Арсеньева Елена

Проклятие Гиацинтов

Елена Арсеньева

Проклятие Гиацинтов

И, не готовый ни к чему такому,

Я третьим затесался в t?te-?-t?te.

Борис Пастернак.

Случайности носят иной раз характер роковых. С другой стороны, есть люди, которые пресерьезно уверяют, будто случайностей в принципе не бывает и все, что с нами происходит, предопределено свыше и заранее там (где и находится это самое «свыше») запланировано. То есть «кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится». И в каку-бяку ты ногой не вступишь. И расфуфыренный «мерс» («Лексус», «Хонда», «Ауди», «Роллс-Ройс», «копейка», нужное подчеркнуть) тебя не обрызгает с ног до головы, проносясь мимо с недозволенной скоростью, когда ты стоишь на перекрестке, а кругом страшнейший ливень и лужи до колен. И пьяный до безобразия бомжара ни с того ни с сего не произнесет сакраментальное словцо, означающее женщину легкого поведения (на «б» начинается, на «мягкий знак» кончается), проходя мимо тебя, и ты долго будешь гадать, нечаянно он это брякнул, а может, свое восхищение выражал, но самое главное: откуда он знает, что ты — ну, эта… из пяти букв, последняя — мягкий знак…

Нет, нашу героиню не обрызгал расфуфыренный «мерс». И какой-то там бомжара не дал ей соответствующего определения. Ей всего-навсего разбила нос «Газель», причем в самом деле совершенно случайно.

«Газель» — это машинка такая, типа, грузовичишко, производства завода «ГАЗ», поэтому «Газелью» называется, а вовсе не потому, что она легко— и быстроходная, словно горная козочка. Говорят, у нее — у «Газели», а не у газели, конечно, — теперь будет передний привод… может, кто-то знает, что это за штука такая, но писательница Алёна Дмитриева не знала, а впрочем, это не имеет к случившемуся никакого отношения. А имеет отношение нижеследующее.

Алёна Дмитриева шла в свой любимый спортзал в ДК имени Свердлова. Это название, конечно, анахронизм, то есть полный исторический писец, выражаясь более понятно, но куда деваться, знатный земляк, поэтому в городе Нижнем Новгороде — Нижнем Горьком тож — имеет место быть и ДК им. этого самого как бы Свердлова, и скверик, где торчит его бюст, и даже дом его папы на главной улице, где некогда родился сам Свердлов, или кто там имеется в виду под этой партийной кличкой? Впрочем, сей пассаж также не имеет к предмету нашего повествования никакого отношения.

Вернемся же к Алёне.

Итак, она шла в спортзал, вернее, почти бежала, потому что опаздывала… в последнее время хронический цейтнот сделался ее обычным состоянием, и она как раз об этом и думала, когда ей пришлось притормозить, чтобы обойти «Газель», которая стояла крайне нелепо — почти перегородив тротуар. Нет, все понятно — дорога ремонтировалась, «Газель» просто вынуждена была на тротуар влезть, чтобы не мешать проезжавшим мимо авто, но зато она интенсивно мешала теперь пешеходам: им было тесно и неудобно, приходилось соблюдать очередность, мимо машины протискиваясь, к тому же водитель из кабины вышел и сел на столбик декоративной ограды, вытянув ноги и еще больше сузив и без того неширокий кусок тротуара. Может, ему доставляло удовольствие наблюдать, как пешеходы в спешке то перепрыгивают через его дурацкие ноги, то перешагивают нелепо, словно журавли на болоте… Пассажир, остававшийся в кабине и сидевший, выставив локоть в открытое окошко, тоже, похоже, происходящим наслаждался.

Алёна, впрочем, не собиралась нахалам этого позволять. Она вообще обладала очень развитым классовым чувством, которое в таких революционных ситуациях сильно обострялось. Поэтому она посмотрела на весельчака-водилу так, что тот почему-то немедленно ноги подтянул. И она прошла мимо совершенно спокойно и даже с чувством собственного достоинства.

Это очень не понравилось человеку, сидевшему в кабине, и он что-то буркнул вслед нашей героине. «Что-то» в данном случае — эвфемизм. Слово состояло из пяти букв, начиналось на «б», заканчивалось на «мягкий знак» и было синонимимично понятию «неприличная женщина». В это время Алёна уже миновала грузовичок и находилась как раз позади его кузова. Она возмущенно обернулась, готовая ответить подобающим образом, — и получила сильнейший удар в лицо, на миг ослепнув и онемев от боли.

«Кто?! За что?!» — вспыхнула мысль — и растворилась в одном мучительном сто-о-оне…

На самом деле никто и ни за что. И Алёна поняла это буквально через полминуты, когда смогла разлепить веки, склеенные слезами. Просто тент кузова позади «Газели» порвался. Причем уже давно. Лоскут с тяжелой пряжкой болтался под ветром туда-сюда, а порыв ветра, когда мимо проходила Алёна, оказался особенно силен. Итак, лоскут взлетел — и пряжка въехала в нос нашей героине, которая так не вовремя оглянулась. А почему она оглянулась, спрашивается?! Да потому, что ее оскорбили! Ее же оскорбили — и она же получила по физиономии.

И где после этого справедливость на свете?

— Да чтоб вы сдохли! — выкрикнула она сквозь слезы, имея в виду сама не зная, что или кого. Ее пожелание предназначалось и шоферу, который не заботился о своей машине и держал ее в таком травмоопасном состоянии, и тому, кто незаслуженно облаял ее, и самому рваному тенту, и его привольно мотающемуся лоскуту, и пряжке, и боли, и крови, которой она теперь захлебывалась, и слезам, лившимся неостановимо.

— Да что ж ты, девушка, такая злыдня?! — возмущенно завопил кто-то рядом, и Алёна смогла открыть глаза. Рядом с ней стояла маленькая толстенькая бабуля в белой панамке, которая резко вызвала в Алёниной памяти детский сад, и дачу, и летнюю жару, и ромашковый луг, и солнце, которое слепило глаза, вышибая слезы…

Да нет, это боль слепила глаза! Алёна сердито смахнула слезные капли рукой и торопливо выхватила из сумки пачку одноразовых платочков. Прижала к носу один, второй — и немедленно почувствовала себя лучше, во всяком случае, зрение чуть прояснилось. Она увидела прохожих, которые спешили миновать проклятущую «Газель», не обращая на окровавленную Алёну никакого внимания. Для этой высокой женщины в ярко-алой блузке, для полусонной девушки, для парня в бандане и черных очках и еще какого-то угрюмого молодого человека ее словно бы не существовало! Они прошествовали мимо, даже не взглянув на нее, даже не спросив, что случилось. Словно каждый день им встречались посреди дороги знаменитые (ну, пусть даже не знаменитые, что это вообще меняет?!) писательницы-детективщицы (а Алёна была именно писательницей-детективщицей) с окровавленными лицами.

Однако если она ощутила мгновенное страдание от такого вопиющего проявления человеческого равнодушия, то в следующую секунду получила огромную порцию внимания к своей персоне — и даже с переизбытком.

— Убила! Ты его убила! — раздался вопль, и водитель «Газели», только что беззаботно сидевший на столбике ограды, вдруг кинулся к Алёне с кулаками и криком: — Он мертвый!

Писательница наша отпрянула, водитель пролетел мимо — и нелепо распростерся на земле. Почему-то ноги его не держали. «Пьяный, что ли?!» — изумленно подумала Алёна, глядя в спину упавшему. Впрочем, он немедленно вскочил. Глаза его и в самом деле блуждали, как у пьяного, а лицо являло из себя картину самых раздирающих чувств: ошеломления, ярости, ужаса… Утерев рукавом пыль с лица (его угораздило угодить в кучку мусора, наметенную каким-то ретивым дворником… звучит фантастически, однако, честное слово, ретивые дворники еще существуют в природе, хоть и в небольшом количестве — сущие единицы не вывелись, как класс, и не вымерли, как динозавры!), он нашарил взглядом своих побелевших глаз Алёну и кинулся было на нее с кулаками, как вдруг перед ней мелькнуло что-то синее и серое, какие-то широкие плечи, сильные руки, мужественные (другого слова в данной ситуации не подберешь) лица появились…

— Лежать! — рявкнул чей-то столь же мужественный бас, и Алёна увидела, что водитель вновь распростерт на земле, а на его спине утвердилась невыразимо мужественная нога в высоком солдатском ботинке. Обладатель ноги представлял собой широкоплечего молодого человека в милицейской форме, бритоголового и с несколько свернутым влево носом. Возможно, обладатель носа увлекался боксом и получил крепкий хук справа на товарищеском матче. Возможно, матч был не слишком товарищеский, да и вообще, не матч это был, а схватка не на жизнь, а на смерть с целой толпой нарушителей общественного порядка. А вполне вероятно, что он просто шел мимо какой-нибудь «Газели», а у нее был порван сзади тент, и вот подул ветер…

Ну, и тому подобное. Интересно знать, что сталось бы с водителем той «Газели»?

Впрочем, этому тоже не слишком повезло. Он продолжал лежать лицом вниз, с заломленными руками, карманы его были вывернуты, а из них извлечено удостоверение, и сейчас обладатель мужественной ноги, плеч и носа мужественным голосом читал:

— Смешарин Павел Андреевич… — И хохотнул презрительно: — Нашел фамилию, тоже мне! Ничего тут нет смешного! Ты что ж это делаешь, Смешарин?! С цепи сорвался — женщин избивать средь бела дня? Она тебе кто, жена? — Он смерил взглядом Алёну, потом шофера — и со знанием дела покачал головой: — Нет, она тебе не жена, сразу видно. Тогда что ж ты хулиганишь?

— Да я ее, эту ведьму, пальцем не тронул! — глухо провыл Смешарин, который по-прежнему лежал, зарывшись в землю носом. — Не трогал я ее! Пусть хоть сама скажет!

— Не стыдно ли тебе, Смешарин? — вопросил Боксер, вдавливая водилу в землю еще сильнее. — Женщину оскорблять — разве можно?

— Не женщина она, а ведьма! — донеслось почти невнятное. — Я ее и пальцем не тронул, а она… — Тут он поперхнулся перстью земной и закашлялся.

— Пожалуйста, разрешите ему встать, — поспешно сказала Алёна, которой в принципе не чужды были самые лучшие человеческие чувства. — Он меня и правда не бил. Я сама… то есть не сама, меня вот эта штука по лицу хлестнула.

И она показала на болтавшийся край тента.

Боксер мигом оценил ситуацию.

— Непредумышленное причинение телесных повреждений, связанное с халатным отношением к своим обязанностям, — вынес он приговор и снял, хотя и с явной неохотой, ногу со спины Смешарина. — Будем шофера и владельца штрафовать, и сильно штрафовать. А если эта женщ… — Он снова смерил взглядом Алёну, торопливо приводившую себя в относительный порядок с помощью влажных салфеток и маленького зеркальца, и быстро поправился: — А если эта дама захочет на тебя заявление написать, то будет совершенно права.

— Да я сам на нее заявление напишу! — завопил Смешарин, поднимаясь и выставляя напоказ перепачканную физиономию. — Она убила Коржакова!

— Коржакова? — нахмурился Боксер. — Знакомая фамилия… что-то припоминается такое… коробка из-под ксерокса, пол-лимона баксов…

— Да нет! — в отчаянии крикнул Смешарин. — Она не того Коржакова, а Серегу убила, Серегу! Вы только поглядите, он в кабине сидит! Ужас! Он — хозяин этого грузовика, и что мне теперь с ним делать, с таким?! Мы за товаром ехали, остановились тут, чтобы с хозяйкой товара встретиться и вместе с ней потом… а я ничего не знаю, ни кто она, ни какой товар, ни какой магазин… И кто мне оплатит бензин, работу? А Серегу убила вот она, она!

И Смешарин принялся яростно тыкать в Алёну пальцем, остерегаясь, впрочем, приближаться к ней и держась на почтительном расстоянии.

Тем временем Боксер, его напарник и Алёна подошли к кабине и остановились… вернее будет сказать, замерли, пораженные. Алёна даже забыла о своем разбитом лице при виде скорченного тела, нелепо застывшего в кабине.

— Эй, что с тобой? — окликнул Боксер, осторожно касаясь странно выставленного плеча, и тотчас отдернул руку, изумленно воскликнув: — Как каменный! Что ж такое, а?! Судорогой его свело, что ли?

— А вы на его лицо посмотрите, посмотрите! — прорыдал Смешарин, и все последовали его совету.

Немедленно Алёна подумала, что лучше бы она этого не делала. Лицо пассажира являло собой невероятное смешенье черт… казалось, какая-то нелепая и злая сила перетасовала их в сюрреалистическом беспорядке, подняв нос чуть ли не на середину лба, сведя глаза в одну точку и заставив несчастного оскалиться в дьявольской усмешке.

— Матушка Пресвятая Богородица… — прошептала Алёна — и услышала женский голос, со священным ужасом вторивший ей. Оглянулась и, словно в тумане, увидела бабульку, назвавшую ее злыдней.

Боксер и его напарник выразились несколько более приземленно, можно сказать, плотски, но смысл, в общем-то, сводился в огромному потрясению, которое они испытали.

Бабулька меленько крестилась, закрыв глаза, чтобы не глядеть на ужасный труп. Алёна тоже зажмурилась было, но так ей стало еще страшнее: искаженное, нереальное, жуткое лицо маячило перед внутренним взором, поэтому она глаза открыла, но опустила голову, чтобы не видеть этого кошмара. Надо было отойти, отойти поскорей от кабины, но она не могла сдвинуться с места. Колени подгибались, пришлось ухватиться за край кузова, чтобы устоять на ногах.

Бабка вцепилась в Алёну. Ее тоже не держали ноги, беднягу. Напарник Боксера стоял сам, но его заметно пошатывало.

Боксер, надо отдать ему должное, пришел в себя быстрее прочих. Он выхватил из кармана носовой платок, развернул его — платок оказался размером примерно метр на метр, был стерильно-чист, белоснежен и идеально отглажен (картина устойчивого семейного благополучия мгновенно нарисовалась в воображении Алёны), и набросил его на голову водителя, прикрывая его от взглядов идущих мимо людей. А потом встал так, чтобы вообще загородить своими саженными плечами открытое окно кабины.

— Вызови опергруппу, — приказал он напарнику. — Скажи, сложный случай, возможно, понадобится медицинская помощь.

— Да что тут сложного?! — заблажил было Смешарин, но Боксер так на него глянул, что он мгновенно осип и продолжал уже почти шепотом: — Что тут сложного, я вас спрашиваю? Вот убийца! — Выразительный жест в сторону Алёны. — Хватайте ее! Она из мести… ее, значит, тентом по морде, а она, значит…

— Это у вас, возможно, морда, а у меня лицо, с вашего позволения, — перебила Алёна, слегка хлюпая кровоточившим носом. — Это раз. Во-вторых, скажите, каким образом я могла убить вашего друга, не сходя с места? Я же там, за кузовом была! Оружия у меня никакого нет. Вы городите сами не знаете что!

— Я не знаю?! — шепотом вскрикнул Смешарин. — Я знаю! Ты ему сдохнуть пожелала, вот он и…

— Тихо, — прервал его Боксер. — Тут пистолет вообще ни при чем. Ранений на нем я не вижу. И от ранений такая судорога человека никак согнуть не может. Причина смерти неизвестного происхождения, так и запишем.

— Я фильм о Шерлоке Холмсе смотрел, — сказал его напарник, который тем временем уже выполнил приказание и вызвал подкрепление, — и там Холмс говорил, что такое окоченение наступает при отравлении ядом кураре. Элементарно, Ватсон!

— Так, — произнес Боксер и повернулся: — Пожалуйста, сумочку вашу предъявите, гражданка.

— Пожалуйста, — сказала Алёна с вызовом, прикладывая к лицу очередную гигиеническую салфетку. — Желаете посмотреть, не лежит ли там флакончик с кураре, а также духовая трубка?

— А при чем тут трубка? — насторожился Боксер.

— Да при том, — угрюмо усмехнулась Алёна, — что другим образом я его никак не могла убить, этого Коржакова. Говорю же, я вон там стояла, за кузовом. И с места не сходила. Ни уколоть кураре, ни тем паче напоить его ядом я никак не могла.

— Точно, у того дикаря в кино про Шерлока была трубка! — радостно воскликнул напарник Боксера. — Да ты что, не смотрел этот фильм? Его все видели!

— Откуда вы знаете про укол? — подозрительно спросил Боксер. — Вот, и локоть у жертвы ранен как-то подозрительно…

Алёна посмотрела на локоть, угловато торчавший из окна кабины. Рукав футболки оканчивался чуть выше, и отчетливо была видна кровь, выступившая вокруг небольшой царапины.

— Это не укол, — сказала она, — это царапина. И даже если через нее попал яд, я тут точно ни при чем. Поскольку для того, чтобы его оцарапать, следовало подойти к покойному, в смысле, тогда еще живому. Я стояла на месте. Так что духовое оружие можете не искать.

Нет, она никогда не могла удержаться от удовольствия поехидничать!

— А может, ты и не стояла! — закричал Смешарин. — Может, ты успела к нему подскочить и…

— Да некогда мне было подскакивать! — шалея от этого прогрессирующего идиотизма, почти закричала Алёна. — Не до убийств мне было, честное слово! Я нос вытирала!

Боксер посмотрел на ее нос, на очередную окровавленную салфетку и выразился в том смысле, что у нее были серьезные основания отомстить владельцу машины.

— Да, да! — возбужденно завопил Смешарин. — Она это! Ее рук дело!

Ну видели ли вы где-нибудь когда-нибудь такого кретина?

— А между прочим, — надменно сказала Алёна, от злости обретая спокойствие и присущее ей высокомерие, — убить Коржакова могли и вы. Вы стояли рядом, вам и отходить никуда не требовалось. Взяли и оцарапали его отравленным лезвием. К примеру, взыграло в вас классовое чувство, надоело подчиняться боссу — ну и… вот вам результат!

— Боссу! — хмыкнул Смешарин. — Нашла тоже босса! Да Серега свой в доску был! И на хрен бы мне его царапать посреди города, скажи на милость? У меня и в гараже таких возможностей было бы до фигища, или в какой-нибудь кафешке, где-нибудь на выпивоне, или вообще, в лесу, когда мы за сырьем в Правобережную ездим. С чего бы это меня вдруг разобрало сейчас?

В этом, конечно, имелась определенная логика, и Алёна не могла ее не признать. Но сдаваться она не собиралась:

— А может быть, вы его отравили еще в гараже или действительно в кафешке? А яд только сейчас подействовал, вот он и умер.

Смешарин уставился на нее с нескрываемым отвращением:

— С больной головы на здоровую, да? У тебя воображение извращенное, вот что я тебе скажу. Тебе бы только детективы писать. Эти… трайлеры!

— Я и пишу, — скромно призналась Алёна. — Не триллеры, конечно, а вполне нормальные детективные романы.

Смешарин в замешательстве примолк.

Боксер и его напарник, в чьих глазах, устремленных на Алёну, уже полыхал алчный пламень, переглянулись с некоторой озадаченностью и спросили, как ее фамилия.

— Ярушкина. Елена Дмитриевна Ярушкина, — честно призналась она.

— Ярушкина? — переспросил Боксер разочарованно. — Нет, такую мы не знаем.

Азартный огнь милицейских очей вновь заполыхал, и тогда Алёна спохватилась и уточнила:

— Я пишу под псевдонимом Алёна Дмитриева, если вам это о чем-то говорит.

Менты снова переглянулись, и напарник Боксера, явно более культурно развитый, кивнул:

— Читал такую. Так себе. Для теток в основном. Любовь-морковь и все такое. Но правда, есть такая писательница. Между прочим, говорят, личная знакомая самого Муравьева.

— Это какого же Муравьева? — с опаской осведомился Боксер. — Начальника следственного отдела города, что ли?

— Его самого, — кивнул напарник. — Льва Иваныча.

Боксер был так изумлен, что зачем-то начал перечислять некоторые сакраментальные буквы русского алфавита.

— Ага! — злобно закричал Смешарин. — Знакомая начальника? Понятненько! Вот она, та самая коррупция, о которой все говорят!

— Да не в том дело, что знакомая, — попытался оправдаться напарник. — У нее даже почетная грамота от УВД есть. За раскрытие хищения картин в Художественном музее. Я по телевизору видел, как ей вручали.

Ну, слава богу, что он смотрел не только сериалы, этот мент, подумала было Алёна, уж теперь-то все, теперь-то Смешарин от нее отвяжется — однако она рано радовалась и рано надеялась, как и выяснилось немедленно.

— Да у вас там могут и медали выдать невесть кому, а что ж, у нее неприкосновенность, как у депутатов, что ли? — вскричал водила. — Она убила, она! Больше некому! Хватайте ее, если у нее неприкосновенности нет, а там разберетесь.

Судя по милицейским глазам, устремленным на Алёну, их обладатели отчетливо разрывались между нежеланием исполнять свой профессиональный долг — и необходимостью это сделать.

«Кажется, пора звонить Льву Ивановичу, — с тоской подумала Алёна, которая терпеть не могла злоупотреблять этой, с позволения сказать, дружбой. — Похоже, сама не отобьюсь. В самом деле, как схватят, как повлекут в узилище… А у меня салфетки кончились, мне умыться надо… и ой, блузка-то в крови, надо срочно застирать!»

И она совсем уже было собралась заявить о праве на звонок «своему адвокату», как вдруг…

— Да отстаньте вы от нее, — раздался рядом женский голос. — Не могла она никого убить, она с места не сходила.

Алёна оглянулась — и увидела ту самую бабульку в детской панамке.

— Никак не могла, — повторила спасительница. — И в трубку она никакую не дула. Я рядом с ней стоялала, я бы увидела. Конечно, слово недоброе она молвила, спору нет, а словом, говорят, убить можно — если, к примеру, порчу навести умеючи. Но порча — она не пуля. Она сразу не убьет. Ей время нужно, чтобы в человеке обосноваться и с ним расправиться.

— Большое спасибо! — прочувствованно воскликнула Алёна. — Как хорошо, что вы в курсе дела. Мне невероятно повезло! Если бы не вы…

— Вот видишь, Смешарин, какие дела, — повеселевшим голосом сказал Боксер. — Свидетельница есть, причем лицо незаинтересованное.

— А откуда вы знаете, что ее лицо — незаинтересованное? — завел свое Смешарин, который, конечно, был из породы зануд и фом неверующих, но Боксер крепко стиснул его руку и этак по-дружески предложил замолчать. На лице Смешарина выразилась му#ка, но было ли то вызвано необходимостью признать свои ошибки или чрезмерно пылким пожатием Боксера, Алёна не ведала, и, если честно, знать ей это было неинтересно. Даже сам факт загадочного убийства ее мало интересовал. Она уже вся ушла в мысли о том, где у нее хранится заветный кусочек пятновыводящего мыла, которому она доверяла гораздо больше, чем даже знаменитому «Ванишу». Благодаря этому мылу можно застирать только пятнышко, не замачивая саму блузку. Блузка была новая, хэбэшная, в веселеньких голубых цветочках, изумительно подходившая к голубым же серьгам (наша героиня была из тех продвинутых дам, которые вещи подбирают к бижутерии, а не наоборот), и у Алёны отчего-то имелось подозрение, что от стирки цветочки несколько поблекнут, а 46-й размер блузочки уменьшится до 44-го. К такому уменьшению обладательница блузки была еще не готова, ни морально, ни физически. То есть она хотела бы похудеть, ради этого и шла в спортзал, так вот ведь какая незадача приключилась!

Размышляя о том, что за день такой невезучий выдался, Алёна лишь краем уха слышала, как бабуля-спасительница давала Боксеру свой адрес: Ошарская улица, какой-то там номер, бог его знает, и заверяла, что, конечно, ради справедливости она всегда готова затупиться за невиновного человека. Честно говоря, Алёна даже поблагодарила ее, хоть и горячо, но все же не пламенно, и, лишь только прибыла оперативная бригада и медицинский эксперт, а вслед за тем и «Скорая» с большим черным пластиковым пакетом наготове, тоже оставила свой адрес, подтвердила, что, если понадобится, она непременно явится к следователю по первому же вызову, и побежала домой, понимая, что на сегодня и на завтра о спорте и о похудении придется забыть: кровь пока не унималась. Вообще надо бы к врачу — а вдруг у нее сломан нос?! Эта страшная мысль заставила ее забыть обо всем на свете, и она, конечно, даже не глядела на автомобили, припаркованные обочь дороги. А между тем в одном из этих автомобилей находился человек, считавший себя убийца Сергея Коржакова. Сидел он в машине не один, а с людьми, полагавшими себя пособниками убийцы. Один из них очень внимательно наблюдал за разыгравшейся около «Газели» сценкой и ее действующими лицами.

— Честно говоря, — подал голос этот человек, — сначала я думал, они ее заметут-таки. Даже обрадовался: вот и коза отпущения нашлась. Ментам же главное, чтобы был подозреваемый, а уж потом они на него таких собак навешают, что — мама, не горюй.

Того, кто считал себя убийцей, аж трясло от волнения: ведь он исполнил свою давнюю мечту! Сколько раз он видел этот миг в воображении… И все же у него сохло в горле от непонятной тоски. Ну да, оказывается, даже убить своего давнего врага не так уж просто…

— Да, — задумчиво проговорил один из «пособников». — Редкостного обаяния дама, хоть и с разбитым носом. Был у нее шанс загреметь в обезьянник, но ведь вывернулась же, а?

— Кто она такая? — с досадой спросил «убийца».

— Это писательница местная, — прозвучал ответ. — Алёна Дмитриева. Между прочим, детективы пишет.

— Что, серьезно? — насторожился «убийца». — Детективы?! Так у нее, наверное, логическое мышление развито, думать умеет, концы с концами сводить… Может, с ней лучше не это, ну, не связываться? А?

— Не переживай, — легко отмахнулся «пособник». — Насколько я слышал, эта дама думает не головой, а исключительно передком, и если ее интересует связывание каких-то концов, то только мужских. Причем чем этих концов больше, тем лучше. Обыкновенная нимфоманка, натуралка, репутацией своей не дорожит, рассудком не блещет, да и писательница, честно говоря, не из первого эшелона: гонорары у нее копеечные, одевается, конечно, не на Центральном рынке, но и не в бутиках на Покровке и даже не в «Этажах». По слухам, обладает редкостными способностями ввязываться в неприятности. Да вы сами только что видели — это правда. Ладно, господа. Поехали. Сделал дело — гуляй смело!

За десять лет до описываемых событий

Что такое секс, Лерон узнала, когда ей исполнилось пятнадцать. В тот день по их деревне нестройною гурьбой, но решительным шагом прошлось около полусотни совершенно голых мужчин и женщин. Все они направлялись к Волге, к Белой полоске.

Белой полоской в туристских путеводителях по нижнегорьковской области назывался замечательный пляж, протянувшийся на километр и ограниченный двумя лесистыми и скалистыми выступами. Городские при виде его ахали: уникально, мол! Да уж, небось и впрямь уникально: на грязно-сером галечно-каменистом побережье вдруг увидеть этот мелкий, мелово-белый, словно просеянный, плотный песок… Глаза слепило, особенно когда ветер и солнце играли, гонялись друг за другом в глянцево-синей, тугой, раззадоренной их игрой волжской волне. Деревенские к Белой полоске, впрочем, относились неприязненно и бывали там редко по причинам, которые будут указаны чуть ниже, но приезжих она приводила в восторг.

Один отпускник, за месяц до этого живший на постое у прабабки Лерон, назвал Белую полоску Берегом Слоновой Кости. Прабабка, услышав это, уронила на пол челюсть… и никакой, между прочим, хохмы тут нет, это не метафора, а реальный факт, ведь челюсть была вставная, правда, сработанная неладно, топорно, вот она и вываливалась в самый неподходящий момент. Прабабка сначала ругалась на чем свет стоит, но с годами привыкла отыскивать родимые зубки под столом или под кроватью, бежать бегом к рукомойнику (она была старушка чистоплотная), ополаскивать — и снова вставлять на место. Звучит сие, может быть, не очень красиво, однако седенькой, розовенькой, гладенькой, чистенькой Лероновой прабабушке (не баба-яга какая-нибудь, а просто тебе мисс Марп а ля рюсс!) люди это охотно прощали, брезгливо не косоротились, а взирали на нее снисходительно: мол, неведомо, какими мы сами станем в столь преклонные года: бабуле недавно сравнялось девяносто пять. — Возможно, не токмо челюсти терять начнем, но и вообще утратим способность связно мыслить. А прабабушка мыслила оч-чень даже связно, в чем всякий сможет вскоре убедиться. Одна беда: без челюсти она почти не могла говорить, изо рта текла какая-то звуковая каша, поэтому общение с бабулей в таких случаях становилось затруднительным. Вот и сейчас: городскому, который Белую полосу назвал Берегом Слоновой Кости, пришлось подождать, пока прабабушка придет в форму и сможет членораздельно выговорить, всплеснув изумленно руками:

— Да откуда ж ты знаешь про это, милай, про Слонову-то кость? Неужто и в городе про наши кудесы наслышаны?

— Кудесы — это что ж такое? — поинтересовался городской. — Это по-каковски?

— Да по-нашенски, по-русски, — пояснила бабуля. — Чудеса, не то кудесы. Нешто не слыхал?

— Не, не слыхал, — покачал он головой.

— Ну ладно, молодой ишшо, — пожалела его бабуля, которой, с вершин ее возраста, этот тридцатилетний мужчина казался, конечно, сущим младенцем. С другой стороны, пятнадцатилетней Лерон он чудился ветхозаветным старцем… вот так, на собственном опыте, она постигала постулат об относительности времени. — Все у тебя ишшо впереди! Однако давай, рассказывай: откель знаешь про Слонову Кость?

— Ну, об этом все знают, — пожал плечами городской. — Всякий образованный человек, я имею в виду, — тотчас поправился он. — Берег Слоновой Кости находится в Африке, в Южно-Африканской Республике. Там добывают алмазы, ну, а поскольку там водится много слонов, то…

Тут городской осекся и обиженно надулся, потому что бабуля расхохоталась. Впрочем, спустя минуту надутость его исчезла, потому что смеялась она чрезвычайно заразительно, и вот уже городской начал точно так же меленько морщиться и трястись, как она, хехекать и хихикать, сам не зная, по какой причине, просто оттого, что так захотелось, а еще ему показалось, что он и впрямь сморозил некую чушь, что Берег Слоновой Кости — вовсе не то, о чем он подумал, а нечто совершенно иное. Но что?

Через мгновение он узнал — что.

— Голубчик, — задушевно сказала прабабка. — Сколько годов на свете живу, а всё диву даюсь: отколь вы, городские, столько чепухи в голову набираете? Ну чисто собаки, что в репьях валялись и понацепляли их на себя! Какие тебе алмазы? Какая Африка? Слон — это был наш парень такой, деревенский, я его помню, мы с ним когда-то в одной луже плюхались, потом за овином рубахи задирали, показывали друг дружке, чем мальчишка от девчонки отличается, потом… — Она пожевала губами, не то по стариковской привычке, не то проглотив какое-то скоромное воспоминание, и лукаво подмигнула. — Ну, в те поры, конешное дело, его звали просто Кешка, Иннокентий, а Слон — это уже потом так кликать стали, когда начались у парня в голове туман и шатания. Он не жил, а слоном по жизни слонялся. Нет чтобы вовремя жениться, как все добрые люди делают, да и найти плоти утоление, он прилепился сердцем не к бабе, а к такому же парню, как он, только помоложе.

— Да что вы говорите?! — изумился городской. — К парню? Мать честная… Неужели и в прежние времена такое было? И в России?! А я-то думал, это болезнь нового времени… Хотя что я говорю? — одернул он самого себя. — Какой-то из дядьев последнего царя этим весьма увлекался, ну а в древности вообще, куда ни плюнь, попадешь в голубого… римляне всякие там, персы… древние греки, во! Даже Аполлон в мальчиков влюблялся, в этих, как их… — Он пощелкал пальцами, помогая себе вспомнить, но так и не смог.

— Аполлон? — хихикнула прабабушка. — Аполлон — да, он красавчиков еще как жаловал, Кипариса с Гиакинфом!

Тут вновь послышался удар челюсти об пол… на сей раз это была челюсть городского, и упала она не в прямом смысле, а в фигуральном.

— Как же, как же, было дело! — продолжала бабуля. — Ох, и похабник он оказался, отец Аполлон-то! При сане, при попадье, при детках-поповичах — а пригожих мальчишек из церковного хора так и норовил во грех вовлечь. Кипарис с Гиакинфом ликами были — ну чисто ангелы небесные! Не уберег, однако, их ангельский облик, опаскудил мальцов Аполлоша. Прознав про енто дело, наши мужички, отцы тех парнишек, привязали однажды ему камень на шею — да и отправили к водяному батюшке акафисты петь. Но успел он, успел-таки и Кешку приучить к похабству-непотребству. Однако ж про то никто до поры не знал, был он Кеша и Кеша, парень и парень, на вечорках девок лапал, как и положено, покуда не свихнулся из-за одного мальчонки. Егором того звали, как щас помню. Когда ж енто было?.. Лет уж восемьдесят миновало, не соврать бы… Ага, ага, аккурат в восемнадцатом, летом. Гражданская шла уже, но и жизнь тоже продолжалась… Егоровы родители из-под Питера приехали, там совсем солоно было, ну, они избу покупать вздумали в наших краях. А прежние ее хозяева Кешу подрядили крышу подлатать — чтоб поприглядней изба была, чтобы взять подороже за нее. Ну, енту крышу на избе он подлатал, зато в собственной прореха сделалась. Родители Егоршины поначалу не уразумели, что к чему, но это лишь до поры. Когда Кеша к Егору полез, тот крик поднял такой, что не только домашние — полдеревни сбежалось. Помяли бока незадачливому любовничку. Конечно, сделка расстроилась. Хозяева, которым избу продать не удалось, так-то навтыкали Кеше с расстройства, что он с тех пор ходил, на одну сторону скособочившись. Был красавец — стал крюк кривой. И в мозгах смятение устроилось — не мог Егоршу позабыть. Любовь, знать, не картошка, будь ты хоть истинный мужик, хоть пидарас! Слонялся все по бережку, по белому песочку, да плакал. Слезами плакал, сама видела! Тогда его Слоном и прозвали. А почему он по берегу слонялся — потому, что там Егоршу в первый раз увидал, когда тот купался телешом. Вот и бродил там… а однажды исчез.

— Утопился? — догадался городской.

— Может, и утопился. Только волнами его на брег не выкинуло. Пропал-сгинул! И прошел слух, будто продал Слон душу нечисти, чтоб снова Егорку увидать, и не просто увидать, а к рукам прибрать. Продал!.. Но ведь нечистый — он даром что враг рода человеческого, а похабства-непотребства все ж не любит. Мужика на грех с чужой женой сподвигнуть — это с дорогой душой, завсегда пожалуйста, а когда промеж мущщинами… видать, и ему, козлоногому, сие невмоготу зреть. Видать, и он пидарасов не переносит. Душу, значит, Слонову нечистый забрал, а взамен ничего ему не дал. Ничегошеньки! Насмеялся над страдальцем — и был таков! Но мало того что душу отнял — Слоново тело по косточкам разобрал. Лишь только сделка совершилась, лишь только поставил грешник на договоре кровавый крест, как тотчас кровь его черной пылью собралась и ветром ее унесло, словно прах, как и положено, — пояснила прабабка со знанием дела, — ну, а тулово развалилось на мелкие клочки-кусочки. И с песком смешалось. С тех пор нет-нет, да и найдут косточку Слона то там, то сям. Оттого и берег, вишь ты, промеж своими так прозывается: Берег Слоновой Кости.

— Жуть какая! — передернулся городской. — И что, прямо так вот в песке находят то ребра, то мослы… ну, не знаю, то позвонки? Да нет! Это вы мне лапшу на уши вешаете! — вскричал он вдруг. — Говорите, это было в 1918-м, что ли? Ни хе… Извините, бабушка. Я хочу сказать, ничего себе! Может, это вовсе и не вашего Слона останки, а каких-нибудь собак бродячих или вообще давно сгнивших покойников? За столько-то лет кого тут только не прикончили небось!

— Ох, не говори! — вздохнула бабуля. — Бывало всякое! На этом берегу то белые красных стреляли, то красные белых, то взрывы устраивали, полберега разворотили, да и в наши дни, чтоб смертоубийство какое-то свершить — народ сюда тянет, просто хлебом не корми. То мужик сударика женки своей топором зарубит. — Судариками называли на деревне бабьих хахалей. — То баба в мужнину полюбовницу пальнет… ох, лихие у нас нравы, родимый… всякое случалось! Однако ж я тебе вот что скажу. Не абы какие ребра-черепушки Слона рассеяны в белом песочке, ох, не абы! Вот сколько костей в человеке может быть, скажи мне?

— А черт его знает, — пробормотал городской, да и Лерон, отличница, плечами пожала: может, двести?

— То-то, что черт знает, — кивнула бабуля. — Все кости Слоновы кознями нечистой силы обратились в одно и то же. В одну и ту же кость! И только ее стали отныне находить в белом песочке на берегу. Раз уж сто, а то и больше находили — а она все отыскивается там снова да снова, опять и опять…

— И что ж это за кость? Как она выглядит? — недоверчиво спросил городской. — Расскажите!

— Внучка, выдь! — скомандовала прабабка. — Не погань слух!

— Бабуль, да нешто я малолетка? — проворчала Лерон, однако все же послушалась: не потому, что опасалась слух опоганить (как всякое местное дитё, она историю о Слоне знала с младенчества во всех подробностях!), а просто чтобы бабулю не огорчать, главное же — надоели липкие взгляды городского, ползавшие по ее ногам.

Но далеко она не ушла: чуть прикрыв за собой дверь, остановилась в сенях и услышала, как бабуля таинственным голосом сообщила городскому, что всякая кость Слонова обернулась каменьем херью. И оное каменье постоянно обнаруживается в песке — тут и там.

Придут, скажем, ребятишки в белом песочке на берег поиграться, начнут кремушки искать, ямки копать и башни строить да наткнутся на каменье херь. Плохо дело!.. Такие парнишки, когда подрастут, непременно заделаются блудилами и горькими пьяницами, ну а девчонки вырастут потаскушками и беззастенчиво пойдут по рукам. Путь-дорога им одна будет: в город, в Нижний Горький, где народ — спившийся и скурвившийся, как и положено городским. А иные-прочие, особо старательные и талантливые, могут даже перебраться во всероссийское гноилище и поганище — Москву.

Услышав эти слова, Лерон сердито свела брови. Она не согласна была, что Москва — гноилище и поганище. Москва — это столица, это… это блеск!!! В телевизоре посмотришь, какие там мужчины и женщины, — слезами зависти изойдешь, что не живешь там или хотя бы в Нижнем Горьком. Но разве с бабкой поспоришь? Лучше и не пытаться. Лучше молчать, пока косу по волоску не выдрала и всю задницу до синяков не излупила, бабке ведь даром что девяносто пять, даром что ветром ее вроде бы сдунет: силища у нее в руках — куда тебе пятнадцатилетней Лерон! К счастью, дралась бабуля очень редко, Лерон она и не била никогда… вот прадеда два года тому так навернула в висок, что он копыта мигом откинул! Правда, участковый, дядя Евгений, везде записал во всех протоколах, что прадед сам с крыльца свалился. Да разве мог он иначе написать, коли бабуля доводилась ему родной бабкою?! Дед, конечно, тоже был родным… А все-таки дядя Евгений на деда имел зуб, ибо старикан был снохачом из снохачей и именно с женой дяди Евгения застигла его прабабка перед тем, как отправить на тот свет.

Вся деревня знала, что дядя Евгений покрыл преступление, и вся деревня его за это уважала. Жена его, поблядушка, да и прадед, если на то пошло, были чужие, заволжские, левобережные, а бабка и сам дядя Евгений — свои до мозга костей: здесь, в Правобережной, родились, здесь выросли, здесь и похоронены будут на своем кладбище, возле церкви Матушки-Троеручницы…

Левобережных отчего-то испокон веков увозили хоронить за Волгу. Туда отвезли и прадеда, а поблядушка, с которой дядя Евгений мигом оформил развод, сама уехала.

Между тем, пока Лерон размышляла, бабка продолжала рассказывать про Белую полоску (Берег Слоновой Кости тож) и каменье херь.

Если отыщет сие каменье девка-невеста, жди скандала после первой брачной ночи: непременно распочатой окажется. Конечно, она начнет плакать-кричать, мол, не было у меня никого, мол, не давала никому, и это правда: не она виновна — каменье херь!

Коли наткнется на оное каменье мужняя жена, то вскоре забеременеет и родит, однако сын али дочь окажется ни в мать, ни в отца, а либо в соседа, либо вовсе в какого-нибудь проезжего молодца. И напрасно женка станет бить себя в белые груди, доказывая, что ни-ни-ни — ни сном, ни духом не допускала греха: никто ей не поверит. А зря, ибо виновница случившегося не она, а каменье херь.

— Ну и словечко! — хохотнул городской. — И на что ж это каменье херь похоже?

— А сам не догадываешься? — спокойно вопросила бабуля.

— Неужели на… хм-хм?.. — Городской смущенно запнулся.

— Во-во, — сказала бабуля. — На енто самое, что у мужика в штанах свернувшись лежит да знай ждет своего часу, чтобы баб во грех ввести. Величины каменье бывает разной: какое — в вершок, какое — в пядь, но, сам понимаешь, дело не в размере…

— …а в технике, — ляпнул городской что-то непонятное.

— Это уж точно, — хмыкнула бабуля, которая, похоже, его превосходно поняла. — Большую херь найдешь или малую — конец один, и не шибко хороший. Теперь ты знаешь, почему у нас Белую полоску Берегом Слоновой Кости зовут и почему туда никто ходить не любит. Вот разве что вы, приезжие, лезете туда, будто для вас там медом намазано… Даже какие-то студенты, помню, приезжали, легенду про Слона записывали, говорят, это местный фольклор, даже книжку прислать обещали, в которой этот фольклор, значит, напечатают, да так и не прислали. Не то забыли, не то сказали им, чтоб книжку не похабили…

— А вот интересно, из чужих кто-нибудь находил каменье херь? — задумчиво спросил городской. — И действует ли она на них так же, как на местных?

— Сие, милочек, мне неведомо, — с сожалением промолвила бабуля. — Вот разве ты расскажешь через годок-другой, что с тобой приключилось?

— Я? — изумился городской. — А почему я?

— Как почему? Потому что ты каменье сие нашел.

— Я?!

— Да что ты заладил одно и то же! — уже сварливо буркнула бабуля. — Я, я! Утресь с берега пришел, из сумки своей песок у крыльца вытряхивал, чтоб в дом не тащить? Вытряхивал. Ну и вытряс с песочком каменье херь. Поди погляди: оно там до сих пор валяется.

— Что за ерунду вы говорите! — возмутился городской. — Неужели бы я не заметил, если бы с песком камень вытряхнул? Нету там ничего.

— А я говорю, есть! — усмехнулась бабуля.

— А я говорю, нет! — фыркнул городской.

— Да ты поди погляди, — посоветовала бабуля.

— И глядеть не стану! — заартачился городской.

— Ну и зря! Поди погляди! Каменье не простое, где такое ишшо увидишь? — подначивала бабуля.

— Не пойду! Не стану глядеть! — уперся постоялец.

Пока они пререкались, Лерон не мешкала: выскочила из сеней, спрыгнула с крылечка да так и впилась взглядом в землю.

Лерон родилась и выросла в этой деревне, на Берегу Слоновой Кости бывала раз сто, а может, двести или даже триста, но ни разу не натыкалась на каменье херь. Собственно, не очень-то и хотелось — раньше, но сейчас… сейчас, чудилось, она все на свете отдала бы, чтобы хоть одним глазком на него взглянуть.

Ага, вот по убитой земле рассеян приметный белый песок, вот камушки меленькие валяются, а вот…

Ишь ты! Лежит что-то такое… не больше мизинчика длиной. И по форме на мизинчик похоже, только как бы в шляпке… ну в точности малюсенький гриб-подосиновик.

Лерон наклонилась и подняла камешек. Казалось, он был выточен из цельного кремня, и так тщательно-тщательно! Цвет имел такой… как бы розово-смуглый, словно бы слегка загорелый.

Так вот оно какое, каменье херь! Занятная штучка. Странно, как это постоялец мог не заметить камушек? Он же сразу бросается в глаза! А может… может, бабуля что-то схимичила? Взяла и подбросила, чтоб насмеяться над городским! С нее небось станется! Тогда нужно поскорей камушек положить на землю. Не дай бог бабуле помешать!

Лерон разжала пальцы, но каменье херь так и осталось на ладони, словно прилипло к ней. Она тряхнула пальцами — не помогло. И в это мгновение на крыльце появились городской с бабулей. И воззрились на Лерон и на каменье херь в ее ладони.

— Ага! — заблажил городской. — Я так и знал, что здесь дело нечисто! Я так и знал, что это вы нарочно Лерон попросили выйти, чтобы она мне херь подкинула!

— Внучка! — взвыла бабуля. — Зачем ты эту погань взяла! Кинь ее! Кинь немедля!

Лерон снова тряхнула ладонью и даже поскребла херь пальцами, пытаясь оторвать, — без толку.

— Бабуль, я не могу… — простонала она, испуганно глядя на прабабку, из глаз которой вдруг хлынули слезы. — Бабуль, ну ты что?!

Прабабка стояла и громко всхлипывала.

Даже городской встревожился:

— Да ладно, успокойтесь, бабушка, не в обиде я на вас…

— Что мне твои обиды! — проговорила дрожащим голосом прабабка. — Ты свою жизнь почитай уже отжил! А вот моя правну#ка…

— То есть как это? — с каким-то обиженно-ошарашенным видом перебил городской. — Как это — я жизнь отжил?! Да мне всего только тридцать!

— Вот и хватит с тебя! — махнула рукой бабуля так решительно, словно отсекла все последующие годы, которые постояльцу были, по ее мнению, совершенно не нужны. — А моя правну#ка… А деточка моя… Эх! — И слезы внезапно перестали катиться по ее лицу, словно кто-то где-то перекрыл краник. — Ладно, что ж теперь делать… от судьбы, знать, не уйдешь.

Она смешно подперлась ладонью и поглядела на Лерон светло и лучисто:

— А может, оно и ничего… как-нибудь обойдется… Не горюй, внученька! Я вот тоже находила энту самую каменье херь вскоре после того, как она из Слонова тела произошла… и ничего, жива. И хоть слез через то много пролила, но и счастья много узнала. Хоть и говорится, мол, не в епле счастье, но и без епли его нету!

— Что вы такое говорите, бабушка?! — сконфузился городской. — При девчонке-то…

— И то правда, — промолвила старушка, застеснявшись и даже покраснев. — Не стану более. И от тебя, Лерка, чтобы ничего такого не слышала! Держись! Глядишь, все и обойдется, если попусту про еплю болтать не станешь, думать о ней забудешь!

Лерон усмехнулась. Можно подумать, она этого слова никогда не слыхала! Оно было ей знакомо с детства. Все кругом знай только про еплю и болтали. Все книжки заканчивались ею, даже те, которые в школе проходили. Ну чем, спрашивается, занимались все герои, игравшие свадьбы со своими избранницами? Да ею, родимой! Только ею! Стоило закрыться книжке, как они мигом тащили в постель своих молодых жен — и ну наяривать!

Ну и что? А ничего страшного! В этом и состояла жизнь. Лерон, деревенская девчонка, видела в беспрестанной епле людей, животных, птиц и насекомых непременное условие продолжения всего сущего на земле.

И все же она бабку послушалась и держалась целый месяц, запретного слова не произнося. Месяц этот печальным выдался. Прабабка померла, и ее похоронили, и девять дней отгуляли, а Лерон все еще нет-нет, да и всплакивала по ней… И вот однажды по деревне нестройною гурьбой, но решительным шагом прошлось, направляясь к Волге, к Белой полоске, около полусотни совершенно голых мужчин и женщин.

В деревне никто им особенно не удивился. Удивляться оказалось практически некому: все работоспособное население гнуло спину на полях-огородах, ведь в деревне, как известно, день год кормит. Малышня и пацанва были в детсаду или на школьной площадке. Кое-где выглянули из окон старики и старухи, но и они особого беспокойства при виде нагих не проявили: решили, что мнится-мерещится им — от преклонных годов и от жары. Жара и впрямь стояла невероятная, небось и не такое примерещиться может!

А вот Лерон… пятнадцатилетняя Лерон стояла, облокотившись о штакетник, и внимательнейшим образом разглядывала мужчин и женщин, которые маршировали мимо, старательно и как-то очень напряженно размахивая ладонями. Лерон показалось, что делали они это для того, чтобы не дать этим ладоням стыдливо прикрыть свои передки. Передки были забавные такие. У баб и девок — сплошь лысые: не то бритые, не то щипчиками для бровей выщипанные. У мужиков спереди свисали весьма незначительные каменья-хери, и только у одного, поотставшего от прочих, торчало на чреслах нечто весьма напоминающее детородный орган соседского жеребца Кафки — до того, как его ветеринар в мерина превратил.

Вид у обладателя этой выдающейся вещи был переконфуженный, лицо красное. Он вертел глазами по сторонам, лишь бы они не упирались в спины двух голых задастых красоток, шествовавших впереди. Ну и довертелся: увидел Лерон. Отчего-то, поглядев в ее зеленые глаза и на русые кудри, разметанные ветром, а также на грудь, едва помещавшуюся в прошлогоднем линялом сарафанчике, он еще пуще рассерчал и довольно грубо буркнул:

— Что пялишься? Нудистов никогда не видела, что ли?

— Нет, — честно призналась она. — А вы почему голые?

— Да потому, что мы нудисты! — прохрипел он, еще пуще краснея.

— А куда идете?

— На Белую полоску.

— А зачем? — не унималась любопытная Лерон.

— Загорать, млин… — прорычал «мущщина» и приостановился, хватаясь то за свой орган, то за сердце.

— Куда вам загорать? — пожалела его Лерон. — Вы и так красный! Обгорите в один момент. Вам надо в тенечке полежать.

— Не хочу я в тенечке лежать! — взвыл нудист. — Я хочу… хочу с тобой сексом заниматься.

— Чем?! — изумилась Лерон, услыхавшая такое слово впервые, и даже рот приоткрыла, так ей стало интересно.

— Ох, не могу! — простонал нудист. — Страна непуганых идиотов! Что, серьезно, не знаешь, что такое секс?

— Не знаю, — кивнула Лерон. — А что? Я только в девятом классе учусь, мы этого еще не проходили.

Нудист схватился за свой замечательный причиндал, потряс им, покачал из стороны в сторону:

— Видишь эту штуку? Ну так я хочу, чтоб ты на спину легла, ноги раздвинула, а я б сверху устроился. Ну и… туда-сюда, туда-сюда…

— А, так это епля, а никакой не секс, — разочарованно сказала Лерон. — Секс, ну и словечко придумали! Я думала, что-нибудь особенное, а это… Епля! Обычное дело!

— Так для тебя епля — дело обычное, значит? — простонал нудист. — Это хорошо! Может, со мной займешься этим обычным делом? Так, мимоходом? Сунул, вынул и пошел? А то я сейчас сдохну, честное слово! Я, ты понимаешь, к нудистам просто так, за компанию примкнул. Думал, они только и делают что трахаются, а они, как юные пионеры, — мальчики направо, девочки налево. Ежели член стоит — это моветон. А я… я ж нормальный мужик! Как ему не стоять, когда кругом столько голых баб? А они не дают! Слушай, а может, это… мы с тобой… ну, займемся?

И он нетерпеливо шагнул к забору, за которым скрывалась Лерон.

— Чем займемся? Еплей?! То есть этим вашим сексом?! Вы что, дяденька?! — ужаснулась Лерон. — Я ж еще маленькая! Мне всего пятнадцать лет. Я девушка! Мне замуж выходить! Я только мужу своему первый раз дам и только после свадьбы!

— Разумно, — с унылым выражением лица кивнул нудист. — Уважаю… А может, за щеку возьмешь? А? Целкости твоей не убудет, а мне полегчает.

Лерон глаза вытаращила.

Додумался, конечно, дяденька — сказануть такое… Брать за щеку — это позволяют себе только поблядушки, вроде тех девчонок, которые находили когда-то на Берегу Слоновой Кости каменье херь и потом переезжали в Нижний Горький, а то и в Москву, сосайством и раздвиганием ног зарабатывали там себе на пропитание… а также на наряды, на квартиры, машины и поездки за границу.

Как-то раз одна такая деваха, бывшая деревенская, ныне городская, приезжала в родные края. Она прошла нелегкий путь от придорожной «соски» до менеджера фирмы, занимавшейся устройством развлечений для богатых людей (это именовалось шоу-бизнесом). Раньше звавшаяся Аней, эта русоволосая худышка теперь носила имя Анжелика и стала грудастой брюнеткой с неподвижным, словно окаменевшим лицом. Говорит, смеется, моргает, а в лице и не дрогнет ничего, ни морщиночки не возникнет, ну, чисто маска из папье-маше! Милка, подружка Лерон, была младшей сестрой Анжелики и говорила, что волосы у нее крашеные, титьки надувные (силиконовые), а в лицо что-то впрыснуто, вроде бы тот яд, который в протухших консервах образуется. Это нарочно так делается, чтоб все живое в лице умерло, чтобы мышцы онемели и не двигались, тогда старые морщины разглаживаются, а новые не образуются.

С собой Анжелика привезла пригожего, ладного такого молодого человека по имени Андрюшка. Красивенький, темноглазый, словно бы выточенный весь… Он был Анжелике не муж, а просто сударик. Анжелика кричала на него матом, а он бегал за ней, как собачонка, и только улыбался угодливо. За столом по первому движению ее ресниц (ресницы все же еще живыми оставались, шевелящимися, хлопающими, только очень сильно мохнатыми были от туши) клал ей руку на колени и переползал между ними повыше… А Анжелика брезгливо кривила губки и хлестала его ладонью (не тронь, мол, похабник!), словно не она сама его к этому вынудила.

Андрюшка игриво улыбался, отдергивал руку и втихомолку, чтоб никто не видел, дул на нее (видать, била Анжелика не щадя, с оттяжкою!).

— Да это собачонка комнатная, а не мужик! — вынесли Андрюшке брезгливый приговор деревенские.

Однако ночью из той комнаты, куда положили спать Анжелику с Андрюшкой, разнеслись на всю деревню скрип старой кровати и громкие женские стоны-крики. Анжелика материлась на чем свет стоит и орала:

— Би-би меня туда! Би-би меня сюда!! Би-би меня везде!!!

— Знатный стебарь! — признали разбуженные с первыми петухами деревенские мужики, и вскоре по всей деревне содеялся ладный кроватный скрип. Правда, орать бабы стеснялись, не подобало сие приличным женщинам, так что Анжелика солировала до самого рассвета. Ну, на то она и была городская, чтоб стыда не знать!

«Неужели и я такой стану?! — с ужасом думала Лерон. — Я ведь тоже нашла каменье херь… Правда, не сама, чужую взяла, но все-таки… Испорчусь я от этого или нет?»

Ну, пока что она никому не давала себя испортить — и нудисту не позволит. И за щеку не возьмет!

— Идите-ка вы отсюда подобру-поздорову, — посоветовала Лерон, — а то… а то позову Ваську, он вам ка-ак навернет!

— А кто такой Васька? — опасливо спросил нудист.

Лерон поглядела на него задумчиво. Кто такой Васька, она не знала. Может, кот, может, человек. Это имя просто так ей в голову пришло. То есть в их доме никакого Васьки не было, вообще никого с таким именем среди ее знакомых не имелось, но признаваться в этом нудисту она не собиралась.

— Вы что, Ваську не знаете? — проговорила сухо. — Тогда лучше вам его и не знать никогда! А то… Васька — это о-го-го! Вот как позову его! Лучше уходите!

— Не надо никого звать! — убито пробормотал приезжий. — Я и правда лучше пойду.

И он пошел, вернее, побежал, смешно выбрасывая ноги вперед. Наверное, ему очень мешало то, что между ними торчало.

Лерон посмотрела ему вслед, вздохнула и подумала, что доведут себя нудисты до беды: обгорят на солнышке, потом будут мучиться!

Сильно обгореть нудисты не успели. Взрослые жители деревни откуда-то прознали, что пляж занят этими скоромниками. Побросали работу в поле, пришли — и выперли голых вон, чтобы не поганили своим видом окружающую природу. И снова белела нетронутая, пустынная Белая полоска, Берег Слоновой кКости, и по-прежнему почти не ступала туда нога человека…

Только в прошлом году, когда какая-то богатая фирма откупила у областного начальства часть побережья и устроила тут свой дом отдыха, пляж снова заполнился народом. Но они ведь были все чужаками, приезжими, никаких деревенских обычаев и легенд не знали, а потому и каменье херь к их рукам не липло. Во всяком случае, ни о чем таком Лерон не слышала.

С другой стороны, жизнь ее особо-то не располагала ни к епле, ни к сексу. Не с кем было заниматься ни тем, ни другим. Для первого нужен был муж, для второго — сударик, но обзавестись ими Лерон еще не успела. Вскоре после смерти бабки попали в аварию ее родители, и хоть остались, слава богу, живы, но крепко обоих покалечило. Ломить на полях, как раньше, они теперь не могли, еле-еле в огороде ковырялись, худо-бедно обеспечивая овощью, а деньги зарабатывала Лерон.

Хотя какие там были деньги-то, на ее работе… Одни слезы!

Ей хотелось учиться, но пришлось идти на заочное. Она окончила библиотечный факультет и стала работать в Доме культуры. Библиотека здесь была огромная — много книг осталось еще с дореволюционных времен, перешло «по наследству» от бывшего владельца здешних угодий, помещика Ведищева. В шестидесятые годы прошлого века целая куча книг была завещана библиотеке знатным нижнегорьковским писателем, бывшим отсюда родом. К тому же при советской власти исправно работали бибколлекоры, снабжавшие глубинку новейшими книгами. Потом, при демократах, стало, конечно, потяжелее. Сколько раз бывало, что, возвращаясь с сессии из Нижнего Горького, Лерон тащила за собой сумку-тележку, набитую книгами, купленными на ее собственные деньги… Иногда, правда, ей оплачивали эти покупки в совхозной бухгалтерии. А иногда и нет. Но как только фирма выстроила свой дом отдыха, жизнь изменилась самым замечательным образом: новые хозяева взяли сельскую библиотеку под свое покровительство, исправно выделяли немалые деньги на закупку новых книг, а Лерон теперь работала библиотекарем и в доме отдыха, то есть раз в два дня привозила отдыхающим книжки на обмен. Главное же, что библиотекарю теперь отлично платили!

Да, жить стало гораздо легче: пожалуй, Лерон впервые вздохнула свободно и перестала трястись из-за дум о завтрашнем дне: мол, что будет с родителями, если она вдруг лишится работы? Непохоже, что лишится! И хоть они миллионерами так и не стали, но и не бедствуют. И не будут!

Зато тряхнуло ее из-за мыслей о дне сегодняшнем…

* * *

Вечер Алёна провела в компании с пакетиками льда, которыми врачевала свой безнадежно распухший нос. Запасов льда у нее было много, лечиться она могла и весь вечер, и ночь, — спохватилась только, подумав, что опухоль она, может, и снимет, но вместо нее насморк и обморожение заработает. Пришлось отложить процесс и заняться неотложным делом. Заключалось оно в том, чтобы отложить свидание. Она позвонила молодому человеку, с которым состояла, как говорили в иные, более галантные времена, в необременительной и вдохновляющей связи. В списке контактов ее мобильного телефона он был обозначен именем Алекс, потому что его звали Александр, однако прозвище носил Дракончег — по восточному гороскопу, весьма чтимому Алёной, он был Драконом, как и она. История их знакомства вполне достойна стать темой для романа… если бы кто-то взял на себя смелость написать столь фривольный роман. Алена сообщила ему эту грустную весть. Дракончег выразил огорчение, однако не столь сильное, как ожидала Алёна. Показалось ей или она даже расслышала что-то вроде облегчения в его печальном голосе?

Наверное, показалось, решила Алёна, загоняя свою мнительность куда подальше, однако настроение, и без того бывшее, сами понимаете, не ахти, рухнуло ниже самого провального предела. Сразу пришли воспоминания о том, что Дракончег уже раза три подряд отменял им же назначенные свидания… прежде о таком и помыслить было невозможно: задолго до назначенного часа он начинал бомбардировать Алёну эсэмэсками о том, чего он хочет и как именно хочет… Подгнило что-то в королевстве Датском, честное слово! Главное, в создавшейся ситуации никак нельзя было прибегнуть к давно испытанному способу утешения: если подвел один любовник, можно позвать другого. У Алёны всегда имелся кто-нибудь про запас, причем эти молодые люди, разумеется, даже не подозревали о существовании соперников. Но с таким носом невозможно и помыслить, чтобы вызвать к себе даже самого что ни на есть запасного игрока, ведь если женщины любят ушами, то мужчины — глазами, а при виде такой физиономии, какая сейчас имелась в наличии у нашей героини, мог потерпеть фиаско даже чемпион мира по непрерывному сексу! Поэтому Алёне пришлось утешаться не физическими, а интеллектуальными способами. И, чтобы отвлечься от сердечного нытья, она позвонила Льву Ивановичу Муравьеву, упомянутому выше главе городского следственного отдела. Она хотела разузнать, какое развитие получило дело о разбитии носа писательницы Дмитриевой и кому оно передано. То есть Алёна смутно подозревала, конечно, что оно будет именоваться скорее всего делом об убийстве некоего Сергея Коржакова, но заявить, что наша героиня была сущей эгоцентристкой, — это значит просто ничего не сказать…

Ну вот, позвонила она, короче говоря, Муравьеву в приемную и получила ответ, что Льва Ивановича, к сожалению, нет и в ближайшую неделю не будет, поскольку он вызван в Москву на совещание. Алёна положила трубку и возблагодарила своего ангела-хранителя, который в трудную минуту явился к ней на помощь, приняв облик бабули в панамке. Как пить дать, если бы не он, ангел (то есть бабуля), замели бы детективщицу и ввергли в застенки до выяснения обстоятельств произошедшего. И когда-а-а еще ей удалось бы доказать свою непричастность к происшедшему! Вполне возможно, что без помощи Льва Ивановича пришлось бы ей изрядно понервничать. Конечно, потом она могла бы написать роман о том, как, оказавшись в тенетах правосудия, трудно вырваться из них на волю, но, во-первых, романов на эту тему уже написано вагон и маленькая тележка, а писательница Дмитриева не любила проторенных троп, а во-вторых, она предпочитала менее… ну, скажем так — менее удручающие своим жизненным правдоподобием темы.

С этой мыслью — о том, как хорошо, что ангел-хранитель не гнушается иной раз принять бабушкин облик, Алёна спокойно легла спать, а между тем успокоилась она рано…

Прошло дня два, а может, три, заполненные исключительно заботами о восстановлении несравненной красоты, и вот последние следы опухоли исчезли с Алёниного лица, и она немедленно отправила Дракончегу радостную эсэмэску с призывом явиться на свидание и наверстать упущенное. Дракончег с готовностью согласился. Алёна мечтательно улыбалась, читая его сообщение, и подумала, что не все так плохо в жизни, как вдруг раздался звонок городского телефона. Она сняла трубку — и улыбка слиняла с ее лица, потому что звонили, как выяснилось, из районного отделения милиции. Следователь по фамилии Афанасьев (Виктор Валентинович, было также добавлено) извинялся за беспокойство и просил зайти к нему для беседы, целью которой было выяснения некоторых обстоятельств касательно происшествия, имевшего место быть с гражданином Коржаковым Сергеем Николаевичем.

Алёна снова развеселилась. Она в жизни не общалась со следователем, который говорил бы — «касательно происшествия, имевшего место быть».

— Вы очень любезны, милостивый государь, — ответила она, стараясь соответствовать предложенному лексическому ряду. — Я польщена, ей-богу, вашим звонком. Прежде, насколько я припоминаю, присылали на дом повестки…

— Ежели желаете, — последовал ответ, и Алёна живо вообразила себе невысокого лысоватого господина неопределенного возраста, который от вежливости пошевеливает пальцами, как было сказано в одном забавном фантастическом романе, — непременно пришлем. Только дело неотложное, а почта сами знаете как работает. Поэтому, если вас не затруднит, Елена Дмитриевна, не откажите в любезности… когда вам будет удобно явиться?

Нет, ну отказать человеку, который выражается на таком диалекте (вы ведь не станете спорить, что в наше время вежливая литературная речь сделалась анахронизмом и уникумом и в самом деле перешла в разряд не столько нормативной, сколько диалектной лексики?), наша пуристка русского языка просто не могла. В конце концов, написание очередного детектива можно и отложить на часок-другой.

— Да хоть сейчас, — благосклонно сказала Алёна. — У меня более или менее свободный день.

— Отлично, — обрадовался Афанасьев, — тогда жду вас в течение часа. Как приедете в отделение, позвоните снизу по служебному 3-99, я скажу дежурному, чтобы вас пропустили.

«Интересно, — думала Алёна, собираясь, — почему он сказал — когда приедете? Наверное, уверен, что я, как все приличные люди, шагу без машины не сделаю? — Несомненно, это выражение впервые вводилось в оборот нашей пуристкой русского языка… — Ну так он ошибся. Я в отделение не приеду, а приду. Во-первых, машины у меня нет, не было и не будет, а во-вторых, тут идти-то минут двадцать, лучше прогуляюсь, чем в маршрутке толкаться».

И Алёна пошла пешком, чем ужасно разозлила людей, которые сидели в некоем автомобиле и следили за ней. Если кто-нибудь профессионально занимался слежкой, тот знает, как трудно «вести» пешехода, сидя в автомобиле. Дороги забиты, то пробки, то светофоры, приходится ползти, когда надо спешить, или мчаться, когда следовало бы медлить. Объект идет себе и идет, в ус не дуя, он вообще может свернуть в проходной двор… Алёна Дмитриева так и поступила, между прочим, у нее вообще была такая слабость — сокращать путь через проходные дворы, — и преследователи ее непременно потеряли бы, не будь они почти на восемьдесят процентов убеждены, что она идет именно в райотдел милиции. Поэтому, когда Алёна исчезла из поля их зрения, они просто-напросто пересекли Советскую площадь, обосновались около красного кирпичного здания на улице Малиновского — и вскоре увидели, как высокая дама в узких серых брючках и желтой кружевной блузке поднимается по ступенькам.

— Что и требовалось доказать, — кивнул водитель, с уважением глядя на себя в зеркало, потому что именно ему принадлежала идея ждать объект у отделения милиции. Это наводит на некоторые размышления, например, на те, что у преследователей был в отделении свой человек. Но это ошибка, своего человека в отделении у них не было, просто они…

Но не будем забегать вперед, а вернемся лучше к Алёне, которая в этой время вошла в отделение, набрала по внутреннему телефону номер 3-99 и получила доступ к следователю Афанасьеву Виктору Валентиновичу.

И тут на нее валом повалились сюрпризы. Ну, вообще-то это гипербола: сюрпризов на самом деле было только два. Один — так себе, безобидненький, даже забавный. Он состоял в том, что следователь Афанасьев оказался отнюдь не низеньким лысоватым господином неопределенного возраста — это был высокий и очень, ну просто до невероятности худой брюнет лет двадцати трех, а то и меньше, — похоже, только что выпущенный из школы МВД. Выражался он и вживе столь же округло, как и по телефону, и вообще — производил впечатление начитанного, благовоспитанного мальчика из «хорошей семьи». Легко было вообразить, как этими длинными тонкими пальцами, которыми он сейчас перебирал бумаги, он извлекает из клавиш фортепьяно Первый концерт Чайковского или, на худой конец, пощипывает гитарные струны, готовясь спеть «Утро туманное, утро седое» — и никаких бардовских песенок, боже сохрани!

От робости запинаясь, поминутно извиняясь и поглядывая на Алёну с плохо скрываемым восхищением, Афанасьев сообщил (и это оказалось вторым сюрпризом, куда менее забавным!), что причиной, заставившей его побеспокоить столь высокую особу, стало заявление некоей гражданки, которая сообщила, что была свидетельницей печального происшествия на углу улицы Ошарской и Октябрьской, а именно — убийства хозяина машины марки «Газель», и от потрясения и нервного расстройства (эти слова Афанасьев, читавший заявление, почему-то выделил голосом, словно курсивом) сообщила милиции неверные сведения. Она показала, будто особа по фамилии Ярушкина Е. Д. не сходила со своего места и все время стояла около кузова, пряжкой тента от коего был разбит ее, Ярушкиной, нос. Однако по истечении времени придя в себя и припомнив кое-какие подробности, свидетельница ужаснулась своей безответственности и решила изменить сведения, данные ею прежде. Гражданка Ярушкина ведь сходила, сходила-таки со своего места, приближалась к окну водителя и угрожала ему расправой, и вскоре после той угрозы водитель скончался… нет, конечно, свидетельница не обвиняет гражданку Ярушкину в убийстве, но… но с места она сходила-таки!

— Какая чушь, — хладнокровно произнесла гражданка Ярушкина. — Ну просто чушайшая чушь! Кто такую ерунду мог написать?!

— На этот вопрос, — задушевно сообщил Афанасьев, — я вам ответить не могу, поскольку сие есть тайна следствия.

— Да я и сама знаю, — фыркнула Алёна. — Велика тайна! Это бабулька одна написала, в белой панамке, правда же? Сердце старушкино склонно к измене и к перемене, как ветер мая!

Следователь Афанасьев с любопытством посмотрел в лежавший перед ним листок. Наверное, он проверял, не изложены ли там приметы свидетельницы. Наверняка их там не было, и он успокоился, тем более что листок лежал вверх ногами и Алена не смогла бы прочесть ни адреса, ни имени-отчества-фамилии зловредной свидетельницы.

А между прочим, он зря успокоился, потому что Алёна виртуозно умела читать верх ногами.

Наверное, это прозвучит странно, но она научилась этому специально. Когда была еще девочкой, прочитала книжку, на всю жизнь ставшую одной из любимых: Харпер Ли, «Убить пересмешника». Главная героиня, Глазастик, умела читать вверх ногами: наловчилась, когда учился читать — нормально! — ее брат Джим. Книжка-то лежала перед ней перевернутая, вот она и запоминала буквы и складывала их в слова вверх тормашками. Алёна (ее звали в те времена Лена Володина) тогда болела. От нечего делать она начала учиться читать перевернутую книгу, а потом и свои школьные тетрадки. Навык подзабылся со временем, но сохранился, так что она вполне могла разобрать и рукописный текст, и разборчиво набранное на компьютере и отпечатанное на принтере свидетельство Луниной Клары Ивановны, проживающей по улице Ошарской, дом 4, квартира 2. Правда, подписан он был от руки, но подпись Алёну не слишком интересовала. Главное — адрес!

Точно, это была та самая старушка в панамке. Клара Ивановна, значит! Клара украла у Карла кораллы… или наоборот? Ну и кто украл что-то у Клары Ивановны Луниной, с чего она так разошлась? Алёна смутно припомнила, что название улицы Ошарской прозвучало, когда бабка давала свой адрес приехавшей оперативной группе. Что ж с ней такое приключилось, с этой старой заразой, почему она, еще три дня назад защищавшая Алёну Дмитриеву, вдруг подводит ее под монастырь?! Неужели… неужели ей мало было словесной благодарности? Неужели она, услышав разговор милиционеров — мол, писательница и все такое, решила, что перед ней миллионерша, которая не пожалеет за свое алиби изрядной суммы? Может, она ждала тысяч, ну, хотя бы сотен, а Алёне и в голову не пришло предложить ей даже червонца.

Нет, правда — даже на ум не взбрело. Потому что она сама в жизни не потребовала бы с кого-то деньги за такое. Разве благородство стоит денег? Оно бесценно!

А впрочем, ей легко рассуждать, она-то не бедствует, а какова жизнь обычной пенсионерки, этой гражданки Луниной? Пенсия у людей такая, что дураку понятно: она дается для того, чтобы пожилые и старые побыстрей вымерли, а государство отмазалось: мол, мы им деньги давали, они сами жить не захотели. Нет, точно, старушка ждала от Алёны денег, не дождалась и решила отомстить.

И что теперь делать? Найти ее и предложить взять назад свое лжесвидетельство, дав в обмен кругленькую сумму?

Да никогда в жизни, тут же мрачно сказала себе Алёна Дмитриева. Ни-ког-да! Уж лучше в тюрьму, чем в эти игры играть!

«Лучше? Серьезно? — тут же спросила она себя и ответила: — Все равно через неделю вернется Муравьев и вытащит меня из этой истории. А впрочем, может, меня никто еще и не посадит в тюрьму-то. Может, удастся убедить этого Афанасьева…»

— Так что будем делать, Елена Дмитриевна? — раздался голос «этого Афанасьева». — По всему выходит, что у вас имелась реальная возможность прикончить несчастного Коржакова.

— Да это сказка про белого бычка, — устало вздохнула Алёна. — Как говорят в Одессе, опять за рыбу гроши! Скажите мне, отчего он все же умер, этот Коржаков?

— Не могу сказать, — у Афанасьева сделалось замкнутое выражение лица, — во-первых, еще нет данных экспертизы, во-вторых, это тайна следствия.

— Ишь ты, сколько у него тайн, у этого следствия! — мрачно ухмыльнулась Алёна. — Ну что ж, одной больше, одной меньше — дела не меняет. Вот еще одна тайна: почему бабка врет? Зачем она изменила показания? Ну что за чушь — угрызения совести? Хороша у нее совесть — невиновного человека под монастырь подвести! Во-первых, я НЕ сходила с места. Во-вторых — ну каким, каким образом я могла убить вашего Коржакова, не имея оружия? Пистолет отпадает в четверть-финале — я помню, как ваш коллега сказал, что огнестрельных ранений у умершего не было. Финку, булатный вострый ножичек я в лифчике не прятала — себе дороже, так порежешься, что никакая пластика не поможет. Да и не тот у меня, извините, размер округлостей, чтобы в моих лифчиках финка могла поместиться, тут как минимум шестой номер нужно носить, а у меня, пардоньте за интимные подробности, только второй, правда, изделия некоторых фирм я ношу третий номер, но это сути дела не меняет.

Афанасьев покраснел и торопливо опустил глаза, которые как-то сами собой липли к вышеназванным округлостям. У него от смущения даже уши вспыхнули и сделались прозрачными, словно у зайца, сидящего против солнца. Но наша героиня разозлилась не на шутку, а когда она злилась, то забывала о приличиях и не собиралась никого щадить.

— Впрочем, насколько я помню, ножевых ранений на теле Коржакова тоже не обнаружено, — продолжала она. — Остается яд. Как, каким образом я могла отравить его? Духовую трубку у меня уже искали — не обнаружили-с. Поднести ему чашу с цикутой? Ни чаши, ни цикуты у меня тоже не нашли. Да и шприца с ядом! Ну и как, расскажите мне, каким образом я могла бы убить этого дяденьку? Хоть какую-нибудь правдоподобную версию предложите! А?

— Вообще это подозреваемый должен предоставить доказательства своего алиби, — буркнул уклончиво Афанасьев. — А у вас его нет. Сначала один Смешарин уверял, что вы подходили к кабине, теперь вот еще и свидетельница нашлась, но ведь им никто не возражает!

— Как никто? — возмутилась Алёна. — А я что делаю? Я говорю: они врут! Ну, со Смешариным все ясно, у него почти наверняка у самого рыльце в пушку, но Лу…

И тут Алёна осеклась, поняв, что чуть не проговорилась. Она теоретически — да и практически тоже! — никак не должна была знать фамилии свидетельницы. Она ее получила в результате, можно сказать, разведывательной операции, о которой Афанасьеву даже заподозрить не следовало. Поэтому наша героиня вывернулась с ловкостью, делавшей честь ее сообразительности:

— …но лупоглазенькая эта старушка меня просто изумила своей шаткостью и нестойкостью. — Вроде бы она была совсем даже не лупоглазенькая, гражданка Лунина, но ладно, на войне как на войне, в обороне и нападении все средства хороши! — Что уж там ей привиделось и в каком сне, не знаю, почему и зачем она решила меня оговорить… Может быть, вы спросите ее, с чего вдруг она сделала такой обвинительный крен… чуть ли не оверкиль?

— Прошу вас не указывать, как я должен строить свою работу! — внезапно выкрикнул Афанасьев и просто ужасно покраснел.

— Да у меня и в мыслях не было. — Алёна едва не поперхнулась от неожиданности. — Разумеется, вам виднее, молчу, молчу…

Ну, понятно. Бедного Виктора Валентиновича, который в отделении без году неделя, только со школьной скамьи, салажонок, небось учат все, кому не лень. Вот и еще одна училка притащилась, он и обиделся. Лучше и впрямь помолчать.

Хотя нет, подумала Алёна. Как бы обидчивый Афанасьев, просто для самоутверждения, не закатал бы ее в какую-нибудь предвариловку — до выяснения обстоятельств дела. Или он подписку о невыезде возьмет? Не то чтобы Алёна куда-нибудь собиралась, но все же сама мысль об ограничении свободы показалась ей кошмарной и снова заставила ее страшно разозлиться.

— Знаете, что? — сказала Алёна, вставая. — Мне не нравится тот оборот, который принимает наша беседа. Вы ведь пригласили меня именно на беседу, я отлично помню ваши слова! Если это беседа, я могу прервать ее в любой момент, верно? Ну так вот: этот момент настал. Мне пора идти. У меня работа, извините. Всего наилучшего!

И она выскочила из кабинета… чуть не сбив с ног какого-то человека, который шел по коридору.

— Ого! — усмехнулся тот, сторонясь. — Спасаетесь бегством, что ли?

Алёна оценила юмор.

— Вроде того, — буркнула она, размышляя, что ей делать, если Афанасьев кинется вслед с криком: «Держи, лови!», — а этот высокий брюнет ее схватит.

Брюнет был очень ничего себе, зеленоглазый такой, лицо весьма приятное, мужественное и веселое, и в иных обстоятельствах Алёна никак не возражала бы против того, чтобы он ее, м-м, схватил. Но только не сейчас! С двумя этими мужчинами ей не справиться, несмотря на то что она знала парочку приемов, с помощью которых могла бы обрести свободу от очень даже неслабого захвата, но… Во-первых, охранники, не побоимся этого слова, правосудия (что-то подсказывало Алёне, что зеленоглазый принадлежал к их числу, а не просто так зашел в райотдел, по коридорам прогуляться) тоже наверняка знакомы с некоторыми приемчиками, даже еще более хитрыми, так что может завязаться преглупая драка. А во-вторых, это будет откровенное сопротивление силам правопорядка, и после этого даже товарищу Муравьеву будет затруднительно «отмазать» свою знакомую писательницу.

К счастью, Афанасьев — надо полагать, от неслыханной-невиданной наглости подозреваемой Ярушкиной — впал в моральный и физический ступор и не только за дверь не выскочил, но и звука не издал. Поэтому Алёна и зеленоглазый просто обменялись взглядами — и разошлись, как в море пароходы. Зеленоглазый продолжил дрейф по коридору, а Алёна слетела вниз по лестнице и постаралась обрести достойный вид. Еще не хватало вызвать подозрения у дежурного! Поэтому она протащилась мимо него нога за ногу, чуть ли не зевая, и вышла на крыльцо, беззаботная, аки цветочек полевой. И это было мгновенно замечено человеком, считавшим себя убийцей Сергея Коржакова и следившим за писательницей.

«Вышла, — подумал он разочарованно. — А я-то думал…»

Итак, он еще не расстался с мыслью сделать из Алёны Дмитриевой полноценную козу отпущения!

— Ушла в целости и сохранности наша дама, — глядя вслед Алёне, констатировал его напарник (на самом деле бывший убийцей), вышедший было из машины на некоторое время — размять ноги, но теперь быстро вернувшийся к ней. — Иначе и быть не могло. Потому что появились кое-какие новости. Потом расскажу. Интересно, куда она теперь направляется?

— Домой, наверное, куда же еще, — буркнул тот, кто полагал себя убийцей. — Видишь, в тридцать четвертый садится? Доедет до своего «Оперного театра» и потопает домой.

— Видимо, так и будет, — кивнул настоящий убийца. — Тогда поехали. Больше сегодня ничего интересного не произойдет, судя по всему. Мне на работу, да и у тебя дела, братец Кролик.

— Сам ты братец Кролик, — усмехнулся человек, думавший, что он — преступник, завел мотор, и автомобиль покатил в стону центра города. На пути он ловко обогнул тридцать четвертый, где — это было видно сквозь стекло — маячил легкомысленный профиль писательницы Дмитриевой.

А между прочим, граждане, следившие за Алёной, много потеряли. Ведь тридцать четвертая маршрутка в Нижнем Горьком идет не только до «Оперного театра». Она и дальше идет. И писательница Дмитриева именно туда и направилась — дальше. Она проехала свою остановку, сошла только на Варварской, а оттуда, сократив путь проходными дворами, вышла на самое начало улицы Ошарской. Точнее, к дому номер 4, где проживала коварная свидетельница Лунина.

За некоторое время до описываемых событий

После смерти прабабки минуло десять лет. Лерон было уже за двадцать пять. А она — и зеркало уверяло ее в том же! — почти не изменилась, разве что подросла и округлостей прибавилось. Многие — особенно из ведомственного дома отдыха! — тянулись к этим округлостям, только без толку. Лерон и не смотрела на этих богатых, а порой и красивых мужчин. Ведь все они были женаты, а спать с женатым может только… Ужас перед тем будущим, что сулило ей найденное в далекой юности, а потом невесть куда исчезнувшее каменье херь, может, малость и поблек, но только самую малость. Это было как в сказке о Спящей красавице: когда злая фея предсказала новорожденной принцессе, что она в шестнадцатилетнем возрасте уколет палец о веретено и умрет, отец-король немедленно велел сжечь и сломать все веретена в королевстве, чтобы уберечь дочку. Сказку эту Лерон очень любила (естественно, ее все девочки любят!), но ее смех разбирал, стоило представить только, как жили несчастные люди в этом королевстве. Неужто нитки для тканья закупали за границей? Да, можно себе представить, как проклинали короля его подданные! Неудивительно, что одна старушка втихаря решила его ослушаться. С другой стороны, ради любимой дочери каких только глупостей не наделаешь… Тут короля вполне можно понять. Однако совершенно непонятно, зачем, ну зачем надо было так спешить?! Фея же ясно сказала: когда принцессе исполнится шестнадцать лет. То есть до этой поры можно было не беспокоиться, напрясть невероятное количество ниток, а ко дню рождения принцессы со спокойной совестью сжечь веретена. Только уж подойти к делу более ответственно. Обшарить все закоулки дворца, чтобы никакая старая пряха там не засиделась со своим смертельно опасным для принцессы веретенышком.

А впрочем… Эта сказка именно о том, что от судьбы не уйдешь. Ни от укола веретеном не уйдешь, ни от поцелуя принца!

Но если от судьбы никак не укрыться, значит, судьба Лерон — именно сделаться потаскухой? Рано или поздно она сдастся на уговоры какого-нибудь отдыхающего — и все, покатится в пропасть своей жизни?

Спасение Лерон видела, как и сказочный король, в полной и радикальной перемене образа жизни. Раз — и перестали во всем королевстве прясть! Лерон же понимала, что спасти ее может только замужество.

Но за кого ей выйти замуж? Из друзей детства в деревне почти никого не осталось. А те, что остались, либо никуда не годились, либо давно уже были разобраны подружками. На всех свадьбах Лерон гуляла, от души поздравляла молодых, кричала: «Горько!» — и думала, что, кабы ей пришлось с этим Борькой (Колькой, Санькой, Мишкой и т. д.) целоваться, а потом ложиться в одну постель, зная, что в этой постели всю жизнь пролежишь, ей было бы действительно горько…

— Переборчива ты больно! В девках сидеть тебе! — пророчили ей — кто злорадно, кто сочувственно.

— Ну, знать, сидеть, — покорно кивала Лерон тем и другим.

— Ничего, доченька, суженого конем не объедешь, — успокаивала мама.

— Конечно, не объедешь, — соглашалась Лерон.

Честно говоря, ей было все равно. Девушка не хотела замуж, но, понятно, помалкивала об этом, потому что, пооткровенничай она хоть с кем-то, растеряла бы всех подруг. И без того они, расплывшиеся после родов, дебелые и тяжелые, всё с большей неприязнью оглядывали ее стройную фигуру, и улыбчивое лицо, и вольно вьющиеся волосы, и безунывные глаза. И тотчас ревниво, сторожко косились на мужей: а не засматриваются ли те на Лерон дольше, чем следует? Не норовят ли цапнуть ее за коленку или невзначай провести растопыренной ладонью по груди?

— Лерка, тебя надо срочно замуж выдать, пока против тебя вся деревня не ополчилась, — однажды сказала с беспощадной откровенностью подруга Настя. — Хватит жопой перед чужими мужиками крутить. Допрыгаешься: изнасилуют, а потом ворота дерьмом вымажут!

— Но ты же знаешь, Настён, и другие девчонки знают, что мне никто не нужен, — пожала плечами Лерон. — Никто вообще. Ни ваши мужики, ни какие-то другие.

— Тогда ты — лесбиянка, — проговорила, как в лоб клеймом припечатала, Настя.

— Сама ты лесбиянка! — растерялась Лерон.

Настя разобиделась так, что вся красными пятнами пошла. Ненавидяще уставилась на подругу, мстительно прищурилась — и вылетела из библиотеки, шарахнув дверью.

Посыпалась штукатурка.

Лерон поискала в подсобке метелочку, совок и принялась подметать. Странные люди — эти люди! Главное дело, Настёна первой начала обзываться — и сама же обиделась. По идее, это Лерон должна была обижаться, идти пятнами, мстительно прищуриваться и шарахать дверью о косяк, убегая от злоязычной подруги. Но Лерон не могла себе этого позволить. Она была на работе. Причем не в сельской библиотеке, где вольности прощаются, а в доме отдыха!

Настя, кстати, тоже была на работе. Вообще чуть ли не вся деревня пристроилась в обслугу дома отдыха, благо, штат требовался большой. Кто заделался горничными, кто уборщицами, кто подавальщицами на кухне. Кто пошел в кастелянши, кто в повара, мужчинам тоже дело нашлось в парке, на теплостанции или в гараже. Не дом отдыха, а манна небесная! Ну так вот, Настя работала уборщицей в административном корпусе, где и находилась библиотека. Это Насте следовало взять совок, метелочку и подмести осыпавшуюся штукатурку. Лерон вполне имела право ничего такого не делать, а пойти на рецепшн и доложить, что уборщица Кострыкина, вернее, Мальцева (это Настя в девушках была Кострыкина, а теперь она Мальцева, потому что за Витьку Мальцева замуж вышла) пренебрегает своими обязанностями. И Настю уволили бы. Здесь с этим строго, потому что на место одного изгнанного найдутся трое желающих. И тогда Настя вообще насмерть обидится, и Витька тоже, и половина деревни (родня Витьки и Насти) в самом деле ополчится на Лерон, и однажды утром она проснется от злорадного хохота под окошками и обнаружит, что ворота старого ее дома вымазаны вонючим, может быть, только сегодня извергнутым, дерьмом.

Да-да. Ворота непотребным женщинам или подгулявшим девкам исстари мазали в деревнях вовсе даже не дегтем, как писали господа русские писатели, а именно конечным продуктом! Большое, наверное, удовольствие — их потом отскребать… А слово «деготь» — это так, эвфемизм для защиты нежных читательских чувств.

Но ведь это мазали… или распутным девкам! А Лерон — ни то, ни другое!

И все равно — вымажут, рано или поздно. Запросто! Настя с Витькой, пожалуй, и не станут этого делать, тем паче что Лерон уже почти подмела мусор и не собирается жаловаться на подругу, хоть режьте ее (она навсегда останется благодарна Насте за то, что та придумала ей это чудное прозвище — Лерон, соединив первый слог ненавистного и грубого, похожего на собачью кличку, имени: Лерка — и нелепейшей из фамилий, какая только могла достаться человеку, тем более деревенской жительнице: Онегина), но другие сельчане, как пить дать, это ей подсудобят! Если еще раз Сенька Словкин принесет ей оранжевых гладиолусов, которыми так гордится его жена Рая… если еще раз Володька Леонтьев притащит и поставит на крыльцо полный пакет свежей рыбы, в то время как его жена Валентина будет в магазине позорить мужика, который знай машет спиннингом на берегу озера, а как уходит с пустым ведром, так и возвращается… если еще раз Серега Сторожевой придет намекать матери Лерон, что забор у них, у Онегиных, совсем покосился, надо бы его поправить, и он, Серега, это с дорогой душой сделает совершенно бесплатно, а его жена Катюха будет громогласно оплакивать поросеночка, которого придавило их собственным невзначай рухнувшим забором, сделать который мужу было сто раз говорено, так ему ж наср…, насс… и начхать на то, что дома делается и что жена говорит…

Вымажут ворота! Опозорят!

Лерон мысленным взором заглядывала в свою печальную грядущую участь, продолжая при этом сметать мусор в совок, как вдруг услышала звук открывающейся двери. Она начала разгибаться, но позади раздался мужской голос, какой-то особенно низкий, как если бы говоривший басил нарочно:

— Нет, стой так!

От изумления Лерон замерла с широко расставленными ногами, в наклон. Замешательство ее длилось какое-то мгновенье, но когда она попыталась все же выпрямиться, ее кто-то сильно схватил сзади за бедра и не позволил этого сделать, а еще сильнее пригнул к полу.

— Тебе ж сказали — стой так! — хохотнул бас. — Только брось этот дурацкий совок, метелку брось и давай, задери халат.

Лерон не поверила своим ушам и не выпустила совок и метлу, за что немедля получила увесистый шлепок по правой ягодице, а потом и по левой. При этом ее продолжали держать, из чего можно было сделать вывод, что мужчин двое: один ее держит, а другой бьет. Слезы хлынули из глаз — было больно, но тотчас Лерон подавилась всхлипыванием, услышав грубое:

— Заткнись, придушу!

И ее хлестнули снова, еще крепче, на сей раз с оттяжкой, по обнажившейся коже: форменный халат обслуживающего персонала, в котором она ходила, уже был закинут на спину, а трикотажные беленькие трусики одним рывком спущены вниз, к коленям.

Глупая надежда, что все это — нелепая шутка, розыгрыш, тупая деревенская забава, мигом исчезла. «Изнасилуют!» — всплыло в памяти пугающее Настино пророчество.

— Жаба у нее, конечно, нетраханая, — пробормотал голос, и Лерон с ужасом ощутила, как ее ощупывает чужая рука. Мягкая такая, вкрадчивая…

Она взвыла, но тотчас получила такой шлепок, что горло свело.

— Молчи, дура, — приказал незнакомец, — а то трахну через жабу ручкой от метлы, на всю жизнь запомнишь, если выживешь!

— Да у нее не только жаба, но и звизда нетраханая, — проговорил другой голос, тоже нарочитый, неестественный, какой-то шипящий.

— Говорят, — скептически отозвался бас. — Да что-то не верится. Наверняка ее кто-нибудь уже заваливал, и не раз.

— А мы сейчас проверим ее на целкость, — прошипел второй, и колючий палец полез Лерон в самое тайное ее местечко.

— Погоди, а вдруг и правда девочка она? Зачем пальцем буравить, поганиться, лучше старым дедовским способом, — пробурчал бас. — Только давай ты начинай, что ли, а то я крови терпеть не могу. Брезгаю.

— Ой, а я люблю девок-целок рвать! — обрадовался шепелявый. — Погоди, штаны расстегну.

— Не надо! Не трогайте меня! — заливаясь слезами, простонала Лерон. — Мне больно, прекратите!

Она изо всех сил стискивала мышцы, пытаясь не пропустить в себя бесцеремонный, наглый палец, такой грубый, жесткий, словно наждаком обернутый. Тоненькие волоски цеплялись за него и больно натягивали кожу.

— Атас! — настороженно прошипел вдруг шепелявый. — Идет кто-то. Слышишь? Смываемся!

В ту же секунду распахнулась дверь, раздался женский вскрик, потом Лерон ощутила сильный пинок в спину и полетела головой вперед в угол. Вслед за тем она услышала удаляющийся топот и снова женский голос:

— Что все это значит?! А ну, вставай!

Лерон, задыхаясь от рыданий, кое-как повернулась на коленях, одернула задранный халат и попыталась встать, но запуталась в трусиках, обвившихся вокруг ног, и чуть не упала снова.

Она ничего не могла разглядеть от слез, лишь какой-то смутный силуэт. Резко отерла лицо и сквозь муть кровавую, плывшую в глазах от боли и ужаса, тупо уставилась на высокую незнакомую женщину.

— Боже ты мой! — потрясенно проговорила та. — Тебя насиловали, что ли?! А я вошла, думаю, вот уроды деревенские, групповуху вздумали устроить! А тут такое…

— Они… хотели… — едва смогла выговорить Лерон. — Вы… если бы не вы…

Она вдруг мигом, словно ее пронзило насквозь, представила себе эту картину: как она валялась бы здесь, в библиотеке, на полу, окровавленная, истерзанная, опозоренная, и кто-нибудь вошел бы, и увидел… и вся деревня узнала бы… и разве ее кто-нибудь пожалел бы?! Злорадствовали бы, насмехались: «Говорили ей, не верти жопой! Вот и довертелась! Допрыгалась! Чего хотела, то и получила!» Ну и кто-нибудь уже с готовностью кинулся бы за зловонным ведерком…

У Лерон замерло сердце и губы онемели. В нерассуждающем припадке ужаса она упала лбом в пол, забилась и завыла:

— Не говорите… ради всего святого… никому не говорите, что тут видели! Умоляю вас! Хотите, руки поцелую! Умоляю!

Женщина схватила Лерон за плечи и приподняла сильным рывком.

— Нашла еще забаву — руки целовать, дура, — проворчала грубо. — Приведи себя в порядок, ну?! Будешь реветь так громко, как раз народ и сбежится. В том кране есть вода? Ну, давай, умывайся, живо!

И она подтолкнула Лерон к раковине, открыла воду, нагнула девушку к струе, а сама быстро подняла на ее бедра упавшие трусики и одернула халат.

Лерон принялась плескать в лицо воду, бормоча:

— Не говорите, не говорите никому! Умоляю! Я покончу с собой, если…

— Я тебе покончу! — грозно сказала женщина. — На, возьми полотенце, утрись.

Лерон кое-как размазала по лицу воду, смешанную со слезами, и обернулась.

— Хорошо еще, что ты не красишься, — усмехнулась женщина. — А то черные слезы текли бы. А вообще такую мордашку, как у тебя, даже слезы не испортят. Хорошо быть молоденькой. А я если плачу, то потом веки пальцами раздвигать приходится, да и физиономия вся пятнистая, как у леопарда. Жуть!

Лерон смотрела на спасительницу, растерянно хлопая глазами.

Женщина была очень высокая и очень худая. Бог не обидел Лерон ростом, в классе она всегда на физкультуре стояла за самым высоким мальчишкой класса, Витькой Викторовым, но этой даме даже Витька был бы по плечо. Нет, определенно, у Лерон от потрясения что-то с головой сделалось, на самом-то деле женщина не выше ее самой, просто на ней босоножки на толстенной платформе! Как она только ухитряется двигаться на этой трехслойной высоте?

На вид ей было лет сорок. Сухое смуглое лицо, накрашенные ресницы, а другой косметики или нет, или ее просто не видно, только на губах мягкий перламутровый блеск. Но само лицо отнюдь не мягкое: резкие черты, высокие скулы и сильный подбородок, вдобавок жесткое, насмешливое выражение. Тонкие брови изогнуты ироничными дугами. Не поймешь, то ли красива, то ли нет, да еще эти волосы, вернее, почти полное их отсутствие! Слева забрана за ухо мягкая, длинная, волнистая каштановая прядь, и это всё — остальное подстрижено почти наголо. Этакий ежик каштаново-седой. Ничего подобного этой прическе Лерон никогда не видела.

Она таращилась во все глаза на свою спасительницу, на ее худые прямые плечи, с которых небрежно свисало просторное — просто два лоскута ткани, чуть скрепленные сверху и с боков, перехваченные тяжелым кожаным поясом, изумрудно-зеленое платье. Грубоватая небрежность и утонченная женственность удивительным образом сочетались в облике незнакомки, и Лерон вдруг поняла, каким словом ее можно определить: стильная. В ней было стильно все, от небрежного, незаметного макияжа — до чрезмерно крупных перстней (ни серег, ни ожерелий, ни каких-то пошлых цепочек она не носила) и этого вызывающе-грубого пояса, и часы были стильные — большие, серебряные, очень тяжелые, на тонком запястье, и черная кожаная браслетка, сомкнувшаяся вокруг тонкой щиколотки.

Под взглядом Лерон женщина вдруг зябко поежилась, и стало видно, как под тонким шелком платья проступили крупные соски. Бюст у нее был что надо, несмотря на худобу. «Она даже лифчика не носит! — изумилась Лерон. — Вот это да! Наверняка из самой Москвы приехала! Там ведь все такие… Раскованные!»

И тут же она спохватилась, вспомнила о том, что произошло, и содрогнулась так, что даже покачнулась. Думает о какой-то ерунде, а надо ведь… Надо тайну обеспечить!

— Поклянитесь, что никому не расскажете! — взмолилась Лерон. — Никому на свете!

— Пожалуйста, если ты так хочешь, — пожала плечами женщина. — Хотя этим сволочам самое место в тюремной камере. Мужчины бывают подлы просто до изумления! Клянусь, я с удовольствием отправила бы их за решетку, но не смогу ни узнать, ни даже описать их толком: видела только со спины, и они вон в ту дверь сбежали мгновенно. — Она кивнула на боковую дверь, ведущую на лестницу.

У библиотеки было два входа, один из холла второго этажа, другой с боковой лестницы. Этой дверью почти не пользовались. Однако если в библиотеку приходил кто-то из обслуги, они всегда шли именно оттуда… Значит, эти двое были свои. Деревенские! Ведь в обслуге работали только деревенские.

Да, в общем-то, Лерон в этом почти не сомневались.

Всё. Началось то, что напророчила Настя!

Она снова всхлипнула, прижала ладони к лицу, и в это мгновение дверь из холла распахнулась и на пороге возник невысокий, но ладный и крепкий молодой человек в белом легком костюме.

— А, вот ты где, — сказал он, с упреком глядя на женщину. — Ну что ты застряла тут, скажи на милость? Мы же собрались в деревню съездить, в магазин.

— Сейчас, сейчас, — отозвалась женщина, улыбаясь. — Сейчас, мой хороший. Я тут… на минуточку… решила спросить, есть ли у них что-нибудь Уэльбека.

Лерон моргнула.

Имя ей было знакомо… вроде бы читала в «Книжном обозрении» про Уэльбека, но книг его в библиотеке точно не было.

— Ну и что? Есть? — спросил молодой человек, поворачиваясь к Лерон, — и вдруг лицо его стало изумленным: — Лерка?! Нет, правда ты?! Не узнать!

— А я тебя сразу узнала, — криво улыбнулась Лерон, продолжая одергивать халатик. — Меня с пятого класса никто Леркой не зовет, только ты. Привет, Мишка, решил навестить историческую родину?

— Его теперь тоже никто Мишкой не зовет, — вмешалась женщина. — Микка он теперь. У него был приятель — финн, вот с его легкой руки Миша и стал Миккой. Забавно, правда? Но ему, по-моему, идет. А тебе твое имя тоже идет. Лерон… Очень изысканно. Очень загадочно. И очень эклектично в сочетании с окружающей реальностью! С таким именем нужно жить в городе, в роскошной квартире, вернее, в студии. Минимум мебели, но все очень дорогое, модерн. Может быть, в японском стиле. Сочетание зеленого, коричневого и тона беж. Огромный встроенный телевизор, тахта, овальный стол, большой пуф, обязательно большой аквариум, тоже встроенный… — Женщина говорила, вприщур глядя на Лерон, словно мерку с нее снимала. — Никаких шкафов, только купе с матовой дверью. Вообще все двери раздвижные, тоже матовые, беж… нет, беж с зелеными геометрическими фигурами. Кроме рыбок — афганская борзая, непременно. Эта порода теперь не в моде, но тебе пойдет… такая же утонченная, как ты… ой, извините, я, как всегда… — Она махнула рукой, сконфуженно усмехнулась. — Я дизайном, понимаете, увлекаюсь, ну и не могу удержаться, чтобы не проектировать жилище каждого человека.

— Лерка, познакомься, это жена моего отца, — сказал Мишка, вернее, Микка. — Ты, может, знаешь… слышала, может…

С Мишкой Шестаковым Лерон выросла на одной улице. Он был на три года старше. Мишка был еще совсем малыш, когда у него умерла мать: умерла, родив еще одного сына, Шурку. Отец их, оставшийся вдовцом, работал инструктором в райкоме партии, вечно был в разъездах, так что воспитывала детей бабушка. Однако вскоре Шестакова перевели в Нижний Горький, и лет через пять он женился на дочери какого-то очень большого начальника. Конечно, тогда Лера была еще слишком мала, эти слухи дошли до нее потом, гораздо позже. Бабушка Мишкина люто невзлюбила невестку, но делать было нечего. Пришлось смириться с женитьбой сына, пришлось отправить в город младшего внука. Мишка остался жить с бабушкой и успел даже проучиться до пятого класса в сельской школе. А потом бабушка умерла. Из города приехал Шестаков и забрал сына. И с тех пор Лера его не видела… А между тем узнала с первого взгляда! И он ее тоже.

— Меня зовут Ларисса, — сказала женщина. — Да, вот так, с двумя «с» и без отчества. Мы с Миккой в отличных отношениях, правда, мальчик? Я никогда не пыталась изображать его суровую мамашу. Это смешно по отношению к подростку, каким он был, когда мы впервые встретились. С Шуриком все было иначе… Он вырос на моих руках…

Она горестно вздохнула.

Лерон сочувственно поглядывала на них исподлобья. Она знала, что отец Микки разбился на автомобиле, когда вез на дачу младшего сына. Оба погибли. Это случилос, лет десять тому назад, и с тех пор Микка жил у мачехи.

Неужели он до сих пор не женат? Или где-нибудь здесь, в просторном номере (может быть, даже в «люксе»!), его ждет блондинка с ногами от ушей?

От этой мысли у Лерон почему-то испортилось настроение. Она сама блондинка, и ноги у нее, может, еще длиннее, чем если от ушей мерить… А между тем ее участь — грубые деревенские мужики, а не этот красивый парень в белом костюме. Ее участь — Мишка, а не Микка!

Захотелось уйти, но было неудобно. То есть Микки она не постеснялась бы, конечно: подумаешь, бывший сосед, бывший одноклассник. Но Ларисса ей чуть ли не жизнь спасла, с ней надо быть вежливой.

А если так, нужно о чем-то заговорить. Лерон призадумалась, сочиняя корректную фразу. О чем бы это спросить?

На самом деле хотелось спросить, неужели такая мода в городе: носить на щиколотках кожные браслетки?

— Вы с родителями живете? — проговорила вдруг Ларисса, и Лерон радостно встрепенулась:

— Да. Приходите к нам в гости, а? На вареники. Я люблю вареники с творогом. И со смородиной тоже. Просто обожаю. И у меня такие вкусные получаются, ум отъешь! Смородины еще нету, но творог…

— Погодите, — сказала Ларисса, чуть нахмурившись. — Как же это можно сделать — вареники со смородиной? Они же кислые будут. И расклеются. И слипнутся потом, после варки! Или нужно много масла, чтобы их смазывать?

— Кислые? — удивилась Лерон. — А сахар на что? Сахару побольше в ягоду. И еще в начинку надо добавить чайную ложку крахмала. Тогда вареники не расклеются. А чтобы не слипались, их нужно поливать не маслом, а медовой водичкой. И есть со сметаной, а лучше — с холодным молоком. Эх, жаль, еще не время для смородины!

— Так, — сказала Ларисса деловито. — Я сейчас пошлю шофера в райцентр, там есть «Спар», а в «Спаре» всегда есть мороженая смородина. Сделаете нам вареники?

— Конечно. А вы в самом деле придете к нам в гости? — обрадовалась Лерон.

— Обязательно, — энергично кивнула Ларисса. — Ведь есть такой обычай, да?

— Какой? — непонимающе нахмурилась Лерон.

— Прийти к невесте в гости, чтобы проверить, какая она хозяйка, как готовит.

— К какой невесте? — растерянно улыбнулась Лерон. — Кто невеста? Чья?

— Понимаешь, Лерон, мы приехали сюда, чтобы найти Микке жену. Именно в деревне найти. Городские девчонки теперь все какие-то ненормальные, — пояснила Ларисса так спокойно, словно речь шла о какой-то сущей ерунде, ну, вроде того, что они приехали в деревню, желая купить Микке костюм в сельпо, потому что в городских магазинах не было подходящего размера. — Ну и нашли, кажется. Правильно, Микка?

— А то! — хмыкнул Микка. — Лерка, пойдешь за меня замуж?

Она молчала — недоверчиво таращила глаза, слабо улыбалась.

— Соглашайся, — тихонько взяла ее за руку Ларисса. — А я прослежу, чтобы отныне он никогда не называл тебя Леркой. Договорились?

— Она не согласится, — нахмурился Микка, и ухмылка сошла с его лица.

— Я уже согласилась, — неожиданно для самой себя пробормотала Лерон и тут же испугалась, спохватилась… а впрочем, это, конечно, шутка. Ведь не может быть вот так, ни с того ни с сего…

— И это будет самое быстрое сватовство в мире, — задумчиво сказала Ларисса, и Лерон смятенно подумала: «А ведь это, кажется, не шутка!»

* * *

Так, Ошарская, 4, квартира 2… да в нем всего две квартиры, в этом домике, который, очень может быть, помнит еще начало прошлого века, а то и конец позапрошлого. Как он выжил, этот дом, ведь совершенно в землю ушел, словно старый гриб, который уже растет не вверх, а вниз. Конечно, в нем нет удобств, конечно, полы перекошены, потолки тоже, вообще такое ощущение, что он скоро рухнет, и люди в нем живут наверняка с неустойчивой жизненной позицией. Сегодня, понимаешь, одно говорят, завтра — другое… Ну, Алёна сейчас выяснит с гражданкой Луниной отношения — и так, что бабульке в панамке мало не покажется!

Алёна постояла около раритетной калитки в раритетном же заборе, подергала за ржавую ручку, не сразу сообразив, как открыть. Оказалось, надо отодвинуть фанерку чуть выше ручки, просунуть туда руку и поднять внутренний крюк. Хитро, ничего не скажешь. Гарантия безопасности!

Крюк оказался тоже ржавый, и Алёне пришлось ополоснуть руки в бочке с дождевой водой, преграждавшей путь к крыльцу. Вытерев ладони о лопухи, притулившиеся к бочке, она вдруг ощутила, что злость ее непостижимым образом испарилась. Не осталось даже элементарного боевого задора. Неужели у дождевой воды и лопухов были какие-то особенные свойства — успокоительно-примирительные и всепрощающие? Честное слово, Алёне захотелось плюнуть на все показания на свете и просто посидеть на этом покосившемся крыльце — щелястом, покрытом плетенным из тряпочек половиком. Тряпочки когда-то были, наверное, яркие и разноцветные, но теперь все вылиняли до однообразного бледно-сине-розового состояния и из-за этого казались еще более уютными.

Честно сказать, ничего, кроме как сидеть на крылечке, Алёне делать не оставалось, потому что на двери с огромной белой цифрой два висел замок — тоже из далекого прошлого, как и сам этот дом, и крыльцо, и половики, и бочка с дождевой водой.

Итак, бабульки дома нету. Куда ж она подевалась?

— В сад она отъехала, в сад! — ответил надтреснутый голос, и у Алёны похолодела спина от мысли, что ей отвечает сам дом.

Впрочем, только такая фантастка-невропатка, как она, могла дочухаться до этой догадки, потому что нормальный человек мигом сообразил бы, что голос принадлежит старушке, стоявшей на соседнем крыльце. Нет, ну в самом деле, если бы заговорил дом, он уж как-нибудь изъяснялся бы стариковским, а не старушечьим голосом, потому что он, дом, — мужского все же рода!

— Тому дня три, как уехала.

Алёна вскинула брови. Получалось, свидетельница Лунина написала заявление на писательницу Дмитриеву — и быстренько смылась, опасаясь мести… вышеизложенной писательницы.

Алёна хихикнула и тут же приняла серьезный вид, однако старушка на ее вид внимания никакого не обращала. Такое впечатление, что ей охота было с кем-нибудь лясы поточить, а с кем и по какому поводу — все равно. Может быть, подумала Алёна, исподтишка разглядывая ее линялое платье и линялый же платочек, это на самом деле и не старушка вовсе, а такой же тряпичный половичок, лежавший на крылечке Луниной? Надоело ему лежать молчком, дай, думаю, обращусь в человека, разомнусь малость, а заодно сообщу гостье что-нибудь интересненькое…

Оно, конечно, половичок тоже был мужского рода, и ему следовало бы обернуться старичком, но, может статься, на соседнем крыльце лежала дорожка, оттого старушка из нее и произошла? Словоохотливая такая старушка-дорожка!

— Собралась, главное дело, так внезапно, будто с печки упала. Как пришла к ней эта высокая, в красном, так и схватилась Клара Ивановна собираться: ты, говорит, Варвара Никитична, не скучай, мне в сад надобно. Ну и поехала, садоводка, значит, наша!

Итак, старушку-»дорожку» звали Варварой Никитичной. Но это было далеко не самой ценной информацией, которую она выболтала. Лунина уехала в сад — на дачу, стало быть, — после визита какой-то «высокой в красном». Что-то забрезжило в памяти Алёны при этих словах, но она еще не могла разобрать, что именно, а потому уточнила:

— Эта высокая в красном — она какая была? Молодая? Пожилая? А выглядела как?

— А не могу сказать! — развела руками Варвара Никитична. — Не разобрала я. Мельком видела ее, это раз, а главное дело, она в такой блузке была, что за ней ничего не видать. Вся вот… вот… — Она повела вокруг своего тощенького стана бледными руками, порытыми старческими веснушками. — Вроде и ничего в ней особого нет, а зафуфыристая до ошеломления, по глазам так и бьет. Я хоть и старая уж, а и то стала — руки врозь: ну и блузка, думаю, с ума сойти можно! Нынче пошла на Покровку в «Дирижабль», гляжу — Матушка-заступница, а такая ж блузка в витрине стоит в этом, как его… ботике, значит… утром видела… как же его зовут-то, ботик этот…

Старушка вся скукожилась, пытаясь вспомнить, а Алёну в это мгновение настигло просветление, и она вспомнила, где видела «зафуфыристую до ошеломления» красную блузку. Вернее, алую.

Высокая женщина в алой блузке прошла мимо злополучной «Газели», у которой стояла Алёна Дмитриева, зажавшая в горсти свой разбитый нос, — прошла, не обратив на писательницу ни малейшего внимания. Строго говоря, Алёна на нее тоже не взглянула — не до того было, само собой! Зато невероятно алая блузка запомнилась. Потом женщина в такой же блузке навестила Лунину, после чего та отбыла в сад, написав злокозненное заявление на Алёну Дмитриеву и подведя ее очень сильно под монастырь. А что, если…

Глупости, конечно, это глупости, но напрашивается некая связь между двумя высокими красноблузочными женщинами. А что, если та, которую видела Алёна возле «Газели», — убийца или пособница преступника? Наверное, она далеко не ушла, наверное, следила за развитием событий, поняла, что появился шанс свалить вину на другого, вернее, на другую, крепко запутав следствие и отведя от себя подозрения. Ну, если ее саму или ее сообщника могли заподозрить, значит, они каким-то образом были связаны с этим Сергеем Коржаковым. Каким? Вряд ли у Алёны есть шанс легко и просто об этом узнать. Но она вполне может пойти и посмотреть на ее блузку в витрине некоего «ботика»… на мгновение блестящий шлягер всех времен и народов: «Ну что ж вы ботик потопили, гады?!» вспомнился ей, и Алёна еле сдержалась, чтобы нервически не расхохотаться.

— Шалун! — внезапно воскликнула «дорожка» Варвара Никитична. — Ну конечно, ботик называется «Шалун»!

Совершенно верно, встрепенулась Алёна, был на Покровке бутик женской одежды под называнием «Шалон»… что это означает, Алёна знать не знала и ведать не ведала, да и не сильно хотела — прежде всего потому, что товарец там был выставлен не про ее кошелек и даже не про ее банковскую карту. Но посмотреть-то на этот товар бесплатно можно или нет? С пользой для дела? Ведь в магазины такого уровня, как правило, вещи привозят в количестве считаном. Ну, две от силы алых блузки может там оказаться! Одна на витрине, другая… другая продана загадочной даме. И наверняка продавщица или хозяйка вспомнят, кто именно ее купил. Конечно, они могут не захотеть об этом говорить, но Алёна решила не настраивать себя на неудачу, а решать проблемы по мере их поступления. Первым делом найти бутик и поглядеть на блузку в его витрине. Потом — все прочее.

Нет, первым делом надо поблагодарить Варвару Никитичну. Может быть, даже заплатить ей, чтобы не вышло так же, как с Луниной… или она обидится? Алёна нерешительно раскрыла сумку, оглянулась — да так и замерла.

На соседнем крыльце никого не было. Наверное, Варвара Никитична вернулась в дом… может, там телефон зазвонил или еще что… странно, почему же Алёна не видела, как она ушла? А вдруг…

Че-пу-ха!

Алёна спустилась во двор и просто-таки физически заставила себя остановиться, чтобы не подняться на соседнее крыльцо и не убедиться своими глазами, что старушка не превратилась вновь в дорожку и не лежит на ступеньках — все такая же изрядно вылинявшая и добродушная.

— Чепуха, — пробормотала наша писательница, а потом крикнула погромче: — Спасибо большое! — и ринулась со всех ног за калитку, убеждая себя, что растаявшее в воздухе «Не за что!» ей просто-напросто послышалось.

Через десять минут, после пробежки по Ошарской и Малой Грузинской, Алёна выскочила на Покровку, рядом со старинным зданием госбанка, и рванула еще метров на двадцать вправо вниз, к площади Минина. Так, вот и магазин «Ле Монти», который когда-то давным-давно, лет двадцать тому назад, первым приобщал горьковчан (в ту пору городу еще не было возвращено его исконное имя) к американской шопинговой культуре. Господи боже, какие тут очереди стояли… а теперь — тишина и безлюдье. И в магазинчик, расположенный рядом, в «Шалон», не ломятся покупательницы, несмотря на завлекательную витрину: все по-летнему нежно-зеленое, словно газончик такой миленький, а посреди пламенеет алая, немыслимо-алая блузка, надетая на тощий безликий манекен. У манекена блекло-зеленые волосы, такая же юбчонка — словом, ничто не нарушает общего гармонического диссонанса. На некоторое время Алёна зациклилась было на мысли, оксюморон она сотворила или все же катахрезу, но потом она загнала подальше эти лингвистические помехи и осторожно вошла в «Шалон».

Звякнул колокольчик над дверью, и из-за стойки с платьями выглянула маленькая, тоненькая, миленькая девушка с очень хорошеньким, точеным личиком. Кусочек серебристого шелка был обернут вокруг ее тонкого стана, серебристые босоножки со стразами, бижутерия, шелковистый водопад волос, даже изящный бейджик с милым именем: «Тоня Климова» — все было в стиле, в тон, в масть. Ну что ж, это характеризовало стиль «Шалон» с наилучшей стороны!

Если абстрагироваться от реальности, конечно…

Алёна походила вдоль стендов, ужасаясь ценникам и тщательно это скрывая за восхищенными улыбками. Она искала другую алую блузку, но не нашла. Разумеется, все так, как она и предполагала. Блузок было две, одна еще осталась в магазине, вторая продана загадочной даме. Теперь надо было половчее вызнать, кому именно…

Алёна замерла у окна:

— Какая красота! Я бы хотела примерить эту блузку. Поразительно насыщенный цвет! Какой это размер?

— А у вас какой, сорок шестой? — Продавщица смерила ее опытным взглядом. — Да, размер ваш. Сейчас сниму, минуточку.

Тоня Климова стащила с витрины манекен и принялась его раздевать. Манекен держался индифферентно.

— Сколько блузочка стоит? — спросила Алёна, изо всех сил ему подражая.

— Пятнадцать тысяч рублей, — ответила Тоня и исподтишка взглянула на Алёну, проверяя ее реакцию.

Лицо нашей героини по-прежнему не выражало ничего, кроме искреннего влечения к изделию из алого шелка. Не все ли равно, сколько оно стоит, покупать в этом «ботике» Алёна все равно ничего не собирается.

— А сколько экземпляров той или иной модели к вам приходит? — спросила она как бы между прочим, входя в примерочную. — Вроде бы я видела буквально два дня назад одну даму точь-в-точь в такой же блузке… Не хотелось бы столкнуться с ней лицом к лицу на Покровке. Не припомните, это была ваша постоянная клиентка?

— В такой же блузке? Быть того не может! — решительно воскликнула Тоня Климова. — К нам почти все в единственном экземпляре поступает. А такие экстравагантные вещи — само собой. Нет, вы, наверное, перепутали, это была не наша блузка.

Нет, перепутала не Алёна, которая даму в алой блузке практически не разглядела из-за слез и боли, а Варвара Никитична… Да уж, нашла себе наша героиня консультанта по модным вещам, ничего не скажешь! Ну что ж, простим доброжелательной старушке, она от всей души хотела помочь.

В принципе можно было вернуть блузку — к чему она теперь, но Алёна понимала, что выглядела бы глупо. Поэтому она решила все же примерить вещичку… вообще-то любопытство разбирало ее, очень хотелось посмотреть на себя в такой одежке. В такой дорогой одежке!.. Красный цвет Алёне, с ее светлыми глазами, радикально не шел, но никто ведь не увидит, верно?

И хорошо, что никто не видел. Мало того что в этом алом сиянии писательницу Дмитриеву было просто не разглядеть, вдобавок блузка оказалась широковата ей в груди и узковата в талии. С грудью ладно, второй номер нашу героиню вполне устраивал, а вот убедиться в том, что у тебя на талии пара сантиметров лишних, — это, конечно, серьезный удар.

— Ну как размерчик, подошел? — послышался вкрадчивый голос продавщицы. — Хотите пройти к большому зеркалу?

— Нет, — буркнула Алёна на оба вопроса, но расшифровку выдала в краткой форме: — Она мне в груди велика.

Торопливо потянула с себя блузку и вдруг замерла: ноздрей ее коснулся незнакомый запах. Духи… интересные духи! Весьма чувственный, хотя и несколько грубоватый аромат. Почему-то ими пахнет от блузки. Это что, аромат ткани? Как бы не так! Пахнет под мышками, пахнет в вырезе, пахнет под воротничком. Блузка надушена. Невозможно так пропитать вещь духами, только однажды примерив ее. Ее кто-то носил, и не один день, вот в чем дело!

— Вообще-то эта вещичка уже ношеная. — Алёна вышла из примерочной с возмущенным видом и сунула продавщице блузку. — Она пахнет какими-то очень тяжелыми духами!

Тоня Климова уткнулась носом в комок алого шелка, потом подозрительно повела ноздрями в сторону Алёны.

— Да, — пробормотала озадаченно, — у вас пристрастия умеренные — «Burberry Brit Red». А это… «Agent Provocateur».

— «Ажан провокатёр»? — повторила Алёна. — Агент-провокатор? Что, серьезно так называются духи?

— Конечно, — кивнула Тоня Климова. — Я раньше работала в «Ланкоме», хорошо в запахах разбираюсь. Тем более аромат очень модный, его все берут, и если он идет даме, и если нет. На духи ведь тоже мода существует. Правда, дамы покупали «Agent Provocateur Maitresse», «Агент провокатёр госпожа», это женский аромат. А здесь мужской парфюм, я слышу. Впрочем, некоторые дамы у нас покупали более дерзкие духи. Говорят, многие смешивают разные запахи, мужские и женские. Конечно, может получиться фантасмагорическое сочетание…

— Не о духах речь, — перебила Алёна. — Меня изумляет, что у вас выставлены и продаются поношенные вещи! А ценник, если присмотреться, заново приколот, не фирменный…

Лицо Тони Климовой сделалась цвета блузки.

— Наверное, — пробормотала она пристыженно, — то есть… может быть, то есть это скорей всего… хозяйка брала блузку для рекламного показа товара. Знаете, бизнес-леди иногда надевают на такие демонстрации модели из своих бутиков, чтобы представить оригинальные коллекции.

— Ага, — глубокомысленно кивнула Алёна, — понимаю теперь, где я уже могла видеть эту блузку. Наверняка на одном из таких показов. — На самом деле она в жизни не была на подобных шоу, но кому это интересно? — А ваша хозяйка — она высокая, с пышной грудью и тонкой талией?

— Нет, ой, нет! — хихикнула Тоня. — Она беленькая, кудрявенькая, розовенькая, полненькая такая, совсем даже не высокая, а насчет талии… — Тоня стыдливо отпустила глаза и умолкла.

Собственно, слова были излишними: гримаска говорила сама за себя.

В эту минуту зазвонил телефон на прилавке, и Тоня отошла, не переставая хитро улыбаться.

Алёна задумчиво смотрела ей вслед. Забавно… Невысокая полная женщина без талии в эту блузку точно не влезла бы. Значит, хозяйка давала ее кому-то другому. Для показа или?..

— Здравствуйте, Наталья Владимировна! — воскликнула тем временем Тоня с такой радостью, что легко можно было угадать, с кем она говорит. — Да, покупатели есть, одна дама. Хотела блузку купить, алую, фирма «Helen Lionelе», я ее в витрину выставила, но эта дама почувствовала, что от блузки духами пахнет, я сказала, может, это вы надевали ее на показ моделей… хотя духи вроде не ваши… Может, скидочку дадим, а? Что?

Голос Тони упал, как ртутный столбик при резком похолодании. И до Алёны долетел из трубки громкий, даже пронзительный крик:

— Идиотка! Я же сказала — повесь на стойку среди других вещей! И какая тебе скидочка еще, она же и так под уценку попадает, это же модель из старой коллекции! За каким чертом ты ее сунула в витрину?!

Тоня что-то лепетала, пыталась оправдаться, заглушая хозяйское возмущение. Наконец она положила трубку и повернулась к Алёне. Глаза ее блестели, полные слез.

Алёна торопливо прикрыла любопытство, которым так и загорелось ее лицо, маской глубокого сочувствия. Нет, конечно, она и в самом деле очень сочувствовала Тоне Климовой, тем паче что некоторым образом была виновницей скандала, который закатила продавщице хозяйка.

— Что случилось, Тонечка? — спросила она самым проникновенным на свете голосом. — Суровые законы капитализма в действии?

— Да ну ее в… — Нежное создание в стразах употребило такое утилитарное название некоей части человеческого тела, что у Алёны Дмитриевой, ненавидевшей инвективную лексику, ощутимо завяли уши. — Наехала на меня, главное, что я выдала коммерческую тайну. Ё-пэ-рэ-сэ-тэ, какая тайна?! У нас в клиентках главная организаторша этого шоу моделей, фиговый листок, так она здесь позавчера, что ли, была, звонила об этом их дурацком шоу на все стороны, Наталью приглашала участвовать, та, конечно, со всех ног туда побежит, ради рекламы бесплатной она зарежется! — В голосе Тони прозвенело отчетливое презрение, но Алёне было не до обуревавших продавщицу чувств, ее интересовало другое.

— Фиговый листок?! — изумленно повторила она. — Это что ж такое?

— Название магазина, конечно, — снисходительно пояснила Тоня. — У нас дамы все, как шпионки, с кличками, — по названиям своих магазинов. Так хозяйка завела, так и пошло.

— Ну, я так понимаю, «Фиговый листок» — это магазин белья? — предположила Алёна.

— Да я не знаю, если честно, — призналась Тоня. — Во-первых, их тут туева хуча ходит, я же говорю, а магазины из рук в руки переходят, названия все время меняются. У меня головы не хватает — все их запомнить! Изощряются дамы почем зря. «Роза Азора»…

— Это цветочный? — перебила Алёна.

— Да нет, это как раз магазин белья, мужского и женского. А «Фиговый листок», я вспомнила, это — пряности.

— Интересно, в чем его хозяйка выступает на показе моделей? — хихикнула Алёна. — Ее продукция вряд ли подойдет.

— Ну, она или у нас одевается для шоу, или в каком-нибудь другом магазине, который хочет себя прорекламировать. Бывает, что все дамы одеты в одном бутике — одежном, в одном — обувном, в одном — аксессуаров.

— Такой магазинный бенефис, — сказала Алёна. — Понимаю! Только странно, что я никаких «Роз Азора» и «Фиговых листков» никогда не улицах не видела.

— А вы бывали в крупных торговых центрах, ну, вроде «Режь, Публика!», «Этажи»? Они там все и расположены.

— Ах да, — кивнула Алёна. — Теперь вспомнила, видела я что-то такое…

На самом деле, нельзя вспомнить то, чего не знаешь. В «Режь, Публика!» и в «Этажах» Алёна не поднималась выше подвальных уровней, где находились очень хорошие продуктовые магазины. Общение с ними ее кошелек выдерживал. Но все эти бутики… Да и ладно, можно и без бутиков прожить. Вот ей, к примеру, нравилась сеть магазинов женской одежды «Glance». Шьют в Москве, ну и что? Цены по карману, вещи хорошие, дизайн симпатичный, а главное, и платья, и брюки, и блузки сидят на Алёне идеально. А обувь она предпочитала в «Эколасе» покупать. С ее размером, знаете ли, особо не разбежишься, да и подъем у нее высокий, тоже проблема непростая!

— Еще есть «Рыцарь моего сердца», — продолжала, увлекшись, Тоня. — Это магазин перчаток, зонтов, сумок, ремней. «Бонжур» — кофе, чай, разные виды сахара: и коричневый, и тростниковый, и разный-всякий. «Снежный человек» — меховая и кожаная одежда. «Красный шерл» — это…

— Ювелирный, конечно? — предположила Алёна.

— Не совсем. Дорогая бижутерия. «Мур-мур» — сеть бельевых магазинов, главные соперники «Розы Азора». Бельем торгуют и «Лакорида», и «Амор», и «Либидо»…

Алёна слушала Тоню, а мысли ее текли в другом направлении. Думала она о хозяйке магазина «Шалон», которая так бурно возмутилась тем, что алая блузка попала в витрину. Возможно, конечно, репутации магазина повредило бы, окажись модель прошлогодней коллекции выставлена среди новых вещей. А может быть, тут дело в другом?

Конечно, нельзя точно утверждать, но что, если Варвара Никитична узнала блузку? Что, если именно в ней приходила к Луниной загадочная дама, после визита которой в милицию попал злобный донос на Алёну Дмитриеву, вернее, гражданку Ярушкину? И если та же дама проходила мимо «Газели», в которой потом оказался труп…

Хотя вряд ли. Слишком уж приметную вещь она на себя надела. Очень уж блузка бросалась в глаза.

Да неужели, возразила самой себе Алёна, ну и что тебе бросилось в глаза, что именно? Блузка, и больше ничего. Только блузку заметила и Варвара Никитична. Вы не знаете ни возраста, ни цвета волос этой женщины, ни черт ее лица не рассмотрели. Вот и вышло, что замаскировалась она весьма хитро. По принципу: под свечой всего темнее. Но решила избавиться от своего «маскхалата», отдав его в тот же бутик, где покупала. Наверное, у нее с этой хозяйкой «Шалона», Натальей Владимировной, очень дружеские отношения. Вполне возможно, что она тоже бывает на этих шоу моделей. И, значит, если познакомиться с мадам «Шалон», можно разведать путь к ее приятельнице. Ближайшая вечеринка бизнес-дам, это самое шоу моделей, — самый удобный способ это сделать. А главное, вечеринка уже послезавтра, долго ждать не придется.

Алёна Дмитриева не отличалась терпением. А ведь говорят мудрецы: поспешишь — людей насмешишь…

За некоторое время до описываемых событий

— Нет, это просто фантастика какая-то! — простонал Микка с тихой яростью и резким движением отер пот со лаб.

— Ну что ж тут такого? — ласково сказала Лерон. — Все машины ломаются. Жаль, конечно, что твоя сломалась именно сейчас, но…

— Да какое, на хрен, может быть «но»?! — вскричал Микка. — «Лексус», сломавшийся через месяц после покупки… такого не может быть, потому что не может быть никогда! Не может быть по определению! У него же гарантия! Минимум три года и сто тысяч кэмэ пробега! А я его месяц назад купил. Новенький! И он встал. Я ж тебе говорю, это фантастика.

— Может, там засорился бензонасос? — робко предположила Лерон. — Или… коротит?

Не то чтобы она хоть что-то понимала в автомобилях вообще и в бензонасосах в частности. А что там могло закоротить, совершенно не представляла. Но она где-то слышала эти слова, знала, что они имеют отношение к автотранспорту, а сейчас до зарезу надо было что-то сказать, чтобы успокоить мужа.

— Лерон… — устало простонал Микка. — Ты лучше помолчи, ладно? У тебя устарелые представления о жизни. Думаешь, участь водителя — поднять крышку капота и торчать жабой кверху? Или лежать под машиной? На то и дает бог человеку деньги, чтобы он ездил на автомобилях, которые в принципе не приходится ремонтировать весь гарантийный срок, а то и дольше, понимаешь? Ни лежать под ними не надо, ни торчать в них. А в случае чего ими занимаются профессионалы.

— Но сейчас профессионалов нет, — тихо сказала Лерон, поежившись при слове «жаба». После той жуткой истории в библиотеке она на это слово как-то очень болезненно реагировала. — И что же мы будем делать? Сама машина ведь не поедет. Может, остановим кого-то? Ну, вдруг люди посоветуют, подскажут что-нибудь?

Мимо протрюхала битая-перебитая желтая «копейка», набитая людьми, детьми и собаками с кошками. За ней следовала столь же заслуженная и столь же побитая «Волга». Потом прокатила «Нива», чадя бензиновой гарью…

— Ты думаешь, владелец такой машины что-нибудь понимает в «Лексусах»? — ухмыльнулся Микка. — Ты только представь, он сейчас достанет гаечный ключ и, ухарски размахивая им… Нет, мне даже подумать о таком страшно! Придется звонить в сервис.

Он вынул из кармана мобильник, набрал номер, но тотчас, буркнув:

— Еще и сигнал не проходит! — вылез из машины и пошел по шоссе, отыскивая место, откуда можно прозвониться.

Лерон устало опустила голову на спинку сиденья и прикрыла глаза.

Ничего удивительного, что «Лексус» сломался. Совершенно ничего! Столько завистливых глаз было на него устремлено, это ужас! Если бы взгляды могли воспламенять, Миккина машина давно бы уже вспыхнула синим пламенем. А вместе с ней сгорели бы и Микка с новобрачной супругой. Вспомнить хотя бы, какой скандал закатила своему Витьке на свадьбе Настя… Конечно, она была уже сильно пьяна и не ведала, что буровила, однако виноватила Витьку за то, что он вернулся после службы в родную деревню, а не застрял в своем Тихоокеанском флоте, в городе Находке.

— Если б не ты, если б ты не вернулся, я, может, и вовсе замуж бы не вышла! — рыдала Настя. — И была бы такая же тощая, как Лерон! И тогда Мишка на мне женился бы! И меня б в город завтра увез! Если б не ты!

Еще счастье, что все кругом уже совершенно перепились и лыка не вязали, в том числе и Витька, а не то он заколотил бы, конечно, Насте эти ее слова в глотку обратно. А наутро он вряд ли их вспомнит, после такого количества выпитого самогона, который контрабандой притащили мужики на свадьбу Микки и Лерон. Витька даже вряд ли слышал, что, собственно, говорила Настя. Но Лерон слышала и ужасалась.

Она всегда, всю жизнь, больше всего на свете боялась человеческой зависти. И раньше-то, пока она сидела в девках, подруги завидовали ей. А уж теперь, когда появился Микка… с его белым костюмом и машиной… Какое счастье, что у них в деревне прошла только «предварительная свадьба», как назвала ее Ларисса, когда знакомилась с родителями Лерон, а основное бракосочетание должно было состояться в городе! Наверное, все друзья у Лариссы и Микки такие же богатые, как они, они не будут завидовать, не будут, как теперь модно говорить, нагонять негатив. Лерон просто физически ощущала черные клубы этого негатива, которые так и собирались вокруг них с Миккой. Было невыносимо жаль, что Лариссе пришлось уехать в город. Лерон в ее присутствии чувствовала себя гораздо увереннее, чем даже рядом с родной матерью. Мама сидела за столом — тихая-тихая, ослабевшая от счастья, от того, что так хорошо «пристроила» дочку, что теперь можно спокойно умереть. Лерон понять не могла, откуда у сорокапятилетней женщины такая усталость от жизни, такая покорность по отношению к смерти. Считает себя старой старухой, а вот Ларисса, которой лет ненамного меньше, выглядит и ведет себя, как настоящая победительница — и жизни, и смерти! Ее уверенность в себе придавала Лерон сил. Ну очень жаль, что Ларисса уехала — какие-то срочные дела вынудили ее и отдых прервать, и молодых бросить.

— Не обижайся, — сказала на прощанье Ларисса, приобняв Лерон за плечи. — Если я не поеду, сорвется очень важная сделка. И я не получу большие деньги. А они мне сейчас нужны. Я хочу отпраздновать вашу свадьбу в городе, как надо, хочу, чтобы у жены моего сына — а ведь я Микку люблю, как родного! — было все самое лучшее. Дурак тот, кто сказал, будто деньги дают свободу. Они нас закабаляют так, что никакому рабовладельцу не снилось. Не они трудятся на нас, а мы на них.

— Но миллионеры… — заикнулась было Лерон.

— И миллионеры трудятся. А ты думаешь, они только сигары курят да кверху пузом лежат? Только у них есть огромный штат работников, приумножающих их капиталы. А мы — мы отнюдь не миллионеры, поэтому вкалываем сами. А ты что, думала, за миллионера выходишь?

И, хохотнув, она прыгнула в свой красный приземистый автомобиль… кажется, это был «Хёндай», а может, и нет, Лерон не разбиралась в таких шикарных машинах, и укатила.

Микка тоже хотел увезти Лерон в город сразу после пирушки, но матушка аж руки заломила:

— Да вы что это, ребятки?! Рекорд поставить решили? И так у вас самая быстрая свадьба на свете, правильно Ларисса говорила. Вы ж только позавчера познакомились…

— Да вы что, тетя Лида? Мы ж с вами соседями всю жизнь были! Я Лерку еще в пеленках помню! — хохотнул Микка.

— Оно так, — согласилась мать. — Но жениться вы надумали только позавчера. За один день все устроили: и платье из города привезли, и фату. И венчание заказали в церкви, и пир в столовой дома отдыха… Сегодня уже свадьбу отметили и повенчались. И сразу уезжать?! А как же брачная ночь? Не по-людски это, коли жених и невеста ночь в родном доме не проведут. Примета плохая.

— Вообще-то они и пировать-то права не имели, — ехидно сказала соседка, тетя Валя Коврова. — Повенчаны, а не зарегистрированы. Это еще посмотреть надо, как батюшка решился окрутить их без штампа в паспорте. Нарушение закона небось… Вот как доложут в епархию… Эх, получается, с деньгами и правда в царство небесное без очереди влезешь…

— А тебе-то что? — сурово поглядела на подругу мать Лерон. — Ты и на венчании была, и за столом громче всех «Горько!» кричала. Сейчас-то отчего засуетилась, скажи на милость? Иди, иди домой! Сама не понимаешь, что говоришь. Пить надо меньше!

Но как только пьяненькая тетя Валя, пошатываясь, вышла из дому, мама испуганно поглядела на Лерон:

— А ведь и правда, доченька… у нас же только пропой был, а не свадьба. Вы ж еще так… вроде как не по правде… не по-настоящему…

— Ну, знаете, тетя Лида! — обиделся Микка. — Венчание — это вам не по-настоящему?! Раньше наоборот было, простая регистрация законным браком не считалась. А вы…

— Так ведь теперь не раньше, Мишенька, а — теперь, — вздохнула мать. — Ну ладно, всякое, наверное, бывает. Все смешалось ныне в мире, смешалось и в жизни. Одно прежнее осталось: мать смиряться должна перед мужем дочери. Вот и я смиряюсь. Увезешь дочку в город — увози. Но только эту ночь поспите в нашей родительской постели, на которой и моя бабушка, и мать моя, и я сама в первый раз с мужем спала. И все мы жили счастливо и полюбовно. Чего и вам с Лерочкой желаю от всего материнского сердца! Идите, постелено уже. Простыни там… ручное кружево, бабка вязала когда-то…

— Простыни завтра — на забор. Как заведено! — хихикнул кто-то в толпе гостей, терпеливо ожидающих, чем закончится этот спор.

— Это еще зачем? — удивился Микка.

— Невеста знает! — послышался еще чей-то хохоток, и Лерон торопливо потянула мужа в комнату, чтобы не слышать издевок, которые чудились ей в каждом слове, в каждом звуке…

«Наверняка ее кто-нибудь уже заваливал, и не раз», — вспомнила она те подлые слова в библиотеке — и с трудом сдержала дрожь.

Вот чего с нетерпением ждет деревня! Посмотреть, окажутся ли на простыне красные пятна, свидетельство «целкости» этой гордячки Лерон. И если их там не будет… Ох, наверное, не в одном доме уж стоит у порога поганое ведро и заготовлен тряпичный квач, чтобы мазать ворота, на которых в урочный час повиснет белая чистая простынка или не появится вообще ничего.

Лерон не пощадят.

А чего она боится-то? Она же знает, что девственница, а значит, с простынями все будет в порядке.

Родители нынче отправились ночевать к соседям. Молодые остались в доме одни.

— Пить охота, — сказал Микка. — Чего ты хочешь, шампанского или белого вина?

— Лучше компоту, — застенчиво сказала Лерон.

Вообще-то она не отказалась бы выпить вина и хоть немного одурманиться, ведь страшно… страшно ложиться в постель с совершенно чужим мужчиной, осознавая, что она его вовсе и не любит, не хочет и сказала «да» потому, что Микка и Ларисса возникли перед ней, будто тропинки в дремучем лесу, где она заблудилась… она не могла больше оставаться в той жизни, какой жила прежде, и остро поняла это там, в библиотеке, — в ту минуту, когда грубые мужские руки задрали на ней халат и сдернули трусы. И все эти три дня она прожила в каком-то нетерпеливом угаре, который развеялся вдруг сейчас — и на смену ему пришла трезвость, и страх явился, и в то же время — страстное желание узнать наконец то, что знают все.

Все ее подруги, кроме нее.

Но сейчас, вот сейчас узнает и она…

Да, для храбрости хорошо бы вина глотнуть! Или даже коньяку!

— Давай компоту! — радостно сказал Микка. — А то ведь завтра за руль.

Лерон разочарованно вздохнула, но постеснялась возразить. Пошла в кухню, цепляясь за углы и стулья шумевшим платьем, напоминая самой себе призрака, который забрел в чужой дом, даже не зная зачем… как странно, что она родной дом ощущала сейчас совершенно чужим и даже враждебным!

Принесла большие кружки с холодным компотом в спальню. Микка уже лежал в постели, закинув руки за голову. Его тело казалось очень смуглым на белоснежных простынях. Черные обтягивающие шортики перечеркивали его бедра.

Нет, в каком-то журнале Лерон читала, что такие вот трусы называются вроде бы боксеры. Кажется. А может быть, и нет.

Он приподнялся, взял кружку у Лерон, выпил залпом.

— Ох, вкуснотища! — простонал сладострастно. — Слушай, я компот твоей мамы всю жизнь помнил. Как она его варит, интересно? Ты научилась?

Лерон кивнула.

— Это хорошо! А там еще осталось, в кастрюле?

— Принести?

— Да я сам схожу, попью вволю. — Микка встал с постели. — А ты раздевайся, а то поздно уже. Спать охота, спасу нет.

Лерон аж покачнулась от изумления.

Как это — раздевайся? Сама? А как же… она видела в кино… и Настя рассказывала, что ее Витька… ну, типа, срывать надо одежду и швырять ее куда попало или, наоборот, действовать медленно и осторожно…

Лерон машинально спустила с плеч бретельки платья, изогнувшись, расстегнула «молнию» на боку. Платье соскользнуло на пол. Лерон осталась в белом лифчике, который застегивался на груди, а лямочек не имел, в трусиках — тоже белых, и в белых же чулках, которые держались на ногах сами собой. На всякий случай Ларисса велела ей еще и подвязки круглые, кружевные надеть. Но Лерон об этом пожалела, потому что они были слишком тугими и натирали кожу. Постепенно она к этой боли притерпелась, но сейчас не удержала стона, когда обнажились натертые местечки.

Она сунула подвязки на стул, на спинке которого уже висело платье, и взялась было за чулки, но призадумалась. Огляделась, но нигде не нашла даже подобия ночной рубашки. Да, об этом они с Лариссой забыли, когда заказывали по телефону из Нижнего Горького платье, белье, фату. Можно достать из комода одну из свою рубашек, но они самые простенькие, ситцевые. Для брачной ночи вряд ли годятся!

Микка сейчас придет. И она что — будет лежать в постели, ожидая его, — голая?! Нет. Нет, это… перед чужим мужчиной… невозможно! Ну да, может быть, когда-нибудь Микка и станет ей близким. Но еще не стал!

Микка вошел в спальню, потирая живот, который показался Лерон надутым. Сколько же он выпил компоту? Похоже, целую кастрюлю!

— Ух ты, какая красота… — пробормотал он, глядя на Лерон. — Отличное белье! Что ни говори, Ларисса во всех этих женских штучках суперски разбирается. Недаром ее магазин процветает. У тебя «Marina Verrano» или «Brassil Gold»?

Лерон непонимающе хлопнула глазами. Это он про марку белья? Но она не прочитала, что там было написано на этикетках.

— Не знаю…

— Дай посмотреть, — сказал Микка и потянул Лерон к себе.

Она напряглась, но он был сильнее. Прижал, повернул ее спиной к себе и оттянул трусики сзади, отыскивая этикетку. Лерон физически ощущала, как его взгляд скользит по ее ягодицам.

— Что ж ты там прочитаешь? — спросила она чужим голосом. — Темно ведь.

— А я мобильник включу, — сказал Микка. — У меня в мобильнике фонарик есть.

Не отпуская Лерон, он потянулся к брюкам, лежавшим на стуле, пошарил там, и Лерон увидела, как по полу к постели скользнул лучик света, а потом переполз в ее трусики.

— Правильно, — довольным голосом сказал Микка. — «Marina Verrano». Они знаешь какие молодцы! Трусы у них — танго, в ягодицы не врезаются, в попу не лезут. Очень удобная вещь. Мне вообще-то стринги больше нравятся, но танго тоже хороши. На твоей попке все от «Marina Verrano» будет отлично смотреться. На тебя с какой стороны ни погляди — для рекламы на все сто годишься.

— Для рекламы чего? — удивилась Лерон.

— Белья, — усмехнулся Микка. — У нас же семейный бизнес — торговля бельем, мужским и женским, для среднего класса: не убиться, каким дорогим, верхний предел — двести долларов, нижний — полторы тысячи рублей за лифчик, трусы за тысячу. Ну и нужны хорошие тела для рекламы. Ларисса сразу…

Он осекся.

— Что-то я не то буровлю в брачную ночь, — пробормотал, скользнув рукой в трусики Лерон, меж ее испуганно напрягшихся ягодиц.

Лерон дернулась, но Микка поймал ее рукой за грудь, прижал спиной к себе.

— Ляг на живот, — приказал шепотом и чуть толкнул ее между лопатками, так что она распростерлась на кровати.

Лерон зажмурилась, чувствуя, как его вдруг похолодевшие пальцы потянули вниз трусики, стащили чулки и расстегнули лифчик. Теперь она лежала перед ним голая.

Ладонь Микки медленно тискала ее ягодицы. Бледный лучик метался по стенам, и Лерон, изредка решавшаяся открыть глаза, понимала, что Микка разглядывает ее при свете мобильника.

Лерон было зябко и чуточку страшновато. Она стеснялась этого пристального осмотра, этих прикосновений к своему заду. Нужно было, наверное, повернуться к Микке, поцеловать его… Но оказаться перед ним лежащей на спине она стеснялась еще больше. Или боялась? Лерон хорошенько не понимала.

— Да, задница у тебя классная, — пробормотал Микка. — А ну-ка, надень вот это.

Он сунул ей в руку что-то шелковистое, теплое на ощупь, черное. Лерон с изумлением поняла, что это его трусы.

Он их снял, чтобы она…

Надеть мужские трусы?! Что за бред?

Стоп. Надо терпеть. Лерон читала, будто у мужчин бывают всякие там сексуальные фантазии и женщина должна этому радоваться. Во всяком случае, не спорить.

А что, это даже интересно — надеть мужские трусы…

Лерон встала с постели и принялась одеваться, изо всех сил стараясь не глядеть на Микку.

Он ведь тоже стоял голышом. Она никогда не видела живьем обнаженного мужчину, с тех пор как через их деревню прошли нудисты…

— Погоди, надень застежкой назад, — приказал Микка, и, как только Лерон натянула трусы, снова толкнул ее, заставил лечь на живот, а сам встал на колени, стиснув ее бедра между своими ногами. Лерон чувствовала его пальцы, расстегивавшие крошечные пуговки на ширинке трусов.

«Жаба у нее, конечно, нетраханая… Молчи, дура, а то трахну через жабу ручкой от метлы, на всю жизнь запомнишь, если выживешь!»

Лерон содрогнулась от отвращения.

Неужели Микка хочет… В книжках и журналах это называется «анальный секс». Но нужно его попросить, чтобы не делал этого. После того кошмара, который Лерон пережила в библиотеке… Нет!

— Не бойся, — прошептал Микка очень нежно, словно угадав ее страх. — Я не сделаю ничего, что будет тебе неприятно. Я вообще ничего не буду делать. Только посмотрю на твою красивую попочку — и всё. А ты лежи… лежи так, не шевелись. Просто лежи!

Послышалась тихая музыка, и Лерон поняла, что Микка включил ее в своем мобильном. Странная такая мелодия! Течение ее было обрывистым и перемежалось с надрывными стонами мужчины. Иногда он что-то бормотал чуть слышно, вроде бы по-итальянски, а может, и по-испански, кто его разберет. Шепот был задыхающимся, страстным, и Лерон чудилось, что это объяснение в любви. Кто-то, какой-то неизвестный мужчина задыхался от любви к ней, ну конечно, к ней, к кому же еще! Микка, наверное, постеснялся сам сказать ей о своих чувствах, поэтому включил музыку. А ведь он, наверное, влюбился в Лерон с первого взгляда, если так стремительно сделал ей предложение. Нет, вернее сказать, он давно любил ее, всю жизнь, она — его первая любовь, первая и последняя. Но он просто не успел сказать ей об этом. Вот сейчас он перевернет ее на спину и, целуя в губы, шепнет…

Голос певца сделался громче, пронзительнее, надрывнее, и с ним сплелся сдавленный стон. Не сразу одурманенная музыкой Лерон сообразила, что это стонет Микка!

И одновременно что-то горячее брызнуло ей на спину.

Что случилось?!

Перепугавшись, Лерон резко повернулась — и замерла, увидев, что ее муж стоит на коленях с мучительно зажмуренными глазами, зажав в ладони свой член.

Микка… ее новобрачный супруг… он ласкал себя, глядя на жену, и кончил ей на спину?!

Нашел место!

Но почему, почему?! Что это значит?!

— Ох… — простонал Микка и упал лицом в подушку. — Замечательно… А теперь, Лерон, давай спать, а? — пробормотал он сонно. — Завтра, все остальное — завтра… Дома! Я так устал, что… просто ничего не смогу сегодня. У меня от этого компота что-то ужасное с желудком творится. Я его выпил целую кастрюлю, дурак! Если я сейчас… я просто боюсь, что меня стошнит, ты извини…

Голос его звучал все глуше.

Лерон не верила своим ушам.

Да нет, этого не может быть! Микка шутит! Так не бывает! В первую брачную ночь такого просто не может случиться!

Компот? Да при чем тут вообще компот?!

Да он и в самом деле засыпает… А как же? А как же кровь на простыне?! Как же простыня на заборе? Да ведь завтра… Завтра ее и ее семью ждет страшный позор!

Лерон взвыла так, что Микка даже подскочил:

— Ты чего так орешь? Всю деревню разбудишь. Подумают, что я тебя тут насилую.

— Микка, изнасилуй меня! — жалобным, громким шепотом забормотала Лерон, ужасаясь своих слов, но все же выговаривая их. — Иначе нельзя. Ты должен это сделать! Иначе… они обмажут забор…

Микка долго ничего не мог понять в ее бессвязной, сбивчивой речи. Какие-то простыни, какая-то кровь, какой-то забор, какое-то дерьмо — и позор. ПОЗОР!

— Дикость какая, — пробормотал он наконец. — Ну просто дикость невероятная. И что нам теперь делать?

Лерон недоверчиво смотрела ему в глаза:

— Ты что, Микка?! С ума сошел? Сегодня же наша брачная ночь…

— Ой, Лерка, ну это кошмар, — пробормотал он обиженно. — Ну я не могу. У меня аллергия на… ну, на девственную кровь. Понимаешь?! У меня была одна девушка, мы с ней переспали, она была девственница… это ужас был, полный атас, я сразу весь прыщами покрылся, чесаться стал. А член у меня в одно мгновение так распух, что застрял в ней, я его еле вытащил. Мне даже уколы потом делали, чтобы опухоль спала. Уколы в самую головку! Ужас, как больно! И я начинаю задыхаться вдобавок. Это такая болезнь, виргофобия называется — боязнь девственниц. Очень редкий вид аллергии с возможным отеком Квинке. То есть я вообще задохнуться могу, — пояснил Микка на всякий случай.

— Но есть же презервативы, — заикнулась Лерон, чуть не плача. — У всех мужчин… Я читала в журналах, что мужчина всегда должен иметь при себе…

— На латекс у меня тоже аллергия, — махнул рукой Микка. — Клиника, словом.

— Так что ж мне, девушкой оставаться?! — сдавленно пискнула Лерон. — А как же мы будем жить? И дети… Нет, Микка, ты, наверное, шутишь!

— Хорошие шутки, — проворчал он. — Откуда я знал, что ты меня сегодня прямо к стенке поставишь?! Я хотел тебя в городе к гинекологу сводить, к хорошему, чтобы он тебя инструментом медицинским дефлорировал. Потом-то все должно быть в порядке, и дети, и все такое… А тут… ужас…

— Микка, ты не представляешь, что будет, если утром на заборе не окажется простыни с пятнами крови! — вновь заплакала Лерон. — И не только наш забор, но даже машину твою могут дерьмом залить!

Сквозь слезы она увидела, как испуганно блеснули в темноте глаза Микки. Ага, это его проняло.

— Блин, вот дикость! — повторил озлобленно. — И что прикажешь делать, пальцем, что ли, тебе целку рвать?

«Зачем пальцем буравить, поганиться…» — сказал тот, в библиотеке.

Лерон затрясло от ужаса. Неужели ей придется и это пережить?!

— Ага, стоп, кажется, у Лариссы что-то такое было, — вдруг вспомнил Микка. — Очень удачно, что она свою косметичку оставила. Как чувствовала, что понадобится, молодец, мамочка!

Он слез с кровати и, по-прежнему подсвечивая себе мобильником, нагнулся к маленькому саквояжику, стоявшему в углу спальни. Ничего себе — косметичка!

Впрочем, размеры косметички Лариссы мало интересовали Лерон. Гораздо больше ее волновало то, что видела она в неверном лунном свете, проникавшем через окно. Между ногами Микки все висело очень уныло. Даже при всей своей неопытности Лерон было понятно, что таким «инструментом» девственности никого лишить невозможно.

А между тем Микка завис в согнутой позе, шаря в саквояжике. Лерон тупо смотрела на его тугие ягодицы. Кажется это в полумраке или они в самом деле поросли волосами? Она испуганно отвернулась. Даже и не представляла, что у мужчин и попа может быть волосатая! Интересно, хорошо это или плохо?

Ой, наверное, не очень хорошо, если у Микки эта, как он там ее назвал… вигрофобия, кажется.

Стоп… а может быть, дело вовсе не в фобии, а в вигро? То есть в самой Лерон? Может быть, она просто не способна возбудить своего мужа?

Нет. Один раз же он кончил. Правда, не в нее, а…

В это мгновение Микка обернулся — и Лерон испуганно ахнула, мигом забыв о том, о чем думала.

Его член стоял. Да еще как! Длинный, толстый… почему-то очень смуглый… А это что за полосочки идут от него к бедрам Микки? Да это… завязки или застежки какие-то. Эта штука что, привязана?! Пристегнута?! Нет, не может такого быть!

— Ну да, это страпон, — пробурчал Микка, разглядев ее изумленное лицо. — У Ларисы полным-полно таких игрушек, потому что мы и интимное белье продаем, с секс-шопами сотрудничаем. Так что все новейшие прибамбасы имеются в наличии! У нее и обычный фаллоимитатор есть, но, наверное, тебе приятнее будет, если все же как бы муж оттрахает в первый раз? Давай ложись, Лерка, только на животик снова, а попочку свою красивенькую приподними.

Ошарашенная Лерон, двигаясь, как заводная кукла, исполнила все, что ей приказывали. Микка стащил с нее свои трусы и, сунув руку под живот, поставил жену на четвереньки. Она покорно гнулась, наклонялась, она делала все, что он просил.

— Ну что, смазку возьмем или разогреть тебя? Как ты хочешь? — спросил Микка. — Эх, жаль, стимулятора клитора у Лариссы нет, она… — Он осекся. — Ладно, я пальчиком, пальчиком. А лучше давай сама. Небось умеешь это делать, да, чтобы мокренько в письке стало? Ну, что замерла? — нетерпеливо подтолкнул он жену в зад тем, что торчало у него на бедрах, и Лерон мимолетно поразилась тому, что оно, это привязанное, такое упругое и сильное. — Ты что, Лерка, клиторок свой никогда не терла?! Нет, ну это… — В голосе его прозвучали беспомощные нотки. — Тебе же больно будет, ты что, не понимаешь? Я ж тебе посуху просто порву там все на свете, это же все равно что палкой орудовать! Придется взять смазку.

Кровать покачнулась — Микка слез с нее и прошлепал к загадочному саквояжику. Лерон так и стояла в нелепой позе, на четвереньках. Стыд прожигал ее, насквозь прожигал, испепелял, однако в ушах звучал настойчивый голос… голос ее гордости: «Терпи! Терпи! Главное — это кровь на простыне. Иначе тебя живьем сожрут. А родителям каково придется? Ради них — терпи!»

Кровать опять заколыхалась. Микка зашевелился рядом с Лерон, а то, что было к нему привязано, как-то бестолково тыкалось в ее ягодицы. Она почувствовала, что рука мужа просунулась между ее ног. Рука была влажная, Лерон сжалась было, но тут же расслабила стиснутые мышцы и позволила пальцам Микки прикоснуться к себе. Ощущение было вовсе даже не неприятное, и Лерон слегка перевела дух.

— Как у вас, женщин, все же нелепо это место устроено, не перестаю удивляться, — пробормотал Микка. — Лишние детали, х-ха! Ага, чувствую, тебе уже приятненько… Ну ладно, так и быть, чего не сделаешь для родной жены!

Его влажные пальцы нашли самую чувствительную точку между ногами Лерон и поглаживали ее. Лерон медленно двигалась, потиралась о его палец, продляя удивительное ощущение и удивляясь тому, что тело ее словно бы тяжелеет, наливается приятной истомой. Она протяжно вздохнула и тотчас стихла, устыдившись. Хорошо, если бы Микка делал так еще…

— Ну что, кончаешь? — деловито спросил Микка. — Тогда уже пора, пора и нашему страпончику поработать!

Он сильным движением подтянул Лерон поближе к себе, чуть прогнул ее спину, и в ту же секунду что-то упругое, прохладное оказалось между ее ног.

— Сюда? — пробормотал Микка как бы в нерешительности и тотчас сам себе ответил: — Ага, кажется, сюда. Ну… пошел!

Лерон взвизгнула от боли. Чудилось, в ее самое нежное место вонзили клинок, располосовавший тело надвое до самой макушки! К счастью, боль оказалась острой, но мгновенной — чужеродное создание тотчас было из нее извлечено, и Микка подтолкнул Лерон в спину:

— Все, дело сделано. Лежи, отдыхай. Расслабься, все в порядке с твоей знаменитой простыней. Поле любовной битвы, понимаешь… Комар носа не подточит!

В голосе его звучала гордость.

— Так, — бурчал он, — слезая с кровати. — Теперь помыть страпончик надо бы… Хотя нет, лучше не стоит. Заверну вон… да хоть в твои трусишки. Очень даже символично: трусы новобрачной в ее девственной крови! Отпад, млин. Просто отпад! Жужка оценит, в качестве атрибута. А что, классная натура… Или лучше о платье вытереть? Вытереть, да, а потом надеть это платье на Жужку…

У Лерон от боли звенело в ушах. Голос Микки доносился до нее словно сквозь пелену. Она почти не понимала, о чем он там говорит. Он бредит, что ли? Или это она бредит?

— Да, белое платье с кровавыми пятнами… — пробормотал Микка. — Черт, я снова хочу… Лерка, ты лежи, как лежишь, я тебя только чуть-чуть прикрою и… Я заслужил награду, заслужил!

Снова зазвучала та же музыка, что и прежде. Снова хрипловатый, томный мужской голос завел свое… и опять Лерон почудилось, будто кто-то признается ей в любви. Вновь рука Микки тискала ей ягодицы. И вновь стон Микки вплелся в голос певца и теплая жидкость закапала Лерон на спину.

«Опять сам с собой, — подумала она сонно. — Да ладно. Пусть делает, что хочет, лишь бы ко мне не лез!»

Что-то ужасно знакомое было в этой фразе. Лерон напряглась, вспоминая… ага, это Настя рассказывала, что у ее Витьки по утрам стоит, как кол, а она по утрам не хочет, ну не нравится ей по утрам, и тогда Витька матерится, мол, что ж ему делать, козу Маньку пользовать, если родная жена не дает? «Пусть делает что хочет, — хихикала Настя, — лишь бы ко мне по утрам не лез!»

Лерон тогда смеялась, а про себя думала, что замужние бабы все же очень странные. То ревнуют мужей, надо или не надо, чуть ли не к березе придорожной, а то… лишь бы ко мне не лез, главное!

«Ну вот, — подумала она со слабой усмешкой. — Теперь, значит, и я стала настоящей замужней бабой…»

С этой мыслью Лерон заснула, а проснулась, когда Мишка принялся суматошно толкать ее в бок и просить прикрыться, потому что пришла ее мать за невестиной простыней. Лерон хотела надеть свое белое платье, но почему-то не нашла его — пришлось влезть в старенький халатик, Микка натянул брюки на голое тело, и оба они старались не смотреть на мать, которая украдкой плакала, снимая с постели окровавленную простыню и выкидывая ее в окошко, где ее уже подхватили замужние подруги Лерон (Настя была среди них) и раскинули на заборе, из-за которого раздались одобрительные крики. Запах невостребованного дерьма рассеялся, утонул в аромате цветущих яблоневых садов… этим ароматом была, как белым облаком, окутана вся деревня. Потом мать собрала завтрак, Лерон помылась и оделась и даже кое-что поклевала. Ее подташнивало, и двигалась она с некоторым усилием, потому что между ногами болело, и она отводила глаза от матери, а мать старательно не смотрела на нее. После завтрака они с Миккой вышли из дому и расцеловались с родней и подругами Лерон, которые собрались их проводить, и им помогли погрузить вещи в багажник, и Лерон удивилась, что ее вещей так мало, а мать сказала, что Микка не велел брать ничего старого, мол, у нее будет новый гардероб, а это все — полный отстой, и Лерон устало покачала головой, но спорить не стала, а потом они сели-таки в машину и отправились в свою новую жизнь, но, не доехав километров сто до нее, на повороте к Савелькам, мотор «Лексуса» вдруг зачихал, а потом автомобиль и вовсе встал…

И Микка пошел звонить в сервис, а Лерон сидела и вспоминала ночь, когда она вроде как стала женщиной.

…От воспоминаний ее оторвало возвращение мужа. Он был зол до того, что даже губы дрожали. Рванул дверцу, плюхнулся на сиденье, посмотрел на Лерон и в бешенстве сказал:

— Ты представляешь, что мне сказал этот мудак? Он выдал, что этот поиметый эвакуатор сможет приехать только завтра, с утра пораньше! У них заказов, типа, выше крыши. А я ему сказал, что мне, хоть ты тресни, надо быть дома к восьми вечера. И он заявил, чтобы я отбуксировал «Лексус» в Савельки к его дядьке, тут его дядька живет, оказывается, а сам добирался бы в город на электричке. Типа, как раз успею. Нет, ты представляешь, какая жуткая невезуха?! Это же просто уделаться с горя осталось, больше ничего!

Он был красен от ярости, пот градом катился со лба.

Лерон пошарила в сумке, достала пачечку с одноразовыми платочками и протянула один Микке.

— Слушай, — сказала она робко, — но ведь могло быть хуже.

— Да куда же хуже?! — взвизгнул Микка. — Что, млин, может быть хуже «Лексуса», который ломается через месяц после покупки?!

— Могло быть хуже, — мягко, но упрямо возразила Лерон. — Например, машина могла сломаться не около Савелек, где у твоего знакомого оказался дядька, а вообще в глухомани, где нам бы пришлось сидеть до завтра на шоссе, ожидая эвакуатора. И еще неизвестно, когда он на самом деле приехал бы! А тут… тут все очень хорошо сошлось. И Савельки — большая станция, где все электрички, идущие в город, останавливаются. То есть долго поезда не прождем…

Микка посмотрел на нее задумчиво, и лицо его чуть смягчилось.

— А ведь права была Ларисса, — сказал с улыбкой. — Мне повезло. Ты умная и красивая! Даже мудрая! У тебя практически нет недостатков. И это обнадеживает…

— Практически нет? А теоретически? — хихикнула Лерон, вдруг почувствовавшая себя совершенно счастливой.

Еще бы не почувствовать! Ведь Микка ее похвалил!

Но в это мгновение его лицо омрачилось:

— Теоретически — есть. И это огорчает. Ты любопытна, как и все женщины. А ведь для некоторых из них это плохо кончалось. Помнишь, одной даже нос на базаре оторвали… Ну ладно, позвоню я в Савельки этому дядьке, а дальше посмотрим, что будет.

И он, выбравшись из «Лексуса», снова пошел по шоссе ловить волну, а Лерон осталась в машине. Она призывала на помощь весь свой хваленый ум и даже мудрость, но ничего, ни-че-го-шень-ки понять в своей новой жизни не могла.

* * *

Поскольку против натуры, как говорится, не попрешь, а по натуре Алёна была авантюристкой, она немедленно начала задумывать, под видом кого можно проникнуть на шоу городских бизнес-леди. За одну из своих она не сойдет — во-первых, их в городе не такое уж огромное количество, они друг дружку знают как облупленных, а во-вторых, ну какая она бизнес-леди?! Может быть, железная… ее даже так называли когда-то, но на «бизнес» точно не тянет. Может быть, явиться в виде корреспондентши от какого-нибудь модного журнальчика, которые по идее просто обязаны пастись (аккредитоваться, по-научному говоря) на таких мероприятиях? Представиться какой-нибудь Фимой Собак (все равно никто из этих, нынешних-то, классику не читал, для них что Ксения, что Анфиса, что Фима, что Собак, что Собчак, что кто-нибудь еще — без разницы!), одеться этак гламурненько… Нет, пожалуй, не получится. Просто потому, что там наверняка найдется кто-нибудь, кто знаком с Алёной Дмитриевой. И провалится она, как неудачливая разведчица… Нет, лучше прийти в своем собственном обличии. Кого изумит, если писательница (самая, между прочим, издаваемая в Нижнем Горьком, как иногда местные жители называют свой именованный-переименованный город!) вдруг посетит светское мероприятие? Ищет материал для романа, чем же это плохо? По большому счету. Так и будет, потому что Алёна уже твердо решила, что непременно напишет детективный роман о своем разбитом носе… в смысле, о загадочном убийстве в кабине «Газели», о женщине в алой блузке… обо всем, короче, что вокруг этого уже накрутилось, накрутится и что накрутит она сама. Ну да, когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда… а уж детективам-то сам бог велел расти из сора! Но все же проблема проникновения на вечеринку оставалась открытой. Нельзя же просто так прийти и сказать: «Здрасьте, я писательница Дмитриева, я тут среди вас пытаюсь найти возможного убийцу!» Нельзя. Ее просто не поймут.

Подумав хорошенько, Алёна позвонила своей приятельнице Марине, редактриссе газеты «Карьерист». По идее в городе не было мало-мальски знаменитого человека, которого Марина не знала бы и к которому не могла бы найти подход, ни единое событие из городской жизни не могло остаться ею незамеченным… ну что ж, Алёна рассчитала правильно, потому что Марина сразу воскликнула:

— А, понятно! Вам нужно прийти туда в качестве модели, вот что. И все будет шито-крыто.

— Это как? — озадачилась Алёна. — Платьица демонстрировать, что ли?

— Ну да.

— Но туда, как я понимаю, путь открыт только для этих самых бизнес-дамочек, которые свой товар рекламируют. А мне что рекламировать прикажете?

— Красоту, — безапелляционно изрекла Марина, которая и сама-то была очень красива, а вдобавок и великодушна… как всякая истинная, безусловная красавица, впрочем. — И еще фигуру с ногами. У них как раз проблема с моделями. Я вчера на заправке стояла рядом с Ладкой Куниной, она организацией этих шоу вплотную занимается, и она рассказывала: мол, рекламируют они сеть магазинов «Глория Мунди» — повседневная одежда, а в их коллекции не шире 48-го размера тряпки, да и те маломерки какие-то. Причем рост — какой надо, наш с вами рост! — Марина, которая тоже была 172 сантиметров в высоту, как и Алёна, гордо улыбнулась. — Ну а дамы не слишком оказались… такие все… мелкие. — Она показала ладонью на полметра от пола, хоть Алена и не могла этого видеть. — И Ладка просто в панике, говорит, неохота профессиональных моделек приглашать, смысл затеи в том, чтобы взрослые, состоявшиеся дамы выступали в роли манекенщиц. Я ей говорю, кликни клич среди журналисток, но не гламурных дур, а из нормальной прессы. Она чуть из машины от радости не выскочила. Думаю, она за вас обеими руками схватится, Алёна! Я ее выловлю сегодня по телефону, договорюсь и позвоню вам, хорошо? Только быстро не обещаю, у меня сдача номера, пожар такой, что не дай бог. Или поздно вечером, или утром сообщу результат. Вам до скольких можно звонить?

— Лучше утром, — застенчиво промурлыкала Алёна, помня, что вечером должен прилететь Дракончег.

— Договорились! — И Марина отключилась.

Алёна села за компьютер, надеясь часик поработать. Однако судьба рассудила так, что проработала она и часик, и два, и досидела до полуночи, а потом и до половины второго ночи, но ни Дракончега, ни хоть какого-то сообщения от него в ее жизни не возникло. В омерзительном настроении Алёна отправилась в постель одна, вспоминая: в который уже раз вот так она ждет своего милого друга, и — напрасно? Выходило — в четвертый. И, как правило, он не давал себе труда ни извиниться, ни объясниться. Просто через день или два присылал ей по мобильной почте очередное пылкое признание — и она вспыхивала ответно. Назначалась встреча… она ждала… он не приходил…

Да что ж это такое происходит, а? Он что, играет ею, этот мальчишка?! Дергает за нити ее чувств, чтобы просто напомнить о своем существовании? А может, он этак вот самоутверждается: мол, по моему первому знаку Алёна Дмитриева, писательница, детективщица, готова на все!

Она пошла в постель злая, как собака, и никак не могла уснуть.

Ну так ты ошибся, малчег Дракончег… Твоя подруга — тоже Дракон, и она великолепно умеет выжигать окружающее пространство! Тебе предстоит в этом убедиться буквально завтра, если… если утром ты не позвонишь и не извинишься или хотя бы эсэмэску не пришлешь.

«Конечно, пришлет! — принялась убеждать себя Алёна. — Он ведь так обрадовался, когда я позвала его на свиданку!»

С этой мыслью она уснула, а проснулась в девять утра (проспала безнадежно, вот к чему ведут переживания!) от тирлиньканья, которым сопровождалось прибытие в ее телефон эсэмэс-сообщений.

— А вот и Дракончег! — воскликнула Алёна радостно — и тут же улыбка исчезла с ее лица: сообщение было не от него, а от Марины. Марина спрашивала, можно ли ей сейчас позвонить.

Алёна мрачно подумала, что ее приятельница излишне деликатна и слишком уж хорошо о ней думает. Марина, конечно, предполагает, что писательница Дмитриева провела ночь не одна и ее любовник от нее еще не ушел. Между прочим, даже если бы Дракончег и явился, его часа в два-три ночи уже и след простыл бы. Алёна не любила оставлять у себя до утра мужчин и сама никогда у них не ночевала. Она не любила просыпаться вдвоем, терпеть не могла всей этой утренней обременительно-стеснительно-смущающей суеты. Может быть, поэтому она так легко и просто расставалась с мужчинами, что их связывали только ночи? Расставалась при малейшей напряженности в отношениях… Еще недавно у нее были Константин, Андрей и Александр, он же Дракончег. С Константином покончено, он чем-то не угодил нашей привереднице, она уже и забыла, чем именно, да это и не важно. Теперь, кажется, настает черед Дракончега. Если так дело пойдет, скоро у нее останется один Андрей — надежный, добродушный по вертикали, неутомимый и ласковый по горизонтали, но весьма скучноватый в обеих системах координат. Алёна вдруг вспомнила их последнюю встречу дней десять назад. Ей было хорошо с Андреем, иногда — ну очень хорошо, он так заботился о ней в постели, так старался ради нее… она ценила это… иногда признательность за такую щедрую нежность просто прошибала ее, просто до слез трогала! Как-то раз она вдруг ощутила острое, почти неодолимое желание сказать ему — люблю… Нет, не ему. Кому-то. Вообще — сказать. Неужели эта воинствующая одиночка устала-таки от своего одиночества? Ведь еще совсем недавно она призналась Дракончегу: «Если бы я могла влюбиться, я влюбилась бы только в тебя!»

Первый раз после Игоря (а ведь думала, он отнял все, все, что было в ней от нежной женщины, а не воинствующей амазонки!) Алёна ощутила потребность не только брать, но и отдавать… кому?

Она и сама не знала. Получалось, все равно — кому? Ну, не все равно, конечно, но в любом случае, может, не стоит так бросаться людьми?..

Да, наверное… Но Дракон в душе Алёны уже пробуждался, дышал пламенем и лязгал зубами, ему уже хотелось выжечь все вокруг себя, и он начал обдумывать стратегию и тактику того, как бы это сделать. Ладно, одернула себя Алёна, все это потом, первым делом — самолеты.

Набрала номер Марины — и та оживленно сообщила, что нынче ночью играла в боулинг в «Победе» и очень кстати столкнулась там с Ладкой Куниной, о которой вчера рассказывала Алёне.

— Кстати, — сделала Марина небольшую внезапную сноску, — знаете, как Ладка подписывает свои статейки в журнале «Я выбираю красивых людей», где она работает? Вы сидите?

— Лежу, — сердито сообщила Алёна, которая никак не могла заставить себя подняться.

Марина засмеялась недоверчиво. Ну да, Алёна ведь позиционировала себя как жаворонка… ну, нынче ночью она по милости так и не явившегося Дракончега была совой, а это не всякий жаворонок выдержит.

— Кунилинг, — сообщила Марина, и Алёна чуть не упала с кровати.

— Как?!

— Ну, пишется это более или менее нормально, — пояснила Марина. — Куни Л точка Инг точка. Ее зовут Лада, сокращенное Инг — это ее как бы отчество — Игнваровна. Она что-то вроде прибалтки наполовину. Куни — сокращенное от Куниной. Что молчите, Алёна? — хихикнула Марина. — В моральном обмороке?

— Есть немножко…

— Кстати, выглядит Ладочка очень комильфо — на первый взгляд. Пристальнее присматриваться не советую — вы у нас существо тонкое, ранимое. Вообще Лада — непростая деваха… Придете к ней в «Я выбираю» сегодня к полудню, получите пригласительный на шоу и карточку для того, чтобы вас пустили на примерку в «Глорию Мунди». Довольны?

— Марина! — задушевно сказала Алёна. — Что бы я без вас…

— Плохо вам пришлось бы без меня! — хихикнула Марина. — Только вам придется мои старания отработать. У нас тут новая рубрика намечается — «Жизнь в движении», придется вам в ней выступить. Про шейпинг, про танцы, про бег — обо всем расскажете, ясно? И фотки сделаем. Договорились?

Конечно, Алёна согласилась. Она не любила сниматься — не считала себя фотогеничной, — но за информацию надо платить.

Собираясь, не переставала прислушиваться к мобильному. Но он молчал. В смысле, молчал Дракончег. Ни звонка, ни сообщения. Похоже, он счел происшедшее в порядке вещей и даже не собирался извиняться!

Так, ну, смотри…

Драконический напалм вновь забурлил, но первым делом, опять же, самолеты.

Ровно в полдень Алёна вошла в редакцию журнала «Я выбираю хороших людей» (черно-синее озеркаленное здание, внутри черно-белый шахматный дизайн, букеты из лунарии в черных пластиковых вазах, рафинированная скука), и ей указали на дверь с табличкой «Репортеры».

«Матушка Пресвятая Богородица! — усмехнулась Алёна. — А где же эпитет? Гораздо лучше смотрелось бы словосочетание — „Гламурные репортеры“!»

Вообще-то гораздо лучше смотрелось бы словосочетание «Сексуальные репортеры», это Алёне стало ясно при первом же взгляде на Ладу Кунину. Она оказалась высокой блондинкой с исключительно интеллектуальной внешностью. Своими очками, сереньким костюмчиком, строгим носиком, поджатыми губами без помады и прилизанными волосами Лада напоминала деловую секретаршу очень делового человека, а не корреспондентшу рекламного журнала, носительницу одиозного псевдонима. Из образа выбивались только две детали. Во-первых — торчавшие под плотным шелком пиджачка соски, причем торчали они перманентно, и Алёна всерьез задумалась, как Ладе удается удерживать их в таком состоянии… может быть, конечно, они были зафиксатуарены… а что, не исключено, существует такое особое средство!.. Не могла же Лада находиться в состоянии сексуального возбуждения, вот если бы перед ней стоял красавец-мужчина, тогда понятно, а то какая-то дамочка средних лет со следами уныло проведенной ночи на ненакрашенном лице. «Не верю!» Вторым признаком, нарушавшим образ интеллектуальной ледышки, был разрез сзади на юбке. Разрез был таким, что в него виднелись краешки розовой попки и резинки белых чулок в сеточку. Кстати, сами эти чулки тоже были… не слишком деловыми, скажем так. Но главное, что изъяснялась Лада самым жутким и отъявленным нижегородским говором: неряшливым, глотающим гласные, назойливо чокающим и якающим. Классическая фраза о смеси французского с нижегородским оставалась актуальной уже почти двести годков, и, судя по всему, ее ожидало бессмертие…

— Ну наконец-то приличная фигура, — проворчала она, глядя на Алёну с оценивающей улыбкой, — а то все из разряда сорок пять — баба булочка опять. Обычно мы, организаторы показов, это терпим, но в «Глории» все модели утонченные, в смысле, на худых и высоких. Кажется, всего два-три платья 50-го размера и роста 164 сантиметра нашлось. У меня скандалы тут разражаются такие, что вы просто не поверите. Дамы рвутся на шоу, как ненормальные! Вообще не пойму откуда у порядочных женщин такой пиетет перед профессией модели? Это ведь просто ходячие вешалки, не в смысле худобы, а в смысле предназначения, это низшая социальная прослойка. А наши богатые дуры… Вам повезло, вы не увидите, как эти коротконогие толстухи ползают по подиуму, поджимая губки. Среди наших бизнес-леди есть только одна, которая на такие показы не лезет и Линду Евангелисту из себя не корчит. — Лада окинула Алёну пренебрежительным взглядом, и стало ясно, что имеется в виду не писательница. — Я ее чуть ли не на коленях умолила принять участие в шоу «Глории Мунди».

Алёна стояла, чувствуя себя дура дурой. Не станешь же объяснять, что участвовать в мероприятии ее заставляет совершенно особый интерес, что она убийцу ищет! Остро захотелось повернуться и уйти отсюда, но тогда будет отрезан путь к владелице алой блузки, поэтому Алёна понимающе улыбнулась Ладе и спросила, кто же эта истинная леди, которая не корчит из себя Линду Евангелисту.

— Ее зовут Лариса Сахарова, — сказала Лада, почему-то почтительно просвистев на «с», так что имя прозвучало как Ларисса. — Это владелица сети магазинов дамского белья «Ликорида». Слышали, наверное?

— Конечно, — заверила Алёна, ничуть не покривив душой, потому что и в самом деле слышала об этих магазинах от Тони Климовой из «Шалона». То, что ей там бывать не приходилось, понятно: ассортимент наверняка находился за пределами возможностей ее кошелька. — Какое странное название. Что такое ликорида?

— Ой, не знаю, это что-то по-древнеримски, — покачала головой Лада. — Ларисса, — снова это посвист на «с», — академически образована, очень увлечена историей Древнего Рима, да она и сама на римлянку похожа.

«На древнюю?» — хотела уточнить Алёна, однако придержала ядовитое жало своего язычка, опасаясь обидеть Ладу, которая, похоже, относилась к этой самой Лариссе с особым пиететом. Более того, в ее голосе звучало такое восхищение, на какое эта куколка, казалось, в принципе не может быть способна.

«Наверняка, — подумала Алёна, которая была не только ехидной, но и циничной, — эта мадам, вернее, синьора, вернее, матрона, если уж изъясняться „по— древнеримски“, очень богата и одна их самых щедрых спонсоров „Я выбираю“. Вот Ладочка и метет хвостом даже перед ее именем. Ларисса! Перед именем твоим дозволь смиренно преклонить колени!»

Тем временем у Лады зазвонили хором и мобильные телефоны — их оказалось два, — и городской. Держа три трубки сразу, Лада жестокой мимикой дала Алёне понять: все, сеанс окончен, и сунула ей визитку магазина «Глория Мунди», на которой было от руки приписано: «Ярмарка, главный павильон, первый этаж, с 13 до 17». И пошевелила двумя пальцами, как бы поясняя, что туда нужно пойти как можно скорее. Алёна кивнула — поняла, мол, и покинула Ладу Кунину вместе с ее псевдонимом.

Собственно, ни Лада, ни псевдоним ее уже не интересовали. В мысли опять залетел Дракончег и никак не собирался оттуда вылетать. Алёна на всякий случай проверила сообщения — ничего, понятное дело.

Понятное, даже очень… И, конечно, через день или два он опять позвонит или напишет, и Алёна опять клюнет, и опять будет его ждать, а он опять не появится…

Может, уже хватит?

А если что-то случилось? Если он заболел? Позвонить и спросить? Или написать?

Да ну к лешему! Бегать за мальчишкой? Никогда. После той истории с Игорем, после тех безумных страстей Алёна накрепко держала сердце в узде. Лучше много и ненадолго, чем один и навсегда — такой парадоксальный девиз как-то сам собой вывелся из ее жизненных перипетий. Главное — ни к кому не привязываться, боже сохрани, драконы стаями не летают, тем более — ехидные критиканы Драконы-Девы. Все проходит, в том числе и любовь, так зачем начинать то, что однозначно обречено? Любить? Но кого же? На время не стоит труда, а вечно любить невозможно… да и незачем, чуточку подредактировала она известного поэта-мизантропа. Итак, час Дракончега пробил. Хватит. Это все. C'est tout, как говорят французы. И с этой мыслью наша героиня написала эсэмэску своему бывшему — теперь уже ясно, что бывшему! — любовнику: «Да-ра-гой Дракончег! — После обращения она поставила смайлик-улыбочку, дабы продемонстрировать, что все происходящее ее невероятно забавляет. — Терпеть не могу выяснять отношения с мужчинами, но не могу не сказать, что ты явно переоценил и мое терпение, и ту роль, которую играл в моей жизни. C'est tout».

Сообщение ушло, после чего пришла информация, что оно доставлено по такому-то номеру.

Интересно, ответит ли Дракончег? Наверное, нет. Обидится. Или вздохнет с облегчением… Или ответит? Или — нет?

Алёна с негодованием обнаружила, что это ей как-то слишком интересно, и решила отвлечься. Она уже сидела в маршрутке, которая везла ее на Ярмарку, время нужно было чем-то занять, поэтому она решила заглянуть в Интернет, благо любимая «Nokia» это позволяла, и, выйдя в не менее любимый «Google», написала в поисковике слово «ликорида». Это слово ее почему-то зацепило. Прежде всего потому, что Алёна могла послужить персонажем для детского киножурнала «Хочу все знать». Интересно, что означает название, которое выбрала для сети своих магазинов «истинная леди» по имени Ларисса?

Против обыкновения, «Google» оказался очень сдержан и выдал только три вразумительных ответа. Первым оказалась цитата из Квинта Горация Флакка:

Прекрасную челом стесненным Ликориду

По Киру сушит страсть, а Кир — любовных грез

К Фолое гордой полн; но прежде стадо коз

Сойдется с горными волками, чем, в обиду

Другим, с развратником Фолоя согрешит.

Вот так, господа. Лихо заверчено, что и говорить… Второй — нечто нейтральное, из десятой эклоги вергилиевых «Буколик»:

Несколько строчек для Галла (но пусть их прочтет Ликорида)

Должен я спеть, разве кто-нибудь нашему Галлу откажет?

Третьим ответом оказался каверзный (вот уж да!) стишок Марка Валерия Марциала:

Всех до одной, Фабиан, схоронила подруг Ликорида:

Вот бы с моею женой ей подружиться теперь!

Итак, Ликорида — не что, а кто, здрасьте, будем знакомы! По Марциалу, это имя женщины, нудной до такой степени, что рядом с ней все подруги умирают от тоски. Занятное название для магазина дамского белья! Что ж там за белье такое, в этой «Ликориде»? Холщовые сорочки с закрытым горлом, длинные, до пят, и с рукавами до кончиков пальцев? Розовые, с начесом панталоны до колен производства фабрики «Дружба», КНДР, образца одна тысяча девятьсот шестидесятого года? Лифчики, более напоминающие пуленепробиваемые жилеты? Алёна хихикнула — и, спохватившись, ринулась к двери, потому что маршрутка уже стояла на остановке «Ярмарка» и даже готовилась отъехать.

За некоторое время до описываемых событий

— Почему ты хохочешь? — с досадой буркнул Микка, вытирая пот со лба. — Ну что тут смешного?

И с обиженным выражением уставился в окно.

Лерон попыталась взять себя в руки, но ничего не могла поделать: ее так и трясло от беззвучного хохота. бог ты мой! Какое же лицо у Микки!.. Интересно, когда этот парень — родившийся, между прочим, в деревне! — в последний раз ездил в поезде? Нет, в поезде, конечно, он ездил, может, и недавно — но только в СВ, конечно. А вот в электричке?.. Судя по его оскорбленному виду, он и думать забыл, что в поезде можно не только удобно сидеть или лежать в прохладном, кондиционированном, уединенном купе, а стоять впритирку друг к другу в душном вагоне, набитом людьми, без преувеличения, как бочка — селедками. Поверху гулял сквозняк — ветер врывался в открытые окна, — а между прижатыми друг к другу телами не было никакого зазора. Светлая рубашка Микки постепенно темнела в подмышках, и Лерон начала ощущать легкий запах его пота, пробивавшийся сквозь душный, словно бы угарный аромат мужского парфюма. Микка давно уже снял пиджак и прижал его локтем, так же, как и Лерон сняла джинсовую курточку, которую надела в дорогу, а потом прихватила в электричку. Ну и зря, надо было бросить ее в машине, где они оставили все вещи. Куртка мешает, держать ее неудобно, в кармане что-то лежит, то ли камень, то ли что-то еще, не поймешь, и это что-то вжимается в бок, в руку — как ни возьмешь курточку, никак ее не пристроить, вдобавок, когда Лерон попыталась перехватить ее поудобнее, Микка недовольно свел брови, потому что она нечаянно попала ему локтем в живот.

Когда они садились в Савельках, в вагоне было тесно, конечно, но все-таки какое-то подобие свободы там ощущалось. Но уже на следующей станции, Парамонтово, началось настоящее столпотворение, которое только усиливалось с каждой новой остановкой.

Вечер воскресенья. Дачники возвращаются в город!

Сначала Микка и Лерон, стоявшие в самой середине вагона, чувствовали себя относительно комфортно. Народ давился у дверей. Но вскоре самые сообразительные начали пробиваться к середине, и вот Лерон плотно притиснули к Микке. Какой-то плотный мужчина (Лерон его не видела, но чувствовала мощные мышцы) стоял сзади, и, чтобы не прижиматься к его горячему телу, Лерон прижималась к мужу. Микку тоже притискивал к ней стоявший за его спиной высокий парень с озорными зелеными глазами. Парень пару раз подмигнул Лерон, но она отвела взгляд и старалась больше не смотреть на него.

Вот еще! Небось она рядом с собственным мужем стоит — не до того, чтобы посторонним глазки строить!

Станция Случаево. Казалось, больше в вагон войти никто не сможет, но это только казалось. Теперь стоявшие в середине были стиснуты не меньше, чем те, кто находился в дверях и в тамбурах. Народ был опытный, понимающий, что жаловаться на тесноту бессмысленно, да и некому: и ее, и духоту следует просто пережить, стиснув зубы, уйдя в свои мысли, отрешившись от реальности. Так время пройдет быстрее.

Лерон думала о городе. Что ждет ее в квартире, где она будет жить, в семье, к которой теперь станет принадлежать? Торговля женским бельем… найдется ли ей место в этом бизнесе? Или удастся устроиться на работу в библиотеке? Все-таки у нее диплом. В городе много библиотек…

Мужчина, стоявший сзади, чуть повернулся, качнулся, и Лерон оказалась немного сдвинута в сторону. Теперь она прижималась к Микке не всем телом, а только наполовину. Бедром она ощущала его бедро и невольно елозила по нему. Одна грудь ее скользила по груди Микки, другая… Лерон смутилась, обнаружив, что другая трется о предплечье какого-то мужчины лет сорока пяти — темноволосого, уже седеющего, не слишком высокого и широкоплечего, но с прекрасно развитыми бицепсами. У него было хмурое, неприветливое лицо с резкими чертами. Пожалуй, его можно было бы назвать красивым, но слишком жестокой, слишком агрессивной была эта красота. На мгновение Лерон показалось, что она его видела раньше. Но, конечно, этого никак не могло быть, откуда у нее знакомые среди такой публики? На нем была полосатая майка, вроде тельняшки без рукавов, причем парфюмом он не то что не злоупотреблял, но вроде бы даже и не знал о его существовании. «Шторм» — было вытатуировано на его левом предплечье.

Что это? Имя? Кличка? Наверное, какой-то зэк бывший.

Лерон попыталась было отвернуться, но толчками ее все больше отводило от Микки и все крепче притирало к этому человеку. И не сразу до нее дошло, что толчки вагона не так уж и виноваты в происходящем: окружившие ее мужчины сознательно двигались так, чтобы тереться о ее тело своими телами. Она испуганно поглядела на Микку, но тот ничего не замечал: смотрел в окно, погруженный в свои мысли.

Лерон попыталась рвануться, но не смогла: плотные мускулистые мужики взяли ее в настоящее кольцо. И это еще бы ничего, но она вдруг ощутила, что чьи-то руки поднимают ей сзади юбку…

Пересохло в горле от возмущения! Лерон уже открыла было рот, чтобы закричать, как вдруг что-то острое воткнулось ей в бок. Вроде бы чуть-чуть кольнуло, но очень чувствительно. И темноволосый Шторм, перехватив ее испуганный взгляд, угрожающе прищурился: молчи, мол!

Боже мой… да ведь это, наверное, нож! Ей под ребро приставлен нож!

И тут же Микка, словно почувствовав ее взгляд, повернул голову. Заметил выражение ее лица, дернулся было к ней — и замер, вмиг побледнев. Лерон не видела, не могла ничего видеть за окружившими ее мужчинами, но она почувствовала, безошибочно догадалась: Микка тоже напоролся на нож. Его заставили остановиться. Вокруг них шайка… зэки… с оружием!

Что делать? Кричать? Да Лерон и Микку просто прирежут, и никто не придет на помощь, потому что если эти все вооружены, то остальные — безоружны. Здесь ведь кругом — дачники, «овощи», занятые только собой и своими садово-огородными проблемами: прошел дождь или нет, подключили воду или нет, дали свет или нет, появился колорадский жук или нет… И даже если народ начнет возмущаться, эти негодяи проложат дорогу к выходу своими ножами. А может быть, у них и пистолеты есть.

Микка и Лерон неподвижно смотрели друг на друга, а между тем человек, прижавшийся к Лерон сзади, уже не просто поднял юбку и тискал ее ягодицы, но и стягивал с нее трусики. Лерон снова попыталась рвануться — и снова ощутила острие ножа под ребром.

Она замерла. Микка тоже стоял, будто аршин проглотив.

Чужие руки раздвинули ягодицы Лерон, и она ощутила прикосновение жесткого пальца. Дернулась в отчаянии.

— Только пикни, убью, — послышался почти неразличимый шепот.

Она снова замерла.

Между тем на лице Шторма мелькнула насмешка. Он чуть переместился и подтолкнул вперед Микку. Теперь они с Лерон снова оказались притерты друг к другу. Лерон ощущала животом живот мужа и застежку его брюк. И тут же она почувствовала движение чьих-то рук на своем животе. Попыталась отпрянуть, но там, сзади, в нее втискивался ужасный палец, причиняя унизительную боль. Лерон напряглась, замерла.

Руки все шарили спереди… Лерон не сразу смогла понять, что они расстегивают брюки ее мужа и спускают их с его бедер. Микка сделал неловкое, суетливое движение, Лерон поняла, что он подхватил сползавшие штаны… мгновенно выражение облегчения мелькнуло на его лице… видимо, поймал их… И только тут Лерон поняла, что они прижаты друг к другу голыми животами, обнаженными детородными органами.

Все это было бы смешно, когда бы не было так ужасно!

Шторм мягко скользнул за спину Микки. Тот еще теснее прижался к Лерон, чуть нагнулся и обнял ее одной рукой. Его глаза странно расширились, Лерон видела, как чернотой зрачка залило всю радужку. Микка закачался, наверное, стараясь не упасть… вперед-назад, вперед-назад. Лерон было видно, что в такт двигались голова и плечи Шторма.

— Повезло Шторму, — пробормотал тот, кто стоял за ее спиной, — а мне сюда хреном не влезть!

И снова немилосердный палец попытался проникнуть в Лерон сзади, и снова она вся сжалась, подалась вперед, пытаясь избавиться от унижения, — и внезапно ощутила, что в ее живот умирается восставший член мужа.

Лерон испуганно подняла на Микку глаза.

Его веки были полуопущены, рот приоткрыт, лицо набрякло и покраснело. Он двигался в лад с движениями Шторма, но словно бы в полусознании. И тут до Лерон дошло, что происходит. Шторм насиловал ее мужа! Насиловал, как это, Лерон читала в какой-то ужасной книжке, делают с мужчинами… например, в тюремных камерах!

Точно, это зэки. Их нравы, их обычаи, им ведь вообще все равно, мужчина перед ними или женщина.

Но почему во всем вагоне они выбрали для издевательств только их с Миккой? Почему? Случайно? Из-за одежды, так непохожей на простенький прикид усталых дачников? А может быть… может быть, они следили за Миккой? Может, это месть конкурентов… ну, бог его знает, Лерон читала — все ее знания о жизни ведь из книг! — что у бизнесменов всегда бывают какие-то конкуренты, которые только и знают, что мстят им самыми ужасными способами. А что, если и это — тоже страшный способ мести?

«Опустить» — кажется, так называется изнасилование мужчины. И какой-то конкурент нанял бандитов и приказал им «опустить» Микку, унизить его самым жутким способом, который только можно придумать.

Значит, машина с бандитами ехала вслед за ними, готовая к нападению в любую минуту?

Нет. Если так, им удобнее было бы напасть на шоссе. Там были совершенно безлюдные участки. А здесь все же есть какой-то риск… Да и вообще, Лерон не замечала, что за ними кто-то следил. Конечно, она специально не обращала внимания, но все же машину, которая не отставала бы от них на протяжении десятков километров, заметила бы, это точно.

Нет, ерунда. Когда они садились на поезд в Савельках, этой компании в вагоне не было. Они появились только потом, на следующей станции.

Да ерунда все это. Случайное несчастье, жертвами которого стали Микка и Лерон, как другие становятся жертвой катастроф. И тоже, наверное, сетуют на несправедливость судьбы: почему это случилось именно со мной?!

Тихий стон Микки прервал ее мысли. У Лерон защипало глаза от жалости к мужу.

Боже ж ты мой, как, наверное, больно Микке! Если Лерон только от прикосновений пальца готова вопить от страха и боли, то Микка, в чей зад внедрился член какого-то подонка, испытывает поистине невыносимые страдания…

И ничего не сделаешь: убьют.

Но если… если ему так больно, почему он возбудился? Или боль возбуждает мужчин? Что знает, что понимает Лерон в их природе? Да ничего!

Член Микки втискивался в голый живот Лерон и с каждым мгновением становился, казалось, все больше и больше. Потом Микка опустил руку, которой до этого приобнимая Лерон, и… она снова оцепенела от изумления, поняв, что он пытается пробраться к ней, в нее!

Она дернулась, чтобы отстраниться, но сзади в нее втыкался наглый палец, сбоку ребра покалывал нож. Лерон невольно подалась к Микке, расслабила стиснутые мышцы, выгнулась покорно — зажмурилась от боли, когда мужское орудие принялось внедряться, путаясь в волосках, в ее сухую, напряженную глубину… Ей было больно, больно от каждого толчка, а Микка двигался все резче — и вот он замер, прильнул к Лерон мгновенно вспотевшим животом — и тотчас между ног у нее стало мокро. Микка дернулся раз и два — и затих. Точно так же затих и Шторм. Лерон видела его остановившиеся, помутневшие глаза.

Все кончилось? Они оба, они…

У Лерон подогнулись ноги, но острие ножа снова кольнуло под ребра, как бы призывая стоять ровно и терпеть… Она стояла, изо всех сил стараясь ни о чем не думать, но вдруг ее пронзила мысль: вдруг у нее внутри еще оставались следы ее крови, на которую у Микки аллергия?! Что, если у него сейчас начнется приступ?

Она испуганно уставилась в лицо мужа. Он был красный, потный, но дыхание выравнивалось, зрачки уже уменьшились. И вообще было непохоже, чтобы он испытывал боль. Он даже делал какие-то странные движения одной рукой, и Лерон поняла, что Микка пытается привести себя в порядок, натянуть спущенные трусы и брюки.

Лерон качнулась вправо, влево — ничто не впилось в ребра.

Понятно. Удовлетворив похоть, эти твари убрали ножи.

Вот сейчас как заорать: «Милиция! Помогите!»

Бросятся негодяи наутек или снова выхватят оружие?

Да не это главное! Главное — решить, чту Лерон скажет милиции, даже если вообразить такую сцену из телесериала и допустить, что менты из поездной бригады и впрямь немедля примчатся на ее зов. Да, что она скажет? «Нас с мужем изнасиловали!» Да ее на смех поднимут. Среди толпы народу? В вагоне поезда? А отчего же вы не орали, не звали на помощь? Вам нравилось, что ли?

Им не поверят. Можно не сомневаться, что не поверят!

Но на их с Миккой телах должны остаться следы от втыкавшихся в них ножей. Конечно, им скажут: мало ли что это, мало ли, чем и когда вы могли порезаться! И это… какой позор! Можно себе представить, как будут злорадствовать эти замученные дачники, глядя на дорогую рубашку и брюки Микки: оттрахали мужика при всем честном народе, а он и не пикнул!

Микка молчал потому, что боялся позора. Да, это понятно. Не ножей — позора! И с обжигающей ясностью Лерон вдруг поняла, что единственный выход для них — молчать. Молчать перед другими людьми, молчать друг перед другом. Делать вид, будто ничего не произошло. Иначе… иначе как же они будут жить?

У них впереди целая жизнь в позоре. Смогут ли они пробыть рядом целую жизнь, муж и жена, жертвы изнасилования?! Да ведь Лерон тоже, можно сказать, изнасиловали, хоть сделал это ее собственный муж. Его принудили, заставили… Наверное, Шторм приказывал ему…

— Следующая станция — Нижний Горький! — раздался голос диктора, и Лерон зажала рот ладонью, чтобы не заорать, так страшно было услышать этот громовой голос, возвещающий о том, что придется теперь расстаться с равнодушной толпой, облепившей их с Миккой потные, пахнувшие чужими мужиками тела, и оказаться без этой защиты — наедине друг с другом, впервые посмотреть друг другу в глаза — и понять, что они хотят сейчас одного: оказаться друг от друга как можно дальше…

Лерон как во сне двигалась к выходу. Ноги подкашивались, ее качало, она то и дело натыкалась на плечо Микки, но он не делал даже попыток поддержать ее.

Двигались к выходу еле-еле, ведь впереди выходили и те, кто стоял в проходе, и сидевшие. Лерон казалось, что внутри ее хлюпает мужское семя. Что-то моталось между ногами, сковывая и без того меленькие шажки, Лерон не сразу поняла, что это ее трусики, упавшие до щиколоток.

Ее жаром ударило, так и хлестнуло! Нет, поднять их невозможно. Остается только выпростать из них ноги. Пусть валяются. Потом, когда по ним пройдут все пассажиры, они превратятся в грязную тряпку. Вот удивится уборщица, когда увидит их в пустом вагоне!

Лерон затрясло от мелкого истерического хохотка.

Черт, да когда же перестанет течь по ногам вязкая, липкая жидкость? Как противно! Как противно то, что делают мужчины с женщинами! Интересно, захочет ли она еще хоть раз заняться сексом — еплей! — с мужем? Наверное, придется — при условии, что, выйдя на перрон, они не разбегутся в разные стороны немедленно. Придется… ведь нужно иметь детей.

Нужно? Кому это нужно? Микке? Лерон?

Она не знает, ничего не знает. Только лучше искусственное осеменение, чем снова испытать это! Снова ощутить в себе мужчину… Отныне образ мужчины всегда будет восприниматься ею как образ насильника. Врага!

Сначала те двое в библиотеке. Потом Микка со своим этим, как его, привязанным страпоном. Теперь…

Нет, это невыносимо, то, что ползет по ее ногам. Нужно хоть как-то вытереться, что ли. Юбкой промокнуть, курточкой? Стоп: в кармане был пакетик с одноразовыми платками.

Лерон перехватила куртку, скользнула рукой в карман, достала пакет. Нет, невозможно так извернуться, чтобы вытереться среди толпы, не привлекая ничьего внимания.

Да ладно, будь проще! Тебя только что отымели среди этой же самой толпы, не привлекая ничьего внимания. Поэтому давай, давай…

Нет, платочки маленькие. Лучше юбкой. Потом выбросить ее, чтоб не напоминала, чтобы не слышать больше этого ненавистного запаха, который так и разрывает ноздри: запаха мужского извержения. Бр-р, вот гадость…

Лерон попыталась сунуть оставшиеся платки в карман, но рука ее наткнулась на что-то длинненькое, примерно с мизинец. Оно было гладкое и напоминало на ощупь гриб с маленькой шляпкой. Лерон вытащила это из кармана — кажется, уже зная, что увидит! — и все-таки не поверила глазам, когда в ладони оказалось… каменье херь.

Да-да! То самое, которое Лерон подобрала лет десять тому назад у крыльца и которое потом невесть куда исчезло.

Что ж это получается? Лерон сунула каменье в карман курточки и забыла?

Нет, ерунда. Курточка — почти новая. Два года тому назад куплена. В это время хери у нее уже давно не было. А главное, что примерно две недели назад куртку пришлось постирать, потому что Лерон уронила ее в лужу. Уж конечно, она вывернула все карманы, потому что знала о своей дурацкой привычке стирать вещи с оставшимися в карманах деньгами. Пусть это были деньги невеликие, десятки, не больше, но все же деньги! Этак простираешься! Да, она проверила карманы и может поклясться, что в это время они были пусты, пусты!

Понятно… Значит, херь — и впрямь таинственное каменье, которое не только своей жизнью живет, но и другим судьбу пророчит. Можно даже предположить, что в кармане курточки оно возникло накануне жуткой сцены в библиотеке, когда Лерон хотели изнасиловать ее же односельчане. Возникло, как знак того, что от судьбы не убежишь, не ускачешь, ни на «Лексусе», ни в электричке не уедешь.

Вот так-то! Это вроде клейма на плече миледи…

— Осторожнее! — послышался голос Микки, и Лерон очнулась от дум. Оказывается, они уже дошли до выхода и спускались на перрон с высоких ступенек, и Микка стоял внизу и протягивал Лерон руку, а она не заметила и чуть не сорвалась сверху.

Да… рухнула бы задом кверху, и все заметили бы, что на ней нет трусов!

Трясясь в нервном ознобе, Лерон кое-как спустилась на перрон, опираясь на ладонь Микки — влажную, неприятную. Тотчас отдернула руку, незаметно вытерла о куртку. Показалось или он тоже вытер свою о пиджак?

Да, им обоим противно дотронуться друг до друга!

— Пошли, — буркнул Микка, избегая смотреть в глаза Лерон. — Такси возьмем.

Лерон споткнулась. Зачем? Зачем им такси? Микка хочет привезти в свой дом молодую жену? Что за чушь! Надо попросить у него денег, у Лерон ведь ничего нет с собой… она умудрилась забыть сумочку в «Лексусе», оставленном в Савельках, и только сейчас спохватилась. Да, нужно попросить у него денег на электричку и немедленно уехать домой. Покончить с семейной жизнью прежде, чем она началась!

Дома что-нибудь наврет…

Интересно, что? И кто ей поверит? Вернулась без трусов, воняя спермой, без копейки денег, без документов… Как раз и жди дерьма на заборе! Сразу скажут: «Выгнал ее мужик, выгнал, конечно, шлюху такую!»

Вообще, подумала Лерон деловито, как о ком-то постороннем, лучше всего было бы, конечно, сейчас умереть. Быстро и тихо. Исчезнуть с лица земли. Это честнее и по отношению к Микке, которого она не любит, и к родителям, которых она не хочет позорить, и к себе.

Утопиться? Река не так уж и далеко. Дойти до Стрелки, а там выбирай, куда хочешь кинуться: налево — в Волгу, направо — в Оку. Это здорово, когда есть выбор, не то что в том вагоне, когда им с Миккой только и оставалось, что подчиняться насильникам.

Бедный Микка… Его винить не в чем. Он оказался такой же жертвой каменья хери, как и Лерон. Только еще более несчастной: ведь каменье-то принадлежит Лерон, она и должна была страдать. А Микку просто так — крылом задело.

В эту минуту в кармане Миккиного пиджака зазвонил мобильник. Ничего себе, сигнальчик! Жуткий мужской голосина орет: «Это морг! Ты звонишь в морг, придурок!»

Люди вокруг так и шарахнулись — надо ж такое придумать!

Лерон споткнулась. Вот это называется — кстати! Глас судьбы прозвучал. Значит… Значит, и в самом деле ей только и остается…

— Привет, Ларисса, — отозвался Микка, и Лерон невольно прислушалась. — Голос невеселый? — переспросил Микка. — Да будешь тут невеселым. Нет, ничего не случилось, просто устал. Лерон? И Лерон устала. Мы-то? Мы на вокзале сейчас. Как на каком? На железнодорожном. А что нам на речном делать? А на железнодорожном есть что. Тебе разве Алекс из сервис-центра не звонил? Нет? Ну, короче, мой «лекс» сдох около Савельков. Ну, тебе крупно повезло, что ты не знаешь, что это такое. Я бы тоже вовек не знал этих Савелек, чесслово! Алексу? Позвонил, конечно, куда бы я еще звонил? Оставили машину у его дядьки в Савельках, завтра Алекс за ней прикатит. А сами на электричке приехали. Ну конечно, с Лерон, думаешь, я ее в Савельках бросил? Вот, идет рядом. Как куда идет? Куда и я, на такси. Не пешком же нам чапать домой. Что? Ты около «Режь, публика!»? А что ты там делаешь?.. Новый филиал? Понятно. Так ты нас заберешь, что ли, я так понимаю? Да, это небось получше будет, чем ехать на такси. Хорошо, идем. Спасибо, что позвонила, очень кстати!

Он выключил телефон, повернулся к Лерон — и на мгновение стал похож на себя прежнего:

— Здорово, вот повезло, сейчас Ларисса нас подхватит и доставит домой!

И осекся, и побледнел — видимо, вспомнил, что было в поезде…

— Давай лучше такси возьмем, — пробормотала Лерон. — Мне бы помыться…

Микка безнадежно махнул рукой:

— Поздно, она уже через минуту здесь будет.

«Надо бежать! Мыслимо ли, чтобы Ларисса увидела меня такой?! Она сразу все поймет!»

Тут через площадь донесся сигнал, такой звонкий, что Лерон и Микка невольно повернули головы. На другой стороне, как раз у «Макдональдса», стоял красный приземистый автомобиль со сдвинутой в гармошку крышей. Приподнявшись, оттуда им махала высокая женщина с белом платье, которое так и вилось вокруг ее стройного тела. Надо же, всего сутки не виделись, а Лерон успела забыть, как эффектно выглядит мать ее мужа…

«А разве Ларисса ему мать? — тут же задала она себе вопрос. И другой, более важный: — А разве он мне муж?»

По всему выходило, что да.

По всему выходило, что нет.

Она опомнилась и обнаружила, что Микка уже ведет ее через подземный переход, приговаривая: «Вот гады, запретили у вокзала парковаться, тащись теперь на другую сторону!» Все, уже не сбежать. Да, сказать правду, бежать не слишком уже и хотелось. Ларисса с самой первой встречи действовала на Лерон гипнотически, вот и сейчас вернулось это подчиненное, зависимое состояние. И она безропотно тащилась вслед за Миккой по подземному переходу — какой это был ужасный, унизительный путь! — и безропотно поднялась по ступенькам, и замерла перед красной машиной с надписью «Hyundai». Да-да, конечно, у Лариссы был именно «Хёндай», как же Лерон забыла! Ну и память у нее, совершенно бестолковая…

Она стояла и ругала себя за забывчивость, боясь взглянуть на Лариссу. Потом поняла, что молчание как-то очень уж затянулось. И с трудом заставила себя поднять глаза.

Лицо, обращенное к ней, было похоже на маску. Но смотрела она не на Лерон, за что та испытала приступ почти болезненной благодарности к ней, а на Микку.

— Так, — сказала Ларисса совершенно спокойно. — Поехали, ребята. Все потом.

* * *

Входя в пределы магазина «Глория Мунди», Алёна остро, очень остро ощущала себя НЕ настоящей леди, но при этом испытывала такое невероятное удовольствие от предстоявшей ей примерки красивых вещей, что мысленно плюнула на свои несовершенства. В принципе она терпеть не могла ходить по магазинам, но иногда и ее прошибало женскими слабостями. Вот сейчас, видимо, настал как раз такой момент.

Кроме нее и широкоплечей, плотной особы в мятом полотняном платье (Лада на прощанье предупредила Алёну, что так выглядит мадам «Фиговый листок», главная устроительница мероприятия), в салоне оказались еще три женщины. К одной Алёна сразу начала приглядываться, потому что она была именно маленькой, полненькой, розовенькой, беленькой и кудрявенькой блондинкой, как и описывала Тоня хозяйку магазина «Шалон». Однако ту звали Наталья Владимировна, это Алёна отлично помнила, а эта представилась Галиной Паниной и отрекомендовалась не хозяйкой дамского магазина, а главой аудиторской фирмы. Мадам «Фиговый листок» — на самом деле ее звали Людмилой — обращалась с Галиной с величайшим пиететом. Ну разумеется, ведь аудит — штука посильнее «Фауста» Гете и страшнее пистолета!

Вторая модель — худая, широкоплечая брюнетка среднего роста с невозможным количеством косметики на лице (так обычно красятся женщины, у которых есть какие-то дефекты кожи, несводимые прыщи или веснушки), с очень густыми, очень гладкими и очень черными волосами, подстриженными аккуратнейшим «каре», с крупной серьгой в правом ухе — была директором магазина «Красный шерл». Очень может быть, что крупный мутно-алый камень ее единственной серьги был этим самым шерлом, Алёна слабо разбиралась в камнях, да и не очень их любила. Эту даму звали Евгения. Кроме упомянутой серьги, на нее было навешано и навздевано невероятное количество бижутерии: висюлек, ожерелий, браслетов и перстней. Очевидно, с их помощью Евгения по мере сил старалась отвлечь внимание от недостатков своей чрезмерно раскрашенной физиономии. Способствовал этому также и очень экстравагантный костюм, брюки которого сверкали немыслимыми узорами и были шире матросских клешей «Черное море».

На третью даму Алёна взглянула повнимательнее, ибо ею оказалась та самая НАСТОЯЩАЯ леди, о которой рассказывала Лада. Хозяйка «Ликориды»! Лариса с присвистом, как ее, Сахарова, что ли?

Немедленно выяснились, что присвист тут ни при чем: хозяйка «Ликориды», стильная, высокая, тонкая, изящная сорокапятилетняя дама, напоминающая не то породистую лошадь, не то собаку, не то птицу, не то вообще какое-то инопланетное существо, знакомясь с Алёной, специально оговорила, что ее зовут не Лариса, а Ларисса, как некогда назывался богатый древнегреческий город. Что бы там ни болтала о ней Лада, по Лариссе невозможно было сказать, будто примерка и выбор платьев для будущего шоу доставляет ей такое уж кошмарное неудовольствие. Она точно так же, как Галина и Алёна, упоенно металась между стойками с одеждой, сумками, обувью и аксессуарами, то вбегая в примерочную, то замирая перед высоченным зеркалом. Из всех дам надменнее всех вела себя Евгения. Надо было видеть, как она скосоротилась, когда Людмила сообщила, что в «Пятнице» для всех моделей будет отведена только одна примерочная!

— А впрочем, это не имеет значения, — тут же изрекла она высокомерно. — Я все равно буду демонстрировать только один костюм. Брючный.

— Женечка… то есть Евгения, — льстиво сказала «Фиговый листок», — но каждая дама должна пройти в трех костюмах!

В ответ Евгения сквозь зубы процедила: мол, она только один наденет, все остальное убого настолько, что и взглянуть жалко.

Между прочим, полная чушь, подумала Алёна. Костюмы были очень красивые, она и сама не отказалась бы пройтись в таких по подиуму!

«Фиговый листок» криво усмехнулась, выслушав произнесенную через губу тираду Евгении, но смирилась, только печально пробормотала, что в шоу придется теперь кое-что изменить. Узнав, что всю бижутерию для показа, а также призы участницам предоставляет бесплатно «Красный шерл», Алёна поняла причины такой сговорчивости.

Писательнице Дмитриевой выпало демонстрировать три платья-коктейль. Она оживилась. Ее всегда интересовало, что же это за платья такие и чем они отличаются от другой нарядной одежды.

Оказалось, ничего особенного, просто нарядные платья, но не до полу, как вечерние, а до колен или даже мини.

— Любой современной девушке известно, — отчеканила мадам «Фиговый листок», явно дословно цитируя какой-то дамский журнал и словно бы репетируя свой комментарий на шоу, — что платье для коктейлей — это любое короткое нарядное платье, идеально подходящее для неформальной вечеринки. Главное достоинство платья для коктейлей — разнообразие стилей и гармоничное сочетание элегантности и оригинальности. Платье для коктейлей отлично подходит для тематических вечеринок, похода в оперу или на балет, свадебной церемонии и даже официального обеда или званого ужина. Такое платье — изысканное и шикарное, в стиле классического гламура, или облегающее и смелое — непременно должно быть в гардеробе любой девушки. Правильно подобранное к случаю и по фигуре платье для коктейлей выглядит особенно эффектно и неизменно вызывает восхищение окружающих.

— Потрясающе, — пробормотала Алёна, размышляя, не начать ли и ей что-нибудь цитировать. Скажем, она запросто могла бы завернуть наизусть такой фрагмент из любимой книжки, вполне в тему: «Фагот, спровадив пострадавшего конферансье, объявил публике так:

— Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин!

И тотчас пол сцены покрылся персидскими коврами, возникли громадные зеркала, с боков освещенные зеленоватыми трубками, а меж зеркал витрины, и в них зрители в веселом ошеломлении увидели разных цветов и фасонов парижские женские платья. Это в одних витринах, а в других появились сотни дамских шляп, и с перышками, и без перышек, и с пряжками, и без них, сотни же туфель — черных, белых, желтых, кожаных, атласных, замшевых, и с ремешками, и с камушками. Между туфель появились футляры, и в них заиграли светом блестящие грани хрустальных флаконов. Горы сумочек из антилоповой кожи, из замши, из шелка, а между ними — целые груды чеканных золотых продолговатых футлярчиков, в которых бывает губная помада.

Черт знает откуда взявшаяся рыжая девица в вечернем черном туалете, всем хорошая девица, кабы не портил ее причудливый шрам на шее, заулыбалась у витрин хозяйской улыбкой.

Фагот, сладко ухмыляясь, объявил, что фирма совершенно бесплатно производит обмен старых дамских платьев и обуви на парижские модели и парижскую же обувь. То же самое он добавил относительно сумочек, духов и прочего.

Кот начал шаркать задней лапой, передней и в то же время выделывая какие-то жесты, свойственные швейцарам, открывающим дверь.

Девица хоть и с хрипотцой, но сладко запела, картавя, что-то малопонятное, но, судя по женским лицам в партере, очень соблазнительное:

— Герлэн, шанель номер пять, мицуко, нарсис нуар, вечерние платья, платья коктейль…

Фагот извивался, кот кланялся, девица открывала стеклянные витрины…»

Кажется, с тех самых пор, как Алёна (в ту пору еще Лена Володина) пятнадцатилетней девочкой прочла в первый раз «Мастера и Маргариту», она мечтала узнать, что же это такое — «платье-коктейль»! Ну вот и сподобилась. Окна вышла из примерочной в первом, выбранном для этой цели, — белом с черными цветами, встала перед зеркалом, ужасно себе понравилась (платье сидело на ней не просто хорошо, но идеально, суперски!), и в эту минуту Ларисса сказала:

— Слушайте, а ведь я вас знаю. Вы писательница, верно?

Алёна растерянно пожала голыми плечами (платье держалось на тонюсеньких бретельках) и даже озябла от смущения. Она всегда жутко стеснялась, когда ее вот так внезапно, словно с печки упав, настигала та самая глория мунди, мирская слава, в честь которой, между прочим, и был назван магазин, где она примеряла платье-коктейль.

— Отлично! — провозгласила Ларисса и куда-то убежала, а когда Алёна вышла из примерочной в другом платье: черно-красно-желтом, очень авангардном и тоже весьма ей подошедшем, Ларисса протянула ей небольшую книжку, на обложке которой значилось: «Алёна Дмитриева. Призрак велосипедиста. Любовный детектив».

— Я вас по фотографии узнала, — сообщила Ларисса. — Вон там фотография, на четвертой сторонке. Книжечку подпишите, пожалуйста. Я ее невестке подарю: у меня сын недавно женился. Девушка наша библиотекарем в Правобережной работала, она счастлива будет, что ей настоящая писательница книжку подписала. Ее зовут Лерон. Что-нибудь такое душевное напишите, пожалуйста, оптимистичное… мол, все лучшее впереди… — И она протянула Алёне ручку.

— Где взяли книжку? — алчно спросила Галина.

— Да в ларьке у входа в павильон продают, — сказала Ларисса. — Только там больше нету, уж извините.

Галина и «Фиговый листок», явно навострившиеся тоже бежать за книжками, разочарованно надули губы. Алёна пообещала прихватить на шоу несколько авторских экземпляров и подписать каждой. Дамы повеселели.

Безучастной к ее творчеству оставалась только Евгения. Более того, глядя, как Алёна подписывает книжку для неведомой ей Лерон, она презрительно раздула ноздри. Очевидно, мадам «Красный шерл» не читала детективов, тем паче дамских, тем более любовных, особенно — принадлежавших перу какой-то там Дмитриевой из Нижнего Горького.

Да и ладно, подумаешь, не очень-то и хотелось!

— Правобережная — это где? — спросила Алёна, которая не очень хорошо знала губернию.

— Арзамасское направление, неподалеку от Лукоянова, — пояснила Ларисса. — Очень милое место, там пансионат фирмы, которую возглавлял мой покойный муж, там мы с Лерон и познакомились. Впрочем, Микка, это мой сын, ее знал еще в детстве, они в одном классе учились когда-то.

— Первая любовь! — с пафосом провозгласила Евгения. — На всю оставшуюся жизнь!

Алёна глянула на нее повнимательнее. Язва какая! Голос так и пропитан ядом! Что ей до этой женитьбы? А может, все проще? Может, эта размалеванная дама сама приглядывалась к сыну Лариссы? Или даже крутила с ним тайный роман? А что, такие случаи бывают сплошь и рядом, кого угодно спросите, вот хоть ту же Алёну Дмитриеву, например. А потом молодой человек просто уходит от своей взрослой подруги, чтобы найти себе пару, завести детей… законы жизни таковы, что вянут самые лучшие розы, и многие вянут не от времени, а от тоски… об этом тоже можно спросить кого угодно, все ту же Алёну Дмитриеву, например.

Ларисса не обратила на выпад Евгении никакого внимания. «Фиговый листок» и Галина, правда, переглянулись, но украдкой, деликатно.

— Итак, дамы, — провозгласила госпожа «Фиговый листок», — все, что вы выбрали, будет доставлено в «Остров Пятницы», ну, знаете, этот ресторан на Гребном канале, и там я буду ждать вас завтра на шоу. Начало в восемь, но вы должны приехать пораньше, к семи. Переодеться, накраситься — там будут два визажиста, приглашены специально для нас. Телевидение — это само собой. Так что я надеюсь на вашу сознательность. Все, до встречи, можем идти по домам.

— Кого подвезти? — спросила Галина. — Или все на машинах?

Евгения кивнула — да, мол, — кивнули и Ларисса, и «Фиговый листок».

Алёна подумала, может, и ей кивнуть, чтобы не выглядеть белой вороной, но, с другой стороны, ей не привыкать. Поэтому она кивать не стала, а улыбнулась и помахала рукой:

— А мы как зайчики — в трамвайчике. Или как утки — на маршрутке.

Галина засмеялась:

— Я вас с удовольствием подвезу. Вам же в верхнюю часть?

— С меня два романа, — прочувствованно сказала Алёна, чрезвычайно довольная тем, что ей не придется добираться до дома ни как зайчикам, ни как уткам: пять вечера, час пик, всюду толкотня и давка.

За некоторое время до описываемых событий

Они ехали по Нижнему Горькому, и всю дорогу Ларисса молчала, и молчал Микка, сидевший впереди рядом с ней, ну и Лерон, конечно, молчала на заднем сиденье. Она старалась ни о чем не думать, но не могла отделаться от мыслей о том, что Лариса все поняла, все угадала — самым неведомым, колдовским образом, не зря же она первым делом подняла верх своей щегольской машинки, словно почуяла, что Лерон хочет спрятаться от людских взглядов, привлеченных и этим ярким автомобилем, и сидевшими в нем пассажирами.

Лерон иногда посматривала в окно, но толком почти ничего не видела. Вроде бы кремлевские стены мелькнули, вроде бы площадь Минина, и минуты через две машина остановилась около большой «сталинки», стоявшей чуть в глубине, за палисадником. Это была улица Минина — одна из самых престижных и дорогих в городе, здесь раньше селилась преимущественно партийная и советская элита. Наверное, с тех самых пор и Ларисса с Миккой тут живут.

Лифта в доме не оказалось, Лерон тащилась на третий этаж с великим трудом, зачем-то пересчитывая ступеньки. В каждом пролете их было девять, итого, значит, шесть пролетов умножить на девять ступенек… Она пыталась вспомнить таблицу умножения, но так и не смогла. Да и какая разница?

Прихожая открылась огромная, просторная, хоть танцуй в ней, ничего подобного Лерон не видела.

— Я сразу в ванну, ладно? — сказал Микка. — Лерка, ты есть хочешь? Ларисса, может, ты покормишь ее?

— Я не хочу, — пробормотала Лерон, хотя в желудке иногда урчало от голода. — Я тоже сначала в ванну.

Было ужасно жаль, что придется ждать, пока помоется Микка. Ноги подгибались от слабости, и она села прямо на пол в прихожей.

— Ты что? — спросила Ларисса. — Может, пойдем квартиру посмотрим? Мы купили весь этаж, здесь восемь комнат, не считая кухни и всяких служебных помещений, я ее всю оформляла и обставляла сама, я же говорила, что увлекаюсь дизайном.

— Лучше потом, — прошептала Лерон, опуская голову.

— А на вещи, которые я тебе купила, не хочешь взглянуть? Не бог весть что, только на первое время, чтобы в магазин было в чем выйти. Завтра можно настоящий шопинг устроить, это так, пока…

— Потом, — слабо выдохнула Лерон. — Мне бы помыться, а?

— Так что ж ты тут сидишь? — изумилась Ларисса.

— Но ведь ванная занята, там Микка, — виновато сказала Лерон.

— О госсссподи! — просвистела Ларисса. — Ты меня обижаешь. У нас три ванных комнаты. В двух только джакузи и душевые кабины, а одна — настоящая сауна, хоть и небольшая, конечно. Хочешь в сауну?

— Нет, спасибо, мне бы просто в теплой водичке полежать.

Лерон попыталась подняться и не сдержала стона, так болезненно отозвалось это движение в ее женской глубине.

— Так, — сказала Ларисса деловито, — мне кажется, тебе нужен массаж. Я сейчас позвоню одной своей знакомой…

— Нет! — истерически выкрикнула Лерон. — Нет! Я не хочу!

Ее заколотило, с трудом удалось сдержать крик. Позволить прикоснуться к себе — кому-то незнакомому, да кому угодно! Все сразу всё поймут!

— Ладно-ладно, — поспешно согласилась Ларисса. — В ванне полежишь — и все пройдет. Пошли, пошли.

Ванная оказалась под стать прихожей — просторная и красивая. Все было тепло-желтое и золотистое. Даже в том состоянии, в каком она находилась, Лерон мимолетно восхитилась изысканной роскошью, окружившей ее. Даже страшно было бросить свою оскверненную одежду на этот теплый сверкающий пол. Но пришлось. Наконец она легла в огромную, похожую на бассейн ванну, которую для нее наполнила Ларисса, и ощутила, как губы ее дрогнули в улыбке. Тело сразу стало невесомым, нежно пахнущая пена касалась подбородка. Хорошо бы тут лежать всегда…

— С кранами освоилась? — снова заглянула в ванную Ларисса. — Отлично. Дело нехитрое, честно говоря. Возьми вот. — Она протянула Лерон высокий запотевший стакан: — Только маленькими глотками — там лед.

— А это что, сок?

— Почти, — улыбнулась Ларисса. — Ананасный сок с капелькой мартини. Пей, отдыхай, я еще загляну к тебе.

И она ушла, а Лерон пила маленькими, как и было велено, глотками сок «с капелькой мартини» (в первый раз она пробовала мартини) и думала, что капелек там не одна и даже не две. Легким туманом заволакивало голову, он вытеснял оттуда все мысли и воспоминания, оставалась только жалость к себе.

За что, ну почему она так несчастна?! Красивая, молодая, умная, образованная… За что на нее так обиделась судьба?! Неужели права была прабабушка и найденное когда-то каменье херь виновно во всех бедах Лерон? Но это же бред, бред… или нет? А какая разница? Главное, что она вышла замуж за человека, которого не любит, который ей даже не слишком нравится и надежды на которого — нет. Он не защитит ее, он не станет ей опорой, он ей на самом деле и не нужен. Она ему тоже ни к чему, это точно. Зачем женился, непонятно. Что за моча Микке в мозги вдарила? Такое ощущение, что его заставила Ларисса, но ей-то для чего нужна Лерон? Блажь барыньке в голову пришла? Непонятно. И вот к чему привела эта блажь… изнасиловали в электричке… еще спасибо скажи, что накануне муж порвал ей целку страпоном (Лерон пришли в голову почему-то именно эти слова, и, что характерно, они ее ничуть не ужаснули, не оскорбили, они были тут самыми подходящими!), хороша бы она была, если бы кричала в электричке от боли и по ногам ее текла кровь. Да нет, не была бы она хороша, ее просто прирезали бы эти негодяи… вот что было бы в самом деле хорошо!

— Почему они меня не убили? — простонала Лерон. — Ну почему?! Черт, куда мне девать этот стакан?

— Дай сюда, — послышался голос Лариссы, и она, склонившись над ванной, приняла у Лерон пустой стакан и подала полный. Рука ее чуть дрожала. — Выпей еще.

— Да я и так уже… — слабо махнула рукой Лерон, но стакан приняла и покорно глотнула. И удивилась: — Что это?

Питье было другое — терпкое, горьковато-сладкое. Тоже в первый раз отведала она такое.

— Кампари с грейпфрутовым соком, — ответила Ларисса каким-то странным, надломленным тоном.

Лерон подняла голову, увидела выражение ее лица — и все поняла.

Ларисса все знала. Теперь не просто догадывалась — знала наверняка. Микка все рассказал! Кто его просил?!

Лерон залпом проглотила все, что было в стакане, не обращая внимания на лед.

— Я хочу вернуться домой, — прохрипела она мигом севшим голосом. — Я не хочу замуж. Я не хочу быть женой Микки.

— Девочка моя, я все понимаю, но… — начала было Ларисса, но Лерон грубо ее перебила:

— Вы ничего не понимаете и не можете понять. Микка… Он меня смог взять, только когда его трахал тот зэк! Он и не подумал меня защищать! Он струсил и позволил им… этим… изнасиловать нас обоих! А в постели, в нашу брачную ночь, он это… как называется… мастурбировал, а меня буровил страпоном из вашего чемоданчика. Зачем вы такие чемоданчики с собой возите, интересно?! Может, вы знали, что он импотент? Зачем тогда меня с ним свели? Я хочу домой! Я больше не хочу видеть Микку, вообще не хочу видеть мужчин!

— Дома будет легче, думаешь? — грустно усмехнулась Ларисса. — Кажется, ты забыла, как мы с тобой в первый раз увиделись. Это было в твоей деревне, помнишь? Ну как ты туда вернешься, сама подумай! Ты ведь как бы замуж вышла.

— Да какое там! — досадливо отмахнулась Лерон и удивилась, что с трудом владеет руками. Все тело странно отяжелело. И голова кружилась, и Ларисса как-то странно покачивалась перед глазами. — Я совсем пьяная, — с трудом выговорила Лерон. — Зачем вы меня напоили?

— Затем, что у тебя шок, — спокойно сказала Ларисса. — И я все прекрасно понимаю. И у меня есть, что тебе на это сказать… Но чуть позже. Послушай-ка, моя массажистка все же приехала. Ты просто поразишься, когда она тобой займется. Ничего подобного ты в жизни не испытывала. Поверь мне, она просто волшебница. Я знаю, то, что с тобой и Миккой произошло, исправить невозможно, но Лада поможет вам все наладить.

— Лада наладит, — засмеялась Лерон. — Это каламбур?

Залпом проглоченный алкоголь словно бы вытеснил из ее головы прежний ужас и отвращение к жизни. Даже появление этой массажистки не казалось таким неприятным. Ларисса права: сейчас надо хоть чем-то отвлечься от случившегося. Массаж — ну, пусть будет массаж. Смешно, что, прожив двадцать пять лет, Лерон даже не испытывала ни разу, что это такое. Ого, сколько у нее сегодня новых впечатлений! Массаж, мартини, кампари, изнасилование… Она захохотала и поняла, что очень пьяна. Вот еще одна новость — раньше она никогда не напивалась. Да ладно, пускай уж до кучи, как говорила Настя.

Ларисса попросила ее вылезти из ванны и дала большое-пребольшое мягкое полотенце. Лерон кое-как обтерлась, и Ларисса провела ее в соседнюю с ванной комнату. Это была, наверное, спальня, потому что там стояла широченная кровать, а напротив загадочно поблескивало огромное зеркало. Ларисса накинула на кровать большую махровую простыню и приказала Лерон лечь на живот. Она уронила на пол свое полотенце, легла, уткнулась лицом в сложенные руки и почувствовала, как дрема туманит ее сознание.

Кажется, она засыпает. Вот и хорошо. Заснуть и ни о чем не думать.

Да, Лерон и в самом деле ненадолго погрузилась в дремоту, но вскоре ее разбудили легкие прикосновения к телу мягких и в то же время сильных рук. Руки гладили ей спину, разминали, да как-то так, что в теле Лерон словно бы не оставалось ни косточки. Пахло — странно, возбуждающе — каким-то или кремом, или маслом. Лерон попыталась поднять голову, но услышала голос Лариссы:

— Еще немножко полежи так, скоро разрешим перевернуться.

Лерон прислушалась к своим ощущениям и поняла, что две руки разминают ей спину, а еще две гладят и массируют ноги, от бедер до пальцев. Неужели Ларисса помогает массажистке?

— Поворачивайся очень осторожно, мы тебе поможем, — сказала в эту минуту Ларисса, и Лерон еле-еле, словно инвалидка, перевалилась на спину.

В полумраке она увидела два атласно блестящих женских тела. Ларисса — сухая, поджарая, с пышной голой грудью. На ней были только узенькие белые плавочки. Точно так же оказалась одета и очень красивая блондинка с точеным личиком и изящной фигурой. Сначала Лерон смутилась оттого, что они полуголые, но потом подумала, что они раздеты потому, что жарко же, вон как старательно они ее разминают.

Блондинка — наверное, это и была Лада — сосредоточенно разминала плечи и руки Лерон, потом коснулась груди, осторожно оглаживая каждое полушарие. Ее собственные полушария с мелкими, словно рябиновые ягодки, оранжевыми сосками качались над головой Лерон.

Она отвела глаза и встретилась взглядом с Лариссой, которая гладила ее ноги, поднимаясь от колен к бедрам. У нее были темно-коричневые соски. Лерон скосила глаза на свою грудь. У нее, оказывается, розовые. Вот те на, а ведь она даже и не подозревала раньше, что у всех женщин соски разного цвета!

Ларисса чуть улыбнулась, и Лерон поняла, что та догадалась о ее мыслях. Не сводя с Лерон глаз, она продолжала разминать ей бедра, поднимаясь все выше к паху. Тем временем руки Лады сползли на живот Лерон, и та вдруг нервно сглотнула, вздрогнула, пытаясь подавить судорогу, которая прошла по телу. Странное ощущение. Какое приятное, но в то же время томительное, почти мучительное. Рождается в самой глубине тела Лерон… в той глубине. Которая казалась ей оскверненной. А теперь не кажется? Странно, почему-то — нет. Там поселилось блаженное ожидание чего-то, и это ожидание становится все более нетерпеливым.

Лада нагнулась ниже, и ее оранжевые соски оказались над губами Лерон. Она смотрела, смотрела — и вдруг неожиданно для себя ухватила один сосок губами. Тут же ужаснулась того, что сделала, выпустила его — но в это мгновение Лада со смехом прижалась к ее рту своим. Она целовала Лерон, целовала так, как мог бы целовать мужчина… так описывают поцелуи в книжках, вспомнила Лерон… сплетаются языки, губы впиваются друг в друга… Микка не целовал ее так. Она не знала раньше поцелуев, это ее первый поцелуй… первый поцелуй с женщиной!

От ужаса Лерон рванулась, но ощутила крепкие руки Лариссы на своих бедрах, а ее губы… о господи… когда до Лерон дошло, где находятся сейчас губы Лариссы, ей захотелось кричать от стыда и страха, но Лада целовала так крепко, Ларисса целовала так сладко… неведомое прежде блаженство завладело ею и совершенно подчинило себе.

Спустя час, когда Лерон уже крепко спала, Ларисса, одетая в черный шелковый халат до пят, осторожно постучала в дверь комнаты Микки:

— Не спишь?

— Нет, какой тут сон…

Он лежал на неразобранной постели, лениво перебирая кнопки пульта. Звук был выключен, на экране телевизора мелькали нелепо разевающие рты люди, неслышно рычащие звери, беззвучно взрывающиеся автомобили, сосредоточенно пиликающие на онемевших скрипках музыканты.

— Кто-то пришел, я слышал, вроде дверь открывалась.

— Нет, это Лада ушла.

— С чего бы? Ночь на дворе.

— Ну, не захотела оставаться при Лерон. Утром ей будет… немного тяжело, я думаю. Нужно время, чтобы привыкнуть…

— А, понятно, — кивнул Микка. — Сделали, значит, моей женушке массаж?

— Да! — вызывающе сказала Ларисса. — Разумеется. Зато я теперь за нее спокойна, она не сорвется в свою деревню и не свихнется от потрясения, которое испытала по твоей милости.

— По моей милости?! — так и взвился Микка. — Да я сам пострадал!

— Серьезно? — хмыкнула Ларисса. — Пострадал, но и немалый кайф словил, насколько я тебя знаю. Так что у тебя все уравновешено, а вот Лерон была в совершенном шоке. Не только потому, что ее изнасиловали, но и потому, что ты, ее муж, и пальцем не шевельнул, чтобы это прекратить.

— Да я ж тебе сказал, что у них были ножи! — заорал Микка, но тут же взвизгнул от боли, когда Ларисса схватила его за запястье:

— Молчи!

— Отпусти меня! — извивался Микка, но больше не кричал, говорил теперь почти беззвучно, своими гримасами напоминая одного из насельников своего телевизора. — Чертовка, пальцы-то железные! Отпусти! Руку сломаешь!

— С удовольствием сломала бы тебе не только руки-ноги, но и кое-что оторвала, — с отвращением сообщила Ларисса. — Отпускаю только потому, что боюсь, как бы ты своими воплями не разбудил Лерон.

— Нашлась заботница, — буркнул обиженно Микка, потирая покрасневшее, со следами от невероятно сильных пальцев, запястье.

— Кто-то же должен о ней заботиться, если ее мужу на нее наплевать! — зло ответила Ларисса.

Микка дернул плечом:

— Это была твоя идея — меня женить. Я бы вполне обошелся.

— В самом деле? — холодно взглянула на него Ларисса.

Микка виновато понурился:

— А, ну да, я совсем забыл…

— Сколько тебя знаю, это всегда была твоя любимая отговорка, — усмехнулась Ларисса. — Помнишь, отец называл тебя старым склером, в смысле — склеротиком? Так вот, Микка, дело слишком серьезное. Теперь тебе, хочешь или не хочешь, нужно заботиться о Лерон. Ты должен вернуть ее доверие. У вас обязательно должны быть дети, ты понимаешь? Ты должен будешь спать с ней, пока она не забеременеет. Так что готовься к этой мысли. Иначе… иначе все было затеяно зря.

— Ну, а может, она уже забеременела? — с робкой надеждой пробормотал Микка.

— Когда? — ехидно спросила Ларисса. — Когда ты ее в первую брачную ночь отымел моим страпоном? Или когда кончил в нее, в то время как тебя трахал тот подонок в поезде?

— Но я кончил же! — вызывающе воскликнул Микка. — Значит, мог и оплодотворить.

— Если бы я была на ее месте, — с отвращением сказала Ларисса, — и почувствовала себя беременной, я бы сделал аборт просто потому, что ребенок будет всегда напоминать о той ужасной сцене. Нет, ты должен будешь переспать с ней — и делать это сколько понадобится! — снова, потом, когда она вполне придет в себя…

— Под твоим чутким руководством, — проворчал Микка, так сказать, в сторону.

— Конечно, — торжествующе улыбнулась Ларисса.

— Ага, гляди, как бы она к тому времени не стала такой же воинствующей лесбюхой-мужененавистницей, как ты. Начнет меня пинками прогонять со своего ложа!

— Когда-нибудь я этого непременно добьюсь, мой маленький пидор, — с улыбкой парировала Лариса. — Но не сейчас, нет, не сейчас… еще рано. Сначала она должна будет родить ребенка. Поэтому даже сегодня ночью, когда мы с Ладкой делали с ней, что хотели, я внушала ей, что для женщины главное — это быть покорной женой своему мужу и родить ему ребенка. И только потом она может вполне отдаться своим желаниям и склонностям.

— Да она нормальная девка, какие там у нее вообще склонности! — в сердцах бросил Микка. — Натуралка-деревенщина, вот она кто. Ты думаешь, мне почему пришлось страпон в ход пустить? Знаешь же, что у меня вигрофобия, ну, я думал, в городе ты сводишь ее к гинекологу, чтобы все было тихо-спокойно, а я потом подключусь и сделаю свое супружеское дело. Так она устроила такой ор, мол, порви мне целку во что бы то ни стало, потому что, если простыни с кровавыми пятнами на заборе не будет, нас деревенские с ног до головы дерьмом перемажут и в перьях вываляют.

— Что, серьезно? — недоверчиво переспросила Ларисса. — Прямо в перьях?!

— Да и без перьев, знаешь, мало не покажется, — отмахнулся Микка.

— Да, угодили мы с тобой… — вздохнула Ларисса. — В особую социальную среду, так сказать, вляпались. А что делать? Придется терпеть.

— Тебе-то легче, — в унисон с ней вздохнул и Микка. — Ты себе заимеешь новую подружку. А мне пыхтеть, как быку-производителю… Честное слово, если бы можно было кому-то другому уступить эту почетную обязанность, я бы еще и приплатил!

— Деньгами швыряться потом будешь, когда все устроится. А для этого прежде всего нужно будет пойти с Лерон в ЗАГС и подать заявление, чтобы вас официально зарегистрировали.

— В ЗАГС, — с явным облегчением закивал Микка. — Конечно, в ЗАГС! А я боялся, ты нас во Дворец бракосочетаний потащишь.

— Я бы потащила, это здорово восстановило бы твою репутацию, однако Лерон не пойдет, это мне совершенно понятно. Дай бог, чтобы насчет ЗАГСа снова не начала спорить. Ей еще много времени понадобится, чтобы все забыть и начать новую жизнь.

— Не сомневаюсь, — с восхищением, которое очень сильно было разбавлено язвительностью, промурлыкал Микка, — что ты станешь ее проводницей в эту самую жизнь.

— Конечно, — с улыбкой согласилась Ларисса, — ведь ее жизнь должна стать той жизнью, которая нужна нам.

* * *

Как только они сели в серый «Судзуки» Галины, хозяйка включила свой мобильный — и звонки начали следовать один за другим, Галина не успевала переключаться с одной линии на другую, пока они стояли в пробке на повороте с моста и тащились по Нижней набережной. Еще хорошо, что у нее был наушник, телефон не занимал рук, однако Алёна все равно нервничала, особенно когда Галина вдруг начала кричать на какую-то свою помощницу, не заверившую какие-то там доверенности у нотариуса, а сама в это время протискивалась в узкий проход между двумя автомобилями, а третий норовил обойти ее, а четвертый каким-то образом полез поперек движения.

— Извините, — наконец сказала Галина и отключила телефон. Они поднимались уже к площади Минина, пробка осталась позади. — Ну просто достали эти тупицы! Хочешь, чтобы получилось хорошо, сделай сам, как говорится. Все, рабочий день кончился. Теперь можно чуточку выдохнуть. Вас куда отвезти?

— На Ижорскую, к «Спару», если можно, а в принципе я могу отсюда и пешочком пройтись, — ответила Алёна.

— Нет, нет, я вас отвезу, — категорично заявила Галина. — Я всего на квартал дальше «Спара» живу. Около налоговой инспекции, знаете? Да, если хотите, я вас и завтра могу до «Пятницы» отвезти. Только не от дома — я буду в городской администрации до пяти, — а от площади Чкалова. Хотите? Кстати, в выставочном зале Дома архитектора открылась выставка картин Жужки, можете заглянуть. Как всегда, эпатажно, как всегда, загадочно.

— Жужка? — повторила Алёна. — А, что-то я такое слышала… Не то мифологию рисует, не то скандализм какой-то отчаянный…

— И то и другое! — расхохоталась Галина. — Слышали, значит, но не видели? А стоит посмотреть, честное слово, ужасно интересные картины. Не просто голимый поп-арт, а с проблеском мысли, а уж темы… а персонажи-то!.. Я Жужку побаиваюсь, но работы в самом деле стоящие. Загляните, очень рекомендую, выставка уже две недели идет, послезавтра последний день. Посмотрите картины, а ровно в полседьмого я вас заберу у Дома архитектора, и вместе поедем на Нижнюю набережную, к «Пятнице». Договорились?

— Хорошо, спасибо огромное, — согласилась Алёна.

— Черт! — вдруг обескураженно воскликнула Галина. — Я совершенно забыла, что Людмила просила меня заехать в редакцию «Я выбираю» и кое-что Ладе отвезти, какие-то фотографии, что ли. — Она кивнула на заднее сиденье, куда был небрежно брошен черный сверток, похожий на книгу. — Это две секунды. Подождете меня? — И она свернула на улицу Ульянова, где совсем недавно Алёна была в гостях у блондинистой, загадочной и вульгарной Лады Куниной, той самой, которая подписывала свои статьи Куни Л. Инг.

Вообще-то ждать Галину совершенно не хотелось, но Алёне показалось неудобным об этом сказать. Все-таки подвозит ее и завтра подбросит… А между тем обещанные две секунды затягивались. Алёна рассеянно поглядывала в окно, любуясь стоявшим неподалеку приземистым «Хёндаем» — красным кабриолетом с кожаным верхом.

Мысли ее текли своим чередом, и думала она о том, что, конечно, участие в шоу — это очень забавно и для разнообразия ее очень однообразной жизни — даже здорово, однако никакого толку своим нынешним разведывательным рейдом она не добилась. Натальи Владимировны из «Шалона» не видела, да ведь если бы и видела, все равно та не сообщила бы, кто из ее подруг отдал ей свою алую блузку. Единственная наводка — аромат «Agent Provocateur'a» — не сработала никак, потому что Алёна просто-напросто забыла этот запах. Конечно, можно купить флакон, дома нанюхаться и во время шоу соваться носом то к одной, то к другой дамочке, искать, чем их запахи соответствуют. Но что-то Алёна сомневалась в своих собачье-ищейковых способностях. Если судить по фигуре, блузка могла бы подойти и Евгении, и Лариссе. Наверняка на шоу найдется еще несколько столь же пышногрудых и тонких в талии моделей. И что это значит? Да равно ничего. Хотя бы потому, что, вполне возможно, загадочная приятельница Натальи Владимировны вообще не участвует в этих шоу, с чего это Алёна вбила себе в голову, что она там непременно окажется? Кажется, на сей раз детективщица Дмитриева, непризнанная «звезда сыска», идет не тем путем. Не тем! Чтобы найти человека, убившего Сергея Коржакова, нужно побольше узнать о нем самом. Как? Да очень просто. Следует расспросить этого, как его там, Смешарина. Он работал на Коржакова, он его худо-бедно знает. Конечно, трудно ожидать, что он с ходу станет откровенничать с Алёной, но она его разговорит, сто процентов, что разговорит! Осталось только выяснить, как его найти. Его координаты знают в милиции, но обращаться туда Алёне что-то неохота. Во-первых, так ей и сообщили там адрес Смешарина, прямо разбежались, что там, адресное бюро, что ли? Во-вторых, лишний раз привлекать к себе внимание «внутренних органов» неохота тем более. Как бы они, эти самые органы, не проглотили и не переварили избыточно любопытную дамочку!

Дверца водителя распахнулась, и в автомобиль просто-таки впрыгнула Галина — с проворством, совершенно неожиданным при ее кругленькой, весьма упитанной фигурке. Лицо ее было возбужденным до того, что аж капельки пота проступили над ярко накрашенной верхней губкой. В руках она по-прежнему держала черный пакет.

— Боже ж ты мой! — с привизгом воскликнула Галина. — Ну и сцена! Ну и сцена!

— Что случилось? — удивилась Алёна. — Вы фотографии что же, не отдали?

— А, черт! — Галина с досадой уставилась на пакет в своих руках. — Обо всем забыла. Сейчас охраннику передам, больше я туда не пойду, гори оно все огнем, это не для моих слабых нервов!

Она снова выскочила из машины, вернулась на сей раз и в самом деле буквально через две секунды с пустыми руками, села в машину и обернулась к крайне заинтригованной пассажирке:

— Слушайте… я, конечно, не сплетница… а вы?

— Ну что вы! — бурно оскорбилась Алёна.

— То есть вы никому не скажете? — спросила Галина с почти молящим выражением. Чувствовалось, если она не получит гарантии нераспространения сведений, буквально распиравших ее, она просто-таки лопнет от переизбытка чувств.

— Никому! — проговорила Алёна и даже приложила ладонь к сердцу. Для усиления впечатления она бы даже возложила руку на Библию, как в американском суде (в кино видела), но Библии не было. Поэтому свободной правой рукой она быстренько перекрестилась и протараторила: — Вот крест святой! Истинный! Разрази меня гром, лопни мои глаза, развались моя утроба на десять частей, если проболтаюсь!

Обычно эта старинная клятва повергала людей в веселую истерику, однако Галина только кивнула удовлетворенно. Видимо, все-таки сильное потрясение испытала в редакции. И через минуту Алёна ее вполне поняла, потому что Галина поведала ей, как она открыла дверь в Ладин кабинетик и увидела там Лариссу Сахарову, которая хозяйку кабинетика… изо всех сил хлестала по физиономии и крыла таким матом, что даже у Галины, бухгалтера с двадцатипятилетним стажем (а это, знаете ли, не кот начихал, в таких горнилах, как бухгалтерии и финотделы, и закаляется сталь характеров бестрепетных, равнодушных и в совершенстве умеющих абстрагироваться от живой житейской конкретики!), немедленно завяли уши. И еще Ларисса шипела, чуть ли слюной не брызгая от злости:

— Ах ты, сука безмозглая! Зачем ты ее на примерку прислала?! Сколько денег на тебя потратила, а ты как была дурой, коровой бестолковой, так и осталась. Только и умеешь, что жопу свою в разрезы выставлять, как будто в женщине жопа — главное, словно она жопой думает, а не головой!

И Галина с такой силой повернула ключ в замке зажигания, что ее «Судзуки» как бы даже вздрогнул и съежился от возмущения.

Алёна тоже съежилась, но морально — как мимоза, на которую подуло ледяным ветром. Она была весьма звукочувствительной, особенно — к инвективной лексике, даже на таком самом бытовом, обыденном уровне: слово «жопа» терпеть не могла… так же, кстати, как «жрать» и «ржать» (в смысле — смеяться, из-за словечек «ржачка» или «поржали» ей случалось начисто прекращать отношения с некоторыми людьми). И в первую минуту эти неформальные, мягко говоря, метафоры ее даже отвлекли от главного, что, собственно, и поразило Галину: что Ларисса Ладу не просто ужасно бранила, но и била, била по лицу. То есть «Ликорида» была разъярена до крайности!

Но из-за чего? Ведь, когда они расстались полчаса назад, Ларисса была безмятежна и весела. Что могло случиться с ней потом? Или она просто искусно скрывала свои чувства, свое раздражение и даже ненависть? Но к кому? Чье появление на примерке привело ее в такое состояние? Не Алёны ли Дмитриевой? А почему? По фигуре Ларисса вполне сгодилась бы на роль женщины в алой блузке, которую ищет Алёна. Что, если она была в тот день у машины? Что, если заметила Алёну? Что, если узнала в ней не только писательницу Дмитриеву, но и невольную свидетельницу происшествия около «Газели» — убийства… Но каким боком тут замешана Ларисса? Не она ли прикончила беднягу Коржакова?

— Как по-вашему, в чем тут дело, из-за чего Лариса с глузду зъихала? — спросила в эту минуту Галина, выдав свое малороссийское происхождение и оторвав нашу героиню от размышлений.

— Не представляю, — пожала та плечами, но сейчас она, конечно, не стала бы класть руку на Библию, а тем паче — поостереглась бы разбрасываться страшными русскими народными клятвами… развались моя утроба… бр-р, не дай бог!

— Мне кажется, — Галина таинственно округлила глаза, — Ларисса Ладу приревновала.

— Что?!

Вот так номер…

— Ну да, приревновала к какой-то женщине, которая пришла на примерку. — Галина глянула лукаво: — Ведь вы у нее получили пригласительный? Уж не вы ли стали яблоком раздора между двумя этими лесбюшками?

— Я… да вы что… да вы как… — забормотала Алёна, совершенно сбитая с толку и скандализированная до нервных судорог.

— Шучу, шучу, — рассыпчато хохотнула Галина. — Я о писательнице Дмитриевой кое-что слышала! — Она с шутливой укоризной погрозила пухленьким, отлично отманикюренным ноготком. — Вы, конечно, дама веселая, чем и восхищаете всех, но уж в порочащих вас связях с женщинами замечены точно не были. На вас, впрочем, клеймо стоит, за версту видно: натуралка. На мне, надеюсь, тоже! А вот Ларисса Сахарова… я ее давным-давно знаю, наши отцы когда-то вместе в облисполкоме работали, только Павел Петрович Сахаров был зампредседателя, а мой — завотделом. У Лариссы приключений в жизни было — выше крыши, сплошные скандалы, и заминать их удавалось только благодаря должности ее отца.

— Могу себе представить, — покачала головой Алёна, — в те времена однополая любовь вообще была чудовищным нонсенсом.

— Да нет, — снова рассыпала хохоток Галина, — однополая ее теперь только стала привлекать, а раньше Ларисса… тогда ее просто Ларкой звали, Лариской, причем с одним «с», без всяких этих древне-греко-римских глупостей! — вполне обычной бабой была. Вечно у нее с мужиками скандалы приключались, с кем-то она сходилась, с кем-то разводилась, ее даже из университета со второго курса выгнали. Правда, отец замял скандал, пристроил ее куда-то доучиться, в химико-технологический, если не ошибаюсь, куда никто не шел, но все у нее было не как у людей, пока она за этого Николая Шестакова, перспективную деревенщину, не вышла. Кстати, он, сколько я помню, тоже из Правобережной родом или откуда-то из тех мест, был инструктором райкома, потом его в горисполком взяли, потом в облисполком… Вырос, короче, как и все, из народа. И все же, по-московски выражаясь, — лимита, из области, многие удивлялись, как это Сахаров Ларку за Николая Шестакова отдал, тем паче за вдовца с двумя детьми, а ее больше никто не брал, потому и выдал, оторву такую. Слишком много вокруг нее мужей и любовников крутилось, слишком много о них болтали, вот и решил отец на чужой роток накинуть платок. Ну что ж, Шестаков оказался мужиком верным, вроде бы они хорошо с Ларисой жили или роль такую играли, не знаю, но скандалы точно кончились. И, наверное, Ларка в самом деле была ему благодарна, потому что, когда Шестаков погиб вместе с младшим сыном, она долго траур носила, а с Микки своего, ну, со старшего парня шестаковского, до сих пор пылинки сдувает, вот и невесту ему нашла, какую-то дурочку деревенскую, чтобы была тише воды и ниже травы, чтоб девица и с хорошей репутацией… Слушайте, а ведь я знаю! — вдруг прервала она саму себя и даже по лбу звонко ладошкой шлепнула. — Как же я сразу не поняла?! Ведь Ларисса Ладку к Евгении приревновала! Ну точно, я вам говорю. К этой, которая «Красным шерлом» заведует.

— Раскрашенная такая? — хмыкнула Алёна. — Не могу поверить. Ларисса в сто раз интереснее, а эту небось год отмывать надо, да еще и неизвестно, что наружу покажется.

— Точно, точно! — залилась смехом Галина. — Евгения так красится всегда, словно у нее не физиономия, а палитра, ну, знаете, как у художников. Вообще-то для меня новость, что она тоже… эта… я, честно говоря, думала, у нее роман с одним парнем. Кстати, Евгением его зовут, они тезки, он модный скандальный художник, я его в «Красном шерле» не раз видела, правда, рядом их не наблюдала, может, он просто так туда ходит, камушки посмотреть…

В это мгновение прозвенел мобильный Алёны, извещая о приходе нового сообщения, и она мигом забыла и о Галине, и о Лариссе, и о скандальном происшествии, и вообще обо всем на свете, потому что мигом догадалась, от кого это послание. Ужасно захотелось прочесть его немедленно, и в то же время страшновато было.

— А вот и ваш «Спар», — сказала Галина, явно огорченная тем, что интересный разговор закончился. — Приехали. Спасибо за компанию, до завтра.

— Спасибо вам… а почему до завтра? — непонимающе взглянула Алёна.

— Ну как же? — изумилась Галина. — Завтра же шоу-перешоу, на котором мы должны наши фигуры демонстрировать… в смысле, платья на фигурах. Забыли? Или раздумали приходить? Тогда надо Людмиле позвонить, но у нее точно разрыв сердца будет, где сейчас другую модель искать?

— Нет, что вы, — забормотала Алёна, выбираясь из машины. — Я, конечно, приду… я не забыла, приду, все это страшно интересно… до завтра!

На самом деле ей ничего не было интересно, кроме пришедшего сообщения.

Ну вот, теперь она одна, можно его прочитать.

А зачем? Алёна ведь доподлинно знает не только от кого оно, но и о чем. Можно представить, что там написал получивший отставку оскорбленный молчел… Зачем ловить негатив? Его и так в жизни предостаточно. И у Алёны Дмитриевой, Елены Ярушкиной то есть, имеется масса дел, которые нужно решать, а не загружаться всякой мелочью вроде расставаний с любовником. Да имя им — легион, их столько было и будет еще, этих любовников и разлук…

«Не о любовниках надо думать, а о своих проблемах, которых выше крыши. К тебе ментура руки тянет, — укоризненно подумала Алёна жуткой фразой, вычитанной в каком-то детективе (ну да, хоть чукча не читатель — чукча писатель, с нашей чукчей все же случалось такое, она читала и других авторов, кроме себя… например, Дика Френсиса обожала и Себастьяна Жапризо, но эта фраза, конечно, не принадлежала ни тому, ни другому!), — а ты — любофф, любофф… Вот не стану читать Дракончегову эсэмэску, нарочно не стану! Буду волю воспитывать. На чем это я остановилась… расследование мое… да, оно зашло в тупик. На шоу-перешоу я схожу, конечно, назвался, так сказать, груздем… в самом деле, вдруг что-то там высмотрю интересное? Но все равно нужно искать Смешарина или хотя бы подходы к нему. В милиции не скажут, это ясно. Отец наш дон Рэба, в смысле, Лев Иваныч Муравьев, невесть когда вернется, опять же, его спросить неловко, у султана не просят мешочек риса, Лев Иваныч мне еще пригодится, если меня все же повлекут под белы рученьки в КПЗ, или куда там обычно влекут? У кого же спрашивать о Смешарине? Батюшки… а об Инке-то я и забыла!»

Алёна даже покраснела, так ей стало стыдно. И в самом деле! Была у нее когда-то задушевная подруга Инна Тюленина, адвокатесса. Как можно было о ней забыть?

Она, не сходя с места, достала телефон и, не обращая внимания — в смысле, усилием води заставив себя не обращать внимания на строчку на дисплее: «Новое сообщение (1)», — нашла в «Контактах» телефон Инны.

Трубку долго не брали, потом раздалось холодноватое Иннино:

— Да, слушаю.

— Привет, Иннуль! — радостно вскричала Алёна. — Как жизнь?

— Батюшки… — протянула Инна. — Кого я слышу… Твой номер у меня не определился — наверное, мой телефончик тебя уже забыл. Спасибо, у меня все отлично, а ты как?

— Да и я все так же — пишу и танцую, — усмехнулась Алёна. Писание было средством зарабатывать на жизнь, танцы, вернее, аргентинское танго, — самым большим увлечением. — Что мне сделается! Ленька как?

— Нормально, — сухо проинформировала Инна. Именно проинформировала — не ответила. — У тебя ко мне дело?

— Слушай, извини, я, наверное, не вовремя, — с раскаянием пробормотала Алёна. — Даже не спросила, удобно ли тебе говорить… Может, я попозже перезвоню, потому что у меня вопрос такой… деликатный…

— Мне вполне удобно говорить, — с холодным смешком сказала Инна. — И я ничуть не сомневалась, что ты звонишь по какому-нибудь деликатному вопросу. Проще говоря, тебе нужна информация. Других поводов у тебя давным-давно не было. Только дело. Больше ничего для тебя в жизни не существует. Только твои дела в твоей жизни.

Алёна прикусила губу. Все правда, так оно и есть! Когда она вообще в последний раз звонила Инне, по делу или без дела? И впрямь — давно… Ну очень, очень дружила Алёна и с ней, и с ее мужем Леонидом. А потом дружба как-то… сошла на нет. Расставшись с Игорем, Алёна лечилась одиночеством — не столько физическим: именно тогда она стала «коллекционировать» молодых красавцев! — сколько социальным и душевным. Ей, как и всякому мало-мальски уважающему себя Дракону, нужно было полетать в высях поднебесных, поглядеть на суету мирскую свысока, чтобы успокоиться. Это она и называла одиночеством. И вот, пока она там витала, в заоблачных высях врачуя свое разбитое сердце и раненую душу, она ни с кем не общалась. Тюленины звонили ей не раз, звали к себе, Инна пыталась с ней поговорить, но Алёна в ту пору никого не хотела подпускать к себе. И вот вам результат. Теперь Инна не хочет ее к себе подпускать!

— Иннуль, ну прости меня, а? — покаянно пробормотала она. — Мне было так плохо, просто ужасно, хуже быть не может, честное слово! И я там… малость забылась и обо всех тоже забыла. Я, конечно, тебе по чисто конкретному делу звоню, но это просто предлог, честное слово! — Алёне и в самом деле так казалось сейчас. — Я очень хочу с тобой повидаться! Давай встретимся! Приходи ко мне, хочешь? Или завтра… в кондитерскую сходим, ты знаешь, на Пискунова, чуть ниже «Фэмили», на другой стороне, есть такая прелестная маленькая кофейня, там твои любименькие птифурчики… кофе-гляссе… Давай завтра туда сбегаем, а? Ч-ч…

Это она чуть не ляпнула: «Ч-черт, совершенно забыла, я завтра не могу в кондитерскую, у меня завтра шейпинг!» — но вовремя прикусила язык. Нельзя переносить встречу, Инка обидится до смерти! Ладно, пусть она ест птифурчики, а сама Алёна будет пить самый несладкий в мире кофе, в нем нет калорий и белков, что нежелательно употреблять в день тренировки даме, перманентно мечтающей о похудении и не имеющей сил это сделать раз и навсегда.

— Ч…чем плохо нам с тобой вместе кофе выпить, а? — очень ловко перескочила она через собственную заминку. — Ну скажи!

— Неплохо, конечно! — усмехнулась Инна, и голос ее малость подтаял. — А что я должна для тебя сделать, чем заплатить за эту встречу?

— Слушай, мне нужно узнать об одном человеке, фамилия его Смешарин…

Алёна торопливо пересказала приключившуюся с ней историю.

— Ни-че-го себе… — протянула Инна. — Неприятно. Вечно ты умудряешься попасть невесть куда. Как бы не пришлось Муравьева подключать!

— Ох, — тоскливо вздохнула Алёна. — Не пугай, мне и так страшно. Скажи, сколько тебе времени понадобится, чтобы координаты этого мужика добыть, а?

— Завтра все сделаю, — пообещала Инна. — Не обещаю, что прямо с утра, но сразу после обеда — точно. Давай встретимся часов в пять около облсуда на Покровке. А оттуда как раз и до кофейни два шага. Сможешь? Или опять что-нибудь придумаешь?

Алёне совершенно ничего придумывать не требовалось. С четырех до пяти у нее был шейпинг в ДК имени Свердлова, как раз напротив Облсуда — это хорошо. Кофе она будет пить без сахара — это можно, это дозволено самыми строгими шейпинг-правилами, и это тоже хорошо. Но к семи ей нужно быть в ресторане «Отдых Пятницы», а туда как раз час пилить, учитывая, что машины у нее нет, а до ресторана по Нижней набережной можно добраться только на тачке — или пешком. То есть на общение с подругой остается час. И за это время надо успеть и за жизнь обстоятельно поговорить, и информацию получить. А Инка любит долгое общение… Обидится, точно. Снова обидится на Алёну! Это плохо…

«Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления!» — отмахнулась наша легкомысленная героиня и с энтузиазмом сообщила утраченной, но вновь обретенной подруге, что — да, она будет счастлива встретиться с ней завтра в пять, возле здания суда, и попросила передать привет Леониду.

Отключаясь, Алёна вновь глянула на надпись на дисплее: «Новое сообщение (1)».

А может, это вовсе не Дракончег? Может, это мил-дружок Андрей, к примеру, хочет свиданку назначить? И чем же плохо на фоне расставания с Дракончегом повидаться с Андреем? Даже здорово — для исцеления страдающего (ну признайся — все же хоть самую малость, но оно страдает) сердца! А может, Дракончег не хочет расставаться, а?

Она открыла сообщение.

«Тогда зачем выяснять? — А, ну да, Алёна ведь написала, что она терпеть не может выяснять отношения с мужчинами! — Насчет терпения — извини, но не всегда все получается так, как мы хотим, обстоятельства иной раз бывают сильнее нас. — Ага, знаем мы эти обстоятельства, поехал в боулинг играть или вообще за очередной молоденькой юбочкой повлекся. — Насчет роли в жизни — НИКОГДА не претендовал ни на какую. Не сомневаюсь, что ее достойно исполнят многие новые мужчины в твоей жизни. Это всё». — И смайлик-улыбочка в конце.

Она написала ему — c'est tout… Дракончег не знает французского. Он со смехом рассказывал, что его мама преподает французский, а он так и не смог выучить ни единого слова, кроме «пардон» и «мерси». И Алёна представила, как он звонит маме и спрашивает ее, что это такое — «c'est tout», произнося небось се тут, на смеси французского с нижегородским, а мама смеется и поправляет его: неправильно ты произносишь, надо — се ту, что означает: «это всё»… А может, Дракончег лукавил, может, эти слова он и сам знал, невелика премудрость, в самом-то деле! Алёна усмехнулась: было в этом что-то отчаянно-мальчишеское, задорное и в то же время печальное — в том, что он закончил письмо к ней ее же словами. Это все… Ну что ж, у нее стало еще на одного любовника меньше. Сердце дрогнуло… Нет, конечно, свято место не бывает пусто, но таких, как Дракончег, возможно, больше и нет на свете. Его лицо, его глаза, его губы на ее губах… его губы повсюду, его тело; и ее губы везде, везде на этом теле… ну что же, все когда-нибудь кончается. Если уж она рассталась с Игорем, если смогла это пережить… Дракончег, при всем его победительном мужском очаровании — всего лишь заместитель. Всего лишь эпизод.

Она приложила руку к сердцу. Нет, не дрожит! А может, там и нет ничего, в том месте? Хотя что-то вроде бьется — ровно-ровно, спокойно-спокойно.

Ее сердце спокойно. Ее сердце не болит. Значит, и в самом деле — c'est tout.

За некоторое время до описываемых событий

Лерон открыла глаза и долго, тупо смотрела на какую-то красивую ткань, на которой она лежала вниз лицом. Это скатерть, что ли? Почему она лежит на скатерти? Но под ней явно не стол, они такими мягкими не бывают…

Постепенно в голове прояснилось, и она поняла, что лежит на постели, застеленной простыней, а эта простыня расписана совершенно немыслимыми рисунками. Такие рисунки Лерон видела только в книге об античном искусстве: изображения греческих и римских ваз цвета охры с черным. Странные такие фигуры, странные профили. Только в той книге люди, изображенные на вазах, занимались спортом или охотились, а здесь они занимаются любовью в самых разных позах. Ничего себе! Этакая античная «Камасутра». Странно спать в такой порнографической постели, наверное. Небось потом всякая непристойщина приснится.

При мысли о непристойщине Лерон поежилась и потянула на себя одеяло. Оно все сбилось в пододеяльнике, но Лерон не захотела его поправлять, а так и нагромоздила на себя душный, тяжелый ком. На ноги этого кома не хватало, они мигом озябли, тогда Лерон поджала их под живот и стала вспоминать, что было ночью. Да, непристойщина. Но нет, это был не сон. Это была реальность…

Как ни странно, несмотря на то, что голова с похмелья должна быть вроде бы тяжелой и мутной, она такой не была, и Лерон помнила все совершенно отчетливо. Каждую сцену. Каждое свое ощущение. И каждое слово Лариссы, говорившей: мол, мужчины — грубые скоты, неспособные ни подумать о женщине, ни толком позаботиться о ней. Подлинное понимание возможно не между мужчиной и женщиной, а только между женщинами, понимание на всех уровнях — от бытового до сексуального. Лерон ни в коем случае не должна смотреть на то, что происходит, как на некое извращение. Извращение — это то, что делают мужчины с женщинами. Даже в Библии сказано, что сношение между супругами должно осуществляться только для деторождения («Плодитесь и размножайтесь!»), а удовольствие — грех.

— А как же «Песнь Песней»? — помнится, пискнула Лерон.

— Библия — это учебник жизни, наставление, — отвечала Ларисса. — Многие женщины с таким отвращением относились к супружеской жизни, вообще к мужчинам, что род человеческий вполне мог и вымереть. Поэтому была придумана красивая сказка о любви, чтобы подсластить эту пилюлю — неизбежность отдаваться мужчинам. На беду, создатели ее перестарались: пилюля получилась слишком уж сладкой — и ее с восторгом глотают все женщины, отравляясь ею и забывая о счастье однополой любви. Мужчины по сути своей — изменники. Женщины — создания, верные истинной любви. Поверь, если бы там, в вагоне, с тобой была я, то я лучше погибла бы, но не позволила бы этим скотам к тебе прикоснуться. Однако не суди строго Микку. Он такой, какой он есть. Он всего лишь мужчина, но — вполне управляемый. Он никогда не будет к тебе приставать с этой так называемой безумной мужской страстью. Он хорошо понимает женщин. Для него в вашем браке тоже главное — ребенок. Когда совершится зачатие, он к тебе больше не прикоснется. Вы красивая пара, и ребенок у вас будет красивый. Мне вот бог не дал этого счастья: я, к сожалению, еще в пятнадцать лет вынуждена была пойти на аборт после того, как меня изнасиловал один скот мужского рода. Да-да, я тоже через это прошла, но я простила того человека: ведь именно это и подтолкнуло меня к пониманию новой жизни, именно благодаря этому я нашла новое счастье — среди женщин.

Лерон слушала Лариссу, но ее мало заинтересовала печальная история девочки, вынужденной пойти на аборт. Зацепили только две вещи: во-первых, слова Лариссы о том, что она погибла бы, защищая Лерон… она в нее влюблена, что ли?! — и во-вторых, известие о том, что Микка к жене не прикоснется после того, как она забеременеет. То есть, получается… что? Ларисса спасла Лерон от тех гадов в библиотеке и влюбилась в нее? А Микке нужна была жена, чтобы родить ему ребенка? И они решили использовать красивую и глупую деревенскую девку по имени Лерка Онегина — Лерон. Микка использует ее как породистую самку. Ларисса — чтобы сделать из нее лесбиянку.

Это слово было знакомо Лерон по книжкам и Интернету, оно пугало ее раньше, но теперь — нет, просто… просто оно казалось таким странным, невероятно странным, и к себе она его совершенно не относила, хотя как еще можно назвать то, чем занимались она ночью и Лада с Лариссой? То есть она-то с ними ничего такого не делала, только они с ней, а потом между собой… но она ведь присутствовала, она не убежала с криком ужаса, она принимала эти пугающие ласки, она получала от них удовольствие. Эта ночь… это была странная ночь, и все в ней было странным. Словно Ларисса опоила ее чем-то… а может, и впрямь опоила? Кто знает, что подлила она в те мартини и кампари, которые подносила Лерон? Наверное, есть такие зелья… афродизиаки, да, вот так они называются в модных журналах и в Интернете. Лерон помнила то возбуждение, которое вдруг зародилось в ней. Ну и массаж Лада делала именно такой, какой называется эротическим, это уж точно!

Лерон лежала и то смотрела на простыню, то переводила взгляд на часы на стене, которые показывали полдень (в деревне она никогда так долго не спала!), то прислушивалась к себе, просеивала, словно сквозь сито, каждое свое чувство, каждую эмоцию, словно пыталась среди песка отыскать золотинку. Золотинкой в ее понимании был ужас перед случившимся. Но нет — одно кошмарное равнодушие, больше ничего! И вот она лежала, лежала так под одеялом-комом, и поджатые ноги ее все больше зябли, а подушка под щекой вдруг стала горячей и мокрой. Лерон с изумлением обнаружила, что плачет. Ну да, она плакала, она оплакивала себя прежнюю, ту, которой была до происшествия в библиотеке, до встречи с Лариссой и Миккой, до свадьбы, до электрички, до ванны, до мартини и кампари, до…

— Не надо, — послышался вдруг рядом голос, полный такой боли, что Лерон резко села и с раскаянием уставилась на мрачную, бледную Лариссу, стоявшую на коленях перед кроватью. — Не надо, прошу тебя, мне от твоих слез покончить с собой хочется! Если ты скажешь, что тебе все это омерзительно, что ты раскаиваешься, что ненавидишь меня за то, что я тебя этому подвергла, я… клянусь, мне легче умереть, чем видеть твои слезы!

Она резко отвернулась, и Лерон стало стыдно и даже страшно. Она совершенно точно знала теперь — осознала в эту минуту! — что больше никогда и ни за что, если только связанная и опоенная дурманом, не позволит повторения прошлой ночи. Наоборот! Она сделает все, лишь бы примириться с Миккой и жить с ним нормально, как положено женщине жить с мужем, постарается, чтобы он увидел в ней не просто самку-детопроизводительницу, а человека, может быть, даже полюбил бы ее. Лерон могла поклясться себе в том, что все сделает для этого, но ей ни за что не хотелось поссориться с Лариссой и обидеть ее. Они будут жить в одном доме, Ларисса — ее свекровь, нужно приучить ее к этой мысли. Только свекровь! Они родня, а не любовницы. Ради бога, пусть занимается со своей Ладой чем угодно — Лерон в этом больше не станет участвовать. Ни за что и никогда!

— Да я вас не виню, — сказала она ласково. — Вы тут даже ни при чем. Я не хотела ничего такого, а все же поддалась, но и я не виновата. Это все каменье херь.

Она ожидала, что Ларисса сейчас вытаращит глаза и начнет изумленно расспрашивать, что это такое, но та лишь улыбнулась:

— А, это ваша местная достопримечательность? Слышала я о нем, как же, слышала, причем очень много лет назад. Я ведь и сама в этой вашей Правобережной побывала, давно уже. Студенткой, на практике. Я ведь когда-то училась на филфаке в университете, два курса окончила. Потом должна была уйти… в смысле, бросила университет, вообще скучно мне стало филологией заниматься, но ничего, закончила заочно химбиофак, отец настоял, чтобы непременно диплом был, хоть какой-нибудь… А впрочем, я что-то не о том. Легенду эту очень хорошо помню, я ее даже в курсовой своей упоминала. Якобы каменье херь очень напоминает, изящно выражаясь, фаллический символ, и тот, кто это каменье найдет, непременно пойдет по очень кривой дорожке.

— Вот именно, — кивнула Лерон. — Где моя куртка, помните, она вчера со мной была? Я ее в прихожей вроде бы оставила.

— Наверное, она там и лежит, — пожала плечами Ларисса. — А что? Зачем она тебе?

— Хочу вам кое-что показать.

Лерон сорвалась с кровати, ринулась было к двери, но спохватилась — ведь она совсем голая.

Остановилась смущенно.

— Вон халат, который я для тебя приготовила, — сдавленным голосом сказала Ларисса. У нее было странное выражение лица, какое-то измученное, и руки она спрятала за спину.

— Спасибо, — кивнула Лерон, завернулась в халат и выбежала из спальни.

Пришлось немножко поплутать, прежде чем она отыскала прихожую, но нашла-таки, конечно. На крышке огромного полированного ларя валялась ее куртка. Лерон схватила ее и вернулась в спальню.

К счастью, Ларисса уже поднялась с колен и присела на кровать. Лерон сунула руку в карман куртки и протянула Лариссе то, что достала оттуда:

— Вот, смотрите. Это я нашла, когда мне было пятнадцать лет.

Она не стала говорить Лариссе, что каменье херь неведомым образом куда-то исчезало, а вновь возникло в пустом кармане только вчера. Еще скажет — мол, ты, девушка, спятила. Ну, возможно, и спятила, конечно. Возможно, каменье забилось вон в ту прореху между швами, Лерон ничего не замечала, а потом выскользнуло снова в карман. А впрочем, какая разница, откуда оно там взялось, из ниоткуда или из прорехи? Главное ведь, что взялось. И перевернуло всю жизнь Лерон…

— Моя прабабушка тогда сказала, что я теперь обречена сделаться, ну… поблядушкой, что ли. Потому что такая судьба у всех, кто каменье херь находит. Потому я и говорю, что и вы не виноваты, и я не виновата. Это судьба.

— С ума сойти, — растерянно проговорила Ларисса, неотрывно глядя на каменье херь, словно не постигая, как это в самом обычном камушке может быть скрыта такая страшная сила. — С ума сойти…

— Ну да, — с печальной усмешкой проговорила Лерон. — Прабабушка мне много рассказывала о тех, кто каменье херь находил…

— Да глупости! — пламенно вскричала Ларисса. — Чего только не говорят бабушки-пробабушки-мамушки-нянюшки, чтобы остеречь своих детей от греха. Каких только ужасов не выдумывают! Страшные сказки все это, на которые и внимания обращать не стоит. Я сказала, с ума сойти можно, потому что ты мне показала поразительно красивый камень. Ты, конечно, думаешь, камень у вас херь называли потому, что он формой на это самое, на штучку мужскую похож?

— А разве нет? — смущенно спросила Лерон.

— Да вот представь себе, что нет! — хохотнула Ларисса. — Это искаженное слово шерл, только и всего! Ведь созвучно? Слышишь, что созвучно? Шерл — херь… Народ наш что только не адаптировал под свое восприятие и произношение! Говорят, даже слово лодырь произошло от фамилии какого-то немецкого доктора Лодера!

— Вообще-то может быть, — задумчиво сказала Лерон, у которой с каждым словом Ларисы становилось все легче на душе. — И что лодырь от Лодера, и херь от шерла. Но я об этом камне мало слышала. Он, наверное, не очень котируется среди драгоценностей?

— Ну, конечно, это не изумруд, не рубин и не алмаз, сразу скажу, но тоже встречаются экземпляры ничего себе! Например, именно шерл был вставлен в корону императрицы Анны Иоанновны. Так что это отнюдь не безделица. У нас в Нижнем Горьком есть магазин, называется «Красный шерл». Это очень дорогая и очень изысканная бижутерия, куда авантажнее тех подделок, что часто выдаются за золото и бриллианты.

— Наверное, этот магазин принадлежит какой-нибудь утонченной даме, — задумчиво сказала Лерон.

— Никто не знает, кому принадлежит магазин, — как-то странно взглянула на нее Ларисса. — Директриса его — дама действительно утонченная и загадочная, тут ты угадала. Зовут ее Евгения — вот именно так, без отчества, и боже сохрани назвать ее фамильярно Женей! Впрочем, когда ее видишь, фамильярничать совершенно не хочется. Если интересно, можем заглянуть туда, там целая витрина есть не с бижутерией, а просто с красивейшими камнями, шерлов в ней не слишком много, но все же имеются…

Лерон сморщила нос. Хоть губительное влияние каменья хери ослабевало с каждым мгновением, идти куда-то и смотреть на ее выставку совершенно не хотелось.

— Ну и отлично, — кивнула Ларисса. — Тогда сначала мы подадим заявление в ЗАГС…

Тут она сделала небольшую паузу, как бы ожидая взрыва негодования со стороны Лерон, и даже лицо ее напряглось в готовности этот взрыв приглушить… может быть, она опять завела бы — мол, мужчины нужны женщинам, чтобы те могли рожать детей, а для всего остального у женщин есть женщины. Но Ларисса ведь не знала и не могла знать о том решении, которая приняла Лерон: сделать свою супружескую жизнь самой что ни на есть нормальной! Поэтому Лерон только кивнула при слове «ЗАГС», и Ларисса растерянно забормотала:

— Во Дворец, наверное, не стоит, там слишком помпезно… к тому же очередь на три месяца, а здесь только месяц… может быть, даже удастся сократить до двух недель…

— Конечно, — кивнула Лерон, почему-то ощущая тайное злорадство оттого, что Ларисса так растерялась, — не стоит долго ждать, мы ведь фактически уже женаты с Миккой: и обвенчаны, и брачная ночь у нас была…

Ларисса, чуть прищурилась, глянула на нее. Но теперь лицо ее было спокойно.

— Умница, — кивнула она со странной улыбкой. — Ну а потом мы немедленно поедем в Выставочный зал. Сегодня у Жужки вернисаж, и не будет нам прощения, если не поспеем туда к началу.

— Что за Жужка? — удивилась Лерон — и еще больше тому, что она уже слышала где-то это имя.

— А вот это, — усмехнулась Ларисса, — тебе еще предстоит узнать.

Что-то мелькнуло в ее лице… Ларон сама себе поражалась: никогда в жизни она не была так наблюдательна, как сегодня, улавливала не только выражение, но и самые тонкие его оттенки. Что же это выразилось на лице Лариссы? Уж не злорадство ли? Но почему?

И тут Лерон вспомнила, где она слышала это странное имя! В ее так называемую брачную ночь, когда она лежала без сил, пережив самую странную потерю девственности, какую только можно представить и испытать… Микка бормотал, стоя над ней: «Трусы новобрачной в ее девственной крови! Отпад, млин. Просто отпад. Жужка оценит в качестве атрибута. А что, классная натура… Или лучше о платье вытереть? Вытереть, да, а потом надеть это платье на Жужку…»

Ого… А не любовница ли ее мужа эта самая Жужка? Похоже на то! Ну что ж, значит, сегодня Лерон увидит женщину, с которой ей придется побороться за Микку. Отлично… Отлично! Врага надо знать в лицо. Но только никто не должен знать о ее догадке!

Почему? Она не могла это объяснить. Просто чувствовала!

Отвела глаза от Лариссы, которая смотрела на нее с жадным любопытством, и выговорила робко, с интонациями той, прежней Лерон, которая когда-то жила в деревне, всего стеснялась и была еще девушкой:

— Ой, надо спешить, а ведь я еще не умывалась! Пойду в ванную, хорошо? И можно… можно мне чаю, а?

И мысленно сказала себе: «Один — один!» — уловив облегченный вздох Лариссы.

* * *

Инна пришла чуть раньше. Алёна выходила из-за торца Дома культуры и увидела ее почти напротив — как раз у ограды областного суда. Около этой красивой кованой решетки Алёну в позапрошлом году чуть не убили… она была совершенно уверена, что даже видела летевшую к ее голове пулю и слышала, как постанывает разрываемый раскаленным, заостренным кусочком металла воздух… спас ее тогда, сбив с ног, один человек, которого она с тех пор больше не видела, так уж складывалась жизнь.

К тому же, страху она тогда натерпелась, конечно, жуткое количество, вот и старалась о той истории не вспоминать, хотя, между прочим, именно за нее получила почетную грамоту городского УВД. Наша героиня виртуозно умела забыть то, что хотела предать забвению, а ту историю она именно похоронить и хотела, много в ней было мути и тяжести из-за подлости человеческой!

Инна около решетки была не одна. Рядом с ней стоял какой-то высокий темноволосый мужчина, однако Алёна сначала не обратила на него внимания, разглядывая подругу. Ой, как растолстела… Инна и прежде не принадлежала к числу фанаток стройной фигуры, не в пример нашей писательнице, с гордостью заявляя, что ей проще купить юбку на размер больше, чем заставить себя даже день просидеть на диете или хоть раз дойти до спортзала. Но сейчас у Анны возникло ощущение, что она купила этот льняной костюм брусничного цвета сразу на три размера больше.

Впрочем, ее дело. «Принимай людей такими, какие они есть! — строго велела себе Алёна. — К чертям этот твой вечный перфекционизм!»

— Инночка, привет! — Алёна хотела было броситься подруге на шею, расцеловать, но постеснялась ее собеседника, который почему-то уставился на нее, как баран на новые ворота.

Нет, конечно, кто спорит — писательница Дмитриева до сих пор заслуживает сакраментального эпитета «прекрасная» рядом со своим именем — Елена, но все же приличия какие-то надо соблюдать или нет?

Показалось или в глазах Инны мелькнула обида за то, что Алёна в последнюю минуту сдержала свой откровенный и явный порыв разлететься с поцелуями? Тактичность наказуема, так получается? Ну, с другой стороны, Инна и сама могла бы ее чмокнуть, если бы хотела. А она даже с места не двинулась!

— Ага, — глубокомысленно изрек ее спутник. — Мир все-таки тесен, так тесен, что порою ступить негде. Значит, вам удалось-таки спастись бегством от следователя Афанасьева?

Алёна изумленно уставилась на него. И впрямь — тесен мир! Да ведь на этого симпатягу она налетела в коридоре Советского отделения милиции не далее как вчера! Ничего себе, только вчера, а кажется, столько дней прошло…

— Выходит, так, — хмыкнула она. — Если он не бежал за мной с криком — держи, лови, значит, сам бог мне велел спастись.

— Не бежал, — согласился симпатяга. — Я нарочно заглянул к нему в кабинет, говорю — что это от тебя красивые женщины такими пулями вылетают, а он сидит весь печальный, ну что за чушь, говорит, с этим делом, почему, как непонятки какие-то, так дело непременно ко мне на стол ляжет? Я его, конечно, спросил, в чем там суть. Заковыристая ситуация, ничего не скажешь!

— Я так и подумала, что вы там свой, в этих коридорах внутренних органов, — усмехнулась Алёна.

— Неужели на мне стоит некая печать? — обеспокоенно схватился симпатяга за свой высокий лоб.

— Клеймо, совершенно точно, — кивнула Алёна.

— Это плохо, — вздохнул ее собеседник. — Именно поэтому мне никогда не стать своим в преступном мире.

— Милостивый боже, — растерянно пробормотала Алёна. — А вы хотите стать в нем своим? Зачем?!

— Ну, так, вообще, — туманно отозвался он. — К примеру, мне приспичит сделаться оборотнем в погонах.

Алёна посмотрела на его плечи. На нем была забавная рубашка со множеством карманов, погонами и манжетами с хлястиками. Она здорово напоминала бы гимнастерку, если бы не была белоснежной. Бывают же такие аккуратные мужчины! Интересно, к концу дня она такой же незапянанной остается? И кто его рубашки содержит в таком состоянии? Кто-то, наверное, жена, которая считает, что главное предназначение женщины — делать мужнины рубашки ослепительно-белыми, а вовсе не романы писать. И тем паче — не заводить их с кем ни попадя!

И она глубоко права, эта женщина…

— А вы в самом деле та самая Алёна Дмитриева, которая распутала дело в Художественном музее с той картиной Васнецова? — с любопытством спросил симпатяга в сияющей рубашке. — Лихо у вас получилось! Несмотря на то что я глубоко равнодушен к изобразительному искусству, а художников вовсе на дух не выношу, примите мой респект! Мне о вас еще тогда Сашка Бергер рассказывал, он просто глаза от восхищения закатывал. Помните такого?

— Еще бы не помнить! — обрадовалась Алёна. — Если бы не он, не его упертость, у меня ничего не получилось бы.

Вы ему привет передайте при случае, хорошо?

— Передам. Позвольте пожать вам руку, — сказал ее собеседник и протянул раскрытую ладонь, но Алёна не торопилась вложить в нее свою.

— Не могу я вот так просто руку подавать незнакомому человеку! — усмехнулась она.

— Тогда пожмите знакомому, — усмехнулся и он. — Меня зовут Илья Вишневский. Я адвокат.

— Непохожи вы на адвоката! — покачала головой Алёна. — Скорее на опера какого-нибудь. Мобильного такого, соображучего и интеллигентного. Как в кино.

— В жизни тоже такие бывают, — возразил Вишневский. — Вот хотя бы Витю Афанасьева возьмите. Мобильный, соображучий, интеллигентный — один в один!

— Этот ваш соображучий изо всех сил соображал, как на меня статью натянуть, — с досадой проговорила Алёна, и у Вишневского глаза стали большие-большие:

— Боже, где вы такой ужасной фени набрались?!

— Да и сама не знаю, — пожала она плечами. — Вычитала где-нибудь, наверное. Я вообще-то люблю иногда этак вот… эпатировать окружающих.

— Эпатировали, — кивнул Вишневский. — Я даже… как это… фраппирован, во как.

— А вы где набрались таких словечек? — расхохоталась Алёна. — Это же такой плюсквамперфект, что дальше некуда!

— Всем лучшим во мне я обязан книгам, — скромно заявил Вишневский. — Худшим, кстати, тоже.

— Слушайте, это мое любимое выражение! — восхитилась Алёна. — Инночка, ты слышала, что он сказал?

Она обернулась — да так и замерла. Инны рядом не было. Алёна заполошно глянула вдоль Покровки — может, Инна уже неторопливо шествует в сторону кафе? Но и в той стороне никого не было. Повернула голову в другую сторону — и ей показалось, что обширный костюм брусничного цвета мелькнул за окном уходившего трамвая.

Это была двойка, маршрут — «Городское кольцо», и шел трамвай как раз в ту сторону, где жила Инна.

— Господи боже ты мой… — растерянно пробормотала Алёна. — Она ушла. Она обиделась! Вот и еще одну подругу я теряю из-за мужчины! Я, как дура, заболталась с этим типом, а на Инку ноль внимания…

— Этот тип — надо полагать, я? — с интересом спросил Вишневский, и Алёна поняла, что забыла о его существовании и нечаянно ляпнула это вслух.

— Извините, — огорченно пробормотала она, но Вишневский великодушно махнул рукой:

— Да ничего. Я сам виноват, что прилип к вам, как банный лист. А какую еще подругу вы потеряли и из-за какого мужчины?

— Дела давно минувших дней, — объяснила Алёна, изо всех сил пытаясь говорить как можно веселее. — Преданья старины глубокой!

Ни с кем она не собиралась объясняться на эту тему! Ни с кем! Да и не до воспоминаний ей было сейчас, тем паче не до таких, которые душу разъедают. Ведь тот мужчина-то достался не ей, а подруге. А этот, стало быть, ей? Больно нужно!

— Черт, что же мне теперь делать? — пробормотала она растерянно. — Инка ушла, у кого я теперь о Коржакове узнаю?

— О Коржакове? — уставился на нее Вишневский. — О каком Коржакове?

— Да уж не о том, который пытался в коробке из-под ксерокса полмиллиона вынести, — фыркнула Алёна. — О Сергее Коржакове, убитом несколько дней тому назад самым невероятным образом на углу Ошарской и Октябрьской.

— А, ну да, — кивнул Вишневский. — Вы же подозреваемая номер два по этому делу. А может быть, даже номер один. У меня такое ощущение, что следственные органы никак не могут решить, к кому крепче прицепиться, к вам или гражданину Смешарину.

Вся симпатия, которую Алёна испытывала к этому человеку, улетучилась, как с белых яблонь дым.

— Не начинайте заново, я вас умоляю, — пробормотала она с досадой. — Ни за что не поверю, что хоть один здравомыслящий человек может допустить, будто или я, или Смешарин могли таскать с собой кураре, или от чего там его такой невероятной судорогой свело, этого бедолагу?

— А откуда вы знаете про кураре? — подозрительно спросил Вишневский, и Алёна почувствовала, что у нее слезы на глаза наворачиваются от злости.

— Такое предположение высказал один из милиционеров, прибывший на место убийства. Он фильм видел… вроде о Шерлоке Холмсе, вроде «Знак четырех», ну и ляпнул. И я сейчас ляпнула — не более того. Знать ничего не знаю и ведать не ведаю! Поразительна эта лень ваших сыскарей, их нежелание хоть что-то делать! — вдруг воскликнула она, окончательно потеряв терпение. — Я сто раз сказала, что нос у меня был разбит, мне вообще не до убийств было! Смешарин стоял рядом и измывался надо мной по-всякому! А между тем мимо «Газели» прошли три человека или даже четыре, точно не помню, каждый из которых мог запросто кольнуть Коржакова в его правый локоть, выставленный из кабины.

— Кольнуть в правый локоть ядом кураре? — повторил Вишневский с глубокомысленным видом. — Ну-ну… А что, эти прохожие напоминали по виду индейцев из Южной Америки? Ведь именно там в ходу этот самый кураре? И прохожие несли с собой отравленные дротики? Каждый по связочке?

— Честно говоря, я не видела, что они несли, — грустно призналась Алёна. — Я их даже не помню толком, но индейцев среди них вроде не было. Девушка шла какая-то заторможенная, парень… вообще не обратила на него внимания, еще какой-то тип в бандане и высокая дама в красной блузке. Вот в этой-то красной блузке, по-моему, и загвоздка.

— Это почему? — вскинул брови Вишневский.

— Потому что…

Алёна вдруг насторожилась. Она же этого человека знать не знает! Он назвался адвокатом, а почему она должна верить? Может, он и впрямь этот, как его, оборотень в погонах?

— Алёна, послушайте, ситуация на самом деле сложная, — серьезно сказал Вишневский. — Смешарин уже взят под стражу. Я не должен был вам это говорить, это служебная информация, но… скажу. — Он пожал плечами. Как бы сам себе удивляясь. — Следующая — ваша очередь, вы понимаете? Я даже не понимаю, почему этого до сих пор не произошло. Обычно Афанасьев не страдает нерешительностью. Эта свидетельница, Лунина, здорово вам навредила своими новыми показаниями… Ко мне уже обратилась жена Смешарина, чтобы я взял под защиту ее мужа. Она нашла меня через общих знакомых. Если дела так пойдут и дальше, вам тоже понадобится адвокат. Ужасно жаль, что я стал невольной причиной вашей ссоры с подругой, все-таки вы могли бы обратиться к ней…

У Алёны мороз пошел по коже. Перспективы вырисовывались самые жуткие! И все же знаменитое драконье самолюбие ни за что не позволило бы писательнице показать, как ей страшно, по-человечески, по-женски страшно. К тому же она всегда верила в силу элементарной логики. Общее заблуждение авторов детективных романов! Подобно тому, как русские писатели XIX века верили, что доброе начало в человеке непременно возьмет верх над злым, детективщики последующих времен убеждены, что любое преступление можно распутать, если не просто преступника искать (какого-нибудь, не важно, кто им будет, в принципе любой сойдет!), а мыслить логично, как и учил нас Шерлок Холмс!

— Послушайте, Илья… Извините, не знаю, как вас по отчеству…

— Ильич.

Как ни была взволнована Алёна, она не могла не хихикнуть:

— Илья Ильич? Ваши родители были поклонниками Гончарова?

Минуло какое-то мгновение, прежде чем Вишневский ответил, и Алёна внезапно вспомнила одну жуткую интригу своей жизни, в которую она замешалась только потому, что некоему подвыпившему мэну захотелось уточнить, кто именно был автором «Тараса Бульбы», Николай Васильевич Гоголь или Тарас Шевченко…

Однако Вишневский вовсе не спросил изумленно: «При чем здесь Гончаров?» — а досадливо пожал плечами:

— Да причем тут Обломов? Ильей звали моего деда, у нас традиция в семье — старшего сына называть этим именем. Я тоже своего старшего Ильей назвал…

У Алёны с третьей космической скоростью испортилось настроение. Она даже не успела ответить себе на вопрос, с чего бы это, когда Вишневский продолжил:

— Правда, его мать теперь меня бранит, ей это имя не нравится, а поскольку мы в разводе, она готова пацана переименовать: за что, говорит, ему такая участь — носить это дурацкое имя, я б его лучше Максимом назвала или, там, Олегом… Что, вам тоже мое имя не нравится?

— Да что вы! — со всей возможной искренностью воскликнула Алёна, чувствуя, что настроение улучшается, хотя все это было чрезвычайно глупо. — Имя… несколько непривычное. Но очень красивое. И благородное. И знаменитое. Илья Муромец, Илья Репин, Илья Эренбург, Илья Сельвинский, Илья Глазунов, наконец… А Мечников, знаменитый биолог, — он тоже Илья Ильич. Да вообще Илья-пророк, грозник, на огненной колеснице! Кажется, значение имени — сила божья. Чем плохо имя Илья? Хорошее имя.

— Ну слава богу, — с каким-то очень искренним облегчением проговорил Вишневский. — Я очень рад, что оно вам нравится.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом оба опустили глаза и снова уставились друг на друга.

— Только я ласкательно-уменьшительные формы терпеть не могу: Илюша, Илюшка — бр-р! — добавил вдруг Вишневский. — Меня лучше полным именем называть.

— Илья Ильич, что ли? — чуточку испугалась Алёна.

— Нет, зачем? — испугался и Вишневский. — Просто — Илья.

— Хорошо, — согласилась Алёна. — Я не буду называть вас ласкательно-уменьшительными формами.

И они оба снова разом опустили глаза — и снова их подняли.

— Вишневский, привет, — окликнул кто-то, проходя мимо, и Алёна ощутила, как с них словно бы сползла некая золотистая мягкая сеть, на миг укрывшая их и отгородившая от прочего мира. Сползла и распалась на клочки…

— Вообще-то вы мне что-то рассказать хотели, — проговорил Вишневский, рассеянно проводя рукой по лбу.

— Да? — так же рассеянно ответила она, тоже проводя рукой по лбу. — О чем?

— О красной блузке какой-то, кажется.

— Ах да! — спохватилась Алёна, с сожалением ощущая, что последние клочки золотистой сети растворились в серой мгле суровой повседневности. Неизвестно почему, зачем и откуда выплыла строка: «Любовная лодка разбилась о быт», но Алёна мысленно отмахнулась от этой совершенно несвоевременной ерундятины и сказала: — Эту свидетельницу, Лунину, кто-то явно подкупил, чтобы она изменила свои показания. Это сделала женщина в красной блузке. Блузку я потом видела в витрине магазина «Шалон».

— Именно эту? — недоверчиво спросил Вишневский. — Как же это может быть?

— Не знаю как, только от блузки пахло духами «Agent Provocateur», она была ношеная! Где вы видели, чтобы в витринах магазинов ношеные вещи выставлялись?!

— В комиссионках они выставляются, — пожал плечами Илья Вишневский. — И это в порядке вещей.

— Слушайте, не смешите меня! — снисходительно глянула на него Алёна. — В комиссионках! В бы еще сказали — в «Стоке»! Или вообще в «секонд-хенде»! Штука в том, что «Шалон» — дико дорогой магазин. Его хозяйка — одна из устроительниц этих шоу для богатых бизнес-дам, ну, где они модную одежду сами демонстрируют. И я думаю, что женщина в красной блузке может оказаться среди этих моделей. И я сегодня иду на этот показ, может быть, мне удастся ее вычислить.

— Погодите, — с беспомощным выражением лица проговорил Вишневский. — Давайте сначала, а? Я что-то ничего не понял. Логики не улавливаю.

Алёна обиделась. С ее точки зрения, все было удивительно логично и понятно. От адвоката можно было ожидать большей сообразительности!

— Все просто, — начала она терпеливо, однако Вишневский схватил ее за руку и повлек чрез трамвайную линию наискосок к открытому кафе «Эрмитаж», которое раньше называлось «Лыкова дамба», что более соответствовало историческим реалиям: ведь оно находилось именно в том месте, которое исстари так и называлось. Кафе переименовали в изысканно-нелепый «Эрмитаж» не потому, что в нем можно было уединиться: поди-ка уединись на глазах у всей Покровки и проезжающих мимо трамвайных пассажиров! — а просто потому, что прежнее кафе упорно обзывали не «Лыкова дамба», а «Лыковая дама». Или «Лаковая». Или даже «Луковая»…

— Рассказывайте, — приказал Вишневский, усадив Алёну за столик и заказав зеленый чай — от пирожных и бутербродов она отказалась, после шейпа — ни-ни, в течение трех часов! — Давайте подробно рассказывайте.

Она рассказала. Так хотелось хоть с кем-то посоветоваться! Хоть от кого-то услышать слово одобрения и ободрения, а может быть, даже и восхищения! Она рассказала про встречу со старушкой-дорожкой Варварой Никитичной, про ее приметливый глаз, про свой разведывательный рейд в «Шалон» и разговорчивую продавщицу Тоню, изруганную хозяйкой Натальей Владимировной, про духи «Agent Provocateur» и «Agent Provocateur Maitresse», про встречу с Ладой Куниной (постеснявшись упомянуть ее рабочий псевдоним), про поход в «Глория Мунди» и знакомство с Лариссой Сахаровой, молчаливой Евгенией и разговорчивой Галиной… про подсмотренную Галиной сцену между Лариссой и Ладой она тоже умолчала, конечно.

— Ничего себе, — пробормотал Вишневский. — Я где-то слышал, будто вы в своих детективных романах ничего не выдумываете, а пишете все как есть, как было с вами в жизни, вроде бы там даже Лев Иванович Муравьев назван своим именем. Теперь я верю во все слухи, которые о вас ходят. Надо же, такое расследование так молниесно провести! А скажите, почему вы не вернулись к Афанасьеву, не рассказали ему обо всей этой эпопее вокруг красной блузки?

— Во-первых, я боялась, что второй раз мне из его кабинета так просто не сбежать, — изо всех сил стараясь улыбнуться, призналась Алёна. — А во-вторых… Думаете, он бы мне поверил?

— Ну я же поверил, — пожал плечами Вишневский. — Почему бы ему не поверить?

— Правда поверили? — изумленно спросила Алёна и недовольно отметила, что у нее взволнованно дрогнул голос. И не только голос, но и сердце. Вот глупости! Вот еще чего не хватало…

— Конечно, — кивнул Вишневский. — Настолько поверил, что завтра готов сопровождать вас на эту самую… как ее… вернее, его… на шоу это ваше, на демонстрацию моделей. А, вспомнил, как это называется! Дефиле, верно? Вот я и отправлюсь с вами на дефиле. Вдруг и в самом деле вы узнаете ту женщину, которая шла мимо «Газели», или хозяйка «Шалона» вас на нее так или иначе наведет?

— То есть, вы уже как бы не сомневаетесь, что это одно и то же лицо? — засмеялась Алёна. — Вам бы романы детективные писать!

— Нет уж! — категорично выставил вперед ладонь Вишневский. — Писать будете вы. А я — читать. Кстати… я люблю детективы. По-моему, лучший в мире детектив — это «Преступление и наказание» Достоевского. Вообще терзания преступника, пытающегося ускользнуть от правосудия, куда интереснее, чем потуги следователя его изловить. Вы, конечно, не согласны?

— Почему вы так думаете? — удивилась Алёна. — Я всю жизнь считала, что «Преступление и наказание» — детектив, да еще какой, но вы же знаете, в ортодоксальном мышлении слова «Достоевский» и «детектив» просто не монтируются. Не стыкуются! Они как бы взаимоисключающие понятия. Я ушам своим не поверила, когда вы это сказали.

— Поверьте, прошу вас! — улыбнулся Вишневский. — Да я не только «Преступление и наказание», я вообще люблю детективы. И, честно говоря, давно мечтал что-то ваше почитать. Давайте сейчас доедем до магазина, я куплю какую-нибудь книжку писательницы Дмитриевой, и вы мне ее подпишете… А?

— Здесь до магазина лучше не ехать, а пешком идти, — усмехнулась Алёна. — До «Дирижабля» три минуты вверх по Покровке.

— Да машину бросать неохота, — пояснил Вишневский. — Она вон там стоит, чуть ниже по Октябрьской. Поехали в объезд, через Алексеевскую и Звездинку, а потом я вас домой отвезу. Вы где живете?

— Недалеко, три квартала от Оперного театра. Давайте лучше так поступим — в магазин не поедем, вы меня сразу домой отвезете, а я вам книжку просто подарю. У меня авторских экземпляров полно, я с удовольствием, правда…

Вишневский поставил чашку и внимательно посмотрел Алёне в глаза.

У нее вдруг пересохло во рту, она схватила свою чашку и допила остывший чай одним глотком.

Что такого особенного она сказала? Или он просто не так понял? Он что, воспринял это приглашение зайти к ней как призыв… невесть к чему? Как намек… невесть на что?

Больно надо! Ничего подобного! Алёна совершенно не собирается заводить роман со случайным знакомым. Приедут, зайдут на минутку в квартиру, она подпишет книжку… какую? Да вот хоть самую новую, «Червонная дама, четыре валета», о том, как Алёна Дмитриева однажды ездила в Москву, а три ее попутчика по купе посмели ее оскорбить… и что с ними потом, бедолагами, за это было… жуть!

У Ильи оказался прогонистый серебристо-серый «Мицубиши» с забавным номером — три девятки. Ну, впрочем, это еще ничего, однажды она видела номер с тремя шестерками… Внутри было прохладно и как-то странно пахло, очень знакомо и вовсе даже не по-автомобильному. Ехали молча. Алёна только изредка подсказывала, где свернуть.

Думала, что Вишневский оставит машину на улице, но он зарулил во двор, где было тесно и неудобно разворачиваться.

Вышли из машины, поднялись на третий этаж. Как только Алёна открыла первую дверь, запикала сигнализация. Вишневский деликатно оставался в коридоре, пока она не вошла в квартиру и не выключила ее.

«Как быть? — растерянно думала Алёна, зажигая свет. — Пригласить его пройти? Еще воспримет как новый намек… А сказать — подождите, мол, здесь, я вам книжку принесу — невежливо…»

Вопрос решился сам собой. Вишневский по-хозяйски запер дверь, безошибочно найдя хитрую задвижку, бросил на тумбочку телефон и брелок от машины, шлепнул ладонью по выключателю — свет погас — и обнял Алёну. Она еще какое-то мгновение ошарашенно медлила, а его губы уже прильнули к ее рту, да так жадно, так нетерпеливо…

Он был выше ее ростом, и пришлось обнять его снизу, придя на миг в какой-то неистовый восторг от того, что он такой высокий. Высокий, как Дракончег… «Улетай отсюда!» — сурово приказала Алёна неуместному уколу тоски. Она ощутила ладонями дрожь напряженной спины Вишневского, жар его тела, почувствовала грудью стук его сердца, задышала в такт его участившемуся дыханию, ознобно вздрогнула, когда его прохладные пальцы коснулись ее кожи, нашарив сзади застежку юбки…

За некоторое время до описываемых событий

К двум неделям свести ожидание даты бракосочетания не удалось ни Лариссе, ни Микке, какими только ужами они ни извивались перед регистраторшей. Лерон порою даже неловко становилось! Регистраторша поглядывала на нее испытующе и с долей некоторой зависти. Ну что ж, небось подумала, что Микка бешено влюблен в эту царевну-несмеяну, а будущая свекровушка обожает будущую невестку и просто жаждет заполучить ее в свою семью. Ну, насчет свекровушки все правильно, с ноткой цинизма подумала Лерон, в семью не в семью, но заполучить-то жаждет, а Микка… бог его знает! Ничего, после того как они поженятся, она сама постарается получше узнать мужа, а Ларисса… ну, Лариссе предстоит понять, что в Лерон она ошиблась. Один раз ничего не значит. Ни-че-го!

С двумя неделями, стало быть, не вышло, но выяснилось, что и месяц Лерон с Миккой ждать не придется. Вдруг открылось окошко спустя ровно три недели, в последнее июньское воскресенье, и Микка просто-таки бросил на стол регистраторши свой паспорт.

— А паспорт невесты? — спросила регистраторша, сделав нужные выписки.

И Лерон просто похолодела, вспомнив, что документ остался в ее сумке, забытой в машине. А машина в Савельках… Значит, у них не примут заявление…

И в эту минуту Микка жестом фокусника вынул из внутреннего кармана пиджака ее паспорт.

— Ой! — изумленно сказала Лерон.

— А что ты думаешь? — спросил он хвастливо. — Я с утра уже в сервис сгонял на Лариссиной машинке. Сидел там, ждал, пока «Лексус» привезут, забрал все наши вещи. Как видишь, я человек серьезный!

Он улыбался как ни в чем не бывало. Лерон кивнула и опустила глаза. Ей все еще трудно было встречаться взглядом с Миккой. Ничего, наверное, когда-нибудь она привыкнет… наверное, а если регистраторша подумала, что в этой компании не все так просто, как кажется на первый взгляд, то это было сугубо ее, регистраторшино, дело.

Наконец с записью покончили и вышли на улицу.

— Все, все, ребята, — встревоженно сказала Ларисса, — нам надо просто бегом бежать, если не хотим, чтобы с нас скальпы на вернисаже сняли. Жужка нашего опоздания не переживет, ну просто не переживет!

«Как интересно, — подумала Лерон, — похоже, Ларисса старается быть в хороших отношениях со всеми женщинами Микки. И с будущей женой, и с любовницей. Кто ее знает, может, и Жужку эту она во грех вовлекала? Ну что ж, значит, им будет с кем утешиться, Жужке с Лариссой, когда я Микку превращу в нормального мужа!»

И цинизму, и оптимизму своему она просто диву давалась!

В Доме архитекторов Лерон оказалась впервые и сразу с удовольствием направилась было к каким-то очень милым пейзажам: она вообще любила пейзажи. Однако Микка схватил ее за руку:

— Да зачем тебе этот отстой? Пошли вон туда, Жужкины картины в отдельном зале.

Зал был небольшой, полный народу, а картин оказалось не так чтобы очень много — всего по три на каждой стене. Итого, значит, двенадцать. До чего же они странными Лерон показались! Нет, к счастью, это был не какой-то там воинствующий модернизм, которого она побаивалась. Манера вполне реалистичная, само письмо аккуратное, не пастозное, не грубое. Прекрасный рисунок. И все же это были самые странные картины на свете! Во-первых, возникло полное впечатление, что Лерон их уже видела. Благодаря своей работе в библиотеке, где было, в числе прочих книг, много альбомов по искусству, Лерон неплохо знала живопись. Узнала и эту картину: Франсуа Буше — «Юпитер и Каллисто». Лерон вспомнила, до чего же ее, девочку, изумлял этот сюжет. Она изо всех старалась найти на картине Юпитера, не понимая, почему Каллисто полулежит в объятиях женщины. Потом она прочитала миф и узнала, что Юпитер, дабы соблазнить непорочную нимфу, принял облик Дианы. И все же, недоумевала тогда Лерон, что это за шуточки между женщинами? Теперь, после минувшей ночи, Лерон вполне поняла смысл мифа. Диана была такой же, как Ларисса. А Каллисто, конечно, — такой же дурочкой, как Лерон.

Но самым странным в картине Жужки было отнюдь не повторение мифологического сюжета и не подражание Буше. Самое странное — в том, что Юпитер соблазнял Каллисто на эстраде, самой обыкновенной, вдали даже виднелись инструменты оркестрантов, амурчики, как и положено, свешивались живой гирляндой, но не с дерева, а с софитов, ну а лицо Дианы, в которую он обратился, было как две капли воды схоже с портретом одной актрисы, певицы, очень хорошей певицы, которая славилась своей, так сказать, нетрадиционностью. Лицо Каллисто было незнакомо Лерон, но, судя по тому, что она держала в руке микрофон, — девушка была какой-нибудь молоденькой певичкой, не устоявшей перед знаменитостью.

Лерон пригляделась и поняла, что все картины написаны именно по тому же принципу: традиционный классический сюжет, классические же одеяния, по большей части состоявшие из живописных драпировок, а антураж — совершенно современный, да и лица явно не принадлежали натурщикам Буше, Давида или Иванова.

Вариация на тему картины Александра Иванова «Аполлон, Гиацинт и Кипарис» оказалась самой большой, почти полстены занимала. Поглядев на нее, Лерон немедленно вспомнила прабабушку, которая степенно рассказывала их городскому постояльцу о похабнике, отце Аполлоне, и молоденьких певчих, Гиакинфе с Кипарисом. Какая-то мысль уколола память, но тут же исчезла, потому что Лерон увлеклась тем, что принялась разглядывать лица Аполлона и его юных любовников. У них были отнюдь не классические черты, современные стрижки, у Аполлона даже татуировка на руке — что-то вроде пошлого якоря, — а сидели «бог» и его приятели на самой обычной лавочке под деревом, на фоне построек, напоминавших корпуса весьма совкового санатория.

— Да неужели вы не слышали эту историю про нашего Эпштейна? — услышала она насмешливый голос Лариссы, стоявшей рядом с какими-то своими знакомыми, похоже, семейной парой. — Ну да, он поехал в пансионат на Горе-море, а там… там и погорел на своих неудобьсказуемых увлечениях! Родители мальчишек на него в суд подавали, слыхали?

— Повторяется Жужка, повторяется… — пробасил ее собеседник, невероятно толстый мужчина, поминутно утиравший пот со лба. — Помните, этот же сюжет был уже. Только тогда Аполлона Мисюк изображал, а действие на сцене нашего ТЮЗа происходило.

Лерон знать не знала, кто такой Эпштейн и что с ним произошло на Горе-море, однако о Мисюке она слышала. Это был знаменитый столичный режиссер, приезжавший в Нижний Горький ставить на сцене ТЮЗа авангардную пьесу по мотивам булгаковских произведений. Вроде бы лет семь или восемь тому назад случилось это великое событие. Мисюк тоже отличался нетрадиционностью своих вкусов, и, на беду, приглянулся ему один нижнегорьковский парень, молодой танцор, красоты, как говорили, необыкновенной. Ему, впрочем, Мисюк совершенно НЕ приглянулся, и, когда знаменитый режиссер начал проявлять к танцору какие-то потаенные чувства, парень, вырываясь, так стукнул его ногой в лоб, что Мисюк рухнул без памяти и потом долгое время ходил с разбитым лбом.

Разумеется, он этот афронт никак не афишировал, однако герой его романа по пьяной лавочке взял да и проболтался кому-то, тот еще кому-то, и пошли разговоры, как круги по воде, а поскольку Лерон в ту пору училась в Нижнем Горьком, достигли они и ее ушей. Впрочем, ни Мисюк, ни его увлечения ее никак не интересовали, поэтому сплетни ей в одно ухо влетели, в другое вылетели, однако сейчас вдруг вспомнились.

— Интересно знать, куда сейчас та картина делась? — спросил толстенный собеседник Лариссы.

— Да вы разве не знаете? — удивилась та. — Ее сам Мисюк у Жужки и купил, поэтому и возникла идея сделать новую авторскую копию сюжета с другими натурщиками.

— Ну что ж, очень недурной способ выколачивать денежки из этих самых натурщиков! — хохотнул толстяк. — Готов пари держать, что картина эта долго здесь не провисит, Эпштейн ее выкупит, чтобы не позориться.

— Вообще-то это что-то вроде шантажа, — озабоченно проговорила жена толстяка, бывшая ему вполне под стать. — Опасная штука… как бы Жужечке не споткнуться на этой игре.

— Опасная игра, — согласился толстяк, — однако за Жужку ты не беспокойся, я слышал, у нее такая крыша, что особо не подступишься.

— Крыша? — насторожилась Ларисса. — У Жужки?

— А что? — ухмыльнулся толстяк. — Что особенного-то? Вы думаете, откуда такие деньги у Жужки? От продажи картин? Да бросьте! И даже не в деньгах дело, а в смелости… Говорят, Жужка водит дружбу с…

Он не договорил, потому что подошли поздороваться какие-то новые посетители выставки. Лерон заметила, что по лицу Лариссы скользнуло раздражение, мгновенно, впрочем, подавленное. Наверное, ей было очень интересно узнать, кто покровительствует Жужке. Соперницы, что ли, опасалась?

Лерон мысленно ругнула себя за прогрессирующий цинизм и пошла к другим картинам. Вроде бы мелькнуло этакое милитаризованное полотно а-ля «Клятва Горациев» Давида, но Лерон лишь скользнула по нему взглядом, подивилась, что на картине только два брата, а не три стоят перед отцом, а на нем почему-то не шлем древнеримский, а маска комического персонажа, — и отошла к картине, перед которой стояло особенно много народу.

Это, само собой, тоже была вариация на классическую тему — Аполлон, оплакивающий убитого им Гиацинта. Как-то раз в Интернете, на страницах livejournal'а, Лерон наткнулась на целую подборку картин и гравюр на эту тему и даже удивилась, узнав, насколько она была популярна среди художников. Полотно Брока запомнилось ей своей нереальной, щемящей красотой, и она не удивилась, обнаружив, что именно она выбрана основой для картины Жужки. Правда, сходство было весьма условным, только расположение основных фигур, да Гиацинт на этой картине был очень схож телосложением с Гиацинтом Брока. Однако фоном служила мастерская художника, в роли метательного диска выступала валявшаяся на земле палитра, заляпанная краской. Палитра, впрочем, была не обычной картонкой, а крышкой от большой консервной банки с остро отточенным краем. И еще странность — Аполлон не только поддерживал умирающего Гиацинта, но и добивал его, острым концом всадив ему в бок обычную кисть художника, да так, что кровь Гиацинта заливала ему руки… Лерон вспомнила: картина Брока в свое время поразила ее тем, что Аполлон на ней был изображен не каноническим атлетом, а совсем молодым и вовсе даже не могучим красавцем — нежным и, можно сказать, томным, не намного старше и сильнее Гиацинта. Но здесь он выглядел далеко за тридцать, и светлого в его облике не было ничего. Сильный, мрачноватый мужчина, развевающиеся волосы почти скрывали его лицо, мышцы набухли на руках, которыми он поддерживал Гиацинта… Снова мелькнуло что-то в памяти, и снова не задержалось это воспоминание, потому что Лерон уставилась на лицо умирающего Гиацинта — и уже не могла оторвать от него глаз. Невероятные черты. Невероятная красота! Слезы наворачиваются на глаза при мысли, что он обречен умереть, этот юноша, почти мальчишка, ему же не больше пятнадцати… ну да, невозможно жить с таким лицом, будь он реален, ему просто проходу не давали бы женщины… да и мужчины, очень может быть, тоже. Не лицо, а чей-то несбывшийся сон о черных глазах, устремленных в никуда, о темных тенях, залегших под ними, и о стрельчатых ресницах, и полуоткрытых губах, с которых срывается стон, и этом теле, в котором уже начала пробуждаться юношеская сила, но не пробудится теперь никогда, увянет, как срезанный цветок…

— Какой он красивый, — проговорила Лерон, чувствуя, как дрожит ее голос, как вздрагивают губы, как трепещет сердце. И тут же спохватилась: и рядом стоят люди, и Ларисса неподалеку, она может это услышать. Оглянулась — да, Ларисса стояла за ее спиной, но вряд ли она что-то услышала, потому что глаза ее были устремлены на Аполлона, а лицо напряжено, как если бы она старалась что-то вспомнить — и не могла.

— Да, Жужка не пожалел для себя красоты! — раздался в это время голос Микки, и тотчас же прозвучал другой, при звуке которого у Лерон мурашки по коже пошли:

— Ты считаешь, что я себе польстил?

Лерон резко обернулась и увидела рядом с собой Гиацинта — живого и невредимого, только лет на десять старше того, который был изображен на картине. На сей раз он был вполне одет — в очень просторные мешковатые джинсы и такую же просторную рубаху, мятую, изжеванную, но с клеймом «Grange de Dior» на рукаве. Не приходилось сомневаться, что и драные джинсы, и алые мокасины тоже принадлежали к эксклюзивным изделиям знаменитых кутюрье и шузмейкеров. Он был очень коротко острижен, и изящные маленькие уши — в одном мерцало колечко медной серьги — тоже казались произведениями искусства. На худой шее была наверчена ворсистая грубая веревка, очень может быть, вышедшая из рук какого-нибудь великого ювелира. Что же говорить о лице… чей-то несбывшийся сон о впалых смугловато-бледных щеках, о черных, сияющих глазах, устремленных в никуда, о темных тенях, залегших под ними, и о стрельчатых ресницах, и о полуоткрытых губах, которые радостно, открыто, победительно улыбаются всем и никому… Чей-то сон? Чей-то? Лерон совершенно точно знала, что это ее сон.

— Польстил, значит? — повторил он.

— Да ладно, шучу, — сказал Микка таким голосом, которого Лерон не только не слышала никогда у него, но даже представить не могла, что услышит когда-нибудь. — Шут-ка!

— Ларисса, привет, — сказал Гиацинт, подставляя щеку, и Ларисса, с лица которой еще не сошло прежнее напряженное, странное выражение, приложилась к ней губами, а потом повернулась к Лерон и сказала:

— Познакомься, Лерон, это и есть автор всех этих работ, Жужка. Наша нижнегорьковская знаменитость! А это Лерон — жена моего дорогого сына. Красивая девушка — и красивая пара получилась, верно?

Жужка смотрел на Лерон с прежней открытой улыбкой, но глаза его вспыхнули — и словно опустели. И в это мгновение Лерон все, абсолютно все узнала о своем муже и этом молодом человеке. Вот почему Микка надевал на нее в их брачную ночь мужские трусы — он воображал, что перед ним Жужка. Вот что он имел в виду, говоря о платье новобрачной с пятнами крови! Вот почему такое мстительное выражение лица было у Лариссы, когда, на вопрос Лерон: «Что это за Жужка?» — она ответила: «А вот это тебе еще предстоит узнать!»

Лерон смотрела в прекрасные черные глаза и понимала, что Гиацинт возненавидел ее с первого взгляда… так же внезапно и бесповоротно, как она влюбилась в него — и тоже с первого взгляда.

* * *

Алёна стояла около памятника Чкалову и смотрела на цоколь. Там была изображена карта маршрутов, по которым летал великий пилот. Раньше, давно, Алёна не понимала, что это карта. Казалось, цоколь памятника покрыт сетью беспорядочных трещин. И она, бывало, долго, с туповатым недоумением, разглядывала эти трещины, пытаясь понять, кому и зачем понадобилось избороздить ими красивый и гладкий камень. Ну, вот и сейчас она смотрела на эту несчастную карту с таким же туповатым недоумением, как некогда — на «трещины». Правда, мысли ее не имели никакого отношения ни к памятнику, ни к самому Чкалову, ни к маршрутам его перелетов.

Только что ей на мобильный позвонила Лада Кунина и с тысячью извинений сообщила, что шоу-дефиле отменяется, переносится на другой день, возможно, на следующей неделе, возможно, еще попозже, но пусть Алёна не волнуется, ей сообщат новую дату. Растерявшись, Алёна спросила, известно ли об этом Галине, которая должна ее привезти в «Пятницу», и получила ответ, что да, конечно, само собой, и ни в какую «Пятницу» никакая Галина не поедет, как и прочие дамы-модели. Алёна вздохнула с подобием облегчения — она ведь не знала телефон Галины и не смогла бы ее предупредить о таких изменениях их вечерних планов. Но штука в том, что она не знала и телефона Ильи… прощаясь, они уговорились, что он приедет прямо в «Пятницу».

— А как же приглашение? — встревожилась было Алёна, но Илья легкомысленно отмахнулся:

— Покажу удостоверение и скажу, что я здесь в интересах своего клиента. Пропустят, адвокатское удостоверение бьет без промаха, не раз проверено!

Решили, что в «Пятнице» они будут держаться подальше друг от друга, чтобы не афишировать свое знакомство (исключительно ради пущего успеха Алёниных разведывательных мероприятий, ведь адвокат — это какой-никакой представитель закона, а убийца Коржакова, коего пытается Алёна установить, этот самый закон, мягко выражаясь, очень сильно нарушил!), а потом, после, Илья отвезет свою новую подругу домой, и… Короче, они оба не возражали, чтобы то, что началось днем, продолжилось ночью. Алёна вспомнила, как он сказал на прощанье, что ему будет ужасно трудно соблюдать конспирацию и не лезть к ней с поцелуями среди толпы народу, а потому он никак не мог уйти, все целовал и целовал ее в прихожей, прижав к стенке, и бормотал между поцелуями, мол, все это просто фантастика. Одной рукой он придерживал подаренную Алёной книжку (ту самую, о приключениях в поезде и страшной мести трем молодым охлобуям), оттого объятия были немножко неуклюжими. А положить книжку он почему-то не догадывался и, придерживая ее локтем, снова и снова бормотал: «Фантастика, фантастика!» Алёне тоже было хорошо с ним, она таяла в его какой-то особенной нежности и неожиданной пылкости, в его восторженной растерянности. Казалось, он долго искал что-то, уже отчаялся найти — и вдруг отыскал, и не мог в это поверить… Кажется, так и не поверил! И, запутавшись в сети поцелуев, они так и забыли обменяться телефонами. Ощущение, будто они давным-давно знакомы, это странное доверие, которое с первой минуты испытывала к Илье Алёна, сыграло дурную шутку с ее памятью. И теперь она не имела представления о том, как предупредить Илью, что она не придет в «Пятницу», что там вообще не состоится мероприятие.

Конечно, не следовало усложнять случившееся: ну, приедет Илья в «Пятницу», ну, узнает на месте, что шоу-дефиле не будет, и… И что? Поедет домой к своей новой подруге? Тогда она должна сидеть дома и ждать его, как Пенелопа?

Алёна Дмитриева не испытывала ни малейшего желания изображать из себя Пенелопу. А вдруг Илья не появится? Ну мало ли по какой причине… Довольно она провела пустых вечеров в ожидании Дракончега! Одно дело — ощущать себя верной супругой, а другое — полной (или худой, нужное подчеркнуть) дурой. Нет, пусть случившееся станет испытанием для Ильи. Если он хочет видеть Алёну снова, то найдет ее телефон. Все решаемо! Он может позвонить Инне и спросить, он может узнать номер у Афанасьева. Или, если не додумается до этого, он может просто приехать к ней — и ждать у подъезда, напевая: «Я здесь, Инезилья, я здесь, под окном!» Впрочем, напевать вовсе не обязательно, достаточно просто ждать. А она пока что заглянет на эту знаменитую выставку знаменитого Жужки, которым так восхищалась Галина.

Она вошла в прохладный холл, купила билет у кассирши, которая не замедлила предупредить ее, что через полчаса выставочный зал уже закроется, кивнула и пошла наверх по лестнице. Сверху навстречу ей сбежал невысокий, очень изящный брюнет, одетый в какие-то живописные лохмотья. В руке он держал кисть, обтирая ее лоскутом ткани. Запах свежей масляной краски смешался с ароматом хорошего парфюма.

Не жалеет на себя духов красавчик. Запах знакомый… А ведь, кажется, зря Алёна обвиняла себя в отсутствии сыскного чутья! Уж не «Agent Provoсateur» ли это? Ну что ж, эти «нотки», этот букет к парню весьма пристал. Такой же… ну вот какой-то такой же, как он.

А кто он, кстати? Кисть в руках… Может, это сам Жужка? Странно только, он что, дорисовывает картины, уже выставленные в зале? Смешно.

Алёна опытным взглядом отметила его очень красивые черные глаза, которые на какое-то непрошеное мгновение напомнили ей прошлое. Воспоминание, впрочем, было мгновенно, с гневом, изгнано из памяти, и Алёна с нарочитым вниманием обозрела веревку, намотанную вокруг шеи молодого человека («То ли с петли, пытаясь повеситься, сорвался, то ли с привязи?» — подумала она с неприязненным юмором), и крохотную медную серьгу в маленьком, по-женски аккуратном ухе… у Игоря тоже были такие же маленькие уши с крохотными мочками, и Алёна, большая любительница задаривать предмет своей невероятной страсти всяческими модными девайсами, ужасно хотела, чтобы он носил серьгу, а он отбрыкивался и ворчал — мол, это только для педиков украшение, хотя это была глупость: разве пираты, к примеру, — педики, а ведь они все, как один, с серьгами!..

Это дурацкое воспоминание тоже было вырвано из памяти, как сорная трава, и Алёна прошла мимо красавчика, успев поймать его подозрительный, неприветливый взгляд. Ну, если это Жужка, от него можно было бы ждать более толерантного отношения к посетительнице его дурацкой выставки. Наверное, он тоже гость. С другой стороны, кисть в руке… Да не фиг ли с ней, с кистью, Алёне Дмитриевой вполне довольно загадок в собственной жизни, чтобы еще и чужие разгадывать!

Она забыла об этой встрече, едва войдя в зал. Мифология была предметом — или искусством, это как посмотреть! — который Алёна обожала всегда, со времен учебы на филфаке. Да ведь и русские сказки, любимые ею по сей день, — это тоже мифология. Но все же античность — особая статья, и Алёна всегда радовалась, встречая ее эхо в современном искусстве.

Однако в картинах Жужки это эхо отозвалось очень уж своеобразно…

Зал был пуст, и никто не мешал Алёне ходить от полотна к полотну, то восторгаясь, то негодуя. Талант, конечно… яростный поклонник красоты и покорный раб эпатажа! Только в наше время, когда скандал — лучшая реклама, художнику могут прощать такое откровенное издевательство над репутацией персонажей. Впрочем, на многих картинах лица были незнакомые, хотя себя самого — Алёна уже обнаружила пачку рекламных буклетов на столике и поняла, что встреченный ею красавчик с веревкой на шее и двусмысленной сережкой и был сам Жужка, — художник изображал частенько-таки. Разумеется, прежде всего она заметила «Умирающего Гиацинта» и иронически хмыкнула по этому поводу. Потом увидела Жужкино лицо в теме состязания Марсия и Аполлона. Он изображал Марсия и так упоенно играл на флейте (изображенной в виде кисти), что даже на первый взгляд было понятно, почему именно ему Мидас присудил первенство в этом состязании. Лица Мидаса и Аполлона были знакомы Алёне, это были какие-то знаменитые художники. Физиономии она помнила, фамилии забыла, но, приделывая эти личики к фигурам фригийского царя и бога солнца, Жужка, конечно, обоим мэтрам очень сильно польстил. А вот и снова Жужка — в вариациях на тему «Клятвы Горациев» Давида. Сюжет этой картины Алёна не слишком хорошо помнила, однако вроде бы там было три брата… а может, и в самом деле два, как на картине Жужки? А лицо Горация-отца, оно так же закрыто шлемом или нет? А это что такое?

Около картины пахло свежей краской, хотя, судя по дате, она была написана еще в прошлом году и запаху пора бы приугаснуть. Пошевеливая ноздрями — ей всегда нравился этот аромат, — Алёна рассеянно смотрела на картину, как вдруг заметила на мускулистой длани Горация-пэра надпись Tempesta, напоминающую татуировку.

Что бы это значило? Была ли такая надпись на картине? Похоже, Жужка, которого она встретила на лестнице, только что нанес ее на свое полотно, оттого и шел с кистью, вытирая ее. Что это его вдруг разобрало? Вспомнил, что не вполне соблюл сходство с оригиналом? Алёне ужасно захотелось выйти с любимой «Nokia» в Интернет и найти сайт, посвященный творчеству Давида, взглянуть на авторскую «Клятву Горациев», но она прекрасно понимала, что изображение в телефоне настолько малюпусенькое, что никакой надписи, даже если та имеет место быть, она не разглядит. Она снова вернулась к работе Жужки, как вдруг ей показалось странно знакомым лицо второго брата. Один, значит, Жужка, а второй почему-то похож на Илью. Ну да, на Илью Вишневского, который не так уж давно, всего несколько часов назад, стал ее любовником!

Вот чудеса! Или ей привиделось? Помнится, когда она была влюблена в Игоря, его лицо ей всюду мерещилось, даже в рисунке звезд на небесах ночных она, помнится, различала его черты… может, и сейчас такие же глюки ее глючат? С другой стороны, на Игоре она была совершенно помешана, а сейчас — так… приятный постельный эпизод, не более того. С чего глючить-то, скажите на милость? Совершенно не с чего. И все же…

Нет, это лишь кажется. Или нет?

— Зал закрывается! — прервал ее углубленное созерцание усталый голос кассирши. — Извините, но…

Алёна разочарованно вздохнула. Завтра надо сюда еще раз прийти. Все толком рассмотреть. Может, даже вместе с Ильей. Ему будет любопытно взглянуть на своего двойника. Жаль, что выставка закрывается уже завтра. Жаль, что она пришла сюда так поздно. Великое спасибо Галине за то, что посоветовала прийти сюда!

Алёна вышла из дверей Дома архитектора и, к своему огромному изумлению, увидела ту самую Галину, которой только что собиралась сказать великое спасибо.

Галина стояла у крыльца, рядом стояла ее «Судзуки», и обе они, хозяйка и машина, имели нетерпеливо-озадаченный вид.

— Ну наконец-то! — воскликнула Галина, от волнения забыв поздороваться. — Я уж собралась ехать. Уже семь, Алёна, там, наверное, Людмила уже рвет и мечет.

— Где? — воскликнула Алёна, тоже забыв поздороваться — от изумления.

— Ну как где? — возмутилась Галина. — В «Пятнице» же! Там же дефиле! Нам же велено в семь приехать!

— Да ведь никакого дефиле не будет, — сообщила Алёна. — Мне Лада позвонила и сказала. Неужели они вас забыли предупредить?

— Да мне и Лада, и Людмила вот только что по очереди звонили, просили поспешить! — вытаращила глаза Галина.

— Ну и ну, — сказала Алёна. — Вот фокус!

Галина помалкивала, видимо, чувствуя себя ужасно неудобно.

Еще бы! Дураку ясно, что на дефиле не захотели видеть Алёну Дмитриеву. Не захотели — и все тут. И очень деликатно ее отставили, не учтя, что нет ничего тайного, что не стало бы явным.

— Как глупо, — пробормотала Галина. — Извините…

— Да вы тут при чем?! — отмахнулась Алёна. — Наверное, все же Ларисса именно меня вчера приревновала к Ладе! Все оки-оки, как говорится. Не волнуйтесь, езжайте себе в «Пятницу», только ничего никому не говорите, а то она опять кого-нибудь побьет!

Галина с явным облегчением засмеялась, простилась и уехала.

Смех смехом, подумала Алёна, глядя ей вслед, а веселого мало. Во-первых, исчез шанс высмотреть владелицу красной блузки. Во-вторых, ей уже не успеть предупредить Илью, который будет ждать ее в «Пятнице», наблюдать дефиле и диву даваться, почему Алёны нет. Решит, что она по какой-то причине сошла с дистанции. По какой? А вдруг ему взбредет в голову, что Алёна просто не захотела его видеть, а потому и не приехала? И решит ее больше не беспокоить?

Вот цирк, а? Но это уже далеко не так забавно…

В эту минуту зазвонил телефон. Надпись на дисплее — «номер не определен». Взять трубку? Нет? Любопытство погубило кошку…

— Алло?

— Это писательница Дмитриева?

Она ни разу не слышала его голос по телефону, но узнала мгновенно.

— Илья!

— Да-да, он самый, уже забытый вами.

— Нет, я тебя сразу узнала. Значит, еще не забытый.

— Ключевое слово здесь — еще. В чем дело? Модели бегают тут из угла в угол. А тебя нет.

— И не будет, — уныло сообщила Алёна. — Меня отправили в отставку.

— Как так?

— Да так. Мне вообще сообщили, что все отменяется, а потом я узнала, что это обман. Похоже, наша дама в красном почуяла опасность.

— А это значит, что она тебя видела на примерке, — удовлетворенно сказал Илья.

— Точно… Неужели это Ларисса?! — воскликнула Алёна. — Из тех, с кем я там встретилась, по росту только она и Евгения годятся. Правда, Евгения плоская, как доска, а у Лариссы бюст изрядный и талия тоньше моей, она как раз подходит под блузку, которую я мерила…

И осеклась. Вот дура! Привыкла, что всегда болтает только сама с собой. Да разве можно выставлять себя в таком невыгодном свете перед мужчиной, с которым ты вроде как завела роман?!

— Вообще-то, я был бы не прочь твою талию и грудь обмерить собственноручно, — хмыкнул Илья. — Но слушай… получается, что ты сюда не приедешь?

— Ну да. У меня нет пригласительного. И адвокатского удостоверения тоже. И вообще, сейчас явиться — это значит их всех спугнуть и еще больше насторожить.

— Верно… Тогда я сейчас отсюда уеду, раз не с кем в засаде сидеть и в разведку ходить. А шоу без тебя мне не интересно. Ты сейчас где?

— Да около памятника Чкалову, вернее, около Дома архитектора. Я тут с горя на выставку некоего Жужки заглянула. Слышал о таком?

— Об этом бездарном скандалисте только глухой не слышал, — пренебрежительно отозвался Илья.

— Ну, не скажи-и, — протянула задумчиво Алёна. — Есть вещи очень даже недурные. И манера интересная, и письмо хорошее. И там один персонаж на картинке очень на тебя похож!

Илья молчал.

— Алло! — забеспокоилась Алёна. — Ты что молчишь?

— Испугался, — ответил он угрюмо. — Этот Жужка только педиков рисует…

— Ну, что ты не педик, я совершенно точно знаю, — хихикнула она. — Проверено опытом! Кроме того, ты там нарисован в образе доблестного воина. Одного из Горациев с картины Давида.

— Горации? Это которые с Курциями воевали, а потом свою сестру Камиллу прикончили, невесту младшего Курция? — уточнил Илья. — Нет, это не я. У меня и сестры-то нет.

— Образованные нынче адвокаты пошли! — восхитилась Алёна. — Достоевского читают, мифологию с полпинка пересказывают, о Давиде слышали… Может, ты и оригинал «Клятвы Горациев» помнишь?

— Может, и помню, — осторожно ответил Илья. — А что?

— В оригинале у папы-Горация есть татуировка на руке?

— Какая еще татуировка? — изумленно воскликнул Илья.

— Обыкновенная. Слово tempesta.

— Tempesta? — повторил Илья. — А что это такое?

— Не знаю.

— Tempesta… — задумчиво произнес Илья. — Что же это значит? И по-каковски?

— Tempesta — по-итальянски шторм, — вдруг долетел до Алёны веселый женский голос.

— Спасибо, — сказал Илья, обращаясь к подсказчице. — А откуда вы знаете?

— Да наша фирма с итальянцами торгует, я вечно там в командировках, знаю язык.

— Спасибо за подсказку, дай бог успеха вашей фирме, — любезно пожелал Илья. — Слышишь, Алёна?

— Слышу, слышу, — отозвалась она. — Но самое интересное, что раньше этой надписи на картине не было. Когда я входила в зал, видела, как Жужка уходил с кистью в руке, а эта надпись на картине была совершенно свежей. Наверное, он ее только нарисовал. Зачем? Вспомнил, что она была на оригинале? Или просто так, в голову стукнуло — написать это слово?

— Ну и дурак! — пренебрежительно буркнул Илья. — Хотя я слышал, что этот чокнутый Жужка вечно что-то дописывает и переписывает в своих работах, даже во время выставок. Ладно, ну его на хрен, этого мазилу. Погоди, у меня второй мобильный звенит. Алло?

Алёна тоже успела услышать несколько прерывистых звонков, больше напоминающих звон будильника, чем телефона.

— Мама, это ты? — донесся до нее голос Ильи. — Да, лекарство я купил. Сегодня завезти нужно? Ты же вроде говорила, что завтра… Прямо сейчас? Хорошо, я привезу сейчас. Еду. Целую, через час буду.

И со вздохом:

— Алёна…

— Да, я слышала, — вздохнула и она. — А далеко ехать?

— В Киселиху. У нас там дом, ну, дача в такой глухой деревне. Собственно, еще двадцать километров от Киселихи… мама там одна…

— Да это ж Семеновский район!

— Ну да, что поделаешь. Угораздило же меня забыть про это дурацкое лекарство! Теперь я к тебе приехать не успею. Сейчас прямо по Нижней набережной на мост помчусь… И ночевать, наверное, там, в Киселихе, останусь.

— Я так и поняла, — сказала она, пытаясь не выдать острого, ну прямо колючего разочарования. — Ты, наверное, единственный сын…

— Ну да, — согласился Илья. — Ни сестер, ни братьев. Приходится маманьку лелеять. У нее сердце очень больное, так что…

«С очень больным сердцем лучше не сидеть одной в глухой деревне черт знает в какой глухомани», — мрачно подумала Алёна, но, конечно, ни слова не сказала, чтобы ее неприязнь к этой бестолковой маме не прорвалась в голосе.

— Конечно, — сказала она с такой интонацией, как если бы собиралась запеть: «Я на подвиг тебя провожала, над тобою гремела гроза. Я тебя провожала, но слезы сдержала, и были сухими глаза!» — Конечно, без вопросов. Созвонимся?

— Да, я обязательно позвоню. Завтра же! Целую тебя!

— И я.

Алёна сунула телефон в сумку и задумчиво посмотрела вниз. Отсюда до «Пятницы» ровно пять минут на машине. Вообще-то он мог бы задержать доставку лекарства на пять минут, чтобы не просто сказать — целу#ю, а поцеловать ее. «Фантастика, фантастика!»

Она обошла памятник и постояла над лестницей, глядя на закат, но то и дело опуская глаза к Нижней набережной, по которой мелькали машины. Может быть, среди них был и серый «Мицубиши». А может, и нет…

Постояв минут десять, Алёна вернулась на площадь Минина, взяла такси и попросила поехать к «Пятнице».

На стоянке теснилось множество машин. Среди них стоял и серый «Мицубиши» с тремя девятками в номере. А ведь минуло уже минут двадцать с тех пор, как Илья Вишневский собрался сломя голову мчатся к маме в какую-то глухую деревню под Киселихой… ну, может, сейчас поедет?

— Подождем минут пять, — попросила она таксиста.

— А что ж, — покладисто согласился тот. — Надо, значит, подождем.

Пять минут превратились в двадцать, и покладистый таксист стал нетерпеливо ерзать, когда Алёна наконец решилась уехать. За все это время к «Мицубиши» никто не подошел, что наводило на некоторые неприятные мысли. Ну, например, на такие, что не зря звонок «второго мобильного» Ильи напоминал звон будильника… Может быть, он просто поставил будильник, а Алёне сказал — мол, маманя звонит? А после этого пошел… или за Лариссой наблюдать, что вряд ли, или, что больше похоже на правду, изучать итальянский язык…

А почему бы и нет? Про маму же соврал просто из человеколюбия. Спасибо и на том!

Может быть, кому-то это и покажется странным, но никакой благодарности к Илье за его человеколюбие Алёна не испытывала. Давно она не была так раздражена! И сорвала свое раздражение на самом близком объекте — шофере такси. Ну, он тоже хорош, нет чтобы около Трамплина повернуть и подняться к Сенной, откуда по Белинке до Ижорской, а значит, и Генкиной две минуты, — он зачем-то опять потащился на площадь Минина, оттуда по Алексеевской, свернул на Ошарскую…

— Вы что, дорогу плохо знаете? — зло спросила Алёна, с ненавистью оглядываясь на дом номер четыре, где жила старая зараза Лунина, доставившая ей столько хлопот. И осеклась, увидев свет в окнах…

Бабка вернулась с дачи! Ну, сейчас она ей…

Велела таксисту остановиться, торопливо сунула ему деньги и выскочила вон. А он, наверное, так и отбыл в убеждении, что вздорной дамочке не понравился выбранным им маршрут.

На самом дел вздорная дамочка была ему благодарна, но на то она и вздорная, чтобы строить из себя бог весть что!

За некоторое время до описываемых событий

Телефон звенел, но Лерон не подходила. С раздражением слушала непрекращающиеся звонки и не могла понять, почему ни Ларисса, ни Микка не возьмут трубку. Наконец спохватилась: да ведь дома нет никого! А домработнице не велено на звонки отвечать, да она, наверное, вообще в ванной, там стиральная машина работает, вода шумит, звонков не слышно.

Телефон разрывался.

«Что им надо? — раздраженно подумала Лерон. — Ни минуты покоя…»

Эту неделю, что она прожила в городе, ей и в самом деле не было от Лариссы и Микки ни минуты покоя. Казалось, они за ней следят и шагу ступить не дают одной. Ларисса возила ее по магазинам, спортзалам, саунам и салонам красоты; к ним периодически присоединялся Микка с выражением откровенной скуки на лице. Одну Лерон оставляли только ночью — к ее великому облегчению. Хоть ни слова не было сказано, но предполагалось, что супруги возлягут на общее ложе только после процедуры узаконивания своих отношений в ЗАГСе. Все, что было между ними раньше, — не в счет. Жизнь начнется с чистого листа и с чистой простыни, которую, на счастье, уже не нужно будет пятнать кровью и вывешивать на забор.

Ларисса к Лерон тоже больше не приставала. Видимо, ждала, когда сожительство с педиком, до смерти влюбленным в другого «голубка», Лерон обрыднет и она проникнется мыслью о том, что без женщин жить нельзя на свете, нет. Лерон показалось, что именно с этой мыслью Ларисса потащила ее и в сауну. Однако номер не прошел. Лерон жутко боялась, что там на нее нападут извращенки-феминистки вроде «дорогой свекрови» и ее подружайки Лады, даже решила в случае чего разыграть сердечный приступ и начать во всю глотку звать врача: авось какая-нибудь обслуга услышит, — или сделать вид, будто у нее живот скрутило, нужно в туалет, попросится выйти на минутку — и только ее и видели!

Обошлось. В сауне оказались совершенно нормальные тетки, натуралки, болтушки и матерщинницы. Владелицы магазинов, косметических салонов, рекламных центров… Лерон сначала подумала, что они просто расслабляются от рафинированной жизни бизнес-леди, но потом поняла, что рафинированного-то в них — только понты: одежда, костюмы, квартиры и машины. Встречаясь с ними потом, после сауны, в салонах, магазинах, в дороженном спортклубе «Планета Спорт», Лерон тихо ужасалась тому, как, в каком тоне они разговаривают друг с другом, с продавщицами, тренерами и даже со своими мужьями и детьми. Особенно с детьми! Вопрос «Ты чо, офуел (офуела)?» был сакраментальным, причем, разумеется, вместо «ф» в оригинале употреблялась другая буква. Ларисса на их фоне казалась аристократкой с голубой кровью, а может, она такою и была. Единственной из ее приятельниц, кого не встретила Лерон в сауне, была Евгения, директриса магазина «Красный шерл». Впрочем, Лерон ее вообще не видела, потому что войти в этот магазин она не могла себя заставить: название упорно читалось как «Красный херь», и ничего поделать с этим своим извращенным восприятием было невозможно. То каменье херь, которое обнаружилось в кармане куртки, она сразу подарила Лариссе и больше старалась о нем не думать. Оно свое дело уже сделало, черт бы его подрал!

Как-то раз, увидев испуганное лицо Лерон, слушавшей матерную тираду одной из самых преуспевающих дам Нижнего Горького, Ларисса сказала, что все эти так называемые бизнес-леди — просто деревенские выскочки, купчихи, а их мужья — такие же купцы-хапуги, о каких в книжках можно прочесть.

— Нет на них нового Островского, нет Александра Николаевича! — говорила она, презрительно подергивая углом рта. — Я все Жужке говорю: отцепись ты от своей античности, пиши картины а-ля рюсс, а темы бери с полотен Кустодиева, Федотова, Перова и прочих. Представь «Неравный брак» Пукирева в современной интерпретации!

Лерон кивала: мол, представила, да, это потрясающе! — но разговора не продолжала. Как только упоминалось имя Жужки, ее точно столбняк сковывал. Она прекрасно понимала, что Ларисса почуяла неладное, не зря же она не раз и не два обмолвливалась о каких-то богатых дамах, которые домогались Жужки, тратили на него бешеные деньги, но так и «ушли ни с чем». У Лерон холодели пальцы от ревности, но она опускала глаза и отмалчивалась. Странным образом она не могла ревновать Жужку к Микке, хотя насмотрелась в доме, где теперь жила, кое-каких фильмов (смотреть порнуху здесь было в обычае, причем не для возбуждения, а просто ради интереса, как нормальные фильмы: Микка прихлебывал пивко, заедая попкорном, который он обожал, хотя Ларисса его за это презирала; она деликатно пила зеленый чай с квадратиком черного шоколада) и вполне представляла теперь, как выглядит сношение двух мужчин. И все же к реальному Микке ревности у нее не было, а вот к каким-то там воображаемым женщинам — ого, сколько угодно! В одном фильме прозвучала мысль, мол, настоящий, истинный, подлинный гомосексуалист на сношение с женщиной не способен, но Лерон пропустила ее мимо ушей. Она твердо и непоколебимо верила в то, что Жужка — не настоящий, не подлинный, не истинный, что он — нормальный, как и она, он просто попал в какие-то нестерпимые обстоятельства… она вот тоже ночь провела с Лариссой и Ладой, но разве можно ее после этого лесбиянкой считать?! Конечно, нет. Так и Жужка…

Но даже подумать об этом толком у Лерон почти не было времени. Днем ее не оставляли в покое Ларисса и Микка, ночью, уходя к себе, она долго не могла уснуть, трясясь под одеялом и напряженно вслушиваясь, не открывается ли дверь, не входит ли кто-то из них крадучись… Умом понимала, что они соблюдают некие правила игры, а поделать с собой ничего не могла: боялась, и все тут. И вдруг повезло: ее продуло около какого-то кондиционера! Простудилась! Разболелось горло! Не так чтобы очень, а все же довольно, чтобы сказаться больной. Она точно знала, что выкроит у своей новой жизни два часа свободы: Ларисса была записана в какой-то массажистке, вроде к настоящей, не к Ладе своей, а может, к кому-то другому, к парикмахеру, но Лерон, само собой, было на это глубоко плевать. Главное, что Лариссин сеанс совпадал по времени с Миккиным бизнес-ланчем с каким-то важным лицом. Лерон толком не знала, чем занимается ее муж, вроде маркетингом невесть чего, однако бизнес-ланч у него был назначен с каким-то профессионалом-взрывником (Лерон случайно услышала обрывок его разговора с Лариссой). Да хоть бы и с профессионалом-парашютистом, Лерон было это совершенно не интересно.

Убедившись, что Лерон целых два часа будет предоставлена сама себе, Ларисса с Миккой почему-то ужасно обеспокоились, как если бы она была трудным подростком-наркоманом с криминальными наклонностями, однако никто своих дел отменить не мог, поэтому на всякий случай вызвали во внеурочное время домработницу. Но она Лерон никак не мешала: возилась себе по хозяйству, а Лерон пошла в гостиную, включила компьютер и набрала веб-адрес, который был длинным и заковыристым, но она его знала наизусть. Этот адрес она подсмотрела, когда Ларисса и Микка разглядывали электронный каталог картин Жужки. Тут же была помещена его фотография, и Лерон, всегда любившая Булгакова, вполне могла бы сказать, что эта виртуальная фотография была то «единственно ценное, что она имела в жизни». Она улучала всякую минутку одиночества, чтобы хотя бы взглянуть на это незабываемое лицо, ну а сейчас, пользуясь неограниченной свободой, так и впилась в него глазами, ни о чем не думая и даже не предаваясь несбыточным мечтам, а просто наслаждаясь невероятным чувством близости с этим человеком и столь же невероятной силой свой любви к нему.

И надо же было именно сейчас кому-то объвиться!

Лерон с ненавистью прислушивалась к телефонным трелям, но не трогалась с места. Надоест же ему, наверное, наконец, аппарат терзать!

Ага, наконец-то и в самом деле надоело. Но тут же телефон снова разразился звонками. Лерон в ярости вскочила и схватила трубку:

— Алло! Никого из хозяев нет дома, позвоните вечером.

— А вы кто, домработница? — спросил веселый мужской голос.

— Нет, я… — смешалась Лерон. — Я невестка… в смысле… я хотела сказать, что ни Лариссы, ни Микки дома нет.

— Мне нужны именно вы, — последовал ответ.

Лерон почувствовала, что краснеет. Сколько раз он мечтала, глупо, безудержно мечтала о таком вот звонке Жужки! Но это не он, не его голос.

— Я?!

— Это вы — Лерон? — спросил мужчина.

— Да, — с робким удивлением согласилась она. — А что?

— А то, что я хотел с вами поговорить.

— Со мной? — недоверчиво переспросила Лерон. — А вы ничего не перепутали?

— Нет, если вы — Лерон.

— Ну да, это я, но…

— Вы — Валерия Леонидовна Онегина, правильно? — перебил он нетерпеливо. — А меня зовут Илья Вишневский, я адвокат.

— Адвокат?! Но я вроде бы не в суде. Меня не нужно защищать…

— Вы не в суде, это верно, — согласился адвокат. — Однако насчет того, что вас не нужно защищать, вы ошибаетесь. Человек, который поручил мне с вами встретиться и переговорить, наоборот, убежден, что вы нуждаетесь в защите.

— От кого?!

— От ваших новых родственников.

Лерон невольно прижала руку к сердцу. Он не шутил. У него был поразительно серьезный голос. Но не только из-за этой серьезности она поверила ему. Она и сама понимала, что нуждается в защите и от Лариссы, и от Микки, и от своей любви к Жужке, и от всей этой новой жизни, в которую она ухнула, словно с обрыва сорвавшись, а как выкарабкаться, теперь не представляет. Значит, этот неизвестный человек, просивший адвоката ей позвонить, из ее близкого окружения, если он увидел и понял это. А вдруг это Жужка?!

— А почему он сам не встретился со мной? — выпалила она, опьяненная догадкой. — Или мы знакомы?

— Едва ли, — ответил адвокат, и Лерон с трудом сдержала разочарованный вздох. — Ему, по ряду причин, не совсем удобно увидеться с вами. Кроме того, вы ему скорее всего не поверите. А вот мне, человеку незаинтересованному, поверите. Ну что, встречаемся?

— Хорошо, — проговорила Лерон. — Где, когда?

— Да хоть сейчас. К вам заходить мне неудобно, вдруг вернутся ваши родственники, а осложнения ни вам, ни мне ни к чему. Предлагаю встретиться через десять минут на площади Нестерова, около памятника. От вашего дома туда ровно пять минут ходу. Годится? Или вам нужно время собраться?

— Нет. Через десять минут я там буду.

— Отлично.

Лерон положила трубку, бросила обиженный взгляд на Жужкино лицо — какая жалость, что не он позвонил, что не он тревожится о ней… да глупости, Жужка о ней скорей всего даже не думает! — и выключила компьютер.

Домработница напевала в ванной:

— Ты воспой, ты воспой в саду, соловейко,

Ты воспой, ты воспой, в саду, соловейко!

У нее был красивый голос, и песня была красивая. Лерон вдруг захотелось остаться и дослушать, никуда не ходить, сунуть голову под крыло, как испуганной птице, отсидеться, не пускать в свою жизнь новые проблемы, которых, Лерон это просто чувствовала кожей, она не оберется после встречи с адвокатом Вишневским. Но ведь договорились же… как-то неудобно…

— Я бы рад был тебе воспевать,

Я бы рад был тебе воспевать,

— неслось из ванной.

Лерон сунула ноги в новые светло-желтые мокасины — легкие, словно домашние тапочки, и красивые, как бальные туфли, — и выскользнула за дверь. Прикрыла ее, услышала, как щелкнул замок, — и только тогда спохватилась, что не взяла ключ. Трагедии никакой, конечно, кроме того, что незаметно вернуться не удастся. Да и ладно, что она, Эдмон Дантес, бежавший из замка Иф, что ли? Шаг вправо, шаг влево приравнивается к побегу? Мало ли куда она пошла. Захотела, к примеру, мороженого поесть!

С этой мыслью Лерон выбежала из подъезда и ринулась к площади Нестерова, на ходу напевая, чтобы отвлечься от своих опасений:

— Растерял, растерял я свой голосочек —

По чужим садам летал,

Сладку ягоду клевал.

Кто-то поздоровался, какая-то женщина, и Лерон словно кипятком обдало — а вдруг Ларисса вернулась?! Но это была соседка, обошлось.

А вот и площадь, вот и красивое здание гостиницы «Октябрьская», которое безумно нравилось Лерон, вот и каменный Петр Николаевич Нестеров — он все безотрывно смотрит на Волгу… Один стоит Петр Николаевич, нету рядом никого.

— Сладкую ягоду, ягоду малину,

Сладкую ягоду, ягоду малину,

Ох, горькую калину, ох, горькую калину…

пропела она обескураженно. Адвокат опаздывает. А может, это он сидит вон там на лавочке? Адвокат и должен быть такой — толстый, с брюшком, невероятно презентабельный. Вот и старичок с эспаньолкой и седыми, легкими волосами вполне вписывается в образ настоящего адвоката. Хотя голос Вишневского не подходил старику или толстяку, он был довольно молодой…

— Извините, Лерон, меня отвлек звонок клиента. Добрый день, будем знакомы.

Она обернулась.

* * *

«Она меня и не впустит небось, — думала Алёна, набираясь обвинительного задора и готовности отстаивать свою правоту. — Дверь не откроет!»

Однако дверь распахнулась еще прежде, чем она занесла руку, чтобы постучать.

— Да батюшки мои! — испуганно воскликнула женщина, возникшая на пороге. — Да что ж вы крадетесь-то?

Она проговорила это слово с ударением на «а». Алёна невольно фыркнула:

— Здравствуйте, Клара Ивановна.

Лунина вгляделась в ее лицо:

— А батюшки мои! — всплеснула она руками. — Здравствуй, милка моя! Ну, как твои делишки? Нос, гляжу, больше не кровит? А сюда что пришла, наведать меня?

Алёна просто онемела, дивясь человеческой наглости. Ну, бабка! Подвела писательницу Дмитриеву под статью — и в ус не дует!

— Чего молчишь? — удивилась та. — Как дела, говорю?

— Дела как сажа бела, — не без ехидства призналась Алёна. — И все вашими молитвами!

— Это как же? — озадачилась Лунина. Нет, ну бывают же такие наглые божии одуванчики!

— Да очень просто. Зачем же вы показания переменили, а? Сколько она вам заплатила, эта дама в красной кофте?

— Какие такие показания? — изумилась Лунина. — Не пойму тебя. Никаких показаний я не давала, менять мне нечего, а та дамочка в красной кофточке мне ничего не платила, я за так подписала ее бумаги, ради общего, значит, дела…

— Что? — растерянно моргнула Алёна. — Ради какого дела?

— Ну как же, — Лунина махнула рукой куда-то в неопределенную даль, — как же, тут же напротив высотный дом стоить собираются. Да ладно бы хоть жилой, а то торговый центр. А для него, говорят, сваи вбивать нужно. Что ж от наших домишек останется, коли сваебойка тут начнет колотить?! А у нас ведь как бы архитектурная ценность… охраняется государством… ну вот она и пришла и говорит, мол, подписи собирают.

— Она — кто? — насторожилась Алёна.

— Да эта, как ее… она вроде не назвалась… из отдела охраны памятников архитектуры и культуры, — сообщила Клара Ивановна. — Она дала мне две бумажки подписать.

— Какие бумажки? Вы их читали?

— Да я на дачу спешила, — смущенно сказала Клара Ивановна. — На электричку если вовремя не прибежишь, так ведь либо не влезешь, либо всю дорогу до Рекшина стоймя стоять будешь. Первую-то бумагу я еще успела хоть проглядеть, там много подписей было, — она произнесла слово «подписей» с ударением на «е», — а вторую, ну, там вроде как мое личное заявление было, я посмотреть не успела, чиркнула ручкой, да и бегом. А что ты говоришь, какие показания я меняла? — вспомнила она.

— Значит, вы не писали в милицию, что я подходила к тому человеку в кабине, помните, к Коржакову?

— Окстись, — смешно и совсем уже как-то доисторически махнула на Алёну Клара Ивановна. — Что ж я, вовсе беспамятная? Не писала. Не меняла. А что такое случилось?

— Да ничего важного, — слабо усмехнулась Алёна, понимая теперь, почему заявление Клары Ивановны было не от руки написано, а на принтере отпечатано. — Может, к вам еще из милиции по этому поводу придут, насчет того убийства, хотя я завтра же следователю позвоню и объясню, что приходила к вам женщина в красной кофте… А вот скажите, она как выглядела?

— Ты ж сама и сказала — в красной кофте, — пояснила Клара Ивановна.

— Разве на ней ничего, кроме кофты, не было, что ли?! — изумилась Алёна.

— Кроме кофты? — призадумалась Клара Ивановна. — Да вроде жынцы черные. Туфли не запомнила, врать не стану, а жынцы запомнила, потому что тощие у нее ноги были, у той женщины, задницы никакой, да и блузка на ней болталась, как тряпка половая на швабре. На плечах натянута, а на груди аж пузырями собиралась, потому что женщина эта плоская была, как стенка. Одни углы!

— Плоская? — повторила Алёна, вспоминая весьма рельефную фигуру Лариссы Сахаровой. Значит, это была не она? Но кто же? — А прическа, а лицо — помните?

— Лица у ней не было, — категорично сказала Клара Ивановна, и Алёна едва со ступеньки не свалилась:

— Не было?! Да это как же?

— Да вот так. В смысле, своего лица. Когда кило краски на человеке — разве ж это лицо? Это маска для карнавала. Личина, господи прости. Я на нее смотрела, а сама думала: вот пойдет она по улице поскорей, или споткнется, господи помилуй, да от тряски маска-то и свалится!

— Накрашена? Так, так…

Худая, угловатая, накрашенная — Евгения?! Да, у нее ни грудей, ни попки порядочной, плечи широкие… Запросто — Евгения!

— А прическа, прическа у нее какая была? — взволновалась Алёна.

— Да разве это прическа, когда наголо женщина пострижется?! — пренебрежительно хмыкнула Клара Ивановна.

— Наголо?! Нет, серьезно?

— Нет, ну не прямо вот бритая, будто новобранец, а так это… ежичек такой коротюсенький.

— Ежичек?

Нет, у Евгении великолепное каре. Значит, не Евгения. И не Ларисса. А кто?

— Ну вот столечко волосиков, — раздвинула большой и указательный пальцы Лунина. — Не больше!

У Лариссы Сахаровой, насколько помнила Алёна, было именно столько волосиков.

— Челка у нее была? — азартно спросила она. — Челка такая… каштаново-седая…

— Да никакой челки там не было, — отмахнулась Клара Ивановна. — Надо лбом какие-то волосья торчали так вот… — Она растопырила пальцы. — Малость как бы дыбом, и никакой челки. И еще у нее серьга в одном ухе была.

Серьга в одном ухе! Евгения!

— Красная? Точно такого цвета, как блузка? — подсказала Алёна.

— Ты, девушка, поперед батьки в пекло лезешь, — отчего-то обиделась Лунина. — Не красная, а такая просто, вроде как скобочка. Я ее ишшо спросила, — Лунина так и произнесла — ишшо, — отчего, мол, серьга у вас одна, потеряли вторую, что ль, а она так р-раз — как кошка лапкой, серьгу выдернула, ушки у нее махонькие, сразу видно, что тяжелых серег не носит, от которых мочки отвисают. Нет, говорит, видимо, просто забыла вторую надеть.

Больше Клара Ивановна о своей посетительнице ничего не могла вспомнить, и Алёна оставила ее в покое, снова пообещав себе — завтра же позвонить в милицию и сообщить: мол, никаких заявлений Лунина не писала и показаний своих не меняла. Она точно знала, что намерение свое выполнит — это было в ее собственных интересах. Да уж! Но это будет завтра. А сейчас ее голова была всецело занята другим. Вернее, другой. Коротко стриженной женщиной в алой блузке. Плоскогрудой, широкоплечей, с одной серьгой в маленьком ухе…

Евгения. Красная серьга ведь к ней не приклеена, вполне может и другую надеть. А свое каре она, может, состригла.

Нет, это вряд ли. К Луниной женщина в красной блузке приходила поза-позавчера, а Алёна видела Евгению вчера. Каре было на месте.

А может, это парик?

А может, это вовсе никакая не Евгения?!

А пуркуа бы вообще не па, как говорят французы? То есть они, конечно, вовсе не так говорят, но это уж сугубо их, французские проблемы!

Трамвай зазвенел над ухом, Алёна шарахнулась в сторону и обнаружила, что она почему-то идет не по Ошарской к улице Горького и дальше, на Белинку, на улицу Невзоровых и к своему перекрестку Генкиной — Ижорской, а в противоположном направлении — к Покровке. Нет, до угла она не дошла, а остановилась чуть ниже — рядом с затейливо украшенной витриной маленького магазинчика с вывеской «Красный шерл».

Витрина была затейливо освещена, и Алёна потопталась около нее, то приближаясь, то отходя, то наклоняясь ближе и разглядывая камни, причудливо рассыпанные, разложенные и расставленные на витрине. Среди множества острых, шлифованных граней, кристаллов, друз ее внимание привлек один камень — размером примерно с мизинец взрослого человека. Он был феерично, совершенно ал, словно напоен кровью. Но самым замечательным в этом камне была его форма. Это была миниатюрная копия мужского члена — с напряженной головкой и толстым, эрегированным стволом. Дизайнер, оформлявший витрину, был, видимо, человеком не без чувства юмора: рядом с этим странным камнем лежали два круглых, отшлифованных яшмовых яйца. Рядом был брошен лоскут алого шелка… казалось, вокруг отрезанных гениталий растеклась кровь.

— Черт побери, — тихо сказала Алёна. — Да что ж я ничего не понимаю-то, а? Что ж я дура-то такая, что не понимаю ни-че-го?! Или тут просто понимать нечего? И все это — пустота, в которой только я со своим болезненно-эротичным воображением пытаюсь отыскать хоть какой-то смысл?!

За спиной что-то железно зазвенело, и Алёна испуганно оглянулась. Но это был всего лишь охранник, который вышел из магазина «Красный шерл» и стоял теперь на крыльце, сердито глядя на Алёну с видом человека, разбуженного на самом интересном сне. И еще в его сонных глазах было подозрительное выражение.

Ну да, наша героиня знала, знала за собой такое свойство — возбуждать подозрительность у всех видов секьюрити. Стоило ей зайти в какой-нибудь дорогой магазин, ну, хоть в «Л'этуаль» эту самую, что ли, как охранник немедленно начинал шляться за ней от витрины к витрине, следя за каждым ее движением. Алёна боялась, что, стоит ей взять в руки какую-нибудь коробочку, ее немедленно схватят и отволокут в узилище, отчасти именно поэтому она никогда не покупала косметику и парфюм в России, все норовила привезти из Франции, где за покупателями никто ни в каких магазинах, даже самых дорогих, так жутко не следил. В продуктовых наблюдалась та же картина, но там Алёне приходилось брать себя в руки и не обращать внимания на охранников, которые придирчиво наблюдали за тем, сколько яблок «Фуджи» положит она в пакет, сколько коробочек творожка «Активия с черносливом» отправит в корзинку и какую именно гроздь переспелых бананов выберет, — есть-то надо, ни яблоки, ни творожки, ни бананы из Франции, сами понимаете, не повезешь!

— Спи спокойно, товарищ, — ехидно сказала она охраннику «Красного шерла». — Я дала зарок больше не взламывать витрин!

И ушла прежде, чем он вышел из ступора и что-то заблекотал ей вслед.

Дома первым делом Алёна съела два творожка, подкрепив угасшие силы и несколько поправ привядшее настроение (все время вспоминался зачем-то Илья, как будто его кто-то звал в память!), ведь еда, как известно, лучший транквилизатор! — и села за компьютер. Однако соединиться с Интернетом было невозможно. Алёна позвонила в службу техподдержки и выслушала обращение к клиентам «Волгателеком», мол, ежели они, клиенты, испытывают трудности с выходом в Интернет, это связано с профилактическими работами на линии, за что примите наши извинения, работы закончатся в ноль часов сорок пять минут.

Нет, вы подумайте, какая невероятная точность!

— Лучше б вы в ноль часов сорок пять минут начали эти свои работы! — в сердцах сказала Алёна и попыталась выйти в Интернет через свою замечательную «Nokia», но отчего-то не получилось. Неужели и тут все приоритеты захватил ненасытный «Волгателеком»?

Смирившись с тем, что кое-каких ответов придется ждать до утра, Алёна легла в постель.

То есть сначала она пошла в ванную, смыла краску с ресниц, почистила зубы, умылась, постояла под душем и только потом легла в постель — и даже зажмурилась от тоски — так пахла она Ильей и всем тем, что у Алёны с этим Ильей происходило!

— К черту, — злобно сказала Алёна, — к черту!

Не поленилась встать, собрать белье и бросить его в стирку. Не поленилась достать новое — невероятно гладкое, шелковистое, скользкое и прохладное, неописуемой красоты, все такое бледно-голубовато-охристое, производства Чебоксарской фабрики — вот такое белье постельное теперь у нас в России делают, ага! — и заново застелить постель. Ради такого белья пришлось и рубашку ночную сменить. Наконец Алёна возлегла на свое одинокое ложе, кое так и хотелось назвать интеллектуальным — хотя почему, собственно?! — выключила бра над головой и блаженно прикрыла глаза. Тотчас вспомнила, что забыла вздеть в ушки любимые французские затыкалочки, приподнялась, потянулась к коробочке — и тут же зазвонил мобильник.

С надеждой глянула на дисплей, мечтая увидеть надпись: номер не определен, — но нет, номер вполне определился, какой-то городской, судя по цифрам, из верхней части города (Верхняя часть Нижнего, она так и называлась, эта часть), причем из самого центра.

— Алло?

В трубке молчали, только что-то шелестело, а может, вздыхало, невозможно было понять.

«Илья, это ты?» — хотела спросить Алёна, но не издала ни звука. Почему-то мурашки по спине прошли от этой шелестящей тишины.

Ларисса? Евгения? Кто?!

— Алло! — сказала Алёна как могла грозно. — Говорите немедленно, а то я трубку брошу!

Вообще-то в этом случае хуже всего пришлось бы трубке, однако почему-то звонивший перепугался.

— Извините, — раздался тихий девичий голос, — извините за беспокойство, но я вас очень прошу, вы ни во что лучше не вмешивайтесь. Для вас это просто так, забава, а вы очень многим хорошим людям навредить можете, понимаете? Не надо, не вмешивайтесь! Это не ваше дело! Вы только испортите все!

И в трубке раздались губки отбоя.

Что за чепуха?! Она готова была к угрозам, но к мольбам?!

Почудилось, может?

Набрала определившийся номер.

— Алло? — прошелестел тот же голос.

— Вы мне только что звонили, — сказала Алёна, стараясь скрыть растерянность. — Но трубку-то зачем бросили? Давайте поговорим. В чем дело? Чем я могу повредить кому-то?

— Умоляю… — выдавила девушка, и Алёна поняла, что она плачет. — Умоляю… никогда не звоните сюда больше. Вы меня погубите, я и так… и я так жить не хочу, а еще вы тут…

Она отчаянно всхлипнула и бросила трубку.

Нет, конечно, это была какая-то разводка, шутки какого-то ночного идиота, вернее, идиотки, Алёна это прекрасно понимала, а все же… кошки еще долго скребли на душе, не давая уснуть, и никакой «Вискас» их бы не утихомирил. Да и не было у нее «Вискаса», честно говоря…

За некоторое время до описываемых событий

Лерон обернулась.

Высокий, черноволосый, зеленоглазый, широкоплечий, ему сильно за тридцать, лицо не то чтобы красивое, но приятное, улыбка хорошая, хотя не слишком-то искренняя — губы веселые, а глаза холодновато-печальны, ничего себе — адвокат… Разве такие адвокаты бывают?

Лерон смутилась до невозможности, как семиклассница в присутствии нового учителя. Вообще, ей не так уж часто приходилось общаться с незнакомыми мужчинами, не обзавелась она привычкой к легким, непринужденным беседам ни о чем.

— Добрый день, Илья… а по отчеству как вас?

— Можно без отчества, а вообще-то я Илья Ильич.

— Ага, понятно, — сказала Лерон с весьма глубокомысленным и настолько же бессмысленным кивком. — Илья Ильич, а все же, кто вас прислал?

— Я не могу вам сказать, — ответил адвокат. — Это профессиональная тайна, понимаете? Я не могу выдать своего клиента. Я просто хочу рассказать вам одну историю. Вот послушайте. Только пойдемте сядем, что ли? Вон там, около «Гардении». Или, может быть, мороженого хотите? Кофе?

— Кофе я не люблю, — испуганно сказала Лерон, которая за последнюю неделю своей городской жизни вынуждена была выпить столько кофе, что у нее в желудке становилось горько при одном только этом слове. — А мороженое не могу, горло болит. Так что спасибо. Но посидеть можно. Вы рассказывайте, рассказывайте!

Илья Ильич спросил себе кофе и, помешивая в чашке и иногда взглядывая на Лерон, начал:

— Много лет тому назад…

— В некотором царстве, в некотором государстве… — подхватила Лерон, изо всех сил пытаясь развеселиться от такого загадочного, сказочного начала.

— Зачем далёко, как выразился бы Пушкин? — улыбнулся адвокат. — Лет двадцать семь или двадцать восемь тому назад в деревне Правобережной, хорошо вам знакомой, жила-была очень красивая девушка, в которую были влюблены два парня. Девушку звали Олей, а парней — Лешей и Колей. Колю взяли в армию. Леша болел — его не призвали. Коля уехал — и как в воду канул: ни писем, ни каких-то других вестей не подавал. Оля обиделась и вышла замуж за Лешу, который ей проходу не давал. А между тем любила она Колю. Прошло полгода после их свадьбы, и Николай вернулся — с беременной женой. Она была, что называется, на сносях, и Оля поняла, что ее бывший возлюбленный изменил ей первым. У нее немножко отлегло от сердца — все же она не так уж и виновата, оказывается. Правда, сознание этого ее не слишком-то радовало. Как-то семейная жизнь у нее не ладилась. Жена Николая уже родила сына, а на Олю косились соседки: она не беременела. Ездила к врачу, тот сообщил, что у нее все хорошо. Пристала к мужу, который все ходил печальным, и выяснила, что он давно знает: не может быть у него детей. Но он не смог открыть это Оле, боясь потерять ее. Оля была так потрясена обманом, что убежала ночью куда глаза глядят, долго блуждала по берегу и все плакала, и вот наткнулась на костер рыбака. У костра сидел Николай. Узнав его, Оля снова принялась плакать, а он ее утешал. И утешил так, как давно хотели утешиться эти двое, тосковавшие друг без друга. Когда все между ними свершилось, они решили больше не встречаться. Оба они были порядочные, совестливые люди, оба семейные, а жили-то в деревне… боялись позора. Оля вернулась домой как ни в чем не бывало, и муж, счастливый, что она все же воротилась, и слова ей не сказал в укор. Молчал он, и когда Оля призналась, что беременна… от другого. Молчал, но в глазах у него таилось счастье. Он был страшно рад будущему ребенку. Он никогда ничем не попрекнул жену, не спросил, чье дитя. Это было его дитя, его дочь! Этот человек страстно любил свою жену и ребенка обожал. Девочка выросла, даже не подозревая, что он не родной отец ей. Вы ведь никогда не подозревали об этом. Верно, Лерон?

Она покачала головой, слишком потрясенная, чтобы говорить.

Наверное, надо было возмущенно воскликнуть: «Это неправда!» — однако она почему-то поверила сразу, мгновенно. И молчала, ожидая, что он скажет дальше, потому что чувствовала — не только ради этого он позвал ее сюда, на обрыв над Волгой. А в голове словно компьютер заработал: так и вспыхивали лица односельчан, которых звали Николаями. Их было не так уж много — подходящих по возрасту ей в отцы. Впрочем, может быть, тот человек уехал в другие места после того, что произошло между ним и Ольгой?

— Я знаю, о чем вы думаете, Лерон, — проговорил Вишневский. — Вы пытаетесь представить, кто мог быть вашим отцом, так?

Она кивнула.

— Николай… его жена вскоре умерла, но он не мог жениться на Ольге, потому что она не захотела расстаться со своим мужем: он был прекрасный человек, и она полюбила его так, как не любила в молодости, а Николай принадлежал прошлому. Да и характер у него был непростой, и жизнь он вел тоже очень не простую. Николай уехал в город, но теперь, к несчастью, его уже нет в живых. Он умер несколько лет назад: погиб в аварии вместе со своим младшим сыном. У него остались вдова и старший сын. Ваш единокровный брат. Его зовут Михаил. Это Михаил Николаевич Шестаков. Тот человек, за которого вы намерены выйти замуж и с которым даже уже обвенчаны.

«Это неправда!» — должна была закричать Лерон. Но у нее язык присох к гортани — да, теперь она точно поняла смысл этого выражения.

— Вы мне не верите, — сказал Вишневский понимающе. — Вернее сказать, не хотите верить. Еще бы! Но вы можете спросить у своей матери, правда ли это.

— Это неправда! — наконец-то выкрикнула Лерон. — Этого не может быть! Мама отлично знала, чей сын Микка. Она не позволила бы мне выходить за него замуж. Ни за что не позволила бы! Ведь это кровосмесительный брак. Вы сами не понимаете, что говорите! Не верю вам! Зачем, ради чего вы все это выдумали?

Видно было, что Вишневский растерялся.

— Вы правы, — наконец проговорил он. — И все же есть некий документ, совершенно доподлинно удостоверяющий, что вы дочь Николая Шестакова. Я видел его у нотариуса. Это признание самого Николая Михайловича. Поэтому… мне трудно судить, что подтолкнуло вашу мать дать свое согласие. Может быть, она забыла то, что случилось когда-то?

— Да вы что? — уставилась на него Лерон. — Вы сумасшедший? Как это женщина может забыть такое?!

— Я не сумасшедший, — покачал головой Вишневский. — Просто… я в своей практике такого навидался, что вполне верю во всякие, даже самые нереальные и фантасмагорические ситуации. И мне трудно понять и представить, какие резоны руководили вашей матушкой, почему она не сообщила вам эту тайну или хотя бы как-то не воспрепятствовала вашему замужеству. Но мой вам совет — скажите вашей будущей свекрови, что вам известна тайна вашего рождения. И выслушайте, что она скажет.

Лерон молча смотрела на него, не постигая глубины его коварства — или заблуждения. Чокнутый, нет, правда — чокнутый! Чтобы мама не предупредила ее, что она выходит за родного брата?! Да такое немыслимо вообще! В принципе немыслимо!

— Извините, — вдруг поднялся Вишневский, глядя куда-то поверх плеча Лерон. — Мне пора.

И, сунув деньги очень кстати подошедшему официанту, он торопливо пошел к припаркованному напротив гостиницы джипу. Лерон тупо смотрела ему вслед, потом перевела глаза на серую шелковую волжскую гладь, уходившую далеко-далеко к горизонту. Вообще, от такой вести — мол, ты обвенчалась и переспала с родным братом — можно и в Волгу с обрыва кинуться. Но здесь с обрыва не больно-то попадешь в Волгу, это только в пьесе Островского «Гроза» так хорошо все вышло. А тут сначала по склону будешь катиться, обобьешься вся, изломаешься, да еще метров пятьсот придется ползти через Нижнюю набережную, и только потом, перевалившись через высоченный бордюр, доберешься до воды… а у берега мелко, пока еще на глубину выберешься… Вот ведь не больно-то утопишься в этой Волге!

Она тупо думала о какой-то ерунде, когда за спиной вдруг раздался запыхавшийся голос Лариссы:

— Лерон, что ты здесь делаешь?!

Всё в ней так и ощетинилось, мигом восстав против этого хозяйского оклика. Да они что все, с ума посходили? Один считает ее идиоткой и вешает на уши бог весть какую невообразимую лапшу, другая вообще набрасывается с теми недовольными нотками в голосе, с какими хозяйка покрикивает на непослушную прислугу.

— А что? — вызывающим до дрожи голосом спросила Лерон. — Что, я не могу пойти мороженого поесть?

— Мороженого? — так и ахнула Ларисса, садясь напротив нее за столик. — У тебя же горло болит.

— А клин клином вышибают, слышали такое? — зло отрезала Лерон. — Старинный деревенский способ лечить ангину: наесться до отвала мороженого.

— Деревенский? — усомнилась Ларисса. — Мороженого до отвала? Хм… Ну ладно, хватит сидеть тут, пошли лучше домой.

Лерон нехотя поднялась:

— А как вы меня нашли?

— Соседку встретила. Она видела, что ты сюда бежала сломя голову, и сама встревожилась, и меня до невозможности перепугала.

— А вы боялись, что я сбегу?

Ларисса споткнулась.

— Боялись, — удовлетворенно кивнула Лерон, с восторгом ощущая, что нисколько не боится сама — не боится Лариссы. Это ощущение пьянило. И даже самые страшные новости на свете казались не такими ужасными. Но все же нужно узнать доподлинно, нужно выспросить у Лариссы… — А почему? Почему я должна была сбежать? Не потому ли, что могла узнать, чей сын Микка и чья я дочь?

— Что? — пробормотала Ларисса. — Что это значит?

Что-то было в ее голосе…

— Господи боже! — пробормотала Лерон. — Так это правда? Мы с Миккой… мы брат и сестра по отцу?!

— Откуда ты взяла этот бред? — возмутилась Ларисса, но Лерон почувствовала фальшь в этом восклицании.

— Не важно, — огрызнулась Лерон.

— В самом деле, — согласилась Ларисса. — Не важно.

— Так это правда?!

— Что?

— Вы знали? Вы знали, да? — снова начала терять самообладание Лерон.

— О чем? — вздохнула Ларисса.

— Что отец Микки — мой отец?!

— Знала ли я, что мой покойный муж Николай Шестаков — твой отец? — Ларисса тяжело вздохнула: — Да. Да, знала. Не хотелось мне этого говорить, но ты ведь не успокоишься, пока не докопаешься до истины, верно?

У Лерон похолодели губы. Значит, мама… мама обрекла ее на кровосмешение? Да нет, быть не может!

— Что же вы наделали, что же вы все наделали? — забормотала Лерон, уже не владея собой. — Что вы со мной сделали? Вы…

— Давай без истерик, — холодно перебила Ларисса, самообладание к которой возвращалось по мере того, как его теряла Лерон. — Я знала только, что мой покойный муж Николай Шестаков — твой отец, но он… не отец Микки. Да-да! И закрой рот, челюсть отвалится! — прикрикнула она насмешливо. — Кровосмешением тут и не пахнет. Твоя мама тоже знала об этом. И мне Николай рассказывал историю их любви с Ольгой. Понимаешь, когда Николай уже ожидал демобилизации, он узнал, что его невеста вышла за другого. В это время он случайно познакомился с одной женщиной, вдовой, только что схоронившей мужа. Она была беременна, очень страдала. И вот на ней и женился Николай. Она родила ему сына — Николай воспитал его как родного, любил, может быть, даже больше младшего сына, который был ему и в самом деле родным. Он суеверно полагал, что воспитание Микки, забота о нем обеспечивают воспитание и заботу его дочери — тебе. Ты можешь спросить об этом у мамы.

— Вот и он говорил — спроси у мамы, — пробормотала Лерон себе под нос, но Ларисса услышала.

— Кстати, кто тебе всю эту «Санта-Барбару» нижегородскую рассказал? — спросила она с недоброй усмешкой. — Я видела, что за твоим столиком сидел какой-то мужчина в белой рубашке, высокий такой. Он смылся, когда меня увидел, верно? Трусоват был Ваня бедный… Кто он такой? Это твой знакомый? Почему ты ему так безоговорочно поверила?

— Ну, это адвокат… И он говорил, что видел документ, удостоверяющий, что Николай Шестаков — мой отец. Это правда? Такая бумага существует?

— Да. Она хранится у нашего адвоката.

— Как его зовут?

— Борисов Иван Борисович, — ответила Ларисса. — А что?

Почему-то Лерон удивилась. Почему-то она ожидала услышать имя Ильи Вишневского, хотя ясно же, что адвокатов в Нижнем — хоть пруд пруди.

— Ничего, — уклончиво ответила она. — И все-таки, что это за документы?

— Незадолго до своей смерти мой муж развелся со мной, — холодно сообщила Ларисса. — То есть он не знал, что умрет, конечно, однако оформил развод. Он… это из-за Лады… и других, — с вызовом сказала Ларисса, но на лице ее промелькнуло страдальческое выражение. — С тех пор я и сменила фамилию. Николай также оформил отказ от усыновления Микки.

— Боже мой, а с ним-то… — начала было Лерон, но запнулась. Она хотела спросить, а с Миккой-то почему так поступил Шестаков, однако это был глупый вопрос. Наверняка узнал о его странных склонностях, наверняка! И ему стало противно. А кому не стало бы на его месте?!

Она никак не могла подумать о Шестакове как об отце.

— Микке было разрешено оставить эту фамилию, — продолжала Ларисса, — но теперь он не имеет права писать в графе «отец» имя Шестакова, он пишет имя своего настоящего покойного отца, какой-то Бадурин, Бадарин, точно не знаю, да это роли не играет. Все эти фокусы очень усложнили нам жизнь, сама понимаешь. О том, что он хочет со мной развестись, я знала, а вот насчет Микки — это стало громом среди ясного неба. Это выяснилось только после гибели Николая. При этом он написал новое завещание, где почти все оставил нам, причем поровну: квартиру, деньги. Свои машины, дом на Горе-море, акции, прочее имущество. Доля Шурика, царство ему небесное, тоже к нам отошла, само собой. Так что материально мы почти ничего не потеряли. Ну и среди тех документов есть один, где говорится, что он поставил все точки над i, потому что Микка ему не родной сын, а его родная дочь — такая-то, живет там-то, но она не может иметь претензий ни на квартиру, ни на машину, ни на деньги, потому что росла в другой семье и другого человека считает отцом.

— Я и не имею ни на что претензий! — пробормотала до глубины души оскорбленная Лерон. — Ни на что вообще!

— Ну и ладно, — примирительно усмехнулась Ларисса. — Так и так это все принадлежит и тебе тоже, ты ведь теперь член нашей семьи. Ладно, с этим мы разобрались. Ты лучше скажи: кто тебя с толку сбил, кто этот человек?!

— Адвокат, — ответила Лерон.

— Адвокат? Из какой он коллегии? А зовут как?

Она хотела назвать Вишневского, но почему-то запнулась и пробормотала:

— Не знаю, он не сказал своего имени.

— Ну ты даешь! — возмутилась Ларисса. — Поверила какому-то проходимцу, незнакомому человеку, даже не знаешь, как его зовут, зачем ему это было нужно!

Она еще что-то такое ворчала, но Лерон не слушала. Она думала о другом. Она думала о том, что и правда не знает, зачем все это было нужно человеку, пославшему к ней Вишневского. И все же это была не пустая пакость или злая шутка, Лерон чувствовала это всем существом своим. Зачем, зачем?! Узнать это можно было только одним способом: поговорить с Вишневским.

* * *

С утра Интернет все еще не работал. Ругая всех провайдеров-монополистов самыми черными словами, Алёна начала названивать следователю Афанасьеву, чтобы выполнить обещание, данною ею себе самой и Кларе Ивановне Луниной, а главное, реабилитировать себя, любимую. Телефон Афанасьева был беспрестанно занят. В конце концов Алёне это надоело, она собралась и поехала в отделение милиции. Пока стояла перед дверью Афанасьева, с трудом уговаривала себя успокоиться и вспоминала, что Лев Иванович вернется уже скоро, и даже если Афанасьев ее под белы рученьки того-с, от переизбытка служебного рвения, она уж как-нибудь выберется!

Афанасьев вытаращил глаза, увидев ее.

— Чему я обязан?.. — начал осторожно.

— Приятностию нашей встречи? — не удержалась Алёна. — Ничему, исключительно как попечению моему об интересах ведомого вами дела. Я вчерась имела приватную беседу с Кларой Ивановной Луниной, той, коя давала против меня показания, так вот, особа означенная клялась, что подпись на заявлении, имеющем для меня роковые последствия, у нее выманили обманом, и она готова подтвердить сие в любую минуту.

Афанасьев какое-то мгновение с очевидным усилием въезжал в ее словесные фиоритуры.

— Какая еще Клара Ивановна? — изумленно спросил он. — Какие роковые последствия?! А, свидетельница Лунина, вспомнил… Да ерунда все это, ее показания теперь не актуальны. Так что никаких роковых последствий не будет, во всяком случае, для вас.

— Почему? — жадно спросила Алёна. — Вы нашли убийцу? Это… это кто-то из тех, проходивших мимо «Газели»?

— Да никого мы пока не нашли, — сердито признался Афанасьев. — Но мы получили результаты экспертизы. Получается, ни вы, ни Смешарин, ни эти прохожие убить Коржакова физически не могли. Он был отравлен, это правда, но яд попал в организм другим путем. У него отчетливый след укола на левом локте и характерная гематома — значит, именно оттуда яд и проник в организм.

— Господи! — потрясенно пробормотала Алёна. — Ну да, ведь мы все справа от него находились… Ой, ну хорошо, что все так обошлось. Смешарина уже отпустили?

— Откуда? — удивленно поднял глаза Афанасьев. — Его и не задерживал никто.

— То есть как?

— Да так. А зачем?

— Погодите, — растерялась Алёна. — Вы что-то путаете. Как это не задерживали, если его жена даже адвоката нашла?

— Ну, не знаю, кого она там нашла, — начал сердиться Афанасьев, нетерпеливо устремляясь взглядом к разложенным на столе бумагам, — только мы никого не задерживали. Да и не женат Смешарин, у брата живет, в его семье.

— А… а… — беспомощно протянула Алёна, — а скажите, эти результаты экспертизы вы когда получили? Только что?

— Да почему? Уже два дня назад. Помните, вы у меня в кабинете были? Вот вы только выбежали, буквально три минуты прошло, как мне эксперт позвонил. У меня тут как раз товарищ находился, видевший, как вы выскочили, вся такая громокипящая, — хихикнул Афанасьев, — я ему и говорю, мол, не торопилась бы сбежать писательница, так сразу и узнала бы, что ей беспокоиться не о чем и гнаться за ней никто не станет.

Алёна смотрела на него невидящими глазами. В голове ее разливался странный и гулкий металлический звон. Да… вот это да!

— Скажите, Виктор э-э… Отчество ваше забыла…

— Валентинович я, — степенно подсказал Афанасьев.

— Скажите, Виктор Валентинович, а вот этот товарищ, о которым вы упомянули, он кто? Он в вашем отделении служит?

— Нет, он адвокат. Вишневский его фамилия, Илья Ильич. Он тут случайно оказался, по каким-то своим делам. Я его уже несколько лет знаю. А что?

— Да так. Ничего. Не более чем вопрос.

— Он меня, кстати, тоже пытался убедить, что эти трое прохожих имеют отношение к убийству, что непонятные перемены показаний Луниной имеют под собой какую-то почву… Но правый локоть — это правый локоть. А левый — это левый! — Афанасьев для наглядности предъявил Алёне свои собственные локти — острые, угловатые, по-мальчишески торчавшие из рукавов форменной рубашки. — Так что дело закрыто, говорить не о чем.

— Понятно… — протянула Алёна, которой совершенно ничего не было понятно, ну просто ничегошеньки. — А почему вы мне не позвонили, не сообщили, что такие обстоятельства вскрылись?

— Вообще-то, я не обязан держать вас в курсе хода расследования, — принял надменный вид Виктор Валентинович Афанасьев.

— В самом деле, — пробормотала Алёна и откланялась.

Она не помнила, как вышла из отделения, и некоторое время топталась у крыльца, совершенно ошарашенная.

Очень хотелось позвонить Илье и напрямую спросить, что все это значит, что за игры он с ней затеял, но, во-первых, номера его она не знала, а во-вторых, прекрасно понимала, что правдивого ответа не получит.

Выходило, что Илья ей с самого начала врал. Зачем? Цену себе набивал?

Глупости.

Стремился во что бы то ни стало залезть в постель писательницы Дмитриевой?

В принципе случалось, что ради этой постели мужчины шли на некие экстравагантные поступки, но здесь явно был не тот случай. Все же фоном для этих страстей было зверское убийство, а Алёна слабо верила в очистительно-стимулирующую силу всех и всяческих катарсисов. Уж лучше «Виагра», ей-богу…

Зачем тогда Илья врал?!

Она села на лавочку около отделения, выбрав тенистое местечко под липой, и уставилась на огромные кусты космеи, которыми были здесь засажены все клумбы. Алёна обожала космею, напоминавшую ей детство и старые дворы, где это детство прошло, но сейчас она смотрела на любимый цветок, даже его не видя. Она думала.

Алёна думала о руке Горация-пэра, о стрижке каре, о красной блузке в витрине «Шалона» и лоскуте в витрине «Красного шерла». Она думала о Давиде, известном французском художнике, и о том, чем больше всего интересно «Преступление и наказание». Она думала о мужских рубашках с рукавами, закатанными до локтя. И об итальянском языке, и о неработающем Интернете, и о ночном звонке девушки, которая боялась, что Алёна погубит ее своим любопытством… Да много чего еще теснилось в ее голове. Каша, беспорядочная мешанина! И из всей этой мешанины нужно было выбрать самое важное. Нет, она мало, слишком мало знает, вот что! Все, чем она обладает, принадлежит в основном к сфере догадок и почти бредовых предположений.

Алёна попыталась сформулировать вопросы, которые ей хотелось кому-то задать. Вопросы, ответы на которые почти наверняка будут не такими, как она предполагает. Но задать их все же нужно…

Но кому?! Муравьева нет, он еще в Москве, да и вообще, Муравьев — совсем уж последняя инстанция. Нет, обращаться к нему время еще не пришло.

Конечно, мелькнула мысль — позвонить Инне. Но нет, это плохая идея. С Инной отношения удастся наладить лишь со временем, а сейчас у Алёны этого времени нет. К тому же Инна вряд ли располагает нужной Алене информацией. А кто, ну кто ею располагает вообще?! И вдруг одно имя, уже забытое, но прозвучавшее буквально вчера, всплыло в ее памяти…

А вот это — хорошая идея! Алёна сунула руку в сумку и нашарила там старую записную книжку, которой давно не пользовалась, потому что все телефонные номера записывала в свой мобильный. Но этого номера в ее мобильном точно никогда не было, а жаль. Интересно, найдется ли он в книжке?

Нашелся, надо же! Теперь главное, чтобы он не изменился…

— Бергер слушает, — послышался голос в трубке.

Ага! Есть вечные ценности!

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — радостно сказала Алёна. — Это Алёна Дмитриева вас беспокоит, в смысле Елена Ярушкина. Вы меня помните?

— Ого, еще как! — весело ответил Бергер. — Я совсем недавно с одним своим приятелем о вас говорил.

— Спорим, я знаю, с кем?

— Ну-ка? — удивился Бергер.

— Это Вишневский, верно? Илья Ильич. Адвокат.

— Ну да, вы угадали. А что?

— Вот об этом приятеле мне и нужно посоветоваться с вами… — сообщила Алёна.

— Ого, он с вами уже познакомился? — хмыкнул Бергер. — Узнаю брата Колю!

Черт знает, как резанул Алёну этот смешок… оказывается, не только женщины бывают злоехидны, но и мужчины тоже умеют одним словом намекнуть очень даже на многое.

Или нет там никакого намека? Или Алёне сейчас просто чудится то, чего нет?

Ну почему только сейчас? Вчера днем, в ее собственной прихожей, а потом в спальне, а потом снова в прихожей ей тоже почудилось то, чего нет…

Ладно. Забыли. Есть дела поважнее постельных воспоминаний.

— Александр Васильевич, не могли бы вы мне помочь?

— Может быть, могу, а может, и нет, точно узнаю, как только вы скажете, в чем дело.

— Да я и сама толком не знаю, в чем это самое дело, — виновато призналась Алёна. — Просто мне нужно кое-что выяснить. Я спрошу, а вы, если появится такая возможность, уточните поскорее.

— Ну, я постараюсь, — осторожно сказал Бергер. — Говорите, что нужно выяснить.

Она кое-как, сбиваясь и путаясь, перечислила то, что ее интересовало. Произнесенное вслух, это вообще выглядело какой-то сложносочиненной дурью. А может, даже сложноподчиненной…

— Вы что-нибудь поняли, Александр Васильевич? — виновато спросила Алёна.

— Не вполне. И вообще, я не понял главное: к чему все это вам?

— Пока не могу сказать.

— Не можете? Ну, тогда…

Алёне показалось, что она видит холодноватое выражение на лице и в глазах Бергера. Откажется, конечно…

— Тогда поступим так, — продолжил он. — Я у вас в долгу. Два года тому назад, в деле о той картине в Художественном музее, вы поддержали меня перед Муравьевым. Фактически заглохшее расследование было продолжено благодаря вам. Вы помогли мне доказать, что я был прав. Я у вас в долгу. Поэтому постараюсь собрать информацию елико возможно быстро. И позвоню вам. Но сообщу ее вам не прежде, чем вы мне докажете, что интерес ваш — не просто досужее и к тому же опасное любопытство. Договорились?

Вот это плюха… Получи, фашист, гранату, называется! Это когда же Алёна Дмитриева успела прославиться своим досужим, к тому же — опасным любопытством?! К слову сказать, в те, прежние времена доказать правоту Бергера перед Муравьевым ей удалось только с помощью нормального женского любопытства…

А не послать ли ей все это в дальнее эротическое путешествие, причем пешее? Не выразиться ли изысканной фразой, на которую она недавно наткнулась на каком-то интернетском форуме: там, вдали, фаллический символ, вам туда…

Фаллический символ в витрине магазина «Красный шерл» внезапно пришел ей на память и странным образом вернул чувство юмора, которое, как и пресловутое любопытство, было главным движителем переменчивой писательской натуры.

— Хорошо, — ответила Алёна сдержанно. — Договорились. До встречи, до звонка. Всего доброго, Александр Васильевич.

Интересно, «брату Коле», в смысле «другу Илье», Бергер прямо сейчас позвонит или все же чуточку позже?

В любом случае, времени терять не стоит.

Алёна вернулась к Афанасьеву и заискивающим голоском попросила у него адрес Смешарина.

Следователь вскинул брови:

— А вам зачем?!

— Ни за чем вообще-то, — голоском благонравной девочки-школьницы ответила Алёна. — Но все же, он мой товарищ по несчастью. Я его хотела поздравить с благополучным завершением наших мучений.

— Тоже, нашлись мучения! — хмыкнул Афанасьев. — Это обыкновенный рабочий процесс, а не мучения. Но адреса Смешарина я вам не дам. Это служебная информация, разглашать которую я не имею права.

— Слушайте, Виктор Валентинович, — примирительно сказала Алёна, — вы же обо мне слышали. Вы же понимаете, что я все равно этот адрес добуду, так же легко и непринужденно, как добыла адрес Луниной. В крайнем случае позвоню Муравьеву, когда он из Москвы вернется. Но мне бы не хотелось обременять этого великого человека такими мелочами. К тому же он начнет ворчать: мол, разве я не могла узнать адрес у следователя, который дело ведет? И что я ему отвечу?

Это был, конечно, шантаж, прямой шантаж! Афанасьев не мог этого не понимать. И понимал также, что ему придется уступить. И все же он попытался выйти из положения достойно:

— Если я сообщу вам адрес Смешарина, вы мне расскажете, как получили адрес Луниной?

— По рукам! — воскликнула Алёна и даже сделала некий жест, словно намеревалась хлопнуть Афанасьева ладонью по ладони, но он в это время принялся копаться в каких-то бумагах, и развязное движение Алёны Дмитриевой пропало втуне. Очень несвоевременно вспомнилась Глазастик Финч со своей привычкой плевать на ладонь собеседника для закрепления договора, и Алёна прижала руку ко рту, чтобы не фыркнуть с неуместной веселостью.

— Вот адрес, — сказал Афанасьев. — Записать вам?

— Сделайте такое одолжение, — вежливо попросила Алёна.

Наконец адрес был у нее. И телефончик оказался приписан тут же. Вот это любезность!

— Переулок Слесарный? Господи всеблагий! Это где же? На Автозаводе? В Сормове? В районе «Красной Этны»?

— Да не так уж далеко отсюда, — хмыкнул Афанасьев. — Три квартала направо по Юбилейной — и вниз, к садам, там частный сектор. Легко найдете. А теперь говорите про Лунину.

Алёна с превеликим удовольствием рассказала о методике Глазастика Финч и в доказательство своих незаурядных умений прочитала несколько документов, которые ей вверх ногами подсовывал Афанасьев. К сожалению, это были какие-то скучные нормативные акты, и в них не содержалось совершенно никакой информации по интересующему ее вопросу. Итак, обжегшись на молоке, Афанасьев дул на воду… что было в принципе вполне объяснимо.

Наконец, простившись с Афанасьевым (очень хотелось верить, что навсегда), Алёна вышла из отделения и направилась к Слесарному переулку.

Дом брата Смешарина, двухэтажный и весьма справный, основательный, с двумя гаражами и немалым участком, простиравшимся позади построек, привел ее в восторг. Алёна вообще была неравнодушна к приметам сельскохозяйственного процветания — при том, что сельскую жизнь терпеть не могла, поскольку была убежденной урбанисткой.

Хозяина она увидела сразу. Павел Степанович (оказывается, Алёниного товарища по несчастью звали именно так), одетый в тренировочные штаны с пузырями на коленях, сланцы-вьетнамки и полосатую майку а-ля «морская душа», пригорюнившись сидел на лавочке и тупо водил прутиком по песчаной дорожке. При виде Алёны он сначала отпрянул, словно не поверил глазам, потом вскочил и зачем-то кинулся на крыльцо, но тут же опамятовался и встретил гостью достойно, то есть не слишком даже в штыки:

— Вы что тут делаете?

— Пришла поздравить вас с успешным завершением наших страданий! — заявила Алёна. — Вы уже в курсе или нет, что дело закрыто?

— Что, серьезно? — ошарашенно уставился Смешарин. — Неужто нашли того, кто Серегу прикончил?!

— Куда там, найдут они, — махнула рукой Алёна, решив не вдаваться в подробности: правый локоть, левый локоть… Для Смешарина это, подалуй, будет слишком сложно. — Вас хоть допрашивали на предмет выявления связей убитого?

«Допрашивали на предмет выявления связей» — это прозвучало так весомо, грубо, зримо, что и Смешарин, и сама Алёна на какое-то время просто онемели — то ли от восторга, то ли от ужаса.

— А то как же, — наконец обрел дар речи Смешарин. — Только что я скажу про Серегу? Они небось побольше моего о нем знают. У них небось на него мно-ого папочек заведено!

— Это почему? — удивилась Алёна.

— Да он, Серега Коржаков, он же — ого, какой авторитет был! Слышала, как по телевизору говорят: человек, мол, с криминальным прошлым? Это про таких, как он.

— У него криминальное прошлое? И богатое?

— Ну, толком не скажу, не знаю, но ходили слухи, вроде бы лет пять тому назад он после отсидки вышел и сразу дело завел — какие-то кореша его поддержали, — автоперевозки по области, да я в его дела не вникал, знай, шоферил. Меньше знаешь — лучше спишь, говорят, а с этим Штормом именно так и есть.

— С каким Штормом? — озадачилась Алёна.

— Да у Коржакова такая кликуха еще с зоны осталась. У него и татуировка была вот тут. — Смешарин показал свое мускулистое, хотя и несколько заплывшее жирком левое предплечье. — Так и было написано — Шторм! Эй, ты чо?

«Ты чо», надо полагать, относилось к тому оцепенению, сходному со столбняком, в которое поверглась Алёна. Левое предплечье… шторм… вчера на картине Жужки появилась надпись tempesta, что означает — шторм, и именно на левом предплечье Горация-пэра.

Что за странности? Что за намеки? Почему эта надпись возникла именно вчера? Почему накануне закрытия выставки?

А может быть, подумала Алёна, ей что-то показалось? Какая она дура, что не сделала вчера фото этой надписи!

А может быть, это вообще ничего не значит? Какое отношение вольная вариация на тему Давида может иметь к вору-рецидивисту, или кто он там был, Коржаков? Убийца? Мошенник?

Никакого, конечно. Никакого, наверное… А его сыновья? В смысле, сыновья Горация? С ними-то как быть?

Черт, при чем здесь сыновья? Этому Коржакову было на вид лет сорок пять, не больше! Ну в каком возрасте могут быть его сыновья? И были ли они у него вообще?

Очередное «горе от ума» Алёны Дмитриевой? Или это имеет отношение к делу?

— Эй, слушай, так, значит, и тебя менты больше мотать не будут? — услышала она голос Смешарина и попыталась взять себя в руки. — А ты точно знаешь, что они от нас отвяжутся? Тебе кто это сказал-то?

— Следователь, ведущий дело об убийстве Коржакова. Сказал, что точно отвяжутся, — нетерпеливо ответила Алёна. Смешарин, который ничего толком не знал о Коржакове, то есть Шторме, был ей уже совершенно не интересен. — Так что можете спокойно спать. До свиданья! Счастливо оставаться.

— И тебе счастливо… — озадаченно пробормотал Смешарин и вдруг спохватился: — Эй, голуба, так ты зачем приходила-то?!

Алёна только помахала в ответ. Смешарин более не стоил ни минуты ее внимания.

Едва отбежав от дома, она выхватила из сумки мобильный и снова набрала номер Бергера.

— Александр Васильевич, я еще кое о чем вас попрошу. Мне нужна информация о криминальном прошлом Сергея Коржакова, убитого три дня назад на углу Ошарской и Октябрьской. И не только о прошлом далеком, но и о ближайшем. Что за грузоперевозками он занимался, с кем сотрудничал…

И тут же Алёна спохватилась, что она — не начальник управления или даже отдела, а Бергер — не ее подчиненный, который по первому слову товарища Дмитриевой, в смысле Ярушкиной, должен вытягиваться во фрунт и чеканить — яволь, или есть, или будет исполнено, или слушаюсь, или что-нибудь еще в этом роде. Поэтому она постаралась смягчить категоричность своего приказа лестью:

— Ну пожалуйста, Александр Васильевич, будьте ангелом!

И несколько оторопела, услышав в ответ:

— Не буду. Даже не надейтесь. Вообще я решил, что отыскивать для вас информацию мне не стоит.

— Что так? — изумилась Алёна.

— Да, вот так я решил, — ответил Бергер, и в голосе его отчетливо прозвучал непреклонный тевтонский акцент.

Наверное, она слишком на него надавила. Кто это там уверял, будто сила женщины — в ее слабости? Вроде бы Карл Маркс? Он много всякого-разного нагородил, глупостей всяких, в том числе и политически опасных, но здесь, кажется, был прав…

— Александр Васильевич, — с максимально женственной слабостью проскулила Алёна. — Ну помогите мне, пожалуйста, по старой памяти… А? Вы же сами говорили, что в долгу у меня. Я бы не стала вас напрягать, но Муравьев в командировке. Вы же понимаете, когда он приедет, я из него все вытяну, что мне нужно, просто ждать неохота…

— Вытягивайте из кого хотите все, что вам угодно, — с той же непреклонностью ответил Бергер. — Но без моего участия. Все ваши вопросы останутся без ответов, и новые, и те, что вы задали мне час назад. Дело в том, что я не предаю друзей, над которыми дамы-детективщицы хотят поставить какие-то следственные эксперименты!

У Алёны болью стиснуло виски, в глазах потемнело. И в горле пересохло: она отчетливо ощущала, как, словно наждак, обдирает ее горло ярость, с которой она и ответила Бергеру:

— Эти ваши друзья очень неосторожно поставили над дамами-детективщицами некие адвокатские эксперименты. И теперь пусть пеняют на себя. Прощайте, Александр Васильевич. Привет друзьям!

И она нажала на сброс.

Потом чуть-чуть постояла, унимая стук в висках и разгоняя пелену в глазах. Дракона нельзя так злить, это вредно для мироздания, он ведь в гневе все выжжет вокруг себя!..

Да, теперь Алёну было уже не остановить, она себя худо-бедно знала. Пусть пеняют на себя эти верные друзья! Теперь она или докопается до истины, или…

Или что?

Ну, или… или НЕ докопается.

Ну уж нет! Победа или смерть!

Вот так, да?

Да!

Она выскочила через проходные дворы на улицу Бекетова и махнула первому попавшемуся такси. Развязный чокающий водила сразу начал пальцы гнуть, но Алёна только глянула на него с отвращением — и не стала ни спорить, ни торговаться. Ей срочно нужно было добраться до Дома архитектора. Выставка Жужки работает последний день! Нельзя медлить! Нужно еще раз посмотреть на надпись tempesta на руке папы-Горация, взглянуть в лица его сыновей, да и вообще — как следует рассмотреть картины этого загадочного Жужки! Снять их на телефон — и потом сравнить с оригиналом, найденным в Интернете. Когда-нибудь же кончатся эти чертовы профилактические работы у провайдера-монополиста!

За некоторое время до описываемых событий

Легко сказать — поговорить с Вишневским, а как его найти? Где? Ларисса, помнится, спрашивала, из какой он коллегии. Значит, все адвокаты принадлежат к коллегиям? Лерон немедленно вспомнила, что позавчера как-то раз видела такую вывеску — «Коллегия адвокатов» — напротив салона по пошиву вечерних и нарядных платьев, куда ее возила Ларисса. Разве что позвонить туда?..

Лерон не знала номера, но отважилась позвонить в справочную. Ужасно нервничая, добралась до телефона, улучив минутку, когда ни Лариссы, ни Микки рядом не было. Дежурная спросила, какого района коллегия ее интересует. Вот те на, оказывается, они были в каждом районе, но поди знай, к которой принадлежит Вишневский.

— А какая-то центральная коллегия есть? — растерянно спросила Лерон.

— Есть областная палата адвокатов, — сообщила дежурная. — Это их самая главная организация. Будете записывать номер?

— Ну, давайте, — решилась Лерон, уповая на то, что в центральной-то, в самой главной палате, всё про всех знают, однако не то что записать — даже до ручки не успела дотянуться, потому что за дверью послышались шаги Лариссы и пришлось положить трубку.

Легко представить, как назвала ее дежурная из справочной, но что было делать, если после встречи с Вишневским с нее вообще глаз не сводили! Ларисса отлучалась от надзора за Лерон, ей-богу, только в туалет, да и то ненадолго. И от нее спасение было только в туалете и в ванной, где можно было закрыться на крючок. Лерон хотела позвонить из ванной по мобильному, но он куда-то пропал. То ли сама его потеряла, то ли, а это всего вернее, Ларисса или Микка его припрятали.

Она даже задуматься толком не могла — Ларисса немедленно спрашивала, о чем она думает. Причем она была дико проницательна… как-то застала Лерон перед пейзажем Жужкиной работы — ну да, он еще и пейзажи писал, немножко странные, как бы подернутые дымкой нереальности, а оттого еще более красивые, и несколько таких картин висели в квартире Шестаковых (Лерон уж называла их по старой памяти, чтобы не путаться) — и, наверное, уловила на ее лице то ли печальное, то ли мечтательное выражение и снова сказала, что Жужка — опасный парень, из-за которого очень многие себе жизни изломали. Лерон хотела было спросить невинно, мужчины это были или женщины, но сочла за благо промолчать. То есть не совсем промолчать — она не задала каверзного вопроса, а просто сказала Лариссе, что за нее можно не опасаться, она таких дел не понимает, если она замужем, то никогда и ничего с другим мужчиной у нее быть не может. Достаточно того, что сама она родилась от супружеской измены, поэтому — все, никаких измен! И тут же вспомнила, что уже изменила Микке с Лариссой и Ладой… Судя по иронически приподнятым бровям Лариссы, та подумала о том же самом. Ну ничего, вот заживут они с Миккой отдельно после свадьбы — и все будет иначе! Может быть, и Жужку удастся из головы выкинуть, если Микка остепенится и станет вести себя как нормальный мужчина и муж. Главное, чтобы и Микка его выкинул из головы…

— А вот, кстати, о свадьбе, — сказала в эту минуту Ларисса, и Лерон чуть не ахнула испуганно: «Вот ведьма! Неужто мысли угадывает?!» — Ты уже решила что-нибудь насчет платья? Я все же настаиваю на нарядном. Неужели опять спорить будешь?

Ларисса все уши Лерон прожужжала, мол, для регистрации в ЗАГСе у нее должно быть такое же нарядное платье, какое было на свадьбе, ну, может, не белое, а нежно-розовое или бледно-зеленое, но тоже длинное, пышнее и расфуфыренное. Лерон, помня участь, которая постигла ее венчальное платье, а главное, все, что произошло в электричке и потом, даже думать ни о какой помпезности и выпендрежности не хотела. Твердила, что довольно будет и простого платья, одного из многих, что накупила ей Ларисса и назвать которые простыми можно было, конечно, только с многозначительной ухмылкой, столько деньжищ они стоили и с таким вкусом и фантазией были придуманы и сшиты. Но сейчас Лерон вспомнила о коллегии адвокатов, находившейся как раз против салона, и посмотрела на Лариссу как бы в раздумье:

— Ну хорошо, давайте съездим в этот ваш салон, я еще раз каталог посмотрю.

Ларисса обрадовалась. Сделала к Лерон движение, словно хотела обнять ее и поцеловать. Может, она ничего такого и не имела в виду, обычный веселый чмок, не более того, но у Лерон мигом похолодело лицо. Наверное, Ларисса это почувствовала, потому что замерла и сказала тихо:

— Ну, тогда собирайся, поехали.

Вывеска «Коллегия адвокатов» и в самом деле была как раз напротив салона, Лерон ничего не напутала. И внизу значилось — «Нижегородский район». Ну, может, там и о других районах знают? Главное теперь — туда добраться. Как бы улучить минутку в салоне и остаться одной? Как бы оттуда выбраться не через дверь, не на глазах у Лариссы? Хоть через окошко в туалете беги, как героиня какого-то фильма… какого? Да не важно, главное теперь, чтобы в туалете окошко оказалось, а не глухая стена. И чтоб он находился не в подвале! И еще нужно, чтобы Ларисса туда не потащилась вместе с ней!

И тут Лерон повезло. Обе примерочные оказались заняты другими клиентками. Хозяйка салона, одна из многочисленных приятельниц Лариссы, немедленно пригласила ее и Лерон к себе в кабинет, выпить чаю. Они пошли, но на пороге Лерон вдруг затормозила, скривилась и прошептала, что у нее, извините, разболелся живот, нельзя ли ей, извините, на некоторое время уединиться?

— Конечно-конечно, — ласково сказала хозяйка. — Это вон там, в конце коридора. Уединяйтесь, сколько вам угодно!

Лерон ринулась в указанную комнатку, и первое, что увидела, — окно, затянутое жалюзи и выходившее во двор. Слава богу, никаких подвальных помещений! Никаких глухих стен!

Отодвинула жалюзи, молясь, чтобы окно не оказалось наглухо забито какими-нибудь полуметровыми гвоздями. Однако в этом вылощенном, вылизанном салончике стояли, конечно, не старые рамы, а новехонькие стеклопакеты, открыть которые — только ручку повернуть. Лерон так и сделала, влезла на подоконник, задернула за собой жалюзи — и спрыгнула на землю, благо, это был очень низкий первый этаж. Во дворе никого, снова повезло! Лерон притворила створку так, чтобы не было видно, что она открыта, — не дай бог, кто-то влезет в салон или войдет в туалет, увидит, что окно открыто, и запрет его! — и понеслась в обход дома. Перелетела улицу прямо перед носом у трамвая и пары машин, шмыгнула в дверь коллегии и замерла в полутемном коридоре, пытаясь отдышаться и давая время глазам после яркого солнца привыкнуть к темноте.

Две таблички на двери: «Председатель коллегии» и «Приемная». Лерон сунулась было туда, но за большим столом с компьютером никого не оказалось. О черт, время же уходит! Куда делась секретарша? Хотя компьютер включен…

— Вы кого-то ищете? — раздался голос за спиной, и Лерон увидела седовласую даму в тонких золотых очках и веселеньком летнем платьице. Интересно, это секретарша? Бывают такие секретарши?! А может, она и есть — председатель коллегии?

— Извините, здрасьте, — забормотала Лерон, — я ищу одного адвоката, вы мне не подскажете… я ищу Илью Вишневского.

— Вишневский? — Дама приподняла безупречные брови. — Он из коллегии Советского района.

— О господи… — с тоской выдохнула Лерон. — А это где?

— Впрочем, у меня есть его домашний телефон, — сказала дама радушно. — Номера мобильного не имеется, к сожалению, а домашний — извольте.

Она немного поискала в компьютере и записала на маленький белый квадратик номер телефона.

— Спасибо огромное! — пробормотала Лерон и ринулась к двери, размышляя, куда спрятать драгоценный листок, чтобы на него не наткнулась Ларисса. Может, у нее уже мания преследования развилась? А может, и нет, а вдруг Ларисса и впрямь втихомолку обыщет ее сумку, платье… Нет, прятать листок не нужно — его нужно выбросить, но сначала номер наизусть вызубрить. Номер простой: четверка, три тройки и две пятерки. Ерунда, делать нечего его запоминать!

Повторяя про себя:

— Четверка, три тройки, две пятерки, четверка, три тройки, две пятерки… — она перебежала улицу и чуть не сунулась было в дверь салона, однако вовремя спохватилась и помчалась во двор, бормоча: «Вот так и сыпались разведчики!»

Двор все еще пуст, окно никто не трогал… так, в туалете никого нет… ура, повезло! Четверка, три тройки, две пятерки!

Возбужденно хихикая, Лерон выскочила в коридор. Она сама не понимала, чему так радуется. Может быть, разговор с адвокатом принесет ей массу новых неприятных открытий… Возможно. Она была счастлива только оттого, что хоть и в такой малости, но обвела вокруг пальца Лариссу! Что умудрилась завести себе еще одну крошечную тайну, к которой не подберется эта проницательная, жестокая, распутная и опасная баба — ее свекровь.

Ларисса все еще сидела в кабинете хозяйки — рассматривала новый каталог. Чай уже был выпит. Хозяйки не было.

— Все в порядке? — спросила она Лерон, не поднимая головы. — Что ж ты такое съела, не пойму? Может, клубника так на тебя подействовала?

— Наверное, — с фальшивым энтузиазмом согласилась Лерон и покраснела, но не от смущения, как можно было подумать, а от страха, когда глянула на часы, висевшие на стене: выходило, что она бегала аж десять минут! Реально десять минут просидеть на унитазе? Наверное, да, если желудок расстроен… — Ну что, идем на примерку?

— Честно говоря, — сказала Ларисса, откладывая каталог, — все это полный и помпезный отстой — то, что они предлагают. Ты была права, Лерон, никаких платьев в пол не нужно, никаких пышных туалетов. Это все купечество и мещанство. Твое бледно-серое из «Шалона» прекрасно подойдет, тем более что ты его еще ни разу не надевала. Нужно только бижутерию подобрать, туфли и сумочку — и все будет отличненько. В том платье ты просто куколка, оно бесподобно идет к твоим глазам…

«К твоим невероятно красивым, к твоим глупым и лживым глазам», — чуть не добавила Ларисса вслух. То-то шок она испытала, увидав вдруг в окно свою невестку и мимолетную любовницу, взбегающую на крыльцо «Коллегии адвокатов», которая была расположена как раз напротив окон кабинета хозяйки салона! Понятно, девчонка ищет того мужика, который сбил ее с толку. Ай да ну, ай да Лерон… Ларисса, честно признаться, и не предполагала, что с ней будет столько хлопот… но они окупят себя, они очень скоро окупят себя — и деньги, вложенные в нее, и эти хлопоты. Да и вообще, это даже интересно, ведь это так скучно, когда жизнь посвящена только деньгам и глупеньким телкам вроде Лады.

Лерон — другая. И с ней все будет — по-другому!

Они вышли из салона, сели в машину, свернули на улицу, ведущую к площади Минина… Вдруг Ларисса остановила автомобиль.

— Слушай, я очки забыла! Надо вернуться. А здесь разворачиваться нельзя, объезд долгий, да и наверняка в пробку в это время угодишь… Посиди минутку, я сбегаю в салон. Только из машины не выходи, а то непременно кто-нибудь что-нибудь сопрет!

И она исчезла прежде, чем Лерон успела слово сказать.

Та растерянно поморгала ей вслед, но так приятно было в кои-то веки побыть одной, пусть и не долго… Лерон блаженно откинулась на спинку сиденья и подумала — жаль, потерялся мобильный, сейчас позвонила бы Вишневскому. Нет, только с домашнего придется. Ну и ладно.

Ей не хотелось думать о Вишневском. И так столько нанервничалась из-за него! Лучше подумать о Жужке.

Она только размечталась, но тут вернулась Ларисса, победно помахала очками — и они поехали домой.

* * *

Разумеется, такси застряло в пробке на Ванеева. Скоро и в Нижнем Горьком будет, как в Москве, ужас… Дергаться бессмысленно. Алёна откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Мысли взбудораженно метались. Вдруг возникло в памяти лицо Ильи, его волосы, которые она растрепала и засмеялась: «Ты сейчас похож на такого симпатичного беса, искусившего одинокую дамочку!» Он сначала растерялся от такого сравнения, а потом почему-то пришел в восторг и полез к ней с неистовыми поцелуями.

Целовался он просто замечательно, надо сказать. «Языки, будто змеи, сплетались в глубине двуединого рта…»

Прекрасная строка Юрия Кузнецова, понимал человек, о чем пишет, как же любила Алёна его стихи! Сейчас его книжек не достанешь, мало знают о нем, вот Дракончег, который, к слову, читал очень много, не в пример своим ровесникам, о Кузнецове и слыхом не слыхал и очень удивился, когда Алёна начала ему читать «Ветер»:

Кого ты ждешь?.. За окнами темно,

Любить случайно женщине дано.

Ты первому, кто в дом войдет к тебе,

Принадлежать решила, как судьбе.

Который день душа ждала ответа.

Но дверь открылась от порыва ветра.

Ты женщина — а это ветер вольности…

Рассеянный в печали и любви,

Одной рукой он гладил твои волосы,

Другой — топил на море корабли.

Дракончег пришел в неистовый восторг, и Алёна вынула из книжного шкафа два сборника Кузнецова, любимейшие, зачитанные, и дала ему. «Я быстро прочту», — посулил он… но книжки так и не вернулись. Теперь уж с ними можно проститься, как Алёна распрощалась с самим Дракончегом. И неизвестно, чего-кого более жалко, то ли книжек Кузнецова, то ли Дракончега. С Ильей она тоже, можно сказать, простилась… нет, с Ильей еще нужно разобраться!

«Языки, будто змеи, сплетались…»

Черт, а все это довольно-таки больно. Не думать об этом! Она виртуозно умеет выкидывать из памяти ненужные подробности жизни. Любить случайно женщине дано, вот уж верно! Делом, делом надо заняться. Например, еще раз позвонить по тому номеру, определившемуся на ее мобильном нынче ночью. Вдруг ответит кто-то еще, не та девушка? Вдруг удастся вникнуть в смысл того звонка?

Алёна достала мобильный — и он обморочно пискнул в ее руках. Ох ты, да телефон же вот-вот разрядится! И, как всегда, в самый неподходящий момент… например, во время съемки в выставочном зале.

Сколько раз она читала в детективных романах об этих телефонах, разряжавшихся тогда, когда связь была архинеобходима! Сколько раз издевалась над этим незамысловатым приемчиком, которым направо и налево пользуются детективщики — и особенно почему-то детективщицы… и вот вам, пожалуйста! Ситуация — глупее не придумаешь.

Но пока жизнь в телефоне еще теплится, нужно позвонить человеку, который может ее выручить. Андрей Овечкин его зовут, он фотограф. Зимой, можно сказать, именно благодаря его умению оказаться в нужном месте в нужное время Алёна распутала загадочную историю о бабочках, которые зимой вдруг оказывались на стене некоего дома…

Что-то вдруг словно бы дрогнуло в голове при этих словах — в нужное время в нужном месте. Что-то важное… Или нет? Да бог знает, мысль как пришла, так и ушла, не зацепившись за сознание. Алена набрала номер. Долго слушала гудки, наконец отозвался вальяжный, чуть с хрипотцой, голос:

— Аллё? Писательница, это ты? Сколько лет, сколько зим!

Алёна, если честно, не могла припомнить, когда они перешли на «ты», однако сейчас было не до уточнения ненужных деталей.

— Привет, Андрей, сто лет тебя не слышала, — отозвалась она в том же стиле. — Тебе говорить удобно?

— Не совсем, но могу. Я на съемке вообще-то, а что там у тебя?

— Слушай, ты не мог бы сделать для меня несколько фото?

— Конечно, легко, а когда?

— Сегодня.

— Слушай, извини, — с искренним огорчением отозвался Андрей. — Но только завтра. Сегодня у меня срочная работа, нужно сделать репортаж с закрытия выставки Жужки, слышала, наверное, о таком, потом выбрать из старых фото…

— Погоди! — перебила Алёна, ушам не веря. — С выставки Жужки?! Так ты сейчас там, что ли?

— Ну да. Снимали открытие, теперь закрытие, — словоохотливо рассказывал Андрей. — Будет большой разворот в «Комсомолке» — в нашем нижнегорьковском приложении, понятно, но тоже весьма недурно. Хотели к открытию подгадать, да не успели, пришлось давать репортаж о губернаторском рейде по детским домам, а сейчас — все, разворот наш!

Алёна невольно прикинула, сколько мог стоить такой разворот. Ее воображения на это не хватило. Что, Жужка так хорошо зарабатывает своими картинами? Или есть щедрые меценаты? Меценатки?..

— Слушай, а ты еще сколько на выставке пробудешь?

— Сколько-то пробуду, — туманно ответил Андрей.

— Можешь меня подождать?

— А ты когда появишься?

В эту минуту, снова внял некоему знаку свыше, такси наконец вырвалось из пробки… как пробка из бутылки!

— Через четверть часа, не позже.

— А, тогда дождусь, факт. Тебе тоже снимки картин нужны?

— Ну да.

— Сделаем!

Ровно через пятнадцать минут Алёна взлетела по лестнице Дома архитектора — да так и замерла у входа в зал. Прямо напротив висела «Клятва Горациев», и Алёна увидела, что за ночь в ней произошли новые изменения. Ну, самой собой, надпись tempesta по-прежнему читалась на левой руке старшего Горация. Однако теперь эту его руку, в которую Гораций держал мечи, предназначенные для сыновей, накрепко перехватил тот Гораций, который показался Алёне вчера похожим на Илью. Кстати, это впечатление не ослабело и сейчас. Сходство явно имело место быть!

Второй Гораций-сын, тот, который несколько напоминал самого Жужку, одной рукой принимал меч из рук отца, а второй вонзал ему в бок короткий кинжал.

— Старикашка Давид перевернулся в гробу, это точно! — послышался рядом веселый хрипловатый голос, и Алёна увидела рядом Андрея с фотоаппаратом в руках. — И не раз, наверное. Но это он исключительно с непривычки. Все знают, что Жужка очень часто прямо на выставке перемалывает свои шедевры. Публика от этого, сама понимаешь, просто тащится. Вчера один смысл был в картине, сегодня другой. Да это еще что! — снисходительно махнул он на «старикашку Давида». — Ты видела, что он с Гиацинтом сделал? Нет? Пошли, пошли, гарантирую обморок, от такой картины даже мой заслуженный «Olympus» чуть из строя не вышел, а уж он что только не снимал!

В обморок Алёна, конечно, не упала, но некий шок испытала, это точно… Она вчера иронически хмыкнула при виде юного Жужки в объятиях зрелого мужчины — откровенный парень, а впрочем, что тут такого, вот писательница Дмитриева тоже была до жути откровенна в своем творчестве, — но сейчас об усмешках и речи быть не могло. Небось не захихикаешь, глядя на Гиацинта, истекающего кровью, которая струилась не только из его распоротой шеи и пронзенного кистью-кинжалом бока, сколько из страшной раны на его бедрах. Гиацинт был оскоплен!

— Жуть… — пробормотал Андрей, и Алёна откликнулась эхом:

— Жуть, это правда…

А кинжал-кисть?

И тут она увидела, что на предплечье Аполлона тоже появилась надпись tempesta…

Алёна оглянулась на «Клятву Горациев». Tempesta! И кинжал, который младший из братьев вонзает в бок отца, тоже напоминает кисть!

— Андрей, ты что тут застрял? — подлетела к ним хорошенькая взъерошенная пигалица. — У Жужки телевизионщики интервью берут, сними это!

— Труба зовет, — улыбнулся Андрей Алёне. — Работать пора. Тебе какие картины снять? Эту жуть надо?

— Надо. И «Клятву Горациев» обязательно. И сними самого Жужку, хорошо?

— Запала, что ли? — коварно усмехнулся Андрей. — Толку не будет, сразу тебе говорю: не тот окрас.

— Да? — изумилась Алёна. — А я слышала, что… Впрочем, ладно, тебя ждут, беги, только скажи, как и когда я смогу фотки получить? Ты здесь надолго?

— Жужка тут до двух часов должен быть, потом уедет куда-то. Я еще полчаса пощелкаю — и тоже двинусь. И, как только домой подгребу, сразу брошу тебе фотки на мыло, у меня адрес-то сохранился с прежних времен.

— Отлично, спасибо тебе.

Она наскоро чмокнула фотографа в заросшую сколькотодневной щетиной щеку и посмотрела в тот угол зала, где Жужка давал интервью. Алёна стояла поодаль, слышно ничего не было, да она и не пыталась слушать, а только разглядывала художника.

«Не тот окрас», надо же… сколько женщин, наверное, из-за этого слезы по ночам в подушки точат. Красивый, просто невероятно красивый парень! Самоуверенный Нарцисс, это точно, а все же… все же есть в его облике, в этих глазах что-то страдальческое и даже затравленное. Если и нарцисс, то со сломанным стеблем.

Да, интересные метафоры рождаются иной раз у писательницы Дмитриевой, любопытные… загадочные такие!

Жужка повернул голову, улыбаясь журналистке, и Алёна увидела в его ухе маленькую серьгу, похожую на скобочку.

Странно… А впрочем, кажется, ничего странного нет!

— Давайте здесь постоим, — сказал рядом какой-то мужчина. — Он освободится — и сразу к нам подойдет.

— Конечно, куда же он от нас денется! — согласился женский голос, и в голосе том была такая бездна ехидства, что Алёна невольно повернула голову. — Верно, Лерон?

Да это Ларисса! Ларисса Сахарова, с этой своей странной челкой, одетая, как водится, в «древнеримский» не то хитон, не то в этот, как его… в хламиду какую-то, короче говоря. И сандалии с ремешками, оплетающими ноги до колен. Рядом высокий молодой блондин, которому только на рекламных плакатах являть свою голливудскую улыбку, при нем девица сказочной красоты, с волосами, как любит писать Татьяна Устинова, до попы, вся такая неземная и отстраненная от мира. Глаза девицы, имевшие цвет небесной лазури, были устремлены на Жужку… и у Алёны сердце дрогнуло от той нежности и печали, которыми светился этот взгляд.

Да, если это сын Лариссы с женой, то тяжко ему, должно быть, приходится. Красавица так явно влюблена в загадочного художника, что просто смотреть жалко. Эх, девушка — как тебя, Лерон, что ли?.. — зря ты так. Зря!

При виде невероятнолазурных глаз Лерон Алёна вдруг вспомнила рекламу, вчера или позавчера мелькнувшую по телевизору.

Лазурный грот. Полунагая красавица вольготно раскинулась в лодке. Невероятный мачо сидит на веслах и жадно смотрит на красавицу, чьи прелести ему просто-таки на блюдечке с голубой каемочкой преподносятся. Смотрит, испускает страдальческий вздох — и отворачивается. И голос за кадром: «Дольче и Габана. Лайт блю». Лайт блю, light blue, можно перевести как голубой свет. Как голубая легкость. Как — слегка голубой…

Вот именно! И, кажется, даже не слегка. Андрей, конечно, прав.

Впрочем, Жужкин окрас — это личные проблемы его и красавицы Лерон, а Алёне требовалось решать свои собственные. Хотя и только ее собственными они не были, вот в чем дело! Но решения все же требовали. Для начала — ей очень не хотелось попасться на глаза Лариссе. Поэтому она выскользнула из Дома архитектора и уже совсем было собралась в свой собственный дом — заряжать телефон и ждать «мыло» от Андрея, — но почувствовала, что проголодалась. Ближайшим и легчайшим способом утолить голод было купить мороженого, благо, напротив стоял маленький ларёк. Алёна взяла «Экстрим» смородиновый, к которому пристрастилась в последнее время, и только начала получать свою порцию удовольствия, как Ларисса Сахарова показалась на крыльце со всем своим семейством. Они спустились с крыльца и гуськом прошли в стороне от Алёны, которая, продолжая соблюдать конспирацию, нарочно отшагнула под прикрытие какого-то плотного дяденьки, тоже покупавшего мороженое. Взяв батончик «Крутышки», дяденька развернулся так лихо, что задел руку Алёны. Ту самую, в которой она держала свой «Экстрим». И рожок въехал ей прямо в нос.

Что характерно, дядька даже не заметил случившегося. Тем более, что Алёна не кричала и не скандалила. Она так и стояла в прижатым к носу мороженым, и в это мгновение с ее памятью что-то случилось… Алёна вдруг словно бы вновь оказалась на углу Ошарской и Октябрьской, около «Газели»: она якобы опять стояла с разбитым носом, а мимо нее равнодушно прошли четверо… и теперь она узнала их! Узнала! Их образы отложись не то на сетчатке глаза, не то где-то в мозгу, бес их разберет, но сейчас они вновь возникли у нее перед глазами. Те четверо были: Ларисса (в алой блузке!), вот эта высокая девушка — такая же, как сейчас, словно не от мира сего, словно она спала на ходу, и парень с голливудской улыбкой — сын Лариссы. Но он шел четвертым. А третьим в этой компании был парень в бандане. Невысокий, худой, смуглый, с серьгой-скобочкой в ухе. Алёна совершенно отчетливо вспомнила его точеный профиль. О господи, да ведь это был Жужка…

Вот они, преступники! Они знали Коржакова. По какой-то причине ими было задумано убийство. Но убийцы — не они. Они шли справа, а смертельный укол Коржаков получил в левый локоть. И именно в ту минуту, когда его внимание было отвлечено этой четверкой. Они прошествовали мимо него, словно… словно кто? Свидетели какого-то его преступления? Судьи? Или жертвы? Или они просто так прошли, случайно? Нет, кто-то из них оцарапал правый локоть Шторма! Алёна отлично помнила эту царапину, совсем свежую. Что все это значит? Какое зло он им причинил, этот Шторм? Какое зло он причинил тому, что кольнул его в левый локоть мгновенно убивающим ядом?

И было еще что-то… что-то важное, что всплыло сейчас в памяти, но о чем Алёна не думала раньше. Нет… думала! Она думала об этом, когда вспоминала умение Андрея Овечкина оказываться в нужное время в нужном месте. Вот это совпадение времени и места сейчас не давало Алёне покоя. Андрей тут ни при чем, конечно. При чем — совсем другой человек…

Но нет. Об этом она подумает чуть позже. А пока надо вытереть свой многострадальный нос и выяснить одну штуку, которая тоже имеет значение в ее расследовании.

«Экстрим», недоеденный, но сыгравший свою экстремальную роль, пришлось выкинуть в урну. Алёна достала две салфетки, одну сухую, другую влажную, и привела в порядок лицо. Типа, уже не привыкать ей утираться…

Посмотрела вслед Лариссе и ее семье. Они вошли во двор одного из самых шикарных домов на улице Минина. Не дом, а памятник культу личности!

Итак, адрес Лариссы — Минина, четыре. Номер квартиры не имеет особого значения.

Алёна достала свой мобильник, в котором еще слабо теплилась жизнь, и набрала справочную. Когда ответили, попросила дать ей номер квартирного телефона Сахаровых, проживающих по улице Минина, в доме номер один.

Однако никаких Сахаровых там не нашлось.

— Ах да! — сообразила Алёна. — Не Сахаровых, а Шестаковых!

Телефон Шестаковых отыскался в два счета. Он был точно такой, как тот, что высветился на дисплее Алининого телефона нынче ночью. Как тот, с которого ей звонили и умоляли бросить это дело, ни во что не вмешиваться, чтобы не губить чью-то жизнь.

Получается, звонила Лерон. Почему?!

Ну что, набрать номер? Просто для проверки.

А вот и не удалось. Мобильник издал последний трепетный звучок и умолк.

Алёна поняла, что она отрезана от информации! До чего же не вовремя!!!

Махнула проезжавшему мимо такси. Черт, да она просто разорится сегодня. А ведь ей, в отличие от штатных сотрудников милиции, никто не возместит транспортных расходов. И отчего она, спрашивается, завелась и никак не может остановиться? Почему она мечется, как будто от этого жизнь зависит?

Не зависит. Но нельзя так низко шутить с Драконом, нельзя, понятно вам, товарищи?

За некоторое время до описываемых событий

Прошло три дня, а Лерон так и не удалось подобраться к трубке и позвонить Вишневскому. Почему-то перестали работать телефоны. Микка кошмарно ворчал, что теперь в Интернет не выйдешь, видимо, и выделенная линия повреждена. Впрочем, у него был вполне продвинутый, как это называлось, мобильный телефон, так что он все же торчал вечерами в Интернете. Ларисса болтала с приятельницами по своему мобильному. А Лерон то сидела перед телевизором, то перебирала жалкие книги, которые удалось обнаружить в ее новом доме (конечно, дамские романы и какие-то совсем уж плохие детективы), и отчаянно скучала.

Вот так тем вечером она сидела и томилась, как вдруг в дверь позвонили, и из прихожей раздался щебет Лады:

— Ларисонька, ну я не могла больше, соску-у-училась, сил моих нет!

Потом прозвучали шаги по направлению к Лариссиной спальне, потом она еще пару раз пробежала, позвякивая бокалами и бутылками, и наступила тишина, слегка разреженная тихой, вкрадчивой музыкой.

«Уединились, пташки!» — мрачно ухмыльнулась Лерон. Выглянула в коридор. Из-за Миккиной двери разносился храп, из-за двери Лариссы лилась музыка. Это Кэй Ди Лэнг поет. Ларисса всегда ее слушает. А Микка беспрестанно слушает Марка Алмонда …

«Господи, куда я попала?! Зачем, почему?!»

А ведь, между прочим, вдруг осознала Лерон, она сейчас одна… За ней никто не следит! И прежнее любопытство ожило, встрепенулось в ее душе. Ах, если бы работал телефон!

Проскользнула в гостиную, сняла трубку — и не поверила своим ушам, услышав гудки! Словно воришка — драгоценную добычу, схватила трубку и умчалась в ванную. Включила воду… хотя нет, это ей из-за шума воды не будет слышно, стоит ли кто-то за дверью, а вот ее голос для того, кто решит подслушать, прозвучит очень отчетливо. Лучше просто пойти в свою комнату, залезть под одеяло, что ли… А перед дверью что-нибудь нагромоздить, может, стулья поставить, чтобы, если кто-то войдет без стука, они бы грохнулись и Лерон успела бы спрятать трубку.

Боже, куда она попала, что происходит вокруг нее, что приходится такую конспирацию затевать?!

Наконец она устроилась на своей постели и набрала номер, который иногда даже ночью ей снился: четверка, три тройки, две пятерки.

И, только услышав гудки, она спохватилась: да ведь уже одиннадцатый час! Наверное, неудобно так поздно, вдруг Вишневский спит?

— Алло?

Женский голос! Жена? Сестра? Нет, наверное, мать: голос такой усталый, даже как бы надтреснутый.

— Здравствуйте, — прикрывая микрофон ладонью, затараторила Лерон, — извините за такой поздний звонок. Но мне очень нужно поговорить с Ильей… с Ильей… ой, извините, не знаю отчества, с господином Вишневским, словом. Он еще не спит?

— Думаю, нет, Илья Ильич еще не спит, учитывая, что я с ним только что общалась, — ответила женщина. — Но его нет дома. Почему бы вам не позвонить ему по мобильному?

— Да я номера не знаю, — вздохнула Лерон. — Мне домашний его в коллегии адвокатов дали. У них мобильного не было. А вы мне не дадите телефон, а? У меня к нему дело!

— Да ему без дела и не звонят практически, — усмехнулась женщина. — Конечно, телефон я дам, записывайте.

Лерон суматошно сорвалась с постели, схватилась за сумку, нашарила ручку и, не найдя листка бумаги, записала телефон на десятирублевке.

— А у вас срочное что-то? — продолжила женщина. — Если не слишком, то, может быть, утром перезвоните? Понимаете, Илья в больнице и, хоть он еще не спит, но все же больница… а время позднее…

— В больнице?! — ахнула Лерон. — Что с ним?

— Заболел, — сухо ответила женщина. — Он вам сам расскажет, если сочтет нужным. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — прошелестела Лерон, слушая гудки в трубке.

Что же делать?! Звонить больному человеку, звонить в больницу в такое время неудобно, это факт. Но у нее может просто не оказаться другого времени для звонка. Кроме того, Вишневский как бы должен быть заинтересован в разрешении этой истории, он сам, первый, начал мутить голову Лерон!

Решительно набрала номер.

— Алло? — немедленно послышался приглушенный голос.

Лерон догадалась: Вишневский в палате не один, не хочет, чтобы его разговор кого-то разбудил.

— Алло, слушаю, кто это?

— Это Лерон. Лера Онегина, помните?

— Конечно, добрый вечер. Погодите секунду, я выйду из палаты, мой сосед уже вроде бы заснул, не хочу его беспокоить.

Лерон обрадовалась, что он не попросил ее утром перезвонить. Ждала, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из трубки: скрип кровати, крадущиеся шаги, осторожный щелчок притворенной двери, шаги — уже более уверенные, наверное, он идет под коридору. Легкий шелест — похоже, Вишневский где-то сел, на диван или в кресло.

— Все в порядке, Лерон, слушаю вас.

— Вы в больнице, что случилось? — спросила Лерон, не совсем решившись приступить к делу. Казалось бы, чего проще — ляпнуть человеку, что он солгал. Но не так все просто в этих затеянных вокруг нее играх, она это чувствовала, нет, она знала это!

— Да так, — усмехнулся Вишневский. — Упал, очнулся — гипс.

— Гипс?!

— Ну, до гипса пока не дошло, просто повязку наложили, но стукнули меня чувствительно.

— Кто?!

— Нашлись добрые люди, Лерон, — устало вздохнул он. — Да это неинтересно. Просто наша служба и опасна, и трудна, как поется в песне. Адвокаты очень часто наступают на больные мозоли, так что… Нет, вы мне лучше расскажите, как там ваши дела.

— Мои дела… Я все рассказала Лариссе — ну, о том, о чем вы говорили.

— И она ответила вам, что это неправда?

— Конечно! — с вызовом бросила Лерон. — А как вы угадали? Вы и сами знали, что Микка был неродным сыном Шестакова? И значит, он мне не брат! Вы это знали?

— Теперь я это знаю, да. Но в то время, когда мы встречались на площади Нестерова, еще не знал. Я же говорю, я в этой ситуации — лицо стороннее, просто выполнил частное поручение. Но вы заставили меня задуматься: ведь и в самом деле, ваша мама не могла не знать, чей сын — ваш жених. И вряд ли она дала бы свое согласие на кровосмесительный брак. Я нажал на своего клиента — и он признался, что заставил меня просто бросить пробный шар, чтобы вы призадумались.

На миг Лерон даже дара речи лишилась от возмущения.

— Пробный шар? — хрипло, с трудом выговорила она наконец. — Он что, садист-профессионал, этот ваш клиент?

— Есть немного, — усмехнулся Вишневский. — И все же дело ваше непростое, Лерон.

— Да бросьте! — чуть ли не закричала она. — Ваш клиент — ненормальный! Знает, что порет страшную ложь, мучительную, — и все же порет ее? Да еще и платит адвокату, чтобы он это донес до другого человека и свел его с ума? Да мне утопиться хотелось после того, что вы мне сказали. Понятно вам? Все, не хочу с вами больше разговаривать!

— Минутку, Лерон, — окликнул Вишневский. — Вы задали мне один вопрос — как я понимаю, из вежливости, но я на него толком не ответил.

— Какой вопрос? — буркнула Лерон.

— По поводу того, как я попал в больницу.

— А-а… — протянула она. — Ну и что? Вы сказали, что вас по голове ударили. Вы знаете, кто?

— Доподлинно — нет, но есть некие предположения.

— Какие?

— Вам в самом деле интересно?

— Ну… да, — угрюмо согласилась Лерон, хотя, конечно, следовало бы ответить — нет.

— Вот, послушайте одну забавную историю. Дня три назад я случайно зашел в коллегию Нижегородского района. В нашу, адвокатскую. Я вообще-то к другому району принадлежу, к Советскому, но были у меня дела в той коллегии. Секретарем у председателя служит Марья Ивановна, милейшая особа, я ее давно знаю, мы когда-то вместе работали в одной юридической консультации. И она, увидев меня, вдруг засмеялась и говорит, мол, сегодня на Вишневского повышенный спрос. Какой такой спрос, говорю я. Да вот прибегала сегодня красивая такая девушка, кожа — как персик, серые глаза, невероятные волосы, ноги от ушей, платье зеленое — ну, просто цветик полевой! — и спрашивала вас. Я ей дала ваш домашний номер. Она ушла. Полчаса минуло — влетает дама. Стильная такая, волосы седовато-каштановые, стрижены чуть ли не наголо, сбоку челка, браслеты перезванивают, одежда вся такая летящая, будто хитон или тога, я в них не слишком разбираюсь, сандалии плетеные… И спрашивает меня, кем интересовалась сегодня девушка — такая-то и такая-то. И описывает ту, в зеленом платье, ну, цветочек-то полевой. Я ей — мол, а что? Мы такую информацию не распространяем. А она вдруг принимается рыдать и говорит, что это ее невестка бывшая, вдова ее сына, такая тварь — пробы ставить негде, задумала выселить ее из квартиры и отсудить все себе. А невестка эта вообще никаких прав на это не имеет, мол, она, эта особа древнеримская, ей купила другое жилье. Но девка такая, мол, жадная, не успокоится никак, все время новых адвокатов к делу подключает, я, говорит, уже замучилась… «И она так плакала, — рассказывает дальше Марья Ивановна, — что я ее пожалела и сообщила, что девушка в зеленом платье интересовалась Ильей Вишневским, — и дала еще и ей ваш телефон домашний…» Я плечами пожал, говорю, мол, всякое бывает, спасибо, что дали телефон. И пошел своей дорогой, размышляя. Вам никто никого в этом описании не напомнил?

Лерон перестала дышать, еще когда он упомянул о зеленом платье. В тот день она была именно в зеленом! А к Лариссе абсолютно точно подходило описание «несчастной свекрови»! Через полчаса… сказала Марья Ивановна. Ну да, понятно. Они отъехали от салона, Ларисса вышла, соврала Лерон, что забыла очки, — и прямиком ринулась в коллегию. Конечно, она видела из окна хозяйки салона, как Лерон туда входила, разумеется, и думать нечего было укрыться от ее глаз! Стоило все эти туалетные игры затевать, вот же черт, а?!

— Напомнил, — с трудом выдавила Лерон. — Вы что, думаете, вас Ларисса ударила по голове?!

— Точно не знаю, — усмехнулся Вишневский. — Но ситуация развивалась так: на другой день я был дома, мне позвонили — по городскому, кстати, — и сказали, что это курьер из нашей адвокатской палаты, разносит информацию о новых нормативных актах. У нас такое в самом деле водится… Я говорю, позвоните в домофон, я вам открою, а мне отвечают — мол, ваш домофон не работает, оттого и перезвонили по телефону. Ну что ж, и такое бывает. Я ничуть не обеспокоился: белый день на дворе, надел кроссовки и пошел вниз. А у нас в подъезде около лифта вообще всегда темно, и днем, и ночью, днем даже хуже, чем ночью, потому что лампочка не горит. И когда я через эту темноту шел, кто-то сзади и навернул меня по голове. Я упал… но сознания не потерял, вернее, не сразу отключился. И успел услышать, как кто-то сказал: «Получай свое, разносчик заразы!» После этого меня так пнули в бок, что я лишился-таки чувств от боли. Потом оказалось, что тем пинком мне сломали ребро.

— О господи… — тихо ахнула Лерон. — Но кто…

И осеклась. Глупый вопрос.

— Кто это был, хотели вы спросить? — едко усмехнулся Вишневский. — А вы не догадываетесь? Логическая цепочка прослеживается, по-моему, весьма отчетливо. И эта фразочка — «разносчик заразы»… Я принес вам информацию, заразившую вас тревогой и сомнениями. Скажите теперь, почему вы перезвонили мне только через три дня после того, как узнали мой номер? Не нашлось времени? Звонили, но никто не брал трубку? Или просто никак не могли улучить минутку и остаться одной?

Лерон молчала.

— Не отвечайте, если не хотите, — молвил Вишневский. — Я и так все понял. Молчание — знак согласия. Так что я почти определенно знаю, кто именно прошиб мне голову и сломал ребро. Особенно учитывая, что Ларисса видела меня тогда, на набережной, рядом с вами. Она вас, конечно, спросила, кто это? Вы сказали, что адвокат, но имени моего не назвали, да? Именно поэтому Ларисса прежде всего и спросила в коллегии, кем интересовалась ее невестка.

— Ну да, — с вызовом бросила Лерон. — Я ей сказала, что знаю: мол, Шестаков — мой родной отец, а Микка — брат. А она мне что-то такое — это же Санта-Барбара, в натуре! Объяснила, как все обстояло на самом деле.

— Санта-Барбара? — усмехнулася Вишневский. — Да уж, Санта-Барбары во всей этой истории куда больше, чем вам может показаться. И в том, что касается вас, и в том, что вас не касается… ну да бог с ней, с этой самой Сантой. Что вы хотели мне сказать? Зачем искали меня?

— Я… — Лерон вдруг забыла, зачем в самом деле его искала. — А, вот что. Я все же хотела спросить: кто он, тот человек, поручивший вам сказать мне, будто Микка — мой брат?

— Этого я вам не скажу, это профессиональная тайна, — категорично ответил Вишневский. — Но слушайте, Лерон. От меня вы узнали не только о том, что как бы вышли за единокровного брата… к счастью, это неверно, да и оставим это пока что. От меня вы узнали также, что у вас был другой отец. Неужели эта новость оставила вас совершенно равнодушной?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Наверное, да. Я очень люблю своего отца… ну, вы понимаете, я говорю о том, кого привыкла считать отцом. И он меня любит. Я не хочу даже знать никакого другого отца, тем более что Шестаков умер!

— Совершенно верно, — согласился Вишневский. — А что делает человек, когда умирает?

— Когда умирает? — изумилась Лерон. — Да вроде бы он уже ничего не может сделать, а что?

— Верно, я глупо спросил, — хмыкнул Вишневский. — Ну ладно, что делает человек, когда знает, что должен умереть?

— А разве Шестаков знал, что должен умереть? Мне говорили, была авария… разве это не так? — испуганно спросила Лерон.

— Ну, вроде бы авария, — согласился Вишневский. — Конечно, авария — это всегда внезапность. Но, как сказано в одной моей любимой книге, человек смертен, а главное, он внезапно смертен. Что же делает человек, учитывающий внезапность своей смерти?

— Ну, не знаю, — промямлила Лерон, — может, место на кладбище покупает?

— О господи! — зашелся кашляющим смехом Вишневский. — А что он завещание пишет, вы слыхали?

— Ну да…

— Так вот дело в том, что Шестаков тоже написал завещание.

— А, я знаю! — откликнулась Лерон. — Мне Ларисса говорила.

— Ларисса?! — чуть ли в голос вскричал Вишневский. — Ларисса вам про завещание сказала?!

— Ну да, а что такое? — Лерон никак не могла взять в толк, что его так поразило.

— Погодите-ка, — насторожился Вишневский, — а что именно она вам сказала?

— Ну, что Шестаков с ней развелся, отказался от усыновления Микки, но квартиру, машину, деньги, дом, акции и все прочее имущество им все же оставил.

— Все прочее имущество… — задумчиво протянул Вишневский. — Надо полагать, расшифровывать это обтекаемое понятие Ларисса не стала?

— Да вроде нет, — стала припоминать Лерон. — А там особенное что-то?

— Особенное, особенное, — ухмыльнулся адвокат. — И это особенное он оставил своей единственной дочери, единственному родному, так сказать, дитяти — вам!

— И что там такое? — с интересом спросил Лерон. — Неужели еще одна квартира? Но почему же Микка и Ларисса мне ничего не сказали? Слушайте, а может быть, я просто уже опоздала в права наследства вступить? Это же вроде только в течение полугода после… ну, после смерти человека… наследники могут заявить о своих правах. А Николай Петрович Шестаков, — она никак не могла сказать: «мой отец», — умер уже несколько лет тому назад.

— Это верно, — согласился Вишневский, — насчет шести месяцев — все так, однако то имущество, которое, по завещанию Шестакова, должно принадлежать вам, пока находится под управлением некоего человека… его можно назвать компаньоном вашего покойного отца.

— Да что это такое? — с острым любопытством вновь спросила Лерон.

— А вот этого, — усмехнулся Вишневский, — я вам не скажу.

— Почему?

— Да просто жить охота! — хохотнул он. — Понимаете? Если за какую-то ерунду, за известие, заведомо ложное и ошибочное, меня по голове стукнули и ребро сломали, то за такую информацию меня уж точно прикончат! Отравят где-то тайком, никто ничего и не поймет. Ваша свекровь — медик, она некоторое время работала в НИИ тоскикологии, небось научилась там с ядами обращаться не хуже королевы Екатерины Медичи и ее лейб-медика Козимо Руджиери!

— Вы ошибаетесь, — проговорила Лерон, и голос ее дрожал от страстного желания поверить в то, что адвокат и впрямь ошибается, что вокруг нее не плетутся жуткие интриги. — Или опять неправду говорите.

— Дорогая Лерон, — сказал он устало, — я вас ни в чем не буду убеждать. Но у вашей новой семьи есть нотариус, у которого хранятся все их семейные бумаги. Там же лежит и завещание Шестакова. Почему бы вам к нему не сходить? Вы имеете на это право как единственная, по сути дела, законная наследница. Зовут его Иван Борисович Борисов, у вас есть чем записать телефон? Диктую.

На десятирублевке еще оставалось место, Лерон нацарапала номер телефона.

— А теперь — спокойной ночи, — сказал Вишневский. — Меня тут бранят, что я тишину больничную нарушаю. До связи, Лерон!

— До связи? — повторила она. — Вы уверены, что я вам еще перезвоню?

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Вишневский. — Прочтете завещание — и перезвоните. Вы многое поймете, но в то же время у вас появится еще больше вопросов!

И он отключился.

Лерон немножко посидела с прижатой к уху трубкой, потом понесла ее на место. В квартире царила прежняя тишина, Микка все так же храпел, музыка в комнате Лариссы все так же тихо и сладко вздыхала.

«Как он храпит! — с тоской подумала Лерон, задержавшись под Миккиной дверью. — Как же рядом с ним ночь проспать?! А вроде в ту ночь, нашу брачную, он не храпел… Или я просто не слышала? Да и разве это была брачная ночь? Издевательство одно!»

У нее было так худо на душе… нужно было чем-то спасаться. Она пошла в гостиную, включила компьютер, нашла «единственно ценное, что имела в жизни» и смотрела на любимое лицо до тех пор, пока не начало темнеть в глазах.

А потом ей приснилась прабабка. Укоризненно качала головой, грозила пальцем… она чего-то не разрешала Лерон, что-то строго-настрого ей запрещала, но понять, что именно, Лерон никак не могла.

* * *

Мобильный заряжался, а Алёна с горечью думала: ну какая жалость, что она так безалаберна и не имеет привычки записывать телефоны нужных людей! У нее столько вопросов, но ведь есть же люди, знающие ответы на некоторые из них. А как с ними связаться? С той же самой Галиной, например, которая так много знала об интересующих ее персонажах. Она рассказывала Алёне о странных увлечениях Ларисы, о ее сыне, обладавшем не менее странными качествами, но все же женившемся на девушке из Правобережной, еще о чем-то рассказывала… ах да, о Евгении и Жужке, которого частенько видели в «Красном шерле»… что бы это значило, интересно, учитывая ярко выраженные склонности самого Жужки? Ну, может, элементарный бизнес-интерес, а возможно, и нечто иное. Алёна собиралась прояснить этот вопрос, используя все доступные ей возможности. Черт, до чего их было мало… Фактически только фотографии, которые делал Андрей… да и тех у нее еще нет!

И тут же, словно он был джинном из бутылки, улавливающим желания повелителя, позвонил Андрей и сообщил, что отправил «фоты» — он именно так и выразился — на мыло. Алёна немедленно открыла «Outlook Express» и сообщила, что ничего не получала.

— Значит, еще идут, — флегматично ответил Андрей. — Рад быть полезным. Для нового романчика стараешься?

— Ну, в конечном итоге… — туманно ответила Алёна, не сомневаясь, впрочем, что непременно использует хоть что-то из этих «непоняток», в которые она нечаянно, без всякой задней мысли, затесалась… как тут не вспомнить строку Пастернака:

И, не готовый ни к чему такому,

Я третьим затесался в t?te-?-t?te.

— Да, стало быть, она непременно использует это в каком-нибудь новеньком романчике, если… отчего-то пришла на ум сакраментальная фраза: «Если выживет», но это была полная чушь, конечно. Почему бы Алёне Дмитриевой не выжить, никто на нее не покушается, разбитый нос — единственный урон, понесенные ею в этой истории. Но это, конечно, не гарантирует, что так пойдет дело и впредь. Ну что же, готовься к худшему, но надейся на лучшее — этот принцип в жизни Алёны себя и прежде оправдывал, надо думать, оправдает и впредь.

— Слушай, — спросила она нерешительно, — слушай, Андрей, а ты никогда не снимал Евгению… не знаю ее фамилии, это директриса «Красного шерла»? Размалеванная такая, знаешь?

— Снимал, а как же? — усмехнулся Андрей. — Стахеева ее фамилия. Вчера на шоу в «Пятнице» ее запечатлел, если не ошибаюсь.

— Ты был на шоу в «Пятнице»?! — У Алёны даже голос сел. — А можешь мне и эти фото прислать?

— Какие именно?

— Все! — алчно воскликнула Алёна.

— Да брось. Там их штук восемьдесят!

— Я еще сама не знаю, что именно мне нужно, — честно призналась Алёна. — Поэтому и прошу прислать все.

— Такую туеву хучу я буду черт знает сколько времени транспортировать, — сердито сказал Андрей. — А мне работать пора. Давай вот как поступим. Я снимки делал для «Красивых людей», залил их для редакции в городское кольцо, они уж там сами выбирают, что и куда. Я тебе на мыло ссылочку кину, ты посмотри и скачай себе, что нужно, хоть все, если трафика не жалко.

Понятно, потребовалось некоторое время для того, чтобы Андрей просветил писательницу по части терминологии: что за штука — городское кольцо, как, что и почему в него заливают, и т. д., и т. п. Но это, можете мне поверить, — сущая мелочовка по сравнению с таким занятием, как расследование убийств, а потому Алёна довольно легко все поняла и уже скоро вовсю выбирала фотографии, загружала их в свой компьютер и рассматривала.

Она увидела нарядный и, можно сказать, роскошно одетый нижне-горьковский высший свет вообще и в частности, то есть его отдельных представителей. Большинство персонажей было ей категорически неизвестно и неинтересно, а потому множество фотографий она просто пропускала мимо глаз, до тех пор пока не обнаружила на одной из них знакомое лицо. Знакомым лицом оказался Илья Вишневский. И на другом снимке нашла его Алёна. И на третьем… вот Илья просто стоит с небрежно-фатоватым видом у барной стойки. Вот беседует с ослепительной невесткой Лариссы Сахаровой, носящей загадочное имя Лерон. Оба стояли, полуотвернувшись друг от друга, как бы даже друг друга игнорируя, но понятно было, что они разговаривают, опасаясь быть захваченными на месте преступления.

А чего им бояться-то? Кого? Лариссы? Ее сына? Да ладно, все свои, одна компания, одним миром мазаны, а эти двое шифруются, как преступные любовники…

Очень интересно, мрачно подумала Алёна, а не имеет ли тут место быть некая интрижка? Может, в этом все дело? Может, в этом секрет ночного звонка Лерон — а Алёна уже почти не сомневалась, что звонила именно она?

И тут же она наткнулась на новое фото, на котором Илья точно с таким же вороватым видом разговаривал с Евгенией… У нее было напряженное, настороженное лицо.

Алёна скопировала это фото и открыла его в Аdobe Photoshop'e. Рядом она поместила фотографию Жужки, снятую на выставке в том же ракурсе, что и лицо Евгении.

Как принято выражаться, и к гадалке не ходи: сходство потрясающее! Ну просто Себастьян и Виола. Если Евгению отмыть, в смысле смыть с нее грим, получится Жужка в чистом виде. Алёна не могла отмыть Евгению, но она могла поиграть вволю с Photoshop'ом, что она и делала как минимум полчаса, совмещая оба изображения, снимая «маски», накладывая скулы, челюсти, лбы один на другой — и все время выходило одно и то же: Себастьян и Виола, хоть умри! Потом Алёна поместила рядом фото Ильи, вырезанное с той фотографии, где он разговаривал с Лерон: там он был снят анфас, в том же ракурсе, что и Жужка и Евгения. Ну да, все, как она и предполагала.

Сохранив результаты своих антропологических, если так можно выразиться, исследований, Алёна открыла в новом файле картину Давида и рядом Жужкину вариацию.

Отец и два брата. Оставим пока в стороне вопрос, почему человек с надписью tempesta на руке выступает в виде отца, какой он им, к черту, отец, вот разве что духовный? Но почему сразу приходит на память кровавое пятно между ногами Гиацинта?.. От духовности тут очень мало осталось.

Ладно, об этом потом. Главное, почему только два брата? Что делать с третьим? Его нет? А почему на картине Жужки не нарисована сестра Камилла — та самая, которая горько рыдала, провожая братьев Горациев на бой… причем рыдала не только, вернее, не столько потому, что беспокоилась за их судьбу, сколько из-за того, что знала их свирепую неукротимость, а ведь Горации должны были выйти на бой с Курциями, один из которых был женихом Камиллы… И есть еще у кого-то из классиков — вроде бы у Федора Бруни — картина, на которой изображена смерть Камиллы: один из братьев Горациев сообщил сестре весть о победе над Курциями и об их смерти, а сестрица, вот ведь негодница-предательница, почему-то не запрыгала от счастья, а принялась рыдать, оплакивая возлюбленного. Ну, братец ее и прирезал, возмущенный такой непатриотичностью.

Ладно, бог с ней, с классикой, но все же, почему на картине Жужки вообще нет сестры? Или ее нет потому, что ее — нет… нет вообще — в принципе?

Алёна взялась за виски и крепко стиснула их. Думай, сказала она себе, думай, разумная, думай, ненормальная, думай, фантазерка! Думалось как-то туповато, слишком много открытий наваливалось одно за другим, слишком много невероятных догадок приходило на ум. Ах, как же ей не хватало сейчас опергруппы, облаченной всеми мыслимыми и немыслимыми полномочиями, снабженной удостоверениями, открывающими все двери и развязывающими все языки, собирающими всю необходимую информацию, которая или подтвердит — или опровергнет самые бредовые догадки!

Ну что ж, опергруппы нет, помощи ждать неоткуда и не от кого, она будет, как всегда, надеяться только на себя, и если ее догадки — бредовые, она должна будет в этом убедиться.

Итак, начинаем убеждаться!

Алёна узнала в справочной телефон «Красного шерла» и позвонила. Спросила Евгению. Ее не оказалось на месте. Что и требовалось доказать. Когда будет? После двух. Ну да, конечно, как же иначе…

Подумав немного, набрала в поисковике два слова — «красный шерл» — и углубилась в чтение. Ссылок выпало море, сведений на Алёну обрушился — океан.

Оказалось, что красный шерл — то же, что красный турмалин. Его еще называют «малиновый шерл», или рубеллит, и ценится он чуть ли не дороже всех прочих турмалинов, а это в принципе весьма дорогой и редкий камень: «силикат, включающий соединения алюминия, бора, марганца и магния». Эту фразу Алёна оставила на совести авторов статьи, потому что ничего в ней толком не поняла. Месторождения турмалинов существуют на территории Бирмы, Шри-Ланка, Мадагаскара, Индии, Цейлона, Афганистана, Гренландии, Германии, Норвегии и США. Самые крупные кристаллы добывают в Бразилии. В Африке турмалины находят в Зимбабве, Мозамбике, Намибии, Танзании и Кении. В России месторождения шерлов обнаружены на Урале и в Забайкалье.

«Вероятно, — утверждал автор одной статьи, — термин шерл произошел от старонемецкого слова scfior — „брак“, „примеси“.

Ничего себе — брак! Оказывается, турмалин вообще и красный шерл в частности — один из самых дорогостоящих драгоценных камней. «В России турмалин с XVI века и особенно в XVII–XVIII веках использовали для украшения ювелирных изделий, церковных регалий и предметов церковной утвари. В Оружейной палате Московского Кремля хранятся панагия Иоанна Предтечи, выполненная в XII в. византийскими мастерами, украшенная турмалинами; иконы Кирилла Белозерского и богоматери Одигитрии в окладах с турмалинами (XVI в.); золотой потир, сработанный по заказу царицы Ирины Годуновой. Турмалины вместе с другими драгоценными камнями помещены в венцах царей Михаила Романова и Ивана Алексеевича (XVII в.). В Алмазном фонде России хранится турмалин розовато-малинового цвета, выполненный в виде виноградной кисти, известный как „Большой рубин“ или „Рубин Цезаря“, так как долгое время его считали рубином».

Ни-че-го себе… Оказывается, игра стоит свеч!

Чья игра? Каких свеч?

Пока еще не все было понятно Алёне, ох, далеко не все, да и поймет ли она?..

Неизвестно.

Ладно, читаем дальше.

«Академик А. Е. Ферсман писал: „Наибольшую славу заслужили шерлы (турмалины) Среднего Урала, так как по красоте и по глубине их вишнево-красного тона с ними не может сравниться ни один турмалин в мире“. Это утверждение остается справедливым и сейчас.

Турмалин — камень Весов, Козерогов, Рыб, Овна, Тельца. Оправленные в золото турмалины существенно улучшают состояние нервной системы владельца, снимают ощущение беспокойства, рассеивают его страхи; сохраняют человеку молодость и силу, приносят умиротворение. Турмалин вообще уравновешивает характер. Красные шерлы символизируют любовь и способствуют ей.

Эти камни благотворно влияют на тело и разум. Турмалин, шерл — талисман любви и победы, надежды, неувядаемой молодости и силы. Камни являются оберегами от сглаза, порчи, вредоносных сущностей и людей. Они оберегают художественные натуры от бесплодных метаний, дарят признание и силу исполнения замыслов. Розовый турмалин — хранитель любви. Он избавляет от страданий и страхов. Малиновый турмалин считается талисманом художников, он дает творческие силы и приносит признание. Зеленый впитывает и охлаждает страсти. Пестрый турмалин — наполовину зеленый, наполовину красный, камень творческих и эротических импульсов, сохраняет в человеке молодость и силу. И, наконец, черный турмалин — шерл — считается камнем ведьм или вдов. Самый магический — красный турмалин, приносящий счастье и успехи в любви мужчинам, повышающий их энергию и укрепляющий потенцию».

— Неужели? — хмыкнула Алёна. — Да что вы говорите? — И открыла новую ссылку.

«Рубеллит является разновидностью турмалина. Формула: Na(LiAl)3Al6(B03)3Si6O18l(0H)3(0H). Твердость: 7,0.7,5. Плотность: 2,6 г/см2. Среди турмалинов различают несколько минералов со своими названиями. Наиболее ценным и богатым оттенками считается эльбаит, названный так по острову Эльба, где добывали данную разновидность турмалина. Рубеллит представляет собой розовую, малиновую разновидность эльбаита (лат. rubella — красноватый) и считается ювелирным камнем. Розовый цвет ему придает примесь двухвалентного марганца. Кристаллы рубеллита обычно имеют столбчатую или игольчатую форму. Месторождения рубеллитов известны в Калифорнии, на Цейлоне и Мадагаскаре. Наиболее крупные кристаллы рубеллита были обнаружены в Бразилии; их длина достигала 130 см. Стоимость таких кристаллов доходит до нескольких миллионов долларов. Например, кристалл рубеллита размером 100 х 40 см был оценен в 1978 г. в 1 млн долларов. Сравним с этим по стоимости только красный шерл Ликориды, принадлежавщий, по слухам, самому Юлию Цезарю».

— Господи Иисусе, — пробормотала Алёна. — А свечки-то… свечки-то не копеечные выходят!!!

Стоп. Какой шерл? Ликорида? Цезарю?!

Она просматривала ссылки со страшной быстротой, выискивая теперь только эти два слова. И наконец нашла.

«Лучшим месторождением красных турмалинов считалось нумибийское, которое было открыто совершенно невероятным образом. У работавших там взрывников осталось несколько шашек динамита. Их решили просто взорвать. И после взрыва глазам изумленных рабочих предстал грандиозный хрустальный погреб с кристаллами нежно-розового цвета с красными головками. За свое сходство с мужским детородным органом они немедленно приобрели особую славу в народе и стали распродаваться направо и налево за баснословные деньги как талисман, делающий мужчину неутомимым. Немедленно кто-то из исследователей вытащил на свет божий старинную легенду о том, что Юлий Цезарь покорил Клеопатру лишь потому, что у него был красный шерл, некогда подаренный ему знаменитой блудницей Ликоридой и являвший собой точную копию мужского детородного органа преувеличенных размеров. После убийства Цезаря подарок Ликориды достался Марку Антонию, и именно это также привлекло к нему Клеопатру, которая была большой ценительницей как мужской силы, так и драгоценностей».

Ликорида… Значит, никакой блюстительницей нравственности и занудой она не была. Ну, теперь понятнее становится, почему Ларисса выбрала именно это название для своего магазина женского белья, если, конечно, правда то, что о ней рассказывала Галина!

Все понятно — и ничего не понятно!

Она знала только про Ликориду? Или она знала и про красные шерлы?

Почему так много камней в витрине магазина Евгении? Ну ладно, будем пока называть ее именно так, подумала Алёна, просто для удобства. Откуда их такое количество?! Из Бразилии? С Урала? Почему они имеют такую странную форму, повторяющую форму того знаменитого шерла Ликориды? Или это фантазия обработчика? Наверное, скорее всего…

Мысли обгоняли одна другую. Ларисса, Ларисса Сахарова… Надо попытаться узнать о ней побольше. Может быть, Интернет снова ее выручит? Алёна набрала фамилию «Сахарова» в поисковике, но там превалировала форма родительного падежа от фамилии академика А. Д. Сахарова. Мир его праху, конечно, но… Но, вот именно! Фыркнув с отвращением, Алёна набрала другую фамилию — Шестакова. Ведь Ларисса была после замужества Шестаковой…

Шестаковых оказалось тоже хоть пруд пруди. А если снабдить указанием на Нижний Горький? Нет, Лариссы Шестаковой тоже нет. Зато есть упоминание о Николае Шестакове… Вроде бы именно так звали ее мужа, который был родом из Правобережной. Да, это некролог. Погиб трагически, разбился, вместе с ним погиб младший сын, ужас, конечно… Патриот родных мест, выстроил в Правобережной пансионат, способствовал развитию горнодобывающей отрасли в Нижнегорьковской области…

Загадочно. Какая, к черту, горнодобывающая отрасль в Нижнегорьковской области?!

Правобережная, значит. Что же это за деревня такая? Ну, посмотрим, посмотрим… просто от нечего делать!

Деревня Правобережная — если абстрагироваться от знаменитой Правобережной Украины, которая всегда, даже в годы самых суровых отношений с Малороссией или Украиной, смотря кому как нравится и смотря о каком веке речь идет, тяготела к России, — встретилась в ссылках только дважды, но зато как встретилась!

В первой ссылке Алёна наткнулась на упоминание геолога Василия Коржакова, который еще до Первой мировой войны пытался доказать, будто Правобережная стоит на огромной турмалиновой залежи, и если грамотно провести разведку, то это сулит огромные богатства державе. Ишь ты… оказывается, мечты Николая Шестакова о развитии горнодобывающей отрасти в Нижнегорьковской области не столь уж и бредовые. Учитывая, что он знал о разработках геолога Коржакова… Получается, что знал, если его жена замешана в убийстве человека, носившего фамилию Коржаков!

Конечно, может быть, эти Коржаковы — просто однофамильцы. А что, вполне! Нереальное совпадение? Да ну, Алёна Дмитриева встречала в своей жизни совпадения куда более нереальные!

А это что? Ссылка номер два — Правобережная упоминается среди студенческих курсовых работ. Выполнила сей труд еще в 1981 году студентка первого курса филологического факультета Нижнегорьковского университета Л. Коржакова.

Снова эта фамилия! Совпадение? Или нет?

Работа, помещенная в юбилейный сборник университета среди лучших, называлась: «Правобережная и ее легенды — заимствование или бродячий сюжет?»

К изумлению Алёны, курсовая Л. Коржаковой нашлась в Интернете. Нет, не в прямом виде, поскольку в 1981 году развитие Интернета в России находилось даже не в зародышевой, а в зачаточной стадии. Пыль времен стряхнул с нее другой фольклорист, автор годов новейших, некий Н. И. Фортунатов, исследователь… эротических легенд, которые бытуют или бытовали в Нижнегорьковской губернии. Уже в 2006 году Н. И. Фортунтов объявил себя последователем и продолжателем дела знаменитого Афанасьева, который некогда опубликовал довольно-таки эпатажные, не побоимся этого слова, даже срамные «Заветные сказки», и брался доказать, что земля нижнегорьковская и в этом смысле не посрамит земли русской. Однако, просмотрев его труд, Алёна только усмехнулась: это был просто детский лепет по сравнению с «Заветными сказками». Однако ее гораздо больше интересовала работа Л. Коржаковой, и вскоре она читала вот какую странную историю, взятую оттуда:

«Многим известен драгоценный камень турмалин. Некоторые его разновидности называются красным или малиновым шерлом. Его долгое время добывали на острове Эльба в Италии — большие прозрачно-розовые камни с нежно-розовыми или ярко-розовыми головками. Кстати, итальянцы уверены, что слово „шерл“ произошло не от немецкого scfior — „брак“, „примеси“, — а от итальянского, вернее, латинского „scarle“ — красный, произносился сначала как скарл, потом стал скерл, а затем, „онемечившись“, начал называться шерлом. Согласно легенде, камни со временем изменили свой цвет на ярко-красный, и вот как это произошло. Феруччио Челлери, геолог, открывший это месторождение, поссорился с владельцем земли по имени Дельбуоно. Ссора произошла оттого, что Ферручио слишком пылко ухаживал за молоденькой красавицей — дочерью Дельбуоно — и отцу это не понравилось. Дельбуоно уволил молодого человека, не заплатив ни гроша и пригрозив, что обвинит его в краже самых дорогих экземпляров шерла, а также в изнасиловании его дочери, если Ферручио немедленно не уедет с острова. Говорят, он даже пригрозил оскопить ухажера дочери, если тот не уберется вон! Однако для геолога вся жизнь была в открытом им месторождении и в любви к Лючии Дельбуоно, он обожал эти камни и эту девушку и не мыслил жизни без них. С горя он бросился в море и утопился. И немедленно после этого все шерлы в месторождении изменили свой цвет и форму. Они из розовых стали красными, а по форме начали напоминать фаллический символ».

Алёна снова вспомнила камень в витрине магазина «Красный шерл» — и озадачилась. Так эти шерлы — итальянские? Неужели все ее догадки и в самом деле — полный бред?!

«Когда наша фольклорная экспедиция, — продолжала она чтение, — побывала в деревне Правобережной, местные жители чуть ли не хором рассказывали нам главную фольклорную достопримечательность деревни — легенду о Береге Слоновой Кости. Этот место находится тут же, в Правобережной. Иначе его называют Белой полоской — из-за удивительного цвета песка. Происхождение же названия Берег Слоновой Кости связано с каком-то человеком по имени Иннокентий, который был прозван Слоном, потому что он вечно слонялся по берегу, страдая от неразделенной любви. Судя по рассказам правобережцев, Слон имел самый развращенный нрав и предметом его любви была отнюдь не какая-нибудь деревенская красавица, как можно подумать, а существо одного с ним пола. В конце концов с горя Слон утопился, и с тех пор на берегу начали находить странные камни, по форме напоминающие фаллический символ и бывшие ярко-красного цвета. Сколько мы, участники экспедиции, их ни искали, найти ничего не смогли, но местные жители уверяли, что жалеть тут не о чем, ибо каменье херь — так загадочные камни называются в деревне — не всякому дается в руки, а только отъявленным распутникам. Приходит на память итальянская легенда — и невольно задумываешься, что же значит слово „херь“ — только ли непристойность или это эрратив известного термина „шерл“? А в связи с этим возникает мысль: в самом ли деле столь ошибочны исследования тех дореволюционных ученых, которые осмеливались утверждать, будто область наша богата самыми неожиданными полезными ископаемыми? Конечно, безосновательны утверждения о том, что итальянская легенда просто-напросто заимствована в России. Эти две истории — подтверждение невероятным совпадениям, на которые так богата жизнь».

Л. Коржакова, значит… ну и ну!

Сколько ей тогда было, этой студентке, в 1981 году? Наверное, около восемнадцати. Л. Что значит эта буква? Людмила, Лидия, Лолита (ха-ха!), Лариса… Да, очень может быть! Что там говорила Галина? «Раньше Ларисса… тогда ее просто Ларкой звали, Лариской, причем с одним „с“, без всяких этих древне-греко-римских глупостей! — вполне нормальной была, вечно у нее с мужиками скандалы приключались, с кем-то сходилась, с кем-то разводилась, ее даже из университета со второго курса выгнали, правда, отец замял скандал, пристроил ее куда-то учиться, в химико-технологический, если не ошибаюсь, куда никто не шел, но все у нее было не как у людей, пока она за этого Николая Шестакова, перспективную деревенщину, не вышла. Кстати, он, насколько я помню, тоже из Правобережной родом или откуда-то из тех мест, был инструктором райкома, потом его в горисполком взяли, потом в облисполком… Вырос, короче, как и все, из народа. И все же, по-московски выражаясь, он — лимита, из области, многие удивлялись, как это Сахаров Ларку за Николая Шестакова отдал, тем паче за вдовца с двумя детьми, а ее больше никто не брал, потому и выдал, оторву такую. Слишком много вокруг нее мужей да любовников крутилось, слишком много о них болтали, вот и решил отец на чужой роток накинуть платок».

Алёна схватила мобильный телефон и набрала номер Бергера. Долго не отвечали, и она уже решила было, что принципиальный следователь просто решил не иметь с ней никакого дела, однако наконец в трубке отозвался знакомый и по-прежнему холодновато-непреклонный тевтонский выговор:

— Алло?

— Слушайте, Александр Васильевич, — выпалила Алёна без всяких предисловий. — Даю вам последний шанс мне помочь! Вы ответите на мои прежние вопросы и вот на такие новые, — она перечислила все, что ее интересовало, — а за это я вам скажу, почему был убит Сергей Коржаков, а также сообщу, кто это сделал.

— Ну и кто? — довольно скептически поинтересовался Бергер.

— Не тот, кого он видел в последнюю минуту жизни и считал своим убийцей, — ехидно улыбаясь (совершенно напрасно, между прочим, потому что Бергер ее все равно не видел), проговорила Алёна.

— За что же убили Коржакова?..

— Ну, наверное, вы, если в курсе, кто он был в прошлом, а может, и в настоящем, знаете, что поводов для этого было предостаточно! И у многих. Но я бы не хотела делать скоропалительных выводов, — уклончиво ответила Алёна. — Вот если бы мне удалось получить от вас кое-какие сведения…

— У меня еще нет всей информации, — угрюмо пробормотал Бергер, и Алёна радостно вскинула брови: так значит, он все-таки пытался кое-что узнать, значит, он и сам может наткнуться кое на что интересное, важное, сам может прийти к выводам, которые заставят его задуматься, а может, даже и призадуматься… и совсем не исключено, что и изменить отношение к некоторым людям… к Алёне Дмитриевой, например, о других говорить нечего! Но насчет этих других требовалось кое-что немедленно прояснить.

— Скажите, Александр Васильевич, — начала она с опаской, — вы своему приятелю Илье Вишневскому сообщили о тех вопросах, которые я вам о нем задаю?

Бергер помолчал, потом буркнул:

— Нет.

— Точно?!

— Точно, — снова буркнул Бергер, и Алёна могла только надеяться, что он не врет.

— Спасибо. Тогда до связи? — робко спросила она, но ответа не получила, потому что Бергер прервал разговор.

Ну что ж… надо быть благодарной судьбе даже за маленькие подарочки.

Итак, Илья еще пока ни о чем не знает… Это отлично! Значит, эксперимент, который проводит с ним и с другими «досужая детективщица», может быть продолжен!

Алёна нашла среди набранных за последние дни номеров телефон Павла Смешарина и позвонила бывшему товарищу по несчастью.

— Что нужно? — спросил он тоном, который, только очень крепко заткнув уши и на всякий случай даже зажмурившись, можно было назвать приветливым.

— Да просто так, спросить хотела, — со светски-легкомысленной небрежностью отозвалась Алёна. — Вы как-то обмолвились, что с Коржаковым возили какое-то сырье из Правобережной. А что это было за сырье, не подскажете?

— А вам зачем? — еще более неприветливо, если не сказать — откровенно зло, проворчал Смешарин.

— Да я мечтаю вложить деньги в фирму по осуществлению грузоперевозок, — сморозила Адёна, ощущая себя персонажем какого-то буржуазного романа, чего-то вроде «Саги о Форсайтах». А вернее всего, из рассказов О'Генри… — Ну и мониторю, так сказать, рынок.

Лексикон этот героям Голсуорси и даже О'Генри был бы, конечно, патологически чужд, однако Смешарин, видать, поднаторел в современной терминологии, нормально все проглотил и не поморщился.

— Да ничего особенного мы оттуда не возили, — сказал он, вроде бы даже зевая, настолько все это ему было неинтересно. — Липовые леса там, ну вот, народишко издревле медком промышляет, ложки режут, поделки всякие… лыко дерут да мочало, вот это мы и возили в магазины и разные художественные мастерские.

— О, как скромненько-то, оказывается! — усмехнулась Алёна. — Всего-навсего… а думала…

— А что вы думали? — зло мыкнул Смешарин. — Что мы золото возим оттуда? Лопатой гребем и возим?

— Ну, золото не золото, — рассудительно сообщила Алёна, — а драгоценные камни вы в самом деле могли грести лопатой. И, судя по всему, прямо на берегу реки.

Смешарин громко выдохнул — и умолк.

«Не умер ли он?» — обеспокоилась спустя некоторое время Алёна и осторожно спросила:

— Эй! Вы живы? С вами все в порядке? Что молчите? Почему не отвечаете?

— Да что на такую чушь отвечать? — сдавленно проговорил Смешарин.

— Чушь? — сладким голосом спросила Алёна. — В самом деле? Каменье херь, оно же шерл, — это чушь? И магазин на Покровке… И то, что Николай Шестаков был родом из Правобережной, а сын Лариссы Сахаровой, его вдовы, женился на девушке из тех мест… Это все тоже чушь?

— Это… не телефонный разговор, — тихо, как бы даже не своим голосом, проговорил Смешарин.

— Я могу приехать к вам в любую минуту, — быстро сказала Алёна. — Мне кажется, это в ваших интересах — рассказать обо всем самому, прежде чем до этого докопаются люди, облеченные правом не только расспрашивать, но и карать и миловать.

— Чего? — растерянно переспросил Смешарин, но Алёна и сама поняла, что, поддавшись своей страсти к метафорам, несколько перегнула палку.

— Я имею в виду милицию, — перевела она на общедоступный язык и даже отстранила трубку от уха, такая волна страха, тоски и ненависти донеслась до нее в тяжком вздохе Смешарина.

— Ладно, приезжайте, — обреченно сказал он. — Только это… у меня сейчас братан дома, я в братановом доме живу. А вот часа через два он свалит, так вы и приезжайте. Поговорим. Только если вы ментов за собой притащите, я ни слова не скажу, так и знайте! Этими всеми делами Серега занимался, а я что — я простой водила, и больше ничего.

— Какие менты, о чем вы говорите?! — возмутилась Алёна. — Никому ни слова — разумеется, в том случае, если вы мне все расскажете откровенно. Иначе пеняйте на себя! Я буду у вас ровно через два часа.

Она отключилась и подошла к зеркалу. Осмотрела себя придирчиво… Обычно, когда Алёна вот так себя разглядывала, это означало, что она вспомнила вдруг, с бухты-барахты, каков ее истинный, так сказать, биологический возраст, и начала с тоской отыскивать его приметы в своей безунывной, симпатичной и, скажем без хвастовства, весьма еще лилейной мордашке. Однако сейчас Алёна отыскивала в этой самой мордашке сходство с… собакой. Да-да! И отнюдь не сыскной ищейкой, а с самой обычной дворнягой. И вот почему. Когда она, во время своих журналистских странствий, побывала на Дальнем Востоке, в Хабаровском крае, ее возили на настоящую охоту на тигра. Оказывается, чтобы изловить зверя, охотники строят особую длинную клетку, в середине которой помещают еще одну. В нее сажают приманку — псину. Для тигра это самая лакомая добыча. Иной раз он даже на деревню наведывается, чтобы собачатиной полакомиться. А тут — дармовое угощение прямо дома, в тайге! Приходи и ешь! Тигр лезет в ловушку, но за его спиной захлопывается дверка, укрепленная таким образом, чтобы немедленно опуститься, как только ее заденет спина громадного зверя. Ни достать собаки, ни выбраться обратно он уже не может. Сидит и терпеливо ждет, пока не придут охотники и не свяжут его. Это тоже занятие не из легких, конечно, прямо скажем, рисковое занятие, потому что тигр в лютой ярости запросто может зацепить своей когтистой лапой охотников, однако в последнее время они свой труд обезопасили и имеют при себе шприц с усыпляющим средством. Вот такой именно собакой, которая в ловушку лезет по доброй воле, исключительно любопытства для, и ощущала себя сейчас Алёна. И шприц, этот несчастный шприц так и маячил в ее воображении… и отнюдь не с каким-то безобидным усыпляющим средством!

Она стояла, глядя на себя в зеркало, наблюдала, как тоскливое выражение все более прочно оседает в глазах, и прикидывала — а не плюнуть ли на всю эту затею, как вдруг мобильный зазвонил. «Номер засекречен», — возникла надпись на дисплее, и Алёна, холодно улыбнувшись, сказала:

— Привет, Илья.

— Как ты меня узнала? — спросил Вишневский недовольно, не заботясь такими мелочами, как приветствие.

— Сердце подсказало, — самым нежным голосом ответила Алёна. — Ждала, что ты меня все же вспомнишь рано или поздно… Что, это Бергер попросил тебя мне перезвонить?

— Бергер? — озадаченно спросил Илья. — С каких щей? Он тут при чем? А, понимаю… — хмыкнул он недовольно. — Ты недоумевала, почему я тебе не звоню, искала меня, но моего телефона у тебя нет, ты вспомнила, как я упомянул о Бергере, и решила узнать мой номер у него. Вообще проще было в коллегии адвокатов узнать, чем занятого человека тревожить!

— А в коллегии адвокатов, подразумевается, сущие бездельники сидят? — уточнила Алёна. — Нет, я не пыталась отыскать тебя через Бергера, хотя твоего телефона у меня и впрямь нет. Когда ты звонишь, на дисплее появляется надпись «Номер засекречен». Немного странно для адвоката, который как бы рекламировать свою деятельность должен, клиентов новых искать… Или ты только от меня секретишься? Почему, интересно?

Он помолчал, потом сказал с извиняющейся интонацией:

— Алёна, ты не обижайся, но я… понял, что не могу с тобой встречаться больше.

— В самом деле? — холодно проговорил Алёна, кивнув самой себе одобрительно — мол, догадливая ты девушка, что и говорить! — и в то же время подавив легкую боль в сердце. Очень легкую. Почти неощутимую… Нет, не только из-за того, что сказал Илья. Скорее из-за того, что он подтвердил ее догадку. А лучше бы опроверг. Потому что эта догадка была пугающей и имела она отношение не к любви, а к смерти. Строго говоря, это она не могла с ним больше встречаться! Но еще не настало время сказать ему об этом, она еще не была готова к решающему разговору, а потому продолжала задавать дурацкие вопросы, словно ее догадка имела отношение только к любви, а вовсе не к смерти: — И за что я впала в такую немилость?

— Ну, я… — Он сохранял этот свой прочувствованный, извиняющийся, насквозь, по мнению Алёны, фальшивый «адвокатский» тон. — Понимаешь, я прочел твой роман, ну, тот, который ты мне подарила…

— И он тебе не понравился? — обиженно спросила Алёна… обиду ей, честно говоря, разыгрывать не понадобилось, потому что она и в самом деле очень болезненно воспринимала любые инвективы в адрес своих книжек. — Ну… понимаешь… я вообще-то пишу для женщин, это так называемые дамские романы… мужчинам мои книги, как правило, в принципе не нравятся…

— Да именно в мужчинах как раз и дело, — сердито сказал Илья. — Я читал — и видел в каждом поступке героини тебя, узнавал тебя, я понимал, что ты описываешь не выдуманные какие-то приключения, а свои собственные, и эти мужчины, с которыми твоя героиня… по сути — ты — встречаешься… это ведь тоже реальные люди, верно?

— Батюшки-светы! — искренне изумилась Алёна. — Ты что, приревновал меня к ним?!

— Не то чтобы… — пробормотал Илья. — Просто я подумал: совсем не хочу внезапно обнаружить, что я тоже попал на страницы какого-нибудь твоего отвязного романа, описан один в один, во всех тонкостях, со всеми моими интимными привычками, стонами в постели и любимыми словечками. Ну, может быть, ты позаботишься дать мне другое имя, назовешь меня, к примеру, Яковом…

— Яковом! — возмущенно воскликнула Алёна, однако Илья ее не слушал:

— …а все остальное будет схоже, как две капли воды, и в герое-любовнике все узнают…

— Ты изрядно преувеличиваешь мою известность и читаемость, — перебила Алёна, которой уже стала мешать эта, с позволения сказать, лапша, которую Илья старательно навешивал ей на уши. — А что, тебя так заботит твоя репутация? Твой моральный облик? Ну давай договоримся, что я опишу тебя не героем-любовником, а отъявленным злодеем. Убийцей — хочешь?

— Убийцей? — холодно повторил Илья. — Вряд ли я потяну эту роль.

— А по-моему, вполне. Особенно если у тебя будет подходящий сообщник, который в момент убийства отвлечет на себя внимание жертвы. Например, брат.

Собака — та, которую сажают в ловушку в далекой амурской тайге, чтобы поймать тигра, — должна громко лаять, чтобы привлечь хищника… она и лает — от страха. Но за каким чертом так громко лает писательница Дмитриева, частный детектив по совместительству, — знает кто-нибудь? Такое впечатление, что этого не знает даже она сама.

— Какой еще брат?! — зло спросил Илья.

— Ну, какой-нибудь, — легкомысленно ответила Алёна. — Вообще брат. В моем романе у тебя будет младший брат. И сестра, которая окажется похожа на него, как Виола на Себастьяна. Читал Шекспира, «Двенадцатую ночь»? А впрочем, обойдемся и без Виолы. Хватит с нас Себастьяна, верно? При надобности он вполне сыграет роль Виолы. Будет переодеваться то в женскую одежду, то в мужскую.

— Ну надо же, — голос Ильи звучал странно, он говорил словно бы через силу, — я-то думал, у тебя только эротическая фантазия работает без передышки, а оказывается, и криминальная? А кого я убью в твоем романе? И зачем?

— Зачем — я еще не решила, — сообщила Алёна. — Но кого, могу рассказать.

— Погоди минутку, — вдруг прервал ее Илья, — у меня разговор по другой линии. — Не отключайся. Что случилось, Лерон? А, черт!

Его голос смолк. Алёна поняла, что он переключился на параллельный разговор, а досадливое «А, черт!» относилось к тому, что Илья обратился к Лерон, еще не отключившись от Алёны.

Интересная обмолвка… итак, ему позвонила Лерон? Загадочно. По идее сделать это должна была Ларисса. То есть, так казалось Алёне. Лерон — при чем тут вообще Лерон? Какое отношение она имеет к Илье? А впрочем, она ведь член семьи Сахаровых — Шестаковых. Так что какая разница, кто звонит Илье, Ларисса или Лерон, какая разница, кто трубит общий сбор! Главное, что сообщники в опасности…

Алёна выключила телефон и принялась собираться. Где-то тут у нее была одна штучка, которую непременно нужно прихватить с собой к Смешарину. Кстати: он назначил Алёне встречу через два часа, но это вовсе не значит, что она намеревается прибыть именно в это время. Говорят, что точность — вежливость королей. Ну, это не для нас, господа аристократы. Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой…

Мобильный запел. Ага, номер засекречен. Ну и сиди себе в секрете, адвокат Илья Вишневский!

Телефон звонил дважды, потом, после небольшого перерыва, подал голос снова. Номер определился, но он был незнаком Алёне. Похоже, адвокат Вишневский смекнул, что больше на его анонимность Алёна не отреагирует. Но, видать, душит парня любопытство, очень хочется узнать, что она там намерена накалякать в своем новом романе…

— Алло?

— Мы не закончили разговор о новом сюжете, — с места в карьер начал Илья, конечно, не знавший, что на лице его знакомой писательницы появилась улыбка, которую можно было назвать и торжествующей, и презрительной. В том смысле, что в ней смешались оба эти выражения. — Так за что мой прототип убьет этого злодея?

— Да нет, это ты будешь его прототипом, — уточнила Алёна. — А он будет твоим прообразом. Кстати, почему ты решил, что он убьет именно злодея? Может, ты убьешь хорошего, доброго человека, безобидного работягу, который возит себе загадочное каменье херь из деревни Правобережной и потихоньку сплавляет в магазинчик, который так и называется: «Красная херь»…

Илья помолчал, потом холодно осведомился — а не сошла ли Алёна с ума? И добавил, что он слышал, будто писательница Дмитриева испытывает лютое отвращение в неформальной лексике и декларирует это во всех своих интервью и романах.

— Какая же это неформальная лексика? — удивилась Алёна. — Это фольклор! Так в Правобережной называют некий красный камень, очень ценный. Можно сказать — драгоценный. Одна высокообразованная дама, в молодости носившая фамилию Коржакова, потом вышедшая за некоего Шестакова, а затем вернувшаяся к девичьей фамилии — Сахарова, уверяла, будто это всего-навсего эрратив от слова шерл.

— Эрратив? — низким, севшим от ярости голосом проговорил Илья. — Значит, эрратив?! Куда ты лезешь? Ты с ума не сошла? Ты лезешь в такую херь! И это, чтоб ты знала, совершенно никакой не эрратив!

Он отключился так резко, что Алёна подумала: если бы они говорили по обычному телефону, Илья швырнул бы трубку на рычаг с такой силой, что пластмасса непременно треснула бы.

Ей давно уже было не по себе, а сейчас стало и вовсе хе… шерлово, скажем так, чтобы подтвердить ее репутацию борца с неформальной лексикой. Вспомнилась житейская мудрость: хочешь вывести человека из себя и спровоцировать на неожиданный, неосторожный поступок — скажи ему с умным видом что-нибудь непонятное. Илья из себя вышел… куда он придет теперь? Надо надеяться, именно туда, где его будет ждать Алёна Дмитриева. Правда, ждать она его будет отнюдь не с распростертыми объятиями, на это надеяться нечего!

Она сохранила номер телефона Ильи в памяти своего мобильного и поставила в список игнорируемых. Доселе списка, собственно, не существовало, ну, так пора его оформить. Ничего, это будет Илье хорошей плюхой: увидеть на своем дисплее надпись — «Ваш номер игнорируется». Как и чем бы ни закончилась эта история, с Ильей — всяко финиш, поэтому с ним можно не церемониться.

Так, пора в путь! До дома Смешарина минут сорок пешком, даже если идти вразвалку, но именно этого Алёна не собиралась делать. Ей хотелось прибыть на место встречи, которое изменить нельзя, не только как можно скорее, но и в целости и сохранности. Поэтому она позвонила по телефону 2116-116 в «Новое такси» и вызвала машину «прямо сейчас». На вопрос: «Куда поедем?» — она назвала точный адрес Смешарина. Как бы там ни сложились дела, теперь есть люди, совершенно точно знающие, куда направилась писательница Дмитриева, эта сорвиголова. Поджилки у сорвиголовы малость дрожали, что скрывать, мелькнула даже мысль позвонить Дракончегу и проститься, но тут же Алёна вспомнила, что уже сделала это и даже сказала — C'est tout, это все… Ну, все так все! Ты женщина, а это ветер вольности, рассеянный в печали и в любви…

Ладно, проехали!

Городской телефон прозвонил — диспетчер службы «Новое такси» сообщила, что Алёну повезет «Форд-Фокус» 445. Отлично. Она попросила только подъехать к самому подъезду, и буквально с крыльца вскочила в белый новехонький (служба оправдывала свое название!) автомобиль.

Такси тронулось, и человек, сидевщий в бледно-зеленом «Рено» в нескольких метрах от ее крыльца, завел свой автомобиль и пристроился в хвост «Форд Фокус». При это он был очень сердит на Алёну Дмитриеву, потому что в эту минуту разговаривал по телефону, а он терпеть не мог ездить с трубкой в руке. Он сто раз говорил себе, что давно нужно купить гарнитуру хэндс-фри, но что-то его собственные «хэндс» никак до этого не доходили. И сейчас он напомнил себе об этом в сто первый раз.

Главное, он никак не мог прервать свой разговор, и по параллельной линии его вызвали, и сигналы следовали один за другим, он заканчивал одну беседу — и начинал новую, из-за этого он один раз потерял из виду такси Алёны, но тотчас же выловил его в потоке машин. Сначала ему показалось, что Алёна едет в отдел милиции… сдаваться решила, хмыкнул он, а может, сдавать… но такси миновало здание Советского райотдела, свернуло на Юбилейную, и человек, следивший за Алёной, хмыкнул снова, на сей раз — озадаченно.

Неужели писательница и до этого додумалась?! Неужели она и это разгадала?! Но даже если и так, она явно не понимает главного: теперь, зная так много, она стала по-настоящему опасной. Такие люди — помеха. Они из охотника очень быстро превращаются в жертву.

Ну что ж, философски пожал он плечами, она этого сама хотела. И нажал на газ, энергично посылая автомобиль вперед.

За некоторое время до описываемых событий

Лерон помнила, как Вишневский сказал ей: она, мол, ему еще позвонит, когда побывает у нотариуса. У нотариуса она побывала, но звонить ей никуда не хотелось. Десятирублевку, на которой был записан телефон Вишневского, она, как ни странно, не потеряла, но на нее даже смотреть было тошно. Вообще тошно ей было видеть и слышать хоть кого-то! Она шла, как во сне, и изрядно удивилась, обнаружив себя стоящей перед дверью шестаковской квартиры и звонящей в нее. Вот сюда-то ей меньше всего хотелось возвращаться! Пришла, что называется, на автопилоте, не успев придать лицу подобающего выражения… удивительно ли, что Ларисса, открывшая ей дверь (с этим странным, ожидающим чего-то недоброго выражением, которое теперь невольно возникало на ее лице, стоило ей увидеть Лерон), мигом поняла: случилась какая-то новая неприятность. Впрочем, почему — какая-то? Ларисса, оказывается, совершенно точно знала, что именно произошло.

— Ну, я вижу, ты побывала-таки у Ивана Борисыча, — сказала она спокойно, глядя, как Лерон снимает туфли и надевает тапочки — от этой «деревенской», как это называла Ларисса, привычки Лерон так и не смогла избавиться, несмотря на то что Ларисса непрестанно твердила: вся Европа, мол, ходит в доме в том же, в чем и на улице. В Европе бывать Лерон не приходилось, однако она втихомолку думала: на их улицах небось почище будет, чем у нас…

— Побывала, — кивнула Лерон.

— И все знаешь…

— Знаю…

— И как тебе в новой роли?

Лерон пожала плечами. Если честно, все, что сказал ей Борисов, она не могла толком воспринять. По-прежнему не относила это к себе. Вишневский сказал: мол, в этой истории одна сплошная Санта-Барбара, и вот теперь Лерон в этом в очередной раз убедилась. Только в иностранных сериалах такое бывает — а в нашей жизни нет и быть не может! Разве не довольно с нее того, что она рождена не от того мужчины, которого привыкла считать отцом, а совершенно от другого? И вот теперь, в довершение всего, этот другой лишает наследства… какие слова, с ума сойти, — лишает наследства! — свою жену и пасынка, а все свое баснословное состояние отдает дочери, которая прежде знать о нем не знала и которой он сам не больно-то интересовался…

Баснословное состояние — так выразился нотариус, это не сама Лерон придумала. Она читала завещание отца, ничего, ни слова в нем не понимая, хотя написано оно было просто, без затейливых юридических оборотов. И все же она ничего не понимала, и Борисову приходилось растолковывать ей чуть ли не каждое выражение.

Наверное, он считал ее круглой дурой и думал: вот же повезло идиотке! А может, понимал, что не каждый день человеку сваливается, как кирпич на голову, эдакое и нужно дать ему время, чтобы он мог осмыслить случившееся и прийти в себя. Нет, правда — иногда Лерон казалось, будто этот немолодой толстяк (в отличие от Вишневского, который круглому и авантажному слову «адвокат» никак не соответствовал, Борисов-то вполне подходил к толстому, пузатому и немолодому слову «нотариус»!) ей даже сочувствует. Во всяком случае, голос его был таким, каким врач разъясняет тяжелобольному, что дни его сочтены, когда он говорил Лерон, что теперь она, совместно с каким-то там Сергеем Сергеевичем Коржаковым, владеет месторождением драгоценного камня красный шерл. Месторождение названо по месту своего нахождения — «Белая полоска», и находится оно в деревне Правобережной, Нижегородской губернии.

— Смешно, правда? — сказал нотариус, но Лерон никак не могла взять в толк, что же именно ему смешно, — до тех пор, пока он не объяснил: смешно, что на Белой полоске будут добывать красный шерл. Лерон тупо кивнула: да, мол, очень смешно. Нотариус вздохнул сочувственно — а может, безнадежно — и продолжил свой рассказ. Выходило, что, согласно условиям завещания, разработки пока не ведутся, но, как только Лерон вступит в права наследства, они могут быть начаты. Средства для этого у Коржакова есть, Лерон не придется ни о чем беспокоиться. Разработка месторождения — вещь серьезная. Вести буровые и взрывные работы, прокладывать пути доставки руды и все такое — хлопотное и совсем даже не женское дело. От всего этого Лерон будет освобождена. Ей останется только деньги получать. Баснословные деньги, снова подчеркнул Борисов.

— Собственно говоря, — добавил он с несколько вороватым видом, — кое-какая продукция уже выходит на рынок. Те шерлы, что были добыты открытым способом, говоря по-русски, найдены в песке, поступают в магазин «Красный шерл», торгующий дорогой бижутерией. Принадлежит этот магазин господину Коржакову, но об этом никто, кроме вас, Лерон, не должен знать! Директор — близкий ему человек: госпожа Евгения Стахеева. При магазине работает небольшой ювелирный цех, где образцы проходят обработку, а потом поступают в продажу и приносят немалый доход, часть от которого уже сейчас идет на ваш банковский счет, Лерон. Но это капля в море по сравнению с тем, что вы получите, когда начнется промышленная добыча шерла.

Вас, конечно, интересует, кто такой господин Коржаков, — не с вопросительной, а с утвердительной интонацией продолжал нотариус, и Лерон покорно кивнула: да, мол, интересует. На самом деле ей было все равно. Коржаков был столь же нереален, как какой-то красный шерл с Белой полоски. — Этот человек — старый друг вашего отца. Когда-то Шестаков познакомился с ним на зоне…

— Где? — тихо спросила Лерон, до которой наконец-то начал доходить смысл некоторых слов. — Мой отец… Шестаков… он сидел?

— От сумы да от тюрьмы не зарекайся, слышали такую поговорку? — усмехнулся нотариус. — Чаша сия не миновала и вашего отца. Он попал туда сразу после начала перестройки, когда наломано было много дров, однако вскоре все обвинения с него были сняты с помощью человека, обладавшего тогда большим могуществом. На его дочери Шестаков впоследствии женился. Я говорю о госпоже Лариссе Сахаровой. И, хоть Шестаков потом не мог быть возвращен на прежнюю должность в облисполком, он все же обладал очень большими возможностями, которые, собственно, и позволили ему грамотно и негласно оформить документы на право владения Белой полоской. Чуть позже отец ваш выстроил там пансионат для сотрудников своей фирмы…

— Я там работала библиотекарем! — вдруг вспомнила Лерон. — Ну надо же… А как Шестаков… то есть как мой отец узнал о том, что на Белой полоске добывается этот самый шерл?

Что-то мелькнуло в глазах нотариуса, но тут же он доверительно улыбнулся:

— Дорогая Лерон, но ведь ваш отец родом из тех мест. Он вырос на Белой полоске! Он говорил мне, что красными шерлами деревенские ребятишки играют, как кремушками! То есть раньше играли, сейчас-то любой экземпляр идет в продажу. Да и вы, конечно, этот камень сто раз видели, правда, в вашей деревне он называется весьма своеобразно… — Борисов хохотнул не без смущения: — Извините за выражение, он называется каменье херь. Смешно, правда?

Каменье херь?! То самое роковое каменье, которое искалечило судьбу Лерон?! Это — драгоценность?! Драгоценный шерл? И она теперь навсегда, на всю жизнь, будет с ним связана?

Да ведь это каменье ее совершенно погубит!.. Как от него избавиться?! Наверное, никак. Всё. Всё пропало…

Ну, понятное дело, из-за этого открытия у Лерон надолго отшибло соображение, и дальнейшие слова Борисова доходили до нее с еще бо#льшим трудом, чем прежде. С пятого на десятое слышала она, что Шестаков на зоне спас жизнь Коржакову во время какого-то бунта заключенных. Да, бывает и такое! Коржаков сделал все, чтобы отблагодарить своего спасителя, вернее, спасителей, поскольку помогал Шестакову еще один человек, чья фамилия значения не имеет. Коржаков взял его к себе на работу, а Шестакову открыл тайну месторождения.

— Он что, тоже родом из наших мест, господин Коржаков? — спросила Лерон наивно, однако нотариус уклончиво пожал плечами и продолжил:

— После смерти Шестакова его бывшая жена, Ларисса Сахарова, с которой ваш отец развелся, но которая, конечно, отлично знала о Белой полоске и связанных с нею богатствах, решила во что бы то ни стало завладеть своей долей наследства. Но никаким другим способом она не могла этого сделать, как только женить своего пасынка Михаила Шестакова на вас, Лерон! Госпожа Сахарова — редкостно умная женщина, она прекрасно понимала, что Михаил, или Микка, как все его зовут, окончательно погряз в пороке, он — человек легкомысленный и неспособный к делам, и если бы через вас он получил доступ к месторождению, фактически всем управляла бы госпожа Сахарова. И она, с ее умом, составила бы не компанию, а конкуренцию господину Коржакову… Это понимал и он. Именно поэтому всеми доступными ему способами он пытался помешать вашему браку с Миккой. Именно поэтому он в конце концов прислал к вам господина Вишневского с деликатным поручением. К сожалению, господина Вишневского постигла неудача.

— А что, Вишневский работает на Коржакова? — осторожно спросила Лерон.

— Что вы! — усмехнулся нотариус. — Это было разовое поручение.

— А почему он сам со мной не встретился, этот мой компаньон, если уж такие были у него важные известия? — удивилась Лерон. — Почему доверился Вишневскому?

— Ну, на это у него были, очевидно, какие-то свои резоны, — уклончиво проговорил нотариус. — И все же он искренне пытался открыть вам глаза на тех людей, к которым вы попали, ставших вашей новой семьей. Господин Коржаков уверен, что вы постараетесь обезопасить свое состояние от любых посягательств на него. Ваш компаньон верен дружбе с вашим отцом, поэтому он хотел бы, чтобы именно вы владели месторождением, а не люди, обманом прибравшие вас к рукам и использующие вас в своих целях.

Ну и удивительно ли, что после этого разговора Лерон потеряла всякое соображение и не ведала, что творит? Не ведала, куда идет? И все же одна мысль билась в голове… светила ей в этой неразберихе ее жизни, словно путеводная звезда. Мысль о том единственном человеке, который с некоторых пор стал смыслом ее существования.

— Немало найдется в стране женщин, которые окажутся теперь богаче тебя, — долетел до ее сознания голос Лариссы, и Лерон вспомнила, где она находится и что происходит. — Потрясающее открытие, верно?

Немного найдется женщин богаче ее?.. А не наплевать ли ей на это?

— Знаете, — проговорила она глухо, — меня куда больше потрясло другое открытие.

— Это какое же?

— Я никак не могла понять, по какой причине вы так поспешно устроили мой брак с Миккой. Теперь это ясно.

— Ты можешь думать, что тебе угодно, — сдавленно сказала Ларисса. — Что угодно! Но я заботилась только о тебе. Я сразу полюбила тебя…

— Да, конечно, — фыркнула Лерон так, что Ларисса покраснела. — Об мне… Увидели меня — и влюбились? И сразу решили затащить меня в свою постель, привязать к себе как можно крепче?

«Боже, да неужели это я такое говорю?! — с ужасом подумала Лерон. — Что со мной случилось? Подменили меня, что ли? Как мне не стыдно… Ничего. Надо еще немножко побыть такой! Зато я теперь знаю, как получить то, чего мне хочется больше всего на свете!»

— Надеялись, что мне ваши игры-игрушки так понравятся, что я сама стану вашей игрушкой? И тогда даже Микка не понадобился бы, чтобы мною управлять… и управлять моими делами, верно?

— Ты такая же глупая маленькая купчиха, как вся эта деревенская лимита, которая перебралась в Нижний Горький, в Москву, в Париж, в Лондон и хапает жадными ртами все, что ни попадется. Вы жрете мир вокруг себя — без разбору, без приправы — и думаете, что все такие же, как вы, жрущие все подряд купцы и купчихи? Вы тупые пираньи, вот вы кто! — злобно выкрикнула Ларисса.

«Почему она так беснуется? — подумала Лерон. — Можно подумать, я ее невесть как оскорбила? А ведь я всего лишь правду сказала. Правда, конечно, может быть самым страшным оскорблением… Но ведь я открыла ей еще не все! Сейчас ты у меня еще и не так запоешь!»

Она, эта подмененная Лерон, наслаждалась новым своим положением, наслаждалась властью над Лариссой и торопилась использовать эту власть.

— А хотите, я отдам вам половину своей доли наследства? — сказала она, исподтишка наблюдая за лицом Лариссы: вот сейчас оно озарится алчностью, вот сейчас станет лицом жрущей все без приправки пираньи…

Ничуть не бывало.

Лицо Лариссы по-прежнему оставалось злым, не более того.

— Что ты из меня дурочку делаешь? — огрызнулась она. — Издеваешься?

— Да почему? — пожала плечами Лерон. — Я же не дура. Напрасно вы меня идиоткой считаете. Я же прекрасно понимаю, что вам не я нужна, а деньги. А мне не деньги нужны, а свобода. Свобода от Микки. Я не хочу быть его женой! Хочу с ним развестись. Ну зачем мне муж — голубой, сами посудите?

Сказать, что Ларисса посмотрела на нее изумленно, значило ничего не сказать. Вообще-то Лерон ее понимала. Наверное, она могла бы просто бесплатно послать Микку туда, куда вообще всем голубым дорога, а она еще деньги — «командировочные»! — ему предлагает. Конечно, Ларисса поняла, что не все здесь так просто…

— Я могу вам даже не половину, а семьдесят процентов отдать, — горячо сказала Лерон. — Я ведь все равно в этом ничего не понимаю, во всех этих делах, в добыче драгоценностей, вообще в драгоценностях… пусть этим занимается тот, кто хоть что-то в этом кумекает, а я бы просто проценты получала, и все. Вам ясно?

— Ничего мне не ясно, — честно призналась Ларисса. — Ты к чему клонишь-то? Чего тебе надо, кроме того, чтобы Микка тебе развод дал? Ведь что-то тебе нужно, я правильно понимаю?

— Правильно понимате, — кивнула Лерон. — Я хочу, чтобы Микка отступился от Жужки.

— Господи… — пробормотала Ларисса, хватаясь за сердце, а потом так захохотала, как Лерон даже и вообразить не могла.

— Ты что же, решила одного голубого на другого променять? — взвизгнула наконец Ларисса, оборвав смех. — Одному отступного заплатить, другого купить? Нет, я вообще с этой деревенщиной ничего понять не могу… Не может леопард изменить пятна свои, слышала такое выражение?! Ты ничего не понимаешь, ты вообще не способна осознать, что такое гомосексуализм, у нас даже мозг устроен иначе, чем у вас, натуралов. Честное слово, это правда, даже исследования особые проводились…

— Чепуха, — упрямо перебила Лерон, стараясь не показать, что у нее обрывается от ужаса сердце. — Это вы нарочно говорите! Если Жужка не будет постоянно подвергаться искушению, он изменится. Станет жить нормальной жизнью. Он будет счастлив.

— Ну и что ты для этого сделаешь? — пожала плечами Ларисса. — В терем его посадишь? В башню, чтобы до него никто не добрался? Или в подвал без окон, без дверей? Да для него в каждом мужчине — искушение, неужели непонятно? Он другой, пойми, идиотка несчастная, он — другой! То, что приемлемо для тебя, ненормально для него. Ты бы хоть спросила его для начала, хочет ли он этой твоей так называемой нормальной жизнью жить? Хочет быть счастливым по-твоему? Это означает отказ от многого, очень многого, к чему он привык, без чего не может обходиться и жить не может.

— Думаете, я верю хоть одному вашему слову? — с ненавистью посмотрела на нее Лерон. — Я другому верю. Тому, что каждый человек мечтает жить, как положено, чтобы его любили, мечтает, чтобы у него семья была, дети! А все остальное — или порок, или болезнь. И это лечится, верю! Даже накроманов вылечивают… Ладно, черт с вами со всеми! Я беру назад свое предложение. Ну, насчет процентов. Считайте, что я вам ничего не говорила. Я сама со всем этим разберусь! И прямо сейчас пойду к Жужке и все ему расскажу. Про месторождение, про деньги. Но сначала я скажу ему, что люблю его, жить без него не могу и свою жизнь за него готова отдать, с откоса броситься, на преступление ради него готова… И посмотрим, кого он выберет, меня или Микку, который… — От воспоминаний о брачной ночи у нее перехватило горло. — Который страпоном вашим…

Она не могла больше сказать ни слова.

— Дура… — низким голосом пробормотала Ларисса. — Проклятая деревенская дура! Ишь, как заговорила! Когда из нищеты мы с Миккой тебя вытащили, ты хвостом перед нами пыль мела. Вспомни-ка! Руки готова была мне целовать! Не раздумывая, замуж бросилась! А теперь как запела? Правда, что именно бытие определяет сознание! Богатой себя ощутила! Могущественной? Забыла, чем ты мне обязана? Да если бы я тогда в библиотеку вовремя не вошла, неизвестно, что с тобой было бы, осталась ли бы ты вообще жива, если бы тебя ручкой от метлы распечатали! Страпон ей не понравился, видите ли!

— Что?! — пробормотала Лерон, сама себя не слыша. — Что вы сказали? Откуда вы знаете про ручку от метлы?

— Что? — вскинула брови Ларисса. — То есть как это — откуда я знаю? — И осеклась.

Кажется Лерон или эта мысль уже мелькала раньше в ее голове? Неужели она только сейчас все поняла… Господи, какое коварство, как можно было так с ней поступить…

— Неужели это вы сделали?! — воскликнула она, с ненавистью глядя на Лариссу. — Неужели вы это подстроили? Вовремя вошли… конечно, вовремя, если заранее знали, что там происходит, в библиотеке! Кого вы подкупили? Наших, из Правобережной? Может, мужа моей лучшей подружки? Или своих сообщников городских привезли?

Ларисса высокомерно пожала плечами:

— Слышать не могу, что за чушь ты городишь. Просто не могу слышать, понимаешь?

— Да нет, это я не могу слышать то, что вы сейчас начнете в свое оправдание плести! — закричала Лерон. — Все было придумано, чтобы меня покрепче к рукам прибрать! Все было заранее готово, поэтому и получилось так стремительно — и венчание, и свадьба. Но больше ничего не будет! И не оправдывайтесь, у вас все на лице написано. Ничего у вас больше не выйдет! Я немедленно иду в ЗАГС и забираю свое заявление. А что я буду делать дальше, вас не касается! Буду жить, как хочу и с кем хочу, только не с вами и не с вашим Миккой. Без гражданской регистрации церковный брак недействителен, вы сами знаете, конечно. Микка ничего сделать не сможет. Месторождение, ради которого вы мою жизнь изломали, вам никогда не достанется!

Вот теперь Лерон впервые поняла, что значит выражение: на человеке нет лица… Только что это было лицо Лариссы — знакомое, несмотря на выражение ярости и бессильного гнева. И вдруг все черты словно бы стекли с него, осталась одна пустая белая маска, которая даже отчаяния не выражала — одну только безмерную усталость оттого, что все кончилось, все расчеты оказались неверны, все наполеоновские планы рухнули, впереди — пустота, и цель не оправдала, не оправдала средства! Эта безликость лица Лариссы стала для Лерон самым красноречивым признанием того, что она все угадала правильно, что обвинения свои бросала не зря. Она словно бы видела, как разваливается перед ней на кусочки опустошенное сердце Лариссы — сердце, которое много лет жило одной-единственной мечтой. Теперь все надежды на исполнение этой мечты рухнули. И точно так же рухнули все барьеры, которые воздвигла вокруг себя Ларисса. Рухнули все оковы, в которых она держала себя, и Лерон увидела, как слезы полились по этому опустошенному лицу, услышала, как хриплый, безжизненный голос прорыдал:

— Да, ты своего добился, муженек… Ох, будь ты проклят, Шторм! Ты искалечил всю мою жизнь! Ты выбрал себе правильную кличку! Словно истинный шторм, ты смел все на своем пути. Но неужели ты веришь ему, Лерон? Он приберет к рукам не только тебя, но и твою долю в месторождении! Сейчас он по какой-то причине не может без тебя обойтись, но, как только начнется разработка, он убедит тебя передоверить ему все дела, а потом просто-напросто уберет тебя. Избавится от тебя! Одумайся, Лерон! Да, я во многом виновата, но я делала это не только для себя, но и ради тебя. Ты ни в чем не знала бы отказа… Если тебе так нужен Жужка, может быть, я смогу тебе помочь… Если бы ты осталась с нами, у Шторма ничего бы не вышло, он и раньше не мог со мной сладить, не сумеет и теперь. Но мы должны быть вместе! Он это понимает, не зря же он подзуживал Шестакова развестись со мной. Старые связи мои, моего отца, его друзей — ведь это их дети сейчас у власти, а Коржакову от своего прошлого не отмыться, как ни старайся!..

Речь Лариссы стала вовсе уж бессвязной, но Лерон и не пыталась вникать в ее смысл. Одно слово из этой мешанины криков и слез зацепило ее, и не просто зацепило, а словно бы в самое сердце ударило.

Шторм!

— Кто такой Шторм? — тихо спросила она, и что-то такое было в ее тоне, отчего Ларисса мигом прекратила истерику и низким от слез голосом, но сдержанно ответила:

— Это Коржаков. Это его тюремная кличка. Шторм — мой бывший муж. У меня была непростая жизнь, я никогда не была праведницей…

— Что такое — Шторм?! — выкрикнула Лерон, которой меньше всего на свете была интересна жизнь Лариссы, как праведная, так и неправедная.

— У него татуировка вот здесь, на правом предплечье, — показала Ларисса. — Такие синие буквы — Шторм… Лерон! Что с тобой?!

Да ничего особенного. Просто она почувствовала, что сейчас умрет от ужаса. Умрет от воспоминаний…

Тот жаркий день, электричка, набитая народом… несколько мужчин, взявших их с Миккой в кольцо, тыкавшие в них свои ножи, те, которые их… Нет, невозможно вспомнить об этом. И невозможно забыть.

Шторм! Тот человек — да человек ли он?! — насиловавший Микку, а он смог наконец овладеть Лерон…

Это была не случайность. Это была тщательно продуманная встреча! Она вдруг вспомнила слова нотариуса — о том, что Коржаков всеми доступными способами пытался помешать ее браку с Миккой. Пытался, да. Он устроил для них этот позорный кошмар в поезде, надеясь, что Лерон убежит сломя голову от такого мужа. Она и убежала бы, если бы не Ларисса. Тогда он послал к ней Вишневского, чтобы тот сначала поселил в ее душе тревогу, а потом убедил поинтересоваться завещанием. Да, Коржаков любым способом хотел поссорить ее с Лариссой и Миккой, переманить ее на свою сторону. Интересно, а как он рассчитывал строить с ней деловые отношения? Тоже через посредников? Никогда не встречался бы с ней, понимая, что она узнает его, в какой бы обстановке они ни увиделись?

А она узнала бы? Или нет?

Его лицо, это хмурое, агрессивное, недоброе лицо… лицо человека, для которого не существует ничего святого. Лерон так старательно изгоняла его из памяти, но она видела его, видела… Видела — потом.

И вдруг она вспомнила — где. Это Шторма изобразил Жужка на своей картине «Гибель Гиацинта»! Это Шторм поддерживает умирающего юношу! А юноша — сам Жужка…

Лишь только Лерон вспомнила о своей любви, как мигом забыла обо всем остальном: о своей боли, о своем ужасе. И голос Лариссы, которая все это время испуганно тормошила, окликала ее, наконец проник в сознание:

— Лерон! Да что с тобой? Очнись?! Скажи, что с тобой?!

— Погодите, — слабо отмахнулась Лерон. — Ничего со мной. Ничего… Скажите, скажите ради бога, а Жужка — он знаком с этим вашим Штормом? Знаком с Коржаковым?

У Лариссы стало странное выражение лица. И голос звучал так странно…

— Не знаю. Я даже и в мыслях такого не держала, но заподозрила, когда… когда увидела эту мерзкую рожу на той его картине… ты поняла, на какой. Как ни старался он придать Шторму неземную красоту, я узнала этого подонка. Сначала думала, что мне померещилось. Потом вспомнила кое-какие разговоры о том, что у Жужки есть серьезная поддержка в криминальных кругах, отсюда все эти его беспрестанные выставки, шум вокруг них, эта пресса, которая кричит о каждом мазке его кисти, эти зарубежные вояжи… Я спросила впрямую, знает ли он Коржакова. Он не захотел отвечать. Просто буркнул, что это не мое дело. А Микку вообще послал далеко. Я думаю, они знакомы, Жужка и Шторм. И единственное место, где они могли встретиться, — это в тюрьме.

— Где?.. — с трудом проговорила Лерон губами, которые вдруг перестали слушаться.

— На звезде! — грубо ответила Ларисса. — От тюрьмы да от сумы не зарекайся, слышала такое выражение?

Да. Такое выражение она уже слышала…

* * *

Алёна осторожно приподняла щеколду и вошла во двор. Огромный мохнатый пес, который вполне мог без ущерба для здоровья зимовать на полюсе холода, приоткрыл один глаз, но даже не гавкнул, увидев ее. Дело было то ли в жаре, конечно, обессилившей его, то ли в том странном, почти гипнотическом воздействии, которое Алёна производила на собак, особенно больших, страшных, свирепых и умных. То есть всякая пузатая коротконогая мелочь могла ее запросто облаять, но вот такие выдающиеся образцы собачьей породы мигом чуяли в ней высшее существо и отходили на запасные рубежи. Ах, кабы люди вот так же чуяли в ней особу куда более значительную, нежели это могло показаться на первый взгляд!..

Но люди вообще уступают собакам в сообразительности, это еще кто-то из классиков подметил, только Алёне сейчас недосуг было вспоминать, кто именно.

— Привет, — шепотом сказала она псу. — Извини, гладить тебя мне некогда, может, на обратном пути… если время останется.

Или если он вообще будет, этот обратный путь!

Кругом стояла тишина. Ничто не указывало на наличие в доме большого семейства. Впрочем, Алёна предполагала это с самого начала.

Она поднялась на крыльцо и приоткрыла дверь. Путь лежал через до невероятности захламленную прихожую, и Алёна брезгливо поморщилась — она была весьма чувствительна к запахом, а здесь воняло какой-то душной кислятиной. С таким же выражением лица она и вошла в следующую комнату, вернее, кухню, и тут же брезгливая гримаска уступила место ехидной улыбке, потому что в этой кухне около холодильника стоял Смешарин: жуткие тренировочные штаны, майка задрана, пузо свешивается через резинку штанов, одной рукой он это пузо почесывает, другой держит бутылку пива… пластиковую бутылку! — и хлещет из горлышка эту гадость…

Честное слово, первым побуждением Алёны было дать деру немедленно, вот сию секунду. Нет от страха, вовсе нет. При мысли о том, что придется общаться с человеком, который залпом пьет пиво, к тому же, из горлышка пластиковой бутылки, у нее от отвращения ноги задрожали. С другой стороны, она от души надеялась, что общение ее со Смешариным окажется не очень долгим, что на помощь ему явятся более окультуренные образцы человеческой породы… несомненно, более опасные при ближайшем рассмотрении, но от них хотя бы бурдой прокисшей разить не будет!

— Привет, — сказала Алёна и лучезарно улыбнулась. — Осторожнее, не подавитесь. Ничего, что я без стука?

Смешарин отнял ото рта бутылку и уставился на Алёну не то озадаченно, не то смущенно:

— Привет. А как же тебя Бухой пропустил-то, не тявкнув?!

Бухой, легко вычислила наша на диво логично мыслящая героиня, это пес. Бедолага… как корабль назовете, так он и поплывет!

— На меня собаки не лают, — усмехнулась она. — Я волшебное слово знаю.

— Чего приперлась-то в такую рань? — не спешил проявлять гостеприимство Смешарин. — Мы же через два часа уговаривались? Я вон, видишь, еще не это… не готов… — И он сделал странное движение ногами, как бы подчеркивая неприглядность своих штанов и шлепанцев… ну да, на нем были еще и пластиковые шлепанцы выцветше-розового цвета сорок-последнего номера.

— Да пустое все это, — великодушно отмахнулась Алёна. — Чепуха. Я пришла так рано, потому что мне интересно было познакомиться с вашей семьей. Но, вижу, никого дома нету? Я, собственно, так и думала.

— Эй, а тебе чего до моей семьи? — набычился Смешарин. — Ты хоть к ней лапы-то не протягивай!

— С вашего позволения, у меня не лапы, а руки, — обиделась Алёна, вспомнив, как несколько раньше он уже называл ее лицо рожей. — И к кому я их уже протягивала?

Выражение лица (рожи, нужное подчеркнуть) у Смешарина было по-прежнему тупое и как бы ошарашенное, но в глазах мелькнула острая досада, и Алёна догадалась: он свою обмолвку понял, спохватился, он — совсем даже не такое бестолковое бревно, каким хочет показаться… впрочем, это ей и раньше было ясно. Но тем лучше. Можно перестать притворяться.

— Вы полный собор уже успели протрубить или нет? — спросила она насмешливо.

— Чо? — насторожился Смешарин, выпучив глаза для усиления эффекта.

— Через плечо, — поморщилась Алёна. — В детстве у нас такая поговорка была: через плечо да по лбу! Я имею в виду, сообщников своих созвали уже?

— Каких сообщников? — еще пуще выкатил глаза Смешарин.

— Сообщников по убийству господина Коржакова. Тише, тише, не падайте в обморок и не тратьте время на бесцельные восклицания! — выставила она ладонь. — За что вы продали своего бывшего подельника и товарища по зоне? В чем конкретно выражались ваши тридцать сребреников? В доле в разработке месторождения красного шерла? Или просто в том, что его предприятие по грузоперевозкам перейдет к вам?

Алёна Дмитриева никогда не играла в покер, но блефовать жизнь научила ее виртуозно. Она ни о чем толком не знала, совершенно ни в чем не была уверена, кроме главного, и поэтому ничуть не удивилась, что Смешарин не зациклился на конкретном содержимом пресловутых тридцати сребреников, а тоже сразу перешел к главному:

— Кого это я предал и когда? Что ты городишь, ненормальная? Или тебе не только нос той пряжкой расшибли, а зодно и мозги вышибли?

Нет: он все еще пытается ваньку валять.

— Понимаете, Павел Степанович, — светским тоном проговорила Алёна, — только идиоту не ясно, что убийство Коржакова было очень тщательно организовано. Использование кураре или чего-то вроде него, галалина, тубокурарина, не знаю, еще каких-то кураре подобных препаратов — это дело не простое. Согласитесь, вряд ли кто-то будет шляться по улицам со шприцом, наполненным этой гадостью, в надежде просто встретить Коржакова и уколоть его. Для того, чтобы убийство удалось, требовалось, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте. Доставить его туда могли только вы. Доставить — и подставить. И вы это сделали!

Надо отдать должное Смешарину — ваньку валять он перестал немедленно. Молчал, но Алёна уловила взгляд, брошенный им на настенные часы. Он ждал, он торопил время, он боялся Алёны, он жаждал появления тех, кому сообщил, что писательница Дмитриева будет у него во столько-то… он дал им срок как следует подготовиться, но Алёна не собиралась им этого времени давать. Только и не хватало, чтобы, откуда ни возьмись, явилась Ларисса Сахарова со шприцем наперевес… или кто-то еще…

— Думаю, такой человек, как Коржаков — или Шторм, как его называли, — не доверял бы первому попавшемуся человеку. А вам он доверял. С чего вдруг? Чем вы это заслужили? Думаю, что и вы были со Штормом в заключении. Думаю, вы повязаны с ним каким-то общим делом. Кровавым… Я примерно представляю себе, что это было, но…

Черт бы подрал товарища Бергера с его чистоплюйством, гневно подумала Алёна. Как ей нужна информация, которую получить ему было — только руку протянуть, а он не захотел!

Смешарин издал какой-то звук, средний между рычанием и мычанием, и двинулся на Алёну, как разъяренный бык. Она сунула руку в предусмотрительно открытую сумку и выхватила… пистолет.

Ну а как же? Какая героиня детективов или, по крайней мере, их сочинительница ходит без оружия?! Пистолет, правда, был газовый, долгие годы лежавший без всякого употребления, но несколько месяцев тому назад опробованный… это стоило Алёне Дмитриевой немалой нервотрепки, но зато теперь у нее имелось оформленное по всем правилам разрешение на его ношение и применение! [Об том можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Последний взрыв» (издательство «ЭКСМО».]

Во время своих блужданий по Интернету она вычитала, что отличить газовик от его боевого аналога может только о-очень сведущий человек, что беглым взглядом это сделать невозможно… черт его знает, может, Смешарин таким человеком был, а может, и нет, тут Алёне приходилось рассчитывать только на знаменитый русский авось, потому что компетентные органы в лице товарища Бергера отказали ей в своей поддержке.

Смешарин отшатнулся, и у Алёны радостно дрогнуло сердце… но отнюдь не руки, сжимавшие «беретту». Он не отличил! Авось шанс вывезет, как ему и положено!

— Можете не сомневаться, что я сюда не одна сюда пришла, — сообщила она, изо всех сил стараясь не показать, как трясутся ее поджилки. — Поэтому ведите себя в рамках приличий.

— Да ладно врать, — вздохнул Смешарин. — Еще тебя одну Бухой пропустил бы, коли и правда ты из таких, на кого собаки не лают. Но никого другого — ни-ни! Особенно мужика какого-нибудь. Так что одна ты пришла. Но это уже дела не меняет. Убери газовик — не ровен час, выпалишь, так вони не оберешься, только все дело испортишь. Чего меня такой ерундой пугать, я не из таковских, да и ладно, я и так давно понял — всё, швах дело. Я так и ждал, что меня либо сам Шторм погубит, либо его бывшая баба. Они — два сапога пара.

Алёна опустила руку с не оправдавшей ее чаяний «береттой». Чувствовала она себя весьма глупо. Итак, Смешарин оказался все же дока в вопросах боевого вооружения! Впрочем, этого следовало ожидать, если он в самом деле… как это говорят… чалился. Не стоит недооценивать противника. Алёне еще повезло, что он не кинулся на нее всей своей разбухшей от пива массой! И нужно как можно скорее согнать со своей физиономии налет растерянности, взять себя в руки и ошеломить Смешарина догадливостью.

— Бывшая баба Шторма — это Ларисса Сахарова? — небрежно осведомилась она — и была вознаграждена туповатым изумлением, сверкнувшим в унылых глазах Смешарина.

Он вздохнул. И это было красноречивее всякого признания.

— Ну да, — удовлетворенно кивнула Алёна. — Я так и думала. Так и знала, что это она — заводила всего этого дела! И вовлекла сюда и сына, и невестку, и этого несчастного художника, и его брата. И вас с пути сбила, подкупила…

— Какого еще брата? — недоумевающе спросил Смешарин. — Не было никакого брата. И зря ты всех собак на Лариску навешиваешь. И переговоры со мной не она вела, а Женька, ну, художник этот, и вообще, я точно знаю, что там у всех были причины со Штормом разделаться, всем он жизнь успел изгадить.

— Как — не было брата? — нахмурилась Алёна. — А кто же тогда…

И осеклась. Ее вдруг осенила догадка… смутная пока еще, по сути дела, даже не осенила, а так, забрезжила в уме… но многое благодаря ей могло быть объяснено, а прежде всего — тайна двух царапин на локтях Шторма. И становилось понятным вороватое выражение лица Ильи на фотографиях Андрея. И то, почему ему позвонила именно Лерон, а не Ларисса. Очень многое прояснялось! Но Смешарина в эту догадку посвящать не следовало. Это точно! Сначала надо вытянуть из него максимум подробностей.

— Ладно, господь с ним, с братом, — торопливо сказала Алёна. — Видимо, я что-то напутала. Это не важно. Вы мне лучше скажите — перед художником-то Шторм чем провинился? Их пути где пересеклись? У него какие причины ненавидеть Шторма?

— Нашла дурака — тебе рассказы рассказывать, — фыркнул Смешарин. — Если умная такая, то и сама знаешь. А не знаешь, так переживешь.

Алёна посмотрела на него с сожалением. Он, конечно, вряд ли ходит на выставки модных художников. Ему и невдомек, что Жужка, поддавшись неодолимому соблазну, который одолевает всех без искушения творцов: обнажиться перед публикой и бичевать себя при народно, — исповедался в своем несчастье перед огромной массой людей. Пожалуй, никто, кроме Алёны, ничего в этой исповеди не понял, слишком страшна, неправдоподобна, по сути дела — ирреальна была она. Да и Алёна поняла лишь потому, что знала об убийстве Шторма и не сомневалась, что именно Жужка принимал в нем самое активное участие.

— Я все знаю, — кивнула она. — Меня только какие-то подробности могут интересовать, но суть мне известна.

— Ну и подавись своей сутью, — проворчал Смешарин. — Кому от этого прок, от того, что ты все знаешь? Заявление в милицию подашь, что ли? Да кто тебе поверит?

— А почему вы думаете, что я его уже не подала? — заносчиво спросила Алёна. Разговор начал принимать какой-то не тот оборот, и ей это не понравилось…

— Да черта с два ты одна сюда приперлась бы, если бы подала, — объяснил Смешарин. — Небось понимаешь, что в змеиное гнездо сунулась. Мы все один за другого стеной стоим, потому что, хоть Шторм и заслуживал самой мерзкой смерти, мы за ним в могилу лезть не намерены. Нам проще тут тебя угробить — и концы в воду спрятать. Так, что никакой комар носа не подточит!

— Как это? — тупо спросила Алёна. — Как угробить?!

— Молча, — вздохнул Смешарин и вдруг пошел на нее, расставив свои мощные лапищи. — Сейчас сцапаю да шею-то и сверну, пикнуть не успеешь. А потом придумаем что-нибудь. У нас тут гаражи неподалеку строятся — туда и сунем, в какой-нибудь пустой, и, пока найдут тебя, уже и забудут, кого и зачем искали.

С каждым словом он подступал все ближе и ближе к Алёне, и она уже оказалась притиснута к самой стене, и глаза его, тупые, равнодушные и к ней, и к ее жизни и смерти, осоловелые от пива, надвинулись, и нахлынул волной этот омерзительный запах, и тошнота подкатила к горлу, и она перестала дышать и в ужасе подумала, что…

Ничего подумать она не успела, только прилив ледяного, влажного ужаса ощутила, когда голос, спокойный и насмешливый, вдруг заставил Смешарина замереть, а Алёне дал возможность перевести перехваченное смертельным страхом дыхание:

— Эй, Пашка, если ты задумал душегубство учинить, позаботься, чтоб хоть свидетелей не было, а то ведь не отбрешешься потом!

Смешарин повернулся — неуклюже, словно заблудившийся в трех соснах бык, — и Алёна увидела Илью Вишневского, который стоял, прислонившись к притолоке, сунув руки в карманы, и с откровенным интересом оценивал попытку убийства писательницы Дмитриевой.

— А ты как сюда попал, адвокат?! — вскричал Смешарин. — Ты как сюда попал?! Тебя почему Бухой не тронул?!

— Слово знаю, — усмехнулся Илья. — Волшебное.

— Развелось вас, волшебников, на нашу голову… — с ненавистью проворчал Смешарин. — Как подменили собаку! Иди отсюда, не мешай. Чего тебе надо? Не твое это дело, ты и не знаешь ничего. Твое дело — сторона! Шторма жалко стало, который тебе деньжат отваливал несчитано? Да ладно, брось, ты же к этой девке, как ее, невестке Ларисскиной, уже в душу успел влезть, она тебе и будет теперь платить, если эта вот приблуда не помешает.

— Ну, во-первых, к девке этой в душу не я, а братец мой влез, так что зря ты меня в меркантильности обвиняешь, — хохотнул Илья. — А во-вторых, мое дело как раз не сторона, тут ты глубоко ошибаешься.

— Не пойму я что-то ничего, — тупо проговорил Смешарин. — Опять про братьев каких-то толковать начали… Это к чему?

— К тому, — терпеливо пояснил Илья, — что убивать эту, как ты выразился, приблуду — глупо. Прежде всего потому, что она и впрямь успела уже о своих открытиях разболтать, где не надо. И тут нам отделаться легким испугом, как в истории со Штормом, не удастся. Так что убери руки, Павел Степаныч, и давай лучше спросим барышню, чего она хочет за молчание. Причем советую не тянуть время, потому что если мы с тобой еще можем сухими из воды выскочить, то, когда Ларисса сюда притащится, ситуация осложнится на порядок. А что касаемо братьев, то я — брат Женьки, вот какая история!

— Как это? — недоверчиво спросил Смешарин.

— Не понимаешь, что ли? — завел глаза Илья. — Мать одна, отцы разные. Только и всего. Она ушла к другому мужику, Стахеев его фамилия была, нас бросила. Стахеев ее тоже бросил вскоре, беременную, но она уже назад не вернулась. Я у отца воспитывался, знать про братишку не знал, а еще долго не ведал, что мама умерла в больнице. Она стала наркоманкой. Потом, после ее смерти, Женька меня нашел. Мы с ним вдвоем остались, потому что мой отец тоже умер к тому времени. Маму он так и не простил, а я его простить не мог: он знал, как она жила, как умирала, а мне ни словом не обмолвился. Все могло быть иначе, если бы мы ей помогли… это ведь родная мать… в память о ней я Женьку к себе взял, помогал ему, чем мог. Я тогда уже учился на юрфаке — и вот выиграл грант на поездку в Йельский университет, это было десять лет назад. Это фантастическая удача: ведь учиться там — вопрос не только престижа, но и хорошего достатка (год стоит порядка тридцати четырех тысяч долларов, а всего учиться — четыре года). Уезжать оттуда на каникулы я не мог — не на что было. И вот именно в это время Женька угодил в одну компанию. То ли наследственность в нем взыграла, то ли что — но пристрастился он к дури. Накурились, напали с дружками на какую-то девчонку, изнасиловали… То есть она из их же компании была, оторва какая-то, но изнасилование есть изнасилование. Женька клялся потом мне, что не участвовал в этом, но на суде ему доказать ничего не удалось. Я о случившемся не знал. Он мне не сообщил, и никто из знакомых тоже не сказал. Он упросил — понимал: если я уеду из Йеля, то назад вернуться уже не смогу. Загремел он по групповой статье в колонию для несовершеннолетних. И в то время, когда его и других транспортировали в эту колонию, они оказались в пересыльной тюрьме с этапом рецидивистов. Те задумали побег, но дело сорвалось. В ярости захватили они заложников. Среди них оказался Женька… Администрация пересыльной тюрьмы на условия этих сволочей не шла — и правильно делала, но при этом они историю эту в тайне от всех держали. Пытались подавить бунт своими силами, но рецидивисты только еще сильнее разошлись. Кого-то из заложников убили, Женьку изуродовали. Знаешь как?

Илья мрачно глянул на Алёну. Она кивнула, чувствуя, что тошнота снова подкатила к горлу от одних только мыслей об этом.

— Вот именно, — кивнул Илья. — Сначала в игрушку свою превратили, потом… потом кастрировали. Он чудом выжил. Был среди рецидивистов человек по фамилии Коржаков. Только потом, через много лет, выяснилось, что он был зачинщиком бунта, но его прикрывали свои. Боялись его хуже смерти. И когда бунт все же подавили, запуганные им заключенные дали показания, что руководил всей этой кровавой бузой совсем другой человек, убитый в перестрелке. Понятно, что сроков им понадбавили, но Коржаков умел сухим из воды выходить. Тем более что за него горой стояли трое из заложников. Фамилии их — Шестаков, Смешарин и Стахеев. Женька…

— Вот, значит, как… — пробормотала Алёна, покосившись на угрюмого Смешарина. — Но почему ваш брат… почему он заступался за Шторма?!

— Он без памяти был, когда его первый раз… ну, это… в очко, значит… — неловко пробурчал Смешарин. — А потом от потрясения память потерял. Забыл, что все затеял Шторм. А потом, когда угар весь сошел, Шторм решил на чужом горбу в рай въехать. Он дело так повернул, как будто другой бунтом руководил, а он, мол, стоял за переговоры с ментами. А нас с Шестаковым он застращал до смерти, что с семьями нашими расправится. С близкими нашими! Мы и молчали. К тому же Шестакову он долю пообещал в прииске. Все знали, что Шестакова выпустить должны, за него адвокаты горой стояли, его тесть сражался за него. Вот Шторм со смеху-то покатывался, когда узнал, что Шестаков — зять Сахарова! Ведь его дочь была когда-то женой Шторма. Она тоже знала о месторождении. Не пойму я только одного: как Шторм проведал об этом красном шерле? Он еще до встречи с Шестаковым про Белую полоску знал.

Вишневский пожал плечами:

— А меня это никогда в жизни не интересовало, честно сказать.

— Его дед или прадед был геологом, — объяснила Алёна. — Василий Коржаков. Я нашла упоминание о нем в Интернете. Он еще в начале прошлого века уверял, что залежи красного шерла в Правобережной — богатейшие. Шестаков не мог об этом не знать, как местный житель. И Ларисса знала: и от первого мужа, и от Шестакова. То есть это была подходящая компания. Но что дальше было с вашим братом? — обратилась она к Вишневскому.

— До меня все же дошла весть о том, что произошло на пересылке, — сказал Илья. — Я вернулся, все бросил к чертям… нашел Женьку в психушке. Он лежал в отдельной палате, лучшие врачи, то да се. Финансировал все это Коржаков, через свои связи, которые у него оставались на свободе. О той страшной роли, сыгранной им в жизни моего брата, я и не подозревал. Воспринимал его как благодетеля. Тем паче что он помог мне получить хорошую работу. Нет, не стоит думать, что он меня к своим делам привлекал. Думаю, он меня немного опасался. Собственно, только недавно он дал мне одно поручение… впрочем, это к делу не относится, — отмахнулся Илья. — Зато с Женькой он носился, как с родным сыном. Он ведь был во многом ненормален и сам, этот Шторм. Думаю, ему доставляло какое-то извращенное удовольствие помогать парню, которого он превратил в недочеловека и привил самые порочные наклонности. И он любил балансировать на самом краю пропасти: оплачивал лучших специалистов, которые должны были вернуть Женьке память. Все было напрасно… Зато после того, как Женька вышел из психиатрической лечебницы, у него вдруг прорезался талант художника. То есть талант и раньше был, но после болезни брат уже не мыслил себя никем иным. Шторм финансировал его очень щедро, помог ему сделать себе имя, стать по-настоящему известным в определенных кругах. Вся эта гомосексуальная братия своих очень поддерживает, а Женьку порой так переклинивало, что он вообще забывал о том, что он — мужчина. Кто-то из врачей сказал Шторму, что Женьке поможет возможность хотя бы временно изображать из себя женщину — одеваться именно так, вести себя так…

— И тогда Шторм придумал Евгению Стахееву, директрису магазина «Красный шерл», где продавались образцы каменья хери, добытые контрабандно, — проговорила Алёна, так сказать, в сторону и была вознаграждена той оторопью, в которую на миг впали Смешарин и Вишневский. Впрочем, насчет вознаграждена… да нет, никакого особого удовольствия эта оторопь ей не доставила. Вообще никакого, если честно. Хоть она и готова была к чему-то подобному в истории Жужки, все же подробности оказались слишком ужасны. Бедный мальчишка… бедный сумасшедший красавец!..

— Сама нарыла или все же Бергер помог? — недобро покосился на нее Илья.

Она вспомнила запах парфюма «Agent Provocateur», серьгу-скобочку, слово tempesta, свои блуждания по Интернету, вспомнила эксперименты с Adobe Photoshop'ом, догадки, домыслы, размышления, случайно услышанные и самым причудливым образом истолкованные слова… как оказалось, совершенно правильно ею понятые…

— Честно скажу, что Бергер мне в этом деле не помог ни одним словом, — сухо ответила Алёна. — Он и в самом деле тебе друг. Все, что я знаю, я узнала сама — выведала или догадалась.

— Да за каким чертом ты все это рыла?! — всплеснул руками Смешарин. — Ну вот плохо тебе спалось, что ли? Или деньги тебе за это платят?

— Да нет, — усмехнулась Алёна. — Мне, в отличие от вас, никто ничего не платил. Меня просто попытались подставить, подвести под монастырь, а я почему-то не люблю, когда из меня идиотку делают. Я так понимаю, что идея заставить Лунину изменить свои показания принадлежала Лариссе? А Жужка воплотил этот замысел в жизнь? Жаль, что он забыл надеть парик Евгении — тогда мне труднее было бы догадаться, что это он приходил к Луниной. А потом Ларисса решила избавиться от компрометирующей блузки, да? Но это же глупо было, совершенно глупо, как ты этого не понимаешь? — с досадой взглянула она на Илью.

Тот хмыкнул, и Алёна поняла значение этой ухмылки.

— Ах да… — проговорила она, кивнув. — Я совсем забыла… Ларисса ведь даже не знала о твоем участии!

— Догадливая ты барышня, как я погляжу, — снова усмехнулся Илья.

Смешарин растерянно переводил взгляд с Алёны на Илью и обратно, но ни тот, ни другая не собирались вдаваться в подробности своих быстрых переговоров. Смешарин знает только то, что должен был знать. Ну и вот и хватит с него, в самом-то деле!

— Значит, у всех были свои причины расправиться с Коржаковым, — сказала Алёна. — Я не знаю, что вело саму Лариссу, ее пасынка и Лерон. Я могу только догадываться, что это каким-то образом связано с деньгами, с теми невероятными деньгами, которые сулит добыча красного шерла.

— Ну, что касается Лариссы, ты не ошибаешься, — согласился Илья. — У Микки и Лерон были более сложные причины участвовать во всем этом. И это тоже трагедия, хоть и не столь кровавя. Я кое-что узнал от Лерон… Ларисса даже не знает, что я в курсе очень многих ее дел. Но можешь мне поверить — Коржаков провинился и перед ними, да еще как!

— Насчет вас я, думаю, не ошиблась? — повернулась Алёна к Смешарину. — Вам пообещали кругленькую сумму?

— Ты бы пожила десяток лет, зная, что своими руками кровь с рук Шторма отмывала, поглядел бы я на тебя, сучка говорливая, — с ненавистью пробормотал Смешарин. — Неужто и в самом деле веришь, будто все продается и все покупается?

— Извините, — тихо сказала Алёна и подумала, что давно не была так ошарашена, как сейчас. Уж на что в этой истории все могло свести с ума нормального человека, а все же признание Смешарина ее поставило в тупик. — Извините, я…

— Да черт с тобой, — буркнул Смешарин неловко.

— Ты сказал, твой брат потерял память, — повернулась Алёна к Илье. — Но на картинах… понимаешь, я обо многом догадалась именно благодаря им…

— Психиатры, лечившие его, оказались правы, — сказал Вишневский. — Они предрекали, что память вернется, если он даст себе волю в творчестве. Образ Евгении — это тоже было своего рода творчество, но главное — непрестанная работа, бесконечное препарирование своего искаженного мировосприятия. И однажды с памяти Женьки упала та пелена, что заволокла ее там, в пересыльной тюрьме… У него едва хватило сил какое-то время сдерживаться, притворяться… он невольно выдавал себя в своих картинах, а когда Коржаков все же был убит, он дал себе полную волю. Я не мог его удержать, он столько открыл о себе в картинах… разумеется, мне и в голову не могло прийти, что эту исповедь кто-то поймет… я не видел в этом никакой опасности.

— А никакой опасности в этом и нет, — пробормотала Алёна.

— В каком смысле? — настороженно глянул на нее Илья. — Что ты имеешь в виду?

— Мне нужно позвонить, — сказала Алёна. — Можно?

— Почему ты спрашиваешь? — удивился Илья. — А, понимаю. Да делай, что хочешь! Неужели ты думаешь, что или я, или Пашка на тебя набросимся? Все равно, я так понимаю, ты себя каким-то образом обезопасила? Так что, как пишут в детективах, наша игра проиграна?

— Минуточку, — уклончиво проговорила Алёна. — Я только позвоню.

Она набрала номер Бергера. Ответили немедленно. Тогда она знаком призвала Вишневского к вниманию и включила динамик.

— Александр Васильевич, — сказала самым виноватым тоном, какой только была способна изобразить. — Простите меня, умоляю вас!

— А что, уже настало время сказать последнее прости? — отозвался Бергер с какой-то странной усмешкой.

Вишневский и Смешарин настороженно переглянулись.

— Вы о чем? — насторожилась и Алёна.

— В общем-то, ни о чем особенном, — с той же интонацией проговорил Бергер. — Просто вам следует знать, что моя машина припаркована у ворот некоего дома в Слесарном переулке… у того самого дома, в котором сейчас находитесь вы, а также господа Смешарин и Вишневский. Я, видите ли, следил за вами, Елена Дмитриевна, а поскольку я также раздобыл ответы на некоторые из ваших вопросов, то понимаю, что вы сейчас можете находиться в весьма затруднительном положении. И стоит вам только сказать…

— Александр Васильевич, я могу только сказать, что очень жалею обо всех тех вопросах, на которые вам пришлось раздобывать ответы, — сказала Алёна. — Поверьте, я говорю это вполне искренне. Ситуация только на первый взгляд казалась такой… однозначной. На самом деле все в ней иначе. Совсем иначе!

— Я знаю, — холодно сказал Бергер. — Именно поэтому я пока и сижу в машине, а не выхожу из нее. Но вы уверены, что вам не угрожает опасность?

Смешарин протяжно вздохнул. Возможно, это был вздох сожаления, но в такие подробности Алёна вдаваться не стала. Для нее гораздо важнее было то, что Илья чуть заметно качнул головой.

— Я скоро уйду отсюда, — сказала Алёна. — Если хотите, можете подождать меня. Но все в порядке, честное слово.

— Ладно, посмотрим, — буркнул Бергер и отключился.

Некоторое время в комнате царило молчание:

— Почему? — наконец спросил Вишневский, глядя исподлобья.

Алёна легко пожала плечами:

— Не потому, что… не из-за тебя, я имею в виду.

— Я не столь самонадеян, — буркнул он.

— Вот и хорошо, — кивнула она.

Смешарин настороженно переводил взгляд с одного на другую.

— Так ты это, ментов с полдороги завернула, что ли? — проговорил наконец озадаченно.

— Да вроде того, — улыбнулась Алёна.

— Рисковая девка! — восхитился Смешарин. — Тогда тебе мотать отсюда надо. Потому что мы Лариску так запросто с полдороги не завернем.

— Ничего, я с ней сам поговорю, — сказал Вишневский.

— Я только хочу знать, — начала было Алёна.

— О чем?

Она покосилась на Смешарина.

— Павел Степаныч, — мягко сказал Вишневский. — Сделай милость, на минутку оглохни, а?

— Пойду Бухого на цепь посажу, — покладисто согласился Смешарин. — А то впустить он кого хочешь может, а вот выпустить — это вряд ли…

— Давай, обеспечь отступление передовых частей противника, — хохотнул Вишневкий.

Смешарин вышел. Алёна посмотрела, как он прикрывает за собой дверь.

— Илья, а… а твой брат знал, что это ты… — Она запнулась.

— Нет, — быстро ответил он. — Даже не подозревал. Он сам вызвался сделать это. Трое других его прикрывали. Он до сих пор убежден, что… Что это он осуществил свою месть. Но я не мог этого допустить, понимаешь? Довольно того, что меня не было с ним рядом, когда он попал в тюрьму. Грош цена мне — адвокату, юристу! — если я не смог спасти своего брата от страшной муки, а потом какое-то время работал на его мучителя. Я не знал, ничего не знал, но… это очень слабое оправдание. Поэтому я должен был взять на себя смерть Коржакова. Женька не допустил бы этого, конечно. И я просто подменил шприц.

— Что там было-то? — с любопытством спросила Алёна.

— Об этом лучше у Лариссы спросить, — ответил Илья. — Но я бы тебе не советовал углубляться в такие подробности. Какая, по сути дела, разница?! И вообще… тебе и правда пора!

— Да, пора.

В самом деле, вот-вот нагрянет Ларисса со своей свитой.

— Я бы тебя проводил, — сказал Илья. — Но мне надо еще как-то эту ситуацию разрулить. Убедить Лариссу, что ты не опасна, будет довольно трудно.

— Справишься?

— Да как-нибудь.

— Ну, удачи!

Алёна вышла на крыльцо. Полусонный Бухой даже ухом не повел в ее сторону, однако Смешарин стоял над ним с видом бдительного часового.

— До свиданья, — вежливо сказала Алёна и была удостоена в ответ угрюмого кивка.

— Ну что, подвезти вас? — неприветливо спросил Бергер, высунувшись из окошка скромной «Лады».

— Если можно.

Она как-то ужасно вдруг устала, честное слово.

Всю дорогу до ее дома они молчали, и Алёна снова и снова думала, что во всей этой истории есть нечто ирреальное. Вот, например, поведение Бергера…

— Что, не гожусь я на роль героя сериала «Закон и порядок»? — спросил он, словно внезапно заглянул в ее мысли. — Но я, знаете, еще во время своего самого первого дела понял, что закон и справедливость — это разные вещи, иногда и вообще не сопоставимые. Я тогда даже на время из органов уходил, настолько меня это потрясло. Понимаете? [Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Последняя женская глупость», издательство «ЭКСМО».]

— Понимаю, — кивнула Алёна. — Мне проще. Я никому ничем не обязана, никаким правилам, никаким правам и обязанностям. Я одна, и это — все.

— И это все… — задумчиво повторил Бергер. — C'est tout, как говорят французы.

Алёна уронила сумку.

— Может, вас домой проводить? — спросил Бергер, подруливая к ее двору.

— С чего бы? — спросила она неприветливо.

— Да руки у вас дрожат, — проговорил Бергер и поднял сумку. — Хотя, с другой стороны, тут задрожат…

— Вот именно, — согласилась Алёна и подумала: еще одна ирреальность — они говорят вроде бы об одном и том же, но совершено не понимают друг друга.

C'est tout. C'est tout!

— Не надо меня провожать, — сказала Алёна сдавленно и выбралась из неудобной «Лады». — Честно, все в порядке, Александр Васильевич. Спасибо, что подвезли, ну и вообще…

— По-моему, вы сейчас заплачете, — сказал Бергер, глядя на нее из кабины.

— Да, — пробормотала Алёна и в самом деле заплакала. — А что, это запрещено законом?

Он покачал головой и уехал.

Она поднималась по лестнице, еле удерживаясь от того, чтобы не всхлипывать слишком громко. Она и так была притчей во языцах в своем подъезде. Прежде всего оттого, что ее девизом было — она идет по жизни, смеясь. А тут… нет, нельзя, невозможно, никто не должен видеть!..

Мобильный зазвонил, когда она стояла у своих дверей и трясущимися руками не могла найти ключ.

— Алло, — сказала Алёна, даже не взглянув на номер. А что толку смотреть? Это или Бергер с его тевтонской сдержанностью, или Илья. Ни тот, ни другой ей и даром не нужны.

— Алло, — сказал телефон голосом Дракончега. — Я забыл вернуть тебе твои книжки. Ну, стихи, помнишь? «Ты женщина, а это ветер вольности…» Хочешь, я их тебе привезу? Хочешь?

— Да! — сказала Алена, потому что он спрашивал вовсе не о книжках. — Хочу! — И всхлипнула.

— Ты что, смеешься там надо мной? — спросил он подозрительно.

— Это я от счастья, — пояснила она торопливо, утирая слезы. — От счастья! Приезжай скорей!

Content

Арсеньева Елена Проклятие Гиацинтов

Елена Арсеньева  Проклятие Гиацинтов

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий

За некоторое время до описываемых событий