка умерла, завещав ему квартиру. Женился, родилась дочь, купили машину. Алла получила права.

В том, что случилось, виноват он и только он. Алла спивалась — он это видел и ничего не предпринимал. Она была с ним несчастна — она оставалась взбалмошным ребёнком, абсолютно не умеющим сдерживать свои чувства, неистовые и в горе, и в радости. Эта её первобытная естественность, так его привлекавшая на заре их романа, обернулась для него ловушкой, исправительной колонией строгого режима. Любое проявление неискренности, несправедливости, чёрствости с его стороны мгновенно замечалось ею, и, если он не подавал признаков раскаяния, выносилось на всенародное обсуждение — родственников, друзей, просто первых встречных. Если он виноват, надо всем вместе помочь ему исправиться — искренне считала она, и против этого трудно было возразить, если воспринимать мир и всех, как она, по-детски, изначально хорошими, где просто надо ставить друг друга в угол для обоюдной пользы. Ганя не поддавался, защищая своё право быть плохим и постепенно зверея.

Он перестал бывать дома, неискренность сменилась прямой ложью, несправедливость — злобой, чёрствость — жестокостью. Теперь тигр дрессировал свою дрессировщицу, приучая её к звериной своей природе; защищая звериную свою свободу и право быть диким.

Внешне Алла вроде бы поддалась, но загнанный внутрь протест против несовершенства бытия в лице собственного мужа и действительности обернулся бегством от этой действительности. Когда после пары бокалов шампанского / пила она только шампанское, сладкое или полусладкое/ раскрасневшаяся, с фосфоресцирующими, бесподобно подкрашенными глазами проповедница начинала призывать ко всеобщей любви, правдивости и целомудрию — вокруг сосредоточивалась толпа гостей. Говорила Алла красиво и трогательно, детским чуть завывающим голосом и какими-то странными импровизированными притчами: «А ещё жил однажды в Китае мальчик…» Под «живущим в Китае мальчиком» подразумевался, разумеется, он, Ганя, — Алла всегда использовала для своих сюжетов особо тяжкие его проступки за последнюю неделю. И хотя понятно это было только им двоим, Ганя приходил в бешенство. Он специально купил ей машину и не стал сам учиться водить, но Алле удавалось укрощать самых суровых гаишников. Она целовала блюстителя порядка в щёку и просила прощения. Поцелуй бывал самый невинный, но это-то и срабатывало. И еще искренность. Она никогда не говорила: «я больше не буду», не придумывала всяких оправдательных историй, как другие дамы за рулём. «Выпила два бокала шампанского, — говорила она, — вот таких, больших. Пожалуйста, простите меня…» В тот вечер она выпила гораздо больше…

Она стала пить дома и рассказывала свои притчи дочери. Ирка оказалась ещё более благодарной слушательницей, чем гости, — она с рёвом требовала всё новых и новых сказок про мальчика из Китая и девочку с Бирмы и не желала без них ни есть, ни ложиться спать. Когда Ганя оставался с Иркой один, на неё не было управы. Ганя почувствовал, что начинает ненавидеть и дочь.

В тот вечер Ганя видел, что Алла напивается, и нарочно дразнил её, флиртуя с именинницей, её подругой из Дома Моделей, люто ненавидя и Аллу с её баснями из биографии Игнатия Дарёнова, и восхищённых слушателей, и своё унижение. Задыхаясь от злобы, он налил себе полный стакан коньяку и разом опрокинул за здоровье «Елены Прекрасной» — именинницы.

Это была его последняя в жизни выпивка.

В бутылке, как потом выяснилось, оказался не коньяк, а коньячный спирт — подарок из солнечной Грузии, убойный напиток, от которого Ганя совершенно отключился и позволил не только Алле сесть за руль, но и посадить рядом Ирку.

Он пришёл в себя через несколько дней в реанимации, ломаный-переломаный. Ему сказали, что они тоже в больнице.

Похоронили их родственники.

Потом он вернулся домой в тёткину квартиру, в их квартиру, где всё оказалось нетронутым с того рокового дня. Разбросанные чулки — Алла всё подбирала недраную пару, косметика, волосы в щётке, недопитая бутылка кефира в холодильнике и заплесневелый кусок булки на столе — Алла вернулась с подиума голодной и накинулась на еду, хотя их уже ждали в гостях — она пережила блокаду и совсем не умела переносить чувство голода. Ганя смотрел, как она давится хлебом и кефиром и злился. Что-то сказал, она заплакала, не хотела идти, потом помирились, пришлось ей опять подкрашивать глаза…

Иркины книжки, игрушки вокруг разбросаны. Мать приказывала убрать — так и не убрала. Цветы в горшках засохли, повсюду сновали тараканы.

У него была срочная работа для новой Ленфильмовской ленты, Ганя ушёл в свою комнату и стал писать. Голова ещё кружилась, всё болело, но правая рука была, слава Богу, цела. Он рисовал, рисовал… Приехала с Урала мать, поплакала, прибрала квартиру, набила холодильник продуктами, наготовила борща и котлет, пирожков на месяц вперёд, опять уехала…

Когда он, наконец, решился покинуть своё убежище, поел знаменитого материнского борща с пирожками, вспомнив забытый с детства вкус, привык к удобно переставленной ею мебели, к необычной чистоте и тишине, к уютному абажуру над обеденным столом — мать купила сразу два — ему и себе на Урал, — Ганя впервые заплакал. Не столько над ними, мёртвыми, сколько над собой. Он был более мёртвый, чем они, он ничего не чувствовал. Ничего, кроме усталости, тупой боли во всём теле и целительного постепенного погружения в непривычную тишину и чистоту квартиры, в забытую сладость свободы. Так жили они когда-то вдвоём с тёткой…

Пусть его брак был неудачным, пусть он не был хорошим отцом, но неужели он действительно не любил их, свою жену и свою дочь? Полгода назад, когда Ирка болела, он в панике метался по городу, пока не достал нужное лекарство. Что это было — животный инстинкт, страх за потомство? А теперь, когда их будто волной смыло и от него уже ничего не зависит — никакой боли. Будто отломился искусственный зуб и рана даже не кровоточит. Господи, уж не чудовище ли он? Кого он вообще любит или любил? Себя? Нет, себя он презирал и ненавидел, он оплакивал свою мёртвую бесчувственность, своё кромешное одиночество, которое только сейчас осознал — он всегда был им болен, сколько себя помнит. Кровеносные сосуды, связывающие его «Я» с прочим миром, оборвались или вообще отсутствовали, он был чужеродным черенком, отторгающим дерево и потому умирающим.

Это было странное чувство — он мыслил, ощущал окружающий мир и одновременно отторгал его. Самозащита, приведшая к полной беззащитности. Свобода и смерть.

Он содрогался от отвращения и жалости к себе, а главное, от бессилья что-то в себе изменить. Потом достал из книжного шкафа спрятанную когда-то от Аллы бутылку шампанского, и тут его осенило — он придумал, как себе отомстить! Подсудимый и обвинитель в одном лице, он сам вынес себе приговор — ни капли спиртного пожизненно. И сам взял себя под стражу.

На сороковины Ганя сжёг мосты, объявив на поминках присутствующим о своём решении. Аллину бутылку и ещё авоську купленной водки распили друзья и родственники, Ганя же под недоверчивые взгляды присутствующих тянул приготовленный тёщей компот из сухофруктов и мрачно упивался сознанием, что наконец-то заставил себя страдать. Невыносимыми были и разговоры за столом, и сами гости, и весь этот исполненный фальши похоронный ритуал. Но ещё невыносимее — перспектива остаться наедине с собой, когда все уйдут, и мысль, что он трус и не может просто спрыгнуть с поезда. Наказание в самом деле оказалось не по силам. Действительность без привычно защитного «кайфа» вновь обрушилась на него бессмысленной вагонной суетой летящего в никуда поезда. Бессмысленной была возня вокруг жалких жизненных благ, вокруг идиотских худсоветов — бега вверх по идущему вниз эскалатору — в конце концов неизбежно выдыхаешься, садишься на ступени и покорно съезжаешь вниз вместе со всеми. Вокруг жалких кулуарных разговоров за столами и столиками, все это «можно — нельзя», все эти «Измы», пути-горизонты и бои местного значения вокруг путей-горизонтов. Вагон — детский сад, инкубатор с похотливыми приворовывающими воспитателями.

Ганя заперся дома, отключил телефон и сочинил для себя новую жизненную программу — правильный образ жизни, гимнастику, самоограничение, разрыв с прежними компаниями. Свобода. Вне времени, пространства, хищных ограниченных проводников, прежних ненужных связей и семейных обязанностей.

Две недели он занимался йогой, обливался ледяной водой из-под крана, боролся с желанием пойти в привычно-злачные места, кому-то позвонить, кого-то навестить, давился овсяной кашей, работал без отдыха над поправками и пожеланиями начальства.

Когда, наконец, он всё исправил, поправил, когда тело избавилось от прежних недомоганий, а душа — от страстей и суеты, когда он изгнал из себя всех чудовищ себялюбия и приготовился наконец-то наслаждаться подлинным покоем и свободой, он вдруг с ужасом обнаружил, что его, Игнатия Дарёнова, больше нет. Только оздоровленная йогой и аскезой телесная оболочка и пустота внутри, страшная леденящая пустота. Даже не пустота, а ничто.

Может быть, это и было то самое «божественное ничто», блаженная нирвана, то самое состояние, которого надо было не пугаться, а слиться, раствориться, исчезнуть в дурной бесконечности вселенной. Но Ганя, неожиданно осознавший, что кроме тех самых чудовищ себялюбия, страстей и суеты, которых он возненавидел и изгнал, в нём ничего нет; что он безнадёжно пуст — только телесная оболочка и ледяное дурное ничто, — этот Ганя просто в панике бежал.

Пусть чудовища, страсти, сомнительные связи, надоевшие споры и унизительно-тупая вагонная суета — лишь бы не это. Он покинул своё купе, пробрался в тамбур и распахнул наружную дверь. Таков, наверное, ад, если он есть. Умчался поезд, навсегда оставив тебя наедине с собой. Лишь твоё «Я», пронизанное ледяным кромешным «ничто».

ПРЕДДВЕРИЕ

«Невероятной, жуткой казалась деловитость, обнажённость, с которой эти люди непосредственно перед своей почти верной смертью рассказывали о своих действиях и давали объяснения своим преступлениям. Очень жаль, что в Советском Союзе воспрещается производить в залах суда фотографирование и записи на граммофонные пластинки. Если бы мировому общественному мнению представить не только то, что говорили обвиняемые, но и как они это говорили, их интонации, их лица, то, я думаю, неверящих стало бы гораздо меньше». /Леон Фейхтвангер/

«Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат, третий внутренне сопротивляясь, прибегая к увёрткам, четвёртый — как раскаивающийся ученик, пятый — поучая. Но тон, выражение лица, жесты у всех были правдивы».

О Пятакове:

«Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности. Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступающего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков и стремящегося разъяснить все обстоятельства до мельчайших подробностей, охваченный одним желанием, чтобы слушатели и студенты всё правильно усвоили».

О Радеке:

«…очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический… он при входе клал тому или другому из обвиняемых на плечо руку лёгким, нежным жестом… выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая своё превосходство актёра, — надменный, скептический, ловкий, литературно образованный. Внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками. Однако, совершенно не рисуясь, он произнёс своё заключительное слово, в котором он объяснил, почему он признался, и это заявление, несмотря на его непринуждённость и на прекрасно отделанную формулировку, прозвучало трогательно, как откровение человека, терпящего великое бедствие. Самым страшным и трудно объяснимым был жест, с которым Радек после конца последнего заседания покинул зал суда… Показались солдаты; они вначале подошли к четверым, не приговорённым к смерти. Один из солдат положил Радеку руку на плечо, по-видимому, предлагая ему следовать за собой. И Радек пошёл. Он обернулся, приветственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговорённым к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся…»

«Трудно также забыть подробный тягостный рассказ инженера Строилова о том, как он попал в троцкистскую организацию, как он бился, стремясь вырваться из неё, и как троцкисты, пользуясь его провинностью в прошлом, крепко его держали, не выпуская до конца из своих сетей…»

«Потрясающее впечатление произвёл также инженер Норкин, который в своём последнем слове проклял Троцкого, выкрикнув ему «своё клокочущее презрение и ненависть»… Впрочем, за всё время процесса это был первый и единственный случай, когда кто-либо закричал; все — судьи, прокурор, обвиняемые — говорили всё время спокойно, без пафоса, не повышая голоса».

«Своё нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся основывают, помимо вышеприведённых возражений, тем, что поведение обвиняемых перед судом психологически необъяснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти скептики, вместо того, чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти друг друга в признаниях? И в каких признаниях! Они сами себя рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищается, как делают это обычно все обвиняемые перед судом? Почему, если они даже изобличены, они не пытаются привести в своё оправдание смягчающие обстоятельства, а, наоборот, всё больше отягчают своё положение? Почему, раз они верят в теории Троцкого, они, эти революционеры и идеологи, не выступают открыто на стороне своего вождя и его теорий? Почему они не превозносят теперь, выступая в последний раз перед массами, свои дела, которые ведь они должны были бы считать похвальными? Наконец, можно представить, что из числа этих семнадцати один, два или четыре могли смириться. Но все — навряд ли».

«То, что обвиняемые признаются, возражают советские граждане, объясняется очень просто. На предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что отрицание было бы для них бесцельно. То, что они признаются все, объясняется тем, что перед судом предстали не все троцкисты, замешанные в заговоре, а только те, которые до конца были изобличены»…

«Я должен признаться, что, хотя процесс меня убедил в виновности обвиняемых, всё же, несмотря на аргументы советских граждан, поведение обвиняемых перед судом осталось для меня не совсем ясным. Немедленно после процесса я изложил кратко в советской прессе свои впечатления: «Основные причины того, что совершили обвиняемые, и главным образом основные мотивы их поведения перед судом западным людям всё же не вполне ясны. Пусть большинство из них своими действиями заслужило смертную казнь, но бранными словами и порывами возмущения, как бы они ни были понятны, нельзя объяснить психологию этих людей. Раскрыть до конца западному человеку их вину и искупление сможет только великий советский писатель». Однако мои слова никоим образом не должны означать, что я желаю опорочить ведение процесса или его результаты. Если спросить меня, какова квинтэссенция моего мнения, то я смогу, по примеру мудрого публициста Эрнста Блоха, ответить словами Сократа, который по поводу некоторых неясностей у Гераклита сказал так: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно».

«Советские люди не представляют себе этого непонимания. После окончания процесса на одном собрании один московский писатель горячо выступил по поводу моей заметки в печати. Он сказал: «Фейхтвангер не понимает, какими мотивами руководствовались обвиняемые, признаваясь. Четверть миллиона рабочих, демонстрирующих сейчас на Красной площади, это понимают»… ввиду того, что советский писатель, который мог бы осветить мотивы признаний, пока ещё не появился, я хочу сам попробовать рассказать, как я себе представляю генезис признания…

Суд, перед которым развернулся процесс, несомненно, можно рассматривать как некоторого рода партийный суд. Обвиняемые с юных лет принадлежали к партии, некоторые из них считались её руководителями. Было бы ошибкой думать, что человек, привлечённый к партийному суду, мог бы вести себя так же, как человек перед обычным судом на Западе. Даже казалось бы, простая оговорка Радека, обратившегося к судье «товарищ судья» и поправленного председателем «говорите гражданин судья», имела внутренний смысл. Обвиняемый чувствует себя ещё связанным с партией, поэтому не случайно процесс с самого начала носил чуждый иностранцам характер дискуссии. Судьи, прокурор, обвиняемые — и это не только казалось — были связаны между собой узами общей цели. Они были подобны инженерам, испытывающим совершенно новую сложную машину. Некоторые из них что-то в этой машине испортили, испортили не со злости, а просто потому, что своенравно хотели использовать на ней свои теории по улучшению этой машины. Их методы оказались неправильными, но эта машина не менее, чем другим, близка их сердцу, и поэтому они сообща с другими откровенно обсуждают свои ошибки. Их всех объединяет интерес к машине, любовь к ней. И это-то чувство и побуждает судей и обвиняемых так дружно сотрудничать друг с другом, чувство, похожее на то, которое в Англии связывает правительство с оппозицией настолько крепко, что вождь оппозиции получает от государства содержание в две тысячи фунтов». /Леон Фейхтвангер/

— А самого ты что по этому поводу думаешь, Позитив? — поинтересовался неожиданно АГ.

— Наверное то же, что и ты, сын тьмы… Показательный Страшный Суд в отдельно взятой Антивампирии устроил пастырь-кесарь Иосиф. Над «врагами народа», предавшими Дело с большой буквы. Которое, как известно, свято, а вина искупается лишь покаянием и кровью. Это была мистическая жертва во имя спасения Целого. Где кровь невинных, /а они, разумеется, были/ и грешников, покаявшихся перед смертью, служила во спасение.

— А как же «не убий»?

— Вот и я говорю — на высшем Суде казнённый может оказаться оправданным, ибо уже понёс на земле наказание. А палач…

Палач вглядывался в нескончаемый хоровод бывших соратников, силясь разглядеть то самое «пятно», о котором проболтался ваучёрт со «Страницы Истории».

Чёрная метина внутри, на душе, — печать князя тьмы…

«…врагам твоим настежь отворятся ворота земли твоей, огонь пожрёт запоры твои.

Князья твои — как саранча, и военачальники твои — как рои мошек, которые во время холода гнездятся в щелях стен, и когда взойдёт солнце, то разлетаются — и не узнаешь места, где они были».

«…Случилось небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данные нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие. И эта погибель происходит при нашем молчании, попустительстве и согласии. Неужели окаменели наши сердца и души и нет ни в ком из нас мощи, отваги, любви к Отечеству?..

Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего — обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?…

Братья, поздно мы просыпаемся, поздно замечаем беду, когда дом наш уже горит с четырёх углов, когда тушить его приходится не водой, а своими слезами и кровью…» Это «Слово к народу» со Страницы Истории, скопированной ваучёртом, Иосиф помнил наизусть. Знал, что это непременно случится, только не знал, когда…

Часы пробьют полночь, карета обернётся катафалком, кони — крысами, кучер — могильщиком, бальный наряд — саваном…

А у знатных гостей на балу начнут прорастать ногти звериные, шерсть, клыки…

* * *

«Героя гражданской войны Шмидта вызвали в наркомат и отправили на командную должность в провинцию. Он созвал своих бывших сотоварищей со всей Эсесесерии ехать с ним. Собрался целый эшелон. С весёлыми пьяными песнями эшелон двинулся от Казанского вокзала. На первой же станции вагон отцепили от паровоза, и в него вошли люди в форме НКВД». /Свидетель К. Чуранков/

«Если бы, к примеру, покончивший с собой Гамарник был последовательным контрреволюционером, я бы на его месте попросил бы свидания со Сталиным, сначала уложил бы его, а потом бы убил себя». /И. Сталин/

Георгий Жуков. Свидетельство о предвоенном времени:

«Оно отличалось неповторимым своеобразным подъёмом настроения, оптимизма, какой-то одухотворённостью и в то же время деловитостью, скромностью и простотой в общении людей. Хорошо, очень хорошо мы начинали жить. И какой экономист, философ или писатель сможет достоверно обрисовать, как расцвела бы наша страна сегодня, как далеко мы ушли бы вперёд, не прерви война широкое, мирное и могучее течение тех лет…» Страна встаёт со славою Навстречу дня!

И радость поёт, не смолкая, И песня навстречу идёт, И люди смеются, встречая, И встречное солнце встаёт.

Бухарин. Из беседы с Каменевым и Сокольниковым:

«Наши потенциальные силы огромны. Рыков, Томский, Угланов абсолютно наши сторонники. Я пытался оторвать от Сталина других членов Политбюро, но пока получается плохо. Орджоникидзе не рыцарь. Ходил ко мне и ругательски ругал Сталина, а в решающий момент предал. Ворошилов с Калининым тоже изменили нам в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Оргбюро ЦК ВКПб наше. Руководители ОГПУ, Ягода и Трилиссер тоже, Андреев тоже за нас».

И ты улыбнёшься друзьям, С которыми труд и работа, И встречи, и жизнь — пополам…

Такою прекрасною речью О правде своей заяви, Мы жизни выходим навстречу, Навстречу труду и любви…

«Из уничтоженных командиров: Тухачевский, Егоров, Якир, Корк, Уборевич, Блюхер, Дыбенко… современными военачальниками можно считать только Тухачевского и Уборевича. Большинство из них было под стать Ворошилову и Будённому. Это герои гражданской войны, конармейцы, жившие прошлым. Блюхер провалил Хасанскую операцию, Ворошилов провалил финскую войну. Если бы они все находились во главе армии, война сложилась бы по-другому». /Маршал Конев/

В. Молотов в беседе в Ф. Чуевым:

«Я считаю Тухачевского очень опасным военным заговорщиком, которого в последний момент только поймали. Если бы не поймали, было бы очень опасно. Он наиболее авторитетный… Участвовал ли каждый из обвинённых и расстрелянных в том заговоре, который готовил Тухачевский? Я не сомневаюсь, что некоторые из них участвовали, некоторые могли попасть и ошибочно… Но что касается Тухачевского и наличия у него группы военных, связанных с троцкистами, правыми, готовящими заговор, тут сомнений нет».

«Придёт время, разберутся. В лидерах партии были свои Солженицыны. И тогда приходилось их терпеть, и теперь. К 1937 году они потеряли платформу и поддержку народа. Голосовали за Сталина, а были двурушниками. На процессе показано, как по указанию правых отравили Куйбышева, Горького. Ягода, бывший начальник ОГПУ, участвовал в организации отравления своего руководителя в ОГПУ Менжинского».

Я тебе приношу и сомненья свои и тревоги, Перед совестью мира в глубоком раздумье стою На пороге зари, у грядущих времён на пороге Ты возьми моё сердце и слушай присягу мою.

/ «Красная площадь»/

Британская энциклопедия: «В течение 10-летия СССР действительно был превращён из одного из самых отсталых государств в великую индустриальную державу; это был один из факторов, который обеспечил советскую победу во второй мировой войне».

А. Хаммер:

«В 1930 году мои деловые контакты с Россией фактически прекратились. В вашей стране активно развивался государственный сектор экономики. Считалось, что государство больше не нуждается в помощи частного предпринимательства. Должен признать, что, хотя и последовал очень жёсткий для народа период, вы добились своего и построили мощное государство».

«В 1935 году, перед лицом возрастающего процветания Советского Союза обвиняемые должны были признать банкротство троцкизма. Они потеряли, по словам Радека, веру в концепцию Троцкого. В силу этих обстоятельств, в силу самой природы вещей признания обвиняемых прозвучали как вынужденный гимн режиму Сталина. Обвиняемые уподобились тому языческому пророку из Библии, который, выступив с намерением проклясть, стал, против своей воли, благословлять». /Фейхтвангер/

* * *

Умчался поезд, навсегда бросив тебя наедине с собой. Лишь твоё «Я», пронизанное ледяным кромешным «ничто».

Ганя вернулся в вагон к прежней жизни, оставив, однако, приговор в силе.

По-прежнему непереносимо было с людьми, ещё непереносимей, как оказалось, без них и, как всегда, только в избранности своей, в творчестве — выход и спасение. Пусть в мире нет смысла, но есть, в конце концов, красота. Пусть Ганя плох и эгоистичен, пусть неспособен к любви — была чувственность и обострённая тяга к женской красоте в сочетании с паническим страхом перед ней, перед возможными узами и вообще перед тёмной стихией пола, делающей его романы недолговечными и мучительными. Но Красота, призванная «спасти мир», оставалась и его, Гани, единственной верой. В самые, казалось бы, беспросветные минуты морозная россыпь на стекле, первозданная чистота снега, грациозная поступь кошки и крики чаек над Невой, напоённое голубизной небесное озерцо в просвете между домами свидетельствовали о неведомой светлой тайне, пленённой злым миром. Будто заколдованная царевна, посылала Красота время от времени улыбки подданным своим — улыбки сквозь слезы. Истерзанная, связанная и обречённая.

Теперь он писал Красоту Погибающую, съедаемую временем, суетой, тлением, порочной хищной цивилизацией и чудовищами, которых он пытался из себя изгнать во время неудачного двухнедельного самоусовершенствования.

Он писал юные лица и тела, тронутые, изуродованные распадом, будь то физическое уродство или фантастически просвечивающие, прорастающие из тел звериные клыки, когти, шерсть, детали машин, приборов. Такие же спирали и болты ввинчивались, вгрызались в Неву, в гладь Финского залива, в стволы деревьев. Дымно-чёрные краски наплывали на зелень и голубизну.

Гибельное разрушительное начало в себе и окружающем мире, всесилие этого начала и невозможность ему противостоять, неравная схватка Красоты со смертью, — что бы ни писал теперь Ганя — эта тема стала его манией, проклятием. Его избранничество, бывшее прежде неким элитарным творческим убежищем от неразрешимости жизни, обернулось ловушкой, избрав предметом творчества саму эту неразрешимость.

Сбежав от мира, он не смог сбежать от себя.

Распять себя вместе с чудовищами и кошмарами на подрамнике и передать холст миру, как в старину передавали другому лихорадку, чтобы самому получить облегчение. Не очень-то благородная роль, но именно с тех пор Игнатий Дарёнов стал знаменитостью.

Мир отдавал ему своих чудовищ, Игнатий возвращал сторицей.

— Вот и этот безнадёжно болен, — утешался зритель, — Как и я. Как и мы все.

— Им нравится, значит, это им нужно, — думал Ганя, и ему становилось вроде бы легче. На миру, как известно, и смерть красна.

Примерно такими были её сведения о Гане, когда объявили посадку на её поезд, сведения, неизвестно как полученные во время их странно-ирреального кружения по городу, сидения на скамьях в Летнем саду и за столиками.

Он потом скажет, что говорил как раз всё время он, а она молчала.

В купе ещё никого не было. Ганя вдруг заявил, что тоже поедет в Москву, и прежде, чем она успела отреагировать, исчез. Вернулся он через несколько минут, сказав, что всё в порядке и что место девочки сообщат, когда поезд тронется. «Девочками», видимо, были проводницы.

Ганя закрыл дверь и впервые они оказались наедине в хрупкой коробочке купе. Их внешнее отделение от мира было скорее чисто символическим, пластмассово-фанерным, но всё же оно было. Пространство замкнулось.

Они неуверенно поцеловались. Поцелуй был вполне невинным, но оба сделали ещё одно ошеломляющее открытие — в этом поцелуе не было сковывающей остроты новизны, их губы, руки, тела, казалось, знали друг друга давным-давно, а теперь они просто вспоминали, закрыв глаза, не дыша, будто разлучённые слепые возлюбленные, вновь прикоснувшиеся друг к другу спустя много лет.

В купе вошли пассажиры — три южных человека, пропахшие вином и шашлыками, неся лоснящиеся щёки, усы и глаза, битком набитые чемоданы, белозубые улыбки и этот ресторанный запах, как некое знамя торжествующего эпикурейства.

Сидящая в купе целующаяся парочка была им понятна и близка. Южные люди мгновенно распихали по полкам чемоданы, застелили постели и, предъявив проводнице, сообщившей Гане, что его место в последнем купе, билеты, ушли «покурить часок — другой», судя по всему, к тем же девочкам-проводницам.

Пространство вокруг опять сомкнулось, поезд набирал скорость. И то ли от двусмысленного ухода эпикурейцев, то ли от оставленной ими на столике в порыве солидарности оранжевой россыпи мандаринов, пахнувших новым годом, то ли от включенного отопления, в купе стало наэлектризованно и душно, как перед грозой.

Яна встала, чтобы снять шубу, Ганя, — помочь ей повесить.

Это её тоже двусмысленное чёрное вязаное платье на молнии из французского журнала «Эль», шедевр её приятельницы, Ниночки, такое скромное, но расстёгивающееся сразу от глухого ворота до колен одним мановением руки. Ганя опять притянул её к себе, рука легла на ворот платья, и Яна поняла, что он её уже не выпустит. Она едва успела выключить свет, платье свалилось к ногам лягушачьей кожей. Оба вспыхнули мгновенно и разом, как два сухих стога — от первой же искры. Разлучённые когда-то любовники, чьи тела через тысячу лет снова нашли друг друга.

И наконец-то, упоительное осязание тяжелых влажных прядей Ганиных волос, в которые погружались её пальцы…

Вагон нещадно мотало. Казалось, сама земля разверзалась, с исступлённой жадностью заглатывая их сплетшиеся в беспамятстве тела, круша и переламывая.

В какое-то мгновение в разорвавших тьму огнях проносящейся станции Иоанна увидала над собой Ганины огромные, черноугольные, во все глаза, зрачки. Кажется, она закричала, Ганина рука зажала ей рот, вдавив голову в видавшие виды МПСовскую подушку. И в её крике, и в его хриплом торжествующем стоне было нечто глубинно-первобытное, отозвавшееся из тьмы веков эхом некой изначальной вселенской катастрофы. Конца и начала, свободы и рабства, жизни и смерти.

Чёрные дыры его зрачков неумолимо неслись на нее, и она гибла в их смертельном притяжении, в этом антимире, в последней блаженной муке небытия разваливаясь на куски…

Когда всё вернулось на круги своя и они опять сидели плечом к плечу на нижней полке номер 14, Иоанна вслушивалась в себя, обнаружив, что ровным счётом ничего не изменилось — никакой качественно новой ступени вверх или вниз в их отношениях. Новое «Я», Единое и нераздельное, до краёв наполненное счастьем. Остановившееся время в летящем к Москве замкнутом спичечном коробке принадлежащего им пространства, до предела насыщенное молчанием, в котором не годились никакие слова. Разноголосый храп эпикурейцев с Юга казался волшебной музыкой, пропахшей мандаринами, вином и звёздами.

Иоанна вышла, а когда вернулась, ей показалось, что Ганя спит. Она села поодаль, чтобы не мешать, но тут же услыхала недовольное:

— Иди ко мне…

Так они и просидели до рассвета, иногда проваливаясь в сон, но и снилось им место номер 14 в повисшем в вечности купе, до краев наполненном храпом, запахом мандаринов и счастьем.

Они ни о чём не договаривались и не строили никаких планов на будущее. Она не могла вообразить себе Ганю в роли штатного любовника, периодические вороватые свидания по случайным углам. Она себя считала вполне современной женщиной, но с Ганей узаконенный адюльтер представлялся совершенно невозможным. Однако ещё более невозможным — узаконенный брак, так называемые супружеские будни. Почему? Просто это была аксиома, не требующая доказательств. Их «Я» с самого начала пребывало в каком-то надмирном пласте бытия, и теперь каждому предстояло вернуться в свою повседневную реальность, где им вместе места не было.

Он выглядел очень усталым. Яна сказала, что ему надо где-то отоспаться — может, у Регины? Без тени ревности. И он не удивился её предложению, не возмутился, только сказал, что должен вечером кровь из носу быть в Питере и сядет в первый же обратный поезд.

И никаких прощальных поцелуев. Только проговорил, как заклинание:

«Иоанна»… Взял её руку, приложил к губам, тёплый янтарный отблеск скользнул по её лицу, шее, сердцу.

— Ну, иди.

И она пошла, не оглядываясь.

«Глаза твои, сокол, что мёд в горах… И светлые, и тёмные. И сладкие, и горькие…»

ПРЕДДВЕРИЕ

«Сотни революционеров перед судом Гитлера заявляют: «Да, я совершил то, в чём вы меня обвиняете. Вы можете меня уничтожить, но я горжусь тем, что я сделал». Таким образом, сомневающиеся правы, спрашивая: почему ни один их этих троцкистов так не говорил? Почему ни один из этих троцкистов не сказал: «Да, ваше «государство Сталина» построено неправильно. Прав Троцкий. Всё, что я сделал, хорошо. Убейте меня, но я защищаю своё дело».

«Достаточно только прочесть любую книгу, любую речь Сталина, посмотреть на любой его портрет, вспомнить любое его мероприятие, проведённое им в целях осуществления строительства, и немедленно станет ясно, что этот умный, рассудительный человек никогда не мог совершить такую чудовищную глупость, как поставить с помощью бесчисленных соучастников такую грубую комедию с единственной целью отпраздновать, при бенгальском освещении, своё торжество над повергнутым противником».

«Но главной причиной, заставившей руководителей Советского Союза провести этот процесс перед множеством громкоговорителей, является, пожалуй, непосредственная угроза войны. Раньше троцкисты были менее опасны, их можно было прощать, в худшем случае, — ссылать…» /Л. Фейхтвангер/

«Остатки умирающих классов; частные промышленники и их челядь, частные торговцы и их приспешники, бывшие дворяне и попы, кулаки и подкулачники, бывшие белые офицеры и урядники, бывшие полицейские и жандармы… расползлись по нашим заводам и фабрикам, по нашим учреждениям и торговым организациям, по предприятиям железнодорожного и водного транспорта и главным образом — по колхозам и совхозам. Расползлись и укрылись они там, накинув маску «рабочих» и «крестьян», причём кое-кто из них даже пролез в партию». /И. Сталин/

«Коллективный рапорт бакинских нефтяников, обсуждённый на 40 митингах 20 тысячами нефтяников: нефтяная пятилетка усилиями рабочих и специалистов закончена в два с половиной года».

Магнитострой: «На строительном участке доменного цеха родился совсем новый тип бригады — сквозная хозрасчётная бригада экскаватора. Переход на хозрасчёт экскаваторов дал прекрасные результаты… Хозрасчётные экскаваторы побили мировой рекорд загрузки машин».

Из речей на «Съезде победителей»:

Бухарин: «Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксо-ленинскую диалектику, целый ряд предпосылок правого уклона, формулированных прежде всего мною… Обязанностью каждого члена партии является… сплочение вокруг товарища Сталина, как персонального воплощения ума и воли партии, её руководителя, её теоретического и практического вождя». Рыков: «… он как вождь и как организатор побед наших с величайшей силой показал себя в первое же время.

Я хотел характеризовать то, чем товарищ Сталин в тот период сразу и немедленно выделился из всего состава тогдашнего руководства».

Зиновьев: «Мы знаем теперь все, что в борьбе, которая велась товарищем Сталиным на исключительно принципиальной высоте, на исключительно высоком теоретическом уровне, — что в этой борьбе не было ни малейшего привкуса сколько-нибудь личных моментов… Когда меня вернули в партию, то Сталин сделал мне такое замечание. «Вам в глазах партии вредили и вредят даже не столько принципиальные ошибки, сколько то непрямодушие по отношению к партии, которое создалось у вас в течение ряда лет…» Мы видим теперь как лучшие люди передового колхозного крестьянства стремятся в Москву, в Кремль, стремятся повидать товарища Сталина, пощупать его глазами, а может быть, и руками, стремятся получить из его уст прямые указания, которые они хотят понести в массы».

Каменев: «Та эпоха, в которую мы живём, в которую происходит этот съезд, есть новая эпоха… она войдёт в историю — это несомненно — как эпоха Сталина… Я хочу сказать с этой трибуны, что я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и с её руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперед, не таща за собою по библейскому /простите/ выражению эту старую шкуру… Да здравствует наш, наш вождь и командир товарищ Сталин!»

«На мавзолее Ленина, окружённый своими ближайшими соратниками — Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Калининым, Орджоникидзе стоял Сталин в серой солдатской шинели. Спокойные его глаза смотрели в раздумье на сотни тысяч пролетариев, проходящих мимо ленинского саркофага, уверенной поступью лобового отряда будущих победителей капиталистического мира… К сжатой, спокойной, как утёс, фигуре нашего вождя шли волны любви и доверия, шли волны уверенности, что там, на Мавзолее Ленина, собрался штаб будущей победоносной мировой революции». /К. Радек/ «Тов. Андрееву /Детгиз ЦК ВЛКСМ/ и Смирновой /автору «Рассказов о детстве Сталина»/.

Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина». Книжка изобилует массой фактических неверностей… Но не это главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей /и людей вообще/ культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория… Народ делает героев — отвечают большевики…

Советую сжечь книжку. И. Сталин».

Из последних писем Бухарина Сталину:

«Мне не было никакого выхода, кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: ибо иначе выходило бы, что я не разоружаюсь. Я, думая над тем, что происходит, соорудил примерно такую концепцию: есть какая-то смелая и большая политическая идея Генеральной чистки: а/ в связи с предвоенным временем, б/ в связи с переходом к демократии эта чистка захватывает а/ виновных, б/ подозрительных, с/ потенциально подозрительных… Без меня здесь не могли обойтись… Даже в размышлениях с самим собой я настолько вырос из детских пелёнок, что понимаю, что БОЛЬШИЕ идеи и БОЛЬШИЕ интересы перекрывают всё. И было бы мелочным ставить вопрос о собственной персоне наряду с всемирно-историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах».

«Я не христианин, но у меня есть свои странности — я считаю, что несу расплату за те годы, когда я действительно вёл борьбу… больше всего меня угнетает такой факт. Летом 1928 года, когда я был у тебя, ты мне говорил: — знаешь, почему я с тобой дружу? Ты ведь не способен на интригу? Я говорю — да. А в это время я бегал к Каменеву. Этот факт у меня в голове, как первородный грех иудея…» «Я внутренне разоружился и перевооружился на новый социалистический лад… Дайте возможность расти новому, второму Бухарину — ПУСТЬ БУДЕТ ОН ХОТЬ ПЕТРОВЫМ. Это новый человек будет полной противоположностью умершему, он уже родился, дайте ему возможность хоть какой-нибудь работы».

Из интервью Сталина с Г. Уэллсом:

«Коммунисты вовсе не идеализируют метод насилия. Но они, коммунисты вовсе не хотят оказаться застигнутыми врасплох, они не могут рассчитывать на то, что старый мир сам уйдёт со сцены, они видят, что старый порядок защищается силой, и поэтому коммунисты говорят рабочему классу: готовьтесь ответить силой на силу… Кому нужен полководец, усыпляющий бдительность своей армии, полководец, не понимающий, что противник не сдаётся, что его надо добить?» Свидетельствует Д. Волкогонов:

«Убийство Кирова явилось хорошим предлогом для ужесточения всего внутриполитического курса в стране. Он не мог забыть, что четвёртая часть делегатов 17 съезда голосовала против него. А сколько их во всей стране? Тогда ещё мало кто мог предположить, что из 1225 делегатов с правом решающего и совещательного голоса 1108 скоро будут арестованы и большая часть их погибнет в подвалах НКВД и в лагерях. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранных на этом съезде, 98 человек будут арестованы и расстреляны… Это была сознательная ликвидация старой «ленинской гвардии»».

«Тов. Шнеер!

Опасность реставрации капитализма у нас существует. Правый уклон недооценивает силу капитализма. А левый — отрицает возможность построения социализма в нашей стране… И. Сталин».

«Когда в Москве происходил процесс сначала Зиновьева-Каменева, потом Пятакова и его банды, мы немедленно потребовали, чтобы их расстреляли. В нашем посёлке даже те женщины, которые, кажется, никогда политикой не занимались, и те сжимали кулаки, когда слушали, что пишут в газетах. И стар, и млад требовал, чтобы бандитов уничтожили.». /Алексей Стаханов/

«Разнообразные вина — от советского шампанского до муската, сотни сортов колбасных и рыбных изделий, торты, пирожные, фрукты — всё это в большом количестве покупали вчера в магазинах москвичи. Тысячи агентов «Гастронома», «Бакалеи» и других продовольственных магазинов были заняты доставкой на дом покупателям различных продуктов к новогоднему праздничному столу…» /Новогодний номер «Правды». 1937 год/

«Чтобы выиграть сражение, может потребоваться несколько корпусов. А для того, чтобы его провалить — несколько шпионов. Чтобы построить железнодорожный мост, для этого нужны тысячи людей. Чтобы его взорвать, нужно всего несколько человек». /И. Сталин/

— А можно добавить? — хихикнул АГ, по-школьному подняв чёрную ручку с кошачьими белыми коготками, — Чтобы собрать страну, нужно несколько веков и поколений, реки слез, пота, крови… А чтоб её разрушить — троих оборотней и зелёного змия.

А чтобы сломать партию — «спинной хребет рабочего класса и бессмертие нашего дела», нужен один-единственный генсек-оборотень.

— И чтоб «народ безмолвствовал»… — вздохнул АХ.

— Ну, это он завсегда. Молчание ягнят. А потом опять реки слез, пота и кровушки… Так что ищи пятно, Иосиф… Ищи, пока не пробило полночь.

«…Признаю себя виновным в злодейском плане расчленения СССР, ибо Троцкий договаривался насчёт территориальных уступок, а я с троцкистами был в блоке. Это факт, и я это признаю…

Я уже указывал при даче основных показаний на судебном следствии, что не голая логика борьбы позвала нас, контрреволюционных заговорщиков, в то зловонное подполье, которое в своей наготе раскрылось за время судебного процесса. Эта голая логика борьбы сопровождалась перерождением идей, перерождением психологии, перерождением нас самих, перерождением людей. Исторические примеры перерождений известны. Стоит назвать имена Бриана, Муссолини и т. д. И у нас было перерождение, которое привело нас в лагерь, очень близкий по своим установкам, по своеобразию, к кулацкому преторианскому фашизму.

Я около трёх месяцев запирался. Потом стал давать показания. Почему? Причина этому заключалась в том, что в тюрьме я переоценил всё своё прошлое. Ибо, когда спрашиваешь себя: если ты умрёшь, во имя чего ты умрёшь? И тогда представляется вдруг с поразительной яркостью абсолютная чёрная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И наоборот, всё то положительное, что в Советском Союзе сверкает, всё это приобретает другие размеры в сознании человека. Это меня в конце концов разоружило окончательно, побудило склонить свои колени перед партией и страной. Я обязан здесь указать, что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки — террор, разведка, расчленение СССР, вредительство — шли, в первую очередь, из этого источника.

Я априори могу предполагать, что и Троцкий, и другие союзники по преступлениям, и 2 Интернационал, тем более потому, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности и в особенности меня. Я эту защиту отвергаю, ибо стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении…

Ещё раз повторяю, я признаю себя виновным в измене социалистической родине, самом тяжком преступлении, которое только может быть, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов…

Я признаю себя далее виновным в подготовке заговора «Дворцового переворота». Это суть вещи, сугубо практические. Я говорил и повторяю сейчас, что я был руководителем, а не стрелочником контрреволюционного дела». /Речь Бухарина на процессе/

— Сумел-таки Бухарчик положить свою жизнь на весы Антивампирии! — всплеснул белыми ручками АХ.

— Ты хотел сказать «смерть»?

— Я хотел сказать «жизнь»…

«Вся наша страна, от малого до старого, ждёт и требует одного: изменников и шпионов, продававших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов!

Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!

Пройдёт время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа.

А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге во главе с нашим любимым вождём и учителем — великим Сталиным…» /Из речи Вышинского на процессе/

И, чьи мы дочки и сыны во тьме глухих годин,

того народа, той страны не стало в миг один.

К нам обернулась бездной высь, и меркнет Божий свет…

Мы в той отчизне родились, которой больше нет.

/Б.Чичибабин — стихи со Страницы Истории/

* * *

— Глаза твои, сокол, что мёд в горах… И светлые, и тёмные. И сладкие, и горькие…

Больше они не расстанутся, хотя снова увидятся лишь через девять лет. Это не будет ни памятью, ни галлюцинацией, а каким-то особым состоянием души, радостно чувствующей его присутствие. Стоило лишь вспомнить или подумать «Ганя», и тёплый золотисто-янтарный свет прорывался сквозь любую мерзлоту, заполняя, казалось, каждую клетку её «Я», время останавливалось на несколько секунд, а если повезёт, то и больше.

Она вызывала его, как вызывают духов, но иногда «он» приходил сам, особенно во время каких-либо неприятностей или болезни. Потом он расскажет, что похожее происходило с ним, что когда поднималась температура /а он, как большинство мужчин, начинал помирать при тридцати восьми/ ему представлялось её имя «Иоанна», куда он входил, как в прохладное голубое озеро — и исцелялся.

Иногда он ей звонил, чаще всего поздно вечером, когда Иоанна читала в постели, а Денис уже спал, положив на ухо подушку/ он привык так спать, когда грудной Филипп орал по ночам/. Ганя говорил: «Иоанна»… — полным именем её больше никто не называл, или «Иди ко мне»… Она прижимала трубку к щеке, и звучала какая-нибудь любимая Ганина музыка, и снова они плыли, обнявшись в прекрасном безвременье, и пахло звёздами.

Все слова, даже самые высокие, становились там нестерпимой ложью, разговоры о текущих делах, светская болтовня — невозможными, весь обычный жизненный поток протекал где-то в ином измерении. И, чтобы музыкальным молчанием не сбивать с толку телефонистку и слушать голос друг друга, они нашли прекрасный способ просто читать по очереди в трубку какие-либо нейтральные тексты, вроде сборника задач по алгебре. Ещё лучше для этой цели подходили газетные передовицы, язык которых для Иоанны всегда был марсианским — она не могла уловить их смысла, как ни старалась. Но в Ганиных устах эти оболочки слов наполнялись музыкой и тайным смыслом, они пели их друг другу как две птицы на ветке райского дерева.

Иногда, правда, коктейль из московских и ленинградских передовиц давал неожиданный комический эффект, тогда они начинали смеяться, звёздная нить между Москвой и Питером натягивалась струной, звенела от их смеха, роняя звёздную пыль на головы запоздалых прохожих, проживающих в районе прямой линии, соединяющей два города, и пока не раздавались в трубке короткие гудки, волосы и руки прохожих тоже пахли звёздами.

Потом однажды осенью его звонок разыщет её на Пицунде, в доме творчества, она помчится из расплавленной зноем столовой на неожиданный вызов, предполагая — что-то с Филиппом, и успокаивая себя тем, что свекровь бы, наверное, вызвала не её, а Дениса. Она схватила трубку, услышала Ганино то ли спрашивающее, то ли утверждающее «Иоанна»… и что он покидает Россию. Что он уже давно ждал визу и потерял надежду, что разрешение свалилось как снег на голову, и через несколько часов самолёт. Поэтому проводить его она не успеет, что он уже неделю её разыскивает. И если бы не Регина…

В трубке кричали, смеялись, бренчала гитара. Наверное, гарем провожал Ганю на чужбину, наверное, и Регина была там… Один он уезжал или с кем-то? Какое это имело значение!

— Значит, меняешь вагон? — Яна вспомнила его сравнение жизни с мчащимся в никуда поездом.

— Палату, — отозвался он, — номер шесть на шестьсот шестьдесят шесть.

Она не поняла тогда, что он говорит о «числе Зверя».

— Пожелай мне что-нибудь на дорогу. Иоанна… Иди ко мне и говори… Вот так. У нас ещё минута… Таблицу умножения помнишь?

Эта лихорадочно-болезненная весёлость… Она была в нём и потом, когда он звонил ей уже «оттуда» и, давясь смехом и французским, пытался по традиции читать в трубку парижские газеты и спрашивал, какая в Москве погода. И ещё потом, когда он, видимо, освоив «тот вагон», начнёт с одержимостью маньяка-путешественника менять полки, купе, и в ночных звонках давиться английским, немецким, итальянским, невесть какой прессой, и этим странным смехом, от которого в ней всё больше нарастало беспокойство, будто у собаки перед грядущим стихийным бедствием. Хотелось завыть, всё бросить и бежать Гане на помощь.

А между тем, дела его, судя по «вражьим голосам» и достоверным источникам Регины, с которой после Ганиного отъезда у неё опять установились дипломатические отношения, шли прекрасно. Регина, украдкой и шёпотом /только так теперь можно было говорить о Гане/ рассказывала на просмотре где-нибудь на Васильевской об успехах его очередной выставки, о немыслимых ценах на картины, уточняя, кто купил и за сколько, о банкетах и приёмах у всяких важных персон. И вообще, кажется, ждала своего часа, когда можно будет издать мемуары, как она раскопала, вырастила и подарила человечеству Игнатия Дарёнова.

Она показывала аккуратно разложенные по конвертам вырезки из газет и журналов, где ещё более заросший и похудевший Ганя возвышался среди собственных шедевров, высокопоставленных особ и иноземных красавиц, гордо глядя вдаль из-под обрушившихся на лоб волос, напоминающих пиратскую повязку. Пират-победитель, путешественник и бунтарь. Теперь Синяя Птица пряталась в сплетённой из верёвок сумке Регины, синие отблески делали руки Регины волшебными, и Иоанна ходила за Региной как пришитая в ожидании новых вестей о Ганином успехе.

Но проходил месяц, другой, и очередной ночной звонок был как «СОС!» Он говорил: «Иоанна»… или «Иди ко мне…» и это их объятие, прорывавшее железный занавес и пограничные кордоны снова напоминало прыжок без парашюта, когда земля неумолимо приближается, и нет спасения, и в счастье растворено предвкушение гибели, как в отравленном вине. Их разъединяли, Иоанна клала трубку, но ощущение гибельно-сладостного объятия в неотвратимом падении еще долго её не покидало. Тревога сидела в сердце как заноза. Яна даже попыталась съездить с группой кинематографистов туда, «за бугор», но её не выпустили и даже прямо спросили в доверительной беседе, поддерживает ли она связь с кем-либо из бывших советских граждан. Яна ответила, что если они имеют в виду художника Дарёнова, то он ей действительно иногда звонит, и они обмениваются сведениями о происходящих тут и там событиях, читая друг другу выдержки из газет. Её осторожно спросили, каких именно газет. Яна ответила, что, разумеется, центральных, что она ему читает передовицы центральных газет и ничего в этом крамольного нет. Они ответили, что да, конечно, без наших передовиц Дарёнову в забугорье хана, но непонятно, почему советскую гражданку Иоанну Синегину интересует тамошний курс биржевых акций или результаты последних дерби. И вообще, что за дурака они оба валяют? Яна сказала, что отныне они обязуются в разговоре указывать источник любого прочитанного отрывка, число, страницу и т. д., чтобы бдительные товарищи могли убедиться, что их телефонные разговоры с бывшим товарищем Дарёновым никакого отношения к шпионажу не имеют, а валять дурака никому не запрещено. Бдительные товарищи заявили, что они не дураки, что их телефонная ахинея уже давно зафиксирована и просвечена на всевозможных рентгенах, что это вправду имеет отношение разве что к психиатрии или к законному супругу товарища Синегиной, так что пусть она будет осторожнее.

На том и порешат. Но за бугор Яну всё же не выпустят.

А потом приснится ей этот сон, как раз в ночь на старый новый год. Иоанна рано удерёт из гостей, приревновав Дениса к очередной фемине. Такие размолвки к тому времени будут у них происходить всё чаще, пока без грома, как частые зарницы перед грядущей бурей. Она влезет под душ, смывая косметику, злобу на Дениса и мрачную мысль, что вот, теперь по примете так будет весь год — ревнивые мысли, возвращающие её снова и снова в дом, откуда она только что брезгливо удалилась, и вообще отвращение ко всей этой дурацкой их жизни, в которую она безнадёжно погружалась.

После душа станет легче и она подумает, что даже хорошо, что так получилось — не успела выпить лишнего, наглотаться сигаретного дыма и сможет как следует выспаться. Поцеловав спящего Филиппа, она окончательно успокоится и уже без четверти три, с наслаждением вытянувшись под одеялом, выключит свет.

Ей приснится плывущий вверх эскалатор, битком набитый народом — условной безликой толпой, как на Ганиных картинах, и вообще сон этот будет чем-то напоминать Ганину картину — два эскалатора, вверх и вниз. Она, Иоанна, медленно плывёт вверх и видит в безлико-условной толпе, плывущей навстречу, Ганю, который почему-то стоит спиной к движению. Она узнаёт сперва лишь его спину и волосы, как на том автопортрете в электричке, она ещё сомневается, он ли это, но вот они поравнялись, и она видит его лицо, бледное, с закрытыми глазами, похожее на маску. Она кричит ему, но он проплывает мимо, как неподвижная статуя. Яна видит его гипсово-белое лицо и бежит вниз, продираясь сквозь толпу, и снова кричит ему и снова он не слышит, и Яна видит с ужасом, что эскалатор исчезает постепенно вместе с пассажирами в чёрной дыре шахты.

Она опять кричит, и, наконец, глаза его раскрываются, лицо оживает, он видит её, делает шаг по ступеньке вверх навстречу, слабо улыбается, неудержимо заваливаясь спиной в черноту.

Невероятным усилием воли Иоанна вынырнет из сна, с бешено бьющимся сердцем сядет на кровати, уцепившись взглядом за спасительный прямоугольник окна, призрачным парусом плывущий в ночи.

Потом сползёт на ковёр и на коленях, чувствуя, что сходит с ума от страха за него, протянет руки к белесому парусу окна.

— Господи, спаси его!.. Ты же всё можешь… Убей меня, если надо, только спаси его. Помоги ему, Господи!..

Давясь рыданиями, она ткнётся лбом в ковёр, почувствует вдруг, как кувыркнётся сердце, раз, другой, и в подступившей дурноте подумает, что её жертва принята. Тем, Неведомым, и мысль эта не испугает её. — Спаси его! — повторит она, глядя на уплывающий парус окна, хватая ртом воздух и ожидая смерти, как ждут какой-то неизбежно болезненной процедуры. Только бы поскорей…

В этот момент она услышит в столовой перезвон часов. Часы пробьют три. Не может быть, — подумает она, — не может быть, чтоб прошло лишь 15 минут с тех пор, как она выключила свет. Невероятность происходящего даст силы подползти к тумбочке, включить бра и убедиться, что и на будильнике три. А со светом всё покажется не столь уж безнадёжным, она найдёт на тумбочке пузырёк валокордина и будто заботливо налитую кем-то воду в чашке. Отсчитывая ещё нетвёрдой рукой капли, будет явственно ощущать незримую улыбку кого-то неведомого, наблюдающего, как она постепенно раздумывает умирать.

Через несколько лет она узнает, что за сотни километров отсюда, в ту же ночь Ганина машина будет мчаться в направлении одного из предместий Парижа, где обычно собиралась публика, с которой он не контактировал уже несколько месяцев, пока находился на излечении в частной клинике, и верил, что больше никогда сюда не приедет. Во всяком случае, физическое самочувствие его вполне нормализовалось и он мог обходиться без «этого» — единственного средства, с помощью которого удавалось в последнее время хоть ненадолго избавляться от всё учащающихся и ужесточающихся приступов знакомой болезни — подсознательно-глубиннного неприятия жизни. Любого её рецепта, составленного по ту или иную сторону «бугра», аскетом или эпикурейцем, пересчитывающим выручку владельцем бара, или снобом из «бомонда», лентяем или работягой, Обломовым или Штольцем. Поезд смертников, где постоянная бессмысленная возня пассажиров, включая и его собственную, казалась безумием. Он со всё большим то отчуждением, то завистью вглядывался в их спокойные или искажённые житейскими страстями лица — кто безумен, кто болен — он или они?

Умирающее за окном время, безглазый машинист, вытягивающий костяшками пальцев один за другим билеты из общей кучи — не твой ли? Неужели они не понимают, что вот она, единственная реальность? Неужели действительно всерьёз озабочены жалкими своими проблемами, как тот одинокий старичок-пенсионер, питерский Ганин сосед, который однажды постучался и, пожаловавшись на здоровье, попросил его вечером проведать.

— А то боюсь, Игнатий, до десятого не дотяну.

— А что будет десятого, дед? — поинтересовался Ганя.

— Да как же, пенсия. Пенсию принесут.

Ганина болезнь была врождённой, она не излечивалась ни переменой места, ни благами развитой цивилизации, ни демократическими свободами передвигаться, самовыражаться и выставляться. Ни популярностью, успехом, пусть несколько преувеличенным Региной, но всё же признанием, приобщением к европейской и мировой культуре…

То, что большинство человечества не замечает или старается не замечать, конечная бессмыслица жизни была для него той самой ложкой дёгтя, которая присутствовала в любой бочке даже самого качественного мёда. Когда-то спасало опьянение молодостью, силой, вином, творчеством, но за последнее время даже творчество стало болезнью, проклятием. Он казался себе безумцем-врачом, который разрезал больных, не зная, что делать дальше, и всякий раз в панике бежал из операционной.

Но бежать от себя было некуда. В нём как бы жили два человека. Один нашёптывал, что во время чумы разумней всего пировать, закрыв глаза и уши на горе и страдание вокруг, не слыша стука колёс возможно едущего за тобой катафалка. Другой же терзал совесть, обличая такой пир как дурной и безнравственный. Единственным спасением было «это», жившее в ампуле, как могущественный джинн, дарящий несколько часов избавления. Все началось ещё там, в Союзе, но лишь изредка, иногда — были большие проблемы с доставкой ампул. Здесь же была другая проблема — устоять, когда сообщали, что «товар прибыл».

Чаще всего Ганя сдавался, и тогда дверь тамбура распахивалась и он, расправив крылья, медленно, с наслаждением взлетал. Поезд с его суетой, страданиями и бессмыслицей грохотал где-то далеко внизу, прошлое и будущее уже не пожирали друг друга, минуты, часы, дни, года и века, как вырвавшиеся на волю птицы, в упоении кружили вокруг, смыкались и летели все вместе то скручивающейся, то раскручивающейся спиралью в бескрайне-ликующую голубизну.

Падение было неизбежным и с каждым разом всё более ужасным — бесконечно долгий и мучительный полёт в бездну.

— Иоанна!.. — в страшной ломке, в агонии он звал её, и она появлялась всегда, протягивала руки. Исчезал страх, беспросветность одиночества, — теперь они падали вместе в мучительно-сладком предсмертном объятии, пока не касались земли, где она превращалась в озеро, а он погружался в его прохладно-целительную синеву и засыпал на самом дне, куда безглазый машинист не мог добраться до него жадными костяшками пальцев.

Ганя, конечно, понимал, что всё это плохо кончится, лечился и даже поверил, что выздоровел. Отключил телефон, много работал. Внезапный рецидив застал его врасплох — яростный приступ отвращения ко всему, прежде всего к самому себе. Возобновление борьбы показалось бесполезным и бессмысленным. Он ничего не хотел, он устал, жить было тягостно и скучно. И если ему суждено погибнуть в падении с высоты, пусть призрачной, но в падении, то это будет не худший вид смерти.

Так он говорил себе, набирая телефонный номер виллы в сорока километрах от Парижа, куда не звонил уже несколько месяцев и куда теперь мчался, ничего не видя, кроме встречных фар да призрака вожделенной ампулы, манящей, как мираж в пустыне.

ПРЕДДВЕРИЕ

Свидетельствует Главный маршал авиации А. Голованов /в записи Ф. Чуева/:

«Но я-то его знал хорошо — никаким кровожадным тираном он не был. Шла борьба, были разные политические течения, уклоны. При строительстве социализма нужна была твёрдость. У Сталина этой твёрдости было больше, чем у кого бы то ни было. Была пятая колонна? Была, и речи быть не может! И, конечно, были не стрелочники, а определённые деятели. Я себе не представляю такого положения, чтоб меня сегодня посадили, как Тухачевского, а завтра я дал такие показания, что я немецкий разведчик или польский резидент! Били? Да чёрт с ним, пускай бьют, пускай калечат! Людей подвешивали на крюки, а люди в морду плевали. И если б Тухачевский таким не был, он бы сказал. Если бы у него была воля, я думаю, дальше дело бы не пошло. И всё сразу бы открылось. А если человек всё сразу признал и на стольких людей в первый же день показал, да ещё бенешевская фальшивка спровоцированная… А дальше всё пошло своим чередом.

Вот Рокоссовский — как его ни истязали, всё отрицал, ни на кого не показал, ни одного не арестовали больше, в Шлиссельбурге сидел, выпустили.

Были и такие, что никто их не заставлял, а писали… Почему тот же Хрущёв так себя вёл? Выявлял врагов народа. К командиру дивизии на Украине, мне товарищи рассказывают, приезжает в гарнизон Хрущёв, собирает народ: «Товарищи, кругом враги народа!» К командиру дивизии обращается: «Сколько ты врагов народа разоблачил?» Сажают, арестовывают. Вот вам подручные».

«Хрущёв принёс Сталину списки врагов народа, Сталин усомнился: «Неужели так много?» — «Их гораздо больше, товарищ Сталин, вы не представляете, сколько их!» /В. Молотов в записи Ф. Чуева/

Свидетельствует У. Черчилль:

«…Осенью 1936 года президент Бенеш получил от высокопоставленного лица в Германии уведомление, что если он хочет воспользоваться предложением фюрера, ему следует поторопиться, так как в России в скором времени произойдут события, которые сделают любую возможную помощь Бенеша Германии ничтожной.

Пока Бенеш размышлял над этим тревожным письмом, ему стало известно, что через советское посольство в Праге осуществляется связь между высокопоставленными лицами в России и германским правительством. Это было одним из элементов заговора военных и старой гвардии коммунистов, стремившихся свергнуть Сталина и установить новый режим на основе прогерманской ориентации. Не теряя времени, президент Бенеш сообщил Сталину всё, что он сумел выяснить. Есть, однако, сведения, что полученная Бенешем информация была сообщена чешской полиции ОГПУ, которое хотело, чтобы Сталин получил эту информацию из дружественного иностранного источника. Эти сведения, впрочем, не умаляют услуги, оказанной Бенешем Сталину, и поэтому не имеют значения.

За этим последовала беспощадная, но, возможно, не бесполезная чистка военного и политического аппарата в России и ряд процессов в январе 1937 г.

Хотя в высшей степени маловероятно, чтобы коммунисты из старой гвардии присоединились к военным или наоборот, они, несомненно, были полны зависти к вытеснившему их Сталину. Поэтому могло оказаться удобным разделаться с ними одновременно в соответствие обычаями тоталитарного государства. В целом было «ликвидировано» не менее 5 тысяч должностных лиц и офицеров в чине не ниже капитана. Русская армия была очищена от прогерманских элементов, хотя это и причинило тяжёлый ущерб её боеспособности».

«…не мог Сталин поверить письму буржуазного лидера, когда он далеко не всем своим вполне доверял. Дело в том, что мы и без Бенеша знали о заговоре, нам даже была известна дата переворота…» /Молотов в записи Чуева/.

«…Я сам являюсь человеком, который оказался, так сказать, не в стороне от этих ударов. Меня исключили из партии, я чудом избежал ареста, был безработный, всей семьёй голодали, буханку хлеба делили на неделю; мужа моей сестры, известного чекиста, расстреляли, — я прямо пишу об этом в своей книге. У меня было такое мнение, что Сталин всё вершит, крушит. А вот когда встретился с ним, поработал не один год, увидел, что это совсем не то, — человек он такой, как я о нём пишу. И то, что именно я, или Конст. Конст. Рокоссовский, тоже пострадавший в 37-м, да ещё как! — такого высокого мнения о Сталине, особенно неприятно для многих, не даёт полностью затоптать его.

Когда Хрущёв попросил Рокоссовского написать какую-нибудь гадость о Сталине, тот ему ответил: «Товарищ Сталин для меня святой». На другой день Конст. Константинович пришёл на работу, а в его кабинете, в его кресле уже сидит Москаленко и протягивает ему решение о его снятии». /Голованов в записи Чуева/

«…вы как считаете Хрущёва — правым, левым, ленинцем — что? Хрущёв, он сидел в Политбюро при Сталине все сороковые годы и начало пятидесятых. И Микоян. Чистили, чистили, а оказывается, правые-то в Политбюро сидели! Вот ведь как это сложно! Вот так, по таким, я бы сказал, цифрам и по таким формальным признакам нельзя понять это. Такие были глубокие изменения в стране, в партии тоже, что вот даже при всей бдительности Сталина освободиться от троцкистов и правых… В Политбюро и при нём всё время сидели, особенно правые, которые наиболее приспособленчески умеют себя вести. Настолько гибкие, настолько связаны с нашей крестьянской родиной, настолько крепко связаны, и так этот мужик умеет приспособиться через своих идеологов со всем переливом и изгибом, что разобраться, где тут начинается троцкизм и, особенно, где начинаются правые, это сложнейшая тема, сложнейшая.

Они во многих случаях ведут себя не хуже, чем настоящие ленинцы, но до определённых моментов. Как Хрущёв». /Молотов в записи Чуева/.

«Собеседником Молотова на сей раз был человек, мягко говоря, не симпатизировавший ни Сталину, ни Молотову. Он долго просил меня устроить эту встречу:

— …Вы сказали, что могло случиться, что репрессии могли бы дойти до вас, если бы…

— Да, могли.

— Тем более, что Полина Семёновна…

— Подкапывались здорово, — соглашается Молотов.

— Вы представляете себе положение ваше: человек, который прошёл огромный путь в партии, отдал здоровье, жизнь, всё делу партии и строительству социализма, и вдруг бы вам пришлось оказаться за колючей проволокой!

— Ну что ж тут такого? О, Господи! Я смотрю на это дело с точки зрения революционной, — спокойно отвечает Молотов. — Я мог не раз погибнуть за все эти годы — и до революции, и после.

— Но ведь в данном случае не было ничего такого, что…

— Вот я и говорю, была моя определённая ошибка одна, а, вероятно, не одна, ещё кое-что заметили…

После встречи по дороге к электричке собеседник сказал: «Побывать у Молотова — всё равно, что впервые попасть заграницу. Если человек был настроен антисоветски, он ещё более станет антисоветским, если убеждён просоветски, сильней укрепится в своём убеждении. Любить его я не стал, но я потрясён его умом и реакцией. Да, этим ребятам, — задумался он, — пальца в рот не клади — отхватят! Какой же был Сталин, если у него был такой Молотов!» /В записи Ф. Чуева/

Горький в письме к Сталину:

«Необходимо более солидно поставить дело пропаганды безбожия».

Свидетельствует Е. Громов: «От этой мысли Горький не отступается. На совещании он выдвигает «ещё одну тему, которая нашей литературой обойдена — это вырождение или выветривание религиозных эмоций в народе. Это очень важно. У нас не дано картин, например, вскрытия мощей и всякая такая штука».

Академик архитектуры Б. Иофан:

«Шёл 1931 год. Храм Христа Спасителя ещё стоял посредине огромной площади у Москвы-реки. Большой и грузный, сверкающий своей позолоченной головой, похожий одновременно на кулич и на самовар, он давил на окружающие его дома и на сознание людей своей казённой, сухой, бездушной архитектурой, отражая собой бездарный строй российского самодержавия и его «высокопоставленных» строителей, создавших это помещичье-купеческое капище… Пролетарская революция смело заносит руку над этим грузным архитектурным сооружением, как бы символизирующим силу и вкусы господ старой Москвы…»

Свидетельствует Е. Громов:

«В 1936 году в либретто комической оперы «Богатыри» поэт Демьян Бедный вкупе с поставившим её в Камерном театре Таировым ёрнически высмеял крещение Руси. Очевидно, Демьян полагал свою позицию неуязвимой. По всей стране изничтожались церкви, преследовались православное духовенство и верующие. Демьян Бедный интерпретировал отечественную историю в духе знаменитой книги М. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке». Согласно Покровскому, «Слово о полку Игореве» — «придворная поэма», а крещение Руси — акция «чисто внешняя» в древнерусской истории, значение которой «православная церковь, конечно, всячески раздувала…» От имени ЦК необходимые указания получает Комитет по делам искусств. Публикуется его постановление «О пьесе «Богатыри» Демьяна Бедного, которого ведено широко обсудить в театральных коллективах. Таиров выведен из-под удара. С точки зрения властей, дело не в постановке, а в заложенной в либретто идеологической концепции.

По сути. Бедного обвинили в том же, в чём его ранее обвинил генсек: в клевете на прошлое России. В пьесе возвеличиваются разбойники Киевской Руси, чернятся её богатыри — носители героических черт русского народа и даётся антиисторическое издевательское изображение крещения Руси. В постановлении указывалось, что оно представляло собой положительный этап в истории русского народа».

По поводу статьи Бухарина: «Вряд ли тов. Бухарин сумеет объяснить с точки зрения своей «концепции», как это «нация Обломовых» могла исторически развиваться в рамках огромнейшего государства… И никак не понять, как русский народ создал таких гигантов художественного творчества и научной мысли, как Пушкин и Лермонтов, Ломоносов и Менделеев, Белинский и Чернышевский, Герцен и Добролюбов, Толстой и Горький, Сеченов и Павлов». /«Правда», 1936 г/

«В сценарии не раскрыты особенности военной политики и тактики Суворова:

1/ Правильный учёт недостатков противника и умение использовать их до дна.

2/ Хорошо продуманное и смелое наступление, соединённое с обходным маневром для удара по тылу противника.

3/ Умение подобрать опытных и смелых командиров и нацелить их на объект удара.

4/ Умение смело выдвигать отличившихся на большие посты вразрез с требованиями «правил о рангах», мало считаясь с официальным стажем и происхождением выдвигаемых.

5/ Умение поддержать в армии суровую, поистине железную дисциплину». /И. Сталин/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Душа знает, что Бог есть, и тот, кто слушается веления вписанного в сердце Закона, угоден Богу. «Мои овцы знают Мой голос»… И князь тьмы знает, что ведение о Боге убить в душе невозможно, да ему это и ни к чему. Ему важно, чтоб человек не слушался этого Голоса в душе, суля ему за это все блага земные, власть и могущество. Ему важно обмануть человека, заставить СОЗНАТЕЛЬНО действовать в «нужном ему направлении». Ибо вот, большевики полагали, что Бога нет, а советские люди в большинстве продолжали жить, будто Он есть, слушаясь Голоса в душах своих. А в иных странах, фарисейски признавая Творца, ведут себя, будто Его нет. Не зря написано: «Сказал безумец в сердце своём — нет Бога». Лишь игнорирующий внутренний Закон, изгнавший Бога ИЗ СЕРДЦА — добыча князя тьмы, цель которого — соблазнами, подкупом, волшебством внушить человеку или прямое непослушание Творцу, или мысль, что Бог — вовсе не то, о чем свидетельствуют наши сердца и святые книги… Что можно жить вопреки и Закону внутреннему, и совести — кто как называет. И что «смертию не умрёте» от непослушания, только станете «как боги».

Или соблазняет поклониться какому-либо ложному божеству, идолу, силам тьмы. Или искажает сознательно Закон Неба. Тут он придумывает разные «демократические свободы», «права человека», конституции, для того, чтобы сбить с толку, увести в область лукавых «путей человеческих». Хотя сказано, что «Мои пути — не ваши пути». А Христос был отправлен на казнь демократическим путем…

Альфред Нобель назвал демократию «диктатурой подонков», — согласился АГ, — А как назвать права и свободы для сексуальных меньшинств, убийц детей во чреве? Или уничтожение ракетами не вписавшихся в «мировой порядок»?

Волшебством и «вином блудодеяния своего» Вавилонская блудница, сидящая «на звере», губит народы, внушая, что носителем зла является власть, провозгласившая цензуру на дьявольские соблазны, а не мир, провозгласивший «свободу» на эти соблазны, «…цари земные любодействовали с ней, и купцы земные разбогатели от великой роскоши её». По этой логике строгий отец, не пускающий своих детей в публичный дом — изверг, а рекламирующий оный — демократ и носитель прогресса. С точки зрения блудницы Вавилонской и того, на ком она возлежит, — безусловно так.

Ну а дерзающий нарушить Закон человек рискует своей судьбой в вечности. При советской власти народ как бы был в послушании. То есть если мать, сбитая с толку атеистическим государством, убивая ребёнка во чреве, не помышляет о мировом вселенском зле, то в так называемом «свободном мире», где Библии продаются повсюду и одновременно ведутся дискуссии о правах женщины этой Библии не слушаться, — она уже «ведает, что творит», — кстати при Иосифе аборты были запрещены…

«А в общем, надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего…» — поётся в популярной советской песне из популярного телесериала. Всё правильно — это и есть формула спасения. И ещё: «Сам погибай, а товарища выручай», «Хлеба горбушку, и ту пополам»… То есть заповеди, по сути, были возведены в ранг государственной идеологии считающего себя атеистическим государства…

«Кто душу положил за други, и до конца всё претерпел…» Не права и обязанности, а именно ДОЛГ, Согласно Замыслу, любая часть живого Целого служит Целому, потому что это её призвание, её миссия. Она должна служением вернуть Целому всё, полученное даром от Творца — силы, здоровье, способности. Отдать бескорыстно, имея лишь необходимое /хлеб насущный/.

«Даром получили, даром давайте»… Так любая часть живого целого, получая необходимое, должна исполнять своё предназначение /это и есть ДОЛГ/.

Награда бесценна — Жизнь.

Советские люди были счастливы, потому что их образ жизни пусть порой из-под палки, но соответствовал Замыслу. Они находились за противостоящей Мамоне оградой, а пастырь, отстреливаясь от «волков», истинных и мнимых, держал их в послушании, взяв всю вину за кровь на себя…

Иосиф освободил свой народ от власти Мамоны и жёлтого дьявола, дал образование, возвеличил труженика до уровня «творца нового мира», приобщил к основам русской христианской православной культуры, тщательно, по-церковному отсеяв всякую похабщину. Заставил «шариковых» вспомнить о своём высоком происхождении, призвании, ощутить радость свободы от стяжательства и злых страстей.

«Страна героев, мечтателей, учёных» пела «Гренаду», «Встречный», «Землянку» и «Тёмную ночь»; о друге, «с которым подружились в Москве».

«И отныне всё, что я ни сделаю, светлым именем твоим я назову…» Что это? Это тебе не «выпьем-оторвёмся, потусуемся-трахнемся». Говорят, «совки» творили из-под палки… Я уже пел хвалу цензуре, теперь пропою хвалу палке…

Да, это была мобилизация в условиях военного времени, чрезвычайного положения, которое продолжалось всё правление Иосифа. Отбиться, отдышаться — и снова в бой… Прочь от настигающей, лязгающей зубами Вампирии.

«Революцией мобилизованные и призванные». Одни добровольно, по велению сердца. Другие — наёмники, сражались за гонорары, общественное положение, известность. Но разве даже в лоне церкви мало «рабов» и «наёмников»? Впоследствии одни из них могут стать «сынами», другие — так и остаться «наёмниками», а известно, что «в чём застану, в том и судить буду.». «На войне как на войне». На войне все средства хороши, победителей не судят… Перевести часы, чтоб начали бить полночь, спровоцировать оборотней проявиться досрочно, натравить одних на других и уничтожить. «Будьте мудры, как змии». В «лежащем во зле» мире почему бы не столкнуть зло со злом, «разделить царство», ослабить и победить?

Разве снаряд, метко выпущенный рабом, наёмником или даже врагом — хуже разит противника?

Ну, а что касается вдохновения — оно от Бога, от духа. И поскольку образ Божий есть в каждом, то каждому доступны и светлые минуты, часы и даже месяцы вдохновения. Один и тот же человек может мечтать погибнуть «на той далёкой на гражданке», петь про «синий троллейбус», а потом приветствовать показательно-массовый расстрел этих «комиссаров» вместе с беспартийными посреди Москвы только потому, что та власть мешала ему беспрепятственно ездить за бугор.

— И можно, по иронии судьбы, погибнуть не на Гражданке, а умереть от банального гриппа за этим самым бугром, — вздохнул АГ. — Так что там с вдохновением?

— Вдохновение, как известно, не продаётся, но «можно рукопись продать». Вдохновенье — плод Духа, оно бесценно, ибо плоды даёт вечные. Гонорар давно пропит в ЦДЛ, а «Последний троллейбус» продолжает до сих пор подбирать «потерпевших в ночи крушенье» пассажиров постсоветской Вампирии и «матросы его приходят на помощь», и плечи касаются плеч, и в молчании — доброта. А не камень за пазухой или выстрел в спину.

Все, кто нам друг и брат,

Встаньте в единый ряд!

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор…

С тех незакатных комсомольских дней

Ты, красный цвет, стал совестью моей.

В боях отцами ты завещан нам

Тебе, наш цвет, я жизнь свою отдам.

Смертный бой идёт кровавый,

Смертный бой не ради славы,

Ради жизни на земле.

«Всё для фронта, всё для победы!»

Иосиф не за себя отвечал, он был полководцем в этой борьбе, пастырем перед Богом, отвечающим за миллионы не только тел, но и душ. Разве на свою личную выгоду или власть он работал, не идя ни на сговор с Мамоной, ни на использование в этой драке авторитета церкви? Если бы ужас с Россией, что теперь случился, — разодранной на части, пожираемой заживо, истекающей кровью, опозоренной, изнасилованной «в особо извращённой форме», — и всё под флагом «демократических свобод и прав человека», — если б всё это победило и воцарилось тогда — в 18-м, в 25-м, в 37-м или в 41-м, — если б всё это воцарилось тогда, и вместо учёных, стахановцев, комсомолок-спортсменок «с веслом», делегатов и воинов-освободителей мы б имели ополоумевших от крови и баксов оборотней всех мастей, воров и бандитов, террористов, взрывающих дома с сотнями жителей в городах, вольных и невольных шлюх, бомжей, пьянь, наркоманов, извращенцев всех расцветок, роющихся в помойках пенсионеров… Вон вам, сын тьмы, уже вечности не хватает складировать кассеты с грехами со времён разрушения «империи зла»! Свобода пить смертельный яд с доставкой на дом — вот что «реформаторы» могут противопоставить спасённым для Неба поколениям царства Иосифа.

«…врагам твоим настежь отворятся ворота земли твоей, огонь пожрёт запоры твои».

И, как в гоголевском «Вие», ринутся внутрь сонмы нечисти…

— Полегче на поворотах, — обиделся АГ.

— Вот уж воистину «живые будут завидовать мёртвым». Книги, песни, фильмы, спектакли, «пароходы, строчки и другие долгие дела» времён Иосифа до сих пор приносят своим авторам дивиденды добра, прорастают сквозь «свинцовую мерзость» постсоветской Вампирии, как «цветы сквозь асфальт». Покрывший всё серой ледяной бесчувственностью, корыстью и развратом.

А эта нынешняя интеллигенция, наконец-то дорвавшаяся до свободы делать, что душа пожелает? Что пожелала, что создала их душа, когда рухнули «цепи цензуры»? Вскрыла ящик Пандоры, откуда зло миллионными тиражами хлынуло в мир? Вся застоявшаяся грязь со дна собственной души вместе с гадами, жабами и прочей мерзостью, которой прежняя власть не позволяла высовываться, подниматься на поверхность — замутила вокруг воду, всё отравила, полилась в глаза, нос, уши, в душу народа… Неужто не ведают, что «горе тем, от кого приходят соблазны»?

— Катарсис! — хихикнул АГ, потирая чёрные ладошки, — Беспробудный очищающий грех.

— То-то у тебя этим катарсисом все закрома забиты! Опять будешь пленку клянчить?..

— Не притворяйся. Позитив, — всё это на твоего подзащитного работает. «Что было бы, если бы», хоть история и не знает сослагательного наклонения. Но сейчас она, история, вчистую вкалывает на Иосифа. Вот пробрался бы ты, к примеру, в Историческое время лет эдак тридцать назад, изловил Чикатилло заранее и… Ну не обязательно шлёпнул, а, допустим, посадил бы за решётку. А народ бы вокруг ходил и орал, эта самая интеллигенция: «Свободу Чикатилле! Даёшь права человека!» Тебя бы назад в вечность прогнали, замки посшибали — гуляй, Чикатилло! Ну он бы и развернулся, гульнул…

Неужто не понимают, горемычные, что с геенной никакой Чикатилло не сравнится?.. Ну что ты плачешь. Позитив, ты радоваться должен за своего подзащитного. Что всё в его пользу. А у тебя вечно вселенские скорби, вечно тебе «птичку жалко»…

* * *

Внезапно машина заскрежетала, затряслась, будто в ознобе. Ганя остановился. Попробовал поехать. Через несколько метров — та же история. Срулил на обочину, осмотрел колеса, открыл капот — всё, вроде бы, в полном порядке на взгляд дилетанта, в технике он разбирался слабо. Вот проклятье!

Ганя запер машину и стал голосовать. Притормозил видавший виды «форд». Ганя объяснил, в чём дело, и попросил подвезти его. Это недалеко. Водитель сказал, что они сейчас поворачивают, что их дом в полукилометре отсюда, но если мсье не очень торопится, он только завезёт домой кузена, выгрузит продукты, чтобы женщины успели подготовиться к празднику — ведь сегодня старый новый год, а затем отвезёт мсье куда надо, потому что они тоже русские.

Выяснилось, что один из русских, отец Пётр — настоятель местной православной церкви, а второй — москвич, гостит у родственников по приглашению. Москвичу было около сорока — бледный, с сумрачно горящими глазами — будто две пиявки присосались к лицу Гани.

— Можешь говорить по-русски, — сказал он отцу Петру, — мсье зовут Игнатий Дарёнов, он художник, недавно эмигрировал. Ленинградец… Не удивляйтесь, Игнатий, моя осведомлённость отчасти профессиональная. Я реставратор икон, зовут меня Глеб, а фамилия вам всё равно ничего не скажет. Но, если угодно

— Златов.

Он без улыбки протянул Гане руку. Пожатие было неожиданно крепким, дружелюбным.

Гане было абсолютно плевать на невесть откуда свалившихся соотечественников, лишь бы поскорее добраться до цели. Ему было очень худо. Но волей неволей пришлось помочь разгрузить машину, зайти в дом, где его удивила, а потом и околдовала царящая там благодать. Особняк, казалось, был полон народу — кроме бабушки /как потом выяснилось, тётки Глеба, вышедшей замуж за священника и обосновавшейся в Париже с 20-го года/, отца Петра с матушкой и пятерых их детей /две старших дочери уже были замужем и приехали с малышами/, были ещё два брата и сестра отца Петра, с жёнами, мужьями и детьми. Родственники матушки, ещё какие-то друзья, тоже с детьми, и при всём том в доме царила какая-то удивительная гармония — Ганя всё светлое чувствовал необычайно остро — крики, шум, стук падающих вещей, просто мелькание туда-сюда всегда раздражало его, в последнее время особенно. Но здесь присутствие многочисленной родни и неродни отца Петра будто не ощущалось. Ганя стал наблюдать и пришёл к выводу, что у всех собравшихся особая манера поведения, которую он прежде никогда не видел. Они двигались неторопливо и бесшумно, каждый делал своё дело — расставляли стулья, тарелки, цветы. Никаких пустых разговоров по углам, вскриков, смешков, бестолковщины. Ничего яркого, экстравагантного в одежде, косметике. Спокойные открытые улыбки, да и сами лица особенные, и вообще всё здесь, несмотря на современный интерьер, было будто из какого-то другого минувшего времени. Особенно дети, которые по первому слову безропотно отправились спать, получив благословение у отца Петра. И было трогательно видеть, как они по очереди подходили поцеловать ему руку, а он бережно крестил склонённые головки.

Пока разгружали машину и отправляли детей спать, приблизилось к полуночи, и получалось, что старый новый год отцу Петру придётся встречать в пути. Отец Пётр сказал, что его это не смущает, но если гость не слишком торопится, покорнейше просим остаться с ними до двенадцати. Раз уж Господь устроил, чтоб они, русские, так чудесно встретились в Париже накануне светлого русского праздника, потому что старый новый год — именно русский праздник — здесь, во Франции, его не отмечают — если б Ганя согласился провести с ними часок-другой…

Ганя принял предложение, с удивлением обнаружив, как мираж вожделенной ампулы тает, тускнеет. А ещё через час, ошеломлённый высказываниями Глеба об искусстве и не только об искусстве, и гадая, кто же он — обычный сумасшедший или невесть как проникший в наш век средневековый проповедник под видом неулыбчивого москвича с глазами-пьявками, приехавшего на пару недель погостить к кузену в Париж? — Ганя уже с ужасом думал, что могло бы произойти, если бы не сломалась машина. И тот, безумный Игнатий добрался бы до цели, убив Игнатия, с наслаждением потягивающего сказочно вкусный чай, оказавшийся, кстати, грузинским. Заворожённого экстравагантной патриархальностью высказываний Глеба, общей молитвой, где присутствующие благодарили Бога «за радости и скорби, помощь и наказание, здравие и болезни телесные, посланные нам для исцеления душевного».

Суждения Глеба казались кладом древних монет — тяжеловесных, старомодных, безнадёжно устаревших, давным-давно неходовых, но от этого не только не потерявших, но и многократно умноживших скрытую свою стоимость.

А наутро Ганина машина как ни в чём не бывало заведётся и поедет. И лишь через месяц механик обнаружит отвинтившуюся в заднем барабане гайку, заклинившую тогда тормозную колодку колеса.

Итак, наутро Ганя потащит, вернее, повезёт Глеба на неврастеничной своей машине смотреть парижские картинные галереи, ещё не отдавая себе отчета в том, что живопись тут не при чём и что смурной москвич с глазами-пьявками, мгновенно присасывающимися к лицу собеседника и так же мгновенно отталкивающимися, едва разговор перестает его интересовать, что этот москвич с бредовыми своими речами, на которые и возразить-то нечего, настолько они бредовые — вдруг стал ему нужнее воздуха.

Гане, разумеется, и прежде доводилось встречать верующих, тех, для кого этот вопрос в жизни занимал более-менее значимую часть. Он смотрел на них со снисходительной усмешкой — жалкие дети, прячущиеся в сказочки от беспощадной бессмысленности бытия! Любое случайное прикосновение к «проклятым вопросам» было для Гани всегда болезненным, и он скопом не желал слышать обо всех этих чудесных явлениях, пришествиях, молельных домах и летающих тарелках.

Для Глеба же вера была ни вопросом, ни частью жизни — это была сама жизнь. Поток бытия с насущными проблемами, казалось, тревожил его не больше, чем реку лежащий на дне камень «Ну подумаешь, фанатик», — говорил себе Ганя, тут же себе и возражая, что фанатизм Глеба, фанатизм веры, отличается от всех прочих фанатизмов своей оправданностью и уместностью, и не должен ли мир прежде всего решать именно эти «проклятые вопросы». И кто же сошёл с ума — мир, снующий куда-то взад-вперед по делам за окнами их остановившейся неподалёку от галереи машины, куда они так и не доберутся, или они с Глебом, двое чокнутых русских, один из которых с превеликим трудом получил двухнедельную визу, а второй вот уже несколько лет упивался свободой творчества, слова и передвижения в самом что ни на есть комфортабельном вагоне-люкс летящего к концу 20-го века поезда? Безумный Глеб, получивший вожделенный доступ ко всем этим сногсшибательным витринам, галереям и рекламным огням, обычно завораживающим ганиных соотечественников, как ёлочные свечи озябшую нищую сиротку из рождественской сказки, упускающий последнюю возможность познакомиться с Парижской художественной элитой… И не менее безумный Игнатий Дарёнов, беглец из нищего несчастного своего вагона, обласканный щедро чужими дяденьками и тётеньками и, казалось, навсегда определивший внутренне всю жизнь со всеми её вопросами одним ёмким и неприличным русским словом.

Казалось, он давным-давно покончил с ней счёты. Который же Ганя был безумен? Не тот ли, умудрившийся прожить сорок лет без малейшего понятия о христианстве, лишь однажды пролиставший случайно попавшую в руки Библию, чтобы иметь хоть какое-то представление? А теперь вдруг обрушившийся на Глеба с лавиной вопросов, ответы на которые подсознательно искал всю жизнь, не получая, и был уверен, что нет их, этих ответов. Но Глеб отвечал, отвечал быстро, радостно и складно, сияя пьявочными своими глазами; и какими сладостно-стройными были они, эти ответы… И заворожённо следил Ганя, как перед ним из беспорядочной груды деталей бытия возводил постепенно Глеб сказочно желанный замок, исполненный Вечной Жизни, Смысла, Красоты и Любви.

Но путь туда вдруг преградит один-единственный, самый главный вопрос, в который Ганя упрётся, как в шлагбаум. Там, за вопросом-шлагбаумом, сводились все концы с концами, там кончался тупик и начиналась бесконечность, там было всё не так, всё невероятно, как в Зазеркалье. Однако с точки зрения мира там было безумие.

«Да» и «нет». «Да» — безумно, «нет» — разумно.

Но разумное «нет» означало «нет» всему ценному — истине и смыслу, и тем самым тоже было безумно. Оно было мертво и пусто, как глазницы машиниста летящего в никуда локомотива.

До галереи они так и не доберутся.

Постучавший в окно машины полицейский примет их за голубых и потребует штраф за длительную стоянку в неположенном месте. Обнаружится, что они действительно стоят здесь с незапамятных времён, что галерея давно закрыта, что на улице уже горят фонари и ночная реклама и что дома отец Пётр наверняка волнуется.

Ганя отвезёт Глеба домой, опять они проговорят всю дорогу. Семья уже будет в храме на вечерне и служанка-монашка скажет, что мсье тоже ведено немедленно туда явиться, как прибудут, потому что батюшка «очень тревожились».

С Глебом они так и не попрощаются. Уже отъезжая, Ганя заметит бегущую наперерез машине монашку с рекламным пакетом.

— Мсье Глеб велели передать.

В пакете будут пирожки с тушёной капустой и местный самиздат-брошюрка без заглавия. Пирожки Ганя проглотит дорогой, а до брошюрки доберётся лишь через несколько дней, заваленный делами и долгами, которых за время его хандры накопилось на доброе десятилетие.

Безумие пройдёт на эти несколько дней. /Или, напротив, вернётся?/ Ганя будет запоем работать, не вылезая из престижной своей квартиры на престижной парижской улице, над декорациями для «Царя Эдипа», которые контракт обязывал немедленно закончить, иначе — долговая яма. Ганя давно не писал с таким увлечением, и только его парижская подружка Дени, профессионалка на роль сезонной жены, безошибочно угадывающая любые желания любого хозяина за минуту до появления этих желаний и всегда знавшая, когда ей подавать обед и из каких блюд, какой именно костюм надо одеть хозяину к тому или иному случаю и в какую минуту раздеться самой, — только Дени иногда бесшумно проскальзывала в мастерскую с серебряным подносом — горячий кофе, тосты с сыром, ледяная баночка грейпфрутового сока и пластиковая карточка с именами звонивших. Ставила поднос на стол и, как кошка потёршись щекой о Ганино плечо, чтобы обратить его внимание скорее на поднос, чем на себя, исчезала.

О Глебе Ганя и думал, и не думал. Встреча их продолжала тлеть где-то очень глубоко, согревая и обжигая мучительно-радостным предвкушением неизбежного возгорания.

А потом он раскроет брошенную на софе самиздатовскую Глебову брошюрку без названия и уже не сможет оторваться, оставляя на страницах отпечатки вымазанных краской пальцев.

Брошюрка на русском была без комментариев, только цитаты.

Скудные обрывки различных религиозных учений оставляли его прежде совершенно равнодушным. Ещё в детстве он отмёл с порога и ад со сковородками, и рай с ангелами, и церковь со злобными старухами в чёрном, куда лишь однажды заставил себя войти и, получив тумака за какую-то оплошность, ретировался.

В глубине души он почитал всякие высокие понятия — Красоту, Истину, объединённый любовью мир без смерти и страданий. Детская мольба, постоянно звучащая в душе, неисполнимая, и оттого трагически желанная мечта:

— Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!

Пусть всегда буду я в объединённом красотой, светом и любовью мире! — его потрясло, что Бог Глеба был именно таким. Которого искал всю жизнь и жаждал Игнатий Дарёнов.

Прежде неприятие вагонного бытия казалось Гане то проявлением собственного болезненного малодушия, то эгоизма, и, наверное, действительно было бы позорно ныть, что тебя скоро вышвырнут навеки во тьму кромешную, в то время как другие пассажиры спокойненько поедут дальше, ропща, что долго не несут чай. И лишь одно утешение, что их рано или поздно ждёт та же печальная участь!

«И оглянулся я на все дела мои… и на труд, которым я трудился, делая их: и вот, всё — суета и погоня за ветром, и нет от них пользы под солнцем».

«И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме…» «Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им: не возбранял сердцу моему никакого веселия»…

Ганя сменил вагон, но пир во время чумы продолжался своим чередом. Неважно, подавались к столу устрицы или частик в томате. Едешь ты в заплёванном плацкарте или в международном люксе на двоих.

И так называемая «свобода», возможность выпускать на волю терзающих тебя джиннов, освобождать и тиражировать — не радовала.

Что это? Опять малодушие, крайний эгоцентризм, сдвиг по фазе?

В одной из рецензий его назвали «Вороном смерти». Кружащим, возвещающим, предугадывающим катастрофу. И питающимся трупами.

Однако его демоны раскупались. Пирующий во время чумы мир почему-то присоединялся к собственному ниспровержению и, пируя, одновременно корчился в эйфории ужаса перед собственной отчаянно-разудалой решимостью «жить грешно и умереть смешно», нанизав на косу смерти последний кусочек ростбифа, сбрызнутый собственной кровью.

Оказалось, что Гане так же тошно пировать во время чумы, как и накрывать столы грядущим потомкам. Которые пожрёт неизбежно та же чума.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Так знай, боголюбец и христолюбец, что все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это — российское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвёртому не бывать». /Из письма псковского инока Филофея Великого Великому князю Московскому Василию/ «Россия — не страна, а вселенная». /Екатерина Великая/

«Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он недорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил, и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее». /И. Сталин/

И. В. Сталин В. В. Мартышину:

«8 июня 1938 г. Преподавателю т. Мартышину. Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил.

Спасибо за письмо.

Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой. Прошу извинения.

Василий — избалованный юноша средних способностей, дикарёнок /тип скифа!/, не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких «руководителей», нередко нахал, со слабой, или — вернее — неорганизованной волей.

Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчёркивающие, что он «сын Сталина».

Я рад, что в вашем лице нашёлся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец-Василий не успел ещё погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника на счёт «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.

Привет! И. Сталин».

«В домашнем быту Сталин — человек с потребностью ссыльно-поселенца. Он живёт очень скромно и просто, потому что с фанатизмом аскета презирает жизненные блага: ни жизненные удобства, ни еда его просто не интересуют». /Ф.Раскольников/

Из дневника М. Сванидзе:

«20.11.36… Арестовали Радека и других людей, которых я знала, с которыми говорила и которым всегда доверяла… Но то, что развернулось, превзошло все мои ожидания о людской подлости. Всё, включая террор, интервенцию, гестапо, воровство, вредительство, разложение… И всё из карьеризма, алчности и желания жить, иметь любовниц, заграничные поездки, туманных перспектив захвата власти дворцовым переворотом. Где элементарное чувство патриотизма, любви к родине? Эти моральные уроды заслужили свои участи. Бедный Киров явился ключом, раскрывшим двери в этот вертеп. Как мы могли всё проворонить, так слепо доверять этой шайке подлецов? Непостижимо!.. Душа пылает гневом и ненавистью. Их казнь не удовлетворит меня. Хотелось бы их пытать, колесовать, сжигать за все мерзости, содеянные ими»…

«Руководством Коминтерна была проведена проверка всего аппарата, и в итоге около 100 человек уволены, как лица, не имеющие достаточного политического доверия… Ряд секций Коминтерна оказались целиком в руках врага». /Из письма в ЦК Г. Димитрова/

«Это настоящая контрреволюция, проводимая вверху… Марксистская символика ещё не упразднена и мешает видеть факты: Сталин и есть красный царь». /Г.Федотов/

«Эти… козявки забыли, что хозяином страны является советский народ, а господа Рыковы, Бухарины, Зиновьевы, Каменевы являются лишь временно состоящими на службе у государства. Ничтожные лакеи фашистов забыли, что стоит советской власти шевельнуть пальцем, чтобы от них не осталось и следа». /Краткий курс истории ВКПб/

«Я поразмыслил серьёзно, как на молитве, об этом деле, касающемся Троцкого. Я очень сочувствую его сторонникам… но тут встаёт проблема выбора. Какова бы ни была природа нынешней диктатуры в России — победа России важнее всего…» /Теодор Драйзер/

«Завтра Сталин может стать обременительным для правящей прослойки. Сталин стоит накануне завершения своей трагической миссии. Чем сильнее кажется, что он ни в ком больше не нуждается, тем ближе час, когда никто не будет нуждаться в нём. При этом Сталин едва ли услышит слова благодарности за совершённый труд. Сталин сойдёт со сцены, обремененный всеми преступлениями, которые он совершил». /Л. Троцкий/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Творцом приложена к человеку инструкция — Закон. Что можно и что нельзя, дабы не пойти в разнос и не развалиться. Или, как неверно используемый механизм, не остановиться навеки. Иосиф применял эту инструкцию к своему народу — что тут плохого? Конечно, нам дана свобода нарушать Закон, но если ты заправляешься не тем топливом, то хотя бы не лей его в других!

Он запер тебя от тебя, чтобы спасти тебя.

Падшее человечество, особенно яростно искушаемое ныне дьяволом, освобождённым, согласно Писанию, после тысячелетнего пребывания в бездне, остро нуждается в УДЕРЖИВАЮЩЕМ. В силу своей падшей природы человек, не рождённый свыше, не просветлённый благотворной силой церкви и истинной веры, — спастись не может. Это так называемая толпа, идущая широким путём погибели, — стадо, большинство, которое избранники Божий призваны пасти. С-пасти… Чтобы это стадо не бросилось в пропасть и не растоптало друг друга, ему по милости Божьей даётся «удерживающий», — государство со всеми атрибутами власти.

Всякое государство — насилие, оно применяется к тому, кто, по выражению Ницше «не может повиноваться самому себе». Но насилие — несвобода, зло. Бог лишь попускает ему осуществиться в «лежащем во зле» мире, удар бича порой спасителен для стада неразумного… Вот в каком смысле «Всякая власть от Бога». Но от Бога она лишь пока исполняет свои функции — охрану стада.

Масса, народ жаждали «справедливого строгого царя». Над ними Иосиф имел СИЛУ. Не насилие, а именно силу. Его власть была тождественна их тысячелетнему коду — сильное сплочённое государство для борьбы с внешним и внутренним врагом, православная соборность, нестяжание…

И сейчас, после «смерти первой», Иосиф жив в памяти народной, продолжает «иметь силу», ибо он — бич Божий во спасение стада.

Были у него и противники, идейные оборотни, тайные и явные слуги князя тьмы. Над ними Иосиф не имел силы и физически уничтожал, отстреливал волков.

Он верил лишь в силу и страх. Но был ещё Закон, заложенный в сердца Творцом — жертвенный порыв к свету, инстинктивная, неосознанная жажда Царства, память об утраченном рае. Именно это пробудило в народе неслыханный энтузиазм, сделало толпу народом, помогло свернуть горы, поднять из руин страну, выиграть гражданку и вторую мировую. Партия — первое время соратники, охранники стада, вели его к Земле обетованной, им тоже была какое-то время вера, к ним обращались за защитой от волков, и все вместе соборно терпели лишения, веря в правильность пути.

«Выйди от неё, народ Мой»…

Власть — огромная ответственность перед Богом. Она не привилегия, а тягота, бремя. Иосиф взял на себя это бремя. Лишив народ внешней свободы, дал ему внутреннюю.

* * *

Свидетельствует В. Молотов в записи Ф. Чуева:

«Если бы мы не вышли навстречу немцам в 1939 году, они заняли бы всю Польшу до границ. Поэтому мы с ними договорились. Они должны были согласиться. Это их инициатива — Пакт о ненападении. Мы не могли защищать Польшу, поскольку она не хотела иметь с нами дело. Ну а поскольку Польша не хочет, а война на носу, давайте нам хоть ту часть Польши, которая, мы считаем, безусловно принадлежит Советскому Союзу».

«Финляндию пощадили как! Умно поступили, что не присоединили к себе. Имели бы рану постоянную. Не из самой Финляндии — эта рана давала бы повод что-то иметь против Советской власти…» «На Западе упорно пишут о том, что в 1939 году вместе с договором было подписано секретное соглашение…

— Никакого.

— Сейчас уже, наверное, можно об этом говорить.

— Конечно, тут нет никаких секретов. По-моему, нарочно распускают слухи, чтобы как-нибудь, так сказать, подмочить. Нет, нет, по-моему, тут всё-таки очень чисто и ничего похожего на такое соглашение не могло быть. Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать что это, безусловно, выдумка».

«Мне кажется, — говорю я Молотову, — иногда Сталин вынужден был подставлять вас под удар.

— Бывало и такое. Он занимал главное место и должен был, так сказать, нащупать дело, чтобы двигать его дальше. Это неизбежно, тут ничего особого нет».

«Гитлер: «Вот вам надо иметь выход к тёплым морям. Иран, Индия — вот ваша перспектива». Я ему: «А что, это интересная мысль, как вы это себе представляете?» Втягиваю его в разговор, чтобы дать ему возможность выговориться. Для меня это несерьёзный разговор, а он с пафосом доказывает, как нужно ликвидировать Англию, и толкает нас в Индию через Иран. Невысокое понимание советской политики, недалёкий человек, но хотел втащить нас в авантюру, а уж когда мы завязнем там, на юге, ему легче станет, там мы от него будем зависеть, когда Англия будет воевать с нами…»

«Не надо огрублять, но между капиталистическими и социалистическими государствами, если они хотят договориться, существует разделение: это ваша сфера влияния, а это наша. Вот с Риббентропом мы и договорились, что границу с Польшей проводим так, а в Финляндии и Румынии никаких иностранных войск».

«Когда мы прощались, он меня провожал до самой передней, к вешалке, вышел из своей комнаты. Говорит мне, когда я одевался: «Я уверен, что история навеки запомнит Сталина!» — «Я в этом не сомневаюсь», — ответил я ему. «Но я надеюсь, что она запомнит и меня», — сказал Гитлер. «Я и в этом не сомневаюсь».

Чувствовалось, что он не только побаивается нашей державы, но и испытывает страх перед личностью Сталина».

«Сталин был крупнейший тактик. Гитлер ведь подписал с нами договор о ненападении без согласования с Японией! Сталин вынудил его это сделать. Япония после этого сильно обиделась на Германию, и из их союза ничего толком не получилось. Большое значение имели переговоры с японским министром иностранных дел Мацуокой. В завершение его визита Сталин сделал один жест, на который весь мир обратил внимание: сам приехал на вокзал проводить японского министра. Этого не ожидал никто, потому что Сталин никогда никого не встречал и не провожал. Японцы, да и немцы, были потрясены. Поезд задержали на час. Мы со Сталиным крепко напоили Мацуоку и чуть ли не внесли его в вагон. Эти проводы стоили того, что Япония не стала с нами воевать. Мацуока у себя потом поплатился за этот визит к нам…»

У. Черчилль: «В пользу Советов можно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на Запад исходные позиции германских войск с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей огромной страны. Если их политика и была холодно-расчётливой, то она была в тот момент в высокой степени реалистичной».

«— Нас упрекают, что не обратили внимания на разведку. Предупреждали, да. Но если бы мы пошли за разведкой, дали малейший повод, он бы раньше напал.

Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придётся отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придётся отступать — до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали.

Мы делали всё, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось — на год и десять месяцев. Хотелось бы, конечно, больше. Сталин ещё перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немцев на равных. Главный маршал авиации А. Е. Голованов говорил мне, что после разгрома немцев под Москвой Сталин сказал: «Дай Бог нам эту войну закончить в 1946 году.

— Сейчас пишут, что Сталин поверил Гитлеру, — говорю я, — что Пактом 1939 года Гитлер обманул Сталина, усыпил его бдительность. Сталин ему поверил…

— Наивный такой Сталин, — говорит Молотов, — Нет. Сталин очень хорошо и правильно понимал это дело. Сталин поверил Гитлеру? Он своим-то далеко не всем доверял! И были на то основания. Гитлер обманул Сталина? Но в результате этого обмана он вынужден был отравиться, а Сталин стал во главе половины земного шара!

Нам нужно было оттянуть нападение Германии, поэтому мы старались иметь с ними дела хозяйственные: экспорт-импорт.

Никто не верил, а Сталин был такой доверчивый!.. Велико было желание оттянуть войну хотя бы на полгода ещё и ещё… Не могло не быть просчётов ни у кого, кто был близок к вопросам того времени. Не могло не быть просчётов ни у кого, кто бы ни стоял в таком положении, как Сталин. Но дело в том что нашёлся человек, который сумел выбраться из такого положения и не просто выбраться — победить!»

СТАРЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ:

Утвердительный ответ на вопрос: «Веришь ли ты в Бога?» отнюдь не является лакмусовой бумажкой спасения. Адам и Ева знали, что Бог есть, но были из рая изгнаны. Решающим является ПРОДВИЖЕНИЕ НА ЗОВ, на ГОЛОС. Преодоление искушений — препятствий и соблазнов и движение на Зов. Для большинства народа это — процесс стихийный, бессознательный, но самый важный. «Дай Мне, сыне, сердце твоё«…Ибо именно послушное Истине сердце, зовущее «в тревожную даль», в «Прекрасное далёко», туда, где «спасенья узкий путь и тесные врата», может войти в Царствие. Свободно, всем своим путём жизненным избравшее Свет.

Идущий на Зов, на Свет избирает Христа и Его учение, даже порой этого не ведая. Учение православной церкви, православие — это направление, наставление на Путь. То есть идущий «верной дорогой» автоматически как бы становится православным христианином, ибо налицо и подвиг /движение/ и свобода.

Свободным велением сердца избранное православие.

Большевиков упрекают в безбожии, но много ли носителей подлинной веры? Много ли благодатных, «рождённых свыше»? Это — чудо великое, оно даётся великой милостью Божьей. Обещано свыше, что истинная вера и «уста чистые» будут даны миру уже после «конца времён»… «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Слушающие совесть и дающие «добрый плод», а не пытающиеся с помощью повторения «Господи, Господи» оправдать собственные непотребства.

В 1918 году был принят закон об отделении церкви от государства. Те из прихожан, которые раньше посещали храм, дабы показать свою «благонадёжность» и сделать карьеру, освободились от гнёта над совестью.

Репрессии — на Суд Неба. Без воли Божией такого не происходит, ибо «волос с головы не упадёт…» Но «врата ада не одолеют её» — сказано об истинной Церкви. Православная церковь устояла. Уже с началом войны вновь открылись храмы, было введено патриаршество.

* * *

«Хорошо жить» по понятиям мира сего — плохо для спасения души, для Бога.

* * *

«Не через Родину, а через Истину лежит путь к Небу», — сказал Чаадаев. Думается, если под «Родиной» понимать противостоящее Вампирии Царство Иосифа, укрывшее народы от Вавилонской блудницы, а не просто национальное государство, — Чаадаев не совсем прав.

«Выйди от неё, народ Мой»…

БРОШЮРА ГЛЕБА

«Душа моя как земля безводная без Тебя… Не скрывай от меня лица Твоего… Как лань жаждет потоков воды, так жаждет душа моя тебя, Боже…» Что это — древние псалмы, или это он, Игнатий Дарёнов, Париж, семидесятые годы двадцатого века, протягивает в пустоту руки?

«Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?

Фёдор Достоевский:

«Для чего устраиваться и употреблять столько стараний и строиться в обществе людей правильно, разумно и нравственно-праведно? На это уж, конечно, никто не сможет мне дать ответа. Всё, что мне могли бы ответить, это: «чтобы получить наслаждение». Да, если бы я был цветком или коровой, я бы и получил наслаждение. Но задавая, как теперь, себе беспрерывно вопросы, я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастии, любви к ближнему и любви ко мне человечества, ибо знаю, что завтра всё это будет уничтожено: и я, и всё счастье это, и вся любовь, и всё человечество — обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья… потому что не буду и не хочу быть счастлив под условием грозящего мне нуля».

Лев Толстой:

«Природа, через сознание моё, возвещает мне о какой-то гармонии в целом… Она говорит мне, что я, хоть и знаю вполне, что в «гармонии целого» участвовать не могу и никогда не буду, да и не пойму её вовсе, что она такое значит — но что я должен всё-таки подчиниться этому возвещению, должен смириться, принять страдание, в виду гармонии в целом, и согласиться жить. Но… до целого и его гармонии мне ровно нет никакого дела после того, как я уничтожусь — остаётся ли это целое с гармонией на свете, или уничтожится сейчас же со мною?

Пока я не знаю — зачем? — я не могу ничего делать, я не могу жить. Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, ну а потом?.. И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире — ну, и что же?» И я ничего, ничего не мог ответить.

Жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным… Истина была то, что жизнь есть бессмыслица».

Шопенгауэр:

«…Никакое возможное на свете удовлетворение не может оказаться достаточным, чтобы утолить томление человека, поставить предел его желанию и заполнить бездонную пропасть его сердца».

Пушкин:

Земли я дитя и звёздного неба,

Но род мой — небесный…

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,

Как от бельма врачом избавленный слепец.

«Я вижу некий свет», — сказал я наконец.

«Иди ж, — он продолжал, — держись сего ты света;

Пусть будет он тебе единственная мета,

Пока ты тесных врат спасенья не достиг,

Ступай!» —

И я бежать пустился в тот же миг.

…

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Лермонтов:

В минуту жизни трудную,

Теснится-ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи словъ живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Гоголь:

«Соотечественники! Страшно!.. Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся… Может быть, прощальная повесть моя подействует сколько-нибудь на тех, которые до сих пор ещё считают жизнь игрушкою, и сердце их услышит хотя отчасти строгую тайну ее и сокровеннейшую небесную музыку этой тайны».

«Нет выше звания, как монашеское, и да сподобит нас Бог когда-нибудь надеть простую рясу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и помышление мне в радость».

«Ты сотворил нас, дабы искать Тебя, и неспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе». /Бл. Августин/

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут… Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под Ноги Свои. Последний же враг истребится — смерть». /I Кор. Ап. Павел/

«Бог даровал нам жизнь вечную, и сия жизнь в Сыне Его» /1 посл. Иоанна/

«Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем». /II Кор. Ап. П./

«…в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем». /II Кор. П./

«Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всею землёю. Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего…» /Игнатий Богоносец. Посл. к Римл. 4/

«…ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая такая тварь не может нас отлучить от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем». /Римл, 8/

«…живу уже не я, но живёт во мне Христос». /Галат. 2/

«…для меня жизнь — ХРИСТОС и смерть — приобретение» /Фил. I/

«…Сия есть победа, победившая мир — вера наша» /I Иоанн/

«Да и всё почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего; для Него я от всего отказался, и всё почитаю за сор, чтобы приобресть Христа». /Фил. З/ Гумилёв:

И отвечала мне душа моя,

Как будто арфы дальние пропели:

— Зачем открыла я для бытия

Глаза в презренном человечьем теле?

Безумная, я бросила мой дом,

К иному устремясь великолепью

И шар земной мне сделался ядром,

К какому каторжник прикован цепью.

* * *

Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо тяжкий гнёт,

Смотрю в века, живу в минутах,

И жду Субботы из Суббот.

Конца тревогам и удачам,

Слепым блужданиям души…

О день, когда я буду зрячим,

И странно знающим, спеши!

Я душу обрету иную

Всё, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.

И тот, что шел со мною рядом

В громах и кроткой тишине,

Кто был жесток к моим усладам

И ясно милостив к вине;

Учил молчать, учил бороться,

Всей древней мудрости земли, —

Положит посох, обернётся

И скажет просто: «Мы пришли».

* * *

О если бы и мне найти страну,

В которой мог не плакать и не петь я,

Безмолвно поднимаясь в вышину

Неисчислимые тысячелетья!

* * *

Я не прожил, я протомился

Половину жизни земной,

И, Господь, вот Ты мне явился

Невозможной такой мечтой.

Вижу свет на горе Фаворе

И безумно тоскую я,

Что взлюбил и сушу и море,

Весь дремучий сон бытия.

* * *

В мой самый лучший светлый день,

В тот день Христова Воскресенья,

Мне вдруг примнилось искупленье,

Какого я искал везде.

Мне вдруг почудилось, что нем,

Изранен, наг, лежу я в чаще,

И стал я плакать надо всем

Слезами радости кипящей.

* * *

Но почему мы клонимся без сил,

Нам кажется, что кто-то нас забыл,

Нам ясен ужас древнего соблазна,

Когда случайно чья-нибудь рука,

Две жердочки, травинки, два древка

Соединит на миг крестообразно?

* * *

Я один остался на воздухе

Смотреть на сонную заводь,

Где днём так отрадно плавать,

А вечером плакать,

Потому что я люблю Тебя, Господи.

* * *

«Господи, ты даровал мне здоровье на служение Тебе, а я истратил его для суетных целей… Если сердце моё было полно привязанности к миру, пока в нём была некоторая сила, — уничтожь эту силу для моего спасения и сделай меня неспособным наслаждаться миром: ослабив ли моё тело или возбудив во мне пыл любви к ближним, чтобы наслаждаться мне одним Тобою… Отверзи сердце моё, Господи, войди в это мятежное место, занятое пороками. Они держат его в своей власти… Да пожелай отныне здоровья и жизни только для того, чтобы пользоваться ими и окончить её для Тебя, с Тобою и в Тебе». /Блез Паскаль/

«Ведь не веровать — легче всего. Неверие ни к чему не обязывает, ничего не налагает, никакого долга, никакой работы над собою. Легче всего взять шапку, выбежать на улицу и сказать — «я не верую» — и потом плыть по ветру, куда потянет, есть не заработанное, не признавать никого и ничего. Таково большинство неверующих шалопаев, лентяев, недоучек и т. д. Не удалось — они стреляются: им и жизнь ни по чём. Их не учили добрые родители букве; это оттого вначале, а потом помогли уже умники неверующие, скептики, натурофилософы и просто философы…

Мне так странна и непостижима эта слепота гордых умов, что я серьёзно иногда думаю, глядя на всякого усердно молящегося простого мужика или бабу, что тот и другая умнее, например, Шопенгауэра, Гартмана и других изобретателей систем для объяснения начала всех вещей. Право умнее! Они, кажется, понимают, что до тех пор, пока не открыто будет человеку совершенно познание всего — и начала и конца вещей — до тех пор он имеет только одного руководителя: чувство, религию… Впрочем, величайшие из мыслителей, истинные гении — и верили прежде, и теперь веруют. Можно указать на примеры первых умов, натуралистов, мыслителей… Они глубоко проникают в материю создания, исследуют её всячески, делают великие открытия, но на Творца не посягают. Посягают только прихвостни науки, лишённые самого священного творческого огня, да своевольные неучи, а их, к несчастью, легион». /И. Гончаров/

* * *

Храм Божий на горе мелькнул.

И детски-чистым чувством веры

Внезапно на душу пахнул.

Нет отрицанья, нет сомненья,

И шепчет голос неземной:

«Лови минуту умиленья,

Войди с открытой головой!»

Храм воздыханья, храм печали —

Убогий храм земли твоей:

Тяжеле стонов не слыхали

Ни Римский Пётр, ни Колизей.

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль!

Сюда народ,

Тобой любимый,

Своей тоски неутолимой

Святое бремя приносил

И облегчённый уходил!

Войди! Христос наложит руки

И снимет волею святой

С души оковы, с сердца муки

И язвы с совести больной…

Я внял… Я детски умилился

И долго я рыдал и бился

О плиты старые челом,

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетённых, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарём!

* * *

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует.

Он к свету рвётся из ночной тени

И свет обретши, ропщет и бунтует,

Безверием палим и иссушён

Невыносимое он днесь выносит…

И сознаёт свою погибель он,

И жаждет веры… но о ней не просит.

Не скажет век с молитвой и слезой

Как ни скорбит перед закрытой дверью:

«Впусти меня! Я верю. Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!»

/Ф. Тютчев/

«…атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всём мире. И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак не замечая, что уверовали в нуль.

Многое на земле от нас сокрыто, но взамен того даровано нам тайное, сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, и корни наших мыслей и чувств не здесь, но в мирах иных. Бог взял семена из миров иных и посеял здесь на земле и взрастил сад свой, но взращённое живо и живёт лишь чувствами соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращённое в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен, возненавидишь её». /Ф. Достоевский/

«Одно только я знаю, что худо мне без Тебя… и всякий избыток, который не есть мой Бог — бедность для меня». /Бл. Августин/

* * *

Что я жажду Тебя, только Тебя — пусть моё сердце без конца повторяет это.

Все желания, что смущают меня денно и нощно, в корне ложны и суетны.

Как ночь скрывает в своём мраке моление о свете, так в глубине моего существа звучит крик: «я жажду Тебя, только Тебя…

О мой единственный друг, мой возлюбленный, врата открыты в моём доме — не пройди мимо, подобно сновидению!

Пусть останется от меня самое малое, чтобы я мог сказать: Ты — всё. Пусть останется самое малое от моей воли, чтобы я мог чувствовать Тебя повсюду, и прибегать к Тебе со всеми нуждами и предлагать мою любовь ежечасно.

Пусть останется от меня самое малое, чтобы я не смог закрывать Тебя.

Пусть останется самое малое от моих уз, чтобы я был связан с Твоей волей узами любви Твоей.

Твоя любовь ко мне жаждет моей любви! /Рабиндронат Тагор/

* * *

«Бог для того сделался человеком, чтобы мы обожились». /Аф. Великий/

* * *

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в трёх лицах Божества!

Дух, всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто всё Собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем: «Бог!»

Хаоса бытность довременну

Из бездн ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В Себе Самом Ты основал.

Себя Собою составляя.

Собою из Себя сияя,

Ты свет, откуда свет истек,

Создавый всё единым словом,

В твореньи простираясь новом,

Ты был. Ты есть, Ты будешь ввек!

Как капля в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия;

Но что мной зримая вселенна?

И что перед Тобою я?

В воздушном океане оном

Миры умножа миллионом

Стократ других миров, и то,

Когда дерзну сравнить с Тобою,

Лишь будет точкою одною,

А я перед тобой — ничто.

Ты есь — Природы чин вещает,

Гласит моё мне сердце то,

Меня мой разум уверяет:

Ты есь — и я уж не ничто!

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал Ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной.

Ты цепь существ в Себе вмещаешь,

Её содержишь и живишь,

Конец с началом сопрягаешь

И смертию живот даришь,

Как искры сыплются, стремятся,

Так солнцы от Тебя родятся;

Как в мразный ясный день зимой

Пылинки инея сверкают,

Вратятся, зыблются, сияют,

Так звёзды в безднах над Тобой,

Ничто! — Но Ты во мне сияешь

Величеством Твоих доброт,

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод.

Ничто! — Но жизнь я ощущаю,

Несытым некаким летаю

Всегда пареньем в высоты;

Тебя душа моя быть чает

Вникает, мыслит, рассуждает:

Я есмь — конечно есь и Ты!

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества,

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества.

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб, я червь — я бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшел? — безвестен,

А сам собой я быть не мог.

Твоё созданье я, Создатель!

Твоей премудрости я тварь!

Источник жизни, благ податель,

Душа души моей и царь!

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Моё бессмертно бытие,

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! в бессмертие Твоё.

/Г. Державин/

Как пригодилась Гане эта старательно составленная чьей-то рукой брошюрка в мучительном стоянии его перед вопросом-шлагбаумом! Многоголосый стон через десятки, сотни и тысячи лет, их, живших когда-то, славных и великих, так же, как и он, Игнатий Дарёнов, отвергнувших «прах земных сует» и томящихся перед Неведомым, Невероятным, Невозможным. Перед тем шлагбаумом, за которым для мира сего — безумие.

Кто из них осмелился перейти черту?

«Впусти меня, я верю. Боже мой.

Приди на помощь моему неверью!»

«Сия есть победа, победившая мир — вера наша» /I Иоанн/

Там, за вопросом-шлагбаумом, сходились все ответы и концы с концами, там кончался тупик и начиналась бесконечность. Но там было всё не так, всё невероятно, как в Зазеркалье. Там было безумие.

«Да» или «Нет»? «Нет» — разумно, «Да» — безумно. Но разумное «нет» означало «нет» всему — жизни, будущему, радости и смыслу, и тем самым было тоже безумием. Оно было мертво и пусто, как глазницы машиниста летящего в никуда локомотива.

«И возненавидел я жизнь: противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо всё — суета и погоня за ветром!» Ганя стоял в тамбуре перед распахнутой дверью. Позади было «нет», прошлое, настоящее и будущее. Прошлое и будущее, пожирающие друг друга во имя настоящего, которого нет. Верное ничто. Впереди — невероятное «нечто» и всё более различимый зов этого «нечто», которому всё невозможнее было противиться.

«Поздно я полюбил Тебя, поздно я Тебя полюбил, о Красота, столь древняя и вечно новая! И вот — Ты была изнутри, а я был вовне, и там я тебя искал… Ты была со Мною, но я с Тобою не был… Но вот ты возгласила и позвала меня, и прорвала мою глухоту. Ты блеснула и засверкала и прогнала слепоту мою. Ты прикоснулась ко мне, и я воспылал по миру Твоему». / Бл. Августин/

Лишь Иоанна верной тенью, двойником молча ждала за спиной, и её перехваченные старинным витым шнуром волосы развевало летящее мимо время.

ПРЕДДВЕРИЕ

Молотов — Чуеву:

«— В общем, ко дню нападения, к самому часу нападения мы не были готовы.

— Да к часу нападения никто не мог быть готовым, даже Господь Бог, — возражает Молотов, — Мы ждали нападения, и у нас была главная цель: не дать Гитлеру повода для нападения. Он бы сказал: «Вот уже советские войска собираются на границе, они меня вынуждают действовать!.».

«Каждый день всех членов Политбюро, здоровых и больных, держать в напряжении… А возьмите весь народ, все кадры. Мы же отменили 7-часовой рабочий день за два года до войны! Отменили переход с предприятия на предприятие рабочих в поисках лучших условий, а жили многие очень плохо, искали, где бы получше пожить, а мы отменили. Никакого жилищного строительства не было, а строительство заводов колоссальное, создание новых частей армии, вооружённых танками, самолётами… Конструкторов всех дёргали: «Давай скорей, давай скорей!» — они не успевали, все были молодые конструкторы!.».

«— А такой, как Тухачевский, если бы заварилась какая-нибудь каша, неизвестно, на чьей стороне был бы. Он был довольно опасный человек. Я не уверен, что в трудный момент он целиком остался бы на нашей стороне, потому что он был правым. Правая опасность была главной в то время. И очень многие правые не знают, что они правые, и не хотят быть правыми. Троцкисты, те крикуны: «Не выдержим! Нас победят!» Они, так сказать, себя выдали. А эти кулацкие защитники, эти глубже сидят. И они осторожнее. И у них сочувствующих кругом очень много — крестьянская, мещанская масса. У нас в 20-е годы был тончайший слой партийного руководства, а в этом тончайшем слое всё время были трещины: то правые, то национализм, то рабочая оппозиция…

Одно из доказательств этому — Хрущёв. Он попал из правых, а выдавал себя за сталинца, за ленинца: «Батько Сталин! Мы готовы жизнь отдать за тебя, всех уничтожим!» А как только ослаб обруч, в нём заговорило…»

«Все народы Советского Союза видят в Сталине своего друга, отца и вождя.

Сталин — друг народа в своей простоте. Сталин — отец народа в своей любви к народу. Сталин — вождь народов в своей мудрости руководителя борьбой народов»./Н. Хрущёв/

«Перед войной мы требовали колоссальных жертв — от рабочих и от крестьян. Крестьянам мало платили за хлеб, за хлопок и за труды — да нечем и платить-то было! Из чего платить? Нас упрекают: не учитывали материальные интересы крестьян. Ну, мы бы стали учитывать, и, конечно, зашли бы в тупик. На пушки денег не хватало!»

«Июнь 40-го прошёл, и это настраивало на то, что пройдёт и июнь 41-го. Тут был некоторый недоучёт, я считаю. Готовились с колоссальным напряжением, больше готовиться, по-моему, невозможно. Ну, может быть, на пять процентов больше можно было сделать, но никак не больше пяти процентов. Из кожи лезли, чтобы подготовить страну к обороне, воодушевляли народ: если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы! Ведь не заставляли засыпать, а всё время подбадривали, настраивали. Если у всех такое напряжение было, то какая-то нужна и передышка…»

«Хрущёв использовал слова Черчилля о том, что тот предупредил Сталина. Сталин потом сказал на это: «Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начинается, но думал, что мне удастся выиграть ещё полгода». В этом обвиняют Сталина. На себя положился и думал, что ему удастся оттянуть войну.

— Но это глупо, потому что Сталин не мог на себя положиться в данном случае, а на всю страну. Он думал не о себе, а обо всей стране. Это же главный интерес был наш, всего народа — ещё на несколько недель оттянуть».

«За неделю-полторы до начала войны было объявлено в сообщении ТАСС, что немцы против нас ничего не предпринимают, у нас сохраняются нормальные отношения. Это было придумано, по-моему, Сталиным. Бережков упрекает Сталина, что для такого сообщения не было оснований. Это дипломатическая игра. Игра, конечно. Не вышло. Не всякая попытка даёт хорошие результаты, но сама попытка ничего плохого не предвидела. Бережков пишет, что это было явно наивно. Не наивность, а определённый дипломатический ход, политический ход».

* * *

«…будущая война станет самой опасной для буржуазии ещё потому, что война будет происходить не только на фронтах, но и в тылу у противника. Буржуазия может не сомневаться, что многочисленные друзья рабочего класса СССР в Европе и Азии постараются ударить в тыл своим угнетателям, которые затеяли преступную войну против отечества рабочего класса всех стран». / И. Сталин/

«Не убаюкивать надо партию, а развивать в ней бдительность, не усыплять, — а держать в состоянии боевой готовности, не разоружать, а вооружать». /И. Сталин/

«Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры. Надо понять, что при нынешних условиях «кадры решают всё». /И. Сталин/

СТАРЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ:

— Бог стихийно прорастает в душах сквозь все отрицания, преступления и грехи. Был ли в мире хоть один отъявленный злодей, которому удалось совершенно «убить в душе» Бога? Или совесть? Споры идут, в основном, о том, «Что есть Истина?» Гонитель христиан Савл волей Божией стал апостолом Павлом…

— А Иуда? — возразил АГ, — он же символ зла, целиком наш.

— Даже Иуда, как мне кажется. Иначе он бы спокойно потратил свои тридцать сребренников, а не повесился. Только гордость помешала ему покаяться, сатанинская гордость.

* * *

— Благодать даётся не только членам церкви, но и просто «стоящим на Пути». За праведность, чистое сердце. Даётся по молитве тех, кто осознанно, разумом или сердцем взывают ко Творцу, признавая тем самым своё небесное происхождение. «Отче наш»… Отец наш Небесный… Не «мой», а «наш» — в этой Молитве Господней мы как бы признаём себя единым богочеловечеством, жаждущим встречи с Небом уже на земле, в душах и сердцах.

«Да будет воля Твоя на земле, как на Небе…» Откуда нам знать, сколько партийных и беспартийных обращалось тайными глубинами сердца с этой молитвой к Небу? Но без такого свободного выбора Света, Тайны и первородства в противовес «чечевичной похлёбке» или «банке варенья с корзиной печенья», — без тайного или явного волеизъявления благодать не даётся. Господь никого не спасает насильно. Савл не был «мёртвым», он искал Истину, потому и стал Павлом. Он был «горячим». И советские люди, очень многие, были «горячими». А другие, про которых сказано «пусть мёртвые хоронят своих мертвецов»? От таких и защищал Иосиф живых своих овец, используя и кнут, и меч, и запоры, и занавес железный — он отвечал за овец перед Небом. Он прозревал, что, живя праведно, довольствуясь «хлебом насущным», бескорыстно и самоотверженно служа «счастью и освобождению человечества» от власти Вампирии, Мамоны, — то есть освобождению, понятому в русле духовном, избавленные, ограждённые «от лукавого», они обязательно получат благодать спасения.

Ибо без благодати невозможно обрести царство, невозможно сконструировать «новые мехи», нового человека, способного жить по Закону Неба, по Замыслу. Без благодати — неминуемое перерождение. В некое полнолуние, когда часы начнут бить полночь, в номенклатурном инкубаторе вылупятся змеёныши…

Вот что прозревал Иосиф, когда действовал гениальной своей интуицией, создавая патерналистское государство в противовес Вавилону и вводя чуть ли не специальными указами христианскую этику — «Все за одного, один — за всех». «Союз нерушимый республик свободных» — это, кстати, его строка. У Михалкова было: «свободных народов союз благородный», — прямо Дворянское собрание! Строка Иосифа соответствует Замыслу: «много в Целом, свободно спаянном любовью».

— Они это называли «демократическим централизмом» — сказал АГ.

— Так или иначе, он прогнал своих овец узкой тропой спасения, где малейшее уклонение влево или вправо грозило падением в пропасть…

— Правые и левые уклонисты, — опять кивнул АГ, — Слыхали, проходили.

— Брось паясничать… Бог Иосифа — суровый ветхозаветный Судия. Небожитель, повелевший Моисею вывести народ из Египта, избавить «от работы вражия» — на Вампирию, высасывающей, подобно раковой опухоли, лучшие жизненные силы человечества.

— «В Царство свободы дорогу грудью проложим себе»… — фыркнул АГ, — В землю обетованную.

— Во всяком случае, ему удалось главное — привить народу стойкий иммунитет против дурной жажды количественной бесконечности в ущерб качественной. Кстати, сын тьмы, какой был бы твой первый закон в случае прихода к власти?

— Запрещается запрещать! — прошипел АГ.

— Вот видишь… С-пасти — сопричастность кесаря Спасителю. Это — избавить народ «от лукавого»; дать «хлеб насущный» — все необходимое на сегодняшний день. И помочь каждому осуществить индивидуальный Замысел, предназначение /обнаружить дар, развить и помочь осуществить в угодном Небу направлении/. То есть свободно-радостное, бескорыстное служение в Отчем Доме.

«Как и мы оставляем должникам нашим»… То есть тем, на кого поработали, и кто вроде бы должен нам за нашу работу, — мы прощаем, оставляем эти долг. Ибо это единственный способ вернуть долг Отцу, даровавшему нам здоровье, таланты, саму жизнь на служение ЦЕЛОМУ, СЕМЬЕ.

Такова Его воля. Смешно и глупо было бы какой-либо клетке единого организма требовать плату за свою службу — она ведь получает взамен тоже бесплатно от всех всё необходимое. А от Целого — Жизнь. Ибо в одиночку не выживет никто. Во всяком случае, в вечности.

— Так это же Егоркина программа! — воскликнула Иоанна.

— Прошу посторонних не возникать! Егорка твой вообще ещё не родился. А здесь у нас исторический процесс раз и навсегда состоялся. У нас ВСЁ, ВСЕГДА и ВЕЗДЕ. ВСЁ ХОРОШЕЕ…

— Это у вас, — вздохнул АГ, — А у нас, во тьме — всегда, везде, и ничего хорошего.

— Удалось ли Иосифу с-пасти свой народ, покажет Суд. Во всяком случае, предыдущая и последующая эпохи, их горькие плоды скорее оправдывают нашего подсудимого, чем обвиняют, показывая, что случается, несмотря на множество открытых храмов, с безблагодатным, заражённым вампиризмом и забывшем о небесном своём происхождении стадом, если ему, стаду, не дать по величайшей милости Божией строгого пастыря с «жезлом железным».

«Так говорит Господь Бог: вот Я — на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их.

Посему так говорит им Господь Бог: вот, Я Сам буду судить между овцою тучною и овцою тощею.

Так как вы толкаете бокам и плечам, и рогами своими бодаете всех слабых, доколе не вытолкаете их вон.

То Я спасу овец Моих, и они не будут уже расхищаемы, и рассужу между овцою и овцою.

И поставлю над ними одного пастыря, который будет пасти их, раба Моего Давида: он будет пасти их и он будет у них пастырем.

И Я, Господь, буду их Богом, и раб Мой Давид будет князем среди них. Я, Господь, сказал это». /Иез. 34, 10, 20, 24/ — А Давид — одна из подпольных кличек Иосифа, — прошипел АГ, — эту версию мы уже проходили.

— Во всяком случае, практика советской жизни ещё раз показала, что Бог не всегда там, где говорят «Господи!». А где исполняют Волю Его.

Дьявольская клевета, заговор против Божьего Замысла и Его оплота — Святой Руси, впоследствии Советского Союза — величайшая ложь всех времён и народов, растиражированная миллионными тиражами и часами эфирного времени. Я имею в виду систему ценностей. Даже не столько религиозную веру — это вопрос сложный, прерогатива духа, — просто это разные миры, разные цивилизации.

И время от времени «наши» сваливаются бесславно с высоты, куда с трудами неимоверными взошли их великие предки. Сваливаются с вышки в грязный, кишащий всякими гадами бассейн, и весело в нём барахтаются, уверяя себя и других, что наконец-то нашли Истину.

* * *

«Внутреннее сознание, что есть в глубине души живое общее средоточие для всех отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере». /Ив. Киреевский/

Тот, кто вложил в нас Не для того богоподобный разум, Чтоб праздно плесневел он. /В. Шекспир/

* * *

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощённые народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невскаго, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

«Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину — в нашей отечественной войне с германским фашизмом». /И. Сталин. 7 ноября 1941 г./

* * *

Лишь Иоанна верной тенью, двойником молча ждала за спиной, и её перехваченные старинным витым шнуром волосы развевало летящее время.

Ганя стоял перед шлагбаумом. Веры по-прежнему не было. Только светлое ощущение, сопричастности к их жажде, к их стону:

«Душа моя без Тебя, как земля безводная…» Ни социализма, ни капитализма, не надо мне никаких «измов». Ни мастерской не надо, ни изобилия, ни прав и свобод, ни выставок, ни этого «Эдипа», ни самого таланта моего. Мне одинаково тошно пировать во время чумы самому и накрывать столы грядущим потомкам, которых пожрёт та же чума.

То, чего я хочу, неосуществимо и безумно, но это единственное, чего я хочу.

Я хочу бессмертия — для себя и для других. Я хочу совершенства — для себя и для других. Обязательно того и другого разом, потому что бессмертная мразь так же ужасна, как смертное совершенство. Я не хочу и не умею пировать, когда вокруг страдание. И не хочу этому учиться, потому что это мерзость. Я хочу иного бытия, вечного, прекрасного, объединенного любовью. Хочу того, чего не бывает, но это единственное, чего я хочу.

— Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я… Да, и я, и они — дети, жаждущие вечного сказочного царства. «Чтоб весь день, всю ночь мой слух лелея, про любовь мне сладкий голос пел»… Я не верю, но я жажду верить. Я хочу Тебя — Истина, Смысл, Красота, Бессмертие…

Я не верю в Тебя, но я не могу без Тебя…

Еще потом, уже после отъезда Глеба, он приедет к отцу Петру по той же дороге и в той же машине. Жизнь и смерть. Ничтожная гайка под тормозной колодкой, заклинившая колесо.

— А в Бога вы верите?

— Не знаю. Хочу верить… То, что рассказал Глеб… Я хочу верить в это.

Отец Пётр говорил о священной символике креста, о двойной природе человека — земной и небесной / «Я сказал, вы — боги»…/. О пересечении в сердце нашем вертикали и горизонтали — нашей суетной земной распластанности и порыва ввысь, к Небу. О том, что птица, чтобы взлететь, принимает форму креста.

О том, что отныне Гане предстоит полностью изменить жизнь, покончив с прежней беспутной, потому что таинство крещения — это отречение от сил зла и клятва служения Христу, запись добровольцем в Его армию.

Что отныне он будет воином, а воин всегда в походе, из еды и одежды у него лишь самое необходимое. Он всегда налегке, и вместо дворца у него — плащ-палатка. Что всё лишнее, похотливое, суетное /«вагонное» — подумал Ганя/ — предстоит безжалостно распять на кресте, ибо оно придавливает нас к земле, не даёт взлететь. Что нельзя одновременно служить двум господам — Богу и богатству, имуществу, славе земной, что чем больше в твоей жизни будет суетного и плотского, тем меньше духовного.

«Отдай плоть, прими дух…» Ибо на земле идёт вселенская война, Света со тьмой, где неизбежна победа Света, но война идет за души людские и поле битвы — сердца людей. Всякая плоть на этой войне погибнет, рассыплется в прах, а каждая душа бессмертна. Но только души, наполненные Светом, делами Неба, смогут с этим Светом воссоединиться. Ибо «что общего у Света со тьмою?» и «ничто нечистое в Царствие не войдёт». Вот он, Ганя, страшится небытия, но куда страшней вечное бытие воинов тьмы. Когда навсегда исчезло всё земное, привычное, исчезла плоть твоя, и пустую оболочку, монаду твоей бессмертной души заполняет вечная тьма, ничто. Ибо света нет в тебе, ты сам избрал тьму дарованной тебе свободой выбора, ты сам подписал себе приговор, отказавшись от Неба, — вечную тьму навеки.

В этом и состоит Страшный суд. Измена замыслу Божию о тебе. Образу Божию в тебе. Суд не в том, что ты не стал, допустим. Серафимом Саровским, а в том, что ты не стал Игнатием Дарёновым, как тебя замыслил Господь со всеми своими дарами, то есть «даром данными» — временем, здоровьем, талантами, разумом, материальными условиями жизни. «Хлебом насущным». Как ты использовал это, кому служил?

И всё, что не соответствует замыслу Неба об Игнатии, должно отсечься. сгореть. Много ли останется от Игнатия нынешнего, или он весь сольётся с тьмою?

Поэтому Крест — спасение наше. Он, конечно, бремя и иго, но иго благое и бремя — лёгкое. А путь крестный — тот самый узкий, тернистый, единственный, ведущий в Царство Света.

Ведь даже тонущий, чтобы удержаться на воде, принимает форму креста и даже птица крестом парит в небе…

Но если Ганя сомневается, пусть лучше ещё подумает, ибо что лучше — отдать сердце Господу и служить Свету, приготовляясь постепенно к таинству крещения, проверить себя, или легкомысленно записаться в воинство, а потом дезертировать? Или даже перейти на сторону врага, князя тьмы, что нередко случается. А в чисто выметенный дом вселяется семь бесов и война предстоит кровавая, прежде всего с самим собой.

С тем самым ветхим Игнатием, заполненным тьмою.

Ганя ответит словами, которые легли ему на сердце:

«Верую, Господи, помоги моему неверию…» Отец Пётр кивнет радостно.

— Видишь, ты уже и молишься, значит, хоть немного, а веришь… И хорошо, что смиренно — сила Божия в немощи совершается…

Ганя признается в своей ненависти к миру без Бога и к себе самому. Что приезд сюда — его последний шанс, и начнёт рассказывать про ампулу. А отец Пётр вдруг улыбнётся совершенно некстати.

— Вам это кажется смешным? — вспыхнет Ганя.

— Экий ты горячий! Разве ж я смеюсь? Смеются, случается, бесы, а мы радуемся. За тебя я, Игнатий, радуюсь… Ну что ж ты, продолжай. Вот Крест, вот Евангелие. Всю свою жизнь рассказывай, с тех пор как глаза открыл… Где споткнулся, кого обидел… Всё, что ты хотел бы из своей жизни вычеркнуть, рассказывай. Хорошее не надо, оно и так с тобой, а вот от дурного надо избавиться. Ничего не утаивай, всё, как перед смертью, говори. Это твоя первая в жизни исповедь… Сам Господь тебя слушает, Игнатий. Как сына, что пропадал и вернулся…

Долгая исповедь обессилит Ганю вконец и, покорно отдавшись в руки отца Петра, он будет машинально исполнять, что требуется, едва слушая его пояснения: какой глубинный смысл в этом отречении от сатаны, в брошенном в воду восковом шарике с закатанной прядью волос, в хождении со свечой по храму, в помазании и в троекратном погружении с головой в выложенную из гранита чашу, пережившую не один десяток поколений прихожан этой древней церквушки.

Всё покажется мучительно непонятным, затянутым и каким-то чернокнижным действом. Накатывала дурнота и хотелось лишь, чтобы всё поскорее кончилось.

— Терпи, чадо, это брань духовная, — шептал отец Пётр, видя его состояние,

— Это враг, он в тебе мается, тошно ему. Терпи…

Монашка принесла видимо специально купленное новое белье, великоватое. Деньги отец Пётр взять наотрез отказался: «Считай, подарок крестнику». И когда Ганя, наконец, переодевшись и впервые в жизни причастившись, с ещё непросохшими волосами, зверски голодный, так что пришлось затормозить у первого попавшегося кафе, сидел за столиком в ожидании омлета с горошком среди рабочих с соседней фабрики и продавщиц из магазина игрушек напротив /был как раз обеденный перерыв/ — в одинаковых детских платьицах куда выше колен, рассчитанных на успех у детей старшего возраста, Ганя снова и снова вслушивался в себя, гадая, что же изменилось?

А перемена была — он это чувствовал каждой клеткой. Что дивное и вместе с тем жутковатое чувство свободы, разверзшейся внутри бездны — прямое следствие происшедшей с ним главной перемены.

Насквозь пропахшие какой-то химической дрянью парни, яростно спорящие, кто кому остался должен после вчерашнего кутежа, девчонки с остро торчащими, как у кузнечиков, коленками в зелёных колготках, пожилая мадам с мелко дрожащей левреткой в сумке, отвёртывающейся брезгливо от хозяйской руки с ломтиком бледно-розовой ветчины, будто плыли мимо в ином, уже не относящемся к нему потоке бытия. Нет, он не умер, он ощущал смешанный запах — ветчины, химической дряни и духов девчонок-кузнечиков, видел за окном грязный снег, так похожий на питерский, крыло своей машины, на которой через сорок минут должен прибыть на деловую встречу с американцем по фамилии Крафт, но все это уже не довлело над ним. Бездна разверзлась не снаружи, а внутри. В нём самом.

Он перешёл шлагбаум и оказался по ту сторону таинственной черты. Он сошёл с поезда на неведомом полустанке, и теперь поезд, набирая скорость, катил мимо вместе с жующим залом и жующим Игнатием, всё настоящее, прошлое, будущее. А он будто по привычке играл Игнатия, жующего, закуривающего, произносящего какие-то слова, осознавая, что так было всегда. Их всегда было двое. Игнатий и играющий Игнатия.

Банальность. Мир-театр, и люди в нём — актёры.

Сцена, меняющиеся декорации. Вместо костюма — данная при рождении плоть, тоже меняющаяся. Первый выход на сцену. Игнатий — ребёнок, подросток, муж, любовник, модный опальный художник, диссидент, преуспевающий парижанин — роли, роли… А он, подлинный — что видел он в разверзшейся внутри бездне? Несколько сценок из детства, обвитых серпантином таинственного слова «ДИГИД», свои картины, окровавленными заплатами латающие израненную оболочку души и печально-светлый лик Иоанны — половину их расколовшейся в Предистории когда-то единой сути. И ещё — адская ампула, гайка в колесе, глебова брошюрка… Вот и весь он, Игнатий Подлинный. И всё это уместится, пожалуй, на одном холсте.

Пустота и бездна… Последний акт. Гамлет умирает, падает занавес. Убирают декорации, уходят зрители, гаснет свет. Спектакль окончен. Ну а подлинная жизнь, за пределами театра, — есть ли она?

Встанет ли Гамлет, чтобы раскланяться, снять костюм и идти домой?

Игнатий будто умер и теперь лежал на полу, мучительно ожидая, когда же, наконец, зажгут свет. Но света не было, только, как чёрный траурный занавес, беспредельно разверзалась в душе бездна.

Встанет ли он, актёр, игравший Игнатия Дарёнова? Париж, семидесятые годы двадцатого века, жалкий пленник летящего в никуда потока бытия, непостижимым образом вдруг вместивший в себя и этот жующий зал, и Париж, и весь поезд вместе с безглазым машинистом? Изменился центр мироздания. Игнатий будто просматривал в глубинах своего «Я», ставшего вдруг бездонным, фильм с собственным участием. И этот новый, таинственно бездонный, вечно пребывающий Игнатий вмещал и того внешнего Игнатия, ковырявшего вилкой остывающий омлет.

И ещё интереснее — так было всегда. Два Игнатия. Жалкий пассажир поезда, — внешний Игнатий, и Игнатий внутренний, так же свободный от происходящего в поезде, как свободен от происходящего на экране зритель в зале. И спасение — не в изменении сценария, не в направлении рельсов и уж, конечно, не в смене вагона или занавесок в купе, а в том, чтобы понять, что как мир владеет тобой, так и ты владеешь миром. И способен вместить и объять всю вселенную, и путешествовать духом в пространстве и во времени, и изменять её — не только спуском курка или нажатием ядерной кнопки, но и словом, музыкой, кистью, пламенной молитвой.

Понять, что ты — «по образу и подобию», что ты — чудо, сын Неба. И главное — не дать лежащему во зле миру одолеть тебя. С помощью Того, в Кого Ганя так жаждал поверить.

«Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир». /И. 16, 33/ «Ибо всякий, рождённый от Бога, побеждает мир». /И. 5, 4/

«Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего все вы. Но вы умрёте, как человеки и падёте, как всякий из князей». /Пс. 81, 6–7/

Встанет ли Гамлет? Или актёр в последнем акте должен умереть со своим героем? И эти «кузнечики» с зелеными острыми коленками, и мадам с левреткой, скорее всего, так и считают, и ничего, прекрасный аппетит. Родился, сменил худо-бедно несколько масок и ролей и неизбежно кровавый финал. Труп навсегда уносят со сцены, действие продолжается.

Зрители довольны, не думая о том, что «зрителей» в этом театре нет.

Почему они, боги, живут как роботы или животные? Почему не желают выйти указанным путём из камеры смертников или хотя бы написать прошение о помиловании? Почему верят лишь в смерть, хоть и живут, будто её нет?

Никогда прежде Ганя не испытывал такого леденящего отчуждения от мира, оставшегося по другую сторону шлагбаума. Прежний Игнатий умер и остался там, с ними. И нельзя вернуться назад в спектакль.

Надо подняться, но Гамлет продолжает лежать. В нём нет жизни. Нет Света. Нет жизни…

Действие кончилось, декорации исчезли, свет погас. Таков неизбежный финал каждого актёра. Тысячи ролей с неизбежным кровавым финалом. Есть ли жизнь после спектакля — подлинная, реальная? Зажжётся ли свет, когда окончится спектакль? Гане было сорок, его роль ещё продолжалась — мучительное это раздвоение. Игнатий, играющий в обычную жизнь, вяло, бездарно, потерявший всякий интерес к происходящему на сцене, и Игнатий, перешедший шлагбаум. Убитый и реальный, жарко молящий во тьме о Свете.

Пройдёт несколько дней. Чудо не происходило, всё оставалось, как прежде. Игнатий поймёт, что такое ад. Это вечное пребывание во тьме после спектакля. В мучительной и безнадёжной жажде Света.

Ганя будет исправно читать утром и вечером подчёркнутые отцом Петром молитвы из подаренного им же молитвослова, но непонятные слова будут безответно исчезать в бездонной тьме пустого мёртвого зала.

Он снова начнёт подумывать об ампуле.

ПРЕДДВЕРИЕ

КРАТКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1941 г. Создание Государственного Комитета Обороны под председательством И. Сталина. Выступление по радио с обращением к гражданам Советского Союза. Назначен Народным Комиссаром Обороны СССР. Приказ по противовоздушной обороне Москвы. Участие в работе конференции представителей СССР, Великобритании и США в Москве. Постановление Госкомитета Обороны по обороне Москвы. Доклад о 24 годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Речь на параде Красной Армии в Москве.

«Враг захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, ряд других областей, забрался в Донбасс, навис чёрной тучей над Ленинградом, угрожает нашей славной столице — Москве. Немецко-фашистские захватчики грабят нашу страну, разрушают созданные трудом рабочих, крестьян и интеллигенции города и села. Гитлеровские орды убивают и насилуют мирных жителей нашей страны, не щадя женщин, детей, стариков. Наши братья в захваченных немцами областях нашей страны стонут под игом немецких угнетателей.

Наша первая цель состоит в том, чтобы освободить наши территории и наши народы от немецко-фашистского ига. У нас нет и не может быть таких целей войны, как навязывание своей воли и своего режима славянским и другим порабощённым народам Европы, ждущим от нас помощи. Наша цель состоит в том, чтобы помочь этим народам в их освободительной борьбе против гитлеровской тирании и потом предоставить им вполне свободно устроиться на своей земле так, как они хотят.

Немцы рассчитывали… на непрочность советского строя, непрочность советского тыла, полагая, что после первого же серьёзного удара и первых неудач Красной Армии откроются конфликты между рабочими и крестьянами, начнётся драчка между народами СССР, пойдут восстания и страна рассыплется на составные части, что должно облегчить продвижение немецких захватчиков вплоть до Урала. Но немцы и здесь жестоко просчитались. Неудачи Красной Армии не только не ослабили, а наоборот, ещё больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР. /Аплодисменты/. Более того, — они превратили семью народов СССР в единый, нерушимый лагерь, самоотверженно поддерживающий свою Красную Армию, свой Красный Флот. Никогда ещё советский тыл не был так прочен, как теперь. /Бурные аплодисменты/. Если советский строй так легко выдержал испытание и ещё больше укрепил свой тыл, то это значит, что советский строй является теперь наиболее прочным строем. /Бурные аплодисменты/». Доклад И. Сталина на торж. заседании в честь 24 годовщины Великой Окт. Соц. революции, 6 ноября 1941 г.

«— Растерялся — нельзя сказать, переживал — да, но не показывал наружу. Свои трудности у Сталина были, безусловно. Что не переживал — нелепо. Но его изображают не таким, каким он был, — как кающегося грешника его изображают! Но это абсурд, конечно. Все эти дни и ночи он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять. Знаменитый полярный лётчик Герой Советского Союза М. В. Водопьянов поведал мне, что 22 июня 1941 года узнав о начале войны, он прилетел на гидросамолёте с Севера в Москву, приводнился в Химках и сразу же поехал в Кремль. Его принял Сталин. Водопьянов предложил осуществить налёт наших бомбардировщиков на фашистскую Германию.

— Как вы это себе представляете? — спросил Сталин и подошёл к карте.

Водопьянов провёл линию от Москвы до Берлина.

— А не лучше ли отсюда? — сказал Сталин и показал на острова на Балтийском море. Это было в первый день войны…

Поехали в Наркомат обороны Сталин, Берия, Маленков и я. Оттуда я и Берия поехали к Сталину на дачу. Это было на второй или на третий день…

Сталин был в очень сложном состоянии. Он не ругался, но не по себе было.

— Как держался?

— Как держался? Как Сталину полагается держаться. Твердо». /Молотов — Чуеву/

Свидетельствует генерал армии С.М. Штеменко:

«…одно могу сказать, что Сталин хорошо знал военное дело, не только военную стратегию, но и тактику… Военное дело знал не вообще, а хорошо, досконально, знал оперативное искусство, руководил войной на высшем уровне. Сошлюсь на некоторые примеры. Когда немцы подошли к Москве, в октябре 1941 года сложилось очень тяжёлое положение. Многие правительственные учреждения, Генеральный штаб были эвакуированы. Немец стоял под Москвой и рвался к Москве. Особенно тяжелое положение было в направлении Волоколамского шоссе — Западный фронт. В этот период у Сталина находилось пять полнокомплектных армий, вооружённых новой техникой. Под Москвой тогда операциями командовал Жуков и, несмотря на его неоднократные просьбы и мольбы, Сталин не дал ему ни одного батальона и сказал, чтобы он любой ценой продержался. Тогда мы считали, что Сталин допускает ошибку. В декабре месяце, когда немецкие войска были обескровлены, Сталин ввёл эти войска в действие. Немец от Москвы был отброшен.

Тогда мы только поняли, насколько Сталин велик не только в стратегии но и в тактике».

«Командный пункт Жукова в период угрожающего положения находился ближе к линии обороны. Жуков обратился к Сталину с просьбой о разрешении перевода своего командного пункта подальше от линии обороны, к Белорусскому вокзалу. Сталин ответил, что если Жуков перейдёт к Белорусскому вокзалу, то он займёт его место»…

«— Вам передавал привет Грабин Василий Гаврилович, конструктор пушек. Он мне подарил журнал с его книгой «Оружие победы» и написал: «Вот как ковалось оружие победы в эпоху И. В. Сталина». Я у него спросил: «Как по-вашему, Сталин умный был человек?» — «Умный» — не то слово. Умных много у нас. Он душевный был человек, он заботился о людях, Сталин. Хрущёв сказал, что мы не готовились к войне. А я все свои пушки сделал до войны. Но если б послушали Тухачевского, то их бы не было».

— Он говорит: «Я попросил Тухачевского выставить на смотре нашу пушку. Тот наотрез отказался. Тогда я сказал, что заявлю в Политбюро. Эта пушка оказалась самой лучшей в войну. Сталин сказал 1 января 1942 года: «Ваша пушка спасла Россию»… О Тухачевском написали: «Бонапарт. Он мог стать изменником».

— Какой он Бонапарт? Он не мог стать, он был изменником, гнуснейшим изменником, опаснейшим»…

Я спросил, были ли у Сталина колебания в октябре 1941 года — уехать из Москвы или остаться?

— Это чушь, никаких колебаний не было. Он не собирался уезжать из Москвы. Я выезжал всего на два-три дня в Куйбышев и оставил там старшим Вознесенского. Сталин сказал мне: «Посмотри, как там устроились, и сразу возвращайся». /В. Молотов — Чуеву/

Мы — родные вам с давней поры,

Ближе брата, ближе сестры

Ленинграду — Алма-Ата.

Не случайно Балтийский флот,

Славный мужеством двух веков,

Делегации моряков

В Казахстан ежегодно шлёт.

И недаром своих сынов

С юных лет на выучку мы

Шлём к Неве, к основе основ,

Где, мужая, зреют умы.

Что же слышит Джамбул теперь?

К вам в стальную ломится дверь

Словно вечность проголодав,

Обезумевший от потерь

Многоглавый жадный удав…

Сдохнет он у ваших застав

Без зубов и без чешуи

Будет в корчах шипеть змея,

Будут снова петь соловьи,

Будет вольной наша семья!

Ленинградцы, дети мои!

Ленинградцы — гордость моя!

К Ленинграду со всех концов

Направляются поезда,

Провожают своих бойцов

Наши сёла и города.

Взор страны грозово-свинцов,

И готова уже узда

На зарвавшихся подлецов.

Из глубин Казахской земли

Реки нефти к вам потекли,

Чёрный уголь, красная медь

И свинец, что в срок и впопад

Песню смерти готов пропеть

Бандам, рвущимся в Ленинград…

/Джамбул, Алма-Ата, сентябрь, 1941 г./

«А Рузвельт верил в доллары. Не то, что больше ни во что, но он считал, что они настолько богаты, а мы настолько бедны и настолько будем ослаблены, что мы к ним придём.

«Тогда мы им и пропишем, а теперь надо помогать, чтоб их тянуть».

Тут-то они просчитались. Вот тут-то они не были марксистами, а мы ими были. Когда от них пол-Европы отошло, они очнулись. Вот тут Черчилль оказался, конечно, в очень глупом положении. С моей точки зрения, Черчилль наиболее умный из них как империалист. Он чувствовал, что если мы разгромим немцев, то и от Англии понемногу полетят перья. Он чувствовал. А Рузвельт всё-таки думал: они к нам придут поклониться. Бедная страна, промышленности нет, хлеба нет, — придут и будут кланяться. Некуда им деться.

А мы совсем иначе смотрели на это. Потому что в этом отношении весь народ был подготовлен и к жертвам, и к борьбе, и к беспощадным разоблачениям всяких внешних антуражей. Конечно, мы не верили в такой второй фронт, но должны были его добиваться. Мы втягивали их: не можешь, а обещал…

Черчилль сказал ещё в 1918 году, что Советскую власть надо удушить. А на банкетах наших небольших с Рузвельтом в Тегеране и Ялте: «Я встаю утром и молюсь, чтобы Сталин был жив, здоров. Только Сталин может спасти мир!» Уверенный в том, что именно Сталин играет ту исключительную роль, которую он в войне имеет. Слезы текли по щекам — то ли великий актёр был, то ли искренне говорил.

Заставили в одной упряжке бежать. Иначе нам было бы тяжело». /В. Молотов/

«Большим счастьем было для России, что в годы тяжелейших испытаний страну возглавил гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был самой выдающейся личностью, импонирующей нашему жестокому и изменчивому времени того периода, в котором проходила вся его жизнь.

Сталин был человеком необычайной энергии и несгибаемой силы воли, резким, жестоким, беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный здесь, в Британском парламенте, не мог ничего противопоставить. Сталин прежде всего обладал большим чувством юмора и сарказма, и способностью точно воспринимать мысли. Статьи и речи писал только сам, и в произведениях его звучала исполинская сила. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди государственных деятелей всех времен и народов.

Сталин производил на нас величайшее впечатление. Когда он входил в зал на Ялтинской конференции, мы все вставали и, странное дело, держали руки по швам. Он обладал глубокой, лишённой всякой паники, логически осмысленной мудростью. Он был непобедимым мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения. Кроме того, Сталин в самые критические моменты, а также в моменты торжества был одинаково сдержан и никогда не поддавался иллюзиям. Он был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал своим же врагом. Сталин был величайшим, не имеющим себе равного в мире, диктатором, который принял Россию с сохой и оставил её с атомным оружием.

Что ж, история, народ таких людей не забывают». /У. Черчилль. Речь в палате общин 21 декабря 1959 г, в день 80-летия Сталина./

Свидетельствует А. Голованов:

«За столом было всего несколько человек. Тосты следовали один за другим, и я с беспокойством следил за Сталиным, ведь Черчилль — известный выпивоха, устроил за столом как бы состязание со Сталиным, кто больше примет спиртного.

Сталин пил на равных, и когда Черчилля на руках вынесли из-за стола отдыхать, подошёл к Голованову и сказал; «Что ты на меня так смотришь? Не бойся, России я не пропью, а он у меня завтра будет вертеться, как карась на сковородке!» «В конце октября 1941 года я поехала в Москву — повидать отца. Он не писал мне, говорить с ним по телефону было трудно — он нервничал, сердился и отвечал лишь, что ему некогда со мной разговаривать…

Все были возбуждены — только что сообщили, что разведчик, пролетев над Москвой, всюду набросал небольших бомб…

Отец не замечал меня, я мешала ему. Кругом висели и лежали карты, ему докладывали обстановку на фронтах.

Наконец, он заметил меня, надо было что-то сказать… «Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?» — спросил он, не очень думая о своём вопросе. «Нет, — ответила я, — там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их очень много», — сказала я, не предполагая, какова будет на это реакция. Отец вдруг поднял на меня быстрые глаза, как он делал всегда, когда что-либо его задевало: «Как? Специальную школу?» — я видела, что он приходит постепенно в ярость. «Ах вы!» — он искал слова поприличнее, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик — подлец, это его всё рук дело!.». Он был уже в гневе, и только неотложные дела и присутствие других отвлекли его от этой темы.

Он был прав — приехала каста, приехала столичная верхушка в город, наполовину выселенный, чтобы разместить все семьи, привыкшие к комфортабельной жизни и «теснившиеся» здесь в скромных провинциальных квартирках…

Но поздно было говорить о касте, она уже успела возникнуть и теперь, конечно, жила по своим кастовым законам.

В Куйбышеве, где москвичи варились в собственном соку, это было особенно видно. В нашей «эмигрантской» школе все московские знатные детки, собранные вместе, являли столь ужасающее зрелище, что некоторые местные педагоги отказывались идти в классы вести урок». /Светлана Аллилуева/

«Все мы были свидетелями напряжённейшей, титанической работы ЦК партии по укреплению Красной Армии и оснащению её современным оружием в 1938–1941 годах. Нам не хватало для подготовки к войне, как неоднократно говорил Сталин в узком кругу, одного-полутора лет».

Свидетельствует Г. К. Жуков:

«Начинается новый этап развития авиации. Практически был полностью реконструирован ЦАГИ, создаются новые конструкторские бюро военной авиации. Талантливые конструкторы С. В. Ильюшин, А. И. Микоян, С. А. Лавочкин, В. М. Петляков, А. С. Яковлев вместе со своими молодыми коллективами дают военной авиации истребители ЯК-1, МИГ-3, ЛАГГ-3, штурмовик ИЛ-2, пикирующий бомбардировщик — ПЕ-2 и многие другие — всего около двадцати типов. В конце 1940 — начале 1941 годов развёртывается борьба за серийное освоение лучших типов самолётов. ЦК ВКПб и лично Сталин много времени и внимания уделяют авиационным конструкторам. Комитет обороны принимает решение о строительстве девяти новых самолётов, строительных и семи авиамоторных заводов…»

«Совнарком Союза ССР и ЦК ВКПб требуют от вас:

1) В беспощадной борьбе с врагом отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.

2) Организовать всестороннюю помощь действующей Армии, обеспечить организованное проведение мобилизации запасных, обеспечить снабжение Армии всем необходимым, быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым предоставлением под госпитали больниц, школ, клубов, учреждений.

3) Укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам фронта всю свою деятельность, обеспечить усиленную работу всех предприятий, разъяснить трудящимся их обязанности и создавшееся положение, организовать охрану заводов, электростанций, мостов, телефонной и телеграфной связи, организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникёрами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всём этом быстрое содействие истребительным батальонам. Все коммунисты должны знать, что враг коварен, хитёр, опытен в обмане и распространении ложных слухов, учитывать всё это в своей работе и не поддаваться провокации.

4) При вынужденном отходе частей Красной Армии угонять подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни одного килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Всё ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.

5) В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

Для руководства всей этой деятельностью заблаговременно, под ответственность первых секретарей обкомов и райкомов создавать из лучших людей надёжные подпольные ячейки и явочные квартиры в каждом городе, районном центре, рабочем посёлке, железнодорожной станции, в совхозах и колхозах.

6) Немедленно предавать суду Военного трибунала всех тех, кто своим паникёрством и трусостью мешает делу обороны, — невзирая на лица…

Совнарком СССР и ЦК ВКПб заявляют, что в навязанной нам войне с фашистской Германией решается вопрос о жизни и смерти Советского государства, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение.

Теперь все зависит от нашего умения быстро организоваться и действовать, не теряя ни минуты времени, не упуская ни одной возможности в борьбе с врагом.

Задача большевиков — сплотить весь народ вокруг партии Ленина-Сталина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии, для победы».

Предс… Совнаркома СССР и Секретарь ЦК ВКПб И. Сталин Зам. Председателя Совнаркома СССР В. Молотов. 29 июня 1941 /Из Директивы Совнаркома Союза СССР и ЦК ВКПб партийным и советским организациям прифронтовых областей/

* * *

Он снова начнет подумывать об ампуле. Иоанна так и не узнает, что произошло потом, в ту ночь, когда Дени, внезапно проснувшись в своей комнате от холода, накинет халат и, выскочив в холл, обнаружит, что дверь Ганиной спальни распахнута, видимо, сквозняком. Огромное окно на улицу тоже настежь, по комнате вовсю гуляет февральская метель, а сам хозяин, босиком, в ночной рубашке до щиколоток неподвижно сидит на подоконнике. В темноте, с закрытыми глазами, заснеженный, заледеневший, но с горячими руками и такими же жаркими пятнами на щеках.

Если бы не эти жаркие пятна, он бы весьма походил на привидение. Но Дени была не робкого десятка. Она стащила Ганю с подоконника, затолкала в кресло — благо, тот не оказывал сопротивления, затем захлопнула окно и принялась сушить хозяина горячим феном. Она была уверена, что тут не обошлось без наркотиков. На вопросы он упорно не отвечал, только время от времени просил, чтоб она ушла. Он вообще вёл себя, как ребёнок, в довершение всего разрыдался у неё на плече. И улыбался, и плакал. Тогда она решила позвонить врачу, приятелю Гани, живущему двумя этажами ниже, и сообщить, что «опять». Она и прежде к нему обращалась в подобных случаях.

Приятель, тоже в халате, примчался через пять минут, констатировал сильное нервное потрясение, заставил Ганю выпить какую-то дрянь и уложил в постель. На его расспросы, что же, в конце концов, произошло в доме, — Дени толком ничего сказать не могла. Приятель наказал ей присматривать за больным и отправился домой. Когда Дени вернулась в спальню, Ганя уже спал, как убитый.

Ни утром, ни потом он не заговаривал о происшедшем. Дени, разумеется, тоже помалкивала.

Вот примерно и всё, что спустя много дней узнает Иоанна о парижской Ганиной жизни и об этой метельной ночи 9-го февраля, которую он благоговейным шёпотом именовал просто «Девятое». Вся его жизнь отныне делилась на два периода — до и после «Девятого». Никогда Иоанна не дерзнёт задавать по этому поводу какие бы то ни было вопросы. Он сам как-то обмолвится, обозначив «Девятое» ещё одним словом: «ОГОНЬ».

Впоследствии она встретит то же в знаменитом «Мемориале» Блеза Паскаля:

«ОГОНЬ». Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не философов и мудрецов. Уверенность, уверенность… Радость, Мир. Бог Иисуса Христа. Забвение мира и всего, кроме Бога…» Тесный узкий путь над бездной. Одна единственно подлинная роль, вложенная самим Автором, Господином театра, в сокровенные глубины новорождённого «Я», и составляющая единственно верную инструкцию, единственный путь к Подлинному Бытию.

А вокруг тысячи масок, ролей, костюмов, дорог… Господи, зачем?

Ещё один великий дар. Свобода.

Свобода не выбрать Тебя? Зачем?

Ибо там, где нет выбора, нет свободы. Древо познания добра и зла — дар свободы. Послушание или непослушание Господину Театра. Жизнь или смерть. С рокового выбора прародителей началась история, в мир вошли зло и смерть. Выбор для каждого — осуществлять записанное в сердце или надевать маски. Лжи, стяжательства, похоти, властолюбия, гордости — имя им легион.

Отвергнуть все маски, роли и вернуться к самому себе. К Замыслу, который Я вдохнул в тебя. Дух Мой, Образ Мой — единственно подлинное, бессмертное в тебе, ибо только Я Сущий, только Я есть. Тьма и смерть — отсутствие Меня. Ты выдёргиваешь вилку из источника света, и наступает тьма.

Все маски и роли мира сего рассыплются в прах. Не дерзай переделывать пьесу — она написана до начала Времён, задумана Мною, а ты властен лишь ежечасно выбирать между Мною и немною. Светом и тьмой.

Царство Света не может состоять из тьмы. Вернись к себе Подлинному, к Моему замыслу о тебе. Тот, кто останется лежать на подмостках, когда его время кончится, должен быть Подлинным, а не маской, вот и всё.

«Я семь истинная виноградная лоза, а Отец Мой — Виноградарь; Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает, и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода».

Ты отдал себя Мне, ты вернул себя Мне, ты распахнул себя Мне, и Я войду в тебя, и наполню тебя Огнём, и пошлю тебя в мир, чтобы ты, как свеча освещал миру путь ко Мне, сгорая сам Моим Огнём.

Отвергнись себя, возьми крест свой и иди за Мной, — так говорю Я. Не раболепствовать миру и не владеть миром, не бежать от мира и не соблазняться им, а нести со Мною его муки, спасая мир. Гореть избрал Я тебя.

Я знаю — ты пуст и холоден. Я зажгу в тебе Мой Огонь, святой жертвенный Огонь Любви, в котором ты сгоришь без остатка. И станешь Теплом, и станешь огнём, и станешь Светом, и пребудешь со Мною, ибо Я там, где Свет и Огонь.

Свеча тленна, свет её — вечен. Лишь тот, кто станет светом, пробудится в Царстве Света, где нет тьмы, ибо Я пребуду во всём.

«И узрят лицо Его и Имя Его будет на челах их.

И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь освещает их; и будет царствовать во веки веков». /И. О, 22, 4–5/

Так или примерно так будет себе представлять Иоанна Ганино «обращение».

Первые несколько «медовых» недель он будет несказанно, по-детски счастлив. Некогда безнадёжно злой, уродливый, бессмысленный и враждебный мир предстанет неким страдающим заколдованным царством, застывшим в ожидании пробуждения. Все эти биржи, выставки, визиты, галереи, презентации, переговоры, витрины, новости, авиалайнеры, такси, экспрессы, ракеты, толпы, дела, подружки и приятели, реклама, — будут просто сыпью, волдырями на теле этого больного царства.

«Но продуман распорядок действий»… Будь то пустой водевиль, бытовая тягомотина, кровавая мистерия или бешеные скачки с препятствиями — вся эта сумбурная многоактная пьеса проявит свой смысл лишь когда в зале зажжётся Свет. Теперь он знал — так будет, он ещё был полон этим Светом. Ему хотелось заорать всем этим борющимся, враждующим, конкурирующим, спивающимся, блудящим, сидящим на игле, гоняющимся за франками, шедеврами, знаками отличия, бабами, министерскими портфелями, голосами избирателей, всевозможными идолами, — Да остановитесь же! Неужели не видите, что яблоки эти из воска, бриллианты — стекляшки, замки — из картона и лишь шпага у Лаэрта настоящая? Вы живёте, будто как раз всё наоборот. Почему не осознаёте своей заколдованности, болезни, безумия?

Скоро упадёт занавес и наступит тьма. Кто из вас окажется Подлинным, без шутовской маски? Кто сыграет самого себя так, как задумал Творец?

«Ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их». /Ис. 6, 9-10/ Итак, есть Хозяин Театра, есть ты и написанная Им для тебя роль. Декорации не имеют значения, важно ещё твоё взаимоотношение с другими актёрами, которым ты должен помочь не сбиться, не нести отсебятину, а сыграть как можно ближе к тексту написанные Творцом роли.

Тексты Творца — единственно подлинные, лишь его Гамлет встанет по окончании времён, все придуманные нами персонажи, все маски — всего лишь реквизит. Сыграй самого себя, то есть образ Божий в себе, замысел Божий о себе — только тогда оживёшь и станешь реальностью.

Ибо только Бог есть и только в Нём возможно быть.

Теперь Ганя уже не понимал, как могут они не видеть Его, Автора, присутствие Которого он угадывал теперь повсюду — в лицах, падавшем снеге, в прыгнувшей на колени кошке, в кусте гортензий в цветочной корзине. Распадающаяся, съедаемая тлением красота приобрела какой-то глубинный изначальный смысл, красоту первообраза. Розы в вазе в гостиной, которые Дени периодически меняла, уже не были для него ни розами увядающими, ни розами только что купленными и тоже обречёнными на увядание — это были розы, и всё, вне времени и пространства, вечно свежие и прекрасные, как на написанном в прошлом веке натюрморте.

Ганя расколдовывал стареющие лица, представляя себе, какими они будут, когда свинцовая пелена старости расплавится в божественном огне и мир предстанет в вечной невиданной красоте Замысла.

«И увидел я новое небо и новую землю: ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни не будет уже: ибо прежнее прошло.

И сказал мне: свершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой». /От. 21:1,4, б/

Всё, что прежде его угнетало, раздражало, злило, вызывало теперь пронзительную всепрощающую жалость — от последней спившейся вокзальной девки до суперзвезды и премьер-министра, потому что маска изгоя ничуть не престижнее маски князя, если они служат тьме.

Посеявшие временное и тленное пожнут тлен.

«Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда!» /И. 6, 35/

В те первые медовые дни Ганя каждой клеткой чувствовал Его присутствие. Его Свет, в Котором проступало, обрисовывалось истинное, подлинное — Огонь, Свет и Тепло. Растопить, расчистить, преобразить и воскресить себя Огнём Божественной Любви. Вся грязь, фальшь, накипь и шлаки должны сгореть.

«И должно вам родиться свыше…» Муки второго рождения.

Ганя снова забросит все дела. Отвергнуть себя прежнего, и прежние дела свои, и прежние картины, особенно последние, которые теперь представлялись ему грудой окровавленных бинтов. Он возненавидел и их, и прошлую свою жизнь, в которой не было Его. И лишь потом откроется Гане, что если б не было терзаний и мук той ненавистной теперь жизни, отчаянно-молчаливых криков о помощи Тому, Неведомому, не было бы и того, что в Евангельской «беседе с Никодимом» названо «Рождением свыше».

«Ты сотворил нас, дабы искать Тебя, и неспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе». /Бл. Авг/

Эти снобы и буржуа, так однообразно и скучно наслаждающиеся жизнью, и сошка помельче, налету подхватывающая с барского стола остатки, и скованная льдом возлюбленная его Родина, спивающаяся под тиной и корягами, закусывающая кукишем в кармане и мечтающая о «ветре перемен», — всё, что он прежде осуждал, презирал, ненавидел, что довлело над ним, угнетало и мучило, — теперь лишь взывало о помощи. Он забыл, он не мог понять себя прежнего, теперь он только хотел помочь им всем и не знал, как. Он раздавал бомжам деньги, которые те тут же спускали на наркотики, парижским Сонечкам Мармеладовым, весело обменивающим франки «сдвинутого русского» на право ловить клиентов на более престижном углу, усталым многодетным домохозяйкам из бедных кварталов, мечтающим о цветном телевизоре или входящем в моду видео. Несколько его попыток как-то с кем-то поделиться своим новым мироощущением окончились полным фиаско — в лучшем случае, его с интересом выслушивали, кивали сочувственно, чтобы тут же, вздохнув — что конечно, что-то в мире не так, что-то неладно в Датском королевстве, а может, всё не так, всё неладно — вернуться к «осетрине с душком». Или же он сразу же чувствовал, как стекленеют только что оживлённые глаза собеседника и невидимая стена отсекает его, Ганю, от заколдованного царства, о котором можно лишь сожалеть, сострадать и плакать. Умирая от счастья от ощущения Его близости, от муки, когда дано было увидеть прошлую свою жизнь в фантасмагорическом ужасе содеянного и содрогнуться в нестерпимом стыде подобно Симону Петру: «Выйди от меня. Господи, потому что я человек грешный»./Л. 5, 8/

И снова Его всепрощающая Любовь, Крест, Голгофа, обезумевшие в злом самоутверждении актёры, отвергнувшие сошедшее к ним Слово. И в их толпе, орущей: «Распни!» — он, Игнатий, с преступной своей жизнью.

«Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят»…

И божественное: «Свершилось», и пронзившая тьму кровавая молния Голгофы, и по-прежнему безумствующие и кривляющиеся лицедеи, забывшие, что только шпага у Лаэрта — настоящая.

«Суд же состоит в том, что Свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы». /И. 3, 17–20/

Первая основная заповедь «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим,» — та, что большинству человечества или вообще не даётся или даётся с невероятным трудом, отзовётся в Гане мгновенным ответным огнём. «Избранничество, рождение свыше…» — скажет отныне влюблённый в крестника отец Пётр. Теперь они часто виделись. Наступил Великий пост, первый пост в Ганиной жизни, и чем больше отходил он от всего, что прежде наполняло его дни — дел, друзей, выставок, пристрастий, чем больше молчало тело и легчало от овощных салатов и каш с оливковым маслом, которые покорно, ничему не удивляясь, готовила ему Дени, тем более тянуло его в церквушку, где собирались православные эмигранты всех волн и поколений. Русские, болгары, греки. Ганя редко с кем-либо общался, он становился обычно сбоку от алтаря за широкой колонной, где никому не был виден, а ему был виден лишь отец Пётр, тоже исхудавший, вдохновенный. Сам Ганя еще не умел молиться, и, внутренне присоединяясь к отцу Петру, прекрасному молитвеннику, летел вместе с ним на божественный огонь, изнемогая от любви и счастья. Падал, опалив крылья, и снова взлетал.

Ганю потрясала уже не Его нисходящая любовь к себе — Творца к падшей твари, и не собственная самозабвенная ответная любовь — его потрясало открытие, в которое он никак не решался поверить, — что Он, Непостижимый и Всемогущественный Творец Вселенной, также жаждал ответной любви его, жалкого «мыслящего тростника». И память настойчиво подсказывала Гане моменты прошлой его слепой жизни, когда он не просто неосознанно жаждал Бога, но и слышал Его Зов, жаждущий взаимности.

Это казалось невероятным, но только так объяснялась мысль, что «душа — невеста Христова». Он сотворил для неё вселенную. Он воззвал её из небытия. Он подарил ей свободу. И когда она, падшая, забывшая, изменяла многократно с идолами, Он не просто продолжал любить её, но и искупил её грех божественной Своей Кровью. Продолжая прощать и жаждать ответной её любви.

Ибо и в браке Небесном лишь в соединении полнота счастья… Томясь по ответной любви твари, Творец знает, что без этой ответной любви она погибнет. Ибо лишь Он — путь, истина и жизнь. А вне — смерть вечная…

В любви твари к Творцу — её единственное спасение, единственный шанс.

Он жаждет её ответной любви из-за любви к ней.

«До ревности любит дух, живуищий в нас»… /Иак. 4, 5/

Гане казалось, что он взлетает всё выше, не по силам, ужасаясь близости к Огню и желая её. И Огонь зовёт, ждёт его, чтобы однажды в окончательном блаженном сближении сжечь дотла всё препятствующее великому вселенскому брачному пиру. Когда будет все во всём, и все будет Любовь, Свет и Жизнь.

И в этом — смысл каждого бытия, каждой вложенной в сердце сверхзадачи, определенной Величайшим из режиссеров.

«Сын Мой! Отдай сердце твоё Мне, и глаза твои да наблюдают пути Мои». /Пр. 23, 26/

А по вечерам, когда читались Евангельские главы о страданиях Христа, где Бог, «ставший человеком, чтобы мы обожились», униженный, оставленный учениками, преданный мучительной позорной смерти, испивший до дна чашу горькую, человеческую, вплоть до богооставленности, умирал на кресте, Ганя вдруг спросил себя: а если бы тогда победил дьявол и не было бы воскресения, и никакой надежды и награды, лишь вечная тьма после спектакля, — кого выбрал бы он, Игнатий Дарёнов, в этой земной жизни? Какой путь?

И не было сомнения — с Ним, только с Ним, с Галилеянином, с Его невероятным учением. Он любил уже не только Христа- Бога, не перспективу бессмертия в Его царстве, а Христа-человека, второго Адама, преодолевшего в Гефсиманском саду смертную свою природу.

«Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо меня; но не чего Я хочу, а чего Ты». /М. 14, 36/

ПРЕДДВЕРИЕ

КРАТКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1942 г. Телеграмма о всемерном развёртывании деятельности Академии Наук. Выход в свет книги Сталина «О Великой Отечественной войне Советского Союза» на русском, китайском, английском, польском, румынском и др. языках. Проводит совещание командиров партизанских отрядов в Москве. Подготовка к защите Сталинграда. Приказ «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии». Доклад о 25 годовщине Великой Окт. соц. революции. Благодарность колхозникам и колхозницам Тамбовской области, собравшим 400 млн. рублей в фонд Красной Армии.

«Уже на пятый день войны ЦК ВКПб и Совнарком СССР вынесли первое постановление военного времени: «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества». В этом постановлении были определены задачи и очерёдность эвакуации. Оно немедленно вступило в силу. В первой половине 1942 года восстановление всех эвакуированных заводов в основном удалось завершить. И поистине замечательно, что уже в июле было произведено авиационной продукции в 1,3 раза больше, чем в мирные дни июня 1941 года». /В. Корнев/ Свидетельство А. Кузьмина, директора «Запорожстали»:

«Гитлеровцы овладели правым берегом Днепра и начали артиллерийский и миномётный обстрел завода на левом. Днём сталевары демонтировали оборудование, а ночью под покровом темноты грузили его в вагоны. Каждую ночь уходили составы на восток, 15 сентября началась отправка людей.

Из цехов вывезли колосс-слябинг, уникальные прокатные станы, 8 тысяч моторов, 1800 моторов-генераторов, 57 тысяч трансформаторов — всего 18000 вагонов с оборудованием. Это был невиданный трудовой подвиг, пример гражданской доблести».

Свидетельство В. Корнева:

«Посёлок пустел с каждым днём. Мужчины уходили на фронт. Эвакуировались предприятия. Всё чаще наши паровозные бригады уходили во фронтовые рейсы. Возвращались из них далеко не все. Побывав в огне прифронтовых железных дорог, пропадали без вести, попадали в плен.

На восток шли поезда, забитые ранеными, эвакуированными, побитой военной техникой и демонтированным заводским оборудованием. На запад двигались эшелоны с войсками, пушками, танками, авиационными бомбами, санитарными автомобилями. Невероятным, фантастическим казалось это непрерывное движение во время самых жестоких бомбежек, когда «Юнкерсы» устраивали над станцией «чёртову карусель». Грохот разрывов сливался в непрерывный рёв. Огонь взметал в небо, дым гасил солнце, а поезда шли почти бесперебойно. Побитые паровозы меняли другими, горевшие вагоны толкали под откос, под бомбами латали, штопали пути, убитых меняли живыми. И так каждый день».

«За первые шесть месяцев войны было эвакуировано более 10 миллионов человек, перевезено в глубокий тыл 2539 промышленных предприятий, 2,3 миллиона голов рогатого скота».

Памятка германскому солдату: «Для твоей личной славы ты должен убить ровно сто русских… Уничтожить в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девушка или мальчик… Мы поставим на колени весь мир. Ты будешь решать судьбы Англии, России, Америки. Ты германец! Как подобает германцу, уничтожай всё живое, сопротивляющееся на твоём пути!» Гитлер о захвате Москвы:

«Город должен быть окружён так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребёнок — не мог его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и её окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой».

«Бои вокруг Ленинграда продолжались с исключительной ожесточённостью, но благодаря упорнейшему сопротивлению обороняющихся войск, усиленных фанатичными ленинградскими рабочими, ожидаемого успеха не было… 4 декабря предпринята отчаянная попытка ещё раз бросить армии в наступление на Москву. Наступление приостановлено после того, как не удалось захватить Тулу /ее тоже обороняли фанатичные тульские рабочие/, которая была как бельмо на глазу». /К.Типельскирх/

Из клятвы партизана: «Я, нижеподписавшийся, — член партизанского отряда, — торжественно заявляю, что не дрогнет моя рука и сердце при выполнении священного долга перед Родиной в борьбе с гитлеровскими бандитскими полчищами… За поруганную землю нашу, за сожжённые города и сёла, за пытки населения и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко и беспощадно»…

«Под могучими ударами Красной Армии немецкие войска, откатываясь на запад, несут огромные потери в людях и технике. Они цепляются за каждый рубеж, стараясь отодвинуть день своего разгрома. Но напрасны усилия врага, инициатива теперь в наших руках и потуги разболтанной ржавой машины Гитлера не могут сдержать напор Красной Армии. Недалёк тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и сёла Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит Советский Крым, и на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена». /И. Сталин/

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Мы, коммунисты Гвардейского Краснознамённого Таманского ордена Суворова III степени авиационного полка, собравшись на своё последнее итоговое партийное собрание, шлём Вам, нашему учителю и другу, пламенный большевистский привет! Двадцать пять тысяч боевых вылетов, три тысячи тонн бомб, сброшенных на врага, 23 Героя Советского Союза. Таковы итоги нашей работы. Тридцать замечательных девушек — коммунистов и комсомольцев отдали свою жизнь за честь и независимость Родины. Полк доказал, что советская женщина в грозное время для Родины может мужественно, стойко и самоотверженно с оружием в руках защищать свою любимую отчизну».

800 тысяч женщин вступило в Красную Армию, триста тысяч — добровольно.

«Я мечтала стать пулемётчицей… Когда случилась война, я была уже готова! Сдала на «отлично» пулемётное дело. Я попала — какое это было счастье для меня! — в Чапаевскую дивизию, ту самую, настоящую. Я со своим пулемётом защищала Одессу, а теперь защищаю Севастополь. С виду я, конечно, очень слабая, маленькая, худая. Но скажу правду: у меня ни разу не дрогнула рука. Первое время я ещё боялась, а потом прошло. Когда защищаешь дорогую родную землю и свою семью, тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое трусость». /Из письма пулемётчицы Нины Орловой/

Могла ли я, простая санитарка, Я, для которой бытом стала смерть, Понять в бою, что никогда так ярко Уже не будет жизнь моя гореть.

Могла ли я в плену окопных буден Понять, когда окончится война, Что никогда уже не буду людям В тяжёлую минуту так нужна. /Юлия Друнина/

«Сталин пошёл дальше. Он создал артиллерийские армии, чего не было у немцев. Как надо вести наступление? Во-первых, авиация должна бомбить, хорошенько. Начинать она должна, потом артиллерия продолжает, дальняя артиллерия, только после этого танки, а после танков — пехота. Четыре этапа развития наступления Сталин разработал очень глубоко. Не знаю, были ли у немцев дивизии артиллерийские, у нас были дивизии, а к концу войны — уже армии артиллерийские. Такая масса артиллерии, она пройдёт любой фронт». /В. Молотов/ Германская идея — господство. Российская — братство.

«Мы впервые объявили миру, что не через подавление личностей иноплеменных нам национальностей хотим мы достигнуть собственного преуспеяния, а напротив, видим его лишь в свободнейшем и самостоятельнейшем развитии всех других наций и в братском единении с ними, восполняясь одна другою, привлекая к себе их органические особенности и уделяя им и от себя ветви для прививки, сообщаясь с ними душою и духом, учась у них и уча их, и так до тех пор, когда человечество, восполняясь мировым общением народов до всеобщего единства, как великое и великолепное дерево, осенит собою счастливую землю». /Ф. Достоевский/

«Соборность, всеединство не подавляют тех, кто объединяется. Каждый момент может и должен быть всеединством, а следовательно, и всеми прочими, но может только в своём индивидуальном бытии — как особая индивидуализация всеединства». /Л. П. Карсавин/

«Оправдание нации в осуществлённых ею в истории ценностях, и среди них героизм, святость имеют по крайней мере такое же онтологическое значение, как создание художественных памятников и научных систем». /Г. Федотов/

… Я никогда ещё не видела отца таким. Обычно сдержанный и на слова и на эмоции, он задыхался от гнева, он едва мог говорить: «Где, где всё это? — выговорил он, — где все эти письма твоего писателя?» Нельзя передать, с каким презрением выговорил он слово «писатель»… Мне всё известно! Все твои телефонные разговоры — вот они, здесь! — он похлопал себя рукой по карману.

— Ну! Давай сюда! Твой Каплер — английский шпион, он арестован!..

«А я люблю его!» — сказала я, наконец, обретя дар речи. «Любишь!» — выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову — и я получила две пощёчины, — впервые в своей жизни. «Подумайте, няня, до чего она дошла! — он не мог больше сдерживаться. — Идёт такая война, а она занята…!», — и он произнёс грубые мужицкие слова, — других слов он не находил…

С этого дня мы с отцом стали чужими надолго. Не разговаривали мы несколько месяцев; только летом встретились снова. Но никогда потом не возникало между нами прежних отношений. Я была для него уже не та любимая дочь, что прежде». /С. Аллилуева/

Ещё до обращения Молотова в начале войны было обращение будущего патриарха Сергия о защите православного отечества. На деньги верующих собраны танковая колонна им. Димитрия Донского и самолётная эскадрилья имени Александра Невского. Повсюду в церквах шли молебны о победе, в церквах на захваченных немцами территориях укрывались партизаны, разведчики и раненые. Священники были возвращены из лагерей и ссылок. Знаменитый архиепископ и хирург /Войно-Ясенецкий — Лука/ прямо из ссылки был направлен в военный госпиталь. Вскоре за книгу по гнойной хирургии он получил Сталинскую премию первой степени.

Свидетельствует А. Громыко:

«— Вас мы хотим направить в США не на месяц и, возможно, не на год, — добавил Сталин и внимательно посмотрел на меня. Сразу же он поинтересовался:

— А в каких отношениях вы с английским языком? Я ответил: «Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика».

И тут Сталин дал совет, который меня несколько озадачил, одновременно развеселил и, что главное, помог быть менее скованным в разговоре. Он сказал:

— А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди Церковных пастырей? Они ведь говорят чётко на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу для совершенствования знаний иностранного языка.

Я несколько смутился. Подумал, как это Сталин, атеист, и вдруг рекомендует мне, тоже атеисту, посещать американские церкви? Не испытывает ли он меня, так сказать, на прочность?..

В США в церкви и соборы я, конечно, не ходил. Это был, вероятно, единственный случай, когда советский дипломат не выполнил указание Сталина».

Послание пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви:

«Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой. Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и на сей раз развеет в прах фашистскую вражескую силу… Вспомним святых вождей русского народа Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов… Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг… Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за друга своя…» /Ин. 14, 13/

Нам, пастырям Церкви, в то время, когда Отечество призывает всех на подвиги, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорчённого не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. А если сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объяснится ещё и лукавыми соображениями на счёт возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена Родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души свои вместе с нашей паствой… Церковь благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь дарует нам победу».

Свидетельствует протоиерей В. Швец:

«Когда началась Великая Отечественная война, Патриарх Антиохийский Александр III обратился с посланием к христианам всего мира о молитвенной и материальной помощи России. Очень немного истинных друзей оставалось у нашей страны тогда. Были великие молитвенники и на Руси, такие, как иеросхимонах Серафим Вырицкий. Тысячу дней и ночей стоял он на молитве о спасении страны и народа России в тяжелейшие годы, когда страну терзали враги. Но как и в 1612 г. Промыслом Божиим для изъявления воли Божией и определения судьбы и народа России был избран друг и молитвенник за неё из братской Церкви — Митрополит гор Ливанских Илия /Антиохийский Патриархат/.

Он знал, что значит Россия для мира; знал, и поэтому всегда молился о спасении страны Российской, о просветлении народа… Он решил затвориться и просить Божию Матерь открыть, чем можно помочь России. Он спустился в каменное подземелье, куда не доносился ни один звук с земли, где не было ничего, кроме иконы Божией Матери. Владыка затворился там, не вкушая пищи, не пил, не спал, а только, стоя на коленях, молился перед иконой Божией Матери с лампадой. Каждое утро владыке приносили сводки с фронта о числе убитых и о том, куда дошёл враг. Через трое суток бдения ему явилась в огненном столпе Сама Матерь Божия и объявила, что избран он, истинный молитвенник и друг России, для того, чтобы передать определение Божие для страны и народа Российского. Если всё, что было определено, не будет выполнено, Россия погибнет.

«Должны быть открыты во всей стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии. Священники должны быть возвращены с фронтов и тюрем, должны начать служить. Сейчас готовятся к сдаче Ленинграда — сдавать нельзя. Пусть вынесут, — сказала она чудотворную Казанскую икону Божией Матери и обнесут её крестным ходом вокруг города, тогда ни один враг не ступит на святую его землю. Это избранный город. Перед Казанскою иконою нужно совершить молебен в Москве; затем она должна быть в Сталинграде, сдавать который врагу нельзя. Казанская икона должна идти с войсками до границ России. Когда война окончится, митрополит Илия должен приехать в Россию и рассказать о том, как она была спасена».

«Вторгшийся в наши пределы коварный и жестокий враг, по-видимому, напрягает все свои силы. Огнём и мечом проходит он нашу землю, грабя и разрушая наши сёла, наши города… Силён враг, но «велик Бог Земли Русской», как воскликнул Мамай на Куликовом поле, разгромленный русским воинством. Господь даст, придётся повторить этот возглас и теперешнему нашему врагу. Над нами Покров Пресвятой Девы Богородицы, всегдашней заступницы Русской Земли. За нас молитвы всего светозарного сонма святых, в земле нашей воссиявших…» /Митрополит Сергий Старгородский/

«В послевоенные годы открываются тысячи приходов во всех епархиях, в особенности в Белоруссии и Малороссии. Если в 1946 году Русская Церковь имела 10544 прихода, то через три года их число увеличилось почти на четыре тысячи. На Пасху 1946 года вновь начались богослужения в Троице-Сергиевой Лавре, заработали Московская и Ленинградская духовные академии, открылось 8 духовных семинарий. Центром духовного просвещения советских людей становится «Журнал Московской Патриархии». Практически перестаёт выходить антирелигиозная литература.

«Снижение требований к условиям единения до одного лишь признания Иисуса Христа нашим Господом умаляет христианское вероучение до той лишь веры, которая, по слову апостола, доступна «бесам». /Из резолюции Совещания по вопросу экуменизма/.

А. Голованов: «Помню, как во время войны он предлагал мне свою дачу:

«Будем жить рядом, а то все говорят — великий, гениальный, а вечером не с кем чаю попить». Я отказался, а он говорит: «Бери, а то Василевскому отдам».

А с Василевским у него была интересная история. Мне Александр Михайлович рассказывал, как Сталин пригласил и стал расспрашивать о родителях. А у него отец — сельский священник, и Василевский с ним не поддерживал отношений. «Нехорошо забывать родителей, — сказал Сталин, — А вы, между прочим, долго со мной не расплатитесь!» — подошёл к сейфу и достал пачку квитанций почтовых переводов. Оказывается, Сталин регулярно посылал деньги отцу Василевского, а старик думал, что это от сына. «Я не знал, что и сказать», — говорит Василевский».

Свидетельствует Шарль де Голль:

«…У меня сложилось впечатление, что передо мной хитрый и непримиримый борец, изнурённый от тирании России, пылающий от национального честолюбия. Сталин обладал огромной волей. Утомлённый жизнью заговорщика; маскировавший свои мысли и душу, безжалостный, не верящий в искренность, он чувствовал в каждом человеке сопротивление или источник опасности, всё у него было ухищрением, недоверием и упрямством. Революция, партия, государство, война являлись для него причинами и средствами, чтобы властвовать. Он возвысился, используя, в сущности, уловки марксистского толкования, тоталитарную суровость, делая ставку на дерзость и нечеловеческое коварство, подчиняя одних и ликвидируя других».

* * *

«Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты». /Мф. 14, 36/ Перед Ганей остро встанет вопрос — как жить дальше? Он всё более отдалялся от мира, будничная суета, разговоры уже не затрагивали его, он не знал, как себя вести, и когда однажды перед исповедью с абсолютно искренним раскаянием попросил у Дени прощения «за всё», железобетонная Дени вдруг разрыдалась, убежала в свою комнату, а наутро, не попрощавшись, бесследно исчезла.

Ганя уже будет подумывать об уединенной келье в православной обители где-нибудь на Афоне, и совсем было получит на это благословение отца Петра, который от исповеди к исповеди будет повторять со вздохом:

— Не любишь ты людей, Игнатий. Молись, чтобы даровал тебе Господь сострадание…

И вот однажды в букинистической лавке Ганя раскроет наугад потрёпанный томик Гоголя:

«Монастырь Ваш — Россия! Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для неё, ступайте подвизаться в ней. Она теперь зовёт сынов своих ещё крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздаётся крик её душевной болезни. Друг мой! Или у вас бесчувственное сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать её».

И дальше:

«Очнитесь! Куриная слепота на глазах ваших! Не залучить вам любви к себе в душу. Не полюбить вам людей до тех пор, пока не послужите им. Какой слуга может привязаться к своему господину, который от него вдали и на которого ещё не поработал он лично? Потому и любимо так сильно дитя матерью, что она долго его носила в себе, всё употребила на него, и вся из-за него выстрадалась. Очнитесь! Монастырь ваш — Россия».

Через 134 года после опубликования этих строк Ганя вернётся.

Самый расцвет застоя. Возвращение известного художника-эмигранта — событие достаточно редкостное и невероятное, но Гане удастся избежать публичной пропагандистской порки, передав почти всё своё имущество, включая картины, на нужды здравоохранения. Удастся выехать и прибыть тайком, по-английски.

— Почему вы всё-таки возвращаетесь, Дарёнов? — проникновенно глядя в глаза, спросит его симпатяга в штатском в разговоре тет-а-тет. Что в подтексте означало: — Вы в самом деле «того» или кое-что под маской святоши вынашиваете?

Ганя, положивший себе за правило, по возможности, не врать, сошлётся-таки на влияние письма Гоголя к графу А. П. T… — му, написанное 135 лет назад. Чиновник окажется малым дошлым и пошлёт за Гоголем, однако окажется, что «Выбранные места» достать не так-то просто, потому что они вроде бы при советской власти не издавались. Наконец, принесут дореволюционное издание, отыщутся нужные строчки, и чиновника это и впрямь успокоит — всё-таки документ. А когда выяснит, что Гоголь тоже был тогда «того», потому письма эти у нас и не переиздавались, концы сойдутся. Симпатяга окончательно проникнется к Гане доверием и когда, получив надлежащие подписи, Ганя снова вернётся в кабинет, то застанет его за чтением крамольных «Писем».

— А издатель-то тоже по фамилии Маркс, — смущенно скажет Сергей Иванович, будто оправдываясь.

«Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтобы быть мудрым.

Ибо мудрость мира сего безумие пред Богом». /I Кор. 3, 18–19/

Ганя любил этого Сергея Ивановича, ему хотелось обнять их всех за то, что они говорят по-русски, начиная с той ночной толпы в аэропорту, всех и каждого, перебрасывающихся незначащими словами, бранящихся, галдящих, — звуки родной речи лились на него блаженно-живительными струями, как на задохшуюся в полиэтиленовом пакете рыбину. Он никогда не думал, что в нём живёт, оказывается, волчий голод — по этой по-русски галдящей толпе. Его до слез умиляло, что он понимает всех, хотелось отзываться на все окрики, давать все справки, пожимать руки всем алкашам.

Он вдруг осознал, что вернулся домой. Что в нескольких километрах от него еще не спит, наверное, Иоанна, сорокалетняя осенняя Иоанна. В лице какая-то вызывающе-зябкая нагота, как у сбросившей листву ветки…

Такой он недавно увидел её, попавшую в кадр хроники московского кинофестиваля.

Что можно из этой вот будки набрать её номер.

— Я вернулся, Иоанна…

И Иоанна весенняя, лихорадящая, с голубым пластмассовым кольцом, стянувшим на макушке волосы, едущая к Денису на вечерней электричке. К Денису, разделившему предназначенный им единый жизненный путь на две параллельных, как рельсы, несоединимые прямые… Несоединимые у Эвклида, бесконечно пересекающиеся у Лобачевского.

И Иоанна Вечная — светлый лик за вагонным окном с летящими в синие сумерки волосами, с удивлённо приоткрытым детским ртом, то ли заглядывающая в реальность, то ли зовущая туда, к себе. По ту сторону бытия.

И Иоанна Летняя, их веками разлучённые тела, неудержимо падающие в блаженную бездну друг друга, пылающее лицо Иоанны в тощем нимбе эмпээсовской подушки, её крик, будто пробивший толщу времён, будто стон разваливающегося мира, неделимой прежде бессмертной плоти, осужденной по приговору Творца на уничтожение. Тщетно пытающейся воссоединиться в наслаждении и муке, различая в сладком оборотне утраченной полноты бытия начало дробления и смерти.

«И познал Адам Еву, жену свою…» Его прервавшая крик рука, неправдоподобная мягкость её губ под его ладонью, мелко задрожавшие веки под его губами. И весь тот их недолгий четырёхместный храпящий эмпээсовский рай, пропахший мандаринами, шашлыком и звёздами.

Он запретит себе думать об Иоанне Летней и об Иоанне живой, осязаемой всего в нескольких километрах от гостиничного номера. Он позвонит Глебу, и когда такси помчит его на другой конец Москвы, Иоанна Вечная, со старинным кожаным шнуром в неправдоподобно длинных волосах займёт, наконец, своё место рядом, по ту сторону стекла. Он почувствует на плечах её невесомые руки и успокоится, и будет наслаждаться байками шофёра — пусть что угодно мелет, лишь бы по-русски. Жадно впитывая, прокручивая вновь в памяти знакомый серпантин московских улиц, в этот промозгло-серый октябрьский день показавшихся особенно убогими вернувшемуся из-за бугра Гане. Он будет упиваться именно этой убогостью, вначале посмеиваясь над собой — ностальгия по родному болоту! Но когда шофёр остановится на кольцевой у бензоколонки, Ганя, выйдя из машины, заглядится на деревеньку неподалёку — то ли за речушкой, то ли за оврагом. Неприметная стайка одноэтажных, покосившихся, с сараями вкривь и вкось да кто во что горазд, жмущихся друг к другу домишек. Дальше — поле, лес… Если отвернуться от кольцевой — никаких примет времени, запах дымка и прелой листвы… Но за спиной, насколько хватает глаз — нагромождение бетонных айсбергов, и кресты антенн вместо церковных, типичный российский пейзаж. Старый и новый миры, повенчанные и разделённые кольцом автодороги. Их несходство было лишь кажущимся — и обречённую деревеньку, и многомиллионный город, и нескончаемую вереницу этих нещадно дымящих грохочущих грузовиков — всё это объединяло нечто неуловимое, какая-то всеобщая шаткость, неустроенность, призрачность бытия. Даже бетонные громады производили впечатление декорации своей однотипностью, отсутствием отличительных деталей, будто их наспех сработали на пару лет. Дребезжащие грузовики на кольцевой, казалось, вот-вот развалятся вместе с раздолбанной дорогой, всё было кое-как, всё авось да небось по сравнению с тем обильным добротно-комфортным миром, что оставил Ганя.

Вместе с тем он почувствует, что именно эта неустроенность утоляет сейчас его ностальгический голод. Опять придут на ум кулик и болото.

Он вспомнит первые годы «там» уже после адаптации, когда появились деньги и возможность путешествовать, вспомнит странное мистическое чувство дурного изобилия от всех этих ломящихся витрин, роскошных отелей и автомобилей, деловой нарядной толпы, бешено вращающейся в царстве неограниченных потребностей — между всеми этими офисами, биржами, супер-маркетами, банками, вернисажами, премьерами, деловыми и неделовыми встречами, адюльтерами — с весёлой обречённостью однажды запущенного кем-то волчка с его жутковатой бессмысленно-целенаправленной энергией. Смысл которого состоял, похоже, в самом процессе вращения.

Он тогда с любопытством приглядывался — особенно к сильным мира сего, к баловням судьбы.

Где та грань, когда потребности, блага цивилизации, раскручиваясь, превращают в раба? Где «есть, чтобы жить» превращается в «жить, чтобы есть»? Уже через несколько дней Ганю начнет раздражать нехватка тех самых благ. Скудость порабощает не меньше, чем изобилие, преодолимы они лишь индивидуально, изнутри. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Самое необходимое на сегодняшний день, ибо «у завтрашнего дня свои заботы». Свободен от суеты не тот, у кого нет, а тот, кто не хочет иметь.

Но тогда, глядя на убогую деревеньку на фоне унылых бетонных айсбергов, слушая громыхание разболтанных грузовиков, доносящиеся со стороны деревни переборы пьяненькой гармошки и собачий лай, вдыхая то бензиновый перегар, то печной дымок — он испытает почти физическое наслаждение именно от этого нищего пейзажа, о котором грезил в ностальгических своих снах. Равно как и о величаво-заснеженном «Севере диком» своего детства, и о Питере, сказочно прекрасном придуманном городе, будто забытом на берегу уплывшей в вечность прежней Россией и тихо умирающем под лоскутным одеялом невзрачных вывесок.

«Помни о смерти», — гласит мудрость древних. Не в том ли тайна России, не в смертной ли памяти её пейзажей, будь то Шишкинский бор, или Левитановский холм «Над вечным покоем» или «На Севере диком»?

«Безглагольность покоя»…

Это страна всепоглощающей бури и трепетной свечи; ей органически чуждо мажорное пиршество цивилизации, здесь нет пирамид и Колизеев, ничего прочного. Здесь даже построенные на века храмы взрываются, даже мощи, как православные, так и советские, не могут обрести надёжного пристанища.

Здесь душа будто помнит, что «блаженны плачущие», что на земле она в изгнании, и, пусть порой неосознанно, страстно ждёт Мессию.

«Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие… должны быть, как не имеющие; И пользующиеся миром сим. как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего» /П, 1 Кор. 7, 29/

Вы, кручиною согбенные, Вы, цепями удрученные, Вы, Христу сопогребенные, Совоскреснете с Христом! /А. К. Толстой, «Иоанн Дамаскин»/

«Ибо всё видимое временно, а невидимое вечно». /II. 2 Кор. 4, 18/

Так будет думать Ганя, вернувшийся в самый пик застоя в страну, где «Всё не то, всё не так и всё не прочно», которую «умом не понять», где если когда-то купцы и достигали богатства, то либо спивались, буянили, били зеркала, либо раздавали имение нищим, либо подавались в мятежники, подговаривая народ на бунт против собственного своего богатства и подбивая рыть себе, буржуям, могилу. Где не умеют жить по правилам цивилизованного общества. Раскрученный волчок на этой земле сразу же завалится набок.

Здесь хорошо умеют только порой биться насмерть, отдавать за что-то или кого-то жизнь, готовиться к смерти и умирать.

Предвкушение и жажда апокалипсиса царствует над этой таинственной колдовской землёй «с южных гор до северных морей», где «Человек проходит, как хозяин», ничего не имея и не желая иметь, здесь строят только для потомков, стреляются и рано гибнут певцы и поэты, здесь народ просыпается лишь для войн и катаклизмов, здесь по воскресеньям и праздникам едут всей семьёй отдохнуть на кладбище «с закусочкой на бугорке», в отпуск отправляются — «За туманом и за запахом тайги», где адрес — «не дом и не улица», где самые великие цели замешаны на смерти:

«И как один умрём в борьбе за это!.». Но отвергая, отторгая предложенный цивилизацией земной рай потребления, как предназначенная Небу невеста — богатого жениха, страна эта подсознательно жаждет апокалипсиса и готовится к нему, прозревая в нём «новое Небо и новую землю».

Не в приготовлении к смерти вечной и всепоглощающей таинственная притягательная сила этой земли, а в «смерти к жизни», в глубинной вере в грядущее Воскресение, в то, что «зерно не оживёт, покуда не умрёт». Записанное в память народную отторжение земного, подсознательное презрение к эмпирическому бытию, порабощающим благам и временным целям.

И шар земной мне сделался ядром, К какому каторжник прикован цепью…

Я в коридоре дней сомкнутых, Где даже небо тяжкий гнет, Смотрю в века, живу в минутах, И жду субботы из суббот…

Страны, откуда вернулся Ганя, жили. Россия — ждала. Она всегда смотрела только вдаль. Ошибалась, открывала двери и сердце разным проходимцам, лжедимитриям и разбойникам, её запирали в терем, насиловали, передавали из рук в руки и продавали в рабство — она воскресала и снова, поруганная и разорённая, устремляла глаза вдаль, к горизонту.

Юродивая падчерица, нелюбимая и ненавидимая, сулящая лишь беды и неприятности живущему полнокровной нормальной жизнью процветающему цивилизованному миру. Заколдованная страна, ждущая принца-избавителя. То в сонной беспросветной одури затянутая обломовской паутиной, то спросонья всё вокруг крушащая, то бредущая в пропасть за очередным лжепринцем, то сдвигающая горы и восстающая из пепла.

Страна, где говорят по-русски и ещё на сотне языков, где по улицам ходит Иоанна, где миллионы внимают несчастным полумёртвым старцам, вещающим о грандиозных планах, играя в непонятную ни им самим, ни этим миллионам сказку, где чем дальше, тем страшнее и интереснее. Чтобы через десяток лет, когда, закачавшись, рухнут прежние декорации и чёрное станет белым, а белое — чёрным, хорошее плохим и наоборот, началась новая игра, куда страшнее прежней. Чтобы явился новый жених эдаким сладкоголосым певцом свободы, любви и прав человека к бедной, сидящей в запертом тереме царевне. И обольстит, уведёт из терема, охмурит лживыми речами, колдовским зельем и блудными зрелищами, завалит яркими тряпками, разрушит терем, разорит, изнасилует, опозорит и станет её сутенёром, заставив за бесценок продавать душу и тело.

Шофёр гудел и гудел, что пора ехать, а Ганя всё стоял на стыке эпох таинственной своей страны, будто опоясанной асфальтовым кольцом бегущего времени, и думал, что вот, когда-то грохотали по этой дороге повозки, телеги, скакали тройки, менялись марки машин, несущихся в вечность, вместо асфальта была когда-то расхлябанная глина, потом брусчатка, но что будет, то уже было, и всё возвращалось на круги своя…

Но не смотрит Русь на этот постоянно меняющийся мчащийся мимо поток, она ждёт. Безмолвствует и ждёт. Уже бегут малодушные, уже «чайки стонут перед бурей» и «глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах».

Безумная его страна, ждущая Жениха. Обнищавшая, обманутая, поруганная, но снова и снова не сводящая упорного, жаждущего взгляда с серенького, закопчённого и промозглого неба, в предвкушении чуда. Когда «до конца претерпевшие» и не до конца спившиеся увидят сквозь кровавую паутину апокалипсиса восходящую на востоке голубую звезду.

И рассеются колдовские чары, нальётся небо неведомой первозданной синью… И рухнет обманно-вещественный образ падшего «века сего», разорвётся кольцо времени.

«И увидел я великий белый престол и Сидящего на нём, от Лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места». /И. О. 20, 11/

«И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло». /И. О. 21, Ч./

ПРЕДДВЕРИЕ

«Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя — красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих удары немецким захватчикам и их румынским прихвостням. Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером героизма для всей Красной Армии и советского народа». И. Сталин «Не только друзья, но и враги вынуждены признать, что наша страна объединена и сплочена теперь вокруг своего правительства больше, чем когда бы то ни было. Что тыл и фронт нашей страны объединены в единый боевой лагерь, бьющий по одной цели. Что советские люди в тылу дают нашему фронту всё больше винтовок и пулемётов, миномётов и орудий, танков и самолётов продовольствия и боеприпасов». /И. Сталин/

«У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника. Соберите авиацию обоих фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника… Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда, чтобы запутать врага… Деритесь с прорвавшимся противником не только днём, но и ночью. Используйте вовсю артиллерийские и эрэсовские силы. Самое главное — не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе». /И. Сталин. Из директивы Ставки Верховного Главнокомандующего, 2Завг. 1943 г./

Товарищу Сталину от бойцов, командиров и политработников Сталинградского фронта:

«Перед нашими боевыми знаменами, перед всей советской страной мы клянёмся, что не посрамим славы русского оружия, будем биться до последней возможности.

Под Вашим руководством отцы наши победили в Царицынской битве, под Вашим руководством победим и мы теперь в великой битве под Сталинградом!»

Колхознику Головатому:

«Спасибо Вам, Ферапонт Петрович, за Вашу заботу о Красной Армии и ее воздушных силах. Красная Армия не забудет, что Вы отдали все свои сбережения на постройку боевого самолёта. Примите мой привет. И. Сталин».

«9 августа 1942 года в блокадном Ленинграде была впервые исполнена Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича. Она была дописана уже в дни блокады и это придало ей силы и твёрдости. «Нашей борьбе с фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному Ленинграду посвящаю свою Седьмую симфонию», — писал Д. Д. Шостакович. Когда один из немецких офицеров услышал по радио трансляцию Седьмой симфонии, он записал в своем дневнике: «Мы их не победим». / В. Корнев/

«Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву.

И. В. Сталин был всё это время в Москве, организуя силы и средства для разгрома врага. Надо отдать ему должное. Возглавляя Государственный Комитет обороны и опираясь на руководящий состав наркоматов, он проделал колоссальную работу по организации необходимых стратегических резервов и материально-технических средств для обеспечения контрнаступления под Москвой. Своей жёсткой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного». /Г. Жуков/.

Молотов в беседе с Чуевым:

«— А рядом со Сталиным кто сидит?

— Это Галунский, заведующий юридическим отделом МИДа, он переводил. Но он не только знал языки, он очень хорошо знал законы, поэтому Сталин посадил его рядом с собой, чтоб нас не надули. Сталин не раз говорил, что Россия выигрывает войны, но не умеет пользоваться плодами побед. Русские воюют замечательно, но не умеют заключать мир, их обходят, недодают. А то, что мы сделали в результате этой войны, я считаю, сделали прекрасно, укрепили Советское государство…

Насчёт Польских границ в Потсдаме… «Сталин говорил о «линии Керзона»: «Что же вы хотите, чтоб мы были менее русскими, чем Керзон и Клемансо? Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надёжными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо.

Мы ни на кого не надеялись — только на собственные силы. Что касается могущества державы, повышения её оборонной мощи, Сталин стремился не только не отставать, но быть впереди, несмотря на то, что понимал, что мы вышли на самые передовые рубежи при колоссальной внутренней отсталости — страна-то крестьянская! Но мы и ракетами начали заниматься всерьёз во время войны. Могли бы мы запустить первый в мире спутник в 1957году и первого человека в космос в 1961 — м, если б не стали этим заниматься значительно раньше?

— Мне об этом рассказывал академик Василий Павлович Мишин, — говорю я, — Он долгое время был первым заместителем Королёва, а потом и его преемником на посту Главного конструктора. «Будущий советский космос, — сказал он, — начался в конце войны с обмена посланиями между Сталиным и Черчиллем. Я читал этот двухтомник переписки… Я читал и не обращал внимания на одну телеграмму Черчилля, как всегда, совершенно секретную, где говорится, что в ближайшее время советские войска возьмут польский населённый пункт Дебице, в котором немцы производят испытание крылатых ракет Фау-2. «… Я был бы благодарен, маршал Сталин, — пишет Черчилль, — если бы Вы смогли дать надлежащие указания о сохранении той аппаратуры и устройств в Дебице, которые Ваши войска смогут захватить после овладения этим районом, если бы затем Вы предоставили нам возможность для изучения этой экспериментальной станции нашими специалистами. 13 июля 1944 года».

Сталин ответил, что не знает, о каком Дебице идёт речь, «так как в Польше, говорят, есть несколько пунктов под этим названием».

Английский премьер тут же шлёт новое нетерпеливо», послание, в котором даёт подробнейшие координаты нужного ему Дебице.

Сталин отвечает кратко, что он дал на этот счёт необходимые указания. «…Обещаю Вам, что возьму это дело под свой личный контроль, чтобы было сделано всё, что будет возможно, согласно Вашему пожеланию».

И, действительно, взял под свой личный контроль.

«В тот же день, — рассказывал Василий Павлович Мишин, — мы с Серёгой /С. П. Королёв/ были на ковре у Сталина. Он дал нам указание немедленно вылететь в только что освобождённый от немцев Дебице, собрать там материалы по крылатым ракетам и всё привезти в Москву, и чтоб ничего не досталось англичанам — их разведчики там давно работают.

Так мы и сделали. По обнаруженным чертежам и обломкам нарисовали крылатую ракету и выполнили её в металле в Чехословакии. Нашими разведчиками был обнаружен некий Козак — заместитель главного немецкого ракетчика Вернера фон Брауна, чех по национальности. Он стал нам помогать.

А к Октябрьским праздникам мы отправили в Москву на железнодорожной платформе готовую крылатую ракету, машину «Татра», ящик чешского пива и написали: «Подарок Сталину». Так начинался советский космос».

— Сталин очень внимательно следил за такими делами, — говорит Молотов. — Вот пишут, что он не признавал кибернетику…

— Я имел честь, когда был студентом, слушать в аудитории самого Акселя Ивановича Берга. Это авторитет в науке об управлении! — говорю я.

— Именно Берг был назначен Сталиным заместителем председателя государственного комитета по этим вопросам. Вот на каком уровне решалось дело!

Конечно, мы не кричали об этом на весь мир. Сталин был величайшим конспиратором».

«С тех пор Сталин видел Россию таинственной, её строй более сильным и прочным, чем все режимы. Он её любил по-своему. Она также его приняла как царя в ужасный период времени и поддержала большевизм, чтобы служить его орудием. Сплотить славян, уничтожить немцев, распространиться в Азии, получить доступ в свободные моря — это были мечты Родины, это были цели деспота. Нужно было два условия, чтобы достичь успеха: сделать могущественным, т. е. индустриальным, государство и в настоящее время одержать победу в мировой войне. Первая задача была выполнена ценой неслыханных страданий и человеческих жизней. Сталин, когда я его видел, завершал выполнение второй задачи среди могил и руин»./Шарль де Голль/

«В результате двухмесячных наступательных боёв Красная Армия прорвала на широком фронте оборону немецко-фашистских войск, разбила сто две дивизии противника, захватила более 20 тысяч пленных, 13000 орудий и много другой техники и продвинулась вперёд до 400 километров. Наши войска одержали серьёзную победу. Наступление наших войск продолжается.

Поздравляю бойцов, командиров и политработников Юго-западного, Южного, Донского, Северо-Кавказского, Воронежского, Калининского, Волховского, Ленинградского фронтов с победой над немецко-фашистскими захватчиками и их союзниками — румынами, итальянцами и венграми под Сталинградом, на Дону, на Северном Кавказе, под Воронежем, в районе Великих Лук, южнее Ладожского озера». /И. Сталин/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1943 г Приказ «О введении новых знаков различия и об изменении в форме одежды Красной Армии». Приказ по войскам Юго-Западного, Южного, Донского, Северо-Кавказского, Воронежского, Калининского, Волховского и Ленинградского фронтов. Приказ в связи с завершением войсками Донского фронта ликвидации окружённых под Ленинградом вражеских войск. Присвоение Сталину звания Маршала Советского Союза Предупреждение войскам на Орловско-Курском направлении о возможном наступлении немцев. Приказ в связи с завершением ликвидации советскими войсками летнего немецкого наступления. Приказ в связи с освобождением Донбасса от немецких захватчиков войсками Южного и Юго-Западного фронтов. Участие в работе Тегеранской конференции. Подписание «Декларации трёх держав» о совместных действиях в войне против Германии и о послевоенном сотрудничестве и «Декларации трех держав об Иране».

«Армия может быть сильной только тогда, когда пользуется исключительной заботой и любовью народа и правительства. В этом величайшая моральная сила армии, залог её непобедимости». /И. Сталин/

Свидетельствует Энвер Муратов /1937год/:

«…В зале поднялся с места генерал Сивков и громким басом произнёс:

— Товарищи! Предлагаю выпить за мир, за сталинскую политику мира, за творца этой политики, за нашего вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина.

Сталин протестующе замахал рукой. Гости растерялись. Сталин что-то сказал Тимошенко, который объявил: «Просит слово товарищ Сталин». Раздались аплодисменты. Сталин жестом предложил всем сесть. Когда в зале стало тихо, он начал свою речь. Он был очень разгневан, немножко заикался, в его речи появился сильный грузинский акцент.

— Этот генерал ничего не понял. Он ничего не понял. Мы, коммунисты, — не пацифисты, мы всегда были против несправедливых войн, империалистических войн за передел мира, за порабощение и эксплуатацию трудящихся. Мы всегда были за справедливые войны за свободу и независимость народов, за революционные войны, за освобождение народов от колониального ига, за освобождение трудящихся от капиталистической эксплуатации, за самую справедливую войну в защиту социалистического отечества. Германия хочет уничтожить наше социалистическое государство, завоёванное трудящимися под руководством Коммунистической партии Ленина. Германия хочет уничтожить нашу великую Родину, Родину Ленина, завоевания Октября, истребить миллионы советских людей, а оставшихся в живых превратить в рабов. Спасти нашу Родину может только война с фашистской Германией и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне.

Сталин осушил свой фужер, все в зале сделали то же самое. Воцарилась тишина. Продолжился концерт.

«Сталин провозгласил тост за танкистов. Далее, пока продолжался банкет, тосты провозглашались только Сталиным: за лётчиков, военных моряков, связистов и мотоциклистов, сапёров, кавалеристов… Каждый раз, когда Сталин произносил тост, он кратко определял, какие задачи будет выполнять тот или иной род войск во время войны».

Свидетельствует К. Симонов /Беседы с адмиралом Ц. С. Исаковым/:

«На всех этих переходах, на каждом повороте стояли часовые — не часовые, а дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и ещё не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: «Заметили, сколько их там стоит? Идёшь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернёшь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идёшь мимо них по коридору и думаешь…» «…Тогда я попросил слова и, горячась, сказал об этой железнодорожной ветке, о том, что это не лезет ни в какие ворота, что так мы предприятия не построим и что вообще эта накладка железнодорожных путей на шоссе, причём единственное, — не что иное, как вредительство. Тогда «вредительство» относилось к терминологии, можно оказать, модной, бывшей в ходу, и я употребил именно это выражение.

Сталин дослушал до конца, потом спокойно сказал: «Вы довольно убедительно, товарищ /он назвал мою фамилию/, проанализировали состояние дела. Действительно, объективно говоря, эта дорога в таком виде, в каком она есть сейчас, не что иное, как вредительство. Но прежде всего тут надо выяснить, кто вредитель? Я — вредитель. Я дал указание построить эту дорогу. Доложили мне, что другого выхода нет, что это ускорит темпы, подробностей не доложили, доложили в общих чертах. Я согласился для ускорения темпов. Так что вредитель в данном случае я. Восстановим истину. А теперь давайте принимать решение, как быть в дальнейшем»…

Надо сказать, что он вёл заседания по принципу классических военных советов. Очень внимательно, неторопливо, не прерывая, не сбивая, выслушивал всех. Причём старался дать слово примерно в порядке старшинства, так, чтобы высказанное предыдущим не сдерживало последующего. И только в конце, выловив всё существенное из того, что говорилось, отметя крайности, взяв полезное из разных точек зрения, делал резюме, подводил итоги. Так было в тех случаях, когда он не становился на совершенно определённую точку зрения с самого начала».

«…Меня просто потянуло к нему, я подошёл к нему и сказал:

— Товарищ Сталин! Наш Тихоокеанский флот в мышеловке. Это всё не годится. Он в мышеловке. Надо решать вопрос по-другому. И взял его под руку и повёл к громадной карте, которая висела как раз напротив того места, где я сидел за столом. Видимо, эта карта Дальневосточного театра и навела меня на эту пьяную мысль: именно сейчас доказать Сталину необходимость решения некоторых проблем, связанных со строительством Тихоокеанского флота. Я подвёл его к карте и стал ему показывать, в какую мышеловку попадает наш флот из-за того, что мы не вернём Сахалин. Я ему сказал:

— Без Южного Сахалина там, на Дальнем Востоке, большой флот строить невозможно и бессмысленно. Пока мы не возвратим этот Южный Сахалин, до тех пор у нас всё равно не будет выхода в океан.

Он выслушал меня довольно спокойно, а потом сказал:

Подождите, будет вам Южный Сахалин!.. Я стал говорить что-то ещё, тогда он подозвал людей, да, собственно, их и звать не надо было, все столпились вокруг нас, и сказал:

— Вот, понимаете, требует от меня Исаков, чтобы мы обладали Южным Сахалином. Я ему отвечаю, что будем обладать, а он не верит мне…

Этот разговор вспомнился мне потом, в сорок пятом году… не мог не вспомниться…

…Сталин в гневе был страшен, вернее, опасен, трудно было на него смотреть в это время и трудно было присутствовать при таких сценах. Я присутствовал при нескольких таких сильных вспышках гнева…

Когда я сказал, что видел Сталина во гневе только несколько раз, надо учесть, что он умел прятать свои чувства, и умел это очень хорошо. Для этого у него были давно отработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней… Всё это были средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить своих чувств, не выдать их. И это надо было знать для того, чтобы учитывать, что значит в те или иные минуты его мнимое спокойствие.

…В Полярном, в кают-компании миноносца, глядя в иллюминатор и словно разговаривая с самим собой, Сталин вдруг сказал:

— Что такое Чёрное море? Лоханка. Что такое Балтийское море? Бутылка, а пробка не у нас. Вот здесь море, здесь окно! Здесь должен быть большой флот, здесь! Отсюда мы сможем взять за живое, если понадобится, Англию и Америку. Больше неоткуда!

Это было сказано в те времена, когда идея создания Большого флота на Севере ещё не созрела даже у самых передовых морских деятелей…

… И вот после всех этих речей Сталин, как бы нехотя, взял слово и сказал:

Что тут говорили: возьмём, победим, завоюем… Война, война… Это ещё неизвестно, когда будет война. Когда будет — тогда будет! Это север!.. — и ещё раз повторил: — Это север, его надо знать, надо изучать, освоить, привыкнуть к нему, овладеть им, а потом говорить всё остальное.

Мне тоже понравилось это тогда, понравилось серьёзное, глубокое отношение к сложному вопросу, с которым мы тогда только начинали иметь дело».

* * *

Вот уже несколько лет, как уехал Ганя, жизнь шла себе и шла, они исправно выпускали в год по серии. Популярность семейного союза Градов-Синегина росла. И росла прямо пропорционально интенсивность военных действий на семейном фронте. Всё злее будут жалить завистливые киношные языки, что, мол, Градова «сделала» жена, припоминая скандальный его провал с единственной самостоятельной лентой, что будет в общем-то несправедливо. Денис был, безусловно, талантлив, трагедией его, как режиссёра, стала прикованность к телевизионной многосерийности, он тоже оказался в кабале и всегда тосковал по большому экрану. И там, где ему удавалось, как он говорил, «высунуться в форточку», прекрасно справлялся один, не хуже других. И возможно, стал бы в кино звездой первой величины, не будь этой их роковой короткометражки о бригаде Стрельченко и его не менее роковой страсти к многосерийному детективному «подполью».

Конечно, до него доходили шуточки, типа «Этот град трошки синеват» или «Он не гений, он синегий», обыгрывающие их фамилии.

В победах на любовном фронте Денис, видимо, бессознательно или сознательно самоутверждался — и в собственных глазах, и в глазах общественного мнения. Однажды, когда они ещё на заре туманной юности выясняли отношения, Иоанна опрометчиво заявила, что не будет считать изменой, если он с кем-то переспит, на это ей глубоко плевать, но взяла с него слово, что если он кого-то полюбит, то скажет правду. Иоанна играла вроде бы наверняка — предполагать, что Денис способен на сильные чувства было всё равно что представить, как их холодильник полюбит другую хозяйку. В Денисовой душе морозилось всё — курица, рыба, свинина, морозилось и охлаждалось. У него была одна-единственная страсть — работа, один-единственный идол. Для всего прочего он держал постоянную температуру, близкую к нулю.

Но Иоанна неожиданно обнаружит, что ошиблась не в Денисе, а в себе. Она оказалась патологически старомодной собственницей — пусть холодильник, пусть морозит, но это МОЙ холодильник! Его измены, как выяснилось, приводили её в ярость. Но поздно, слово вылетело. Если б она хоть однажды дала ему почувствовать свою позорную бабью ревность, он бы, скорее всего, утихомирился, перестал комплексовать и равновесие было бы установлено. Но куда там! Чем отчаяннее Иоанна убеждала Дениса, себя и других, что ей плевать на его баб, тем больше их появлялось, и она в бессознательной ярости мстила, пересказывая ему эти шуточки, что «град синеват». И вообще старалась незаметно унизить, куснуть в самое уязвимое место — самолюбие, и наслаждалась, видя, как вибрирует этот прибор со знаком качества и тоже не показывает вида. Хоть и перегревается, но температуру держит. И вот уже на полках фрукты, шампанское, устрицы заморские, и ещё невесть что, и всё чужое, и когда ей об этом докладывают, надо тоже равнодушно улыбаться и «держать температуру», и эта тайная дурацкая кровавая и детская война разгорается, и киношная публика уже предвкушает очередной «ручеёк».

Так Иоанна наречёт периодический распад той или иной элитной супружеской пары в верхах, в результате чего освобождалось два вакантных места и неизбежно начинались новые перестановки, распады и формирования. Весь бомонд приходил в движение, расходился, сходился, скандалил, но не очень. Скандалить считалось моветоном, и, в конце концов, всё утрясалось до очередного «ручейка». «Ручейки» обычно случались в замкнутом узком кругу или близких кругах — киношном, писательском, театральном, поэтому здесь никто особенно не страдал, разве что дети и собаки, игра эта придавала жизни остроту и пикантность, каждый участник получал, в конце концов своё новое место при общем постоянном количестве играющих.

Хуже бывало, если в отлаженную систему попадал чужой из сопутствующей элите среды — научно-технической, общеобразовательной или общепитовской. Когда кто-либо выбирал официантку, манекенщицу, учительницу сына или передовую доярку — такое тоже однажды было. Тогда в системе неизбежно оказывался лишний, и какое-либо милое очаровательное существо, оказавшись не у дел и недоумевая, в чём оно провинилось перед фортуной, попадало почему-то в Денисов холодильник.

Там, правда, жертва быстро разбиралась, что к чему, что здесь ей не светит, и, мобилизовавшись, затевала новый «ручеёк». А Яна напряжённо следила за передвижениями, вычисляя грядущую претендентку на её собственность, ненавидя и себя, и Дениса за это унизительное состояние. Но ничего не могла с собой поделать.

Хельге из Тарту, которая играла у них однажды контрабандистку-англичанку /уж так заведено было — брать на роль иностранцев прибалтов/ будет не из «круга». Костистая, белесая, веснушчатая, с намертво уложенной причёской, неизменно строгой тёмной юбкой и неожиданно смелыми полупрозрачными блузками, сквозь которые просвечивала маленькая безупречная грудь, — она займёт в Денисовом холодильнике обычное рядовое место. И почему именно из-за неё сорвётся Иоанна — неизвестно.

Будет бархатный сезон, Денис с группой уедет на натуру в Гагры. Они обычно предусматривали натуру на Юге или Взморье, чтобы заодно немного отдохнуть, искупаться — на нормальный полновесный отдых времени вечно не хватало, и Яна, автор сценария, ездила с группой. Но на этот раз всё одно к одному не заладится, ей придётся остаться, чтобы побывать на интересном судебном заседании. К тому же начальству сценарий очередной серии покажется чересчур мрачным, придётся садиться за письменный стол и «осветлять». Конечно же ей, Иоанне, в то время как Денис в перерывах между солнечными и морскими ваннами кое-что снимает. Перспектива торчать в душной Москве не очень соблазняла. Но, разумеется, не в ваннах было дело, а в том, что позвонит из Гагр Лиловая, та самая бессменная Денисова ассистентка, успевшая сменить за эти годы несколько мужей, квартир и причесок, но оставшаяся верной Денису и цвету помады, и сообщит, что приехала «эта конопатая б…», хотя никакой роли у неё на этот раз нет. Приехала, как говорит, отдохнуть на Пицунде, но путёвки у неё никакой тоже нет, и вообще она на Пицунду не думает ехать, а сняла комнату в Гаграх и всё время вертится на съёмках.

— Господи, кто приехал?

— Ну эта, как её… Шкаф!

Речь шла о Хельге. Так действительно именовался модный в то время сервант, за которым гонялась вся Москва.

— И ты представляешь, у Гиви в субботу пятидесятилетие, он вечером на вилле собирает банкет, из Пицунды приедут, даже из Москвы, ну и нас он пригласил, а тут она спрашивает: «Как ты думаешь, мне в вечернем платье идти, или попроще?» «В задницу, говорю, тебе идти, — так и сказала, честное слово. — Кто тебя приглашал?» А она эдак хмыкает нагло мордой своей в горошек, — Денис, — говорит, — Я с Денисом пойду. Нет, ты представляешь? Денис её пригласил…

Яна попросит не забивать ей мозги и рассказать о деле, — что успели отснять, какая погода и всё такое, но звонок сделает своё черное дело. Она, значит, должна сидеть в душной Москве над поправками и в судах, лаяться со свекровью из-за Филиппа, которого та совсем распустила, лаяться с самим Филиппом, который слушает разве что своих битлов, ради того, чтоб загорелый Денис повёл свою загорелую прошлогоднюю шлюху в дом, где сам Гиви, милый хлебосольный грузинский писатель, их друг, присылающий к новому году вино «Изабелла», а также все знакомые и незнакомые, будут лицезреть этот триумф её беспросветной глупости.

Именно незанятость Хельге на картине, то, что она приехала «просто так», приехала к Денису, и особенно этот их предстоящий «семейный» визит в гости к Гиви доведут Иоанну до белого каления. Всю ночь духи зла будут нашёптывать ей планы мести, и к утру она сочинит, наконец, сценарий, где зловещая изощрённость замысла подберётся воистину к шекспировским высотам. Духи эти помогут ей, обычно ужасной копуше, в какие-то полчаса покидать в сумку всё необходимое, ничего не забыв, включая джинсовую Денисову куртку и самое своё сногсшибательное платье — последний писк из-за бугра, будто рыбья чешуя, облепляющая тело. И купальник, и даже солнечные очки. Потом они, духи, обмотают её своими щупальцами, усадят в такси и помчат через весь город к аэропорту, где раздобудут мигом билет несмотря на разгар сезона, запихнут в самолёт и там, на, высоте семи тысяч метров, окончательно ею овладеют, распаляя страстной своей злобой, упоительными картинами землетрясения, которое она собралась учинить. И когда самолёт вдруг ухнет в воздушную яму, она испугается не возможной своей гибели, а того, что задуманное злодейство в этом случае не состоится.

— Совсем я, кажется, спятила… — вяло подумается ей, но и мысль эта, и хлопковые нагромождения облаков под крылом, и попутчики в такси Адлер-Гагры, свекровь и невестка, везущие домой палас с жутким названием «медно-аммиачный», и не менее жуткий запах чудища, и их темпераментный трёп с шофёром, утробные резкие звуки с часто повторяющимся, единственно знакомым словом «ара» — «нет, нет» — и петляющая горная дорога, и, наконец, блеснувший за поворотом голубой осколок моря, — всё это будет лишь необходимым изобразительным рядом. А подлинное действо снова и снова разыгрывалось в ней самой, внутри, во многократном сладострастном прокручивании кровавого завтрашнего спектакля.

У хозяйки, где она, то одна, то с Денисом, несколько раз жили «дикарями», свободной комнаты не оказалось. — «Ай, почему не написала, кацо?» — «Да вы не беспокойтесь, тётя Назия, я всего на пару дней, пристройте где-нибудь»… Индийский платок в подарок, и Яне достаётся комнатушка Отарика. Вход туда прямо из сада, головокружительно крутая лестница, но зато увитый «Изабеллой» балкон и полная автономия. Яна довольна, недоволен лишь Отарик, ему придётся на эти два дня переселиться к бабушке, которая «ворчит и храпит». Но Яна знает, чем задобрить Отарика — какой советский мальчишка, будь он Стариком, Петькой или Шамилем, если у него есть телевизор, не бредит Павкой Кольчугиным — Антоном Кравченко? Бесстрашным, хитроумным и непобедимым сыщиком, суперменом и мстителем, от которого не уйдёт ни один гад? Эдаким советским Джеймсом Бондом… Были даже тревожные статьи о поголовной «антонизации» подростков, которые носят рубашки, кепарики — «антонки», лихо сигают с крыш, порой ломая конечности, палят из самоделок и дерутся до крови, подражая своему кумиру, мастеру спорта по самбо и спортивной гимнастике, чаще всего обходящемуся без каскадёров. Употребляют его словечки и пишут на пыльных автомобильных капотах заглавное «А». То есть «Иду на вы! Антон».

Разумеется, Отарик не только знал, что в городке снимается сам Кравченко, но и поведал взахлёб содержание всех отснятых эпизодов, — непонятно было, когда он успевает ходить в школу и готовить уроки. Просьбу Яны передать Павке, то есть Антону Кравченко, записку Отарик, разумеется, встретит с восторгом. И, конечно, мигом простит ей вторжение в свои покои.

— Только тайно, чтоб никто-никто… — шепнула Яна, сунув в его тонкие раскрытые клювом пальцы запечатанный конверт. Пальчики сжались, проглотив добычу, в горячих угольных глазах Отарика заплясали колдовские огоньки, и он исчез, будто и не было мальчика. И так же неправдоподобно быстро — Яна едва успела переодеться с дороги, — появился вновь по невероятно крутой, ведущей на балкон лестнице. Как юный Ромео. Изобразит пальцами букву «У» — «Победа! Всё в порядке» — тоже Антонов жест, и покажет прямо на рукаве футболки размашистый автограф своего кумира.

Она назначила Антону встречу на заваленном пустой тарой клочке пляжа, сразу за второразрядной хачапурной, где и перекусила в ожидании. Хачапури были суховатыми и пересоленными, но зато с пылу-с жару, а кофе и вовсе приличный, по всем правилам, на жаровне с раскалённым песком и хозяином с такими же угольно-калёными, как у Отарика, глазами.

Время тянулось медленно, до шести оставалось ещё четверть часа. Она вспомнила о море. Оно в нескольких шагах, а она ещё даже не искупалась, она совсем забыла о море, хотя прежде всегда первым делом, бросив как попало вещи, бежала в «стихию».

«О, море в Гаграх!.». Реки наводили на неё тоску, да и другие моря — Азов, Прибалтика. Даже Крым. Гагры с их неправдоподобной красотой вызывали мысли о рае, они были волшебством, а она обожала чудеса. Она приезжала сюда, как в рай и уезжала всегда со слезами, она томилась по «морю в Гаграх» на любом другом курорте — в Паланге, Варне, Коктебеле, Пятигорске, по которому однажды долго бродила, любуясь красотами и всё больше мрачнея, и Денис, наконец, взорвался — чего она, собственно говоря, ищет? А она призналась — «моря». Мысль, что где-то здесь должно быть море, досаждала, пока она, плюнув, не взяла два билета на самолёт, хотя до смерти боялась летать, выслушала стойко всё, что думает по этому поводу Денис, и через час уже окуналась в «стихию».

И вот она совсем забыла про море.

За хачапурной, за пустыми ящиками, оно было не слишком чистым, возможно, здесь неподалёку в него сливали всякую дрянь, да и погода была не ахти. И хоть и одела она купальник, но белья сухого не взяла, и полотенце забыла. А когда доплыла до буйка и легла на спину, глядя на расплывающееся над головой вечернее облако с золотисто-розовыми краями, она исцелилась на мгновенье, жизнь снова стала жизнью, море укротило демонов. Но лишь на мгновенье, пока она не увидала прыгающего по ящикам Антона в тёмных очках и надвинутой на лоб ковбойской шляпе, и не свистнула ему особым «Панкиным» свистом.

Он махнет рукой. Действие второе. Ваш выход, Иоанна.

— Ну ты даёшь, — он целует её в щёку. — Фу, лягушка. Где полотенце? Как это нет? Рандеву на помойке. Что вообще происходит?

Она прыгает на одной ноге, вытрясая из уха воду, натягивает на мокрое тело сарафан, ловко освобождается от бикини, трусики падают к ногам. С Антоном она не церемонится, они с незапамятных времён как брат и сестра, на съёмках чего только ни бывало, и спали на одном матрасе, и в деревенской бане приходилось наскоро мыться всем скопом. Мальчики, отвернитесь; девочки, отвернитесь.

Обсыхая на остывающем солнце среди пропахших помидорами и хурмой ящиков, хоть и невелика была вероятность, что кто-то из общих знакомых или Антоновых фанатов заберётся на эту свалку, хоть и сомбреро с очками закрывают ему поллица, но бережёного Бог бережёт, — она изложит ему третье действие и его непосредственную роль.

Он даже очки снял и смотрел на неё во все глаза — разыгрывает она его, что ли? Потом в панике принялся вытирать лицо лифчиком сохнущего бикини. Лифчик она отобрала.

— Ну ты даёшь!.. Нет, это, мать, без меня… Ты меня не подставляй. Он не поймёт.

Она заверила, что не собирается его подставлять, что всё берёт на себя, что с юмором у Дениса в порядке, а осенившая её в Москве идея гениальна, она вон за тысячу километров специально прилетела, хоть и самолёта боится, как чумы — неужели всё зря? И Гиви будет сюрприз, на всю жизнь запомнится…

Да уж запомнится!.. Не, мать, я в эти ваши игры…

Конечно, он подумал о «Шкафе», об этой Хельге, но на сей случай у Яны было заготовлено несколько отвлекающих реплик, из которых следовало, что присутствие денисовой подружки в городе, которое ей, само собой, известно, колышет её не более присутствия в городе этой вот мухи. Она предвидела, разумеется, что Антон заартачится, но у неё всё продумано, отработан текст и подтекст. По сценарию в конце третьего действия Антон должен сдаться, что, в конце, концов, и происходит. Антон, при всём своём патологическом упрямстве, принадлежал им — ей и Денису. И никуда от этого, не денешься.

Это он, Денис, углядел в совсем ещё желторотом провинциальном мальчишке из КВН, великолепно крутящем на сцене сальто, будущего великого и непревзойдённого Павку Кольчугина, хотя пробы были не очень. И она, да и худсовет поначалу никак не могли понять, почему такой странный выбор. Хотя где-то в мистических глубинах её подсознания таился ответ — Яна это чувствовала интуитивно, но никак не удавалось ей ухватить свою догадку за хвост. Так или иначе — Антон Кравченко вот уже второе десятилетие принадлежал им. Из года в год, от серии к серии — сердце телесериала! Антон старел вместе с Павкой, это была его первая и основная жизнь. Маленький театрик там, в родном городке, откуда наотрез отказалась ехать жена его Нина, завлабораторией в «Ящике», был как бы между прочим, между съёмками. И семейная жизнь, и уютный коттедж на две семьи, и отцовство /обожаемые мальчишки-близняшки/ — на всё это почти не оставалось времени. И хотел Антон или не хотел, он всё более становился Павкой Кольчугиным. Она, Иоанна, лепила, придумывала ему эту главную жизнь — подвиги, мысли, женщин.

О, разумеется, Антон был идолом и должен был принадлежать всем и никому — это Яна отлично понимала. И у неё была трудная задача: с одной стороны, советский супермен должен быть безупречно нравственно чист, с другой — сводить женщин с ума, оставаясь при этом непобедимым, но и не вызывая сомнений в своей мужской потенции и мощи. Она придумала ему некую таинственную возлюбленную, иностранку-коммунистку, под разными крышами работающую на нашу разведку, которая появлялась чудесным образом всякий раз, когда Павка оказывался один на один с опасным и трудным заданием, связанным с международной мафией. То под видом стюардессы, то танцовщицы, то роскошной светской дамы, она всегда спасала, снабжала ценными сведениями и вообще всячески «содействовала», каждый раз гримируясь и скрывая от зрителей лицо. Узнаваемая лишь по шраму за ухом под роскошными волосами и ещё кое-какими деталями, из которых следовало, что таинственная незнакомка — опять «та самая». Подруга детства, может быть, даже невеста или тайная жена, но об этом ни гу-гу, и каждый раз после поцелуя в диафрагму подруга детства — иностранка снова исчезала в волнах житейского моря до следующей серии, оставляя Павку-Антона вновь свободным на радость героиням и телезрительницам.

Как ни крути, она, Яна, творила судьбу Павки-Антона даже в большей степени, чем Денис, — Антон чувствовал эту власть и тяготился ею, и бунтовал, порой с ослиным упрямством отстаивая свои идеи и «находки», которые иногда были «в яблочко», чаще — бредом. И тогда Денис психовал, а Яна терпеливо давала Антону самому почувствовать, что гребёт он не туда и повернуть надо «туда». Денис ломал его. Антон Дениса ненавидел и побаивался, Яна подозревала, что он и её в глубине души ненавидит, но, чисто по-женски заставляя его захотеть то, чего хочет она, добивалась куда большего, чем Денис.

Вот и сейчас в этом единоборстве она перетягивает Антона на свою сторону, используя заготовленные в самолёте аргументы, кино развивается по плану. Теперь Антон должен уговорить Надежду Савельевну, гримёршу и, если заупрямится, вывести на сцену ещё одно действующее лицо — Лиловую, закадычную подругу Надежды Савельевны. В поддержке Лиловой Яна, разумеется, не сомневалась.

— Что я, в конце концов, зря летела? Поправки сдавать, времени в обрез, так хорошо придумала, всё бросила, и летать боюсь, теперь вот ещё обратно… Думала — всем сюрприз, ты, во всяком случае, оценишь, а ты… Серый ты, Кравченко! — орала она ему вслед, уже прыгающему прочь по ящикам, скользящему по некондиции из перезревшей хурмы и помидоров, уже сообщнику.

Он обернётся и в бессильной досаде покрутит пальцем у виска.

— Балда, я всё беру на себя! — крикнет она вдогонку.

Он исчезнет, а она опять полезет в море. Ей было то жарко, то холодно. И тогда, и ночью на узкой койке Отарика, где она проворочается почти без сна, то затворяя, то распахивая балконную дверь. И запах зреющей «Изабеллы», и треск цикад. И, как конец света, налетающий время от времени огненный грохот проносящегося поезда, и упоительно-мазохистская мысль, что Денис и эта, «Шкаф», конечно же, сейчас вместе, и его рука на её маленькой точёной груди, и сплетённые тела извиваются, как осьминог, и окно, как у неё, то открыто, то закрыто. И трещат цикады, и пахнет «Изабеллой», и грохочет поезд…

Всю ночь напролёт будут терзать её демоны, снова и снова прокручивая в воспалённом мозгу адскую эту эротику, и она будет пить и пить из ядовитого сосуда, всё более пьянея разрушительной злобой. Это будет захватывающе-мучительно, как заглядывание в пропасть.

ПРЕДДВЕРИЕ

«За период зимней кампании 1942–1943 годов Красная Армия нанесла серьёзные поражения гитлеровским войскам, уничтожила огромное количество живой силы и техники врага, окружила и ликвидировала две армии врага под Сталинградом, забрала в плен свыше 300 тысяч вражеских солдат и офицеров и освободила от немецкого ига сотни советских городов и тысячи сёл. Зимняя кампания показала, что наступательная сила Красной Армии возросла, наши войска не только вышибли немцев с территории, захваченной ими летом 1942 года, но и заняли ряд городов и районов, находившихся в руках врага около полутора лет. Немцам оказалось не под силу предотвратить наступление Красной Армии». /И. Сталин/

«Навсегда сохранит наш народ память о героической обороне Севастополя и Одессы, об упорных боях под Москвой и в предгорьях Кавказа, в районе Ржева и под Ленинградом, о величайшем в истории войн сражении у стен Сталинграда. В этих великих сражениях наши доблестные бойцы, командиры и политработники покрыли неувядаемой славой боевые знамена Красной Армии и заложили прочный фундамент для победы над немецко-фашистскими армиями». /«Правда», 23 февраля, 1943 г./

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

«Суд же состоит в том, что свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму; нежели свет, потому что дела их были злы.

Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны». /Иоан. 3, 19–21/ То есть оправданы будут ИДУЩИЕ К СВЕТУ, ПОСТУПАЮЩИЕ ПО ПРАВДЕ.

Ибо дела ПОСТУПАЮЩИХ ПО ПРАВДЕ В БОГЕ СОДЕЛАНЫ.

Это напрямую относится к советским людям. Иосифу удалось своим «жезлом железным» худо-бедно создать Антивампирию, семью народов, противостоящую мировому злу, царству Мамоны.

«…Простите, но я в этом отсутствии самого вкуса к провинциализму, в неумении и нежелании устраиваться своим меленьким мирком, какою-нибудь там самостийностью вижу всё-таки печать величия нашего народа, и его духовного превосходства, по крайней мере, в призвании: единственный в мире народ вселенского сознания, чуждый национализма… И вообще в этом залог великого будущего, а всё великое трудно, и даже опасно». /прот. Сергий Булгаков/ Капитализм — более-менее цивилизованный мир хищников, поделивший территорию на «зоны владения».

Социализм — гостиница с равными правами для всех, но с отдельными номерами люкс. Неимеющие их завидуют имеющим, что потенциально порождает возможность реставрации капитализма.

Коммунизм — дружная семья народов, спаянная любовью. «Все за одного, один за всех». «Хлеба горбушку, и ту пополам».

Царствие Небесное — семья народов, спаянная любовью, в Доме Отца.

Есть вечные ценности пред Богом. Это, прежде всего, добрые дела — накормить голодного, дать крышу над головой бездомному, одеть нагого, исцелить болящего, сеять «разумное, доброе, вечное», «избавлять от лукавого»… Ну и, конечно, благословлённая Церковью защита православного отечества. Точнее, богоугодного, потому что и другие конфессии благословили свою паству защищать Антивампирию — Родину. «Кто душу положил за други и до конца всё претерпел…» «Пароходы, строчки и другие ДОЛГИЕ ДЕЛА».

Каждый день советских людей, прожитый «по правде», превращал личное историческое, тленное время в ВЕЧНОСТЬ, в вечную ценность, благословлённую Небом. Это прекрасно понял Пастернак в обращённых к Иосифу стихах:

Я понял: всё живо.

Векам не пропасть, И жизнь без наживы — Завидная часть.

Спасибо, спасибо Двум тысячам лет, В трудах без разгиба Оставившим свет.

— Постой, почему «Двум тысячам»? — спросил АГ.

— Двухтысячелетняя история христианства, сын тьмы. Слушай дальше:

Я понял всё в силе,

В цвету и соку.

И в новые были

Я каплей теку.

И вечным обвалом

Врываясь извне,

Великое в малом

Отдастся во мне

И смех у завалин,

И мысль от сохи,

И Ленин, и Сталин

И эти стихи.

Суд будет над мироощущением, «состоянием души» каждого. Сумел ли человек за свой земной путь выздороветь от порождённого самостью вампиризма или хотя бы понять, что БОЛЕН? Или по-прежнему отнимает у Неба время и души детей Его, а свою жизнь тратит, чтобы самоутвердиться за счёт других и даже самого Неба…

«Чтоб служила мне рыбка золотая, и была бы у меня на посылках»…

Мироощущение малой части вселенского восходящего Целого — Богочеловечества, самоотверженно служащего этому Целому… Оно, осознанно или интуитивно, имелось у советского народа. Это был уже НАРОД а не стадо.

Состояние души, сердца, осознавших себя как «малое в великом», его соответствие Замыслу. Всякая малая клетка, самоотверженно служащая всякому живому организму на земле, частью которого она является, получает в награду жизнь. Временную, земную. Цветок, дерево, птица, любая клеточка и орган человеческого тела…

— Кроме аппендикса, — хмыкнул АГ.

— Жизнь земная — награда за соответствие Замыслу на земле.

Жизнь вечная — награда Неба.

«Сейте разумное, доброе, вечное»… Всё это заложено в Молитве Господней «Отче наш» — Формуле Спасения. В традиционных христианских ценностях, во многих других религиях мира.

Было ли такое мироощущение у «товарищей» с их «мечтой прекрасной, ещё не ясной», которая являлась, безусловно, заложенной в сердце тоской по Свету. С отвержением буржуинской Вампирии, где можно за счёт других дать вволю разгуляться самым низменным инстинктам, с мечтой о Тайне, — они были «на Пути». И Господь неведомо стоял рядом, и рождалось в сердцах Царствие, давая ощущения счастья, полноты истинного бытия, выхода бессмертия в Боге, приобщения к Великому Целому.

А насколько при этом были соблюдены «права человека»… «Мои пути — не ваши пути»… Может ли добро быть с кулаками? В схватке с тем, кто может когтем перевернуть землю, если дать волю, с его армией тьмы, с сидящем в каждом оборотнем первородного греха, потенциальным вампиром, убивающим прежде всего своего хозяина?

Мышление Иосифа, пусть ветхозаветное, давало однозначный ответ: пасти их, вверенных ему Богом, «жезлом железным», отстреливаясь от волков, внутренних и внешних. Поставить на Путь и гнать вперед, вверх, отсеивая /не без ошибок, разумеется/ «паршивых овец». И взять за это всю ответственность перед Всевышним.

Главное — «избавить от лукавого», пичкающего обманными ядовитыми плодами, увести от Вампирии, от «рабства египетского» у дурной количественной бесконечности и родовой необходимости, от «работы вражия»…

И служили они «заре коммунизма», не надеясь на бессмертие — награду церковной паствы, бескорыстно исполняли заповеди — не только согласно партийному уставу, постановлению партбюро или комсомольского собрания, но по велению сердца… Не веря в адские муки загробные. То есть не из-за страха, не за награду, не как рабы или наёмники, а как сыны… Что делало их подвиг особенно ценным перед всевидящим оком Божиим…

* * *

Приказ Народного Комиссара Обороны:

«23 февраля 1943 года гвардии рядовой 254 Гвардейского стрелкового полка Гвардейской стрелковой дивизии Александр Матвеевич Матросов, в решающую минуту боя с немецко-фашистскими захватчиками за дер. Чернушки, прорвавшись к вражескому ДОТу, закрыл своим телом амбразуру, пожертвовал собой и тем обеспечил успех наступающего подразделения…

…Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно в списки 1-й роты, 254 Гвардейского полка имени Александра Матросова.

Народный Комиссар Обороны, Маршал Советского Союза И. Сталин».

* * *

«— Я недавно был в Венгрии, мне говорили, что у них в коммунизм никто не верит.

— Венгры? Мещане они глубокие, мещане. У русского же есть какое-то внутреннее чутьё, ему нравится размах, уж если драться, так по-настоящему, социализм — так в мировом масштабе… Особая миссия… В данном случае, да.

— Как Достоевский говорил, народ-богоносец.

— Богоносец, да. У него — своё… Всё-таки решились, не боялись трудностей, открыли дорогу и другим народам… Вот рядом живут разные народы, дышат по-разному. Для одних социализм — великая цель, для других — приемлемо и не слишком беспокоит». /Молотов — Чуев, 1983 г./

— Сталин вёл дело к гибели империализма и к приближению коммунизма, — говорит Молотов. — Нам нужен был мир, но по американским планам двести наших городов подлежали одновременной атомной бомбардировке.

Сталин рассуждал так: «Первая мировая война вырвала одну страну из капиталистического рабства. Вторая мировая создала социалистическую систему, а третья навсегда покончит с империализмом». — А что, если иметь в виду грядущий апокалипсис — последнюю революцию Божию… гибель Зверя и Вавилонской блудницы, — Иосиф, наверное, прав в своем предсказании. Окончательная победа мировой Антивампирии над вселенским злом… — вставил АХ.

«Перед первой послевоенной сессией Верховного Совета кто-то из маршалов, кажется Василевский, спросил у него, как он представляет коммунизм?

«Я считаю, сказал Сталин, — начальная фаза или первая ступень коммунизма практически начнётся тогда, когда мы начнём раздавать населению хлеб задаром». И вот, по-моему, Воронов спрашивает: «Товарищ Сталин, как же — задаром хлеб, это невозможное дело!» Сталин подвёл нас к окошку:

«Что там?» — «Река, товарищ Сталин». — «Вода». — «Вода». — А почему нет очереди за водой? Вот видите, вы и не задумывались, что может быть у нас в государстве такое положение и с хлебом». Походил, походил и говорит: «Знаете что, если не будет международных осложнений, а я под ними понимаю только войну, я думаю, что это наступит в 1960 году». И чтобы у нас у кого-нибудь тогда было сомнение. Боже упаси! Страна была разрушена, люди жили бедно, голодали, а у нас был огромный золотой запас скоплен, и платины было столько, что не показывали на мировом рынке, боясь обесценить!» /Молотов — Чуеву /

«Сталин сам вёл большую работу с оборонными предприятиями, хорошо знал десятки директоров заводов, парторгов, главных инженеров, встречался с ними…

Потеря Смоленска была тяжело воспринята Сталиным. Он был вне себя. Мы, руководящие военные работники, испытали тогда всю тяжесть сталинского гнева.

Сталин внёс большой личный вклад в дело завоевания победы над фашистской Германией. Авторитет его был чрезвычайно велик…

Он умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела. Сам он был немногословен и многословия других не любил… Говорил тихо, свободно, только по существу вопроса. Был лаконичен, формулировал мысли ясно.

За долгие годы войны я убедился, что Сталин вовсе не был таким человеком, которому нельзя было ставить острые вопросы или спорить с ним, твердо отстаивая свою точку зрения.

Сталин во время беседы производил сильное впечатление. Лишённый позёрства, он подкупал собеседника простотой общения. Свободная манера разговора, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушённых людей внутренне собраться и быть начеку.

Смеялся Сталин редко, а когда смеялся, то тихо, как будто про себя. Но юмор понимал и умел ценить остроумие и шутку. Писал, как правило, сам от руки. Читал много и был широко осведомлённым человеком в самых разнообразных областях знаний.

Заслуга Сталина состояла в том, что он быстро и правильно воспринимал советы военных специалистов, дополнял и развивал их и в обобщённом виде незамедлительно передавал в войска. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим», /Маршал Г. К. Жуков/

«После Курской битвы стало ясно, что наш превосходный танк Т-34, равного которому по своим боевым качествам не было ни у врагов, ни у союзников, нуждается в более мощной пушке, чем 76-мм калибра. К декабрю 1943 года В. Г. Грабиным была отработана и изготовлена 85-мм танковая пушка с начальной скоростью полёта снаряда 800 метров в секунду. Сталин торопил нас с новым заказом. Нервничал он сам, его нервозность передавалась и нам…

Утром, часов в девять, мне позвонили с полигона и сообщили, что после окончания испытаний по одному из узлов противотанковых приспособлений орудия получены неудовлетворительные результаты, и поэтому пушка считается не выдержавшей испытаний и подлежит доработке.

…малоприятный факт утаивать от И. В. Сталина было нельзя. Сталин молча выслушал меня и, ничего не сказав положил трубку. Вечером в своём кабинете Верховный медленно прохаживался по комнате, останавливался против меня и, сурово глядя, грозил мне пальнем, вновь прохаживался, опять останавливался и снова грозил. Потом сказал:

— Это вам урок на будущее.

Д. Ф. Устинов счёл необходимым выехать на завод и сутками не выходил из цехов. Под его наблюдением на четвёртые сутки была готова очень сложная деталь пушки — стальная люлька, которая буквально за десятки часов прошла путь от «белков» /чертежей/ до отливки и окончательной отделки. Так создавалась эта пушка». /Маршал артиллерии Н. Д. Яковлев/

* * *

Всю ночь напролёт будут терзать её демоны, снова и снова прокручивая в воспалённом воображении адскую эту эротику, и она будет пить и пить из ядовитого сосуда, всё более пьянея разрушительной злобой. Это будет захватывающе-мучительно, как заглядывание в пропасть.

Зато следующий день она почти весь проспит на диком пляже, на брошенном на гальку халате. Плавала, жевала купленные у мальчишки-разносчика сливы, варёную кукурузу, и опять погружалась в сон, умудрившись сгореть даже в тени. И потом, уже в комнате Отарика, снова заснёт, предупредив хозяйку, что ей должны звонить, и злоба будет спать вместе с ней, уже как бы отделившаяся от неё, но принадлежащая ей, и она всё время будет чувствовать её грозную тяжесть, как спрятанный за пазухой револьвер.

Тётя Жанна, быстрей! Это он звонит! Он!..

«Жанной» Отарик назовёт её, разумеется, вслед за Антоном. Антон доложит, что всё в порядке и что он заедет за ней на машине около восьми — Гиви назначил в семь, гости уже будут за столом, но ещё не успеют надраться. Антон явно не в себе, хоть и говорит вполне разумно, — эти короткие нервные смешки… Как барышня перед клеткой с макаками. Он переживал некий шок, таким она его прежде не знала и припишет всё дерзости их замысла. Но когда она сама, дрожа от злости и страха, чувствуя себя убийцей, праведной мстительницей, при полном параде, так что проходящие мимо южные люди восторженным вороньём слетались, перекликаясь по-своему, сверкая горячими глазами и цокая клювами, — когда она сама нырнёт, наконец, в спасительное Антоново такси и увидит его на заднем сиденье /он всегда садился сзади — какая-то гадалка не велела садиться рядом с шофёром/ — его повёрнутое к ней знакомое и незнакомое лицо с выступившими из-под грима бисеринками пота, — «О, Боже!», — только и скажет она. И он закивает согласно-смущённо: — «да, мать, именно так. Боже мой!». — И она разом поймёт и его телефонное смятение, и то, что её саму безотчётно озадачивало во внешности Антона Кравченко.

Рядом с ней на заднем сиденье гагринского такси сидел вылитый Денис.

Он был похож на Дениса! Он всегда был на него похож. Может, и сам Денис выбрал его тогда на роль советского супермена Павки Кольчугина, бесстрашного борца со злом, каким-то указующим перстом подсознания, и сейчас авантюрная её выдумка, грим Дениса, лицо Антона, чуть подправленное и подчёркнутое умелыми руками Надежды Савельевны, проявили вдруг их природное сходство с такой наглой убедительностью, что был в шоке и сам Антон, и сама Надежда Савельевна, как она потом признается, и статист Гена, случайный свидетель этого перерождения. А больше всех сама Иоанна.

— Признайся, ведь ты нарочно… ты знала, — по-прежнему нервно хихикнул Антон, когда она застёгивала на нём кнопки всем известной Денисовой джинсовой куртки, привезённой ею из Москвы, — и пальцы не слушались, и машину швыряло на поворотах. И она так же подхихикивала ему: «конечно, мол, знала». Пусть так думает, оно и лучше.

Потом они приедут, благополучно пройдут сквозь строй машин у подъезда /ну прямо приём в иностранном посольстве!/, через пустой холл, если не считать снующих с блюдами женщин, — в зал, откуда доносился хохот, аплодисменты, прерывающие зычный голос тамады. Перед дверью она в последний раз придирчиво осмотрит Антона-Дениса, поправит кое-какие штрихи, накинет ему на голову, как на статую, большой кусок тоже привезённой из Москвы марли, и перевязав всё это оранжевой лентой, протолкнёт, уже сломленного и смирившегося, в зал.

Безнадёжный провинциал — Антон всегда безмерно стеснялся своей провинциальности и боялся её обнаружить в элитарных киношных кругах. Видимо, это и сработало, заставив его согласиться на экстравагантную выходку Яны.

— Дорогой Гиви!.. — Яна не узнает свой голос, скрипнувший диссонансом по монотонно-весёлому гудению зала, как игла по пластинке. Пластинка зашипит, останавливаясь, тамада замолчит на полуслове, застынет, как с флажком, с болтающимся на вилке ломтем красной рыбины. Постепенно стихнет и зал, огромный даже по грузинским меркам, — с расставленными каре столами, арабскими, с высокой спинкой, стульями, старинной бронза-хрусталь люстрой с лампочками-свечами. Разноцветные мазки женских платьев, ещё не скинувшие пиджаки мужчины — черно-белые, как у пингвинов, крахмальные груди…

Взгляд Яны мгновенно найдет Дениса, тоже в темно-сером пиджаке, а рядом, как и следовало ожидать, — белесо-мальчишечьи вихры Хельге.

Ага, все в сборе. Волнение сразу пройдёт, зрительный зал на месте, главные действующие лица тоже. Конечно, завернутому в подарочную марлю Антону хорошо бы подождать за дверью, но Яна боится, что он сбежит.

Итак, действие третье.

— Жанна, дорогая… Слушай, когда приехала, а? Вот сюрприз! — Гиви протягивает к ней руки, широко улыбаясь, но глазами вгрызаясь недоумённо в завёрнутую в марлю фигуру. Что-то бормочет по-грузински, озирается на гостей. Те тоже после секундного шока хихикают, перешёптываются.

— Слушай, понимаешь, э… Что за привидение, а? — Гиви, похоже, даже испуган, хоть и улыбается. Яна видит краем глаза, что и Денис сидит, не шелохнувшись, с одеревеневшей улыбкой, а мадам Шкаф вообще не видно — под стол она залезла что ли? Нет, сидит, выглядывает из-за чьей-то пингвиньей спины. Яна всё видит. Яна смеётся.

— Это подарок, Гиви. Специально прилетела из Москвы. Мой подарок к твоему юбилею. Очень дорогой, дороже не бывает. От себя отрываю. С кровью, можно сказать…

«Подарок» больно щиплет её за бок. Не зарывайся, мол. Бедный Антон, он ещё ничего не знает!

— Разрежь ленточку, Гиви.

Вконец заинтригованный, хозяин опасливо берёт протянутые Яной ножницы. Марля падает.

— Денис, дарагой…

Подвыпивший Гиви лезет было обниматься, гости ахают весело, но тут до них и до него доходит, что Денис, вот он, сидит всё с той же одеревеневшей улыбкой между Хельге и Лиловой, близких, кажется, к обмороку. Несколько мгновений по-настоящему гробовой тишины. Два совершенно одинаковых Дениса. Антон в этой куртке даже, пожалуй, похож больше.

— Антон, что ли? — не слишком уверенно произносит, наконец, Денис настоящий. — Неслабо.

— Кравченко!.. Антон!.. Кравченко, — отзывается зал. Тоже, впрочем, пока неуверенно. Антон, как и было задумано, стоит молча, неподвижно, как манекен.

— Ти-хо! — Иоанна поднимает руку. Разрядка обстановки в её планы не входит. Спектакль только начинается. То, ради чего, собственно, и городился огород. В сумочке Яны лежит сложенный вчетверо листок. Текст в стихах, всего на страницу. В злом угаре Яна умела лихо рифмовать эпиграммы, а в сумочке лежал шедевр. Инструкция, приложенная к «подарку» — убийственно тонкая и злая характеристика Дениса, призванная уничтожить его, стереть в порошок. О, разумеется, на первый взгляд это была ода, хвалебное вино, но в вине был яд, рассчитанный на длительное действие.

Сейчас она вручит стихи юбиляру, листок пойдёт гулять по рукам, что-то запомнится, что-то запишется, истинный смысл дойдёт не сразу /здесь каждая строка имела двойной коварный смысл/, но дойдёт всё-таки, и станет Денис тем в их среде, кем она, Яна, заставит его быть, — он станет смешным. Его двойник и этот сложенный вчетверо листок будут преследовать его по гроб жизни. Убивают не гневом, а смехом. Она, Яна, убьёт его.

Все смотрели на неё. Безошибочным чутьём толпы они почуяли назревающий скандал и теперь жадно ждали. Рука Яны нащупала в сумке хрусткий листок, она ненавидела Дениса, унизившего её. Она чувствовала себя убийцей, рабой демона разрушительной злобы, и в этой жажде разрушения всего и вся таилось особое, незнакомое доселе наслаждение. Кошка, сжимающая в когтях пойманную мышь. Эта одеревеневшая улыбка Дениса… Он чувствовал, что ещё не всё, он всегда остро предвидел опасность и умел защититься, но теперь он не знал, откуда ждать удара, в глазах она увидела растерянность и страх.

Что-то в его лице… Когти Яны-кошки все глубже погружались в сумочку, замерли на стенах развешанные ружья из коллекции Гиви, застыли в хищном ожидании гости, кувшины с вином, застыло время на старинных напольных часах в углу зала, кроваво-красная «Изабелла» в кубке-роге в руке Гиви…

И тут посторонний незапланированный шум ворвался, нарастая, в зловещую паутину сотканной Яной сцены. Денис вздрогнул, оторвался от её лица, вздрогнули гости, заплескалось вино в кубке, задрожали ружья и кувшины. Всего лишь шальной поезд-дракон, летящий по побережью из пункта «А» в пункт «Б», Сухумский или Батумский.

Но что-то изменилось. Яна вслушивалась в себя, чувствуя, как только что переполняющая душу, рвущаяся наружу, в мир, злоба стремительно, без остатка утекает. И вот уже легко и пусто, лишь облегчённо-испуганное «Боже мой!» от того бреда, который она собиралась сотворить видимо в состоянии помрачения.

Она протягивает руку к наполненному рогу.

— Твоё здоровье, Гиви! Пусть это — она указывает на Антона, — символизирует три наших соединённых любовью к тебе сердца. Моё, Дениса и Антона!

И отхлебнув, сколько хватает дыхания, заставляет отпить Дениса, а затем до дна — Антона. Гиви в восторге, что всё так славно обошлось, он разражается столь же витиеватой ответной речью, и у Дениса, наконец, постепенно сползает с лица страх. И Хельге принялась за гранат, и Лиловая подмигивает Яне, а гости… Разочарование гостей компенсирует уже потешающий публику Антон, после «штрафной» окончательно освоившийся с ролью Денисова двойника.

Сидя визави в бесконечном восточном застолье, они перекинутся несколькими фразами. Если Денис и был шокирован двойником, то держался неплохо.

«Неслабо… Когда прилетела? Где остановилась?» И, конечно же, про поправки, съёмки, худсовет…

— Завтра, — отмахнется она, сославшись на усталость.

Но не усталость это будет, а удручённое: «Зачем я здесь?» Она теперь действительно недоумевала, какая такая холера заставила её бросить дела, Филиппа и лететь за две тысячи километров, чтобы переодеть Антона в Дениса и раздавить на троих рог «Изабеллы»?

Вино, правда, было отменным, не говоря о закуске. И она «сделала из свинства отбивную» — принялась есть и пить. Застолью не было конца, и Яна, в конце концов, напилась, и все напились. Хельге куда-то исчезла, а Денис с Лиловой заплетающимися языками обсуждали завтрашнюю массовку.

Яне хотелось отключиться, — это она умела в гостях, в театре, в очереди — просто коснуться некой глубинной клавиши и оказаться наедине с собой, чтобы подумать и разобраться. Особенно это нужно было сейчас, но почему-то никак не удавалось. Будто попала в тёмную комнату, где почему-то вдруг что-то разбилось. Где вроде бы всё до мелочей знакомо, но продвигаешься с вытянутыми руками, и опасность может быть отовсюду, и сама себя боишься, ибо что-то ведь происходит, что-то почему-то разбилось…

Сосед справа, грузинский киношник, все пытался втянуть ее в высокоинтеллектуальный разговор об эстетике кино, сосед слева тискал колено. В довершение всего Антон с гостями затеяли стрельбу из окна по зреющей в саду хурме, похожей на оранжевые ёлочные шары, покачивающиеся в волшебно-призрачном свете фонаря.

Мигом протрезвевший Денис — он сразу трезвел, когда надо, безуспешно пытался его урезонить. Похоже, запасы ума, терпения и юмора у её супруга были на исходе. Ведь многие гости то ли спьяну, то ли по незнанию вообще не поняли, что его двойник, который сейчас хулиганит, — это Кравченко в гриме, считали их просто близнецами, а то и вообще путали, думая, что это московский режиссёр Денис Градов палит, как последний псих, из старинного ружья по хурме. А если и не он, то его брат, а если даже не брат, а актёр Кравченко, — всё равно группа гуляет, то есть жди на студию телегу из доблестной Гагринскюй милиции.

— Не вибрируй, я его попрошу меня проводить, я действительно засыпаю.

— Точно, забери его. Может, я с вами?

— Гиви обидится. И потом, как сказал бы вождь, зачем мне два Градова? Перебор. Да ещё «под мухой»…

Денис легонько шлёпнул Яну по бедру.

— Тогда до завтра. Молодец, что приехала… А ты, мать, в порядке, загореть где-то успела… И платьице на ней… Может, всё же вместе уедем?

Похоже, он собрался изменить с ней Шкафу. Забавно. Понял он, что родился в рубашке, или, по своему обыкновению, вообще не хотел понимать ничего, не имеющего отношения к производственному плану? Этого Яна так и не узнает.

Уйдёт она по-английски.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Результаты и последствия побед Красной Армии далеко вышли за пределы советско-германского фронта, изменили всё дальнейшее течение мировой войны и приобрели крупное международное значение». И. Сталин «Горячо поздравляю рабочих, инженеров, техников и служащих Енакиевского металлургического завода «Красный Октябрь» с успешным восстановлением и вводом в действие двух доменных печей. Своей образцовой работой вы положили начало восстановлению чёрной металлургии Донбасса и доказали, что трудная задача восстановления промышленности и ликвидации последствий варварского хозяйничания немцев может быть решена в короткий срок. Желаю вам дальнейших успехов в вашей работе. И. Сталин, 31 декабря, 1943 г». «Поздравляю коллектив строителей и металлургов сталинградского Ордена Ленина металлургического завода «Красный Октябрь» с успешным восстановлением и вводом в действие блюминга.

Ваш героический труд по восстановлению цехов разрушенного металлургического завода в Сталинграде, где Красная Армия одержала великую победу над немецко-фашистскими захватчиками, является ярким свидетельством всё нарастающей мощи нашего тыла.

Желаю вам дальнейших успехов в деле восстановления всех цехов и сооружении металлургического завода «Красный Октябрь» на полную его производственную мощность. И. Сталин 2 апреля 1944 г».

«Поздравляю строителей и монтажников Челябинской теплоэлектроцентрали с окончанием монтажа мощного турбогенератора в 100 тысяч киловатт и пуском в работу шестого котла.

Непрерывным увеличением мощности электрических станций советские энергетики обеспечивают бесперебойную работу растущей оборонной промышленности… И. Сталин. 6 января 1944 г». «Поздравляю рабочих, работниц и инженерно-технических работников московского Ордена Ленина Метростроя с успешным окончанием в трудных условиях военного времени строительства третьей очереди московского метрополитена.

Строительство метрополитена в условиях войны имеет не только хозяйственное, культурное, но и оборонное значение. Партия и правительство высоко ценят самоотверженный труд метростроевцев. И. Сталин. 21 января 1944 г».

«Можно с полным основанием сказать, что самоотверженный труд советских людей в тылу войдёт в историю, наряду с героической борьбой Красной Армии, как беспримерный подвиг народа в защите Родины. И. Сталин». Свидетельствует авиаконструктор А. С. Яковлев:

«Не было уверенности, что защита Москвы с воздуха обеспечивается надежно. Забота о судьбе Москвы владела всеми.

И в кабинете Сталин опять сказал:

— Может быть, так и надо… Кто его знает?

А потом несколько раз повторил:

Людей нет, кому поручишь… Людей не хватает…

Когда Сталин заговорил о людях, Дементьев шепнул мне:

— Давай попросим за Баландина.

Я кивнул ему, и мы воспользовались паузой в разговоре.

— Товарищ Сталин, вот уже больше месяца, как арестован наш замнаркома по двигателям Баландин. Мы не знаем, за что он сидит, но не представляем себе, чтобы он был врагом. Он нужен в наркомате — руководство двигателестроением очень ослаблено. Просим вас рассмотреть это дело, мы в нём не сомневаемся.

— Да, сидит уже дней сорок, а никаких показаний не даёт. Может быть, за ним и нет ничего… Очень возможно… И так бывает, — ответил Сталин.

На другой день Василий Петрович Баландин, осунувшийся, остриженный наголо, уже занял свой кабинет в наркомате и продолжал работу, как будто с ним ничего и не случилось».

«…спустя менее месяца после нападения гитлеровской Германии на нашу страну мне в тюремную одиночку было передано указание И. В. Сталина письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружения в условиях начавшихся военных действий…

Так или иначе, записка, над которой я работал несколько дней, была передана И. В. Сталину. Я увидел её у него в руках, когда меня привезли к нему прямо из тюрьмы. Многие места оказались подчёркнутыми красным карандашом, и это показало мне, что записка была внимательно прочитана. В присутствии В. М. Молотова и Г. М. Маленкова Сталин сказал мне:

Ваша записка — прекрасный документ для работы наркомата вооружения. Мы передадим её для руководства наркому вооружения.

В ходе дальнейшей беседы он заметил:

— Вы во многом были правы. Мы ошиблись… А подлецы вас оклеветали»… /Нарком боеприпасов Б. Ванников/ «Сталин очень болезненно переживал наши неудачи в Испании. Его неудовлетворённость обратилась против тех, кто совсем ещё недавно ходил в героях, был осыпан вполне заслуженными почестями. После финала испанской трагедии, когда оказалось, что наша авиация по боевым качествам уступает немецкой, ЦК и правительство осуществили полную перестройку авиационной промышленности и науки. Сталин установил тогда фантастически короткие сроки для создания новых, стоящих на вполне современном уровне самолётов. И волей партии фантастика стала реальностью.

Первое впечатление от кабинета Сталина врезалось в мою память. Признаться, я был как-то разочарован: меня поразили его исключительная простота и скромность.

Сталин задал несколько вопросов. Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской, французской авиации. Я был поражён его осведомлённостью. Он разговаривал как авиационный специалист. Он очень интересовался вооружением немецких самолётов. Разговор затянулся до поздней ночи и закончился уже на квартире Сталина за ужином…

Я заметил в Сталине такую особенность: если дела на фронте хороши — он требователен и суров; когда неприятности — шутит, смеётся, становится покладистым. Он понимал, видимо, что когда тяжело, людей нужно поддержать, подбодрить.

С ним можно было спорить. Если вы твердо убеждены, что правы и сумеете доказать свою правоту, никогда не считайтесь с чьим-то мнением, а действуйте так, как подсказывает разум и ваша совесть». /А. С. Яковлев/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Психология многих воцерковлённых прихожан: «Я буду вести праведную жизнь и попаду в рай, а вам, буржуям, уготован ад и муки вечные», и злорадство по этому поводу — ужасно, недостойно христианина. Гораздо ближе к Замыслу стремление к устроению общества, в котором в принципе невозможна Вампирия. Ибо у многих вроде бы истинно «верующих» получается своеобразный вампиризм под личиной праведности: «Я, мол, спасусь за счёт твоей погибели, я добровольно и покорно подставляю себя тебе на съедение, соблазняю тебя собой, как бы злорадствуя: «Жри, губи свою душу, зато я в загробном мире полюбуюсь на твои мучения в аду!» Нет и нет, не может быть в этом Божьего Замысла, это очередная сатанинская подмена. Истинный христианин понимает незаменимость и самоценность каждой человеческой жизни, каждая клетка /монада/ в единой вселенской душе богочеловечества несёт свою неповторимую сверхзадачу, и гибель её для вечности — крушение мира, трагедия. Не говоря уже о том, что желать, тайно или явно, такой погибели — тяжкий грех. Это — не «прощение долгов наших», а злоба и месть. Нельзя строить своё спасение в вечности на погибели другого. Осознание этого записано в сердце и часто входит в противоречие с социальной церковной проповедью. Во всяком случае, с новозаветной. Равно как и запугивание адскими мучениями. Страх Божий может быть лишь дрожжами, закваской, «началом премудрости», а затем приходит благодать — счастье ребёнка, который из страха не ушёл без спросу в лес и теперь радуется жизни, глядя из окна на снующих вблизи дома голодных волков…

И страх, и корысть — приманки ветхозаветного мышления: — соблюдай предписания, инструкцию от и до и спасёшься. Соблюдение инструкции, конечно, необходимо, но это лишь СРЕДСТВО СПАСТИ, лекарство, как и пост. Чтобы у тебя спала температура, опухоль, прошла боль и ты почувствовал, как прекрасно быть здоровым, ощутить радость мира и света в душе, покоя и чистоты и, как следствие — награда. Благодать Божья.

Только ПОЛЮБИВШИЙ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ, пусть даже и не выздоровевший, — лишь такой пригоден для Царствия, а не глотающий лекарства и соблюдающий диету из-за страха перед неприятными последствиями болезни. Например — лишиться работы за профнепригодностью.

Любовь к выздоровлению — блаженный удел святых, отдавших этому новому /или хорошо забытому старому/ состоянию первозданности «сердце своё», молящих о нём Небо. А все прочие обычно носятся со своей болезнью, холят её и лелеют, хоть и мучаются, и страшатся, но… запретный плод сладок! Иосиф заставил их принимать лекарства и соблюдать диету, а дальше — вопрос тайны, чуда, благодати… Дальше — Воля Божья. «Мои овцы знают Мой голос». Да, он, в отличие от популярных «демократических» правителей практически вырубил в своём государстве деревья с ядовитыми плодами, чтобы «избавить от лукавого» вверенное ему стадо. Демократ или диктатор, нарушающий «права человека» есть ядовитые плоды? Кто из них виновнее перед Богом» — решит Суд. Во всяком случае, Иосиф никогда не брал на себя соблазн объявить себя рупором, исполнителем Воли Божьей, хотя, особенно в конце его правления, по всей стране открывались храмы и религия была фактически легализована.

А соблазн был — взять Богово — ведь Иосиф всё и всегда заставлял работать на свою Антивампирию!

Но он этого не сделал, подобно последующим правителям страны. Вопреки некоторым наветам, Иосиф никогда не провозглашал себя ни Богом, ни Его рупором, он просто исполнял предназначение свыше, он слушал Волю и подчинялся ей — с-пасти стадо. И только Бог ему судья.

Иосиф предоставил каждому право самому решать вопрос о Боге. Партийная и чиновничья карьера предусматривала не отречение от Бога, а указание держать свои верования при себе, своего рода «прайвити». И это плохо лишь на поверхностный взгляд. Ибо в условиях схватки не на жизнь, а на смерть с внутренней и внешней Вампирией приходилось всему аппарату быть «ассенизаторами и водовозами» революции, исполнять грязную и кровавую работу, порой грубо ошибаясь. Летели во все стороны щепки от этой рубки, и хороши были бы, к примеру, работники карательных органов НКВД, открыто посещающие церковь!

Иосиф говорил, что «Прошлое принадлежит Богу», только Ему судить дерево по окончательным плодам, только Ему принадлежит жатва. Во всяком случае, в военные и послевоенные годы отношение Иосифа к церкви не просто лояльное, но покровительственное, а в макет второго издания своей биографии 1947года Иосиф вносит исправление. Во фразу о себе «поступил в том же году в Тифлисскую духовную семинарию» вписывает слово «православную».

Своей же рукой он вычёркивает из текста гимна «нас вырастил Сталин, избранник народа» и вписывает «на верность народу». То есть подчёркивает не избранничество СНИЗУ, а СВЫШЕ во имя одной миссии — с-пасти овец, и научить их так же быть верными общему «народному Делу». Освобождения от царства Мамоны.

Многонациональная паства Иосифа была у него в послушании, он взял на себя всю полноту ответственности перед Небом, как настоящий пастырь. Только у священника приход — верующие воцерковленные прихожане, а у Иосифа — неверующие или по-разному верующие, многомиллионный и многонациональный народ огромного государства, за который он взял на себя ответственность перед Небом, погнав прочь от «Лукавого».

Иосиф полагал, что задача пастыря всеми силами бороться за такое мироустройство, при котором была бы максимально исполнена воля Творца: «Хощеши всем спастися и в разум Истины придти». Он расправлялся с «вампирами» их же руками, зачастую используя в этой кровавой драке почерпнутые из Ветхого Завета жёсткие методы борьбы. В том числе и худшие, отвратительные черты падшего человеческого естества — жадность, сластолюбие, трусость, предательство, зависть, властолюбие — имя им легион. Он с волками «выл по-волчьи», но даже на Ветхий Завет никогда не ссылался, взяв на себя, повторяю, всю полноту ответственности перед Небом. Он исполнял ДОЛГ.

«Не беспокойся обо мне, — писал он матери, — Я свою долю выдержу…»

Здесь кровью святые омыты утёсы.

Здесь славой овеян бетон батарей, Здесь курс на бессмертье держали матросы В боях за свободу отчизны своей.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1944 г. Приказ в связи с прорывом обороны немцев и освобождением города Мга войсками Ленинградского фронта. Участие в работе десятой сессии Верховного Совета СССР. Приказ в связи с завершением операции по уничтожению немецких войск в районе Корсунь-Шевченковский. Приказ в связи с выходом войск 2 Украинского фронта на гос. границу СССР — реку Прут. Приказы в связи с форсированием реки Днестр и выходом войск 1-ого Украинского фронта на государственную границу с СССР с Чехословакией и Румынией, а также в связи с прорывом обороны немцев и форсированием реки Прут. Приказ в связи с освобождением Севастополя и полным очищением Крыма от немецких захватчиков войсками 4-ого Украинского фронта. Доклад о 27-й годовщине Великой Октябрьской соц. революции. Беседа с президентом Академии Наук СССР В. Л. Комаровым о задачах Академии Наук. Принимает делегацию Варшавы и символический бронзовый герб Польши в знак благодарности польского народа за помощь в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

«У Сталина была поразительная работоспособность… Я это точно знаю. То, что ему нужно было, он досконально знал и следил. Это совершенно правильно. И смотрел не в одну сторону, а во все стороны. Это политически важно было, скажем, авиация — так авиация… Пушки — так пушки, танки — так танки, положение в Сибири — так положение в Сибири, политика Англии — так политика Англии, одним словом, то, что руководитель не должен был выпускать из своего поля зрения.

А с другой стороны, стоит вспомнить постановления Совета Министров и ЦК. В Совете Министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Эти все постановления Поскрёбышев в большом пакете направлял на дачу на подпись. А пакеты, нераспечатанные, лежали на даче месяцами. А выходили все за подписью Сталина. Когда мы обсуждали, он расспрашивал, что вы там сегодня делали, какие были вопросы, ну, мы обедали, обсуждали, разговаривали, а поспорить — спорили, делились между собой и с ним. Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом». /Молотов — Чуев/

«Чем больше нападают на него, тем выше он поднимается, Сталин. Идёт борьба. Огромное в Сталине не видят, — говорит Молотов, — Более последовательного, более великого человека, чем Сталин, после Ленина не было и нет!.. Свою роль Сталин выполнил — исключительно важную. Очень трудную».

«Сталин говорил: «Менгрелец не скажет, что украл лошадь — лошадь меня унесла!»

— Сталин снится?

— Не часто, но иногда снится. И какие-то совершенно необычные условия. В каком-то разрушенном городе… Никак не могу выйти… Потом встречаюсь с ним. Одним словом, какие-то странные сны, очень запутанные». /Ф. Чуев/

— Значит, это выявилось на фронте только перед лицом противника?

— Да, это так.

— Да знаете ли вы, что так мог поступить только самый коварный враг. Именно так и поступил бы, — выпустив на заводе годные самолёты, чтобы они на фронте оказались негодными! Враг не нанёс бы нам большего ущерба, не придумал бы ничего худшего. Это работа на Гитлера!

Он несколько раз повторил, что самый коварный враг не мог бы нанести большего вреда…

Трудно себе представить наше состояние в тот момент. Я чувствовал, что холодею. А Дементьев стоял весть красный и нервно теребил в руках кусок злополучной обшивки.

Несколько минут прошло в гробовом молчании. Наконец, Сталин, походив некоторое время в раздумье, несколько успокоился и по-деловому спросил:

— Что будем делать?

Дементьев заявил, что мы немедленно исправим все самолёты.

— Что значит немедленно? Какой срок?

Дементьев задумался на какое-то мгновение, переглянулся со мной.

— В течение двух недель.

Я ушам своим не верил. Мне казалось, что на эту работу потребуется по крайней мере месяца два.

Срок был принят. Однако Сталин приказал военной прокуратуре немедленно расследовать обстоятельства дела.

После чего Сталин обратился ко мне: «А ваше самолюбие не страдает? Как вы себя чувствуете? Над вами издеваются, гробят вашу машину, а вы чего смотрите?

Когда мы выходили из кабинета Сталина, я облегчённо вздохнул, но вместе с тем не мог не сказать Дементьеву:

— Слушай, как за две недели можно выполнить такую работу?

— Там разберемся, а сделать надо, — ответил Дементьев». /Авиаконструктор А.С. Яковлев/.

* * *

Уйдёт она по-английски — Антон, ты мне нужен. Да нет, секрет… Чего-чего — проводи меня, вот чего. Куда-куда — в койку. Дениса Гиви не отпускает, а у меня всё, отбой.

В холле, сидя на подоконнике открытого окна, одиноко курила Хельге. Она почти со страхом смотрела на приближающуюся Яну. Яна вслушивается в себя — всё та же беззвучная пустота. Она просит Хельге принести куртку Дениса, которую они забыли на спинке стула, та стремглав бросается исполнять. Как у них там, в Тарту, где и реки и кровь текут медленно — вцепляются жёны в светлые кудряшки мужниных подружек? или травят каким-либо колдовским зельем, или, как сейчас Яна, улыбаются им улыбкой Джиоконды и отпускают с миром?

Такси они с Антоном решили не ловить и проветриться — всего-то пешком четыре-пять километров, ночь тёплая, цикады трещат, море неподалёку плещется. Шли весело, обоих слегка пошатывало, болтали, мурлыкали разные песенки — так им и прежде доводилось вместе возвращаться с какого либо коллективного мероприятия.

То, да не то. Что-то смущало Яну. И этим «чем-то» был грим Дениса, парик, куртка и запах Дениса, его гримасы и словечки, которыми окончательно вжившийся в роль Дениса Антон успешно забавлялся. Но её это уже не смешило, а смущало — слишком он был похож — даже не на нынешнего, а на того экзотического Павлина, сердце которого она когда-то безуспешно штурмовала. Так или иначе его рука на талии волновала её. Этого ещё не хватало!

— Сними ты этот дурацкий грим, жарко же!

— Зато автографа никто не просит. Смотри, не пристают, даже не оборачиваются. Нет, я пожалуй, так и останусь. Представь, являюсь завтра так на съёмку, всем общий привет… «Так, господа хорошие, а где у нас Кравченко?» Яна так и покатилась со смеху, до того он похоже передразнил Дениса. Изловчившись, сорвала с него парик Дениса лысеющего, и Антонов золотистый, вечно обесцвеченный для съёмок есенинский чуб вырвался на свободу, и Денис стал Антоном. Платком она соскабливала с его лица грим, он со смехом отбивался, всё более становясь Кравченко, и вот уже какой-то жигулёнок резко затормозил, чья-то восторженная физиономия возникла в рамке бокового окна:

— А я гаварю — Кольчугин!.. Павка, Антон, садитесь!.. Куда везти, дарагой?..

Они в панике бежали к морю, пробрались на какой-то ведомственный пляж. Антон пошёл в стихию отмываться и надолго исчез, она слышала только, как он блаженно плещется и горланит. Не удержалась и тоже полезла в воду, поплавала у берега. Вода была по-летнему тёплая, воистину бархатная, крупные южные звёзды над головой, огоньки карабкающегося на гору волшебного города — о, море в Гаграх!.. Она вылезла первой, обтёрлась Кравченковской майкой, сбросила мокрое бельё и натянула на голое тело фирменное своё платье.

Кравченко, наконец, вылез из воды. Он был великолепно сложён, и они всегда на съёмках придумывали ему выигрышный выход из воды — моря, реки, бассейна, ванны. Выходящий из воды Павка Кольчугин давным-давно был для неё штампом. Но сейчас опять что-то изменилось, она будто увидала его впервые. Отныне ей суждено было видеть в нём Дениса, улучшенную изрядно помолодевшую копию. Это было как наваждение. Почему она раньше не замечала этого поразительного сходства? Она подала ему влажную майку, смотрела краем глаза, как он вытирается, потом курит, сидя рядом на кипе тоже влажных поролоновых ковриков…

— Ладно, пошли, — вставая, она протянула ему руку, — Одевайся, простынешь.

Он перехватил руку, вскочил рывком, резко потянул на себя, и она не удержавшись, свалилась ему на грудь в железные лапы, которые не замедлили сомкнуться. Обычно сдержанный Антон, «непьющий, морально устойчивый, характер нордический», если наливался изредка, неизменно наглел и давал рукам волю, какая бы юбка ни оказывалась в тот момент на его искривленном лишними градусами жизненном пути. Яну он, случалось, тоже зажимал где-нибудь в углу тайком — это уже стало своеобразным ритуалом, надо было лишь щёлкнуть его по носу — «Отвяжись, балда!» Он ждал, когда она щёлкнет, одёрнет, оттолкнёт, рука медленно скользила по платью, под которым ничего не было. Их разделяла лишь эфемерно-шелковистая чешуя французского изделия, купленного Яной из-под полы в комиссионке на Герцена.

Его лицо в полутьме так походило на Денисово. Теперь всё перемешалось, — это был то Денис, то Антон, то придуманный ею несгибаемый Павка, и вспыхнувший вдруг незнакомый хищный блеск в Антоновых глазах, по которому она так томилась в объятиях Дениса, сладостно-мучительное, предсмертное торжество добычи, которую жаждет охотник, и тем самым безраздельно принадлежит своей добыче, так её одурманило, что она упустила, проморгала условно разделяющее их мгновение, за которым невозможное становилось возможным.

Он всегда подсознательно хотел её, вершительницу своей судьбы, здесь были замешаны и их ругань на съёмочной площадке, и зависимость от их с Денисом воли, и неосознанная ненависть к Денису да и к ней, — бунт свободы, бунт создания против творца…

Короче говоря, она с ужасом увидела, как умеренно пьяненький, умеренно нахальный и вполне управляемый Антон превратился вдруг в эдакого огнедышащего монстра. Это пламя уже пожирало и её, и его самого, освобожденную вдруг тёмную стихию уже невозможно было загнать обратно в бутылку. Яна попыталась вырваться — он зарычал, будто тигр, у которого дрессировщик отбирает кость, он стал совершенно невменяемым. Один ад знал, какие сдавленные в Кравченковском подсознании запреты, помыслы и желания вырвались на свободу из-за неосторожного её поведения. Глаза, губы, руки требовали от неё жертвы, одновременно кладя свою голову на плаху.

— Ну всё… — подумала она.

Искажённое страстью лицо Дениса. Невероятно! Пылающий гибнущий лёд, по которому она всегда томилась.

Она подумала, что они, наверное, здорово пьяны. Мысль-алиби. «Скотина, животное, пьянь», — в Антонов адрес — тоже алиби. И наконец, покорно-злобное «ну и пусть» — так в детстве она смотрела на двойку в тетрадке, на вымазанное в луже или порванное платье. Раз так, ну и пусть. Она тогда вообще порвёт тетрадку, и платье, и весь мир в клочья, и себя. Сладкая жажда гибели, саморазрушения — когда вонзились когти.

Ну и пусть, — подумала она и перестала сопротивляться.

То, что произошло в ту ночь на куче влажных поролоновых матов какого-то ведомственного пляжа, совсем сбило её с толку. — Животное!., - думала она уже о себе, лёжа, как выжатая тряпка, в когтях рехнувшегося огнедышащего Антона, будто и не она это, а лишь её шёлковая шкурка — такая блаженно-мёртвая пустота внутри. «Я — животное…» — это шокирующее открытие /она всегда мыслила о себе как о существе высокодуховном, с презрением относясь к «жрецам плоти»/ — почему-то не слишком её опечалило. Просто констатировала факт.

Кравченко шевельнулся.

— Только попробуй вякнуть!.. — зашипела она, но он не собирался вякать, у него теперь одно было на уме. Он, разумеется давно протрезвел, но мастерски притворялся пьяным — так было выгоднее. «И только хмель один всё разрешает», — как пелось в любимом ею в детстве романсе. Джинн вырвался из бутылки. Наконец-то не они с Денисом монопольно и унизительно стряпали на семейной кухне его, Кравченковскую судьбу, — этот эпизод на мокрых поролоновых матах не был предусмотрен в сценарии, теперь автором стал он, Антон. Наступил его звёздный час, он решил это доказать и плевать ему было на всё, хоть дерись, хоть кусайся.

Ей удалось направить события хотя бы в цивилизованное русло, пообещав перенести место действия в комнату Старика. Когти нехотя разжались. Пришлось отказаться от попытки добраться берегом — Антон поминутно останавливался и тискал её, как юнец, дорвавшийся до одноклассницы. Она выволокла его на магистраль, заставив снова напялить парик и очки, — редкие ночные прохожие теперь не обращали на них ни малейшего внимания — мало ли на курорте подгулявших странного вида парочек?

Антон всё не унимался, он опять всё более походил на Дениса, от него пахло Денисом, его лосьоном. Денисова куртка болталась то на его, то на её плечах, то и дело сваливаясь на тротуар, когда он её лапал, всё более наглея.

— Перестань притворяться пьяным, балда!

У витой чугунной калитки она сделала последнюю отчаянную попытку спровадить его в гостиницу — куда там! Только комната Отарика, потом хоть гильотина. Она убеждала его перестать разыгрывать «Египетские ночи», грозила Денисом, который может нагрянуть в любую минуту, Антон только хохотнул и сказал, что даже если Денис их застанет в одной койке, ему и в голову не придёт что-то такое подумать, и это было чистой правдой. Кравченко пошёл вразнос. Напоминание о Денисе подействовало на него, как кумач на быка. Впрочем, как и на Яну. Выплыло из тьмы конопатое личико Хельге, а затем и прочие Денисовы подружки закружились в дьявольском хороводе вокруг них — Яны и Антона с лицом Дениса, Дениса с лицом Антона, вцепившихся в неё мёртвой хваткой бульдога с давлением челюстей в столько-то там атмосфер.

Уймись, хозяев разбудим!..

Но и этот последний козырь лишь ещё более окрылил сорвавшегося с цепи Антона. Как же — она его боится! Она в его власти… И пусть весь дом проснётся, Гагры проснутся, мир проснётся — ему плевать, ибо пробил его час.

Она увязала всё глубже, пока вовсе не оказалась в ловушке — в этой мансарде, спичечном коробке, где от Кравченко уже спасения не было, где даже отбиваться от него нельзя было, чтобы не поднимать шума, где — можно было лишь терпеть, стиснув зубы, в надежде, что должен же он, наконец, угомониться и заснуть! Однако эта её вынужденная покорность лишь подливала масла в огонь. В этом его упоении неожиданно подвернувшейся власти над ней безусловно было нечто бесовское. Хуже всего было то, что ему удавалось снова и снова поджигать и её бесовским этим пламенем. Не жертвой она была, но соучастницей, равноправным игроком в сложной амурной игре на нескольких досках — с Антоном, Денисом, Хельге, Денисовыми подружками и собственными комплексами. Где Денис-Антон наконец-то принадлежал ей. Где обретая, она освобождалась от него, где мстя, — прощала его.

И вместе они, она и Кравченко, мстили Денису, освобождаясь от него, и были заодно в этой игре. Ненавистное двуликое божество, довлеющее над Антоном — Яна-Денис, вдруг надкололось. Это теперь он, Антон, разрушал его, теперь богом был он. Каждая искра, которую ему удавалось высечь из тела пленённой Яны, была его трофеем, прометеевым огнём, украденным с Олимпа, от которого он возжигался.

Лишь на рассвете, когда закричат хозяйские петухи, Антон, как и подобает нечистой силе, исчезнет. С утра была назначена съёмка в райском местечке в нескольких километрах от Гагр, где были и волшебно раскрашенные южной осенью горы, и стремительная горная река, и висячий мост, и сакля на берегу реки с костром посередине, над которым жарилась на вертеле козлятина для гостей, пыхтела в котле мамалыга, вино подавали в восточных кувшинах с высоким узким горлом, где супермен Кольчугин уходил от заманивших его в ловушку бандитов — лихая классическая сцена погони, столь обожаемая и Денисом, и Антоном, и зрителями. С хлещущими из простреленных бочек кровавыми винными струями, с прыжками по столам и крутым горным склонам, с моста в пенную реку, с яростной схваткой где-нибудь над пропастью и, наконец, с автогонками по горной дороге — Яна всё это терпеть не могла — дешёвка! Но, увы, «пипл хавал» /народ проглатывал/, как будут говорить спустя много лет, и приходилось сочинять эти дурацкие погони. Лихой режиссёр, лихой оператор, лихие дублёры, а чаще всего и сам Кравченко без дублёра, — лихая натура, — сцены эти на просмотрах неизменно срывали аплодисменты, всё было захватывающе и красиво в этом райском уголке — особенно полёт бандита в пропасть на белой «Волге» был красив. Даже загубленного старого корпуса «Волги» — не жалко — вон сколько «Волг», белых и разных, вылизанных, увешанных всевозможными побрякушками носилось взад-вперёд от одного застолья к другому!

Потом, много лет вперёд, здесь будет война. Кровь, танки, пожары, обезумевшие лица беженцев, бегущих через мост… Тогда сама мысль о чём-то подобном казалась абсурдной, ничего такого не могло случиться ни здесь, где группа была всё-таки дома, хоть и в гостях, ни в любом уголке страны. И кавказцы, когда приезжали в Москву, хоть и были гостями, но это была и их столица, а когда Шеварнадзе лютовал по поводу разложения грузинских верхов, Яна во время съёмок на Рижском взморье встретила в «Жемчужине» весёлую компанию южан, удравших от всевидевшего секретарского ока под крылышко братьев-прибалтов, которые на их кошт весьма весело с ними гудели. И Хельге была дома, приезжая на лето к южному морю и солнцу.

«Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз!», — всё это было, её страна со всеми нелепостями и недостатками, которую она всем сердцем любила, и вообще нелепо доказывать лягушке, что море лучше болота, или белому медведю, что его родное Заполярье хуже тропиков, ибо там холодно и нет лиан.

Но до грядущего, хоть и было «подать рукой», но оставалось ещё полтора десятилетия, и Яна, заставив себя в тот безумный день всё-таки притащиться на съёмку по жаре на местном дребезжащем автобусе, подставить щёки для поцелуев — одну Денису, а другую — несгибаемому Павке Кольчугину, которому, к счастью, как и всей группе, как и всегда на съёмках, до неё не было никакого дела. Придуманный ею мир жил своей жизнью, группа нервничала, спешила, опасаясь, что погода вот-вот испортится, потому что ветер с моря, и когда все умчались снимать графоманский Денисов шедевр — сцену над пропастью, где Кольчугин в смертельной схватке одолевал пастуха, владельца тайного макового поля, почему-то каратиста, — этот эпизод Яна ещё в Москве обозвала «над пропастью во лжи» — оставив их снимать над пропастью невыспавшегося Кравченко, Яна просидит в одиночестве несколько часов в киношном рафике, на стоянке возле туалета.

«Дети разных народов», прибывшие на отдых по профпутевкам и дикарями по баснословно дешёвым авиабилетам и по ещё дешевле — железнодорожным, наевшись и напившись до отвала за какой-нибудь червонец с носа /мамалыга с сыром и аджикой, копчёное мясо, зелень, вино и форель, да, да форель!/ — шныряли мимо в туалет, покуривали «Яву» по 40 коп. пачка, кадрились, не подозревая, что живут в империи зла и тюрьме народов, что не за горами счастливое время, когда они упорной борьбой завоюют право больше никогда не появляться в этом волшебном краю, когда у каждого будет свой собственный край-рай, выбраться из которого большинству будет не по карману, да и многие прекрасные края станут фронтами, где можно будет вволю пострелять друг в друга за свободу отказаться от большого дома во имя отдельной суверенной комнаты. И на месте, где сейчас стоит рафик, тоже в разгар бархатного сезона будет лежать убитый чернокудрявый подросток — грузин или абхазец — кто их разберёт? — в окровавленной футболке с Микки Маусом. И эта весёлая мышь в алом подтёке на ткани покажется особенно страшной.

Но тогда самая мрачная шизофреническая фантазия не могла ни до чего такого додуматься. Тогда Яне, одиноко сидящей в киношном рафике и пребывающей в тупой сонной одури, казался самым важным ответ на вопрос: «Что же теперь будет?» Ответ явится сам собой, вульгарно-примитивный, как дважды два, и почему-то в образе облезлой дворняги, мусолящей в пыли перед рафиком козлиную ногу. Яна свистнула ей в открытое окно, просто так. Собака лишь чуть скосила глазом, поглощённая костью.

Да ничего не будет. Ни-че-го, — не то, чтобы услышала, но и не сама себе сказала.

Ни-че-го… Ни-че-го, — хрустела собака кистью.

— А почему, собственно, что-то должно быть? — подумала Яна, — Ни-че-го… И сразу что-то изменилось. Уже в каком-то новом качестве она отправилась с проснувшимся шофёром рафика жевать копчёное мясо с мамалыгой, запивая терпким вином, а тут и группа вернулась, в отличном настроении. Кравченко всю обратную дорогу спал на плече у гримёрши, а обмякшая от вина Яна дремала на плече Дениса, облачённого в ту самую джинсовую куртку, которая в горах пришлась весьма кстати — там гулял ветер. Потом, само-собой, она оказалась в Денисовом номере «Гагрипша», и Денис продемонстрировал ей, что соскучился, или неплохо это сыграл, а она, впрочем, не очень-то и сыграла, будто продолжалась прошлая ночь, и то ли Денис стал ненасытным Антоном, то ли Антон — Денисом. А кем была она?

— Шлюха, — подумала она, засыпая, — Я — шлюха.

Но и это не потрясло, не задело. И где-то в подсознании грызло, как собака ту кость:

— Ничего не случилось. Ни-че-го!

ПРЕДДВЕРИЕ

«Наши бойцы, воодушевлённые сознанием своей великой освободительной миссии, проявляют чудеса героизма и самоотверженности, умело сочетают отвагу и дерзость в бою с полным использованием силы и мощи своего оружия». /И. Сталин./

«КЛЯТВА.

Дорогой Иосиф Виссарионович, вступая в бой по освобождению Белорусской земли, я Вам клянусь бить врага храбро, мужественно, до тех пор, пока сердце бьётся в моей молодой груди. Я буду мстить за смерть матерей и родных.

С Вашим именем мы непобедимы». /Коммунист Г. Рыбанд/21 июня, 1944 г.

«Красная Армия достойно выполнила свой патриотический долг и освободила нашу отчизну от врага. Отныне и навсегда наша земля свободна от гитлеровской нечисти. Теперь за Красной Армией остаётся её последняя заключительная миссия: довершить вместе с армиями наших союзников дело разгрома немецко-фашистской армии, добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя победы». /И. Сталин/

«Подобно тому, как Красная Армия в длительной и тяжёлой борьбе одержала военную победу над фашистскими войсками, труженики советского тыла в своём единоборстве с гитлеровской Германией и ее сообщниками одержали экономическую победу над врагом». /И. Сталин/

«Сталин был не военный, но с руководством вооружёнными силами справился хорошо. Хорошо. Никакой нарком не руководил авиацией, а руководил Сталин, и военно-морскими делами руководил Сталин, и артиллерией — Сталин. Были и ошибки. Они неизбежны, но всё шло, и это накачивание новой техники военной — под его началом. Этого почти никто не знает». /Молотов — Чуев/

«Мне рассказывал Чрезвычайный и полномочный посол В. Семёнов, что на большом собрании в Кремле Хрущёв заявил: «Здесь присутствует начальник Генерального штаба Соколовский, он подтвердит, что Сталин не разбирался в военных вопросах. Правильно я говорю?» — «Никак нет, Никита Сергеевич», — ответил маршал Советского Союза В. Соколовский». /Ф. Чуев/

«Во всех иностранных журналах полное отсутствие каких-либо работ по этому вопросу. Это молчание не есть результат отсутствия работы… Словом, наложена печать молчания, и это-то является наилучшим показателем того, какая кипучая работа идёт сейчас за границей… Нам всем необходимо продолжить работу над ураном». /из письма академика Г. Н. Флёрова И. Сталину/

«Единственное, что делает урановые проекты фантастическими — это слишком большая перспективность, в случае удачного решения задачи. В военной технике произойдёт самая настоящая революция… Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных учёных и кое-где даже их опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку, добровольно сдавая завоёванные позиции». /Г. Флёров/

«Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение. Я говорил: конечно, риск есть. Мы рискуем десятком или даже сотней миллионов рублей… Если мы не пойдём на этот риск, мы рискуем гораздо большим: мы можем оказаться безоружными перед лицом врага, овладевшего атомным оружием, Сталин походил, походил и сказал: «Надо делать». Флёров оказался инициатором принятого теперь решения». /Уполномоченный ГКО по науке С. Каштанов/

«В ходе конференции глава американской делегации президент США Г. Трумэн, очевидно, с целью политического шантажа однажды пытался произвести на И. В. Сталина психологическую атаку.

Не помню точно какого числа, после заседания глав правительств Г. Трумэн сообщил И. В. Сталину о наличии у США бомбы необычайно большой силы, не назвав её атомным оружием.

В момент этой информации, как потом писали за рубежом, У. Черчилль впился глазами в лицо И. В. Сталина, наблюдая за его реакцией. Но тот ничем не выдал своих чувств, сделав вид, будто ничего не нашёл в словах Г. Трумэна. Как Черчилль, так и многие другие англо-американские авторы считали впоследствии, что, вероятно, И. В. Сталин действительно не понял значения сделанного ему сообщения.

На самом деле, вернувшись с заседания, И. В. Сталин в моём присутствии рассказал В. М. Молотову о состоявшемся разговоре с Г. Трумэном. В. М. Молотов тут же сказал:

— Цену себе набивают.

И. В. Сталин рассмеялся: «Пусть набивают. Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы».

Я понял, что речь шла об атомной бомбе. /Г. Жуков/ Молотов — Чуеву:

«Конституция СССР целиком Сталиным создана. Он следил, направлял. По его плану сделана, под его непосредственным, постоянным руководством.

…Был ли Яков коммунистом? Наверное, был коммунистом, но эта сторона у него не выделялась. Работал на какой-то небольшой должности. Красивый был, немножко обывательский. Служил в артиллерии. В плену вёл себя достойно. Погиб героем. Сталин не стал выручать его, сказал: «Там все мои сыны».

Приемный сын Сталина — Артем:

«Однажды собрал сыновей: Якова, Василия и меня:

«Ребята, скоро война и вы должны стать военными!» Мы с Яковом, стали артиллеристами, Василий — летчиком. Все трое пошли на фронт с первого дня. Сталин позвонил, чтобы взяли нас немедленно. Это была единственная от него привилегия как от отца.

Сохранились письма Василия к отцу. В одном из них, с фронта, Василий просил выслать ему денег — в части открылся буфет, и, кроме того, хотелось сшить новую офицерскую форму. На этом письме отец начертал такую резолюцию:

1. Насколько мне известно, строевой паек в частях ВВС КА вполне достаточен.

2. Особая форма для сына тов. Сталина в Красной Армии не предусмотрена». То есть денег Вася не получил».

«Сталин очень строго к этому относился. Его и хоронить-то не в чем было. Рукава обтрёпанные у мундира подшили, почистили…» /Молотов./

«Во время войны Сталин однажды случайно увидел, что в сейфе его помощника А. Н. Поскрёбышева находится большая сумма денег.

— Что это за деньги? — недоумённо и в то же время подозрительно спросил Сталин, глядя не на пачки купюр, а на своего помощника.

— Это ваши депутатские деньги. Они накопились за много лет. Я беру отсюда лишь для того, чтобы заплатить за вас партийные взносы, — ответил Поскрёбышев.

Сталин промолчал, но через несколько дней распорядился выслать Петру Копанадзе, Григорию Глурджидзе, Михаилу Дзерадзе довольно большие денежные переводы…» — Так это же его однокашники по духовному училищу и семинарии! — всплеснул удивлённо АГ чёрными ручками.

— То-то и оно. Сталин на листке бумаги собственноручно написал:

«1. Моему другу Пете — 40000.

2. 30000 рублей Дзерадзе.

3. 30000 рублей Грише. 9 мая 1944 Coco».

И в тот же день набросал ещё одну коротенькую записку на грузинском языке: «Гриша! Прими от меня небольшой подарок.9.05.44 Твой Coco».

В личном архиве Сталина сохранилось несколько аналогичных записок. На седьмом десятке лет в разгар войны, Сталин неожиданно проявил филантропические наклонности. Но характерно, что вспомнил он друзей из далёкой молодости; по учёбе в духовном училище и семинарии. Это тем более удивительно, что Сталин никогда не отличался склонностью к сентиментальности, душевности, нравственной доброте. Правда, мне известен ещё один филантропический поступок, который совершил Сталин уже после войны. «Вождь» направил письмо такого содержания в посёлок Пчёлка Парбигского района Томской области.

«Тов. Соломин В. Г.

Получил Ваше письмо от 16 января 1947 г., посланное через академика Цицина. Я ещё не забыл Вас и друзей из Туруханска и, должно быть, не забуду. Посылаю Вам из моего депутатского жалования шесть тысяч рублей. Эта сумма не так велика, но всё же вам пригодится. Желаю вам здоровья. И. Сталин». /Свидетельствует Д. Волкогонов/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Евангелие, Благая Весть — провозглашение начала Царствия Божия на земле в сердцах людей, просветлённых верой. Царствие на земле — напрасно кто-то видит в этом гордый вызов Богу. Разве не молим мы: «Да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя на земле как на Небе?» Грех и вызов Творцу — как раз добровольное подчинение «лежащему во зле» миру во главе с князем тьмы.

Не с Богом, нет — с самим дьяволом схлестнулся Иосиф по сути один на один в этой неравной смертельной схватке. В отличие от народа своего, думающего, что никакого другого врага, кроме классового, нет, — он-то знал, что есть они, силы злобы поднебесной, и есть Змей, их хозяин. И что силы эти, в отличие от него, бессмертны… А он слабеет, уже под семьдесят, и наступит рано или поздно — полночь, перевернётся та роковая страница Истории, и явится Некто с пятном… И откроет все окна и двери в его крепости, и они, рогатые, хвостатые, клыкастые и когтистые ринутся в его царство, и всё разрушат, осквернят, разорвут на части… И его учёные будут служить Вампирии, его комсомолки торговать колониальным барахлом и своим телом, герои войны — рыться в помойках и просить милостыню…

Кто он, «с пятном»? — наверное, уже в школу ходит. И другие оборотни, жаждущие своего часа, чтобы впиться в шею, притворяющиеся «верными» — как распознать их?..

«Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело её не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то чёрное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну из вереницы, схватил её, и Левку почудилось, будто у неё выпустились когти и на лице её сверкнула злобная радость.

«Ведьма!» — сказал он, вдруг указав на неё пальцем и оборотившись к дому». «Внутри его виднелось что-то чёрное…» ИОСИФ любил Гоголя.

А ему… Как распознать их?

«Выйди от неё, народ мой».

Пока Иосифу удавалось держать своих охранников в узде — страна на деле исповедывала «узкий Путь» и шла по нему, порой сама того не ведая. И Господь был рядом, и благословлял, и хранил, и святой огонь горел в сердцах людей… Россия воскресала, возрождались души. Они строили государство без хищников, но князь тьмы со своей свитой знали своё дело, помня, что «рыба тухнет с головы». Номенклатура Иосифа, лучшие из лучших… Всё меньше огня оставалось в их сердцах, всё более притворства, лицемерия, жадности. Желания самим поживиться, не пасти народ, не спасать, а «резать и стричь». Всё чаще Иосиф замечал в их глазах хищные вампирьи огоньки, которые трусливо гасли, послушные взмаху его бича. Он периодически устраивал чистки во имя сохранения огромной своей империи, но волков становилось всё больше, без церковных таинств одолевала тёмная сторона в душах человеческих падшая природа, да и не было веры в бессмертие, ради которого стоило идти на жертвы. Потихоньку, а затем всё более наглея, они при случае старались урвать, оттянуть на себя жизненные соки, образуя своего рода раковые опухоли, разлагающие Целое.

Невозрождённый божественным огнём охранник так или иначе являлся потенциальным волком в овечьей шкуре, которую он жаждет при первом удобном случае скинуть и вцепиться в чьё-либо горло. И грезили втайне о Западе, где волки ходят свободно, ворочают миллионами, рекламируют содомский грех, а стадо пускают на шашлык…

К сожалению, приобщение народа к Евангельскому учению и церковным таинствам оборвалось, едва начавшись, со смертью Иосифа. Многое указывает на то, что в России после войны могло начаться настоящее религиозное возрождение — ИОСИФ никогда не боролся с Церковью, как Божиим Вселенским учреждением, он боролся с церковью социальной, с «реакционным духовенством», как он часто повторял, активно прежде вмешивавшимся в политику на стороне угнетателей. Для него разрушенное здание храма было не «Домом Божиим», а частью системы порабощения человека человеком, попирающей Замысел, противной его пониманию Евангелия. Для него, бывшего семинариста, а затем революционера, столкнувшегося лицом к лицу с оскорбляющим Бога религиозным и нравственным фарисейством, лицемерием, жестокосердием к «малым сим» — резко разделились в сознании храм, как обитель Бога, и церковь, как человеческое учреждение, часть «лежащего во зле» мира, часть машины» для угнетения человека человеком», отдающей Богово кесарю.

А интеллигентская элита тем временем призывала его «более солидно поставить дело пропаганды безбожия»./Горький. Письмо к Сталину/

Окончилась земная жизнь Иосифа, наследники — пастыри нерадивые сменяли друг друга, волки ещё какое-то время продолжали по инерции пасти и стеречь, следили друг за другом, боялись друг друга, натягивая усохшие, поеденные молью овечьи шкурки на отрастающие постепенно клыки и когти и разыгрывая умильные пасторали под свирель, завидуя своим собратьям из-за бугра, которые открыто исповедывали, что человек пришёл на землю, чтобы быть волком, выть по-волчьи, служить себе — волку, резать овец для себя, волка… А свободу понимая не как освобождение от служения Мамоне и дурных страстей, которому учила многовековая православная культура, а как свободу осуществлять свои волчьи права и не слушаться Бога.

«Осуждение церковью капиталистического режима, признание церковью правды социализма и трудового общества я считал бы великой правдой». /Н.Бердяев/

«Мы приветствовали бы создание второго фронта в Европе нашими союзниками. Но Вы знаете, что мы уже трижды получили отказ на наше предложение о создании второго фронта и не хотим нарываться на четвёртый отказ. Поэтому вы не должны ставить вопрос о втором фронте перед Рузвельтом. Подождём момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами. /И. Сталин — Литвинову/

Свидетельствует У. Черчилль /Из беседы со Сталиным /:

«— Скажите мне, — спросил я, — на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?

Эта, тема сейчас же оживила маршала. — Ну нет, — сказал он, — политика коллективизации была страшной борьбой».

— Я так и думал, что вы считаете её тяжёлой, — сказал он, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей».

«— С десятью миллионами, — сказал он, — подняв руки, — Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны механизировать наше сельское хозяйство. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. Но с ними было бесполезно спорить… он всегда отвечает, что не хочет, что не хочет колхоза и лучше обойдётся без тракторов».

«— Это были люди, которых вы называли кулаками?» «- Да, — ответил он, не повторив этого слова, — После паузы он заметил: Всё это было очень скверно и трудно, но необходимо».

«— Что же произошло?» — спросил я.

«— Многие из них согласились пойти с нами, — ответил он, — Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или ещё дальше на север, но основная их часть была весьма непопулярна и они были уничтожены своими батраками».

Наступила довольно длительная пауза. Затем Сталин продолжал: «Мы не только в огромной степени увеличили снабжение продовольствием, но и неизмеримо улучшили качество зерна. Раньше выращивались всевозможные сорта зерна. Сейчас во всей нашей стране никому не разрешается сеять какие бы то ни было другие сорта, помимо стандартного советского зерна. В противном случае с ними обходятся сурово. Это означает ещё большее увеличение снабжения продовольствием».

* * *

Ни-че-го… Ни-че-го, — хрустела собака костью. Назавтра она улетела, оставив Дениса на попечение Хельге. Представит их вместе и ничего не почувствует. Пусть себе. Она даже готова держать свечку. Даже пикантно. Она ужаснётся своим мыслям, но опять как бы со стороны. Подобное излечилось подобным, падение падением. Тяжкое бремя ревности обернулось незнакомым дурным состоянием беспредельной вседозволенности, где то, что ей прежде представлялось не то чтобы отвратительным — она не была пуританкой, — но просто постыдным мартовско-кошачьим синдромом, недостойным человека, — от чего она, во всяком случае считала себя полностью застрахованной, как от выгребной ямы где-то на задворках бытия, — вдруг станет к себе манить именно своей постыдностью и непристойностью. И спешащие к самолёту мужчины, которых она раньше в упор не замечала, разве что у кого нос на затылке, стали притягивать её взгляд то мощной багровой шеей, то волосатыми руками, то резким запахом курева или пота.

Самолёт летел к Москве, а она, откинувшись в кресле в мучительно-сладкой полудрёме, кралась к этой отвратительной яме, набитой жадно тянущимися к ней руками, мокрыми ртами, потными безликими телами, извивающимися, как змеи, шла, дрожа от страха и нетерпения, сбрасывая на ходу одежду, предвкушая со сладким ужасом, как эти отвратительные безликие руки, когти, рты, исступлённо хрюкая и сопя, растерзают её в клочья.

Это не была сладостно-вожделенная грёза о ком-то конкретном — это видение было ей сладостно именно своей мерзостью, ужасом и безликостью — какая-то кровавая массовка из низкопробного триллера, болезненное наваждение, от которого она не то чтобы не могла, но не хотела избавиться.

Через несколько часов, окунувшись с головой ещё в одну бездну, на этот раз беспросветных дел, она опять вылечит бездну бездной и посмеётся над той дурью, и забудет про неё. Пройдёт неделя-другая, и вот однажды утром…

— Жанна, я только с самолёта. Денис со всеми будут послезавтра, вечером лечу к своим… Остановился тут у одних, все на работе. Слушай адрес.

Кравченко тараторил, не давая ей возразить, описывая какие-то закоулки-переулки, по которым она должна рвануть, сломя голову, в его медвежьи объятия. И хуже всего была даже не наглая кравченковская уверенность, что она, бросив дела, попрётся ни свет ни заря в эти дурацкие Мневники, а то, что она сразу поняла, что да, попрётся. Та же хворь, что заставила его лететь в Новосибирск через Мневники, гнала и её через всю Москву. Машина, казалось, сама находила дорогу, она слилась со взбунтовавшимся телом Яны, требующим Кольчугина, придуманного ею советского сверхчеловека, его медвежьих ненасытных объятий, так странно и взрывоопасно соединившихся отныне в её подсознании с привычным обликом непробиваемо-сдержанного Дениса.

— Я — шлюха… — опять уже привычно констатировала она, таким примитивно-грубым и неодолимым было желание, и уже не было оправдания, что мол там, на юге, сработали стрессовое состояние, шампанское и «море в Гаграх».

Если бы ещё можно было ни о чём с Кравченко не говорить, не выяснять отношения!..

«Ты едешь пьяная, и очень бледная по тёмным улицам совсем одна…» Вот анекдот. И даже хлебнуть нельзя — за рулём. Она не знала, плакать или смеяться. Она боялась себя такую и презирала.

Дверь была приоткрыта. — Входи, я говорю по телефону, — отозвался Антон откуда-то из глубины квартиры. Щёлкнул за спиной замок. В квартире — тьма кромешная, окна глухо зашторены, как в войну. Ощупью она шла куда-то, на что-то натыкаясь, пока не наткнулась на Антона, который, едва положив трубку, обрушился на неё, как стихийное бедствие, тоже, видимо, предпочитая не выяснять отношения. От него, как от пирата, пахло морем, кубинским ромом и порохом, всё было, как тогда, разве что кромешная тьма вокруг, и не надо было ничего говорить, — она страшилась любого слова. Но Антон, умница, то ли опять был пьян, то ли разыгрывал пьяного, и с него были снова взятки гладки. И потом, когда она везла его в аэропорт, — тоже то ли спал, то ли притворялся спящим. И лишь когда объявили посадку на Новосибирск, — ожил и заговорил о делах киношных, будто и не было никаких Мневников.

И деловито-дружеский, как всегда, поцелуй в щёку. Так начался их роман, встречи на случайных квартирах, а потом и у Антона, в его двухкомнатной кооперативной хате недалеко от Ленкома, куда его наконец-то возьмут, хоть и каждый раз в любом спектакле зал будет весело оживляться при его появлении: — Павка, Павка!..

Интеллектуальная Антонова жена Нина, к тому времени уже лауреат Ленинской премии, в Москву будет наведываться раз в два — три месяца, в перерывах между сериями опытов, да и кто вообще дерзнёт их заподозрить в каких-то шашнях после доброго десятка совместных телесериалов! Общественность ничего не подозревала, ибо игра шла не по правилам. Их могли застать вместе где угодно — для всех они были чем-то вроде надоевших друг другу супругов, ветеранов на пороге серебряной свадьбы, им удастся сохранить полное инкогнито. Денис чувствовал, видимо, что у неё «кто-то есть», и даже переживал по-своему, но меньше всего подозревал Кравченко. Она совсем перестала его ревновать, но ему, похоже, не очень-то нравилась эта неожиданная свобода. В отместку он потуже натянул удила совместной творческой упряжки. Он, что называется, вошёл в творческую форму. Идеи, планы, замыслы помимо сериала с Кравченко, рождались нескончаемым серпантином, как из шляпы фокусника, и все это, разумеется, наматывалось на неё, связывая по рукам и ногам, пеленая, как кокон, пожирая — какие-то бесконечные договоры, заявки, либретто… И чем большим работоголиком он становился, тем более ненавидела она пишущую машинку. Но ничего не могла поделать, она должна была бежать в этой упряжке, которая без неё не сдвинулась бы с места. Она была Денисовой рабыней, негром, хоть и всё, слава и деньги, делились пополам, но она ничего этого не хотела, она ненавидела эти его дурацкие идеи и замыслы. Знакомое ещё со времён Лёнечки чувство тошноты накатывало всё чаще, но приходилось насиловать себя, тем более, что тяготила и вина перед Денисом.

Постепенно возбуждающий гибрид Денис-Антон иссяк и устарел, Кравченко становился в её глазах просто Кравченко, она охладевала и уже радовалась, что тело вновь обретает свободу. Антон был очень одинок в Москве, несмотря на фантастическую свою популярность, в её к нему отношении появилось нечто материнское, тем более что свекровь окончательно узурпировала Филиппа, нещадно его баловала. Раздражение против свекрови распространялось и на сына, его место всё более занимал Антон, которого хотелось воспитывать и опекать.

Он читал ей свои басни про разных зверюшек — она слушала с удовольствием и советовала начать всерьёз писать для детей. Но странно — чем теплее она относилась к Антону-человеку, тем холоднее отзывалось тело на его прикосновения. Яна ликовала, предвкушая свободу, но разбуженная чувственность давала о себе знать, — однажды Кравченко, приревновав её без основания, едва не отлупил. Обретая душевную близость с Яной, он терял её тело. Антон инстинктивно понял это и выбрал второе. Эпоха искренности кончилась, Кравченко перестал быть Кравченко, перестал быть Кольчугиным, но и Денисом он уже не был. Он затеял новую любовную игру с переодеваниями, перевоплощениями, со сменами декораций, проявляя не только незаурядное актерское, но и режиссёрское, литературное и живописное дарование, он будил её воображение, заставляя участвовать в этих экзотически-эротических спектаклях в своей малогабаритной квартире. Яна поначалу отбивалась, но постепенно втянулась, увлеклась, слишком поздно заметив новую искусную кравченковскую ловушку. Чтобы опять поработить её, вернуть утраченную было власть.

— Павка! Павлик, — посмеивался с любовью зал. Великий актёр Кравченко мстил ей за этого придуманного Павку, погубившего его дар, карьеру. Обречённый навеки оставаться Кольчугиным в глазах публики, он гениально менял маски, преображался в любовных играх с нею и ликовал, когда и она, переставая быть собой, чувствуя, что теряет рассудок, испытывала наиболее острое наслаждение. Их роман мог бы, наверное, послужить темой для докторской диссертации какого-либо фрейдиста, психиатра и сексолога. Денис-Яна-Антон. Она увязала всё глубже в этом бермудском треугольнике.

Чем прекраснее и благополучнее становилась её тогдашняя жизнь — популярность, достаток, благополучная по нынешним меркам семья, бомонд, любовник, премьеры, просмотры, вечеринки, семинары в Репине и Болшево — всё это было у неё, как и у многих других в годы застоя, — советская власть досаждала разве что очередями да цензурой. Но чем благополучнее становилась жизнь, тем тошнее ей становилось. Полноценная творческая, деловая, материальная и чувственная жизнь — как скажут в начале девяностых — вожделенный набор состоявшейся судьбы, успеха — все это у неё было в семидесятых, и именно тогда она это уже люто ненавидела.

У кого она тогда была в рабстве? У Дениса? У Антона? У себя самой? Она не умела жить иначе, не могла да и, наверное, не хотела, она добросовестно пыталась жить «на полную катушку», но ничего не получалось. И когда она мчалась куда-то на тогда ещё новеньком «жигулёнке» — в Останкино, на Мосфильм, к Антону или домой, разыскивала по дружкам пропавшего Филиппа, всё чаще возникало у неё жгучее желание врезаться на скорости в какой-либо столб и разом избавиться ото всех этих рабств — машинка, всевозможное начальство, дом, быт, муж, сын, любовник, свекровь. И более всего она сама, загнавшая себя во все эти рабства… Пожирающие её разум, талант, плоть, время, душу, всю ее жизнь… Сам процесс бытия представлялся ей невидимым монстром с десятками щупальцев-присосков — слова, прикосновения, клавиши машинки, телефонные звонки — она физически ощущала, как утекают в эти присоски её силы, энергия, время, жизнь. Будто машинка печатает кровью, кровью пахнут поцелуи Антона, рукопожатия в Доме Кино, заключения худсовета и мучительное ожидание возвращения неизвестно где шляющегося Филиппа — пытка вроде средневековой дыбы.

— Он уже взрослый и нравится девочкам, — отметала её ночные страхи свекровь, переворачиваясь на другой бок. «Куда он денется? — сонно отмахивался и Денис, — Спи, не валяй дурака». А ей казалось, что стрелка старинных часов в спальне пульсирует не на циферблате, а у неё в грудной клетке, среди нервов, аорты, сосудов. И когда, наконец, Филипп появлялся под утро как ни в чём не бывало и она влепляла ему традиционную оплеуху, а он был непробиваемый, как отец, и румяный, как она в его годы, — она забывалась в полном изнеможении и молилась обо всех своих монстрах. Филипп ещё что-то жевал из холодильника, плескался в ванной, мурлыкал, и она была счастлива, что этот людоед, пожирающий её вместе с котлетами, не погиб от рук шпаны, как ей мерещилось, или под машиной, а будет ещё долго вместе со всей компанией терзать сё, пока не сожрёт окончательно.

Самым ужасным была полная невозможность что-либо изменить в этом многоликом рабстве, называемом полноценной благополучной жизнью. Весь мир играл в эти игры, привычно-скучные, или азартные, рискованные, находил в них смысл, выигрывал или проигрывал и, похоже, ухитрялся ими наслаждаться. Ей пожаловаться было некому, разве что «лишним людям», которых они проходили в школе. Эти бы, может, и поняли. Окружающие — вряд ли. А может, они тоже притворяются? — думалось иногда Иоанне, — Скучают и мучаются у игральных автоматов просто потому, что нельзя встать и уйти? Все вокруг были в рабстве — карьеристы, работоголики, чиновники, партийцы, вынужденные часами слушать какого-либо полуживого старца. Сам этот несчастный старик, в муках перемалывающий искусственной челюстью груды мёртвых слов вместо того, чтобы играть где-нибудь на лужайке с внуками. Рабы-бабники, алкоголики, меломаны, гурманы, наркоманы, картёжники, коллекционеры, модницы, спортсмены и энтузиасты подлёдного лова, часами коченеющие над прорубью, чтобы поймать какую-нибудь несчастную рыбёшку.

Господи, кто безумен — она или они, не желающие замечать своего безумия? — Это жизнь, — думала она, — все так живут, жизнь есть рабство у своих амбиций, желаний и обязанностей и, наверное, мое открытие банально. Люди просят у Бога спасения от болезни, опасности… У меня всё хорошо, но хочется кричать! Господи, спаси меня! От чего?

Ответа не было. Всякие там прекрасные слова о служении ближним навевали ещё большую тоску и скуку. Ближние — те же монстры. Она вспоминала жуткий фильм о прекрасной чистой девушке, которая пустила в свой дом калек и нищих, которые напились и надругались над ней. Так что же? Неужели только на скорости в столб, когда станет совсем невмоготу? «Спаси меня, Господи!» — по-детски молилась она, — Почему так тошно? Если получаешь удовольствие, почему бы не продаться в рабство? — так думают многие. Рабство у идолов, рабство у желаний. Но почему это рабство, это право выбора своего игрального автомата, к которому присохнешь и будешь служить, как последняя рабыня — почему мир называет это свободой?

Потом, спустя годы, одни из них будут бороться за возможность удесятерить число автоматов и вкалывать по-чёрному, зарабатывая на жетоны, другие — разделят комнату, растащат по углам автоматы и всё разрушат, продолжая играть на пепелище. Но это потом, а пока что терзаемая многоруким монстром Яна мечтала о выходе из игры. Но выхода, похоже, не было. Выйти означало «не быть». Мысль о спасительном бетонном столбе постепенно переставала пугать.

Душа кричит о помощи, когда больна и в опасности. У меня всё хорошо, но душа кричит о помощи… значит, я больна и в опасности, — молилась она, — Спаси меня. Господи…

ПРЕДДВЕРИЕ

«Завершив освобождение родной земли от гитлеровской нечисти, Красная Армия помогает теперь народам Польши, Югославии, Чехословакии разорвать цепи фашистского рабства и восстановить их свободу и независимость». /И. Сталин/

«Теперь, когда Отечественная война идёт к победоносному концу, во всем величии встаёт историческая роль советского народа. Ныне все признают, что советский народ своей самоотверженной борьбой спас цивилизацию Европы от фашистских погромщиков. В этом великая заслуга Советского народа перед историей человечества». /И. Сталин/

«Народы СССР уважают права и независимость народов зарубежных стран и всегда проявляли готовность жить в мире и дружбе с соседними государствами. В этом надо видеть основу растущих и крепнущих связей нашего государства со свободолюбивыми народами». /И. Сталин/

«Голос Америки передал, что умер убийца Троцкого. Отсидел двадцать лет, получил Героя Советского Союза, пожил у нас недолго, а умер на Кубе. Это было по вашему указанию?

— Конечно. Троцкий перед смертью сказал о Сталине: «Он и здесь меня нашёл». /Молотов — Чуеву/

Сталин спросил у метеорологов, какой у них процент точности прогнозов. «Сорок процентов, товарищ Сталин». — А вы говорите наоборот, и тогда у вас будет шестьдесят процентов».

В. Бережков, личный переводчик И. Сталина:

«Надо признать, что при всех своих отвратительных качествах Сталин обладал способностью очаровывать собеседников. Он, несомненно, был большой актёр и мог создать образ обаятельного, скромного, даже простенького человека.

В первые недели войны, когда казалось, что Советский Союз вот-вот рухнет, все высокопоставленные иностранные посетители, начиная с Гарри Гопкинса, были настроены весьма пессимистически. А уезжали из Москвы в полной уверенности, что Россия будет сражаться и в конечном итоге победит. А ведь положение у нас было действительно катастрофическое. Враг неотвратимо двигался на Восток. Чуть ли не каждую ночь приходилось прятаться в бомбоубежищах. Что же побуждало Гопкинса, Гарримана, Бивербрука и других опытных и скептически настроенных политиканов менять свою точку зрения? Только беседы со Сталиным.

Несмотря на казавшуюся безнадёжной ситуацию, он умел создать атмосферу непринуждённости, спокойствия. В кабинет, где царила тишина, едва доносился перезвон кремлёвских курантов. Сам «хозяин» излучал благожелательность, неторопливую обстоятельность, уверенность. Казалось, ничего драматического не происходит за стенами этой комнаты, ничто его не тревожит. У него масса времени, он готов вести беседу хоть всю ночь. И это подкупало.

Его собеседники не подозревали, что уже принимаются меры к эвакуации Москвы, минируются мосты и правительственные здания, что создан подпольный обком столицы, а его будущим работникам выданы паспорта на вымышленные имена, что казавшийся им таким беззаботным хозяин кремлёвского кабинета прикидывает различные варианты на случай спешного выезда правительства в надёжное место.

После войны он в минуту откровения сам признался, что положение было отчаянным. Но сейчас умело скрывает это за любезной улыбкой и внешней невозмутимостью.

Говоря о нуждах Красной Армии и промышленности, Сталин называет не только конкретную военную продукцию, оружие, но и запрашивает оборудование для предприятий, целые заводы.

Поначалу собеседники недоумевают: их военные эксперты утверждают, что советское сопротивление рухнет в ближайшие четыре-пять недель. О каком же строительстве новых заводов может идти речь? Даже оружие посылать русским рискованно — как бы оно не попало в руки немцев.

Но если Сталин просит заводы, значит, он что-то знает, о чём не ведают ни эксперты, ни сами политики. И как понимать олимпийское спокойствие Сталина и его заявление Гопкинсу, что если американцы пришлют алюминий, СССР будет воевать хоть четыре года? Несомненно, Сталину виднее, как обстоят тут дела! И вот Гопкинс, Бивербрук, Гарриман заверяют Рузвельта и Черчилля, что Советский Союз выстоит и что есть смысл приступить к организации военных поставок стойкому союзнику. Сталин блефовал, но по счастью, оказался прав. Так же как и тогда, когда после посещения британским министром иностранных дел Энтони Иденом подмосковного фронта во второй половине декабря 1941 года, заявил:

— Русские были два раза в Берлине, будут в третий раз…»

«…Сталин на протяжении нескольких военных лет время от времени донимал маршала вопросом: почему его не арестовали в 1937 году? Не успевал тот раскрыть рот, как Сталин строго приказывал: «Можете идти!» И так повторялось до конца войны. Жена маршала после каждого подобного случая готовила ему узелок с тёплыми вещами и сухарями, ожидая, что её супруг вот-вот угодит в Сибирь. Настал день Победы. Сталин, окружённый военачальниками, произносит речь…

— Были у нас и тяжёлые времена, и радостные победы, но мы всегда умели пошутить. Неправда ли, маршал…

И он обращается к злополучному объекту своих «шуток». /В. Бережков/

«… внутри его виделось что-то чёрное…» Кто же они, шутники всех времён и народов, что дерзнут «раздавить на троих» великую тысячелетнюю страну, собранную самоотверженным трудом и кровью многих поколений, благословенную Небом?… «Не страну, а вселенную»…

И другие — промолчавшие, отсидевшиеся?

«Мы ответственны не только за то, что делаем, но и за то, что не делаем»! / Мольер/

«Нам кажется чудом, что из необъятных советских степей встают все новые массы людей и техники, как будто какой-то великий волшебник лепит из уральской глины в любом количестве большевистских людей и технику». /«Дас шварце копф», 1943 г/

«Когда-нибудь спросят: — А что вы, собственно, можете предъявить? И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу — большой и сердце справедливым.».. /из фильма «Золушка»/

«Кто стреляет в своё прошлое из пистолета, тот стреляет в своё будущее из пушки». /Премудрость/.

«Выдержал наш строй, партия, народы наши и, прежде всего, русский народ, который Сталин назвал наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. И в этом не было проявления великодержавного шовинизма, а была историческая правда. Кто-кто, а Сталин разбирался в национальном вопросе. И правильно назвал русский народ той решающей силой, которая сломала хребет фашизму. Сталин, как никто, понимал великое историческое предназначение и тяжёлую миссию русского народа. То, о чём писал Достоевский, — что ко всемирному всечеловеческому объединению народов сердце русское может быть более других предназначено…

— Маршал Голованов мне говорил, что не встречал человека, который бы больше болел за русский народ, чем Сталин…

— Мне наши полководцы рассказывали, что Сталин перед сражением, напутствуя, обычно говорил: «Ну, дай Бог!» или «Ну, помогай Господь!» А писатель Владимир Солоухин, служивший во время войны в Кремле, рассказывал: «Выходит на крыльцо Иосиф Виссарионович. По левую руку — патриарх Алексий, по правую — …»- «Наверное, Молотов?» — спросил я. «Митрополит Крутицкий и Коломенский, — не моргнув, ответил Владимир Алексеевич, — А что ты смеёшься? Он попов уважал. Сказывалось семинарское образование…» /Молотов — Чуев/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Убежав от Вампирии — отделившись, оградившись и укрепившись, Иосиф начал расшатывать остатки её изнутри, лишая фундамента, притягательности. О, если бы «инженеры человеческих душ» по-настоящему помогали ему в этом великом Божьем деле конструирования новой действительности, умножения жатвы Господней! А не мечтали в абсолютном своём большинстве с «кукишем в кармане» о «загнивающем Западе».

Но так или иначе, удалось освободить у народа колоссальный внутренний резерв сил духовных и творческих, освободив его из-под власти дурной материи, служения Мамоне. Пусть они не славили Творца напрямую, но зато на каждом шагу ниспровергали и развенчивали Вампирию, тем самым ослабляя царство тьмы и косвенно работая Творцу на Замысел. И сейчас весь культурный пласт того времени продолжает работать на Дело Божие — восстановление Богочеловечества, на сопротивление «демократической» Вампирии.

Иосиф очень быстро разочаровался в классовом подходе и понял, что раб, пролетарий — всего лишь вывернутый наизнанку господин. И время от времени в эпохи революций они просто меняются местами. Он внутренне вернулся к религиозным истокам бытия, а может, и не уходил от них. Просто по разным причинам не мог сразу об этом объявить во всеуслышание. Он просто стал действовать, опираясь не на национальные и не на «общечеловеческие» ценности, даже не на марксистские /хоть и умело использовал при случае любые догмы/,- на духовные. Он развивал в народе чувство ДОЛГА, предусмотренное ЗАМЫСЛОМ. ДОЛГ — то, что взято у Отца и что должно вернуть безвозмездно через служение Делу умножения жатвы Господней. Служение людям в высоком смысле слова — освобождение человечества от власти дурной количественной бесконечности Мамоны.

«Что с вами будет без меня, если война? — спрашивал он уже после войны, — Вы не интересуетесь военным делом. Никто не интересуется, не знает военного дела. Что с вами будет? Империалисты вас передушат». /Молотов/ «Вольский писал Сталину примерно следующее. Дорогой товарищ Сталин, считаю своим долгом сообщить вам, что я не верю в успех предстоящего наступления. У нас недостаточно сил и средств для него. Я убеждён, что мы не сумеем прорвать немецкую оборону и выполнить поставленную перед нами задачу. Что вся эта операция может закончиться катастрофой, что такая катастрофа вызовет неисчислимые последствия, принесёт нам потери, вредно отразится на всём положении страны, и немцы после этого смогут оказаться не только на Волге, но и за Волгой…

Сталин закончил обсуждение вопроса, которым они занимались, поднял на меня глаза и спросил:

— Ну, что вы скажете об этом письме, товарищ Василевский?

Я сказал, что поражён этим письмом.

— А что вы думаете насчёт предстоящих действий после того, как прочли это письмо?

Я ответил, что… наступление надо начинать в установленные сроки, по моему глубокому убеждению, оно увенчается успехом.

— А как вы объясняете это письмо?

— Я сказал, что не могу объяснить это письмо.

— Как вы оцениваете автора этого письма?

— Я ответил, что считаю Вольского отличным командиром корпуса, способным выполнить возложенное на него задание.

— А теперь, после этого письма? — спросил Сталин, — Можно ли его оставить на корпусе, по вашему мнению?

Я несколько секунд думал над этим, потом сказал, что я лично считаю невозможным снимать командира корпуса накануне наступления и считаю правильным оставить Вольского на его должности, но, конечно, с ним необходимо говорить.

Через некоторое время Вольского нашли.

Сталин взял трубку.

— Здравствуйте, Вольский. Я прочёл ваше письмо. Я никому его не показывал, о нём никто не знает. Я думаю, что вы неправильно оцениваете наши и свои возможности. Я уверен, что вы справитесь с возложенными на вас задачами и сделаете всё, чтобы ваш корпус выполнил всё и добился успеха. Готовы ли вы сделать всё, от вас зависящее, чтобы выполнить поставленную перед вами задачу?

Очевидно, последовал ответ, что готов.

Тогда Сталин сказал:

— Я верю в то, что вы выполните вашу задачу, товарищ Вольский. Желаю вам успеха.

Он говорил всё это абсолютно спокойно, с полной выдержкой, я бы сказал даже, что говорил он с Вольским мягко.

Надо сказать, что я видел Сталина в разных видах и, не преувеличивая, могу сказать, что знаю его вдоль и поперёк. И если говорить о людях, которые натерпелись от него, то я натерпелся от него как никто. Но надо сказать правду, что бывал и таким, каким был в этом случае.

После того, как он кончил разговор, он сказал, что я могу отправиться на фронт.

Вольский действовал решительно и удачно, полностью выполнил свою задачу. Когда оба фронта соединились в районе Калача, через день или два после соединения я впервые вновь увидел Вольского.

Я был ещё на Юго-Западном фронте и докладывал Сталину о соединении фронтов и об организации внутреннего и внешнего фронта окружения. При этом докладе он спросил меня, как действовал Вольский и его корпус. Я сказал так, как оно было, что корпус Вольского и его командир действовали отлично.

— Вот что, товарищ Василевский, — сказал Сталин, — раз так, то я прошу вас найти там, на фронте, хоть что-нибудь пока, чтобы немедленно от моего имени наградить Вольского. Передайте ему мою благодарность, наградите его от моего имени и дайте понять, что другие награды ему и другим — впереди.

После этого звонка я подумал: чем же наградить Вольского? У меня был трофейный немецкий «вальтер», и я приказал там же, на месте, прикрепить к нему дощечку с соответствующей надписью, и когда мы встретились с Вольским, я поздравил его с успехом, поблагодарил за хорошие действия, передал ему слова Сталина и от его имени этот пистолет. Мы стояли с Вольским, смотрели друг на друга, и с ним было такое потрясение, что этот человек в моём присутствии зарыдал, как ребёнок». /Из беседы К. Симонова с маршалом Василевским/

«25 февраля 1943 года из Ульяновска в Кремль Сталину патриарший местоблюститель митрополит Сергий написал:

«Верующие в желании помочь Красной Армии охотно откликнулись на мой призыв: собрать средства на постройку танковой колонны имени Дмитрия Донского. Всего собрано около 6000000 рублей и, кроме того, большое количество золотых и серебряных вещей. Примите эти средства как дар от духовенства и верующих русской православной церкви в день юбилея Красной Армии. Ответ Сталина Сергию был направлен в тот же день: «Прошу передать православному духовенству и верующим, собравшим 6000000 рублей, золотые и серебряные вещи на строительство танковой колонны имени Дмитрия Донского, мой искренний привет и благодарность Красной Армии».

Прямо с дачи Карпов связался по телефону с митрополитом Сергием и сообщил, что правительство СССР готово принять его вместе с митрополитами Алексием и Николаем.

Через два часа Сталин принял их в Кремле. На беседе, кроме Карпова, присутствовал В. М. Молотов. Сталин начал беседу с того, что высоко отозвался о патриотической деятельности православной церкви, отметил и тот факт, что с фронта поступает немало писем с одобрением такой позиции духовенства и верующих. Затем поинтересовался проблемами церкви.

Митрополит Сергий отметил, что главная проблема — это вопрос о патриархе, подчеркнув ненормальность ситуации, когда 18 лет не занимается этот высший пост, а также длительное время отсутствует Синод. Всё это, заключил Сергий, ставит как первоочередную задачу скорейшее проведение Поместного Собора. Сталин одобрительно отозвался о проведении Собора. Спросил, как будет называться патриарх, когда может быть созван Собор, нужна ли помощь правительства с транспортом, доставкой участников, размещением. Предложил финансовую поддержку.

Сергий высказался, чтобы патриарх назывался Московский и всея Руси, а не всей Руси, как было при Тихоне. Сталин согласился с этим. Затем Сергий сказал, что для подготовки Собора потребуется никак не менее месяца: время военное, а собрать необходимо всех епископов, существуют трудности в передвижении по стране и т. д. Финансовую помощь Сергий отклонил.

Когда Сергий затронул вопрос о сроках, необходимых для подготовки Собора, Сталин спросил: «Нельзя ли проявить большевистские темпы?» Обратившись к Карпову, попросил помочь руководству церкви с быстрейшим приездом епископов на Собор, привлечь для этого авиацию, другой транспорт. Карпов заверил Сталина, что вся необходимая работа будет проведена и Собор можно открыть через три-четыре дня. Тут же Сталин и митрополиты договорились назначить открытие Собора на 8 сентября.

Следующий вопрос, который поднял Сергий, был о кадрах священнослужителей. Поделившись трудностями их подготовки, когда перестали существовать духовные школы, семинарии, академии, он сказал, что было бы неплохо открыть несколько епархиальных библейских курсов. Сталин согласился с этим и предложил открыть не курсы, а духовные академии и училища. На это Сергий и митрополит Алексий ответили, что на открытие академий и училищ пока у церкви денег нет. Выслушав, Сталин сказал: «Как хотите, но правительство не будет возражать и против открытия семинарий и академий».

Затем Сергий обратился к Сталину по поводу необходимости издания ежемесячного церковного журнала, а также дополнительного открытия приходов в епархиях, отметив, что их осталось недостаточно для удовлетворения нужд верующих. В этой связи он сказал, что желательно наделить властью по решению этих вопросов местные Советы и епархиальные управления. Сталин заявил, что препятствий не будет.

Патриарший местоблюститель коснулся и такой проблемы, как освобождение архиереев, духовенства, находящихся в ссылках, лагерях, тюрьмах, а также о возможности нести службу, свободно передвигаться по стране тем священникам, которые отбыли наказания в местах лишения свободы. Сталин предложил Карпову изучить этот вопрос, а Сергию подготовить список священников, находившихся в заключении. Сергий особо остановился на важности открытия в епархиях свечных заводов, мастерских по изготовлению церковной утвари. Сталин не возражал. Он заверил, что церковь вполне может рассчитывать на помощь СНК СССР. Митрополит Сергий выразил просьбу о передаче церкви игуменского корпуса в Новодевичьем монастыре в Москве для размещения патриархии. Была высказана и просьба помочь с транспортом. Что же касается продуктов, то они просят не беспокоиться: всё необходимое можно купить на рынке.

Сталин ответил, что… старый игуменский корпус мало подходит под размещение патриархии: в нём сыро, холодно, темновато. Поэтому правительство, обдумав всё это, пришло к выводу предоставить церкви другое помещение, в которое можно въезжать хоть завтра. Это резиденция бывшего германского посла Шулленбурга в Чистом переулке со всей мебелью. «Здание наше, советское», — специально оговорил Сталин». /Свидетельствует М. Лобанов/

* * *

Душа кричит о помощи, когда больна и в опасности. У меня всё хорошо, но душа кричит о помощи, значит, я больна и в опасности, — молилась она — Спаси меня. Господи…

И вот однажды…

Нет, она не врезалась в столб, просто помяла крыло, «поцеловавшись» с такси. Конфликт разрешили полюбовно, таксист взялся отремонтировать машину и сделал всё в лучшем виде, но Яне пришлось с недельку поездить на такси, а то и городским транспортом. Однажды она в спешке вскочила наугад в битком набитый автобус, который почему-то промчал сразу несколько остановок, в том числе и нужную ей, где надо было забрать из ремонта «Эрику» до конца рабочего дня. Возмущаясь и колотя в кабину шофёра / «Да не остановит он, теперь только за мостом»/ — она вдруг осознала, что колотит по репродукции, приклеенной к стеклу, отделяющему кабину от салона. Это была ганина «Иоанна», видимо, вырванная из большого художественного календаря. Цветная, прекрасно напечатанная где-нибудь за бугром, большого формата.

У неё были ганины альбомы, — драгоценные подарки вездесущей Регины, — покровительницы муз, но небольшого формата — / «Сама понимаешь, там это дорого, а дают нам только, чтоб не подохли»/. — На одном была и «Иоанна», но выгоревшая, тускловатая. А тут…

— Женщина, вы что же?.. Вы что, не выходите? Что ж ты, дура, орала, стучала? Да пусти же, люди выходят!.. Дур-дом!

Намертво вцепившись в ручку кабины, получив несколько тычков и оборвав на плаще пуговицы, Яна чудом устояла в извергнувшемся из автобуса пассажирском вулкане.

Она стояла, не отпуская ручки, словно боясь, что чудо исчезнет, на самом проходе, — её толкали то входящие, то выходящие, поругивали, возмущались, и так невероятно близко темнела едва обозначенная спина Гани, глядящего на неизвестно откуда взявшийся таинственно-прекрасный лик за окном, с летящими в синие сумерки неправдоподобно длинными волосами, перехваченными старинным витым шнуром. С удивлённо приоткрытым детским ртом и огромными глазами, смотрящими как бы из самой вечности в трогательно-безнадёжном порыве догнать, обрести плоть, воссоединиться с летящим в ином измерении миром, Обречённую на разлуку с ним, по ту сторону бытия.

Что делать, как завладеть «Иоанной»? Сердце успокоилось понемногу. Яна заставила себя оторваться наконец от ручки, села на переднее освободившееся место и стала ждать конечной остановки, чтобы наедине поговорить с шофёром.

Но это был, разумеется, автобус волшебный. Он ехал и ехал себе, всё реже останавливаясь, потянулись новостройки, миновали кольцевую, а он, ссаживая последних пассажиров, летел уже по какому-то странно узкому шоссе в оправе младенчески-зелёных майских берёз, летел будто туда, в саму вечность, где покачивался перед Яной в лучах заходящего солнца таинственно-прекрасный девичий лик.

И когда она осталась в салоне одна и поняла, что автобус не остановится никогда, они приехали.

— Всё, конечная. Или назад к «Универсаму» поедем? Вы же там хотели сойти, хулиганили… И без билета.

— Я же взяла, вот.

— До Ильичёвки десять копеек, а не пять. Вот возьму штраф… Вам куда надо-то?

— Никуда, — сказала Яна, — Продай мне это, шеф!

— Что продать? Картину? Это не моя, напарника. А тебе зачем?

— Продай, это же так, репродукция. Он пьёт?

— Кто?

— Да этот твой напарник, — Яна извлекла из сумки бутылку виски, предназначенную для расплаты за «Эрику». Вместе разопьёте, а шеф? Это же так, бумажка, это мне интересно, больше никому. Художник знакомый… Гурченко повесьте. Или Пугачёву. А, шеф?..

Она почувствовала, что краснеет. Шофёр смотрел на неё в упор. Потом на «Иоанну». Снова на неё. Она была уверена, что узнать её уже невозможно, и всё же впала в панику. С отчаянной решимостью сунула ему за пазуху куртки бутылку, отодрала скотч от стекла и скатала репродукцию в Рулон.

— Опять хулиганишь?.. Ладно, выпьем за твоё здоровье. Только я назад через полчаса поеду, пойду в пруд окунусь. Тут пруд хороший.

— «Ильичёвка» это что, от «Ильича»?

— Кто его знает… Тогда уж скорее от Леонида Ильича, а не Владимира. Вон там на холме, говорят, его дача, отсюда не видно. А ещё говорят — помещик тут был, Ильичёв. Место — будь здоров. И пруд хороший…

— Так ведь холодно ещё купаться!

— Ничего, я морж. Ты пока погуляй.

Несколько пассажиров на остановке покорно смотрели, как он бежит к пруду, размахивая полотенцем.

Зажав под мышкой «Иоанну», Яна взобралась на холм и остолбенела, так прекрасна была раскинувшаяся перед ней Ильичёвка в белорозовой пене цветущих садов, в серебристой зелени ивняка над невесть откуда взявшейся речушкой в рамке поросших лесом холмов, за которыми вдали лениво плыли хлопья облаков, прочь от города. Прошло стадо норов с розовыми от закатного солнца боками. Нещадно матерящийся пастух размахивал почему-то не кнутом, а транзистором, откуда неслись «Опавшие листья» в исполнении Ива Монтана.

И тогда Яна поняла, что останется в Ильичёвке навсегда.

Ей сигналил на стоянке автобус, ещё, ещё… Яна махнула рукой, чтоб уезжали. Автобус уехал.

Не сидеть же тут, в самом деле, раскармливая комаров! Надо попытаться хотя бы снять дачу.

Была уже середина мая, сданы не только приличные дома, но и сараи. Но Яна знала, что не может ей не повезти в этот волшебный день, и уже на краю деревни набрела, наконец, на тётю Любу, которая посреди улицы ругалась с соседкой из-за комбикорма:

— А я тебе сразу сказала: бутылка — мешок, иначе не отдаст.

— Что им, опиться? Нет у меня больше!

— Деньгами давай, раз нету. Гони ещё три червонца.

— Нету у меня, говорят тебе, вчера песок свалила. На вот пятёрку.

— На кой мне твоя пятёрка, мой мене из дому наладит. Ну ты аферистка, мать твою…

— Хватит ругаться, девочки. У вас дача не сдаётся?

— Вон сдай ей времянку и расплотишься.

— Не сдаю я, — буркнула тётя Люба, — Насдавалась. Я в калитку, а они малину да крыжовник жрать.

— Неужели дачники?

— Пацаны ихние, ворье.

— Нет у меня пацанов, я одна.

— Все так клянутся, а потом понаедет цельный табор.

Яна поклялась, что сын уже взрослый, на дачу его не загонишь, а у неё на малину с детства аллергия.

— Что же я с тебя одной сто тридцать возьму? У меня времянка сдаётся. Хорошая, с печкой. А задаток захватила?

Яна протянула три хрустящих червонца.

— Как раз тридцатник, за комбикорм расплатитесь…

— Вот и денежки Бог послал, — поддержала соседка.

— Погоди ты, может, дамочке не понравится. Пошли покажу, ладно уж…

Крохотная терраска и комната с печкой. Пружинный матрац на ножках, шкаф без ножек, стол и две самодельных табуретки.

— Замечательно, — вполне искренне сказала Яна.

— Мы здесь с хозяином жили, пока не построились. Ещё свекровь и старшенький, вчетвером.

— И зимой?!

— А кто нас табором на квартиру пустит? И денег не было. Печку натопим, и ничего. Хозяин мастер был печки класть, зверь-печка. Ты когда переедешь-то?

— На днях, — сказала Яна, садясь на матрац, — На днях можно?

— А мне что, живи. Тебя как звать?

— Яна.

— Ладно, Яна, ты только паспорт не забудь, у нас милиция проверяет. Если что — моя племянница.

— Хорошо, тётя Люба. Можно я ещё посижу?

— Сиди, мне-то что?

Матрац был сырой и бугристый, из-под пола тянуло могильным холодом, обои кое-где отошли. Единственное подслеповатое окошко смотрело на сараи. Обрывками прежнего скотча она приклеила «Иоанну» к стене напротив окна, снова села, слыша, как бьётся в стекло в неправдоподобной тишине муха. И разревелась, как тогда в Питерском клубе.

На днях, много лет назад, как только выправят крыло, она действительно сбежит из Москвы, приедет с постельным бельём, посудой и «Эврикой», быстро приберётся, повесит на окно занавеску, оранжевый пластмассовый абажур за 4 рэ., протопит печку, ощущая, как с каждой минутой становится легче, как душащая паутина беспричинного внутреннего страха ослабевает, рвётся, и можно просто лечь на этот сырой продавленный матрац, послушать первозданную тишину, не боясь ни дверных, ни телефонных звонков, без телевизора и магнитофона, без гудения лифта, без голоса свекрови с её бриджистками, Филиппа с его переходным возрастом, Дениса с его договорами, без очередей, комков и премьер, без именин, похорон, свадеб, без званых и незваных гостей… Она испытывала почти физическое наслаждение от ощущения своей недосягаемости.

Господи, как мало оказывается, надо. Взять и сбежать.

Бегство её прошло как-то незаметно. Денис снимал в Коломне, Кравченко в перерывах между съёмками и спектаклями занимался изданием своей первой «звериной» книжки. Филипп — битлами, экзаменами и девочками, свекровь — беготнёй по врачам. Так уж совпало, или это тоже было чудом? Просто она сообщит, что сняла домик, где можно спокойно работать. И сойдёт. Потом, через пару недель, когда они спохватятся, будет уже поздно. Она окажется вне зоны досягаемости, в другом измерении. Будет звонить с почты, иногда появляться по неотложным делам и снова удирать в Ильичёвку.

Стопка Денисовых замыслов, набросков, заявок пылилась на шкафу. Все, в основном, про одно и то же. Энное количество персонажей, из которых один — состоявшийся преступник, остальные — потенциальные. Кольчугину или каким-то будущим ловцам и душителям крыс «чёрного подполья» предстоит этого «состоявшегося» вычислить, а Яне — доказать, что каждый белый лебедь — потенциально чёрный, и каждый добропорядочный законопослушный семьянин — потенциальный Ионесян по кличке «Мосгаз», серийный маньяк и убийца, терроризировавший когда-то Москву. Сегодня ты, а завтра — я. Мир потенциальных преступников — Денисов конёк, её же постоянная задача — катать на этом коньке зрителей. Ради этого она ездила в колонии, изучала тамошний быт, язык, моталась по судам, листала дела. У неё создавалось обратное впечатление, что каждый преступник — случаен. Впрочем, это было, наверное, диалектическое противоречие. Обе стороны медали. Всякое преступление одновременно случайно и закономерно.

Чем омерзительнее удавалось ей слепить персонажей, тем довольнее был Денис и зритель, начальство пугалось «очернительства», а Денис доказывал, что крысы должны быть крысами, а бегать по подполью с сачком и ловить бабочек смешно.

Она лепила Денису этот уродливый падший мир, как на ранних Ганиных картинах. Наверное, он такой и был, этот мир, вместе с нею, в нём живущей и его творящей.

Вот и пусть катится в тартарары!

Патологоанатом-профессионал, потрошитель душ в поисках неизбежной патологии — ей это осточертело, обрыдло. Она нырнула в первую попавшуюся щель и теперь мечтала просто отдышаться.

Яна охотно помогала тёте Любе полоть огород, клеить обои, решать с её внуком Васей задачки к осенней переэкзаменовке, читала «Жизнь животных» Брема, чудом оказавшуюся в скудной сельской библиотеке, гоняла на васькином велосипеде, загорала у пруда или речушки, просто ничего не делала. Что угодно, только не возвращаться в прежнюю жизнь.

Она понемногу выздоравливала. Больше всего она полюбила бегать по ильичёвеким холмам и лесам, до изнеможения, по пять-шесть километров. Утром, днем, вечером — в любую погоду. Дыхание постепенно выравнивалось, и сердце отсчитывало метры, и пропадало ощущение тела, ею овладевало какое-то блаженное отупение, сродни наркотическому, она сливалась с землёй, деревьями, дождём и ветром, она была их пульсом, выстукивающим на лесных тропах кардиограмму их слитно-таинственного, животворящего бытия.

Потом она плескалась в ледяной речушке, растиралась докрасна холщёвым полотенцем и то ли плыла, то ли летела в десятиметровую свою обитель, воздушно-невесомая, едва касаясь земли старыми кедами, которые она откопала в старом своём барахле — ещё теми, школьными, в которых она брала призы на районных спартакиадах. Или горящими босыми пятками шлёпала по щербатому асфальту, как когда-то в детстве. Ей вообще казалось, что она туда если не вернулась, то впала, в какое-то приближенное к той розовой поре мироощущение. Больше всего ей нравилось общаться с Васькой, который тоже называл её Яной и пояснял, почему за высоченным бетонным забором Ленида Ильича растёт малина, которой нигде в окрестностях больше нет.

— А то он выйдет за калитку — ничего нет. За забором всё — а тут — сразу ничего. Пусть хоть малина… Вот они ему и посадили.

Она выздоравливала. Взнузданное тело тоже окрепло, смирилось и перестало бунтовать. В Ильичёвке мир принадлежал ей, а она не принадлежала никому и ничему. С ужасом ждала она осени и, когда та действительно пришла, не пожелала смириться — заплатила тёте Любе ещё полторы сотни /с учётом стоимости дров/, положила на пол толстый ковёр, хозяин вставил вторую раму, накидал на чердак дубовой листвы. Она привезла пуховый спальный мешок и лыжи и в не очень морозные дни опять исчезала из Москвы при первой возможности. Только вместо бега были лыжи, вместо купания — обтирание снегом, и шушуканье баб, что, мол, у Любки дачница «с Припятью» и дома, похоже, были с ними согласны, и знакомые, и «бомонд», где она перестала появляться. Конечно, дела делались, сценарии писались, выполнялись заявки и договора, варились супы, стиралось бельё, да и за Филиппом приходилось следить в оба глаза, особенно когда свекровь была в больнице, и даже с Кравченко пришлось пару раз встретиться, но всё это было уже как старое платье, из которого она давно выросла, но приходилось его натягивать снова и снова и терпеть, хотя теснило и жало. Она прорастала в каком-то новом качестве, сама ещё не очень понимая, что с ней. И дело было даже не в Ильичёвке. Какая-то неведомая сила властно уводила её от всего составляющего прежнюю жизнь, и невозможно ей было противостоять. Яна срывалась и удирала в Ильичёвку просто потому, что больше было некуда. Сворачивала от кольцевой на пустынное скользкое шоссе, темнело рано, слепили встречные машины, скрипели о стекло «дворники», отшвыривая мокрый снег. Влево-вправо — будто секунды в вечность. Восторженным лаем встречал хозяйский Джек — в Ильичёвке всех собак звали Джеками. Любкин Джек, Маруськин Джек… Хозяева обычно уже спали, они ложились сразу же, после программы «Время», послушав погоду.

Яна отпирала заледеневший домик, затапливала первым делом печь сложенными на терраске дровами, и «плакало» окно, отсыревали, нагреваясь, обои, кипел на плите чайник. Яна бросала в него разные заготовленные летом травки и пила чай — обжигающе-горячий, колдовски пахнущий летом и пионерскими кострами из детства. Потом гасила свет и забиралась в мешок с грелкой-бутылкой. Постепенно мешок согревался, огненные сполохи метались по стенам, по ганиной «Иоанне», выхватывая из тьмы то летящий в вечность лик, то лошадку с льняной гривой, то сутулую спину Гани, непостижимым образом оказавшегося там, где его никогда не было — в вагоне электрички, умчавшей её в ту ночь от предначертанной Небом половинки, если верить древнему преданию.

Комната наполнялась блаженным теплом, дрова потрескивали всё тише, и спальный мешок плыл вместе с бугристой койкой, среди уже голубоватых слабеющих сполохов туда, где ждало чудо. Она уже не сомневалась, что оно непременно наступит, что таинственная сила, исцеляющая ее от прежней жизни, где-то совсем близко, и если это смерть, то она желала её.

Ирония судьбы — именно теперь сбитый с толку Денис стал думать Бог знает что. Ей пришлось привезти его однажды в Ильичёвку. Он вышел из машины, поглядел на занесённую снегом покосившуюся времянку, на зашедшегося в радостном визге Джека, выпил под домашний огурчик стопку самогонки с тетей Любой, смущенной появлением важного гостя — Денис всегда производил впечатление эдакого барина — и снова полез в машину, не пожелав даже откопать от снега апартаменты Яны и зайти, чему она была весьма рада.

Ей не хотелось, чтобы он видел «Иоанну».

На обратном пути он положил на ее лежащую на руле свою, пожал виновато. Это было так непохоже на Дениса! За что он просил прощения — за ее бегство или свой визит? Уточнять она не стала.

ПРЕДДВЕРИЕ

«Ушли в прошлое и не вернутся больше тяжелые времена, когда Красная Армия отбивалась от вражеских войск под Москвой и Ленинградом, под Грозным и Сталинградом, ныне наши победоносные войска громят вооружённые силы противника в центре Германии, далеко за Берлином, на реке Эльба.

За короткий срок освобождены Польша, Венгрия, большая часть Чехословакии, значительная часть Австрии, столица Австрии — Вена.

Красная Армия овладела при этом Восточной Пруссией — гнездом немецкого империализма, Померанией, большей частью Бранденбурга и главными районами столицы Германии — Берлина, водрузив над Берлином Знамя Победы…

Блестящие победы, одержанные советскими войсками в Великой Отечественной войне, показали богатырскую мощь Красной Армии и её высокое воинское мастерство. Наша Родина в ходе войны получила первоклассную кадровую армию, способную отстоять великие социалистические завоевания нашего народа и обеспечить государственные интересы Советского Союза». /И. Сталин. Приказ Верховного Главнокомандующего I мая 1945 года/

Надписи бойцов Советской Армии на стенах германского рейхстага:

«Мы пришли с мечом в Берлин, чтобы навсегда отучить немцев от меча».

«Пусть эти развалины долгие годы напоминают немецким разбойникам о богатырской силе Красной Армии». /Ткарлий, С. Еравреба, С. Голуюн/ «Мечтали добить зверя в его берлоге и добили».

«9 мая — за кровь отца». Ивченко.

«Мы защищали Одессу, Сталинград, пришли в Берлин!» Лётчики 2-й воздушной.

«Слава Русскому народу. Здесь были Ивошкин, Бобрышев, Григори, Шалаев, Леденев, Козмина, Сергеев, Волков, Моршенко, Жиголи и др».

«Здесь были из Ленинграда: майор Андреев, Охрименко, Михайлин. Мы пришли сюда за тем, чтобы Германия к нам не ходила».

«Были и мы. Из Якутии, из Донской обл., из Чувашии. Коннов Ф. Ф».

«Слава советским богатырям! Конст. Исаев Новосибирская обл. Сибирь — Берлин». «Великому Сталину, водрузившему Знамя Победы над Рейхстагом УРА! Саранск — Берлин, л-т Горохов Н. Н».

«Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побеждённой и объявила безоговорочную капитуляцию…

Теперь мы можем с полным основанием заявить, что наступил окончательный день окончательного разгрома Германии, день великой победы нашего народа над германским империализмом.

Великие жертвы, принесённые нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряжённый труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь отечества, — не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба славянских народов за своё существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией.

Отныне над Европой будет развиваться великое знамя свободы народов и мира между народами.

Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться». Это было три года назад.

Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, — ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чём бредили гитлеровцы. Германия разбита наголову. Германские войска капитулируют. Советский Союз торжествует победу, хотя он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию.

Товарищи!

Великая Отечественная война завершилась нашей полной победой. Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития.

С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы!..

СЛАВА НАШЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ, ОТСТОЯВШЕЙ НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ И ЗАВОЕВАВШЕЙ ПОБЕДУ НАД ВРАГОМ!

СЛАВА НАШЕМУ ВЕЛИКОМУ НАРОДУ, НАРОДУ-ПОБЕДИТЕЛЮ!

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОЯХ С ВРАГОМ И ОТДАВШИМ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА СВОБОДУ И СЧАСТЬЕ НАШЕГО НАРОДА! /Обращение И. Сталина к народу 9 мая 1945 г/

— А это что, опять ваучёрт приволок? — АХ недоумённо уставился на экран, — Гроб какой-то в лентах, на лентах надписи… Что за дела?

— Его работа, листовка со Страницы Истории лет сорок спустя. Это по случаю годовщины образования СНГ. Народная расшифровка аббревиатуры. Промотать?

— Чего уж, пускай себе…

СНГ:

Сбылись Надежды Гитлера —

Страна На грани Гибели.

Сбылись Надежды Геббельса,

Сбылись Надежды Гадов тьмы,

и Смерть На нас Грядёт,

и Саван Нам Готов.

Стоит Нарядный Гроб!

Свободны Ненавидеть, Грабить…

Свободны Немощных Гнать,

Сметать Насиженные Гнёзда.

Свободны Небеса Городить,

Свободны Небеса Гневить.

Сколочен Нами Гроб!

Страна Наша Гордая,

Страна Наша Громадная.

Страна Наша Горбатая,

Страна Наша Гениальная,

Страна Наша Горемычная…

Сонм Надменных Государств,

Сонм Неразумных Голов —

Скоро Нагрянет Глад.

Скоро Нагрянет Горе.

Скоро Нагрянет Гибель.

Скоро Нагрянет Господин —

Светильник Не Горит…

Слепые, Немощные, Грешные…

Спаси Нас, Господи!..

Гимн «демократов»:

Гибни, отечество, стадо покорное!

Свалка народов сгорит и сгниёт.

Знамя советское, знамя народное

Вождь наш на рынке продаст и пропьёт.

— Но это потом, а покуда… Тут ещё военные материалы…

Оба вытирали слезы. АХ — белые, АГ — чёрные. АХ — с горя, АГ — со смеху.

«Сталин подчеркнул, что Совет по делам Русской православной церкви будет представлять собой орган связи между правительством и патриархией. При этом он сказал Карпову: «Подберите себе двух-трёх помощников, которые будут членами вашего Совета, создайте аппарат. Но только помните, во-первых, вы не обер-прокурор Синода, а во-вторых, своей деятельностью БОЛЬШЕ ПОДЧЕРКИВАЙТЕ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ ЦЕРКВИ». Обратившись к Молотову, Сталин заметил: «Надо довести до сведения населения о нашей встрече, а также потом сообщить в печати об избрании патриарха».

Встреча завершилась. Митрополит Сергий и сопровождающие его иерархи ещё раз поблагодарили за приём и поддержку нужд церкви правительство СССР, лично Сталина, заверили его в полной поддержке духовенством и верующими политики партии и государства, ведущих борьбу с жестоким агрессором», /М, Лобанов/

«Сталин. Большую операцию в мешке не спрячешь.

Черчилль. Нужно было бы, чтобы наши штабы подумали о том, чтобы замаскировать эти приготовления и ввести неприятеля в заблуждение.

Сталин. Мы в таких случаях обманываем противника, строя макеты танков, самолётов, создавая ложные аэродромы. Затем мы при помощи тракторов приводим эти макеты танков и самолётов в движение. Разведка доносит противнику об этих передвижениях, причём немцы думают, что именно в этом месте готовится удар. В то же время там, где действительно готовится наступление, царит полное спокойствие. Все перевозки производятся ночью. Мы создаём в ряде мест до 5–8 тысяч макетов танков, до 2 тысяч макетов самолётов, большое число ложных аэродромов. Кроме того, мы обманываем противника при помощи радио. В тех районах, где не предполагается наступление, производится перекличка между радиостанциями. Эти станции засекаются противником и у него создаётся впечатление, что здесь находятся крупные соединения войск. Самолёты противника иногда день и ночь бомбардируют эти местности, которые в действительности совершенно пусты.

Черчилль. Правду приходится охранять путём неправды. Во всяком случае, будут приняты меры для того, чтобы ввести врага в заблуждение». / Материалы Тегеранской конференции/

«Рузвельт. В Соединённых Штатах может быть поднят вопрос о включении Прибалтийских республик в Советский Союз, и я полагаю, что общественное мнение сочтёт желательным, чтобы когда-нибудь в будущем каким-то образом было выражено мнение народов этих республик по этому вопросу. Поэтому я надеюсь, что маршал Сталин примет во внимание это пожелание. У меня лично нет никаких сомнений в том, что народы этих стран будут голосовать за присоединение к Советскому Союзу так же дружно, как они сделали это в 1940 году.

Сталин. Литва, Латвия и Эстония не имели автономии до революции в России. Царь был тогда в союзе с Соединёнными Штатами и Англией, и никто не ставил вопроса о выводе этих стран из состава России. Почему этот вопрос ставится, теперь?

Из ПРИКАЗА N227:

«Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население».

Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке… Такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Каждый командир, красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны, территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция — наши отцы, матери, жёны, братья, дети. После потери Украины, Белоруссии, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, — стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас уже сейчас нет преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину.

Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад!

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

«Можем ли мы выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает всё больше и больше самолётов, танков, артиллерии, миномётов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, авиаэскадрильях. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину».

Предписывалось также снимать командующих армиями, командиров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск. Те же меры предполагалось применять и к командирам и комиссарам полков и батальонов за оставление воинами без приказа боевых позиций. Этим приказом вводились штрафные батальоны.

«Я, как и многие другие генералы, видел некоторую резкость и категоричность оценок приказа, но их оправдывало очень суровое и тревожное время. В приказе нас прежде всего привлекло его социальное и нравственное содержание. Он обращал на себя внимание суровостью правды, нелицеприятностью разговора наркома и Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина с советскими воинами, начиная от рядового бойца и кончая командиром. Читая его, каждый из нас задумывался над тем, все ли силы мы отдаём борьбе. Мы сознавали, что, жестокость и категоричность требований приказа шла от имени Родины, народа, и важно было не то, какие будут введены меры наказания, хотя и это имело значение, а то, что он повышал сознание ответственности у воинов за судьбы своего социалистического Отечества.

А те дисциплинарные меры, которые вводились приказом, уже перестали быть непременной, настоятельной необходимостью ещё до перехода советских войск в контрнаступление под Сталинградом и окружения немецко-фашистской группировки на берегу Волги. /Маршал Василевский/

«…По моему глубокому убеждению, И. В. Сталин, особенно со второй половины Великой Отечественной войны является самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования. Он успешно осуществлял руководство фронтами, всеми военными усилиями страны на основе линии партии и был способен оказывать значительное влияние на руководящих политических и военных деятелей союзных стран по войне. Работать с ним было интересно и вместе с тем неимоверно трудно, особенно в первый период войны. Он остался в моей памяти суровым, волевым военным руководителем, вместе с тем не лишённым и личного обаяния.

И. В. Сталин обладал не только огромным природным умом, но и удивительно большими познаниями. Его способность аналитически мыслить приходилось наблюдать во время заседаний Политбюро ЦК партии. Государственного Комитета Обороны и при постоянной работе в Ставке. Он неторопливо, чуть сутулясь, прохаживается, внимательно слушает выступающих, иногда задаёт вопросы, подаёт реплики. А когда кончится обсуждение, чётко сформулирует выводы, подведёт итог. Его заключения являлись немногословными, но глубокими по содержанию и, как правило, ложились в основу постановлений ЦК партии или ГКО, а также директив или приказов Верховного Главнокомандующего». /Василевский/

«Думаю, Сталин в период стратегического наступления Советских Вооружённых Сил проявил все основные качества советского полководца. Он умело руководил действиями фронтов, и всё советское военное искусство за годы войны доказало силу, творческий характер, было значительно выше, чем военное искусство хвалёной на Западе немецко-фашистской военной школы.

Большое влияние Сталин оказал на создание делового стиля работы Ставки. Если рассматривать этот стиль начиная с осени 1942 года, то его характеризовали: опора на коллективный опыт при разработке оперативно-стратегических планов, высокая требовательность, оперативность, постоянная связь с войсками, точное знание обстановки на фронтах.

Составной частью стиля работы И. В. Сталина как Верховного Главнокомандующего являлась его высокая требовательность. Причём она была не только суровой, что, собственно, оправданно, особенно в условиях войны. Он никогда не прощал нечёткость в работе, неумение довести дело до конца, пусть это допустит и очень нужный и не имевший до того ни одного замечания товарищ».

«…Сталин ответил:

— Если это так, то и не надо наступать сразу всюду. Поставьте Толбухина в оборону, ограбьте его и отдайте всё, что можно, Малиновскому, пусть он наступает. Потом, когда основные задачи, стоявшие перед Малиновским, будут решены, поставьте его в оборону, ограбьте его, отдайте максимум возможного Толбухину и толкайте его в наступление. Вот это и будет правильная координация сил двух фронтов.

Я нарочно оставляю без изменений выражения, применённые Верховным, чтобы передать читателю обычный колорит его речи. Он говорил, как правило, точно, скупо и прямо». /Маршал Василевский/

* * *

В начале лета следующего года, когда она опять блаженствовала, бегая трусцой по ильичёвским холмам и лесам, Денис с Антоном снимали натуру в Прибалтике, свекровь лежала в больнице, а Филипп, вместо того, чтобы пойти вразнос в пустой квартире, неожиданно увлёкся радиотехникой и стал прилично зарабатывать, превратив свою комнату в мастерскую. Наступил день, когда Яна привезла свекровь домой из больницы, и та, вручив ей запечатанный конверт с надписью: «Передать в «Правду» или «Известия», сказала, что это одна старая большевичка из соседней палаты, узнав, что свекровь имеет родственные связи со знаменитым детективным дуэтом, сунула ей конверт в коридоре, чтобы Яна или Денис передали конверт по назначению.

Что за бред — я ей что, курьер? Что там такое?

Свекровь не знала «Она сказала, что лишь исполнила просьбу больной женщины, а теперь уж пусть Яна поступает, как хочет».

Какая-нибудь шиза, а мне потом расхлёбывать, — Яна решительно вскрыла конверт. Авторша жаловалась в самую что ни на есть центральную прессу, что в такой-то больнице персонал в лице медсестры Варвары Степановны Златовой вместо того, чтобы лечить больных передовыми научными методами, сбивает их с толку всякой святой водой, маслами, молитвами и прочим колдовством, чем наносит непоправимый вред их здоровью. А на днях и вовсе сообщила, что к желающим под видом родственника может прийти священник. И вообще ведёт религиозную пропаганду в том смысле, что Бог есть.

Больная — коммунистка и ветеранка, просила вышестоящие инстанции навести в больнице порядок, оградив пациентов от тёмных невежественных сил и сектантов.

Яна хотела сразу же порвать письмо, но тут ей пришло в голову, что ведь стервозная бабка напишет снова, — в больнице делать нечего, пиши да пиши себе, — и какое-нибудь очередное письмецо найдёт своего дурака. И тогда Варваре Степановне не поздоровится.

Узнав по телефону, когда дежурит Златова, Яна поехала в больницу.

Варвара Степановна показалась поначалу типичной «Марией». Была у Дениса такая классификация женских типов, загадочная для непосвященных, но в которой все работающие с Денисом прекрасно ориентировались. По возрасту, степени интеллектуальности, комплекции, сексуальности, социальной среде и характеру женщины у него делились на 12 категорий: Марья, Мария Петровна, Мария, Мэри, Маня, Маша, Машенька, Маруся, Муся и Мурка. Если он говорил, что для съёмок нужны две Марьи, Маня и пять Маш, это означало двух бабок, простую женщину /Манья — из деревни, Маня — из города/, а пять Мань — девушки-студентки. «Мария» означало суховато-замкнутую тургеневскую молодую женщину, распростившуюся с иллюзиями, ну и так далее.

Стройная, закованная в снежно-белый халат и шапочку, без тени косметики, тугая коса скручена на затылке, молниеносно-цепкий, как бросок лассо, взгляд, не оставляющий никаких сомнений, что эта «коня на скаку остановит».

Варвара Степановна мгновенно пробежала глазами «телегу».

— Так вы из газеты?

— Что вы, не бойтесь, — Яна вкратце рассказала, как к ней попала «телега», — А пишу я, в основном, для телевидения. Телесериал «По чёрному следу»… Смотрели?

— Мы его выкинули, телевизор. Ничего такого, просто сгорел, и выкинули. Спаси вас Господь, не знаю, как вас…

— Иоанна.

— Тогда я Варя. Присядьте вон там, я скоро освобожусь, чайку попьём. Варенье есть домашнее… Только халат наденьте, как следует, у нас тут строго.

Яна видела из-за ширмы, как она ловко орудует шприцем, бинтами-тампонами, колдуя над распростёртыми на кушетке жёлто-восковыми телами — шли, в основном, старики, видимо, заслуженные. И препротивные — скандалили, хныкали, ворчали, требовали кто отменить уколы, кто назначить, кто снотворное, кто свежие журналы.

— Ну и терпение у вас!

— Погодите, вот будете в их возрасте… Знаете, когда всё болит? Вот и капризничают. Больные — что дети. Больно, плохо, страшно, непонятно почему и за что… Вот и надо чью-то руку подержать. Вы ведь болели наверное, помните?

Нет, новая её знакомая была не совсем «Марией», скорее, «Машей», а может, даже «Машенькой». Сколько ей? Тридцать? Тридцать пять, двадцать восемь? Яна всё больше чувствовала с ней какую-то странную связь. Ей бы давно встать и ехать по делам, которых, как всегда, пропасть, а она сидит, как приклеенная в этой богадельне.

Потом они пили чай в подсобке, среди сеток с больничным бельём, склада уток и клистиров.

— Не бойтесь, никакая я не сектантка, упаси Боже, я православная, с сектантами нас даже чай не благословляют пить.

— Со мной можно, — улыбнулась Яна, протягивая пустую чашку, — я тоже не сектантка. Какое изумительное варенье!

— С вишнёвым листом. Вы… да, вы православная. Крестили в детстве — старорежимная бабуля или тётя, скорее, суеверная, чем верующая, но и то слава Богу. С тех пор в храме вы, скорее всего, ни разу не были. Может, не хотите неприятностей, если в партии, или считаете, что это место для тёмных фанатичных старух, а вера должна быть в душе…

Яна улыбалась и согласно кивала. Ей было Интересно, куда Варя клонит. — И душа ваша знает, что Бог есть. Вы Его вспоминаете, когда что-то случается, кричите: «Помоги!»… А потом даже забываете поблагодарить. И опять не верите в Его к вам любовь, а Евангелие у вас если и есть, то пылится на полке. Так ведь? Абсолютная идея. Высший разум, бесстрастный компьютер, который глотает наши жизни, как этот… на картине… Ну, который пожирает своих детей. Тут мне один говорит: «Проглатывает Бог нас с нашим жизненным опытом и совершенствуется». Из академии наук больной. А зачем, говорю, вашему богу совершенствоваться, если он — абсолютная идея? Если к нему не прибавить, не убавить? Молчит. Лучше б Евангелие прочёл… Вот вы тоже не читали. В лучшем случае пролистали разок, и в сторону. А его надо каждый день читать. Вы не обижайтесь, вокруг все такие, не вы одна. Мы все смертельно больны, но никто об этом не желает слышать. Вы уж простите…

— Да нет, всё правильно.

— Опять накинулась, а это нельзя. Батюшка говорит, это от гордости. Ты, говорит, Варвара, самого Господа хочешь обойти. У каждого к Нему своя дорога, не гони лошадей… Записанные в Книгу Жизни обязательно придут, услышат, не гони… Вот не слушаюсь, дура я…

Она достала из кармана старухино письмо, разгладила на столе и вдруг расплакалась.

— Варенька, да вы что, из-за какой-то поганой старухи, — начала было Яна, но Маша-Машенька-Мария неожиданно принялась убеждать, что старуха эта чуть ли не святая, что в войну она вытащила из боя сотни раненых, у неё самой несколько тяжёлых ранений, живого места нет, и двоих сирот воспитала, которые в ней души не чают, приходили почти каждый день, «Мамочка да мамочка». И от квартиры она отказалась в чью-то пользу…

Мария. Мария Петровна?.. С именами зашкалило. Яне становилось всё интереснее.

— Что ж эта святая стукачка вас-то решила погубить?

Глаза у Вари мгновенно высохли. Она сказала, что всё, ей некогда, к сожалению, и вообще дальнейший разговор не имеет смысла, потому что дальше Яна всё равно не поймёт, потому что дальше этот самый невидимый барьер, когда глаза не видят, а уши не слышат. Потому что дальше надо особое восприятие мира, а Яна, если даже и верит в Бога, то силы тьмы для нее так, пустой звук.

— Может, вы и правы, но я очень хочу понять. Я попытаюсь, объясните…

— Ну хорошо. Вы знаете, что такое духовная брань? Брань — это «война», Вся наша жизнь — непрерывная духовная война. За души. С Богом ты или с дьяволом. Не знаю, верил ли Достоевский в дьявола, он тоже пишет, что сердца — поле битвы. А у нас здесь, в больнице — последняя черта, передовая, понимаете? Жизнь или смерть. Здесь все силы ада восстают, только б не пустить душу к Богу. Тут великая осторожность нужна. Бесконечно пожалеть и помочь. С любовью, смирением… Это я виновата — поспешила со священником. А силы у меня слабые, и молитва слабая… Вот тьма и взяла верх, и погибло всё…

Опять слезы.

— Бросьте, Варенька, хотите, я сама с ней поговорю? Я тоже знаю, как с ними надо, журналисткой работала. Спасибо, мол, за сигнал, примем меры…

Удивлённый взгляд.

— Так ведь умерла она. Сегодня ночью. Я думала, вы знаете…

Яна опять села.

— О, Господи! Значит, вы хотели ей позвать перед смертью священника…

— Игорь Львович сказал: ждите, скоро конец. И сама она знала. Она попросила сказать ей правду.

— Постойте, значит, она перед смертью пишет на вас жалобу и умирает без покаяния? Бред какой-то. Жалобу, что вы хотели ей помочь спасти Душу? Ну пусть она в это не верит — жаловаться-то на что? Ну пусть придет священник на всякий случай, а вдруг что-то там есть? Ну пусть один шанс из миллиона — хуже-то не будет! Дальше-то всё, шлюсс. Так она эту свою яму с червями защищает, пишет жалобу. На смертном одре! Это уже никакой не атеизм, это антивера какая-то… Безумие!

— Ну вот вы и поняли, что такое духовная брань. Это когда вопят: «Нет вечной жизни, нет Бога, нет Царства Небесного, есть только вечная смерть, гроб и черви, и ради того, чтоб они нас сожрали вместе с душой нашей, мы отвергаем и Царствие, и бессмертие, и замысел Бога о человеке, и пишем жалобы. Ведь не просто не верим, а отвергаем!»

— Ну и хрен с ней, земля ей пухом!

— Эх вы, а говорили «пойму»… «Бред, мол, безумие»… Что же вы её не жалеете, если она в их власти, если не в себе она? Не в себе, а с ними! Ведь если вы верите в Свет, надо признать и тьму, ведь не может Бог творить все эти ужасы. Думать, что Бог виноват в зле — хула на Бога! Они есть, и мы добровольно пляшем под их дудку. Нам вместе надо быть, добрыми, жалеть друг друга. А мы даже мёртвых пинаем…

— Ладно, Варенька, письмо-то никуда не попало, всё хорошо…

— Чего хорошего, если оно ей теперь в осуждение? Я её спровоцировала, ввела в грех богоборчества… Моя вина, Господи… Эй, Хохлова, что у тебя в палате под койками творится, а? Задницу отъела, лень нагнуться. Что «вытирала» — ты нагнись, нос-то сунь!

Последние слова относились к заглянувшей в подсобку нянечке. Яне пришлось себе признаться, что образ Вари с постоянно меняющимся имиджем то восторженно-романтической немолодой девы, то смиренной богомолки, то по-бабьи жалостливой сиделки, то грубовато-деловой медички становился всё более расплывчатым и всё менее соответствующим её и без того смутному представлению о верующих. И всё более интригующим.

— Но, Варя… Если она, как вы сказали, такая уж хорошая, а Господь милостив — разве Он не простит?

— Многое нам, конечно, неведомо, предстоит ещё Суд. Но зачем нам дана жизнь, если не для выбора между Богом и дьяволом? Если ты добровольно не хочешь служить в армии Света, или, ещё хуже, служишь тьме и так, во тьме, твое время кончилось — как может Господь насильно забрать тебя в Свет? Это было бы против твоей воли, разве не так? А нам дарована свобода. Бог не может отнять у нас свободу.

— Вот что, давай сожжём это проклятое письмо, — предложила Яна, — Вместе с конвертом. Нет его и никогда не было, а? Это рукописи не горят. А жалобам — туда и дорога.

Мысль эта неожиданно Варе понравилась. Чиркнув спичкой, она перекрестилась.

— Господи, сотри мой грех и невольный грех чада Твоей новопреставленной перед Тобой. Моя вина. Господи, вычеркни эти слова из Книги Твоей. Ты ведь всё можешь. Господи. Измени время, чтоб ничего не было, никакого письма… И ты проси! — приказала она Яне, — Креститься-то хоть умеешь?

Яна перекрестилась. На блюде с кроваво-красными остатками варенья, корчась, погибало скомканное письмо покойницы. По ставшему вдруг иконописным Вариному лицу метались отблески пламени, и Яна вдруг явственно ощутила, что сейчас, в этой полутёмной подсобке, среди бельевых тюков и больничных «уток», действительно происходит нечто таинственно-непостижимое, связавшее вдруг её, Варю и чокнутую эту большевичку, брезгливая неприязнь к которой сменилась забытой щемяще-блаженной болью. Болью где-то на самом дне души, где хранилась лишь память о Гане, о детстве, первом крике Филиппа, да ещё двух-трёх прекрасных мгновениях, когда останавливалось время…

Уж не колдунья ли она, эта Варя? «Маша-Машенька-Мария»… Всё в Яне замерло, задрожало от детски-явственного предвкушения чуда. Близкого, «при дверях».

— Я вас задержала, наверное? Хотите, домой отвезу?

— Спасибо, Яна, я на дачу.

— И мне на дачу. У вас где? Жаль, совсем в другую сторону. Тогда до вокзала, ладно? Так хорошо, что мы познакомились…

Варя сдалась.

— Ладно, тогда подождите в коридоре, я из холодильника черешню возьму, ребятам купила. У меня их как-никак трое.

— Ото! Сколько же вам?

— Тридцать четыре, — ответила она без всякого кокетства, — Халат давайте.

В углублении, делящим коридор на два крыла, так что получался небольшой холл, стоял цветной телевизор, столик со стопкой газет и журналов. Двое больных в пижамах играли в шахматы.

Чудо висело на стене между традиционными репродукциями Васнецовской «Алёнушки» и Левитановской «Золотой Осени». Небольшой этюд, почему-то сразу приковавший взгляд Яны, хотя лишь подойдя вплотную, она разглядела в правом углу знакомое Ганино «ДИ».

Сердце кувыркнулось. «Ди-и, Ди-и», — серебряно зазвенел в ушах колокольчик чуда. Картина Гани?! Даже не картина — фрагмент. Мёртвое бледно-восковое лицо в таком же бледном ореоле подушки и чья-то коснувшаяся лица рука — удивительно передано её движение — рука едва коснулась, она протянута откуда-то из светлой глубины картины, она будто выткана из этой разгорающейся светлости, и вместе с тем это обычная рука, видны жилки, вены, но оттого места, между сомкнутым глазом и сомкнутым ртом, где пальцы коснулись лица, начинается жизнь, движение жизни. Едва уловимая наливающаяся розовость щеки, жизнь бежит от кончиков пальцев к уголку мёртвого глаза, ресницы вот-вот дрогнут, мёртвого рта — уголок ещё неживой, но уже и не мёртвый, а дальше — мёртвая белизна другой щеки, лба, подушки, переходящая в густеющую тьму вечной смерти.

Эта неуловимая грань, таинственный порог — вечная ганина тема. Только прежде из ганиных картин уходила жизнь. Здесь — уходила смерть.

— Вот, повесила, иконы-то не разрешают, — услыхала Яна за спиной тихий Варин голос, — Пошли, я готова. «Воскрешение дочери Иаира», евангельский сюжет. Вроде как картина, не икона, а мы её освятили. И больным помогает удивительно. Некоторые даже тайком на неё крестятся и прикладываются.

— Варенька, откуда это у вас? — спросила Яна, чувствуя, что ей лучше не оборачиваться. Всякие обычные объяснения вроде «Я знаю Дарёнова» или «Дарёнов — мой друг» были в отношении Гани совершенно невозможны, — Дарёнов… он… Это что, у вас «оттуда»?..

Варя, как ни странно, тоже ответила, что всё расскажет в машине, потому что есть шанс успеть на электричку, а потом — большой перерыв, следующая лишь через сорок минут.

В машине Варя сообщила, что Дарёнов уже почти полгода как вернулся /Яна подумала, что Регина, конечно, знала, но она, Яна, почти не бывает теперь ни на Мосфильме, ни в Домах этих, ни на вечеринках/, что он учится в Духовной Академии в Загорске, но живопись не бросил, сейчас пишет серию на Евангельские сюжеты. Квартиры у него своей пока нет, часть картин хранится у них в доме /Дарёнов с её мужем познакомились заграницей и теперь дружат/. «Воскрешение» Ганя разрешил повесить в больнице, и ничего, сошло. Но чтоб она, Яна, о Дарёновских картинах никому ни гу-гу /Сама знаешь, религиозная тематика, за ним и так наверняка следят/. И вообще Дарёнов никому специально не сообщил о своём приезде, ведёт крайне замкнутую жизнь /Варя сказала «почти в затворе»/ что для готовящегося стать священником вполне естественно.

Ганя, с которым она простилась навсегда — здесь… В это невозможно было поверить. Не тот Ганя на дне души, некий символ, обозначение того невозможного состояния, которое зовётся счастьем, который был всегда с ней, а Ганя материализовавшийся, до которого можно дотронуться, услышать голос, изменившийся, постаревший, как и она, но от этого не переставший быть Ганей. Священник ли, пастух, космонавт, нищий, живой или мёртвый — он всё равно Ганя, он есть и будет. Пока она есть — он с ней, и это главное. И если им лучше не видеться, значит, оно действительно лучше. Так благоразумно думала Яна, а Варе она просто сказала, что если Дарёнов захочет её увидеть, пусть даст знать через неё, Варю.

Они подъехали к вокзалу, до электрички оставалось десять минут, а Варя всё медлила выходить. Потом сказала, что у Дарёнова, возможно, будут каникулы, они с мужем пригласили его пожить и поработать у них на даче и, если он скажет «добро» на встречу сЯной, Варя даст ей знать заказным на Ильичёвскую почту до востребования.

— Если Бог даст, ничего не случится…

— Вы уж. Варя, осторожней на своей «линии фронта». Небось, не раз вызывали, предупреждали?

— На войне, как на войне.

— Еще хорошо, что письмо ко мне попало.

— Так оно для тебя и писалось, — неожиданно сказала Варя, — Неужели не поняла до сих пор?..

ПРЕДДВЕРИЕ

«Выиграть войну с Германией значит осуществить великое историческое дело. Но выиграть войну ещё не значит обеспечить народам прочный мир и надёжную безопасность в будущем. Задача состоит не только в том, чтобы выиграть войну, но и в том, чтобы сделать невозможным возникновение новой агрессии и новой войны, если не навсегда, то по крайней мере в течение длительного периода времени». /И. Сталин/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1945 г. Приказы в связи с освобождением войсками 1-го Белорусского фронта столицы Польши — Варшавы; войсками 1-го Украинского фронта — городов Пшедбуж, Радомско, Ченстохов. Участие в работе Крымской конференции США, Великобритании и СССР. Подписание в Кремле «Договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Кольской республикой». Приказы в связи с прорывом обороны немцев войсками 1-го Белорусского фронта, ворвавшимися в Берлин с востока, в связи с прорывом обороны немцев на реке Нейсе войсками 1-го Украинского фронта, ворвавшимися в Берлин с Юга, и в связи с овладением войсками 4-го Украинского фронта городом Опава /Чехословакия/. Приказ в связи с полным окружением Берлина войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронта, соединившимися северо-западнее Потсдама, и в связи с овладением войсками 3-го Белорусского фронта городом и крепостью Пиллау. Присутствие на первомайском параде. Приказ в связи с овладением городом Берлин, в связи с завершением ликвидации группы немецких войск под Берлином и в связи с овладением городами Росток, Варнемюнде, Рибнитц, Марлов, Лааге, Тетерев, Миров. Приказ в связи с освобождением Праги. Приказ по войскам Красной Армии и Военно-Морскому флоту в связи с победоносным завершением Великой Отечественной войны. Выступление по радио с обращением к советскому народу. Речь на приёме в Кремле. Осмотр в Кремле новых образцов послевоенной продукции, выпущенных Горьковским автозаводом. Участие в работе 12 сессии верховного Совета СССР 1 созыва. Присутствие на Параде Победы в Москве. Выступление с речью на приеме в Кремле. Присвоение высшего воинского звания — Генералиссимус Советского Союза. Приём в Кремле участников юбилейной сессии Академии Наук СССР. Участие в Берлинской конференции трёх держав. Обращение к Советскому народу в связи с успешным окончанием войны с Японией. Приказ по войскам в связи с завершением войны с Японией.

«— Однажды Берия предупредил Сталина, что дача заминирована. «Ну что ж пойдём искать мину», — сказал Сталин. Взял с собой солдата с миноискателем и вдвоём направились вокруг дачи. Ничего не обнаружили.

— Сталин был по природе человек не робкого десятка и очень любил людей талантливых и храбрых. Таких, как, скажем Рокоссовский, — говорит Молотов. — Первые годы охраны, по-моему, не было. Тогда все ходили пешком. И Сталин. А вот когда начались новые покушения в 1928 году… На границе были пойманы с бомбами. Эсеровского типа люди. Они, террористы, смелые…

А тогда достаточно было убить Сталина, ещё двух-трёх, и всё могло рухнуть.

Помню, метель, снег валит, мы идём со Сталиным вдоль Манежа. Это ещё охраны не было. Сталин в шубе, валенках, ушанке. Никто его не узнаёт. Вдруг какой-то нищий к нам прицепился: «Подайте, господа хорошие!» Сталин полез в карман, достал десятку, дал ему и пошли дальше. А нищий нам вслед: «У, буржуи проклятые!» Сталин потом смеялся: «Вот и пойми наш народ! Мало даёшь — плохо, много — тоже плохо!» /Молотов — Чуеву/

«У Сталина была удивительно сильная память. Я не встречал людей, которые бы так много помнили, как он. Сталин знал не только всех командующих фронтами и армиями, а их было свыше ста, но и некоторых командиров корпусов и дивизий, а также руководящих работников Наркомата обороны, не говоря уже о руководящем составе центрального и областного партийного и государственного аппарата. В течение всей войны И. В. Сталин постоянно помнил состав стратегических резервов и мог в любое время назвать то или иное формирование». Вспоминает Маршал Василевский: «Сталин позвал меня к телефону. Он попросил меня напомнить, где находится Иваново-Вознесенская ополченская дивизия. «Я что-то забыл», — добавил он.

Я не жаловался в те времена на свою память, но замешкался — дивизия передислоцировалась, и я не смог сразу назвать точно место её нахождения на данный момент. Сталин немного подождал, а потом говорит: «Ладно, не надо, я вспомнил», — и повесил трубку. Такая память давала Сталину преимущество как Верховному Главнокомандующему. Он не нуждался в постоянных справках, хорошо знал обстановку на фронтах, положительные стороны и недостатки военачальников, возможности промышленности удовлетворить запросы фронтов, наличие в распоряжении Ставки запасов вооружения, артиллерии, танков, самолётов, боеприпасов, горючего, так необходимых войскам, и сам распределял их по фронтам».

«Полностью согласен с Г. К. Жуковым по поводу злополучного глобуса. Его в рабочем кабинете И. В. Сталина не было, он находился в его комнате отдыха, а туда мало кто приглашался. У Сталина всегда имелись подготовленные Генштабом рабочие карты по всем направлениям и театрам войны, в каких была необходимость…

Сталин прочно вошёл в военную историю. Его несомненная заслуга в том, что под его непосредственным руководством как Верховного Главнокомандующего Советские Вооружённые Силы выстояли в оборонительных кампаниях и блестяще провели все наступательные операции. Но он, насколько я мог наблюдать, никогда не говорил о своих заслугах. Во всяком случае, мне этого не приходилось слышать. О просчётах же, допущенных в годы войны, он сказал народу честно и прямо в своём выступлении на приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945года…

Иногда Сталин прерывал доклад неожиданным вопросом, обращённым кому-либо из присутствующих: «А что думаете вы по этому поводу?» Или: «А как вы относитесь к такому предложению?» Причём характерный акцепт делался именно на слове «вы», Сталин смотрел на того, кого спрашивал, пристально и требовательно, никогда не торопил с ответом. Вместе с тем все знали, что чересчур медлить нельзя. Отвечать же нужно не только по существу, но и однозначно. Сталин уловок и дипломатических хитростей не терпел. Да и за самим вопросом всегда стояло нечто большее, чем просто ожидание того или иного ответа…

У него был аналитический ум, способный выкристаллизовать из огромной массы данных, сведений, фактов самое главное, существенное. Свои мысли и решения Сталин формулировал ясно, чётко, лаконично, с неумолимой логикой. Лишних слов не любил и не говорил их». /Устинов Д. Ф./

«Я не смог скрыть удивления тщательностью, с которой Ставка анализировала боевые действия, и у меня невольно вырвалось:

— По каким же картам следит Верховный за нашими действиями, если видит больше и глубже нас?

Николай Фёдорович улыбнулся:

— По двух и пятисоттысячным за фронтом и по стотысячным за каждой армией. Главное же, на то он и Верховный, чтобы подсказывать нам, поправлять наши ошибки…» /Генерал армии С. Штеменко/

«Сталин симпатизировал Рузвельту как человеку, и он ясно давал это нам понять, рассуждая о болезни президента. Нечасто Сталин дарил симпатии деятелям другого социального мира и ещё реже говорил об этом.

Были и другие случаи выражения чувств со стороны Сталина по отношению к тем или иным людям. Например, Сталин в период Потсдамской конференции при всех участниках расцеловал скрипачку Баринову и пианиста Гилельса, которые прекрасно выступили после официального обеда». /А. Громыко/

«Военные знают — бывало так в боях — высаживают два десанта: один основной, а другой дополнительный, второстепенный, отвлекающий. Развиваются боевые действия, и вдруг этот второстепенный со временем становится значительным, а порой важным и, наконец, главным. Так бывает не только во время войны, но и обычные дни мирной жизни: делаешь сразу два дела — своё, повседневное и, кроме того, что-то попутное. И глядишь, то, что считал чем-то для себя личным, если хотите, интимным, через некоторое время становится особым, значительным, необходимым и для людей. Вот и кажется мне теперь, что рассказ о нестандартной фигуре Сталина, к которой не раз ещё будут обращаться историки, представляет интерес, особенно если об этом вспоминают люди, с ним общавшиеся. /А Громыко/.

«Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определённого отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы чётко сформулировать мысль.

Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд ещё острее. Но этот взгляд таил в себе тысячу загадок.

Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упрёками по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы этого взгляда пронизывали». /А Громыко/

СЛОВА АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Дело Господа — наложить табу Закона на запретные плоды. Дело сатаны — нашёптывать — «Ешьте, не умрёте, солгал Бог». Дело человека — выбор. Что слушать — Голос, Зов Творца или льстивые лукавые нашёптывания. Дело пастыря, государственного деятеля — по возможности оградить, избавить свой народ от этих смертоносных нашёптываний, а не усиливать их многократно. «Избавлять от Лукавого», а не толкать неразумных детей Неба в пропасть многотрудного полуживотного существования в рабстве у дурной материальности — такой кесарь, пастырь-государственник становится орудием, рупором соблазна, полководцем в армии сатаны, приведшим на сторону тьмы своих подданных. Не только за себя, но и за их души будет такой кесарь отвечать на Суде.

Чтобы пробудить дремлющие в человеке дионисийские силы — тёмную, изнаночную стихию первородного греха, нужны определённые условия. Так вот — угодный Богу пастырь должен соблюдать противопожарную безопасность в своём государстве, а не раздувать огонь и не бездействовать, ибо «молчанием предаётся Бог».

Народ не очень-то представлял себе, что такое хорошо, ибо даже в среде духовенства не всегда находил свет. Но он знал, что такое плохо, искал Путь методом от противного. А это уже очень много.

Раз в десять-пятнадцать лет оборотни из партии власти, заражённые вампиризмом овцы /«зажиревшие» по Евангельскому определению/ — отбраковывались, отделялись от здоровых. После смерти вождя оборотни постепенно расплодились, заразили всё стадо и страна рухнула.

«— Какие, на ваш взгляд, у Сталина были отрицательные черты?

— Отрицательные? Я такой вопрос себе не ставил никогда, — говорит Молотов, — Так сразу не ответишь, потому что однобоко будет выглядеть. Он крутой по характеру человек. Но в то же время справедливый очень был.

А его всё равно любили. Его очень любили…

— Сталин называл людей «винтиками»…

— Винтики-то винтики, но важно, в какую сторону они вращаются, — говорит Молотов, — Его искренне любили. Это не просто накачивание. Хорошее отношение к нему было».

— Сталин говорил: «Правду охраняют батальоны лжи».

Хрущёв намекнул, что Сталин убил Кирова. Кое-кто до сих пор в это верит. Зерно было брошено. Была создана комиссия в 1956 году. Человек 12 разных смотрели много документов, ничего против Сталина не нашли. А результаты не опубликовали». /Молотов — Чуев/

«Лидеры этих группировок /и некоторых более мелких/ с годами превратились в жалких буржуазных перерожденцев, запуганных империализмом, потерявших веру в социализм. Они зашли настолько далеко в борьбе против партии и её руководства, что фактически превратились в оголтелых врагов партии и дела социализма, в группы и банды заговорщиков, поставивших своей целью свержение Советской власти. Они всё больше сближались между собой, готовили гнусный контрреволюционный заговор и военный переворот, чтобы вернуть страну к капитализму, к восстановлению власти буржуазии, как видно, рассчитывая удобнее устроиться при такой власти. При вынужденно безотлагательном проведении решительных мер по выкорчёвыванию и разгрому упомянутых контрреволюционных группировок и организованных ими преступных банд, готовивших государственный переворот, — а это было признано самими обвиняемыми на открытых судебных процессах — имелись, конечно, и серьёзные ошибки и неправильности, которые не могут не вызвать глубокого сожаления. Особенно по той причине были возможны такие ошибки, что на отдельных стадиях расследование попадало в руки тех, кто затем сам был разоблачён в предательстве и разных враждебных антипартийных и антисоветских делах. Эти запоздало разоблачённые перерожденцы — предатели в органах госбезопасности и в парторганизациях, как это очевидно, иногда сознательно толкали к некоторым неправильным мерам, направляя их против честных партийцев и беспартийных. Партия, Советское государство не могли допускать медлительности или задержек в проведении ставших совершенно необходимыми карательных мероприятий». /В. Молотов/

«В движениях Сталин всегда проявлял неторопливость. Я никогда не видел, чтобы он, скажем, заметно прибавил шаг, куда-то спешил. Иногда предполагали, что с учётом обстановки Сталин должен поскорее провести то или иное совещание, быстрее говорить или торопить других, чтобы сэкономить время. Но этого на моих глазах никогда не было. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом. /А. Громыко/

«Однажды разговор зашёл о бессмысленности упорства гитлеровского командования и сопротивления немцев в конце войны, когда дело фашизма уже было проиграно, только слепые не могли этого видеть. Говорили об этом несколько человек. Сталин внимательно всех выслушал, а потом, как будто подводя итог услышанному по этому вопросу, сказал сам:

— Всё это так. Я согласен с вами. Но в то же время нельзя не отметить одно характерное для немцев качество, которое они уже не раз демонстрировали в войнах, — упорство, стойкость немецкого солдата.

Тут же он высказал и такую мысль:

— История говорит о том, что самый стойкий солдат — это русский; на втором месте по стойкости находятся немцы; на третьем месте…

Несколько секунд он помолчал и добавил:

— …поляки, польские солдаты, да, поляки». /А. Громыко/

«Сталин относился к той категории людей, которые никогда не позволяли тревоге, вызванной теми или иными неудачами на фронте, заслонить трезвый учёт обстановки, веру в силы и возможности партии коммунистов, народа, его вооружённых сил. Патриотизм советских людей, их священный гнев в отношении фашистских захватчиков вселяли в партию, её Центральный Комитет, в Сталина уверенность в конечной победе над врагом. Без этого победа не стала бы возможной.

Позже выяснилось, что напряжение и колоссальные трудности военного времени не могли не подточить, физические силы Сталина. И приходится лишь удивляться тому, что, несмотря на работу, которая, конечно, изнуряла его, Сталин дожил до победы.

Заботился ли о своём здоровье Сталин? Я, например, ни разу не видел, чтобы во время союзнических конференций трёх держав рядом с ним находился врач». /А. Громыко/

* * *

— Так оно и писалось для вас, — вдруг сказала Варя, — Неужели до сих пор не поняла?

И помчалась на свою электричку, оставив Яну размышлять над неправдоподобным мистическим правдоподобием сказанного. Чем более невероятное творилось с ней за последнее время — «Иоанна» на стекле автобусной кабины, бегство в Ильичёвку, невероятное возвращение Гани в ещё более невероятном новом облике, тем менее удивлялась она этим чудесам. Она будто шла по знакомой улице, а вокруг всё явственней проступал совершенно иной таинственный пейзаж, неразличимый ни для кого, кроме неё. Она различала их всё более — очертания неведомых гор, бездонные пропасти, водопады, и именно этот параллельный мир, где происходили немыслимые вещи, становился всё большей реальностью, а не тот, где змеились очереди за двухрублёвыми бананами, заседали худсоветы, бежали граждане на работу и с работы и в баснословно дешёвых доперестроечных ресторанах отплясывали «барабан был плох, барабанщик — бог»…

Она знала одно — этот её новый путь — не просто кружение от поворота к повороту, без цели и смысла — она шла «Куда-то». Неведомое притяжение, одновременно радостное к пугающее, властно влекло её всё дальше от привычных атрибутов и мелочей бытия — знакомые лица, будничные дела, разговоры, само земное время со всё увеличивающейся скоростью неслись мимо, досаждая, как метель в лицо.

Иногда ей приходила мысль — всё ли с ней в порядке? Но ощущение движения — не от серии к серии, от осени к лету, от жизни к смерти, а детское предвкушение неведомо-чудесного впереди было настолько упоительном, что она решила: если это безумие, то да здравствует!

Принуждала себя делать повседневные дела, снова бегала до изнеможения по ильичёвскому лесу и уже не ждала весточки от Вари, рассудив, что если б можно было, Ганя давно бы искал встречи.

Прошла неделя, другая, наступил июль. На почту она заходила скорее по инерции, и, когда письмо пришло, полчаса собиралась с духом, чтобы распечатать.

Письмо было конспиративным. «Гр. Синегина, посылку можете получить в любое время по такому-то адресу. Администрация». Господи, за что ей это, она не заслужила… Снова увидеть Ганю… Счастье, оказывается, тоже бывает не по силам, она боялась умереть, не доехав до дачного посёлка Лужино, так сдали нервы. Всю ночь она не спала, снова и снова мысленно прокручивая их встречу и всякий раз умирая при любом варианте. Утром заставила себя пробежаться — день был чудесный, нырнуть с головой в ледяную речушку, даже не почувствовав холода, и выпить стакан чаю, забыв положить сахар.

Ганина «Иоанна» на стене печально глядела из вечности на лошадку с льняной гривой на скамье летящей к Денису электрички.

Она попыталась взглянуть на себя нынешнюю ганиными глазами — женщину около сорока типа Мэри Петровна, загорелую, довольно спортивную, с короткой стрижкой, кое-где морщинками и сединой — но опять было почему-то совершенно невозможно подмалеваться и принарядиться… Пусть так и будет — пропахшее бензином платье цвета хаки, поношенные лодочки без каблуков, которые она всегда надевала за рулём, руки без маникюра и выражение лица княжны Таракановой с одноимённой картины.

Долгий путь в Лужино лежал через всю раскалённую, изнывающую от жары Москву, по кольцевой, затем по шоссе, и ещё куда-то в сторону… Яна запуталась в этих поворотах, устала расспрашивать, ошибаться, возвращаться, снова расспрашивать. И ей уже стало казаться, что Лужино и Ганя — всего лишь мираж, подобный сказочному оазису в пустыне. А кукурузное поле, вдоль которого она ехала, — точь в точь, как Ильичевское, и сейчас за поворотом покажется здание клуба, и всё вернётся на круги своя, мираж рассеется, и она, Яна, переоденется и пойдёт на пруд купаться.

Но за поворотом снова было поле, где-то в километре впереди — посёлок, куда шёл по шоссе прохожий, у которого Яна собиралась спросить дорогу и который, чем ближе она подъезжала, всё более становился похожим на Ганю…

Вместо тормоза она нажала на газ, машина, взревев, рванулась, Яна увидела в зеркале уносящееся ганино — теперь в этом не было сомнений, — лицо, скорее удивлённое, чем испуганное, подумала только: «почти не изменился», а «жигулёнок» всё катился, пока не замер как-то сам собой.

Она вылезла и смотрела, не в силах сдвинуться с места, как Ганя приближается к ней, очень медленно, — это взаимное узнавание было мучительно-сладостным и волшебно-замедленным, как во сне. Он был в рубашке с закатанными рукавами, вельветовых джинсах и каких-то забугорных шлёпанцах без пяток, в руке болталась авоська с буханками.

«Только много седины в его кудрях»… И бородка.

— Мало изменился, — снова подумала она, а может, сказала вслух, потому что Ганя вдруг остановился, одеревенела на губах улыбка, мешая ему, он поднёс к лицу руку, словно пытаясь содрать её, авоська соскользнула к локтю.

Она стояла, ухватившись за раскалённый от июльского солнца багажник, готовая принять все условия нового Гани — пожать протянутую руку, поцеловать подставленную щёку…

— Иоанна… — сказал Ганя.

И рванулся к ней, — или она побежала. Соединившее их мгновенное нераздельное объятие не было похоже ни на танец в салоне Регины /соединение душ/, ни на ночь в купе ленинградского поезда /соединение тел/, сочетая в себе и то, и другое, оно было чем-то иным, третьим, не отделяя, как прежде, их объятия от мира, а как бы растворяясь в нём, мире, — в жарком июльском дне, кукурузном поле, шуме электрички где-то за кромкой леса.

Их объятие вмещало весь мир, растворяясь в нём. Мгновение остановилось.

Подруливший ЗИЛ посигналил — они обнимались, оказывается, посреди шоссе. Шофёр высунулся из кабины, сказал весело:

— Ребята, есть восемь кусков рубероида? Не нужно?

И, не дождавшись ответа, умчался.

Они сели в машину. Проехали несколько метров, остановились снова.

«Кудри твои, сокол, что ручьи в горах — пальцы обвивают, в пропасть влекут… Глаза твои, сокол, что мёд в горах — и светлые, и тёмные… И сладкие, и горькие…»

— Иоанна, — повторил Ганя.

Слезы текли у неё по щекам. За воротник, за уши, как в детстве.

— Ничего, я привыкну, — сказала она виновато.

— Значит, тебе легче.

Он сел за руль, она попыталась успокоиться и привести себя в порядок. Остановились у сплошного высокого забора, ворота были такие же сплошные, массивные. Ганя погудел как-то особенно, условно, ворота не сразу открыл мальчик лет двенадцати, как потом выяснилось, Варин старший, пропустил «жигулёнка» и снова стал возиться с засовом.

Заржавел, — сказал Ганя, — машины тут редкость.

Он пошёл помогать мальчику. Старый бревенчатый дом, заросший диким виноградом и плетистыми розами. Ухоженный, наливающийся плодами сад, буйно цветущие ромашки вдоль ведущей к дому бетонной дорожки, запах свежескошенной травы, разбросанной тут же, под деревьями, — всё это, конечно же, тоже было чудом, как и всё, связанное с Ганей.

— А, встретились… — сказала Варя, не вставая из-за стола, будто они с Яной давным-давно знакомы, — Давайте скорей обедать, всё остыло. Дарёнова за смертью посылать.

Ганя сказал, что хлеба не было. Ждал, когда привезут и разгрузят.

Выглядели они оба, наверное, неважно. Сидящие за столом разом и деликатно отвели взгляд, лишь варин муж Глеб со взглядом Ивана Грозного смотрел так, будто опасался, что Яна сейчас вытащит из-за пазухи гранату.

Она ужаснулась, что не взяла с собой ни еды, ни гостинцев для детей. Потом вспомнила, что в сумочке у неё, по счастью лежит резиновый японский игрушечный кот, который, если надуть, покачивает хвостом и мурлычет. Яна возила с собой таких котов для умиротворения гаишников — успех был стопроцентный, у всех были дети и женщины. Сработало и на этот раз. На кота сбежался весь дом, так что не пришлось никого специально звать к обеду, гости сели за стол и занялись едой, а они с Ганей понемногу пришли в норму.

Перед едой прочли молитву, обед был без вина, мяса и рыбы, салат без сметаны — Строгий Петровский пост, как потом выяснила Яна. За едой не разговаривали — не принято. Она освоилась быстро — журналистский навык мгновенно адаптироваться в любой среде. Как бы ещё недавно было ей интересно попасть в настоящую религиозную общину! Но теперь она была полна Ганей, и эта непривычная трапеза, и огромный стол, и разноцветные окна веранды, причудливая игра цветовых пятен — было для неё лишь волшебной средой обитания нового Гани.

О, Господи, Ганя — священник!.. После обеда, когда они гуляли вдвоём рука об руку в блаженном своём измерении по Лужинскому лесу, Ганя сам заговорил об этом, уже потом она поймёт — что это теперь единственное, о чём ему интересно говорить — и расскажет о чудесном своём обращении, обо всём, что было в той парижской жизни. О ночной дороге на виллу за смертоносной ампулой, о странной поломке в машине, благодаря чему встретится он с Глебом и отцом Петром и, наконец, о ночи на 9-е февраля в своей парижской квартире. И она всё поняла, хотя он сказал лишь, что это был ОГОНЬ, с которым встретился и Блез Паскаль когда-то, и тоже круто изменил жизнь. И ещё — распахнувшийся вдруг бескрайний любящий мир, льющий на тебя неистово-жаркий поток любви, в котором сгорает все, что мешает душе ответить этому потоку, слиться с ним — все убежища, одежды, само грешное непроницаемое тело, и ты гибнешь, становясь всё более самим собой… И трудно это передать, почти невозможно земными словами…

Его волнение, наэлектризованность мгновенно передадутся и ей, вспомнится тот вещий сон под старый новый год, Ганя на едущем в чёрную шахту эскалаторе, его обращённое к ней лицо, заваливающееся в черноту, её отчаянная за него молитва.

Потом они оба станут вспоминать, подсчитывать, и старый новый год окажется тем же, 77-м, и уже нисколько этому не удивятся. Потом Ганя заговорит о другом, но всё о том же. Нет, он не то чтобы изменился, — подумает Иоанна, — просто ЭТО, неведомое, коснулось его, как у Пушкина в «Пророке», и он стал видеть, чувствовать, понимать совершенно иначе. Бесчисленное множество прямых через две точки — он их видит, эти прямые, прозревает, чертит и живёт в соответствии с тем, что недоступно окружающим. И если это безумие — она его с ним разделит. И с этими лужинскими богомольцами. Любезно так воркуют, а смотрят — как на прокажённую… Но с ней, а не с ними говорил сейчас Ганя о своём «обращении». И Господь её у услышал в ту ночь 77-го. И невозможно, чтобы Он желал разлучить то, что сотворил одним целым!

Она не должна сегодня уезжать, надо остаться хотя бы до завтра, она ещё не видела ганины картины, и если в новом ганином состоянии, в его наполненности до краёв неведомым этим Огнём сохранился хоть один несожжённый мост, то это был мост их с Ганей, узкая лужинская тропка, ведущая в Небо. И они балансировали по нему рука об руку в тот лужинский вечер, она жадно впитывала всё, что говорил Ганя, и горела его огнём, и плавились стволы лужинских сосен, и плавилось закатное солнце.

Когда они вернулись, в доме было уже полно народу — и в саду, и на веранде, некоторые приехали с детьми. Это было совсем непохоже на обычные дачные сборища — гости разбрелись по скамейкам, стульям, углам — кто полол, кто поливал, кто на кухне резал овощи, кто читал — все были при деле, и всё тихо, молча, лишь некоторые шепотом беседовали по-двое, по-трое. Будто на похоронах. Много молодёжи, но тона одежды блеклые, женщины совсем без косметики, так что Яна оказалась «в форме». Волосы убраны под косынки, длинные юбки, лица серьёзны, редкие улыбки какие-то испуганные. Яна чувствовала себя чужой, чужим им казался и Ганя, хоть и старался «не возникать». Всё это походило на гирлянду лампочек, где лишь одна — Ганя — горящая. Впоследствии Иоанна встретила и других «горящих». — Мы — рабы, они — сыны, — говорил про таких Глеб. То, что для одних было тяжким, хотя и результативным, но трудом, для «сынов» составляло наслаждение. Это был прорыв к задуманному Творцом первообразу, в который они уже не играли, а органично жили в нём. В то время как другие лишь карабкались вверх, обдирая в кровь руки. Что это было — изначальный дар, как у Моцарта, или более поздний, за какие-то личные качества? Да, Господь любит всех, все — его дети, но почему одни горят ответной любовью, другие — тлеют, пока не вспыхнут, третьи так и уходят вечно тлеющими в вечность, четвёртые — вообще остаются дровами.

— Причина где-то в нас самих, — размышляла Иоанна, — Мы сами выбираем холод, тление или ОГОНЬ.

Сыновство — это ответная любовь к Отцу. Сынам в Лужине не будут завидовать, их будут баловать, оберегать и всё им прощать, как детям, которые в тот вечер с визгом носились по дорожкам, рвали зелёный крыжовник, и никто их не останавливал.

Варя первая пошла в атаку и сказала, что следовало бы предложить Яне переночевать, но Яна сама видит, сколько понаехало народу, спать будут буквально вповалку на веранде и в беседке на раскладушках и в спальных мешках, которые почти у всех привезены ещё в начале лета и хранятся от приезда до приезда в чулане под лестницей. Яна ответила, что пусть хозяева не беспокоятся, она отлично переночует в машине. Тут Варя окончательно перепугается и скажет, что нет, зачем же, раз такое дело, она поговорит с дядей Женей, владельцем дачи. На его половине свободная мансарда, и Варя надеется, что он не будет возражать.

Видимо, Варя вообразила, как Ганя ночью, когда все спят в своих мешках, крадётся к машине Яны с нехорошими намерениями. Яна уже знает, что Ганя специально ездил в Лавру к своему духовному отцу за разрешением на встречу с ней, а Глеб, варин муж, уверенный в отказе, был потрясён таким либерализмом. И, не имея права осуждать духовное лицо, устроит головомойку Варе. Ну и порядочки, почище партбюро!

Неужели они не понимают, что Иоанна скорее умрёт, чем встанет у Гани на пути? Что его путь так же свят для неё, как и для него.

Вернулась Варя и сказала, что дядя Женя не только не возражает насчёт мансарды, но и оказался поклонником их телесериала, который регулярно смотрит по ящику, так что им будет о чём поговорить. Она сообщила это не без иронии, но Иоанне было на её иронию плевать — теперь у них с Ганей был целый день в запасе!

После общего чая с вареньем и ржаными сухариками Глеб увёл Ганю в мастерскую — отдельный флигель в глубине участка, спал Ганя тоже там. А Яна пошла знакомиться с дядей Женей, о котором она уже знала от Гани, что он младший сын священника, отпрыска древнего и знатного рода, который Ганя по конспиративным соображениям не назвал. Принявшего сан незадолго до революции, репрессированного в конце двадцатых, потом ссылка, долгожданное разрешение на сельский приход, оккупация… После войны — возвращение в Москву и даже орден — за то, что в церковном подвале скрывались в течение нескольких месяцев коммунисты, раненые, евреи — все, кому грозила опасность. Двух сыновей /Глебова отца и дядю Женю/ он воспитал в лояльности к советской власти и искренне исповедывал свой особый «христианский коммунизм» как земное устроение бытия.

Отец Глеба, иконописец и реставратор, умер рано, благословив сына продолжить своё дело, а дядя Женя, которого образованная матушка обучила нескольким языкам, пошёл по сугубо мирской стезе — преподавал в школе, давал частные уроки, делал переводы в научном издательстве. Скопив деньги, осуществил давнюю мечту — купил дом в Подмосковье, чтобы дружно, всей семьей трудиться на земле… Но дружно не получилось — семья у дяди Жени, хоть и многочисленная /дети с мужьями, жёнами и внуками/ была, по выражению Вари, «бесноватая». И в городе у них старику не было покоя, а на даче и вовсе непрерывные склоки — из-за комнат, грядок, кто где вскопал и кто сколько сорвал… Ещё пока была жива хозяйка, держалось кое-как, а после — чуть не драки. Тут племянник и предложил — будем жить, ухаживать за участком и домом, платить сколько надо за аренду, а деньги эти чтоб дядя Женя поделил между своими переругавшимися домочадцами, — пусть они на них снимают себе дачи кто на Юге, кто в Подмосковье, кто в Прибалтике — кому где угодно.

Подробности Яна узнает потом, а пока, с ксероксом под мышкой, который сунул ей Ганя, чтоб почитала перед сном /Соловьёв, «Духовные основы жизни»/ Яна заявилась к старику, который не просто ждал её, а за накрытым столом.

— Садитесь, Яночка, вы, наверное, не приучены к постам, а меня по немощи благословили молочное — сыр вот, масло мажьте, не стесняйтесь. Вино вот своё, домашнее — видели, у меня виноград растёт? Мелкий, правда, но настоящий, никаких морозов не боится. Ну, со знакомством.

Он размашисто перекрестился, перекрестилась и Иоанна. Какой славный дед! Отхлебнула из рюмки. Вино было сказочное, совсем как в сказочной стране Абхазии. Даже слабый запах «Изабеллы».

Она вдруг ощутит зверский голод и начнёт молотить бутерброды — старик едва успевал намазывать. Было очень стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. У неё всегда от волнений просыпался волчий аппетит.

Выпили по второй.

— А я вас совсем иначе представлял. Эдакой бандершей в три обхвата, Сонькой Золотой ручкой. Вам-то этот мир откуда знаком? Жаргон их, нравы, вся эта братва — откуда это пошло?

Яна рассказала о своих поездках в колонии, про поразивший её урок чтения в колонии строгого режима, когда совершенно жуткие с виду громилы по-детски подсказывали друг другу, шалили, прилежно выводили по складам: «мама мыла раму», «баба ела кашу», а потом один потянулся, хохотнул сипло, обнажив один-единственный зуб: «Щас бы бабу!.». Дядя Женя засмеялся.

Ну и в судах сидела на процессах, с делами знакомилась, с заключёнными. Они, как правило, охотно идут на контакт…

— Да, у вас здорово закручено, и глубоко… На самом высоком уровне, я вам скажу. Я ведь люблю детективы, на языке читаю, избалован, можно сказать. А вас всегда смотрю с удовольствием.

— Ну спасибо, — Яна схватила ещё бутерброд.

— Нет, я серьёзно. Ешьте, ешьте… А главное… Как вы прекрасно знаете дно… Дно человеческой души. Этих демонов в каждом…

— Ну, демоны в каждом — это от режиссёра. Моего супруга и соавтора, — сказала Яна, — Это он их разводит. Кто кур, кто демонов.

— Думаю, вы их тоже чувствуете, — настаивал дед, — И вы их жалеете.

— Демонов?

— Нет, людей, которые им поддаются. И правильно. Мир у вас такой страшный, жестокий — это я вам объективно, как зритель говорю. Повсюду их власть бесовская губит людей… А этот ваш мальчик, Павка… Муровец это, от… Я так понимаю, — продолжатель Корчагина… — тот ведь тоже трагическая фигура, мученик… И этот — один против зла. Жалко его, в жизни такие погибают… Но Господь — с ними. Это вы очень убедительно показываете…

— Знаете, а я об этом как-то даже не думала…

— Вот видите, не думали, а вышло так. Павке все время вроде как чудо помогает. А Господь чудо и есть.

Такая неожиданная трактовка Иоанне нравится.

— Я вот что не пойму, Янечка, — как у вас всё это проскакивает? — Я цензуру имею в виду.

— Это тоже у нас товарищ Градов. Убеждает, пробивает, — это всё он.

— Пробить — самое главное. У вас ведь и сборник издан «По чёрному следу», так? Дефицит, не достать.

— Хотите я вам подарю? — у Иоанны вдруг мелькнула безумная идея, — с автографом? И у Кравченко возьму, передам ваши комплименты, ему будет приятно.

— В самом деле? Это для меня большая честь, — старик был в восторге.

— В следующий раз привезу. И детективов для вас захвачу, у нас много на языке. Муж английский знает, немного польский.

— Польский я тоже знаю. На французском можно.

— На днях привезу.

— Ну зачем вам беспокоиться, можно через Варю.

— Ничего, очень будет приятно ещё с вами повидаться, мне у вас так нравится. Вот приеду и погощу, если не прогоните.

— Помилуй Бог, — охотно вступил в игру дядя Женя. Кожа на его щеках дрябло алела от вина, как у чуть спущенного первомайского шарика. — Такую гостью, прогнать.

— Мансарда у вас свободна? — продолжала «играть» Иоанна. Только бы не спугнуть!

— Для вас? Всегда!..

— Вот и чудесно. Значит, я её снимаю до конца лета, вместе будем сочинять следующую серию. По рукам?

И, не давая старику опомниться, шлёпнула на стол пачку денег. Всё, что было в сумочке. Старик оторопело уставился на них, потом на Яну, которая продолжала лучезарно улыбаться.

«Господи, помоги мне… Ведь каникулы скоро кончатся…» Дед даже обиделся.

— Уберите презренный металл, мадам. С вас — только детективы.

— И детективы будут, привезу полный примус. На французском, польском, австралийском…

— Такого нет.

— Для вас всё есть. Напишем.

«Откажется — падаю на колени», — подумала Яна, примериваясь, куда падать.

— Но… вы даже не видели комнату, там днём очень жарко, вам не понравится.

— Понравится! — кричит Яна, чмокая его в щеку-шарик, — За нашу дружбу! А Варе с Глебом так и объясните — решили вместе писать детектив.

Они выпивают ещё по глотку. Старик встаёт, вынимает из комода комплект постельного белья.

— Сама подниметесь, Яночка? Только осторожно, за перила держитесь. И окно при свете не открывайте — комары налетят.

Крутая узкая лестница, комната просторная — железная койка, шкафчик, стол и табуретка. Стены обиты вагонкой, по стенам развешаны пучки трав — мяты, ромашки и ещё каких-то неведомых, отчего густой, настоенный на июльской жаре воздух можно, кажется, пить, как чай. На столе — оставленная кем-то косынка в горошек и «Новый завет». Зарубежное издание, такие только начали появляться в Москве. Яна раскрывает наугад — так она иногда гадает.

«И он встал, взял постель свою и пошёл в дом свой». /Мф. 9, 7/

«Постель»… Что-то связанное с бельём, которое она держит под мышкой?

«И он встал, взял свою постель и пошёл в дом свой»…

Что это означало, она поймёт через несколько лет. И вспомнит эту фразу, уже будучи хозяйкой лужинского дома, и изумится до слез, как всегда при встрече с чудом Господним. А тогда, улыбнувшись, совпадению «постелей», она застелила койку и, погасив от комаров свет, как велел дядя Женя, открыла стеклянную дверь на небольшой балкон.

Все уже спали — ни шороха, ни огонька. Июльская ночь была тёплой и светлой, луна только всходила. Деревья, грядки, клумбы, дорожки, ганин домик в глубине сада, весь сад казались таинственно-хрупкой декорацией. Голубовато-белыми звёздами сияли цветы, волшебно пахло земляникой покачивающееся у балкона облако каприфоли, а в нескольких десятках метров спал Ганя, живой, тёплый, с запачканными краской пальцами. Ганя, который вскоре, по окончании искуса, станет иеромонахом, священником, и будет служить Богу. Она думала об этом со светлой радостью, ибо конечно, никому и ничему другому не мог принадлежать Ганя. Лишь Богу. А ей дана величайшая милость чудом попасть в этот дом и стоять сейчас на балкончике в нескольких метрах от Гани, отмахиваясь от свирепых лужинских комаров, думать, что ещё полтора месяца впереди и благодарить Небо за неожиданно ниспосланное счастье.

ПРЕДДВЕРИЕ

«От главных конструкторов, директоров военных заводов, многих из которых он знал лично, И. В. Сталин, требовал производства образцов самолётов, танков, артиллерии и другой важнейшей техники в установленные сроки таким образом, чтобы они по качеству были не только на уровне зарубежных, но и превосходили их.

Без одобрения И. В. Сталина, как я уже говорил, ни один образец вооружения не принимался и не снимался. С одной стороны, это ущемляло инициативу наркома обороны и его заместителей, ведавших вопросами вооружения Красной Армии. Однако, с другой стороны, следует признать, что такой порядок во многих случаях помогал быстро внедрять в производство тот или иной новый образец боевой техники.

Меня часто спрашивают, действительно ли И. В. Сталин являлся выдающимся военным мыслителем в области строительства вооруженных сил и знатоком оперативно-стратегических вопросов?

Могу твердо сказать, что И. В. Сталин владел основными принципами организации фронтовых операций и операций групп фронтов и руководил ими со знанием дела, хорошо разбирался в больших стратегических вопросах. Эти способности И. В. Сталина, как Верховного Главнокомандующего, особенно раскрылись начиная со Сталинградской Битвы.

В руководстве вооружённой борьбой в целом И. В Сталину помогали его природный ум, опыт политического руководства, богатая интуиция, широкая осведомлённость. Он умел найти главное звено в стратегической обстановке и ухватившись за него, оказать противодействие врагу, провести ту или иную наступательную операцию. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим». /Маршал Жуков/

«Музыку Сталин любил. Концерты, которые устраивались в Кремле, особенно с участием вокалистов, он воспринимал с большим интересом, аплодировал артистам. Причём любил сильные голоса, мужские и женские. С увлечением он — я был свидетелем этого — слушал классическую музыку, когда за роялем сидел наш выдающийся пианист Эмиль Гилельс. Восторженно отзывался о некоторых солистах Большого театра, например, об Иване Семёновиче Козловском.

Помню, как во время выступления Козловского на одном из концертов некоторые члены Политбюро стали громко выражать пожелание, чтобы он спел задорную народную песню. Сталин спокойно, но во всеуслышание сказал:

— Зачем нажимать на товарища Козловского. Пусть он исполнит то, что сам желает. А желает он исполнить арию Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин».

Все дружно засмеялись, в том числе и Козловский. Он сразу же спел арию Ленского. Сталинский юмор все воспринимали с удовольствием». /А. Громыко/

«Сталин несколько раз прерывал нас, говорил; «Садитесь», а потом сказал о себе в третьем лице:

— Хотите присвоить товарищу Сталину звание генералиссимуса. Зачем это нужно товарищу Сталину? Товарищу Сталину это не нужно. Товарищ Сталин и без этого имеет — авторитет. Это вам нужны звания для авторитета. Товарищу Сталину не нужны никакие звания для авторитета. Подумаешь, нашли звание для товарища Сталина — генералиссимус. Чан Кай Ши — генералиссимус, Франко — генералиссимус. Нечего сказать, хорошая компания для товарища Сталина. Вы маршалы, и я маршал, вы что, меня хотите выставить из маршалов? В какие-то генералиссимусы? Что это за звание? Переведите мне.

Пришлось тащить разные исторические книги и статуты и объяснять, что это в четвёртый раз в истории русской армии после Меншикова и ещё кого-то и Суворова.

В конце концов он согласился. Но во всей этой сцене была очень характерная для поведения Сталина противоречивость: пренебрежение ко всякому блеску, ко всякому формальному чинопочитанию и в то же время чрезвычайное высокомерие, прятавшееся за той скромностью, которая паче гордости». /Из бесед К. Симонова с маршалом И. С. Коневым/

Из выступления И. В. Сталина на приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии /24 мая 1945 года/:

«Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. /Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «ура»/ Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение…

У нашего Правительства было не мало ошибок, были и моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам сёла и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое Правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошёл на это, ибо он верил в правильность политики своего Правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества, — над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

За здоровье русского народа! /Бурные, долго не смолкающие аплодисменты/».

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

«Выйди от неё, народ Мой!» «ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!»

ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС был стеной, оградой от армии тьмы. Пастырь — кесарь невоцерковленного народа, Иосиф исполнил повеление свыше.

«В чём застану, в том и судить буду…» Смерть прежде заставала людей на поле боя при защите православного отечества, в поле, в цехах, за письменным и чертёжным столом. Так и говорили: «Он умер на боевом посту».

— И в лагерях, — хмыкнул АГ, — И в застенках Лубянки…

— Разреши ответить на твою реплику, сын тьмы, выписками из Первого послания Ивана Грозного Андрею Курбскому:

«… Апостол сказал: «К одним будьте милостивы, отличая их, других же страхом спасайте, исторгая из огня». Видишь ли, что апостол повелевает спасать страхом? Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств?..

…Царь страшен не для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти так делай добро; а если делаешь зло — бойся, ибо царь не напрасно меч носит — для устрашения злодеев и ободрения добродетельных…

Прервусь, чтобы точно процитировать место из послания к Римлянам, глава 13, о котором говорит Грозный:

«Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от неё; Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло — бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмстителъ в наказание делающему злое.

И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести» — То есть пока требования кесаря соответствуют вписанному в сердце Закону или совести. Пока от тебя не требуют отдавать Богово.

«…Посмотри на всё это и подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии, ибо там цари были послушны епархам и вельможам, и как погибли эти страны! Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти?

И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам? Или скажешь мне, что там повиновались святительским наставлениям? Хорошо это и полезно! Но одно дело — спасать свою душу, а другое дело — заботиться о телах и душах многих людей; одно дело — отшельничество, иное — монашество, иное — священническая власть, иное — царское правление…

…Господь наш Иисус Христос сказал: «Если царство разделится, то оно не может устоять», кто же может вести войну против врагов, если его царство раздирается междоусобными распрями? Как может цвести дерево, если у него высохли корни? Так и здесь: пока в царстве не будет должного порядка, — откуда возьмётся военная храбрость? Если предводитель не укрепляет постоянно войско, то скорее он будет побеждённым, чем победителем. Ты же, всё это презрев, одну храбрость хвалишь; а на чём храбрость основывается — это для тебя не важно; ты, оказывается, не только не укрепляешь храбрость, но сам её подрываешь. И выходит, что ты — ничтожество; в доме ты — изменник, а в военных делах ничего не понимаешь, если хочешь укрепить храбрость в самовольстве и междоусобных бранях, а это невозможно…

…А всеми родами мы вас не истребляем, но изменников повсюду ожидает расправа и немилость; в той стране, куда ты поехал, узнаешь об этом подробнее. А за ту вашу службу, о которой говорилось выше, вы достойны многих казней и опалы; но мы ещё милостиво вас наказали, — если бы мы наказали тебя так, как следовало, ты бы не смог уехать от нас к нашему врагу, если бы мы тебе не доверяли, ты не был бы отправлен в наш окраинный город и убежать бы не смог. Но мы, доверяя тебе, отправили в ту свою вотчину, и ты, по собачьему обычаю, изменил нам…

…По суетным же замыслам мы ничего не решаем и не делаем и на зыбкое основание не становимся ногами своими, но, насколько у нас хватает сил, стремимся к твёрдым решениям, опершись ногами в прочное основание, стоим непоколебимо…» — Ну а если вспомнить про Страницу Истории, про разрушенную страну в результате страшного предательства, про неисчислимые бедствия, которые только начались, и ещё неизвестно, чем всё это кончится… Во всяком случае, не нам судить Иосифа. Даже Шекспир сказал:

«Из жалости я должен быть суровым.

Несчастья начались — готовьтесь к новым…» Теперь умирают в блудилище, за питейным или игровым столом, от пули завистливого, менее наворовавшего конкурента, за подсчётом банковских процентов… Кстати, деньги в рост вообще запрещено давать Творцом. Прежде хоть люди за металл гибли, а эти — за нули и бумажки…

Я уверен — тысячи и миллионы «товарищей», не ставших хищниками, проститутками, наркоманами и рабами Мамоны придут на Страшный Суд свидетельствовать за Иосифа, чтоб простил ему Господь пролитую кровь ради спасения нескольких поколений. Простил дровосеку «летящие во все стороны щепки» во имя спасённой для Неба «страны мечтателей и учёных», пригодной для Царствия мироощущением жертвенного служения высокой цели, целомудрием, нестяжанием… Просто не ведающей порой, что все эти годы отчаянной схватки с Вампирией, самоотверженного труда и героизма рядом незримо стоял Господь, о чём свидетельствуют великие победы и плоды добрые, ибо «без Меня не можете творить ничего». Там, где немощным человекам никогда бы не спастись, обратимся, хотя бы, к нынешнему страшному времени вакханалии Лукавого, психотронных войн и прочей отравы. Иосиф защитил свой народ от так называемой «демократии», которую Нобель назвал «диктатурой подонков».

Он спасал не сынов, не рабов, даже не наёмников Творца — он спасал бесхозных, заблудших, падших, рассеянных…

Спасал гонениями, бичом, тюрьмой, кровью и слезами, но спас! Он спасал их часто по воле Неба, как Господь когда-то безумного Савла, гонителя христиан. Ослепив, повергнув на землю, но поставив на Путь.

А вопрос Достоевского о «невинно замученном ребёнке» решается лишь выходом в вечность, в Царствие, где Господь невинно убиенным даёт полноту жизни в Свете, где «уже не будет слез, и всё забудется, как забывает роженица о муках, ибо родился человек в мир».

«В новых условиях Красная Армия должна бдительно охранять мирный созидательный труд советского народа, надёжно обеспечивать государственные интересы Советского Союза и сделать недоступными для врагов рубежи нашей Родины». /И. Сталин/

— Почему сидели Туполев, Стечкин, Королёв?

— Они все сидели. Много болтали лишнего. И круг их знакомств, как и следовало ожидать… Они ведь не поддерживали нас…

В значительной части наша русская интеллигенция была тесно связана с зажиточным крестьянством, у которого прокулацкие настроения, страна-то крестьянская.

Тот же Туполев мог бы стать и опасным врагом. У него большие связи с враждебной нам интеллигенцией. И, если он помогает врагу, и ещё благодаря своему авторитету втягивает других, которые не хотят разбираться, хотя и думает, что это полезно русскому народу… А люди попадают в фальшивое положение. Туполевы — они были в своё время очень серьёзным вопросом для нас. Некоторое время они были противниками, и нужно было ещё время, чтобы их приблизить к Советской власти.

Иван Петрович Павлов говорил студентам: «Вот из-за кого нам плохо живётся!» — и указывал на портреты Ленина и Сталина. Этого открытого противника легко понять. С такими, как Туполев, сложнее было. Туполев из той категории интеллигенции, которая очень нужна Советскому государству, но в душе они — против, и по линии личных связей они опасную и разлагающую работу вели, а даже если и не вели, то дышали этим. Да они и не могли иначе!

Что Туполев? Из ближайших друзей Ленина ни одного около него в конце концов не осталось, достаточно преданного Ленину и партии, кроме Сталина. И Сталина Ленин критиковал.

Теперь, когда Туполев в славе, это одно, а тогда ведь интеллигенция отрицательно относилась к Советской власти. Вот тут надо найти способ, как этим делом овладеть. Туполевых посадили за решётку, чекистам приказали: обеспечивайте их самыми лучшими условиями, кормите пирожными, всем, чем только можно, больше, чем кому бы то ни было, но не выпускайте. Пускай работают, конструируют нужные стране военные вещи, это нужнейшие люди. Не пропагандой, а своим личным влиянием они опасны. И не считаться с тем, что в трудный момент они могут стать особенно опасны, тоже нельзя. Без этого в политике не обойдёшься. Своими руками они коммунизм не смогут построить.

…выступил Сигизмунд Леваневский: «Товарищ Сталин, я хочу сделать официальное заявление. Я считаю Туполева вредителем. Убеждён, что он сознательно делает самолёты, которые отказывают в самый ответственный момент».

По глубине подготовки, в данном случае технической, мне кажется, Туполев выше Ильюшина Культура Туполева выше, я думаю. Между ними было соревнование. Ильюшин хотел, чтобы самолёты под руководством коммуниста были не хуже, а может, и лучше, чем у беспартийного Туполева…

А были и такие случаи, как с Капицей. Мне пришлось его задержать в Советском Союзе. Он хотел ехать в Англию, обратно, на один из международных конгрессов, а мы ему предложили остаться в Советском Союзе. Он без особого энтузиазма принял это. Но никогда по этому поводу не выражал публично, по крайней мере, неудовольствия какого-нибудь.

— Мне рассказывали, что Иван Петрович Павлов тоже высказался против того, чтобы Капица ехал заграницу.

— Я думаю.

— Павлов ему напомнил, против кого он будет работать в Англии — против России! Хотя Павлов не любил коммунистов…

— Не любил, — согласился Молотов.

— А был патриотом России.

— Конечно… Он мне говорит, когда мы сидели с ним: «Я хорошо знаю деревню и слежу, что выйдет из вашего эксперимента, — он экспериментом называл коллективизацию. — Я знаю хорошо крестьянина, знаю, что он может стонать и молчать, а вот вдруг он к старому захочет вернуться от ваших колхозов, что вы будете делать?» /Молотов — Чуеву/.

«На кладбище мы пробыли с полчаса и поехали в дом на улице Грановского, где помянули Полину Семёновну.

Мне выпало большое счастье, — сказал Молотов за столом перед гостями, что она была моей женой. И красивая, и умная, а главное — настоящий большевик, настоящий советский человек. Для неё жизнь сложилась нескладно из-за того, что она была моей женой. Она пострадала в трудные времена, но всё понимала и не только не ругала Сталина, а слушать не хотела, когда его ругают, ибо тот, кто очерняет Сталина, будет со временем отброшен как чуждый нашей партии и нашему народу элемент». /Молотов — Чуеву/.

* * *

Из-за всё-таки налетевших комаров она заснёт лишь под утро. И приснится ей рыжая Альма, пропавшая в далёком детстве собака, которую повсюду безуспешно искала и оплакивала Яна, и тогда, и потом в снах, находила на несколько мгновений, прижимала счастливо к себе, дрожащую и повизгивающую от восторга, и тут же просыпалась. Или приходил другой сон, оставалось лишь ощущение тёплого трепещущего тельца и тоска по этому ощущению.

Но в нынешнем сне Альма по-хозяйски, как в детстве, проскользнёт в дверь, возьмёт из миски кость и ляжет у порога. А на безмолвный вопрос Яны стукнет хвостом, не отрываясь от кости, и тоже безмолвно скажет — Да, я здесь живу, и жила всегда, с тех пор как ты меня искала, когда была маленькой, и потом в снах, и вот теперь ты нашла меня, и отныне мы будем вместе.

Сон был настолько реальным, что Яна, открыв глаза, глянет первым делом на дверь, и не увидит, разумеется, никакой Альмы. Но тоски не будет, а спокойная уверенность, что она где-то здесь, скорее всего в саду, или возле ганиного домика, или убежала на дорогу по собачьим своим делам. И стоит лишь позвать — солнечным бликом мелькнёт среди зелени её лисий хвост.

Яна стояла на балконе, чувствуя на щеке и руках едва ощутимое тепло разгорающегося где-то за придорожными тополями солнца. И сад, и дом, и вьющаяся каприфоль, и другие цветы там, внизу, тоже повернувшиеся к солнцу в блаженно-трепетном предвкушении жаркого дня, — странно, всё здесь, как и Альма, будто давным-давно ждало её.

Всё, кроме людей, разбредшихся по саду — в одиночку, по двое, группами — с книгами, лопатами, тяпками, лейками. Каждый делал своё дело — рыхлил, полол, поливал, читал на скамье, так же подставив щёку разгорающемуся солнцу. Они отторгали её, хоть и улыбались, кивали, но как-то натянуто. Впечатление это было ещё более ощутимым, чем вчера — впрочем, натянуто они были и друг с другом — Яна ожидала увидеть некое восторженное экзальтированное слияние в едином молитвенном порыве — ничего такого. Никогда прежде не встречала Яна такого странного разобщения — даже за прополкой на одной грядке — каждый сам по себе. Ни словечка, никакой попытки сближения. Вот двое спорят на скамье, горячо, страстно, о чём-то Иоанне непонятном. Выяснили, что к чему, и сразу же, совершенно потеряв интерес друг к другу, разошлись. И даже утренним молитвам на веранде внимали хоть и вместе, но всё равно каждый сам по себе…

Только дети были вместе — перешёптывались, перемигивались, переталкивались, чтобы по окончании молитв с родительского разрешения выкатиться единым ликующим клубком с веранды, через сад и сквозь забор.

— Ку-паа-ться!..

Яна последовала за ними. В заборе оказалась калитка, за калиткой — тропинка между чужими заборами. Заборы кончились, начался лесок. Яна сняла туфли и, роняя их то и дело, добежала по тропинке до круглого лесного озерца, наполовину затянутого ряской и кувшинками. Там, где, видимо, помельче и почище, плескалась малышня. Мальчик постарше зорко следил, чтобы никто не утонул.

— Дальше коряги нельзя! Вера, ты знаешь, что такое послушание?

Иоанну мальчик приветствовал чем-то вроде поклона. Она узнала Егорку Златова. Хотелось искупаться, но бельё её мало походило на купальник.

— Всё, живо выходим, и на солнышко вытираться! Скорей, я вам стрекозу покажу.

Деликатно уводя детей, Егорка протянул ей полотенце:

— Возьмите, вернёте маме. Мы вас подождём, здесь местами очень глубоко.

— Идите, ничего со мной не случится, — улыбнулась Иоанна.

— Никогда так не говорите, это гордость. Всё во власти Божией.

От его неулыбчивого взгляда ей стадо не по себе. Ну и мальчик! Пока она пыталась плавать, путаясь в водорослях, он вытирал детей, одевал, не глядя в её сторону, и всё же — спиной, что ли? — почувствовал, что она выходит из воды. И только тогда исчез вместе с детьми.

И у калитки он ждал её, чтобы закрыть изнутри на задвижку.

— Собаки забегают, грядки топчут, — пояснил он. Мама просит вас к завтраку.

— Благодарствую, — в тон ему сказала Яна.

Кувыркнулось сердце — на скамье поджидал её Ганя. Неужели она так никогда и не привыкнет? Он спросил испуганно, когда она собирается уезжать, она ответила, что никогда не собирается, вот только привезёт кое-что необходимое и засядет писать с дядей Женей детектив. Ганя поначалу решил, конечно, что она шутит, потом просиял:

— Вот и хорошо, привезёшь мне краски… Я молился, чтобы ты не уехала.

Какое у него лицо!.. Она опять подумала, что к счастью, видимо, невозможно привыкнуть. Что его труднее, оказывается, выдержать, чем горе, что от него тоже разрывается сердце, и всё время хочется плакать. И вообще умереть.

— Пожалуйста завтракать, — позвал снова Егорка.

Все уже сидели за столом на веранде. По лицам Вари, Глеба, и деда Иоанна поняла, что разговор состоялся. Дед, видимо, плёл про детективное соавторство, Глеб сверкал угольными своими глазищами. Варя оправдывалась, что Яна ведь может и в машине своей поселиться, или где-то неподалёку, очень даже запросто. Так или иначе, худшее, видимо, было позади. Прочли молитву, съели по тарелке вермишели с томатным соусом «Южный» и свежей зеленью, выпили кто чаю с вареньем, кто черный кофе с сахаром — на выбор. Ели-пили молча, только когда обнаружилось, что дед пьёт кофе с вареньем, Варя не выдержала.

— Нет, дядя, ты меня сегодня уморишь…

И напрасно он доказывал, что отдельно пьёт кофе и отдельно ест варенье, — все не то чтобы смеялись, но оживились. И оттаявший Глеб сказал, что раз на то пошло, он просит Иоанну ехать не сегодня, а завтра, после обеда, чтобы доставить в Москву отца Киприана. На что та, разумеется, согласилась.

Новые ганины работы ей в тот день посмотреть так и не удастся — успокоенный, что она никуда не исчезнет, он сразу же после завтрака скрылся в мастерской, сказав ей: «Приходи»… Но она не стала мешать, осталась на половине Глеба /флигель был разделён надвое/, что Глебу понравилось. Было трогательно наблюдать, как он ревностно опекает Ганю, считая, видимо, что сам Господь поручил ему ответственнейшую эту миссию. Потом в отсутствии Гани он сам ей покажет его последние работы на Евангельские сюжеты — «Вифлеемская звезда», «Зачем ты усомнился?» /Христос подаёт руку тонущему Петру/, «Исцеление слепорождённого», — всё, кроме «Преображения Господня», над которым Ганя работал все каникулы и никому не показывал. Свет Фаворский. Тема преображения смертной плоти, победы Христа над смертью.

Глеб попытается завести с ней профессиональный разговор о ганином величайшем мастерстве и «новом слове» — она лишь отмахнётся, сказав, что ничего в этом не смыслит, что она понимает вариных больных — ей тоже хочется приложиться к руке Христа или краю одежды на Ганиных картинах и заплакать.

Но это потом, а пока она не стала мешать Гане, — осталась в проходной Глебовой половине среди икон, детских рисунков — тоже на духовные темы, и самих детей, расположившихся с бумагой, цветными карандашами и красками за длинным деревянным столом. Ей хотелось посмотреть, что они там с таким увлечением рисуют, но она боялась Глеба и смиренно рассматривала иконы. Потом Глеб велел вытащить стол в сад и там рисовать, чтобы не шуметь и не мешать «отцу Игнатию». Сказано это было, разумеется, в её адрес. Яна задержалась возле Егорки, который расчищал очень тёмную икону со сколами и царапинами.

— Старинная?

— Да нет, начало девятнадцатого. Видите, складки на одежде, объёмность. Вот эта — семнадцатый.

Яна выслушала небольшую лекцию, как распознавать возраст икон, что такое «ковчег», и что краски по-настоящему следует приготавливать из различных минералов — из малахита, ляпис-лазури и охры, что Господь даровал нам для росписи храмов все цвета радуги — Егорка так и сказал про радугу.

— На кого он похож? — думала Яна. Тёмнорусые гладкие, на косой пробор, волосы, по-детски нежный рот плотно сжат, напряжённый прищур тёмных, как у Глеба, глаз — будто какая-то неведомая точка меж ним и собеседником приковывает его внимание, будто с точкой этой, или сам с собой, ведет он разговор, чуть оттопыренные уши…

— А это что? — спросила Иоанна про приколотый к стене детский рисунок.

За тонкой перегородкой скрипели под ганиными шагами половицы, что-то упало, покатилось…

Это — «Жадность». Каждый рисовал свой самый большой грех. Видите, рюкзак набит вещами, до Неба никак не добраться. Вот «Лень», «Непослушание»… «Ложь» — чёрные птицы изо рта. «Лакомство»…

Человечек был изображён в фантике из-под конфеты «Ну-ка, отними!», будто в гробу лежит.

— А конфеты разве нельзя?

— Просто нам это неполезно. Тело должно служить человеку, а не наоборот. Лакомство — подчинение телу, это не хлеб. А наше тело смертное. Значит, ты служишь смерти. Потому и гроб.

— Логично. А это — Царство Божие?

Её поразило, что дети рисовали Царствие таким же, как её сверстники когда-то — Светлое Будущее. Прозрачные дворцы, яркие сказочные плоды на деревьях, золотое с голубым небо… Люди с крыльями парят среди разноцветных птиц и бабочек.

— Расскажи, — попросила Яна, — А ты как себе представляешь Царство Божие?

Егорка задумался, но тут ворвался Глеб и велел им идти болтать на улицу и не мешать Гане. Сказано это было, безусловно, для Яны, но и Егорка стал послушно вытирать руки. У Гани за перегородкой опять что-то упало.

В саду уже вовсю неистовствовало солнце, дети в густой тени под вишнями старательно рисовали недельные свои грехи. И Иоанне не хотелось отходить от домика, где она каждой клеткой блаженно чувствовала близкое Ганино присутствие. Она села на скамью, куда ещё не пришло, но неотвратимо приближалось солнце. Глеб покосился на неё, но промолчал.

«Это и есть Царствие Божие, — подумалось ей, — И ничего больше». Жаркий день в Лужине, сине-золотое небо, Ганя за стеной рядом, дети рисуют свои грехи под вишнями, грехи из прошлой жизни, ибо в новой уже ничего плохого не будет…

— Я, кажется, знаю, — сказал Егорка, садясь рядом, — Насчёт Царствия. Это как песенка Пусть всегда будет солнце, Пусть всегда будет небо, Пусть всегда будет мама, Пусть всегда буду я!..

Это прекрасный мир — всегда, и я — всегда. На земле так не бывает.

Иоанна печально кивнула:

— Ты вправду в это веришь, Егорка?

— Видите, дельфиниум? У него такое крошечное семечко, а смотрите, какой вымахал куст… А семечко умерло, чтобы стать кустом. И очень красивым…

— Так ведь и куст умрёт…

— Да, потому что он во времени и пространстве. Время знаете что такое? Это — болезнь вечности. А душа — из вечности. Вот я сам придумал доказательство. Хотите?

— Ещё бы!

— Вот ваша душа, ваше «Я» появились на свет в определённом времени и месте, от определённых родителей, раньше ничего такого не было. Могли вы появиться от других родителей в другом времени и месте? Ваше «Я» — это чудо или биохимия?

— Не понимаю, — с мальчиком-вундеркиндом Яна встретилась впервые.

— Ну, если бы Вы могли появиться от других родителей, значит, это не сочетание молекул, ваша душа, а от чуда, от тайны.

— А если это, как ты говоришь, биохимия?

— Тогда тем более. Тогда, значит, была какая-то изначальная формула появления вашей души на свет. Откуда она взялась, эта формула? А?

— А если одновременно?

— Одновременно? А вы положите одновременно в разные ёмкости разные активные вещества — разве у вас получится одно и то же? А это не просто молекулы, а душа! Значит, как ни крути, был замысел вашего появления на свет. А замысел бессмертен. Вот Пушкин сочинил «Онегина», сколько актёров умерло, которые его исполняли, а Онегин никогда не умрёт. И музыка не умрёт, «Лунная соната», например…

— Но разве мы соответствуем Замыслу?

— Конечно нет, всё лишнее и плохое должно сгореть, это и есть ад. Апостол Павел сказал, что мы спасёмся, будто из огня. Иначе нельзя — какое же Царство, если в нём будет тьма? Представляете, вечная тьма? Вечное зло? Вы знаете, почему Господь изгнал человека из рая?

— Вкусил запретный плод? — не слишком уверенно спросила Иоанна. Разговор всё более увлекал её.

— Дело в том, что в раю человек был бессмертен и безгрешен, он был как счастливый маленький ребёнок, который не знает, что есть зло. А вы сейчас спросите меня, откуда в раю взялось зло, так?

— Ну, допустим, так.

— Бог не создавал зло. Зло — это просто — отсутствие Бога. Как тьма — отсутствие света. Господь назвал себя Иегова, значит «Сущий». Только Он по-настоящему есть, потому что Он всегда. Это Он сотворил время и пространство, в котором мы живём. Мне кажется. Господь сотворил для нас пространство и время, чтобы мы не оставались вечно злыми. Когда люди не послушались Бога, и выбрали тьму, им нельзя было больше оставаться в раю, потому что там есть Дерево жизни. И если бы они вкусили от него, то остались бы вечно злыми, то есть вечно отлучёнными от Царства. И Бог сотворил для нас временный мир, чтобы мы могли исправиться, сотворил из ничего, из одной точки. Даже меньше точки, я читал — десять в минус тридцать третьей степени меньше точки, представляете? Это было космическое яйцо чудовищной плотности, и вдруг оно взорвалось, и полетели во все стороны галактики, звёзды до расстояния в 13 миллиардов световых лет. А потом всё это будет падать обратно и наступит конец света.

Постоянно задавать себе «вечные» вопросы и искать на них ответы было любимым егоркиным занятием, если он не находил собеседника, то рассуждал сам с собой. В его голове, в сердце, все время шла невидимая работа, но этот странный мальчик совсем не был «не от мира сего», если надо было что-то починить, разобраться, почему не качает насос, или почистить дымоход или прибить гвоздь в труднодоступном месте, — всегда звали Егорку. Он был физически крепким, сильным, дела все прокручивал играючи, между прочим, но пока руки его делали, что-то внутри работало, он мог тут же затеять разговор на высокие темы, что-то прибивая, обстругивая или припаивая.

Но это потом, а покуда чадо Глеба и Вари поведало Иоанне, что все попытки определить Бога — от гордости. Ну там Высший разум. Абсолютная идея… Нам сказано, что это Истина, а Истина — от слова «есть», то есть «быть». А ещё — что это путь и жизнь, т. е. это путь жизни и бессмертия, другого нет. Бог — абсолют и совершенство, поэтому не может быть Разумом. Он и так все изначально знает. И Ему не было необходимости создавать человека. Он просто захотел поделиться ещё с кем-то счастьем «БЫТЬ» и сотворил нас. Но мы выбрали смерть и теперь ему приходиться нас постоянно спасать. Если, конечно, просим, потому что иначе — нарушение свободы. Ради нас Он даже стал человеком и умер на кресте, искупив грехи всего мира своей Кровью. Значит Бог — это Любовь… Он нас сотворил для счастья, а теперь с нами мучается. И конечно. Он это всё предвидел, но другого пути не было, иначе не было бы свободы…

Еще Егорка сказал, что долго думал — если Бог — Любовь, то кого Он любил до сотворения мира? Ибо если существовал тогда лишь Он, то значит Он любил Самого Себя, а так быть не может. И поведал о тайне Святой Троицы — Боге-Отце, Боге-Сыне и Боге-Духе Святом, сплавленных любовью воедино. Егорка сказал, что когда люди любят друг друга по-настоящему, они становятся как бы одним целым, и это называется «двоица». А Бог — Троица.

Иоанна слушала, как двенадцатилетний мальчик рассуждает о настоящей любви, не подозревая, что все ее клетки, как магнитные стрелки повернуты к полюсу по имени Ганя.

— Я прочёл, что Троица — это как Солнце, оно даёт свет, тепло и жизнь. Свет, тепло и жизнь нераздельны, а вместе это — солнце, оно даёт всему жизнь. Без него — конец. Но Троица никогда не погаснет. Она вечна, однако от Тепла и Света можно самому отключиться и погибнуть. Люди так и делают часто, и наступает зло и тьма, а винят они за это Бога, хотя зло и тьму Бог не сотворил, это просто — отсутствие Бога. А ещё многие спрашивают, зачем надо было человеку этот выключатель показывать… Но тогда надо спросить, зачем вообще было сотворять человека?

— Ну и зачем?

— Я уже сказал — подарить нам счастье жить. Сотворил по Своему Образу и Подобию и сказал: «вы — боги». И сотворил прекрасный мир для нас. Небо, солнце, траву, деревья, птиц, цветы…

— В семь дней.

— Только это не наши дни, у Бога день — как тысяча лет. Сначала, были созданы разумные бестелесные существа — ангелы, потом — Адам и Ева, но и у них тело было иное, чем у нас, бессмертное. И вообще я читал, что это был один человек, а не двое, из двух начал, мужского и женского, Адам и Ева, двоица…

— Вечно ты фантазируешь, — бросил невольно прислушивающийся к разговору Глеб, — Вот я скажу отцу Киприану, что ты опять за своё…

— Ты уже говорил, а отец Киприан сказал: «Пусть себе»… Нет, правда, пап, вот и в Библии написано: «И сотворил Бог человека, мужчину и женщину сотворил их». То в единственном числе, то во множественном… Почему? «И будут одна плоть»… Двоица. Тот двойной человек, они, двоица, была… были бессмертны. Им ведь не нужно было размножаться, чтобы продолжать род. Они любили друг друга божественной любовью и были единым существом.

Глеб опять хотел что-то возразить.

— Пусть, очень интересно, — Иоанна вовсе не лукавила, — Ребята, у вас потрясающий парень!

— А вот хвалить отец Киприан не благословил, — сказал Егорка, — Велел не мешать размышлять, но не хвалить. Так вот, ангелы были, как боги, они ведали добро и зло и знали, что зло — это непослушание Богу. Но некоторые из них захотели занять его место и восстали, и были низвержены с неба на землю. И тогда самый главный из них, дьявол, одержимый злобой, соблазнил Адама и Еву ослушаться Бога и съесть запретный плод. А ведь Господь предупреждал: «Смертию умрёте!»

— Но ведь они не умерли?

— Умерли. Не сразу, конечно, но в мир вошла смерть. У дьявола всю дорогу так, — вроде бы ничего, а расплата приходит потом. Он врал, когда говорил: «Ничего не случится. Бог просто пугает…» А получилась вселенская катастрофа, и человек был будто разрублен надвое, потому что стал смертным и ему пришлось размножаться, чтобы совсем не исчезнуть. Размножаться и дробиться. И каждое предыдущее поколение стало навозом для последующего, и каждое последующее убивало предыдущее. И вечная жизнь обернулась вечной смертью. Это было просто продление рода, а не жизнь…

— Затянувшаяся агония, — кивнула Иоанна.

— Вечное слияние двух половинок, двоицу, заменил инстинкт размножения, кратковременное слияние двух тел. Это — ловушка для продолжения рода. И вечная тоска по небесной любви, которой нет на земле.

— Ну, начитался Бердяева! — буркнул Глеб, — Разве Господь не благословил брак и чадородие?

— Благословил как наказание. «В муках будешь рожать детей» и «проклята земля за тебя, терние и волчцы произрастут тебе», «Прах ты и в землю возвратишься» — это же наказание!

— Наказание во спасение, — сказал Глеб, — Для тех, кто умеет терпеть. «Претерпевший до конца спасётся».

— Я и говорю, началась трагедия. Прежде люди не умели отличать добра от зла и их нельзя было судить по закону, теперь же закон их судил за грехи. Вот некоторые говорят — зачем нужно было это дерево в раю, да ещё запрет: Не ешьте! Может, они бы и не съели… И ни смерти не было бы, ни зла… Но тогда бы и свободы не было, потому что свобода лишь там, где выбор: слушаться или нет. А они отвечают: «вот и хорошо, и не надо никакой свободы»… И были бы мы роботы…

— Счастливые роботы, — сказал Глеб, — Или несчастные человеки, не желающие стать богами. Тема Достоевского. Согласны ли вы быть вечными младенцами? Стоило ли для этого создавать мир? Нет, наверное.

— И Господь бы простил, если б человек покаялся. Но Ева свалила вину на змея, Адам на жену. И тогда Господь понял, что они неисправимы и прогнал их из рая, потому что у Него не было другого выхода. Вдруг они бы вкусили от древа жизни и снова стали бессмертными. Бессмертное зло — что может быть страшнее?

Так человек оказался среди духов злобы поднебесных. Звери, природа — раньше человек был их царём, как задумал Господь. Но когда человек потерял связь с Богом и стал слабым, природа, звери, духи природы, всякие там Вулканы и Зевсы взяли над ним власть. И он стал им поклоняться, превратился в язычника и совсем забыл Бога.

Прежде Дух Божий главенствовал над душой и телом, тело было бессмертно, а душа — бесстрастна. Не знала гордости, жадности, злобы, зависти. И тело тоже пало — стало объедаться, опиваться, наряжаться, распутничать. Духи тьмы искушали человека, он теперь служил им, телу и страстям, начал терять Образ Божий, превращаясь в животное. Господь наказывал человека, потоп. Содом и Гоморра, засуха, тьма Египетская… Дал Закон — десять заповедей. Исполняй — и спасёшься. Но человек предпочитал погибель.

Тогда Господь понял, что у Него есть лишь один способ спасти нас — Великой Своей Любовью. Умереть, искупив наши грехи своей кровью. Самому стать человеком, пройти земной путь, показать, как надо жить, и принести Себя в жертву. Иисус Христос, Сын Божий, Слово Божие. Он родился на земле от Духа Святого и Пречистой девы Марии. В нём не было первородного греха, но Он взял на Себя грехи всего человечества, всех людей, которые когда-либо жили, живут или будут жить на земле. И искупил их своей кровью.

— Я не совсем понимаю, что значит «жертва». Почему нужна именно кровь?

— Здесь тайна. Я так думаю, когда, например, болит зуб — всё тело страдает, мобилизуется, чтобы этот зуб излечить.

Невинной кровью смываются грехи. Агнец берёт на себя грехи и должен умереть, и с ним умирает грех, а организм оживает… Господь стал человеком, чтобы человек стал богом. Он снизошёл до позорной мучительной смерти, чтобы мы возвысились. Он умер, чтобы мы жили. Умер временно, чтобы мы с Ним жили вечно. Он победил грех и смерть.

Теперь уже не только Иоанна с Глебом, но и дети слушали Егорку, вишни, птицы, пчёлы, весь разомлевший от жары сад, и рыжий дух Альмы у ног Яны слушал Егорку, который потом признается, что мама его попросила «просветить» гостью.

— И Бог всё знал заранее?

— Конечно, ведь время сотворено только для нас. Он всё знал и знает изначально. Но мир так и задумал, и если бы не знал результата, то отказался бы от замысла! Значит, всё получится. Всё кончится хорошо. Но путь — очень трудный. И Господь его с нами разделил. Он был человеком. Он молился в Гефсиманском саду до кровавого пота, чтобы не отступить перед неизбежными страданиями. Люди не поняли Его. Он подарил им вечную жизнь в Царстве, а они жаждали золота, земной власти, земных утех, славы. И все от Него отреклись, все оставили. Даже ученики. Апостол будущий, Пётр испугался и предал. Даже отец Его оставил.

— Неправда! — возмутилась одна из девочек.

— Бог и грех несовместимы, а Христос на Голгофе взял на себя грехи всего мира. Потому и воскликнул на кресте: «Отче, зачем Ты Меня оставил?» И даже в ад сошёл к грешникам и спас их. И нас спас, тех, как Пётр. Тонущий кричит: «Господи, спаси, погибаю!»

— Кричат, а ведь грешат всё равно…

— Если мы исповедуем грехи и каемся, их у неё берёт на Себя Господь. Но грехи мира растут, и Ему всё тяжелее и больнее, и если бы мы любили Его…

— А Витька зеленый крыжовник ел — вставил один из малышей.

— А ты не ябедничай, о своих грехах думай, — обрезал Глеб, вон их у тебя сколько, в альбом не влезают…

— Человеку трудно не грешить, — продолжал проповедовать Егорка, — Это только святым по силам. Так у них какой пост был! Молитва, затвор… А мы, мы что. Но Господь всё может. Сказано: «Покайтесь, веруйте в Евангелие, и Я воскрешу вас в последний день».

— И ты веришь в воскресение мёртвых? Из костей, из праха?

— А как же из двух клеток вы, например, получились? Вон какая — руки, ноги, видите, слышите, вопросы задаёте…

— Ладно, давайте ваши «грехи», только подписать не забудьте. Вечером батюшке отдадим, — сказал Глеб, подписывая и забирая листки у малышей, — А теперь с Егоркой на озеро.

— У-РА-А!

Иоанне было очень стыдно, но она многого не знала из того, что поведал Егорка. Когда-то давным-давно пролистала Евангелие, что-то где-то слыхала, что-то читала… Конечно, она верила в Бога, в некую высокую и недосягаемую власть и силу над собой, которая иногда слышит, иногда милует, иногда снисходит, иногда гневается. Но почему-то никогда не ставила этот вопрос вопросов во главу угла, не связывала со смыслом жизни, с образом жизни. Вопрос этот впрямую упирался в веру в бессмертие, только в вечности он ей становился интересен. А поскольку «там» был то ли сплошной мрак, то ли проступали в этом мраке какие-то туманные проблески, не более, то и сущность учения Христа, как и любое другое религиозно-философское учение, и её нежелание досконально разобраться, изучить и сделать выводы, её постыдная инертность были адресованы ей самой скорее к пробелам образования, этики, но не больше.

Детская вера в Бога Ксении плюс мистический опыт и некоторые достаточно дремучие изыскания на уровне изобретения велосипеда — вот и всё. Ганя, в отличие от Егорки, не любил теологических изысканий, поэтому так вышло, что именно Егорка стал первым учителем Иоанны.

— Спасибо за сына, Глеб. Мы в этих вопросах, наверное, неандертальцы.

— Кто это «мы»?

— Наша так называемая интеллигенция. Я вот, например, всю жизнь думала, что раз Бог на иконах изображён человеком, а мы сотворены по Его образу и подобию, значит, в церкви поклоняются человеку и верить в это смешно. Надо «учиться и учиться».

— Ну, это дело поправимое, у нас неплохая библиотека. Ксерокс, правда, но кое-что есть. Егорка вот всё перечитал.

Глеб попросил, чтоб только не хвалили Егорку. Перефразируя известное выражение — «Существую я и мои искушения»… А самое страшное дьявольское искушение — гордость, она ангелов с неба низвергла. Оно, может, и хорошо, что Егорка во всём «пытается дойти до самой сути», но если возгордится — погиб. Вот, к примеру, простая трава — все её топчут, а она встаёт себе. А какой-нибудь гордый дурак-стебель стоит торчком, а наступил кто — хрясть, и нету, сломался.

— Па, мы пошли! — машет Егорка.

На плече у него — знакомое километровое китайское полотенце с оранжевыми хризантемами, одно на всех.

Русые гладкие волосы на косой пробор, нежный детский рот плотно сжат, глаза, чуть сощурясь, смотрят будто не на отца, а на лишь ему видимую точку. Он так и с Иоанной разговаривал — будто сам с собой рассуждал.

— На кого он всё-таки похож?..

ПРЕДДВЕРИЕ

«Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства, и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах, не говоря уже о том, что в ближайшее время будет отменена карточная система, особое внимание будет обращено на расширение производства предметов широкого потребления, на поднятие жизненного уровня трудящихся путём последовательного снижения цен на все товары и на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов, могущих дать возможность науке развернуть свои силы.

Я не сомневаюсь, что если окажем должную помощь нашим учёным, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны». /И. Сталин/

«Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощным подъём народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем. Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 миллионов тонн чугуна, до 60 миллионов тонн стали, до 500 миллионов тонн угля, до 60 миллионов тонн нефти. Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей». /И. Сталин/

«Я думаю, что демилитаризация и демократизация Германии представляет одну из самых важных гарантий установления прочного и длительного мира». / И. Сталин/

«В чём её обвиняли? В связях с сионистской организацией, с послом Израиля Голдой Меир. Хотели сделать Крым Еврейской автономной областью… Были у неё хорошие отношения с Михоэлсом… Находили, что он чуждый.

Конечно, ей надо было быть более разборчивой в знакомствах. Её сняли с работы, какое-то время не арестовывали. Арестовали, вызвав в ЦК. Между мной и Сталиным, как говорится, пробежала чёрная кошка.

Она сидела больше года в тюрьме и больше трёх лет в ссылке. Берия на заседаниях Политбюро, проходя мимо меня, говорил, верней, шептал мне на ухо: «Полина жива!» Она сидела в тюрьме на Лубянке, а я не знал.

— А вы продолжали оставаться вторым человеком в государстве?

— Формально — да. Но только для прессы, для общественного мнения.

На свободу она вышла на второй день после похорон Сталина Она даже не знала, что Сталин умер, и первым её вопросом было: «Как Сталин?» — дошли слухи о его болезни. Я встретился с ней в кабинете Берии, куда он пригласил меня. Не успел подойти к ней, как Берия, опередив меня, бросился к ней: «Героиня!» Перенесла она много, но, повторяю, отношения своего к Сталину не изменила, всегда ценила его очень высоко.

Шота Иванович добавил:

— Однажды один из её родственников за столом стал осуждать Сталина, она его быстро поставила на место: «Молодой человек, вы ничего не понимаете ни в Сталине, ни в его времени. Если бы вы знали, как ему было трудно сидеть в его кресле!» /Молотов — Чуев/

«В последний период у него была мания преследования. Настолько он издёргался, настолько его подтачивали, раздражали, настраивали против того или иного — это факт. Никакой человек бы не выдержал. И он, по-моему, не выдержал. И принимал меры, и очень крайние. К сожалению, это было. Тут он перегнул. Погибли такие, как Вознесенский, Кузнецов…» /М. — Ч./

«И прорастут у них шерсть, клыки и когти, и распахнут окна и двери крепости твоей, и разорвут на части царство твоё, и зальют слезами и кровью.

И учёные твои будут служить Вампирии, и комсомолки твои — проданы в их бордели, герои-воины твои — стреляться от нищеты и унижения, и «братские народы» — осквернять их «братские могилы»… /Страница Истории/

«В ТЭЖЭ, где она работала, вредители появились. В Узбекистане началось. Она тогда занималась парфюмерией и привлекла к этим косметическим делам сомнительных людей. А других, конечно, не было. Немецкие шпионы там оказались. Жёны крупных руководителей стали ходить к ней, заниматься косметикой.

А когда в 1949-м её арестовали, предъявили, что она готовит покушение на Сталина. Перед тем, как меня сняли из Министерства иностранных дел, Сталин подошёл ко мне в ЦК: «Тебе надо разойтись с женой!» А она мне сказала: «Если это нужно для партии, значит, мы разойдёмся». В конце 1948-го мы разошлись. А в 1949-м, в феврале ее арестовали.

А мне никакого обвинения. Мне толком ничего не говорили. Но я из сопоставления некоторых фактов понял, и потом подтвердилось, дело в том, что когда я был в Америке, вероятно, в 1950 году, когда я ехал из Нью-Йорка в Вашингтон, мне был предоставлен особый вагон. Я тогда, может, это недостаточно оценивал, это, очевидно, был вагон для подслушивания, мне его выделили, чтобы послушать меня хорошенько». /Молотов — Чуев/

«— Вообще, как-то странно: вы — второй человек в государстве, а жена арестована…

— У Калинина тоже жена была арестована… Она ничего из себя не представляла, но, вероятно, путалась с разными людьми. Мнительность такая, мнительность. Но на кого же он мог опереться? Вылез Хрущёв, которому он тоже не доверял и гораздо раньше. И, действительно, основания имел.

Некоторые считают, что Сталина убил Берия. Я думаю, это не исключено. Потому что на кого Сталин мог опереться, если мне не доверял и видел, что другие не особенно твердо стоят?

— Западные радиостанции подробно рассказывали о «деле врачей», что суд над ними должен был состояться 5 марта, и как раз в этот день умирает Сталин. Прозрачный намёк, что его умертвили.

— Возможно. Не исключено, конечно. Берия был коварный, ненадёжный. Да просто за свою шкуру он мог. Тут клубок очень запутанный. Я тоже держусь такого мнения, что он умер не своей смертью. Ничем особенно не болел. Работал всё время… Живой был, и очень». / Молотов — Чуев/

«Тут Левко стал замечать, что тело её не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то чёрное». /Н. Гоголь/

«Развёртывая мирное социалистическое строительство, мы ни на минуту не должны забывать о происках международной реакции, которая вынашивает планы новой войны». /И. Сталин/

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1946 г. Выдвинут первым кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Зарегистрирован кандидатом в депутаты по Сталинскому избир. округу Москвы. Постановление об издании сочинений И. В. Сталина. Переговоры с премьер-министром Маршалом Чойболсан по вопросам Советско-монг. отношений. Назначен Народным Комиссаром Вооружённых Сил и Верховным Главнокомандующим Вооружёнными силами СССР. Участие в работе 1 сессии Верховного Совета СССР, интервью относительно речи Черчилля в США. Представляет Верховному Совету состав Совета Министров СССР. Утверждён Председателем Совета Министров и Министром Вооружённых Сил СССР. Отвечает на вопросы корреспондента «Ассошиэйтед пресс», связанные с международным положением. Приём делегации профсоюзов Польши. Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Утверждён членом Оргбюро и Генеральным секретарём ЦК ВКПб. Переговоры с финляндской правительственной делегацией по вопросам советско-финляндских отношений. Приём генерального секретаря ООН. Постановление «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах. «Ответы на вопросы, заданные московским корреспондентом «Сандэй таймс». Интервью Эллиоту Рузвельту по вопросам, связанным с международным положением.

Иосиф о культуре.

…Пудовкин не изучил деталей дела и исказил историческую правду. Получился фильм не о Нахимове, а о балах и танцах с эпизодами из жизни Нахимова. В результате из жизни выпали такие важные исторические факты, что русские были в Синопе и что в Синопском бою была взята в плен целая группа турецких адмиралов во главе с командующим. /о кинофильме В. Пудовкина «Адмирал Нахимов»/

«Просто больно, когда смотришь, неужели наши постановщики, живущие среди золотых людей, среди героев, не могут изобразить их как следует, а обязательно должны испачкать. У нас есть хорошие рабочие, чёрт побери».

«Большую часть своего времени герои фильма бездельничают, занимаются пустопорожней болтовнёй и пьянством. Самые лучшие по замыслу фильма люди являются непробудными пьяницами… В фильме изображено бездушно-издевательское отношение к молодым работницам, приехавшим в Донбасс».

«Для связи отдельных эпизодов в фильме служат многократные выпивки; пошлые романы, любовные похождения, ночные разглагольствования в постели. Введённые в фильм песни… проникнуты кабацкой меланхолией и чужды советским людям». /О кинофильме «Большая жизнь»/

1946 год.

Сталин. У вас перед заграничными писателями ходят на цыпочках. Достойно ли советскому человеку на цыпочках ходить перед Заграницей. Вы поощряете этим низкопоклонные чувства, это большой грех.

Лихарев. Напечатано много переводных произведений.

Сталин. Вы этим вкус чрезмерного уважения к иностранцам прививаете. Прививаете такое чувство, что мы люди второго сорта, а там люди первого сорта, что неправильно. Вы ученики, они учителя. По сути дела неправильно это». /на заседании Оргбюро/ «Зощенко изображает советские порядки и советских людей — в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами».

«Анна Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Её стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, — искусства для искусства, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодёжи и не могут быть терпимы в советской литературе». /Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград»/

Пусть миру этот день запомнится навеки,

Пусть будет вечности завещан этот час,

Легенда говорит о мудром человеке,

Что каждого из нас от страшной смерти спас.

Ликует вся страна в лучах зари янтарной,

И радости чистейшей нет преград, —

И древний Самарканд, и Мурманск заполярный,

И дважды Сталиным спасённый Ленинград.

В день новолетия учителя и друга

Песнь светлой благодарности поют —

Пускай вокруг неистовствует вьюга

Или фиалки горные цветут.

И вторят городам Советского Союза

Всех дружеских республик города

И труженики те, которых душат узы,

Но чья свободна речь и чья душа горда.

И вольно думы их летят к столице славы.

К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,

Откуда в полночь гимн несётся величавый

И на весь мир звучит, как помощь и привет.

/Анна Ахматова, 21 декабря, 1949 года/

«Постановка театрами пьес… зарубежных авторов явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту». /«О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению»/.

«Исторически фальшивой и искусственной является фабула оперы, претендующая на изображение борьбы за установление советской власти и дружбы народов на Северном Кавказе в 1918–1920 годах. Из оперы создаётся неверное представление, будто такие кавказские народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы». /Постановление «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели»/

Свидетельствует В. Аллилуев:

«В назначенный день скульптор привёз в Кремль оба эскиза. Фигура Сталина была установлена на столе в центре зала, а вторая скульптура стояла в углу, закрытая бумагой.

Посмотреть работу пришло довольно много народа. Все столпились вокруг фигуры Сталина и громко высказывали своё одобрение.

Наконец появился Сталин. Он долго и мрачно разглядывал своё изображение, а потом, повернувшись к автору, неожиданно спросил:

— Послушайте, Вучетич, а вам не надоел вот этот, с усами? Затем, указав на закрытую фигуру, спросил:

— А это что у вас?

— Тоже эскиз, — ответил скульптор и снял бумагу со второй фигуры… Сталин довольно улыбнулся и сказал:

— Тоже, да не то же!

И после недолгого раздумья заключил:

— Вот этого солдата с девочкой на руках, как символ возрождённой Германии, мы и поставим в Берлине на высоком холме! Только вот автомат вы у него заберите… Тут нужен символ. Да! Вложите в руку солдата меч! И впредь пусть знают все — плохо придётся тому, кто вынудит его этот меч поднять вновь».

Content

Иванова Юлия Дремучие двери. Том I

Юлия Иванова ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ ТОМ I

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ

ПРЕДДВЕРИЕ