Зайцев Сергей

Секира и меч

Овцы бредут, куда хотят, когда пастырь дремлет в тени смоковницы.

ПРОЛОГ

Впереди между деревьями мелькал алый плащ князя. Сразу за ним — зеленый. Плащ Святополка. Любимца князя. Этого выскочки, проходимца из Киева. Хитрого, скользкого, изворотливого…

Десятник Корнил смотрел Святополку в спину.

«Чем князю угодил?.. Или он известный воин? Вроде нет. Никто его с обнаженным мечом не видел; болтается оружие на поясе для виду. Такому воину, наверное, — в курятнике воевать! Брови хмурить — воробьев пугать!.. Или он родовит? Тоже — нет. Ни роду, ни племени у Святополка. Ни даже пристанища, кроме разве того, что дал ему князь. Говорят, вся жизнь Святополка — то же, что ветер в поле!.. Или он владеет богатством несметным? Какое там! Что за пазухой держит, то и его!.. Подольститься умеет, словечко вовремя ввернуть — это точно. В этом умении и все его богатство. Этим, верно, и берет князя. Князь-то молод. Ему приятны льстивые слова. Не спешит отличать лесть от правды…»

Так размышлял, погоняя коня, десятник Корнил по прозвищу Рваная Щека. Погонял, на десяток свой оглядывался.

Всадники голодные, хмурые — ехали молча. За ними едва поспевал обоз — дюжина полупустых телег. Село за селом проезжали, деревню за деревней, а в телегах груза почти не прибавлялось. Обнищал народ за последние неурожайные годы, оголодал за зиму — долгую и на редкость холодную. Почти в каждом дворе не хотели платить оброк. Приходилось угрозами брать или выколачивать силой. Зерно, оставленное на семена, отбирали. Не раз доходило до унижения: люди роптали, а то и проклинали в спину, вослед; на князя боялись дурное слово сказать, хулили десятника…

«Ничего, разживутся! Народ живуч… Плачут, плачут: есть нечего, но до осени как-то дотягивают. Припрятывают, это известно. А ежели и попухнут с голоду, не беда! Даже если перемрут некоторые, что ему-то, Корнилу, печалиться! Те перемрут, кто его проклинал… — успокаивал себя десятник. — Значит, плохо работали, ленивы были, не хотели осенью за упавшим зернышком нагнуться, жнивью поклониться…»

Десятник махнул рукой ратникам:

— Догоняй!..

И сам подстегнул коня.

Алый плащ князя Мстислава весело мелькал среди стволов берез. За ним так и увивался плащ зеленый…

«Вот кого не надо подгонять! От князя ни на шаг не отступает. То в левое ухо нашептывает, то в правое. Как соты — меды, источает лесть!.. Ну ничего! Лесть лестью, да с этим князь разберется однажды, наберется мудрости; хоть и молод, а не так глуп, чтоб на льстеца чрезмерно полагаться, чтоб на изворотливого опираться, чтобы вероломному доверять… А мы возьмем делами! Мечом возьмем, оброк выколачивая!.. Мстислав-князь не слеп, отлично видит, с чьего меча живет, с чьего усердия празднует. Не тот значим, кто за столами приятные речи говорит, а тот значим, кто на крыльце покой стережет, кто к крыльцу обозы, груженые оброком, подгоняет, кто наполняет кладовки, погреба и ледники…»

Десятник обернулся, гневно сверкнул глазами на отстающих. Зажав правую щеку рукой, бросил:

— Уснули?..

Щека у десятника Корнила была изуродована лет десять назад. Со старым черниговским князем Владимиром он ходил тогда в половецкие степи. Мстислав Владимирович тоже был в том походе — совсем еще мальчик. Ночью выследили орду, гнали половцев по степи к оврагу. Большая была орда, много больше княжеской дружины. Пока половцы со сна не разобрались, и гнали их, криками пугали — обманывали, чтобы думали половцы, будто много черниговцев в степи. Шум большой подняли. И Корнил кричал до хрипоты. Половцы в темноте отстреливались почти наугад, на крик били. И попала в молодого десятника стрела: прямо в рот угодила и, пробив щеку, выскочила. Изуродовала лицо — вырвала полщеки. Дырка большая была. Со временем, конечно, немного затянулась, однако совсем не закрылась. И уж видно не закроется более… С тех пор и прозвище — Рваная Щека. Через дырку видны зубы. Если рукой дырку не зажать, говорить трудно. И невозможно есть, если не склонить голову на левый бок, — пища через дырку вываливается, слюна течет. Да и чавканье никому не нравится, и никому не нравится за столом смотреть, как ворочается его — Корнила — язык, облепленный пережеванной пищей… Черниговский князь перестал приглашать десятника на пиры, окружал себя героями с благообразными лицами. А коли не на виду Корнил оказался, то стал о нем Владимир потихоньку забывать, стал обходить его подарками — и это понятно, ибо подарки по обычаю на пирах преподносятся, хмельные щедроты — кольца золотые, гривны серебряные, дорогие меха, оружие, боевые кони… Когда Мстислав подрос да у отца потребовал удел, дал ему Владимир удел — с десяток деревень; дал и дружину — тридцать человек. Тут вспомнил и про Корнила, удалил от черниговского стола… Впрочем не приглашали Корнила и к столу Мстиславову. За тем столом теперь Святополк-киевлянин широко сидел, сытно ел, принимал подарки и приятно говорил. А князь молодой этого Святополка внимательно слушал, в глаза пристально глядел. Когда с Корнилом разговаривал князь, то не глядел в глаза ему, а на щеку его рваную глядел, на проглядывающие зубы. Корнила это всегда немного обижало, ведь на щеку изуродованную обращая внимание князь Мстислав не видел преданных глаз десятника…

Корнил, еще подхлестнув коня, нагнал Мстислава и Святополка.

Те оживленно беседовали о чем-то. Как услышали, что приближается десятник, замолчали. Обернулись.

Мстислав вопросительно вскинул брови:

— Что тебе?

Корнил кивнул ему угодливо:

— Хочу сказать, господин.

— Говори, — разрешил Мстислав и покосился на Святополка, улыбнулся краешками губ.

Десятник, тронув уздечку, поставил коня так, чтобы быть обращенным к князю левым плечом и, соответственно, — левой щекой. Чтобы не на рубец с дыркой глядел Мстислав, а на преданные глаза.

Глаза же широко распахнул:

— Вы бы, господин, не отрывались от нас! Не поспевают мои люди за вами. Лошади слабы, устали…

— Что ж из того? — оглянулся на всадников князь. — Чего бояться?

— За лесом Сельцо, — показал рукой десятник. — Народ здесь победнее, чем в других местах, но позлее. Могут и напасть…

Мстислав нахмурился:

— Хочешь сказать, что я от мужиков не отобьюсь? Что они гнева отца моего не побоятся?..

Тут Святополк сказал:

— Этот десятник, быть может, прав. Есть люди, которые живут одним днем и не думают о дне грядущем. Они точат нож на господского сына, забывая о завтрашнем гневе отца… Ты это хочешь сказать, десятник?

Корнил покачал головой. Прикрыв дырку в щеке пальцами, ответил:

— Нет, уважаемый. Я не говорю, что точат нож. Я говорю: места здесь опасные… Взять — ничего не возьмем. Разворошим только осиное гнездо.

Князь кивнул:

— Мы о том знаем, что взять тут нечего. Потому и направляемся в Сельцо. Ничего не дадут — накажем. Тогда осенью вдвойне дадут. Бояться будут. Особенно этот…

— Аскольд, — подсказал Святополк.

— Да, он! — опять нахмурился Мстислав.

Десятник удивленно взглянул на Святополка:

— Аскольд бояться не будет… Это вы напрасно, уважаемый!..

Князь насторожился:

— Ты его знаешь?

— И вы его знаете, господин. Старого Аскольда. Да все его знают… Мы вместе ходили в половецкую степь. Отец ваш его большим уважением жаловал…

— Пусть так, — перебил князь. — Ратные заслуги — это одно, а оброк платить — совсем другое.

— Он иначе отслужит, — пытался вступиться Корнил.

— Не отслужит уже — стар! — сказал значительно Святополк-киевлянин. — Я по просьбе князя два года записи веду. Аскольд ни разу не платил. Сегодня заплатить должен!

Князь поддержал:

— Я бы, может, и не заметил, памятуя о былых его заслугах… проявил бы великодушие… но… Беда Аскольда в том, что другие на него смотрят. Тоже платить не хотят… А у моей дружины потом лошади некормлены, слабы. И воины голодны…

Корнил не знал, что сказать, отнял руку от щеки.

Мстислав велел:

— Подгоняй людей! Скоро отдохнут, — он оглянулся на дорогу. — За тем лесом, говоришь, Сельцо?

— Да, близко уже, — десятник опять затыкал дырку в щеке. — А вы все же не вырывайтесь вперед, господин. Здесь люди, точно, живут одним днем.

Мстислав не ответил, пустил коня рысью. Святополк, бросив на Корнила насмешливый взгляд, поскакал за князем.

Когда киевлянин был уже достаточно далеко и не мог слышать Корнила, тот сказал:

— Ублюдок!..

И плюнул на след Святополка.

Воины на худых изможденных конях были уже близко.

— Что, Корнил?..

— Говорю: поторапливайтесь!..

Теперь десятник намеренно держался от князя чуть поодаль. Он понял: у Мстислава и Святополка свои разговоры, в которые они не хотят посвящать никого. Значит, нечего раздражать князя. Разумнее будет держаться своего места!..

«Что-то замышляют. За должников взялись, — раздумывал Корнил. — Но не следовало бы им начинать с Аскольда. Как бы не ошиблись! Помельче бы им кого выбрать!.. У Аскольда — девять сыновей. Правда, все, кроме младшего, живут своим домом. Но стоит только их кликнуть… И готова дружина! Ох, не просто будет с ними сладить! Все сыновья у Аскольда — великаны и смельчаки. Особенно младший. Кажется, Глеб… Отчаянная голова! Воин от рождения. И прозвище у него — Воин…»

Десятник покосился на своих дружинников.

«Тоже неслабые люди. В обиду себя не дадут. Испытанные».

Он улыбнулся своим мыслям. Со стороны его улыбка выглядела кривой злой ухмылкой. Корнил уже десять лет ухмылялся так. И никак иначе. Иначе он просто не умел; изуродованная щека не позволяла. Так зло и криво десятник улыбался всем: и князьям, и иным господам, и женщинам, которые ему нравились… Многих, кто послабее духом, бросало в дрожь от его «улыбки». Корнил это знал. Иногда это ему нравилось, иногда злило его — в зависимости от настроения.

Сейчас никто не видел его злобной ухмылки.

Десятник тяжело глядел в спину князю и Святополку. Крепкие белые зубы поблескивали через дырку в щеке.

«Молод еще Мстислав. Рано Владимир дал ему удел, рано отделил. Не тому человеку молодой князь доверился, не с тем тайные разговоры говорит. Старый Владимир всегда больше полагался на тех, кто умело владеет мечом, чем на тех, кто велеречив не в меру и за пиршественным столом чувствует себя вольготно — подобно рыбе в воде. Старый Владимир никого к себе не приближал».

Корнил вздохнул. Взгляд его зацепился за рыжеватые волосы Мстислава, выглядывающие из-под отороченной мехом шапки.

«Неужели только за цвет волос порой зовут его Златым? Неужели не разберется, не блеснет золотым разумом, не прогонит от себя хитрую змею? По наущению змеиному будет жить?.. По следу змеиному ходить?.. С языка змеиного говорить?.. Наберется от высокомерного высокомерия?.. А десятник так и останется десятником?..»

Между тем Святополк с оглядкой — нет ли кого поблизости, не подслушивает ли кто — говорил:

— Все решает казна. Пуста она — на тебя никто и не взглянет. И к слову твоему не прислушается никто. Даже отец. Он будет слушать твоих братьев, у которых тяжело в кошельке. В твою сторону и не взглянет… А полна будет твоя казна, соберешь дружину. И не в тридцать человек, а в триста. Какое там! В три тысячи!.. Тогда тебе, Мстислав, никто не указ. Ни братья твои, ни даже отец в Чернигове!.. Это истина.

Мстислав внимал этим речам с искрой надежды во взоре. А Святополк продолжал:

— Отнимешь уделы у старших братьев. Что тебе оглядываться на них! Войдешь во вкус, почувствуешь силу… И Чернигов обложишь. Скинешь с престола отца. А там и прямая дорога на Киев. Всей Русью править будешь!..

При этих словах вздрогнул молодой Мстислав, выше приподнял голову.

Медоточивые речи Святополка проникали ему в самое сердце. Хитрый киевлянин заглядывал князю в глаза, был неумолчен:

— Я же не говорю, что ты лишишь их жизни: братьев и отца. Ты дашь им по такому уделу, какой сейчас у тебя. А сам возьмешь их власть. И сложишь воедино. И тогда сумеешь многое! Вообрази только: вся Русь — от моря до моря — у твоих ног. Ты ею правишь. Ты наравне с иными государями, ты многих выше. Ты — в жемчугах и пурпуре. Твой трон высок, только Бог над тобою… Ты сносишься с латинским миром, ты с Царьградом ведешь переписку… Со всех торговых подворий к тебе стекаются золотые ручейки…

— Что ж тут невозможного! — уверовал Мстислав.

— Вот, вот! — воодушевился Святополк. — И не так уж много от тебя требуется, князь! У тебя уже многое есть: родовитое имя, молодость, а значит — будущее; есть приметная внешность, ум… И очень важно: есть честолюбие!.. Лишь не хватает казны. А почему?.. Ты сердцем, видно, добр. Ты мягок. Потакаешь бездельникам, памятуя о былых заслугах, множишь должников… Будь жестче, князь. Увереннее бери то, что принадлежит тебе. Не давай спуску таким, как Аскольд. Вставай им на плечи, иди по их костям.

— Ты прав, конечно. Мы пойдем с тобой далеко. Мы пойдем до самого Киева.

— О Киев!.. — вздохнул Святополк.

Тем временем они проехали лес. За лесом увидели вырубки, за вырубками — только что вспаханные поля, а за полями — Сельцо. Издалека услышали лай собак.

Слева от дороги заметили пахаря в поле. Понукивая на кобылку, он шел за плугом, переворачивая толстые жирные пласты земли. Борозда взбиралась на горку.

— К нему подъедем, — сказал Мстислав. — Спросим, кто такой.

Святополк пожал плечами:

— Что спрашивать? Их сразу бить надо, если хочешь в Киеве хозяином сесть…

Здесь десятник выехал на опушку, присмотрелся к пахарю, нахмурил брови:

— Это Аскольд.

— Вот как! — оживился князь.

— Он-то нам и нужен, — обрадовался Святополк.

Всадив в бока коней золоченые шпоры, они поскакали по пашне. Корнил, скрипнув зубами, погнал коня за ними.

Сильно пахло землей, перегнившей листвой.

Старый Аскольд не сразу заметил князя: может, плуг громко скрипел, шуршала земля, постукивали о лемех камешки; может, с возрастом глуховат стал. Пахал себе и пахал… Но, видно, почуял неладное. Остановился, утер рукавом пот со лба, медленно оглянулся.

В двух шагах от него улыбался из седла молодой князь. Рядом на вороном коне сидел какой-то незнакомец. Взгляд у него был неприятный — точно буравом сверлил. И еще подъезжали какие-то люди.

Оглядывая лица, прищурился Аскольд. Только одного из воинов узнал — десятника Корнила. Этого человека трудно не узнать: очень уж приметное у него на лице осталось уродство после ранения. Остальные воины Аскольду были незнакомы, молодые.

Князь Мстислав загораживал солнце; склонился из седла:

— Ты Аскольд?

Голос князя показался Аскольду веселым. Это настораживало. Ведь явился сюда Мстислав явно не на веселье и не на охоту. Слухи до Сельца доходили: поехал князь по деревням «кормиться».

Ответил пахарь:

— Я Аскольд. А ты разве меня не узнал?

Мстислав недобро усмехнулся:

— Почему я должен тебя узнавать? Оброк ты не платишь, подарков мне не везешь… Мой человек говорит, а у него записано, что ты ничего мне не даешь, — князь кивнул на незнакомца с неприятными глазами. — Он говорит, что за те два года, какие я правлю этими землями, ты ни разу ничего не дал. Что скажешь?..

Аскольд молчал. Глядел на князя снизу вверх. Потом перевел взгляд на незнакомца, потом на Корнила-десятника. Лицо Корнила, с которым Аскольд не раз ходил на половцев и на некоторые русские города, с которым ел из одного котла и накрывался одной накидкой, не выражало ничего. Это сейчас было не лицо, это была холодная каменная маска. Ничего хорошего не стоило ожидать Аскольду от человека с таким лицом.

И другие воины смотрели равнодушно. Взяли Аскольда в кольцо. Не спешивались — дурной знак.

— Что молчишь? — бросил молодой князь.

Аскольд развел руками:

— Нечего мне дать. Годы неурожайные были: то засуха, то потоп. А семья большая… Зима была холодная, заждались тепла. Голод у людей. Болеют люди. Болеет скот… У меня вот осталось немного на семена…

Незнакомец оборвал его неприятным трескучим голосом:

— Говоришь, семья большая!.. Выходит, работаете плохо. Если бы работали, жили бы в достатке. И князю платили бы вовремя…

Молодой князь смотрел вопросительно.

Святополк «наехал» на Аскольда конем:

— Говори, что дашь…

Аскольд — высокий могучий старик — только чуть-чуть посторонился, ухватил коня под уздцы. Смотрел на Святополка гневно, прожигал его взглядом:

— Ты на меня не наезжай, человек! Ты еще с мамками в тереме сидел, когда я со старым Владимиром в походы ходил. И знаю, как поставить коня на колени! Упадешь, человек, в землице испачкаешься… Неловко получится.

Растерянность на мгновение мелькнула в глазах Святополка. Но он быстро взял себя в руки. Схватился за плеть.

— Не угрожай мне, старик! Прошло твое время… Перед князем голову склони. А подойдет обоз — семена свои отдай.

Аскольд покачал головой, сказал спокойно:

— Ничего не дам.

Святополк замахнулся плетью, но в это время конь его вороной, действительно, пал на колени, — что-то Аскольд ему в ухо шепнул. Святополк, не удержавшись в седле, перевалился через голову коня и ткнулся лицом в землю — прямо в борозду, возле самого лемеха. Верно говорят, что если кто относится к врагу с пренебрежением, то враг над тем одерживает верх…

Кто-то из воинов не сдержал смеха; на того Мстислав посмотрел с досадой. Некоторые воины схватились за рукояти мечей — ожидали приказа; молодые горячие — только и думали о том, кому бы кровь пустить; бежали от покоя.

Десятник Корнил побледнел, пристально глядел на князя.

А Мстислав смотрел на Святополка, который возился в борозде, отплевывался, ругался, но, запутавшись одной ногой в стремени, никак не мог подняться. Кто-то из воинов подал ему руку.

Киевлянин высвободился наконец из стремени. Продолжая браниться и отплевываться, он стряхивал землю с ресниц и бровей. Протер глаза, поднял с земли плетку.

Но старый Аскольд за запястье его перехватил; прошипел в лицо Святополку:

— Остынь! Не то руку сломаю…

— Я тебя убью! — взвизгнул Святополк.

Он хотел вырвать свою руку, но не мог. Крепко держал пахарь — могучий старик, словно в скалу оказалась вмурована рука Святополка.

В это время князь неприметно кивнул Корнилу. Кивнул и сдвинул брови — указал глазами на старика. Корнил не понял. Он неуверенно положил руку на рукоять меча. И побледнел еще больше. Мстислав опять кивнул, перевел ставшие злыми глаза с меча десятника на старого Аскольда…

Стремительно и коротко взмахнув мечом, Корнил ударил Аскольда в шею — в самое ее основание, возле ключицы, в ямку, темную от пыли. Ударил и вскрикнул; даже не вскрикнул, а скорее выдохнул. Поразил на выдохе — искусно и внезапно, как поражал врага в битве. Кое-кто из молодых воинов даже не сразу понял, что произошло.

Тугой высокой струей брызнула кровь. Князь невольно отпрянул. Кровь залила лицо Святополку. Киевлянин отвернулся и вырвал наконец руку; он достал из-за пазухи платок и промокнул лицо.

Аскольд, пытаясь зажать руками рану, пытаясь унять бьющую фонтаном кровь, безумными глазами смотрел на Корнила. И очень быстро слабел. Мертвенная бледность покрыла лицо старика, стали вздрагивать, подкашиваться колени. Но Аскольд стоял, как стоит порой могучий дуб, пораженный ударом молнии. Кровь хлестала, стекала по загорелой пыльной груди, по рубахе, мокрой от пота, по старым посконным штанам…

Промокнув лицо, Святополк с ненавистью и торжеством воззрился на старика. Потом неожиданно ударил его ногой в грудь. Но Аскольд все равно не упал, а только отступил на два шага. Он все еще надеялся остановить кровь, он не верил, что погибает. Хотя уже видно было, что сознание Аскольда затуманилось, — глаза его как бы начали стекленеть; они только что были, как небо, голубые и вдруг стали, как спокойное осеннее озеро, — налились свинцом; это смерть повеяла на глаза.

Святополк второй раз толкнул его ногой в грудь:

— Врешь! Рухнешь сейчас…

И Аскольд рухнул. Упал навзничь возле плуга. Глаза смотрели в небо, но были уже как будто мертвы. А губы шевелились. Старик силился что-то сказать.

Святополк осклабился:

— Смотри, как живуч!..

Хоть он и утирался платком, лицо у него было в крови. Мстислав смотрел на своего любимца и не узнавал его. Кровь налипла вокруг глаз, на крыльях носа, в уголках рта. Святополк походил сейчас на чудовище. Он был много безобразнее изуродованного половецкой стрелой Корнила. Это был не тот киевлянин, холеный, достаточно образованный, начитанный, тонко мыслящий, красноречивый, к какому привык уже Мстислав; это был дикий зверь из лесной чащи.

Мстислав улыбнулся:

— Думается, мы в начале пути…

Его слова понял только Святополк. Он улыбнулся в ответ:

— А в конце пути — головокружительные кручи!..

Вряд ли кто-то, кроме Мстислава, понял, что имелись в виду кручи киевские.

Десятник Корнил был по-прежнему бледен. Он мрачно смотрел на убитого, истекающего кровью Аскольда. Корнил все еще сжимал в руке меч. На самом острие клинка темно-бурыми пятнами уже запеклась кровь. Десятник подумал, что кровь с клинка надо бы отереть. Оглянулся на тощие переметные сумы — нет ли в них какой-нибудь тряпицы. Но тряпицы Корнил не нашел и тогда вытер клинок о гриву кобылки Аскольда. Что не вытерлось, отскреб ногтем.

Не нравилось Корнилу это убийство.

Один из воинов воскликнул:

— Смотрите, господин!.. — и указал князю в сторону Сельца.

Все обернулись.

От Сельца через вспаханное поле, держась за бок, бежала старая женщина.

— Наверное, жена Аскольда, — догадался Корнил.

Святополк усмехнулся:

— Летит бабочка на огонек…

Женщина бежала молча. Она спотыкалась, падала; поднявшись, опять бежала. Не сводила глаз с замерших посреди поля всадников. Наверное, искала стоящего среди них Аскольда. Но не видела его. И все смотрела, смотрела. Бежала…

Всадники разомкнули круг, дали дорогу.

Увидев лежащего Аскольда, женщина охнула и, задыхаясь, упала ему на грудь. Беззвучно залилась слезами…

Всхрапывали кони.

Женщина оглянулась. Она остановила взгляд на Святополке. Вероятно, потому, что тот был в крови. Женщина не могла не догадаться, в чьей он был крови.

Посмотрев в глаза Святополку, женщина отвернулась, обняла залитую кровью грудь Аскольда.

— И этой бабочке сгореть!.. — бросил Святополк.

Тогда несколько молодых воинов, особенно нетерпеливых и злых, спешились и убили женщину, так и не сказавшую ни слова.

Корнил смотрел на своих воинов без одобрения. Ему не нравилось это убийство. Корнил не видел в этом убийстве смысла. Десятник, наверное, был противен в этот миг сам себе. Свой меч он тихо вложил в ножны; а обычно он вгонял его с шумом и молодечеством.

Мрачное настроение Корнила не укрылось от князя. Князь был хоть и молод, но очень внимателен к таким вещам, как настроение его приближенных.

Наверное, Мстислав решил проучить Корнила. Князь был из тех, кто вышибает худое худым — клин клином то есть. Коли тебе плохо, он сделает, чтобы было еще хуже. Тогда быстро перегоришь…

Глядя на Корнила, Мстислав удивленно повел бровью:

— А зачем ты убил этого человека?

— Как зачем? — опешил десятник. — Вы же сами сказали, господин!..

— Ничего я не говорил, — посуровел князь.

Корнил прикусил губу, потом указал на киевлянина:

— Ну, хорошо! А Святополк-то говорил…

— Я говорил о бабочках, — с ядовитой улыбкой возразил Святополк.

Десятник так и вспыхнул от досады и потаенного гнева. Он хотел еще что-то сказать, уже прикрыл дырку в щеке, но не нашелся, как, какими словами выгородить себя.

Мстислав, однако, скоро натешился и сжалился над ним: проезжая мимо, снисходительно потрепал по плечу:

— Не терзайся, Корнил! Дело сделано… с моего одобрения. Кому он нужен — этот старый Аскольд?.. Зато другие теперь сговорчивее будут.

Корнил вздохнул с облегчением и благодарно, преданно посмотрел на молодого князя.

Мстислав указал на Сельцо:

— Посмотрим, все ли так оголодали, как Аскольд…

Часть первая

ГОЛОС СЕКИРЫ

Глава 1

Христианское имя его было Глеб, языческое — Воин.

Глеб был сын Аскольда. Аскольд был сын Диомида. Диомид был сын Никифора. Никифор был сын Святослава. Святослав был сын Волота. А Волот был божеством…

Далее Волота Глеб не мог назвать предков. Наверное, потому, что Волот был всегда. В древние времена он совершал подвиги — сказочный богатырь. О подвигах его в народе хранилась память. Потом он ушел. Никто не видел, что Волот умер. Божества не умирают. Он просто ушел, хотя многие говорили, что продолжали чувствовать его присутствие. Он не оставлял без покровительства своих потомков. А они чтили его образ. Образ Волота, могучего богатыря, запечатленный в дубе, люди прятали на тайном капище в лесу; Волотовы куклы-обереги прятали и у себя в дому. Волоту-предку поклонялись, Волота-защитника заклинали, ему, познавшему мудрость, жертвовали. Ставили его немного ниже Перуна, а почитали, пожалуй, много больше. Перун был старый общий бог многих племен, один из богов-прародителей; многие боги ему дети и внуки. А Волот для жителей Сельца — свой бог. Он жил здесь, он ходил по этим дорогам, охотился в этих лесах, он пахал эти поля, он копал эти колодцы; в кузнице, развалины которой сохранились на горе, говорят, Волот ковал свой боевой топор… Понятно, Волот скорее услышит мольбы, обращенные к небесам, нежели старый усталый Перун…

Кто хоть раз видел на капище священный лик Волота, тот сразу признавал — это вылитый Аскольд. Высокий лоб, чуть впалые щеки, крепкий подбородок, крупный с горбинкой нос, жестко сжатые губы и строгие орлиные глаза… Был старый Аскольд, подобно богу, настоящий великан. И дети его были великаны — девять сыновей.

В Сельце и других окрестных деревнях были еще люди, возводившие свой род к славному Волоту. Но были те люди совсем обычные, не выдающиеся ни ростом, ни силой, ни особой отвагой, потому в прямом родстве их с божеством легко было усомниться. А вот облик Аскольда сам по себе показывал, откуда, с какого древа-предка тянется ветвь. Да и не только облик! Силач был Аскольд, далеко известный в округе, и воин он был — хоть куда.

Владимир, старый князь черниговский, очень его ценил и в каждый поход его звал и из своего котла угощал, а во время битвы ставил Аскольда к себе под правую руку. В походах с Владимиром много подвигов совершил Аскольд, и дружинный певец не один раз называл его имя рядом с высоким именем князя. И даже песню про Аскольда певец сложил, однако в песне той ни разу не упомянул предка-Волота, ибо был убежденный христианин. По этому поводу, — что не упомянул певец Волота в торжественной песне, — Аскольд очень огорчался. Услышав песнь один раз, Аскольд запомнил ее. И сам пытался вставить в песнь пару слов про незабвенного божественного предка. Но это тонкое дело у него не получалось. Не слушались Аскольда слова, хотя плуг, меч, топор и молот его ох как слушались!.. Одно время хотел Аскольд упросить дружинного певца вставить про Волота хоть словечко. Но все не подворачивалось удобного случая. А потом певец не пришел с поля брани. Другие же певцы, что служили после у князя, заслышав просьбу Аскольда, разводили руками, говорили: «Не наша песнь!..».

Что тут поделаешь!..

Иногда выходил Аскольд в поле: был у него любимый холм. Садился лицом к востоку и пел эту старую песнь. И всякий раз на имени своем обрывал пение. Скромен был Аскольд. Бога-предка почитал не на словах, поклонялся ему с открытым сердцем, с незапятнанной душой.

Девять сыновей родил сей прославленный воин.

В шутку говаривали про Аскольда сельчане: «Нет у него другой закваски!.. Ни одной девки на свет не произвел и не горюет!..». Втайне завидовали, конечно: своя дружина у Аскольда под рукой. И работники хорошие, и отцу на старость лет защитники будут…

Девять сыновей — и все разные. У каждого свой характер, своя повадка… Но и похожие друг на друга. Из одного гнезда чада, из одной нити рубахи!.. Рослые все. «Волотовы дети». Сильные и разумные — опора. За какое дело ни возьмутся, горит дело у них в руках. Старшие остепенились уже, внуков Аскольду подарили; младшие еще не выгулялись, хотя тоже семьями обзавелись, — кроме Глеба, злаки которого не созрели. Обликом сыновья все больше на мать походили или на ее родню. И только Глеб, самый молодой из сыновей, удался в отца. Быть может, потому старый Аскольд и отличал Глеба от других. Впрочем отличать — отличал, но не баловал. Всех своих детей любил одинаково.

К Глебу особо приглядывался, угадывал в нем Аскольд воина. Воином и назвал. И кое-что из своего воинского умения ему передавал.

Не угадать воина в Глебе было трудно. С самых юных лет тянулась рука его к отцовскому оружию. Рассказам Аскольда о походах Глеб внимал с волнением…

В отличие от братьев, работник незавидный был Глеб: дрова колоть начнет — колун сломает; поленья заставят сложить — поленницы развалит; если скажут пахать — борозда кривая; велят траву косить — не идет, не поет у Глеба коса; прикажут рожь молотить — вовсе не сыщешь Глеба. Мать бранилась, иной раз гонялась с хворостиной за младшим сыном, звала его убогим, но любила, быть может, больше других сыновей. Это давно замечено: несчастливых, нерадивых детей матери любят особенно. К их любви примешивается жалость, и, не иначе, эта жалость множит любовь.

Зато не было Глебу охотников равных. Силки, ловушки придумывать — это он почитал за баловство. Лисицы, зайцы, хори, куницы — мелочь. С луком отцовским Глеб добывал зверя покрупнее: оленей, кабанов. Озорства ради не однажды убивал волка. И еще любил ходить на озера с острогой. Рыбы много приносил…

Когда минуло Глебу двенадцать лет, ростом он был вровень с двадцатилетними. К луку и стрелам маленько охладел. Из ясеня сделал себе копье, стал присматриваться к следам медвежьим. Да и не только присматриваться — начал похаживать по следам хозяина леса. Раз прошел, другой прошел… а на третий раз и встретил. Но слаб еще оказался Глеб вступать в единоборство с медведем… Едва ноги унес и целый день прятался в болоте. Копье ясеневое, переломанное медведем, даже не искал.

Оставил после того случая на некоторое время охоту, а если и охотился, то только затем, чтобы добыть мяса к столу.

Сельчане недолюбливали Глеба. Ибо едва он подрос, едва почувствовал силу, начал искать ей применение. А применение силе находил не всегда удачное. Больше разрушал юный Глеб, нежели созидал. Среди сверстников своих верховодил и что ни день подбивал их на какие-нибудь скверные дела: то у кого-нибудь сад оберут, то огород истопчут, то колоды поразбивают, украдут мед, а то учинят драку…

Всякий день событие в Сельце. Допытываются друг у друга сельчане:

«Кто на воротах катался? Кто ворота развалил?»

«Глеб…»

А назавтра опять:

«Кто с межи разбросал камни?»

«Глеб! Кому ж еще такое под силу!.. В плечах сажень, а ума — щепотка».

И снова шум по Сельцу:

«Кто на мостик вкатил камень?»

«Глеба озорство. Чье же еще!..»

Приходили люди к Аскольду с жалобой.

Так, мол, и так, приструни, уважаемый, сына. От проделок его сплошная порча. Хоть свяжи, хоть на цепь посади, а не пускай со двора. Сам твой Глеб непутевый и других непутевыми делает…

Разводил руками Аскольд:

«Все такими были. Все через непутевость прошли. Разве что больные да увечные у родителей под крыльцом сидели в юные лета… Все по незнанию и по неразумению грешили…»

Но когда уходили жалобщики, выговаривал Глебу старый Аскольд, даже за розги хватался, — но дотянуться до сына не успевал; будто ветром уносило Глеба. Иногда Аскольд наказывал старшим сыновьям, чтоб за непутевым приглядели. Говорил: позорит семью своими коленцами. Пока малый — чудит; а подрастет — что ждать от него?.. Старшие сыновья и сами знали, что за братец у них растет, да все-то были они заняты, недосуг им было за шальным молодцом гоняться, давно махнули на него рукой. А еще не хотели они лишнего шума.

Разумный будет ли связываться с неразумным?.. Разве что сам пожелает себе навредить…

Так и бранился на сына Аскольд, однако делал это все больше для виду. Возможно, в душе он Глеба всерьез не порицал. И Глеб это как будто чувствовал. Вольной непутевой жизнью жил и дружков своих с правильного пути сбивал, так как сызмальства был заводилой. То неделями в лесу пропадал, где были у него свои тайные тропы, то на озерах от обозленных сельчан прятался, то в челне по Десне ходил — на пустынных островах чувствовал себя властелином; ночами жег костры до небес, а иногда до утра, до росы лежал навзничь в траве и тихо смотрел на звезды…

Одним словом — непутевый!

Однажды часовенку чуть не сжег. Красивая стояла часовенка возле Сельца на взгорке: деревянная, стройная, белая-белая. А Глеб осенью траву поджигал.

Вовремя спохватились сельчане, вовремя притащили несколько ведер воды. Ограду часовни все-таки не удалось потушить.

Даже не спрашивали друг у друга люди, чьих рук дело. Богопротивное… Сразу к Аскольду пошли, рассказали обо всем. И на этот раз прогневался Аскольд по-настоящему. Хоть и стар уж был богатырь, а изловчился и Глеба за рубаху ухватил. Долго розгами его охаживал, о худую спину все розги измочалил. Было в ту пору Глебу лет четырнадцать.

После знатной порки неделю отлеживался, разобиделся Глеб. Как будто притих. Облегченно вздохнули сельчане. Думали: наконец-то дошла наука. Но рано радовались. Разозленный, униженный поркой, Глеб пришел в поле, где паслось деревенское стадо, придрался к пастуху, избил его, потом вошел в стадо и убил четыре коровы — просто свернул им головы. Видя такое дело, пастух поднял крик. Сбежались люди — с кольем, с дубьем, с собаками. Думали, волки напали на стадо или медведь. А как увидели Глеба, опешили… Пастух кричит: «Это не Глеб, это оборотень! Это волк лютый! Убейте его!..» Но никто не решился тронуться с места. Знали, что нечеловечески силен Глеб, что только Аскольд может справиться с ним. Стояли в растерянности. А Глеб погрозил им издали кулаком и ушел в лес. Догонять его не стали сельчане; даже друг от друга не скрывали, что боялись. Повздыхали над убитыми коровами. С опаской косились на темный лес.

«Сатанинская в нем силища!»

«Совсем с ума сошел Глеб!»

«Пропащий!..»

…На следующий день после этого случая выпал снег. Долго, очень долго Глеба никто не видел. И не видели его следов. Думали, сгинул человек. Аскольд и сыновья его ходили мрачные. При них имени Глеба никто не упоминал. Знали, что Аскольд пытался разыскать непутевого. Да где там! Лес велик… И должно быть, не было уж Глеба в живых — обглодало зверье его косточки.

Думать так думали сельчане, а в лес ходить все еще опасались. И если ходили, то не по одному, — впятером, вшестером. И по-прежнему не встречали следов Глеба. Когда холодными долгими ночами за околицей выли волки, сельчане покрепче запирали ворота и двери, крестились на образа, приколачивали к притолоке обереги, поминали богов языческих. «Может, прав был пастух? — спрашивали друг друга. — Может, Глеб в самом деле — оборотень?..»

А в конце зимы увидали: рано-рано утром, едва развиднелось, ехал Глеб на коне по Сельцу. Очень ладный у Глеба, могучий был конь. Серебрилась на Глебе инеем дорогая шуба. Поперек колен лежал меч.

Сельчане не верили глазам, но боялись выскочить на улицу, посмотреть всаднику в спину, потрогать в снегу его след. Позапирались во дворах — подпирали спиной двери, цыкали на своих переполошенных собак.

Призрак не призрак явился в Сельцо… Как тут разберешь? Спрашивали у Аскольда днем. Но старый Аскольд говорил, что ничего такого не видел. И было видно, что обрадовала весть старика: не сгинул самый младший сын — Глеб-Воин.

Однако Аскольд пожимал плечами: откуда конь? откуда дорогая шуба? откуда меч?..

Сказали Аскольду:

— Не похоже, что Глеб подавлен печалями.

Через неделю еще раз видели Глеба: проехал верхом по опушке леса, залитый лучами закатного солнца. Сам великан, и конь великан… Ходили потом на ту опушку посмотреть следы и находили лошадиный помет.

Додумались сельчане порасспросить дружков Глеба — что да как. Дружки божились, готовы были крест целовать, что ничего не знали, что зареклись с Глебом дружбу водить. Но откуда-то слух пошел по дворам: как будто очень даже знали про Глеба дружки и не только встречались с ним, а и умудрялись вместе под Чернигов ходить и там промышлять разбоем…

Родня и соседи скрипели зубами: вот непутевый Глеб!.. Вот где вынырнул отрезанный ломоть!.. Пока все думали, что он в норе волчьей прячется или уж зверье растащило его косточки, Глеб в чужих местах себе дурную славу стяжал!..

Вознегодовали сельчане и на своих нерадивых сыновей-недорослей — дружков Глебовых, пригрозили им, велели рассказывать все, как есть. И рассказали дружки, что Глеб уж целую зиму под Черниговом кормится, не бедует: то у кого-нибудь коня отнимет, то у торговца с воза снимет товар, то вломится в амбар, то остановит на дороге и оберет княжьего человека — гонца… А ныне появилась у него новая причуда — стал он в деревнях девок воровать — тех, что покраше-помилее, тех, которым самое время под венец; утащит девицу в лес, набалуется с ней, нагуляется и отпустит на дороге. Женихи на него ох как обозлены. Глеб нет-нет да и побивает женихов, а назавтра высматривает себе новую девушку для утех…

Слушал все это старый Аскольд и усмехался своим мыслям, радовался, что жив сын, хотя и во вражде со всем миром. Конечно, не татем, не разбойником хотел Аскольд видеть Глеба, но думал: пройдет эта блажь, всего-то ведь Глебу пятнадцать лет, целая жизнь впереди, — если убережет Господь, если не призовет в свою небесную дружину славный предок Волот.

Нет в том ничего удивительного, что про Глеба-разбойника однажды нажаловались князю — старому Владимиру черниговскому. Но сначала ничего не сказал князь. Потом опять нажаловались. И княжьи люди, гонцы, били челом — дескать, не проехать но черниговским лесам! дескать, дюжий молодец оседлал дорогу и делает, что хочет, — хочет, обирает, хочет, суд вершит, а хочет, просто так отпускает, и никого не боится — не слышит имени своего господина, никому молодец спуску не дает!.. Терпел-терпел князь и послал малую дружину — проехать по дорогам, по деревням, дознаться про Глеба поподробнее, а если повезет, то и поймать его и привести в Чернигов в колодках.

Деревня за деревней, доехала дружина и до Сельца. Нашлись расторопные люди — указали на дом Аскольда. Княжьи дружинники обложили дом со всех сторон, потом спрашивали у старика про Глеба. Но Аскольд разводил руками: «Непутевый у меня сын! Что с ним поделаешь?.. Хочет дойти пешком туда, куда нельзя дойти пешком. А скверное желает смешать с достойным…». Не поверили старику; решили: для виду он говорит эти смиренные слова.

Проехав черниговские земли из конца в конец, вернулись дружинники к князю ни с чем. Недоволен был Владимир, поскольку считал уже дело решенным. Покачал головой, сказал: «Подождем! Однажды попадется эта птичка!..». И велел князь сделать большую клетку и поставить ее для устрашения посреди двора. А по деревням и по городкам малым послал Владимир соглядатаев, и в Сельцо послал, чтобы купили там человека, который бы приглядывал за Аскольдом и его сыновьями, — не встречаются ли они с Глебом.

Однако Глеб, как и прежде, безобразничал на дорогах, кое-каких путников обирал, похищал девок, а соглядатаи и купленные люди молчали. Гнили в траве колодки. Пустовала клетка.

Так прошел год, за ним — другой, третий…

Занятый делами важными, государственными — сношением с Киевом и Новгородом, походами в половецкую степь, судами, оброками, данями, строительством храмов и прочим, — Владимир не мог еще и постоянно помнить о Глебе, все реже спрашивал о нем старый князь, потом и вовсе рукой махнул и велел убрать со двора клетку, при этом бросив: «Не сегодня, так завтра! Но попадется птичка!..».

Однако «птичка» все не попадалась. Ходила о Глебе народная молва. А он то появлялся в каком-нибудь селении и требовал дани наподобие князя или половецкого хана, то овец от чьих-то стад отбивал, то гонял молодцов какого-нибудь высокомерного боярина, а то надолго исчезал из черниговских земель, и никто не знал, где он пропадал. Однажды его видели и в Чернигове — возле Владимировых палат!.. Отчаянная голова сама ищет себе беды… Горожане говорили, что какой-то молодец богатырского сложения большим ножом булатным нацарапал на княжеских воротах клетку. А одна девица узнала его и бросилась к нему и крикнула: «Глеб!..». Но молодец остановил ее движением руки, вскочил на коня и был таков… Хоть и принято считать, что дерзкий часто бывает бит, Глеба побить никому не удавалось.

Князь не раз еще посылал людей к Аскольду, которого хорошо помнил по походам, и к сыновьям его. Обещал Владимир, господское слово давал, что не будет судить Глеба строго. Высечет только слегка, скажет нравоучение, а потом, может, в дружину возьмет, ибо нужны князю отчаянные молодцы, такие, что со всем миром враждовать не боятся. Годик послужит, обещал Владимир, глядишь, и десятником станет, а там, может, и сотником… Но всякий раз отвечали гонцам одинаково Аскольд и его сыновья: несколько уж минуло лет, как они Глеба не видели, а только слышали о худых его делах. Отрезанный ломоть, непутевый сын в семье! Пусть живет, как знает!.. Старшие братья в один голос заверяли княжьих людей, что от Глеба отреклись и что на порог его не пустят, коли он к ним явится. Говорили, что семья за дела его не в ответе… А старый Аскольд вздыхал, кивал, как бы соглашаясь с сыновьями, и украдкой смахивал слезу — светлую слезу, ибо приятно было старику, что сам Владимир хотел бы видеть Глеба под своим началом, у своего посеребренного стремени, под золочеными черниговскими стягами.

Не кривили душой, говорили правду княжьим людям старшие сыновья Аскольда: давно не видели они Глеба. И видеть не желали. Ибо были очень на него злы. Ведь это по его милости люди смотрели косо на Аскольдовых сыновей — подозревали, что те поддерживают с младшим братом тайную связь. Был повод злым языкам поговаривать нехорошее: будто Глеб, людей ограбив, награбленное отдает братьям. «А как же еще! Ведь семья… Все изгибы у змеи один на другой похожи…» Слыша про эти несправедливые домыслы, очень злились Аскольдовы сыновья, в первую голову на Глеба и только затем — на злые языки, наговаривающие на них худое. Но ничего поделать братья не могли. Прилюдно себе в грудь стучали, клялись: «Попадись он нам, этот тать и разбойник, — голову свернем! О спину отщепенца, шиша оглобли изломаем, а в лицо ему бросим грязь!..». Однако не верили им люди. Только делали вид, что верят. И не верил многоопытный князь.

Аскольд и его жена Апраксия горевали, слыша злые слова сыновей. Старик не однажды осаживал их, чтобы клятв поспешных не давали, чтобы вместе с другими не ругали брата.

Аскольд говорил сыновьям:

— Еще очень молод Глеб! Но придет время — перегорит. Вот тогда, что совершит, за то и судите. А сейчас пускай пошумит, выгуляется. Десятку-другому толстосумов бока намнет, смелых потешит, пугливых испугает… Проснется однажды у человека ум, и станет он благороден…

Возражали сыновья:

— Дошумится, догуляется!.. По молодости, по глупости бед натворит, потом всю жизнь не отмоется; под чужим именем скрываться будет, — обижались сыновья. — Зачем покрываешь его, отец? Зачем любишь беспутного? Прокляни его, чтоб все слышали. Не то придут от князя судить тебя, скажут: «За сына отвечай!..».

— Как не покрывать! — пожимал плечами Аскольд. — Как не любить! Ведь Глеб, хоть и беспутный, — сын мне… А что он ошибается, я так скажу: всякий промахивался, кто стрелял из лука, и всякий, кто ходил, — оступался…

— Мы тебе сыновья, а вовсе не Глеб!.. — громко говорили Аскольду дети, у многих из которых уж были свои взрослые дети. — Мы тебе опора, мы тебе защита. С нами не пропадешь, мы всегда рядом: надежные, работящие, благомыслящие, готовые тебе, родителю, услужить. На нас полагайся!.. Мы добываем честь трудом, а возвышение — молитвой… А Глеб что? Ветер в поле! Волчий вой в лесу! Отщепенец! Разбойник! Урод в семье! Убить его мало!..

— Так уж и убить…» — вскидывал глаза Аскольд.

— Позорит род! — восклицали сыновья. — Не было у нас в роду татей! У кого пустая голова, тот не добьется хорошего будущего… Разве ты этого не знаешь, отец?

Хмурились старшие:

— На весь мир ополчился! Столько лет гуляет где-то!

Им поддакивали младшие:

— Отвернулись от него даже друзья. Он один в лесу. И мы отвернемся. Придет — на порог не пустим! Солью перед ним посыплем порог…

Качал головой Аскольд:

— Больно мне слушать эти ваши слова. Больно мне видеть ваши злые лица. Глеб вам — родная кровь. И еще может так статься, что он — Воин — защитит всех вас. А вы уж собрались от него отречься.

Отвечали сыновья с сомнением:

— Может ли кривой мизинец помочь кулаку?..

Шло время. И Бог христианский, и боги языческие, и, видно, сам милостивец Волот, должно быть, прогневались на людей. Один за другим потянулись неурожайные годы. То засуха все сжигала на корню, то затяжные проливные дожди сотворяли из полей сплошные болота. Голод мучил людей до потемнения в глазах. Даже самым рачительным хозяевам подводило животы. Спасаясь от голодной смерти, многие уходили в соседние княжества. Оттого князья ссорились между собой и часто решали споры на поле брани…

Вот пришла новая весна. Возлагая на этот год надежды, — не могут ведь боги гневаться вечно! — приготовил старый Аскольд плуг, проверил, не похитил ли кто семена из тайника. И вышел в поле…

Глава 2

На озерах посреди необозримых зарослей камыша был у Глеба устроен помост. Но не Глеб первый облюбовал это потайное место. И не рыбаки, и не охотники. Так много рыбы было в реках, речках и даже в ручьях и так много дичи было повсюду, что рыбакам и охотникам не было нужды забираться в такую глушь, в такую пустынь. Не иначе волхвы, гонимые церковниками и князьями, вбили здесь в дно первые дубовые сваи, где-нибудь поблизости хотели освятить свои алтари. Однако почему-то оставили эти места. А Глеб наткнулся на сваи случайно, когда охотился с острогой на неповоротливую нерестящуюся рыбу. Здесь на сваях и устроил себе пристанище: соорудил помост из крепких жердин, сложил березовый остов, обложил остов толстыми связками листьев осоки, ложе укрыл теплыми волчьими шкурами. Рядом, на помосте же, сделал из камней и глины очаг. Зимой обогревал свой шалаш просто: вносил внутрь глиняный горшок с пылающими угольями. Угли тихо тлели, и тепла от них хватало до утра… Добираться до этого жилища было Глебу не трудно: летом приплывал он в челне — узкой лодке, выдолбленной из ствола дерева (греки, коих много было среди церковников, называли такие лодки моноксилами); когда озера сковывало льдом, Глеб приходил к шалашу звериными тропами, тщательно заметая за собой следы.

Кроме Глеба, только Аскольд знал сюда дорогу. Каждое новолуние, когда в небе только-только появлялся узенький серпик, Аскольд навещал сына — приносил ему соль, трут, кое-что из одежды, хлеб и, конечно же, новости. Иногда, если были важные новости, отец появлялся чаще.

И в эту ночь он должен был прийти.

Сидя в полной темноте, Глеб смотрел на серебряный серп в небе, на ясные звезды. Легкий ночной ветерок веял ему в лицо, тихо плескалась под помостом вода.

Но вот послышался легкий всплеск и над озером — в той стороне, откуда должен был приплыть отец. Глеб всматривался в темноту, но ничего не мог увидеть — далеко. Ждал крика ночной птицы. То был знак. Но крика не было.

Может, никто еще не плыл по озеру? Может, просто плескала рыба?.. Не производя ни шороха, Глеб положил себе на колени меч.

Вот плеск раздался ближе.

Глеб напряженно всматривался в темноту.

В неясном свете звезд и народившегося серпика увидел поднимавшуюся над водой призрачную фигуру — как будто по озеру шел человек в белых одеждах.

Условного крика все еще не было.

Глеб застыл в напряжении. Его, сидящего, сейчас можно было принять со стороны за камень.

Белая фигура уже была совсем близко. Глеб разглядел наконец: высокий, худощавый, плечистый старик стоял в челне, время от времени отталкивался от дна шестом.

Глеб вздохнул с облегчением:

— Это ты, отец?..

Однако ответа не последовало.

Глеб опять насторожился. И еще он был удивлен. Только что он ясно видел отца, и вдруг тот исчез, будто был призрак. Глеб огляделся и увидел старика чуть в стороне. Протер глаза. Старик неподвижно, будто вырубленный из дерева идол, стоял посреди озера.

— Отец, ты почему не отвечаешь?

Видение опять исчезло, чтобы немного времени спустя внезапно появиться возле самого помоста.

— Отец?.. — еще громче окликнул Глеб.

— Нет, я не отец, — донеслось с озера.

Это и правда не был голос Аскольда.

— А кто ты?

Призрак долго не отвечал. А потом сказал-таки:

— Но, может, и отец… Тебе и твоим братьям… И еще другим…

Глеб поднялся, под ним скрипнул настил.

— Отец! Ты решил меня напугать? Ничего не выйдет!.. И что за странные шутки!.. Я вижу тебя; ты стоишь в челне. Ты забыл дорогу? Так плыви же на мой голос…

Где-то далеко над озером каркнула ворона.

Глеб зябко повел плечами.

Неизвестный старец ответил:

— Нет больше твоего отца. Нет больше Аскольда.

— Как это нет? — опешил Глеб. — А ты кто?

— Я — легкий ветерок. Я — крик ворона. Я — свет звезд… У меня много имен.

Жутковато стало Глебу от этих слов. Но он переборол страх:

— Ты смеешься надо мной, старик. Скажи, что с моим отцом, с Аскольдом? Где он. Почему послал тебя?

— Никто не посылал меня, — глухо ответил голос. — Разве можно послать шелест листвы?

Тут почудилось Глебу, что слышит он в стороне шелест листвы. Но это, наверное, шелестела осока.

— Ты говоришь загадками! — крикнул раздраженно Глеб. — А на вопрос мой не отвечаешь. Скажи, что значат твои слова: нет больше Аскольда.

Ответом было молчание.

Глеб огляделся и никого не увидел поблизости. Ветерок перестал дуть, вода больше не плескалась. В зеркальной поверхности озера отражались звезды.

— Старик! Где ты? Почему не отвечаешь?..

— Я здесь, — голос прозвучал совсем рядом. — А на некоторые вопросы трудно ответить.

Глеб как ни крутил головой, не смог увидеть старца, хотя, казалось, только руку протяни — и дотронешься до него. Глеб крепко сжимал рукоять меча:

— Старик! Что ты хочешь сказать?

Ухнул филин в стороне. Оттуда ударил порыв холодного ветра. Оттуда же прозвучал и голос:

— Что хотел сказать, я сказал. Не жди, Воин, Аскольда! Отвязывай челн, иди домой. Как раз к тризне успеешь…

— Что ты говоришь, старец! Какая тризна? — досадовал, злился Глеб.

— У Мстислава спроси… У Святополка спроси… У Корнила спроси…

— Что мне они? Я у тебя спрашиваю… — крутил головой Глеб.

— Спроси… Спроси… Спроси… — гуляло над озерами эхо. — Отмсти… Отмсти… Отмсти…

— За кого?

— Воин… Воин… Воин… — множилось над берегами, над зарослями осоки.

После того как вдалеке провыл волк, эхо смолкло. Глеб отпустил рукоять меча, опять сел на помост. Задумался. Не нравилось ему явление этого старца — явно колдуна. Не нравились, пугали слова его. Говорил старец, да недосказывал. Загадки загадывал. Одно только было ясно Глебу: что-то случилось с отцом. И, кажется, виноваты были Мстислав, Святополк, Корнил…

Глеб ступил в челн, оттолкнулся шестом от помоста…

Когда Глеб причалил к берегу, уже чуть приметно алел восток.

В доме Аскольда, большом и добротном, за широким дубовым столом собрались сыновья: Фома, Кирилл, Андрей, Игорь, Афанасий, Борис, Никифор и Памфил. На столе были хлеб и вино. Хлеба — малая краюха. Рады были, что и та есть, — по христиански помянуть убиенных. Голод. Многим в селениях подвело животы, многие попухли… Братья намели по сусекам две горсти зерна, смололи; испекли хлебец. Дали детям по кусочку, дали женам. Сидели за столом, отщипывали по крошке, запивали вином. Говорили по очереди.

Фома говорил первым, по старшинству:

— Всех опросили. Никто ничего не видел. Даже те, кто были в поле! Даже те, что были дома и смотрели в окно!..

За ним Кирилл отщипнул крошку:

— Мстислав говорит, видел следы, ведущие к лесу.

— Где те следы? — спросили младшие братья.

— Дружина затоптала, — ответил Кирилл. — Бросились убийцу ловить. Думали взять по свежему следу… Не взяли! А след затоптали…

Фома повернулся к Кириллу:

— Что еще князь говорит?

— Не очень-то верю я князю! — злобно сверкнул глазами Кирилл. — Думаю, видел он убийцу. Думаю, покрывает его.

— Почему так думаешь? — вскинул голову младший брат — Памфил.

Кирилл не ответил, сделал глоток вина, поморщился, вытер губы рукавом.

— Почему? — спросил Фома.

— Потому что улыбка Мстислава мне не нравится. И глаза Святополка. И не нравится, как у Корнила руки дрожали. Знают эти трое больше, чем говорят…

— А что говорят?

— Говорят, отец наш сам виноват — не платил князю оброк. Говорят, коли платил бы, — защитил бы его князь от разбойников, татей. А Аскольд не платил. И вот… лишился жизни.

— Да. Князь — защита. Это правда, — кивнул Фома. — С князем следует ладить.

— Может, половцы? — спросили Афанасий и Борис.

Кирилл покачал головой:

— Половцы давно не приходят. Они знают: у нас голод, у нас нечего взять. Ханы приходят в урожайные годы.

— Это кто-то из своих! — сказал уверенно Андрей и отщипнул от хлеба.

— Кто? — сжал кулаки Памфил.

— А если сам князь подослал убийцу? — предположил Андрей.

— Ты с ума сошел! — повысил голос Фома. — С князем следует ладить… Как ты мог подумать такое?

Памфил схватил Андрея за руку:

— Почему думаешь на Мстислава?

— Хочет нас запугать. И других из Сельца. Да и не только из Сельца…

— Объясни! Не понимаем… — сказали Афанасий, Борис и Никифор.

— Очень просто, — Андрей поглядел на Фому. — Князь ясно дает понять: не будете исправно платить — все смерть примете…

— И улыбается при этом, — добавил Кирилл. — Нехорошо улыбается…

Младшие братья кивнули:

— Князь Владимир нам был по душе. Справедливый.

— Может, Мстислав и убил? — понизил голос Памфил.

Фома вздрогнул:

— Придет же такое в голову!.. Зачем ему убивать своих подданных?..

— Говорит же Андрей, — Памфил кивнул на брата. — Для острастки…

Фома не хотел с этим соглашаться:

— Не может такого быть! Нашего отца очень уважали… К тому же, подумайте, братья, — если б убил Мстислав или его люди, что нам тогда делать? Против князя идти? А как дома наши, как жены и дети? Мы же не одни! Мы же не в лесу живем, как Глеб…

Андрей нахмурился:

— Ты хочешь сказать, брат, что не пошел бы против Мстислава, если бы…

— А ты пошел бы? — пристально посмотрел ему в глаза Фома. — Бросил бы своих малых детей, чтоб дружинники их утопили, как щенят?

Андрей отвел глаза:

— Разве я сказал, что князь убил? Это вот он, Памфил, сказал.

Фома посмотрел на младшего брата:

— Памфил, твоя молодая жена… Скольких детей тебе уже родила?

— Четверых, — Памфил спрятал глаза, потянулся за крошечкой хлеба, оброненной на столе. — Но двое умерли…

— Ты хочешь, чтоб умерли и остальные?

Памфил посмотрел на старшего брата с досадой:

— Не о моих детях сейчас идет речь. А о наших родителях, убитых в поле… И мне трудно тебя понять, брат. Если б князь убил, ты бы…

— Князь не мог убить! — перебил его Фома. — Князю это не нужно, как не нужно тебе убивать своих пчел. Посему и говорить об этом — только время попусту терять. Нам надо думать, в каком лесу убийцу искать, кому отомстить…

— Об этом можно спросить у Глеба, — вдруг сказал Кирилл.

— Вот тоже — вспомнил! — зашумели братья. — Мы не видели его уже несколько лет.

Кирилл кивнул на распахнутое окно:

— Вон он идет, посмотрите!..

Двигая лавки, опрокидывая табуреты, все бросились к окну. И увидели Глеба. Тот шел по Сельцу, вскинув на плечо боевой топор; к поясу был прицеплен меч в ножнах.

Лицом был бледен Глеб, младший сын Аскольда. Хмуро глядел он по сторонам. Под его тяжелым взглядом улица будто вымерла: не бегали, как обычно бегают, дети, не грелись на солнышке старики.

На окно родительского дома глянул Глеб, отпрянули от окна старшие братья.

— Чем не разбойник? — тихо сказал Фома. — Эй, заприте покрепче дверь! На порог его не пускайте!..

Младшие братья и не думали слушаться:

— Такого не пустишь в дверь — он в окно вломится.

Кирилл сказал:

— Пусть заходит. Брат все же!

Быстро сели на свои места, сделали печальные лица. С опаской косились на дверь.

Вот дверь тихо отворилась, и вошел Глеб. Сумрачное лицо. Секиру скинул с плеча, поставил в угол. Меч с поясом снял, повесил на колышек у двери.

Кивнул братьям, воззрившимся на него тревожно:

— Я с миром. Или вы чего-то иного от меня ждете?

Фома сцепил под столом вспотевшие, дрожащие руки:

— Мы от тебя давно ничего не ждем.

— Отрезанный ломоть!.. — задиристо воскликнул кто-то из средних, но Фома посмотрел на того зло.

А Глеб пропустил обидные слова мимо ушей. Сел к столу, с торца сел, — что ближе к выходу. Отщипнул от краюхи крошку, плеснул в глиняную чашку вина.

Сказал негромко:

— Встретил я людей в лесу. Сказали мне про беду. Встретил и в поле людей. Показали они место, где родителей наших нашли. Встретил пастуха за околицей. Он пугал меня лесными разбойниками и стращал половецкими ханами. А правды не сказал! Кто убил? У кого рука поднялась на стариков?

На брата недобро взглянул Памфил:

— Из леса приходил кто-то. Не из твоих ли дружков? Не из разбойников ли?..

При этих словах сжались, побелели кулаки Глеба.

Вмешался Фома:

— Молчи, Памфил! Не время затевать ссоры. А ты, Глеб, не слушай его. А слушай меня, старшего брата. Я вас обоих когда-то нянчил, саживал к себе на колени, баловал пряником…

Выпил Глеб вино, сказал спокойно:

— Тот старик, которого вы прислали, говорил…

— Мы не присылали никакого старика, — перебил его Кирилл.

Услышав эти слова, Глеб побледнел.

— Значит, это был отец, — сказал он совсем тихо.

— Как отец? Когда? Родителей наших уж два дня как нет, — зашумели братья. — Ты в своем ли уме?

Глеб кивнул:

— Теперь я понял. Это отец приходил. Он ведь один знает ко мне дорогу… Вернее, приходил дух его…

Возмущались братья:

— Почему не к нам? Почему к тебе, к разбойнику приходил?..

Пытался угомонить, шипел на братьев Фома. Когда ему это несколько удалось, спросил он Глеба:

— Скажи, брат, что он говорил тебе, этот… дух? Что отец говорил?

Грустным стало лицо Глеба:

— Он пришел среди ночи, как всегда приходил. Я уже ждал его…

— Оказывается, отец приходил к нему! А мы и не знали, — удивленно посмотрели друг на друга Афанасий и Борис.

Фома зыркнул на них грозно:

— Не перебивайте.

Глеб продолжал:

— Он был бесплотен. Это я сейчас понимаю. А тогда не подумал об этом. Он был — видение. Он стоял в челне… А через минуту уж становился звуком. Отец был криком птицы, плеском волн, был эхом. Еще я помню, он был дуновением ветра — холодного, внезапного. Он разговаривал со мной как бы отовсюду. И ниоткуда…

Фома почувствовал, будто мурашки побежали у него по телу. Спросил:

— Что говорил-то он?

Но Глеб словно не слышал вопроса:

— Он был весь в белом…

— А что говорил? — спросил и Кирилл.

Глеб поглядел на него печально:

— Говорил, спросить надо о чем-то у Мстислава, Святополка и Корнила.

— Спрашивали уже! — вставил Андрей. — Вон Кирилл и спрашивал.

— Что они сказали? — обернулся Глеб.

Памфил посмотрел на младшего брата исподлобья:

— Сожалеют князь и люди его. Говорят, хороший был воин Аскольд. А про мать говорят: счастливая была женщина — родила стольких сыновей!..

— И все? — вскинул брови Глеб.

— Еще скорбят, — добавил Кирилл, — что защитить их не успели… Кабы, говорят, платили наши родители вовремя князю в казну, успел бы защитить их князь. А не платили они — оттого у дружины были лошади некормлены, еле двигали ноги, оттого и не успели защитить…

Нахмурился Глеб:

— И вы не увидели здесь намека? Не услышали насмешки?

— Искали мы намек, — кивнул Памфил.

Фома повысил голос:

— Но говорил уверенно князь, что следы убийцы ведут к лесу, — старший брат испытующе посмотрел в глаза Глебу. — Скажи нам, Глеб, не в твоем ли лесу прячется убийца?

Как сухая сосновая ветвь, вспыхнул Глеб:

— Кроме волков, я не знаю в лесу убийц.

— А может, ты дружков покрываешь? — предположили Афанасий и Борис. — Может, известна тебе рука убийцы?

Глаза злые обратил на них Глеб:

— По-моему, братья, вы не очень умны. Хотя меня и постарше!..

Никифор, доселе молчавший, голос подал:

— А может, он сам?..

Все притихли.

Фома спросил:

— Что сам? О чем ты?..

Никифор в волнении сглотнул слюну:

— Сам он, может, родителей наших… за что-то… А теперь зубы заговаривает!.. Говорит, дух отца приходил!.. Почему к нам не приходил? Почему никто из нас вообще не видел никаких духов? А он видел…

Все задумались, внимательно посмотрели на Глеба.

— Вы с ума никак посходили? — потемнел лицом Глеб.

Фома так рассудил:

— А что, братья! Я хоть и не показываю на Глеба пальцем, а не вполне уверен в его непричастности. Мог ведь быть обижен наш Глеб на родителей. А значит, и выместить обиду мог!

Глеб от возмущения утратил дар речи.

Братья слушали очень внимательно. Фома продолжал:

— Зачем, к примеру, какому-то разбойнику убивать в поле старого пахаря и его жену, у которых нечего взять? Разве что дохлую клячу… Но лошадь осталась на месте… — Фома ощупывал Глеба взглядом. — Мы думали тут: князь с дружиной убить могли. Другим для острастки. Чтоб вовремя платили в казну… Но зачем князю убивать работника? Зачем ему ссориться с семьей его, в коей столько взрослых сыновей? Зачем князю ссориться с Сельцом? Припугнуть ведь и иначе можно…

— Вот и мы думаем… — вставили Афанасий и Борис.

— Есть сомнения у меня, что вы думаете, — наконец ответил Глеб. — Головы ваши — как пни еловые.

Вспылил Афанасий:

— А вот я сейчас схвачу твою секиру…

Крикнул Борис:

— Я меч твой схвачу…

Печально покачал головой Глеб:

— Духа не хватит. Забыли вы старую истину: не всякий, кто держит меч, может им ударить; не всякого послушается секира…

Вмешался Фома:

— Сидите, братья. Он прав!.. Не хватало нам еще здесь подраться! — он тягостно вздохнул. — К тому же я только рассуждал, предполагал. Повторяю: я не показывал пальцем.

— И показывать нечего! — ярился Афанасий. — Отцеубийца за нашим столом. Можем ли мы это стерпеть? Дух родителей вопиет…

Борис отодвинулся от Глеба:

— Ты убил! Все сходится: ты затаил обиду, ты — разбойник, столько лет пропадаешь в лесу, одичал… Тебе родителей убить, что ветку сломить…

А Глеб вдруг успокоился, подавил злость во взгляде. Со вздохом поднялся:

— Все понятно мне. Князя Мстислава боитесь. Готовы родного брата, невиновного человека в отцеубийстве обвинить, лишь бы не ссориться с князем…

— Уходи прочь! — шипел Борис и все отодвигался.

Глеб усмехнулся ему в лицо:

— У таких вот детей и убивают родителей! Видно, знают, что за стариков никто не постоит.

— Осторожнее, Глеб! — сказал с угрозой Кирилл. — Нам все труднее сдерживаться.

Глеб ответил с обидой:

— Были бы уверены, что я убил, — так не сдерживались бы. Зачем же в отцеубийстве обвинять, не будучи в том до конца уверенными?

— Уходи, Глеб, — посоветовал Фома, самый старший брат. — Слова твои колют в больное место. Лишь двое неразумных обвинили тебя.

— Но остальные молчат!

Фома развел руками:

— Я не хочу допустить до драки. Мы братья все же! И у нас общая беда…

Больше ничего не сказал Глеб. Отшвырнул ногой тяжелый табурет, снял со стены меч, подхватил секиру и оставил дом.

— Не верю ему! — признался Фома.

— А я тебе не верю, — сказал Кирилл. — Ты, и вправду, не хочешь ссориться с князем.

— А кто хочет? — вздрогнул Фома.

Тут к нему обратился Памфил:

— Скажи, брат, а если б мы были уверены, что убил Мстислав…

— Знай место, сучок! — огрызнулся Фома.

Глава 3

Не пошел Глеб далеко в лес, на опушке затаился: лег в можжевеловых кустах и пролежал до вечера… Слушал, как в Сельце лают собаки. Едва стемнело, поднялся по склону холма к часовне, отыскал среди старых провалившихся могил две свежие — могилы родителей, сел между ними на влажную холодную землю, обхватил голову руками и замер. Сидел так Глеб долго: без слез, без горьких сетований, без клятв.

Ясная была ночь, теплая…

Далеко в лесу крикнула ночная птица, ветерок прошелестел в кронах деревьев; на одной из могил с глухим стуком повалился на землю подгнивший крест.

Глеб вздрогнул. Поднял голову. Несказанно удивился, увидев перед собой могучего старца в белых одеяниях.

— Скорбишь?.. — спросил старец, стоя над ним.

Глеб не ответил. В неверном свете звезд и месяца пытался рассмотреть лицо старика. Глебу чудилось, что это отец. В нем лишь изменилось что-то… Что? Прошел через смерть… Те же глаза, глядящие из запавших глазниц, тот же крупноватый тонкий нос, тот же крепкий подбородок. Только лицо это — лицо еще более старого человека. И блестящее, будто отлитое из воска. Голос глухой — как из бочки. Или… из могилы.

Дух отца?..

Глеб посмотрел на могилы, потом на старца:

— Кто ты? Ты мой отец?

Старец кивнул:

— Я тот, кто в начале. И тот, кто в конце. Я отец твой. И я же твой сын. Я — твоя дорога. Кому, как не мне, знать конец твоего пути. Он здесь, у ног моих…

— Не мучь меня загадками, отец, — просил Глеб. — Скажи, кто убийца?

Старик качнулся, будто он был молодым тополем и в него внезапно ударил порыв ветра:

— Спроси у Мстислава… Спроси у Святополка… Спроси у Корнила…

— Они убили?

— У людей их спроси…

— Я спрошу у них, отец, спрошу, — взволновался Глеб. — Но скажи, кто-нибудь видел, как они…

Старик глядел ему в глаза, а заглядывал будто в сердце, — такой у него был всевидящий, невероятно мудрый взгляд.

Старик кивнул:

— Видели, конечно, как они… Ласточка пролетала — видела. Мне рассказала… Ветерок веял — донес до слуха моего стон… Земля, принявшая кровь, о многом мне поведала…

Глеб смотрел на старца изумленно, шепнул себе:

— Очень странные речи…

Но старец услышал его, сказал:

— Не речи странные — худые странные дела творятся под солнцем… Однако все солнце видит. Так много видело оно, что уже ничему не удивляется и все знает наперед. И я вместе с ним.

Глеб поднялся:

— Где убийц искать, скажи, если все знаешь наперед? Куда идти?

— Иди по дороге! — повел рукой старик. — Дорога приведет Воина туда, куда он хочет.

— Так просто?

— Что может быть проще возмездия? — кивнул старец и шагнул в сторону.

— Подожди! — метнулся к нему Глеб. — Дай обниму тебя на прощание — моего отца, моего сына…

— Обними… — старец зашел за березу.

Глеб устремился за ним, обошел вокруг березы и… не нашел старца.

— Что за наваждение! — поразился Глеб. — Только что ведь здесь был. И некуда ему спрятаться.

Глеб потрогал ствол березы:

— Он был так же плотен, как это дерево. А исчез, растворился в воздухе, подобно струйке дыма…

Тут в молодой листве березы зашумел ветер. И тот же ветер подтолкнул Глеба в спину.

— Я иду! — сказал Глеб и оглянулся. — Пусть трепещут те, кто поднял руку на моих стариков.

Вскинув на плечо боевой топор, Глеб спустился с холма. Ветер, мягкий и теплый, все подталкивал его в спину. Когда Глеб ступил на дорогу, ведущую к Гривне — городку молодого князя Мстислава, ветер стих.

Целую ночь шел Глеб по дороге. Раздумывал над тем, кого первого спросить о родителях своих. И как спросить?.. Многие знают его, Глеба, в лицо, ведь он, хоть и прячется в лесах, а человек известный в черниговских землях. И коли к убийству кто причастен, правду не скажет.

Уже развиднелось, уже запели в утренней тиши птицы, а Глеб еще не придумал, с кого начать и что спрашивать. И решил положиться на случай — на кого выведет, с того и начать. Вывел же его ветер на эту дорогу…

Дорогу до Гривны Глеб знал хорошо. Сколько раз по ней хаживал и на коне езживал!.. Идти оставалось немного: за бором будет дубрава, за дубравой — речка, брод; за бродом еще дубрава, а там уж и стены Гривны видны.

Но входить в городок усталым Глебу не хотелось. Нужно было хотя бы до солнца немного отдохнуть. И Глеб свернул с дороги и углубился в лес берегом ручья.

Он залег под высокой разлапистой елью, как залегают волки, поджидающие добычу. Чуть в стороне журчал ручей, но не глушил звуки, — Глеб услышит всякого, кто пройдет мимо…

Подложив себе под голову кулак, Глеб закрыл глаза… Сон его будет чуткий; сон его будет — как паутина, раскинувшаяся над тропой…

Тихо журчал ручей, напевал свою вечную песню, перемывал камешки, ласкал бережки. О чем-то мог рассказать тому, кто знал его язык… Временами дремлющему Глебу казалось, что он начинает понимать этот древний язык. Ручей говорил сейчас двумя или даже тремя голосами. Что-то невнятное. Что-то злое… и насмешливое. Совсем как будто не похожее на невинное журчание, на ласковую песнь.

Глеб открыл глаза, повернул голову. Голоса раздавались из-за ручья. И злой смех…

Глеб подумал, что ему было бы неплохо узнать, о чем говорят «голоса». Он весь подобрался и, крадучись, перебегая от ели к ели, стал приближаться к тем людям, что вдруг оказались в такую рань в лесу. Глеб бесшумно перепрыгнул ручей, перебежал поляну, сбивая росу с высоких трав, и спрятался в густом орешнике.

Тихонько раздвинул ветви…

Он увидел охотничий домик. На лужку при нем паслись три стреноженные лошади. Два человека — дюжих молодца — сидели у костра. Один помешивал в котле, другой что-то выстругивал ножом. Третьего Глеб не видел: тот, видно, был в избушке.

Человек, помешивавший в котле, сказал:

— Нет ничего противней мучной похлебки. Но когда голоден, нет ничего желаннее.

Тот, что был с ножом, ответил:

— И то верно… Радуйся, что хоть это есть!

Они надолго замолчали. Третий из избушки не выходил. Скорее всего еще спал.

Глеб осторожно отпустил ветви, сел. Слушал, изредка поглядывая на лужок. Ветерок доносил до него запах дыма и похлебки. Глебу очень хотелось есть. Он раздумывал над тем, как отнять у молодцов их похлебку.

Тот, что помешивал ложкой, попробовал варево:

— Надо добавить воды. Сходи за водой, Каплун.

— Схожу…

Глеб поморщился: что за имя для мужчины! Или это прозвище?..

Между тем тот, с ложкой, сказал:

— У меня все из ума не идет старик.

— Какой старик?

— Аскольд вроде..

— Да, помню. И что?

— Могучий старик. Возьми такого в поход — не испортит строй.

Каплун не ответил.

— И умирал достойно. Ты бы смог так? Стоять, обливаясь кровью. Тебя толкают, а ты стоишь. Тебя толкают, а ты… — попробовав еще раз варево, молодец причмокнул, — а ты стоишь!..

Глеб потемневшими глазами смотрел в землю.

Молодец постучал ложкой по котлу:

— За водой сходить надо.

— Схожу…

— И баба его… Не кричала, не голосила. Я еще не встречал таких! Всякая баба рада поголосить… А эта… Кололи в спину… Она же даже не вздрагивала.

— Да, — кивнул тот, что с ножом. — Можно было не убивать.

— Скука. Что ж не убить!..

— Ее Милий убил, — молодец кивнул на избушку. — Мы под ребра совали, а он вломил в затылок…

— Поспешил Милий.

— А он всегда так. Где можно кровь пустить — он первый. Прошлым летом, вспомни…

— Ты за водой пойдешь?

Каплун сунул нож в ножны, подхватил берестяное ведерко и пошел к ручью.

Глеб, еще раз оглядев избушку, двинулся за Каплуном. Шел Глеб неслышно. Не шелестела трава под ногами, не трещали сучки. Легка была поступь охотника…

Каплун, склонившись над ручьем, черпнул воды ведерком. Но ручей был мелок, и воды Каплуну удалось черпнуть не много. Он, присев, наполнял ведро пригоршнями.

А Глеб уже стоял у него за спиной. Раздумывал, опираясь руками на длинное древко секиры.

Каплун, верно, почувствовал что-то. Обернулся. И от неожиданности едва не упал в ручей. Челюсть у Каплуна так и отвисла. Оставаясь сидеть, этот человек медленно потянулся к ножу на поясе:

— Кто ты, браток?

Движение Каплуна не укрылось от глаз Глеба. Но Глеб оставался неподвижным. Ответил:

— Я — Глеб.

— Глеб? — побледнел Каплун. — Тот, что живет в лесу?

— Да. Сын Аскольда.

— Я видел тебя однажды, — глаза Каплуна забегали, он как бы искал помощи, но не находил, кто бы ему мог помочь. — Ты изменился с тех пор. А видел я тебя в Чернигове, на рынке… Может, ты не помнишь…

Внезапно Каплун рванулся вперед, в руке его сверкнуло лезвие ножа. Но Глеб лишь слегка отпрянул в сторону, и лезвие зло просвистело у его виска. Одновременно Глеб ударил Каплуна древком секиры в лицо.

От могучего удара Каплун упал в ручей. Навзничь.

Надо сказать, что Каплун этот был из людей не слабых: с легкостью подковы гнул, играючись давил в руках обожженные глиняные горшки. Однако рядом с Глебом, воином от рождения, достойным потомком бога Волота, выглядел Каплун подлетком. На голову выше его был Глеб и в плечах шире. Глеб, сын Аскольда, был как скала.

Из рассеченной брови Каплуна обильно хлынула кровь. Она залила молодцу все лицо. Утирая рукавом кровь, Каплун снизу вверх зло смотрел на Глеба. Молчал.

Журчал ручей.

Глеб ступил два шага вперед. Каплун, отталкиваясь ногами, на спине, отполз на траву.

— Встань! — Глеб пнул его в ногу. — Я хочу посмотреть, сможешь ли ты принять смерть так же достойно, как принял ее старый Аскольд. Устоишь ли, обливаясь кровью, когда я стану тебя толкать.

— Не встану! — покачал головой Каплун; в глазах его уже был страх. — Не надо… чтоб я обливался кровью. Не надо толкать!.. Я не убивал Аскольда.

— А кто? — Глеб скалою навис над Каплуном.

— У других спроси. Я говорю правду!.. Корнил убил, Рваная Щека. Он и толкал.

— Десятник?

Каплун закивал:

— Он, он! Его и казни…

— А женщину? Апраксию кто в спину колол?..

Каплун не отвечал. Дышал часто и с хрипом. С мольбой смотрел на Глеба.

— Говори!

Каплун испуганно дернулся:

— Все кололи — и я колол. Но мне ее было жалко. Я бы не стал ее убивать. В этом не было смысла. Я бы и Аскольда не тронул…

— Тогда и я бы тебя не тронул, — кивнул Глеб. — Но ты в тот день сам выбрал себе судьбу.

Глеб так быстро ударил секирой, что Каплун не успел отпрянуть. Удар пришелся в висок. Под острым лезвием хрустнула кость, и Каплун замертво повалился на траву.

А Глеб, не прячась уже, пошел к избушке.

К тому, сидящему у костра, молодцу Глеб подходил со спины. Не оглядываясь, молодец проворчал:

— Что так долго? Ты, Каплун, наверное, у ручья девку встретил…

— Нет, — зло усмехнулся Глеб.

— А что же?

— Он встретил смерть.

Молодец быстро обернулся, обомлел:

— Ты кто такой?..

— Сын Аскольда, — и Глеб махнул своей страшной секирой.

Но этот молодец оказался ловчее. Увернувшись от удара, он перепрыгнул через костер и побежал к избушке. На бегу кричал срывающимся голосом:

— Милий! Милий!..

Глеб метнул секиру.

Описав большую дугу в воздухе и единожды перевернувшись, секира вонзилась острием молодцу в позвоночник. Когда секира летела и переворачивалась, она пела — гудела тревожно, угрожающе…

Аскольд, некогда передавая это оружие Глебу, говорил, что секире сей много лет; быть может, отковал ее сам Волот, который был искусным кузнецом; кузнец и просверлил на лезвии несколько хитрых дырочек, из которых при движении секиры исходил заунывный пугающий звук.

Смолкла песнь секиры. Молодец, взмахнув руками, упал на колени, обмяк, а потом повалился лицом в траву.

Выдернув секиру у него из спины, Глеб ухватил убитого за ногу и оттащил его в орешник.

К тому времени, как на пороге избушки показался Милий — здоровенный детина, — Глеб уже сидел у костра и черпал ложкой похлебку.

Милий потянулся, зевнул, протер глаза. Удивленно посмотрел на Глеба. Оставаясь стоять в дверях, спросил с угрозой:

— А где мои побратимы?

Глеб не ответил; похлебка пришлась ему по вкусу — черпал ложкой и черпал.

Милий сказал:

— Очень невежливо это — угощаться без спросу из чужого котла.

Глеб и на это не ответил. Он вообще вел себя так, будто никто к нему не обращался.

Милий что-то заподозрил, оглядел крутые плечи незнакомца, его большие мускулистые руки, лицо. Заметил:

— Будто лицо мне твое знакомо. Где я мог видеть тебя? Ответишь ты наконец?

Опустив в котел ложку, сказал Глеб:

— Нет в том ничего необычного, что лицо мое тебе знакомо. Ты гоняешься за мной много лет, а между тем мы порой встречаемся в Чернигове на рынке или в воротах Гривны…

— Очень мудрено ты говоришь, — усмехнулся Милий. — Мог бы сразу сказать, что ты — Глеб, сын Аскольда. Я теперь узнал тебя, — оглядевшись, Милий спросил: — А где нерадивые побратимы мои? Я слышал, они меня звали…

— Один пошел за водой, другой за орехами, — спокойно ответил Глеб.

— Какие орехи весной? — не поверил Милий и тут увидел кровь на траве. — Ты убил их?

— И в этом нет ничего необычного, что сын мстит за убийство родителей, — Глеб опять взялся за ложку. — Твои побратимы сварили похлебку. Не хочешь попробовать, Милий?

Тот покачал головой:

— Меня ты не возьмешь так просто. И хоть я слышал о силе твоей, не побоюсь вступить в единоборство.

Ненадолго он исчез в избушке и появился опять уже с мечом.

Глеб взмахнул рукой, и опять запела заунывно, загудела в полете секира. Встревоженный, удивленный Милий, услышав этот звук, даже приоткрыл рот и склонил набок голову. Но он вовремя заметил секиру и отбил ее мечом. Громко звякнув, секира глубоко вонзилась в косяк.

Милий ухмыльнулся:

— Я же говорил, меня непросто взять!..

Тогда Глеб вынул меч из ножен и поднялся. Но Глеб не хотел унизиться до того, чтоб вступать в поединок с одним из тех, кто убил его родителей. Он не хотел, чтобы меч его скрестился с мечом мерзавца. Поэтому, когда Милий со злобным криком бросился на него и, размахивая клинком, целил ему в голову, Глеб увернулся и сильно ударил противнику в грудь. Меч Глеба, пробив Милию грудину, глубоко вошел в легкое.

Милий выпучил глаза. Он не ожидал такой скорой развязки; видно, как о воине, он был о себе лучшего мнения. Кровь у него пошла ртом. Милий закашлялся и скривился от боли.

Глеб выдернул меч.

Милий, упав на траву, захрипел. Кровь пузырилась у него на губах. Он зажимал рукой рану на груди. С мольбой, с безумным ужасом смотрел на Глеба:

— Не добивай!.. Дай пожить…

Прохрипев эти слова, Милий опять закашлялся.

Глеб отер меч о траву. Когда он вложил меч в ножны, Милий был уже мертв.

Осмотрев избушку, Глеб оседлал одну из лошадей. Двух других взял на повод и выехал на дорогу.

Глава 4

В церкви на службу набилось полно народу. Священник-грек произносил проповедь. Речь его трудно было понять, ибо по-русски он говорил плохо, часто подменял русские слова, коих не мог вспомнить, греческими. Но у священника были большие, карие, очень выразительные, умные глаза, — как у апостолов с греческих икон. Люди смотрели в глаза священнику и, пожалуй, почти все, о чем тот говорил, понимали.

Многие из людей были новообращенными христианами. В недавнем прошлом язычники, а некоторые так и по сей день язычники, двоеверцы, — они с любопытством оглядывали храм изнутри. И проповеди о милосердии, о кротости, о братской любви, о всепрощении Бога были им внове.

Среди людей прятался Глеб. Надвинув на самые глаза черный половецкий колпак из мягкого войлока, он опустил голову и делал вид, что внимательно слушает священника.

Вошли в церковь два княжьих человека — дружинника. Они стали неподалеку от Глеба, у него за спиной, и слушали проповедь. Глеб раз-другой незаметно оглянулся…

Один из дружинников был тот, что приметил Глеба еще в воротах городка, дружинник почему-то внимательно оглядывал его лошадь, седло. Какие-то сомнения были у него, но потом, верно, отогнав сомнения, дружинник хлопнул лошадь рукой по крупу. После Глеб еще дважды видел этого дружинника на улицах Гривны.

Немного послушав проповедь, княжьи люди стали тихонько переговариваться.

— Милий где-то здесь, — сказал один дружинник.

Глеб насторожился, слегка повернул голову, прислушался.

Второй дружинник — тот, знакомый уже Глебу, — возразил:

— Не должен здесь быть Милий Он с побратимами нам пированье готовит. Расставил силки. Обещал поднять вепря…

Но первый дружинник сказал:

— А лошадей видел у церкви?

— Видел.

— Так одна из них — Милия лошадь. Точно!

Второй дружинник помолчал. Видно, раздумывал. Потом сказал:

— Мне тоже показалась эта лошадь знакомой. Я ее еще в воротах приметил. Но сидел на ней не Милий, а какой-то удалец. И в поводу у него были еще две лошади. Тот удалец сказал: на продажу…

Они надолго замолчали. Глеб даже подумал, что ушли. Оглянулся. Нет, дружинники стояли. Лица у них были сосредоточенные. Наконец опять заговорили.

Первый дружинник припомнил:

— У лошади Милия одно колено сбито. Помнишь, он еще сетовал, что неловко через изгородь перескочил.

— Помню. Но давеча не посмотрел.

— Хорошо. Как выйдем — посмотрим…

Глеб подумал, что ему надо бы выйти первым. Не хотелось Глебу прежде времени шум в городке поднимать. Не все он еще разузнал. Следовало поскорее увести лошадей.

Глеб собрался уж покинуть храм, как дружинники опять заговорили за спиной:

— А удалец-то тот вон стоит!..

— Где?

— Да вот же, рядом! В колпаке половецком.

— Не вижу…

— Такого великана и не заметить!

— А-а! Вижу… И верно, великан. Аскольдовым сыновьям под стать!

— Кому-кому, говоришь?..

Глеб, пригнув голову, стал протискиваться к выходу.

— Аскольдовым сыновьям, — повторил голос за спиной.

— Тем самым?

— Да… Постой! А где удалец?..

У самого выхода Глеб едва не столкнулся грудь в грудь с молодым князем. Тот в сопровождении свиты — нескольких бояр и дружинников — как раз входил в храм. Мстислав равнодушно, как на любого из крестьян, глянул на Глеба. Корнил-десятник выскочил вперед и, прошипев что-то нечленораздельное, оттолкнул Глеба.

Корнил не узнал сына Аскольда, наверное, потому, что и думать не думал встретить его здесь — в городке. Да еще Глеб все надвигал на брови колпак.

Святополк из-за спины Мстислава бросил на Глеба надменный взгляд. Святополк удостоил Глеба взглядом, снизошел, впрочем как снисходил и до всех других, собравшихся в храме. Святополк входил в церковь с таким лицом, с каким входил, наверное, в хлев.

Глеб посторонился, глянул исподлобья на князя и свиту. Не знали они, что дохнула на них в этот миг смерть, были спокойны. Не чувствовали опасности, исходящей от человека в войлочной шапке.

А Глеб боролся с искушением выхватить из-под полы меч и воздать убийцам должное. Но не обнажил Глеб меча, обвел глазами стены и своды храма — пожалел святое место.

А позади Глеба уже было оживление. Те два дружинника проталкивались через толпу. Один из них махнул рукой, крикнул Корнилу-десятнику:

— Останови! Вон того!.. В черной половецкой шапке… Это Глеб!

Выбежав из церкви, Глеб взлетел в седло и погнал лошадь к воротам. Сзади доносились крики, ругань. Эти крики слышали и стражники у ворот. Один из стражников неуверенно вышел на дорогу и поднял руки, тем приказывая Глебу остановиться. Но Глеб только пуще нахлестывал лошадь. И стражнику не оставалось ничего иного, как отскочить в сторону, — он сделал это вовремя, иначе лошадь сшибла бы его.

Скоро городок остался за спиной. Преследования не было, и Глеб придержал лошадь. Он спрыгнул на землю, осмотрелся, прислушался. Потом снял с лошади уздечку и посильнее хлестнул животное по спине. Лошадь вздрогнула, скосила на него испуганные глаза и побежала по дороге прочь от Гривны. А Глеб углубился в лес.

Пройдя немного назад, Глеб отыскал в чаще секиру, привычно взвалил ее на плечо и направился к охотничьей избушке. Он радовался тому, что кое-что сумел-таки выведать. Милий «готовит» своим побратимам пированье. Значит, сегодня к вечеру можно ждать гостей. Весь десяток; кроме тех, конечно, с кем Глеб уже свел знакомство. Возможно, будет и десятник Корнил.

Глеб улыбнулся своим мыслям.

Он легко шел по лесу: поднимался на холмы, спускался в низины, перепрыгивал через ручьи. Был теплый солнечный день; пели, радовались весне птицы. На открытых местах в лицо Глебу задувал легкий ветерок. Тогда подавала голос секира — тихо-тихо. И если для врагов Глеба песнь секиры была ужасной, была песней смерти, то Глебу она ласкала слух.

Глеб погладил прочное древко, ласково провел пальцами по железному обушку:

— Потерпи, скоро у нас праздник!..

Еще Глеб порадовался в мыслях тому, что глаза в глаза встретился сегодня с князем. После этой встречи Мстислав, конечно, потеряет покой. Теперь он будет знать, что возмездие рядом и что оно не только ходит по пятам, но иногда и заглядывает в лицо и остается до поры не узнанным. Отныне князь не будет чувствовать себя, как прежде, вольготно, не будет расхаживать без свиты — этих прихлебателей и ублюдков — в людных местах; окружит себя охраной…

Взгляд Глеба стал жестким.

Он подумал, что ни одна охрана не убережет Мстислава от кары. Зло будет наказано!.. Не случайно является Глебу старец в ночи. Этому старцу, бесплотному духу, известно больше, чем обычному человеку, чем тому же князю… Глеб припомнил лицо старца — будто вылепленное из воска; словно воочию увидел его горящие прозорливые глаза и высокий, изрезанный морщинками лоб… Очень даже может быть, что старец этот — вершитель судеб. Князь Мстислав на ниточке своей наделал по глупости, по недальновидности узелков. Старец те узелки развяжет и осудит Мстислава. Старец уже поставил Глеба на нужную дорогу. Придет время — локоть подтолкнет. Что тогда споет секира?.. Со старой песней ниточку Князеву оборвет!..

Так, в раздумьях, Глеб и не заметил, как пришел к избушке.

На прежнем месте лежал мертвый Милий. Но уже издали Глеб увидел, что руки и лицо у него обгрызены. Это постарались лисицы. У лисиц тоже был голод.

Глеб оттащил Милия в орешник и бросил рядом с его побратимом.

Когда Глеб вышел из орешника, налетел порывом ветерок. И опять подала голос секира. Глеб погладил холодное, остро отточенное лезвие:

— Подожди! Скоро уже праздник…

Постояв немного, послушав шум ветерка в вершинах деревьев, послушав голоса птиц, Глеб вошел в избушку — совсем небольшую. В этой избушке могли улечься на полу от силы десять человек. Сработана избушка была крепко: стояла на дубовых плахах, дверь и косяки тоже были из дуба. Оконце — маленькое, головы не просунуть. В такое не влезет медведь, не влезет и человек. Крыша — слабое место; потолок и скаты — из березовых жердей.

В избушке Глеб нашел невысокое ложе у глухой стены — ложе, забросанное волчьими шкурами. Под оконцем стоял стол — грубая столешница на козлах. Над столом торчала из стены лучина.

Осмотревшись, Глеб довольно хмыкнул и прилег на ложе. Секиру положил себе под руку у стены.

Некоторое время он лежал и глядел на оконце, затянутое бычьим пузырем. Сквозь этот пузырь едва пробивался мутный свет. Через открытую дверь слышалось пение птиц.

Глеб засыпал. Давали себя знать прошлые бессонные ночи. Рука его покоилась на секире.

— Подожди, скоро уже… — обронил Глеб, засыпая.

…Ему снилась бескрайняя степь — такая, какую любил его отец. Под ярким солнцем серебристо блестел ковыль. А Глеб был соколом. Он легко, играючись поднимался под самые небеса и обозревал оттуда просторы. Так радостно было на сердце!.. Далеко-далеко Глеб увидел холм. А на холме что-то белело… Взмахнув крыльями, Глеб в мгновение ока оказался над самым холмом. И увидел: там на камне сидел отец в белой льняной рубахе. Отец пел песню. Это очень удивило Глеба-сокола, ибо он никогда не слышал, чтобы отец пел. Глеб кружил над холмом. Голос отца был высок и чист. Но не выходила у него песня.

В песне славил Аскольд чьи-то подвиги, но когда доходило до имени героя, певец обрывал песню и печально смотрел вдаль. Потом принимался петь снова… Соколу было жаль Аскольда. Сокол готов был признаться: «Я твой сын!» Но сокол не умел говорить… Старый Аскольд пел. У него было мужественное лицо, но какое-то очень уж старое — не такое, как при жизни!.. Сокол вздрогнул: «А что? Аскольд уже умер?..» Лицо у Аскольда было будто вылепленное из воска. Глаза горели углями в глубоких глазницах, высокий лоб изрезали морщины. Аскольду было двести или триста лет. За долгую жизнь он познал так много, что сам уж мог быть вершителем судеб… Он пел высоким голосом, а сокол спешил услышать имя — имя того героя, в честь которого была сложена песнь. Сокол думал, что прозвучит сейчас светлое имя Аскольда. Потом приходили сомнения: соколу казалось, что рядом с именем отца должно прозвучать имя бога Волота. И очень удивился сокол в небесах, когда вдруг услышал имя Глеба, имя Воина… «Кто это?» — крикнул сокол и взмыл в небеса. А Аскольд ему не ответил. Сокол посмотрел вниз и не увидел на холме отца. Там в высокой траве лежала и сверкала в солнечных лучах грозная секира. Степной ветерок расчесывал ковыль. Секира пела заунывно. Сокол с быстротою молнии пролетел над ней и услышал слова ее песни: «Опускайся на землю, душа! Пришел праздник… праздник пришел…».

Глеб проснулся от того, что ему приснилось, будто верная секира вдруг подрезала ему, соколу, крыло. Глеб вздрогнул, открыл глаза. Вокруг было темным-темно. В правой руке саднило. Глеб догадался, что оцарапал о секиру руку.

Тут он вспомнил, что лежит в охотничьей избушке и что вот-вот должны прийти «гости» к Милию на пир. А он, Глеб, должен их достойным образом встретить. Глеб подумал, что «гости» уже возможно и пришли, — не напрасно же его разбудила секира.

Было очень темно. Глеб едва разглядел в проеме двери две-три звезды. Видно, небо было затянуто облаками. И было очень тихо. Необыкновенно тихо. И это настораживало! Тишина так и вползала в избушку. Тишина эта была злая.

Глеб представил, как со всех сторон к избушке подкрадываются побратимы Милия, княжьи люди, княжьи цепные псы, убившие старых Аскольда и Апраксию. И приподнялся на локтях, всмотрелся в темноту.

Глеб подумал, что княжьи псы должны именно подкрадываться. Они уже заподозрили неладное. Они видели Глеба на лошади Милия, они поняли, что вызов им уже брошен. И насторожились. Они думают теперь над каждым своим шагом.

Глебу почудилось, что в том месте, где днем горел костер, промелькнула неясная тень. Потом ближе к избушке под чьей-то неосторожной ногой тихонько треснула сухая веточка… Глеб в темноте покачал головой. Подхватив секиру, он встал на ложе, нащупал настил потолка и, отодвинув несколько жердин, подтянулся, взобрался на чердак. А березовые жерди положил на место. При этом не произвел ни шороха. Отойдя в угол, замер.

Но «гостей» Глебу пришлось ждать еще долго. Князю Мстиславу, должно быть, служили очень осторожные люди… Они уже были здесь. Глеб чувствовал их. Глеб даже слышал исходящий от них запах конского пота. Они — шесть или семь человек — стояли возле самой избушки. Наверное, совещались. Они тоже не доверяли тишине и темноте; они подозревали, что Глеб — отчаянный воин — сторожит их в избушке. И не ошибались…

Вдруг с громким стуком в избушку влетел какой-то предмет — полено или камень. Предмет ударил в стену и покатился по полу. Глеб даже не вздрогнул на чердаке, он как будто и не дышал. Глеб умел скрадывать зверя, умел и прятаться от людей. Последние годы только тем и занимался, что водил княжьих дружинников за нос.

Побратимы, замершие в напряжении возле входа в избушку, вздохнули облегченно. Они полагали, что если бы кто-то в избушке их поджидал, то уж непременно выскочил бы сейчас наружу… Однако входить еще опасались.

Глеб слышал: они пощелкали огнивом. Еле слышно потянуло дымком ветошки…

И поляну, и открытую дверь озарило пламя. Тут же внутрь избушки влетел пылающий факел. Несколько воинов с громкими злыми криками, с обнаженными мечами в руках вломились в дверь вслед за факелом. И остановились, озираясь, щурясь в свете огня. Глеб хорошо видел их через щели в настиле…

Кто-то поднял с пола факел, сбил ногой огонь со стены — это брызнула с факела горящая смола.

Один из воинов сказал:

— Его нет здесь!..

— Я так и думал, — ответил другой. — Не безумный же он… Сидеть здесь, зная, что мы придем!..

— От него всего можно ожидать, — заметил еще кто-то. — Хитер очень. Я не встречал хитрее. И отчаянный!.. Прямо сейчас может в избушку ворваться…

Их было семеро. Они все оглянулись на дверь. Глеб видел сверху, как двое или трое зябко передернули плечами. Опять принялись оглядывать избушку изнутри: посмотрели под стол, под ложе, устланное шкурами, ткнули мечом в кучу каких-то тряпок в углу. Кто-то блуждающим тревожным взглядом пробежал по потолку.

Не обнаружив ничего подозрительного, княжьи люди несколько успокоились.

— Где же Милий? Где Каплун и Федот?

Один дружинник вогнал меч в ножны:

— Я думаю, их нет уже.

— Что ты говоришь, Роман! Как это нет?

— Нет и все! Не жильцы… — Роман криво усмехнулся. — Милий никому не доверял свою лошадь. А мы видели ее под кем?

— Глеб мог украсть!.. — возразили те, кто никак не хотел поверить в смерть побратимов.

Роман раздраженно повысил голос:

— Тогда где же Милий до сих пор? От нас что ли прячется?

— Милия не так-то просто взять! — упорствовали двое дружинников, очень похожие друг на друга, видно, братья.

— Хорошо, — Роман кивнул им. — Вот вы, Филипп и Лука, и поищите побратимов. Походите вокруг, присмотритесь… Это будет много разумнее, чем спорить попусту.

— А вы? — понятное дело, братьям не очень хотелось обыскивать окрестности в темноте; им вообще не хотелось сейчас выходить из избушки.

— А мы пораскинем тут мозгами, где его искать, — ответил Роман уверенно.

— Кого?

— Глеба, — Роман опять недобро усмехнулся. — Милия нам вряд ли удастся найти.

Филипп и Лука осторожно, с оглядкой на побратимов вышли. Роман зажег от факела лучину, а факел погасил в бочонке с водой. Сказал:

— Если Глеб разделался с ним, значит, откуда-то узнал, кто убил Аскольда, значит, были глаза, которые все видели, и был поганый язык, который обо всем донес.

— Что же из того? — пожали плечами княжьи люди.

— А то! Глеб и нам будет мстить.

— Не пугай нас, Роман! — посмеялся один из дружинников, у которого недоставало сверху двух зубов. — Не так уж страшен нам этот Глеб.

Роман кивнул:

— Ты прав в одном, Щербина. Нам всем, когда мы вместе, Глеб не страшен. Но он может взять нас по одиночке.

— Устроит охоту? — усмехнулся кто-то. — Нам не привыкать. Всякое бывало. И не с такими справлялись, как этот Глеб.

Но самый молодой дружинник, кажется, струхнул:

— Зачем охоту?.. Надо дать знать ему, что Аскольда убил Корнил. Пусть за ним и охотится!..

— Ты, Никита, говоришь, будто недоумок. Кабы слышал тебя тот же Глеб, подумал бы, что не воин перед ним, а блаженный.

— Почему? — не понял Никита.

Роман сверкнул на него глазами:

— А потому! Самое время тебе принять лекарство и прочистить мозги… — потом он пояснил: — Аскольда-то убил Корнил, это верно. А старуху? Ты старуху как будто мечом не колол…

— Все кололи, и я… — Никита спрятал глаза.

Роман сказал:

— Нам найти его надо. Если мы его вперед не найдем, — он непременно найдет нас. Попомните мои слова!.. Глеб, хоть и молодой, а уверенный. И справиться с ним будет непросто. Лучшим из нас попотеть придется…

— Как его искать? — спросил Щербина. — Лес большой.

— Лес большой, — кивнул Роман. — Но искать Глеба нужно среди людей. Люди выведут на него, продадут. Не может быть, чтоб никто ему не помогал.

— Найдешь его!.. — усомнился Никита. — Он прятаться умеет.

Роман опять зыркнул на него зло:

— А сегодня? Будь мы чуть-чуть порасторопнее, и попалась бы птичка…

Так они разговаривали, сидя за столом. А Глеб смотрел на них сверху через щели в настиле и выбирал, кому первому голову снести. Но не спешил пока — хотел узнать побольше.

Вдруг снаружи раздался какой-то крик.

Княжьи люди в избушке смолкли все как один. Побледнели и поглядели друг на друга.

— Что это? — спросил Никита.

— Может, Милия нашли? — неуверенно предположил Роман.

А Щербина нервно сжимал рукоять меча:

— Или попали в передрягу Филипп и Лука…

Больше ни слова не говоря, сгрудились побратимы у двери, долго смотрели в темноту.

Наконец крик послышался ближе. А другой крик донесся от кострища.

— Это наши, — сказал Щербина и крикнул: — Что?..

Скоро братья — Филипп и Лука — вошли в избушку. Бледные, взъерошенные. В глазах застыл страх. Они говорили возбужденно, перебивая друг друга.

— Он убил их! — Филипп махнул рукой на дверь:

А Лука сел на пол у порога:

— Я нашел Каплуна. Я с трудом узнал его… У него нет полголовы.

Роман кивнул с пониманием:

— Это секира! Я знаю, у него очень острая секира. Старая. Сейчас таких не делают…

Филипп сказал:

— Милия и Федота я нашел в орешнике…

— Ну же! Говори!.. — торопили побратимы.

Глаза Филиппа были стеклянные от страха:

— У Федота перебита спина. А у Милия… нет лица.

— Как это нет лица? — не понял Щербина.

— Обезображено все. Обгрызены губы, нос, брови, — срывающимся голосом пояснил Филипп.

— Зверь! — обронил кто-то.

— Лисицы, — сказал Щербина.

Роман, почесывая в затылке, предположил:

— Значит, Глебу было известно, что Милий старуху добил. Помните? Милий ударил ее в затылок. Она еще дернулась после этого и затихла…

— Что с убитыми делать? — спросили Филипп и Лука.

— Надо закопать! — с сумрачным видом сказал Щербина. — Не то зверье устроит себе пир.

Филипп и Лука пошли закапывать побратимов.

А Роман внимательно посмотрел на Щербину:

— Пир, говоришь?..

— Трупы — пир для зверья, — пояснил Щербина.

— Я не об этом! — скривился Роман. — Помнишь, в церкви сегодня ты говорил, что Милий готовит нам пированье…

— Да, говорил, — кивнул Щербина. — Что из того?

Роман задумался.

Все молча глядели на него.

— Ну, что? Что?.. — торопил Щербина.

— Глеб, думаю, мог это слышать. Ведь он стоял недалеко. В храме было тихо, только грек бубнил свое с амвона.

— Какая ж тут связь? — пожал плечами Щербина.

— А такая! — перешел на шепот Роман. — Если Глеб про пир услышал, должен был догадаться, что все мы явимся сюда. И если он решился мстить, то должен быть где-то поблизости…

— Нет, брат! — засмеялся Щербина. — Кабы Глеб был здесь, то уже бы объявился. Да и не сладить ему со всеми.

— Он очень быстро скакал! — подал неуверенный голос Никита. — Наверное, убежал далеко.

— А ты откуда знаешь? — спросил Щербина.

— Я в воротах стоял. Пытался его остановить. Но он скакал так быстро…

Роман все раздумывал. Он поднялся со скамейки и в волнении прошелся по избушке. Все смотрели на него, ждали, что он скажет.

Роман остановился в углу:

— Чую, он где-то здесь.

— Где здесь? — побелел Никита.

— Где-то здесь, — неопределенно повел рукой Роман. — Может, в кустах прячется, может, притаился за дверью… А может…

И Роман поднял глаза к потолку.

Глава 5

Роман поднял глаза к потолку и застыл в немом изумлении. Все побратимы проследили его взгляд и вдруг увидели, как через щель в потолке молнией сверкнула-ударила секира. Острым краем она глубоко вошла в лоб Роману.

Несколько мгновений побратимы, разинув рты, смотрели на Романа, который все еще стоял.

Секира беззвучно ушла вверх, а из раны во лбу Романа упругой струей ударила кровь. Роман плашмя рухнул на пол.

Тут побратимы, громко крича, вскочили со своих мест.

— Это он! — взвизгнул Никита.

— Это Глеб! — зарычал Щербина. — Мы его убьем.

И другие побратимы поддержали:

— Он не уйдет от нас! Здесь некуда уходить.

Щербина указал на дверь:

— Станьте кто-нибудь туда!..

Вверху опять сверкнула страшная секира. Но в последний миг Щербина повернул голову и избежал верной смерти. Секира со свистом рассекла воздух и оцарапала Щербине ухо.

Щербина схватился за царапину и захохотал:

— Теперь ты наш, Глеб!..

Снаружи послышался отчаянный топот. Это Филипп и Лука, услышавшие крики, бежали к избушке. Засверкали в руках мечи. От движения воздуха метался огонек лучины. Метались по стенам и тени. Эти тени пугали побратимов — им все казалось, что Глеб уже спрыгнул с чердака.

Щербина старался ударить в щель:

— Попляшешь теперь, Глеб!.. Проткну тебе живот… Будешь мочиться кровью, собака!..

Всполошенно шарахаясь в разные стороны, дружинники прозевали появление Глеба. Тот спрыгнул на стол, обломав лучину. В избушке воцарилась полная темнота.

Стол не выдержал тяжести — столешница переломилась надвое, козлы, страшно скрипя и стуча, развалились. Глеб упал на спину.

Никита закричал звонким голосом:

— Он, кажется, упал! Я слышал…

Все бросились в темноте к столу.

— Навались на него! — орал Щербина.

— Я схватил его! — ликовал кто-то.

Но напрасно радовались побратимы. Темнота не была им союзницей. Они поняли это, когда запела секира. Глеб мог разить наугад, он не боялся зацепить своего. Побратимы же боялись в неразберихе ранить или убить друг друга.

Кто-то упал, вскрикнув дико. Кто-то, раненый, застонал. Ноги побратимов скользили на залитом кровью полу; кто-то с натужным сопением возился в крови… И снова послышался устрашающий свист.

— Наружу! Наружу! — спохватился Щербина. — Не то здесь он всех нас перебьет.

Дружинники бросились к двери и столкнулись здесь с подбежавшими Филиппом и Лукой.

— Наружу! — выкрикнул им в лицо Щербина. — Мы обложим его со всех сторон.

За спиной у них жутко гудела секира.

Побратимы кубарем выкатились из избушки. При свете звезд разглядели друг друга. Здесь были: Щербина, братья Филипп и Лука, еще один побратим Савва Молчун…

— Все? — округлил глаза Щербина.

За ними со стонами и плачем выполз раненый Никита.

— Дверь! Закройте дверь! — велел Щербина. — Он теперь в ловушке.

Его приказание исполнили. Подперли дверь колом.

Никита, продолжая стонать и всхлипывать, пополз куда-то в темноту. На него сейчас никто не обратил внимания.

Щербина придумал:

— Мы сожжем его вместе с избушкой. Эй, у кого огниво?.. Молчун, тащи хворост!..

Щербина защелкал огнивом, принялся раздувать тлеющий трут. Когда в руках у него вспыхнул маленький огонек, Щербина крикнул:

— Эй, Глеб! Настало время тебе молиться… Мы поквитаемся с тобой за наших побратимов.

— Гад ползучий!.. — бранились Филипп и Лука. — Поджарим тебя сейчас!..

Они засмеялись, когда услышали, как Глеб принялся рубить дверь изнутри.

Молчун бросил под дверь хворост, сухой мох. Щербина поднес ко мху горящий трут:

— Попрыгаешь сейчас!..

Быстро занялся огонь. Алые языки лизнули дверь. Затрещал хворост. Удары изнутри прекратились. Через мгновение секира пробила бычий пузырь в окне.

Побратимы от того только засмеялись:

— Покрутишься — как червяк!..

Тогда Глеб посчитал, что достаточно повеселил этих ублюдков. Он опять взобрался на чердак и ногой проломил хлипкую торцовую стенку, обращенную к лесу. Спрыгнул на траву.

Огонь тем временем все разгорался. Языки его устремились под застреху, выползли на крышу. Дым повалил из всех щелей. На поляне перед избушкой стало светло, как днем.

Побратимы не чуяли над собой беды. Филипп и Лука приплясывали и хохотали.

Филипп кричал:

— Зажарим тебя, как овцу на вертеле!

— Съедим твое сердце!.. — вторил ему Лука.

Молчун, стоя возле них, придурковато улыбался и притопывал.

Никита корчился от боли в кустах, пытался перевязать какой-то тряпицей глубокую рану на бедре. Он испуганно смотрел на полыхающее пламя.

Щербина стоял неподвижно. Он опустил руки — как опускает их человек, сделавший свое дело. Щербина говорил что-то, но никто не смог бы разобрать его слов, ибо их заглушал шум пожара. Мстительными искрами отражался огонь в глазах Щербины.

Побратимы были так увлечены созерцанием огненной стихии, что не заметили Глеба, подходившего к ним со спины. И только когда Глеб позвал их, они обернулись. Молчун от неожиданности присел, Филипп и Лука вскрикнули, а Щербина неуверенно, будто перед ним возник призрак, махнул меном.

Глеб легко увернулся и сам ударил секирой. Но Щербина отбил удар. Он уже взял себя в руки и, прочувствовав силу удара, успел сообразить, что перед ним вовсе не призрак. Щербина удивленно покосился на горящую избушку; он, видно, тщился понять, каким образом… каким чудом… Глебу удалось избежать смерти в огне.

Глеб дважды быстро махнул секирой перед самым носом Щербины. Тот отпрянул, отступил на шаг назад. Глеб еще раз махнул, Щербина снова отступил на шаг — и внезапно рубанул мечом слева направо. Но Глеб пригнулся, и клинок просвистел у него над головой. Филипп и Лука тем временем обходили его сзади.

Щербина сказал Глебу:

— Готовься, я убью тебя.

— Многие так говорили не вовремя, — ответил Глеб. — Лучше бы ты молчал.

— Не в моем обычае говорить пустое… — Щербина злобно оскалился, обнажились его обломанные зубы.

Коротко вскрикнув, он ткнул вперед мечом. Но в этот миг и подоспевшие братья намеревались ударить Глеба в спину. Глеб бросился на траву. А Филипп и Лука, преждевременно торжествуя, поразили Щербину в грудь.

Пока они все трое стояли и смотрели друг на друга, Глеб вскочил и, широко размахнувшись, срубил Щербине секирой голову.

Голова побратима с глухим стуком упала к ногам Луки. Тот, насмерть перепуганный, бросил меч и побежал к лошадям.

Филипп побледнел:

— Ты куда, брат?..

В этот миг Глеб разрубил его от ключицы до печени и бросился за Лукой. И нагнал его, и поразил мощным ударом в крестец. У беглеца сразу подогнулись ноги. Упав грудью на траву, Лука проехал по ней две сажени и замер возле самых лошадей. Лошади испуганно косились на него и стригли ушами. Лука потянулся рукой к стремени, но новый точный удар настиг его — секира перебила Луке хребет.

Расправляясь с братьями, Глеб совсем позабыл про Молчуна. А тот оказался не из трусливых. Подскочив к Глебу сзади, он изо всех сил ткнул его мечом в спину — должно быть, целил под левую лопатку, хотел поразить в сердце. Но случай уберег Глеба от верной смерти: Глеб поскользнулся на крови и, удерживая равновесие, чуть присел и повернулся… в этот-то миг его и поразил меч Молчуна — поранил мышцу и скользнул по ребру.

Молчун вскрикнул с досады: не такой он замысливал удар. Глеб оглянулся. От боли, неожиданно пронзившей тело, он выронил секиру. Молчун смотрел на него: не то в растерянности, не то в ожидании — упадет, не упадет…

Глеб ударил Молчуна кулаком. Тот упал навзничь.

Пока Молчун поднимался и тряс оглушенно головой, Глеб нашел в траве секиру и ударил противника в сердце. Громко хрустнули под лезвием ребра.

Тут Глеб выпрямился и огляделся. В свете пожарища он не видел больше ни одного побратима. Тогда Глеб принялся считать. И что-то у него не выходило. Сбившись со счета, он начал загибать пальцы. Пересчитал дважды. Получалось, кто-то ушел. Глеб вспомнил: тот — раненный в бедро. Кажется, его называли Никитой… Глеб пересчитал лошадей. Все семь были на месте. Значит, Никита не мог уйти далеко!..

Морщась от боли, чувствуя, как по спине горячим ручьем течет кровь, Глеб двинулся к охваченной огнем избушке. Пламя было высокое и освещало лес далеко вокруг. Проходя мимо, Глеб ощущал жар, исходящий от огня.

Крыша избушки уже сгорела, равно как и дверь. Внутри все было охвачено золотым пламенем, внутри творилось настоящее безумство огня — дьявольская свистопляска!.. И скоро, взметая в черное небо тучи искр, стал рушиться сруб.

Глеб внимательно осматривал кусты. Радовался, обнаруживая кровь на прошлогодних листьях… Он увидел Никиту у ручья — почти в том же месте, где убил Каплуна. И расправился с Никитой так же — рассек ему голову. Глеб был глух к мольбам.

Покончив с этим делом, Глеб утер лицо рукавом. И сказал:

— Они — невежи — наговорили много вздорных слов, но не испортили нам праздник!..

Поворачивая плечо, Глеб пытался осмотреть рану у себя на спине. Но ни одному человеку еще не удалось без помощи зеркала увидеть свою спину. Не удалось это и Глебу. Он чувствовал, что кровь еще не унялась. Видно, рана была глубока.

Пошатываясь, опираясь на древко секиры, Глеб углубился в темный лес…

Глава 6

Глеб шел долго. Временами останавливался немного отдохнуть и стоял, прислонившись плечом к стволу какого-нибудь дерева, — он боялся прилечь, ибо полагал, что уже не найдет сил подняться. Рана кровоточила. Вместе с кровью уходили силы.

Глеб ощупал рану рукой, свел края ее. Потом пытался залепить рану свежей живицей. После этого кровотечение как будто унялось. И Глеб продолжил путь.

Ему нужно было идти. Ему нужно было уйти подальше, поскольку Мстислав, обнаружив у пожарища — у неудавшегося пированья — своих побитых воинов, непременно пошлет по следу погоню.

Глеб наткнулся на болото. Пройдя немного по краю его, вошел в воду и сделал шагов сто назад. Стараясь не оставлять следов, опять углубился в чащу. Так он думал обмануть тех, кто, возможно, будет его искать.

Миновав сосновый бор, спустился в низину — в чернолесье. Звериной тропой поднялся на взгорок.

На востоке слегка-слегка брезжил свет.

Глеб разглядел слоистые облака, замершие в вышине.

Далеко в чаще протрещала сорока…

Глеб увидел темнеющую в предрассветных сумерках дубраву. И подумал, что там, в ветвях одного из дубов-исполинов, он найдет себе надежное прибежище на день.

Еще раз внимательно осмотревшись, Глеб вошел в дубраву и… наткнулся на тропинку. Он не бывал ранее в этих местах и не мог знать, куда вела тропинка. Здесь не могло быть большого селения: не встретил Глеб возделанных полей, не встретил удобных пастбищ. Да и тропка была едва приметная. Возле селений совсем не такие тропы. Скорее всего здесь, в дубраве, кто-то жил отшельником.

Глеб ступил на тропинку. И скоро увидел в сумерках небольшой приземистый дом с низкой дверью и с крышей, выложенной дерном. Окон в доме как будто не было. Не видно было и пристроек, и огорода. Вероятно, люди, что здесь жили, добывали себе пропитание охотой; возможно, продавали в селениях шкурки.

Поразмыслив, Глеб решился разбудить хозяев — нужно было, чтоб кто-то перевязал ему рану.

Он постучал в дверь. Но никто ему не ответил.

Тогда Глеб постучал еще раз и потянул дверь на себя. Однако дверь оказалась запертой изнутри.

— Хозяин, открой! — позвал Глеб.

Опять никто ему не ответил. Но показалось Глебу, что кто-то внутри дома зашевелился. И легкий шорох будто бы раздался из-за двери.

— Открой, хозяин, — опять попросил Глеб.

Ему вдруг ответил женский голос:

— Нет хозяина…

И был этот голос какой-то необычный — глухой, словно из-под земли, и бесцветный, равнодушный.

— Тогда ты, хозяйка, открой, — склонился Глеб к двери.

— Нет хозяйки…

От этого странного голоса как-то не по себе стало Глебу. Не очень-то он кого-нибудь в жизни и боялся, но слышать сейчас этот голос было жутковато.

— А кто ты? — спросил Глеб.

— Я — смерть…

Глеб так и отшатнулся от двери. И крепче сжал секиру.

Поборов сомнения, сказал:

— Тогда ты, смерть, открой…

Некоторое время было тихо, потом стукнула щеколда, и дверь слегка приоткрылась.

Глеб ослабевшей рукой сам распахнул ее и увидел высокую женщину на пороге. Она была в серой до земли рубахе; волосы ее были распущены.

Они посмотрели друг на друга.

Эту женщину, пожалуй, можно было бы назвать красивой. Крепкие полные бедра вырисовывались под рубахой. В плечах угадывалась сила. Грудь ее была невелика. Это была скорее девичья грудь, чем грудь рожавшей и вскормившей детей женщины. Но перед Глебом стояла именно женщина — много старше его. Глаза ее понравились ему — серые, несколько запавшие, усталые глаза. И была в этих глазах доброта… Женщина обманула Глеба, назвавшись смертью. Он подумал, что такая женщина никому не сможет причинить зла.

Она стояла на пороге и не приглашала Глеба. В глазах ее — небольших, но выразительных — застыл вопрос.

Глеб сказал:

— Может статься, что я тебе пригожусь…

Женщина покачала головой:

— От тебя, человек, пахнет кровью.

— Я ранен, — Глеб повел плечом.

Женщина кивнула на секиру:

— У тебя оружие в крови.

— Я дрался… — согласился Глеб.

Женщина раздумывала, потом спросила:

— Ты победил?

Он кивнул:

— Меня зовут Глеб. Я сын Аскольда.

Глаза женщины, до этих пор строгие, смягчились. Она отступила в сторону, как бы приглашая наконец войти:

— Я слышала о тебе.

Глеб вошел. Хотел осмотреться, но внутри этой хижины было совершенно темно. Он стоял, пригнувшись, упершись затылком в низкий потолок, и не знал, куда ступить. Он догадался, что освещалась хижина только через открытую дверь.

Глеб спросил женщину:

— Хочешь, я прорублю тебе окно?

Она притворила дверь:

— Я подумаю, — женщина взяла его в темноте за руку.

Он сделал за ней несколько шагов, низко пригибаясь, боясь задеть за потолок головой.

Женщина сказала:

— У меня тесновато для таких великанов, как ты. Но с этим тебе придется смириться.

Глеб кивнул, забыв, что она в темноте его не видит.

А она продолжала:

— К тому же у меня только одно ложе.

— Да, — выдохнул Глеб, и сердце его здесь забилось чаще, ибо голову посетила мысль, что женщина эта ему нравится и он был бы не прочь возлечь с ней на одно ложе.

Женщина сказала спокойно:

— Но я уже выспалась. Я вообще рано встаю… А вот тебе не помешало бы прилечь.

— Прилечь? — переспросил Глеб. — Куда? Я ничего не вижу.

— Достаточно того, что вижу я, — ответила женщина, и Глеб здесь почувствовал, что она легонько нажимает ему на плечо, а руку его тянет книзу.

На ощупь Глеб определил, что ложе застлано косматой шкурой. Конечно, это была шкура медведя. Глеб слышал кисловатый запах, исходящий от этой шкуры.

Женщина велела:

— Ложись на живот. Я осмотрю твою рану.

Глеб, ложась, выразил удивление:

— Как можно что-либо видеть в такой темноте.

— Я привыкла. У меня глаза, как у рыси.

— Нет, — покачал головой Глеб. — У тебя красивые глаза…

Женщина не ответила.

Глеб почувствовал легкие прикосновения ее рук. Она заставила его снять рубашку и влажной тряпицей очистила края раны, оттерла со спины и боков запекшуюся кровь. Потом она смазала чем-то жирным и душистым, пахнущим цветами, края раны. И что-то заложила в саму рану. Оттого боль сразу притупилась. Женщина делала все спокойно и уверенно. Со знанием дела. И даже как будто с нежностью. Глебу доставляли удовольствие ее прикосновения.

Он спросил:

— Как тебя зовут?

— Анна.

— А языческое имя?

— Другого у меня нет.

— И не было? — удивился Глеб.

— Я не помню.

— Как не помнишь?

Она вздохнула:

— Я была совсем маленькой, когда меня подобрал тот человек.

— Какой человек?

— Он стал потом моим мужем.

Глеб задумался:

— У тебя есть муж?

Она ласково провела ему по спине:

— Не тревожься, у меня уже нет мужа. Года три как он пошел на охоту и не вернулся. Может, в болоте утонул, может, подстерег его медведь или проткнул клыками вепрь… Он был отчаянный, смелый человек. Такие часто находят преждевременную смерть…

Глеб согласился:

— Да, вепрь — опасный зверь. Я знал нескольких людей, коим вепрь пропорол живот. Это страшная медленная смерть.

Снаружи быстро светало. Глеб уже видел в темноте квадрат прикрытой двери. Видел и силуэт Анны, склонившейся над его спиной. У Анны была красивая длинная шея. И были красивые же, гибкие как змеи, руки. Глеб некоторое время любовался ее руками.

Потом спросил:

— Ты недавно сказала, Анна, что слышала обо мне?

— Да. В лесу не так много людей. Все на виду.

— От кого ты слышала?

Анна молчала.

Глеб покосился на нее:

— Почему ты молчишь?

— Я не хочу говорить.

— Вот как! — удивился Глеб.

Поразмыслив немного, Анна все же сказала:

— Люди, от которых я о тебе слышала, говорят неправду. Я вижу это. У меня глаза острые, как у рыси…

— Нет, у тебя красивые глаза, — опять не согласился Глеб.

— Эти люди говорят о тебе много худого. Будто ты угоняешь лошадей и воруешь скот, а потом продаешь половецким ханам…

— А еще?

— Будто людей половцам продаешь…

— И людей?..

— Еще будто ты убиваешь невинных, а красивых девушек уводишь в свое логово — в глубокую нору. Будто ты по ночам воешь волком и глаза у тебя безумные… а на руках — когти… Не достаточно ли тебе слышать этого?

— Еще скажи.

Анна вздохнула:

— Матери и отцы в селах пугают детей Глебом, который живет в лесу. А женихи стращают девок… Священник-грек говорит: не ходите на языческие капища — поймает вас Глеб…

Глеб горько усмехнулся:

— В том нет ничего странного, коли даже родные братья отвернулись от меня.

Анна покрыла рану тряпицей, пропитанной некоей мазью, и перевязала спину крест-накрест свежим рушником. Она велела Глебу лежать пока на животе. А он и не думал ослушаться. Ему была приятна забота этой женщины. Глеб уже и не помнил, чтоб о нем кто-то заботился. Разве что мать. Но это было давно.

Глеб взял Анну за руку и удержал возле себя. Спросил:

— Где ты научилась врачевать раны?

Она улыбнулась только краешками губ:

— Я же говорила: муж мой был охотник. Он часто приходил исцарапанный, иногда сильно пораненный. Муж меня и научил. Он ведь был много старше меня.

Глеб посмотрел на Анну испытующе:

— Ты только про мужа и говоришь. Ты, наверное, любила его? Скажи…

— Нет, — покачала головой Анна. — Он был мне опора, стебель. А я была — цветок. Муж сам это говорил. А я думала, что так и не пришел тот, для которого я цвела.

— Чудно ты говоришь, — улыбнулся Глеб и закрыл глаза. — У тебя нет детей?..

— Мой первенец умер во младенчестве. А другие не родились…

Анна высвободила свою руку и поднялась с постели:

— Ты должен спать. Ты ведь не спал всю ночь… Когда проснешься, выпьешь напиток из этой чаши, — она пододвинула к Глебу табурет, на котором стояла старая помятая бронзовая чаша. — Потом наденешь другую рубаху; от мужа у меня осталось кое-что — тебе, конечно, будет тесновато, но я приведу в порядок твою одежду, когда отмокнет кровь.

— Ты уходишь? — спросил Глеб, засыпая.

— Я вернусь к вечеру…

Ответа Глеб уже не слышал, ибо погрузился в глубокий сон. Он доверял этой женщине. Он дышал ровно и спокойно. Слегка подрагивали его веки, — должно быть, ему снился какой-то сон. А женщина еще долго стояла рядом и смотрела на Глеба. Она как будто не могла заставить себя покинуть жилище.

Анна медленно опустилась на пол возле самого ложа и заглянула Глебу в лицо. Тихо вдохнув, она поймала его дыхание и улыбнулась своим мыслям. Потом сняла с плеча Глеба волосок и посмотрела его на свет. Это был волосок Глеба. Женщина намотала волосок на безымянный палец и поднялась. Никто не видел, каким счастьем сияли в этот миг ее глаза.

Анна вышла за дверь и привалила ее тяжелым камнем.

Глебу снился тот старец в белых одеждах. Старец ничего не говорил, а только ласково, благодарно смотрел на Глеба. Так мог смотреть только отец. Глеб хорошо помнил этот взгляд. И в этом старце Глеб опять угадывал отца.

Старец раскачивался на качелях под ветвью могучего дуба. Диковинные это были качели, а старец без сомнения был колдун. Когда он летел на качелях вперед и возносился высоко, — был ясный день, блестели в солнечных лучах крупные желуди. А когда старец уносился назад и взлетал чуть не выше дуба, — была ночь, в черном небе горели звезды. Скрипели качели… Среди бела дня высоко над землей старец взмахивал руками, и был это уже не старец, а белый аист, машущий крыльями. А черной волшебной звездной ночью обращался вдруг старец в летучую мышь…

Вокруг этого дуба, как колесо вокруг оси, поворачивался весь мир.

Глеб стоял рядом с качелями и с нетерпением ждал, когда же старец остановится, когда ему наскучит эта детская забава — превращаться то в птицу, то в мышь. Но старец все раскачивался на качелях и смотрел на Глеба так, словно хотел что-то сказать…

А качели уже почему-то не скрипели — они гудели заунывно. Будто раскачивалась секира. Эта секира пролетала так близко от Глеба, что грозила поранить его. Тут Глеб вспомнил, что когда-то уже такое было: его ранила секира во сне.

И Глеб проснулся…

Он услышал: снаружи был ветер, и поскрипывало какое-то дерево.

Глеб не сразу сообразил, где находится. Он видел светлый квадрат двери, видел грубо сколоченный табурет и какую-то чашу на нем. Глебу было очень неловко лежать на животе, и он перевернулся на спину. И только когда почувствовал боль в спине, все вспомнил. Приподнявшись на локтях, позвал:

— Анна!..

Порыв ветра ударил в дверь.

Глебу очень захотелось пить. И он вспомнил про напиток в чаше. Пригубил… Это было какое-то снадобье. Слегка сладковатое, оно пахло травами, медом и как будто молоком.

Осушив чашу, Глеб очень скоро ощутил прилив сил. Он сел на ложе, потянулся, расправил плечи.

— Где ты, Анна?..

На этот раз ему не ответил даже ветер.

Вспомнив о секире, Глеб в поисках ее огляделся. Он обнаружил секиру под ложем. Лезвие было рыжим и шершавым от засохшей крови. Глеб покачал головой. Прежде он никогда не оставил бы оружие не отмытым. Видно, он, и правда, потерял ночью много сил.

Глеб подошел к двери и через щель посмотрел наружу. Над ручьем склонились плакучие ивы; их ветви-плети были покрыты молодой листвой.

Глеб оценил: красивый тут был уголок.

И нажал на дверь. Но та и не думала открываться. Глеб удивился. Потом догадался, что Анна заперла его. Он навалился на дверь плечом и без особого труда отодвинул камень.

Когда Глеб отмывал секиру в ручье, ему внезапно почудилось, что кто-то стоит у него за спиной. Он резко обернулся, но никого не увидел. Он был один у ручья…

Глеб отчищал засохшую кровь песком и травою. И его все не покидало ощущение того, будто кто-то смотрит ему в затылок. Глеб опять оглянулся и тут увидел маленькую пичужку в ветвях ивы. Пичужка внимательно, не мигая, смотрела на него.

Глеб погрозил ей пальцем:

— Старик! Ты всюду подглядываешь за мной…

Махнув хвостиком и чирикнув, пичужка улетела.

Анна вернулась уже на закате. Глеб поджидал ее, прячась за склоненным стволом ивы.

Анна с трудом отодвинула камень и впорхнула внутрь хижины. Но тут же вышла обратно — разочарованная, погрустневшая. Положила на землю узелок, что принесла с собой; обессилено опустилась на камень.

Глеб видел из укрытия, что женщина заплакала. И ему стало ее жаль. Впрочем он и не собирался уходить. Глеб хотел посмотреть только, не приведет ли Анна кого-нибудь из чужих. Он давно уже привык не доверять людям. Хотя ему с самого начала подумалось, что Анна — из тех, кому можно верить и на кого можно положиться.

Глеб черпнул воды и брызнул себе в лицо.

Анна вздрогнула, метнула в его сторону радостный взгляд и принялась утирать слезы. Когда Глеб подошел к ней, слез уже не было и в помине. Спокойная улыбка играла на губах Анны.

Женщина подняла узелок:

— Я принесла тебе поесть.

Она развернула узелок у себя на коленях.

Глеб увидел большой ломоть хлеба и овечий сыр. Глеб очень удивился:

— Откуда это? Повсюду людям нечего есть…

Анна, довольная, улыбнулась:

— Мне попалась в силки хорошая куропатка. Я могла бы сварить тебе ее, но подумала, что от хлеба будет больше проку. Вот и выменяла у богатых людей…

Глеб отломил от ломтя кусочек, взял половину сыра. Он был действительно очень голоден. И еда показалась ему необычайно вкусной.

Глебу очень льстило, что эта красавица опять позаботилась о нем. Он не спеша ел хлеб и сыр и любовался красивым лицом Анны в лучах закатного солнца. Сейчас она была стократ красивее, чем утром. Верно, где-то в лесу у нее припрятано зеркальце… Глеб заметил, что Анна наложила румяна и подвела брови. Волосы ее были заплетены в косу, а на челе красовался веночек. Анна теперь казалась Глебу значительно моложе — почти его ровесницей.

Он улыбнулся:

— Хочу тебя спросить…

— Спрашивай, если хочешь, — серьезно сказала Анна.

— Почему ты утром так говорила?

— Как? Я много чего говорила утром, — не поняла Анна.

— Когда я постучал, — Глеб кивнул на дверь, — ты назвалась смертью. Почему?

Анна как будто смутилась. Глебу почудилось, что румян у нее на щеках стало чуть не вдвое больше.

Она тихо сказала:

— Я боялась…

— Но разве твой ответ мог кого-нибудь отпугнуть? — любопытствовал Глеб.

Анна быстро взглянула ему в глаза:

— Тебя он, видно, не испугал вовсе. А других непрошеных гостей отпугивал не раз…

Глеб засмеялся:

— Вот не подумал бы, что, назвавшись смертью, можно кого-нибудь испугать!

Анна подложила ему еще ломтик сыра, сказала:

— А можно и мне о чем-то спросить?

— Спрашивай! Что уж!.. — махнув рукой, разрешил Глеб.

Покосившись на секиру, лежавшую в ногах Глеба, красавица спросила:

— С кем ты дрался этой ночью? И кто тебя ранил… так подло, в спину?..

Глеб вмиг посерьезнел:

— Я уверен, что со мной ничего не случится плохого. Рана быстро заживет. Ведь ты приготовила мне такой чудесный напиток…

Анна кивнула:

— Это травы и мед диких пчел на молоке волчицы.

Глеб усмехнулся:

— То-то мне показалось это молоко каким-то странным.

— Но ты не ответил, Глеб, — настаивала Анна. — С кем ты этой ночью сразился?

Тыльной стороной ладони Глеб утер губы. Он кончил есть. И сказал:

— Не думаю, что следует посвящать женщин в дела мужчин.

— Что ж! Раз тебе так угодно… — пожала плечами Анна. — Тогда я расскажу тебе кое-что…

Она, приподняв платок за края, собрала в кучку хлебные крошки, потом ссыпала их себе на ладонь и отправила в рот. Анна не спешила рассказывать. Ей, кажется, доставляло сейчас удовольствие видеть, как насторожился и как обратился в слух ее новый знакомый, назвавшийся Глебом.

Она расправила платок, сложила его вчетверо и заткнула себе за пояс. Потом вздохнула и долгим грустным взглядом посмотрела на плакучие ивы.

Глеб поторопил:

— Что же ты молчишь?

Анна улыбнулась:

— Я решаю — следует ли посвящать лесного жителя в дела городские…

Озорные искорки засияли в глазах Глеба:

— Ты была в Гривне?

— Была.

Глеб обещал:

— Когда расскажешь мне, что узнала, — подарю тебе колечко.

У него на ладони чудесным образом появилось изящное серебряное колечко. Глеб совершенно точно знал, что перед таким искушением не устоит ни одна женщина.

Анна быстро протянула руку, желая взять кольцо. Но Глеб в этот миг сжал кулак.

Анна рассмеялась:

— Ну хорошо!.. — последний луч солнца отразился у нее в глазах. — В городке и деревнях переполох, малые княжьи дружины рыщут по дорогам. Всех людей воины расспрашивают, не встречал ли кто Глеба, сына Аскольда.

Злой огонек блеснул во взоре Глеба:

— Что же он такого натворил?..

Анна пристально посмотрела на него:

— Воины не говорят. А в народе сказывают, будто Глеб десятерых убил… Скажи, это правда?

Лицо Глеба опять стало спокойным:

— А не сказывают в народе, кто убил Аскольда?..

— Вот поэтому? — Анна понимающе кивнула. — Еще я слышала, десятник Корнил князю поклялся вздернуть тебя на дыбе. За то, что ты его людей… всех до единого… И он уж вроде как и не десятник.

— Что, прогнал князь? — удивился Глеб.

— Нет. Но что за десятник без десятка? — Анна подвинулась ближе к Глебу. — Скажи, как тебе удалось одолеть десятерых…

Глеб не ответил, разжал кулак.

Завладев колечком, Анна тут же позабыла про все вопросы. Надев кольцо на палец, она поворачивала руку и так и сяк — любовалась красивой вещицей.

А Глеб незаметно любовался ею. Ему все больше нравилась эта женщина. Сейчас, в сумерках, она выглядела совсем молодой. Даже более того: очарованная колечком, Анна была — чистое дитя. Она на какое-то время даже позабыла про Глеба. А он удивлялся: как она хороша! И три года одна…

Глеб спросил:

— У тебя никогда не было такого кольца?

— Такого — нет, — Анна благодарно взглянула на Глеба — Муж не баловал меня.

И тогда Глеб наклонился и поцеловал ее в губы. А она не отстранилась, она будто ждала этого поцелуя.

Глава 7

Анна взяла Глеба за руку и завела в свой дом. Заперла на щеколду дверь. Потом она взяла его руки в свои и положила их ладонями себе на грудь. Глеб почувствовал, что Анна вся дрожит. Да и его сердце забилось взволнованно.

Глеб еще утром приметил, какая красивая у Анны грудь — небольшая, поднимающаяся под рубахой упруго. Сейчас он чувствовал эту ее упругость и одновременно — нежность.

Анна дышала часто и громко. От прикосновения рук Глеба она, казалось, едва не вспыхивала, — как вспыхивает во время пожара сухая листва. Дыхание ее, как дыхание совсем юной девицы, чуть-чуть пахло молоком. От этого запаха у Глеба закружилась голова. А может, он еще был слаб от потери крови…

Глеб не мог в темноте развязать тесемки у Анны на груди. А Анна, томимая желанием, дрожала все сильнее. И губы ее искали губы Глеба. Тогда он разорвал тесемки, и рубаха скользнула по телу Анны на пол.

Глеб прижал эту женщину — красивую, обнаженную — к себе. Он проводил руками по ее нежным плечам, спине, полным бедрам, он понимал ее женское совершенство, и сердце его ликовало.

Ее руки, нежные, гибкие, взметнулись ему на широкие плечи, огладили лицо, взлохматили волосы на затылке. Потом эти руки стали торопливо, неловко срывать с Глеба одежду… Когда ее жаждущая плоть и его — горячая — соприкоснулись, Анна глубоко и судорожно вздохнула и запрокинула голову. Так на несколько мгновений замерла… Глеб целовал ее в губы, в остренький подбородок, в шею — тонкую, прекрасную. Он целовал ей грудь, и от ласк его Анна вздрагивала, выгибалась. Она в руках его билась как рыба, вытащенная из воды…

Глеб легко, будто пушинку, поднял ее на руки и отнес в темноте на ложе.

Анна была под ним как огонь. Он был в ней, а она безумствовала. Она то говорила ему самые ласковые слова, то проклинала, то гладила шею и плечи его, то царапала спину. Она стонала, смеялась и плакала, она губами ласкала его уста, потом впивалась зубками ему в руку. Пятками Анна чуть не рвала шкуру, на которой лежала.

Сколько времени прошло — они не знали. Пожалуй, время вообще остановилось для них… Анна нашла в себе сил перевернуть Глеба на спину. Он засмеялся, признавая, что побежден. А она продолжала безумство — отдавала себя побежденному. Глеб восхищался: он чувствовал, какие крепкие у нее бедра. Анна дарила ему блаженство. А он говорил ей:

— Вот здесь, в тебе, я нашел свой дом…

Глеб знал до нее многих женщин. И, по правде сказать, когда женихи в деревнях пугали своих невест Глебом, который живет в лесу, не все невесты и пугались, — какие-то были бы и не прочь с Глебом в лесу повстречаться. Ибо поговаривали девицы на девичниках, что Глеб, сын Аскольда, может быть славен не только секирой… Но такой женщины, как Анна, Глебу еще не доводилось встречать.

Она говорила ему в ответ:

— Ты прекрасен!..

…Они, утомленные, без движений лежали рядом. Голова Анны покоилась на груди Глеба. Глеб вдыхал запах ее волос. Волосы у Анны едва уловимо пахли травами и еще чем-то таким, что невозможно выразить словами, чем-то женским, какой-то свежестью… Глеб думал о том, что у каждой женщины свой запах, и одновременно есть запах, всех женщин объединяющий.

Глеб спросил:

— Твой муж… Ты любила его?

— Нет, — без раздумий ответила Анна.

Глеб широко открытыми глазами смотрел в темноту:

— Ты говорила, он взял тебя маленькой девочкой?

— Он, наверное, спас меня. Я это плохо помню. Я была совсем ребенком. Может, года три… Наша деревня умирала от какой-то болезни. Я одна ползла по дороге… А он, молодой охотник, на дороге стоял. И подобрал меня… — Анна вздохнула. — Он был хороший добрый человек. Он был мне и отцом, и братом. Но я не испытывала к нему любви. Только однажды, когда уже подросла и когда приметила, что делает волк по весне с волчицей, а медведь с медведицей, когда в груди у меня вдруг будто налились орешки, во мне проснулось любопытство…

Глеб улыбнулся в темноту:

— И как ты поступила?

Анна скользнула рукой Глебу по животу:

— Я пришла к нему в постель… Мне было странно видеть, что этот мужчина, вырастивший меня, видевший во мне только ребенка, мог относиться ко мне иначе. И еще я тогда обнаружила, что он отличается от меня так же, как волк отличается от волчицы… Знаешь, я почувствовала себя волчицей. И захотела, чтобы он сделал со мной что-нибудь. Именно тогда я поняла, что хоть и слабее этого мужчины, могу стать его госпожой. И я стала в ту ночь его женой…

— Ты его не любила?

— Нет, только любопытство. А потом привычка, благодарность, привязанность… — Анна обняла Глеба. — У меня никогда с ним не было, как с тобой. Ему не удавалось разжечь меня. А тебе это удалось с первого прикосновения…

Глеб поцеловал ее в лоб. Он почувствовал, что на грудь ему упала теплая слезинка.

— Ты плачешь?

Анна гладила ему плечо:

— Я не сделала тебе больно?

Глеб удивился:

— Как могла бы ты сделать мне больно?

— Говорю про рану. Я была безумна и совсем забыла про нее…

Утром Анна накормила Глеба бобовой похлебкой. Когда он ел, она с тревогой наблюдала за тем, как он поглядывал на дверь. Он будто собирался уйти.

И Анна решилась сказать:

— Здесь тебя не будут искать. Все знают, что я живу одна и мужчин к себе не подпускаю.

— Бывает всякое, — уклончиво ответил Глеб, но потом пояснил: — Случается, начинают искать не там, где нужно, и сразу находят. Но я не боюсь, что меня найдут. Я боюсь, что меня найдут здесь. Тогда тебе придется уйти из этого места, к которому ты, конечно, привыкла…

Анна перебила его:

— Ты спрашивал меня вчера, любила ли я мужа. Если спрашивал, значит, тебе это не все равно…

— Не все равно, — согласился Глеб.

— Так вот, коли речь зайдет о том, чтобы мне пойти с тобой, знай женщине возле мужчины всюду хорошо.

— Я запомню это, — кивнул Глеб — А сейчас, пожалуй, схожу, проведаю братьев. Думается, именно у них начали искать человека, убившего княжьих слуг, — он покачал головой и добавил с сожалением: — Увы, они — тоже Аскольдовы дети — мухи не обидят.

Немного погодя Глеб уже шел тропинкой по залитой солнцем дубраве, потом вошел в чернолесье и наконец бережком тихой извилистой речки вышел на широкую дорогу. Всюду на дороге — в пыли, в песке, в старых лужах — были следы лошадиных копыт. Как видно, всадники, княжьи люди, так и сновали в этих местах туда-сюда. Должно быть, за поиски Глеба взялись всерьез.

Но сейчас на дороге было безлюдно.

Впрочем Глеб и не собирался прятаться. Он пошел посередине дороги по направлению к Сельцу. Верную секиру он закинул за спину, прицепив к ней ремешок. Шел, раздумывал над тем, на кого теперь начать охоту: на Корнила, Святополка или князя Мстислава.

Глебу было понятно: испугался молодой князь, во все концы удела всадников шлет; верно, догадался уже, почему убиты именно воины Корнила; и кто убил — для Мстислава не тайна. Сейчас все сделает князь, чтобы поймать Глеба. Иначе ни днем, ни ночью не обретет покоя.

Здесь Глеб подумал, что месть свершена едва ли наполовину.

Кто будет следующим?..

Конечно же, Корнил! Поднимаясь по лестнице, сначала наступают на нижнюю ступеньку…

Дорога огибала холм и терялась за ельником. Глебу будто послышалось, что навстречу ему идет кто-то. Глеб насторожился, но сворачивать не стал. И тот человек, что шел навстречу, не думал сворачивать.

Скоро Глеб увидел его. Рослый молодец, худой, но костистый, с весьма злыми зелеными глазами, обросший, нечесаный, с волчьей шкурой на плечах, — шел прямиком на Глеба, будто Глеба и не было на дороге.

Было это Глебу очень удивительно. Он привык уже к тому, что его боялись и обходили стороной. Этот молодец его явно не боялся. Посему его стоило проучить; может, даже и прибить здесь на дороге — в назидание другим отчаянным молодцам.

Глеб с угрозой сказал издалека:

— Вижу, смелости тебе не занимать…

А тот человек, насупив брови, ответил:

— Вот ты сам ко мне придрался, незнакомец. Я шел себе, шел, тебя не задевал. Теперь на себя обижайся!..

Они сошлись уже совсем близко.

Человек поднял с дороги увесистый камень, ибо не имел при себе никакого оружия, и замахнулся. Но Глеб, рванувшись вперед, ударил этого человека кулаком в лоб. Незнакомец выронил камень, но не упал. Достойно выдержал удар. Он только покрутил оглушенно головой и собирался ответить ударом, как Глеб двинул его в грудь плечом.

Тут-то незнакомец и полетел на землю и во весь рост растянулся в ныли. Глеб склонился над этим человеком и взял его за грудки, готовый еще раз ударить кулаком. Но ударять не пришлось, поскольку человек этот был не железный и после двух богатырских ударов надолго лишился чувств.

Глеб покачал головой, видя, что с незнакомцем произошло такое, и произнес:

— Лучше бы язык твой был покороче, а разум подлиннее.

Глеб взял этого человека под мышки и оттащил с дороги в кусты. Поблизости не было воды, чтобы привести незнакомца в чувство. Тогда Глеб похлестал его по щекам. Человек лишь приоткрыл свои необычные зеленые глаза, окинул Глеба мутным взором, пробормотал что-то и опять отключился.

Глеб нашел пригоршню воды в старом дупле. Выплеснул воду незнакомцу в лицо и на грудь. Тот закашлялся, распахнул глаза и сел. Тут же взялся за голову.

— О-о, как болит!..

Глеб сказал:

— Если слабая голова, зачем же выходить на середину дороги?.. Считай, сам виноват.

Незнакомец посмотрел на него без зла:

— Кто же знал, что у тебя каменные кулаки?

И он засмеялся, обнажив острые белые зубы.

Смех незнакомца был короток. Человек схватился за грудь:

— Ты, наверное, сломал мне ребра. Больно смеяться!

— Совсем не так себя ведет человек со сломанными ребрами, — заметил Глеб и окинул оценивающим взглядом крепко сбитое тело незнакомца, его сильные загорелые руки. — Скажи лучше, кто ты и откуда, куда идешь…

— Я — Волк, — улыбнулся этот человек, опять обнажив острые, очень белые зубы. — А иду я из земель новгородских в земли киевские. Голод гонит меня, как, впрочем, и всякого волка, всякого зверя…

Глеб заглянул ему в зеленые злые глаза:

— Ты, и правда, похож на волка.

Видно, не было для незнакомца слов, приятнее этих. Он с гордостью сказал:

— Волк — это отец мой и брат. У меня на земле много волковатых братьев.

— А христианское имя есть у тебя?

Этот человек покачал головой:

— Может ли быть христианское имя у волка?

Глеб на это ничего не сказал, ему было все равно, есть ли у этого человека какое-нибудь имя, кроме волчьего, или нет. Глеб задумался над тем, что, пожалуй, напрасно теряет с этим одичавшим малым время.

Волк приподнялся, подобрался к Глебу на четвереньках и тронул его за колено:

— А ты-то сам кто?..

— Я — Глеб, сын Аскольда.

— Нет, не слышал про такого.

— Ты впервые в наших землях — вот и не слышал… У меня несчастливая судьба. И если не хочешь портить себе жизнь, иди-ка ты, Волк, своей дорогой!..

Но Волку как будто пришелся по душе сей ответ. Волк сел на корточки, закусил какую-то травинку:

— Не тебя ли это, Глеб, сын Аскольда, ищут какие-то люди по всем деревням? Эти люди и меня подняли с лежки, и других волков, что оказались рядом…

Глеб вздохнул:

— Им меня не поймать.

— Для чего же им ловить тебя? — любопытствовал Волк.

Глеб посмотрел на него хмуро:

— Пришли чужие люди и убили моего отца. Теперь я убиваю тех людей. Все должно быть по справедливости. Верно?

Волк оживился:

— Очень любопытный у нас выходит разговор, — он хищно прищурил глаза и через этот прищур глянул на дорогу. — У нас, у волков, тоже все построено на справедливости. Иногда бывает жестоко, но справедливо. Сильный и умный побеждает и берет себе все лучшее: мясо посочнее и подушистее, нору поглубже и потеплее, волчицу верную… Волк не простит тому, кто забрался к нему в нору… Хочешь, человек, я помогу тебе? У меня найдется время для справедливого дела.

— Как ты, Волк, можешь мне помочь в этом справедливом деле? — с сомнением сказал Глеб. — Ведь даже родные братья не могут мне помочь.

Волк улыбнулся:

— Неужели волчьи зубы будут лишними в драке?

Глеб взглянул на него уже теплее:

— Нет, Волк, это только мое дело. Я должен отомстить своей рукой.

Волк разочарованно вздохнул:

— Твое — так твое! Рыба ищет, где поглубже, человек — где получше, а волк — где пахнет овцами. Но мне показалось, что не случайно нас свела судьба…

Он встал, потер грудь, покачал головой, поправил волчью шкуру на плечах и шагнул на дорогу.

А Глеб пошел в другую сторону.

Глава 8

Еще на подходе к Сельцу Глеб услышал, как злобно лают и воют собаки. Он удивился: местные собаки хорошо знали его и редко поднимали шум при его появлении — разве что подавали голос, когда он проходил совсем близко.

Глеб подумал, уж не случилось ли чего в Сельце?

Он выглянул из кустарников и увидел: Сельцо на месте, а поблизости в поле — ходит стадо. Вид этого стада успокоил Глеба: кабы что произошло дурное в Сельце, не был бы столь безмятежен пастух. Но пастух спокойно ходил за стадом. И только косматый пес злобно рычал, поджимал хвост и жался к ногам хозяина. Пес все время косился на лес.

Опять удивился Глеб, покачал головой: что-то здесь было неладно!..

Глебу вовсе не нужно было входить в Сельцо, чтобы поговорить с братьями. Достаточно было показаться ему на опушке. И если братьям есть что сказать, они быстро к нему явятся. Так подумал Глеб и вышел из кустарника.

Пастух, завидя его, даже присел от неожиданности. Потом со всех ног бросился в Сельцо.

Глеб не ошибся. Скоро он увидел Фому — самого старшего брата. Тот торопливо шел полем, настороженно оглядывался. Видно, много чего хотел сказать — очень поспешал старший брат.

Еще издали он крикнул:

— Хорошо, что ты пришел, Глеб. Есть к тебе разговор.

Глеб улыбнулся:

— Радостно слышать, что братья вдруг вспомнили обо мне.

Но Фома не улыбнулся в ответ, смотрел с укором:

— Ты, Глеб, рано радуешься! Если б знал, что тут творится, не улыбался бы.

Глеб пожал плечами:

— Вижу — на месте Сельцо. Что ж еще!..

Брат остановился на некотором отдалении: руки не протянул Глебу, не обнял его, не сказал приветливого слова. А сразу повел такие речи:

— Ты, Глеб, там где-то начудил, убил, верно, кого-то. А мы, получается, за то в ответе. Мстислав послал по деревням Корнила с войском. Тот всех трясет и приставляет нож к горлу и спрашивает: «Где Глеб?..». Особо нам с братьями досталось. Все вверх дном перевернули. Кирилла и Андрея даже избили. И всех нас грозился Корнил вообще убить, если не скажем, где ты, Глеб, прячешься…

— И что же? — спросил Глеб.

Фома чуть не в мольбе протянул к нему руки:

— Глеб! Пойди к Мстиславу и повинись. А то сразу к князю Владимиру пойди. Давно намекает старый князь, что хотел бы видеть Воина в своем войске… Старый Владимир пожурит и простит… Сдайся им, Глеб! Не надо никому мстить. Этим уже ничего не изменишь. Отца с матерью из могилы не поднимешь. Нам только испортишь жизнь. Да и сам где-нибудь голову сложишь по-глупому…

Глеб не смог скрыть обиды:

— Да, нелегко приходится Воину одному! Кабы были у него братья, все бы сложилось иначе. Но у Воина на беду — сплошные сестры!

Фома досадливо скривился:

— Ты, Глеб, в словах не витийствуй. Меня словами не прошибешь. Я пожил уже и многому знаю цену. Согласен, мужество твое дорогого стоит. Но ведь платить-то, выходит, нам. Ты начудишь и спрячешься, а мы, братья твои, все время на виду, — и он опять просил чуть не слезно: — Пойди к Мстиславу, брат, повинись. Корнил говорит: ждет тебя Мстислав…

— Ждет топор на плахе, — жестко усмехнулся Глеб.

Но Фома не отступался:

— Подумай о нас, брат! Ты один-одинешенек, а у нас чада малые… Корнил грозит: выведу Аскольдово племя!..

— И выведет, — кивнул Глеб. — Он начал с Аскольда.

— Брат, не слушай людей. Не убивал Корнил Аскольда. А вот ты убьешь нас руками Корнила…

— Чего вы достойны, то и получите! Разве это такая премудрость, чтоб ее в твои лета не понимать? — Глеб уже начинал злиться. — Я пришел сказать, чтобы вы не держались за Сельцо. Все бросайте, с места снимайтесь и идите к старому Владимиру под крыло. А лучше — еще дальше! Ибо смерть родителей не отмщенной я не оставлю. Получат свое и Корнил, и Святополк, и молодой князь. Они — убийцы!

— Брат, ты сошел с ума, — совсем сник Фома. — Поднимать руку на Мстислава! Да ведь старый Владимир тебя раздавит, как вошь. И нас заодно. Изведет, подрубит Аскольдово древо… Лучше смирись. Хватит крови!..

Глеб покачал головой с сожалением:

— То не нам с тобой решать — достаточно ли крови. Ко мне дважды являлся отец. И всякий раз он подталкивал к мести…

— Отец был воин. И ты — воин. А мы — пахари. Дайте же нам спокойной жизни! Не то…

— Что — не то? — удивился Глеб. — Ты, пахарь, мне угрожаешь.

— Я пытаюсь образумить тебя.

Здесь Глебу почудилось, что некий шорох раздался позади него. А в глазах Фомы он увидел испуг.

Взявшись за рукоять меча, что висел на поясе, Глеб резко обернулся. За спиной у него стоял Волк. Волк испытующе смотрел на Фому.

— Вот как! Это ты!.. — Глеб отпустил меч. — Теперь мне понятно, отчего в Сельце волнуются собаки.

Фома спросил:

— Кто это?

— Это — Волк. Мой побратим.

Фома с осуждением покачал головой:

— Ну и побратимы у тебя. С такими лютыми глазами. Не удивительно мне, что такие у тебя и дела.

Волк сказал:

— Может, не мое это дело, но пока вы тут разговариваете, братья, какие-то люди стягивают вокруг вас кольцо.

— Что еще за люди!.. — разозлился Глеб и выхватил из-за спины секиру.

Фома сказал:

— Бросай секиру, Глеб! Считай, мы тебя поймали. Мы хоть и пахари, а всегда сумеем обмануть Воина. И не станешь же ты в самом деле рубить головы родным братьям!..

Глеб оглянулся. Он увидел, что все его братья один за другим выходят из-за деревьев. А в руках у братьев Глеб увидел дубье. И дубьем этим Аскольдовы дети поигрывали очень красноречиво.

— Вот так дела!.. — хмыкнул Волк. — Впрочем видеть мне доводилось не раз, как идет брат на брата. Но я-то здесь при чем?

— Ужели испугался? — усмехнулся Глеб. — В моих ушах еще звучат твои слова о волчьих зубах, что будут не лишними в драке.

— Зубы — зубами! — оглядывался Волк. — Но ведь и про шкуру забывать не надо. А братцы твои, посмотри, как один, крепыши!..

Глеб и Волк, как настоящие побратимы, стали спиной к спине.

— Драться — так драться, — воскликнул Глеб. — Во всяком случае нескучно время проведем… Эй, Волк! У меня есть секира. А ты возьми мой меч.

— А зубы на что? — прорычал, распаляясь, Волк и ощерился.

Фома, увидев острые красивые зубы Волка, побледнел. Фома был явно не воин.

А Волк все же взял предложенный меч.

Глеб сказал, обращаясь к братьям:

— Мы готовы! А вам решать — быть ли драке. И если мы пустим кому-нибудь кровь, это будет на вашей совести, поскольку мы будем только отбиваться.

— Бросай секиру, Глеб! — последний раз просил Фома.

Но брат уже не удостоил его ответа.

И тогда Фома сделал знак, и кольцо стало сужаться. Аскольдовы дети поигрывали дубьем, кто-то готовил веревки, а кто-то и замахнулся уже.

Глеб и Волк, готовые к бою, стояли неподвижно; они зорко следили за каждым движением нападающих. Меч и секира грозно поблескивали в солнечных лучах.

И когда уже с обеих сторон готовы были посыпаться удары, Фома воскликнул:

— Смотрите, братья! Кто это?..

Аскольдовы дети обернулись в ту сторону, куда показывал Фома. Глеб здесь подумал, что вот настал удобный миг прорваться — пока внимание братьев отвлечено. И едва уже не бросился вперед, но в голову ему вовремя пришла мысль, что негоже Воину бегать от пахарей. И тогда он тоже проследил взгляд Фомы и увидел того старца — в белых одеяниях. Прежде Глеб видел его только ночью и не мог как следует рассмотреть. Впрочем не мог он рассмотреть его и сейчас, ибо старец стоял в отдалении. Но то, что явился им сейчас сам Аскольд, только очень-очень постаревший, у Глеба не было никаких сомнений.

И кто-то из братьев испуганно сказал:

— Это же отец!..

Памфил выдохнул:

— Он смотрит на нас. Он что-то хочет сказать.

— Ясно, что! — бросил дубину Кирилл. — Он не хочет допустить драки.

— Он молчит.

— Все и без слов понятно…

Так переговаривались братья, а старец все смотрел на них и не уходил. Ветерок шевелил его седые волосы; слегка колыхались полы рубахи.

— Не страшно ли вам? — покосился на братьев Памфил.

Фома сказал:

— Не ошиблись ли мы, что погребли родителей по христианскому обряду? Отец наш Аскольд никогда не был ревнивым почитателем Христа. Аскольд, я знаю, поклонялся и жертвовал Волоту… Быть может, следовало предать их тела огню — по обычаю языческому?

— Какой-то он старый, — заметил кто-то.

— Отец прошел через смерть, — напомнил Глеб.

Братья — смущенные, притихшие — побросали дубье. Им показалось, что старец удовлетворенно кивнул. Он так и не сказал ни слова. Тихо повернулся и пошел прочь. Он был невесом и светел. Старец шел, а под ногами его не шуршали травы; он отошел уже далеко, а все было как бы видать сквозь молодую листву размытое белое пятно.

— Никогда я прежде не видал воскресших, — пробубнил Волк. — И кабы был крещеным, сейчас бы перекрестился!..

После этих слов он вернул Глебу меч.

А Фома сказал, осторожно взяв Глеба за плечо:

— Уходи, брат, из этих мест! И не убивай больше никого. Секирой, убийством не восстановишь справедливость. Только нам повредишь…

— Быть может, так оно и есть, — ответил Глеб. — Но и смирением овечьим не заставишь убийц устыдиться. Это вам скажет любой волк.

Здесь они и расстались. Братья, поглядывая исподлобья, направились к Сельцу. А Глеб и Волк быстро скрылись в лесу.

Глава 9

Волк все не мог успокоиться:

— Этот старец даже не оставил следов. Мы там проходили, и я посмотрел.

— Он дух, призрак, — объяснил Глеб. — Его нельзя потрогать. Поэтому он не оставляет следов.

Но Волк ответил с сомнением:

— Трогал же его ветер! Все видели, как колыхались его седины…

Этого Глеб не мог объяснить, он только предположил:

— Быть может, это нездешний, неземной ветер. А может, это ветер, который дул когда-то. Мы же только сейчас видим действие его.

Волк хмыкнул:

— Все это чересчур мудрено для моей простой волчьей головы. Но думается мне, что видели мы живого, только очень хитрого старца.

Глеб посмотрел на Волка с удивлением:

— Не хочешь ли ты сказать, что отец мой Аскольд жив?

Волк кивнул:

— Если этот старец — Аскольд, то он, конечно, жив. От духа не будет пахнуть дымом жертвенных костров. А от этого старца пахло дымом. Меня никогда не подводил мой волчий нос.

Глеб пожал плечами и промолчал. Он не поверил Волку.

Узенькой, протоптанной зверьем тропинкой они шли через густой лес. Глеб — впереди, Волк — за ним. Поступи Волка не было слышно. И шел он с оглядкой, и время от времени втягивал носом воздух. Глеб замечал, что у этого человека не только имя, но и все повадки волчьи. Глеб даже подумал, что судьба свела его с оборотнем. Но это Глеба не пугало. Глеб уже верил в то, что дух отца покровительствует ему. И коли Аскольду было угодно, чтоб Глеб встретился с оборотнем и ходил с ним одной тропинкой, значит — так тому и быть.

Глеб уже уверился: самый страшный оборотень, — хоть в облике волка, хоть в облике человека, — не страшнее десятника Корнила Рваной Щеки.

Между тем Волк говорил:

— Жаль, что твои братья только пахари. Какая сильная была бы стая! Можно было бы из лесу править городами…

Глеб с любопытством оглянулся на Волка:

— Скажи, а у тебя есть братья?

— Из-под каждого куста выглядывает мой брат, — не замедлил тот с ответом.

— Нет, не волки. Я имею в виду людей.

Тот оскалился:

— Все люди — волки. Разве не так?

Глеб кивнул:

— Видать, брат, у тебя тоже печальная судьба.

Волк молчал некоторое время. Глеб даже подумал, что тот не расслышал его слов. Они шли легко: поднимались на холмы, спускались в долины, осматривали следы на тропах.

Но вот Волк опять заговорил:

— Судьба моя несчастливая. Тебе могу сказать, хотя знаю тебя — всего ничего… Наш боярин был падок до сладких блюд. В моем доме он устроил пиршество. Выпил кубок вина и увидел, что слаще моей Елены нет блюда. Меня бросили в погреб, деток — в прорубь. А Елену, сладкое кушанье, боярин к себе увез. Позабавился, потом и ее сунул под лед…

Глеб сказал:

— Пожалуй, твоя беда потяжелее будет. Хотя никому не приходило в голову взвешивать смерть.

Волк кивнул, продолжил:

— Как я выбрался из погреба, как веревки с себя скинул, не могу сказать. Но над прорубью я уже выл по-волчьи. Это так!.. Мне не хотелось больше жить. И я лег в снег и просил у богов смерти. Боги прислали ко мне стаю волков… Я приготовился уж, что меня растерзают: самому большому, матерому волку я подставлял горло. Но тот вильнул хвостом и отошел. Стая легла рядом со мной в снег. Они как будто приняли меня в стаю и оплакивали вместе со мной мое горе… О, волки хорошо чуют людское горе! Ты не поверишь, лучше человека волки могут сострадать!.. Вот тогда я впервые назвался Волком. Я поднялся из снега и пошел к боярину. Я уже знал, как поступить с ним. Серые братья меня научили, — тут Волк засмеялся, а Глеб заметил, что он смахнул с ресницы слезу. — Я загрыз боярина в его постели на глазах у его жены. И ушел гулять по свету. И всем теперь доволен…

Сказав это, Волк скрипнул зубами.

Глеб молчал, он знал: сейчас не время ему говорить.

А Волк спросил:

— У тебя есть нора?

— У меня есть нора. И даже не одна, — Глеб остановился. — Сам знаешь, когда на тебя устраивают охоты, под одним кустом не отсидишься.

— У тебя, быть может, есть и волчица?

Глеб сейчас вспомнил про Анну, именно про нее, хотя у него было в деревнях много других женщин.

Он так ответил Волку:

— Тому, кто гоним, нельзя к чему-то привязываться — будь то дом, или друг, или ребенок. Так же и с женщиной: или не иметь ни одной, или иметь многих.

— Золотые слова! — ухмыльнулся Волк. — Слова мужчины и воина. Но это не слова волка. Волк имеет только одну волчицу…

Так, разговаривая, они подошли к стене совершенно непроходимого дремучего леса.

— А куда мы идем? — полюбопытствовал Волк.

Разглядывая темный лес и густой подлесок, Глеб ответил:

— Ты слышал уже, есть люди, с которыми я должен поквитаться. Только об этом я и думаю… А тут недалеко живет человек, который многое знает. Я хочу спросить его…

Волк с сомнением оглядел лес:

— Никогда бы не подумал, что в этих дебрях живет кто-то.

Тут Глеб отыскал приметную березку, увидел зарубку на ней. Он сделал три шага вправо и раздвинул ветви можжевелового куста. За кустом оказался узкий лаз, прорубленный в чаще. Скользнув в полумрак леса, Глеб поманил за собой Волка.

Скоро они очутились на поляне, посреди которой была вырыта землянка.

Глеб еще издали крикнул:

— Эй, Щелкун!..

Волк озирался с восхищением:

— Это же надо устроить такое логовище!

— Щелкун!.. — все звал Глеб и уже спускался по ступенькам в землянку.

Но голос отозвался откуда-то сзади:

— Я здесь!

Глеб обернулся, поискал глазами:

— Где ты, Щелкун? Перестань играть…

— А кто с тобой? — теперь голос раздался совсем с другой стороны.

— Это Волк. Он — друг.

Тогда едва у них не из-под ног, спугнув бабочек, из высокой травы поднялся человек. И заулыбался. Волосы у него были цвета соломы и стояли нечесаные торчком. А глаза у него были голубые-голубые, как лесное озеро поутру. А одежда на нем была сплетена из трав и листьев. Наверное, поэтому человек сей легко мог спрятаться всюду: и в пшеничном поле, и в зарослях камыша на озере, и в лесной чаще, и даже вот в траве…

— Это Щелкун! — сказал Глеб. — Он славен тем, что знает в лесу все тайные тропы. И знает все разговоры, какие в лесу говорятся, и, быть может, даже все мысли, какие в лесу думаются. Он видит ясно, как сокол, а слышит — как летучая мышь. Ему известно все, что делается в округе! Порой я думаю, Щелкун понимает язык зверей и птиц…

Волк посмотрел на Щелкуна с одобрением:

— Он прятался в траве совсем рядом, а я его не учуял. Не помню, чтоб такое со мной случалось прежде.

Щелкун сказал с гордостью:

— Всегда нужно знать, откуда дует ветер.

Глеб сказал с улыбкой:

— Еще Щелкун известен тем, что однажды, поспорив, съел живую мышь. Говорят, она отчаянно пищала…

Волк посмотрел на Щелкуна с уважением:

— Волки тоже едят мышей. Мы, как видно, подружимся.

После этого приятного разговора Щелкун пригласил гостей в землянку. Когда гости сели на нары, он развернул какую-то тряпицу и достал лепешку. Разломил ее на три части. Потом из мешочка насыпал Глебу и Волку по горсти орехов. Еще дал им сушеных ягод:

— Угощайтесь!..

Глеб развел руками:

— Откуда такое богатство?

Польщенный его удивлением, Щелкун улыбнулся:

— Мышь поделилась зерном, белка — орехами и ягодами. Если ты не слеп, то не пропадешь в лесу.

Волк убежденно кивнул:

— Мы подружимся, как видно…

За таким незатейливым разговором они съели хлеб и ягоды, не торопясь пощелкали орехи.

Потом Щелкун сказал Глебу:

— Спрашивай. Что хочешь знать?

Глеб ответил:

— Корнил ищет меня. Я ищу Корнила…

— Знаю, — Щелкун задумался, пригладил свои взъерошенные волосы, когда он отнял руку, волосы опять встали торчком — Ходит по лесу слушок…

— Слушок? — удивился Глеб.

— Да. Щебечут ласточки, когда лепят гнезда; змеи шипят в траве… Будто сидит Корнил при князе за крепкими стенами.

— Как же его достать?

— Но сегодня выехал с дружиной…

Глеб оживился:

— О Щелкун! Тебе цены нет!

Щелкун почесал голову:

— Да. Вот что еще я знаю… Братья твои еще не успели вернуться в Сельцо, а Корнил с дружиной опять был там. Поджидал их. И дождался… Они сказали, что хотели тебя поймать, но ты им не дался. Еще сказали Корнилу, что был с тобой человек, похожий на волка… Вот он, значит!.. Но Корнил не поверил твоим братьям. Ни единому слову. Сказал, что сам подождет и поймает наконец Глеба…

— И что? Ждет? — не поверил Глеб.

Щелкун опять задумался:

— Ждет. Но как-то странно; будто не верит, что ты придешь. Без заботы, без печали с девками в баньке тешится. Кабы знал, что его ожидает, позабыл бы про девок.

Тут Волк подивился:

— А ты знаешь, что его ожидает?

Щелкун хитро улыбнулся:

— Я знаю Глеба.

Волк сказал Глебу:

— Я пойду с тобой.

Но Глеб покачал головой:

— Тебя, как всякого волка, собаки далеко слышат. Такой поднимут шум!.. Да и дело это кровное. Помощники здесь — в тягость.

Глава 10

Ближе к вечеру, собираясь уходить, Глеб кивнул Щелкуну:

— Приюти, на время этого человека, — он показал на Волка. — Думается мне, он хороший человек. Хоть красавцем его не назовешь, зато без раздумий готов пойти на доброе дело. И не глуп, докучать не будет.

Щелкун снизу вверх посмотрел на Глеба, хотя, надо сказать, тоже был человек немаленький:

— А ты?

— Мои дороги тебе не хуже меня известны.

Щелкун заглянул ему в лицо:

— Хорошо ли ты подумал, Глеб?.. Ведь там с Корнилом тридцать человек…

Глеб ответил:

— Уж лучше бы им не быть там вовсе! Жаль бывает подлесок, когда рубишь лес…

Скоро Глеб ушел, Щелкун и Волк переглянулись.

Волк сказал:

— Не помешают четыре руки там, где для двух рук работы невпроворот.

Щелкун согласился:

— Подождем немного, и мы пойдем.

С этими словами Щелкун заглянул под нары и достал оттуда две увесистые сучковатые палки Протянул одну Волку. Тот взял палку, осмотрел грозно торчащие в разные стороны сучки. Прищелкнул языком:

— Хороший будет посох!

Щелкун скромно развел руками:

— Подобрал случаем.

Корнил Рваная Щека был опытный воин и неглупый человек. Он хорошо понимал, что если Глеб перебил всех его людей, то на этом не остановится и однажды постарается отомстить и ему самому, десятнику. И даже более того — не побоится поднять руку на молодого князя. Ибо такой уж был Глеб отчаянный человек. Корнил хорошо знал Аскольда и в прежние годы во время походов был даже дружен с ним. Десятник сожалел, что ему пришлось убить этого человека. Но поправить уже ничего было нельзя, как нельзя было в тот проклятый день ослушаться князя… Корнил знал Глеба, можно сказать, понаслышке. Но так как о Глебе говорили много, значит, и знал его Корнил неплохо. Видеть несколько раз доводилось, а пару дней назад даже нос к носу столкнулись в церкви. Ох, дерзкий этот Глеб!.. И Аскольд такой был. Глеб в него удался. Другие сыновья — не то; другие сыновья от земли, от плуга поднялись. Глеб — от меча.

Корнил понимал, что, поскольку Глеб не остановится, пока не отомстит, рано или поздно к нему, к десятнику, нагрянет. Тогда все преимущества будут на стороне Глеба — ведь ясно, что нагрянет он в удобный для себя момент. Поэтому нужно было Глеба опередить и самому к нему нагрянуть. Но куда? Этого как будто не было известно даже его братьям. Кто скажет, куда можно нагрянуть к ветру?.. Оставалось полагаться на соглядатаев.

И вот один из них прибежал — пастух. Его когда-то Глеб сильно побил. И сказал этот пастух, что видел Глеба под Сельцом и будто бы тот говорил с братьями. Тогда, времени не теряя, Корнил с тридцатью всадниками прискакал в Сельцо, вломился в пустой дом Аскольда и обшарил в нем все углы. Но не было здесь и следа, даже духа Глеба. Хотя Корнил особо и не рассчитывал его здесь застать. Осторожен и хитер был молодой Глеб — это десятник давно знал.

Корнил призвал к себе всех Аскольдовых сыновей и спрашивал их о Глебе. В один голос говорили эти люди, что давно отреклись от брата и, если б было в их воле, давно бы на веревке привели Глеба к молодому князю. Они говорили, что ненавидят Глеба — вора и разбойника, говорили и клялись, что считают Глеба позором семьи, божились, что Глеб им жить мешает. Слова их звучали очень убедительно, и в грудь себе, клянясь, стучали Аскольдовы дети весьма правдоподобно, но Корнил все равно им не верил. Братья есть братья. Родная кровь. Да и полагаться на тех, кто говорит, что ненавидит, — не самое разумное. Порой сильные чувства развеиваются как дым. И брат, которого ненавидел долгие годы, становится любимым братом.

Корнил не верил никому. Он не верил и наушнику-пастуху. Он не верил даже себе, когда думал, что явился в Сельцо ловить разбойника Глеба…

Дело в том, что жили в Сельце две молоденькие вдовушки, с коими Корнил уже полгода как водил близкое знакомство: сначала с одной, потом с другой, а затем и с обеими вместе… А что? Князю можно с девицами баловаться, а ему, десятнику, нельзя? Вот уж нет! Ему-то, десятнику, человеку менее заметному, этим делом заниматься сам Бог велел… А заодно, может, и Глеба поймать.

В эти места Корнил особенно охотно ездил ловить Глеба. И при жизни Аскольда приезжал, и вот теперь нагрянул…

В дом к каждому из Аскольдовых сыновей поставил Корнил по два человека. Двоих расположил на выходе из Сельца, двоих — на входе. Десяток оставил при себе. Переночевать думал Корнил в доме Аскольда.

Дом этот был просторный: в нем с легкостью разместились бы и полсотни человек. Однако ночи уже были теплые, вовсю цвели сады, и дружина устроилась на ночлег во дворе под деревьями.

Десятник отпустил Аскольдовых сыновей, велел позвать тех двух вдовушек. Арина и Феодора скоренько явились на зов. И им сказал Корнил топить баню.

Потом и сам пришел, в предбаннике скинул одежду.

Слышал Корнил разговор вдовушек из-за двери.

Арина сказала:

— Вот еще! Людей бояться не будем. Если спросят, ответим… Будто силой нас к Корнилу привели.

Феодора звонко засмеялась:

— Так тебе и поверят! Всякая мужняя жена знает, что это за сила и где она расположена…

Арина тоже издала короткий смешок:

— А мы еще и сравнить можем!..

Корнил, не стыдясь наготы, ввалился в баню, и клубы пара окутали его. Десятник сел в большой кленовый чан, до половины наполненный теплой водой, и поманил пальцем вдовушек.

Те переглянулись, заулыбались и принялись за дело.

Арина мыла десятнику щелоком голову, а Феодора терла спину. Корнил, прикрыв глаза, сопел от удовольствия.

Вдовушки старались, посмеивались:

— Ты наш господин!

— Мы так ждали тебя!..

— Мы хранили тебе верность…

Корнил, не открывая глаз, поймал чью-то руку. Это была рука Арины.

Десятник сказал:

— Почеши мне грудь…

Она почесала.

Корнил, прикрывая рукой дырку в щеке, велел:

— А теперь — живот…

Быть может, от жара Арина очень раскраснелась. Она хохотнула и опустила руку в воду. Принялась чесать десятнику живот. Корнил потянулся сладко, приоткрыл один глаз:

— Ишь, разрумянилась!.. А теперь ниже…

— Что — ниже? — засмеялась Арина.

— Еще ниже чеши…

— Тут? — Арина замерла на мгновение.

— Тут, тут… — кивнул десятник. — Еще… еще…

Он жмурился от блаженства, потягивался и едва не мурлыкал.

— Дай и я почешу, — ревниво вызвалась Феодора.

— Что ж! И ты почеши, — разрешил Корнил и скользнул уверенной рукой ей под рубаху.

Арина вкрадчивым голосом сказала:

— Если наш господин будет так добр, то мы пожалуем к нему в гости, — и она кивнула на чан.

Десятник хитро засмеялся, открыл глаза и плеснул в Арину водой. Ее промокшая рубаха вмиг прилипла к телу. К стройному телу.

— Хороша! — оценил Корнил. — Пожалуй, господин будет так добр… Но сперва крикните Савелу, чтоб принес еще воды. Как принесет, запритесь. Вот тогда и я почешу…

Арина живо метнулась к двери:

— Савел!..

Дюжий дружинник не заставил себя ждать. Окутанный клубами пара, он казался огромным, как медведь…

Глеб подошел к Сельцу уже затемно. У околицы его окликнули:

— Эй! Ты кто?..

И две тени выросли за воротами.

— Я — Глеб.

— Глеб? — не поверили стражи. — Ты шутишь, малый! Глеб никогда сюда не придет. Тут же, в Сельце, целая дружина!

— И все же я пришел.

Стражи недоуменно посмотрели друг на друга. Один крикнул:

— Стой!

— Стою, — Глеб замер на месте.

Он смутно видел этих воинов; он лучше слышал их голоса. Те тихонько совещались:

— Ты поверишь, чтоб Глеб сам пришел, сам нам в руки дался?

— А вдруг и правда!

— Думаешь, это Глеб?.. А если мы возьмем его?..

— Точно! У князя будем в чести! За стол к себе посадит…

Глеб в темноте нырнул в подворотню…

— Возьмем его, пожалуй, — предложил один страж. — Ужель вдвоем не справимся?

— Возьмем! — согласился другой. — Вдвоем навалимся, скрутим…

Они всмотрелись в темноту:

— Эй, ты где?

Им не было ответа.

— Это безумец какой-то!.. Эй! Отзовись!..

Они огляделись:

— Может, спрятался?

Воины достали мечи, стали настороженно озираться. Для острастки пару раз со свистом рубанули воздух.

Один сказал:

— Нет его — как не было!

Другой вторил:

— Может, действительно не было…

— Привиделось что ли…

Они некоторое время растерянно озирались. Потом один сказал:

— Если бы был кто, взлаяли бы собаки!

— Значит, не был… — успокоился другой.

Они вложили мечи в ножны.

Тем временем Глеб уже подходил к родительскому дому. Он видел дружинников в саду. Те сидели под яблонями возле костра и о чем-то переговаривались. На вертеле поворачивали какую-то дичь.

Глеб прислушался.

Дружинники подсмеивались над Корнилом. Кто-то сказал, что сохнут по Корнилу чужие жены; несмотря на изуродованное лицо, сохнут. У костра дружно засмеялись: чужие жены не по лицу десятника сохнут… Потом сказали еще: женам-блудницам молиться надо на ту половецкую стрелу, что только щеку прострелила Корнилу, а не что-нибудь иное…

Ночной ветерок повеял на Глеба банным духом.

«Откуда мог знать Щелкун? — Глеб пригляделся к тускло светящемуся оконцу бани. — Неужто предвидел?»

Он легко и неслышно перемахнул через забор. Осмотрелся. Десяток людей — у костра. В глубине сада, слышно, постукивают время от времени копытами и фыркают лошади.

Уже не прячась, Глеб через двор прямиком направился к бане. Он знал, что сидящие у костра, ослепленные светом, не увидят его.

Когда Глеб уже был возле самой бани, он услышал, как где-то на краю Сельца взахлеб залаяла собака. И тут же вторила другая, за той — третья… И вот уже лай и хрип неслись отовсюду.

Глеб увидел, что воины у костра насторожились, стали вглядываться в темноту. Испуганно заржали лошади.

Глеб покачал головой и прошептал:

— Все-таки увязался за мной Волк…

И он взялся за ручку двери.

Но дверь открылась сама. Из полумрака бани выглянуло раскрасневшееся потное женское лицо:

— Савел!.. Эй!

— Что? — спросил Глеб.

— Принеси еще воды. Да поживее!

— Да, красавица, — сказал Глеб и шагнул за нею.

Глава 11

Глеб вошел внутрь и сквозь клубы пара увидел десятника, сидящего в чане. Одна вдовица, склонившись к нему, прогнув спину, распаленно постанывая, целовала его в губы. А другая, — та, что только что выскакивала в предбанник, — дергала Корнила за плечо и взволнованно говорила:

— Господин! А, господин!.. Какой-то строптивый Савел у тебя! Я ему сказала про воду, а он не слушает — за мной идет…

Десятник гневно зыркнул на Глеба:

— А вот я ему сейчас!..

Тут обе вдовушки, разглядев на свету вошедшего, в ужасе присели, шарахнулись куда-то в угол. Одна завизжала пронзительно. Другая, чуть не плача, крикнула:

— Какой же Савел!.. Это Глеб!.. Ты кого впустила!..

У Корнила отвисла челюсть. Пытался десятник выскочить из чана, но Глеб могучей ручищей ухватил его за волосы и окунул в воду. Корнил дернулся раз и другой, уперся ногами в дно чана, хотел встать, воздуха глотнуть, но ноги его скользили, срывались. Крепко держал Глеб…

Когда же Корнил стал пузыри пускать, сам вытащил его из воды. Десятник кашлял, красными глазищами таращился на Глеба и наконец выдохнул:

— Ты?..

Держа десятника за темя, Глеб усмехнулся:

— А ты меня не ждал?

Вдовицы взвизгнули в углу:

— Отпусти его! Не-то дружина сбежится — хуже будет!

Глеб только с досадой покосился на них и не удостоил ответа.

Корнил зажал рукой дырку в щеке, произнес хрипло:

— Ты, конечно, убьешь меня…

— Убью, — спокойно кивнул Глеб.

— Ты должен знать, — хрипел от волнения десятник. — Я не хотел убивать Аскольда. Но князь велел… Как ослушаться князя? И этот ублюдок… Святополк… подначивал…

— Не надо было исполнять, что велено, — презрительно бросил Глеб.

— Я не хотел. Ты должен знать. Мы с Аскольдом даже дружны были… в походах… ели из одного котла. Поверь! Я не хотел его убивать…

Глеб крепко держал его за голову:

— И я не хочу убивать тебя, Корнил. Я слышал: ты хороший воин… Но, знаешь, я тоже подневольный человек. Голос крови взывает — велит.

Вдовицы просили:

— Отпусти его, Глеб!

Корнил сказал:

— Уж коли ты непременно убить меня хочешь, так дай хоть смерть принять с оружием в руке и в более пристойном виде, — он повел глазами на тело свое, белым пятном просвечивающее сквозь воду. — Не нагишом!..

Глеб при этих словах покачал головой:

— Нет, Корнил! Убивая Аскольда, ты не предложил ему меч, не дал надеть красивых доспехов. Ты устроил расправу над ним. На нем была простая потная рубаха, и руки его были выпачканы в земле… Но я уверен, что умер он достойно, ибо не в мече и не в наружности дело. А в духе!.. Ты и с оружием в руках умрешь, как блоха. Ты слаб духом.

— Глеб! — взмолился Корнил. — Если хочешь, отсеки мне руку. Любую. Но не убивай…

Глеб поднял секиру.

Вдовицы опять взвизгнули и разрыдались:

— Не убивай, Глеб! Страшно…

Глеб, все еще держа секиру, раздумывал. Потом сказал:

— Оружие, что в моей руке, — для достойных воинов. Мне жаль унижать его твоей кровью, Корнил. Ты умрешь, как блоха, как вошь…

И Глеб огляделся.

Корнил вытаращил глаза, дернулся:

— Что ты хочешь делать? Что ты придумал?..

Глеб убрал секиру за спину и показал вдовушкам на большой медный котел, стоявший на печи:

— В нем что?

— Вода… — обомлев, ответили вдовицы.

— Она кипит?

— Кипит… — кивнули. — Ой, мамочки!..

Глеб велел:

— Опорожните котел в чан.

— Глеб, не делай этого! — взмолился Корнил. — Глеб! Дай воину умереть с мечом…

Вдовицы сидели на полу и размазывали по щекам слезы:

— Отпусти нас, Глеб.

— Опорожните котел, — грозно повторил Глеб.

Женщины ответили:

— Он тяжелый. Мы не поднимем.

Тогда Глеб сам, не отпуская головы десятника, дотянулся до котла другой рукой. Корнил в этот миг еще раз попытался вырваться. Он так рвался и метался в чане, что расплескал из него много воды и сбил себе в кровь локти и колени. Но вырваться десятнику так и не удалось.

Глеб опрокинул на него медный котел с кипятком. Страшным голосом взвыл Корнил, когда кожа его пошла пузырями. Чтобы не слышать этого воя, леденящего кровь, Глеб погрузил десятника в кипяток с головой. И при этом сильно ожег себе руку.

Вдовушек как ветром сдуло. Безумно вереща, они выскочили из бани и, сверкая белыми коленками, кинулись к воротам. Их, конечно, заметили дружинники у костра.

Встревоженно переглянувшись, они направились к бане. Заглянули внутрь:

— Эй, Корнил! Ты что с ними сделал?.. Отчего они так кричат?..

Дружинники увидели, как из облака пара показался какой-то человек с секирой. За собой он что-то волок по полу.

Человек этот сказал:

— Больше нет Корнила, не зовите.

И швырнул к их ногам тело, на которое страшно было смотреть.

Воины отступили на шаг.

— Смотрите, что он с ним сделал!

— Он сварил его!..

Они пригляделись к стоящему в проеме двери человеку. Кто-то сказал:

— Это Глеб, похоже…

Дружинники сразу схватились за мечи:

— Ты не уйдешь отсюда, Глеб! И даже не доживешь до плахи. Мы поквитаемся с тобой здесь.

Глеб на это сказал:

— Вам-то зачем влезать в это дело?

— За Корнила-десятника все Сельцо разорим. Тебя и братьев твоих на одну рогожу положим, а головы ваши — на другую…

Глеб насмешливо покачал головой:

— Я и не знал, что у воинов бывает рот без запора.

Старые воины рассвирепели:

— Он еще издевается над нами — этот дерзкий юнец!

И бросились на Глеба, стараясь поразить его мечами. Но Глеб отбил их удары стальной секирой. Воины кинулись на него второй раз. Но опять он с легкостью отразил удары мечей. Дружинникам, столпившимся на маленьком пятачке, нелегко было взять Глеба, стоящего в проеме двери, защищенного с трех сторон крепкими стенами.

Они оставили свои попытки. Стояли, тяжело дышали, смотрели на Глеба зло.

Кто-то придумал:

— Эй, тащите луки! Мы пристрелим его!.. И копья несите. Против копий будет бессильна его секира.

Двое воинов побежали в дом.

Однако у них на пути внезапно выросли две тени. Одна из них была явно тенью волка. И послышалось рычание волка. Дружинники неуверенно замахнулись мечами.

А Щелкун сказал из темноты:

— Как придут лесные братья, вот кровищи-то будет!..

Воины так и стояли с поднятым оружием.

Тут отозвался Глеб:

— И то верно! Зачем проливать понапрасну кровь?

— Как же понапрасну? — вступили в переговоры княжьи люди. — Разве не должны мы отмстить за десятника?

Глеб сказал:

— Он получил по заслугам. И вы это знаете не хуже меня!.. Вот вы, старые воины, — кивнул Глеб. — Ужель вы не помните Аскольда? Или вы не согласны, что он достоин отмщения?

Ему ответили:

— Мы хорошо помним Аскольда. Тебя еще не было на свете, а мы уж ходили вместе в походы. И мы, конечно, согласны: достоин отмщения славный воин Аскольд. Но ведь всякому отмщению есть предел!.. Ты убил на днях десятерых. А Корнил — одиннадцатый. Не пора ли остановиться?

Глеб покачал головой:

— Дух Аскольда еще не обрел покоя.

Воины поразились:

— Ты хочешь сказать, что и молодому князю будешь мстить?

— А чем он лучше этого десятника? — указал на труп Глеб. — Он разве сделан из другого мяса? И разве кости его белее?

— Он сын Владимира.

— Что ж из того! Каждый из нас чей-то сын.

Воины опустили мечи:

— Хорошо! В память старого Аскольда мы отпустим тебя на этот раз. Но больше нам не попадайся.

Глеб засмеялся:

— Одному человеку попался камушек в хлебе. Человек об этот камушек едва зубы не обломал. Потом выплюнул… Так и вы!

Воины ничего не ответили. Смотрели на Глеба хмуро. И они не двинулись с места, когда Глеб прошел среди них. Они вздрогнули только, когда, сверкнув очень белыми зубами, зарычал Волк. Воины подивились: как этот человек был похож на волка!..

Пройдя в глубь сада, Глеб, Волк и Щелкун перемахнули через высокий плетень, и больше их не видели.

Тогда воины посмотрели на тело Корнила, распростертое у их ног. Кто-то сказал:

— Уму непостижимо! Этот человек, десятник, — всю жизнь совершал подвиги, а умер, как вошь…

Глава 12

Когда они достаточно удалились, когда не слышен уже стал лай собак, Глеб остановился: — Тут наши пути разойдутся, братья. Волк удивился:

— А я было подумал, они только что сошлись, и нам теперь ходить одной тропой.

Глеб ответил:

— Будет новый день, и кто знает, не сойдутся ли наши пути вновь…

С этими словами он ступил шаг назад и будто растворился в темноте.

Волк улыбнулся, сказал Щелкуну:

— Я понимаю: у него есть волчица…

Под утро Глеб пришел к знакомой хижине у ручья. И тихонько постучал в дверь. Долго за дверью не слышалось ни звука. Глеб даже подумал, что Анны здесь нет, и потянул на себя дверь. Но та была заперта изнутри.

Наконец послышался голос Анны:

— Кто?

— Хозяйка, открой!

— Нет хозяйки… — был ответ.

Глеб опешил:

— Это я, Анна. Неужели ты не узнаешь меня?

— Кто?

— Глеб. Ты что, забыла?

Громко стукнула щеколда. Дверь распахнулась. И Анна со слезами бросилась на шею Глебу.

— Анна, что случилось? — недоумевал он. — Почему ты мне не открывала?

Анна принялась вытирать слезы. Но все еще всхлипывала. Она сказала:

— Вчера я слышала в Гривне, будто Корнил поймал Глеба. Я видела, как ликовали княжьи слуги, я видела, как Мстислав с радостным лицом ездил по улицам на белом коне… А ты еще не пришел вечером. Вот я и подумала, что тебя, действительно, поймали… — она вскинула на Глеба вопрошающие глаза. — Или ты убежал?.. Глеб, скажи! Где ты был?.. Я всю ночь не спала, я плакала. И только под утро уснула… А когда услышала стук, подумала — кто-то чужой…

Глеб успокоил ее:

— Вовек не поймать меня Корнилу.

Анна повела его в дом:

— Да услышит Господь твои слова!

Когда она зажгла фитилек в плошке на столе, то была уже совсем спокойна:

— Ты появился в такое время… — она кивнула на дверь, за которой только-только начинал рождаться день. — Я не знаю, что тебе предложить: ломоть хлеба или постель.

Глеб улыбнулся украдкой своим мыслям:

— А что бы ты все-таки предложила?

Анна смутилась:

— Я не думаю, что ты будешь спать отдельно.

Глеб кивнул:

— Тогда я выбираю постель. Утренний сон особенно сладок.

Анна поправила шкуру на ложе, потом распустила свои длинные колдовские волосы, встряхнула ими, улыбнулась Глебу. Улыбка ее была очень притягательна — улыбка будто излучала тепло. Глеб, словно зачарованный, не сводил с Анны глаз. Эта красивая женщина совсем не казалась ему старой.

Он шагнул к ней и взял ее за плечи, желая прижать к себе. Но тут почувствовал боль в руке и вспомнил про ожог. Глеб отстранился и показал руку Анне:

— Сначала полечи это.

Анна вмиг посерьезнела, осторожно взяла его за руку и повернула обожженную кисть к свету. Подняла на Глеба сострадающие глаза:

— Скажи, Глеб, ты опять с кем-то дрался?

Он засмеялся тихо:

— Нет, я выхватывал из печи горячие пироги.

Она не поверила, конечно. Потрогала волдыри, постучала легонько пальцем по ногтям:

— Не больно?

— Самую малость.

Анна кивнула со знанием дела:

— Скоро заживет, — и посмотрела задумчиво в сторону темной торцовой стены. — Есть у меня жир ежа, есть немного овечьего жира; в ступе растолчем семь пшеничных зерен… Есть и травы — жар снять. Их мы тоже разотрем в порошок…

Глеб, слушая ее, восхитился:

— Ты как будто богиня!..

Довольная похвалой, Анна подошла к торцовой стене и сняла с полки несколько маленьких кособоких горшочков и ступку с пестиком; сняла с колышков пару пучков сухих трав. Все это принесла к столу. В горшочках у нее хранился жир.

Анна взялась за дело.

Глеб, наблюдая за ней, сказал:

— Я верю, рука быстро заживет… Спина вон… уже и забыл про нее. Между тем рана была глубокая.

Анна растирала в ступке сухие листочки:

— Моему мужу однажды холод лизнул поясницу. Знаешь, чем лечила его?.. Ядом змей.

Но Глеб был не совсем темный в лекарском деле:

— Да, я слышал, что яды иной раз могут быть лекарством…

Составив в пустом горшочке мазь, Анна трижды обнесла этот горшочек вокруг метлы, при этом пришептывала заклинания. А метлу выбросила за дверь.

Глеб с благоговением смотрел за действиями этой мудрой женщины.

Она сказала:

— Пойдите за метлой, три девицы. Одной девице имя — Боль. Другой девице имя — Жар. А третьей девице имя — Водянка… Прочь, прочь!..

Анна плотно прикрыла дверь и усадила Глеба за стол — поближе к свету. Целебную мазь на обожженное место она наносила березовой лопаточкой. Почти сразу же Глеб чувствовал действие мази. Уходила боль, уменьшалось жжение в руке.

Глеб заметил волосок, намотанный на пальце у Анны:

— Что это у тебя?

Анна спрятала лукавые глаза:

— Это любовь милого дружка. Пока ношу на пальце, не разлюбит.

— А если снимешь?

— Он прозреет, наверное, — женщина погрустнела. — Он увидит, какая я старая и некрасивая.

Глеб подцепил ногтем волосок и скинул его:

— Если милый дружок — не я, то его и не надо. А если это мой волос, то знай: красивее, чем ты, я не встречал женщины.

Слезинка блеснула у нее на щеке. Анна посмотрела на Глеба благодарно:

— Я о тебе думаю сейчас, и моя душа поет песню. Никогда прежде не пела у меня душа. А между тем мне немало лет…

— Сколько же?

— Лет тридцать, наверное. Я не знаю точно…

Глеб коснулся рукой ее плеча, волос:

— Сейчас, с распущенными волосами ты выглядишь очень юной…

Анна не ответила. Нанеся мазь, она осторожно обернула его руку чистой льняной тряпицей. И замерла.

Глеб посмотрел на нее. У Анны по щеками текли слезы.

Она сказала:

— Мне так хорошо сейчас, так спокойно!..

Глеб привлек ее к себе, прижал голову Анны к своей груди, погладил волосы. Глеб вдыхал запах ее волос, они пахли травами и цветами — весенним буйным лугом. Ее слезы, горячие и юркие, скатывались ему на грудь.

Он поцеловал ей лоб, нос, губы. Потом взял ее на руки и отнес на постель.

Глеб целовал Анну нежно, он едва касался ее губами. А она счастливо улыбалась в темноте и шептала:

— Ты такой большой. Я не могу охватить тебя руками… Но ты такой нежный — как весенний теплый ветерок в поле.

Он прижимал ее к себе, он гладил ей спину, бедра.

И говорил:

— Я и есть ветерок. Я искал тебя. Ты — тихая заводь, ты — темная вода. Я раздвигаю ряску и вижу в тебе отражение свое. Я украшу тебя кувшинками…

— Ты — огонь… — жарко шептала ему в ухо Анна. — Как жаль, что ты поздно пришел! Я б уже родила тебе ребенка…

Едва справляясь с головокружением, Глеб вдыхал запах ее волос. Он провел ей рукой по спине; Анна выгнулась — гибкая и стройная. Грудь ее нацелилась в него. Глеб целовал ей грудь:

— Ребенка?.. Ты — женщина!.. Всякий мужчина ребенок перед тобой. Ты — мать, ты родишь, как земля… И я твой ребенок. Ты — женщина и земля. Ты родила этот мир. И меня родила ты, женщина. Я вышел из тебя, но замкнется круг, и в тебя же я войду… земля…

Анна вскрикнула. Ее широко раскрытые глаза смотрели в темный потолок. В глазах ее были сейчас и любовь, и смерть, и блаженство, и боль…

— Милый… Милый… — срывалось с ее губ.

Руки ее бродили у Глеба по спине. Она дышала жарко и часто. А Глеб ловил ее открытый рот.

Краем глаза он видел: за спиной у него встают два солнышка. Глеб пригляделся — что это? Это были ее круглые белые-белые коленочки…

Глава 13

Кто-то пустил по Гривне слух, что десятник Корнил поймал-таки разбойника Глеба. Так часто бывает, что преувеличивает молва. Один сказал: «Видели Глеба у Сельца». Второй подхватил: «Отправились спешно ловить Глеба». Третий прибавил: «Поймали!» Тот прибавил, видно, кто особенно желал видеть Глеба в оковах, в клетке.

Мстислав, услышав новость, полдня расхаживал в возбуждении по палатам своего каменного терема. Глаза его горели радостью; грудь вздохнула легко.

Святополк разделял его радость. Ходил за князем, как привязанный.

Мстислав обещал:

— Высеку его! Высеку!.. Потом в клетку посажу, отвезу в Чернигов. Скажу Владимиру: «Вот тебе Воин! Хотел ты Воина!» Насмерть засеку…

Святополк отговаривал:

— Не следует сейчас дерзить Владимиру, не время. Надо ласковым быть… Надо, чтоб Владимир нам с тобой, князь, ноги на спину ставил, чтоб о нас с тобой ноги грел. А мы потом выберем момент и обрубим ему ноги. Сядем в Чернигове. А там приглядимся и к Киеву.

— Да. Ты прав, пожалуй, — задумывался Мстислав. — До поры надо ласковым быть. Я отцу голову Глеба пошлю с любезными словами: «Ты ловил — не поймал. Я поймал — тебе дарю!».

— Это уже лучше! — одобрил Святополк. — Живого Глеба не следует в Чернигов посылать. Кто знает, что у батюшки твоего на уме. Он ведь тоже не дремлет с утра до вечера; думает что-то, думает. Вон сколько лет на престоле черниговском сидит, никого не подпускает. Это надо уметь!.. Но скажу без сомнений: о киевском престоле он тоже думает. Поэтому Владимиру хорошие воины очень нужны. Пошлешь ему Глеба живого, князь, а Владимир его и помилует. А нам с тобой живой Глеб никак не нужен. Глеб не из тех, кто прощает обиды. Это я уже понял. Тем более не простит смерть родителей. Найдет время и ударит тебе ножом в спину…

— Нам, — поправил Мстислав.

— Да. Глеб живой нам не нужен. Голову его, ясно, надо отсечь. Можно сделать это прилюдно. Чтоб другим наука была!

— А братья его что?

— Братья Глеба — не воины. Хотя ростом Бог не обидел! Но сила их не на подвиги, а в землю обращена. Они пахари. И я бы с ними легко договорился, — Святополк, прищурившись, глянул в спину Мстиславу. — Знаешь ведь, князь, всегда легко убедить того, кто хочет поверить. Аскольдовы дети хотят жить спокойно, они хотят ладить с тобой; ты убил бы Аскольда хоть у них на глазах, но сказал бы, что не убивал, и они бы поверили тебе. Но Глеб не такой…

Мстислав, вздрогнув, подошел к окну:

— Что ж его не везут?..

— Привезут. Нам, терпеливым, на потеху.

Спустя некоторое время не выдержал князь. Велел оседлать белого коня.

Поехал Мстислав к воротам Гривны. У стражи спрашивал, не видно ли Корнила, не везут ли Глеба.

Стража разводила руками, указывала на пустынную дорогу.

Возвращался в палаты князь. Время коротал в бесконечных разговорах со Святополком. Тот был хитер: то о приятном заговаривал — о престоле киевском, то про Глеба напоминал. Мстислав не раз вскакивал и подходил к окнам.

— Что ж не везут?

Но не вернулся Корнил с дружиной и к вечеру.

В ожидании прошла и ночь Мстислава. Возбужденный, он глаз не сомкнул. Лежал, смотрел на темные окна. Ждал: вот-вот вспыхнут во дворе факелы, послышатся голоса, ржание коней, раздадутся шаги за дверью… И тогда Мстислав прикажет выкатить во двор плаху…

Рано утром князя разбудили:

— Вернулась дружина, господин!..

Мстислав, накинув на плечи шубу, спустился из спальни. Святополк уже был на крыльце.

Возле крыльца полукругом стояла дружина. Всё мрачные серые лица. И утро-то было хмурое; небо заволокло тучами, время от времени налетал холодный ветер.

Остановившись на крыльце, Мстислав плотнее запахнул шубу, огляделся. И только тут заметил, что в ногах у дружины на разостланном потнике лежит тело — опухшее, бледно-синюшное. Лицо так заплыло, что его и не узнать.

— Кто это? — поморщился Мстислав и спустился на несколько ступенек.

— Корнил, — ответил кто-то из дружины.

— Корнил? — князь отшатнулся.

Святополк показал рукой:

— Да, это Корнил. Я вижу — рваная щека…

— Теперь и я вижу, — кивнул Мстислав. — Он что же, совсем мертв?..

Князь поднял какой-то прутик с земли и потрогал рваную щеку Корнила.

— Мертв, господин, — ответили из дружины.

— А Глеб? — князь настороженно вскинул глаза.

— Это Глеб его и убил, — сказал один старый дружинник. — Ошпарил кипятком…

— Как это ошпарил? — не понял Мстислав. — А где были вы?

— Мы ничего не могли сделать, — опустил глаза воин. — Все произошло так неожиданно.

— Но мне говорили, что вы поймали Глеба! — воскликнул раздраженно князь. — Это, значит, была ложь?..

— Я не знаю, господин! — сказал дружинник и покачал головой. — Мы действительно поймали было Глеба. Зажали его со всех сторон. Но он сумел вырваться…

В негодовании Мстислав топнул ногой:

— Вас целая дружина! Как он мог уйти?

Другие воины сказали:

— Оказалось, Глеб был не один. Нас окружили… Это были какие-то дикие люди. Иные из них рычали по-волчьи!.. Мы не знаем, что и думать. Возможно, это оборотни…

Мстислав исподлобья взглянул на Святополка, потом спросил дружинников:

— Вы хотите сказать, что не приняли бой?

— Нет, мы начали биться! — сказал старый воин. — Но удары наши не достигали цели. Враг наш был словно заколдован. Вы не поверите, господин: Глеб, будто соломинки, отбивал наши мечи. Он махал секирой, а она говорила человеческим голосом…

— Старые штучки! — подсказал Святополк.

— Чтобы пугать дурней! — воскликнул князь. — Чтобы малодушных приводить в трепет!.. — он зло поглядел на дружину. — Вы что же, никогда не слышали, как поют старые секиры?..

— Он ушел, господин, — виновато опустил голову старый дружинник. — Мы ничего не могли сделать… Но это только на сей раз. В другой раз мы его возьмем.

— В другой раз? — Мстислав готов был ударить этого воина. — В другой раз Глеб придет сюда! Он такой — он дерзнет!..

— Не придет! — уверенно покачал головой воин. — Я знаю, как его поймать.

— Как? — Мстислав так и подался к этому воину и весь обратился во внимание.

— Люди говорили, есть одна женщина… Она живет в лесу…

— Хорошо, — Мстислав опять взошел на крыльцо. — Мы поговорим об этом после. А сейчас мне нужно кое о чем подумать. Возможно, придется обратиться за помощью к Владимиру. Я уже не надеюсь на свою дружину. В лесу завыл волк, а дружина моя трепещет. Смешно сказать!..

Князь открыл уже дверь.

— Господин, — позвал дружинник. — А что делать с телом?

Мстислав покосился на тело Корнила, зябко запахнулся:

— Заройте где-нибудь…

Холодный порыв ветра ударил князю в лицо. Край потника от ветра поднялся и прикрыл нагое обезображенное тело десятника.

Глава 14

Через три дня во главе сотни всадников в Гривну приехал старый Владимир, многопочтенный князь черниговский. Седовласый, со строгим орлиным лицом, уверенный в движениях, худощавый, если не сказать — сухой. Это был настоящий, властный, с крутым нравом правитель. И если воинство его было похоже на бурливое озеро, старый князь был в этом озере — водоворот. Всадники так и крутились вокруг него: гарцевали, спешили исполнять поручения…

Встречая Владимира, Мстислав спустился с крыльца. Иных гостей, даже самых долгожданных, Мстислав встречал на ступеньках. Но ради отца, многомудрого князя черниговского, он сошел на землю.

За Мстиславом, как тень, всюду следовал Святополк — низко кланялся старому князю, ловил его взгляд, кротко улыбался.

И в трапезную за Мстиславом пошел.

Старый князь, оглянувшись, удивленно повел бровью:

— Я думал, Мстислав, что трапезничать мы будем вдвоем!..

Мстислав не ответил.

За длинным столом стояли три стула. Стол, понятно, не ломился от яств — сказывалось тяжелое время. Однако расстарались слуги, добыли кое-чего для князя-отца, выскребли сусеки, перетряхнули короба, выжали бочата.

На высокий стул сел Владимир. Мстислав со Святополком сели с другого торца. Когда юный стольник наполнил кубки, Мстислав прогнал его.

Владимир пригубил вина, холодно взглянул на Святополка:

— Кто этот человек?

— Он киевлянин. Он как брат мне, — ответил Мстислав и обиженно поджал губы. — Этот человек мне советует. Он советник… Или я не вправе приближать к себе людей?

— Я думал, мы останемся вдвоем, — повторил Владимир.

Киевлянин поднялся с места:

— Меня зовут Святополк. Я раб ваш.

— Пойди прочь, раб, — бросил Владимир. — Я хочу остаться с сыном вдвоем.

Святополк подошел к старому князю и лег к его ногам:

— Вытри ноги о меня, господин, только не гони. Дай послушать!..

— Хорошо, — надменно согласился старый князь. — Ты будешь слушать и молчать, — как собака.

Святополк поднимался кряхтя:

— И глаза мои будут преданные, как у собаки…

Старый князь со значением поглядел на Мстислава:

— А ты, сын, опасайся, когда советуют рабы. Гони от себя всех советчиков. И никому не говори, что будешь делать завтра, дабы враги не предвидели твои шаги…

Мстислав опустил глаза и тихонько скрипнул зубами:

— Я запомню твою науку, отец: на престоле советчикам нет места…

Старый князь принялся за еду. Он ел медленно и молча, время от времени запивая из кубка, иногда промакивая губы рушником. Когда Владимир срезал с бараньего окорока все мясо, он бросил кость в сторону Святополка:

— Ешь, пес!

Киевлянин поймал кость рукой и, не сказав ни слова, принялся обгладывать ее.

Мстислав был бледен. Ему было не по душе, как отец поставил себя по отношению к его другу, советнику. Мстислав полагал, что отец унижает и его самого. Но молчал Мстислав, ибо очень рассчитывал на помощь Владимира, — молчал до поры…

Насытившись, старый князь откинулся на спинку стула:

— Я получил твое послание, сын. И хотя иных забот у меня немало, я счел необходимым поспешить к тебе.

— Да, отец. Мне нужна помощь, — Мстислав даже не притронулся к еде, зато опорожнил уже два кубка; глаза молодого князя заметно покраснели от выпитого.

Владимир оглядел голые стены трапезной, линялые, вытертые ковры на полу, исцарапанные двери:

— Небогато живешь, сын.

Мстислав горько усмехнулся:

— Я ведь только недавно владею этим краем… Но, поверь, эти стены узнают и лучшие времена. Вот поймаю смутьяна, тогда всех крепко зажму…

Старый князь вскинул брови:

— И что, Аскольдов сын еще не пойман?

— Не пойман, отец… Он в лесу, как дома, — всякое дерево, всякий куст ему служат. Он в воде — как угорь, а в траве — как змея…

— Действительно, — покачал головой Владимир. — Столько времени не можем поймать! Сначала я ловил, теперь ты ловишь…

Мстислав воодушевился:

— Ему, видно, служит дьявол.

— Удивительно! — все качал головой Владимир. — У такого надежного преданного отца — я хорошо знаю Аскольда! — такой необузданный, своенравный, скверный сын… А что другие братья?

— Они пахари, отец.

— Это хорошо! А что Аскольд?

— Аскольда уже нет. Поговаривают, что это Глеб убил его, — глазом не моргнул Мстислав. — И мать свою убил… Но я не берусь утверждать это.

— Он отцеубийца? — изумился старый князь и задумался. — Заведется же червоточина!..

— Да, он совсем сошел с ума, — все накручивал Мстислав. — Если прежде он только буянил в селах, девок воровал и грабил на дорогах, то ныне принялся убивать. И, кажется, вошел во вкус. Заматерел Глеб. Возможно, он начал с родителей, на которых за что-то был обижен. Потом он убил десять слуг моих. Ты не поверишь, отец: вся поляна была залита кровью. Глеб устроил настоящее побоище…

Старый князь кивнул:

— Я слышал, он хороший воин. Я даже одно время имел виды на него…

— Какие виды, отец! Кабы ты видел, что Глеб недавно сотворил с Корнилом!..

У Владимира потемнели от гнева глаза:

— И Корнил мертв?.. Тот, что Рваная Щека?..

— Мертвее мертвого, — Мстислав пристукнул кулаком по столу. — Я даже не смог его сразу узнать — этого верного десятника, этого человека, которого помню с самого раннего детства, на руках которого сидел во младенчестве, с которым потом ходил в походы…

— Что Глеб сделал с ним? — заиграл желваками Владимир.

— Глеб сварил его… Лишь по рваной щеке я и признал десятника.

Потрясенный Владимир некоторое время молчал.

А Мстислав, не дождавшись его слов, сказал:

— Потому я и обратился к тебе за помощью, отец. Объединенными усилиями мы сумеем наконец покончить с Глебом.

Старый князь направил на сына тяжелый взгляд:

— Ты боишься, Мстислав?

Тот выдержал взгляд:

— Не скрою: немного боюсь.

— Тебе-то чего бояться? Ты же Глебу ничем еще не досадил…

Владимир смотрел пристально.

Мстислав пожал плечами:

— Кто знает, чего можно ожидать от безумного!

Старый князь кивнул:

— Хорошо, оставлю тебе семьдесят воинов. Больше не могу. Времена трудные. Голод, болезни… Люди бегут из княжества в княжество. Князья друг на друга злятся… Неспокойно!

— Хотелось бы больше, — вздохнул с сожалением Мстислав. — Но и на этом спасибо, отец.

— Больше? — Владимир задумчиво взглянул на окно. — Числом тут не взять! Лес большой: поглотит и две, и три тысячи воинов… Тут хитростью, умением надо брать! А всадников своих даю тебе, сын, чтоб только дух поддержать… — старый князь взялся за кубок. — Говоришь, десятерых положил? Вся поляна в крови?.. Знатный воин! Жаль терять такого, не приобретя!.. Но его еще поймать надо.

Мстислав заулыбался:

— Я знаю, как его поймать.

— Как? — ни один мускул не дрогнул на лице Владимира.

— Люди говорят, есть одна женщина… Она живет в лесу…

Старый князь кивнул:

— Да, это старая уловка! Если воина нельзя взять в бою, можно ударить в его слабое место через женщину. Но это уловка людей недостойных… Подумай о моих словах, сын. Ты правишь в этом краю.

— К уловке сей и будут прибегать люди недостойные — рабы и слуги. А я буду править.

Во время службы в церкви в этот день было многолюднее и шумнее. Священнику-греку трудно было говорить. Но он говорил, ибо сказанное от Бога да услышится, а запавшее в душу зерно, доброе начало, непременно прорастет.

Люди косились на знатного гостя в дорогих красивых доспехах. Толкали локтями друг друга:

— Старый Владимир… Тот самый! Смотри…

— Он для половцев гроза!..

Кто-то в толпе тихонько хвастал:

— Мой брат с ним на половцев ходил… Слышь! Говорит, старый князь за спину слуг не прячется! В голове идет. Как простой воин, бой принимает…

Рядом указывали пальцем:

— Сынок его, посмотри, слабже будет…

За спиной у Владимира в двух шагах стояли Мстислав и Святополк.

Святополк молодому князю в ухо нашептывал:

— Удобнее случая не дождешься. С тремя десятками всего он возвращаться будет… Догнать… Дружинников порубить… — А князя до времени в погреб… Посмотришь, как поведет себя, тогда и решишь, что с ним дальше делать…

Мстислав хмурился, раздраженно косился на Святополка:

— Старый Владимир один трех десятков стоит. Не справимся… А коли не справимся — все! Беги тогда в Тмутаракань!..

— Решайся, князь.

— Нет…

Князь Владимир досадливо оглянулся:

— Что за грек у вас на амвоне? Безъязыкий…

Святополк заулыбался униженно, подобострастно:

— Подвигает нас грек, чтоб учили мы греческий. Говорит, что без греческого ныне в мире пропадешь.

— Ты что скажешь, Мстислав? — спросил старый князь.

— Завтра выгоню грека.

— Не надо выгонять! Тем усилишь влияние волхвов… Лучше я тебе еще одного грека пришлю. Тот язык знает. Будет вам за толмача…

Недалеко от них за колонной стоял неприметный человек: много таких в русских княжествах — ростом вроде не высок, зато в плечах косая сажень. Человек этот внимательно слушал проповедь. Шапку мял в руках. Волосы соломенные в разные стороны торчали. А глаза — цвета небес над озером — время от времени блуждали по расписанному потолку. Поводил человек чутким ухом, внимательно проповедь слушал…

— … решайся, князь, не будет случая удобней!..

— Нет. Сначала поквитаемся с Глебом. Не будем перед лицом врага кидаться на родителя.

— Дался тебе этот Глеб!.. Ты ведь сядешь в Чернигове. А Глеб тут останется…

После службы повалил народ из храма. Но не уходили люди, ждали на площади, не скажет ли что черниговский князь. Расступились перед Владимиром.

Но он будто не собирался говорить. Окруженный вестовыми и оруженосцами, шел к каменному терему Мстислава.

Один воин из толпы крикнул:

— Поймай разбойника, князь!

Владимир остановился, отыскал глазами воина. Увидел лицо в оспинах, седую бороду. Сказал:

— Теперь возьмем его.

И другие воины к нему протискивались.

Будто жаловались:

— Побратимов наших загубил…

— И что сотворил с Корнилом. Всю жизнь служил человек!..

Какие-то купцы здесь были, тоже сказали:

— Боимся ездить по дорогам. Каждого куста пугаемся.

— Посади, князь, разбойника в клетку…

Владимир только сейчас увидел, сколь большая толпа вокруг него собралась. И сказал:

— Я обещаю вам: Глеб будет пойман и наказан.

А Мстислав добавил:

— У меня на дворе уже плаха стоит. На ней голову Глебу отрубим и к князю в Чернигов с нарочным пошлем.

Слуги зашумели:

— А тело — на кол! И на площади поставить этот кол. Дабы все видели.

Роптала толпа Особенно воины были злы:

— Разбойников в лесу развелось — без счету! На своей земле мы уж будто не хозяева. Кто-то Аскольда убил! А какой уважаемый был человек… Теперь вот Глеб… всех держит в страхе.

Мстислав обещал:

— Завтра с утра посылаю дружины в лес.

Толпа одобрительно зашумела.

А тот человек с всклокоченными соломенными волосами сказал, будто сам себе:

— Суньтесь только. И останетесь там навек, и будут клевать вас птицы.

Тот рябой, что стоял с ним рядом, повернул голову.

— Что ты? Не расслышал…

Человек блеснул небесно-голубыми глазами:

— Я говорю: страх и только!

Рябой кивнул и показал на княжий двор:

— Видал дружину? Точно поймаем…

Глава 15

Теперь так и рыскали по дорогам малые княжьи дружины. Подозрительных, разных бродяг бездомных хватали, отправляли в Гривну. Вместе с бродягами и многими увечными попали под горячую руку и паломники, какие с некоторых пор ходили через эти земли из северных княжеств в Киев и Царьград — к монастырям, столпам, чудодейственным источникам и прочим христианским святыням. Но паломников долго не держали в клети: потомили сутки, высекли и отпустили на все четыре стороны.

Этих паломников встретил на дороге Глеб.

Видя, что это люди бедные и смиренные, он не стал их останавливать. А пошел рядом. Он, конечно же, и не думал обижать их — любопытно было Глебу поглядеть на этих блаженных, вот и пошел. Глеб был больше язычник, чем христианин, и так, двоеверцем, мог бы оставаться до конца дней своих, однако некая сила, исходящая от христиан, с некоторых пор как бы притягивала его. Глеб не стремился задавать им вопросы, не искал способов утвердиться в вере христианской, он хотел только посмотреть — как смотрят на диво.

А паломники заговорили с Глебом. Они не могли не заметить секиру, выглядывающую из-под полы.

И спросили:

— Не тебя ли, человек, ищут на всех дорогах?

Глеб сказал, что — да, его:

— Ловят, но не поймают!..

Странники посмеялись и признались:

— Из-за тебя претерпели мы, человек.

Потом сказали серьезно:

— Но всякое страдание — милость Божья.

— Чудно вы говорите, — заметил Глеб. — Что ж тут хорошего, когда спину секут?

Но странники ответили убежденно:

— За все, что здесь выстрадаем, нам воздастся с лихвой на небесах!

И они показали ему спины, на коих плеть оставила багровые полосы.

Паломников было четверо. Они назвали Глебу свои имена: Иоанн, Матфей, Лука, Марк. И он им назвался.

И удивился, когда они сказали:

— Ты слаб, Глеб.

Он поглядел на них оценивающе и без вызова, спокойно молвил:

— Кабы вы, почтенные, вон на той лужайке, — он указал рукой, — вздумали меня побороть, я разложил бы вас всех четверых, как выводок мышей.

Странники улыбнулись светло:

— Мы не об этой силе и не об этой слабости говорим.

— О чем же тогда? — недоумевал Глеб.

— У тебя тело и душа в разладе. Ум твой, мысль — не укреплены верой. Ты живешь, как мотылек, как кузнечик, стрекочущий в траве. Ты умрешь, и от тебя останется только прах — малая горстка. Вместе с прахом и дух твой исчезнет, ибо он очень мал — не более ячменного зерна. И даже еще меньше…

— Кто видел мой дух? — пожал плечами Глеб.

Странники сказали твердо:

— С верой дух твой охватит весь мир.

Задумался Глеб над этими словами. Он понимал, что от этих слов отмахиваться не следует. Быть может, нужно не один день подумать над ними.

А паломникам показалось, что бросили они зерно на благодатную почву. И позвали они Глеба:

— Идем с нами. Сначала в Киев, потом в Царьград. А там, быть может, и в Святую землю, ко Гробу Господню пойдем. Мы научим тебя вере. И ты станешь поистине силен…

Но Глеб отказался:

— У меня еще здесь есть дела.

Паломники кивнули на секиру:

— Она угнетает твой дух. Брось ее!

Глеб возразил:

— Как может угнетать мне дух то, чем я владею?

— Смирись перед невзгодами, — поучали странники. — Прости своих врагов.

— Как простить тех, кто сам никого не прощает?

— Им Бог судья! — убежденно сказали паломники.

Глеб удрученно покачал головой:

— Так сложно все по-вашему выходит. Мне проще на зло отвечать злом. Я не могу простить убийц моих родителей…

— Потому что слаб…

Глеб не ответил. Он стал на обочине дороги и смотрел в спину уходящим странникам.

Когда те скрылись за поворотом, Глеб погладил древко секиры:

— Мы с тобой еще попоем.

Глеб сел под высокую липу, которая начинала цвести, и принялся точить секиру о камень.

Прошло немного времени, и Глеб увидел на дороге большой обоз. Глеб обрадовался сначала, решив, что добудет себе сейчас пищу и утолит голод, но, когда обоз приблизился, Глеб узнал на телегах своих братьев и их семьи.

И хотя он подумал, что не стоило бы сейчас показываться на глаза братьям, ибо встреча могла закончиться дракой, все же вышел из-под липы. А секиру держал под рукой.

Обоз остановился далеко от Глеба. Братья смотрели на Глеба исподлобья и переговаривались. Они, видно, решали, как быть. Судя по тому, какой поднялся шум, многие хотели с Глебом поквитаться. Но Фома не дал случиться кровопролитию, он осадил особенно горячих и один направился к Глебу.

Фома спросил:

— Что ты задумал, Глеб? Почему здесь стоишь? Глеб ответил, что ему-то, Фоме, это должно быть известно:

— У меня повсюду кров: хоть под этой липой, хоть под сенью дубравы, хоть в дупле или в избе Аскольда. У меня всюду дом.

Фома посмотрел на брата злобно:

— Зато все мы потеряли кров из-за тебя. Мы вынуждены бежать и, как бродяги, скитаться, чтобы Мстислав не выместил на нас злобу за убитого тобой десятника!.. — Фома указал на обоз. — Посмотри! С нами малые дети и внуки, с нами слабые женщины. И ни крошки хлеба! Мы бежим в неизвестность. Может, кто-то из нас умрет. Вот к чему привело твое безумство…

Глеб ответил с достоинством:

— Приходят времена, когда становишься не властен над собой.

— Это все красивые словечки! — с досадой махнул рукой старший брат. — А вот что у тебя на уме?

— Ты бежишь ведь уже — что за дело тебе до моего ума!..

— Будь ты проклят!.. — бросил Фома и пошел по дороге.

Обоз тронулся и медленно последовал за ним. Скрипели колеса, постукивали глухо о землю копыта лошадей. Братья мрачно смотрели на Глеба.

— Будь ты проклят!..

— Наши мытарства тебе отзовутся!..

— Ждет тебя дыба, дожидается разбойника!.. Глеб провожал их суровым взглядом. Гладил крепкое древко секиры, тихо приговаривал:

— Мы с тобой еще попоем!..

Всюду по дорогам и лесным тропам рыскали малые княжьи дружины. Кое-где были устроены засады, на перекрестках дорог стояла многочисленная стража. Всех путников здесь обыскивали. У крестьян в деревнях выпытывали, не встречал ли кто Глеба, не слышал ли что о нем, не знает ли, где разбойничье логово… В лесу понарыли ям, понаделали самострелов. Много зверья понапрасну погибло в эти дни. Глеб видел в ямах кабанов и косуль, переломавших ноги или хребты, встречал в чаще смертельно раненых лосей и туров, истекающих кровью…

Но сам Глеб в ловушки не попадался — напрасно рассчитывали на удачу хитроумные ловцы. И многочисленные лучники, обыскивающие леса с цепными кобелями, не выходили на Глебов след. Видно, действительно знал Глеб лес, как собственный дом, и мог в нем с легкостью укрыться от самой злой облавной охоты.

Видя, сколь усердно взялся за дело князь Мстислав, Глеб решил на время затаиться. Лучшего места, чем озера, чем жилище на сваях в зарослях осоки, для этого не было.

Поздним вечером, отыскав в плавнях свой долбленый челн, Глеб пустился в путь. Серый сумрак окутывал его. Потом спустился туман — будто молоко пролилось с небес на озера. Туман укрыл Глеба надежно. И наконец настала ночь.

Эта ночь была ясная. Ярко сияли звезды. И луна, почти уже полная, щедрым светом заливала землю.

Не очень нравилась Глебу эта луна. Он далеко был виден в ее свете, — стоя в челне, будто столп возвышался посреди озера. Поэтому порадовался Глеб, когда случайная тучка наползла на ночное светило.

Веял легкий ветерок. Он обдувал Глебу лицо и слегка шевелил у висков волосы. Где-то далеко в лесу щелкал соловей…

Глеб неслышно погружал в воду длинное весло и доставал его из воды без всплеска. Челн скользил по озеру, как тень, как призрак. Глеб вглядывался вперед, в темноту.

Он уже видел светлеющую стену осоки над водой, а за осокой темное пятно — его обиталище на сваях…

Но что-то как будто показалось не так. Настораживало что-то… Глеб замер с веслом в руках. Долго вслушивался в тишину, вглядывался во мрак. Однако не было ни лишнего звука, ни движения.

Все щелкал в лесу соловей…

Глеб подплыл поближе. В темноте уже угадывались сваи. Но под сваями как будто что-то было на воде. Может, лодка? Глеб в задумчивости склонил голову. Слишком уж большой должна была быть лодка, чтоб занять все пространство под сваями… Глеб взглянул на небо. Не скоро еще должна была открыться луна.

Глеб направил челн в осоку. И она зашелестела чуть слышно. Глеб опять остановил челн. И стоял долго-долго. Вслушивался. Временами ему казалось, что над озером разносится приглушенными говор. А потом он думал, что это просто ветерок играет с листьями осоки.

Глеб снова опустил весло в воду. И был уже от жилища своего совсем близко, когда луна выглянула из-за тучи. И тут Глеб увидел большие лодки между сваями.

Кто-то испуганно громким шепотом обронил:

— Смотрите, это Глеб…

— Заткнись, недоумок! — зашипели сразу несколько голосов. — Все дело испортишь…

Тут Глеб понял, что это засада, — пронюхали княжьи слуги некоим образом про его тайное обиталище. И не мог не смекнуть Глеб, что силы были слишком неравны. Он прикинул: на этих трех-четырех больших лодках могли разместиться до сорока человек.

И он не стал понапрасну испытывать судьбу. Быстро развернулся и погнал челн в обратную сторону.

Стон разочарования послышался сзади. Потом громко и злобно сказали:

— Из-за тебя, недоумок, упустили его!

И кто-то воскликнул:

— Стреляйте! Стреляйте!..

Глеб слышал, как коротко и зло свистнули рядом несколько стрел, как с утробным бульканьем они вошли в воду. Глеб, пригнув голову, греб изо всех сил. Он слышал, дружинники, громко топая ногами и бранясь, метались по настилу, теснились, прыгали в лодки. Скоро до слуха его донеслись всплески весел.

Не переставая грести, Глеб оглянулся.

Лодок позади него было шесть. Они шли полукругом — чтобы лучники не мешали друг другу стрелять. И лучники стреляли, не переставая. И уже не впопыхах. Они тщательно целились.

Одна стрела просвистела над самой головой, другая вонзилась в челн, третья — в весло. Глеб никак не мог оторваться. Княжьи слуги гребли дружно — под чей-то счет.

— Навались!.. — подгонял гребцов уверенный голос.

А Глебу приходилось бросать челнок то вправо, то влево, чтобы обмануть лучников.

Рой за роем пролетали стрелы рядом. Уже близко был берег. Глеб с такой силой работал веслом, что оно даже потрескивало в его руках.

— Уйдем!.. Уйдем!.. — твердил шепотом Глеб при каждом взмахе.

Это он разговаривал с секирой, остро отточенное лезвие которой серебристо поблескивало в лунном свете…

Сзади тот же уверенный голос воскликнул:

— Что вы все не попадете? Ослепли? Вот же он — как на ладони!

— Легко сказать, Рябой! — ответили лучники. — Все расплывается в темноте. К тому же гребцы раскачивают лодку. И Глеб не дурак!.. Смотри: туда-сюда ходит…

— А что ж ты хотел? Он не ягненок! — Рябой, как видно, отнял у кого-то лук. — А-ну, не греби! Замерли все…

Глеб не сбавлял скорости, бросал челн из стороны в сторону. Он побаивался даже, что сломается весло… Но берег был уже совсем близко — рукой подать!

Стрела едва не ранила его. Она сильно рванула ворот рубахи. От неожиданности Глеб еле-еле удержал равновесие и не упал в воду.

Рябой сзади выбранился:

— И правда, расплывается…

Плескалась, бурлила вода под веслом. Прибрежная осока уже шелестела о борта челна.

— Стреляй, уйдет! — нетерпеливо вскрикнули преследователи.

Стрела ударила Глеба сзади в правый бок. Боль, казалось ему, пронзила все его существо. Яркий свет вспыхнул в глазах и погас. Глеб изогнулся и выронил весло…

— Есть!.. Попал!.. — возликовали на лодках.

— Возьмем гада!.. — сзади отчаянно заработали весла.

Глеб несколько мгновений стоял в челне, не двигаясь. Потом, ослабев, тихо опустился на одно колено. Прогнул спину, оглянулся. Он увидел в лунном свете древко и оперение поразившей его стрелы.

Глеб понял, что стрела вошла в тело не глубоко. Вероятно, она ударила сначала в край ребра, с которого затем соскользнула и поразила печень. Глеб завел правую руку назад, ухватил стрелу и попытался ее выдернуть. Но не тут-то было! От боли он едва не потерял сознание. Тогда Глеб решил стрелу обломить. Он завел за спину и вторую руку. Превозмогая боль, сумел сломать стрелу возле самой раны…

А лодки с дружинниками уже были близко.

— Смотрите, стоит! Не упал!

— Силен!..

— Верно, ранен легко.

— Добить? — предложил кто-то.

Ему ответил уверенный голос Рябого:

— Я тебе добью! Дурья башка!.. Нам его живого привезти лучше. Забыл, Мстислав обещал про плаху?..

— А вдруг уйдет?

— Теперь не уйдет! Наш…

Глеб, криво усмехнувшись, вывалился из челна в воду.

На лодках закричали:

— Упал! Скорее!.. Не-то утонет, не найдем. Как потом докажем Мстиславу, что были удачливее других?..

Глеб думал плыть. Но воды здесь, у берега, ему оказалось по пояс. Тогда он засмеялся и пошел. И скоро уже ступил на землю…

— Он уходит! — заорал Рябой. — Гребите быстрее!

Лодки одна за другой приставали к берегу. Воины, как горох, сыпались из них. Но Глеба уже и след простыл.

— Стреляйте!.. — метался по берегу Рябой. — Ищите!.. Стреляйте наугад…

Десятки стрел посыпались в лес, в непроглядную темень. Дружинники стреляли и стреляли, бранились. Гудели их тетивы. А из лесу, откуда-то издалека, до них доносился смех Глеба.

— Неужели он ушел так далеко?

— Тише, братья, послушаем!..

Дружинники стояли, вслушивались. Потом кто-то сказал:

— Может, это филин смеется и ухает? А никакой не Глеб…

Рябой, поразмыслив, сказал:

— Пятеро остаются здесь… Остальные — за ним! Но… всем быть начеку! Глеб хитер и этот лес знает лучше вас. За любым кустом он может затаиться… Внезапно махнет секирой… И поминай, как звали!..

Дружинники, обнажив мечи, гурьбой кинулись в лес. Они бежали, громко топая, шарахаясь от каждого куста, перекликаясь между собой. В каком-то месте подняли с лежки выводок диких свиней, в другом месте их встретил грозно склоненными рогами свирепый тур… Но Глеба больше не видел никто.

До утра обыскивали воины берега озер. И только после восхода солнца наткнулись на кровавый след в траве. Оазалось, Глеб обманул их: он углубился в лес значительно дальше того места, с какого воины начали поиски.

Рябой велел дружинникам собраться вместе. И скоро они, усталые и злые, шли по следу.

Глава 16

Святополк отодвинул ветвь плакучей ивы и выглянул на поляну. Луна только что вышла из-за тучи, и в бледном желтоватом свете хорошо была видна приземистая без окон хижина. Рядом тихонько журчал ручей, далеко-далеко ухал филин. Поблизости время от времени трещали кусты.

Святополк махнул рукой какому-то человеку, замершему на берегу ручья. Человек по-собачьи — на четвереньках — перебежал к Святополку.

Тот сказал:

— Сделай так, чтоб твои увальни не шумели. Можешь убить их, но чтоб было тихо.

Человек сложил руки у рта воронкой и протрещал точь-в-точь как сорока. Возня в кустах сразу стихла.

Святополк спросил шепотом:

— Ты уверен, что его здесь нет?

— Я уверен, господин! Мои люди следили за домом весь день. Здесь только женщина… Она вечером сидела у порога, ждала. Но он не пришел.

— Хорошо. Не сегодня, так завтра явится…

— Да, господин! Тут мы легко возьмем его.

Святополк долго разглядывал дом. Дом — не дом, хижина.

— Логово… — прошептал он зло.

— Что, господин?

Святополк презрительно сплюнул в темноту:

— Я пойду первым. Ты за мной. Не отходи ни на шаг и поглядывай по сторонам, чтобы дичь вдруг не пала охотнику на плечи…

— Да, господин.

— Остальные пусть окружат это логово. Кто знает, может, сзади есть еще выход. Глеб хитер!..

— Больше нет выходов, — осклабился в темноте дружинник. — Разве что через трубу на небо…

— Идем!..

И Святополк, низко пригибаясь, перебежками стал приближаться к хижине. Дружинник с широкой седой бородой следовал за ним как тень. Попутно он делал своим людям знаки, чтобы те окружили это место.

Опять послышался треск в кустах.

Святополк ненадолго замер возле двери. Прислушивался. Попробовал тихонько потянуть дверь на себя. Было заперто изнутри.

Тогда Святополк негромко постучал.

Ответа не было.

Святополк постучал громче, пару раз дернул за дверь.

— Кто? — раздался голос из хижины.

— Открой, хозяйка… — тихо сказал Святополк.

— Нет хозяйки, — был странный ответ.

Святополк поежился и сказал наудачу:

— Это я — Глеб. Ты что, забыла?..

Громко, даже как-то радостно стукнула щеколда, и дверь распахнулась. Две белые женские руки потянулись из темноты к Святополку:

— О Глеб!..

Но руки вдруг быстро отпрянули. Женщина испуганно вскрикнула, спросила:

— Кто с тобой?.. И ты… не Глеб. Кто ты?

Святополк сделал шаг вперед:

— Я — это смерть! Ты это хотела услышать, красавица?

Анна метнулась внутрь жилища, но тут же вновь оказалась в клинышке лунного света. Теперь в руках у нее было что-то вроде кочерги.

Женщина воскликнула:

— Ни ты, ни он не войдете сюда!..

Голос ее дрожал от испуга, и сама она вся дрожала. А кочерга в руках Анны так и ходила ходуном.

— Нас не двое, — сказал Святополк. — Нас много больше. И все мы рассчитываем на твое гостеприимство.

Анна ответила:

— Я не принимаю гостей по ночам.

Святополк засмеялся:

— Принимаешь! Еще как принимаешь! — он внезапно рванулся вперед и вырвал из рук Анны кочергу, прошипел женщине в лицо: — Ублажаешь разбойника, сучка?..

Анна кинулась в темноту жилища, принялась лихорадочно шарить по углам — искать, чем ударить незваных гостей. Но все-то ей под руки попадались старые тряпки, обрывки шкур, мотки неразмеченного лыка… Тогда она подбежала к торцовой стене, где у нее во множестве стояли кособокие необожженные горшочки с мазями и жирами и ступка с пестиком.

Вот этот пестик она и нащупала в темноте. Но ударить не успела, ибо незнакомец тут настиг ее и ударил кулаком в лицо. Анна, пролетев через все жилище, рухнула на пол — в углу между ложем и обмазанной глиной бревенчатой стеной. Здесь чувства оставили ее…

— Где она? — прорычал Святополк. — Неужто улизнула?

— Не может того быть, господин, — отозвался пожилой бородатый воин. — Я все время стою в дверях. Она тут где-то притаилась. Хитрая стерва!..

— Дай огня!

— Сейчас, господин! — воин выглянул наружу. — Эй, кто-нибудь! Зажгите факел!..

Тем временем Святополк обшаривал в темноте жилище:

— А!.. Я, кажется, наступил на нее… — он нагнулся, протянул руку. — Смотри-ка, у нее хорошая грудь!..

— Я не вижу, господин! Темно… — сказал воин.

Святополк засмеялся:

— Знаю, что не видишь. Но это ничего: у тебя будет возможность пощупать. У всех будет такая возможность… Пока дождемся Глеба, надо ж чем-то заняться… — Святополк все ощупывал распростертую на полу Анну. — Я ею первый займусь. Потом — ты. А потом остальные — по жребию… Живая. Ушиблась слегка… Гладкая бабенка, дурнушку какую-нибудь не выбрал бы Глеб!

— Да уж!.. — был многозначительный ответ.

Один из воинов внес свет. Святополк поднялся.

Дружинник с факелом замер в дверях. Он так и поедал глазами обнаженную Анну.

Святополк обратил на него внимание:

— Что? Нравится?..

— Нравится, господин. Красивая…

— Ишь как лежит! Приглашает.

Дружинник с факелом, проглотив слюну, сделал шаг вперед.

Святополк злобно ощерился:

— Оставишь факел. И пошел вон!..

В это время Анна застонала и пошевелилась. Открыла глаза, повела вокруг себя мутным взглядом. Тут, видно, сообразила, что лежит перед этими людьми обнаженная, охнула, стыдливо прикрылась какой-то ветошью.

Святополк ухватил ее под мышки и поднял на ложе:

— Давай-ка поговорим, красавица…

Анна посмотрела на него с ненавистью:

— Я узнала тебя. Ты тот, что у князя Мстислава — как тень.

— Верно! — сверкнул белозубой улыбкой Святополк. — Но сегодняшняя тень завтра сама может стать князем.

— Ты не станешь, — с мстительной улыбкой бросила Анна.

— Почему это? — Святополк, кажется, был рад, что женщина разговорилась.

— Потому что Глеб прежде убьет тебя…

Святополк заулыбался совсем ласково:

— Вот о нем-то мы давай и поговорим.

— Что говорить, если в ход уже пошли кулаки?

Святополк удивленно вскинул брови:

— А ты еще и умна, кроме того, что красива!.. Как тебя зовут? Я слышал — Анна?

Женщина не ответила, отвернулась к стене.

Святополк взял Анну за подбородок и повернул ее лицо к себе. Пристально посмотрел в глаза:

— Когда он должен прийти?

— Кто? — Анна смотрела дерзко.

— Глеб.

Анна помедлила с ответом, будто раздумывала, как ей теперь быть. Наконец сказала:

— Он всегда приходит неожиданно. Может, и сейчас он стоит уже у тебя за спиной и возносит секиру…

Святополк зябко поежился и оглянулся на дверь. Там стоял седовласый воин с факелом в руке.

Анна засмеялась. Из разбитой губы у нее потекла кровь.

Святополк скрипнул зубами:

— Беды над собой не чуешь. Уже только то, что ты узнала меня, — для тебя смерть. А за то, что с Глебом путалась, мы устроим тебе бесчестье. Сначала я, потом он, — Святополк, не оборачиваясь, кивнул на дружинника с факелом, — а за ним остальные. Но, знаешь, красавица, их там немало в кустах.

— Сорок человек, — подсказал бородатый.

— Вот через что предстоит тебе пройти, — зловеще улыбнулся Святополк. — А потом я тебя вот этими руками…

И он потянулся к ее горлу.

Анна ударила его ногой.

Но Святополк только покрутил головой и повалил Анну на спину. Безумно-злыми глазами ожег бородатого:

— Ты со светом выйди… Я потом позову тебя… Длинная ночь впереди. Натешимся!..

Дружинник вышел и прикрыл за собой дверь. Он слышал шум возни, доносившийся из хижины, стоны, сдавленные крики этой женщины, звуки ударов, всхлипы…

Где-то далеко ухал филин.

Глава 17

Отбежав от берега озера к лесу, Глеб приостановился. Оглянулся. Он увидел в свете луны, как одна за другой причаливали к берегу лодки, как спрыгивали на мелководье и на песок десятки воинов. В свете, лившемся с небес, — мертвенно-холодном, — тускло и грозно поблескивали доспехи. Дружинники громко переговаривались, обыскивая берег. Слышались отрывистые команды.

Потом на лес посыпались косым дождем стрелы.

Глеб пригнулся. Он подумал, что должен дружинников обмануть. Ему не следовало бежать прямиком в гущу леса — как раз так поступят те, кто кинется за ним в погоню. Самым разумным было бы вернуться сейчас под шумок на сваи. Но Глебу нужна была помощь. Вряд ли смог бы он сам извлечь из раны наконечник…

Глеб подумал, что только Анна сможет сейчас помочь ему. Но до жилища Анны было очень далеко. А Глеб уже чувствовал слабость. Кружилась голова, в глазах роились белые точки. Глеб не был уверен, что до Анны дойдет. Но иного выхода у него не было.

Глеб опять завел руку за спину. Весь бок был липкий от крови. Глеб ощупывал себя. Кровь потеками спускалась по бедру. Кровотечение было очень опасное.

Глеб покачал головой, он не знал, что делать…

На какое-то время он даже потерял сознание. И очнулся только оттого, что кто-то, громко топая и ломая кусты, пробежал совсем рядом.

Глеб вздрогнул. Он обнаружил себя лежащим в молодой поросли папоротника. Рядом лежала верная секира.

Опираясь на тонкое, но прочное древко, Глеб поднялся и, стараясь не производить лишнего шума, пошел вдоль берега озера. Сколько времени он шел так, Глеб не помнил. Он даже не вполне узнавал места, по которым шел. Он их просто не видел. Пребывая в полубреду-полусне, Глеб шел наугад. Иногда он натыкался на стволы деревьев, иногда вламывался то в кусты можжевельника, то в орешник. Временами брел по каким-то тропинкам.

Ему чудилось, что вот-вот он придет к жилищу Анны. И даже сама Анна иной раз виделась ему. Но вела она себя странно: маячила светлым пятном вдалеке и даже не думала помочь.

Глеб звал ее:

— Анна!.. Анна!.. Не убегай!..

А она убегала. Или заманивала. Она как будто играла с ним.

Глеб останавливался. Отдыхал, прислонившись спиной к какому-нибудь дереву. Ему казалось, что если он хоть на миг присядет, то уже не поднимется.

Анна выглядывала из-за деревьев. Лицо ее было бледно…

Глеб вздрагивал: прямо над головой у него ухал филин.

— Анна! — звал Глеб. — Почему так бледно твое лицо?

Ухал филин:

— Это твое лицо бледно!

А Анна молчала. Глеб шел к ней, протягивал руки, намереваясь обнять. И уже как бы обнимал, но вдруг обнаруживал, что обнимает холодную светящуюся гнилушку…

Потом Глебу чудилось, что кто-то идет за ним следом. Это, конечно же, была погоня. Глеб поворачивался лицом к опасности и выжидал некоторое время, сжимая в руках секиру.

Но никто не показывался.

Глеб говорил:

— Эй, выходи на бой! Не прячься в кустах…

И опять он замечал вдалеке Анну. Она была вся в белом.

Он прежде не видел у нее такой одежды.

— Анна!..

Женщина убегала все дальше.

Глеб нащупал мешочек на груди. Достал из него кольцо.

— Не убегай, Анна! Смотри, что я несу тебе! Я давно приготовил это… Остановись, протяни руку… И оно твое…

— Что это? — послышалось издалека.

— Кольцо! — сказал Глеб и поднял его над головой и любовался им в свете звезд и луны. — Очень красивое колечко. С зеленым камешком. Искусный мастер огранил его…

— Поздно! — сказал вдруг кто-то. — Ты положишь кольцо ей на могилу.

Глеб вздрогнул и открыл глаза.

Анна в белых одеяниях стояла перед ним. Образ ее расплывался. Тогда Глеб протер глаза и увидел, что стоит перед ним вовсе не Анна, а тот старик, что похож на призрака, а может, и есть призрак — дух отца. На старике были белые одежды. И волосы его были белым-белы. Старик смотрел на Глеба, и в глазах старика застыла боль.

— А где Анна? — спросил Глеб.

— Нет Анны! — тихо ответил старик. — И не было, и не могло быть. Совсем в другой стороне ее жилище…

— Но я видел ее!

— Ты не мог ее видеть. Ты просто грезил… Ты, может, видел меня — как я подходил к тебе.

— Я как будто схожу с ума… — неуверенно молвил Глеб, он все еще держал перед собой кольцо.

— Что это у тебя? — спросил старик.

— Кольцо. Кольцо для Анны.

Старец печально покачал головой:

— Над иным украшением усердно трудится мастер, а не знает, что детищу его — прямой путь в могилу.

— Что ты такое говоришь? — оторопел Глеб.

— Худые дела свершились этой ночью, — горестно закивал старик. — Не знала красавица шелков и бархатов. Но лучшей судьбы была достойна.

— О ком ты говоришь, старик? — Глеб хотел подойти к старцу, но какая-то незримая неведомая сила остановила его — будто уперлось бревно в грудь.

— Тебе рано знать — не перенесешь утраты. Тебе поздно знать — ничего не поправишь…

— Ты говоришь загадками, старик. Кто ты?..

— Быть может, тот филин, что ухал над тобой, я и есть. Быть может, я — шорох, что слышал ты за спиной…

Старец смотрел на него, не мигая. Старец словно видел Глеба всего — заглядывал в душу к нему и в сердце и в то же время как будто смотрел сквозь него — куда-то вдаль, в черный лес, или в грядущее, или в прошлое…

Глеб всмотрелся в его лицо:

— Ты отец мой? Я, кажется, узнаю тебя…

— Я не отец твой.

— Но как же! Я вижу лицо Аскольда. И тот же рост, и могучие плечи. Ты только старее… — Глеб протянул к старцу руки. — Отец, ты прошел через смерть?..

Старик улыбнулся едва-едва:

— Что ты, что Аскольд — все мне дети!

От дерзкой мысли, пронзившей разум, у Глеба помутилось во взоре:

— Старик! Ты… Волот?..

Старец кивнул:

— Ваш бог. Ваш предок… Мне много лет.

Глеб смотрел на него во все глаза:

— Ты жив еще? Или ты призрак?

— Мне кажется, я буду жить всегда. Умрешь ты, умрут твои дети. А внуки твои придут к волхвам на капище. И будут жертвовать моему образу. Но не будут знать, что я, живой, стою рядом…

— Я не верю тому, что слышу! — признался Глеб.

— И не верь! Меня нет. Я — видение, образ, сотканный из света. Меня, может, и не было…

— Но секира…

Волот кивнул. У него потеплело во взоре:

— Я выковал ее. Это было давно.

— Ничего не понимаю! — молвил Глеб. — Как ты выковал ее, если тебя не было?

Старец улыбнулся:

— Не тщись понять. Ты не прошел еще даже одного круга лет. И потому не охватишь умом неохватное, — в руках старца чудесным образом возник серебряный кубок. — Выпей лучше вот это. И приляг… Оглянись, позади тебя ветер намел сухой листвы. Ты устал…

— Я ранен… — Глеб взял кубок и принялся пить.

Ему показалось, что он уже пил когда-то нечто подобное. Да, Анна готовила напиток на молоке волчицы… Но этот напиток был слаще и душистей, он был тягуч, как патока, и испускал волшебный золотистый цвет. Напиток этот был — как поляна в летний солнечный полдень, поляна, сплошь усеянная цветами. Чудодейственным образом напиток дарил Глебу силу. Когда Глеб выпил последнюю каплю, он ощутил себя сильнее прежнего.

Глеб стоял и, ошеломленный, поводил крепкими плечами:

— Что это?

— Нектар богов, — молвил старец в ответ. — Я не должен был давать его человеку, но очень уж много ты сил потерял. Ты устал и ранен…

Глеб стоял выше леса. Он готов был плечами подпирать небо. Он засмеялся:

— Вовсе я не устал. И не ранен. Смотри, Волот, я цел и невредим. Я готов сражаться с врагами. Ты забыл? Я же — Воин!

Но тут старец дунул на него, и Глеб упал в большую и мягкую кучу листвы. Ему стало так хорошо лежать, что не было никакого желания подниматься…

Волот склонился и прохладной рукой пощупал Глебу лоб:

— Сделаешь дело — секиру вернешь.

— Как вернуть ее? — спросил, засыпая, Глеб.

— Будешь ехать на коне. Увидишь при дороге дерево с дуплом. В дупло секиру и сунешь…

Глеб закрыл глаза…

Он видел Анну, которая лечила его. Она показывала ему наконечник стрелы, похожий на змеиную голову:

«Он ужалил тебя в печень».

Глеб удивленно ощупывал свой бок:

«Я не чувствую боли. Я полон сил!».

Анна просила:

«Колечко… мне подари».

«Возьми колечко», — Глеб протянул кольцо на ладони.

Но Анна печально покачала головой. Она была бледна, она сказала:

«Над иным украшением усердно трудится мастер, а не знает…»

Недоговорив, она исчезла — рассеялась в воздухе, как облачко дыма.

Глеб метался в бреду…

«Анна!.. Анна!..»

Вокруг пели птицы, шелестела листва деревьев. Тихо веял ветерок, пахнущий травами и цветами.

— Ты что лежишь? — шепнул Глебу ветерок. — Ты уже семь дней лежишь. Поднимайся!..

Глеб открыл глаза и сел.

Лес шумел у него над головой, пели птицы… Глеб огляделся. У него за спиной была большая куча сухих прошлогодних листьев.

— Что за наваждение! Или мне приснилось?..

Он ощупал правый бок. Рубаха от засохшей крови была твердая, как кора дерева. И дырка в рубахе была. А раны не было…

— Вот так дела! — изумился Глеб. — Ужель я, и вправду, разговаривал с Волотом?

Он повел правой рукой, напряг мышцы. Но нигде, ни в одном уголке тела не ощутил боли. Наоборот, Глеб чувствовал необычайный прилив сил. Ему показалось, что никогда еще он не был так силен.

У ног Глеба лежала чистая одежда. Он переоделся и увидел, что одежда ему как раз впору, будто шита была на него; а край и ворот рубахи вышиты родовым узором — тайным оберегом, будто мать вышивала… Подивившись на одежду, Глеб поднял секиру. Она так и сияла. Глеб не помнил, чтоб секира его еще когда-нибудь так сияла. Он внимательно осмотрел лезвие. Секира была заточена с великим знанием дела. Глеб подумал, что явно не он ее точил.

Он сказал сам себе:

— Нет, все это мне не приснилось.

И пошел куда глаза глядят. Он надеялся по пути узнать местность. Но долго не мог понять, где он, ибо в этих местах был впервые.

Глеб набрел на тропинку и пошел по ней. Идти ему было очень легко. Глеб не мог нарадоваться своей силе, обретенной чудесным образом.

Он шел быстро, озирался по сторонам. Несколько раз Глебу казалось, что между деревьями он видит идолов. Наверное, вокруг были старые капища — столь старые, что даже волхвами забытые. На камнях, которые попадались тут и там, Глеб замечал полуприкрытые мхами высеченные знаки. Но Глеб не останавливался, чтобы рассмотреть идолов, чтобы разобрать знаки. Он догадывался, что потерял в этом лесу немало времени, и торопился…

Тропинка вывела его к большому серому валуну. На этом камне сидел, как бы дожидаясь Глеба, старик.

И тут Глеб понял, что старик этот, живой бог Болот, — вовсе не сон.

По старинному обычаю Глеб поклонился этому старцу в ножки и благодарил его за исцеление.

Старец принял его поклон как должное. Ведь старец этот был бог. Он недвижно сидел на камне и смотрел на Глеба всевидящим и одновременно как бы невидящим взглядом. В который уж раз Глеб поразился этому странному взгляду.

Старец будто рассматривал его мысли — Глеб почти чувствовал это. Старец выдергивал мысли по одной и раздумывал над каждой. Вдруг он сказал:

— В тебе занозой сидит мысль о погоне. Пусть это не мучает тебя. Погоня пошла по ложному следу…

Глеб неожиданно для себя облегченно вздохнул.

Волот продолжал:

— Ты, конечно, идешь сейчас к ней.

— Да, отец! Я иду к Анне.

Старец чуть заметно кивнул:

— Теперь ты можешь знать… Анны нет больше.

Глеб горестно опустил голову, тихо молвил:

— Я догадался уже…

— Подними голову, — просил Волот. — Так мне легче говорить с тобой.

Глеб повиновался. Глаза его были пусты от тоски.

Холодный огонек вспыхнул в зрачках старца:

— У Святополка спроси…

— Спрошу, отец! — пустые глаза Глеба быстро наполнялись ненавистью. — Ответит Святополк…

— И забудь дорогу сюда. Здесь не место человеку.

Старец закрыл свои ясновидящие глаза.

— Забуду… — обещал Глеб.

Он осторожно, благоговейно-трепетно обнял старца за плечи и поцеловал его сухие, жилистые, коричневые руки.

Волот не проронил больше ни слова. Он сидел с закрытыми глазами — будто дремал. Возможно, мыслью своей он был уже далеко от этих мест. Возможно, он птицей порхал под небесами и радовался теплому солнцу, или он стал распускающимся цветком, или незримый, как воздух, заглядывал в дупло к белке, кормящей бельчат, или… холодным сквозняком проносился над полом в княжеских палатах…

Глава 18

Две косматые черные собаки переводили преданные глаза с Мстислава на Святополка и обратно. Те бросали им на пол кости и даже целые куски мяса и без особого интереса, почти равнодушно глядели, как псы грызутся между собой.

Мстислав зябко повел плечами и поджал под стул ноги:

— Эй, есть кто поблизости! Затворите окна! Сквозит.

Какой-то человек с услужливой улыбкой прибежал на зов и кинулся закрывать окна.

Мстислав отхлебнул вина из кубка:

— А что, скажи, Рябой еще не вернулся?

Человек из прислуги сладко заулыбался:

— Нет, господин! Говорят, он дальше всех пошел — к синим озерам. Не вернулся еще. Может, в засаде сидит?..

Закрыв окна, слуга удалился.

Мстислав большим ножом отсек от окорока кусок, разорвал его руками надвое, принялся есть. Святополк сидел напротив него через стол. И тоже ел с большой охотой.

Молодой князь, подняв кубок, кивнул Святополку, отпил глоток.

— Хорошего они взяли вепря, — Мстислав показал на окорок. — Жаль, что нас там не было!

Святополк в это время рвал зубами мясо. Чтобы ответить, он вынужден был оставить это занятие. И он ответил:

— Да, мой государь! Говорят, этот вепрь был весь утыкан копьями. Однако, умирая, он умудрился еще выпустить какому-то зеваке кишки.

Мстиславу нравилось, когда Святополк называл его «мой государь», хотя «государство» его можно было верхом объехать чуть ли не за день.

Молодой князь сказал:

— Пора уже кончать с этим Глебом!..

— Да, мой государь! — Святополк отлично знал, что Мстиславу нравится это обращение, и часто, может быть, несколько чаще, чем следовало, им пользовался; он был опытный льстец и знал, что сказать послаще — себе не навредить.

Мстислав с тоской глянул за окно:

— Опостылело сидеть в этих мрачных палатах. Хочется на волю, на охоту…

— Вы же знаете, государь, что пока Глеб жив, вам лучше не показываться наружу…

— Да. Но сколько можно!.. Я задыхаюсь здесь. Мне не хватает воздуха, простора…

— В могиле, государь, места еще меньше.

Мстислав вздрогнул, вздохнул, вытер масляную руку о загривок одного из псов. Потом спросил:

— Что сказала эта женщина?

— Анна? — Святополк хищно улыбнулся.

— Да.

— Я же рассказывал вам…

Князь опустил глаза:

— Я, кажется, был слишком пьян.

— О нет! Совсем немного, — поспешил заверить Святополк. — Быть может, это я говорил слишком тихо. Или расшумелись кобели?

— Да, возможно… И что?

Святополк сдвинул брови:

— Я говорил уже: она ничего не сказала.

— А что она должна была сказать? — допытывался молодой князь.

— Ну, к примеру, когда ждать Глеба и где он может прятаться, какими дорогами ходит…

Мстислав усмехнулся:

— Я так полагаю, что он ходит теми же дорогами, что и некоторые богатые люди. Те же купцы…

— Да, вы очень прозорливы, государь, — наклонил голову Святополк.

— Значит, она не помогла нам.

— Нет. И вела себя предерзко…

— Что ты с ней сделал? — князь метнул в Святополка полный любопытства взгляд.

Глаза Святополка неуверенно забегали:

— Я же говорю, она была дерзка. Разозлила меня…

— И что ты с ней сделал? — настаивал на ответе Мстислав.

— Я вынужден был убить ее, — признался Святополк. — Она ведь узнала меня. И я ее собственными руками…

— Вот этими? — князь приподнял голову и насмешливо поглядел на короткопалые руки Святополка.

— У меня же только две руки, — улыбнулся тот.

— Надеюсь, перед тем ты с ней позабавился?

— Разумеется, государь! И не только я.

Мстислав задумался, потом с сомнением сказал:

— Быть может, не следовало ее убивать? Разве это было так нужно для нашего дела?..

Святополк, посерьезнев, откинулся на спинку стула:

— Но она — женщина Глеба!

— Все равно. Наверное, не стоило убивать красивую женщину. Она могла бы родить красивых детей.

— Глебовичей?.. — вставил Святополк.

Мстислав вскинул брови:

— Впрочем, ты прав. Об этом я не подумал… К тому же она действительно его женщина. Он убивал моих людей, а потом находил успокоение у нее на груди. Ты все правильно сделал, Святополк. И я рад, что ты мне служишь!..

Святополк, довольный похвалой, поднял кубок:

— Иногда, чтобы выжить, нужно быть безжалостным. А если хочешь удержаться на троне, стань вообще зверем. И не жалей ни отца, ни брата…

— Об этом мы после поговорим, — заметил Мстислав. — Когда рассчитаемся с Глебом. Ибо я не хочу, чтоб однажды, в тот день, когда я буду биться против братьев за трон, мне ударил секирой в спину Глеб…

— Дальновидно…

— И пусть Глеб будет нам испытанием: справимся с Глебом — значит, и со всем остальным справимся, значит, открыта нам… мне… прямая дорога к власти…

— Разумно, государь…

Так, выпивая и переговариваясь, Мстислав и Святополк убивали время. Секли ножами мясо вепря, убитого вчера, подкармливали любимых охотничьих собак.

Наконец во дворе послышался шум.

Святополк, не вставая, глянул за окно:

— Кажется, вернулась дружина.

— Кто? — оживился молодой князь.

Святополк не успел ответить. Дверь в трапезную отворилась, и вбежал слуга:

— Рябой возвратился, господин.

— Пусть поспешит, мы ждем, — велел Мстислав, он заметно волновался; ему отчего-то казалось, что именно сегодня должен быть пойман Глеб.

Бряцая доспехами, придерживая у бедра рукой меч, в трапезную вошел высокий дружинник, у коего лицо было сплошь в оспинах. Он молча замер перед Мстиславом.

Взволнованность князя быстро сменилась разочарованием.

— Не поймали?.. — догадался он.

Дружинник поднял голову:

— Он был уже в наших руках. Я даже ранил его, я слышал запах его крови. Но каким-то необъяснимым образом ему удалось уйти. Я думаю: не иначе, как вмешалось колдовство. Мы расставили ловушки, мы его совершенно обложили… Без колдовства ему бы не удалось вырваться.

— Что за повадка, — бросил презрительно князь, — все свои глупости и просчеты прикрывать колдовством?

Рябой едва нашел сил подавить обиду. Он заговорил с жаром:

— Мы блуждали по лесу. Мы, будто охотничьи псы, шли по кровавому следу и совершали круг за кругом. Мы отчаялись. Мы всякий раз возвращались на прежнее место. И всякий раз опять видели свежий кровавый след. И так день за днем — шесть дней!.. — Рябой вопросительно посмотрел в глаза Мстиславу. — Вы видели такое существо, господин, зверя или человека, которое шесть дней будет истекать кровью и не подохнет?.. Шесть дней свежей крови!.. Я это не могу понять иначе, как колдовство…

— Вот как! — мрачно задумался Мстислав.

— Это колдовство, господин! — убежденно повторил Рябой. — Глеба мы так и не нашли. А воины вконец измотаны. На них жалко смотреть.

— Ладно. Иди, — отпустил Рябого князь.

Они опять остались вдвоем в трапезной — Мстислав и Святополк.

Князь спросил:

— С какого края теперь будем браться за дело?

Святополк поднялся, прошелся мимо окон:

— Не все еще нами испытаны средства. Мы можем попробовать назначить награду за поимку Глеба. И там, где оказались бессильны мужество и воинское умение, вполне может справиться корыстолюбие.

— Но у меня нет лишних денег, — воскликнул Мстислав. — И тебе это отлично известно.

Святополк улыбнулся:

— А разве я сказал, что деньги надо платить? Их можно только пообещать…

— Как это? — не понял молодой князь.

— Всегда можно придраться к чему-нибудь и не заплатить обещанное. Тем более совесть должна быть спокойна, что дело мы будем иметь с подлым человеком — с весьма низким существом. Ибо человек, уважающий себя, никогда не продаст другого человека. А подлеца мы найдем, чем припугнуть. Его можно даже убить без особого сожаления.

Мстислав облегченно улыбнулся:

— Поистине гибок твой разум, Святополк. Однако мне кажется, что средства, предлагаемые тобой, не всегда хороши. Как бы нам с тобой не вызвать на себя гнев всех этих людей, которыми я имею удовольствие править.

— При чем здесь вы, государь! — тут же возразил Святополк. — Вы предоставьте мне это дело. Позвольте попользоваться всей полнотой власти… И если что не так — то все валите на меня. Дескать я, Мстислав, знать ничего не знаю. Все Святополк воду мутит… А Святополк уж найдет способ выкрутиться…

— Что ж! — оценил князь. — Ты неплохо придумал…

Святополк слегка поклонился:

— Не сработает корыстолюбие, мы попробуем предательство друзей. Есть и еще средство про запас — можно бросить в темницу его братьев… Мир, в котором мы живем, государь, стар. В нем уж столько всего было, что нам ничего не нужно придумывать, а следует лишь идти проторенной тропой.

— Тебе виднее, — признал Мстислав. — Ты жил при киевском дворе. Должно быть, всякого насмотрелся.

— Да, мой господин! И еще… — Святополк сделал вид, что в нерешительности замялся.

— Что?

— Насчет обещанной награды…

Князь удивленно вскинул брови.

Святополк продолжал:

— Мы могли бы послать человека в Чернигов. Денег попросить у Владимира — как бы на поимку Глеба…

— Так. Дальше… — спешил услышать молодой князь.

— А на что мы потратим эти деньги, Владимиру-то не скажем.

— Но поднимет шум тот корыстолюбец, что продаст Глеба…

— Повесим… где-нибудь в лесу. Скажем, братья разбойника мстят.

— Хорошо! — просветлело лицо у Мстислава. — Поищи верного человека. И пошлем его в Чернигов за деньгами.

В ясный полдень стоял Глеб над развалинами жилища Анны, а на сердце, на душе у него была черная полночь. Мрак беды, мрак печали царил в его глазах.

— Анна… — произносил Глеб и вытирал слезу, повисшую на реснице.

Из-под полуобгорелых бревен весело стрекотали кузнечики.

— Где я был в тот час?..

Старые, давно погасшие угли скрипели у него под ногами…

Под ветвями плакучей ивы Глеб увидел могилу. Без креста. Ибо погребал Анну языческий бог, который враждебно настроен к кресту.

Вспомнил Глеб, что у Анны не было языческого имени, вспомнил, что она иногда крестилась и ходила в церковь слушать того черноглазого грека.

Она была христианка.

Из зеленых березовых прутиков Глеб сделал крест — связал прутики пучком травы; воткнул в рыхлую еще землю.

Бросил то золотое кольцо на могилу. Сел рядом…

Так, без движений Глеб сидел до темноты. Легкий ветерок слегка раскачивал ветви ивы. Этот ветерок представлялся Глебу живым, как и скорбящая ива. И Анна была где-то здесь живая. В шелесте листвы Глебу несколько раз чудился ее голос. Анна тихо произносила его имя.

И тогда сердце его сжималось, по щекам текли слезы.

Ветерок ласкал лицо…

«Глеб…»

Он вздрагивал, вздыхал. Вспоминал, какой красивый и нежный был у Анны голос.

«Глеб…»

Где-то в ночи плакала птица…

Глеб невидящим взором смотрел на могилу. Он вспоминал, как красива была Анна. И юна. Она была много моложе его. Она была — женщина. Была его мудрее.

«Глеб…»

Он стал на колени и смотрел в темноту — туда, откуда, казалось ему, он слышит этот тихий зов.

Бледный образ, сотканный из света звезд, стоял у развалин жилища. Анна тянула к нему руки. Она шла к Глебу, но не приближалась; она кричала ему, но он больше не слышал ее голоса…

Глеб смотрел на нее, беззвучно плакал и уже не вытирал слез — они серебристо блестели в ночи.

— Анна!.. — звал он.

Но не было ему ответа. И образ ее, что он видел, становился все бледней и бледней, пока совсем не растворился во тьме.

Глеб поднялся, подошел к тому месту, где только что видел Анну; и наткнулся на куст шиповника — тот был в цвету. Глеб подумал, что это знак ему, — в цветущем шиповнике он увидел Анну.

Он хотел сорвать цветок, но в темноте был неловок и оцарапался. Посмотрел себе на ладонь, где темной каплей выступила кровь.

— Ты жена моя, — прошептал Глеб. — Я вижу, ты жаждешь мести… О, я отомщу!..

Далеко-далеко ухал филин.

Когда на востоке забрезжил свет и порозовели верхушки деревьев, Глеб подхватил секиру с земли и направился к дороге. Полный решимости, ненависти, желания отомстить, он шел чащей напролом — как дикий, обезумевший от боли зверь. Глеб проламывался через кустарники, густые подлески, темные ельники. Лес трещал, разбегалось в испуге зверье…

Выйдя на дорогу, Глеб огляделся, утер кровь с расцарапанной щеки…

Он чувствовал в себе силы необыкновенные. Он мог бы сейчас ворочать камни, валить деревья… Ему казалось, что он может противостоять целой дружине. И Глеб решил не дожидаться, когда Мстислав и Святополк придут к нему, решил не бегать от их людей, а открыто явиться в княжеские палаты и сокрушить врагов.

Глеб непременно так и поступил бы, ибо, переполненный ненавистью, не способен был измышлять хитрости, но на дороге ему встретились в этот ранний час… Волк и Щелкун.

Они как будто поджидали Глеба под той самой липой, возле которой Глеб в последний раз виделся с братьями.

— Вот так встреча! — улыбнулся Волк, сверкнув ослепительно-белыми крупными зубами.

А Щелкун сказал:

— Я и думать про Глеба забыл, — его глаза были голубее неба, а растрепанные волосы — желтым-желты.

Глеб остановился, оперся на древко секиры:

— Сорока давно уж трещала, что вы меня ждете.

Он сказал это как бы с недовольством, но от друзей не мог скрыть, что встреча с ними ему приятна.

Волк сощурил глаза:

— Сорока и нам натрещала, что у тебя, брат, не все ладно.

Глеб ответил хмуро:

— Не нравятся мне охотники соваться в чужие дела!.. — потом он добавил помягче: — Я думал, что ты давно уж в Киеве…

Волк покачал головой, поправил на плечах шкуру:

— Киев давно стоит на кручах. И ничего с ним не сделается, пока Волк гуляет в лесу. Вижу, есть дела, требующие моего вмешательства. Вот и поджидаю…

Глеб досадливо поморщился, но ничего не сказал.

Щелкун спросил:

— Куда идешь, Глеб?

Но и теперь не ответил Глеб. Печальными глазами смотрел на лес.

В это время послышался конский топот. Все трое посмотрели в сторону Гривны, откуда топот доносился. На дороге показался одинокий всадник. Он быстро приближался: скакал уверенно, очевидно, приняв стоящих на обочине людей за обычных крестьян. Но когда всадник приблизился и разглядел этих людей, то с перепугу круто бросил коня в сторону и едва не вывалился из седла. Он, как ветер, промчался по другой обочине и скоро скрылся из глаз.

Это был тот верный человек, коего Мстислав и Святополк послали в Чернигов за деньгами…

Щелкун, как ни в чем не бывало, опять спросил:

— Ты где пропадал?

Глеб сказал правду:

— Был я на капище. Поклонялся Волоту…

Волк обошел кругом Глеба, осмотрел его со всех сторон:

— Слышал я, будто ранили тебя, будто ты истек кровью. Но не вижу раны. Наговаривают праздные люди.

— Рана моя в сердце, брат, — глухо ответил Глеб. — Эта рана долго будет кровоточить.

— Знаю, — кивнул Волк. — У меня рана такая же. Все никак не закроется.

— Поэтому и говорю тебе, что знаешь. Значит — поймешь.

Щелкун тронул Глеба за плечо:

— Не ходи туда сейчас. Голову сложишь, а злодея не накажешь.

Глеб упрямо покачал головой:

— Тебе неведомо, как я ныне силен. Меня не взять так просто!..

Щелкун сказал:

— Не всегда силу можно одолеть силой. Подумай, Глеб, если проткнут тебя в воротах копьем, придет ли к злодею кто другой востребовать долги?.. Так и будет он радоваться жизни и творить зло. А тебя бросят во рву, и на косточках твоих будут сидеть птицы, и через ребра твои будут расти пыльные репьи.

Глеб заметил:

— Тебе не откажешь в умении говорить… И сколько я помню, ты всегда вел себя осмотрительно, — он посмотрел на Щелкуна с признательностью. — Что же ты хочешь посоветовать мне?

— Не надо ходить к ним в открытую, не надо вести с ними честные речи. Князья и бояре только зовутся благородными. На самом же деле они подлее самого подлого бродячего пса. И если б тебе удалось посмотреть у Мстислава нёбо, ты бы убедился — оно столь же черно, как нёбо его цепного кобеля. И повадки их схожи: оба норовят напасть со спины.

— Это верно замечено! — согласился Глеб.

А Щелкун продолжал:

— Обуздай сейчас свою ненависть. Те козлоголовые, что сидят сегодня в палатах под прикрытием стен, никуда от тебя не уйдут!.. Но чем лучше ты обдумаешь каждый свой последующий шаг, тем горше будут плакать твои враги.

— А мы тебе поможем, — прорычал Волк.

Его зеленые глаза сверкнули лютым огнем.

Глеб поглядел на друзей тепло:

— Я благодарен вам за ваши слова. Но не могу позвать вас с собой, ибо не рассчитываю выйти из драки живым. Так же сложит голову всякий, кто примет сегодня мою сторону. И я спрашиваю, зачем вам прежде времени обрекать себя на погибель?

Волк ответил:

— Не думай, что только у тебя водятся счеты с князьями и боярами…

Этот разговор мог бы продолжаться бесконечно. Но Волк и Щелкун все же убедили Глеба не ходить сейчас в Гривну.

Они сказали:

— Есть у нас одна придумка, брат.

И все вместе ушли с дороги и скрылись в лесу.

Глава 19

Князь Мстислав восседал на троне, обитом синим вытершимся бархатом, Святополк — на лавке у окна. За зыбким столиком в углу сидел старый худой писарь с жиденькой козлиной бородой; он с усердием, со скрипом водил пером по свитку бумаги…

— Написал? — строго спросил Мстислав.

— Да, господин, — старик-писарь повернул лицо; оно, с мелкими чертами, напоминало мордочку мыши.

— Хорошо. Пока не пиши, — кивнул молодой князь. — Мы должны обсудить вознаграждение.

Мстислав обернулся к Святополку и вслух размышлял:

— Пять гривен серебра обещать — много; три гривны серебра за голову Глеба, пожалуй, мало. Думаю, четыре гривны — в самый раз будет…

Святополк поднялся с лавки, прошелся мимо писаря, заглянул мельком в написанное, сказал:

— Есть у менй, государь, некоторые сомнения насчет серебра. Даже одна гривна дорого стоит, не говоря уже о трех и четырех. Зачем черному люду, к коему мы будем ныне взывать, гривны серебра?.. В доме боярина, например, или княжича, или купца встретить серебро в гривнах — дело обыкновенное. Вроде как и к месту! Но мы-то будем обращаться к людям подлым, происхождения низкого — к людям бедным. Им кольцо серебряное иметь — уже счастье. А тут целые гривны серебра!..

Святополк замолчал, поглядел на Мстислава, желая, видимо, узнать, как относится молодой князь к его словам.

Мстислав был весь внимание:

— Продолжай…

Седенький писарь тоже слушал с интересом, поводил мышиной мордочкой туда-сюда.

Святополк, почувствовав одобрение князя, продолжал:

— Гривна серебра, спрятанная в хлеву, — это по меньшей мере странно… Мне думается, государь, разумнее будет предлагать смердам что-нибудь попроще: к примеру, двух лошадей, или трех коров, или пахотное поле…

Князь согласился:

— Вероятно, лошади — удачнее всего… А серебро из казны черниговской мы найдем как применить…

Святополк, довольный, заулыбался:

— Мне позвать конюшего? Узнаем, сколько лошадей в стойлах…

— Не надо, — бросил Мстислав — Пиши, старик, — трех лошадей за голову Глеба. Не будем скупиться. Пообещаем еще обильное угощение на княжьем дворе. Пиши, старик!.. В голодное время обильное угощение — хорошая приманка.

Козлобородый старец скрипел пером, тихонечко шмыгал носом.

Мстислав хотел еще сказать что-то, но дверь распахнулась, и вошел Рябой. Его наплечники поскрипывали, а стальные обручья при ходьбе задевали за бляхи, коими был расшит пояс, и при этом издавали неприятный щелкающий звук.

Князь поморщился.

Рябой склонил голову в поклоне:

— Господин! От главных ворот пришли стражники и говорят: два крестьянина привезли тебе в подарок тура.

Святополк у окна оживился — он был чревоугодник известный; но ничего не сказал, ибо даже с его беззастенчивостью не решился говорить вперед князя.

А молодой князь выразил удивление:

— Тура? Какого тура?..

— Убили на охоте, — пояснил Рябой. — Надумали сделать подарок.

Мстислав поразмыслил немного:

— После давешней охоты у нас мяса в избытке. Совсем нет места в леднике. Как бы черви не завелись!.. Гони их в шею — этих умников! Один раз тура привезут, а потом весь год что-нибудь клянчить будут. Гони их прочь!..

Рябой кивнул и вышел.

Однако не успел Мстислав припомнить, на чем они остановились, как Рябой вернулся, и опять послышалось неприятное княжескому слуху бряцанье.

Мстислав раздраженно сверкнул глазами:

— Что еще!..

Рябой кивнул назад, на дверь:

— Стражники говорят, что это очень красивый, черный тур. Говорят, необыкновенный тур…

— Что же в нем такого необыкновенного?

— Говорят, очень большой тур. Они еще не видали такого…

— Ну и пусть! — начинал злиться князь. — Я же сказал, большая гора мяса нам ни к чему. Пусть на площади рассекут и, кто там голодный, раздадут…

Но Рябой не уходил, переминался с ноги на ногу.

Святополк вставил:

— Почему бы не взглянуть на диковинного тура? Всякому охотнику любопытно посмотреть на очень большого добытого зверя…

Но Мстислав уже был не в настроении:

— Любопытно смотреть, как зверь умирает. На тушу смотреть скучно.

Рябой поднял на него глаза:

— И еще кое-что, господин…

— Гони прочь, я сказал!..

Рябой был настойчив:

— Эти люди, охотники то есть… говорят, что зовут тура — Глеб.

— Как это? — опешил князь. — У тура есть имя?

Рябой развел руками:

— Так сказали эти люди. А мое дело лишь передать… чтобы вы потом, господин, не гневились.

Мстислав на мгновение задумался, сказал:

— Да, действительно, мне хотелось бы узнать, почему тура зовут человеческим именем. Да еще Глебом! — князь бросил взгляд на Святополка. — Пожалуй, на этого тура стоит взглянуть. Где он?

Рябой отступил шаг назад и еще раз поклонился:

— Если прикажете, его привезут.

Повелев, чтобы тура поскорей привезли, Мстислав направился на крыльцо. И Святополк поспешил за молодым князем, и многие домашние, и с ними многочисленная стража.

Ожидали на крыльце, переговаривались, с нетерпением поглядывали на ворота.

Вот ворота распахнулись, и вошли на широкий двор несколько стражников. За ними две лошади тянули повозку, на которой покоилось нечто громадное и черное.

Косматые цепные псы, учуяв дикого зверя, тут же вскочили и залаяли хрипло, зарычали, брызгая слюной. Удерживаемые железными цепями, они рвались к повозке, становились на задние лапы, вращали налитыми кровью глазами.

За повозкой следовали двое крестьян, оба были весьма примечательного вида: один — приземистый крепыш с узловатыми мускулистыми руками и с нечесанной копной волос соломенного цвета, другой — высокий, плечистый, костистый и с волчьей шкурой на плечах…

Позади охотников шла еще дюжина любопытных воинов, которые тоже не хотели упустить случая подивоваться на огромного редкого зверя. И еще шли какие-то люди, но князь не пустил их на двор — повелел запереть ворота.

Повозку остановили под самым крыльцом.

Мертвый зверь был в самом деле очень больших размеров. Ни Мстислав, ни Святополк, поучаствовавшие на своем веку во многих охотах, такого большого тура еще не видывали. Они, как завороженные, смотрели на него.

И всех остальных — и воинов, и челядинов — впечатлил добытый удачливыми охотниками зверь.

С некоторым даже испугом оглядывали княжьи дворовые люди могучие грозные рога, толстый загривок, покрытый жесткими черными волосами, мутные мертвые глаза, вывалившийся бледно-розовый язык…

Кто-то из воинов слегка ткнул туру в грудь копьем:

— Каков бык, а! Отродясь такого не видел! Всем быкам бык!

Другие посмеялись:

— Такого на тропе встретишь и все — считай, что не жил!..

Покосились на князя.

В стороне, чуя звериный дух, остервенело хрипели и гремели цепями псы.

Рябой осторожно, словно опасаясь, что диковинный тур вдруг оживет, потрогал его спину рукой:

— Как каменный!

Один охотник, тот, что был с нечесанной гривой, сказал:

— А он и есть каменный! Черного цвета… Их, этих туров, так зовут.

Воины удивленно качали головами, щупали зверя, восклицали:

— Лоб-то, лоб!.. Топором не проломишь…

— А копыта, смотри! Что твоя голова…

— Надо ж было взять такого!..

Святополк, склонившись сзади к уху Мстислава, с улыбочкой нашептывал:

— Язык можно сейчас отварить. Полакомимся!.. А на завтра велим приготовить студень… И еще бы, государь, было бы недурно отведать печени. Печень очень я люблю жареную с греческим луком…

Мстислав ответил Святополку схожей улыбкой:

— Тебя погубит, киевлянин, неумеренность в еде.

Но тот на ответ был скор:

— О, всякую неумеренность я люблю! И неумеренность в еде, и неумеренность в вине, а особо — неумеренность в постели. Пока молодость не отцвела, ею надо пользоваться, не соблюдая никакой умеренности. А вот когда я буду стар, тогда и подумаю, сколько мне есть, сколько мне пить и сколько девушек тащить под одеяло…

Князь усмехнулся:

— Так все живут в Киеве?

— О, да!

Князь вздохнул:

— Совсем маленьким я бывал там… — потом он строго взглянул на лохматого охотника и уже громким голосом спросил: — Говоришь, этих туров зовут каменными?

— Точно так, господин! — охотник блеснул заметными ярко-голубыми глазами.

Мстиславу тут показалось, что оба охотника глядят на него как-то странно — вроде без должного почитания.

И он, хмуро сдвинув брови, сказал тому косматому:

— Ты мелешь вздор! Не бывает каменных туров!.. Ни при моем дворе, ни при дворе отца моего никто не слышал о таких. Значит, их и быть не может.

Охотник прищелкнул языком:

— Это очень редкий зверь. Он, сами смотрите, больших размеров и шкура на нем, как ночь, черна.

Князь здесь припомнил:

— Мне сказали, что у тура этого есть имя. Почему?

Охотник отвечал обстоятельно:

— Этот зверь настолько редок, что каждому в народе дают имя. Вот этого тура зовут Глебом…

— Опять ты мелешь вздор! — раздраженно воскликнул Мстислав. — Если в народе никто и слыхом не слыхивал ни о каких каменных турах, то как же им могут давать имена?.. Что-то ты темнишь, любезный!

Тут сказал слово другой охотник; когда он говорил, то совсем по-волчьи жмурил свои зеленые глаза:

— Вряд ли можно поверить, что о каменных турах никто слыхом не слыхивал и что никто их видом не видывал.

— Это почему? — Мстислав начинал злиться; как всякий правитель, он не терпел, когда ему перечили.

— Потому что тур этот был ранен. Мы встретили его недалеко от озер. Он ранен был стрелой под правую лопатку…

— Вот как! — удивился князь. — Ну и что?

— Если в теле зверя застряла стрела, — заметил охотник, — значит, где-то есть лук, эту стрелу выпустивший, значит, есть и рука, эту стрелу за оперение державшая… А значит, есть и глаз, этого тура видевший…

Святополк шепнул князю:

— Язык у него подвешен не хуже, чем у нашего грека.

А охотник с волчьей шкурой на плечах продолжал:

— Коли видел этого тура один человек, почему б его не видеть и другим?.. Вот и мы с братом увидели и добили.

Слушая этого охотника, Рябой отчего-то побледнел. Когда охотник все сказал, Рябой спросил его:

— Значит, вы только добили этого тура? А кто ж подстрелил его?..

Охотники пожали плечами:

— Мы тоже хотели бы это знать… — они заговорщицки переглянулись. — Мы вот что нашли на берегу одного из озер…

И они достали из-под туши обломок стрелы. Все увидели, что оперение прикреплено к древку нитью, крапленой охрой.

Рябой побледнел еще больше. Он сказал взволнованным голосом:

— Это моя стрела.

— Да, — подтвердили другие дружинники. — Точно такой же стрелой в том же месте он, — дружинники кивнули на Рябого, — подстрелил Глеба. Он попал ему, кажется, под правую лопатку.

Мстислав и Святополк молчали. Они не совсем еще понимали, о чем именно ведется здесь речь.

Рябой оглянулся на дружинников и совсем упавшим голосом сказал:

— Значит, я стрелял в Глеба, а попал в каменного тура?

— Нет! Мы все видели, как ты попал в Глеба, — заверили его дружинники. — Мы даже видели, как Глеб дернулся и вскинул руки.

— Ну тогда… — и Рябой, в ужасе округлив глаза, отступил от туши тура. — Это, говорю вам, не тур!

— А кто? — спросили любопытные челядины.

Рябой показывал на тушу дрожащим пальцем:

— Я знал, что бывают оборотни-волки, и даже видел их. Но я не знал, что бывают еще и оборотни-туры. Мне думается, эти оборотни значительно страшнее. Вы только посмотрите на этого быка!..

Воины за его спиной сказали мрачно:

— Теперь нам понятно, почему мы не могли догнать раненого Глеба. И откуда на земле было столько крови, тоже ясно.

И еще воины сказали Рябому:

— Ты убил оборотня! Жди теперь беды…

Рябой — бледный, как смерть, — все отодвигался от тура. И это неудивительно: многие христиане еще продолжали на Руси верить в оборотней, домовых, леших, водяных, русалок, мавок, злыдней… Справиться со своими страхами Рябой пытался с помощью крестного знамения. Прячась в толпе воинов, он осенял себя крестом.

Мстислав тут спросил охотников:

— Но отчего вы решили, что этого тура зовут Глебом?

Охотники ответили:

— Потому что на это имя тур отзывается.

— Вот как! — не поверил Мстислав.

А Святополк, будто что-то заподозрив, вдруг посерьезнел.

Князь сказал:

— Но вы же убили его…

— Да, мы тоже так думаем. Но все же… — охотники слегка толкнули тушу ногой. — Когда мы везли этого тура сюда и заговаривали о нем и называли Глебом, нам показалось…

— Что? — подался вперед князь.

Охотники посмотрели на него пристально:

— А вы попробуйте сами, господин, позвать его!..

Князь Мстислав напряженно улыбнулся:

— Право, странное вы предлагаете мне развлечение, — он оглянулся на Святополка, а тот, казалось, был мрачен. — Я же не язычник, чтоб веровать во всякие там бредни, в колдовство…

— И все же!.. — предлагали охотники.

— Ну хорошо! — согласился Мстислав. — Разве что потешить челядь… — и он, сбежав со ступенек, толкнул ногой тушу тура в крестец. — Эй, Глеб! Поднимайся…

Все замерли взволнованные, трепетные. С любопытством и одновременно готовые ужаснуться взирали на тушу зверя. Воцарилось молчание. И только цепные псы слегка ворчали за спиной у воинов…

И тут всем почудилось, будто тур вздохнул. Многие при этом вздрогнули и отскочили назад. Воины глядели во все глаза. Князь Мстислав через силу улыбался — одними губами. Святополк сверлил тушу глазами, но никак не мог понять, в чем здесь дело; он подозревал какой-то подвох.

— Вставай, Глеб! — срывающимся голосом повторил князь; при этом многие из воинов с уважением взглянули на своего властителя — отдали должное его мужеству.

Все увидели, как крутой бок тура дрогнул.

Какой-то мальчишка из прислуги крикнул:

— Бегите! Оборотень!..

Но никто больше не двинулся с места. Смотрели на тура во все глаза, затаили дыхание…

Бок тура поднялся и опустился, опять поднялся.

— Он дышит! — князь нервничал, но не отступал.

Все смотрели, что будет дальше.

И вдруг чрево тура разверзлось, и на повозку стало вываливаться что-то окровавленное. Это что-то напоминало шкуру мездрой наружу. Оно блестело на солнце и шевелилось.

— О ужас!.. — воскликнул кто-то.

И многие, оставив это зрелище, бежали в беспорядке.

Охотники отступили в толпу и у двоих зазевавшихся воинов вытащили из ножен мечи — это нетрудно было сделать в наступившем переполохе.

Некий мешок как раз вывалился из туши тура, повернулся на бок и замер.

— Что это?.. — выдохнула толпа.

Князь и Святополк смотрели во все глаза. Киевлянин даже у себя в Киеве, что на перепутье всех дорог, не видел такой диковины.

Кто-то из смельчаков протянул к мешку копье вперед древком и хотел толкнуть, но в это мгновение мешок распахнулся и все увидели сидящего на корточках и обнимающего секиру Глеба…

— А-ах!.. — пронеслось над толпой.

— Оборотень! — взвизгнули в стороне.

— Это Глеб! — прогремел какой-то завзятый храбрец.

Князь Мстислав, что стоял еще рядом с туром, выхватил у какого-то воина меч и неуверенной рукой пытался нанести удар Глебу. Но тот отбил меч секирой и, поднявшись во весь рост, засмеялся.

Дружинники, стоявшие вокруг повозки, так и отпрянули. Глеб махнул своей страшной секирой; и она загудела заунывно, приводя малодушных в трепет.

Пока самые храбрые обнажали мечи, Глеб бросился на князя. А Мстислав уже бежал вверх по ступенькам крыльца. Всего какой-нибудь пяди не достала до князя секира — просвистела грозно за спиной. Святополк, безоружный, кинулся бежать за Мстиславом. Воины, сгрудившись плечом к плечу, вмиг ощерились клинками.

Глеб ударил секирой по клинкам, и те зло зазвенели.

Рябой метнул сзади копье. Но Глеб был настороже и вовремя увернулся.

Копье глубоко вонзилось в резное крыльцо… Волк и Щелкун, взобравшись на тушу, уже скрестили с кем-то мечи.

Глеб вскинул секиру над головой и крикнул воинам, замершим перед ним стеной:

— Не защищайте бесчестных! Пустите меня в палаты…

Старый дружинник сказал:

— Почем нам знать, кто честен, а кто нет! Мы служим тому, кто нам платит.

— У меня с бесчестными свои счеты. Не мешайте!

Дружинник сказал:

— Мы тоже кое о чем хотели тебя спросить. Ведь ты убил наших побратимов.

— Будь по-вашему! — кивнул Глеб. — Беда упрямых в их упрямстве.

Он так внезапно и быстро махнул секирой, что старый дружинник не успел отклониться и в следующее мгновение ткнулся в землю рассеченным лбом.

Воины бросились на Глеба со всех сторон. Но он, крепко упершись ногами, повел вокруг себя секирой. Сталь ее была крепка, и некоторые клинки не выдерживали удара — обламывались.

Воины крикнули:

— Несите копья! Мечом его не взять.

Двое побежали за копьями, но Волк и Щелкун догнали их. И они сразились на пороге оружейной. Хотя Волку и Щелкуну не часто доводилось держать в руках меч, они управлялись с этим оружием ловко. Они были быстры и расчетливы, и у них не было пути назад, ибо кто-то запер ворота.

Они убили тех двоих человек на пороге оружейной. Но с десяток рассвирепевших дружинников уже бежали к ним.

Тем временем Глеб пытался пробиться в палаты. Однако множество воинов с мечами в руках и челядинов, вооруженных чем попало, удерживали крыльцо.

Глеб ударял секирой в самую гущу этой толпы, но все реже ему удавалось хоть кого-нибудь ранить, ибо в руках воинов появились щиты. Почувствовав свои силы и неуязвимость, дружинники сами стали нападать. От растерянности, что царила среди них вначале, не осталось и следа.

— Никакой он не оборотень! — кричали воины друг другу. — Глеб лишь ловко провел нас! А мы едва не попались…

Другие отвечали:

— Хороши бы мы были, кабы бежали всей дружиной!

Собравшись с силами, воины надавили на Глеба. Но тот, сделав вид, что хочет ударить им в грудь, неожиданно ударил по ногам, которые оказались незащищены щитами.

Крики раненых огласили двор, брызнула на ступеньки кровь.

Дружинники приостановились в замешательстве. А Глебу только того и надо было. С новой силой он ударил по щитам. Из-под секиры посыпались искры. Передние дружинники повалились на задних, но продолжали отчаянно размахивать мечами.

Тогда Глеб оглянулся, отступил к повозке и двумя могучими ударами секиры отсек туру голову.

Глеб поднял турью голову над собой и с силой швырнул ее — тяжелую, увенчанную толстыми рогами, — в дружинников, поднимающихся на крыльце. Голова тура вломилась в самую гущу воинов. Послышались крики, треск ломающихся щитов… Неслись стоны и брань.

А Глеб взбегал уже по ступенькам, разя секирой направо и налево. Кровь ручьем стекала по крыльцу. Горестные мольбы умирающих заглушались новыми воплями. Ударяла и ударяла злая секира. Звенели мечи, трещали щиты, скрежетали доспехи…

— В нем нечеловеческая сила! — весьма перетрусил Рябой. — Я говорю: он оборотень.

Видя такое дело, многие воины засомневались, удастся ли им удержать крыльцо. А Глеб все проламывался в их ряды и сокрушал головы новых несчастных. Словно тростинки, он переламывал крепкие мечи. Бил без разбору: в грудь, в щит, по рукам, в спину… Глеб опять поднимал ужасную окровавленную турью голову…

И тогда дружинники дрогнули и решили уйти под прикрытие крепких каменных стен палат. Они побежали по крыльцу, теряя одного за другим своих побратимов, в ужасе оглядываясь. Ворвались внутрь палат, захлопнули дубовые двери и заложили толстые железные засовы.

Глеб ударил секирой в крепкие двери, но отбил лишь небольшую щепу. Тогда он ударил в двери ногой, однако те стояли намертво.

По крыльцу, стеная и истекая кровью, ползали раненые.

Рябой из-за двери прокричал:

— Ублюдок! Убьем тебя, как собаку!..

Глеб спрыгнул с крыльца и бросился на подмогу Волку и Щелкуну. Тем приходилось несладко: у обоих были поранены руки. Волк и Щелкун, закрепившись в дверях оружейной, отражали удары напирающих на них дружинников.

Глеб налетел на княжьих слуг как вихрь. Он ударял то кулаком, то секирой. Почувствовав поддержку, Волк и Щелкун выскочили из дверей.

Зажатые с двух сторон, дружинники заметались. Им бы обороняться дружно, а они начали ссориться между собой. Одни кричали, что надо бежать, другие призывали к битве. Каждый стал сам по себе: верно, не было среди этих воинов ни одного десятника. И многие доблестные, но не сплоченные сложили здесь головы.

Волк, ударяя мечом, рычал — тем наводил на противника ужас. Щелкун сверкал голубыми, холодными как лед, глазами и бился молча. Зато громко звенел клинок в его руках. Широк в плечах и кряжист был Щелкун, и удар у него получался мощный. Кто хоть раз ощущал на себе этот удар, тот вскоре прощался с жизнью.

Два или три воина сумели вывернуться из клещей. Они побежали к воротам и скинули со скоб засов. Ворота распахнулись, и во двор вошла новая дружина — эти воины, заслышав шум битвы с княжьего двора, собрались со всей Гривны. И было их не менее пятидесяти.

Войдя во двор, эти люди, будто громом пораженные, остановились. Весьма плачевную картину увидели они: возле повозки, на широком крыльце и по всему двору, залитому кровью, лежали побитые воины — и бездыханные, и раненые, взывающие о помощи. А посреди двора стояли победителями три человека: двое из них были охотники, кои привезли князю в подарок тура, — их приметили стражи еще в воротах городка; а третий..

— Это Глеб! — крикнул Рябой, распахнув дубовые двери палат. — Убейте его!

И Рябой, а с ним и остальные воины, укрывавшиеся только что в княжьем доме, спрыгнули с крыльца. Они разошлись полукругом и, приготовив мечи, медленно пошли на Глеба, Волка и Щелкуна. А со стороны ворот так же медленно подступала толпа тех свежих воинов. В наступившей тишине слышалось только взволнованное хриплое дыхание множества людей.

Глеб посмотрел туда-сюда и усмехнулся. Усмешка его не была понятна: то ли он усмехнулся горько, предвидя свое поражение, то ли он так пытался приободрить замерших рядом Волка и Щелкуна.

Дружинники медленно, но неотвратимо приближались. Они уже замкнули кольцо и полагали, что Глебу с его побратимами теперь не вырваться. Дружинники не сомневались уже в своей победе: их было слишком много, чтобы от них уйти. На лицах у многих отразилось торжество.

Глеб стоял, пригнувшись и держа секиру над самой землей. Капля за каплей с острия стекала чья-то кровь. Глеб глубоко дышал, набираясь сил перед новой схваткой. Рубаха на его плечах была мокрая от пота.

Рябой, медленно приближаясь, сквозь зубы процедил:

— Теперь ты наш! Теперь молись! Разложим на плахе и будем отрезать от тебя по кусочку. Скормим собакам… Вон тем!

Здесь Глеб кивнул своим побратимам на Рябого, и все трое, устрашающе закричав, кинулись к нему.

В последнюю минуту, быть может, Рябой пожалел, что дал волю своему языку. Два меча и секира нацелились ему в грудь. Рябой попятился и споткнулся о чье-то распластанное тело. И это внезапное падение уберегло его от неминуемой гибели. Глеб переступил через Рябого и, обернувшись, уже намеревался его прикончить, однако вынужден был сразиться с другими, подоспевшими на выручку товарищу, воинами.

С невероятной быстротой замелькали клинки, а яркие снопы искр посыпались на землю…

Глеб, Волк и Щелкун опять прорывались к крыльцу. С десяток воинов отважились преградить им путь. Это были настоящие герои, умеющие драться. Но они держались из последних сил, ибо нападавшие напирали очень крепко. От каждого удара тяжелой секиры у воинов мечи чуть не вываливались из рук. От этих ударов у них болели пальцы и темнело в глазах. Воины кричали, скрежетали зубами, но отступали.

А к спине Глеба уже тянулись другие мечи. Дружинники, коих здесь собралось слишком много, теснились, толкались — всякий хотел нанести красивый решающий удар. Но они только мешали друг другу.

Волк и Щелкун взялись прикрывать Глеба сзади. Они стали к нему спиной и успешно отражали атаку за атакой. Их спасало, вероятно, только то, что сражение велось на маленьком пятачке.

Отчаянная брань неслась над княжеским двором. Громко звенела сталь.

На стены и крыши дворовых построек взобрались лучники. Нацелив стрелы на Глеба, они пытались поймать момент для выстрела. Но Глеб не стоял на месте: отбивался секирой от наседающих воинов, опрокидывал дружинников ударами ног и кулака, а то и крутился волчком, разбрасывая облепивших его княжьих слуг… Лучники боялись ранить своих. Они то вскидывали луки, то опускали их, кляня неразбериху и давку, что были внизу. А скоро густые клубы пыли заволокли двор, и лучники оказались бессильны повлиять на исход битвы.

Рябого чуть не затоптали свои же. Однако он, пинаясь, ругаясь и кусаясь, сумел все же подняться. Подобрав меч с земли, Рябой кинулся в драку. Человек недюжинной силы, он сумел растолкать своих побратимов и, размахивая в воздухе мечом, приготовился прыгнуть на спину великану Глебу. Однако путь Рябому заступил Волк. Рябой отчаянной силы ударом выбил у Волка меч. Волк зарычал громоподобно, ощерив зубы, и едва не вцепился этими зубами Рябому в горло. В последний миг дружинник закрылся рукой, и Волк впился ему в запястье. Рябой закричал и выронил меч. Другой рукой он принялся душить Волка. Так, сцепившись накрепко, они повалились под ноги дерущимся и стали кататься по земле, при этом награждали один другого очень злыми ударами кулака…

Рядом кричали, плакали раненые; кто-то надрывно кашлял, отплевываясь кровью; какой-то дружинник с разбитым слепым лицом, обезумев от боли, ползал по земле и хватал за ноги всех подряд…

Наконец Глеб, несколько раз рубанув секирой перед собой, опрокинул смельчаков, до сих пор сдерживавших его. И по телам их пошел к крыльцу. Облепленный воинами, как медведь собаками, Глеб приблизился к распахнутым дверям. На нем в это время нависло столько дружинников, что Глеб даже не мог поднять руку и передвигал с трудом ноги. Глеб споткнулся о порог и упал в дверной проем — вместе с воинами он живым копошащимся рычащим клубком ввалился внутрь палат.

Неотступно за Глебом следовали Волк и Щелкун. А за ними поспевал Рябой — он едва не сидел у них на плечах, обломком меча хотел поразить в шею. Рябой был в отчаянии оттого, что Глебу и его побратимам удалось-таки прорваться в княжеский дом. Рябой призывал дружину, и воины валом валили в двери.

Глеб, встав на ноги, раскидывал воинов вокруг себя. Волк и Шелкун, повернув назад, пытались остановить дружинников. Волк и Щелкун хотели закрыть двери. Но это было сделать непросто.

Красивые белокаменные полы обагрились кровью…

…Мстислав и Святополк вошли в трапезную.

Молодой князь от злости скрипел зубами и, пребывая в сильном возбуждении, не находил себе места. Князь ходил из угла в угол и восклицал:

— Ах, как они нас провели!.. И как они это придумали? Признаться, мне было не по себе, когда я увидел, что тур шевелится, — я ведь заглядывал в его мертвые глаза!

Святополк подошел к окну:

— Не хотите посмотреть, государь, как наши доблестные воины схватят этих смердячих простолюдинов?

Мстислав нервно дернул плечом:

— Нет. Мне хочется посмотреть, как Глеб будет наконец мучиться на плахе. Теперь-то ему не уйти!

Святополк, глядя во двор, чему-то усмехнулся:

— Да, я тоже так думаю. Наши догадались закрыть ворота. Значит, зверь в ловушке… Он пытается пробиться на крыльцо… И ему кое-что удается… — Святополк нахмурился слегка. — Он наш враг, но, положа руку на сердце, скажу: им можно полюбоваться.

— А те двое кто?

Святополк пожал плечами:

— Мало ли на собаке блох!..

Мстислав все ходил из угла в угол:

— У меня в голове не укладывается: так хитро задумать! Спрятаться в брюхе у тура!..

Святополк сказал с сомнением:

— Вряд ли эта придумка принадлежит им. Еще поэт Гомер описывал взятие Трои. Там было нечто подобное.

— Гомер? — заинтересовался князь.

— Да. Греки построили деревянный корабль на колесах и посадили дюжину смельчаков внутрь. И сказали троянцам, что дарят им корабль, а сами отошли — будто сняли осаду.

— И что?

— А вы не знаете, государь? — удивился Святополк.

Мстислав смутился:

— Слышал что-то такое… Очень давно.

— Да, очень давно это было… Троянцы вкатили корабль в город и целый день любовались им. А ночью греки выбрались наружу, перебили стражу и открыли ворота.

— И чем же все это закончилось? — насторожился князь.

— Греки победили и разрушили Трою.

Мстислав неприязненно скривился:

— Выходит мы с тобой, Святополк, сейчас как бы троянцы?

— Выходит, так, мой государь.

Князь задумался на минуту:

— Мне не нравится это сравнение… А что там, кстати, внизу?..

Святополк бросил взгляд за окно:

— Ничего не видно — поднялась пыль. Но, судя по крикам, идет большая драка. Лучники высыпали на стены… Хотя они, кажется, не знают, куда стрелять.

Мстислав сам подошел к окну:

— Ничего не понимаю. До сих пор не могут справиться с троими?

— Один из троих — Глеб!.. — развел руками Святополк.

Мстислав нахмурился:

— Не надо нам было тогда убивать Аскольда. Сколько уже от того потерь! Сколько убытков!..

— Что сделано — то сделано, — как-то обеспокоенно произнес Святополк.

А Мстислав вдруг заметил:

— Вряд ли этот ублюдок знает Гомера… — потом, глядя во двор, спросил: — Ты что-нибудь понимаешь, Святополк? Ты что-нибудь видишь?

Тот покачал головой:

— Пока пыль не уляжется, трудно что-нибудь разобрать. Но кажется мне, шум стал громче.

Мстислав начинал распаляться:

— До сих пор не справиться с троими!..

— Один из троих — Глеб, — опять напомнил Святополк.

— Вот заладил! — вскричал князь. — Он что же, не человек? И его нельзя убить мечом?

— Простите, государь, — склонил голову Святополк.

Но князь уже опять расхаживал по трапезной, не в силах подавить волнение. Потом он распахнул дверь и крикнул:

— Эй, кто-нибудь!..

На зов прибежал старик-писарь. Он не мог сказать ни слова, только испуганно тряс козлиной бородкой.

— Что там внизу? — строго спросил Мстислав.

Писарь сразу зачастил:

— Не знаю, господин! Не знаю!.. Но двери на крыльцо открыты… А во дворе такой шум!.. Такой крик — страшно слышать!

— Почему двери открыты?

Старик молчал, челюсть его мелко подрагивала.

Тогда Мстислав велел:

— Пусть кто-нибудь принесет нам оружие.

Писарь тут же растаял в полумраке коридора.

Святополк вопросил из-за спины князя:

— Вы думаете, государь, нам придется сражаться?

— Я не знаю, — очень спокойно ответил князь; он как будто сам удивлялся своему внезапно наступившему спокойствию. — Оружие не помешает… Быть на большой охоте и хотя бы не подержаться за оружие — значит, не причаститься к охоте.

Тут старик-писарь принес два меча.

— Почему ты? — удивился Мстислав. — Где остальные?

Старик все еще дрожал как осиновый лист:

— Я не знаю, господин. Во всем доме никого нет, двери раскрыты. На дворе — сущий ад… И, кажется, они приближаются…

Мстислав и Святополк тревожно переглянулись.

— Хорошо, иди, — отпустил старика Мстислав.

Когда писарь ушел, они заперлись в трапезной.

— Не могу поверить, — сказал Святополк, — что дружина не справится с Глебом.

Молодой князь с сомнением посмотрел на дверь:

— Разве что прорвется случайно.

— И что тогда? — беспокоился Святополк.

— Тогда нам нужно немного продержаться, — Мстислав удивленно поглядел на киевлянина. — Святополк, я не узнаю тебя. Где твои спокойствие и рассудительность?… Мы продержимся немного — если что. А потом подойдет большая дружина. Там у нас человек пятьдесят.

Святополк был совсем мрачен и без всякого воодушевления держал меч:

— Дело в том, что большая дружина уже как будто подошла.

— Да? — обрадовался князь.

— Но ничего не изменилось. Они не смогли остановить Глеба…

— Все равно! Надо тянуть время! — воскликнул Мстислав и бросился к большому дубовому столу. — Давай-ка пододвинем это к двери.

Они подтащили ко входу в трапезную стол, на стол навалили лавки, табуреты и еще какую-то мелочь.

Мстислав посмеялся:

— Не слишком-то геройски мы себя ведем!

А Святополку было не до смеха:

— Ох, государь, я начинаю жалеть, что однажды уехал из Киева…

Мстислав хотел было что-то ответить, но здесь оба они услышали, что шум битвы стал много громче, — как видно, дрались уже в доме. Доносящиеся до слуха крики были страшны. От этих криков прямо-таки стыла в жилах кровь. Князь сумел пересилить страх, сказал:

— Быть может, нам открыть дверь и встретить Глеба с честью на пороге? Старый Владимир, отец мой, именно так бы и поступил.

Побледневший Святополк ответил:

— Что честь? Жизнь дороже.

И он удержал молодого князя за руку.

…Пока Глеб стряхивал с плеч разъяренных воинов, Волк и Щелкун пытались закрыть двери. Но это им не удалось. Дружина вламывалась в дом, как таран. В пылу сражения воины позабыли, что такое страх. Все будто обезумели от злобы, от вида крови, от бранных слов, изливавшихся потоком.

Рябой и с ним пять-шесть воинов сумели опередить Глеба и ощетинились мечами на лестнице, ведущей наверх.

Глеб прокричал:

— Опять ты!

Рябой ответил:

— Дальше не пройдешь!..

Тогда Глеб засмеялся:

— Одумайся! Было бы кого защищать! Они завтра съедят твоих детей…

— Ты умрешь! — Рябой, не подпуская Глеба, размахивал клинком.

Тогда Глеб ударил его ногой в колено. Рябой вскрикнул от боли и замер на мгновение. Этого мгновения Глебу оказалось достаточно. Глеб рассек Рябого от чела до чресел. Того не уберегли от страшного удара ни шлем, ни железные доспехи.

Не издав ни звука, Рябой рухнул на ступеньки. А побратимы его, видя, что с ним вдруг сталось, в страхе отпрянули в стороны. Они слышали про удар такой силы, но, похоже, видели его впервые.

Глеб, весь обагренный кровью, опять шел вперед. Дружинники пятились вверх по лестнице и еле успевали отбивать его секиру. Воины слышали сквозь шум битвы ее зловещее гудение. Гудение это все больше пугало их.

А дружина напирала сзади. Волк и Щелкун по-прежнему успевали прикрывать Глебу спину. Они дрались достойно. Щелкун бился молча, разил точно. А Волк — как варяжский берсерк — рычал и бесновался, и крутился на месте, и колотил, и тыкал мечом, и ударял ногами, и кусался, разбрызгивая пену изо рта. Вид его был ужасен и останавливал многих несмелых. Волк большей частью бил наугад, но поскольку перед ним стояла сплошная стена воинов, редкий удар его не достигал цели.

Со двора прибежали копейщики и метнули копья.

Одно копье просвистело над ухом Глеба и пробило насквозь бедро пожилого могучего дружинника. Тот мгновенно стал белее полотна и лишился чувств. Другое копье ударило в толстые кленовые перила и осталось так торчать. Древко упруго покачивалось. Глеб вырвал это копье и бросил его назад, в самую гущу воинов. Копье, брошенное с большой силой, произвело в рядах дружинников немалые опустошения.

Дружинники закричали на копейщиков, чтобы те не метали больше копий, ибо в неразберихе и давке копья больше вредили своим, нежели досаждали Глебу. Так же и лучники не могли применить свое грозное оружие и вынуждены были взирать на то, как побратимов их избивают, будто скот перед пиром.

Ступень за ступенью отвоевывал Глеб, валились бездыханные воины к его ногам. А он сталкивал их дальше вниз, порой поскальзываясь на их крови…

У Глеба уже была во многих местах изорвана рубаха. На плечах, на груди, на руках кровоточили раны. И секира его иззубрилась, и дребезжало надтреснутое древко.

А руки были красные от крови…

И вот лестница — кровавое побоище — осталась позади. Только двое крепких молодых дружинников кое-как сдерживали натиск Глеба. Но они уже сопротивлялись больше оттого, что им некуда было деваться, нежели из радения выручить Мстислава и Святополка. Эти двое медленно пятились по каменному коридору и вяло отражали выпады Глеба.

Глеб кричал им:

— Бросьте оружие! Я не трону вас.

Но они молчали, будто не понимали его, и не бросали мечей.

Коридор был узок. Волк и Щелкун здесь могли бы сдержать и тысячу храбрых воинов, равно как и те двое дружинников, укрепившись сердцем, могли бы с легкостью остановить великана Глеба.

В каком-то углу, не то нише, Глеб заметил — мелькнула тень. Глеб присмотрелся: на крохотной скамеечке у узкого, заложенного поленом окна-бойницы сидел старик. Он глядел на Глеба помертвевшими от ужаса глазами.

Глеб выбил ногой полено из бойницы. Сразу стало светлее.

Старик не двигался. Можно было подумать, что он умер.

Тронув его за плечо, Глеб спросил:

— Мстислав там? — он показал вперед по коридору, где стояли, тяжело дыша, два дружинника. — Я правильно иду?

Старик закрыл глаза и не ответил. Козлиная жиденькая бородка его мелко-мелко дрожала.

Глеб пошел вперед по коридору. Дружинники пятились, не поднимая больше мечей; потом они скользнули в другую нишу и остались там. Глеб, взглянув на них спокойно, прошел мимо.

Перед ним была дверь — небольшая, в рост человека, обитая крест-накрест полосами железа. Глеб попробовал толкнуть дверь ногой. Она оказалась запертой. Тогда Глеб навалился плечом. Дверь даже не скрипнула.

Глеб крикнул:

— Мстислав! Неужели ты прячешься?

Из-за двери не было ответа.

Глеб засмеялся:

— Старый Владимир очень огорчится, когда узнает, что сын его прятался, как женщина.

И он посильнее ударил секирой в дверь. Тяжелое лезвие перерубило одну из железных полос и впилось в древесину.

Глеб ударил и второй раз, и третий… Шум битвы позади него не стихал. Волк и Щелкун все еще сдерживали дружину где-то в начале коридора.

Глеб продолжал насмехаться:

— Мстислав, стыдись! Неужто ты лишь перед безоружным стариком герой?

Не было ответа. И крепка была дверь.

— Мстислав, ты искал меня! Вот я пришел! А ты заперся…

Глеб, широко размахиваясь, кромсал дверь. Одна за другой отскакивали перерубленные железные полосы, сыпалась на пол щепа, выскакивали дубовые клепки. Глеб уже видел через дыры часть трапезной, видел стол, подпирающий дверь изнутри. Вот он выломал еще одну доску и заметил наконец Мстислава и Святополка. Те, оглядываясь на дверь, пытались открыть окно во двор. Но окно это, возможно, никогда не открывали, и, сколько князь и киевлянин ни тянули за ручку, у них ничего не получалось.

Глеб смеялся и говорил обидные речи:

— Я думал, ты князь! А ты, как последний безродный челядин, убегаешь от боя.

Мстислав и Святополк помогали себе мечами: остриями клинков они поддевали раму. Однако древесина обламывалась, а рама и не думала открываться.

Тем временем Глеб все выбивал из двери доску за доской. Вот он уже просунул в дыру руку и сбросил засов.

Князь в испуге оглянулся и, оставив раму, изо всех сил ударил мечом по окну. С громким звоном рассыпались и полетели вниз разноцветные венецианские стеклышки.

Глянув на пустой двор, Мстислав возопил:

— Эй, кто-нибудь! Тащите лестницу…

Глеб, отталкивая ногой дубовый стол, слышал, что князю ответили какие-то женские голоса.

Мстислав глядел вниз свинцовыми злыми глазами, а девки-челядинки метались по двору в поисках большой лестницы.

— Живее! Живее!.. — поторапливал их и Святополк.

Когда князь и киевлянин в очередной раз оглянулись, Глеб уже стоял перед ними. Секира его — большая, окровавленная, выщербленная — была страшна. Мстислав и Святополк не в силах были отвести от этой секиры испуганных глаз; они как будто были заворожены секирой.

Глеб поднял ее.

Святополк, дико закричав, кинулся к Глебу; Святополк целил ему мечом в живот. Но секира была быстрее. Большой силы удар в голову остановил Святополка. Удар был нанесен сверху вниз, и так получилось, что острое лезвие отсекло у киевлянина лицо. Сам киевлянин упал в одну сторону, а лицо его, почему-то ставшее вдруг похожим на коровий блин, пало к ногам Глеба. В злой усмешке продолжали кривиться губы.

Мстислав при виде этого зрелища стал бледен как смерть. Бессознательным движением он ощупал свое лицо — на месте ли?

Глеб сказал:

— Я не успел спросить его про Анну. Но про Аскольда не забуду у тебя спросить.

Губы молодого князя дрожали. Он покосился на окно, за которым открывался двор; три переполошенные девицы все еще искали лестницу.

Мстислав тихо ответил:

— Анну он убил. Но ты убил его напрасно!.. Ты даже не представляешь, какая умная у него была голова… А ты эту голову — как орех!..

Глеб ответил:

— Я недавно встретил на дороге паломников. Вот они умны. А Святополк — коварная собака!

Звон мечей и яростные крики доносились из коридора. Шум этот был все ближе. Верно, Волк и Щелкун отступали все же под натиском дружины.

Искра надежды загорелась во взоре Мстислава. Он решил, видно, потянуть время, надеясь, что дружина выручит его.

Мстислав сказал:

— Ты напрасно пришел мстить мне, Глеб. Я не хотел убивать Аскольда. И я его не убивал. Это Корнил-десятник убил. Все видели…

Глеб горько усмехнулся:

— Я многих спрашивал. Никто не хотел убивать Аскольда. И Корнил говорил, что не хотел… Однако Аскольда все же убили. Не могу этого понять.

И Глеб опять поднял секиру.

Мстислав просил:

— Пощади! Я князь все-таки… Я господин твой…

Сверкало лезвие. Приближался шум. Мстислав косился на дверь…

— Пощади!.. Аскольд был стар, он пожил. А я молод… Я даже потомства еще не оставил…

Мстислав молил о прощении и все поглядывал на дверь. Все ближе звенели и скрежетали клинки. Глаза Глеба оставались холодны.

— Не убивай меня, Глеб. Старый Владимир тебе не простит…

При этих словах в трапезную вбежали, отбиваясь мечами, Волк и Щелкун. Их гнали дружинники, вооружившиеся палицами и копьями.

— Глеб! — крикнул Волк. — Мы не в силах сдержать копейщиков.

Глеб оглянулся.

Мстислав оттолкнул его и бросился к воинам:

— Дружина! Я здесь…

В два прыжка Глеб настиг его и, рванув за ворот шелковой рубахи, бросил на пол.

Мстислав упал навзничь. Он с ужасом взирал на могучего Глеба, вставшего над ним; и с надеждой глянул князь на дружину. Все больше и больше воинов прорывались в трапезную. Они теснили побратимов Глеба, они торопились…

И тут Глеб махнул секирой.

— Нет!.. — вскрикнул Мстислав и глазами, полными дикого ужаса и одновременно удивления, уставился на секиру, пробившую ему грудь и рассекшую сердце.

Кровь хлынула у Мстислава ртом. Взгляд его остановился.

Воины, в отчаянии вскричав, продолжали теснить Волка и Щелкуна. И только когда дружинники увидели, что Глеб новым ударом отделил голову Мстислава от тела, они остановились и опустили оружие.

Волк и Щелкун вытерли обильный пот со лба.

Все тяжело дышали, и долго никто не мог сказать ни слова.

Наконец кто-то из воинов молвил:

— Немало пролилось сегодня крови.

Другой воин ему ответил:

— Но виновники по-прежнему невредимы.

— Ты ошибаешься, — возразил ему Глеб. — Виновные мертвы.

И он указал на тела Мстислава и Святополка. Потом Глеб наклонился, взял за волосы голову князя и бросил ее в какую-то суму, что подобрал здесь же.

Все глядели на это действо, затаив дыхание. Какая-то девица показалась в разбитом окне и, увидев обезглавленное тело князя, вскрикнула, прикрыла рот рукой; челядинки отыскали наконец лестницу…

Воины стояли стеной, исподлобья смотрели на Глеба. Дышали тяжело.

Глеб, держа в одной руке суму, а в другой — секиру, пошел прямо на дружину. Воины безмолвно расступились. Никто из них и не думал продолжать битву.

Волк и Щелкун, настороженно озираясь, готовые отразить внезапный удар, последовали за Глебом.

Тонко и жалобно заголосила в окне девица.

Глеб остановился и сказал воинам:

— Вы хорошо дрались! Мне было очень трудно.

Потом втроем они спустились во двор, вывели из конюшни трех коней и, не седлая, выехали за ворота.

Один из дружинников тут сказал:

— То, что я слышал про этого Глеба, — сущая правда. Он сумасшедший. Страшный человек!..

А кто-то со знанием дела ответил:

— Он — Воин.

И они принялись убирать трупы.

Глава 20

На следующий день на рассвете Глеб, Волк и Щелкун подъехали к Чернигову.

Стражи только открыли ворота, и в город въезжали возы с лесом, камнем, веревками — в Чернигове постоянно велось при Владимире строительство, — шли мелкие торгаши, каждый со своей поклажей на плечах, купцы побогаче гнали целые обозы товаров; валил в город и разный бродячий люд — паломники, нищие, перехожие калики, погорельцы, беглые; были среди людей и наемники, ищущие себе господина.

Глеб спешился, а Волку и Щелкуну сказал в Чернигов не входить. И те отъехали в сторону, пустили коней пастись, сами же уселись под деревьями.

Стражи кое-кого обыскивали. Кто был с оружием, не пускали в город. У некоторых купцов осматривали товар; в обозах шарили между мешками — не припрятано ли что недозволенное; где-то заглядывали и в мешки.

Глеб вел коня в поводу, в свободной руке держал суму. А секира была припрятана под одеждой.

Рослый стражник с густой бородищей спросил какого-то человека:

— Что несешь?

— Медь несу. Кузнецу продать, — ответил заискивающе человек. — Часто здесь хожу. Неужели не узнал меня, Тит?

— Проходи, не задерживай! — обронил Тит, и коснулся плеча другого человека. — А ты что несешь, покажи…

— Воск несу. На продажу… А брат мой, вот, лыко несет…

С башни крикнули:

— Эй, Тит! Вон того проверь… Который коня ведет.

— Этого? — Тит издалека указал на Глеба.

— Да. Что-то рожа его мне знакома..

Волк и Щелкун насторожились, встали.

Глеб спокойно шел к воротам.

Тит уперся рукой ему в грудь:

— Стой, молодец. Что несешь? — и стражник кивнул на суму.

Глеб улыбнулся: — Я?

А улыбнулся Глеб так открыто и светло, так дружески, что стражник не мог не улыбнуться в ответ.

— Ты, ты, родной!..

Глеб протянул ему суму:

— Здесь голова…

— Что еще за голова? — усмехнулся Тит.

Глеб все еще протягивал суму:

— Голова. Усекновенная…

— Крестителя Иоанна? — пошутил Тит.

Глеб кивнул:

— Для царя Ирода!..

Тит хлопнул Глеба по плечу и засмеялся:

— Веселый ты человек! Выдумчивый. Люблю таких, — и стражник указал на суму. — Масло, должно быть, несешь?..

— Масло несу, — пожал плечами Глеб.

— Проходи, родной! Не задерживай, — Тит подтолкнул Глеба к воротам, а коня его хлопнул рукой по крупу; потом повернулся к башне и крикнул: — Это хороший человек, веселый — шутить любит.

С башни не ответили.

Войдя в город, Глеб опять взобрался на коня, медленно поехал по улицам. Глеб направлялся ко двору старого князя Владимира.

Копыта коня мерно постукивали о деревянную мостовую. Главная улица поднималась вверх. Там, на горе, стояли и хоромы княжеские, и красовался над Десною большой Спасский собор.

Проезжая мимо собора, Глеб придержал коня и перекрестился. До этих пор он всего-то крестился раза два или три, ибо чувствовал себя больше язычником, чем христианином. А теперь в душе, в сердце Глеба что-то переменилось. Быть может, перемены начались в тот день, когда Глеб заговорил с паломниками, или когда он увидел, как крестится Анна, или когда он воздвиг простенький крест на ее могиле, а может, после вчерашнего дня, после того кровопролития, что Глеб учинил в каменном доме князя Мстислава…

Проехав еще немного, Глеб стукнул кулаком в ворота, за которыми простирался широкий Владимиров двор. И ожидал Глеб, не сходя с коня.

Ворота скоро приоткрылись, выглянул страж — был он при шлеме и при дорогой кольчуге. Ощупал Глеба неприязненным колючим взглядом:

— Что тебе, молодец?

Глеб протянул ему суму:

— Передай старому Владимиру.

Стражник принял суму, взвесил ее в руке, спросил:

— Что тут?

— Князь знает. Скажи: из Гривны…

— Из Гривны? — страж сделал радостное лицо. — Значит, от Мстислава.

— От него, — усмехнулся Глеб.

Но страж не заметил этой едкой усмешки, открыл ворота пошире, пригласил:

— Зайдешь на кухню, мил человек? Покормим…

Глеб покачал головой:

— Нет, тороплюсь.

И, развернув коня, направил его под гору.

Старый Владимир принимал у себя гостя — богатого купца-латинянина. После обильной трапезы они, уединившись в любимом покое князя, заваленном книгами и свитками, беседовали о том о сем. В толмаче не нуждались, ибо Владимир, будучи искусным опытным воином, был еще и весьма премудр — искушен во многих науках и языках. И язык этого латинянина, как и шесть или семь иных языков, знал в достаточной мере, чтоб легко изъясняться на нем, — чем немало удивлял самого латинянина.

Князь расспрашивал гостя о его делах. А тот — тоже человек немолодой, опытный — о своих делах умалчивал, он все больше рассказывал о далеких западных странах.

— Неспокойные настали времена, — говорил латинянин. — А в неспокойные времена — как в мутной воде. Хищной рыбе — легкая добыча. А всякой мелочи отовсюду можно ждать смерть…

— Да, да, — соглашался Владимир. — Это верные слова! У нас в княжествах тоже полно смутьянов, ищущих легкой добычи. Многие видят цель жизни в престоле, а не в пути к нему. Я думаю, они ошибаются, ибо за целью не видят самой жизни…

— Поистине мудрые слова, — соглашался латинянин. — Я рад, что имею такого друга, из которого можно черпнуть мудрости. Мудрость из книг хороша, но она суха и как бы безвкусна. Совсем другое дело слышать мудрость из живых уст…

Князь со скромностью выслушал эти приятные слова. Потом напомнил:

— Но мы говорили о Папе Урбане…

— Да, государь!.. В Клермоне на церковном соборе Папа призвал всех благочестивых христиан — от королей до простолюдинов — отправиться в Святую землю. Призвал силой оружия спасать от неверных Гроб Господень. И обещал всем, кто отправится в поход, отпущение грехов и мирские блага, обещал простить им все долги…

Князь кивнул:

— И клич его услышали.

— О да! Говорят, желающих отправиться в поход было тысячи и тысячи. Они тут же в Клермоне дали обет… Какому-то счастливцу Папа сам нашил на одежду шелковый крест. И по этому примеру все стали нашивать на себя кресты: и благородные люди, и голытьба. Они шумели и праздновали несколько дней. Они стали называть себя крестоносцами…

— Крестоносцы… — задумчиво произнес князь, будто пробуя это слово на вкус. — Не очень подходящее название для такого грозного явления. Ведь это Христос нес крест на Голгофу. Христос страдал…

— Да, государь!.. Но молва есть молва. Ее не перешибешь. И не всегда можно объяснить простолюдину…

Здесь послышался стук в дверь, и латинянин замолчал.

В покой заглянул слуга:

— Господин, к вам гонец…

— Пусть подождет, — велел Владимир.

— Но он уехал уже. Оставил суму…

— Что за сума? — Владимир досадовал, что мешают такому интересному разговору.

— Не знаем, господин. Сума и есть сума. Крепко завязана. Гонец сказал, из Гривны…

Лицо князя прояснилось:

— Из Гривны, говоришь!.. Тогда я знаю, что там… Хорошо! Бросьте пока в угол в прихожей. Я после посмотрю…

Когда дверь за слугой закрылась, Владимир повернулся к латинянину:

— Нам помешал этот олух.

Гость вежливо осведомился:

— Может, наш разговор отложить? Может, этот человек сказал что-то важное? И у государя дела?..

Владимир улыбнулся:

— Нет-нет, мой друг! Этот человек — слуга. Он только что сообщил мне, что одним смутьяном в моих владениях стало меньше.

— Это хорошо! — улыбнулся в ответ гость.

Владимир напомнил:

— Мы говорили о крестоносцах… Что было потом, после собора в Клермоне?

— Они двинулись в путь… — латинянин кончиками пальцев потер седые виски. — Они продали все свое имущество, купили оружие и доспехи и пошли за монахом Петром Пустынником на восток. Говорят, что многие пошли в поход с семьями — с малыми, с грудными детьми… Трудно сказать, на что они надеются. Они, как видно, полагают, что Святая земля простирается за соседней их дому горой, а город Иерусалим — в пяти-шести днях пути…

— Конечно же, многие погибнут, — уверенно, со знанием дела сказал князь. — Тяготы похода — не для женщин и уж тем более не для малых детей. О чем думают их военачальники? Святая земля не близко.

— О да! Те дороги, по которым сейчас идут крестоносцы, говорят, сплошь усеяны могилами. Смерть так и косит их ряды. Быть может, от этого крестоносцы злы. В тех городах, что попадаются им на пути, они устраивают жестокие погромы. Убивают иудеев. А потом на костях их устраивают дикие оргии… Это очень страшно: темный необразованный разум в союзе с вседозволенностью. Горят безвинные города и деревни. А к крестоносцам пристают все новые толпы голытьбы. Ужасные вещи творятся под сенью креста. И мне кажется все это бессмысленным…

Владимир сказал:

— Не всегда мы можем понять смысл того, что творится сегодня.

— Да, — вздохнул латинянин. — Но льется так много крови… Многие города закрывают перед крестоносцами ворота. Говорят, крестоносцы берут некоторые из них штурмом. Они очень злы, голодны. Они очень спешат.

Владимир кивнул:

— Я знаю, как бывает в походах.

— Ваше счастье, государь, что земли, коими вы управляете, далеко в стороне от пути крестоносцев. Я побывал в одном городе, через который прошли они. Последний раз этот город выглядел столь плачевно во времена Аттилы…

Они долго еще говорили о крестоносцах.

Когда гость утомился, Владимир позвал служанок и велел им показать латинянину сад во дворе, потом кликнул кухарок и приказал готовить к обеду тридцать блюд. Князь хотел удивить гостя. Владимир отлично знал, что гость, возвращаясь в свои латинские земли, будет рассказывать всем, как его на Руси принимали. И от того, что он расскажет, в немалой степени будет зависеть, приедут ли в Чернигов торговать еще и другие богатые латинские купцы. А у них очень уж хорошие товары!..

Едва служанки увели гостя, едва удалились кухарки, Владимир крикнул:

— Эй, несите суму!..

Слуга тут же исполнил приказание, он, видно, все это время ждал под дверью:

— Вот она.

Старый князь все еще сидел на высоком резном стуле. Владимир взял из рук слуги суму и дернул за шнурок. Но шнурок не развязался. Князь дернул сильнее. Узел только крепче затянулся.

— Ах, как бестолково завязано, — посетовал Владимир. — Подай нож.

Слуга принес князю нож.

Разрезая шнурок, Владимир спросил:

— Из Гривны, говоришь?

Слуга поклонился:

— Человек сказал: из Гривны.

— Знаешь, что тут? — засмеялся Владимир.

— Откуда мне знать, господин?

— Здесь голова.

— Голова?.. — слуга вскинул удивленные глаза.

— Да, наконец-то эта голова. Мы за нею долго охотились… Мне даже пришлось обещать народу перед церковью, что эту голову мы насадим на кол.

— Должно быть, это голова очень дурного человека, — предположил слуга.

— Да, так и есть…

И старый Владимир открыл суму.

Слуга вместе с ним заглянул внутрь и оторопело отшатнулся. А князь вмиг побелевшими губами произнес:

— Глубокая сума. Плохо вижу. Дай-ка мне вон то блюдо.

— Серебряное?

— Давай… И… ты свободен.

Когда слуга с поспешностью вышел, старый князь откинулся на высокую спинку и закрыл глаза. По щекам его сбежали слезы. Владимир сидел так некоторое время, как бы еще более постаревший, обмякший, а потом, грозно сверкнув глазами, вытряхнул из сумы на серебряное блюдо голову сына своего Мстислава…

…Отъехав от Чернигова на два-три поприща, Глеб, Волк и Щелкун увидели при дороге большое раскидистое древо — старый-старый дуб. А в стволе Глеб приметил дупло, которое очень напоминало раскрытый в крике рот.

Глеб подъехал к дубу и, достав из-под свиты секиру с иззубренным лезвием и треснувшим древком, посмотрел на эту секиру напоследок, печально вздохнул и спрятал ее в дупло. Но дупло оказалось глубоким. Глеб слышал, как секира скользнула куда-то вниз, раздался тихий шорох, а затем… — знакомый заунывный звук, голос секиры, который Глеб знал с детства. Дупло это было, возможно, лишь с виду дупло. А под ним был глубокий колодец. Секира падала в этот колодец, как в бездну, и гудела все тише и тише… Глеб не слышал, как секира упала. Просто голос ее затих. Быть может, она и не достигла дна? Пришла из глубины прошлого, ушла в глубину бездны, безвременья… Говорили, ее выковал бог Волот. А был ли он?.. Глеб не мог сказать, видел ли он Волота наяву или тот к нему пришел в странном сне, в бреду. И сейчас, оглядывая свои руки, Глеб не мог сказать, была ли у него вообще «поющая» секира, а вся его жизнь — не видение ли, не игра ли это света и тени, не облачко ли, влекомое куда-то ветром, не звук ли, не голос ли той же секиры?

Кто скажет, что такое явь?..

Волк удивленно кивнул на дупло:

— Чудеса!..

Не вспоминая больше о секире, Глеб сказал:

— Я в великом долгу у вас, побратимы, но не знаю, как и когда тот долг заплачу, поскольку ухожу из сих мест. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: старый Владимир возьмется искать меня так, как не искал никогда.

Щелкун, взъерошив себе пятерней волосы, ответил:

— Нам тоже здесь оставаться не след. Все видели, как мы дрались плечом к плечу с Глебом.

— Куда вы пойдете? — спросил Глеб.

Волк оглянулся на дорогу:

— Вы оба знаете, что я в Киев иду. А зачем — сам не знаю. Наверное, чтобы не стоять на месте. Но еще говорят: Киев красив. Хочу на красоту полюбоваться.

— А ты, Щелкун?

Щелкун вздохнул:

— Пожалуй, и я в Киев пойду. Ведь говорят: кто Киева не видел — не видел городов…

Глеб обнял друзей и сказал:

— На этом месте мы и расстанемся, — и он показал вперед. — Видите развилку? Одна дорога уходит на юг. Это ваша дорога.

— А ты? — выдохнул Волк.

— Моя дорога другая — на запад.

— А куда она? Ухабистая… — Волк прищурил глаза, будто прицелился. — Самые ровные, самые прямые дороги ведут на юг.

— Говорил я недавно с паломниками, — припомнил Глеб. — Открытые простые люди. И сами они, и речи их пришлись мне по душе. Паломники эти звали меня в Царьград, а потом, может, и в Святую землю… Вот я и подумал сейчас: почему бы не сходить и не поклониться святыням христиан! — здесь глаза Глеба погрустнели, ибо он вспомнил Анну. — Пойду, наверное, за паломниками. Мне легко будет идти, ведь в здешних печальных местах я оставляю только могилы…

Волк спросил:

— Разве ты знаешь, какой дорогой пошли паломники? Как ты их теперь найдешь?

— Встречу каких-нибудь, — ответил Глеб. — К ним и прибьюсь. Все паломники — одно племя.

Щелкун с сомнением покачал головой:

— Ты, брат, не тот человек, который к кому-то прибивается. Ты из тех, к кому прибиваются.

Глеб пожал плечами:

— Значит, не буду одинок…

Так, разговаривая, они доехали до развилки и, еще раз обнявшись на прощание, расстались. Глеб поехал на запад, не оборачиваясь, а Волк и Щелкун, с сожалением оглядываясь на него, направили коней на юг.

Так часто бывает в жизни, что дороги разлучают друзей…

Часть вторая

КО ГРОБУ ГОСПОДНЮ

Глава 1

С холма на холм, от леса к лесу, мимо деревень и укрепленных городков бежала дорога. Дня через три пути Глеб уже ехал по землям, в которых прежде не бывал. И слава о нем — добрая ли, дурная ли — до этих мест не доходила. Леса здесь были гуще и выше, чем черниговские. И это Глеба очень удивляло, ибо он всегда считал, что выше и темнее черниговских лесов быть не может. Еще Глеб приметил, что чаще стало встречаться жилье: и совсем маленькие деревеньки, и большие села с церквями. Девушки в этих селах были хороши. Глеб ничего не мог с собой поделать — заглядывался на них. А местные женихи смотрели на него — на чужого — хмуро, иногда вызывающе. Эти люди не знали, кто перед ними, поэтому и были так смелы. А Глеб не обращал внимания на местных задир. Он думал, что на их месте, быть может, вел бы себя так же.

Просить милостыню, подобно тому, как просили ее паломники, Глеб не мог: он все же был воином — и по рождению, и по духу, и по имени. И это воинское подавить в себе не мог. Не получалось у Глеба смирение. Как видно, слишком молод и дерзок он был.

И отбирать у людей ничего не хотел. Не желал Глеб прийти к святыням разбойником и татем. Думал, и без того уже достаточно прегрешил. И столько пролил крови!.. Глеб нанимался к людям в работники. Кому-то помогал пни корчевать, кому-то — избу переложить, кому-то — выкопать колодец. И люди платили ему — кто на что был богат. Кто хлебом, кто сыром, кто рыбой. Девицы, так те, понятно, — улыбками и лаской… Хорошие хозяева, примечая силу Глеба, его хватку и сноровку, говорили ему остаться. Наверное, имели на него виды как на жениха; хотелось хорошим хозяевам иметь внуков-великанов, внуков-силачей. Но Глеб отказывался. Милым девицам говорил приятные слова, хозяев благодарил за хлеб-соль и продолжал путь на запад.

И так Глеб однажды выехал к Днепру.

Невольно залюбовался он этой великой рекой. Дух захватило. Стоял на крутом берегу, смотрел, смотрел… Плыли по волнам корабли.

Налюбовавшись рекой, Глеб задумался: как переправиться на другой берег? где найти перевозчика?

Тут и услышал он позади себя конский топот. По этому топоту судя, решил, что кто-то очень спешит. Обрадовался Глеб, что будет у кого спросить насчет перевоза. Места ведь эти были пустынны.

Выехал Глеб на середину дороги. Поджидал.

Скоро услышал, что не один всадник скачет. Это несколько насторожило Глеба. Он подумал: не разослал ли старый Владимир по дорогам погоню?

Но вот всадники показались из-за поворота. Глеб увидел, что их было двое. Когда всадники приблизились, Глеб узнал в них Волка и Щелкуна. Те, тоже узнав Глеба, уняли бег лошадей. И к Глебу подъехали уже шагом.

Волк, хитро улыбнувшись, сощурив зеленые глаза, сказал:

— Киев красив, но Царьград, говорят, еще краше!..

— Всем городам — царь, — добавил Щелкун, громко прищелкнув языком.

А Глеб сказал просто:

— Я рад, что мы опять вместе.

Тогда побратимы поведали ему о тех днях, что они провели в разлуке: как они повернули на запад, как расспрашивали у людей про Глеба. Но никто про Глеба и слыхом не слыхал. Говорили только, что проезжал верхом некий молодец, на девиц глазами постреливал, смущал. Говорили, проезжал работник хороший, жених завидный. Говорили, проезжал настоящий богатырь…

А Глеб ответил побратимам, что никому не назывался своим именем, поэтому никто в здешних местах не знает Глеба.

И побратимы рассудили, что Глеб поступил умно.

Так, переговорив, они поехали не спеша берегом реки — с холма на холм вилась тропинка. Они надеялись встретить какое-нибудь жилье и договориться о перевозе. Но жилье им все не попадалось, хотя места эти были очень удобные для того, чтобы здесь поселиться: торговые суда шли по реке караван за караваном. Волк, как бы со знанием дела, заметил, что тут можно выгодно торговать. Он, видно, кое-что понимал в торговле… Но побратимы не могли знать, что места эти были пограничные между княжествами и из-за этих удобных земель между удельными князьями то и дело возникали споры, иногда заканчивающиеся кровавыми распрями с последующими судами при киевском князе. Понятно, что люди боялись селиться в этих местах.

Наконец наши путники встретили какого-то человека на дороге, и тот им сказал, что совсем недалеко есть перевозчик, однако, сказал, этот перевозчик дорого берет, поскольку он один на всю округу. Человек посоветовал: проще докричаться до торговых судов, и купцы переправят путников на другой берег за весьма умеренную цену.

Глеб было призадумался, но Волка и Щелкуна, на удивление, не смутил разговор о деньгах. Волк и Щелкун сказали, что Днепр вон как широк, — и пока до купцов докричишься, голос сорвешь.

Человек тот встречный пожал плечами и пошел своей дорогой. А Волк и Щелкун потянули Глеба к перевозчику.

Они теперь легко отыскали перевозчика: тот недалеко от берега удил рыбу с лодки.

Перевозчик был старый, но очень крепкий широкоплечий человек. И лицо у него было умное; занимаясь перевозом, всякого народа он повидал.

Перевозчик действительно, как и говорил тот человек, назвал очень большую цену. У Глеба в руках таких денег отродясь не бывало. Поэтому не удивительно, что Глеб разозлился. Он подъехал к самой реке и позвал перевозчика:

— Подплывай поближе, мы сейчас заплатим тебе.

Однако перевозчик и не думал подплывать. Он смекнул, что эти молодцы — не простые крестьяне и с ними лучше не ссориться. И он сбавил цену наполовину.

Глеб оглянулся на побратимов, а те кивнули и достали гривну серебра. Перевозчик просил половину гривны.

Увидев, что у этих людей есть, чем заплатить, перевозчик погнал лодку к берегу. Но он был очень недоверчив и не выпускал из рук тяжелого весла, готовый ударить им любого, кто станет ему угрожать.

Щелкун положил гривну на камень и достал меч, чтобы разрубить ее. Тогда перевозчик, увидевший, что у людей этих есть мечи, еще сбавил цену вдвое. И Щелкун отрубил ему четверть гривны.

Перевозчик, как видно, уважал вооруженных людей.

Лодка у него была небольшая, поэтому переправлять он мог только по одному всаднику. А Днепр был широк, поэтому переправа заняла полдня.

Когда Глеб и побратимы оказались наконец на другом берегу, уже вечерело. Перевозчик угостил их рыбой, отломил им хлеба и отправился обратно к восточному берегу.

А Глеб спросил у побратимов:

— Откуда у вас серебро?

Тогда те показали ему три целые гривны и одну обрубленную. И рассказали, что на пути к Киеву нагнали какого-то всадника, у которого конь повредил ногу. Разговорились с этим человеком. Он оказался из дружины князя Мстислава.

Узнав об этом, Волк и Щелкун поссорились с дружинником и крепко побили его в кустах. А в переметных сумах нашли эти четыре гривны. Побитый дружинник сказал, что гривны брать нельзя, ибо принадлежат они не кому-нибудь, а самому черниговскому князю — старому уважаемому Владимиру, и посланы Мстиславу за голову Глеба. Волк и Щелкун, очень этим заинтересовавшись, спросили: коли гривны посланы Мстиславу, почему же гонец везет их совсем в другую сторону — к Киеву? Гонец не хотел отвечать. Тогда Волк пригрозил ему, и тот признался: подъезжая к городку Гривне, он узнал о гибели Мстислава и решил, что серебро теперь вряд ли востребуется, а ему, гонцу, очень даже может на что-нибудь сгодиться. На что Волк и Щелкун ему ответили: серебро, назначенное за голову Глеба, вернее всего следует отдать этой самой голове…

— Разве мы поступили нечестно? — вопросил Волк.

А Щелкун так рассудил:

— С какой стороны ни смотри, а выходит, Глеб, серебро это твое.

Глеб подумал и не нашел, как возразить. Ему даже понравилось, что он вдруг стал богачом.

И Глеб сказал:

— Не помешает нам серебро в дороге.

Они запекли рыбу на угольях и, поделив ее по-братски, съели. Потом прямо на берегу легли спать.

Большими и малыми дорогами и тропами скакали они на запад. Переправились уже через несколько рек и речек, объехали кругом много болот.

Так в пути без особых происшествий провели Глеб и побратимы несколько дней. В некоем большом селе купили за серебро красивую добротную сбрую; набили снедью переметные сумы; выторговали доспехи из толстой кожи.

Совсем стали похожи на гонцов какого-нибудь князя. В крупных городках, в кои случалось им заезжать, так и выдавали себя за гонцов.

А однажды в густом лесу подверглись нападению разбойников. Но тем не поздоровилось: когда Глеб, Волк и Щелкун разозлились, разбойники едва ноги унесли. С князьями же и их дружинами наши путники избегали встречаться.

Далеко уже отъехали от земель черниговских, а все еще слышали в селах русскую речь — большие пространства занимал народ.

Как-то встретили побратимы одного человека, который отсоветовал им ехать на запад. Он сказал, что в землях волынских свирепствует мор. Потом еще и от других людей слышали то же самое. Но не сворачивали.

Однако оказалось, что страшная болезнь косит людей уже не только в волынских землях. Стали вдруг попадаться Глебу и побратимам мертвые деревни: в одних люди вымерли и лежали непогребенные у себя в домах и во дворах, а из других деревень просто-напросто ушли.

Тогда решили побратимы, и вправду, свернуть, здраво рассудив, что дорога — дорогой, а жизнь дороже. И повернули они на юг. Но и на юге был тот же мор. И те же встречались мертвые деревни. Что тут было делать! Не возвращаться же назад…

В деревнях, если встречали кого живого, от такого человека ничего не брали: ни еды, ни воды. Боялись заразы и предпочитали лучше мучиться от голода и жажды, нежели терзаться сомнениями: заболел ты или нет.

Весьма скоро приуныли побратимы.

А тут вдруг встретилась им кузница при дороге. Сам кузнец, как видно, давно умерший, вспухший и безобразный, лежал у колодца. Одичавшие, разжиревшие, ленивые псы глодали ему ноги.

Глеб вошел в кузницу и сделал три жаровни. Потом он пережег дрова в уголь и этим углем наполнил жаровни. Побратимы внимательно смотрели, как он все делает.

Глеб сказал:

— Говорят, дым убивает заразу.

Когда они покинули кузницу и снова углубились в лес, Глеб велел друзьям сорвать побольше можжевеловых веток. Эти ветки они мелко наломали и положили на уголья. От жаровен повалил изрядный дым.

Теперь уже, окутанные дымом, побратимы без особых треволнений ехали по дороге. Каждый держал жаровню перед собой на луке седла. От дыма глаза у всех были красны, а лица стали серыми.

Поистине побратимов со стороны можно было принять за дьяволов. Но они не очень-то пеклись сейчас о своем внешнем виде.

Деревню за деревней проезжали они и везде встречали одну и ту же печальную картину. Царство смерти было кругом. И смерти этой было так много, что путники наши однажды перестали ей поражаться, а в конце концов и вовсе не стали замечать.

Но как-то, отъехав довольно далеко от одной из деревень, они завидели на дороге девочку. Ей было на вид лет одиннадцать-двенадцать. Девочка лежала головой на запад и была как будто мертва, а позади нее на пыльной дороге тянулся длинный след.

Щелкун сказал:

— Я давно замечал этот след Ребенок ползет от самой деревни, — не спешиваясь, Щелкун заглянул девочке в изможденное бледное лицо и добавил: — Вот женщины! Как выносливы… Быть может, она даже жива. Пока еще. Но явно — она уже не жилец.

И всем троим стало очень жаль эту несчастную девочку.

Они стояли над ней некоторое время и смотрели на ее спутанные русые волосы, на худенькие в синих пятнах руки и ноги.

Ветра в этот час не было, и дым от жаровен поднимался столбом.

Глеб спешился, склонился над девочкой.

Волк спросил его:

— У нее, погляди, рот открыт или нет?

— Открыт, — ответил Глеб.

— Это плохо! — покачал головой Волк. — А язык, скажи, вывалился или нет?

— Нет, язык не вывалился.

Волк тут как бы встрепенулся:

— Тогда, возможно, она еще жива.

Глеб кивнул:

— Мне кажется, она дышит.

И он стал водить над девочкой дымящей жаровней и поддувать дым так, чтоб он стелился над землей.

Потом Глеб сказал:

— Если она сумела отползти так далеко от деревни, то, возможно, найдет силы и выжить. Не все же помирают от этой заразы…

— Вряд ли! — заметил Щелкун. — Посмотри, глаза у нее закатились и мелко дрожат. Это уже смерть. Мы не сможем помочь ребенку, даже если очень захотим.

И Волк сказал:

— Мы здесь время теряем и рискуем сами заразиться. Таких умирающих и умерших детей мы уж видели сотни. Что нам этот ребенок!..

Но Глебу отчего-то стало очень жаль девочку. Быть может, его удивило, что она, умирающая, сумела проделать ползком такой длинный путь. А еще Глеб был упрям, и ему пришелся по душе ребенок, упрямо борющийся со смертью. К тому же он вспомнил про Анну — та рассказывала, что тоже ребенком ползла по дороге во время мора.

И Глеб легко, будто пушинку, поднял детское тельце на руки и взобрался в седло. Друзья передали ему его жаровню, и Глеб, окутывая девочку клубами дыма, медленно поехал вперед.

Друзья его переглянулись и поехали следом. Они долго молчали. Потом Волк сказал:

— Мне тоже жаль эту девочку, но у нее, действительно, уже закатились глаза. И это конец. Однако еще больше я жалею нас, когда подумаю, что и наши ноги будут обгрызать бешеные собаки.

Глеб не ответил.

Щелкун сказал:

— Ты с ней только намучишься, Глеб! Ты напрасно поднял ее с дороги. Что уж свершилось, обратно не воротишь!.. А девочку эту ты везешь, поверь, только для того, чтобы к вечеру закопать где-нибудь. Ей это все равно.

Глеб взглянул на них равнодушно и продолжал путь.

Друзья переглянулись:

— Вот упрямец!.. Мы заразимся и все умрем.

Тогда Глеб ответил им:

— Мы сильные…

А Щелкун поднял глаза к небу:

— О, сколько сильных ныне вдоль дорог лежит!.. И они молча продолжали путь.

Глава 2

Вопреки предсказаниям побратимов девочка к вечеру не умерла. Глаза у нее, действительно, время от времени закатывались, и веки мелко дрожали, тело бывало бил озноб и прокатывалась жестокая судорога — и тогда девочка издавала стон, — но она держалась. И Глеб все более убеждался в том, что не ошибся, подобрав ее. А когда он размочил в соленой воде хлеб и покормил девочку через берестяной рожок, ей определенно стало лучше, дышать она стала ровнее. Потом едва заметно порозовели ее щеки, и она открыла глаза.

На это чудо оживления побратимы смотрели удивленно и помалкивали. Видно, тоже начинали верить, что девочка выживет.

Сначала глаза девочки не выражали ничего. Она, хоть и открыла их, но все еще как бы была без сознания. Потом в глазах появилось удивление, за ним — испуг, непонимание. Девочка смотрела то на Глеба, то на друзей его, лица которых были не самыми пригожими, особенно у Волка, — ведь он любил оскаливать зубы, хотя, наверное, был когда-то добрейшим человеком. Девочка скорее всего плохо помнила, что с ней произошло, и явно боялась людей, окружавших ее.

Глеб дал ей кусок хлеба и сыр. Девочка жадно, в мгновение ока проглотила еду.

Глеб и побратимы, глядя на нее, улыбнулись. Девочка неуверенно улыбнулась в ответ. Она начинала приходить в себя.

Побратимы подвесили над костром медный котел, вскипятили воду и приготовили душистый отвар из корней шиповника. Девочка пила и пила. С наслаждением, обливаясь потом. Побратимы никогда не видели, чтобы кто-нибудь так много пил.

Глеб спросил девочку:

— Как зовут тебя?

— Мария… — она посмотрела на него так, будто ждала, что он еще ей что-нибудь даст.

Он дал ей еще хлеба и соли. И сказал:

— Ешь понемногу — как птичка. Кто голодал, тому нельзя сразу много есть.

Но девочка не послушала его совета и, почти не прожевывая, проглотила хлеб.

Глеб улыбнулся и больше ничего не дал ей.

Потом они легли спать. Девочку укрыли стеганой попоной. Глеб некоторое время приглядывал за девочкой, — как она спит. Сначала сон ее был беспокойный, она даже бредила, но после полуночи притихла. И Глеб сам крепко заснул. Под утро почувствовал, что кто-то жмется к его спине и скулит, как собака. Глеб открыл глаза. Это Мария переползла к нему поближе и грелась от его спины. Костер к тому времени уже погас.

Глеба очень растрогало то, что девочка перебралась к нему. Растрогало до слез. И он очень удивился тому, что глаза его увлажнились.

Глеб посмотрел на побратимов.

Щелкун крепко спал, а Волк сидел в сторонке и слушал тишину…

Утром недалеко от того места, где они остановились, Глеб обнаружил дерево с очень большим дуплом. В дупле скопилось много дождевой воды. Глеб подумал, что эту воду можно использовать. Он раскалил в костре несколько крупных камней и бросил их в дупло. Потом сказал девочке лезть в дупло и мыться. Что та и сделала.

Пока девочка мылась, побратимы удивлялись выдумке Глеба.

Мария была еще очень слаба, и Глеб помогал ей помыться и постирал ее одежду.

Купание пошло девочке на пользу, и когда она «вышла» из дупла, побратимы едва ее узнали. Она, хоть и была бледна, худа и глаза ее запали, оказалась очень красивой девочкой. Когда Мария, завернувшись в свиту Глеба, обсохла у костра, все увидели, что у нее пышные русые волосы.

Волк ей подмигнул:

— Да ты, я погляжу, красавица!

Щелкун тоже залюбовался ею:

— Выходит, Глеб подобрал на дороге сокровище!..

А девочка смотрела на них серьезно, на Глеба же — просительно. Она хотела есть…

Три дня пробыли они в этом месте. И Мария заметно окрепла. Она уже не ползала, а могла без поддержки пройти несколько шагов. Правда при этом ее сильно качало.

На четвертый день Глеб и побратимы снова разожгли свои жаровни и отправились в путь.

Марию Глеб посадил на коня перед собой. Они ехали и разговаривали о том о сем.

Глеб говорил девочке:

— Вот, посмотри, Волк, — и он показывал на Волка, а тот при этом жмурился, будто был под ярким солнцем, хотя небо в тот день затянуло облаками. — Он очень добрый, Мария. Ты не гляди, что у него лютые зеленые глаза и острые белые зубы. Сердце у нашего Волка мягкое.

— Да, — отвечала девочка. — Я не раз видела, что он не спит, охраняет нас ночами. А вначале я пугалась его.

Затем Глеб показывал на Щелкуна:

— А вот Щелкун…

— Да, я уже знаю, — говорила Мария. — Я заметила, он по-особому прищелкивает языком.

— И не только этим он славен, — поведал Глеб. — Ты не поверишь, однажды он съел живую мышь.

Щелкун глядел на пасмурное небо. Глаза его в это время были серые. Он делал вид, что не слышит, о чем сейчас говорят Глеб и Мария.

А девочка с любопытством оглядывалась на Щелкуна:

— Мышь? Живую? Съел? Как это?..

Глеб тоже оглянулся:

— Как это было, Щелкун, расскажи?

Щелкун ухмыльнулся:

— Очень просто. Когда я ее начал жевать, она еще пищала. Но когда затрещали на моих зубах косточки, писк прекратился. Что еще?.. Мне больше нечего сказать, — и он сделал страшное лицо.

Но Мария не испугалась. Она как будто вообще не поверила Щелкуну.

Глеб сказал:

— А еще наш Щелкун понимает язык зверей и птиц. Он умеет читать следы на траве, на песке, на снегу и даже на воде…

Девочка посмотрела на Щелкуна с уважением.

А Глеб вдруг попросил ее:

— Расскажи, Мария, как случилось, что в вашу деревню пришел мор.

Мария вздрогнула:

— Явился страшный больной человек и упал возле нашего дома… — девочка замолчала.

— И что?

— Его закопали за околицей. И сразу стали болеть. А ночью умер мой маленький брат. И в других домах дети, потом старики, потом мой отец, потом еще и другие люди. Еще и еще… — у девочки слезы полились в два ручья. — На это страшно было смотреть. Когда умерла вся моя семья, я убежала. Мне было страшно…

— Конечно, страшно, — глухо прорычал Волк.

Но Мария покачала головой:

— Страшно не оттого, что умирали родичи. Их мне было очень жаль… Страшно было из-за другого. Тот человек, которого закопали за околицей, вдруг выполз из могилы и поедал мертвых… Он посмотрел на меня, и я убежала.

— Это был не человек, — рассудил Щелкун — Я знаю, это был злой дух болезни.

У Марии в глазах зажглись восторженные искорки:

— Мне было легко от него убежать. Я вдруг стала невесома. Я, как птица, летела по небу, а тот, со страшными глазами и чавкающим ртом, гнался за мною по земле. Как ему было меня догнать?

— Ты ползла по дороге, — сказал ей Глеб. — На дороге мы подобрали тебя.

Но Мария не поверила:

— Нет, я видела птиц. Трех больших птиц. И полетела с ними…

— А потом? — с улыбкой любопытствовал Щелкун. — Потом ты проснулась у костра?

Мария посмотрела на него с сожалением, как на слепого:

— Нет. Мы долго летели вместе. Потом я ослабла, и птицы оставили меня в каменном гнезде. А сами полетели дальше… Но потом они вернулись. Я к тому времени уже была сильна.

Волк посмотрел на девочку удивленно:

— Ничего не понимаю. А куда полетели птицы?

Мария пожала плечами:

— Кажется, на юг. Там они бились с другими птицами. В небе летало много перьев…

Волк усмехнулся:

— Ты выдумала все. Или рассказываешь нам свой сон.

Мария бросила на него обиженный взгляд:

— Я никогда не выдумываю. Всегда говорю, что вижу.

Щелкун нагнулся к уху Глеба и шепнул:

— Я думаю, она еще не в себе. Это болезнь в ней говорит…

Глеб посмотрел на него задумчиво и сказал:

— Когда-то я знал одну женщину… У нее были такие же длинные тяжелые волосы, как у Марии. Эта женщина говорила странные вещи… Ее называли колдуньей, потому что многое из сказанного ею сбывалось.

Щелкун и Волк задумались, потом просили Марию:

— Скажи еще что-нибудь.

— Про что? — не поняла девочка.

— Хотя бы про тех птиц.

Мария пожала плечами:

— Они улетели, я сейчас не вижу их. Я вижу вас.

— А тот человек? Дух…

Глаза Марии округлились от испуга:

— Он очень страшный. Ходит по деревням и умирает. То у чьего-то дома умрет, как возле нашего, то свалится в колодец и утонет. Его закапывают, а он каждый раз выползает из могилы… И все начинают тоже умирать.

Глеб попросил:

— Не надо, братья, напоминать об этом. Она ведь ребенок. Настрадалась. Хоть в мыслях пусть отдохнет.

Волк и Щелкун замолчали.

А Мария посмотрела на Глеба благодарно. Не такой уж и ребенок она была.

Долго ехали в полном молчании. Наверное, все думали об этом разговоре.

Дымили над дорогой жаровни.

Девочка эта, действительно, была необычная. Глеб видел, как ночью она проснулась и, лежа неподвижно, долго смотрела в ясное звездное небо. Потом Мария заметила Волка в стороне, который опять сидел и слушал тишину. Она пошла к Волку, и они о чем-то шептались до утра. Причем Волк… плакал.

Глеб был очень этим удивлен.

А утром Глеб увидел, что Волк обходится с Марией не только с почтением, но даже и с каким-то трепетом.

И Глеб не утерпел. Улучив момент, когда они остались с Волком наедине, Глеб спросил:

— О чем вы шептались с Марией этой ночью?

Волк вмиг переменился в лице, — как бы тоска его пронзила, черная, неизбывная. Волк отвернулся. Но все же справился с собой, и лицо приняло обычное выражение.

Волк ответил:

— Мария говорила, что видела моих детей. Там…

— Где видела? — Глеб помнил, что детей Волка давно нет в живых.

— Там… В небе. Среди звезд, — глухо говорил Волк. — Она рассказывала мне, какими они стали… Она рассказывала, а я угадывал в ее словах: они стали очень похожи на мать. Мария подробно описывала, как они выглядят. Слушая ее, я как будто сам повстречал своих детей, — Волк отвернулся и смахнул слезу. — Мария говорила, как им там, на небесах, хорошо. У них вдоволь еды и красивой одежды. Они гуляют на какой-то лужайке, собирают цветы, плетут венки.

Глеб посмотрел на Волка с сочувствием:

— Никогда бы не подумал, что можно увидеть все это.

— Да, но теперь я верю ей, — вдруг разволновался Волк. — Я и сам порой… сижу в ночи, слушаю тишину и, мне кажется, слышу голоса своих детей. А Мария говорит, что они с небес взирают на меня и кричат мне — хотят поддержать в трудное время. Я много раз это слышал сам. А Мария… не могла же она угадать!.. Значит, все так и есть. Правда.

Глеб покачал головой:

— Невероятно!..

Волк посмотрел на него как-то светло, не по-волчьи:

— И еще она сказала…

— Что?

Волк улыбнулся:

— Ты не поверишь, Глеб. Она сказала, что любит тебя…

Глеб вскинул брови:

— Любит? Она же ребенок!.. И знаем мы друг друга от силы несколько дней.

— Это ничего не значит. Мария говорит, что любит тебя давно. Быть может, с самого рождения… Она видела тебя в колодце.

— В каком колодце?

— Говорит: в колодце, среди звезд. Вы ехали вдвоем на коне.

Глеб не знал, что сказать. Мария была необычная девочка.

Глава 3

Они забирали все к югу и к югу и наконец вошли в земли, в которых страшный мор не свирепствовал. Жаровни выбросили за ненадобностью. Проезжая по деревням и селам, поражались их многолюдью — отвыкли уже видеть стольких людей сразу.

В одном большом селе, увидев церковь на холме, Глеб сказал побратимам:

— Надо бы войти в этот храм и поблагодарить Господа, что уберег нас от смерти.

Побратимы сказали:

— Вот не думали мы, что ты набожен. А думали мы, тебе капище милее церкви.

Глеб и сам признал:

— Я изменился как будто с некоторых пор.

А Мария сказала:

— От церкви исходит свет. Разве не понятно?..

Это были весьма разумные слова для девочки ее лет.

Они все спешились и, привязав коней к коновязи, вошли в храм.

Здесь царил полумрак. Какие-то люди молились коленопреклоненные, горели свечи. Слышался запах ладана.

Глеб прочитал молитву, которую помнил с детских лет, потом поклонился иконам. Крестился он не очень умело. Гораздо увереннее чувствовал он себя с мечом в руке, нежели со свечкой перед иконой. Поэтому не очень-то задерживался в церкви.

Зато Мария, заметил Глеб, оказалась очень набожна. Девочка молилась и плакала. Глеб сначала подумал, что плачет она по своим умершим родителям и родственникам, но потом увидел, что слезы ее восторженные и улыбка блуждает на устах. Мария как будто разговаривала с самим Богом.

Глеб оглянулся на икону. Бог, который только что смотрел на него строго, сейчас как будто улыбался Марии. Это очень поразило Глеба. Он вспомнил идолов на капище. Те всегда были одинаковы — холодны, мертвы, как мертвы были предки. А у Бога христианского были умные живые глаза.

Выходя из храма, Глеб узнал в молящихся людях тех четверых паломников, каких встретил однажды на дороге, — Иоанна, Матфея, Луку и Марка. Паломники тоже узнали его. Закончив молитву, они вышли за Глебом наружу.

Иоанн сказал:

— Мы не думали встретить тебя здесь. Но иной раз поражаешься: как быстро всходят посеянные семена.

Глеб ответил:

— Не буду скрывать, меня смутили ваши речи. И некая неодолимая сила ведет меня сейчас. Я не знаю еще: хорошо это или плохо. Я просто иду.

Матфей сказал:

— Не сомневайся: это хорошо. Ибо сила, влекущая тебя, есть Бог. Иди, не останавливайся. И придешь, куда должен прийти, — Бог знает. А ты будешь в согласии с собой.

Глеб кивнул:

— Да, это очень мне нужно. Ведь я совершил много зла. Хотя, быть может, не по своей воле…

— Все в воле Божьей, — сказал Лука. — Ты грешишь, если думаешь иначе. Совершение зла — разве не искушение, с которым ты не справился? И разве ты уже не наказан за это?..

Глеб пожал плечами и обратился к Марку:

— А ты ничего не скажешь мне?

— Аминь! — скромно сказал Марк. — Ты уже задумался, ты ищешь. Значит, обретешь. Только с пути не сходи. Я говорю не об этом пути, — он показал на дорогу, — а об этом, — и он дотронулся Глебу до лба.

Тут вышли из церкви Волк и Щелкун. С ними была Мария. Щеки ее блестели от слез.

Волк с любопытством поглядел на паломников — худых, сутулых, оборванных и босых людей со смиренными лицами, и сказал Глебу:

— Охота тебе водить хлеб-соль с такими оборванцами!

Паломники промолчали. Они привыкли сносить и не такие обиды.

А Глеб ответил:

— Мне доводилось встречать на дорогах многих богачей, но никто из них не сумел сказать ни слова, какое могло бы запасть мне в душу.

Паломникам пришелся по сердцу такой его ответ. И они опять звали Глеба присоединиться к ним. Говорили, чтобы он отдал своим друзьям меч и коня, чтобы променял на старую хламиду свою красивую одежду и пошел бы пешком, испрашивая подаяния, размышляя о месте своем под Богом, угнетая постами, лишениями, а то и веригами собственное грешное тело…

Однако не в силах был воин отказаться от меча, доспехов и коня, как молодость не в силах была отказаться от красивых одежд.

Поблагодарив паломников за наставления, Глеб сказал им на прощание:

— Пусть прорастают те семена, о которых вы говорили. Посмотрим, что из этого выйдет. Сегодня мы встретились случайно, — быть может, потому, что идем одной дорогой. И я не могу поручиться, что однажды сам не начну разыскивать вас.

На этом они и расстались. Глеб и побратимы сели в седла и пустили коней по дороге на юго-запад. А паломники смотрели им вслед.

Глеб сказал Волку:

— Напрасно ты обидел этих людей.

Волк огрызнулся:

— Не люблю смиренных. Не люблю тех, у кого голос тих.

— Наверное, потому что сам не такой, как они. Но ведь люди могут быть разные. Не следует ко всем относиться одинаково.

Волк сказал:

— Человек, как и волк, должен уметь постоять за себя…

— А ты всегда умеешь постоять за себя?

Волк кивнул:

— Был ли бы я в ладах со своим сердцем, если б однажды не стал волком?..

Удивительно, у этого человека были очень белые, большие и острые зубы. И глаза у него были поистине волчьи.

Глава 4

Глеб и побратимы забирали все к югу и к югу, оставляя волынские земли, в коих был мор, по правую руку, а престольный Киев-град, в коем черниговский князь мог их еще поймать, ибо имел там немало своих людей, — по левую.

Любопытно было побратимам видеть новые земли.

Волк говорил:

— Только дорога приносит покой моей душе.

Мария хорошо переносила дорогу. Она уже достаточно окрепла и не была столь худа, как в тот день, когда ее подобрали. И не была столь печальна. Это известная истина: дети скоро забывают печаль.

Мария, сидя на коне впереди Глеба, совсем освоилась со своим новым положением. Седло Глеба — теперь был ее дом. Мария без умолку, как птичка, щебетала. То она выспрашивала у Щелкуна про повадки зверей, то с Волком говорила о его далекой северной родине. Когда Глеб иной раз умерял ее любопытство, девочка недовольно фыркала, на некоторое время замолкала, потом не выдерживала и снова начинала щебетать. Кое-что рассказывала о себе.

Глеб как-то спросил ее:

— Часто ли видятся тебе сны, какие можно было бы назвать вещими?

Мария без раздумий ответила:

— Это вовсе не сны. Я просто вижу, что есть.

— А как видишь? — спросил Щелкун. — Глазами?

Девочка пожала плечами:

— Вижу и все!.. Где-то внутри…

— Не понимаю, — говорил Волк.

Чего они хотели добиться от ребенка?

Мария рассказала им, как впервые ощутила, что она не такая, как все, и познала свое «внутреннее око»… В их деревне пропал ребенок. И его искали дней семь. Но не нашли. Кто-то из людей при Марии горько посетовал: «Не найти нам нашего малыша. Нет его в живых — это ясно!». Тут Мария как бы увидела этого ребенка: он, неподвижный, смотрел вверх и будто тянул вверх руки, а вокруг него плавал большой сом. И Мария сказала: «Поищите в пруду». Люду пошли к пруду, ощупали шестами дно и вытащили утонувшего ребенка… С тех пор Марию расспрашивали о многом. Но она не всегда могла ответить, ибо «внутреннее око» ее порой бывало закрыто.

Выслушав этот рассказ, Глеб заглянул в глаза Марии, словно эти глаза и были тем ее «оком». Глеб увидел большие, синие, немного тревожные — совсем не детские — глаза. Настолько не детские, что Глебу даже стало не по себе. Из девочки-нескладухи на него смотрела умудренная жизнью прекрасная женщина…

Однажды путники заметили, что леса вокруг них поредели. И не было видно холмов. Земля стала ровная, как стол. Через день-другой и редколесье осталось позади. Взорам открылась бескрайняя степь.

День был жаркий. Воздух над землей дрожал. Высоко в небе заливался трелью жаворонок.

Теперь ехали на юг, потому что справа им преградила путь какая-то река. Воды реки были медленные, серо-зеленого цвета. И броду путники, конечно, не знали. Всюду, где пробовали войти в реку, было глубоко.

Так ехали до вечера.

Когда солнце уже садилось, Волк заметил троих всадников. Те ехали с востока к реке и были еще далеко.

Волк показал побратимам на всадников:

— Кто это? Смотрите…

Глеб сказал:

— Они еще не видят нас. Солнце слепит им глаза.

Щелкун заметил:

— Спешат к реке. Лошади их хотят пить.

Тут Глеб велел Марии пересесть к нему за спину, вынул из ножен меч и положил его к себе на колени. От глаз побратимов не укрылись его приготовления.

Волк и Щелкун одобрили:

— Да, здесь чужая земля.

И тоже достали мечи.

Потом, развернувшись, поехали навстречу неизвестным всадникам.

На некоторое время они потеряли всадников из виду, поскольку спустились в низину, заросшую кое-где кустарником. Низину эту, как видно, промыли паводки.

Когда же побратимы выскочили из этой низины-балки, то всадники оказались прямо перед ними. Получилось так, что Глеб, Волк и Щелкун появились перед всадниками внезапно, будто выросли из-под земли. Лучше и придумать было невозможно, ибо незнакомцы растерялись и на всем скаку остановили коней.

Это были половцы. Глеб узнал их по смуглым лицам, по одеждам из кож, по кривым мечам.

Они щурились против солнечных лучей, пытаясь разглядеть людей, заградивших путь. Конечно же, половцы заметили у тех мечи на коленях. Но сами пока мечей не обнажили.

Один из половцев был истинный великан — Глебу под стать. Но только Глеб был строен, а этот половец толст.

Два других половца, как видно, тому великану подчинялись. Разглядывая Глеба, Волка и Щелкуна, они его спрашивали о чем-то. А тот им так же тихо отвечал. Потом этот половец громко по-русски сказал:

— Судя по тому, как внезапно и ловко вы стали между нами и солнцем, судя по тому, как блестят ваши мечи, — вы воины.

— Это так, — ответил Глеб. — А вы, как погляжу, не торопитесь обнажить мечи. О вас можно судить, как о людях отважных.

Половец в знак согласия склонил голову, потом спросил:

— Вы хотите сразиться?

— Почему ж не испытать друг друга? — предложил Глеб.

Великан что-то по-своему сказал тем двоим половцам. Они, вероятно, не понимали по-русски. Выслушав великана, половцы возбужденно закивали. Они называли его — Батыр. Глеб знал, что это означает: великан, силач.

Половцы обнажили свои кривые мечи…

Глеб, направляя коня к половцу по имени Батыр, чувствовал, как от страха дрожит Мария. Девочка прижалась крепко-крепко к спине Глеба, сомкнув замком руки у него на животе. Глеб мельком глянул на ее руки. Они были бледны.

Солнце как раз в это время зашло.

В сумерках ярко сверкнули искры, когда мечи Глеба и Батыра сошлись у них над головой. Звон стальных клинков разнесся далеко над степью и над рекой.

Кони стали на дыбы, ударяя в воздух копытами. Но оба всадника сидели в седлах как влитые. И руки у обоих оказались одинаково крепки. Разъехавшись, разворачивая коней, Глеб и Батыр удивленно посмотрели друг на друга.

Тем временем Волк и Щелкун сразились с другими двумя половцами. Первые мгновения боя никому не принесли успеха. Не было явного перевеса ни у той, ни у другой стороны.

Батыр нацелил удар Глебу в грудь, но тот умело отбил его кривой меч и сам хотел поразить половца в голову. Но и Батыр оказался не менее ловок — он махнул мечом снизу-вверх и ушел от удара.

Замерев на мгновение, они ударились грудь в грудь и заработали мечами с отчаянной скоростью. Сталь теперь звенела и стонала, искры сыпались на головы противникам, на крупы коней.

В горячке боя Глеб и не заметил, как они с этим половцем схватились левыми руками. Каждый, нанося удары мечом, старался вырвать противника из седла.

Но Глеб и Батыр стоили друг друга. Никто из них не мог победить.

Тогда они, не расцепляя рук, опустили мечи.

Черные глаза у Батыра еще возбужденно сверкали. Он тяжело дышал. Спросил хрипло:

— Есть ли смысл равным испытывать друг друга?

Глеб согласился с ним:

— Коли уж судьба свела нас, равных, можно над этим призадуматься. Наверное, не самое разумное нам здесь драться до одурения…

И они улыбнулись друг другу и вложили мечи в ножны. Так же поступили и остальные.

Потом все вместе поехали к реке. По пути Глеб и Батыр разговаривали о том, что неплохо было бы, если бы все битвы заканчивались так и если бы великие народы их подружились: приглашали друг друга на праздник, на одном пастбище пасли овец и возделывали одно поле; они обменивались бы невестами и мирно друг с другом торговали.

Половцы напоили своих коней.

Потом, опять же все вместе, повернули в балку и договорились устроиться здесь на ночлег.

Батыр перевел своим людям, о чем он разговаривал с Глебом, и те перестали настороженно коситься на русских. И сказали что-то.

Батыр перевел:

— Степь большая. Всем хватит места.

Половцы достали из-под седел мясо. Глеб и побратимы очень удивились. Они не знали, что у кочевников в обычае хранить мясо под седлами.

Волк и Щелкун наломали сухих веток в кустарнике и разожгли костер. Батыр, нанизав мясо на прутики, принялся его запекать. За этим делом он говорил о своих людях. Одного из половцев звали Егет, а другого — Кояш.

Батыр сказал:

— Егет по-нашему — удалой, отважный человек. Егет очень соответствует своему имени. Нет в степи наездника, равного ему и такого же смелого… — Батыр показал на другого половца. — А Кояш — это солнце. И правда, посмотрите, как он бел лицом и красив.

Все посмотрели на Кояша. Тот действительно был красив. Бросались в глаза его очень тонкие черты лица.

Глеб назвался сам и назвал побратимов:

— Вот Волк. К дурным, нечестным людям он может быть беспощаден. Одного он даже загрыз, потому что не имел тогда под рукой оружия.

Половцы кивнули Волку. Он кивнул им в ответ.

Глеб сказал:

— А вот Щелкун. У себя на родине он известен тем, что съел живьем мышь…

Половцы посмотрели на Щелкуна с уважением. Потом их взгляды обратились к Марии. Девочка в это время пекла для всех на раскаленном плоском камне лепешки.

— Это Мария, — просто назвал Глеб.

Красивый Кояш подмигнул девочке и улыбнулся. Что-то сказал.

Батыр перевел:

— Кояш говорит, что эта девочка похожа на его сестру. У нее тоже синие глаза. Это для половцев большая редкость.

Потом и Егет сказал, что ему нравится Мария, — так нравится, что он даже мог бы обучить ее ездить верхом. Он даже был бы не прочь жениться на такой, как она. А всякая половчанка умеет хорошо ездить верхом.

Марии были приятны слова этого половца, хотя они и смутили ее. Однако она покачала головой в знак того, что не собирается замуж. И подложила Егету лишнюю лепешку.

Это все заметили и заулыбались.

Так девочка в кругу мужчин порой может с легкостью наладить взаимопонимание.

Глеб сказал про Марию:

— Она еще ребенок. Ей рановато думать о замужестве…

А Батыр перевел ответ удивленного Егета:

— Половчанки в ее возрасте уже рожают детей.

Надо сказать, у этого Егета был весьма проницательный и цепкий взгляд. И это при его молодости!.. Не случайно его звали удалым; должно быть, из круга своих сверстников он выделялся умной головой.

Они не спеша ели мясо и лепешки.

В больших руках Глеба лепешки выглядели совсем маленькими. Батыр с одобрением оглядел фигуру Глеба, его широкие плечи, могучий торс.

И сказал:

— В наших аилах много крепких славных воинов. Но когда мы сходимся бороться на майдане, я побеждаю всех. И в бою мне до сих пор не было равных. Ты, Глеб, первый, кто устоял передо мной.

Глеб кивнул:

— Не скрою, и мне не доводилось встречать достойного противника. Тем памятнее для меня будет этот угасший день, — тут Глеб внимательно взглянул в глаза половцу. — Скажи, Батыр, а что вы делаете здесь, так далеко от половецкой земли? Я слышал, что земля ваша — Кумания — много южнее этих мест.

Батыр негромко засмеялся:

— Друг, я вижу, ты задал тот вопрос, что уже давно мучит тебя. Что ж! И я на него отвечу… Мы гуляем в этих местах, чтобы люди, живущие здесь, и там, и там… — он показал рукой в разные стороны света, — не забывали: есть на этой земле большой и сильный народ — команы… И потом… — он на мгновение задумался. — Земля у нас одна. Ни ваш христианский Бог, ни наши боги-предки не расчертили эту землю границами. Никто не может с уверенностью сказать, где кончается команская земля и начинается русская… К тому же, я знаю, и ваши воины гуляют по нашей земле, и ходят через нее паломники. А многие беглые даже живут — вы их, кажется, называете бродниками…

Больше ни о чем не спрашивал Глеб. Его, верно, удовлетворил столь исчерпывающий ответ.

Покончив с трапезой, все легли спать.

Ночь была тихая и теплая. Ясное небо было сплошь усыпано звездами. Блики костра играли на лице Марии. Девочка улыбалась во сне, — должно быть, видела возле Глеба добрые сны.

Когда уснули даже сверчки, Волк по обыкновению поднялся, сел в сторонке и, устремив глаза к звездам, принялся слушать тишину. О чем он думал в такие долгие ночные часы? Что хотел разглядеть среди звезд?

Конечно же, детей своих Волк видел в небесах. И с ними вел мысленные беседы.

Должно быть, Батыра насторожило поведение Волка — кто знает, что на уме у этого русского с лютыми, всегда прищуренными глазами? Нельзя половцу ошибаться в русской степи. Чересчур доверишься — и расстанешься с головой…

Батыр тоже поднялся, подбросил сучьев на уголья. И скоро костер разгорелся с новой силой.

Волк повернул голову к костру:

— Почему не спишь, друг? Спи. Я посторожу…

Батыр задумчиво посмотрел в темноту:

— В нашем народе говорят: «Птица, испугавшаяся ловушки, сорок лет не садится на развилистое дерево».

Волк улыбнулся лишь уголками рта:

— Тебя встревожило, что я поднялся?..

Батыр не ответил. Тихонько напевая бесконечную заунывную половецкую песню, почесываясь и позевывая, подбрасывая веток в костер, он просидел так до рассвета.

Стало быть, не очень-то полагался он на дружеские взгляды, не очень-то доверял красивым словам.

Поутру расстались тепло.

Батыр сказал, что если Глеб и его друзья придут к морю и им понадобится помощь, пусть подходят смело к любому аилу со словами «Батыр Баш», что значит — Богатырь Голова; и если в аиле есть хоть один уважающий себя хозяин, он примет гостей с открытым сердцем. Батыр добавил, что его хорошо знают у моря, ибо он там родился и крепил свое имя. И еще сказал, что в аилах у моря много хозяев, уважающих себя и старинный обычай гостеприимства.

Глеб поблагодарил Батыра за приглашение, а сам с грустью подумал, что вот так же никого не сможет пригласить в Сельцо, в коем родился. Ибо стоит только кому-то произнести его имя, как многие в Сельце тут же начинают скрежетать зубами.

Теперь трудно было Глебу сказать, отчего все так сложилось в его жизни, отчего за плечами у него столько недругов и черного-черного зла. И даже если бы он знал тот свой первый неверный шаг!.. Никому еще не удавалось, обратившись к прошлому, что-то в нем изменить. Разве что удавалось оправдаться, или расплатиться, или замолить грехи, — но не изменить.

Глава 5

Глеб и побратимы не думали ехать к морю и потому вряд ли рассчитывали воспользоваться словами «Батыр Баш». Они искали возможности переправиться через реку и продолжить путь на юго-запад. Именно там по их представлениям находился сказочно богатый и величественный Царьград. Следует здесь сказать, что они не ошиблись в направлении. Они не представляли лишь, сколь далеко от них этот великий город находится. Поэтому не испытывали сомнений, верили, что через неделю-другую пути увидят каменные стены Царьграда, иное название которому — Константинополь.

Скоро река сделала поворот — она наткнулась на гряду исполинских камней, через которые не смогла пробиться. И обошла их с запада. Здесь, на изгибе реки, русло ее стало шире, а сама река — мельче. Это был брод, которым пользовались многие, которым воспользовались и наши путники.

Им попадалось на пути еще много рек — малых и больших, — прежде чем они вошли в земли половецкие. Степи, редколесье… Не однажды видели издалека и самих команов — половцев. Но те, мирные кочевники, старались избегать встреч с чужими всадниками и уводили свои арбы, свои стада в сторону. Так же и Глеб с побратимами не искали с ними встреч. Днем скакали напрямик через степь, по бездорожью, на ночь укрывались в лесках или балках. Кроме половцев, время от времени проезжающих вдали, никого из людей не видели.

Как-то заметили: местность изменилась — всхолмилась, стало больше лесов. Больше не встречались половецкие кочевья; не встречались и половецкие каменные идолы…

В ясную погоду увидели: далеко впереди — у них на пути — поднялись горы.

Опять стали попадаться христианские селения с деревянными и каменными церквями. Но люди, жившие в этих селениях, очень отличались и от русских, и от половцев. У них был иной язык, были иные обычаи, они носили другую одежду; танцы их — горячие и быстрые, как огонь, — были непривычны зрению, а песни непривычны слуху.

Эти люди относились с настороженностью к путникам, вооруженным мечами и в кожаных доспехах. Но когда замечали возле Глеба Марию, эти люди становились более приветливыми. Они, как видно, полагали, что с разбойниками не может ехать столь красивая — прямо ангел! — девочка. А Мария, и правда, очень похорошела; при сытной еде, при спокойном сердце за широкой спиной Глеба она весьма округлилась и посвежела; щеки Марии порозовели, в ясных глазах появился задорный радостный блеск; русые пышные волосы, расчесанные на обе стороны, красиво обрамляли чистое чело.

Ах, что за чудо была эта девочка Мария!..

Многие жители сел видели в ней как бы залог того, что люди, ее сопровождающие, никому не причинят вреда, не доставят обиды. Жители сел видели в ней царевну и радушно принимали ее и Глеба с побратимами.

Люди здесь были очень гостеприимны и словоохотливы. Они угощали наших путников хлебом и вином. Глеб никогда прежде не пил такого вкусного вина.

Горы поразили путников. Они были крутые и округлые, как бока чудовищно огромного спящего медведя. Горы были сплошь покрыты густыми темными лесами. Но за лесами иной раз открывались просторные, залитые ласковым солнцем пастбища. На них паслись отары овец… Часто попадались села, сторожевые башни, сложенные из кирпича или белого камня. Высоко в горах — на утесах, на перевалах — стояли крепости. Они господствовали над округой. Над горными реками были перекинуты навесные мосты: на вид ненадежные, но очень крепкие, хотя и зыбкие.

Все вокруг было очень любопытно.

Не раз наших путников останавливали стражи: что-то по-своему говорили им, показывали на мечи и лошадей, строго сводили брови. Глеб и побратимы им отвечали, но те не понимали русской речи. Обычно дело кончалось тем, что Волк клал гривну на пень или полено и отсекал мечом кусок серебра.

Тогда стражники успокаивались и замолкали. Им очень понятен был язык серебра.

А однажды стражники не удовлетворились отсеченным куском, с презрением взвесили его на ладони. Хотя кусок был ничуть не меньше тех, что Волк отрубал прежде другим стражникам. Эти стражники требовали еще какую-то пошлину. Но Глеб решил, что они просто жадны и на путниках основательно, пальцем не пошевеля, греют руки. Он так им и сказал раздраженно. А те, не долго думая, схватились за мечи. Вряд ли они поняли сказанное; скорее уловили раздражение в голосе, а может, просто надумали попугать несговорчивых. Было стражей на этом перевале человек десять, и держались они очень уверенно; начальник же их был весьма чванлив. Откуда им было знать, что эти три человека справились некоторое время назад и с большим количеством воинов?

А Глеб, Волк и Щелкун восприняли их намерение всерьез.

И, тоже обнажив мечи, так им, на сытной службе не привыкшим биться, наподдали, что те, не слыша призывов своего начальника, разбежались кто куда. Вслед за ними принужден был бежать и сам начальник.

Разогнав стражу, обозленные побратимы ворвались в их башню и устроили там настоящий погром. От башни остались лишь стены и крыша. Все остальное пошло прахом.

Порой, повторяя известную истину о том, что жадный платит дважды, люди ошибаются: не дважды, а трижды и четырежды и даже более раз платит жадный, не сумевший совладать со своим пороком…

Погони не было. Эти стражники оказались премного трусливы и, подсчитывая синяки и ссадины, не считали, что честь их задета.

По горам ехали несколько дней. Переправились через три или четыре широкие бурные реки. В воздухе чувствовалась близость моря. Несколько раз даже видели его с перевалов — лазурную полоску за вершинами гор. Над дорогой то и дело проносились чайки…

Не раз встречали в горах паломников. Многие были и из Руси. Они говорили, что скоро, уж скоро — великий Дунай. Разве что с Днепром, говорили, можно сравнить эту реку.

И Глеб с побратимами выглядывали из-за каждой горы: когда же наконец взорам их откроется эта прославленная река.

Кто-то из попутчиков рассказывал, что реку эту очень любил князь Святослав, и будто бы провел на ней многие годы, и вроде бы замысливал перенести на Дунай престол Руси. Для того основал на Дунае город.

И вот наконец они увидели эту реку — спокойный, величавый, похожий на море Дунай. Была ветреная погода, и по реке бежали волны с пенными барашками. От этих барашков Дунай казался седым.

Он мог потрясти воображение любого — кто видел его впервые. А корабли, что плыли по нему в этот час, было просто не сосчитать.

Многие путники — паломники, купчишки, какие-то бродяги — долго стояли на берегу, любовались, зачарованные, рекой и судами.

Один знающий человек, из купцов, пояснял:

— Вон там, глядите, корабль — два красных косых паруса. Вверх по течению идет. Это из Венеции… А вон тот, с зеленым парусом и красным крестом, с «вороньим гнездом» на мачте… Генуэзский торговец поплыл… — человек едва успевал показывать руками. — А вот эти, посмотрите… с иными парусами, с квадратными. К морю плывут из латинских стран. На мачтах — короны, лилии, львы, опять же кресты… Как красиво трепещут флаги!.. Им навстречу — галера. С черным орлом. Из Византии…

— Что за Византия такая? — спросил кто-то.

— Дурень, это Царьград…

— А-а!.. — «дурень», восторженно приоткрыв рот, сдвинул шапку на затылок и во все глаза глядел на реку. — Вот бы сблизи на них посмотреть, на суда эти. Руками потрогать…

— Потрогаешь еще! — обнадежил купец. — Может, и в работники наймешься на такое судно, — он и сам от восторга разинул рот. — Смотри-ка! Смотри! Вся палуба товарами завалена. Паруса так и рвутся, а он еще веслами помогает. Красавец! Позолоченная корма!..

Да, очень много было на Дунае кораблей, и глядеть бы на них можно было бесконечно: одни плыли к морю, другие направлялись к верховьям реки. Парус каждого корабля был раскрашен по-своему. Тут и там поблескивала над водой золотая или серебряная резная корма, на носу многих судов красовались искусно вырезанные деревянные куклы, нимфы. Эти нимфы очень понравились Марии; кажется, кроме них, она ничего не видела.

Мария сказала Глебу:

— Эти женщины так красивы!.. Но они холодно смотрят на меня…

Глеб не согласился:

— Они смотрят в воду.

— Нет, Глеб, — покачала головой девочка. — Они смотрят на меня. И не хотят пускать меня на ту сторону реки…

Глеб, очарованный видом кораблей, не придал значения ее словам.

Так путники, сбившиеся на берегу толпой, долго бы еще любовались Дунаем. Но поскольку никто из них не посмел бы возразить против старой мудрости о том, что растраченное в праздности время — это упущенные возможности, то они все вместе вскоре принялись искать перевоза.

К берегу, к деревянным мосткам причалила большая лодка — столь большая, что уместиться в ней могли несколько лошадей и до двух десятков человек. В лодке сидели гребцы на веслах, а хозяин был за кормчего.

Оставив руль, хозяин по сходням спустился на берег и собрал с желающих переправиться плату. Плата была не очень большая — много меньше того, что приходилось отдавать стражникам в горах.

Скоро все были в лодке. Разместились кто где: многие поспешили на нос, кто-то сел возле гребцов под мачтой. Лошадей поставили на ровной площадке ближе к корме. Глеб, Мария и побратимы были при лошадях.

Хозяин сделал знак отчаливать. Гребцы принялись отталкиваться от мостков шестами. И в это время на борт вскарабкался один малый — весьма неопрятный на вид, с диковатыми глазами. Поскольку хозяин взглянул на этого малого равнодушно и не потребовал с него платы, Глеб понял, что этот диковатый человек — растрепанный, расхристанный и дурно пахнущий — здесь свой. Человек этот сел на корме недалеко от хозяина и уставился безумными глазами на Марию. Но хозяин прогнал его на нос — хозяина отвратил запах давно не мытого тела. Человек на четвереньках перебежал на нос, там сел и опять уставился на Марию.

Гребцы сделали несколько взмахов веслами, потом подняли парус, и лодка заскользила по поверхности реки.

Глебу много приходилось плавать по Десне и по озерам. А Мария была на воде впервые. Девочка заметно испугалась, когда лодка закачалась на волнах. Одной рукой Мария ухватилась за Глеба, а другой — за гриву стоящего рядом коня.

Паломники, купцы и иные всякого рода скитальцы с восхищением оглядывались вокруг. Поскрипывала мачта, шумела вода, рассекаемая носом лодки. Кормчий что-то тихонько напевал.

Представилась возможность рассмотреть поближе корабли. Они оказались очень большими. А с берега выглядели такими крохотными!..

Над водой кружили чайки, выхватывали из волн мелкую рыбешку.

Когда лодка прошла середину реки, на носу среди купцов и паломников раздался горестный плач. Все оглянулись на этот плач. Плакал тот бесноватый человек, от которого дурно пахло. Слезы в изобилии стекали у него по щекам, а он размазывал их руками, оставляя на лице грязные разводы и потеки. Никто не бросился спрашивать этого человека о причине плача или же успокаивать его — все уже догадались, что он сумасшедший… Впрочем через минуту плач прекратился, послышался смех. Дурацкий, пронзительный, безудержный смех. Потом этот человек, одержимый бесом, изредка всхохатывая, принялся скакать и кривляться и раскачивать лодку. Гребцы, глядя на него, только посмеивались. Хозяин-кормчий строго хмурил брови. Никто не встревожился случившимся с сумасшедшим припадком. Лодка была слишком большая, чтоб один человек смог перевернуть ее.

Должно быть, так бы все и закончилось: посмеялись бы над одержимым и вскоре забыли бы про него. Если б не испугались кони… Когда сумасшедший начал бесноваться и пронзительно визжать возле них, кони вдруг скосили на него глаза, прижали уши и попятились. Они сорвались с палубы в реку и увлекли за собой Глеба и Марию. Девочка вскрикнула и мигом ушла под воду. Но она отделалась только испугом, ибо Глеб успел ухватить ее за косу и быстро вытащить на поверхность.

Гребцы смеялись, протягивали им с борта весла. Одержимый, радостно вскрикивая, скакал по лавкам.

Марию подняли в лодку. А Глеб добрался до берега вместе с лошадьми.

Паломники говорили Марии, чтобы она благодарила Бога. Ибо все хорошо закончилось. Не окажись рядом Глеба, она могла бы утонуть. И девочка помолилась на берегу.

Глеб собирался задать бесноватому трепку, но того и след простыл…

Глеб укутал Марию плащом, чтобы она согрелась, и посадил ее на коня позади себя. Волк и Щелкун тоже сели в седла. И скоро прекрасный величавый Дунай остался далеко позади.

Проехали только несколько поприщ, а уж снова было чему удивляться. Эти земли заселял народ, язык которого был понятен русскому человеку почти, как свой. Народ сей звался болгарами. И выглядели люди чудно: одни были очень похожи на русских, другие — на половцев или торков. И вера у них была христианская.

Болгары были радушные гостеприимные хозяева и даже не всегда брали с путников деньги за еду. С ними было очень просто разговаривать: болгары — люди горячие, живые — отличались словоохотливостью.

От этих людей наши путники и узнали о крестоносцах. Рассказывали болгары, будто из многих стран стекаются воины-христиане к Царьграду. И идут они по землям многими колоннами, и во всех христианских городах призывают мужчин вооружаться и следовать за ними. Многие, вняв призывам, так и поступают. Одни — по велению сердца, веры; другие — по велению живота, привлеченные разнузданностью и безнаказанностью крестоносцев, шумными попойками и оргиями, какие те устраивали в городах и селах; третьи — из-за ненависти к не христианам, злые на иудеев, одобряющие погромы иудейских домов…

Болгары рассказывали, что основные массы крестоносцев идут из Франции и из германских княжеств. Но Глеб смутно представлял, где находятся эти страны.

Где-то в верховьях Дуная, что ли?..

Отправились в поход и кое-кто из славян.

Болгары косились на меч Глеба, поглядывали на вооруженных побратимов:

— Вот вы не пойдете ли в Святую землю?

Глеб этого еще и сам точно не знал, потому не мог ответить с уверенностью. Но болгары воспринимали его молчание по-своему. Они говорили:

— Тогда вам надо нашить на одежду красные кресты.

Деревню за деревней проезжали побратимы. Теперь их опять окружали горы, но не очень высокие, время от времени перемежающиеся широкими долинами. В этих плодородных долинах было множество возделанных полей, виноградников, садов.

Иногда встречались старинные разрушенные крепости, полузасыпанные рвы, сглаженные временем валы.

На одной из стоянок Мария пожаловалась на озноб.

Болгары дали девочке выпить вина и сказали, что скоро озноб пройдет.

Глеб все правил на юг.

Быстро бежали сытые кони. Легко взбирались на холмы.

Мария прижималась к спине Глеба, а руки крепко сцепила у него на животе.

Вдруг она сказала, что ей жарко.

Глеб не удивился: солнце ведь сильно пекло.

Но потом Мария сказала, что ей холодно. Теперь ее как будто била дрожь. Глеб дал Марии плащ. Но через минуту она вернула его, сказав, что ей опять очень жарко и что она обливается потом.

Глеб не обратил внимания на слова Марии, думая, что она дурачится со скуки, как уже не раз бывало.

А Мария вдруг сказала:

— Не бросай меня, Глеб…

Руки ее ослабли, и девочка стала сползать с коня.

Глеб едва успел подхватить ее, иначе бы она упала на землю и крепко расшиблась. Глеб увидел, что лицо у Марии красно, губы дрожат, и почувствовал, что руки у нее горячи.

— Она заболела, — сказал Щелкун.

И Волк остановил коня рядом, вздохнул: — Тот бесноватый виноват.

А Глеб вдруг припомнил, что Мария боялась переправляться через Дунай — будто на нее холодно смотрели нимфы, и забеспокоился: как бы не вышло чего совсем худого.

Глаза Марии были закрыты. Она дышала часто и тяжело, временами восклицала что-то бессвязное. У нее были жар и бред.

Ночь провели недалеко от дороги.

Марию потеплее укутали. Давали ей понемногу виноградное вино. А Щелкун насобирал каких-то трав и отпаивал девочку отваром. Под утро жар у нее спал.

Но начался сильный кашель. Мария жаловалась на боль в груди и при кашле плакала. И все просила, чтоб ее не бросали, будто знала наверняка, что ее собираются здесь бросить.

Побратимы весьма приуныли, ибо поняли, что Мария заболела сильно.

А они уже так привыкли к ней сердцем и душой!..

Утром сели на коней. Глеб посадил девочку себе на колени, одной рукой обнял ее, другой — правил конем.

Мария дремала, прижавшись к его груди. Иногда приступы кашля душили ее. Девочка была бледна, а губы ее посинели; глаза ввалились.

Медленно шли кони.

Но дальше ехать было нельзя. Мария сгорала на глазах.

Глядя на нее, побратимы едва не плакали от жалости.

Они за это время очень привязались к ней и не раз благодарили Бога за то, что он подарил им Марию…

Не доезжая до города Преслава, побратимы опять сделали привал. Опять варили целебную траву. В это время Глеб с тоской вспоминал Анну. Уж она-то, будь сейчас жива и находись рядом, вылечила бы девочку.

Какие-то болгары проходили по дороге и, увидев, какая путников постигла беда, посоветовали отвезти девочку в монастырь.

Побратимы оживились, ухватились за эту мысль, поскольку чувствовали, что сами бессильны помочь Марии.

Оказалось, совсем недалеко от того места был монастырь святой Ирины — женский монастырь. Болгары сказали, что тамошняя игуменья — известная на всю округу врачевательница. Она быстро поднимет девочку на ноги.

Мария опять бредила, кашляла. У нее снова был жар — еще сильнее прежнего. И она едва ли понимала, что происходит. Из всех она узнавала только Глеба.

Побратимы, собрав свою нехитрую поклажу, поспешили в монастырь. Глеб вез Марию. Девочка жалась к его груди, и так ей как будто было легче. Даже кашель на время стихал.

Мария напоминала какого-то беспомощного зверька — щенка или котенка. Глебу было бесконечно жаль ее. И горький ком начинал подпирать горло, когда Глеб думал, что ничем не сможет Марии помочь.

В расщелине между двумя холмами они нашли тот самый монастырь. Увидели высокие каменные стены, конусовидные крыши башен, четырехконечный крест на соборе. Немощеная извилистая дорога вела к воротам.

Безмолвие царило вокруг.

Глеб и побратимы спешились у ворот. Глеб держал на руках Марию. Волк и Щелкун постучали в обитую медью дверь.

Не было никакого ответа. Только ветер посвистывал в зубцах стен. Сильно сквозило, гудело в подворотне.

Глеб посмотрел вверх. Пламенела в голубом небе красная черепица крыш.

Волк еще раз стукнул в дверь:

— Эй, кто-нибудь!..

За дверью послышался легкий шорох. Скрипнуло, отворяясь, маленькое оконце в стене. В этом окошке тут же возникло строгое, миловидное лицо монашки. Эта женщина молчала; смотрела вопросительно.

Глеб повыше поднял Марию, чтоб ее можно было увидеть из окошка:

— У нас больная девочка. Мы хотим показать ее игуменье.

Бровь монашки удивленно поползла вверх. Трудно было понять, что удивило эту женщину: иноземный выговор Глеба или то, с какой легкостью он поднимал на руках заболевшую девочку?

Монашка вскользь взглянула на Волка и Щелкуна, и лицо ее исчезло из окошка. Тут же загромыхали деревянные засовы, и ворота приоткрылись.

Ведя в поводу коней, путники вошли во двор монастыря.

Они как будто попали в другой мир. Здесь был разбит прямо-таки райский сад: яблони, сливы, вишни… Тут и там благоухали цветники. Каменные стены были увиты виноградом. Тенистые виноградные аллеи дарили в этот жаркий час прохладу. Зреющие грозди свисали прямо над головой проходящих монашек.

Двор был вымощен красивым тесаным камнем и выметен, вымыт до блеска. Нашим путникам с непривычки даже боязно было на эту мостовую ступать. Они так и смотрели себе под ноги.

Привратница велела оставить коней у ворот и повела побратимов виноградной аллеей в глубину двора.

Не пройдя и ста шагов, они вышли к живописной площадке с бассейном. Из скалы у бассейна бил ключик. Очень уютно журчала вода.

На краю бассейна сидела не очень старая монашка с очень простым открытым лицом и в одеяниях далеко не новых. Она выщипывала у козы пух.

Глеб очень удивился, когда услышал, что привратница обращается к этой монашке как к игуменье. Монахини говорили по-болгарски и по-гречески, и Глеб отлично понял их разговор. Они говорили о больной девочке, у которой жар, и о трех иноземных воинах…

Однако Глеб удивился еще больше, когда настоятельница монастыря заговорила с ним по-русски. Видя удивление Глеба, настоятельница улыбнулась и объяснила, что родом она из Киева и приходится племянницей киевскому нынешнему государю. А то, что судьба забросила ее сюда, — в этом нет ничего удивительного. Вот его, Глеба, и его друзей судьба же тоже забросила в эти земли.

Игуменья говорила, проницательно поглядывала на Глеба, на побратимов, на Марию и не оставляла работы. Козу она зажимала между ног, козий ворс раскладывала на пробор и выщипывала нежный светлосерый пух. Коза при этом дергалась и блеяла — ей было больно.

А Глеб все держал Марию на руках. Девочка, измученная полубессонной от кашля ночью, сейчас спала. Побратимы с любопытством оглядывали тихий сказочно красивый дворик монастыря.

Глеб сказал вежливо:

— Мы проделали немалый путь, матушка, и видели много монастырей. Но ваш монастырь из самых красивых.

Игуменья кивнула и промолчала. Продолжала работу. Выщипанный пух складывала в корзинку, стоящую у ее ног.

Глеб еще сказал:

— Ваш монастырь, я заметил, еще и из самых богатых…

Настоятельница опять кивнула и продолжала работу.

Глеб смотрел, как ловко ее пальцы выщипывают пух:

— Но меня удивляет, матушка, что вы работаете, будучи настоятельницей такого богатого монастыря.

— У нас все работают, — ответила игуменья. — Поэтому монастырь и богат… Но я думаю, вы не за тем пришли сюда, чтобы говорить мне приятные речи, — и она кивнула здесь на Марию.

Глеб сказал:

— Наша девочка заболела. Ее мучит кашель. У нее болит грудь.

— Откуда она у вас? — настоятельница заглянула в лицо Марии. — Я вижу, хоть недуг и наложил отпечаток ей на чело, но она прекрасна, как ангел.

— Это долгая история, — уклончиво ответил Глеб.

— И все же…

— Мы нашли ее на дороге. Там был мор…

Серьезно взглянув на Глеба, игуменья сказала:

— На дороге ее, болящую, вы нашли, на дороге, болящую, и оставите.

Глеб с грустью покачал головой:

— Нам бы не хотелось оставлять ее.

И Волк подал голос:

— Нет! Никогда!..

Щелкун разочарованно прищелкнул языком и ничего не сказал.

Руки игуменьи замерли:

— Вы же не хотите, чтоб она умерла?..

— О чем вы говорите, матушка!..

Пух опять полетел в корзинку. Голос игуменьи стал жестким:

— Эта девочка не выдержит тягот пути. Я вижу: она сейчас тяжело больна. И если вы не оставите ее здесь, в монастыре, то через день-другой закопаете при дороге.

Глеб спросил:

— Вы возьметесь лечить ее?

— Да.

— Тогда мы подождем за оградой.

Игуменья покачала головой:

— Долго же вам придется ждать. Выздоравливать эта девочка будет медленно.

— Мы подождем, — сказали побратимы.

— Полгода? Год?..

— Так долго? — удивился Глеб.

Игуменья объяснила:

— Уж если у девочки заболело в груди…

Глеб размышлял с минуту. Деваться им было некуда. Мария сгорала на глазах. Он сказал:

— Постарайтесь ее вылечить… Мы можем заплатить… Эта девочка очень дорога нам.

Настоятельница кликнула какую-то молодую монашенку и велела ей продолжить щипать пух.

А Глебу сказала:

— Идем за мной в келью.

Побратимы, оставленные во дворе, сели ожидать на камни.

По террасе, опять же увитой виноградом, настоятельница повела Глеба к кельям. Отворила дверь одной из них. Глеб вошел.

Это была чистенькая, побеленная известью светелка. Очень маленькая. Для Глеба — тесная. Узкое ложе у стены; на подоконнике под стрельчатым окном — какая-то книга. На доске — живописный лик Бога.

Глеб осторожно положил Марию на ложе. Но девочка в этот миг проснулась, заплакала и потянула к нему руки. Тогда Глеб стал на колени и обнял лежащую Марию. Та успокоилась и опять уснула. Однако сон этот не был спокойным. Приступ кашля тут же прервал его.

— Глеб! Глеб, где ты?.. — звала Мария.

Настоятельница знаком велела Глебу отстраниться, а сама прижалась ухом к груди девочки. Долго слушала.

Потом, поднявшись, настоятельница сказала:

— Поставить ее на ноги будет не просто.

Глеб понял ее слова по-своему и достал из сумки гривну серебра.

Монахиня покачала головой:

— Мне не нужно денег.

Глеб пожал плечами и протянул ей на ладони красивое, тонкой работы серебряное кольцо:

— Возьмите хоть это. Мне нечего больше дать.

Настоятельница улыбнулась:

— Ей на пальчик надень это кольцо.

Глеб повиновался. Кольцо оказалось великовато Марии. Тогда монахиня сняла его с пальца девочки и положила на книгу:

— Когда эта девочка подрастет, сама его наденет. Быть может, почтет за великое богатство.

Глеб не понял, что имеет в виду монахиня. Он с грустью сказал:

— Я приду завтра.

Игуменья не ответила.

Они вышли из кельи.

Завидя их, побратимы поднялись и вопросительно посмотрели на Глеба. Но тот отвел глаза. Ему нечего было сказать.

Игуменья хлопнула в ладоши, и к ней тут же подошли две совсем юные монашенки. Игуменья отдала им распоряжения по-гречески, и девушки бросились их исполнять.

Монахиня повернулась к Глебу:

— Как зовут эту девочку?

— Мария.

Та кивнула:

— Хорошо. Мы уже начали готовить лекарства. Я думаю, Мария поправится. Молитесь за нее. И… вы не забыли дорогу из монастыря?

Глеб и побратимы поклонились настоятельнице и благодарили ее. Потом, часто оглядываясь, пошли к выходу.

Игуменья опять зажала коленями козу и продолжила выщипывать пух. Коза жалобно блеяла…

Глеб, Волк и Щелкун провели эту ночь неподалеку от монастыря. Едва рассвело, они поднялись и скоро уже были у знакомых, обитых медью ворот.

Щелкун спросил:

— Не рано ли мы явились?

Волк ответил:

— Лишь бы не поздно.

Глеб постучал.

Через некоторое время оконце опять со скрипом приоткрылось, и в нем появилось лицо той же привратницы.

— Как там Мария? — спросил Глеб.

— Девочке стало лучше, — сухо ответила привратница.

— Пусти нас! — просили побратимы.

— Не велено, — и привратница захлопнула окошко.

Сколько ни просили, сколько ни кричали у ворот и ни стучали в дверь Глеб, Волк и Щелкун, их не пустили. Им даже больше не ответили. Можно было подумать, что монастырь вообще вымер.

Волк сказал:

— Это она вчера верно заметила: мы нашли Марию на дороге — на дороге и потеряли.

Глеб вздрогнул, поглядел на Волка с обидой:

— Ты ошибаешься! Мы не потеряли ее. Мы сюда еще вернемся…

— Вернемся, конечно, — поддержал Щелкун, — если останемся живы. Слышали, что болгары говорят? Смутные настали времена…

Они сели на коней и быстро поскакали на юг.

Глава 6

В городе Преславе побратимы впервые увидели крестоносцев. Часть из них пришли сюда от Дуная, по коему спустились на кораблях, другие избрали сухопутную дорогу.

Совсем не такими представлял себе Глеб крестоносцев. Он увидел, что массы их не вполне даже походят на войско, а скорее напоминают переселенцев или беженцев или кочевую половецкую орду. Эти люди, вооруженные чем попало, а многие вообще не вооруженные, обыкновенные крестьяне, городские мастеровые — обнищавший люд, — с женами и детьми, со стариками, с домашними животными, на телегах, в крытых кибитках, а то и просто пешком, во множестве двигались по дорогам. Редкие из мужчин могли без оговорок сойти за воинов. Исхудавшие, измученные долгой дорогой, опаленные жарким солнцем, эти люди являли собой зрелище унылое.

Во всяком случае, так сначала показалось побратимам.

У многих из этих людей, действительно, были нашиты на одеждах тряпичные, некогда красные, а ныне выцветшие до бледно-розового кресты.

Тут и там среди толп крестоносцев встречались странствующие монахи в черно-серых длинных сутанах, подпоясанные грубыми веревками и стриженные под кружок. Ехали всадники на крупных конях. Пешие воины толкали перед собой тележки с каким-то добром, с доспехами. И опять — кибитки с женщинами и детьми, со старой утварью.

Те крестоносцы, каких увидел в этот день Глеб, вовсе не были похожи на крестоносцев, о коих поведали ему не так давно болгары, — на крестоносцев, устраивающих грабежи и попойки и дикие оргии, — словом, на разбойников. Это скорее были крестоносцы-мученики. И Глеб уже почти укрепился в этом своем мнении, как вдруг услышал где-то впереди, через улицу шум и крики. Они не вышли еще из Преслава.

Толпы крестоносцев хлынули на шум. Толпы эти увлекли за собой и Глеба с побратимами.

Оказалось, на преславском рынке кто-то из пришлых затеял драку. Будто бы местные торговцы обидели кого-то из крестоносцев. Другие воины креста за своего вступились. И сразу на рынке возникла грандиозная свалка… Позже Глеб узнал, что в каждом городе, на каждом рынке крестоносцы устраивали такую свалку. И под шумок грабили торговцев. Размахивая кулаками, рвали зубами хлеб, выбивали донышки винных бочек… Значительная часть крестоносцев кормилась от таких свалок, ибо не могли заставить себя попрошайничать, — им проще было отобрать.

Побитые торговцы, побросав свои товары, бежали с рынка. Крестоносцы забирали все, что можно было унести. Особенно радовались тканям и еде. Кому посчастливилось взять товара много — прямо с тележкой или с лотком, — продавали его среди своих. Некоторые, не поделив награбленное, дрались между собой. Несколько горемык, оглушенных в свалке или придушенных либо раненых смертельно, так и остались лежать в пыли возле опрокинутых прилавков. Никто об этих людях, как видно, не скорбел.

Все новые толпы крестоносцев прибывали в Преслав — входили в северные ворота. Через южные ворота выходили и шли по дороге на Адрианополь. И так продолжалось уже несколько недель.

Глеб и побратимы, оказавшись в толпе крестоносцев, ничем не выделялись из них. Одежда их так же поизносилась, лица от воздействия солнца и ветра были так же темны.

Щелкун, глядя на чьих-то детей в повозке, грязных и голодных, воскликнул:

— Несчастные! Что их ждет впереди!

— Их родители ищут лучшей доли, — предположил Волк. — Что еще может подвигнуть людей в дорогу?

— А мы куда идем?

— И мы ищем лучшей доли, — отвечал Волк.

А Глеб сказал:

— Вот и Марию мы оставили на дороге. И теперь нас ничто не держит. Мы — как листья на ветру. Почему бы не посмотреть на Святую землю?

Щелкун оглянулся назад:

— Много б я дал, чтобы хоть на денек вернуться в свой лес.

Он смотрел на север с таким лицом, будто вот-вот должен был увидеть родину. Но этого чуда не произошло, и Щелкун вздохнул.

Волк спрятал глаза, вмиг ставшие тоскливыми:

— И я б много дал, только чтоб на родину свою никогда не возвращаться.

Щелкун покосился на него:

— Крепко обидели тебя, побратим.

— Я загрыз обидчика, — кивнул Волк. — А тот в наших местах был большой человек. Боярин.

— И что?

Волк жадно глядел на юг:

— В Святую землю хочу. Прав Глеб, что ведет нас туда. Быть может, душа моя там обретет отдохновение. Болит душа.

— А я в свой лес хочу. Моя душа там осталась.

Волк незло усмехнулся, клацнул зубами:

— Мышей захотелось?

Щелкун не обиделся:

— Я зверей люблю. А они — меня. Я когда в своем лесу сижу, себя Богом ощущаю — Велесом. Звери ко мне за помощью приходят. У них такие глаза! По ним все понять можно — даже, что думает зверь.

— Вернешься еще в свой лес, — уверенно сказал Волк. — На мир поглядишь и вернешься. Прав Глеб, что ведет нас. В дороге прозреем.

Глеб думал о Марии, ему жаль было оставлять девочку. Никому не суждено знать, что ждет его впереди. И не было у Глеба уверенности, что он в эти места еще вернется, хотя настоятельнице обещал и себе на собственном сердце клялся, что Марию из монастыря заберет. Но кто знает!..

Разговор побратимов Глеб слушал вполуха. А когда те замолчали, сказал:

— Недавно от паломников слышал, что человек должен один раз родиться, один раз — умереть и один раз — сходить в Иерусалим…

Наверное, правду сказал Глеб. Святые слова!.. Бог послал ему о том знамение: едва было сказано про Иерусалим, захромал конь Глеба.

— Хорошо это или плохо — не знаю, — Глеб вздохнул и спешился.

Осмотрел у коня копыто. Подковы — как не бывало.

Щелкун покачал головой:

— Что ж тут хорошего! Будет мучиться конь. Где нам кузницу найти?

А Волк сказал иное:

— Быть может, и плохого ничего нет! На другую дорожку нас ставит Бог…

Волк и Щелкун тоже спешились и шли теперь пешком.

Какого-то болгарина, прибившегося к крестоносцам, обижал некий верзила. У верзилы были массивные покатые плечи, толстая шея и крутая спина. И ростом он был высок. На затылке его, примечательно скошенном, торчали непослушные вихры. Лицо верзилы — злое, даже, пожалуй, свирепое — имело еще, кроме этого, черты дураковатые: тяжелый круглый подбородок, приоткрытый рот с оттопыренной нижней слюнявой губой…

Этот верзила держал молодого болгарина за шиворот и старательно накручивал ему ухо. Что-то требовал от него, то и дело кивая на суму; как видно, хотел обобрать болгарина. А тот был терпелив, не хныкал, хотя боль, наверное, испытывал сильную. И вывернуться не мог.

Глебу стало жаль болгарина, поэтому, проходя мимо верзилы, он толкнул того плечом. И толкнул не слабо: верзила, не устояв на ногах, вломился головой в кусты.

Болгарина сразу как ветром сдуло.

А верзила в кустах взревел, будто раненый бык. И скоро выбежал на дорогу. Закричал что-то на своем языке.

Глеб как шел — так и шел, даже не обернулся. А побратимы держались настороже.

Другие крестоносцы, видно, сами не очень-то жаловали сего верзилу уважением. Подсмеивались над ним. А тот все кричал что-то и озирался: искал, кто же его так непочтительно, такого здорового, толкнул.

Наконец показали на Глеба, нашлись охотники до развлечений; жаждали посмотреть, чем закончится дело.

Верзила, которого все называли Гансом, бросился Глеба догонять. Но по мере того, как Ганс к Глебу приближался, он все замедлял шаг. Ганс терял уверенность, а вместе с уверенностью и гнев — очень уж крепок на вид был его обидчик, очень уж твердо шагал, а на Ганса не обращал ровно никакого внимания.

Поравнявшись с Глебом, Ганс пошел рядом. И все заглядывал Глебу в лицо. Потом попробовал нажать на Глеба плечом. Но это ни к чему не привело. Глеб шел прямо и был неколебим. Он посматривал на верзилу Ганса хмуро.

Тогда Ганс себе на беду надумал Глеба толкнуть. И просчитался. Глеб крепко ухватил верзилу за плечи и с силой опять швырнул его в кусты. Ветки затрещали, Ганс взвыл и вылез из кустов с ободранным лицом. А все тело его было в каких-то колючках.

Многие, кто это видел, посмеялись.

Урок пошел верзиле Гансу на пользу. Выбравшись на дорогу, Ганс теперь держался несколько позади Глеба, поглядывал на него очень зло, но задираться в очередной раз не решился…

Среди крестоносцев был еще один детина — очень смуглый, улыбчивый, с длинными, по плечи, волосами. Некоторое время этот человек с одобрением посматривал в сторону Глеба, потом подошел к нему и, улыбаясь широко, открыто, что-то сказал.

Глеб не ответил, ибо не знал языка и не понимал, что ему было сказано.

Человек осторожно похлопал Глеба по плечу, потом посерьезнел и показал на хромающего коня. Сказал что-то.

Глеб по-прежнему молчал. Он и сам понимал, что коня необходимо подковать. Дорога стала каменистой; острые камешки больно кололи коню ногу.

Человек этот отошел. Но в это время с другой стороны к Глебу вдруг прибился тот самый болгарин — будто вынырнул из-под чьего-то воза.

Болгарин снял шапку, какую носил, несмотря на жару, и слегка поклонился Глебу:

— Ты, добрый человек, вступился за меня. Не побоялся. Что я могу для тебя сделать?

Глеб пожал плечами:

— Разве ты можешь мне в чем-то помочь?

Они познакомились. Болгарина звали Васил.

Васил принялся загибать пальцы:

— Могу для тебя написать икону, могу любую грамоту прочитать, могу сшить рубаху, могу постричь и побрить, могу вырвать зуб, могу для тебя станцевать, могу развлечь беседой…

Глеб остановил этот поток слов:

— Куда ты идешь, Васил?

— Сейчас многие идут в Святую землю.

Глеб с сомнением оглядел его тщедушную фигурку:

— Тебя в твоей же земле обидел тот человек. А что тогда будет на чужбине?

Васил оглянулся на Ганса:

— Всего лишь ухо покрутил! Это разве обида?.. От родичей моих мне посильней доставалось… К тому же… — болгарин посмотрел на Волка и Щелкуна и замолчал.

— Что — к тому же?.. — спросил Глеб.

Васил показал на побратимов:

— Эти люди, я вижу, с тобой. Можно и я буду держаться поближе? Я пригожусь…

Глеб улыбнулся:

— Икона мне на дороге ни к чему, грамот мне никто не посылает, рубаху у врага отниму — вон, хотя бы, у того же Ганса; стричься, бриться и сам могу — ножом махну — и стрижен, и брит; зубы у меня все крепкие, как у того Волка; танцев не люблю… Разве что привлечет меня беседа.

Васил оживился:

— Ты скажи, о чем говорить, и я не смолкну до вечера. Говорливость моя особенная — она дана мне от рождения. Вот ведь как было!.. Все младенцы рождаются и кричат: «Уа!.. Уа!..». Я же, родившись, вскричал: «Как тут у вас?».

Щелкун засмеялся:

— Трещишь как сорока! За это тебя родичи и били…

Васил не обиделся:

— Я знаю, как быть полезным… Я с этими людьми уже неделю иду — от самой Паннонии. И научился понимать их языки.

— Вот как! — Глеб удивленно вскинул брови. — О чем же говорят сейчас эти люди?

Васил прислушался к разговорам устало бредущих крестоносцев и сказал:

— Они говорят: «Вот ведь какой дурень этот Ганс! Детей наплодил целый воз, а умом беден! Детям с детства не на кого опереться!»

Волк не поверил:

— Все ты выдумываешь, друг! Разве возможно за неделю узнать чужой язык?

Васил сказал:

— Я очень способный к языкам и вообще ко всяким разговорам… А дети Ганса — вот они сидят, на возу.

Глеб и побратимы посмотрели на чумазых ребятишек. Рядом с детьми сидела на возу худая, очень грустная женщина. Наверное, их мать.

Васил добавил:

— Говорят, троих детей Ганс уже похоронил. Но он особо не печалится. Он даже смеется: утверждает, что останься он дома, то похоронил бы уже всех детей. Смеется и пьет ракию… Я не обижаюсь на него. Всего лишь ухо накрутил!.. Но вы опасайтесь: он очень злой и постарается отомстить.

Глеб оглянулся на Ганса. Тот все еще буравил его недобрым взглядом.

Глеб сказал молодому болгарину:

— Ты чудак, Васил! Зачем спрашиваешь нас, где тебе идти? Иди где хочешь. Можешь и возле нас — ты же дорогу не перегородишь… А коль скоро у нас зашел такой разговор, скажи, кто вон тот человек — смуглый, с длинными волосами? Он еще подходил ко мне недавно.

— О, это Гийом! — болгарин так и расплылся в улыбке. — Он кузнец. Его все уважают.

Глеб сказал:

— Это хорошо, что еще есть такие люди, которых уважают. Хотя я уже давно таких не видел.

— Значит, у тебя было много врагов?

Глеб оставил этот вопрос без ответа. Сам спросил:

— За что же все уважают Гийома?

— Он справедлив, — убежденно ответил Васил. — Пожалуй, как ты. Ему доверяют делить добычу. Не раз бывало — из своей доли он давал слабому.

Глеб кивнул:

— Если это правда, то он достойный человек. И я был бы не прочь с таким сблизиться.

Васил обрадовался:

— Если двое достойных пожмут друг другу руки, мир будет крепко стоять.

Волк похвалил болгарина:

— Ты, и правда, умеешь развлечь беседой.

А Васил, все еще обращаясь к Глебу, сказал:

— Гийом к тебе подходил, предлагал подковать коня, а ты отказался. Он, как видно, решил, что ты нелюдимый человек.

— Ты же знаешь теперь, я не понял его слов, — ответил Глеб. — А коня надо подковать. Видишь, страдает конь?

Васил, очень обрадованный, засмеялся:

— Я же говорил, что пригожусь!

Он был очень добрый парень, открытая душа. Говорят, с такими спутниками дорога короче, а ночь светлее. И беда — не беда…

Васил тут же нырнул в толпу крестоносцев и через некоторое время вернулся вместе с кузнецом Гийомом. У того в руках были клещи, большой молоток, подкова, гвозди.

Глеб и Гийом, глядя в глаза друг другу, обменялись рукопожатием; руки о обоих были одинаково крепки и широки. И Глеб, и Гийом были приятно удивлены этим. Не каждый день великан встречает равного!..

Вдвоем они быстро подковали коня. И Гийом опять похлопал Глеба по плечу, что-то сказал.

Васил был рад послужить толмачом:

— Гийом говорит, что ты и твои друзья можете останавливаться у его костра.

Глеб пожал плечами:

— Мы ведь можем разложить и свой костер.

Болгарин покачал головой и пояснил:

— Останавливаться у костра Гийома — большая честь. Это здесь всякий знает. Самое разумное — воспользоваться гостеприимством.

Они шли по дороге и разговаривали.

Бывает немало тому примеров, как глупая, злая выходка дурня сплачивает умных людей. Выходит, и дураки миру полезны.

Глава 7

На ночь расположились, не отходя далеко от дороги. Холмы, кое-где покрытые лесом, осветились кострами. Куда хватало глаз — всюду горели костры. Их были сотни. У кого находилось что-нибудь из съестного, готовили ужин, у кого еды не было, забивались спать к кому-нибудь под телегу или ложились прямо под открытым небом. Многие ушли на ночной промысел — грабить ближайшие болгарские деревни.

Глеба удивило, что от некоторых костров послышались песни. На самых разных языках. Грустные или задорные. Эти люди, крестьяне и мастеровые, именуемые крестоносцами, несмотря на тяготы пути, несмотря на болезни, косившие их ряды, и кровавые стычки, уносившие многих и многих, находили время для веселья. Они не сомневались, что лучшее будущее ждет их: плодородная земля, в коей произрастает все, что только посадишь; сказочные сады с невиданными плодами; богатые города, которые станут твоими, когда ты изгонишь из них неверных, а главное — свобода! Твои дети вырастут свободными, не будут гнуть спину на господина. Быть может, сами станут господами…

Об этом пели у костров. Прямо здесь слагали песни.

Возле костра кузнеца Гийома расположились человек десять. С ними Глеб, Волк и Щелкун. В большом котле готовили какое-то варево. Старая женщина помешивала варево ложкой. Этой женщине в подол Щелкун насыпал четыре пригоршни муки. Женщина посмотрела на него удивленно: она давно ничего не делала из муки. Сидящие у костра сразу оживились. Они поняли, что к вареву будет хлеб…

Эти крестьяне были вооружены как попало. Глеб это сразу заметил: дубинки, косы, цепы, молоты, остро заточенные палки; редко у кого — меч. Почти все — без доспехов, без щитов; почти все — пешие.

У костра, показывая на Глеба и побратимов, спрашивали, откуда эти люди.

Гийом отвечал, что из Рутении.

— О! Рутения… Рутения… — кивали крестоносцы головами. — Край земли…

Скоро ароматом лепешек потянуло от костра.

Крестьяне с интересом рассматривали Глеба, Волка и Щелкуна:

— Крепкие воины! Ты, Гийом, не отпускай их от себя…

Гийом рассмеялся:

— Такие уходят, не спросясь, а приходят, не ожидая приглашения, — с мечом.

Люди у костра назвали себя. Здесь были: Генрих, Анри, Франсуа, Франц, Огюстен, Поль, Богомил, Карл и еще некоторые, имен которых Глеб не запомнил. Женщину звали Моника. Право, странные имена бывают у людей на свете.

Глеб назвал побратимов:

— Это Волк. А это Щелкун.

И Волк показал зубы.

Крестьяне сказали:

— С такими зубами зачем ему оружие?

Щелкун пропел соловьем; соловьиная трель сменилась орлиным клекотом; клекот — уханьем филина; потом были еще: чириканье синички, курлыканье журавля, токование глухаря, треск сороки, крик чайки…

Затем Глеб сказал:

— Щелкун известен тем, что съел однажды живую мышь.

— Вот чудак! — посмеялись крестьяне. — Он что?.. Помирал с голоду? С таким умением подражать голосам птиц он в любом городе найдет себе пропитание. Любой хозяин усадит его за стол, желая потешить детей. А в рыночный день этот Щелкун может озолотиться.

— А вот Васил. Он на все руки мастер.

— Знаем его! — опять засмеялись у костра. — Всюду бездельник свой нос сует.

Эти слова Васил тоже честно перевел.

Утолив голод, продолжили разговор.

Глеб, указав рукой на великое множество костров, выразил удивление — как много идет на юг крестоносцев.

Но крестьяне сказали: то, что он видит, только малая часть одного великого целого. Основные силы идут с Петром Отшельником через Филиппополь. Но, увы, посетовали крестоносцы, многие из отправившихся в поход вообще никуда не придут — ни в Святую землю, ни домой не вернутся, ибо в дороге настигла их смерть. Особенно в Паннонии много погибло людей. Громили иудеев в городах. А какие-то города пришлось брать и приступом… И с той, и с другой стороны много полегло.

Крестоносцы с сожалением качали головами:

— Вначале нас было, как звезд на небе. Казалось, будто целые страны двинулись в путь. Но потом нас становилось все меньше: кто-то погиб в честном бою, кто-то — занимаясь разбоем, кто-то отстал, сломленный болезнью; многие утонули в Рейне и Дунае. А многие еще только собираются идти… Однако все происходит так, как того хочет Бог. С этим никто не будет спорить.

Потом крестьяне мечтали, как, должно быть, мечтали каждый вечер у костра:

— Нас так много, что мы с легкостью задавим неверных. Рыцарям, которые пойдут за нами, нечего будет делать… Мы торопимся, потому что хотим быть первыми. Мы освободим Гроб Господень, мы поклонимся реликвиям и займем лучшие земли. Мы устроим рай на земле. Всякий будет сыт, всякий будет иметь одежды вдоволь. Мы станем через день устраивать праздники… Ради такой жизни стоит немножечко потерпеть. Как ты считаешь, друг?

Глеб соглашался:

— Я знал многих людей, которые, не задумываясь, пошли бы с вами.

Крестьяне-крестоносцы сказали:

— Нужно большое мужество, чтобы, бросив все, пуститься в дальнюю дорогу, в неизвестность. Человек, как растение, предпочитает пускать корни. Как пустит, с места его трудно сдвинуть.

Потом они много говорили о Петре Отшельнике из Амьена, монахе, которого называли еще Пустынником. Глубокой веры, большой самоотверженности человек. Думая о душе, тело свое содержит в строгости. Много размышляет о Боге, много молится, а пищу принимает скудную. И в жару, и в стужу бос.

За ним народ идет безропотно и волю его исполняет с радостью. Ни у кого не возникает сомнений: с Петром Oтшельником во главе крестоносцы добьются успеха.

Услышав, как хвалят крестьяне этого монаха, Глеб сказал:

— Хотел бы я хоть разок взглянуть на него.

Ему ответили:

— Посмотришь еще. Мы встретимся в Константинополе.

В это время, привлеченный запахом лепешек, к их костру подошел верзила Ганс. Крестьяне дали ему каждый по кусочку. И сказали:

— Ты смотри, Ганс, сам этот хлеб не ешь! Мы даем его тебе для детей.

Ганс кивнул и хмуро посмотрел на Глеба.

Когда Ганс отошел, крестьяне сказали:

— Мы видели, друг, как ты проучил этого дурня. Царапины с его рожи не сойдут до самого Константинополя.

Крестьяне одобрительно глядели на Глеба, ожидая, что он скажет.

Однако Глеб счел нужным промолчать.

Тогда крестьяне предупредили:

— Он хоть и дурень, этот Ганс, но хитрость у него звериная… Ты, друг, будь начеку! Как бы Ганс не воткнул тебе в спину нож… Мы не видели еще, чтоб он кому-нибудь простил обиду. Злой человек. Детей его жалко…

Глеб переглянулся с Волком и Щелкуном и опять ничего не сказал.

И крестоносцы его похвалили:

— Ты такой великан и силач, а так скромен!..

Тут Моника вставила свое слово скрипучим голосом:

— Ставлю об заклад половину лепешки, что этот человек из Рутении поборет рукой нашего Гийома!

Гийом при этих словах усмехнулся.

Анри и Франсуа, земляки Гийома, вступились за него:

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, женщина! Мы знаем Гийома с детства. У него очень сильная рука. Никому еще не удавалось побороть Гийома…

— Ставлю половину лепешки… — упорствовала Моника.

Генрих из Кёльна поддержал ее:

— Я тоже рискну половиной лепешки. Хотя она обкусанная… Этот Глеб из Рутении одолеет Гийома.

Огюстен и Поль, разволновавшись, стукнули себя по коленям:

— Не бывать этому! Наш Гийом непобедим!.. Что вы слушаете эту старую дуру?

Богомил и Карл сложили свои объедки возле половинки лепешки Моники. Франц занял сторону Гийома. И от других костров подошли люди посмотреть, что здесь за шум.

Глеб и Гийом оценивающе оглядели друг друга. Улыбнулись.

Деваться было некуда — на них было поставлено. И спор требовал разрешения.

Они легли на траву в свете костра, лицом друг к другу. И взялись бороться руками. Мышцы взбугрились, лица от напряжения покраснели… Ногами противники упирались в землю, локтями в мягкую землю погрузились. О, они оба были настоящие богатыри.

Гийом, человек горячий, быстрый, был опасен в первые мгновения. Он рванулся, очень подналег и сумел отклонить руку Глеба, но прижать ее к земле Гийому никак не удавалось.

Кузнец пыхтел, и отдувался, и обливался потом, однако рука Глеба стала будто каменная и больше не двигалась.

Гийом растратил немало сил, а победы так и не добился.

Анри и Франсуа не могли усидеть на месте:

— Дави его, Гийом! Дави! Скольких ты уже победил!..

Огюстен и Поль тоже подбадривали кузнеца:

— Положи его, Гийом! У нас сразу будет много лепешек!..

Моника расхохоталась, закашлялась, потом опять расхохоталась:

— Как бы вам, подлецы, своих лепешек не лишиться… Рутен-то этот, смотрите, выносливый попался! Он вашего хваленого Гийома выносливостью возьмет.

Она была права. Глеб оказался силен выносливостью. Когда первый натиск Гийома ослаб, Глеб выровнял положение рук.

Моника захлопала в ладоши:

— Победи, победи, друг, непобедимого! Проучи их! Покажи, что на всякого силача найдется управа!

Когда Глеб чуть-чуть отклонил руку Гийома, все притихли.

Вот Глеб отклонил руку кузнеца еще сильнее.

— В землю его! В землю!.. — Моника от возбуждения кусала себе ногти.

— Заткнись, старая вешалка!.. — взорвался Анри и швырнул в лицо Монике свой огрызок лепешки.

Моника, увлеченная зрелищем, даже не заметила этого. Кусок лепешки был не очень велик.

Но Генрих из Кёльна вступился за женщину и дал Анри крепкую затрещину. Анри, разумеется, не мог этого стерпеть. И они оба тут же схватились драться. Правда и тому и другому было столь любопытно, кто же окажется сильнее — Глеб или Гийом, — что драку они скоро прекратили и опять протолкались в круг зрителей.

Теперь Глеб в свою очередь пытался сломить сопротивление Гийома и что было сил давил ему на руку. Но тот, как видно, решил умереть — не сдаться. Соперники они были достойные друг друга. Это стало понятно всем.

Не раз еще то Глеб, то Гийом брали верх.

Наконец всем стало ясно, что победителя не будет, и тогда страсти улеглись. А Глеб и Гийом расхохотались и, прекратив борьбу, поднялись с земли. Обнялись по приятельски.

Кузнец сказал:

— Я рад, что встретил такого силача, как ты, Глеб из Рутении. Давай продолжим путь вместе.

Глеб ответил:

— Я и мои друзья охотно пойдем с вами, ибо, я вижу, вы люди честные и дерзкие, а судьба наша, думаю, во многом схожа, — он оглянулся на побратимов и продолжил: — Мы принимаем ваше предложение. Отныне у нас одна дорога.

Крестьяне, обступившие их толпой, одобрительно зашумели. Это были очень простые люди, которые оставили свой дом, чтобы добыть себе счастье в бою.

Скоро все стали готовиться ко сну. Ложились ногами к огню, а головой в темноту. Сучья подбрасывали в огонь по очереди. Поскольку сучья были очень сухие, костер постреливал угольками. Чтобы не обжечься, ложились от костра чуть дальше обычного — в темноту. Впрочем ночи в это время были теплые, и никто от холода не страдал.

Пока укладывались, пока ворочались с боку на бок, костер горел ярко. Моника некоторое время лениво и сонно переругивалась с Анри. Волк сидел чуть в сторонке и по обыкновению своему смотрел на звезды.

Постепенно шум над лагерем утих, Моника с Анри угомонились. Слышно было только потрескивание угольев в кострах, кое-где храп спящих людей да фырканье лошадей в темноте.

…Глеб уже засыпал, как вдруг услышал шипение.

Он насторожился, открыл глаза.

Глеб подумал, что это либо шипит змея, либо предупреждает об опасности кто-то из побратимов.

Ярко сияли в вышине звезды, теплый ветерок приносил с полей ароматы трав.

Глеб повернул голову.

Могучий Гийом спал рядом, подложив под голову свой молот.

По другую сторону от себя Глеб видел Щелкуна. Тот, услышав шипение, тоже открыл глаза, настороженно осматривался.

Это шипел Волк. Он сидел неподвижно и напряженно смотрел куда-то в темноту. Волк как-то хитро пригнул голову и сейчас в свете звезд и прогорающего костра был похож на камень, возвышавшийся в стороне.

Глеб и Шелкун посмотрели в ту сторону, в какую было обращено лицо их побратима. И увидели там некое движение. Смутная тень мелькнула и замерла, распласталась на земле. Через минуту тень опять бесшумно приподнялась, сделала стремительный бросок и вновь застыла — шагах в десяти от них.

Глеб увидел, как сверкнули зубы Волка в темноте. Волк готов был броситься на крадущегося человека. Но Глеб зашипел тихонько в ответ, и Волк успокоился — понял, что услышан побратимами.

Тень теперь приближалась медленно. Этот кто-то внимательно оглядывал спящих крестьян. Но вот неизвестный человек замер. Стало быть заметил Глеба. На краткий миг сверкнуло в свете звезд лезвие ножа. Выбросив руку с ножом далеко вперед, этот человек прыгнул на Глеба; но Глеб не оплошал: в последний момент он откатился в сторону, а в лицо этому человеку, злоумышленнику, швырнул котел, который оказался под рукой.

Человек жалобно взвизгнул и рухнул на землю возле Глеба. А Глеб, заломив ему руку, вырвал нож.

От шума здесь многие пробудились и стали спрашивать друг у друга в темноте — что произошло? А Глеб не мог ничего объяснить, ибо его языка здесь никто, кроме Васила, не понимал.

Васил же спал крепким сном.

Глеб заламывал ночному лиходею руку, а тот стонал и как будто бранился. Наконец Волк разбудил Васила. А кто-то сунул в костер большую сухую ветвь. Сразу стало светлее.

И все увидели, что могучий Глеб сидит на ком-то верхом и выворачивает злодею руки. Никак не могли разобрать, кого же это поймал Глеб. Лицо у этого человека было в крови и сильно перепачкано сажей. Сначала некоторые из крестьян даже отпрянули, увидев в незнакомце беса. Но потом кто-то узнал Ганса. Оказалось, Глеб ударом котла сломал ему нос.

Тоже узнав Ганса, Глеб сказал:

— Неймется тебе! Никак не идут уроки на пользу!

Ганс не отвечал. Он кривился от боли, но не мог высвободить руку.

Гийом сказал:

— Вот, Ганс! Твой необузданный нрав — тебе враг. Твоя злоба тебя слепит. То ты обижаешь слабого, а то, очертя голову, набрасываешься на сильного… Я удивляюсь, как ты до сих пор сохранил на плечах свою голову.

А другие крестьяне сказали:

— Дурень ты, Ганс! И жалко нам твоих детей.

Когда Ганс от боли заплакал, Глеб отпустил его.

Тот поднялся. Правая рука его первое время висела как плеть. Нож остался на земле, у ног Глеба.

Ганс поплелся к своей повозке. Он на мгновение оглянулся и бросил на Глеба взгляд, полный ненависти.

Волк сказал:

— Он еще придет, не сомневайся. Ему нужно голову оторвать.

Потом все опять легли спать. И в эту ночь больше не было происшествий.

А восход солнца уже застал крестоносцев в пути.

Глава 8

Возле Адрианополя крестоносцы выдержали несколько стычек с болгарами. Один раз небольшая болгарская конница внезапно выскочила на дорогу. И был нешуточный бой, в котором Глеб и побратимы держались достойно и обратили на себя внимание и болгар, и крестоносцев. В другой раз болгары устроили на дороге завал; а когда крестьяне подошли к завалу, чтобы разобрать его, им на плечи посыпались со скал камни. Обозленные крестьяне, несмотря на град камней, вскарабкались на скалы и рассеяли болгар, которых оказалось не так много. Труднее пришлось крестоносцам, когда против них выставил свою дружину какой-то отчаянный болгарский князь. Дружина была небольшая, однако хорошо вооруженная. И стоило трудов выбить ее с перевала. Крестоносцы потеряли здесь человек пятнадцать. И столько же были ранены. Но, сломив сопротивление дружины, крестоносцы в отместку вошли в городок этого князя и разорили его.

Через несколько дней после этого сражения подошли к Константинополю. Они вышли к городу по дороге, ведущей прямиком к Харисийским воротам.

Еще издали увидев этот великий город, крестоносцы поразились. До сих пор нигде они не видели таких высоких величественных стен, хотя прошли немало стран; нигде не встречали такого обилия дворцов и храмов. Еще издали, с холмов, они обозревали город. Он был огромен и сказочно красив: прямые улицы, квадратные площади, дворы домов, утопающие в зелени, и синее-синее море кругом… И в такие массивные ворота крестоносцы еще не стучались. Ворота были заперты.

Крестьяне все подходили и подходили. Их собралась уже у ворот немалая толпа — с повозками, с лошадьми. Людей мучили жажда и голод. Они от усталости валились с ног.

Но греки, кажется, и не думали открывать ворота. С высоты башен они, закованные в латы, взирали на шумную разноязыкую толпу крестоносцев.

Гийом подошел к воротам и ударил по ним молотом. Звук получился такой же, как если бы он ударил в скалу. Ворота даже не вздрогнули.

Он мог бы стучать так целый день и не добился бы ровно ничего. Однако начальник стражи счел все-таки необходимым появиться. Он что-то крикнул сверху. Но, поскольку кричал он по-гречески, а крестьяне этого благородного языка не знали, они ничего не поняли.

Опять пригодился Васил. Он перевел:

— Идите на север!

Гийом вскинул молот на плечо и сказал:

— Не очень-то радушно вы нас встречаете! А между тем в Клермоне говорилось, что ваш император зовет на помощь христиан…

Сверху на башнях засмеялись как-то нехорошо. Что-то крикнули крестоносцам и засмеялись еще громче.

Но Васил молчал.

Гийом обернулся к нему:

— Над чем они смеются?

Васил пожал плечами и спрятал глаза.

Кузнец начинал злиться:

— Говори, если взялся помогать.

Васил сказал:

— Они шутят. И оттого смеются. Говорят: голытьба такая-то… со всего мира собралась. Что ни десяток — загляденье. Один воин, девять объедал! Вместо того, чтобы идти на битву, отправились сначала на пир… И разные словечки!.. Это, поверь, не стоит переводить, Гийом.

Болгарин совсем сник.

Гийом еще раз ударил молотом в ворота. И в удар этот вложил всю свою обиду.

Наверху перестали смеяться. Начальник стражи объяснил:

— Идите на север! Пройдете мимо Влахернских ворот, обойдете монастырь Космидий, обогнете Золотой Рог — это залив так называется — и там найдете своих. Там, на пустырях собирается ваше воинство. Туда и привозят им похлебку…

Больше не было смысла торчать у ворот, и крестоносцы, ропща на негостеприимных хитрых греков, двинулись вдоль городских стен на север.

Очень большой это был город — Константинополь, — ибо только обходили его крестоносцы полдня.

За заливом Золотой Рог они увидели наконец сказанные пустыри и на них крестоносное воинство. Очень много здесь собралось уже людей. Горели костры, тут и там белели шатры, стояли в беспорядке бесчисленные повозки; в стороне ходили табунки лошадей.

Крик прокатился над пустырями. Это крестоносцы увидели вновь прибывших. Толпы людей устремились навстречу друг другу. Смеялись, обнимались, обменивались новостями.

Им было, о чем поговорить: путь они проделали немалый.

До сорока тысяч человек уже собралось здесь. И еще все подходили и подходили.

Глеб в жизни своей не видел стольких людей сразу. Да, пожалуй, и не только Глеб. Многим было в диковинку такое зрелище.

Это была сила.

Встречать пополнение вышел и Петр Отшельник.

Глеб, оказавшийся недалеко от него, хорошо рассмотрел этого человека: высокий, худой, с впалыми щеками и твердым взглядом. Действительно босой. На нем был длинный, некогда черный, выцветший монашеский капюшон, перепоясанный веревкой.

Петр Отшельник спросил:

— Где Гийом-кузнец?

Гийом выпел из толпы:

— Путь наш был труден. Мы потеряли много людей. Хотя и обрели немало достойных. Но вот мы здесь.

Петр был серьезен, однако за серьезностью этой не мог скрыть радость:

— Чем больше нас тут соберется, тем ближе Иерусалим. Потери… Они будут, конечно. Но великие дела не вершатся с легкостью. Самые сильные дойдут. И исполнят миссию, какую возложил на нас Бог!

Рядом с этим монахом стоял некий рыцарь. Он сказал:

— Горе неверным! Я уже вижу потоки их крови…

Потом Петр Отшельник отвел для вновь прибывших крестоносцев место на пустыре и сказал, что еду для них греки подвезут только завтра, а пока, кто хочет, может ловить в море рыбу или, быть может, у кого-то есть деньги, — тот пусть купит себе еду у греков:

— Но помните: греки — народ вредный. Они нас звали, молили о помощи. А когда мы пришли, не очень охотно дают нам еду. Подняли на хлеб цену. Можно подумать, что у них каждый год неурожай…

Рыцарь сказал:

— Зачем покупать у них то, что можно отнять?

Монах поморщился:

— Здесь я не соглашусь с тобой, Вальтер. Греки такие же христиане, как и мы. Поэтому следует их уважать. К тому же они еще должны переправить нас на тот берег пролива. Совсем ни к чему с ними ссориться.

Рыцарь усмехнулся:

— Кабы они нас уважали…

Однако монах не дал ему сказать:

— Твои люди первыми нарушили соглашение, стали грабить греков — останавливать на дорогах купцов.

— Мои люди недовольны, — бросил рыцарь. — Разве можно назвать едой те помои, что нам привозят?

Петр Отшельник покачал головой:

— Твои люди правдами и неправдами проникают в город и устраивают там дебоши, погромы, пьянки с оргиями. Это раздражает власти. На нас уже жалуются императору.

Рыцарь улыбнулся лишь уголками рта:

— Мои воины — живые люди. Им хочется развлечений.

Монах неодобрительно взглянул на него:

— Твои воины — развратное племя. А ты никак не наведешь среди них порядок. Если так дело пойдет дальше, то нам не с кем будет идти в Иерусалим. Мы растеряем все войско по тавернам и по постелям блудных дев. Блудниц здесь предостаточно, чтобы поглотить и не такое войско!..

Рыцарь вздохнул и пошел на попятную:

— Это верно, сей град силен развратом. И я ничего не могу поделать со своими людьми. Разве что начать головы сечь. Я надеюсь, на том берегу, в виду опасности, они поведут себя иначе…

Отшельник кивнул:

— А до тех пор… что ж! Головы секи. Нам нельзя сейчас ссориться с греками. Еще много наших на подходе — их нужно обождать.

Рыцарь напомнил:

— Император обещал нас кормить.

— Худо-бедно, но он держит слово. Оглядись! Легко ли прокормить такую ораву?

Так, за этой беседой Петр Отшельник и рыцарь Вальтер удалились. А прибывшие крестьяне принялись размещаться на древней византийской земле. Вбивали колья, ставили шатры, выкапывали ямы для очагов, обкладывали их камнями…

А между крестьянами уже сновали предприимчивые разряженные греки. Они предлагали за «разумную» цену хлеб, вино, жареную рыбу, дрова… Глеб спросил у торговцев, сколько стоит один хлеб.

— О! Недорого, — воскликнул грек. — Такому красивому дешево продам…

И он назвал цену.

Глеб прогнал этого торговца, ибо тот запросил столько денег, за сколько в Чернигове можно было купить овцу.

Через минуту уже Моника замахивалась на этого торговца палкой и кричала:

— Их, и правда, не назовешь ни щедрыми, ни великодушными. Они выжимают номисмы и марки из наших бед. Они наживаются на нашем голоде. Подлое племя торгашей, для которых нет ничего святого!..

Однако уже этим вечером император Алексей прислал для прибывших еду. Воловьи упряжки тянули по дороге от города восемь громадных котлов, а африканцы-рабы тащили на плечах корзины с хлебом. Несколько десятков воинов, хорошо вооруженных, закованных в броню, охраняли этот обоз. Их командиры — декархи — уже выстраивали толпу голодных крестоносцев в очередь. А чиновник орфанотроф кричал декархам, чтобы те следили: на один рот — не больше половника.

Похлебка, какую наконец дождались Глеб и побратимы, оказалась очень жидкая, бледно-зеленого цвета и дурно пахла. А хлеб был черствый. Однако все были так голодны, что никто и не думал жаловаться. Никто не вылил похлебку на землю, а хлеб никто не раскрошил птицам.

Воины императора с сочувствием смотрели на толпы крестьян и, о чем-то переговариваясь, качали головами.

Они прождали под стенами Константинополя еще две недели.

Новых отрядов крестьян становилось все меньше. Те единицы, что прибывали, уже вряд ли что-то могли решить.

Горожане и власти города становились все менее терпимыми, поскольку полчища крестоносцев — злых, голодных — так и рыскали по всей округе, грабили торговцев, везущих товары в Константинополь, воровали скот, угоняли лошадей, издевались над местными жителями, насиловали женщин и пьянствовали, пьянствовали… Каким-то образом — скорее всего морем, а может, через подкуп стражи — самые отчаянные из крестоносцев умудрялись попадать в город. Здесь, напившись вина, они бесчинствовали, орали свои варварские песни, устраивали дикие пляски на площадях, придирались к мирным жителям, лезли к ним в дома, воровали из храмов дорогую утварь и пытались на рынках продать ее… Стража во множестве ловила крестоносцев на улицах и выдворяла их за ворота. Среди горожан горько шутили: «Кто бы спас нас от этих спасителей!». А к императору рекой текли жалобы.

Петр Отшельник давно уж поговаривал о переправе на другой берег пролива. Петр говорил своим людям, что в тех землях, через которые они пойдут, некогда правил царь Крез. Он невероятно был богат. Никто до сих пор не может похвастать богатством, большим, нежели было у него… Значит, идти крестоносцам через очень богатые земли:

— Там мы забудем, братья, что такое голод. Вшей и блох мы оставим на этом берегу, а на том в наших сумах сразу заведется звонкая монета.

Монах знал, чем привлечь простого человека; очень обнадеживали крестоносцев такие его речи. И на тот берег, что высился за проливом, они смотрели с жадностью и спрашивали друг друга: «Когда же? Когда греки дадут нам корабли?..».

Петр Отшельник уже трижды ходил во дворец к императору. Но Алексей Комнин, чрезмерно занятый делами, все никак не мог принять его.

А однажды явился сам. После «выхода» в храм, после молебна повернул не во дворец, а к Влахернским воротам. Окруженный не менее чем двумястами воинов, император Алексей Комнин приехал на пустыри в золоченой колеснице вместе с юной дочерью. Та, как видно, хотела посмотреть на крестоносцев вблизи.

Остановившись возле лагеря, Алексей не стал выходить из колесницы. С возвышения ее хотел говорить с этими людьми.

Крестьяне со всех сторон поспешно стекались к колеснице. Всем хотелось услышать, что скажет император. Да и посмотреть на него было очень любопытно.

Алексей Комнин был не старый еще человек. Чело его венчала золотая корона, а на плечи был накинут пурпурный плащ. Дочь его Анна не отличалась особой красотой, но была нежна. И многие из крестоносцев смотрели на нее с удовольствием.

Воины императора стали возле колесницы плотным кольцом, плечо к плечу. Защищенные стальными доспехами, они выстроили из своих тел несокрушимую стену. Пентеконтархи не велели крестоносцам подходить вплотную к этой стене.

Послушать императора пришел весь лагерь, за исключением раненых и больных. В первых рядах крестоносцев стояли Петр Отшельник, рыцарь Вальтер, кузнец Гийом и другие уважаемые люди, вожди. Глеб с побратимами тоже были недалеко от колесницы. И Васил-болгарин с ними. Он уже перестал выступать в качестве толмача, ибо побратимы за несколько недель жизни в лагере и общения с крестоносцами и греками научились неплохо понимать и язык Гийома, и язык Ганса, и язык греческий.

Император Алексей в своей речи называл крестоносцев латинянами. Он сказал, что назавтра, еще затемно доблестное крестоносное воинство погрузится на галеры и будет переправлено на малоазийский берег пролива.

Крестьяне при этих словах радостно зашумели, застучали дубинками и косами по деревянным щитам, обшитым воловьей кожей, а кое-кто и пустился в пляс — прямо на том месте, где стоял. Давно уже и с нетерпением ждали переправы; не давали простым людям покоя богатства страны, в коей некогда царствовал Крез.

Петр Отшельник и рыцарь Вальтер, которого за бедность называли еще Голяк, насилу успокоили своих людей.

Когда относительная тишина была восстановлена, Алексей заговорил опять. Он обещал, что усилит крестоносное воинство несколькими тысячами наемников. А еще обещал каждому из крестоносцев землю и богатые дары в том случае, если Константинополю будут возвращены его старые малоазийские владения.

Опять шумела толпа. Крестьяне радостно потрясали над головой дубинками.

Алексей Комнин продолжал:

— Однако вы, латиняне, должны послушаться моего совета. Не слишком-то полагайтесь на свою храбрость, ибо многие, кто прежде переправлялся на тот берег, были не менее вашего храбры. Не очень-то полагайтесь на свою многочисленность, ибо войска и поболее численностью высаживались на том берегу, однако погибали. Турки, с которыми вам предстоит встретиться, весьма многочисленный, храбрый и сильный народ. Они умеют драться…

Эти речи не очень понравились крестоносцам. По толпе прокатился ропот:

— Мы шли сюда, под стены этого города очень много дней. Мы много видели разных народов и со многими дрались. И никто не сумел остановить нас.

Другие говорили:

— Разобьем и турка! Всем скопом навалимся! В порошок сотрем! Не останется и памяти от турок!..

Император укоризненно качал головой:

— Вы ошибаетесь, латиняне! Не так-то просто разбить турка. Мой народ претерпел от турка немало бед, хотя народ мой слабым не назовешь. Очень хитер турок. И вы это скоро почувствуете на себе.

Петр Отшельник сказал:

— С нами Бог!

При этом глаза монаха смотрели твердо, а говорил он очень убежденно.

Вальтер Голяк тоже говорил уверенно:

— Мы победим! Не сомневайтесь, государь!..

И тут толпы христиан прокричали старый клич:

— Так хочет Бог! Мы победим!..

Император сказал:

— Избегайте, латиняне, ходить толпою. Разбейтесь на десятки, пятидесятки, сотни. Назначьте командиров из самых уважаемых людей. И всегда соблюдайте определенный строй: и в походе, и в бою…

— Горе неверным! — вдруг вскричал рыцарь Вальтер. — Я уже вижу потоки крови!..

— Так хочет Бог! — было ему ответом.

— Бог с нами!..

Рыцарь показал императору на толпу:

— Никто не устоит против этой силы! Мы прошли много земель. Слабые остались на дорогах. Здесь, государь, перед вами самые сильные. Мы выдержим все!

Алексей посмотрел на Вальтера сумрачно:

— Помните о коварстве турок.

И потом он велел своим людям пробиваться через толпу к городу. Крестоносцы расступились.

По поводу предстоящей переправы было еще произнесено здесь, на пустырях, немало речей. Говорили и Петр, и рыцарь Вальтер, и другие известные и не очень известные крестоносцы. Было объявлено празднество. Ликование царило над лагерем.

Откуда-то появились вино и женщины. Тут и там играли музыканты. К берегу уже ночью подходили галеры…

Глава 9

Крестоносцев переправляли на галеры в больших лодках. Погода благоприятствовала. Волнение на море было несильное. В лагере еще горели костры, играла музыка, лилось вино, а первые отряды крестьян уже поднимались на суда. Они плотно размещались на палубе, переругивались с греками, кричали что-то невольникам-гребцам, распевали героические старинные песни и псалмы. Царило оживление.

Когда первые крестоносцы высадились на противоположный берег пролива, было уже светло.

Крестьяне весьма удивились, увидя перед собой пустынную местность. Ни турок, ни каких-либо еще людей они не встретили. Вокруг были только скалы, развалины каких-то строений, кости животных, выбеленные солнцем, и одичавшие собаки, настороженно втягивающие носом воздух, отбегающие в сторону при приближении людей…

— Что-то не видно коварных, жестоких турок! — сказали насмешливо крестоносцы. — Как эти собаки, бежал, видно, турок в глубь страны.

Поднявшись на холмы, крестьяне осмотрелись. Насколько хватало глаз, не видно было жилья.

Здесь, на холмах, стали лагерем. Наемники расположились особняком. Галеры ушли за другой партией крестоносцев.

Петр Отшельник призвал всех христиан к молитве и громогласно благодарил Господа за столь удачную высадку.

Постепенно все воины-крестоносцы были перевезены. Несколько дней воинство оставалось на месте. Ждали от императора провианта. Но галеры больше не пришли.

Воины были голодны и злы. Они собирались толпами и спорили, и кричали, и даже между собой дрались. Они пытались решить то, что решить были не в состоянии.

Самые недовольные кричали:

— Где богатые селения? Где сады? Где пресловутая страна, коей некогда правил богач Крез?

Другие вторили им:

— Хитрые греки нас обманули. Они сплавили нас на этот голодный берег, чтобы мы тут подохли. Греки испугались за свой город, что мы разграбим его. И переправили сюда…

Эти крикуны были весьма прозорливы. Голод становился все ощутимее. А греки и не думали подвозить крестоносцам хлеб.

Обозленные крестьяне все роптали, оглядывая с холмов пустынную местность:

— Где войска турок, которые мы хотим победить? Почему они не приходят? Пусть придут, и мы разобьем их. Мы им покажем, на чьей стороне сила и правда!..

Но дни проходили за днями, а турки все не показывались.

Крестьяне начинали догадываться:

— Турки, действительно, хитры. Они рассчитывают, что нас сразит голод. А им даже не придется рисковать своей головой.

Петр Отшельник много молился. Рыцарь Вальтер ходил мрачный. Многие из крестьян пытались с берега ловить рыбу. Но улов был мизерный, ибо никто не имел подходящих снастей. Некоторые из крестьян, доведенные голодом до безумия, пытались камнями подбивать чаек. Кое-кому и удавалось сшибить птицу, ранить ее. Тогда чайке отрывали голову и тут же на месте сырой съедали, боясь, что другие голодные отнимут эту добычу.

Можно было подумать, что тучи саранчи прошли над этим проклятым берегом — голодные крестьяне выщипали всю траву, с редких кустарников содрали кору, оборвали молодые ветки…

В разные стороны разослали отряды разведчиков. Однако не все отряды вернулись. Кто вернулся, рассказывали, что видели бедные селения с убогими лачугами; жители — в большинстве своем греки — разбегаются при виде крестоносцев. У этих греков почти нечего взять. Образ жизни они ведут полудикий и скорбят о прежних временах.

Один из отрядов принес добрые вести:

— Если отправиться на юго-восток — обойти залив, — можно спасти положение. Местные жители говорят, там есть богатые селения. Там же стоит и известный город Никея, в котором, конечно же, найдется, чем поживиться. Неужели целый город, большой город, не накормит нас?

Известия о богатом городе Никее воодушевили воинство. И, в считанные минуты оставив лагерь, крестоносцы отправились на юго-восток.

Кто-то из наемников говорил, что Никея — в нескольких днях пути. Но дорога не очень пугала крестьян. И хотя они ослабли от голода, все же надеялись дойти до Никеи без потерь. Дух их поддерживала мысль о том, что мукам скоро придет конец.

Это была трудная дорога. Хотя и стояла осень, солнце палило нещадно. Горячие ветры обжигали лицо. Пыль и песок набивались в глаза. У многих от жажды и голода мутилось сознание; ослабшие люди садились прямо на дороге и грезили, и бредили, и плакали, и смеялись; они бы, конечно, тут и погибли, если б другие не подхватывали их и не помогали подняться.

Взбираясь на очередной холм, с надеждой смотрели вперед. Где же этот город Никея?..

Глеб, Волк и Щелкун оказались покрепче многих. Выносливости их можно было подивиться. Хотя, дети земель северных, они были непривычны к жаре. А Васил едва передвигал ноги. Он шел, поддерживаемый побратимами, и проклинал тот день, когда решился покинуть родные места и отправиться в этот поход.

Лошадей, изнуренных бескормицей и зноем, берегли, вели в поводу. Бросали на дороге повозки.

Раза два или три видели, как мелькнули вдали какие-то всадники. Рассмотреть их не удалась — те были слишком далеко и слишком быстро скрылись.

Уныние царило в рядах крестоносцев, и, чтобы поднять их дух, Петр Отшельник то и дело затягивал гимны. Голос у него был жесткий, громкий. Далеко слышалось пение монаха:

Приидите, поклонимся, верные,

Человеков Спасителю кроткому,

Сыну Божию благоутробному,

Властодержцу, терпеньем обильному, —

Кого силы величат небесные,

Кого хоры поют бестелесные,

Языками своими огнистыми,

Голосами своими немолчными

Трисвятое гласят песнословие

И победное молвят хваление:

Восславляют Отца безначального,

Сына, купно со Духом совечного,

Нераздельных всецело по сущности,

В ипостасях троимых таинственно,

Пребожественной Силы величие,

Совокупно всей тварию славимо.

Богородица, Дева Пречистая,

Не отвергни, Честная, рабов Твоих,

Что житейской несомы пучиною

И валами разимы мятежными!

Горних сил без сравненья славнейшая,

Голубица, от Духа позлащенная,

Ты апостолов честь и хваление,

Ты страдальцев о Господе рвение,

Ты всецелой земли упование…[1]

Крестоносцы поднимали головы. Тверже становился их шаг. Подбадривали друг друга:

— Какая малость! Пройти эту землю… За нас не так страдал Христос!

— Святые слова! Отнимем у неверных Гроб Господень!..

— Так хочет Бог!

— Смерть неверным! Смерть иудеям!..

Рыцарь Вальтер, словно кельтский друид, глядел куда-то в незримое и хриплым взволнованным голосом восклицал:

— Я вижу потоки крови…

Петр Отшельник, видя, какое могучее действие оказывает пение его, входил в некое упоение; глаза монаха обрели фанатический блеск; голос звучал еще громче:

О, прекрасная башня Давидова,

Град, двунадесять врат отверзающий,

Благовоний духовных хранилище,

Людям Божьим стена и прибежище,

Я неложное им утверждение,

И для праведных душ охранение,

Я безгрешным телам освящение!

Почитаем Тебя, Благодатная,

Славословим Тобою Рожденного,

Слезно молим и просим о милости

В предстоящее время возмездия.

Боже, Боже, в тот день не отринь меня,

Изыми из огня неугасного,

Не предай Сатане на ругание,

Не соделай бесовским игралищем!

Ибо паче иных, окаяннейший,

Я изжил свою жизнь в беззакониях.

Осквернился и духом, и плотию,

И что делать мне ныне, не ведаю.

Сего ради взываю о милости,

Как блудница, к стопам припадавшая,

Изливаю рыдания теплые:

Изыми меня, Господи, Господи,

Из глубин моего беззакония,

Яко Пастырь Благий, не оставь меня

Претыкаться о камни погибели,

От страстей обуявших избавь меня

И отверзи мне очи духовные,

Дя воззрю я на Лик Твой божественный

И в сердечном веселии вымолвлю:

Подобает Тебе поклонение

Со Отцем и Святым Утешителем

И на всякое время хваление,

Милосердный, от твари взывающей[2].

И этот торжественный глас Петра Отшельника как будто услышан был Господом. Едва гимн смолк, на дорогу пролился благодатный дождь. Маленькая совсем тучка наплыла на ясное небо, а дождь хлынул потоком. И людям, и животным принес облегчение.

Когда дождь закончился так же внезапно, как и начался, все воины были мокры до нитки, а от спин лошадей и волов, кои подкованы были на манер лошадей и тащили кое-какие повозки, исходил пар. И долина, в которую вошли крестоносцы, после дождя пропитанная влагой, не была столь безрадостна, как иные долины, какие они уже прошли.

Наемники, уже некогда бывавшие в этих местах, говорили, что в полутора днях пути к востоку протекает река. Но она протекала несколько в стороне от намеченного пути.

Город Никея привлекал больше.

Проведя ночь в этой долине, крестоносцы двинулись дальше. Неутомимый Петр Отшельник шел впереди; постукивал о каменистую дорогу его посох.

Скрипели колеса повозок. Поступь тысяч и тысяч воинов слышна была далеко. Бесконечно длинной вереницей растянулось по дороге крестоносное воинство. Впереди идущие не знали, что делается в конце. Стоило туркам внезапно ударить, и много могли бы они доставить бед. Но что-то турок не было видно. Это укрепляло крестоносцев в мысли, что турки, насмерть перепуганные мощью христиан, бежали в глубину своей страны, в безводные, полные змей и скорпионов степи и пустыни. Мысль эта весьма воодушевляла крестьян и прибавляла им уверенности и безмятежности. Крестоносцы начинали посмеиваться между собой над императором Алексеем, боявшимся турок и видевшим их чуть ли не в каждом углу своей спальни.

Глава 10

Опять кто-то видел всадников в стороне. Некоторые нетерпеливые даже пробовали погнаться за ними. Но куда там! Разве догонишь перепуганного турка!.. У тех всадников кони были будто крылатые. Они, как ветер, уносили в дальнюю даль своих седоков…

Петр Отшельник и рыцарь Вальтер поднялись на очередную гряду холмов и вдруг остановились, пригнулись. Такое их поведение сразу привлекло внимание крестьян. Они спрашивали друг друга: не знает ли кто, что там произошло.

Рыцарь велел передать по цепочке, что за холмами стоит турецкое войско — небольшое, тысячи три. И разгромить это войско не составит труда. Рыцарь велел поскорее подтягиваться и готовиться к бою. Турки как будто еще ничего не заметили: они вроде устроили привал у колодца.

Стараясь особенно не шуметь, взволнованные крестоносцы подтягивались. Говорили: наконец-то посмотрят на этого страшного турка.

— Вот вломим им сейчас! — радостно потирал руки Гийом и, подтягивая за собой молот, на четвереньках взбирался на холм.

Глеб, Волк и Щелкун тоже хотели посмотреть.

Выглянув из-за холма, увидели турок. Те, расстелив на земле ковры, развалившись на подушках, отдыхали в тени невысоких кустарников. Несколько воинов, по пояс обнаженных, доставали кожаным ведром воду из колодца и поили лошадей. Дело это продвигалось у них медленно, ибо лошадей было много, а колодец, по всей видимости, оказался мелковат.

Рыцарь Вальтер, разглядывая турок, посмеивался:

— Горе-воины! Даже стражу не выставили… Как ударим сейчас. Вот крику-то будет!..

— И коней добудем. Глядите, свежие, упитанные у них кони, — громким шепотом говорил кто-то.

Гийом показал рукой:

— А там, за кустарником, не обоз ли?

— Да, это обоз! — глаза рыцаря стали круглыми от восторга, он обернулся назад. — Эй, поспеши! Воины Христовы! Будет нам сейчас сытная трапеза.

Крестоносцы собирались под холмами, разбирали с повозок свои дубинки и косы, садились на коней — у кого те были; осторожно поднимались по склонам холмов.

Глеб видел, что вооружились даже некоторые женщины. Моника, например, крепко привязала к палке широкий кухонный нож — и это было в ее руках довольно грозное оружие. У других женщин были косы, вилы, остроги…

Глеб и побратимы сели на коней, подъехали к другим всадникам. Среди них был и Ганс на костлявой кобыле. Ганс держал в руках сучковатую дубинку. Он хмуро кивнул Глебу и ничего не сказал.

Основная часть войска уже подтянулась. На подходе остались только ослабевшие и больные.

Рыцарь Вальтер сел на коня, оглянулся:

— Готовы?..

И махнул рукой.

Рыцарь мчался впереди. За ним — остальные всадники. Тысяч восемь. Немалая сила!.. Остальные — пешие. Их повел за собой монах. Распевая аллилуйю, Петр, босой, бежал по острым камням и размахивал посохом.

Грозной лавиной крестоносцы преодолели гряду холмов и хлынули вниз. Все они громко кричали, готовясь к схватке, и вид имели столь устрашающий, что, кажется, редкий воитель не дрогнул бы при их приближении.

Турки дрогнули. Узрев внезапно высыпавшее на холмы воинство, турки бросили на месте свои ковры и подушки и устремились к лошадям. Турки были в панике. Они отталкивали друг друга от лошадей, кричали и даже не думали оказать хоть какое-нибудь сопротивление. Бежали они быстро. Кто-то прятался в кустах. Обоз бросили.

Крестоносцы пустились в преследование. Они долго ждали этого дня. И хотели показать туркам, на что способны и сколь безжалостны. Крестоносцы жаждали крови.

Турки, так и не приняв боя, уходили в глубь долины. Несмотря на панику, охватившую их, бежали они довольно организованно. И это должно бы было удивить самых разумных из крестоносцев, но очень уж были они возбуждены видом бегущего врага и разгорячены погоней.

Долина между холмами была узкая и уклонялась вправо. Турки скоро скрылись за поворотом. Всадники-крестоносцы во главе с рыцарем Вальтером вот-вот должны были нагнать их. Они уже предвкушали радость битвы, радость победы. Пешее воинство, значительно отстав, бежало за конницей.

Но, миновав поворот долины, рыцарь Вальтер вдруг резко осадил коня. И все остальные всадники стали как вкопанные.

Спасающиеся бегством турки каким-то необъяснимым образом исчезли — будто рассеялся дым. А перед крестоносцами поперек долины стояла ровная стена громадного турецкого войска. Строй возвышался над строем. Первый ряд — опустившиеся на одно колено копейщики, второй ряд — защищенные стальными доспехами, сверкающие обнаженными мечами щитоносцы, третий ряд — тяжелая, закованная в броню конница. На копьях — черные бунчуки…

Позади турецкого войска глухо и размеренно стучал барабан.

— Это ловушка! — догадались крестоносцы и закричали: — Проклятые турки обманули нас.

Какие-то крики послышались сзади. Всадники-крестоносцы оглянулись. С другой стороны долины на пеших крестьян надвигалась такая же мощная стена турок. Турки шли под барабанный бой, под тонкое пиликанье каких-то свистулек, шли, низко склонив копья.

Толпы крестоносцев, повернувшись к ним лицом, в растерянности пятились. Получалось, что все многочисленное воинство христиан турки зажимали в середине долины. Крестоносцы подняли головы и посмотрели на холмы. Там уже тоже стояли турки.

— Это ловушка! — опять пронеслось по рядам крестьян.

Рыцарь Вальтер вскинул над головой меч:

— Вперед! Вперед! Мы пробьемся! С нами Бог!..

— С нами Бог! — поддержали его всадники и, что было сил нахлестывая коней, помчались на стену турок.

Те стояли недвижно. Стучал барабан. Колыхались от ветра бунчуки…

Оглушающий гул стоял над долиной. От бега конницы сотрясались холмы. К небесам поднимались тучи пыли.

Размеренно стучал барабан…

Все ближе, ближе было турецкое войско. Грозно сверкали острия копий. В глазах воинов застыл страх.

И вот с криками и воплями, со страшным лязгом конница крестоносцев вломилась в ряды турецкого войска. Копья вонзились в грудь лошадям. Загудели под ударами щиты. Засверкали и обагрились кровью остро отточенные клинки.

— Атаковать! Атаковать!.. — кричал Вальтер и, ловко орудуя мечом, врубался в ряды турок.

Глеб и побратимы шли от него правее. Опрокинув копьеносцев, отогнав пеших, они бились с всадниками. Сразу ощутили, сколь силен противник. Хорошо вооруженные, рослые, злые воины противостояли им. И стояли крепко. Атака конницы крестоносцев захлебнулась. Никому не удалось пробиться через плотный строй турок.

Барабан застучал живее, и турки сами стали нажимать.

Вся стена их пришла вдруг в движение: крылья-фланги быстро охватывали конницу крестоносцев с боков и сзади. И уже турки наседали со всех сторон.

Точно так же окружили и пеших крестьян. И началась ужасная резня!..

Глеб подгонял коня пятками и бросал его в самую гущу врагов. Меч он держал двумя руками, ибо одной не успевал отражать удары, сыпавшиеся на него со всех сторон. Воин славный, многих неверных — могучих, умеющих драться — он поразил. Кровь стекала по клинку ему на руки и колени. И лицо, и грудь были забрызганы кровью. Волк и Щелкун все время держались рядом, что было нелегко в неразберихе, в давке, в водовороте битвы. Они были настоящие испытанные воины. Не кричали попусту, сил не теряли. Бились хладнокровно, слаженно, разили врага точно.

Турки отступали перед этой троицей, но тут же норовили зайти и ударить им в спину. Побратимы прикрывали друг друга и не раз в этой злой сече спасли один одному жизнь.

Пешие крестоносцы стремились соединиться с конницей, чтобы прорываться из окружения совместными усилиями.

Могучий Гийом, зло поводя глазами, размахивая тяжелым молотом, наседал на турецких воинов. Головы неверных молотом сокрушал; как яичную скорлупу, сминал шлемы, выбивал из рук врага щиты, проламывал черепа лошадей. Страшен был, окровавлен кузнец. За ним шли крестьяне, отчаянно отбиваясь дубинками, поражая турок косами. Петр Отшельник дрался вместе со всеми. Он все время что-то кричал, а может, пел — в общем шуме этого не было слышно. Посох монаха с тяжелым узловатым наростом-рукоятью делал свое дело не хуже иной палицы.

Крестоносцы дрались мужественно. Однако много, очень много турок противостояло им. И еще новые тысячи и тысячи неверных с ликующими криками сбегали в долину с холмов.

Крестоносцам удалось наконец соединиться. Но это им ничего не дало, поскольку слишком неравными оказались силы и толпой христиан — пусть сильных и отважных — никто не управлял. Каждый из крестоносцев в этой внезапной битве, в этот злосчастный день оказался как бы сам за себя.

Тучи копий и стрел летели в христиан. Камни, выпущенные из пращей, с грозным гулом врывались в толпу и ломали несчастным кости. И не было защиты от этих камней.

Наемники, вооруженные получше крестьян, стремились вырваться из кольца врагов. Но щитоносцы, ощерившись копьями, преградили им путь. А тяжелая конница неверных ударила наемникам в спину, сокрушила их ряды. Турки принялись рубить христиан кривыми мечами. Вопли и яростное рычание смешались. Звенела сталь. Раненые, затаптываемые лошадьми, взывали о помощи к Небесам. Но Небеса в этот злополучный день оставались глухи к мольбам. Будто разгневался на христиан Бог и оставил их без поддержки.

У Глеба от усталости онемели руки. Но не было возможности опустить их и дать им отдых. Это означало бы сиюминутную смерть, ибо сотни и сотни турок ряд за рядом шли на него и искали момента поразить его. Давно уж заметили турки этого отчаянного, обагренного кровью великана. Сам оставаясь неуязвимым, он многих доблестных воинов уже уложил. И страшным мечом прокладывал себе дорогу, ехал вперед по грудам трупов. Но вот пал конь его, не выдержав многих ран, истекающий кровью. Вскричали с ликованием турки, с удвоенным рвением набросились на Глеба, нацелили на него свои копья — вот-вот ударят в незащищенную доспехами грудь. А Глеб тут подхватил с земли чье-то бездыханное тело и бросил его туркам на копья. И бил их мечом, кулаком, ногами, проталкивался плечом, ломая неверным ребра. Множились плач и стенания.

Многие крестьяне сплотились вокруг Глеба. Глушили врагов дубинками, отсекали головы косами. Поднимали с земли оброненные мечи и разили ими насмерть.

Пращники-турки, расположившиеся на ближайшем холме, все никак не могли попасть в Глеба. Они посылали в гущу христиан камень за камнем, но Глеб слишком уж был подвижен, а иной раз — и весь облеплен турками. И пращники рисковали угодить камнем в своих. Также и лучники держали Глеба на прицеле, но не стреляли…

Вот и под Щелкуном пал конь — камень из пращи раздробил ему череп. Конь дернулся и повалился на бок, подминая под себя и неверных, и христиан. Конь придавил Щелкуну голень. Но Волк уж был тут как тут. Кабы не он, Щелкуна бы вмиг затоптали. Волк спрыгнул с коня, ухватил побратима под мышки и что было сил рванул на себя. Ему удалось выручить Щелкуна, освободить тому ногу. Но Щелкун, оказалось, не мог ходить — у него был вывихнут сустав. Волк потащил побратима на себе; Глеб уже ушел далеко. Волк мечом расчищал себе путь. Щелкун оберегал его сзади.

Совсем в другую сторону пробивался кузнец Гийом. Они с Глебом, конечно, не могли видеть друг друга, поскольку пыль стояла столбом и тут и там высились горы трупов. За шумом битвы не могли и слышать призывов друг друга.

Гийом своим молотом приводил турок в ужас. Ударов этого славного оружия не выдерживали ни щиты, ни шлемы. После каждого нового взмаха чистое поле открывалось перед Гийомом. Множились стенания неверных.

Возле отважного Гийома также сплотилась часть крестьян. И они шли на прорыв. Турки не могли остановить их, не убив Гийома. А тот был словно заколдован: ни меч, ни копье, ни камень из пращи его не брали.

Чуть позади Гийома шел и монах. Посох его от многих ударов уже давно расщепился. Теперь в руках у Петра Отшельника был меч — тяжелый, длинный двуручный меч. Монах подобрал его где-то и управлялся с ним с таким умением, что всякий, кто понимает в битвах толк, с уверенностью бы сказал: это у монаха не первая битва и рука его так же привычна к мечу, как и к монашескому посоху.

Петр нес смерть неверным, а в глазах его стояли слезы. Он что-то кричал. Но что? И кому?.. Кто оказывался рядом, слышали:

Призри, Господи, на тело мое!

Мечи многие вонзены в меня,

изъязвляют мне руки мои,

и ранят копья ребра мои!

Хвала наказанию Твоему![3]

Гийом, не оглядываясь, кричал Петру:

— Не скорби, монах! Мы дорого продадим свою жизнь. Мы умрем. Но Папа нам обещал жизнь заоблачную, райскую. Мы безгрешны, как младенцы!..

Трещали под молотом кости неверных.

И монах, с ног до головы залитый кровью, разил мечом направо и налево:

Слезы — в очах, в ушах — злая весть,

вопль — в устах, и в сердце — скорбь;

Господи, хоть бы новой беды

Ты не наводил на меня!

Хвала наказанию Твоему![4]

Так мужественно дрались христиане и умирали во множестве, кровью своей поливая иссохшую землю. Гибли и возносили молитвы. Но не пролетал над ними белый ангел и не возвестил победы. А пролетал над ними ангел черный и возвестил им поражение и смерть…

Полчища, сонмища турок пытались сдержать Глеба. Ставили заслоны на его пути: из копьеносцев, щитоносцев, отборных конников. Но Глеб шел, как таран. Как глыба каменная, катился вперед. Неверные отчаялись уже остановить его. И не знали турки, что после сказать матерям и женам своим, — столь многих этот славный воин убил.

Но тут возликовали турки, увидя, как некто из христиан, пробравшись сзади к Глебу, вонзил ему в спину нож.

Радостный крик неверных пронесся далеко над долиной.

Глеб обернулся. Перед ним стоял Ганс. Этот Ганс был бы на седьмом небе от счастья, если б удар ему удался. Но он, целя под лопатку, угодил в лопатку. Нож пробил ее и воткнулся в ребро. Это и спасло Глеба от верной смерти.

Глеб рассвирепел от обиды и боли. И, отшвырнув наседающих турок, словно шаловливых котят, развернувшись всем корпусом, хотел уже рассечь Ганса мечом. Но не успел этого сделать: из груди и живота Ганса вдруг вылезли окровавленные клинки. Это Волк и Щелкун поступили с Гансом так, как тот желал поступить с Глебом. Ганс, не издав ни звука, повалился под ноги Глебу ничком. А Глеб, заведя руку за спину, выдернул нож. И с этим ножом и с мечом опять бросился на турок. Кровь текла у него из раны.

Но кровь сейчас хлестала повсюду. Кровь людская… Очень обесценился этот товар.

До самого вечера бились крестоносцы. Остались в живых только лучшие из них, самые сильные. Но было их все меньше… И кабы неверные знали их имена, эти достойные воины-христиане стяжали бы в стане врага славу.

С последними лучами солнца Глеб прорвался через плотное кольцо турок. Толпы крестоносцев хлынули за ним. Но у них на плечах уже сидела турецкая конница. Крестоносцы, теряя людей во множестве, отступали к кустарникам. Турки не хотели отпускать этих людей. Туркам нужна была чистая победа, дабы устрашить ею весь христианский мир, дабы с высоких скал пролива возвестить христианам: «Мы пресытились кровью лучших из вас! Оставьте всякие помыслы победить нас!..».

Но турки были бессильны что-либо изменить; Глеб и побратимы и с ними еще многие герои ушли под прикрытие густых колючих кустарников. А в другом конце долины был еще прорыв: кузнец Гийом, а с ним монах и еще многие тоже ушли от турок.

И тогда перестала шуметь битва. Улеглась пыль. Многие тысячи крестоносцев, не сумевших победить, не сумевших пробиться, найдя в своем положении бессмысленность сопротивления, сложили оружие. Турки поступили с ними вероломно и жестоко. Подавляющее большинство воинов-христиан они изрубили мечами на месте, а остальных заковали в колодки — обратили в рабство.

Опустилась ночь.

Глава 11

Глеб и побратимы всю ночь провели в кустарнике. С ними остались еще человек пятнадцать. Другие разбрелись кто куда. Некоторые раненые за ночь умерли. Иные раненые, не умея превозмочь боль, громко стонали и плакали, проклинали все на свете и тот день, когда родились. Кто-то беспрестанно молился. Время от времени слышались приглушенные разговоры.

Никто не мог сказать, как же это так произошло, что турки обманули их и заманили в ловушку. Турки били их, как скот на бойне. О Господи!..

Никто не знал, куда подевался рыцарь Вальтер. Быть может, его убили в начале сражения, а может, ему удалось бежать. Монах дрался. Его видели. Он разбил о головы неверных свой посох и поднял с земли чей-то меч. Видели и Гийома. Такого воина трудно сразить. А вот про Васила никто ничего не знал. Всю ночь слышали крики, доносившиеся с поля битвы. Это турки добивали раненых христиан. Турки ходили по полю с факелами и тыкали мечами в мертвых и еще живых. Потом турки собирали и куда-то увозили своих погибших.

Три дня уцелевшие крестоносцы отсиживались в кустарниках. Говорили, что турки вылавливают в округе разбежавшихся христиан. Где-то происходят и стычки. Турки будто бы никого не берут в плен.

Голод и жажда терзали людей. Ловили в кустарниках ящериц и змей и поедали их.

Через три дня, услышали, в долине стало тихо. Должно быть, турки ушли. И тогда осторожно, оглядывая внимательно холмы, уцелевшие воины Христовы, крестьяне и ремесленники, стали выбираться из кустов. А когда выбрались, стало им понятно, почему так долго не уходили турки…

Из трупов погибших в бою христиан турки сложили гору. И была эта гора выше окружающих ее холмов. Страшная, страшная гора!..

В назидание христианам! Как предупреждение всему латинскому миру…

Не гора — измышление дьявола!

Запах тлена уже растекался по долине. Рои мух кружили в воздухе. На трупах сидели черные птицы. Дикие собаки, не обращая внимания на появившихся живых людей, деловито сновали вокруг. Пищали крысы. Было их торжество… Отгрызали у трупов носы и уши…

Невозможно было на это смотреть без содрогания. Крестьяне плакали. Крепкие духом боялись за свой рассудок.

Здесь увидели монаха.

Петр Отшельник — бледный, с ввалившимися глазами, в одеяниях, покрытых корками запекшейся крови, — вышел из кустарника и подошел к горе мертвых. Монах похож был сейчас на безумного. Он долго стоял без движений у этой страшной горы, стоял и смотрел, смотрел… Потом медленно опустился на колени. Что-то прошептал.

Люди, что стояли рядом, слышали его слова.

Но другие спросили:

— Что он сказал? Он молится?..

Слышавшие покачали головами:

— Он сказал: приступила ко мне печаль!..

— Будь он проклят!.. Не его ли вина в том, что случилось?..

Здесь кто-то сказал разумные слова:

— Опять мы проклинаем, опять мы ищем виноватых! Зачем взваливать на других вьюком свою ношу?..

Глеб обернулся. Он узнал голос Гийома. Они молча обнялись.

В это время Петр Отшельник встал и, никому не сказав ни слова, удалился в пустынные холмы. Все смотрели ему вслед, но никто не пошел за ним. Люди подумали, что монах постарается найти утешение в одиночестве.

— Нас вразумляет Бог, — словно ветерок, прошелестело над толпой. — Быть может, Он сегодня забыл о нас. Но Он вспомнит! Добрый отец всегда вспомнит о своем несчастливом чаде…

Вслед за Гийомом все крестоносцы упали перед горой мертвых на колени. Глеб и побратимы — тоже.

Крестоносцы в сей печальный миг не возносили молитв к чистым Небесам. Люди слушали Гийома, который говорил сначала тихо, но голос его крепчал:

— Мы обагрили эту землю кровью — нашей кровью. Посему теперь это наша земля!.. Кто мы?.. Мы всего лишь бедные, гонимые невзгодами крестьяне. Почти безоружная толпа. Стадо без пастыря. Мы — побежденные. Горе нам!.. Но мы отомстим. За нами придут рыцари. Я уже слышу их грозную поступь и бряцанье доспехов, я слышу ржание их боевых коней. Час отмщения не за горами. Рыцари придут. И тогда неверным несдобровать!..

После этих слов Гийом поднялся и пошел в обратный путь — к проливу. И все двинулись за ним.

На выходе из долины увидели Васила. Молодой болгарин сидел на камне и плакал.

Кто-то спросил:

— Скажи, Васил, где ты был во время битвы?

И другие столпились вокруг него:

— Мы не видели тебя в бою. На тебе нет ни царапины, ни капельки крови. И одежда твоя не изорвана…

Васил плакал и не отвечал.

Многие смотрели на него зло:

— Ты струсил. Ты прятался, когда мы сражались…

Васил вздрогнул, покачал головой:

— Я не струсил. Просто я не могу убить человека, даже если этот человек — турок. Я понял в эти дни: война, битвы — не мое дело. Мое дело: писать иконы, переписывать книги, учить людей языкам…

— Зачем же ты пошел с нами? — удивились крестьяне.

Васил пожал плечами:

— Сам думаю об этом. Не знаю. Наверное, мне было плохо.

— А сейчас тебе хорошо?

Васил вытер слезы:

— Теперь я знаю свой путь.

Гийом спросил:

— Ты видел битву?

Болгарин кивнул:

— Я спрятался под обозом. Я видел все от начала до конца.

— Ты видел наш позор, — мрачно сказал Гийом.

— Нет, я видел вашу славу. Я плакал…

Глеб вступился за Васила:

— Пусть каждый знает, что он не трус. Трус был бы уже далеко. А Васил остался. И сознался нам, что не стал драться. Нам надо это принять, как есть. Просто он такой человек.

Васил устремил на крестьян виноватые глаза. Никто из умных его не укорил. А слова дураков здесь приводить… к чему?

Несколько сотен человек собрались по дороге. Но они надеялись, что, кроме них, есть еще спасшиеся. Возможно, многие дожидаются их на берегу. Не может быть, чтоб от сорока тысяч остались всего несколько сотен!..

Бесконечно горек и печален был их обратный путь. Большинство едва находили в себе силы передвигать ноги. Самые сильные тащили на себе раненых. Васил оказался неплохим лекарем, он лучше других умел перевязывать раны — у него были тонкие, длинные, чуткие пальцы. И в его руках нашлось достаточно силы и умения, чтобы вправить Щелкуну вывих.

Два крестьянина в пути повели себя странно. Один начал в каждом из своих друзей видеть турка. А другой вдруг принялся распевать веселые песни и швырять камни в небо. И все поняли, что эти двое сошли с ума… А на следующее утро и про Щелкуна подумали так же, когда, пробудившись, увидели его неподвижно стоящим на коленях в стороне от лагеря. Сначала подумали, что Щелкун молится в уединении. Но время шло, а Щелкун не менял положения и не произносил молитв и не крестился. Глеб и Волк позвали его, но Щелкун не отозвался и даже не оглянулся. Тогда побратимы, встревоженные, направились к нему. Когда они подошли близко, то увидели, что Щелкун сидит напротив большой толстой змеи. Змея, свернувшись кольцами и угрожающе подняв голову, лежала на камне. Время от времени она издавала шипение, и из пасти ее выскакивал черный раздвоенный язычок. Змея мутноватыми глазами смотрела на Щелкуна, а Щелкун глядел на змею. И были они друг от друга так близко, что змея могла с легкостью ужалить Щелкуна, но не делала этого; а Щелкун мог ударом меча запросто разрубить ее, но не делал этого.

Изумленный Волк, обнажив меч, молвил:

— Только скажи, и я убью ее!

— Ш-ш-ш… — ответил ему Щелкун. — Я и сам с ней справлюсь.

И продолжал сидеть неподвижно. А Глеб с Волком стояли рядом и ждали, чем все это закончится.

Глаза у Щелкуна были сейчас, будто стеклянные, — неживые какие-то, — и перламутрово-синие, как небо над Пропонтидой[5]. Глаза его словно налились некоей тяжестью, зрачки сузились — стали, как кончики иголок. Глаза его повелевали.

Побратимы никогда не видели у Щелкуна таких глаз.

Волк, видно, подумал, что на камне лежит какая-то заколдованная змея, которая не отпускает его побратима, и он опять предложил:

— Одно твое слово, и я ее убыо!..

— Нет! Не смей! — твердо прошептал Щелкун. — Я должен ее победить. Я не встречал еще такой твари, которая бы выдержала мой взгляд…

И он продолжал нечто внушать змее взглядом. Это была довольно опасная игра, ибо никто не может с уверенностью сказать, что вдруг стукнет в голову коварному гаду.

Глаза змеи были мутно-свинцовые, подслеповатые, зловещие. В них как бы застыла смерть.

Волк спросил:

— Ты, Щелкун, в своем ли уме? Не достаточно ли уже соперничать в долготерпении с гадом?..

— Ш-ш-ш… — был ему ответ.

И тут змея не выдержала. Она отклонила голову еще дальше назад, кольца ее пришли в движение. Змея с легким соломенным шелестом соскользнула с камня и поползла прочь.

Щелкун, удовлетворенный, улыбнулся; глаза у него опять были живые и мягкие. Они стали — как синий бархат.

— Я над всеми зверями царь, — признался Щелкун.

Глеб и Волк переглянулись. У побратима их порой бывало необъяснимое настроение.

Когда крестьяне добрались наконец до берега пролива, то встретили там еще много спасшихся людей. Посчитались. Всего их здесь собралось около тысячи. И потом по одному, по двое подходили еще.

Они ждали, что, может быть, за ними придет корабль. Они кричали и прыгали на берегу. Но корабля все не было. Тогда крестьяне принялись жечь костры.

Однако император как будто не понимал, что эти костры означают.

Однажды крестьяне нашли на берегу старую рассохшуюся лодку, наверное, утерянную кем-то и выброшенную здесь штормом. Обрадовались этой находке.

Кое-как лодку подлатали и несколько смельчаков отправились в ней на тот берег. Это было опасное путешествие, потому что лодка основательно протекала; к тому же грести приходилось обычными палками. Но, верно, уж Бог посчитал, что достаточно испытаний выпало на долю этих несчастных людей, и не потопил лодку.

Узнав, что это остатки крестоносного войска жгут костры на том берегу, греки сжалились. Они послали за злосчастными галеру.

Глава 12

Огромный город поглотил этих людей, как толпа поглощает одного человека, как вода при разливе реки поглощает островки суши…

Это был поистине великий город: укрытый за могучими стенами, возвышающимися друг над другом в иных местах в два, а то и в три ряда, омываемый водами с трех сторон — водами Пропонтиды, пролива Босфор и залива Золотой Рог, — застроенный великолепными дворцами, роскошными храмами, иссеченный вдоль и поперек красивейшими улицами идеальной прямизны, украшенный памятными стелами и колоннами. Неприступный и прекрасный, древний и мудрый, сильный и величественный — царственный Константинополь, твердыня христиан.

В этом городе Глеб и побратимы провели зиму.

Многие из их новых друзей тоже остались здесь: Васил нашел себе приют в монастыре святого Георгия — за пищу и предоставленный кров он платил тем, что писал иконы, и скоро стал весьма знаменит этим своим умением; также он переписывал книги — у Васила были острый глаз и твердая рука, строчки у него получались ровные, не наезжали друг на друга, буквы были красивые, а каждый инициал вызывал у монахов восторг; Василий Болгарин — так скоро прозвали его; Гийом обрел себе кров на Ипподроме, здесь всегда требовались хорошие кузнецы, а Гийом был хороший кузнец — это доподлинно известно многим; Генрих и Франсуа работали в гавани на разгрузке и погрузке кораблей; при гавани же и жили; временами ночевали прямо в трюмах, и тогда их было нелегко найти; Моника, которая тоже, оказалось, избежала гибели (она рассказывала, что в битве даже прирезала одного знатного разряженного турка) и однажды случайно встретилась побратимам на рынке, перебивалась мелкими заработками: то приберет в доме нерадивой хозяйки, то постережет покой тайных любовников, то прогуляет малыша, то поможет в проведении праздника; а в остальное время попросту нищенствовала; поскольку она уже была стара и некрасива, то никак не могла иначе устроить свою судьбу.

Глеб, Волк и Щелкун жили в районе Пера, что за зализом Золотой Рог. Кроме греков, в районе этом — небогатом, шумном, густозаселенном — жили еще русские, болгары, иудеи, половцы, латиняне, турки, фряги, варяги, арабы и еще многие и многие, имени которым наши побратимы даже не знали. Были тут торговцы, ремесленники, моряки, рыбаки, наемные воины, были и те, кто жил ночным разбоем.

Глеб и побратимы ловили рыбу в заливе — с берега или прямо с моста, тут же жарили ее в жаровнях, на углях, тут же и продавали. Иногда продавали рыбу на площадях или в гавани Вуколеон, во время праздников — на Ипподроме. Также побратимы приноровились разносить по домам воду. А в холодные зябкие дни продавали на улицах воду подогретую и подслащенную медом. Тем кормились. Не голодали. Но заработка этого только на еду и хватало. Когда похолодало и начали побратимы зябнуть ночами, а на теплую одежду номисм не доставало, они просто пошли за город на Эгнатиеву дорогу, остановили какого-то богатого купца, разбросали слуг, его охраняющих, и отняли тугой кошелек. Того кошелька им хватило и на одежду, и на обувь, и на жилье, и на вино, и на женщин — чтоб не скучно было время проводить. Да, если побратимы хотели женщину, они покупали женщину. Хорошую молодую женщину можно было купить где угодно. Немного поторговавшись, можно было взять ее почти бесплатно. Выбор на улицах был на любой вкус: белые нежнотелые северянки; горячие страстные смуглые южанки с черными как смоль волосами; полные тайны африканки; восточные женщины с раскосыми глазами… Этот товар, в отличие от хлеба, стоил недорого. Всем известно, что в трудные времена хлеб дорожает, а женщины дешевеют.

Жили побратимы у старой вдовой иудейки Сарры, которая одна, давно уже без помощи мужчины, растила двух дочерей-толстушек.

Дом у Сарры был некогда выстроен из кирпича и камня. На два этажа. Внизу — в лавчонке — муж Сарры, горшечник, когда-то продавал свой товар. Наверху было шесть жилых комнат — маленьких, как гнезда птиц. В двух из них — через террасу с краю — жили побратимы; еще в двух — иудейские купцы Иосиф и Лев. Оставшиеся комнатки занимала сама хозяйка с дочерьми. Лавчонку Сарра тоже сдавала. Иосиф и Лев, а иногда и кто-нибудь другой из торговцев, хранили там свои товары. С платы за жилье и существовала довольно безбедно небольшая семья Сарры.

Одно время Сарра присматривалась к своим новым жильцам. Глеб ей явно нравился. Как мог не понравиться старой женщине ясноглазый светлокудрый великан с открытым лицом и к тому же не жадный? Но на побратимов она поглядывала искоса.

Как-то она спросила у Глеба:

— А тот почему все зубы скалит, будто хочет укусить? И почему он всегда рычит, а не говорит?

— Волк? — переспросил Глеб.

— Что? Так его зовут? — изумилась Сарра.

— Да, — Глеб кивнул. — А такой он потому, что была у него тяжелая жизнь. Большие беды у него за плечами.

Сарра ответила:

— У меня за плечами тоже большие беды. Но я же не скалюсь на людей…

Некоторое время спустя она опять спросила:

— А тот другой, с глазами, как небо, почему так странно смотрит на птиц?

— Он грустит о родине, — ответил Глеб. — Птицы рассказывают ему, что они видели и в каких местах.

— Это он щелкает по утрам?

— Да, он так разговаривает с птицами. И зовут его Щелкун…

Сарра посетовала:

— Трудно запомнить эти славянские имена. Куда проще, например, Иезекииль.

— Это не имена, — возразил Глеб. — Их имен я не знаю.

После этого разговора Сарра заметно забеспокоилась. Она даже как-то сказала Иосифу и Льву:

— Я боюсь: под моей крышей живут люди, имен которых я не знаю. Один похож на волка, другой — на птицу.

Купцы рассмеялись:

— Разве тебе будет легче, женщина, если эти люди придумают себе иудейские имена?

Глеб, узнав об этом разговоре, дал Сарре пару лишних номисм, и страхи ее сразу как рукой сняло…

Глеб определенно пришелся по душе этой женщине. Однажды она выговорила ему:

— Ты растрачиваешь себя попусту. Ты не ценишь свои молодые годы. Ты такой большой, а ничего не умеешь.

— Я — воин, — отвечал Глеб. — Я умею драться.

Но Сарра качала головой:

— Это не занятие для мужчины. Мужчина должен что-то создавать своими руками. А воины только разрушают. Тебе надо учиться какому-нибудь ремеслу. Вот, к примеру, на горшечника. Муж мой имел хороший заработок. И его уважали соседи.

Глеб с сомнением улыбался. Он не мог представить себя за вращающимся гончарным кругом, с перепачканными глиной руками. Он от рождения был воином; сколько жил, держал оружие и с оружием в руках умрет.

Старая Сарра с неприязнью относилась к тем женщинам, которых Глеб приводил к себе на ночь, — даже если это были и красивые женщины. Сарра, мать двух взрослых дочерей, как будто имела виды на этого красавца-великана.

Ревниво поглядывая на прячущихся под одеялом Глеба гетер и магдалин, старая Сарра брюзжала:

— Если приводишь их сюда, приводи поздно, когда дочери мои уже спят, а уводишь — уводи рано, пока дочери мои еще спят. Чтобы этих бесстыжих блудниц они не видели, чтобы блудницы не стали для моих крошек дурным примером.

Глеб хорошо уже знал эту женщину. Как бы ненароком он протягивал ей несколько номисм, и она опять надолго успокаивалась.

Да, старая Сарра очень беспокоилась за своих юных дочерей и много думала о достатке семьи. По существу она была добрая женщина, которой приходилось трудно в трудные времена. Община поддерживала ее, как и многих других вдов, больных или одиноких. Приходили торговцы Иосиф и Лев и давали ей малую часть от своих товаров — они торговали тканями; приходил булочник Самсон и давал ей хлеб; сапожник Исаак чинил обувь…

Как-то старая Сарра, презрительно глядя вслед очередной блуднице, сказала Глебу и побратимам:

— Надо вам брать себе жен и заводить детей.

Глеб ей ответил:

— Не можем мы брать жен и не можем заводить детей, ибо нет у нас своего дома и мы не знаем, что с нами будет завтра…

Сарра упрямо поджимала губы:

— Послушайте меня, старую мудрую женщину!.. Никто не знает, что с ним будет завтра. А дом каждый построит, когда у него будет жена.

Побратимы ухмылялись своим тайным мыслям и поглядывали друг на друга:

— Нам нельзя заводить детей. Мы не сможем заботиться о них. Ведь мы — воины.

Сарра усмехалась в ответ:

— Пока что вы — продавцы рыбы и разносчики воды.

Впрочем эти слова не обижали побратимов, поскольку отражали чистую правду. К тому же продавцами рыбы и разносчиками воды друзья не собирались быть долго. Они ждали лучших времен, до поры спрятав оружие в глубокий сундук. А жизнь человеческая непроста — кем только не побываешь за долгие годы, особенно если ты пустился в странствие!..

Старая Сарра открылась:

— Есть у меня невеста на примете. Ее зовут Руфь. Ах, она хороша! Молодая, сильная…

Побратимы ей ничего не сказали, и она расценила это по-своему. Взяла и привела однажды эту Руфь…

Однако не понравилась девица ни Глебу, ни Волку, ни Щелкуну. Была Руфь какая-то нелюдимая, поглядывала исподлобья и все время куталась в шали, как будто ей было холодно. За целый вечер только и сказала одно слово «шолом!». А побратимам нравились иные девицы: с какими можно было выпить вина и позабыть о всех невзгодах. Руфь не прочь была подружиться с каким-нибудь из этих мужчин, но у них не получалось с ней даже простого разговора. Никто в этом не был виноват, поскольку каждый оставался самим собой. Значит, люди не подходили друг другу.

Как-то ненароком Щелкун обронил несколько слов о крестоносцах и сказал, что он с побратимами ходил с ними в поход. Услышав об этом, старая Сарра очень смутилась. Долго молчала, наконец сказала:

— Крестоносцы — очень худые люди. Человеконенавистники! Они ни за что избивают иудеев. Как будто на нас проклятье! Как будто мы не такие же люди, как они, латиняне!.. Половина Перы молится за императора Алексея. Если б этот правитель был не так мудр и прозорлив, если б он пустил крестоносцев, что собираются опять на пустыре, в город, то много бы пролилось в Пере и Галате безвинной крови.

Одна из ее дочек заметила:

— Я латинян на дух не переношу. Не в обычае у них часто мыться, и поэтому они дурно пахнут…

Но старая Сарра цыкнула на нее и прогнала с глаз.

Печалясь о судьбе своих соплеменников, Сарра много вздыхала и качала головой:

— Будьте добрыми людьми, не обижайте мой народ.

Тогда Глеб показал женщине свой меч:

— Вот, смотри! Этим оружием я ни разу не обидел слабого. И надеюсь, что не убил безвинного, — тут он обещал: — А если в твой дом придут крестоносцы, поверь, я сумею защитить тебя.

Растроганная Сарра едва не прослезилась. Она пошла к себе в комнаты и скоро вернулась с блюдом, полным теплых еще пирожков.

— Угощайтесь, — приговаривала старая женщина. — Все съешьте. Это для вас.

Побратимы ели и нахваливали пирожки.

А Сарра все подсаживалась поближе к Глебу, в глаза ему заглядывала чуть не с материнской нежностью.

Указывала на пирожки:

— Знаешь, как это называется?

— Пирожки? — спросил Глеб.

— Пита.

— Пита? — Глеб удивился. — Очень вкусно.

Сарра посмотрела на него серьезно:

— Мне жаль тебя. Такой красивый человек, а пропадешь. Так камень падает в воду. Останешься темным во тьме. Но ты же не бездушный камень.

— Я не понимаю, о чем ты? — вопросительно посмотрел на нее Глеб.

— А вот послушай, — глаза у Сарры загорелись, будто она придумала что-то. — Я хоть и старая, но еще не совсем выжила из ума. Меня можно послушать. А я посоветую… Хочешь обучиться какому-нибудь ремеслу?

— Опять ты за свое, Сарра! — засмеялся Глеб.

Но она не отступалась:

— Никто не зажег в голове твоей светильник. А я могу. Я когда была молодая, много светильников зажгла… Могу, к примеру, показать тебе иудейское письмо. Дай-ка мне руку, — женщина взяла его за запястье. — Покажи ладонь…

Глеб разжал кулак.

Она обрадовалась:

— Широкая ладонь, много места. Я напишу тебе на ладони. Так ты лучше запомнишь, — Сарра достала из очага холодный уголек. — Вот посмотри, эта буква называется алеф.

И Сарра начертала у Глеба на ладони нечто, напоминающее крестик.

Глеб покрутил руку и так, и эдак, рассмотрел букву:

— На самострел похоже…

Старая Сарра вздохнула:

— Ты действительно воин, — и тут же рядом с первой написала вторую букву. — А это — бет.

— Совсем просто, — заинтересовался Глеб. — Похоже на подкову.

— Вот видишь, как хорошо! — обрадовалась женщина. — Третья буква называется гимел.

— Легко запомнить, — согласился Глеб. — Только мне это ни к чему.

Сарра пропустила его слова мимо ушей:

— Помнишь, я говорила тебе о светильнике? Вот, гляди, — шин. Разве не похоже на светильник?

Глеб сказал с сомнением:

— Неужели он что-нибудь освещает?

— Пока что он осветил только твою ладонь, — глаза Сарры сияли от удовольствия. — Но ты приходи иногда на нашу половину, и я, быть может, чему-нибудь научу тебя.

Глеб пообещал ей, что будет приходить.

И, действительно, стал заходить иной раз от нечего делать на хозяйскую половину, и порой приходил довольно часто. Они разговаривали о том о сем долгими зимними вечерами, когда за окном лил дождь или падал мокрый снег.

Так потихоньку проходила зима…

Но однажды размеренное, ставшее уже привычным течение жизни изменилось.

В тот вечер, распродав медовую и коричную воду, Глеб возвращался кривыми переулками Галаты в Перу. Уже стемнело, и только неверный свет светильников из окошек едва-едва освещал узкие улицы. Время от времени проезжала по мостовой конная стража с факелами: декарх и три-четыре воина. Следили за порядком в этих неспокойных густонаселенных районах.

Глеб по обыкновению шел напрямик: где-то улицами, где-то дворами; чтобы сократить путь, в иных местах пролезал в подворотни. Шел, за себя особенно не боясь. Сколько он жил в этом городе, на Глеба ни разу еще никто не набросился. Ни вор, ни грабитель, ни какой-нибудь другой лихой человек. Ибо всякому издалека было видно, что тот, который идет навстречу и у которого косая сажень в плечах, человек неслабый. Во всяком случае пьяные горожане его на улицах обходили.

Уже почти дошел до места Глеб. Вдруг видит — навстречу ему трое. Сразу видно, из стражи. При оружии, в латах. Рослые. Старший — с седоватой курчавой бородой.

Глеб посторонился. Но те нарочно пошли так, чтобы задеть Глеба или чтобы уж он совсем прижался к стене — как человек, который себя не уважает. Глеб не хотел связываться со стражей и перешел на другую сторону улицы. Но и эти трое поступили так же. И были все ближе. Шли, смотрели на него дерзко и презрительно и нервно поглаживали рукояти мечей. А у Глеба не было с собой никакого оружия — только палка, на которой он и носил бронзовые сосуды. Однако столкновение было неизбежно, и Глеб приготовился внутренне к драке. Поглядывал на этих воинов исподлобья, раздумывая — с кого начать. И решил с того — старшего, который с курчавой бородой.

Тут вспомнил Глеб: ходили по Пере слухи, что трое каких-то воинов ни с того ни с сего набрасываются здесь на мужчин. Да все выбирают мужчин покрепче. И избивают их до полусмерти. Развлекаются так, что ли? Эти трое, наверное, и были те, о которых люди говорили.

Когда воины приблизились к нему уже достаточно, Глеб остановился. И те трое остановились. Оглядывали его изумленно и как бы в нерешительности. Они не встречали еще такого здоровяка и, видно, не могли быстро решить, следует ли ввязываться с ним в драку.

Двое, что помоложе, вопросительно покосились на старшего.

Глеб тем временем опустил сосуды на мостовую, а палку — просто так! — вскинул на плечо. И смотрел на противников молча.

Воин с курчавой бородкой спросил его:

— Что остановился?

Глеб и не думал отвечать. Когда приходит время драться, разговоры ни к чему.

— Невежливый какой! — злобно усмехнулся бородатый. — Не хочет отвечать.

Глеб стоял, поигрывал палкой. Хотя палка — слабое оружие против мечей.

Бородатый сказал воинам:

— Испытайте его! И проучите невежу…

Воины медленно, как бы запугивая, вытащили мечи. Одним ударом такого меча они с легкостью перерубят палку. И владели мечом они, без сомнения, неплохо, поскольку были настоящие воины, а не крестьяне с нашитыми на плечо тряпичными крестами.

Глеб раздумывал, как ему быть.

Эти воины вынимали из ножен мечи медленно, но нападали быстро. Глеб и глазом не успел моргнуть, как мечи сверкнули над ним. Он пригнулся. Над самой головой его просвистели клинки и, задев друг друга слегка, зазвенели.

Удивились воины, что этот рослый горожанин сумел увернуться от удара. Они же не знали, кого встретили в этом глухом переулке; думали — разносчик воды, бронзовая голова.

От удивления замерли, переглянулись.

Бородатый поторапливал:

— Ну, что же вы?..

Воины кинулись на Глеба, одновременно целя ему остриями в грудь. Он же сделал быстрый шаг в сторону, а палкой слегка подправил их мечи. И мечи, высекая искры, ударились в каменную стену.

Бородатый улыбнулся. Его улыбку можно было разглядеть даже здесь, впотьмах. За улыбкой бородатый хотел спрятать растерянность.

Он воскликнул:

— Да это совсем наглец! Проучите его! А если хотите — убейте!..

Воины разволновались, задышали тяжело. Презрительность на их лицах сменилась свирепостью. Они глазами пожирали этого огромного и такого верткого незнакомца. Их раздражали его матово поблескивающие в полутьме бронзовые сосуды.

— Ну держись, бронзовая голова! — вскричали они и бросились к Глебу, на этот раз с явным намерением убить его на месте.

Тогда Глеб сделал обманное движение, и воины на него купились — отклонились в сторону. Одного из них Глеб свалил ударом сосуда в лицо, а другого изо всех сил огрел палкой по коленям. Первый воин глухо охнул, когда затрещали кости его носа, а второй от боли жалобно взвыл и упал как подкошенный. Отшвырнув палку, Глеб поднял с земли меч.

Бородатый попятился:

— Ты кто?

— Разносчик воды, — ответил Глеб. — Ты же видел! У меня бронзовая голова.

Бородатый все пятился:

— Нет! Думается мне, ты не разносчик…

— А мне думается, ты не воин, — покачал головой Глеб. — Почему ты пятишься? Что не примешь бой? Проучи меня. Убей, если хочешь…

Бородатый, ничего больше не говоря, скользнул за угол. Когда Глеб побежал догонять его, то поймал только воздух. Бородатый растворился в темноте.

Глеб бросил на мостовую меч и пошел своей дорогой. Придя домой, побратимам ничего не сказал. И быстро бы забыл об этой истории, поскольку в ряду других историй, что приключались с ним, она не очень-то выделялась, однако тот бородатый не дал ее забыть, ибо, судя по всему, очень болезненно переносил обиды. Для этого человека, наверное, не было обидчика большего, чем тот, что заставил его праздновать труса.

Очень рано поутру — еще только-только развиднелось — в дом Сарры вломилась целая толпа воинов. Сарра и ее дочери и торговцы-иудеи, решившие, что это погром, были перепуганы до смерти.

Не давая никому опомниться, воины вышибли дверь в комнатах Глеба и побратимов и ввалились внутрь, обнажив мечи.

Глеб, Волк и Щелкун едва успели глаза открыть, а в горло каждого из друзей уже упирался острый клинок.

— Где он? Который?.. — заорал вдруг дюжий декарх.

Здесь в комнату вступил тот бородач и бегло оглядел прижатых каждый к своему ложу побратимов.

Неуверенно показал на Глеба:

— Кажется, этот. Хотя… было темно.

— Это ты? — рявкнул на Глеба декарх.

Глеб подумал, что не очень-то мужественно выглядит, распластавшись беспомощно на ложе. И покосился на сундук, в котором покоился его меч. Потом посмотрел на побратимов. Те были в таком же положении. Они водили глазами туда-сюда и ничего не понимали.

Бородатый, склонившись, изучал лицо Глеба:

— Пожалуй, он! Смотрите, он явно не грек. И выговор у него, я помню, не греческий. Он иноземец. Ублюдок! В чужом городе живет и ведет себя столь вызывающе!

— Ты уверен, Борода? — спросил декарх.

Бородатый кивнул, глаза его просветлели:

— А вон и кувшины бронзовые в углу. У одного вмятина в боку!.. Это он Велизарию приложился.

Глаза декарха наполнились тихой яростью. Он глухо сказал:

— Всем лежать! А ты, — он указал на Глеба, — сейчас пойдешь с нами.

— Куда его? — спросил Борода.

— К Трифону.

— К Трифону? — Борода заволновался. — Зачем к Трифону? Начнет разбираться… Лучше отведем во двор и кости переломаем. Будет на будущее наука.

Декарх испытующе посмотрел на Бороду:

— А ты что, боишься разбирательств?

— Нет, но… долго это…

Декарх был непреклонен:

— Есть приказ: всех смутьянов, а тем более иноземцев — к Трифону.

— Какой смысл?

— Основные силы крестоносцев на подходе…

Пока Глеб одевался, воины стояли вокруг него тесным кольцом и готовы были убить его каждую секунду.

За стенкой переполошенно причитала Сарра.

Глебу связали руки за спиной и вывели на улицу. И так, связанного, повели через весь город.

После площади Быка воины повернули направо, и Глеб понял, что ведут его к воротам Святого Романа. Глеб знал, что там в высокой мрачной башне располагаются покои начальника стражи. Кажется, это и был тот самый Трифон.

Часть воинов остались у входа в башню, а декарх, Борода и еще несколько человек повели Глеба по узкой витой лестнице вверх. Через бойницы башни в серой ненастной утренней мгле был виден просыпающийся город. Не очень-то уютно чувствовал себя Глеб.

Декарх с видимым усилием отворил тяжелую железную дверь. Глеба ввели в полутемную комнатку, в которой не было даже на что сесть. Но в этой комнате стража, видимо, не собиралась задерживаться. Декарх постучал в небольшую деревянную дверь и, услышав с той стороны разрешение, отворил ее.

Вслед за декархом и Бородой Глеб вошел в просторный зал, увешанный дорогими коврами. Глеб никогда прежде не видел таких красивых ковров и потому невольно ими залюбовался.

Его подтолкнули к столу, за которым сидел некий человек, — должно быть, тот самый Трифон. Внешность его была примечательна шрамом, пересекающим всю левую сторону лица — от брови до угла нижней челюсти.

Человек этот внимательно читал какие-то свитки. Он мельком взглянул на вошедших и опять углубился в чтение. Никто не решался нарушить это его занятие, и потому некоторое время все стояли молча.

Не отрывая глаз от бумаг, Трифон спросил:

— Кто это?

Декарх ступил шаг вперед:

— Он избил стражу.

Трифон бросил на Глеба удивленный взгляд:

— Один?

— Как это ни прискорбно!.. — заметил декарх. — Меня тоже это удивило.

Трифон все еще что-то читал; он сказал рассеянно:

— Развяжите его. Можно подумать, что вы его боитесь.

Декарх сделал знак рукой, и кто-то тут же разрезал веревку на руках Глеба. Глеб потер запястья и облегченно вздохнул.

Трифон обратил вопрос к нему:

— Почему ты это сделал?

Глебу определенно нравился этот человек, которого стража заметно побаивалась. От того, что этот человек, мужественный и спокойный, нравился ему, он даже перестал волноваться за свою участь.

Глеб ответил весьма уважительно:

— Они сами напали на меня.

— Почему?

Бородатый порывался ответить:

— Он…

Но Трифон не дал ему сказать; он только поднял в раздражении руку, и бородатый сразу осекся, замолчал. По всему было видно, что у Трифона — начальника городской стражи — крутой нрав.

Трифон кивнул на Глеба и откинулся на спинку стула:

— Я хочу, чтобы он ответил.

Глеб сказал:

— Наверное, я не понравился им. Они говорили, что у меня бронзовая голова.

— Ты разносчик воды?

— Сейчас — да.

— А раньше?

— Раньше я ходил с крестоносцами, — не стал скрывать Глеб.

Начальник стражи вскинул брови:

— И был в той битве?

— Был.

— Ты скромен, — не то похвалил, не то укорил Трифон; он отодвинул от себя свитки и задумчиво посмотрел куда-то в угол; лицо его сделалось сумрачным. — Да. Немногим удалось выжить. Я думаю, удалось выжить лишь сильнейшим…

Борода услужливо вставил:

— Мелкие отряды латинян все подходят к городу…

Тут Трифон посмотрел на бородатого так, будто царапнул его. Тот даже отшатнулся, ступил шаг назад.

А Трифон тем временем продолжал:

— Теперь мне понятно, Борода, почему он вам наддал. Просто он умеет драться. Он не пустомеля-горшечник, не трусливый лавочник и, разумеется, никакая не бронзовая голова… Вы нарвались на воина. Вот и получили!.. Как там ваш Велизарий? Все еще у эскулапа?..

Борода не ответил; он стоял понурив голову.

Начальник стражи холодно улыбнулся Глебу:

— Я ни в чем не виню тебя. Ты поступил, как мужчина. И можешь быть свободен… Пропустите его!..

Глеб слегка поклонился и с достоинством направился к выходу. Стражники расступались перед ним.

Трифон же опять обращался к Бороде:

— А теперь, любезный, мне хотелось бы услышать из твоих уст: почему трое крепких испытанных воинов не в состоянии управиться с каким-то иноземцем-юнцом? Он валяет вас в переулке, будто тыкву в поле, а вы даже не разбили ему нос.

Услышав эти слова, Глеб остановился — он был уже возле самой двери. И не мог снести такую обиду даже от начальника константинопольской стражи.

Возле двери стоял какой-то воин. Он и опомниться не успел, как Глеб выхватил у него из ножен меч.

Трифон с любопытством посмотрел на вооружившегося Глеба:

— И что?

В наступившей тишине все услышали тихий голос Бороды:

— Не надо было его развязывать. Прибавится теперь забот…

Глеб разглядывал шрам на лице Трифона:

— Хочешь сказать, что легко управишься со мной?

Все присутствующие замерли от такой наглости. Стражники даже позабыли схватиться за оружие, так волновало их в этот момент, что ответит Трифон. Его-то воинское умение все хорошо знали.

Трифон улыбнулся лишь краешками губ. Оставаясь сидеть, он опустил руку. А когда поднял ее, в ней уже был меч. Трифон положил его на стол:

— Не будем, юноша, устраивать героических поединков здесь, не будем рвать ковры. И эти мраморные полы не будем пачкать твоей кровью…

Глеб выслушал его, склонив голову набок:

— А где?

Трифон опять усмехнулся:

— Если ты полон рвения наказать меня за дерзость, — при этих словах кто-то из присутствующих издал смешок, — то предлагаю встретиться завтра сразу после восхода солнца на Ипподроме. Слуги посыпят нам место опилками… Потом и тело куда-нибудь унесут…

— Хорошо, я буду, — Глеб вернул воину меч и вышел.

Когда шаги его затихли на лестнице, Трифон, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал:

— Каков! Могу себе представить, он с равным успехом поднял бы меч и на своего господина, и на эпарха, и на великого доместика, и даже на самого… — начальник стражи здесь промолчал, но всем и так было понятно, кого он имел в виду. — Поднял бы руку и не стал бы терзаться сомнениями.

Трифон и не подозревал, сколь близок он к истине. Откуда ему было знать, что со «своим господином» Глеб уже свел счеты?

А закончил Трифон свое замечание так:

— И в то же время… Вот из таких юношей составить стражу — город будет как за железной стеной.

Глава 13

Едва Глеб вышел из башни, возле него тут же объявились верные побратимы. Они вынырнули из-за какого-то угла — бесшумно, как серые утренние тени. Под одеждой у них Глеб легко угадал очертания мечей.

Щелкун сказал:

— Мы собирались уже осаждать эту дверь.

А Волк добавил:

— Хотя трудно сказать, что из этого бы вышло. Нам ведь не приходилось еще пробиваться в каменные башни.

Глеб был благодарен друзьям:

— Я знал, что вы не покинете меня.

И они втроем обнялись.

По дороге в Перу Глеб обстоятельно рассказал побратимам обо всем, что произошло накануне вечером и здесь в башне. Все трое сошлись во мнении о том, что этот бородатый, несмотря на благородное решение Трифона, дела так не оставит. Он может подбить своих друзей из стражи и подкараулить Глеба в каком-нибудь глухом углу — уже не втроем, а всемером или целым десятком. Он может и нанести подлый удар в спину. И побратимы, поразмыслив, решили отныне не ходить по однночке, а оружие — всегда держать при себе, скрытое под полами.

Когда они вернулись домой, старая Сарра уже немного успокоилась. Увидев Глеба, она посмотрела на него так, как будто он вчера умер и был погребен, а сегодня поднялся из-под земли.

Глеб сказал, что у стражников вышла ошибка: они искали какого-то отчаянного человека, избившего стражу, и кто-то указал им на него, на человека мирного, послушного, незлобивого, бронзовую голову, который и мухи не обидит; а сейчас разобрались и отпустили невиновного.

Но старая Сарра не очень-то поверила:

— Если ты говоришь правду, то почему же так хитро улыбаешься? — женщина покачала головой. — Ох, ох! Чует мое сердце, не напрасно стражи обратили взоры на бронзовую голову. Не отвяжутся теперь. Будь поосторожнее, красивый.

И она как бы между прочим вытерла с помятого бронзового кувшина запекшуюся кровь.

Назавтра еще до восхода солнца Глеб и побратимы были уже возле Ипподрома. Кроме изредка проходящей стражи, никого не было в этот ранний час на улицах.

День обещал быть ясным, и побратимы увидели восход во всей красе. Поднявшись на мраморные ступеньки, они любовались красками — от малиновой до оранжевой, — залившими небосвод.

Как только солнце оторвалось от горизонта, послышались цокот копыт и погромыхивание колес по мостовой. Со стороны улицы Мсса прикатила колесница. Ее сопровождали несколько всадников.

Из колесницы вышел Трифон. Он был точен.

Глеб не ожидал увидеть его так скоро. Глеб думал, что, как любой из господ, Трифон опоздает. И Глеб не думал увидеть его таким: без доспехов, с непокрытой головой.

Начальник константинопольской стражи тоже с удовольствием отметил, что противник его уже здесь.

На поясе у Трифона висел средних размеров меч с обычной деревянной рукоятью. А запястья были зачем-то перетянуты широкими ремнями. Глеба удивили эти ремни. И еще он подумал: неужели столь значительный господин не может позволить себе иметь меч с серебряной рукоятью?

Кивнув друг другу вместо приветствия, они прошли на Ипподром. Побратимы и стражники шли за ними.

Глеб мимоходом обратил внимание, что Трифон на голову ниже его и что телосложение его трудно назвать мощным. Трифон был сухой, жилистый. И Глеб подумал: наверное, быстрый.

Широкий вырез рубахи открывал крепкую шею Трифона, выступающие ключицы, мускулистую грудь. Глеб удивился: грудь этого человека была вся в шрамах. И решил, что Трифон либо всегда пропускает удар, нацеленный в грудь, либо в жизни своей очень много сражался. Но второе не очень пугало Глеба, ибо он тоже сражался немало, несмотря на свои молодые годы.

Недалеко от трибун сразу за беговой дорожкой Глеб заметил площадку, действительно присыпанную опилками. К этой площадке они вдвоем и направились. Все остальные расселись на скамьях.

Когда Глеб и Трифон стали друг против друга и обнажили мечи, Трифон вдруг спросил:

— Чем ты удивлен, юноша?

Глеб, и правда, был удивлен:

— Почему ты не надел доспехи? Ты как будто не хочешь жить?

Трифон улыбнулся:

— А ты почему не надел доспехи?

— У меня их просто нет.

Трифон улыбался чуть-чуть высокомерно:

— А мне они просто не нужны. Лучшие доспехи — это острый глаз.

— Отчего же у тебя вся грудь в шрамах?

— Был молодой, глупый… Вот как ты сейчас… Хотел побыстрее всего достичь. И ошибок совершил предовольно.

Глеб нахмурился. Его опять задели слова этого человека. Глеб и знать не знал, что Трифон намеренно вызвал его на разговор, чтобы обидеть, чтобы позлить, сделать свирепым. А свирепый — на каждом шагу ошибается. Глеб даже не догадывался, с каким многоопытным противником свела его судьба.

Трифон был мастер. На каждый вид боя у него была своя излюбленная тактика. В поединках с молодыми и злыми он предпочитал тактику ответного нападения. Он давал возможность противнику нападать первым, дразнил его, ловко уходил от ударов, а когда противник в какой-нибудь из моментов — рано или поздно — ошибался и открывался, Трифон внезапно поражал его.

Глеба он начал злить речами, продолжил — смехом; потом весьма подразнил его своей неуловимостью. Глеб нападал и нападал; он делал и обманные движения, и резкие выпады, и проводил стремительные атаки. Но все-то Трифон ускользал и подсмеивался, что начинало не на шутку раздражать Глеба. Этого ловкого вьюна он готов был разрубить до пояса.

И вдруг… Глеб вынужден оказался замереть. Он почувствовал, что острие меча Трифона упирается ему в ребро — прямо перед сердцем. И Трифон уже не смеялся. Глаза его смотрели холодно, жестко. Стоило ему нажать на меч…

Трифон не стал нажимать. Он опять засмеялся и отскочил в сторону. Это был настоящий дьявол.

Отражая очередной удар Глеба, он сказал:

— Ты очень сильно бьешь по мечу. И вся твоя сила уходит в звон. Кому это нужно?.. Тебя как будто никто не учил владеть мечом. Следует уметь расслаблять руку.

Глеб уже понял, что противник перед ним не простой и что Трифон этот пожалел его, хотя с легкостью мог убить. Такой оборот был для Глеба неожиданным. Нужно было взять себя в руки и перестать злиться. И Глеб овладел собой.

Трифон это заметил:

— Уже лучше. Мне стало труднее уходить от тебя. Но это еще ничего не значит. Ведь ты просто деревенский увалень и машешь мечом, как дубиной. Я даже удивляюсь, как ты уцелел в битве с турками…

Но Глеб уже не попадался на эту уловку. Атаковал расчетливо, думал над каждым своим движением. В какой-то момент ему даже показалось, что Трифон запаниковал, и Глеб уже готовился нанести колющий удар… как вдруг опять ощутил острие клинка у себя на ребре.

И опять Трифон глядел на него холодно, со значением.

Стражники волновались на скамьях:

— Убей же его! Пусть прольется кровь чужеземца!..

Побратимы удивленно молчали.

— Что ж! Продолжим! — воскликнул Трифон и отскочил.

Глебу очень не нравилась эта его игра. Глеб махнул мечом, Трифон легко увернулся. Глеб сделал выпад, а Трифон лишь отклонился слегка, пропуская меч. Глеб как будто бился с воздухом — противник его, словно издеваясь над ним, даже перестал подставлять под удары свой клинок. И была тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Глеба.

Наконец Глеб не выдержал этой пытки и сказал:

— Если можешь убить — убей. Для чего ты играешь со мной?

Трифон сказал:

— Я благодарю Господа, что когда-то и мне попался мудрый учитель. И не поспешил наказать меня, наглеца.

Глеб по-своему понял эти слова:

— Но тогда я попытаюсь убить тебя!..

И он со всей решимостью бросился вперед. И опять же острие клинка оказалось у него на ребре. На серой рубахе проступила алая капелька крови.

— Думаю, достаточно!.. — решил Трифон. — Если ты все еще зол на меня, то ты просто глуп.

— Нет, я не зол, — сказал правду Глеб. — Но меня разбирает досада.

— Это иное — здоровое чувство, — тепло, по-отечески улыбнулся Трифон. — А теперь смотри. Я покажу, как трижды победил тебя. Вот первый выпад…

И он показал Глебу этот хитрый прием. Меч как молния сверкнул в воздухе.

Трифон сказал:

— Так я рассек твое сердце…

Потом он показал второй выпад, который был чуть-чуть хитроумнее первого.

— Видишь? Так я еще раз рассек твое сердце.

Глеб только удивлялся, постигая это великое мастерство.

А Трифон уж медленным движением показывал третий выпад. Казалось, против него невозможно найти защиту. Но Трифон показал и защиту:

— Если б ты это знал, юноша, я б не рассек твое сердце в третий раз.

— Я запомнил, — кивнул Глеб.

Трифон не поверил:

— Так быстро?

— Но если от этого зависит жизнь…

Трифон хмыкнул в сомнении:

— Что ж! Посмотрим, какой ты ученик…

И он вдруг сам начал атаковать Глеба с таким ожесточением, что стражники на трибуне от удовольствия затопали ногами. И опять закричали:

— Убей его! Убей! Крови хотим…

Но Глеб умудрился отразить все три хитроумных выпада, и острие меча больше не упиралось ему в ребро.

Трифон так же внезапно, как напал, остановился. Опустил меч. Одобрительно посмотрел на Глеба и сказал:

— А четвертого выпада я тебе не покажу.

— Почему?

— Чтобы убить тебя, если ты вздумаешь всерьез противостоять мне.

Глеб недоумевал:

— Ты открыл мне свое умение. Разве могу я предать тебя?..

Трифон ответил уклончиво:

— В жизни всякое бывало.

На этом поединок их закончился.

Скоро они покинули Ипподром. Начальник стражи направился к колеснице, а Глеб с побратимами пошел в сторону храма Святой Софии.

Уже поставив ногу на подножку колесницы, Трифон оглянулся на Глеба. И окликнул:

— Эй! Бронзовая голова!.. Ты что же, так и уйдешь, ни о чем не попросив? Неужели ты не знаешь, что очень многое в моей власти?

Глеб остановился, развел руками:

— А что мне делать? О чем просить?

— Ах, молодость, молодость! — как будто посочувствовал Трифон. — Неужто тебе не опостылело еще разносить воду и торговать рыбой на мосту?

Глеб ответил:

— Нам бы только лета дождаться.

Взойдя в колесницу, Трифон не спешил отъезжать, задумчиво перебирал поводья:

— Я сегодня занят весь день. Не могу уделить тебе внимания больше, чем уже уделил. А завтра приходи ко мне. В башню. Поговорим.

Глеб улыбнулся:

— У меня есть еще два побратима.

— Эти? — Трифон внимательным оком оглядел Волка и Щелкуна.

— Да.

— Они так же самонадеянны?

Глеб ответил просто:

— Они мои побратимы. Мы вместе перенесли немало испытаний.

— Хорошо, побратимы пусть тоже придут. Будете служить у меня в страже. Мне нужны крепкие люди.

И он хлестнул лошадей. Колесница, громыхая на мостовой, скоро скрылась из виду.

Волк и Щелкун ничего не сказали Глебу по поводу поединка. Зато весьма порадовались тому удачному стечению обстоятельств, в результате которого их брали на необременительную, но, по слухам, премного доходную службу.

Щелкун предложил заглянуть в таверну и отметить удачу чашей вина. Они так и поступили и, не скупясь, потратили на доброе вино и еду последние свои деньги.

После таверны побратимы надумали сходить к Гийому, который обычно околачивался или возле Ипподрома, или возле конюшен. Поскольку возле Ипподрома друзья не видели Гийома, они решили посетить конюшни. По дороге подрались с какими-то моряками — очень хмельное и буйное попалось вино. Даже не вынимая мечей, спрятанных под одеждой, побратимы справились с полудюжиной моряков — разложили их рядочком на улице и пошли своей дорогой.

Побратимы полагали, что в городских конюшнях будет царить зловоние. Но они ошиблись. Здесь оказалось довольно чисто, и воздух был свеж.

Некоторое время захмелевшие побратимы любовались красивыми лошадьми. Потом вспомнили, зачем они сюда пришли, и спросили у одного конюха, где можно найти Гийома-кузнеца.

Конюх ответил, что этого, пожалуй, никто не знает, ибо с Гийомом, скорее всего, случилась беда:

— Два дня назад он вышел в лодке в море и не вернулся. Погода была неспокойная…

Удрученные таким известием, побратимы долго молчали, а потом рассудили: то, что Гийом не вернулся, еще не значит, что он утонул. Он мог встретить прекрасную женщину где-нибудь в районе Золотых ворот и на несколько дней прижиться у нее. С кем подобное не бывало?

После такого здравого рассуждения они немного повеселели и пошли к гавани Вуколеон, где обычно промышляли в поисках заработка Генрих и Франсуа. По дороге опять подрались — на этот раз с другими моряками. Однако эти моряки были не очень пьяные и скоро заметили, что у побратимов под одеждой спрятаны мечи, и, испугавшись, сбежали.

В гавани Глеб, Волк и Щелкун уже совсем отрезвели. У одного судовладельца они вежливо спросили про Генриха и Франсуа.

Грек, на них глядя, сделал большие глаза:

— Как! Вы разве не слышали? С ними случилось несчастье. Несколько дней назад они вышли в лодке в море, и с тех пор их не видели. Все думают, что они утонули, ибо в те дни море было неспокойно.

Пораженные таким странным совпадением, побратимы тихо отошли от корабля.

Глеб сказал:

— Что-то делается такое, чего мы не знаем.

Волк напомнил:

— Вчера утром декарх обронил: крестоносцы идут…

Была ли тут какая-нибудь связь, они не знали.

Омыв в море окровавленные кулаки, побратимы отправились в Перу.

Старая Сарра, узнав, что Глеб, Волк и Щелкун больше не будут продавать рыбу и разносить воду, сказала:

— Служить в городской страже — это, конечно, хорошо. Быть полезными императору — это почетно. Но лучше бы вы научились лепить горшки…

Эта женщина прожила уже немалую жизнь и, как будто, кое-что в ней понимала. И переубедить ее было невозможно.

На следующий день, когда побратимы явились в башню, начальник стражи встретил их приветливо, хотя и пожурил немного за то, что они, на радостях пригубив вина, дали вчера волю кулакам.

Побратимы удивились, что начальнику стражи уже доложили об их вчерашних «подвигах».

На это Трифон ответил:

— Вы слишком заметные люди, чтоб вас не заметить. И чересчур широко ходите, чтобы вас обойти.

Потом он заговорил о делах. Глеба он сразу же назначил декархом, что означает — десятником. Волка и Щелкуна обязал включить в его, Глеба, десяток. А недостающих людей велел набрать на их усмотрение в том районе, где они жили.

Он сказал:

— Я знаю, там много бездельников, воров, грабителей. Но есть среди них и достойные люди — заблудшие. Их надо найти и приставить к делу.

И дал Трифон каждому из побратимов по туго набитому тяжелому кошельку, велел купить доспехи и новую одежду. Потом он расписал им стражи и объяснил, чем будут заниматься именно они. Оказалось — не только стоять истуканами на стенах, но и сторожить покой улиц и площадей и совершать ночные вылазки за пределы города, в частности на пустыри — место сбора всеразличного сброда; самая почетная обязанность стражи — сопровождать государственных лиц, а иногда и самого императора Алексея, устроителя народов, в их «выходах». Это могут быть «выходы» в храм, или посещения Ипподрома, народных гуляний, или прогулки на кораблях; самая обременительная обязанность стражи — являться на зов обиженных: обременительность тут состоит не в том, что трудно явиться, а в том, что в спорах, взаимных обидах и драках правды не сыскать, но порядок наводить надо.

— Впрочем о драках и обидах вы поболее моего знаете, — обронил насмешливо Трифон. — Вам и разбираться будет легче с пьяными мужьями, побитыми женами, с подозреваемыми в прелюбодеянии или воровстве…

Наконец Трифон отпустил побратимов, и те, весьма впечатленные тяжестью кошельков, вышли из башни на свет божий.

Глеб посожалел, что вчера они не нашли ни Гийома, ни Генриха и Франсуа, а то бы их в первую голову позвали в стражу.

Но сожаление — сожалением, а кошельки-то обжигали руки. Надо было как-то тратить деньги, как-то распорядиться обретенным нежданно богатством.

Сначала побратимы заглянули в таверну, где плотно покушали и для бодрости выпили вина. Потом в очень хорошем настроении они направились в оружейные лавки. Уже не задирались с греками, ибо чувствовали себя не голытьбой и бродягами, а людьми важными, облеченными властью. И не прятали больше мечей.

Из оружейных лавок пошли в Галату и Перу. И, как и велел Трифон, занялись подбором людей в десяток. Это было для побратимов дело не трудное, поскольку за зиму они хорошо узнали живущих в этих районах людей и верно представляли, кто чего стоит. Дело это было даже приятное, ибо каждый охотно шел к Глебу в десяток, а иные даже почитали приглашение за благодеяние.

К вечеру десяток был набран и представлен начальнику стражи.

Увидев перед собой отъявленных драчунов, некоторых из коих еще вчера сам разыскивал, Трифон сначала как бы нахмурился, но потом поразмыслил и, видно, остался весьма доволен. Он, должно быть, посудил так: все смутьяны оказались в страже, под рукой, и теперь бесчинствовать будет некому; да и дело они знают лучше других.

Трифон счел свое решение мудрым и не ошибся. Десяток Глеба нес службу хорошо.

Облаченные в новые сияющие доспехи, воины Глеба начали службу у Иудейских ворот. В тот день был какой-то иудейский праздник, и дабы избежать беспорядков, обязали стражу прогуливаться при полном вооружении возле этих ворот и в местах, где проживало много иудеев. Но все было тихо, и Трифон остался доволен.

В другой день стояли у Харисийских ворот, приглядывая за входящими и выходящими. Эта служба была потруднее: к концу стражи у Глеба так и рябило в глазах и даже кружилась голова.

А Трифон был не скуп.

На следующую ночь начальник стражи направил Глеба и его людей в монастырь Космидий, что стоит за воротами Серебряного озера: прошел слух, что возле монастыря собираются воры.

Действительно, так и было. Стражники Глеба взяли ночью шайку воров.

И познали щедрость начальника стражи. И Трифон стал людям Глеба больше доверять: оставлял их сторожить ночами стены и башни и спал спокойно.

Однажды Глеб с десятком сопровождали важного чиновника — эпарха — от дворца до гавани. Эпарх отправлялся в Геную.

Когда эскорт проезжал мимо Ипподрома, Глеб в который уже раз вспомнил про Гийома. Проводив чиновника на корабль, Глеб поехал в конюшни и спросил про кузнеца.

Ему ответили:

— Нет, с тех пор так и не видели Гийома. Как сгинул! Должно быть, в самом деле утонул.

Была уже весна. Заметно потеплело, стало выше ходить солнце. В городе, в уютных двориках зазеленели сады.

Глеб к тому времени уже числился у Трифона в любимцах. Начальник стражи всерьез задумывался, не сделать ли ему Глеба пентеконтархом.

Как-то в очередной раз выпало десятку Глеба стоять ночью на стенах. А ночи были еще прохладные, на высоких стенах и башнях часто дул пронизывающий ветер, поэтому стражники мерзли. Чтобы согреться, они жгли на башнях костры и, разумеется, тайком согревались вином. Согревшись, воины поигрывали в кости, подменяли друг друга.

Этой глухой ненастной ночью стражники очень хорошо согрелись. Глеб даже выбранил двоих за то, что они «сторожили не в ту сторону». А игра складывалась удачно: Глеб все выигрывал и выигрывал. На плече у Глеба висела кожаная сумка, в которую он складывал выигранные деньги. Играли по-крупному, в три кубика. Кроме Глеба, кости бросали Каллистрат Душегуб, Велизарий — тот самый, с поломанным носом, и Щелкун. Волк в это время был на стене. Тут к месту будет сказать, что когда Волк стоял на страже, все могли быть спокойны; давно уж заметили — мимо Волка комар незамеченным не пролетит.

Когда Глебу выпал очередной кербос и он ссыпал выигранные номисмы в суму, Душегуб предложил еще «погреться» и взялся разливать по чашам вино. Он разливал вино и нахваливал его, а еще сетовал, что ему в игре сегодня не везет, а везет только Глебу.

Тут вдруг Велизарий вскричал:

— Глеб! Гляди-ка, он хочет обокрасть тебя!

Все вздрогнули от неожиданности, и Глеб — тоже.

Он спросил:

— Кто хочет обокрасть?

Каллистрат Душегуб поставил кувшин. Он хоть и вздрогнул, а не пролил ни капли.

— Как кто? — Велизарий сверлил Душегуба глазами. — Вот он!..

— Душегуб? — удивился Глеб.

— Ну да! Неужели ты не чувствовал?

Глеб, и вправду, ничего не чувствовал. Он покосился на сумку: та как висела на плече, так и висела.

Душегуб выпучил глаза:

— Ты с ума сошел! Чтобы я крал у Глеба?.. Да я убью тебя за такие слова!..

— Ты хотел украсть! — настаивал Велизарий. — Ты левой рукой разливал вино, а правой тянулся к его сумке…

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — брызгал слюной Душегуб. — Привиделось спьяну! А мне теперь доказывать, что я не вор…

Так он говорил, сделав самые честные глаза, однако к сумке Глеба, действительно, сидел подозрительно близко. Впрочем это еще ничего не значило: они все сидели тесно за маленьким дощатым столом.

Велизарий сказал:

— Какой мне смысл тыкать в тебя пальцем, если ты не вор?

— Ты все придумал! Я убью тебя!.. — все сильнее горячился Каллистрат и уже хватался за меч.

Глеб велел:

— Успокойтесь! К чему ссориться из-за денег?

— Дело не в деньгах, — начинал повышать голос и Велизарий, — а в воровстве!

— Я убью тебя! — опять обещал Душегуб.

Щелкун сказал:

— Проверь, Глеб, деньги.

Глеб заглянул в сумку:

— Деньги на месте. Хотя я не помню, сколько их было.

— Вот видишь! — обрадовался Душегуб. — На месте денежки!.. Глеб, ты мне веришь?

Глеб хотел замять это дело и сказал:

— Конечно, Каллистрат, я тебе верю.

Но здесь обиделся Велизарий:

— Значит, ты не веришь мне? Значит, я солгал? И ничего такого не было? И вор не тянулся к твоей сумке?

Глеб не знал, как быть. Он взял свою чашу. И, пока пил, думал.

Вытер губы рукавом, сказал:

— Я и тебе, Велизарий, верю. Но смотри, в башне полумрак. Костер небольшой, факелы почти прогорели. Мечутся тени. Тебе могло и привидеться…

Глебу очень хотелось прекратить этот спор, но он продолжался бы еще долго и неизвестно к каким бы последствиям привел, если бы в башню тут не вошел Волк. Глаза его выдавали возбуждение.

Волк сказал:

— Крестоносцы!

И все поскорее высыпали из башни на стены — посмотреть.

Но сначала ничего не увидели. Была очень темная ночь.

Стражники крестоносцев услышали…

Из темноты с холмов стали доноситься нарастающий топот, ржание лошадей, крики…

Глеб кивнул:

— Да, похоже, что это они! Давно уже ходят слухи… — и распорядился: — В башне навести порядок… Проверить ворота… Доложить Трифону…

Воины бросились исполнять приказания; внизу, на мостовой, зацокали копыта — кто-то поскакал к начальнику стражи.

И скоро Трифон тоже был на стене.

Начинало потихоньку светать.

Стражники пристально вглядывались в тающую мглу. Сначала завидели привычные глазу покатые склоны холмов. Потом разглядели нечто пестрое на них.

Кто-то из стражей охнул:

— Господи! Как их много-то!..

Скоро стали ясно видны бесчисленные конные отряды рыцарей. Холмы были покрыты ими, как лесом. Поблескивали доспехи в бдедном утреннем свете, пестрели нарядные одежды и украшенные гербами щиты.

Глядя на несметное рыцарское войско, Трифон щурил глаза:

— О, я их ненавижу!.. — прошептал он. — Пока они добрались до города, ограбили и разорили полстраны.

Глеб, слышавший эти слова, сказал:

— Я тоже разговаривал с беженцами. Эти рыцари ведут себя, как враги, хотя спешат назваться друзьями.

— И это не удивительно! Попомнишь мои слова, юноша, не очень-то нужен им Гроб Господень и они сами не верят, что двинутся на Иерусалим. Этим рыцарям нужен Константинополь, а их герцогам — византийский трон.

Глеб был очень удивлен.

Начальник стражи, заметив его удивление, добавил:

— Вот посмотришь, они будут очень настаивать, чтобы мы им открыли ворота, и не будут спешить переправиться через пролив… И если Алексей, устроитель народов, поддастся на уговоры и пустит латинян в город, он тем самым убьет и город, и себя. Но император мудр. И нам остается только положиться на его мудрость, как ему на нашу верность. Алексей найдет выход и на этот раз…

Со стороны латинского войска все время слышался приглушенный шум. И вдруг шум этот стал нарастать и вылился в ликующий крик всего воинства.

— Что там происходит? — не мог понять Глеб.

Трифон зло смотрел на рыцарей:

— Так они приветствуют город. Они рассмотрели его наконец! Он им понравился…

Глеб поражался. Этих рыцарей, сильных, хорошо вооруженных, окруженных оруженосцами, было раз в десять больше, чем насчитывало крестьянское ополчение полгода назад. С горечью подумал Глеб о том, что вот это войско отправить бы туда, под Никею, где, наверное, до сих пор высится гора мертвых. Уж эти рыцари разбили бы турок — в том сомнений быть не может!

Латиняне все время были в движении. Новые и новые отряды прибывали к ним. Они выстраивались на холмах в каком-то определенном, известном только самим латинянам порядке.

— А вот и их повелитель! — прошипел Трифон. — Храни нас Бог!..

Перед войсками появился всадник. Все опять закричали — еще громче прежнего. Этот крик двумя-тремя волнами прокатился над холмами.

Вокруг всадника быстро образовалась свита.

Всадник, коего отличал от свиты ярко-алый плащ, обращался к воинству с речью. Время от времени рыцари отвечали своему герцогу радостным дружным криком.

Глеб оглянулся на город. Тот был невероятно красив даже в это пасмурное утро.

Жители полиса, привлеченные шумом, взволнованные, начинали скапливаться у стен. Они кричали снизу, спрашивали стражу, что там снаружи происходит и почему не открывают ворота. Воины рассказывали горожанам, что видят. Воинов на стены высыпало — тысячи. Всем любопытно было посмотреть на крестоносцев. И зрелище сильно впечатляло греков.

Вот латиняне прокричали что-то трижды и затихли. Алый плащ направил своего коня к городу. Свита следовала за герцогом на некотором отдалении.

Вот герцог подъехал к воротам и остановился. Некоторое время он ожидал, не сходя с коня. Стража пялилась на этого рыцаря сверху. Сразу бросался в глаза огромный крест у него на груди. Стальные латы отсвечивали голубоватым светом, сверкали золотые шпоры.

Наконец рыцарь сказал:

— Полис! Открой ворота. Ты звал нас.

У него был низкий сильный голос.

Разумеется, никто не собирался открывать ворота.

Рыцарь поднял голову и оглядел снизу стены:

— Есть тут кто-нибудь, способный отвечать за свои слова?

Трифон стал между зубцами башни:

— Слушаю тебя. Говори.

Рыцарь поднял забрало:

— Ты кто?

— Трифон, начальник городской стражи.

Рыцарь усомнился:

— Ты имеешь право говорить с герцогом?

Трифон презрительно усмехнулся:

— Я имею право говорить и с твоим королем, ибо я — начальник константинопольской стражи. Всему миру известно, что наш полис — столица столиц.

Рыцарь не стал больше сомневаться, поскольку выбирать ему сейчас не приходилось.

— Я — Готфрид из Лотарингии. Открой мне ворота…

Трифон обернулся к стражникам, среди которых стоял и Глеб, и вполголоса бросил:

— Либо он сумасшедший, либо принимает нас за дураков! Мы сейчас пустим его, пустим эту ораву, и считай — город завоеван!.. — рыцарю же сказал громко: — Я не открою ворот.

— Почему? Ты хочешь расстаться с головой? — этот Готфрид держался напористо. — Ваш император нас звал. Он нас ждет, а какой-то начальник стражи не желает нас пускать.

Трифон отвечал невозмутимо:

— Ворота откроются только с повеления императора.

— Почему же он не велит? — недоумевал герцог. — Он что, не знает о нашем появлении? Должно быть, весь мир слышал, как мы сейчас приветствовали его…

— Возможно, император занят. У него всегда какие-нибудь важные государственные дела…

Очень не понравились Готфриду эти слова. Он вскипел, переменился в лице:

— Что может быть важнее нашего появления?

Трифон был ядовит:

— Для меня это сложный вопрос. Я ведь не веду дел императора.

— Ну так доложите, что мы здесь, — нервничал герцог.

— Придется подождать.

Рыцарь покосился на свою свиту:

— Я не привык ждать. Все города пускали меня сразу…

Трифон опять обронил вполголоса:

— И были разорены…

Герцогу пришлось убраться восвояси. Иного выхода у него не было. Торчать неизвестно сколько времени перед запертыми воротами — было явно ниже его достоинства.

Войска латинян расположились перед полисом лагерем.

К полудню начальника стражи посетил Никифор Вриенний — стратег и приближенный человек императора. Трифон сделал ему полный отчет о происшедших событиях.

Никифор остался удовлетворен. Он велел ждать и не предпринимать никаких шагов. А если герцог явится вновь — сопроводить его к императору во Влахернский дворец.

Целый день стояли под стенами города крестоносцы. Ближе к вечеру Готфрид опять подъехал к воротам:

— Эй! Ты еще здесь? С кем я разговаривал?

— Слушаю тебя, — Трифон глянул вниз.

На этот раз герцог был без шлема:

— Не очень-то вы гостеприимны, греки. Мои люди пришли защитить вас от турка и стоят голодные целый день…

Трифон, скрипнув зубами, молвил негромко:

— Разорили полстраны и не наелись, — а герцогу сказал: — Император Алексей, устроитель народов, выразил соизволение принять Готфрида из Лотарингии.

И велел открыть ворота.

Герцог со свитой из двадцати рыцарей въехал в Константинополь.

Глава 14

Глеба и еще нескольких декархов Трифон взял с собой.

Пока они спускались с башни, начальник стражи говорил:

— Смотреть за латинянами в оба. А если что… если заметите какую угрозу, рубить беспощадно…

Конная стража и крестоносцы уже ожидали их. Трифон с декархами поехал впереди.

Глеб оглянулся пару раз на Готфрида. Герцог был мрачен; ему, как видно, не нравился оказанный греками прием. И на стражу, окружившую его свиту, он посматривал настороженно…

Путь до Влахерн проделали в полном молчании. Только громко цокали подковы по мостовым.

Глеб до этих пор еще не бывал в императорских дворцах: ни в Большом, ни во Влахернском — новом. Роскошь, великолепие — поразили его настолько, что он даже ощутил некую подавленность. Глеб всегда чувствовал себя великаном, но в императорском дворце он как бы стал карликом.

На ступеньках дворца Трифон попросил латинян отдать оружие.

Готфрид удивился:

— Нам не доверяют?

— Скорее это забота о вас, — ушел от прямого ответа начальник стражи.

Они вошли во дворец. Они следовали за Трифоном бесконечной чередой коридоров и залов. Если б не столь важная миссия, если б не нужно было хранить невозмутимость, Глеб сейчас так и крутил бы головой — столь много любопытного и поражающего воображение было вокруг. Мрамор нежно-белый, едва не прозрачный, мрамор черный и розовый, искусно ваянные камнерезами статуи, изящные амфоры, мозаики и фрески, роскошные ковры, уютные цветники, набранные цветным стеклом окна… Ах, что за чудо был этот дворец!

Латиняне, видя все это великолепие, притихли. Потом начали на ходу перешептываться между собой. Они не могли скрыть восторженных глаз. Им нравился этот дворец, им нравился этот город.

В тронном зале их уже ждали: император Алексей Комнин, юная царевна Анна и Никифор Вриенний.

Сначала вошли Трифон и декархи; потом некий сановник, похожий на евнуха, объявил:

— Готфрид, герцог из Лотарингии, у ваших ног, государь!

Латинянин поморщился при этих словах и вошел в зал. За ним последовала свита. Громко позванивали шпоры.

Герцог приветствовал императора по-латыни. Глеб почти ни слова не знал из этого языка, поэтому ничего не понял. А Готфрид говорил длинную-длинную речь, — наверное, столь же длинную, сколь длинный путь крестоносцы проделали до стен Константинополя. Герцог перечислял что-то или кого-то, говорил о некоем патере и легате, дважды помянул Иерусалим, несколько раз склонил перед Алексеем голову.

Глеб любовался царевной. В прошлом году, когда Анна приезжала с императором на колеснице в лагерь крестоносцев, Глеб не очень хорошо рассмотрел ее. Она показалась ему тогда взрослее своих лет и как-то холоднее. А сейчас Глеб видел перед собой совсем девочку. Царевна была в возрасте Марии, что побратимы оставили в монастыре Святой Ирины. Мария… Вспомнив о ней, Глеб почувствовал, что на сердце у него как бы стало теплее. И это тепло его будто передалось царевне Анне. Оторвав взгляд от герцога, она с интересом посмотрела на Глеба. У нее были очень живые, умные, большие карие глаза. Впрочем взгляд ее был мимолетный и единственный. Больше царевна на Глеба не смотрела, но ему казалось, она чувствовала, что он все время смотрит на нее. Царевна очень напоминала Глебу Марию, хотя внешне мало была похожа на нее. Их объединяло некое внутреннее сходство, если, конечно, такое возможно — сходство между византийской царевной и оставленной в монастыре девочкой-сиротой…

Наконец Готфрид из Лотарингии перешел на греческий:

— И вот мы здесь, государь! Мы явились по вашему зову. Пустите же нас в город… Мои люди устали — они проделали такой большой путь. Они давно уже мечтают о крыше над головой… о радушном приеме.

Лицо императора было бесстрастно, как маска. По этому лицу, будто отлитому из серебра, невозможно было понять, о чем думает Алексей. Да, император умел владеть собой.

Он сказал:

— Я в том не вижу никакой сложности. Так просто: открыть ворота и оказать радушный прием… Но, увы! Мы не можем сейчас поступить так. Мы имеем уже опыт. По прошлому лету многие помнят разнузданных, диких, грубых людей, пьяных и алчущих удовольствий, одновременно именующих себя воинами креста. Мы же не враги нашему народу.

Герцог приложил руку к груди:

— Государь! Осмелюсь поправить вас: вы путаете толпы темных необузданных крестьян с просвещенным благородным рыцарством. Клянусь Христовыми страстями, ничто не случится с городом. Он как стоял, так и будет стоять. Мы мирно расположимся в нем…

Император перебил Готфрида:

— Герцогу нужен Константинополь или Иерусалим?

— Разумеется, Иерусалим…

— В таком случае уже завтра мы можем подать вам галеры и начать переправу. Вам нет необходимости входить в полис…

— Но государь! — слегка повысил голос Готфрид. — Мы не намерены так быстро покидать вас. По нескольким причинам. Во-первых, не все еще воинство собралось. Со мной пришла лишь часть рыцарей. Быть может, половина, а может, всего треть. Этого сейчас никто не знает, кроме Бога. А из людей, возможно, никто и не узнает, как, к примеру, никто не узнает, сколько капель в море… Во-вторых, тяготы пути, лишения, стычки с полудикими племенами утомили моих людей. Им требуется отдых. В-третьих, миссия наша не только в том, чтоб освободить христианские земли от тяжкого ига неверных, но и в том чтоб навести мосты между прекрасной Византией и западным миром, полным благочестивых устремлений. В-четвертых…

— Мы поразмыслим над вашими словами, герцог, — опять перебил Готфрида император. — А пока вам нужно будет подождать в предместьях. Место выберете сами.

— Но мы хотим войти в город.

Тут император кивнул Никифору Вриеннию. Тот сразу заговорил:

— Я думаю, лагерь крестоносцев следует расположить не очень далеко от города, чтобы не было сложностей с доставкой продовольствия. Но не следует и располагать лагерь близко. Надо помнить, что с обеих сторон много молодых горячих воинов, отчаянных голов, которые могут повздорить друг с другом из-за какой-нибудь мелочи. Трудно предположить, к каким последствиям может привести даже мелкая ссора, когда на малом пространстве расположены столь великие войска.

Готфрид спросил императора:

— И все же мы можем надеяться, что по некотором размышлении вы, государь, пустите нас в город?

— Надейтесь, — величественно кивнул император.

— Нам ожидать день? Два?.. Неделю?..

— Ожидайте…

На этом прием был закончен. Трифон и декархи сопроводили латинян обратно к воротам.

Прошла неделя. К городу продолжали прибывать разрозненные отряды крестоносцев. В предместьях полиса было неспокойно. Латиняне жаловались, что пищу им поставляют скудную и несвежую. Голодные и злые, они грабили села, виллы; рыскали по всей округе. Они нападали на небольшие греческие города, отнимали у жителей хлеб, вино, ткани, деньги, устраивали иудейские погромы. Также умудрялись некоторые крестоносцы проникать и в полис. Стража выдворяла их за пределы города. Неоднократно возникали стычки между крестоносцами и ромеями — так латиняне называли византийцев. Лилась кровь… Город оказался почти что на осадном положении. Сохранялась только видимость добрых отношений между латинянами и греками. Народ в полисе начал роптать.

Император, видя, что крестоносцев становится все больше и что ведут они себя все наглее и разнузданней, пытался уговорить их военачальников начать переправу. Алексей посылал к латинянам высших сановников, которые лестью, посулами, подкупами старались склонить вождей крестоносцев к решению поскорее продолжить поход. Но крестоносцы не поддавались на уговоры. Они уже почти не скрывали алчных взглядов, направленных на красивейший и богатейший город мира.

Жители полиса приходили в ужас, когда видели, как прямо у них на глазах росли полчища рыцарей. Эти полчища можно было сравнить разве что с тучами саранчи, уничтожающей все живое на своем пути. Многие греки и иудеи, боясь за свою жизнь и утратив веру в благополучный исход этого противостояния, готовились бежать из Константинополя…

Готфрид опять явился к императору. И Алексей не мог не принять его, ибо всерьез тревожился за судьбу империи.

Герцог шел по коридорам дворца уверенной походкой, сокровища дворца оглядывал по-хозяйски, на стражу ромейскую глядел дерзко и надменно. Но с императором говорил по-прежнему вежливо:

— Государь! Вы не решились еще пустить нас в город? Вы не сжалились еще над своими христианскими братьями?

Алексей Комнин ответил:

— Даже у такого большого города, как Константинополь, — одного из самых великих городов, — ограничены возможности. Он не сможет вместить такого большого войска.

Готфрид как будто начинал чувствовать свое превосходство:

— Мои люди жалуются. Им не достает пищи, они голодают, их мучит жажда.

Император печально кивнул:

— Мои люди тоже жалуются… Я говорил уже об ограниченных возможностях. Полис не в состоянии прокормить столь огромное войско.

Никифор Вриенний спросил:

— Скажите, герцог, когда вы думаете начать переправу?

— О, если б это зависело только от меня! — Готфрид улыбнулся так, как, наверное, улыбается волк при виде отары овец. — Мы не все еще подтянули силы. И вы должны нас понять: горький опыт учит нас. Разве можно забыть тот урок, что преподали нам турки? Вам известно ли, государь, как неверные поступили с нашими ополченцами?.. Они сложили гору из мертвых тел. Мы не хотим, чтобы такое повторилось. Мы соберем в кулак все силы и тогда ударим…

— Вам надо переправляться, — настаивал Никифор Вриенний. — Мы уже сейчас испытываем большие сложности с продовольствием. А когда вас, крестоносцев, станет больше, могут возникнуть… трения… недоразумения…

Готфрид из Лотарингии, как бы обидевшись, поджал губы:

— Можно подумать, вы, христиане, не рады нам, христианам. Мне даже кажется, что вы готовы любой ценой столкнуть нас на тот берег — там ведь ждет нас верная смерть. Мы не готовы еще к долгой изнурительной войне.

Так под разными предлогами герцог отказывался покинуть предместья Константинополя и никакие увещевания не могли его поколебать. Готфрид умел говорить и знал, что хотел сказать. И этими умением и знанием с успехом пользовался. На каждый довод императора он тут же, почти без раздумий выставлял два своих довода.

Алексей Комнин сказал:

— Вы явились к нам в помощь, по нашему зову. И как всякий благородный христианин, пришедший в христианскую страну, должны подчиняться государю этой страны. А выступая с войском на нашей стороне, вы должны присягнуть мне. Когда же вы присягнете, герцог?

Готфрид не замедлил с ответом:

— Разве мы не подчиняемся вам, государь, в пределах возможного? Я, конечно, не исключаю мелких недоразумений. Без них не обойтись, когда вершатся великие дела… А присягнем мы чуть позже. Вне всяких сомнений! Но для начала соберемся все…

Так опять кольцо замыкалось на этом неопределенном отдаленном времени, когда все крестоносцы якобы соберутся под стенами полиса.

Когда герцог Готфрид покинул дворец, Никифор Вриенний сказал государю:

— Они не уйдут. С самого начала было ясно, что Иерусалим и Гроб Господень их мало привлекают. Они соберут под городом несметные полчища и пойдут на приступ. Нам вряд ли удастся выстоять. И сей латинянин это хорошо понимает. Вы заметили, государь, что он уже во Влахернах чувствует себя как дома?

Злой огонек загорелся в глазах императора:

— Завтра мы сделаем так, что они вынуждены будут уйти.

— Как?

— Мы прекратим поставлять им пищу.

— Это только обозлит их, — заметил Никифор. — Я боюсь подумать о последствиях.

— Положимся на Бога. Наверное, для нас это самый разумный выход… А ты, Никифор, оставь все дела и займись крестоносцами. Ибо если сейчас не решить, как быть с ними, у нас с тобой может не быть больше дел.

На следующий день обозы с продовольствием не вышли из города. Голодные латиняне прождали до вечера и, когда поняли, что обозов не будет, подняли большой шум и крик. Многие, размахивая руками, призывали братьев-латинян на штурм города. Они кричали, что, захватив Константинополь, каждый найдет себе и пишу, и очаг, и мягкую постель, и красивую женщину в эту постель; будет много вина и веселья; любые сокровища, что стекались в этот город столетиями, можно будет брать:

— И перед Богом мы будем чисты! Разве греки не виноваты сами? Разве не они решили обречь нас на медленную, мучительную голодную смерть?..

— На штурм! — кричали горячие головы.

— На штурм! — вторила им толпа.

Но военачальники рассудили иначе:

— Нет смысла лезть ночью на стены. Подождем до утра. И если презренные ромеи не одумаются, не накормят нас и не напоят вволю, если не осыпят сокровищами, пойдем на штурм. Не достаточно ли нам страдать под стенами города? Когда еще такое бывало, чтоб благородного рыцаря не пускали в дом?

Ворчали латиняне:

— Терпеть муки голода до утра?

Однако постепенно угомонились…

А на следующий день опять подняли шум. Очень были злы. Хотели битвы, хотели добычи. Тогда военачальники, велев трубить в трубы, повели крестоносцев на город.

В тот день был большой христианский праздник, и жители полиса проводили его, молясь в храмах и празднуя у себя в домах. Когда ромеи узнали, что латиняне пошли на приступ, их обуял ужас. Так согрешить против Бога!

Многие уважаемые люди города поднялись на городские стены и пытались образумить крестоносцев:

— Побойтесь Господа! Вы в такой день решили учинить братоубийство.

Но крестоносцы лавиной шли к городу. Они были глухи к предостережениям греков. Они жаждали наживы.

Никифор Вриенний, закованный в золоченые латы, предводительствовал на стенах. И первую атаку крестоносцев отбили. Так в Божий праздник пролилась кровь братьев-христиан. А латиняне, отхлынув от стен, уже готовились ко второй атаке.

Жители полиса кричали им:

— Побойтесь Бога! Спрячьте оружие! Вернитесь в свой лагерь!

Но ромеи взывали к разуму неразумных. Латиняне только насмехались над ними, кричали в ответ проклятья и иные слова, способные осквернить уста не только человека благородного, но и уста простолюдина.

Тогда Никифор Вриенний велел ромейским войскам приготовиться к вылазке. Тяжелая конница и пешие воины выстроились ровными колоннами. Ромеи были полны решимости наказать гнусных заносчивых латинян, возомнивших себя непобедимыми, возомнивших себя господами. Долго терпели греки бесчинства крестоносцев на своей земле, у стен своего любимого города; и радовались тому, что близился час мщения.

Когда крестоносцы опять пошли на приступ, Никифор воскликнул:

— С нами Бог!

И велел раскрыть ворота.

Крестоносцы меньше всего ожидали увидеть перед собой стройные ряды ромейского воинства. Крестоносцы полагали, что ромеи дрожат от страха в своих домах, пряча головы свои на груди у жен. Латинянам виделись уже в грезах россыпи золота на широких константинопольских улицах, виделись переулки, усыпанные сверкающим серебром, и вдруг глазам их открылось блистающее стальными доспехами войско. Латиняне опешили в первый миг, толпы рыцарей приостановились; задние напирали на передних, а те пребывали в растерянности.

И не успели латиняне опомниться, как греки ударили в них тремя могучими колоннами. Страшен по силе был этот удар. Колонны ромеев глубоко вклинились в толпы крестоносцев и многих рыцарей сокрушили в первые же мгновения битвы.

Здесь впервые Глеб увидел, как умеет сражаться Трифон. До этих пор Глеб наблюдал начальника стражи и своего покровителя лишь в поединках и учебных схватках. А сейчас лицезрел его в деле.

Казалось, не было среди латинян могучего рыцаря, способного Трифону противостоять. Ударами шпор Трифон бросал коня на стену закованных в железо крестоносцев. Разил мечом точно и быстро. В мгновение ока он угадывал в доспехах рыцарей слабые места и бил туда без промаха: в сочленения лат, в прорези для глаз, в горло… Если Трифон не находил слабых мест, он, обладающий недюжинной силой, прорубал крепкие доспехи или сталкивал рыцаря с коня.

Трифон шел напролом, наводя на латинян ужас.

Бок о бок с ним прорубался в ряды рыцарей Глеб. Ни в чем не уступал Трифону, а порой и опережал его, стяжая славу.

Не выдерживали щиты латинян, раскалывались под ударами Глеба; проминались доспехи, ломались копья и мечи.

Грызлись между собой боевые кони, сталкивались грудь в грудь.

Волк и Щелкун по обыкновению не отставали от Глеба, защищали его со спины. А Глеб увлекал побратимов в самую гущу крестоносцев; отражал удары стальным щитом и этим же щитом сокрушал неприятеля. Меч его сверкал, как молния…

Многие, очень многие крестоносцы — достойные из достойных — нашли в этот день свою кончину! Сама смерть надвигалась на латинян в грозном обличье Глеба.

Греки дрались зло. Они чувствовали свои силу и превосходство. Разумный стратег Никифор Вриенний хорошо подгадал время, чтобы двинуть войска в бой. В первые же минуты сражения сопротивление растерянных крестоносцев было сломлено. Ромеи вклинивались в гущу латинян стройными, хорошо организованными колоннами, разделяли войска неприятеля, будто рвали пирог зубами, — и по частям добивали.

Рыцари запаниковали. Если кони их не пятились, ромеи их опрокидывали. Грозной штормовой волной наваливались они на испуганных рыцарей.

— С нами Бог!.. — витал над битвой клич.

Колонна копьеносцев шла, будто живой таран. Десяток за десятком, сотню за сотней опрокидывали греки латинян. Мольбы и стоны возносились к небесам. Текла ручьями кровь…

Горожане, высыпав на стены во множестве, следили за битвой, дружными криками выражая свое ликование. Был в этот день большой праздник!..

Воины-ромеи чувствовали близкую победу. Торжествовали их сердца, ибо справедливость была восстановлена, а зло не могло уйти от карающего меча.

Многие из латинян искали спасения в бегстве, ромеи преследовали и истребляли их. Но очень велики еще были силы крестоносцев, чтобы говорить о победе над ними. И многие храбрые рыцари сражались умело, самоотверженно, скрепив сердце. Их были тысячи, и следовало затратить ромеям немало сил и упорства, чтобы заставить этих гордых рыцарей отступить.

В пылу сражения Глеб потерял Трифона из виду. Вряд ли Трифона ранили или убили — он был воином из числа непобедимых. Скорее, пути их в битве разошлись. Но побратимы были рядом.

Глеб слышал в стороне торжествующие крики греков. И сам торжествовал, поскольку верил и с каждой минутой все более убеждался, что победа близка.

Свалив очередного рыцаря, Глеб вдруг увидел перед собой могучего человека… с молотом в руках. Он тут же узнал Гийома, и Гийом узнал его. Вот при каких сложных обстоятельствах вновь свела их судьба.

Гийом замер с занесенным над головой молотом, а Глеб не мог ударить его мечом. Они смотрели в глаза друг другу, а вокруг шумела битва. Наконец оба опустили оружие. Ни у того, ни у другого не было ненависти в глазах. На удивление крестоносцам и ромеям эти два великана вдруг рассмеялись и по-приятельски ударили один другого по плечам. Не сказав друг другу ни слова, они разъехались в разные стороны и продолжили битву.

Впрочем битва скоро закончилась, ибо латиняне, почувствовав неожиданную ошеломляющую силу ромеев, понеся большие потери, отступили. И Никифор Вриенний, стратег весьма дальновидный и не желающий полного истребления христианского латинского войска перед лицом коварных турок, запретил своему воинству преследовать крестоносцев. Никифор считал, что рыцарям был преподан урок, который они усвоят надолго.

Под торжественный глас фанфар ромейское славное войско вернулось в город. А доблестное латинское рыцарство, истекая кровью, откатилось к своему притихшему лагерю.

Император Алексей пожелал еще раз переговорить с Готфридом.

Трифон и декархи — а с ними и Глеб, — посетив шатер герцога, раскинутый на одном из холмов, донесли до ведома повелителя крестоносцев желание императора. Уговаривать герцога не пришлось, тот быстро собрался — слуги едва успели оттереть от его лат кровь.

С первого взгляда было заметно, сколь разительные перемены произошли с Готфридом. Верно, крепко потрясло его внезапное поражение. И перед императором греков, устроителем народов, герцог стоял уже не как правитель героического воинства, диктующий свою волю, а как блудодей, уличенный в блудодеянии и прячущий от всех глаза. Истина старая: хороший удар кулака сбивает спесь. Куда подевались орлиные взоры и гордая осанка, и надменность, и насмешливое красноречие?.. Оказалось, что Готфрид — грустный неповоротливый человек и даже как будто хромоногий; или он был ранен в сражении, но старался не подавать виду.

Готфрид уже не спешил изложить свои требования и жалобы латинян. Не исключено, что он уже был всем доволен.

Император, не сводя с герцога испытующих глаз, сказал:

— Итак, продолжим наш затянувшийся диалог… Мы говорили в прошлый раз о присяге…

Герцог поморщился и не ответил.

Алексей взглянул на Никифора Вриенния и спросил:

— Как обстоят наши дела?

Никифор старался быть кратким:

— Побитый тигр уполз в свое логово и зализывает раны. Но он и не знает, что наши полки окружили его. И еще с галер, что расставлены вдоль берега, готовы в любую минуту высадиться наемники… — Никифор старательно прятал торжествующую улыбку. — Однако я не думаю, государь, что, продолжая избивать несчастных христианских рыцарей, мы сделаем богоугодное дело. Давно бы пора это остановить, но ведь они сами упорствуют.

Готфрид из Лотарингии при этих словах как бы встрепенулся и молвил глухим обиженным голосом:

— Государь! Мои рыцари готовы хоть сейчас дать вам клятву верности и склонить перед вами непокрытые головы…

Император был бы немало удивлен, если бы не знал, чего стоила войскам эта внезапная сговорчивость герцога. Император удовлетворился этим ответом.

А Никифор спросил:

— Когда вы намерены начать переправу?

— Хоть завтра… если у вас найдется достаточно кораблей.

Никифор Вриенний, известный в Византии писатель, неплохо владел словом. Он так ответил герцогу, утратившему в бою строптивость:

— У нас нашлось достаточно мечей, найдется и достаточно кораблей.

Образованные жители полиса несколько дней повторяли на разные лады эту фразу. Фраза стала как бы крылатой. Можно было бы удивиться: откуда стало известно горожанам, о чем велась речь на аудиенции? Ни император, ни Никифор, ни тем более Готфрид не стремились обнародовать содержание «диалога». Впрочем… при «диалоге» присутствовал еще один человек — юная царевна Анна. Знающие люди поговаривали, что она весьма почитает писательский дар Никифора Вриенния, да и сама со всею прилежностью ежедневно упражняется в письме. Что стоило юной почитательнице записать понравившиеся ей слова?

Прием закончился решением императора:

— Через два дня. Через два дня начнем переправлять рыцарей на Дамалис…

Глава 15

На другой день спозаранку, едва Глеб сменился со стражи, — а жил он уже не у Сарры в Пере, жил в дорогом районе Кир, — захотелось ему после ночи, проведенной без сна, отдохнуть. Не успел он прилечь, как раздался громкий стук в дверь.

Глеб отворил и увидел на пороге Велизария. Здесь стоит оговориться, что после той памятной встречи в темном проулке, окончившейся для Велизария не самым удачным образом, они с Глебом на удивление крепко сдружились и даже снимали комнаты в одном доме.

Велизарий сказал:

— Внизу, на улице, какой-то человек ожидает у двери. Говорит, что разыскивает некоего рутена. У нас здесь трое из Рутении: ты, Волк и Щелкун. Как ты думаешь, кого разыскивает тот человек?

Глеб спустился на улицу и увидел Гийома.

Латинянин сейчас совсем не был похож на того грозного рыцаря, с которым Глеб столкнулся вчера. Он был одет просто, как заурядный кузнец, и от него даже пахло навозом. Видно, Гийом уже успел побывать в императорских конюшнях и засвидетельствовать тамошним конюхам и кузнецам, что он жив еще и вовсе не утонул.

Глеб и Гийом, увидя друг друга, как и вчера засмеялись, стукнули друг друга по плечам и по-братски обнялись.

Велизарий и еще двое стражников-греков выглянули из окон, любопытствуя, кто это пришел к Глебу.

Гийом улыбался, жмурил хитро глаза:

— А я вчера иду по улице. Народу вокруг — не протолкнуться. Мне навстречу какой-то великан. Думаю, ты это, Глеб из Рутении, или не ты?

Глеб тоже был рад встретить старого друга:

— И мне показалось, что я видел тебя вчера мельком…

Недалеко за углом была таверна, и Глеб с Гийомом решили заглянуть в нее — не для того, чтоб устроить попойку, а для того только, чтоб единой чарой вина отметить встречу.

Гийом говорил по дороге:

— Клянусь телом Господним, не ожидал я, Глеб, увидеть тебя на той улице, среди той толпы.

Глеб ответил:

— Сам знаешь, друг, плывем мы по длинной извилистой реке. То к одному берегу прибьет течением, то к другому.

Они сели за стол, взяли кувшин вина.

Гийом сказал:

— Впереди снова поворачивает река. Самое время, друг, опять прибиваться к нашему берегу.

Они выпили, взяли с блюда по горсти соленых маслин.

Глеб покачал головой:

— Служба моя совсем не трудная. Платят щедро. Имею все, что хочу. Стоит ли еще куда-то плыть?

Гийом убежденно кивнул:

— Все наши уже собрались! И Генрих, и Франсуа… И даже Моника с нами. Говорят, ее несколько раз видели в лагере. Нет только тебя с побратимами и Васила.

— Васил при монастыре. Он тебя и слушать не будет. Ему милее всяких походов переписывание книг.

— Да, он не воин, — согласился Гийом. — Но ты неужели хочешь остаться здесь, в этом городе, — хоть и прекрасном, — всю жизнь простоять на стене, созерцая безрадостные пустынные холмы? Всю жизнь исполнять приказы этих чванливых греков? Каждый день одно и то же: от башни к кормушке, от кормушки — к башне… Ужель ты этим удовлетворишься? Как можно позволить себе, друг, прожить жизнь и не совершить в ней ничего значительного? Не завоевать городов? Не заставить трепетать иноверцев? Не обрести счастье и богатство? Идем с нами, Глеб!..

Глеб задумался:

— Красивые слова говоришь ты, Гийом! Но я ведь знаю, что стоит за ними… Помнишь ту гору мертвых? Каждый из тех людей, бедных крестьян, хотел совершить в жизни что-нибудь значительное, обрести славу, счастье и богатство. А что они обрели? И ничего значительного не совершили, разве что порадовали турка своею смертью, отдали тело свое для постройки той горы…

Они выпили из кувшина все вино, но Гийом так и не смог убедить Глеба отправиться в поход с крестоносцами.

На прощание кузнец сказал с сожалением:

— Твоя река привела тебя, друг, в омут — в прекрасный омут. В глаза твои набьется ил, а тело обрастет водорослями.

Они обнялись на прощание, и Гийом, опустив плечи, побрел по улице Меса в сторону Вуколеона. И если б не его высокий рост, Глеб скоро потерял бы Гийома из виду, — так много людей было на улице в этот час.

Глеб пошел в другую сторону.

Пройдя по красивой и величественной площади Аркадия, Глеб повернул к городской стене, что тянулась по берегу Пропонтиды. Глеб поднялся на стену, и свежий ветер ударил ему в лицо. Глеб залюбовался открывшимся ему морем. Лазурное, оно серебрилось в солнечных лучах. Далеко-далеко белели косые паруса рыбацких лодок.

Совсем юный стражник, грек, стоял поблизости. Он тихонько напевал песню и тоже любовался морем. Потом он улыбнулся Глебу и сказал:

— Красиво, кюриос декарх!

— Река… — почему-то вырвалось у Глеба.

Стражник удивился:

— Нет, кюриос декарх, это же море…

— Я не о том.

Юноша показал пальцем:

— А там, видите, барки…

— Омут. Красиво…

Стражник смутился:

— Я вас, кюриос, не пойму. Разве омут может быть красивым?

Глеб улыбнулся ему в ответ:

— Не обращай на меня внимания, друг. Мне не дают покоя мысли.

Молодой стражник кивнул:

— Мне отец не раз говорил: если мысли не дают покоя, надо что-то менять. И еще он говорил: если в голове совершенно спокойно, то надо тоже что-то менять.

— Это мудрые слова, — поразмыслив, согласился Глеб.

Разговор с Гийомом запал ему в душу. Силы небесные! Глебу опять хотелось перемен. И все помышления, какие у него были, — были о походе.

Ветер с моря бил в лицо. Из дальних далей приходил этот ветер. Как много он видел, как много познал! И хотелось ему уподобиться.

Спустившись со стены, Глеб направился к Трифону.

Когда Глеб постучал в дверь и, услышав разрешение войти, вошел, Трифон сидел за столом и разбирал какие-то свитки. Испытавший немало превратностей судьбы, познавший взлеты и падения, этот немолодой уже человек продолжал стяжать знания: Глеб замечал — книги и свитки были частыми гостями у него на столе. Люди по-разному проводят свой досуг: один спешит бражничать и обжираться, другой ищет зрелищ, третий — плотских удовольствий; разумный же, не прельщаясь праздником жизни, который проходит, как сон, и ничего, кроме мишуры, после себя не оставляет, находит удовлетворение в размышлениях о вещах высоких. Таким разумным и был Трифон.

Мельком взглянув на вошедшего Глеба, Трифон спросил:

— Что-нибудь случилось, юноша? — он улыбнулся каким-то своим мыслям. — Быть может, крестоносцы опять на подходе? Устроили мы им вчера кровавую баню! Ах, что это был за чудный день! Прости, Господи, мои согрешения!..

Глеб не стал ходить вокруг да около, не хотел с этим человеком говорить обиняками:

— Мне очень жаль, кюриос, но я желаю оставить службу.

Трифон медленно поднял голову, лицо его помрачнело:

— Можешь не продолжать, мне и так все понятно. Это значит, действительно крестоносцы на подходе…

— Нет, они далеко, — заверил Глеб.

— Я о другом. Они увлекли тебя. Они не могли не увлечь тебя, ведь ты — бродяга в душе. И не усидишь ни на одном месте. Я предвидел это, но надеялся все-таки, что ты пустишь здесь корни…

Глеб порывался что-то сказать, но Трифон властно поднял руку:

— Не перебивай меня, юноша! Тебя я знаю лучше, чем ты сам знаешь себя. Я предвидел, что ты придешь ко мне с такой просьбой, но как-то не думал, что ты придешь так быстро. А я привык уже к тебе, и нрав твой неуступчивый мне полюбился.

— Мне жаль, — сказал Глеб.

— Я всегда ценил сильных неустрашимых воинов и был к ним щедр. Я ничего не жалел для тех, на кого мог положиться. Скажи, дражайший, разве у тебя была в чем-нибудь нужда?

— Мне очень жаль.

— Мне тоже. И я не могу так просто отпустить тебя… Подумай сейчас… Сядь вот здесь и подумай: устроит ли тебя должность пентеконтарха? — и Трифон как бы невзначай выложил на стол увесистый кошелек. — Служба у нас, как ты понимаешь, необременительная в мирные времена. Спровадим латинян на тот берег… Поверь, я не могу разбрасываться такими людьми.

Глеб молчал. И не садился. Он все уже обдумал еще перед тем, как постучал в дверь.

Трифон пристально посмотрел ему в глаза и понял это:

— Что ж! Видно, не судьба! Не могу тебя порицать. Всякий сам выбирает себе путь. И ты выбрал его. Я полагаю: не сегодня, а много раньше…

Трифон поднялся из-за стола и прошелся по залу от одной стены до другой. Глянул в окошко на город, на полоску пролива, на другой берег, покато поднимающийся над водой.

Бросил грустный взгляд на Глеба:

— Быть может, ты и прав, юноша. Был бы я помоложе, возможно, отправился бы туда. Но Господь изволил раньше вдохнуть в меня жизнь, и мои походы уже позади. Мне остается пожелать тебе удачи.

— Спасибо, кюриос! — Глеб склонился в почтительном поклоне. — Я не забуду твою доброту.

И собрался уходить.

— Подожди! — остановил его Трифон. — Это хорошо, что меч при тебе… Я покажу четвертый выпад. И ты тогда будешь непобедим.

— А как же ты?

— Я стар уже. И должен передать науку достойному, как мне ее передал когда-то мой учитель. И ты однажды передашь… — Трифон достал из-под стола меч. — Ты готов?

Глеб обнажил клинок:

— Да, кюриос!

И они скрестили мечи.

Трифон сделал первый выпад. Глеб легко увернулся. От второго выпада увернуться было трудней, но это удалось Глебу. Третий выпад он уверенно отбил мечом.

— Ты хороший ученик! — похвалил Трифон.

И вдруг он пошел в стремительную атаку. Глеб едва успевал отбивать его удары. Мечи так и звенели. Удары Трифона были столь сильны, что Глеб почувствовал боль в пальцах. Глеб попятился под неистовым напором и подумал, что нет, не даст он себя обмануть, не уступит, не сделает больше назад ни шагу, и не будет у противника возможности провести хитрый выпад. Меч Трифона мелькал так быстро, что Глеб не столько видел, сколько угадывал направление очередного удара. Внезапно меч перестал мелькать, и Глеб, подавшись вперед, разрубил пустоту. Одновременно он почувствовал острие, упирающееся ему в левый бок снизу — под ребро. И замер.

Трифон тоже стоял неподвижно. Глаза его были так же холодны, как и в тот памятный день — день их поединка. Глаза Трифона, обычно темно-карие, сейчас как-то заметно посветлели и стали цвета яда змеи. Или так Глебу показалось.

Трифон прошептал ему в лицо:

— Одно движение — и я разрежу тебе сердце!..

Целый сонм мыслей пронесся в этот момент в голове Глеба. Одна из них была: друг ли передо мной? не хочет ли он моей смерти? А другая мысль была: передо мной великий боец, и принять смерть от такого — честь для воина!

Трифон опустил меч и засмеялся:

— Ты молодец! Мне трудно было провести прием. Я едва не отчаялся. Но все-таки… — выгнув руку в запястье, Трифон быстро взмахнул мечом и обрисовал сверкающий круг у себя над головой, будто нимб. — И все-таки славу и радость победы я оставлю за собой. Ты не против, юноша?..

Глеб пожал плечами:

— Ты этого достоин, кюриос. Ты — великий воин!

Трифон опять засмеялся, но на этот раз не столько торжественно, сколько тепло:

— Твое смирение многого стоит. За него я благодарен тебе!.. А теперь, мой юный, драгоценный друг, смотри, как можно защититься от этого выпада!..

И он показал. А Глеб тут же повторил. Они провели поединок еще и еще раз. Наконец Трифон остался доволен результатами боя и опустил меч. Утер рукавом потное лицо:

— Вот теперь ты умеешь столько, сколько умею я. И если глаз твой останется зорок, можешь считать себя непобедимым воином.

На этом они расстались.

Уже вечером этого дня Глеб, Волк и Щелкун выехали за ворота полиса. Скоро они подъезжали к лагерю латинян. Здесь в это время полным ходом шла подготовка к завтрашней переправе. Кто-то чистил оружие и доспехи, кто-то чинил обувь и одежду; проверяли сбрую у лошадей; раненым делали перевязки… Некоторые латиняне недобро косились на троих ромеев, безбоязненно разъезжающих по их лагерю, а основной массе крестоносцев не было до них никакого дела. Тут и там возле костров шумели пирушки — наверное, еще от самого вчерашнего побоища; благородные рыцари и оруженосцы пили вино с веселыми женщинами, которые припорхнули сюда из города. Иные, пьяные до бесчувствия, спали прямо на земле, в ногах у своих друзей; другие тянули женщин в шатры. Разливалось рекой веселье…

Лагерь был невероятно огромен — возможно, не меньше самого полиса. Глеб ехал вперед, правя коня между палатками и шатрами, а лагерю все не было видно конца.

Волку и Щелкуну приглянулись две красивые женщины возле одного костра, и они сказали Глебу:

— Мы могли бы здесь остановиться. Смотри, как эти девушки хороши и доступны. Смотри, у них зовущие губы. А пламя костра так нежно отсвечивает от их бедер…

Глеб даже не оглянулся:

— Сначала мы должны отыскать Гийома.

И здесь они услышали впереди рыкающего льва. Глеб ожидал увидеть этого страшного зверя в клетке. Но, как ни искал глазами, не видел ни клетки, ни зверя. А открылось ему зрелище борцов. Точнее можно даже сказать — одного борца, ибо те четверо, что пытались его сбить с ног, были вполне обычными людьми, и глаз на них не останавливался. Перед Глебом предстал не кто иной, как Гийом. Раздетый до пояса, он валял туда-сюда дюжих молодцов, которые по одиночке и совместными усилиями старались одолеть этого великана. Гийом только посмеивался, время от времени издавал грозный рык, что и был далеко слышен, оделял молодцов крепкими затрещинами и совал их носом в пыль. Вокруг них сгрудилась толпа рыцарей, которые громкими криками поддерживали Гийома, достославного воина, а также подзадоривали тех отчаянных смельчаков, кто дерзал против него.

Глеб и побратимы остановили коней возле этой толпы и, не сходя на землю, любовались мощным телом своего друга, кузнеца, следили за его ловкими, точными движениями. Глеб и побратимы, оставаясь в седлах, возвышались над толпой, и нет в том ничего удивительного, что Гийом их заметил.

Отшвырнув противников в сторону, как медведь отшвыривает нападающих на него собак, Гийом воскликнул:

— Пресвятая Богородица! Это же Глеб к нам вернулся!.. Ликуйте, рыцари!..

И рыцари возликовали, увидя рядом с Гийомом другого такого же великана. Кто-то из борцов, поднявшись с земли, еще раз бросился на кузнеца, но тот только отмахнулся от него, как от назойливого насекомого.

Гийом радостно воскликнул:

— Глеб из Рутении с нами! О, теперь трепещите, турки! Мы воздадим вам за все ваши черные деяния!..

Рыцари, хоть и не знали Глеба и побратимов, глядели на них дружески, поскольку они хорошо знали Гийома.

Тут из толпы вышли Генрих и Франсуа и еще несколько человек, побывавших в том, в первом, сражении. Все они были рады увидеть вновь старых своих друзей. И Моника была здесь. Но она как будто перебрала вина, и язык ее заметно заплетался. Повиснув на шее у Глеба, Моника уверяла его, что он не прогадал, надумав отправиться с ними в поход. Глеб не возражал, хотя сам на этот счет ничего не думал; он шел, куда его влекло, и только.

Друзья, возбужденные встречей, устроили в этот вечер праздник.

На следующий день утром крестоносцы увидели в проливе множество галер.

И опять к латинянам приехал в золотой колеснице, убранной коврами, император Алексей. Сотня отборных воинов охраняла его.

Крестоносцы грузились на галеры, а император говорил им, чтобы они помнили преподанные турками уроки:

— Не доверяйте тишине, не доверяйте безлюдью, что увидите вокруг, пусть это не обманет вас, христиане! Помните: турки отлично владеют искусством засад. И если могут ударить в спину, они ударяют, не мучась излишне совестью. Если могут ударить из-за угла, они ударяют, не думая о том, достойно ли выглядят со стороны. Они коварны и жестоки. Если окажетесь слабы, не ждите от них пощады. Хотите выжить — будьте сильны…

Крестоносцы, проходя мимо императора греков, внимательно слушали эти слова.

Алексей знал, что советовал:

— Когда переправитесь, не ходите там толпами, соблюдайте четкий организованный строй, чтобы каждому из вас было известно, что делает тот, что справа от него, и тот, что слева. Пусть голова колонны всегда знает, что делается в хвосте, ибо может так статься, что шагающие впереди будут распевать бравурные песни, в то время как турки станут вырезать их братьев, идущих в хвосте…

Латиняне кивали и благодарили императора за его дельные советы; в больших лодках отплывали к галерам.

Император напутствовал:

— Не думайте, что вы неотразимые храбрецы. Такие же храбрецы есть и у турок. И такие же силачи у них есть, и такие же мудрые полководцы. Турки умеют драться. Единственное, на что вы без оглядки можете положиться, — это на силу вашей христианской веры. И да поможет вам Бог!..

Галера за галерой отходили от берега и высаживали крестоносцев на мысе Дамалис. Так продолжалось несколько дней. Многие из латинян, что уже прежде побывали в этих местах, узнавали их и рассказывали, как все тут было. Благородные рыцари слушали их с интересом и указывали на допущенные ошибки. Рыцари говорили крестьянам об их главной ошибке: они не прислушались к разумным советам императора греков.

Крестоносцы полагали, что уж на этот-то раз все сложится иначе, и туркам не удастся провести латинян. Теперь крестоносное войско и вооружено не рогатинами, не дубинами, и одето в доспехи. И будет воинство начеку…

Здесь военачальники латинян произвели смотр своим войскам и сделали приблизительный подсчет. Всего получилось около пятисот тысяч пеших и конных воинов, а точного числа крестоносцам никому не дано было знать.

В поход двинулись бодрым шагом в приподнятом настроении, выстроившись в стройные колонны. Военачальники постоянно сносились между собой посредством гонцов. Рассылали во все стороны немногочисленные подвижные конные отряды.

Как и в первый раз, взяли направление на Никею — богатый и красивый византийский город, отнятый у империи турками.

Поскольку поход рыцарей был подготовлен несравненно лучше, нежели поход крестьян, — были и обозы со съестными припасами, и запас воды, и палатки, — тяготы пути ощущались меньше. В обозах можно было встретить много купцов, отправившихся на восток в надежде на легкое обогащение; также были здесь ученые лекари, понимающие тайны медицины, и их подручные — цирюльники; были и кашевары, и куртизанки для благородных господ, и разный мастеровой люд, и даже поэты…

Отряды всадников рыскали по округе. Но пока ни один из них не встретил турок. Быть может, те еще и не знали о высадке огромного войска, но не исключено — что-нибудь замышляли. Рыцари были осторожны, говорили разведчикам забираться подальше. После первого сокрушительного поражения во что бы то ни стало нужно было взять над неверными верх. Нельзя было допускать нового позора.

Задолго до того, как вышли к месту битвы, в коей потерпели страшное поражение в прошлом году, латиняне стали замечать при дороге кости. Чем ближе к той долине они подходили, тем больше встречали костей — обглоданных зверьем, выбеленных солнцем. Видно, целую зиму кормились тут хищники и растаскивали останки воинов по округе.

Жуткое это было зрелище: пустынные унылые холмы, усеянные белыми и желтыми костьми. Ребра, позвонки, лопатки, черепа…

А над долиной еще держался запах тлена. И по-прежнему высилась гора мертвых. На этой горе костей и не до конца еще истлевших тел копошились целые стаи разжиревших ленивых крыс, лис, диких собак…

Глянув только на это место, латиняне поскорбели, помолились и обошли его стороной. Рыцари дали клятву — отомстить, крестьяне пролили скупые слезы.

А некий юный поэт прочел старые стихи:

… В блаженной доле

Все минуют конец, избавляющий от трудов;

И тело их следует за всемогущей смертью,

Но жив остается облик бытия,

Ибо только он — от богов.

Он спиту когда члены наши — при деле их;

А когда на них скатывается дрема,

Он в несчетных снах

Являет нам близящийся суд

Меж теми, кому радость и кому беда…

…А с кого Персефона

Примет пеню за давящую давность,

Души тех она выведет вновь

К вышнему солнцу

На девятый год,

И вырастут из них великие цари,

И кто ревностен силою, и кто мудр умом;

От людей же впредь станут они зваться:

Святые герои…[6]

И двинулись крестоносцы дальше.

Несколько раз разведчики видели издалека небольшие отряды турок. Но турки всякий раз уходили от боя, и латинянам, жаждущим боя, долго не удавалось сразиться с ними. Темные подозрения закрадывались в души честных христиан — не готовят ли неверные западню? Думали над каждым своим шагом, не раз меняли направление движения, расспрашивали встреченных местных жителей. Но как будто бы не было поблизости крупных турецких сил.

Грек из местных, проводник, объяснял подозрительную тактику турок по-своему: они настолько злы, что переругались между собой, и им сейчас не до христианского войска. Быть может, в действительности так и было. Крестоносцам не удавалось поймать кого-нибудь из турок, чтоб расспросить.

Ближе к Никее обстановка изменилась. Турки как будто забеспокоились. Их легкие малочисленные конные отряды стали вдруг нападать на латинян. Налетят из-за холма, обстреляют колонну из луков и исчезнут. А еще турки сталкивали на рыцарей со скал камни, рыли ямы на тропах и дорогах, закапывали колодцы, подбрасывали отравленную пищу или смердящую дохлятину в места, удобные для стоянок, стаскивали скорпионов и змей. Как-то крестоносцы проходили берегом большого полувысохшего озера. Чтобы сократить путь, они углубились в заросли камыша. И кто-то поджег камыш. Ясно, что это были злобные козни неверных. И хотя никто из рыцарей не сгорел насмерть, пострадали многие. Известно, ожоги трудно залечиваются. В схватке с огнем потеряли несколько десятков лошадей; сгорели некоторые обозы… Турки хотели устроить из этих земель для латинян преисподнюю. Смертельная опасность здесь могла исходить отовсюду.

Глава 16

И однажды взорам измученных дорогой латинян открылась Никея. Это был красивый город на восточном берегу большого озера. Восторженные крики прокатились по рядам крестоносцев.

Рыцари увидели, что Никею им будет взять не трудно. Городские стены были не так высоки, как в Константинополе. А в некоторых местах они еще и были разрушены. Должно быть, их не восстановили еще со времени захвата города неверными. Турки, слишком уверенные в своих силах, не придавали большого значения восстановлению стен города, а может, не хотели, чтобы греческий город опять стал силен.

И гарнизон, судя по незначительному числу стражи на башнях, был здесь невелик.

Латиняне не ошиблись. Стража защищала город не очень упорно. Гарнизон был, действительно, малочислен, и турецкие воины, пораженные видом огромного войска, быстро сдали город, отдаваясь на милость христиан-победителей.

Крестоносцы врывались в город через ворота и проломы в стенах, они быстро наводнили улицы. Напрасно турки рассчитывали на милость. Их убивали на месте, и из них немногим удалось спастись бегством.

В городе жило много греков. Их латиняне не трогали. Но требовали у греков еду, вино, кров. Потом начались погромы, поскольку в городе оказалось много иудеев. Рыцари, напившись вина, хватали греков за грудки, выспрашивали, в каких домах живут иудеи, затем толпами врывались в те дома и убивали всех подряд — и малых, и старых, и женщин, и мужчин.

Многие иудеи пытались бежать, но их ловили на улицах. Многие искали укрытия в домах греков. Некоторые жалели их, пускали, некоторые отгораживались от соседей-иудеев глухой дверью. Лилась кровь.

Кто-то из иудеев пытался защищаться, схватывался с рыцарями на улицах — без всякой, однако, надежды что-либо изменить, без надежды на спасение. Кто-то запирался в домах… Рыцари выламывали двери, вваливались в дома, устраивали в них кровавые оргии…

Беспомощные, безоружные, слабые взывали о помощи. Но помощи им неоткуда было ожидать. Сверкали в воздухе окровавленные мечи, бездыханные тела валились к ногам крестоносцев, которые, словно обезумев, рычали:

— Презренные дети Иуды! Смерть! Смерть!..

Другие им вторили:

— Гнусные христопродавцы! Смерть! Смерть!..

Третьи смеялись:

— Ссудите нас деньгами!..

Эта бойня продолжалась целую ночь. Изрубленные тела латиняне бросали в озеро или закапывали в садах.

А потом опять пили вино, славили подвиги друг друга и развлекались с никейскими женщинами.

Глебу было жаль иудеев, этих ни в чем не повинных людей. Он пробовал удержать некоторых рыцарей от бессмысленных, не делавших воину чести убийств; он взывал к голосу рассудка; он отталкивал озверевших латинян от иудейских домов. Но латиняне, обойдя Глеба, врывались в другие дома и устраивали там резню. Они не слышали Глеба, который кричал им, что убийство этих людей — богопротивное дело. Они потеряли человеческий облик. Залитые кровью с ног до головы, рыцари стали дьяволами.

Глеб спасал одну семью, другую. Верные побратимы следовали его примеру. Но много ли людей они могли спасти?.. Иудеи плакали, и молились, и пытались целовать своему заступнику руки. А он скорбел вместе с ними. Он вспоминал те слова, что однажды сказал Сарре. Он обещал ей, что, если крестоносцы войдут в ее дом, он с мечом в руке защитит ее. В дом Сарры крестоносцы не вошли, ибо император не пустил их в полис. А вот в Никее… Глеб выпускал иудейские семьи в ворота. Всматривался в испуганные лица этих людей. Вон та женщина… Ее, может, тоже зовут Сарра? Или вон ту старуху… Их дом никто не защитил. Несчастные! Они гонимы отовсюду…

— Торопитесь! Торопитесь!.. — приговаривал Глеб.

Один старик приостановился, заглянул Глебу в глаза:

— Ты иудей, добрый человек?

— Нет.

— Откуда же ты знаешь наш язык?

— А откуда ты, отец, знаешь греческий? Может, ты грек?

Старик погладил Глебу лицо:

— Да увидит дела твои Бог!..

Несколько дней крестоносцы отдыхали в Никее. Потом, вспомнив о своей клятве верности императору Алексею, велели никейским грекам послать в Константинополь гонцов с доброй вестью.

Греки выбрали молодых крепких гонцов и спросили у латинян:

— Какие слова они должны передать?

Военачальники крестоносцев ответили:

— Передайте слова: «Государь! Мы пролили кровь. Мы отняли у неверных славный город Никею. Мы — твои вассалы. И возвращаем город тебе!»

Они оставались еще верны клятве.

Латиняне добавили:

— Пускай император пришлет в Никею гарнизон и далее сам оберегает этот город. А наш путь дальше на восток.

Отдохнув и развеявшись, пображничав и покутив на костях неверных и иудеев, набравшись сил, крестоносцы, готовые к новым испытаниям, вышли на дорогу на Дорилей.

С достославным городом Дорилеем латиняне обошлись так же, как и с Никеей. После непродолжительной осады город взяли. До единого человека истребили турецкий гарнизон, после чего занялись грабежом. Одновременно с этим вырезали все нехристианское население. Мучили, унижали, насиловали… Горели многие дома. Опасаясь за город, греки и латиняне тушили пожары.

О клятве верности императору крестоносцы забыли где-то между Никеей и Дорилеем, ибо из Дорилея они уже не слали в Константинополь гонцов и не предлагали Алексею прислать свой гарнизон…

Не задерживаясь в разграбленном, потопленном в крови городе Дорилее, войска крестоносцев двинулись дальше.

Путь их был все труднее. Стояла очень жаркая безветренная погода. Солнце палило нещадно, будто задавшись целью сжечь на земле все живое. И рыцарям не было куда укрыться от смертоносных лучей. Стальные латы раскалялись так, что до них невозможно было дотронуться. Многие латиняне — их было каждый день по-нескольку десятков, — сраженные солнцем, вываливались из седел и с лязганьем доспехов падали на иссушенную горячую землю. Некоторые из них уже были мертвы, и их закапывали тут же при дороге, прочитав над могилой короткую молитву; а некоторые оставались жить, если им давали лишний глоток воды и если их пристраивали куда-нибудь в тень.

Настоящий бич — была жажда. Войско проходило по очень засушливым землям. Если и были тут какие-нибудь речки и ручьи, то в это несносное злое время года они все пересохли. Движение по этим местностям превратилось для рыцарей в сущий ад.

Многие лошади не выдерживали отсутствия воды и бескормицы и падали на дороге. Латиняне взрезали им жилы и пили бьющую фонтаном кровь. В иные дни только так и удавалось многим избежать верной смерти.

Постоянно тревожили крестоносцев турки. Небольшие отряды неверных почти каждый день налетали на колонну то справа, то слева. Пока расслабленные от жары латиняне находили в себе сил собраться, организоваться, чтобы дать достойный отпор, турки, нанеся им урон, уже исчезали. А еще турки устраивали засады на дорогах, завалы, обвалы в горах, рыли рвы, подбрасывали острые стальные шипы, чтобы поранить ноги идущим, и измышляли тысячи и тысячи иных способов задержать продвижение огромного войска христиан.

Но крестоносцы, упорно преодолевая все препятствия, неся значительные потери, оставляя после себя могилы, осененные крестами, продвигались на юго-восток — в сторону крупного города Икония.

К иноверцам они были беспощадны. Если на пути латинян попадалось большое или малое поселение турок, с ним поступали так, как в свое время с вражескими поселениями обходился греческий царь Александр Македонский. Поселение выжигали дотла, а население вырезали до единого человека. Убивали мужчин — чтобы не оставить врага позади себя; женщин убивали — чтобы не родили и не растили врагов; детей убивали — чтобы не выросли во врагов; можно было бы оставить стариков, чтоб доживали свой век, но и их убивали — из жалости, чтоб не мыкались в горьком одиночестве, да и свидетели массовых убийств были ни к чему.

Крупных турецких сил латиняне не встречали. Или турки боялись несметных войск христиан, или, действительно, многочисленные правители неверных рассорились между собой и им было не до крестоносцев.

Со временем турки прибегли к новой тактике. Они сами начали опустошать те и без того бедные земли, через которые должны были пройти латиняне. И усилия неверных не пропадали даром. Очень многих рыцарей потеряли по пути крестоносцы, и войско их значительно сократилось. Хотя от многих потерь и трудностей латиняне стали еще злее.

В городе Иконии, как и повелось, тоже устроили кровавую баню. Мужественные рыцари были беспощадны, трещали кости иноверцев под их тяжелыми мечами. Женщин и детей бросали в ямы, заваливали камнями; затаптывали конями на улицах и площадях. На семьи иудеев обрушивали их собственные дома.

Потом пировали на развалинах. Просили у неба дождя, чтоб омыл с доспехов кровь. Но не было дождя. И тогда крестоносцы, безумствуя — смеясь, крича и корча рожи, — поливали друг друга вином, которого в подвалах они находили в избытке.

Греки, армяне, которых крестоносцы не трогали, в ужасе разбегались по округе.

А латиняне пытали неверных. Спрашивали:

— Далеко ли Иерусалим?

— Иерусалим далеко, — отвечали неверные.

Крестоносцы мучили несчастных посильнее. Потом опять спрашивали:

— А теперь, скажите-ка, презренные, не стал ли Иерусалим ближе?

— Даже если вы всех нас убьете, не станет ближе Иерусалим…

Латиняне склонялись над рисованными на пергаменте картами и водили по ним пальцами.

— Да, далеко еще Иерусалим…

Военачальники брезгливо вытирали с карт кровь…

Герцоги повелели воинам:

— Приведите того старого иудея.

— Того, что читает книгу?

— Его…

— Но он безумен.

— Да. Именно потому, что безумен, он может нам показать кратчайший путь.

Пока воины ходили исполнять приказание, военачальники опять принялись рассматривать карту.

Здесь, во дворце, были красивейшие из красивейших, мужественнейшие из мужественнейших, могущественнейшие из могущественнейших герцоги: Готфрид из Лотарингии, Роберт из Нормандии, Боэмунд Тарентский. А с ними был Раймунд Тулузский.

Все четверо обернулись к дверям, когда рыцари привели старого иудея.

Готфрид сказал:

— Подойди ближе, старик.

Но тот не двинулся с места, пока рыцари не подтолкнули его в спину.

Боэмунд спросил:

— Старец, ты понимаешь что-нибудь в картах?

Но старый иудей как будто не слышал вопроса.

Пристальным взором он обводил суровые лица военачальников. Наконец подал голос:

— Кто из вас Гог из Магога?

Герцоги переглянулись:

— Он совсем не в себе. Мы с ним только потеряем время.

Готфрид молвил:

— Как знать! Мы до сих пор теряли время с разумными…

Старик уставился на него:

— Тебя зовут Гог?

— Меня зовут Готфрид.

Старик открыл книгу и, перелистнув несколько страниц, нашел в ней какое-то место:

— В книге ничего не написано про Готфрида. Здесь написано иное…

— Обо мне еще напишут книги, — усмехнулся Готфрид. — Обо всех нас, кого ты видишь, напишут…

Старик, повернув книгу к светильникам, водил пальцем по строкам:

— Слушай, что здесь написано: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! обрати лице свое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала… Готовься и снаряжайся, ты и все полчища твои, собравшиеся к тебе, и будь им вождем. После многих дней ты понадобишься; в последние годы ты придешь в землю, избавленную от меча, собранную из многих народов, на горы Израилевы, которые были в постоянном запустении, но теперь жители ее будут возвращены из народов, и все они будут жить безопасно. И поднимешься, как буря, пойдешь, как туча, чтобы покрыть землю, ты и все полчища твои и многие народы с тобою», — тут старик ткнул худым крючковатым пальцем в грудь славному рыцарю Готфриду. — А вот послушай! Не о твоих ли деяниях написано?.. «И вострепещут от лица Моего рыбы морские и птицы небесные, и звери полевые и все пресмыкающееся, ползающее по земле, и все люди, которые на лице земли, и обрушатся горы, и упадут утесы, и все стены падут на землю…»

Готфрид покачал головой:

— Мне знакомо то, что ты сейчас прочитал. Но действительность, я уверен, превзойдет все пророчества, — герцог взял старца за плечо. — Подойди к карте. Посмотри: за Иконием опять какая-то пустыня, а затем — Киликия. Я слышал, это цветущий край. А за Киликией… видишь, нарисовано?., пути расходятся… Антиохия, Эдесса… От этих богатых городов далеко ли Иерусалим?

Старец удивленно смотрел на Готфрида, потом на карту, разложенную на столе. И опять открыл книгу.

— Здесь написано про смерть и разрушения, которые придут на горы Израиля, но в книге ничего не написано про меня. Посмотри! Ни одного слова…

— Ты о чем, безумный старик? — не понял Готфрид. — Что там должно быть написано?

Старый иудей опять водил пальцем по строкам:

— Пророк не говорит, что несчастный больной Иаков покажет Гогу путь. А если пророк этого не говорит, как я могу это сделать?

Готфрид покосился на герцогов:

— А он не так уж безумен, как мне показался вначале.

Герцоги засмеялись:

— Все иудеи безумны! Они слишком верят своим книгам.

Готфрид крикнул страже:

— Эй! Старца этого — в яму!..

Рыцари схватили старика под руки и повели к выходу из зала. А старик улыбался, бубнил себе под нос:

— В яму — хорошо! Очень хорошо!.. Домой, к семье… Хорошо!.. Соскучился… Мир вам, добрые люди!..

Только лишь герцоги опять склонились над картой, работу их мысли нарушил мрачный страж.

— Что тебе? — вопросил Боэмунд.

— Я хотел сказать… Поэт повесился.

Герцоги вздрогнули:

— Тот красивый мальчик? Как странно! Что это на него нашло?

— Да, — кивнул страж. — Он висит недалеко от ямы.

— Еще не сняли? — разозлился Готфрид. — Снять!..

Страж повернулся, чтобы идти, но остановился:

— Я сниму его. Однако не знаю, что делать с ним дальше. Он поэт все-таки…

Герцоги задумались. Боэмунд Тарентский сказал:

— Поэта звали Порфирий, насколько я знаю. Само имя его подсказывает нам, как быть. Можно найти в этом, Богом забытом, городе пурпурную мантию. Да вот хотя бы в этом зале — порыться в сундуках. Чем они набиты?.. Облечь поэта в царские одежды и с воинскими почестями погрести…

Раймунд из Тулузы предложил иное:

— Ах, я помню, у Порфирия голос был чист, серебрист!.. Можно сказать кузнецу, чтобы выковал серебряный гроб. И в этом гробу пронести поэта на плечах до самого Иерусалима. Я уверен, на наших рыцарей это сильно подействует. Они растрогаются. Я знаю, у многих рыцарей твердая рука, крепкая воля, но и мягкое сердце, и нежная поэтическая душа…

Готфрид при этих словах поморщился:

— Ах, господа! Вы сами — как поэты. Все усложняете… Меж тем дело не стоит выеденного яйца, — тут Готфрид повернулся к стражу. — Послушай, рыцарь! Без лишнего шума срежь Порфирия и брось его в яму.

Страж кивнул:

— Будет исполнено, государь!

— Да! И еще одно! — удержал его герцог. — Передай, чтоб пришел сюда тот герой.

— Какой именно, государь? — не понял рыцарь. — В наших рядах немало героев.

— Здесь ты прав, рыцарь, — согласился Готфрид. — Однако не всякому герою удается вперед других ворваться на городские стены.

— Я понял, о ком речь, — сказал рыцарь и ушел.

Боэмунд, Раймунд и Роберт с любопытством посмотрели на Готфрида:

— Ты что-то придумал, брат?

Готфрид не торопился отвечать. Он подошел к массивным сундукам, стоявшим вдоль стен, и стал открывать их один за другим. Бормотал задумчиво:

— Здесь ткани. Вот запасливый алчный царь! Скопил столько, что не износить бы ему и за десять жизней. А всего-то для савана ему понадобится несколько локтей… И дорогие ткани: паволоки и оксамиты. Сколь чуден этот бархат! А тут шерсть. Тут войлоки… — он подошел к другому сундуку. — Здесь тоже не счесть сокровищ. Кубки, блюда. Хорошая чеканная посуда. Но это все не то…

— Что ты ищешь? — спросили герцоги.

Готфрид поднял крышку очередного сундука:

— Кое-что из слов Раймунда показалось мне интересным.

— Что же? — спросил Раймунд.

— Ты говорил о воздействии на рыцарей. Быть может, ты это случайно сказал. Но если не случайно, то поздравляю тебя. Поднять дух у наших рыцарей — весьма разумная и своевременная мысль.

— Конечно, не случайно! — бросил Раймунд. — Я уж давно заметил: рыцари наши как-то приуныли. Наверное, сказываются тяготы пути.

— Вот, вот!.. — Готфрид перебирал браслеты, пояса, серьги. — И Порфирий не случайно повесился. Взыграла в нем черная желчь… Как он мог! Проделать такой путь — и так кончить…

— Трудно бывает понять поэтов, — сказали герцоги старую истину.

— Матерь Божья! — воскликнул Готфрид. — Сколько здесь богатств.

Герцоги опять спросили:

— Но что ты придумал? Скажи, не томи.

— Я не придумывал ничего. Все придумано древними, — Готфрид наконец нашел то, что искал, вынул из сундука узенький венец, искусно сплавленный из золотых зубчатых листочков. — Вот оно!.. Вспомните, братья, был у римлян прекрасный обычай: отмечать короной воина, первого взобравшегося при штурме на стену.

— Corona muralis, — подсказал Роберт.

— Вот, вот! — кивнул Готфрид. — Если каждый из рыцарей захочет получить такую корону… Представьте, как поднимется боевой дух!

— У тебя светлая голова, Готфрид, — похвалил доблестный Боэмунд.

Здесь вошел тот рыцарь из стражи, а за ним — Глеб.

Герцоги замолчали и с затаенным восхищением оглядели мощную фигуру героя. На Глебе были византийские доспехи. Наверное, поэтому герцоги приняли Глеба за грека.

Рыцарь сказал:

— Вот тот человек. Найти его мне было непросто, ибо, хоть он и первый в бою, в остальное время скромен и тих, будто агнец.

— Ты грек? — спросил Глеба Готфрид.

— Нет, государь.

Герцог пристально оглядел его:

— Откуда-то мне знакомо твое лицо. Мы не виделись с тобой прежде?

— Возможно, государь, — уклончиво ответил Глеб.

Он-то хорошо помнил, как в числе прочих декархов сопровождал герцога не раз к императору во Влахернский дворец. Но напоминать о том не хотел, поскольку полагал, что этот герцог выглядел не очень достойно в ослепительном сиянии мудрости императора; и вспоминать герцогу о том, быть может, будет не совсем приятно.

А Готфрид все вглядывался в его лицо:

— Определенно, мы где-то уже встречались. Мне знакомы эти глаза. Да и рост твой из заметных. Такого молодца в карман не спрячешь и в угол не задвинешь.

— Все просто, государь! — Глеб смотрел на герцога сверху вниз. — Мы идем сейчас одной дорогой. Мы встречаем друг друга в бою. Совсем обычное дело, что не раз встречались. Вы помните, наверное, и других воинов.

— Возможно, возможно, — покачивал головой Готфрид, прохаживаясь вокруг Глеба. — Так, значит, это ты, рыцарь, поднялся первый на стену Икония.

— Так получилось, — скромно ответил Глеб.

Герцоги сказали:

— Скромность его похвальна. Приятно говорить с таким человеком.

А Роберт из Тулузы добавил:

— И заметьте, ничего не просит.

Готфрид спросил Глеба:

— Откуда ты, рыцарь?

— Латиняне называют мою родину Рутенией.

Готфрид кивнул:

— Да, я слышал о твоей стране. Но бывать в ней не приходилось. Говорят, там вечная темнота, холод и снег. Как там умудряются жить люди?

Глеб улыбнулся:

— Нет, государь! Рутения — большая. Есть в ней и теплые прекрасные места, есть плодородные земли, где растет все, что только ни посадишь, есть реки и озера…

— Ах, этих рек и озер нам не хватает сейчас, — перебил его Готфрид, потом спросил: — Почему же ты ничего не просишь, рыцарь, за свои подвиги? Почему не пользуешься случаем? Ведь в другой раз я могy пройти, не заметив тебя.

Глеб пожал плечами:

— Мне не нужно больше того, что я смогу унести. А поклажи у меня и так достаточно.

— Что ж! Разумный ответ, — оценили герцоги.

А Готфрид Лотарингский тем временем велел рыцарю из стражи:

— Собери на площади перед дворцом всех рыцарей, каких сможешь найти, — тех, что не очень пьяны, что не заняты грабежом, — поищи самых достойных.

— Трудно будет найти, государь, — ответил рыцарь. — Все разбрелись по городу в поисках добычи. Люди устали за этот переход и теперь веселятся. Это их право. Они даже могут не прийти.

Герцог в раздражении повысил голос:

— Тогда скажи протрубить сбор у ступенек дворца.

— Ночь на дворе…

— Вели зажечь побольше факелов. Торопись, я хочу, чтобы было светло и людно.

— Будет исполнено!.. — рыцарь удалился.

А Готфрид опять повернулся к Глебу:

— И все-таки где-то я видел тебя. Но за последний год мне пришлось видеть стольких людей, что лица многих смешались у меня в памяти…

Глеб не успел ответить, ибо снаружи дворца трижды пропели трубы. Глас их был призывный и торжественный.

Едва смолкли звуки труб, послышались цоканье копыт, людской говор, смех, шарканье тысяч ног.

Готфрид, тронув Глеба за плечо, сказал:

— Идем, герой!..

И другие герцоги вышли за ними на крыльцо.

Горели факелы в руках многочисленной стражи. Площадь перед дворцом быстро заполнялась пешими и конными воинами. Становилось все шумнее.

Разумеется, рыцари выглядели сейчас далеко не так, как в первые дни похода. Доспехи их, — помятые, исцарапанные, — покрывали пыль и запекшаяся кровь; многие были ранены — светлели повязки в ночи; почти все — в большей или меньшей степени — пьяны. Рыцари вопросительно смотрели на герцогов и спрашивали друг друга, по какой причине протрубили сбор, — неужели опять в дорогу?

Герцог Готфрид поднял руку, и рыцари поутихли.

— Господа! — громким голосом обратился Готфрид. — День за днем мы приближаемся к заветной цели нашего похода. Нам осталось совсем немного до берега моря. И тогда будет легче… Там впереди, — герцог, возвышаясь над толпой, показал рукой на восток, — много, очень много красивых, богатых городов. Все они будут ваши, едва только вы войдете в них. И каждый дом будет ваш, едва вы ворветесь в него. Я гарантирую это неоспоримое право победителя.

Крестоносцы приветствовали слова герцога одобрительными криками.

Готфрид повернулся к Глебу:

— Хочу возродить старинный обычай! Хочу, чтоб все видели, доблестные воины, как на чело этого героя, первого поднявшегося на стену города, я возложу золотой венец, — и он тихо обратился к Глебу: — Склони голову, рыцарь. Ты так высок, что я не могу достать…

Глеб опустился на пару ступенек, и Готфрид под восторженные крики толпы надел ему на голову сверкающую в свете факелов золотую корону.

Затем, стараясь перекрыть шум толпы, герцог прокричал:

— Вот он! Венценосный рыцарь! Слава ему!..

И крестоносцы трижды прокричали славу.

Скоро крестоносное воинство вошло в пределы армянской Киликии. Увы, не всем рыцарям удалось добраться до этой благословенной земли. Многие тысячи истинных воинов, боголюбивых христиан, остались на пыльных, прокаленных палящим солнцем дорогах от пролива Босфор до города Тарса.

В Тарсе рыцари нашли столь необходимый им отдых. И остались в этом городе надолго, чтобы восстановить утраченные силы.

Устраивая молебны, христиане благодарили Господа, что Он не оставил их и не дал погибнуть в землях неверных. И просили крестоносцы у Господа, чтоб Он очистил им разум и душу и чтобы сотворил их достойными войти, когда придет срок, в Царствие Небесное…

Глава 17

Прошло два года. Много славных событий произошло за это время, много подвигов совершили отважные рыцари.

После армянской Киликии крестоносцы впервые столкнулись с сарацинами, которые были многочисленны и злы. Выносливые, легко переносящие жару сарацинские кони и верблюды не шли ни в какое сравнение с лошадьми христиан. Поэтому сарацинские конницы могли быть неуловимы для тяжелых конных отрядов крестоносцев. И неверные пользовались этим преимуществом. Они внезапно налетали на войско христиан и внезапно же отступали, нанеся рыцарям урон. И это продолжалось постоянно.

Также приходилось сражаться и с турками.

Но, казалось, никакая сила в мире не способна была остановить крестоносцев. Они неумолимо продвигались вперед. Осады, погромы, стычки и сражения, грабежи населения, буйные пирушки, новые побоища… Это продолжалось из месяца в месяц. Были пролиты реки крови с обеих сторон.

Крестоносцы захватили большой город Эдессу, что стоял на перекрестке многих караванных путей. Это был очень богатый процветающий город, восточная сказка; именно о таком городе рыцари грезили — о городе белокаменных дворцов, тенистых садов, великолепных прохладных фонтанов и бассейнов, о городе несметных сокровищ, о городе изысканных яств, о городе прекрасных женщин…

И многие пожелали в нем остаться. Расположившись хозяевами в сытых богатых домах, крестоносцы объявили местным жителям, что образуют здесь графство Эдесское, — с соизволения Господа на вечные времена.

В следующем году рыцари захватили другой известный всему миру город — Антиохию. Однако Антиохия далась крестоносцам не так легко, как Эдесса. Осаждали Антиохию не один месяц и, штурмуя неприступные, очень толстые стены, потеряли многих бесстрашных воинов. Несмотря на все жертвы, взять город не удавалось. Герцоги отчаивались, глядя снизу на высокие стены гордого города. Каждый рыцарь был на счету. Крестоносцам не приходилось рассчитывать на подмогу — слишком далеко от них был христианский мир. А войско с каждым днем таяло — болезни, смерть от ран, полученных в бою, делали свое дело.

Тогда латиняне пошли на хитрость и подкупили одного из начальников антиохийской стражи. И тот впустил крестоносцев в город.

Обозленные долгими неудачами рыцари сурово расправились с населением Антиохии: они врывались в дома и, не спрашивая ни имени, ни веры, убивали всех подряд — будто задались целью не оставить здесь в живых ни одного человека. Они и сам город бы разрушили, если б он не был так красив и если б не был им так нужен. Византия поглядывала на этот город с вожделением, но латиняне и не думали отдавать Антиохию грекам, — несмотря на все клятвы в верности императору Алексею. Боэмунд Тарентский сел в этом городе на престол и объявил, что образует здесь княжество Антиохийское, — с соизволения Господа на вечные времена…

Дорвавшись до богатой добычи, латиняне на какое-то время остановили свое продвижение на юг — вдоль берега моря. Военачальники крестоносцев, сделавшись правителями богатейших городов, могли бы и удовольствоваться этим и с легким сердцем позабыть о святых землях. Но простые рыцари взроптали и вынудили герцогов продолжить поход.

За эти два года византийские послы не раз являлись в лагерь к крестоносцам. Они оглашали герцогам требование Алексея Комнина передать империи завоеванные города; послы всякий раз напоминали латинянам о клятве верности, данной императору. Латиняне вежливо выслушивали послов, заверяли на словах в своей верности, клялись византийцам в вечной дружбе, сыпали обещаниями и вежливо же, а иногда и не очень, выпроваживали послов из лагеря. Ромеи наконец поняли, что крестоносцы им городов не отдадут, и тогда сами стали давить на турок с северо-запада и отнимать у них земли, ранее принадлежавшие империи. Турки, значительно ослабленные междоусобицей и тяжелой борьбой с крестоносцами, не могли противостоять грекам, как прежде. Они вынуждены были одну за другой оставлять византийцам цветущие густонаселенные области и отходить в бесплодные, безлюдные земли.

Латиняне, забирая у неверных крупные города, одновременно осаждали, захватывали и грабили множество мелких. Несмотря на усталость, рыцари сражались самоотверженно. И герцог Готфрид держал слово, на награды и почести не был скуп; стяжая богатства сам, давал стяжать его и рыцарям; по неписаному праву победителя крестоносцы грабили каждый город по три дня; в каждом взятом с боем городе очередному герою возлагалась на чело corona muralis.

Глеб, кое-что перенявший от Трифона, был, действительно, непобедим. Не раз приходилось ему вступать в поединок с каким-нибудь могучим турком или сарацином, и всякий раз он выходил из боя победителем. Раза два или три был ранен, но — легко, и в услугах ученых медиков не нуждался. Верные побратимы были всегда при Глебе; они понимали, что только тогда сильны, когда все вместе.

Генрих и Франсуа остались в Эдессе. Моника потерялась где-то в городе Мараше. Каждый выбирал себе судьбу.

А бесстрашный Гийом погиб при очередном штурме Антиохии. Защитники города столкнули на него со стены камень. И этот камень угодил кузнецу прямо в голову — смял в лепешку шлем, раздробил череп. Опознать Гийома было нетрудно — не так уж много великанов оставалось в войске латинян. И даже после смерти кузнец продолжал крепко сжимать в руке молот. С молотом его и похоронили.

Друзья очень скорбели по Гийому. И в следующем же бою постарались за него неверным отомстить.

…И вот по прошествии всех этих событий в один долгожданный день крестоносцы подошли к древнему великому городу Иерусалиму.

К этому времени очень поредело войско латинян. В Святую землю пришла едва ли десятая часть тех рыцарей, что были переправлены византийцами на мыс Дамалис. Многие, многие славные погибли — усеяли христиане своими костьми бесконечные дороги, горные перевалы, рвы, валы и стены городов. Многие неустрашимые стали пищей воронов; птицы выклевывали героям ясные глаза. В том месте, где некогда билось горячее отважное сердце, змеи свивали свои гнезда; там, где прежде блистала мысль, — в черепной коробке, — селились пауки; а где двигался язык, произнося прекрасные речи, творя молитвы, декламируя стихи, — копошились, разрывая добычу, скорпионы… В значительной мере войска рассеялись по завоеванным городам. Склонив к покорности неверных, крестоносцы отнимали их жен и приживали с ними светлоглазых младенцев. И оставались возле тех очагов, которые не потушили… Кто-то, быть может, не выдержав трудностей и лишений, бежал к морю и просился к венецианцам и генуэзцам на их торговые корабли. У купцов были развязаны руки; с таких малодушных, взяв их на борт, они драли три шкуры…

И наконец… Иерусалим. Один из древнейших городов. Обнесенный высокими крепкими стенами, весь в неприступных крепостях и башнях, со множеством ворот, обитых железом и медью…

Крестоносцы видели с холмов, сколь красив этот город. Дворцы, площади, храмы прельщали глаз; сады и акведуки манили — под сенью плодовых деревьев так и хотелось отдохнуть; в городе было много богатых домов, улицы были заполнены толпами нарядно одетых людей, на площадях шла торговля; на крышах многих домов лежали дорогие цветистые ковры.

Крестоносцы еще на подходе к городу издали торжествующий крик. Рыцари кричали и смеялись, потрясали оружием над головой. Сойдя с коней, устраивали пляски. Наконец-то они дошли! Дошли сильнейшие, упорнейшие, избранные… И вот он, этот сказочный город, раскинулся у их ног. Это — их город! Они его возьмут, чего бы это им ни стоило.

Горожане уже знали о приближении латинян и готовились обороняться. Ворота города были закрыты, на стены подняты камни, котлы с водой, дротики и копья. Жители вооружались и подбадривали друг друга.

Когда крестоносцы явились под самые стены, возбуждение их несколько поутихло. Очень уж высоки были эти стены, впечатляли. Рыцарям стало ясно, что взять город будет нелегко. Стражи смотрели на них сверху и нагло улыбались. Эти улыбки злили рыцарей.

Военачальники латинян решили для начала вступить в переговоры.

Готфрид Лотарингский сказал Иерусалиму так:

— Не сегодня, так завтра, но, город, мы возьмем тебя.

Иудеи и сарацины посмеивались на стенах, хотя им, наверное, в этот день было не до смеха.

Готфрид продолжал:

— Но лучше бы тебе открыть ворота по доброй воле, Иерусалим!

Воины, сидевшие на стенах, поутихли. Слушали.

Герцог уже обращался к ним:

— Если вы впустите войско в город, мы не тронем вас. Мы найдем возможность жить в одном городе и хранить добрые соседские отношения.

Горожане не поверили этим словам, прокричали зло:

— Вы — палачи! Жестокосердные люди! Вы разорили тысячу городов и селений. И всюду устраивали погромы и грабежи. Вы несете смерть.

Готфрид воскликнул:

— Разве Иерусалим не достоин исключения? Разве есть нам смысл разрушать город, в котором мы хотим жить?

— Убирайтесь прочь! — прокричали со стен. — Мы не пустим вас.

Но герцог все еще искал легкий путь в город. Не так уж много у него осталось рыцарей, чтобы терять их, штурмуя эти циклопические стены.

Он молвил:

— И последнему безумцу понятно, что мы возьмем ваш город. Иначе зачем мы сюда шли? Все решит время!.. Одумайтесь, горожане! Если воинство мое разозлится, оно не пощадит никого. Вы очень рискуете, препираясь сейчас…

— Прочь, убийцы!..

— Нам будет трудно не вспомнить эти слова…

— Прочь, ублюдки!..

— О Царица Небесная! — воскликнул герцог. — Они сами выбрали себе судьбу. Хотя я был готов договориться и пощадить этих неразумных…

Наверное, в глубине души Готфрид сам не верил своим речам. Он знал почти наверняка, что если бы сейчас Иерусалим открыл ворота, то вряд ли бы можно было удержать рыцарей от грабежей и убийств…

— Палачи! Истязатели! Прочь!.. — кричали на стенах.

И еще там кричали много разных непристойных слов и оскорблений. Очень злоречивые, недоверчивые горожане были в Древнем Иерусалиме.

Рыцари не могли смолчать в ответ. Посыпались угрозы и проклятия.

И тогда со стен на войско обрушилась туча стрел.

Крестоносцы вынуждены были отойти на безопасное расстояние. Они окружили город. Каждый из военачальников облюбовал себе ворота и расположил у этих ворот свои полки. Кроме этого, латиняне оседлали дороги. Теперь без их ведома ни один человек не имел возможности проникнуть в город и выйти из города. Началась осада.

Много дней железное кольцо латинян мертвой хваткой держало город. Рыцари грабили округу. Готфрид искал в стенах Иерусалима слабые места. И не находил. Город, знавший о приближении крестоносцев, успел хорошо подготовиться к обороне и к длительной осаде.

Герцоги и графы пребывали в растерянности. У них было явно недостаточно сил, чтобы раз за разом в течение недель и месяцев штурмовать город. Они должны были обойтись одним отчаянным штурмом. Однако ни один из военачальников не мог придумать, как подняться на стены без лестниц и осадных башен, как забросать стражу камнями без катапульт. Ничего этого у крестоносцев не было. Все их оружие можно было унести в руках.

Как разбить крепкие ворота и стены?

Нужен был лес. Латиняне с тоской оглядывали пустынные холмы и скалы, что окружали город. Те чахлые кривые кустики, какие росли на холмах, при всем желании нельзя было назвать лесом. Эти деревца и кустарники годились разве что на топливо.

Через перебежчиков Готфрид пытался тайно сноситься со стражей и подкупить кого-нибудь в Иерусалиме. Но и подкуп не удался.

Осада города грозила затянуться.

…Однажды к Готфриду в сопровождении латинской стражи явились какие-то люди. По виду это были купцы, но явно не из здешних мест.

Герцог вопросительно посмотрел на стражу.

Один из рыцарей выступил вперед:

— Ваша светлость! Вот люди, которые помогут нам.

— Кто они? — Готфрид посмотрел на них с интересом.

Незнакомцы ответили сами:

— Мы купцы из славных городов Генуи и Венеции. Наши корабли стоят у берега.

— До берега далеко, — молвил герцог. — Что нужно вам — здесь?

Купцов было четверо. Они сказали:

— Мы можем помочь.

Готфрид воскликнул насмешливо:

— Чем могут помочь мне четыре купца, чьи корабли так далеко?

Купцы многозначительно переглянулись между собой. Старший из них, которого остальные называли Марко и к которому относились с заметным почтением, сказал:

— Нам бы хотелось спросить его светлость: как он поступит, если мы ему поможем?

Герцог ответил:

— Он будет вам благодарен.

— А не дарует ли нам герцог привилегии, когда захватит с нашей помощью город? — спросил Марко. — Ведь мы рискуем сейчас своими кораблями. Да и не только кораблями…

— Хорошо! — согласился Готфрид, уже раздражаясь. — Я дарую вам привилегии, если вы, действительно, поможете мне. Но не тяните же!..

Марко с удовольствием потер руки:

— Еще один вопрос, государь, и тогда приступим к делу. Скажите, видите ли вы, ваша светлость, разницу между купцом и торговцем?

Герцог разозлился:

— Ах, господа! Мне недосуг разгадывать загадки. Пойдите прочь!..

Но купцы и не думали уходить. Уважаемый Марко подошел поближе к Готфриду:

— Я быстро объясню вам эту разницу, государь! И вы сами согласитесь, как все просто. Торговец торгует тем, что имеет спрос сегодня, а купец умеет предвидеть — что понадобится завтра…

— Это разумные речи опытного человека, — согласился герцог. — Но не пойму, к чему они сейчас.

Марко показал рукой на стены Иерусалима:

— Мы давно знаем этот город. Много лет мы торгуем с ним. И мы знаем, что он неприступен… для такого войска, как ваше, государь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Голыми руками его не взять, — пояснил Марко. — А мы — четверо хороших купцов — давно предвидели, что вы будете его осаждать.

— И что? — подгонял герцог.

— Мы готовы продать вам лес. Очень хороший качественный лес! Есть и кедр, и дуб, и ясень…

— Вы, и правда, хорошие купцы, — не мог скрыть радости Готфрид.

— Восемь кораблей, груженые лесом, стоят у берега, — с гордостью заключил Марко.

Готфрид был очень доволен, он понял, что скоро войдет в Иерусалим.

— Прекрасно! — воскликнул герцог. — Приступайте к разгрузке. Я отправлю к морю несколько тысяч рыцарей. И они найдут способ доставить лес.

Марко кивнул, поклонился и сказал:

— Но мы еще не договорились о цене.

— Как! — изумился герцог. — Вы разве не дарите лес? Вы разве не жертвуете его для общего дела? И это после того, как я обещал вам привилегии?.. Вы поступаете не по-христиански, господа!..

Марко замялся:

— Видите ли, ваша светлость… лес достался нам не даром… Мы покупали его у лесорубов, мы платили за погрузку, мы должны заплатить и матросам… А нынче все очень дорого. Все очень зыбко — как обещания, ничем не подкрепленные… И впереди трудно что-либо разглядеть. Мрак какой-то…

— Хорошо! Говорить вы умеете, это я заметил, — герцог несколько огорчился. — Сколько вы хотите за лес?

Марко назвал цену.

У Готфрида глаза полезли на лоб:

— Вы, наверное, полагаете, что ваш лес из чистого золота? Или я сошел с ума? И из моих рыцарей так и сыпется золотой песок?

Нет, конечно, хитрые купцы так не полагали и всем своим видом показывали это. Они очень уважали герцога.

Марко сказал:

— Когда вы войдете в город, государь, и оцените все его богатства, вы быстро забудете о дороговизне нашего леса. Вы потеряете каплю, а обретете море. Попомните наши слова, мы хорошо знаем сей город.

Герцог не мог не согласиться с этими словами:

— Ладно! Нам, действительно, не обойтись без леса, — и он велел рыцарям: — Несите сундуки…

Когда сундуки с золотом были поставлены у ног купцов, Марко опять заговорил:

— Скажите, государь, у вас есть карта?

— Иерусалима?

— Да.

Готфрид поджал губы:

— Есть. Но очень ветхая. Ей, говорят, тысяча лет… Боже! Как стар этот город!..

Купцы дали Марко сложенный в несколько раз лист бумаги. А Марко передал этот лист герцогу:

— У нас есть поновее. Мы нарисовали вчера…

— Что? Еще сундук? — спросил Готфрид.

Марко улыбнулся:

— Это наш подарок!

Когда купцы с рыцарями отправились к морю, герцог вошел в шатер и развернул карту. Через некоторое время он вызвал военачальников:

— А теперь посмотрите: вот Иерусалим.

Латиняне склонились над картой.

Готфрид указал пальцем несколько мест:

— Стенобитные машины поставим здесь и здесь. Вот в эти ворота будем бить тараном. А здесь… попробуем соорудить башню…

Через несколько дней начал прибывать лес. Рыцари, взяв топоры и молотки, вооружившись пилами, принялись сколачивать длинные лестницы, делать тараны на высоких козлах, — чтобы побольше был размах, строить многоразличные катапульты, штурмовые башни на колесах и прочие осадные машины.

Работа кипела. Воодушевленные рыцари не сомневались в успехе. Поторапливали друг друга, свято верили в скорый триумф. Целую неделю стучали топоры и молотки, визжали пилы.

Латиняне замечали, что их приготовления наводят на горожан ужас. Ночами из города слышался плач. Некоторые христиане, рассчитывая, что крестоносцы их не тронут, семьями бежали из Иерусалима — спускались но веревкам со стен. Эти христиане рассказывали, что жители города совершенно устрашены, никто уже и не думает насмехаться над крестоносцами, все только плачут и молятся; горожане почти не выходят из церквей, мечетей, синагог; несчастные уповают только на помощь богов, ибо не надеются уже на толщу стен и мужество защитников; многие просят открыть ворота и пустить крестоносцев с обещанным миром, другие предлагают откупиться и ратуют за сбор средств; все меньше остается тех, кто твердо намерен отстаивать город в бою; нет опять в Иерусалиме единства — будто проклят этот великий город.

Выслушав беглых христиан, латиняне отпускали их на все четыре стороны, а Иерусалиму кричали в ночи:

— Поздно улаживать дело миром; время мира кончилось! Прозвучали оскорбления, пролилась кровь…

Из-за стен слышались приглушенные вопли женщин, рыдания.

Эти звуки тешили слух непобедимых рыцарей. Латиняне развлекались в ночи, запугивая город:

— Не поможет вам золото и серебро. Не откупитесь, толстобрюхие иудеи и сарацины! Завтра! Завтра уже все в этом городе будет наше. Не тешьте себя надеждами, иноверцы. Мы убьем всех! Вы сами выбрали это… Лучше берите оружие и поднимайтесь на стены. Вы встретите смерть в честном бою, а мы воссядем на ваши престолы!..

Великий город! Несчастный город!

В ночь перед штурмом латиняне смотрели на него с холмов. Море огней видели они. Над городом высилось ясное звездное небо.

Слышался плач. Стучали топоры.

Глава 18

Поутру запели трубы. Войско крестоносцев пришло в движение.

Это было великое утро, поскольку в сей день должна была решиться судьба великого города.

И трубы, разрезавшие тишину пронзительными серебряными голосами, были великими, ибо призывали к штурму великого города.

И великими были полководцы, так как о деяниях их войск спешил узнать весь мир.

Рыцари, шепча молитвы, надели шлемы со страусовыми перьями, опустили забрала. Оруженосцы затянули им потуже ремни доспехов. Латиняне выстроились в идеально стройные колонны, трижды прокричали приветствие герцогам и замерли.

Жители Иерусалима с трепетом наблюдали за вражеским войском со стен.

Какой-то юноша-сарацин спросил:

— Где любовь к ближнему, заповеданная их Господом?..

Стражи ответили ему:

— Готовься к битве.

Вот смолкли трубы и крики латинян. И послышался бой барабанов. Колонны рыцарей дрогнули и медленно двинулись к городу. Если все это: и трубы, и барабаны, и крики, и медленное приближение войск было задумано ради устрашения осажденных, то без сомнения задуманное удалось — многие малодушные в страхе, в панике бежали со стен.

С башен валил дым — это горожане грели в котлах воду и смолу. Скрипели вороты — воины поднимали на стены камни. Во время битвы ни один камень не окажется лишним, поэтому приготовления продолжали до последней минуты.

Войска крестоносцев медленно приближались. Пленные турки и сарацины толкали к городу сколоченные из досок осадные башни на колесах, катили тараны, подтаскивали катапульты, везли на арбах камни…

Стучали барабаны, слышалась тяжелая поступь тысяч и тысяч закованных в железо рыцарей.

Когда латиняне были уж совсем близко, тучи стрел и дротиков обрушились на них. Однако почти не причинили вреда, ибо колонны наглухо закрылись широкими щитами. И продолжали движение.

Под самыми стенами крестоносцы вдруг принялись избивать пленных — те им больше не были нужны. Пленные кинулись врассыпную, но мало кто ушел от меча. Строй за строем придвигались рыцари к стенам. Теперь они сами тащили осадные машины.

Со стен и башен продолжался обстрел. К лучникам и арбалетчикам присоединились пращники — и камни и железные шары полетели в латинян градом; гудели под их ударами щиты.

Потом барабаны застучали живее, и крестоносцы перешли на бег. И вот они уже приставляли к стенам лестницы и, уворачиваясь от камней, взбирались вверх. Крик поднялся ужасный.

Осажденные тащили по стенам котлы и лили кипяток на головы рыцарям. Сталкивали лестницы; все новые камни сбрасывали вниз; и посылали из луков и арбалетов тысячи стрел. Особенно опасны для осаждающих были стрелки, расположившиеся на башнях, а также бьющие из бойниц башен. Поскольку башни как бы выдвигались вперед, лучники стреляли в бок и в спину рыцарям — в самые незащищенные места.

Десятки, сотни рыцарей в первые же минуты сражения нашли под стенами Иерусалима свою смерть. Обожженные, сраженные стрелами и копьями, раздавленные камнями, просто сорвавшиеся с высоты, истекающие кровью, — они являли собой печальное зрелище. Но по их телам к стенам шли другие рыцари и продолжали штурм.

В стены, в ворота уже били тараны. Скрипя и звонко стуча, работали катапульты. С осадных башен перебрасывались мостки, на которых латиняне схватывались с сарацинами.

Христиане нападали и дрались ожесточенно, но не менее ожесточенно отбивались неверные. Ни одному из рыцарей еще не удалось ворваться на стену. А стены уж были обильно политы кровью.

Тяжелые камни, пущенные катапультами, производили страшные опустошения в рядах сарацин. Как пестик в ступке давит ягоды, так эти камни давили неверных, и те не находили от них спасения. Камни сбивали зубцы башен, сминали котлы, обрушивали переходы и лестницы; перелетая через стены, они проламывали крыши домов и сеяли панику среди мирных жителей. Работали и работали страшные катапульты. Пока воины подтаскивали к машинам новые камни, в город забрасывались трупы турок и сарацин. Эти «снаряды» наводили на горожан жуткий ужас.

Мерно раскачиваясь, били в ворота и стены тяжелые тараны. Звук от этих ударов был такой, будто где-то неподалеку гремели громы. Содрогались ворота, содрогались горожане.

Падали со стен мертвые герои, текла ручьями кровь…

Рыцарь Конрад был мастер осадных дел. Он направлял свой таран не к воротам, которые, конечно же, были неплохо укреплены, он искал слабое место в стенах. И команду себе подбирал загодя сам. Таран любит людей сильных. Таран — орудие великанов. Рыцарь Конрад и сам был исполин и собрал вокруг себя исполинов. И нет в том ничего удивительного, что Глеб и побратимы оказались с Конрадом.

Двадцать молодцов, закованных в латы, раскачивали подвешенное на цепях тяжелое кедровое бревно, окованное с торца медью. Еще двадцать сменщиков стояли рядом. От стрел и камней их защищала кровля, сбитая над тараном из железных щитов.

Конрад пробовал стену.

Прежде, чем подогнать таран, он внимательно оглядывал кладку камней.

Потом кричал:

— Сюда бейте!

Подкатывали на колесах таран и ударяли в указанный камень.

Конрад слушал звук, чуть склонив голову, потом указывал на другие камни, рядом:

— Теперь здесь бейте! Живее, живее!..

Отгоняли и вновь подкатывали мощный таран. В лучах восходящего солнца ослепительно сверкала медь.

— У-ух!.. — и бревно ударяло в стену.

Конрад опять слушал, потом восклицал:

— Еще левее берем! Откатываем круторогого!..

И вот наконец, ударив левее, все и сами услышали, что звук стал другой — глуше.

— Здесь! Здесь! — вскричал Конрад. — Я слышу пустоту! У них там ход, или камера, может, акведук… Да что угодно! Теперь мы пройдем!..

А сверху на кровлю все падали камни, сминая и царапая щиты, падали бездыханные тела воинов, сломанные копья, горящие головни…

Таран бил в стену. Вздрагивали камни, сыпался откуда-то сверху песок. Сверкала в лучах солнца медь. Поскрипывали цепи.

Глеб, вместе со всеми оттягивая и затем толкая бревно, огляделся.

Все новые толпы рыцарей шли на приступ. Размахивая мечами, латиняне стремительно взбирались по лестницам. Лучники прикрывали их, обстреливая сарацинов снизу и с осадных башен. Вопли и стоны слышались отовсюду. Смерть опять собирала свою богатую жатву…

Новый удар тарана — и большой камень в кладке сдвинулся. Конрад издал ликующий крик. Рыцари с еще большим воодушевлением принялись раскачивать бревно. С каждым ударом камень уходил все глубже в стену.

— Берегись! — вдруг вскричал Конрад.

Камень ушел в пустоту, но стена не обрушилась.

Осажденные с новым ожесточением обстреливали кровлю тарана. Сарацины уже поняли, что крестоносцы нащупали слабое место. Но ничем не могли латинянам досадить.

Отдельным рыцарям, настоящим смельчакам, уже удавалось прорываться на стены. Но они не успевали закрепить успех — слишком много защитников города сразу набрасывалось на них. И герои находили тут смерть.

Звенела сталь, неслась над округой отчаянная брань.

Палило солнце. Многие рыцари, не выдерживая жары, сбрасывали доспехи.

Сарацины и иудеи защищались достойно.

Вновь и вновь бил таран в стену. И вот ушел в темноту второй камень, за ним третий.

Рыцарь Конрад заглянул в образовавшуюся брешь. Клубы пыли поднимались над тараном.

— Ни дьявола не видно!.. — выругался Конрад. — Еще несколько выломаем камней — и можно будет пробиваться!

Когда брешь в стене расширили, Конрад, обнажив меч, прыгнул внутрь. За ним пошли Глеб, Волк, Щелкун и еще две дюжины потных, покрытых пылью, забрызганных кровью рыцарей…

Они попали в темный длинный коридор. Шаги и голоса их отдавались эхом под скрытыми в темноте сводами.

Рыцари ожидали встретить здесь сопротивление, но на них никто не напал.

— Что это? — спросил Конрад. — Русло акведука? Или тюрьма? Или хранилище?..

Все новые рыцари пробирались в брешь. Кто-то втащил внутрь пылающую головню. И когда осветились каменные своды помещения, Конрад сказал:

— Я понял. Это цистерна. Старая заброшенная цистерна. Здесь давно никто не хранит воду. Видно, стены не раз перестраивались, и про эту цистерну попросту забыли.

Кто-то из рыцарей воскликнул:

— Должен быть выход. Ищите вверху! Осветите своды!..

Пылающую головню подняли выше. И тут рыцари усидели над головой большой люк, закрытый деревянной крышкой.

— Несите лестницу! — велел Конрад.

Кто-то бросился исполнять приказание. Остальные молча ждали. Шум снаружи был едва слышен. В толще стен гулко отдавались удары таранов.

Наконец принесли лестницу и топоры. И рыцарей в цистерне все прибывало.

Конрад первый взобрался по лестнице к люку и принялся рубить его топором. Сверху на головы латинянам посыпались щепкй и труха.

Рыцарь Конрад засмеялся:

— Этому люку не одна сотня лет. Он сгнил уже.

Еще пара ударов, и Конрад выбрался куда-то наверх. Рыцари устремились за ним. Та же темнота окружала их. Воздух здесь был спертый. Головня перестала гореть, а только тлела и дымила. В конце концов ее за ненадобностью бросили.

Рыцари на ощупь шли по каким-то коридорам и комнатам, спотыкаясь о всякий хлам и чертыхаясь. Но в конце концов все увидели впереди бледный свет. Этот свет пробивался через щели старой рассохшейся дощатой двери.

Рыцарь Конрад потрогал дверь рукой. Дверь была очень хлипкой. Конрад припал одним глазом к щели.

Поднял, предостерегая, руку и прошептал:

— Грязные сарацины… шакалы… Перевязывают своих раненых… — тут он оглянулся на рыцарей и тихонько их спросил: — Что? Готовы? Все подобрались?

— Теряем время! — сказали рыцари, в возбуждении крепко сжимая мечи.

И тогда Конрад ударил в дверь плечом. Вышибив старые серые доски, рыцарь выскочил на галерею. Сразу за галереей была небольшая площадь, на которой сарацины разложили рядами своих раненых, — здесь врачеватели в белоснежных чалмах пользовали их.

Внезапный треск привлек внимание сарацин. Они обернулись. Каков же был их ужас, когда они увидели свирепых латинских рыцарей, сбегающих с галереи. Число рыцарей росло на глазах. Будто могучий источник вдруг пробился из-под земли.

Лекари, дико вскричав, бросились бежать. Раненые повели себя в предвидении смерти по-разному. Одни простерли дрожащие руки к крестоносцам и молили о пощаде. Другие, опираясь друг на друга, поднимаясь с колен, пытались встретить рыцарей с оружием в руках. Большинство же были столь слабы, что оставались лежать неподвижно.

Рыцари в мгновение ока смяли тех немногих смельчаков, что дерзали им противостоять, и кинулись далее — вдоль городской стены. Человек пять латинян задержались и порубили раненых мечами.

Сарацины, увидев крестоносцев уже на улицах города, подняли страшный крик. А было здесь рыцарей около ста человек. В первые мгновения мало кто из горожан нашел в себе мужества не убежать. Лишь несколько героев достойно приняли смерть. Но со стен и из крепости, и из какого-то храма к крестоносцам двигались отряды хорошо вооруженных сарацин.

Конрад на бегу кричал своим:

— Ворота! Ищите ворота! Нам надо впустить войска!..

И скоро они нашли ворота, но эта находка мало обрадовала рыцарей, ибо ворота чуть не до самого верха были привалены мешками с землей и камнями. Чтобы открыть их, следовало бы полдня потрудиться.

— Сарацинские ублюдки! — взревел рыцарь Конрад. — Они повыдирали из земли священные камни, по которым ступал сам Иисус!..

Сарацины были уже близко. Они окружали латинян с трех сторон. С четвертой стороны, сзади себя, рыцари оставили стену. Но как раз с этой стороны в них ударили стрелы, и сразу повалились на вытоптанную землю человек двадцать. Рыцарям не оставалось ничего иного, как атаковать, и они, грозно размахивая мечами, бросились вперед. С неслыханным ожесточением дрались латиняне, громко звенела сталь. И хотя сарацин было раза в три-четыре больше на этой площади, они вынуждены были отступать, — в таком яростном дружном порыве шли на них рыцари. Здесь рыцари все были отборные, и помощи им как будто ниоткуда ждать не приходилось. А это давно известно: тот, кто рассчитывает только на свои силы, дерется с отчаянностью, и такого трудно победить; его можно только убить.

Во внезапной безумной атаке рыцари отбросили сарацин, прорвали их плотные ряды, многих рассеяли, многих убили и кинулись к храму, чтоб под сводами его укрыться от лучников. Но и сарацины были злы. Они гибли, они самоотверженно бросались на мечи. И крестоносцы никак не могли понять, отчего неверные так упорно не хотят пускать их к храму. Это латиняне поняли, лишь ворвавшись в храм, — он был полон людей: женщин, детей, стариков.

Рыцарь Конрад был благороден, он не велел своим воинам избивать этих беззащитных. А может, просто было не до них. Конрад развернул рыцарей, и те опять набросились на воинов-сарацин.

Неверные пытались загнать латинян в угол площади. И это им удавалось, ибо все меньше становилось рыцарей и все прибывали откуда-то сарацины.

Глеб давно утерял в страшной сутолоке и неразберихе верных побратимов. Он звал их, размахивая мечом, но голос его тонул в общем шуме. Он взбежал на ступеньки какого-то здания, он оглядывал рыцарей, оставшихся в живых и продолжавших неравный бой, но не видел среди них Волка и Щелкуна. Глеб корил себя за то, что, увлекшись схваткой, не заметил, где оставил побратимов. Но сейчас, укоряя себя, изменить что-либо был не в силах. Чтобы выжить, чтобы спасти хоть кого-то из этих отважных рыцарей, нужно было продолжать бой.

На Конрада наседали сразу четверо сарацин, рыцарь еле успевал отражать нацеленные ему в грудь удары. Глеб поспешил ему на помощь. В толпе неверных он прошел, как таран, оставляя позади себя только разрубленные, истекающие кровью тела. Удары Глеба невозможно было отразить. Тяжелый меч, мощная рука… Глеб был — камень, катящийся по траве и траву подминающий. Глеб впервые за эти годы потерял побратимов и по этому поводу справедливо негодовал. И если до сих пор он просто дрался, то от этих пор он дрался зло. А еще он мстил сарацинам за Гийома.

Конрад скоро почувствовал плечо Глеба. Сарацины в растерянности отпрянули.

— Хороша давильня!.. — воскликнул рыцарь. — Ягод намнем — будет у нас молодое вино…

И они плечом к плечу стали пробиваться через толпы неверных к городской стене. Остальные рыцари, которых оставалось уже не более десятка, двинулись за ними…

Да, почти все эти рыцари погибли, но смерть их была не напрасна, а прорыв их имел последствия, для города самые угрожающие. Сарацины, увидев, что часть латинян сумела проникнуть в Иерусалим, бросились со всех сторон, дабы уничтожить их. И таким образом неверные оголили участок стены. Здесь-то и прорвались крестоносцы: десяток, другой, третий… поднялись по лестницам, укрепились, затем подогнали к этому месту осадную башню и, укрепив себе тыл, пошли шаг за шагом отвоевывать стены. Крики торжества издавали латиняне, и эти крики многих сарацин устрашили, и те наконец обратились в бегство.

Сотня за сотней рыцари сбегали со стен. Часть из них тут же вступила в бой с подоспевшими на помощь своим неверными, другие рыцари кинулись разбирать завалы у ворот.

Три-четыре сотни рук — и ворота уже открываются с тяжким скрипом. А конница крестоносцев только этого момента и ждет…

И вот уже всадники с длинными копьями и мечами, с яркими крестами на щитах, опрокидывая сарацин, поражая бегущих в спину, в затылок, скакали по площади возле храма. Эта площадь была отделена от города еще одной стеной, и если бы сарацинам удалось закрыть ворота, то латинянам пришлось бы штурмовать и эту стену. Но сарацины и иудеи, пропуская своих, замешкались, и рыцари у них на плечах ворвались в ворота. За первыми рыцарями пошли другие, и скоро целая лавина всадников — злых, безжалостных — неслась по улицам города. Стучали по каменной мостовой тысячи копыт, и стук этот был подобен грому.

Визг и плач слышались отовсюду…

Рыцари погоняли коней. Они растекались по улицам, как вода растекается по земле, когда прорвет плотину. И никто из жителей, убегающих от крестоцосцев, не находил спасения, не знал пощады. Иудеям и сарацинам на скаку срубали головы, накалывали неверных на пики, сбивали конями и затаптывали, хватали за волосы и перерезали шейные жилы. Кровь полилась на мостовые и на стены домов.

С неслыханной жестокостью убивали крестоносцы горожан. Немыслимые страдания, немыслимый страх, немыслимые жертвы… Как видно, вознамерившись поселиться в этом прекрасном древнем городе, латиняне сговорились прежде вырезать всех его жителей. Убивали всех подряд: и воина, отступающего с мечом в руке, и женщину, в страхе охватившую голову руками, и младенца, плачущего на груди убитой матери.

Рыцари врывались в богатые дома и уже считали эти дома своими по праву. И писали на воротах и дверях свои имена — кто мелом, кто углем, кто — кровью… Царапали на стенах свои девизы… Потом опять выбегали на улицы и гонялись за обезумевшими от ужаса горожанами. Посреди улиц и площадей насиловали женщин, насиловали их на трупах мужей, в их же собственных домах, на глазах детей.

Несчастные горожане, не найдя укрытия в домах своих, пытались спастись в храмах. Неверные набивались в храмы по нескольку тысяч и запирали за собой двери. Но латиняне, не боясь гнева Божьего, выламывали тараном двери храмов или поджигали их, а потом, ворвавшись внутрь, устраивали беспощадную резню. В иные храмы въезжали верхом и давили женщин и стариков конями, секли мечами. Кровь потоками вытекала из храмов…

Расстреливали иудеев из луков, разрубали надвое, лупцевали, истязали, терзали, били плетьми, распинали на дверях жилищ, издевались всячески, глумились над их святынями, а потом, устав, затворялись в храмах христианских и молились и благодарили Бога за дарованную им победу. Иногда даже не утруждали себя вынести из церквей трупы — молились на трупах. Молились в окровавленных одеждах, на которых даже невозможно было различить красных нашитых крестов… Помолившись, латиняне выходили на улицы и устраивали новую резню.

Так продолжалось несколько дней…

Трупы иудеев и сарацин вывозили за город повозками. Тем повозкам не было числа. Трупы сваливали в ямы и закапывали.

А потом делили богатства. Часто ссорились между собой — из-за лучшего дома, из-за скота, из-за коня, из-за сада, из-за красивого кольца. Доходило до драк и до кровавых побоищ. Богатством овладевал сильнейший.

Все пороки мира в самом неприкрытом разнузданном виде вылились в эти дни на улицы славного Иерусалима. Быть может, поэтому латиняне так много здесь молились; каялись на священных камнях и обагряли их кровью; поклонялись Гробу Господню и умывали руки в крови… Даже из испытанных старых рыцарей, много жестокостей повидавших на своем веку, многие не выдерживали страшных зрелищ, не выдерживали того, что творили их руки, и сходили с ума. Размазывая по щекам кровь и слезы, они ходили по улицам, заваленным мертвыми телами, и кричали в небо кощунственные слова.

Иные из рыцарей искали облегчение в вине. Они не трезвели. А напившись до безумия, творили новые зверства.

Во многих местах города иудеи и сарацины продолжали защищаться: во дворцах, могущих выдержать осаду, в крепостях, в башнях, в храмах, в каких-то подвалах. Ночами неверные делали дерзкие вылазки и убивали рыцарей, каких встречали на улицах. Но было обороняющихся все меньше. Они гибли во множестве, ибо не могли противостоять хорошо вооруженным, защищенным латами рыцарям. Возможно, кто-то из жителей города знал тайные пути, по которым можно было покинуть Иерусалим. А были и такие, кто, не видя для себя иного выхода, кроме смерти, становились самоубийцами. Женщины и старики бросались вниз головой с высоких башен и стен крепостей…

Глеб несколько дней искал Волка к Щелкуна. Он обыскал те места, где видел их в последний раз, он спустился даже в цистерну. Но нигде не находил и следа побратимов. Глеб пересмотрел тысячи трупов сарацин и рыцарей, он переворачивал всех, лежащих ничком; Глеб расспрашивал латинян во всех уголках города. Но рыцари то пожимали плечами, не понимая, о ком идет речь, а то и вовсе не отвечали, занятые грабежом. Никто не видел побратимов в живых, никто их не видел и среди мертвых. Хотя… трупы давно уж вывозили в повозках. Может, вместе с другими вывезли тела Волка и Щелкуна? Не пойдешь ведь раскапывать ямы… Но город был велик, и Глеб все надеялся, что где-нибудь да встретит потерянных друзей.

Глеб спрашивал Конрада о побратимах, спрашивал и рыцаря Готфрида, и они не смогли ему помочь.

Прошло несколько дней.

Насмотрелся Глеб грабежей и убийств столько, что было ему тошно. Он уж и сам, не запятнавший себя насилием над слабым, едва не сходил с ума. И не раз уж был готов бежать из этого несчастного города, и лишь поиски побратимов удерживали его в Иерусалиме. А уйти Глеб хотел к морю, хотел попроситься на корабли, чтобы вернуться в Константинополь. Глеб начинал всерьез подумывать о спокойной и достойной службе в страже Трифона…

Пройдя старинный мост через Ксист, Глеб поднялся в Верхний город. Те же картины насилия и грабежей предстали здесь его взору.

Ударил колокол. Латиняне собирались на мессу в каменную церковь. Один за другим рыцари скрывались в темном проеме дверей. Церковь была очень большая и старая. На ее каменных стенах, на стройных арках во множестве сидели голуби. Это был красивый величественный храм, и в другое время, в другом месте им можно было бы залюбоваться. Но здесь, в залитом кровью Иерусалиме, Глебу было не до любований. Он прошел мимо церкви, не заглянув внутрь.

Обойдя церковь, Глеб хотел подняться по улочке дальше и тут услышал крики женщины в одном из домов. Крики и мольбы о помощи в Иерусалиме были в эти дни делом обычным, поэтому Глеб не обратил на них внимания. Но из дома навстречу Глебу вышел рыцарь. Ухватив за волосы молодую женщину, по виду иудейку, он тащил ее за собой. Женщина пыталась упираться, но не могла вырваться и шла за рыцарем, рыдая и крича. На руках у нее был ребенок — совсем младенец, завернутый в пелена.

— Пощади, господин! Отпусти, — кричала женщина. — Пожалей невинного младенца!..

Но рыцарь вряд ли понимал ее крики, поскольку почти никто из латинян не знал языка иудеев.

Заглядывая в лицо рыцарю глазами, полными слез, женщина показывала на ребенка.

Рыцарь остановился:

— Кто у тебя? Сын или дочь?..

Женщина смотрела на рыцаря вопросительно, она не понимала речи латинян.

— Сын или дочь? — повторил рыцарь, бледнея от гнева.

Не дождавшись ответа, он выхватил ребенка из рук матери, развернул пелена и, увидев, что это мальчик, с размаху ударил его головой о камень.

Женщина охнула и замерла. Несколько мгновений расширенными от ужаса глазами она смотрела на убитого ребенка, а потом вдруг закричала, как раненая птица, и бросилась царапать рыцарю лицо.

Латинянин оттолкнул ее и схватился за меч:

— Грязная иудейка! Ты испортила мне лицо! Я разрублю тебя на кусочки…

И он шагнул к женщине, которая пыталась подняться. Она с лютой ненавистью смотрела на него.

Все это произошло очень быстро.

Рыцарь замахнулся, а женщина закрылась рукой и сжалась, приготовилась к смерти.

Но тут Глеб подскочил к рыцарю и перехватил его руку. Потом вырвал меч и, ни слова не говоря, вогнал этот меч рыцарю под ребро — вогнал на всю длину клинка, так что острие меча, разрезав рыцарю желудок, сердце и легкое, вылезло из его горла. Рыцарь, испытывая в этот момент невероятную боль, таращился на Глеба — глаза латинянина прямо лезли из орбит. Потом кровь хлынула у рыцаря ртом, он мгновенно обмяк, пал на колени и повалился на бок возле убитого младенца. У рыцаря было отвратительное испитое лицо.

Глеб даже не взглянул на женщину. Потрясенный детоубийством, негодующий, сломленный творящимися жестокостями, переполненный страшными видениями, он повернулся к храму, в котором уже началась месса, и прокричал проклятия. Глеб вытащил из ножен свой тяжелый меч и, устало шатаясь, направился к храму.

Глеб вдруг будто обезумел. Он вряд ли в этот миг понимал, что делает. Он надумал войти в храм и изрубить всех рыцарей. Истинный богатырь, от рождения воин, он все-таки не соразмерял своих сил с тем безумным подвигом, какой вознамерился совершить: ведь не менее трехсот рыцарей собрались сейчас в храме. Был ли на свете герой, победивший такое количество воинов?..

Глеб остановился во входе и огляделся.

Все обозримое пространство церкви было заполнено латинскими благородными рыцарями. Они, коленопреклоненные, смиренно молились, они были всюду — у алтаря, за колоннами, в нефах, на хорах. Рыцари с ног до головы были залиты кровью…

Глеб отшатнулся. Ему подумалось, что видит он не молебствование добрых благочестивых христиан, а сходку демонов, шабаш злобных колдунов, глумление над церковью, над самой верой одержимых бесом, что видит святотатство, богохульство свихнувшихся на крови жестокосердных людей… Это не было похоже на почитание Бога справедливого, заповедующего любовь, это было похоже на поклонение идолам, жаждущим крови. Это была кровавая месса…

Все еще пребывая во внезапном полубезумном состоянии, с помутненным сознанием, Глеб оглянулся. И увидел позади себя каменный цветник. Был этот цветник средних размеров — чуть больше колеса телеги. Но оказался очень тяжел… Глеб поднял цветник, взвалил его на плечо и, войдя в храм, бросил цветник в толпу рыцарей. Всю свою могучую силу он вложил в этот бросок. И приготовился к последней битве — поднял меч.

Цветник, основательно помяв нескольких рыцарей, ударил в центральную колонну, поддерживающую свод, и выбил из этой великолепной мраморной колонны один из ее нижних сегментов. Куски колонны тут же с грохотом посыпались вниз. Латиняне, не вполне сообразившие, что произошло, обратили лица кверху и, будто завороженные, смотрели, как несколько плит из свода вдруг сдвинулись, вздрогнули… что-то в куполе надломилось… Тем временем обломки колонны раздавили, как насекомых, десятка полтора рыцарей. Те не успели даже издать предсмертный крик. А крестоносцы, стоявшие радом, оказались словно разбиты параличом; скованные внезапным страхом, сраженные внезапной догадкой — что сейчас все здание может обрушиться, — они не были в состоянии сделать и шагу. Теснилось тут, на малом пятачке, триста рыцарей, и никто толком не знал причины возникших разрушений. Большинство решило, что все-таки прогневался почему-то Бог. И они закричали в страхе, и имя Бога было у них на устах… Здесь что-то надломилось в куполе, массивная плита сорвалась и, беззвучно переворачиваясь в воздухе, понеслась вниз. За ней дрогнула вторая плита, третья… Надломились, как сухие щепки, еще несколько колонн… И вот уже плиты мрамора, туфа, какие-то балки, куски смальты из мозаики, песок, щебень — все это с отчаянным грохотом стало рушиться на головы латинянам и давило их, давило, превращая в безобразное кровавое месиво. Клубы пыли вырывались из окон и дверей храма. А внутри будто воцарился первозданный хаос. Криков латинян за грохотом не было слышно. Не слышно было и как смеялся Глеб. Стоя в клубах пыли, во мраке, он потрясал мечом и кричал с неистовостью:

— Я раздавлю вас, как пауков! Никто не уйдет отсюда!..

Как видно, и ему самому не было суждено уйти из разваливающегося храма. Что-то тяжелое ударило Глеба сзади, он сделал пару шагов вперед, обернулся и увидел, что толстая кипарисовая балка, отойдя от стены, падает на него. Боли Глеб не чувствовал. Просто погас вдруг дневной свет, прекратился ужасающий грохот, и, наверное, погасла жизнь, и Глеб провалился в небытие…

А здание все рушилось. Вслед за куполом обваливались стены… Как будто, действительно, сам Господь не хотел оставить здесь камня на камне. Не прошло и минуты после того, как разгневанный Глеб вошел в храм, а на месте здания уж были только руины.

Желтое облако пыли поднялось над Иерусалимом.

Глава 19

Он открыл глаза и увидел глину.

Нет, это была не глина, а глинобитная стена. Она почему-то мерцала.

Наконец Глеб понял, что это не стена, а потолок, и на нем играют живые блики огня. Глеб догадался, что лежит на спине и смотрит в потолок. Где он был перед этим, он не помнил; где находился сейчас, не имел ни малейшего представления. Глеб никогда не бывал в саманных жилищах. Он слышал, что в таких жилищах живут половцы… Да, он встречал половцев в степи. Одного из них звали Батыр. Тот половец был известен среди своих… Стоило только сказать в аиле «Батыр Баш!», и тебя примут как дорогого гостя. Хоть ты и будешь враг…

Глеб увидел вытянутую тень, возникшую на потолке, и медленно повернул голову. У очага что-то делала молодая женщина, кажется, готовила пищу. Глеб подумал, что женщина эта красива. Он присмотрелся… Очень красива. А он видел много красивых женщин. У нее была седая прядь в черных вьющихся волосах и нежная оливкового цвета кожа. Большие карие глаза.

Глеб видел ее впервые. Он пошевелился. Женщина вздрогнула и обернулась. Заметив, что он открыл глаза, она подошла к нему и молча над ним склонилась.

Глеб почувствовал: от нее будто пахнуло свежестью.

Красивые умные глаза смотрели на него. В этих глазах Глеб увидел боль. Женщина не была похожа на половчанку или на гречанку; скорее, она была иудейка. Это удивило Глеба: откуда в половецком аиле взялась красивая иудейка?

— Кто ты? — спросил Глеб.

Женщина покачала головой и не ответила.

Глеб повторил вопрос на языке иудеев.

Удивление мелькнуло в глазах женщины. Она тихо ответила:

— Рахиль.

У нее был приятный голос.

— Где я? — Глеб обвел взглядом низкие своды жилища.

— В горах. В доме моих родителей. В доме, где я родилась.

— В горах? — удивлению Глеба не было предела. — Что за горы? И как я сюда попал? И почему я не могу подняться? Чем придавили меня? Я связан?

Женщина посмотрела на него грустно:

— Разве ты ничего не помнишь?

— Нет. О чем ты?

— О твоем подвиге.

Глеб закрыл глаза и пытался вспомнить. Потом сказал:

— Я совершил немало подвигов… Но почему меня связали? Развяжи меня…

— Я не могу этого сделать, — печально сказала Рахиль.

— Почему?

— Потому что ты не связан. Твои руки свободны.

Глеб хотел поднять руку, но не смог даже шевельнуть пальцами. Это была не его рука; это была чужая мертвая рука, а может, рука деревянная.

Он прошептал:

— Я не чувствую ее.

— Ты ранен.

— Я не чувствую раны. Боли нет.

— Ты ранен в спину. Наверное, поврежден позвонок.

Глеб попробовал сесть, но не смог даже двинуться. В глазах его, не знавших страха, появился страх:

— Я так и буду лежать всегда?

Рахиль пожала худенькими плечами:

— Старик сказал: надо подождать. Он сказал: рана опасная и все будет известно, лишь когда сойдет отек. Старик знает, ему можно верить.

— Какой старик?

— Сосед. Его зовут Захария. Он скоро придет. Он всегда приходит в это время.

Глеб отвел глаза:

— Ты хочешь сказать, я лежу здесь много дней?

— Семь дней.

Глеб надолго замолчал. Он смотрел в потолок, на котором так весело играли блики огня, и думал о своей беде. Сколько можно вот так пролежать без движений?

Он перевел взгляд на женщину. В ее красивых глазах стояли слезы.

Глеб спросил:

— Почему ты плачешь?

Она ответила не сразу. Она всхлипнула и вытерла глаза рукавом:

— Я потеряла ребенка.

— Ребенка… — повторил Глеб, ему вдруг показалось лицо женщины знакомым; определенно, он где-то уже видел ее. — У тебя, Рахиль, есть муж?

Глаза женщины наполнились тоской:

— Мужа у меня теперь тоже нет. Он погиб недавно. Мы жили в Иерусалиме.

— В Иерусалиме… — и Глеб все вспомнил.

Он вспомнил кривую улочку в Верхнем городе, величественный храм, краснорожего рыцаря, волочившего за волосы… ее… Рахиль. Вспомнил ребенка… Вспомнил свой гнев и рушащийся храм…

— Как я оказался здесь? Кто меня спас?

— Тебя, рыцарь, спасло то, что ты стоял во входе.

— Но кто вытащил меня из-под камней?

— Я, — тихо сказала Рахиль.

Глеб посмотрел на нее с сомнением:

— Никогда не поверю, что в тебе столько сил. Я ведь тяжелый…

Рахиль пожала плечами:

— Если надо… — не докончив, она заговорила о другом: — А потом я вывела из дома повозку и везла в ней тебя и своего сына, — по ее щекам опять потекли слезы. — Мне помогал наш ослик… Вот и привезла я вас сюда. Сына похоронила. А тебя показала Захарии. Старик ужаснулся: ты был весь в крови…

Глеб покосился на свою грудь. На нем была чистая свежая рубаха.

— Кто меня мыл, переодевал?..

— Я.

— Ты раздевала меня?

Рахиль кивнула:

— У тебя красивое тело. Ты истинный воин.

Глеб здесь смутился от того, что Рахиль видела его обнаженным, но ничего не сказал.

И тут в дом вошел старик. У него было очень темное лицо. Наверное, этот старик все время проводил под солнцем; возможно, он был пастух. Глеб догадался, что это тот самый Захария.

Старик спросил:

— Как наш человек?

— Он очнулся, — ответила Рахиль.

— Это хорошо! Очень хорошо, — Захария положил Глебу на лоб руку. — Это дает надежду, что он поднимется. Все решат ближайшие несколько дней. Может, отек пережимает каналы… Отек сойдет… Интересно, как его зовут? Не иначе — Самсон.

Рахиль сказала:

— Дедушка, он понимает наш язык. И даже говорит.

Захария сделал удивленное лицо:

— Это правда?

Глеб кивнул.

Старик оживился:

— Мы не знаем, как тебя зовут, герой.

— Глеб.

Старик почесал щеку:

— Кажется, это не латинское имя. Откуда ты?

Глеб назвал свою страну.

Захария покачал головой:

— Это очень далеко. Это дальше Алании, дальше Скифии. Где-то там, на твоей родине, рождается ветер Борей. Я об этом читал в греческих книгах. А еще дальше — страна вечного мрака…

Рахиль испуганно округлила глаза:

— Оттуда этот человек?

— Да, почти оттуда, — кивнул старик.

Рахиль покачала головой:

— Теперь мне понятно, почему он так бел. У них никогда не бывает солнца.

Захария сказал ей:

— А теперь приподними его плечо. Я ощупаю рану.

Рахиль сделала, как велел старик. Захария осторожно сунул под поясницу Глеба руку и, ощупывая легонько края раны, задумался. Потом сказал:

— Отек уменьшается. Скоро может наступить улучшение. Но если оно не наступит через три дня, оно не наступит никогда. Это будет значить, что поврежден позвоночник.

Старик достал из-за пазухи рожок, откупорил его и высыпал в чашу какой-то порошок. Потом залил порошок кипятком, передал чашу Рахили:

— Пусть он выпьет это. И не тревожь его разговорами. Он должен уснуть.

Рахиль, приподняв Глебу голову, дала ему выпить лекарство. И через какое-то время он почувствовал, будто тепло, будто сама жизнь разливается по его телу. Словно он выпил хорошего вина. Глебу стало легко и отчего-то приятно. Потянуло в сон. Закрывая глаза, Глеб слышал, как уходил старик. А еще он слышал, как рядом плакала женщина…

…Глеб проснулся от яркого света. Глеб повернул голову. Солнечный луч, проникая в узкое оконце в глинобитной стене, падал в угол, в котором стояли большие глиняные горшки. От горшков едва слышно пахло кислым молоком.

Глеб осмотрелся. Помещение, в коем он находился, было довольно просторное. У дальней стены располагался очаг с дымоходом. За очагом, под самым потолком — еще одно ложе, значительно шире того, на котором лежал Глеб. Несколько деревянных сундуков вдоль стен. А в стенах — множество углублений-полочек со всякой утварью. По углам — светильники. Пол земляной со ступенями, укрепленными камнем. Это жилище, видно, было полуземлянкой.

Снаружи блеяли овцы, кричали ослы.

Отворив ветхую дощатую дверь, вошла Рахиль. Увидев, что Глеб проснулся, она принесла к нему чашу с молоком и напоила. И даже приободрила:

— Старик сказал: все будет хорошо.

— Он опять приходил?

— Да. Он погнал овец на пастбище, — Рахиль на минуту задумалась, потом спросила: — Можно я буду называть тебя Самсоном? Мне непривычно звучание твоего имени.

— Почему Самсоном?

— Тебя все так называют в селении.

— Разве тут целое селение?

— Да. В горах. Правда, не очень большое.

Глеб был не против, чтобы его называли Самсоном. И сказал об этом. Но потом опять спросил, почему его называют именно Самсоном.

Рахиль ответила:

— Ты поступил, как Самсон.

Глеб удивился:

— Я знал в Константинополе Самсона. Он был булочник.

Рахиль едва-едва улыбнулась:

— Я говорю о другом Самсоне. О герое.

— Разве булочник не может быть героем?

— Может, конечно, — не могла не согласиться Рахиль. — Но тот Самсон, сын Маноя, был настоящее солнце…

И Рахиль рассказала Глебу легенду о том, как богатырь Самсон наказал коварных филистимлян, обрушив на них храм. Он погиб и сам в развалинах храма, но с Самсоном вместе погибло столько врагов, сколько он, непобедимый воин, не убил за всю свою жизнь.

Потом Рахиль спросила:

— Откуда ты знаешь наш язык?

— Там, в Константинополе… Меня научила одна женщина.

Рахиль посмотрела на него внимательно:

— Она была молодая?

— Старая, — Глеб улыбнулся.

Рахиль сказала:

— Это странно, что ты так усердно учился у старой женщины…

— Что же тут странного! Были долгие зимние вечера.

Под вечер этого дня Глеб вдруг начал чувствовать боль.

И Рахиль сказала:

— Думаю, это хороший знак. Нам будет, чем похвастать старику.

Когда солнце почти уж совсем село, со двора опять донеслось блеяние овец. Это Захария пригнал отары. Он и сам скоро вошел в дом.

Рахиль сказала ему:

— Радуйся, дедушка! Ты был прав. Наш Самсон сегодня почувствовал боль.

Захария, улыбаясь, подошел к Глебу и велел ему подвигать рукой. Но у Глеба ничего не получилось.

Старик сказал:

— Забудь, юноша, печаль! Вслед за болью придет исцеление…

И он, попросив Рахиль ему помочь, перевернул Глеба на бок. Осмотрел рану на пояснице.

Ощупывая края раны пальцами, старик приговаривал:

— Мне удается врачевать овец, ослов и лошадей. Почему же не удастся исцелить человека?

— Конечно, дедушка! — поддакивала Рахиль. — Разница небольшая.

Захария подвинул поближе к себе светильник и прокалил на огне острие ножа.

И сказал:

— Я чувствую уплотнение. Оно и мешает тебе, герой. Я разрежу его. И посмотрим, что из этого выйдет. Не бойся.

— Не боюсь, — сказал Глеб и стиснул зубы.

Старик ткнул в какое-то место ножом, и Глеб почувствовал, как по пояснице потекло что-то горячее.

— Это старая мертвая кровь, — объявил Захария. — Ее много здесь собралось после удара, и она сдавливала тебе спинной мозг. Все будет хорошо, Самсон.

Глеб улыбнулся и простонал:

— Я и сам это чувствую, — и тут он приподнял руку и погладил Захарию по плечу. — Ты великий целитель, дедушка!

Старик засмеялся:

— О нет! Я простой пастух! Вот если б ты видел, что творит Илия в Газе!.. Вот это лекарь!

Рахиль радовалась за Глеба:

— Дедушка! Ты видишь? Он гладит тебя рукой…

— Вижу, вижу, овечка! Не волнуйся! Твой герой еще совершит немало подвигов. Я знаю это.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Рахиль. — Ты прочитал об этом в книгах, когда пас овец?

— Нет, я вижу! У него незапятнанное сердце. Меня удивляет, почему этого не видишь ты…

Они наложили на рану тугую повязку и осторожно положили Глеба навзничь. У Глеба был мокрый лоб, и Рахиль промокнула его тряпицей. Глеб удержал ее рукой за плечо и благодарно поцеловал ей нежный локоть.

Старик сделал вид, что этого не заметил.

— Пошевели-ка, юноша, ногой.

Глеб пошевелил.

— А теперь другой пошевели.

Глеб пошевелил и другой ногой.

Захария довольно засмеялся:

— Через день-два ты уже будешь сидеть. А еще через неделю я возьму тебя с собой пасти овец. Ты видел когда-нибудь курдючных овец?.. Я тебе покажу…

Старик ушел, а Рахиль еще долго крутила жернова мельницы. Под звук жерновов Глеб и заснул…

А ночью в темноте проснулся: у себя на ложе, за очагом, плакала Рахиль.

Глеб сказал:

— He плачь. Зачем лить слезы, если ничего уже не переменишь?..

Она, и правда, скоро перестала плакать. И вдруг пришла к Глебу. Он увидел ее в полумраке жилища. Ночь на дворе была светла, и свет падал в окно.

Рахиль была в некоей светлой неподпоясанной рубахе, с распущенными по плечам волосами. Она была хороша, как ангел.

Все еще всхлипывая, Рахиль тихонько легла рядом с Глебом и положила голову ему на грудь. Он почувствовал приятный запах ее волос и закрыл глаза.

Она сказала:

— Я не могу не плакать. Днем еще как-то креплюсь, а ночью… все наваливается на меня…

— Все пройдет, — сказал Глеб слова, которым и сам не очень-то верил.

Рахиль опять заплакала:

— Я сегодня перебирала белье в сундуке и нашла пеленки. Они все еще хранят запах моего малыша. А его уж нет… И подушка, на которой я его убаюкивала, пахнет им… Я зарываюсь лбом в эти старые пелена и вдыхаю родной запах, я обнимаю подушку и целую ее, а ребеночек мой… уже в склепе… О, я не выдержу этого!..

— Все пройдет…

А она все шептала:

— Если б не ты, и меня бы не было. И вот я думаю: может, это было бы хорошо, чтоб меня не было. Зачем мучиться? Лучше было б мне тогда умереть.

Глеб погладил ей волосы:

— В любом случае лучше жить. А ты еще совсем молода. Ты родишь другого ребенка.

Эти слова как будто успокоили Рахиль, и она тихо уснула у Глеба на широкой груди.

На следующее утро Глеб попробовал сесть. С его могучими руками это оказалось нетрудно. Сидя на ложе, Глеб улыбнулся солнцу, заглянувшему в узкое окно. Глеб оглядел глинобитные стены и подумал, что они давно ждут прикосновения руки мужчины: во многих местах стены растрескались, и в трещинах ползали какие-то жуки.

Рахиль принесла ему молоко, овечий сыр и лепешку. И сказала с просветленной улыбкой:

— Вот ты уже сидишь!.. А когда я везла тебя на тележке, думала — не довезу.

Глеб не ответил. Он улыбнулся Рахили и, дотянувшись до полки, снял с нее какую-то книгу. Раскрыл посередине:

— Вот смотри… алеф… А это — бет!.. А тут — гимел!..

Рахиль оставила еду возле него и вышла. Когда она вернулась, в руках у нее была некая одежда.

— Это тебе, — сказала Рахиль. — Если так дела пойдут и дальше, то уже завтра ты захочешь выйти из дома.

Глеб сказал:

— Но это не моя одежда.

— Я знаю, — как-то грустно ответила Рахиль. — Но твоя одежда — одежда крестоносца, врага — для прогулок по селению не пригодна. И к тому же я не сумела ее отстирать, она вся залита кровью — и твоей, и не твоей.

— А эта одежда чья?

— Моего мужа, — Рахиль отвернулась, спрятала лицо; одежду положила на колени Глебу. — И ему она больше не понадобится…

Глеб повертел одежду в руках:

— Наверное, мне в ней будет тесно…

— Не будет. Ты должен был заметить, что у иудеев просторные одежды…

А ночью он опять слышал плач Рахили, и она опять пришла к нему и лежала рядом тихо-тихо, положа голову ему на грудь.

О чем думала она? Наверное, о своем ребенке.

Глеб вдыхал чудесный запах ее волос.

Он уже начинал засыпать, когда Рахиль вдруг громко и ясно сказала:

— Подари мне ребенка, герой… уж если подарил жизнь…

Глеб даже опешил:

— Как я могу подарить тебе ребенка?

Он увидел улыбку Рахили в темноте. Женщина спросила:

— А разве есть какой-нибудь другой способ? Кроме того — единственного?

Тут Глеб понял, что она имела в виду. И очень удивился:

— Почему ты попросила об этом меня? Разве в селении нет других мужчин?

— Есть немало красивых и сильных мужчин, — кивнула Рахиль. — И немало достойных. Но нет среди них могучего Самсона! Нет даже отдаленно похожих на тебя… А я хочу, чтоб у меня родился сын от Самсона и был таким же великаном, как его отец, и чтоб однажды он сумел постоять за свой народ…

Тогда Глеб осторожно положил Рахиль на подушки и овладел ею. И о чудо! — когда он это делал, то совсем не чувствовал боли в пояснице. Будто сама природа смилостивилась над ними и отогнала боль от ложа — престола любви.

Глеб овладевал ею медленно, с великой нежностью. А она вся трепетала под ним, она была чутка к каждому его движению. И руки ее метались у него по спине, и ноги ее крепко охватывали его ноги. Рахиль будто хотела вобрать в себя его всего. Она сходила с ума, кусала ему плечо, она шумно дышала и вскрикивала, она дрожала и шептала: «Я люблю…». Она была гибка и сильна под ним. И он чувствовал эту ее силу и поражался ей…

На следующее утро Глеб поднялся с ложа полный сил. И он прошел по жилищу Рахили из конца в конец, пригибая голову, чтобы не задеть за низкий потолок. А Рахиль, оставаясь на ложе, любовалась его обнаженной фигурой.

Но выходить из дома Глебу было еще рано. Он постоял только в дверях, огляделся.

Селение из таких же глинобитных жилищ раскинулось внизу по склону холма. Дома стояли не очень тесно, не лепились один к одному, как это Глеб видел в селениях турок. Возле каждого дома были просторные загоны для овец, сложенные из камня и глины. Отары овец и стада ослов медленно спускались по склону в долину. За ними шли Захария и еще несколько пастухов. А вокруг высились пустынные скалистые горы, лишь кое-где покрытые редкой растительностью. Солнце еще только взошло, но лучи его уже припекали.

А у Рахили был готов завтрак.

Глеб спросил:

— Ты вставала рано?

— Да, пока ты спал. Женщине надо много успеть, пока спит мужчина…

Так они разговаривали за едой о том о сем, а Глеб, не скрывая восхищенных глаз, Рахилью любовался.

Тут она сказала:

— В селении спрашивают: почему ты это сделал?

— Что сделал? — не понял Глеб.

— Почему ты разрушил храм? Почему убил стольких рыцарей?

— Разве это без слов не ясно? — пожал плечами Глеб.

— Мне ясно, — кивнула Рахиль. — А что сказать людям?

Глеб взглянул на нее серьезно:

— Скажи, что кому-то же надо было постоять за твой народ.

— А не ты ли сам штурмовал Иерусалим?

Глеб покачал головой:

— Это разные вещи. Я штурмовал город. Я дрался с воинами. Но я не избивал слабых и беззащитных.

— А зачем ты пришел в нашу землю?

— Я искал лучшей доли. Как и все.

Рахиль долго молчала, потом молвила:

— Да, никто из наших не сможет назвать тебя врагом. Но все же сегодня ночью я сожгла твою одежду. Одежда крестоносца мне ненавистна…

— А меч, а доспехи?.. А все остальное?..

Рахиль посмотрела на него так, будто впервые увидела:

— Ты все-таки воин! И никогда не станешь пастухом. Ты не забываешь про оружие… Но на время придется забыть. Мне не по силам было бы везти еще и оружие и твои доспехи… в тот проклятый день. Доспехи слишком тяжелы. К тому же они были очень помяты… Я взяла только сумку. Она лежит в углу, — Рахиль показала, в каком углу. — Я не знаю, что в ней. Она была не тяжелая.

— Там корона.

— Корона? — не поверила Рахиль.

— Да, золотая.

— Ты царь, может быть?

— Нет. Корона эта за храбрость.

— И больше ничего в сумке нет?

— Нет.

Рахиль удивилась:

— Ты прошел столько городов…

— Я никого не грабил. Я шел в обетованную землю.

Рахиль посмотрела на Глеба с уважением:

— Так я и скажу людям…

В этот день Глеб разводил в яме глину и обмазывал ею потрескавшиеся стены. К вечеру дом Рахили был как новый. А на следующий день Глеб помогал женщине отрясать в саду масличные деревья. Она поражалась его силе, говорила, что в селении никто не умеет так чисто отрясать деревья.

Потом Рахиль несколько дней давила маслины в деревянной ступе, отстаивала получающуюся массу, снимала сверху масло, это масло еще раз отстаивала и снова снимала. А потом разливала желтоватое масло по горшкам и уносила к какому-то перекупщику. За горшок масла ей платили несколько драхм. Глеб видел, как она была довольна этому заработку, и не говорил, что ее очень обманывали. Он знал, что в Константинополе такой горшок даже худшего по качеству — зеленоватого — масла стоит во сто крат больше.

— Я подарю тебе корону, — однажды сказал он.

— А я не могу принять ее, — ответила она. — Ведь это только твоя корона…

Глеб чувствовал, что все больше привязывается к этой женщине. В ней ему нравилось все: и как она говорит, и как она молчит, как ходит, как одевается, как просто себя держит; нравилось, что любое дело спорится у нее в руках; нравилось, с каким терпением, с какой силой духа она переживает в себе свое горе; нравилось, что она стала меньше вспоминать прошлое и больше думать о будущем…

Рахиль днем была сдержанна, задумчива; иногда он замечал, что она даже улыбалась каким-то своим тайным мыслям. А ночью была горяча и страстна… Она отдавалась любви до последней частички сердца. Она сгорала в любви как свеча. Забывая себя, забывая все на свете, она смеялась и плакала на ложе любви. И просила любви еще и еще. Она с ума сходила по Глебу, целовала его то нежно, то страстно и называла его самыми ласковыми именами…

А по утрам плела рогожи.

Жители селения выказывали Глебу при встречах уважение. Выражали уважение по-разному. Женщины склонялись перед ним и замирали и стояли так, пока он с ними не заговаривал; тогда они выпрямлялись и вежливо отвечали. Мужчины спешили сказать приветливое слово и пригласить к себе в дом. Они были очень гостеприимны. Они говорили: «Открытый дом — как открытое сердце. Щедрый хозяин — честное сердце!» И угощали Глеба тем, что каждый из них имел. Ни у кого и в мыслях не было утаить от гостя что-нибудь вкусное. В эту пору года уже созрели душистые смоквы, и Глебу они очень нравились, ибо отдаленно напоминали груши с его родины.

Не желая быть обузой Рахили, Глеб одно время пас с Захарией овец. Он заметил, что иудеи весьма почитают пастухов — почитают много больше, нежели у других народов. Если здесь хотят сказать мужчине приятное, говорят, что он хороший пастух и что стада его всем на зависть, а если мужчина не пастух, то говорят, что он мог бы быть очень хорошим пастухом.

Овцы были в этой стране необычной породы: круторогие, с длинным тяжелым курдюком. Чтобы курдюк этот не волочился по земле, к овце привязывали маленькую деревянную тележку о двух колесах. И такая овца спокойно паслась, таская за собой на тележке собственный курдюк. Это было очень любопытно Глебу и в первое время даже смешно. Разве не смешон был бы толстый-толстый человек, катящий перед собой на тележке собственный живот?

Захария был очень мудрый старик. Он прочитал много книг. Не менее десяти. Две из них — греческие — знал почти наизусть и частенько цитировал какую-нибудь мудрость. Захария все время расспрашивал Глеба о его жизни, удивленно качал головой, выслушивая ответы, и говорил, что Глебу в жизни премного повезло: он такой молодой, а уже так много всякого перевидел и перечувствовал. Он говорил, что жизнь Глеба даже достойна нравоучительного описания.

В присутствии Глеба старик не скупился на похвалы Рахили, в шутку сетовал, что он сам уже так стар, — а то бы никому не уступил эту чистую овечку. Глеб не мог не согласиться со стариком: Рахиль заслуживала большого счастья, но вместо счастья познала много горя.

Скоро Глебу наскучило ходить целыми днями за овцами, и он взялся промышлять охотой. Поскольку у него не было лука со стрелами, он охотился с помощью обыкновенной палки или камней, которых под ногами всюду было множество. В горах Глеб встречал много дичи, но подбивать палкой или камнем ему чаще всего удавалось перепелов, ибо перепел — птица из неуклюжих и глупых. Когда Глеб приносил Рахили слишком много птиц, она часть из них продавала, а часть сушила впрок, как некогда, по преданию, сушили перепелок предки Рахили, совершая немыслимо трудный переход через пустыню из Египта в Землю обетованную.

А однажды Глеб вырыл в горах яму на звериной тропе и поймал в эту яму дикого быка. Глеб забил быка — очень свирепого, с длинными рогами — камнями. И у Глеба едва хватило сил притащить быка в селение. Люди восхищались силой и упорством охотника и говорили друг другу: как повезло Рахили, что у нее в доме поселился такой мужчина!..

Рахиль соглашалась с женщинами, когда те хвалили Глеба. И когда Глеб возвращался усталый с охоты и раскладывал перед Рахилью добычу, она сначала подавала ему чашу молока, а потом омывала водой из кувшина ему ноги. Рахиль ночами рассказывала Глебу, как любит его и как все время с нетерпением ждет…

Но вдруг все изменилось.

С некоторых пор Рахиль стала раздражительной и ворчливой. И Глеб все удивлялся, на нее глядя, и подумывал: с чего бы это ей так измениться. Ему было и невдомек, что у женщин вследствие брачной жизни порой возникают к тому причины; как они говорят — под сердцем; и день ото дня эти самые причины набирают вес.

Однажды утром Рахиль как будто без всякого повода расплакалась и сказала Глебу:

— Мне будет плохо без тебя. Но я выдержу. Я ведь теперь не одна…

— Не одна? — Глеб наконец понял. — Значит, я подарил тебе ребенка?

— Да, любимый, — ответила Рахиль, утирая льющиеся слезы.

— Почему же ты хочешь, чтобы я ушел? Разве я чем-нибудь обидел тебя?

— Нет, не обидел, — печально покачала головой Рахиль. — Я и сама не понимаю. Но чувствую, что так будет лучше. Ты должен уйти…

— Но почему? — досадовал Глеб.

Вдруг Рахиль вскинула на него заплаканные глаза:

— Может, у тебя есть жена?

— У меня нет жены. Я один в этом свете. Как и ты. Даже побратимы мои погибли.

— Чье же имя ты тогда называешь ночами? Сквозь сон… И тогда называл… в бреду.

— Чье имя? — удивился Глеб.

— Мария. Кто она? Ты все время зовешь ее.

— О! Мария — совсем девочка, — улыбнулся Глеб. — Я однажды спас ее.

— Девочки становятся женщинами, — заметила Рахиль.

— Не думай об этом, — пытался успокоить ее Глеб. — Я и сам не знаю, отчего она приходит ко мне во сны.

Рахиль как-то удрученно покачала головой:

— Она не только во сны к тебе приходит. Я как будто постоянно чувствую ее. Она словно стоит между нами и крепко держит тебя. И даже когда мы на ложе, когда невозможно думать ни о чем, кроме любви, я чувствую присутствие другой женщины…

Глеб не ответил. Наверное, он и сам чувствовал нечто подобное, но только не признавался.

Рахиль сказала убежденно:

— Ты должен уйти. Ты и сам это поймешь однажды. Когда у раненой птицы залечат крыло, она непременно улетает.

— Разве можно сравнить меня с раненой птицей?

— Можно, — кивнула Рахиль. — Ты — как орел. Твое место — на знамени. Ты не сможешь жить без войны. Это в крови у тебя. Я поняла. Ты от рождения — воин. Боюсь, что и сын мой станет воином. Не пастухом.

Так говорила Рахиль и, наверное, была права. У нее было очень чуткое сердце. Она велела Глебу уйти, но по этому поводу в два ручья лила слезы.

Глебу совсем не хотелось уходить. Однако Рахиль сказала уйти, и он ушел…

Лил дождь. Потоки грязно-желтой воды стекали с гор.

Пройдя по селению, Глеб оглянулся. Дом Рахили стоял на самой вершине холма. Недавно подновленный, он долго еще простоит. Глеб смотрел и смотрел, он хотел на всю жизнь запечатлеть этот дом в памяти.

Глеб спустился в долину и пошел по дороге в сторону моря.

Он шел и не видел ничего вокруг, не замечал дождя, который промочил его насквозь. Он думал о своей жизни и о словах Рахили. Быть может, он, великан, занимал слишком много места в ее жизни, в ее доме, на ее ложе, — так много, что она не в состоянии была жить той жизнью, какой привыкла жить. А может, на то были и другие причины, кроме сказанных… Иногда бывает так трудно понять женщин.

Глава 20

Находя себе приют в пещерах, коими изобиловали горы, или под смоковницами в долинах, питаясь смоквами и дикими маслинами, иногда подбивая какую-нибудь дичь, Глеб шел в сторону Аскалона. Кабы не тяжесть на душе, идти ему было бы совсем легко. Рана его к тому времени уже не давала себя знать, и он чувствовал прежние силы.

На мосту через какую-то речку Глеб встретил латинскую стражу. Один из стражников был Глебу знаком еще по штурму Антиохии. Этот стражник весьма удивился, узнав в иудее, спустившемся с гор, Глеба, и спросил, что заставило его облечься в такой наряд.

Глеб оглядел себя и сказал:

— Человеку не всегда дано знать, как повернется жизнь.

Они разговорились, и латиняне поведали Глебу, что война пошла на убыль, и каждый из рыцарей, оставшихся в живых, получил то, что хотел. Пожалуй, все остались довольны, кроме лишь тех, кого судьба наделила увечьями. Брат Готфрида — Балдуин — стал правителем графства Эдесского. Впрочем об этом Глеб знал. Графство Триполи досталось Раймунду, Антиохия — Боэмунду, а Иерусалимское королевство — самому Готфриду. Рыцарей осталось не так много, а городов в Святой земле — чуть не за каждой горой. Герцоги и графы щедры на поместья, а сарацины и иудеи умеют работать, если их покрепче держать в узде…

Узнав такие новости, Глеб отправился дальше.

В городке Аскалоне у пристани он увидел множество генуэзских и венецианских кораблей. Одни стояли на разгрузке, другие — на погрузке. Глеб подошел к одному из этих последних и спросил какого-то купца, нет ли здесь кораблей, отправляюшихся в Константинополь.

Даже не взглянув на Глеба, занятый подсчетом бочек, купец ответил:

— Мой корабль отходит туда завтра.

Тогда Глеб сказал:

— Отвези меня в полис, купец.

— Меня зовут Марко, — этот занятой человек наконец отвлекся от своего дела и взглянул на Глеба, а взглянув, бросил пренебрежительно:

— Э-э! Постой, постой, иудей!.. А есть ли у тебя чем заплатить?

— Я не иудей, — сказал Глеб.

Марко еще раз оглядел его:

— На тебе же иудейская хламида.

Глеб усмехнулся зло:

— Если мне придется обсыпаться чешуей, ты же не скажешь, что я рыба.

Марко молча кивнул. Потом сказал с сомнением:

— Какой платы можно ждать от такого оборванца?

— Не очень-то ты любезен, друг! — ответил Глеб, подумывая, не следует ли ему выбросить этого купца с пристани в воду, однако не стал этого делать, а вынул из сумки корону. — Вот это, быть может, чего-нибудь да стоит. Я думаю, что сумею с тобой расплатиться.

Марко, увидев золотую корону, переменился в лице:

— Может, ты царь?

— Нет. Сей венец мне возложил на голову Готфрид за штурм одной крепости.

Спеси купца — как не бывало.

— Прости меня, рыцарь! — виновато сказал Марко. — Сбил меня с толку твой странный наряд. А корону свою спрячь. Я доставлю тебя в полис бесплатно.

Плавание проходило без каких-либо происшествий. Суда шли вдоль берега на север, потом повернули на запад и опять на север. Так они огибали землю. Какие-то города оставляли без внимания, в другие заходили. Часть товаров выгружали, иные загружали. После этих нехитрых действий Марко подолгу подсчитывал монеты, складывая из них на столе высокие столбики.

В назначенный срок корабли прибыли в Константинополь.

Эту зиму Глеб собирался провести здесь.

Глеб продал корону богатому греку, который, как видно, не лишенный честолюбия, тут же, отсчитывая деньги, водрузил ее себе на чело. И хотя грек не поскупился, корона стоила много больше того, что он дал. Как бы то ни было, у Глеба на руках оказалось столько денег, сколько он никогда прежде не держал.

Глеб все еще подумывал о службе в ромейском войске, поэтому, продав корону, направился первым делом в лавки оружейников и выбрал себе там лучшие доспехи — с виноградной гроздью на груди, поскольку несколько лет назад заслуженно носил звание декарха. Также он нашел славный меч и все, что полагается к нему — красивые ножны, пояс с серебряными бляшками, ремни.

Потом обошел портных и подобрал на свой рост дорогие одежды. Пожалуй, теперь, обрядившись в шелка и бархаты, Глеб дороговизной наряда мог бы сравниться и с Никифором Вриеннием, который, как многие замечали, очень следил за своим внешним видом.

Приглядев в конюшнях коня и щедро заплатив за него, Глеб этими своими покупками удовлетворился и задумался о жилье.

Поскольку денег у Глеба оставалось все еще много и они жгли ему руки, он снял себе несколько комнат недалеко от площади Аркадия в доме, из которого видно было море.

Никого из старых знакомых Глеб не искал, ибо первое время хотел побыть в одиночестве. К Трифону пойти пока тоже не решался, так как имел опасения, что начальник стражи подумает о нем, как о человеке непоследовательном, мечущемся: дескать, пришел, потом ушел и снова явился.

Глеб как раз раздумывал, кому бы предложить свою службу, когда случайно встретил в Филадельфии Велизария. Оба были рады этой встрече и, как водится, захотели отметить ее за чашей вина.

В какой-то таверне Глеб и Велизарий нашли тихий уголок, взяли два кувшина молодого вина и пустились в воспоминания о днях былых: о их той самой первой встрече на темной улочке Перы, о совместной службе… Потом поговорили о крестоносцах, Глеб рассказал о походе. А Велизарий похвалил его новую красивую одежду.

Потом Велизарий сказал:

— Ведь ты как был декарх, так декарх и есть. Почему бы тебе не вернуться в стражу?

Глеб с некоторым колебанием ответил:

— Опасаюсь, что Трифон надо мной посмеется. Скажет: пришел — ушел… Скажет: суетится…

При этих словах Велизарий покачал головой:

— Трифон никогда уже не посмеется… Даже если будет очень смешно.

Глеба насторожил тон, каким это было сказано:

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— А то и говорю: нет больше Трифона.

— Как нет? — от неожиданности Глеб выронил чашу, и вино, как кровь красное, растеклось лужицей по столу.

Велизарий отвел глаза:

— Погиб Трифон.

Страшно опечалила Глеба эта весть.

— Сплошные смерти окружают меня.

— Такие уж трудные времена, — обронил Велизарий.

— И побратимы мои погибли, и Гийом, и другие… и теперь вот Трифон!..

Между тем Велизарий рассказывал:

— Это случилось на скачках, на Ипподроме… У Трифона вдруг споткнулся конь. Трифон не удержался в седле и на повороте… головой в бортик. Сразу насмерть. Даже не вскрикнул. Вот как получается в жизни. Непобедимый был воин. Ты это хорошо знаешь, Глеб. А погиб так глупо. И бесславно… Из-за того, что споткнулся конь.

Так поразило Глеба осознание кончины Трифона, что он оказался совершенно выбитым из колеи. И разговаривать с ним о чем-нибудь дальше не было никакой возможности. Поэтому они с Велизарием расстались, даже не допив купленное вино.

Глеб долго бродил по улицам города, неуютным и малолюдным в эту пору года, и скорбел по Трифону.

В душе у Глеба будто образовалась некая пустота. Она виделась ему пустотой в прошлом, пустотой и в будущем и большой сквозящей дырой в постылом настоящем. Родилось такое ощущение, будто было Глебу хорошо и покойно, будто он твердо стоял на земле и был уверен в своих силах и вдруг с безоблачного неба посреди благодатной тишины каркнула в самую душу ему ворона, и увидел он, что небо мертво, за спиной сплошная смерть, а впереди разверзлая могила. И подумал Глеб, что Трифон значил для него нечто большее, чем просто начальник стражи. Трифон был для Глеба, как порог, через который он однажды переступил, переходя из состояния обыкновенного драчуна и задиры в состояние воина. И еще Трифон был — как пояс силы, который внезапно порвался. И Глеб почувствовал свои незащищенность и беспомощность. Ибо рухнул один из столпов, на который он, не ведая того сам, опирался.

Глеб надолго заперся в комнатах…

Целыми днями он сидел у окна на огромном дубовом стуле, напоминающем трон, и пил вино. С тоской смотрел Глеб на море — то белесое хмурое, когда дует ветер, то свинцовое мрачное, когда небо опрокидывало в него потоки дождя или снег, то серебристое холодное, когда на минуту проглядывало солнце… Иногда по морю проплывали корабли, но не становился оттого живее взгляд Глеба.

Однако всему приходит конец. И однажды чаша тоски была выпита до дна. И опротивело Глебу вино. Он поднялся со стула и закрыл окно. Это было на исходе первой трети зимы.

Выглянув за дверь, Глеб кликнул какого-то мальчишку и велел ему привести ментора. Мальчишка знал, что этот молчаливый человек, дни напролет проводящий у раскрытого окна, очень богат. С этим знанием ему удалось без труда отыскать хорошего ментора.

Уже к вечеру, очень рассчитывая на подарок, мальчишка постучался в дверь:

— Вот, кюриос! Ментор.

Вслед за мальчишкой вошел старик — весьма непримечательного вида. Впрочем очень редко встречаются примечательные старики.

Он спросил:

— Что хотел кюриос?

Глеб, одарив мальчишку монетой, подвел старика к столу:

— Кюриос хотел овладеть греческой грамотой.

— Тогда приступим, — и старик достал из-под платья книги.

Он, и правда, был хороший учитель. Поэтому к середине зимы Глеб постиг уже немало премудростей грамоты и за один присест мог, не особо утруждаясь, прочитать страницу.

Щедро расплатившись со стариком, Глеб купил у одного монаха в скриптории две книги. Эти книги только что переписали, на последних страницах едва-едва просохли чернила. За книги Глеб заплатил даже больше, чем за коня, который дожидался лета в стойле. Очень дороги были книги. И у Глеба осталось денег в обрез — прожить без забот зиму, прожить ее, сидя у окна или светильника, разбирая одно за другим писанные красивыми буквицами слова. От инициала до точки, от альфы до омеги…

«Одиссея» — так называлась первая книга; она написана была, или напета, древним поэтом, слепым Гомером. «Поход Александра» — книга вторая, ее автор — Арриан.

Обе книги пришлись Глебу по душе. В первой его весьма позабавила выдумка греков с деревянным кораблем, а вторая живо напомнила ему поход крестоносцев; про Александра, царя македонского, Глеб к тому времени уже много слышал: о нем ему рассказывали греки из стражи, коротая долгие ночи на стенах и башнях, о нем ему поведали целые сказания латиняне, сидя у костров. И многие страницы книги показались Глебу знакомыми, как будто в Александре он встретил старого друга.

Поскольку книги Глебу полюбились, он попросил переплетчика им сделать переплет из крепкой козловой кожи.

Так, за чтением, и прошла зима…

Глеб еще не раз встречал в городе Велизария, и тот все время звал Глеба в стражу. Но Глеб всякий раз отказывался. У него были уже свои планы: он надумал возвращаться на родину. А так как в Константинополе у него никого из близких не оставалось, то и прощался он с этим великим городом без особого сожаления. Постоял на Галатском мосту, с которого когда-то ловил с побратимами рыбу, прошелся по кривым улочкам Перы, поскорбел над могилой Трифона, потом, помолившись в каком-то храме, вывел застоявшегося коня за город и поехал, не оглядываясь…

Уже вовсю цвели сады, когда Глеб приехал к знакомому монастырю, что спрятался меж двумя холмами. И название его вспомнил — монастырь Святой Ирины. Что-то изменилось здесь, и Глеб долго не мог понять, что. Потом догадался: ведь сейчас была весна; звонко и весело пели птицы, буйствовала природа, травы были сочны, луга тучны; по этим лугам во множестве ходили отары, позванивая колокольцами.

Весна давала ощущение начала жизни. Глеб был так молод, и вся жизнь его еще виделась впереди. А назад он боялся оглядываться.

Глеб постучал в дверь. Подождал. Но не очень-то спешили ему ответить.

Тогда он принялся стучать громче и не прекращал стука до тех пор, пока над ним не раскрылось окошко и не показалось лицо монахини-привратницы. Лицо было милое, но строгое.

— Мне нужна Мария, — сказал Глеб.

Монахиня все еще смотрела на него вопросительно.

Тогда Глеб пояснил:

— Я оставлял у вас однажды заболевшую девочку.

— Ее звали Мария? — спросила привратница.

— Да, — обрадовался Глеб. — Красивая добрая девочка. Она была больна.

— Таких у нас нет, — ответила строго монахиня. — Наверное, ты, путник, перепутал монастырь…

И она порывалась закрыть оконце. Но Глеб протянул руку и не дал ей этого сделать.

— Не мог я перепутать монастырь! Я говорил и с вашей настоятельницей. Она умеет лечить. Об этом знают все в округе. Поэтому мы у нее оставили Марию…

— Девочку? — опять переспросила монахиня.

— Да, — Глеб уже начал волноваться.

— Давно это было?

— Прошло всего несколько лет…

— Хорошо! — согласилась привратница. — Я позову сейчас Марию, но, думаю, это совсем не та Мария, о которой речь… Придется обождать…

И окошко закрылось, звякнул с той стороны крючок.

Глеб задумался: странно все это… Можно ли забыть про Марию в таком маленьком монастыре?

Наконец крючок опять звякнул, и окошко открылось. Глеб поднял глаза и едва не отшатнулся: старое, сморщенное, сухое лицо цвета воска показалось в проеме оконца. Глубоко сидящие черные глаза, похожие на угли, смотрели на него.

Старуха спросила:

— Что тебе нужно, юноша? Зачем тревожишь покой обители?

— Я пришел за Марией.

Старуха осмотрела его внимательно:

— Мария — это я. Но, думается мне, что пришел ты не за мною.

И она посмотрела на него сочувственно.

Глеб на минуту растерялся:

— Да, уважаемая, я пришел не за вами… Она была совсем девочка. Она была больна и слаба. И мы оставили ее для лечения…

Какое-то просветление мелькнуло в глазах старухи:

— Ах, да! Я что-то припоминаю… Но той девочки у нас нет. И давно уж нет…

Глеб слышал, как привратница подсказала тихонько старухе:

— Кажется, и я теперь припоминаю… Но та девочка как будто умерла… Иначе она была бы с нами, сестра…

У Глеба все похолодело внутри.

Старуха раздумывала, смотрела на Глеба с сожалением. Потом сказала:

— Наверное, юноша, тебе лучше будет поговорить с настоятельницей, — и она обратилась к привратнице: — Коли такое дело, впусти его, сестра.

Двери со скрипом раскрылись, и Глеб, ведя за собой коня, вошел в монастырь.

Очень тяжело стало на сердце у Глеба. И ноги были будто деревянные, он едва их передвигал.

Привратница повела его знакомой ему цветочной аллеей. И привела в то же самое место. И опять Глеб увидел ту настоятельницу, одетую очень просто. А она, как и в тот день, выщипывала козий пух. Коза, зажатая у нее между ног, блеяла от боли.

Все это было как наваждение. И Глеб даже думал: уж не сон ли, не кошмар ли ему снится.

Едва подняв глаза, игуменья узнала его. И сказала каким-то бесцветным голосом:

— А Марии здесь нет…

Глеб едва выдохнул:

— Где же она? Она умерла тогда?..

Настоятельница улыбнулась:

— Нет, почему же! Она не умерла. Она быстро поправилась. Но оставить ее здесь мы, увы, не смогли. В ней оказалось слишком сильно мирское…

— Я не понимаю, о чем вы говорите, уважаемая.

Игуменья пояснила:

— Она слишком рвалась из этих стен. Удивительно, но в этой тихой обители, среди этих цветов… она угасала. Я потом поняла, отчего. Она слишком любила вас и рвалась за вами. Но вы, мне кажется, были уже далеко…

— Где же она?

Игуменья отпустила козу:

— О, здесь недалеко!.. В соседнем селении живет женщина по имени Невена. Хорошая женщина, набожная, богобоязненная. К Марии относится, как к дочери.

Глеб облегченно вздохнул, поблагодарил игуменью и покинул монастырь.

Конь быстро домчал его до селения — большого, утопающего в садах.

Встречные крестьяне останавливались при виде нарядного всадника, скачущего по дороге, а иные и кланялись ему, ибо принимали его за князя или боярина.

В селении Глеб подъехал к одному дому, к другому. Но в них никого не было. И Глеб не знал, у кого спросить, где живет женщина по имени Невена. Он медленно ехал по улице, поглядывая по сторонам.

Вдруг в одном из садов Глеб увидел девушку, которая была занята тем, что подвязывала к колышкам виноградную лозу. Глеб подъехал к воротам и залюбовался этой девушкой — так она была хороша, так красивы были ее обнаженные руки и так споро она управлялась со своей нехитрой работой.

Глеб окликнул девушку:

— Скажи, красавица, в каком из домов живет женщина по имени Невена?

Девушка выпрямилась и взглянула на Глеба:

— В этом доме она и живет.

Глеб порадовался такой удаче и, думая, что говорит с дочерыо этой самой Невены, попросил:

— А нельзя ли позвать ее…

Девушка оставила свою работу и подошла ближе. Красота ее поразила Глеба. В жизни он не видал таких красивых девиц. И подумал: благословенна земля, на которой вырастают такие красавицы… У девушки были тяжелые русые волосы и огромные синие глаза — ясные, проницательные, как бы заглядывающие собеседнику в самое сердце, как бы видящие значительно больше, нежели видят обычно глаза.

Глебу даже стало как-то не по себе от взгляда этой девушки. Будто дрогнуло его сердце.

Девушка улыбнулась:

— Невена в поле сейчас. А вы, господин, что-то хотели? Кого-то ищите?

— Ты угадала, красавица, — Глеб не скрывал, что любуется ею. — Эта добрая женщина воспитывает девочку, которую я разыскиваю и хочу у нее забрать.

И Глеб оглядел двор поверх головы девушки, надеясь увидеть Марию.

— Девочку? — переспросила красавица.

— Да. Если ты тут живешь, то должна знать, о ком я говорю. Ее зовут Мария.

Девушка улыбалась, глаза ее прямо-таки излучали тепло. Она сказала:

— Если вы ищите Марию, господин, то зачем спрашиваете про Невену?

— А как же иначе? — удивился Глеб.

Тут девушка рассмеялась звонко и счастливо:

— Мария — это я и есть!.. А ты, Глеб, неужели не узнал меня сразу, как я узнала тебя? Неужели я так переменилась?

Глеб опешил. Он действительно не узнал ее; он по привычке искал глазами худенькую бледную девочку, горемычного человечка весьма болезненного вида. А предстала ему красавица, каких не видывал свет, настоящая царевна!..

Глеб всмотрелся в черты девушки. Да, это была Мария… Теперь наконец он признал ее. Изумленный, он долго не мог сказать ни слова.

На руке девушки он заметил свое кольцо — серебряное колечко, которое некогда надел ей на худенький пальчик. Она была тогда в бреду, ее мучил жар. Кольцо ей было в тот давний день велико и не держалось на пальце.

А сегодня — как раз впору.

Мария так и сияла под его взглядом.

Глеб подал ей руку и посадил ее перед собой на коня. И сказал:

— Я возвращаюсь, Мария. И приехал за тобой.

Она прижалась всем телом к его груди и обняла его за плечи.

— Я знала, что ты вернешься, и сшила тебе пояс.

Взволнованный, очарованный, совершенно счастливый, Глеб плохо помнил, как они ездили на поле и говорили с Невеной, как плакала женщина, понимая, что расстается с Марией навсегда, как потом собирала старушка в корзину наряды Марии…

Глеб смотрел и смотрел на девушку и не верил своим глазам. Он забыл обо всем на свете и видел только Марию, а может, Мария стала для него — как весь свет…

Они медленно ехали из селения по дороге на север.

Вот-вот должен был показаться за лесочком, за холмами монастырь.

Мария спросила:

— Помнишь, давно-давно мне было видение, будто мы с тобой вдвоем едем на коне? И нам хорошо, и вокруг поют птицы…

— Помню. Это было, и правда, давно.

Мария засмеялась:

— И вот мы едем. И нам хорошо. И вокруг действительно поют птицы…

Все-таки она была еще ребенок. Так подумал Глеб.

А Мария продолжала:

— Меня не обманывают видения. И хотя у тебя было много женщин, жена у тебя одна — я.

Глеб смутился и не знал, что ответить. Потом предложил:

— Если хочешь, правь конем сама. Вот уздечка… А мне все равно, куда ехать, — лишь бы ты, красавица, была рядом…

Марию очень порадовали такие слова, и она, с нежностью заглядывая Глебу в глаза, ответила:

— Тогда я буду править в церковь.

Глеб отлично понимал, для чего невесте церковь, и передал Марии уздечку.

Они ехали некоторое время молча. Потом Глеб спросил:

— А не было ли в твоих видениях, душа моя, чего-нибудь о славных побратимах?

Мария посмотрела на него светло:

— Это было давно. Я не помню, — она опустила глаза и глядела теперь на дорогу. — А разве они не с тобой? Разве с ними что-то случилось?

Глеб все еще любовался своим вновь обретенным сокровищем:

— Думаю, что они погибли.

— Погибли? — девушка бросила на него недоуменный взгляд. — Тогда кто же там впереди? Кто это едет нам навстречу?..

Глеб посмотрел вперед. И сердце его тревожно забилось.

Был уже вечер, из долин выползал туман. Языки тумана пересекали дорогу. И по этим молочно-белым языкам, как корабли по морю, плыли два всадника. Поначалу они даже представились Глебу призраками — так плавно двигались, будто парили над самой дорогой, и так огромны они были, окутанные туманом.

Всадники тоже их заметили и остановились.

Конь под Глебом и Марией настороженно стриг ушами.

И были всадники все ближе. Глеб смотрел на них, силясь разглядеть их черты в клубах наплывающего тумана, силясь узнать. И, кажется, узнавал. Очень знакомыми были их лица.

Всадники, дабы мимо них нельзя было проехать, поставили коней посередине дороги. А Глеб все еще думал, не привиделось ли ему в тумане то, что он очень хотел увидеть. Говорят, так иногда бывает.

Но тут услышал впереди тихий говор. Потом…

— Стой-ка, приятель! — прорычал один всадник. — Отдавай нам девицу, если хочешь жить.

А другой блеснул небесно-голубыми глазами:

— Нам эта девица давно приглянулась…

И они рассмеялись легко, беззаботно.

Ясно, что призраки не рассмеялись бы так. Это были живые и невредимые Волк и Щелкун.

Все четверо очень радовались встрече. Сошли с коней, обняли друг друга.

Щелкун сказал:

— Не думал я, что мне доведется еще увидеть Глеба.

А Волк не мог глаз отвести от девушки:

— Трудно узнать в сей царевне прежнюю Марию, которую мы подобрали на дороге и которую оставили в монастыре. Девочка немного подросла.

Глеб переводил с побратима на побратима приветливый взгляд:

— Вышло все совсем не так, как, казалось, должно было выйти. А казалось мне, смерть следует за мной по пятам и косит моих ближних.

А Мария сказала:

— Мы должны благодарить Бога, что все для нас кончилось хорошо и мы вновь встретились…

Как в старые времена, они здесь же при дороге расположились на ночлег. Но глаз не сомкнули в эту ночь, ибо у каждого нашлось много чего рассказать.

Побратимы поведали о том, что с ними приключилось в Иерусалиме. Они потеряли Глеба в темноте каменной цистерны. И когда вышли из темных переходов на свет, Глеб был уже далеко впереди — вместе с Конрадом он бежал по площади. Побратимы хотели последовать за остальными латинянами, как вдруг увидели в узкой кривой улочке спешащий к своим на подмогу отряд сарацин — их было до полусотни. Волк, Щелкун и еще несколько рыцарей бросились сарацинам наперерез и долго сдерживали их в этой улочке. Когда же сарацины все-таки прорвались и латиняне вынуждены были отступить к своим, на площади уже творилось что-то несусветное, и в давке, в неразберихе боя, в общем кровопролитии побратимам не удалось найти ни Глеба, ни Конрада, главной их заботой в это время было — не сложить здесь головы. А потом крестоносцы прорвались на стены, и дело, как известно, кончилось благополучно для христиан… Волк и Щелкун несколько дней разыскивали Глеба по городу. Встретили Конрада, и тот поведал им печальную новость: вместе с другими славными рыцарями Глеба завалило в обрушившемся храме во время молебна. Побратимы разыскали то место. Латиняне как раз, укрепив на столбах блоки, разбирали развалины и до ставали из-под каменных плит трупы. Волк и Щелкун некоторое время помогали латинянам, пока не обнаружили в стороне смятые и окровавленные доспехи Глеба — те самые, доспехи декарха с виноградной гроздью на груди. И тогда они решили, что латиняне Глеба уже увезли и, верно, закопали. Что оставалось еще делать побратимам? Оставив Святую землю, они пустились в обратный путь. Триполи, Антиохия, Мараш, Иконий, Дорилей, Никея… Дорога их была полна опасностей, но все опасности побратимы превозмогли и к весне прибыли в Константинополь. Здесь они повстречали Бороду, и тот рассказал, как глупо погиб Трифон. В Константинополе Волк и Щелкун не задерживались, поскольку решили, что есть еще на этом свете один человек, которому они смогут помочь. И вот они у стен монастыря, и стучат в ворота, и строгая привратница им отвечает, что был уже здесь один воин и спрашивал про Марию. Кто бы это мог быть, если не Глеб?.. Так подумали побратимы и совершенно уверились в том, что не пройдет и дня, как они встретят Глеба и Марию. Это и вышло в действительности…

Все это рассказав, Волк и Щелкун спросили, что же произошло с Глебом там, в Иерусалиме.

Рассказ Глеба нельзя была назвать обстоятельным. Глеб сказал только, что да, правда, храм обрушился, а его, стоявшего при входе, только ранило. Одна добрая женщина вытащила его из-под камней и на тележке отвезла в горы, где и лечила с одним стариком по имени Захария.

Побратимам показалось довольно странным, что иудейка ни с того ни с сего вздумала спасать крестоносца. Но они не стали выспрашивать про это обстоятельство, решив, что если Глеб чего-то сам не говорит, то, наверное, так и надо; и больше, чем сказал, Глеб уже не скажет, даже если его сильно попросить.

Впрочем у друзей еще было много времени впереди, и они рассчитывали однажды выведать подробности.

На этом разговор закончился, и все сидели некоторое время молча. Задумчиво глядели на костер. И Мария тут повторила:

— Все завершилось благополучно. Мы вновь вместе. И должны благодарить за это Господа.

Трудно было с ней не согласиться.

За всякий благополучный исход следует возносить хвалы Создателю, ибо все в Его руках — как повернет, так и будет. Возблагодарим Его и мы и на этом завершим свое повествование…

Эпилог

К тому времени, как герои наши вернулись под Чернигов, они уже знали много новостей, поскольку новости, подобно людям, ходят по дорогам.

Старый Владимир уже умер — он не на много пережил своего неразумного сына Мстислава, другие сыновья Владимира, удельные князья, вконец рассорившись меж собой из-за черниговского княжения, в течение двух лет ходили друг на друга с бранью. Погрязая в кровавых распрях, эти молодые князья ничем не отличались от своих предков. Давно ведь известно: нет согласия на Руси. Пока друг друга княжичи не истребили, не было покоя на черниговской земле. Звенели на полях битвы, горели села… Наконец сел в Чернигове Ярополк и долго не вкладывал меч в ножны, все на разные стороны им поблескивал, оставшихся братьев пугал. Утихомирились…

А Глеба помнили. Едва узнали, что он в здешних местах объявился, опять устроили на него охоту. Поэтому Глеб не стал задерживаться в черниговских землях. Родным могилам поклонился и отправился с побратимами и Марией в стольный Киев.

В те годы киевский князь очень нуждался в хороших воинах, ибо половцы не давали покоя — совершали набег за набегом на города и села христиан. Киевский князь в отместку с огнем и мечом ходил в половецкую степь и карал коварных язычников…

Князь был рад принять на своем дворе трех новых могучих воинов. Разговорился с ними на крыльце, как со всеми воинами говорил, а пока беседовал, проникался к этим троим все большим уважением. Узнав историю их, и вовсе заинтересовался и пригласил к себе в палаты.

Разговор с князем закончился далеко за полночь, за столами, уставленными блюдами, и с кубками в руках. Все повыспросил киевский государь про крестовый поход, про город Иерусалим, про сражения, про коварство турок и боевые порядки латинян, но особо расспрашивал про императора Алексея.

После этого разговора князь приблизил к себе побратимов, взял их в дружину — под правую руку взял. Был к ним щедр. В первых двух походах присматривался. А как проявили они себя в бою, сделал Глеба сотником, а Волка и Щелкуна десятниками. Через два года Глеб уже стал тысяцким воеводой и водил на половецкие орды собственную дружину. Киевский князь очень дорожил воеводой и в трудные времена на него полагался и доверял ему, как себе. А славные побратимы дослужились до сотников…

Глеб обвенчался с Марией по христианскому обряду, как только они прибыли в Киев. В Верхнем городе у них был свой дом с большим двором — дом не хуже боярских. А в дому всего было полной чашей. И детей — Глебовичей — прибавлялось почти с каждым годом.

Волк и Щелкун тоже женились. И хотя в стольном Киеве было не счесть красавиц, выбрали себе побратимы в жены девушек из стана половецкого — черноглазых, смуглолицых, знойных, как степное солнце. Ах, эти тюркские девушки были хороши!..

Примечания

1

Перевод С. С. Аверинцева.

2

Перевод С. С. Аверинцева.

3

Перевод С. С. Аверинцева.

4

Перевод С. С. Аверинцева.

5

Мраморное море.

6

Пиндар.

Content

Зайцев Сергей Секира и меч

ПРОЛОГ

Часть первая ГОЛОС СЕКИРЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть вторая КО ГРОБУ ГОСПОДНЮ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания