Мария Жукова-Гладкова

Путь к сердцу мужчины

Автор предупреждает, что все герои этого произведения, а также упоминаемые в нем фирмы и фонды являются вымышленными, а сходство с реальными лицами, компаниями, фондами и событиями – случайно.

– Привет, братья-разбойники! – раздался в телефонной трубке бодрый голос Ильи.

– Ты из Америки? Как там?

– Скукотища, как я и предполагал. Но я же говорил вам, что скоро вернусь? Семью я тут устроил, в бизнес влился, все довольны.

– Ты нашел заказчика?

– А вы как думаете?! У вас «поляна» готова?

– Почти. Если даешь отмашку – доведем до ума.

– Есть дополнительные условия, – объявил Илья. – За дополнительные деньги. За очень хорошие дополнительные деньги.

– И кто же наш щедрый заказчик? Или ты не можешь сказать по телефону?

– У нас два заказчика, – ответил Илья. – Но мы можем одним выстрелом убить двух зайцев. Слушайте меня внимательно…

День первый. Суббота

Крокодил легко справился с кодовым замком.

– Ну ты профессионал! – воскликнул Валера, который впервые в жизни отправился на дело, да и то за компанию. Он просто хотел посмотреть, как работают настоящие воры.

– А то! – довольно хмыкнул Крокодил.

Колобок молчал. У него страшно болела голова. Не нравилось ему все это… Нет, оно-то было его профессией лет с семи, и он вполне успешно обеспечивал себя, пьющую мать, младшую сестру, а иногда еще и появлявшихся в его жизни девушек.

Но в этот раз все сразу же пошло наперекосяк. Верный человек сообщил им про хату. Нет, с этим-то все было в порядке. Тот человек их еще ни разу не наколол. Круглолицый крепыш Вова по кличке Колобок информации верил, тем более информатор получит с них свой процент – и только после успешного завершения дела.

Но Крокодил… Позавчера они спокойно отправились на дело, как и обычно, вырядившись мастерами, но у Генки вдруг закончились сигареты. Он остановил машину напротив ларька, выскочил – и увидел однополчанина, приехавшего в Петербург из Новосибирска по каким-то своим делам. И вместо того чтобы отправиться в квартиру депутата, они завалились в кабак и гудели там до утра, потом рванули домой к Крокодилу и продолжили. Вчера с трудом разлепили глаза, опохмелились, потом Валера из Новосибирска спросил, куда они направлялись, когда произошла радостная встреча, и Крокодил ему все выдал. Валера стал извиняться, что нарушил столь важные планы, а потом, в качестве искупления своей вины, предложил помощь. Крокодил радостно согласился. Кретин.

Правда, Валера сказал, что ему от друга никакие деньги не нужны. Для него главное – помочь, свою вину искупить, и вообще: если они собираются к депутату, то это не ограбление, а экспроприация у экспроприатора, и он обеими руками «за».

Вчера вечером пили мало, но все равно пили. Легли рано. Встали тоже рано. На их верном старом «каблуке» на самом деле сейчас было написано «Аварийная». Время от времени они надпись меняли. Валере формы ремонтника не нашлось из-за его габаритов. Мужик был просто гигантом и внешне напоминал неандертальца. И еще этот приметный шрам на щеке… Валера отправился на дело в джинсах и свитере. Колобок про себя вздохнул.

На четвертый, последний этаж поднялись, будто взлетели, правда, в процессе обсудили, почему депутат для себя не установил здесь лифт. Вполне мог бы. Как бедненький слуга народа тут поднимается после службы? Или, может, его шофер с охранником носят?

Вообще-то лестница была самой обычной. Даже не домофон, а кодовый замок, никакой консьержки, из подвала несло кошатиной, лестницу не то что давно не мыли, а и не подметали, на облезлых стенах виднелись надписи, а к ним рисунки. В общем, вполне типичный питерский подъезд. Не депутатский. Не элитный.

– Какие ступени удобные, – тем временем заметил Валера. – Подниматься легко.

– Дом-то в конце восемнадцатого века строили, – ответил Крокодил. – Это ж не современная постройка. У меня мать в таком же живет и легко поднимается. Вот только их бы подремонтировать было неплохо. Мог бы депутат выделить средства.

Колобок промолчал, но насчет ступенек согласился.

Наконец они оказались у нужной двери. Дверей на каждой площадке было по две, причем на первом этаже стояли хлипкие с множеством звонков и табличек, а начиная со второго этажа и выше шли железные. Значит, на первом до сих пор остаются коммуналки, – решил Колобок.

Крокодил внимательно осмотрел дверь в квартиру депутата, на всякий случай позвонил и взялся за работу.

– А у нас фирмачи, рекламируя свой товар, заявляют, что установленные ими двери вскрыть невозможно, – хмыкнул Валера из Новосибирска.

– Давай я к тебе в гости приеду и на спор с этими фирмачами вскрою любую, – не отрываясь от работы, сказал Крокодил.

– Да у нас и свои специалисты есть, – захохотал окончательно не протрезвевший Валера. – Как почитаешь сводку происшествий…

– Тихо вы! – прошипел Колобок. – Нашли место для разговоров!

Однополчане тут же смолкли. Крокодил работал, Валера внимательно следил и восхищенно цокал языком, Колобок подошел к окну на площадке и оглядывал пустынную улицу. Но в половине пятого утра в субботу там никого не было. И ни из одной квартиры никаких звуков не доносилось. Может, и получится?

Крокодил показал свой класс, депутатская дверь не устояла, они быстренько проскочили в квартиру, закрыли дверь изнутри (Крокодил работал так, чтобы замки открыть, но не сломать) и сделали несколько шагов по коридору.

– Ишь ты, и сигнализации нет, – хмыкнул Крокодил.

– Нас же предупредили, – напомнил Колобок.

– Какой самоуверенный депутат, – хохотнул Валера. – Считает, что его всегда и везде защищает неприкосновенность?

Колобок шел последним и первым услышал за спиной странный звук, резко обернулся – и застыл на месте с открытым ртом. Крокодил с Валерой обернулись почти сразу же после него и тоже превратились в соляные столбы.

С потолка за их спинами опустилась решетка, отделив их от входной двери. Придя в себя, все трое грязно выругались.

На ней не было никаких замков, состояла она из толстых прутьев, довольно плотно прилегающих друг к другу, и напомнила трем взломщикам о рыцарских замках, которые они видели в многочисленных фильмах. Такие решетки часто захлопываются перед носами героев, отрезая их от входа или выхода. Правда, в кино конец каждый раз счастливый.

– Справимся? – спросил Валера не очень уверенно.

– Вот ты как раз и применишь силу, – оглядывая решетку, ответил Крокодил. Автогена у него с собой не было, и он опасался, что в данном случае не поможет ничего, кроме грубой силы. Он был специалистом по открыванию замков, как обычных, так и электронных, он вскрывал любые сейфы, которые встречались на его тернистом пути, но что делать с этой глухой решеткой, не представлял. Замки-то отсутствовали!

– Вообще-то в крайнем случае можно через окно, – заметил Колобок. – Здесь не очень высоко. Веревка есть. И у депутата что-то найдется… Простыни свяжем.

– Пойди посмотри окна, – бросил через плечо Крокодил.

Вова Колобок толкнул первую дверь, зажег свет и замер на пороге.

На кровати, разметав руки, на спине спала женщина необыкновенной красоты. Длинные густые каштановые волосы, полузакрыв лицо, разметались по подушке. Макияж она вчера не смывала, но он у нее почему-то не размазался, как всегда бывало с подружками Колобка. Ему на них по утрам было страшно смотреть, а тут… Одеяло прикрывало ее до пояса, и взгляд Колобка приклеился к ее груди – красотка явно не рожала и, соответственно, ребенка не кормила.

Внезапно в углу у окна прозвучал храп. Колобок резко повернулся туда. На полу, тесно прижавшись друг к другу, лежали два полностью одетых мужика – высоких блондина, от которых до Вовы долетел сильный запах перегара, даже закусить захотелось. Потом он поднял глаза на окно и в ужасе увидел, что его закрывает почти такая же решетка, как опустилась с потолка у двери. Правда, здесь прутья прилегали не так плотно друг к другу.

– Ну, что ты тут замер? – послышался голос Крокодила за спиной, он оттолкнул друга, заглянул в комнату и тоже застыл на месте.

– Э-э-э… – промычал Колобок.

– Что за хрень? – прошептал Крокодил.

Они быстро закрыли дверь, пока спящие не проснулись, и устроили в коридоре совещание.

– Депутат в отпуске! Вместе со всей семьей! Здесь никого не должно быть! – сотрясал в воздухе кулаками Крокодил.

– Тогда кто это? – не ожидая ответа, Колобок мотнул головой в сторону комнаты, где они только что побывали.

– Может, родственники из другого города? – высказал предположение Валера, который тоже успел взглянуть на спящих. – Депутат уехал в отпуск, а ключи оставил родственникам. Ваш информатор не мог про это знать.

Крокодил сказал, что они должны быстро осмотреть всю квартиру, а потом уже решать, что делать. Валера предложил для начала связать спящих, а потом у бабы потребовать ключ. Она же должна знать, как открывается решетка. Чтобы жильцы их не видели, можно завязать им глаза.

– Если проснутся – действуй, – сказал ему Колобок и первым отправился на обследование квартиры. За ним тронулся Крокодил.

В кухне, практически напротив первой комнаты, они обнаружили крепко спящего у пустой собачьей миски бомжа, прижимающего к груди какую-то толстую книгу в коричневой твердой обложке. При их появлении бомж даже не пошевелился. Окно закрывала решетка. Крокодил с Колобком склонились над книгой и поняли, что это один из томов из полного собрания сочинений Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Друзья ошалело переглянулись и быстро проследовали во вторую комнату.

Там оказалась страшненькая девица в порванном платье и с исколотыми венами. Девица валялась на полу, платье задралось, демонстрируя грязные трусы и бледные тощие ноги. На разложенном светло-бежевом диване валетом лежали двое. Мужику довольно приличного вида было лет тридцать пять. Костюм и ботинки он перед сном не снял, галстук оказался ослаблен и сбит на сторону. Мужик периодически постанывал. С ним рядом лежала молодая женщина в длинном вечернем платье с разрезом слева, откуда торчала стройная нога в чулке. На этой ноге осталась «лодочка» на высоком каблуке, вторая такая же валялась на полу.

Взломщики на цыпочках приблизились к спящим. Жгучая брюнетка вдруг резко перевернулась на спину. Крокодил с Колобком дернулись, потом немного расслабились: она не проснулась. На шее у нее блестело колье.

– Брюлики, – шепотом произнес Крокодил и протянул вперед руку.

Коробок стукнул по ней, Крокодил повернулся к другу с перекошенным лицом, но Колобок прижал палец к губам и произнес шепотом:

– Пока ничего не трогаем. Главное – выяснить, как выбраться отсюда. А уже потом…

– Кольца какие… – мечтательно произнес Крокодил, который снова повернулся к дивану.

– Пошли отсюда! – прошипел Колобок.

Крокодил с трудом оторвался от драгоценностей и последовал за другом.

В следующей комнате воры увидели очень ухоженную маленькую старушку, тоже с не смытым макияжем, в одежде, только аккуратные туфельки маленького размера стояли у огромного кресла, в котором она фактически тонула. Ее ноги лежали на небольшом пуфике.

Если две первые комнаты были спальнями, возможно – хозяйской и гостевой, то комната со спящей старушкой явно служила детской. Там было много всевозможных игрушек, на диванчике мог поместиться только ребенок – или эта старушка. Но ее почему-то усадили в кресло. Крокодил заглянул в шкаф и увидел детскую одежду, на мальчика лет пяти-шести. На полу лежала шкура непонятного зверя. Может, депутат с какой-нибудь африканской охоты привез или получил в виде взятки.

В четвертой, самой большой комнате, «зале», как ее назвал Валера, на полу оказалось два трупа, кровавые лужи под которыми уже засохли. Мужик в строгом черном костюме и белой рубашке (теперь заляпанных засохшей кровью) лежал на паркетном полу рядом с высокой длинноногой женщиной в бирюзовом платье. Обоим стреляли в голову, так что рассмотреть лица не представлялось возможным. У окна под батареей храпел явно живой гражданин. Неподалеку от гражданина, повернувшегося лицом к стене, красовалась внушительная куча засохшей блевотины, в состав которой входило много разнообразных продуктов.

Крокодил с Колобком ошалело переглянулись и, не сговариваясь, выскочили в коридор.

– Давай ломать решетку, – прошептал Колобок, который первым пришел в себя. – Ничего не надо! Давай валить отсюда! Как угодно!

Крокодил не успел ответить. Открылась дверь пятой, последней комнаты, и из нее, шатаясь и держась за стеночку, вышел взъерошенный рыжий конопатый мужик с серо-водянистыми глазами (левый оплывший). Одет он был в белую мятую «бобочку» с коротким рукавом, джинсовые шорты ниже колена, кроссовки и длинные носки в стиле Буратино. Рыжий уставился на двух друзей. Крокодил с Колобком тоже смотрели на него. Взгляд рыжего постепенно становился все более осмысленным.

– Вы есть спасатели? – произнес мужик с очень сильным акцентом.

– Мы есть аварийка, – ответил Крокодил, который обычно ловко выкручивался из любой щекотливой ситуации. – Это вы нас вызывали? Где протечка? Придется заплатить штраф, уважаемый. Ложный вызов.

Мужик хлопнул рыжими ресницами и попросил говорить помедленнее, потому что он «не очень хорошо понимать по-русски».

«Может, мы квартирой ошиблись? – тем временем думал Колобок. – Что это за притон? Что это за иностранец? И как бы нам отсюда побыстрее свалить?!»

Крокодил тем временем полностью взял себя в руки и изъяснялся с иностранцем, объясняя, что в их компанию (у них даже имелись удостоверения частной ремонтной службы, а сестра Колобка на всякий пожарный играла роль диспетчера) поступил срочный вызов. Они прибыли на место, нашли входную дверь открытой, но, как только вошли в квартиру, за их спинами опустилась решетка, протечек и вообще каких-либо сантехнических проблем бригада не обнаружила.

– Что за шуточки среди ночи, уважаемый?! – возмущенным голосом продолжал Крокодил. – Тысяча рублей с вас за ложный вызов и моральный ущерб. Платите деньги и выпускайте нас. Нас другие клиенты ждут, которых на самом деле заливает.

– Я вас не вызывал, – медленно произнес иностранец. – И я сам хочу получить деньги за моральный ущерб.

– Ты чего, сдурел?!

– Не с вас, – покачал головой рыжий и спросил: – А вы не скажете, где я нахожусь?

Тут глазами уже хлопнули Крокодил с Колобком.

– Это Санкт-Петербург? – уточнил иностранец.

Крокодил с Колобком кивнули.

– А чья это квартира?

Колобок уже хотел сказать, что депутата, но Крокодил успел толкнуть его в бок и заявил, что они знают только, что заказ делался на фамилию Верещагин. Право собственности их фирму не интересует.

– А где хозяин?

Крокодил демонстративно прищурился.

– А что это вы тогда тут делаете, уважаемый?

– Не знаю, – ответил иностранец. – Но я очень хочу пить. Вы не знаете, где тут можно попить? И есть ли тут вода в бутылках? Я не пью вашу воду из-под крана. Дома я пью деионизированную воду, прошедшую процесс обратного осмоса, но у вас..

– А ты чего, думаешь, в бутылках другая? – искренне удивился Крокодил. – Не из-под крана?

Иностранец хлопнул рыжими ресницами.

– Нужно просто ее прогнать через фильтр, а потом прокипятить, – невозмутимо продолжал Гена. – Я сам так делаю. Ладно, пошли поищем, и ты нас выпустишь. То есть… У тебя нет ключа от этой квартиры?

Иностранец покачал головой.

– Вот влипли, – буркнул себе под нос Колобок.

– Это шанс, придурок, – ответил ему так же тихо Крокодил. – Валерке скажи, чтобы не показывался.

Валерки у двери не оказалось, и где он находился, друзья не знали. Крокодил отправился на поиски Валерки, а Колобок с иностранцем проследовали на кухню. При виде спящего у собачьей миски человека с толстой книгой иностранец опешил.

– Вы знаете, кто это? – спросил он у Вовы.

– Понятия не имею.

– А вы не удивились…

– Ты бы знал, друг, чего я за свою жизнь насмотрелся…

– Может, это хозяин?

– Нет, это скорее собака.

«Может, теперь у богатых мода такая?» – добавил про себя Вова.

– Это человек, – с самым серьезным видом заявил иностранец, осматривая содержимое огромного холодильника, в котором воды в бутылках не обнаружил, но нашел сок и объявил, что должен его погреть, потому что холодное пить опасно для горла, в особенности при смене климата.

Колобок извлек из холодильника банку пива, открыл и стал пить холодным. Иностранец повторил ему, что холодное пить вредно, взял маленькую кастрюльку, погрел сок и выпил теплый.

– Что будем делать? – спросил Вова, полагая, что иностранец предложит звонить в милицию.

Но не тут-то было. Оказалось, что американца (а Ник Хаус жил в штате Мэриленд) особо предупреждали о продажности нашей милиции. Это написано в памятке для отправляющихся в Россию. То же у них в штате говорили на консультациях. Ник внимательно изучал памятку и посещал консультации. Также он знает о бездеятельности русской полиции из первых рук – от своей племянницы, которую приехал морально поддерживать.

– И чего с твоей племянницей? – поинтересовался Колобок, к которому присоединился Крокодил. В квартире стояла тишина. Валера не показывался, но Крокодил дал Колобку знак, что с другом все в порядке.

Ник Хаус рассказал, что его племянница, журналистка, изучавшая русский язык, два года назад отправилась в Россию после окончания колледжа. Ей предложили работу в корпункте американской газеты, название которой ни Крокодилу, ни Колобку ничего не говорило. Из печатного слова они читали только анекдоты, иногда – криминальную хронику.

В России девушка познакомилась с юношей, тоже журналистом, и вышла за него замуж. Однако семейная жизнь протекала странным образом – с точки зрения американки. Молодой человек не хотел делить с ней обязанности по дому, считая, что «баба» должна ходить в магазин, готовить, стирать, убирать.

– Правильно считал, – кивнули Крокодил с Колобком. – У нас это все бабы делают.

Ник посмотрел в зарешеченное окно.

– Достали вас бабы, да? – сочувственно спросил Колобок. – Мы наслышаны, как они у вас распоясались. Что же вы их так распустили?

Ник опять вздохнул и рассказал, что в его родном городе даже центр открылся для подвергающихся избиению мужчин, жертв домашнего насилия, в котором он два раза в месяц работает благотворительно.

Колобок поинтересовался у американца, кто он по специальности.

– Психоаналитик, – сообщил Ник Хаус.

– Ты женат? – спросил Крокодил.

– Разведен.

– Избивала? – с сочувствием поинтересовался Колобок.

Ник опустил голову и кивнул.

– Слушай, женись на какой-нибудь нашей бабе! – предложил Крокодил. – Вон у Вовки сестра есть… э-э-э, нет, Вовкина сестра не подойдет, – тут же поправился Гена, вспомнив, как она их обоих иногда воспитывает сковородкой. – Но у нас можно найти приличную девушку, которая будет тебе готовить, стирать, убирать, на работу не рваться, как раз наоборот. Мы тебе поможем подыскать. Правда, Вова?

– Я попробовал познакомиться с девушкой, – опять грустно вздохнул Ник.

– И что?

– Мы пошли в ресторан, и после ужина я предложил разделить счет пополам.

– Это ты зря, – покачал головой Колобок. – У нас так не принято.

– Я теперь понимаю…

– И что произошло?

– Она позвонила своему брату. Брат приехал, половину заплатил, потом, когда мы вышли из ресторана, завел меня за угол, к кустам…

– И что дальше?

– Я не помню. Я очнулся в этой квартире.

* * *

Меня разбудил какой-то шум. Очень болела голова, и хотелось пить. Вообще было такое ощущение, словно мне в рот кот написал. Неужели я вчера так напилась? А что же было вчера?

Память возвращалась медленно, но возвращалась.

В четверг вечером я вернулась из Англии, куда сопровождала группу драгоценных деток. Я работаю в элитной школе, и летом у деток предусмотрено «проживание в языковой среде». Вот в эту самую «языковую среду» я с ними и ездила за счет их родителей. Спасибо большое, что оплатили мне три недели в Англии. За свой счет я не могла бы этого сделать. И лучше три недели от отпуска провести в Англии, чем на грядках под Питером. Правда, теперь они, родимые, меня ждут. Маме и тете Свете, ее сестре, надо помогать.

Вчера, в пятницу, я решила сделать сюрприз любимому. Я еще до отъезда в Англию говорила ему, чтобы меня не встречал в аэропорту, поскольку не хотела, чтобы мне в очередной раз перемывали кости деточки. Более того, я не хотела, чтобы милый друг отпрашивался с работы. Я знала, что его не отпустят, и еще знала, что обязательно найдется чей-то папаша, который доставит меня до дома с двумя сумками. Папаша нашелся. Вообще выбор был из нескольких.

Позавчера я разбирала сумки, стирала, вчера с утра встретилась с директрисой, рассказала ей про поездку, мы вместе порадовались, что никто из деток ничего не учудил (в смысле ничего экстраординарного, и английских полицейских, пожарных и спасателей вызывать не пришлось), никто из родителей в школу не бегал и в Англию не прилетал на специально зафрахтованном самолете после возмущенных звонков деток на Родину. Детки были довольны и с претензиями не звонили. По-моему, они как раз радовались отдыху от родителей.

Потом я немного поспала, закупила продуктов, чтобы везти на дачу, а вечером поехала к любимому, предварительно не позвонив.

Мама учила меня, что мужчинам сюрпризы лучше не делать. Никакие. И уж за такой «сюрприз» она бы точно меня отругала. Но мама была на даче, тетя Света там же, а я отправилась к сердечному другу, который, как я считала, по мне сильно соскучился. Он в самом деле почти каждый день звонил мне на мобильный и интересовался, не закладывали ли юные джентльмены мины в Вестминстерское аббатство, не просили ли политического убежища в клубе «Челси», не пытались ли юные леди проникнуть в опочивальню к принцу Уильяму. Мой дорогой даже один раз съездил к маме с тетей Светой на дачу, починил провалившееся крыльцо, о чем престарелые родственницы тут же радостно сообщили мне.

В общем, я привела себя в порядок, взяла подарок и отправилась в гости.

Дверь мне открыла незнакомая девица, сказала «Проходи!», развернулась и, больше не произнеся ни слова, удалилась в комнату. Ничего не понимая, я застыла на пороге. Любимого было не слышно и не видно.

Я прошла в единственную комнату его однокомнатной квартиры. Компьютер был выключен, а девица уже лежала на разобранной кровати поверх одеяла с «Космополитеном», задрав ноги на стену. По всей комнате были разбросаны женские вещи. Не мои. Вообще-то моих в этой квартире хранилось немного…

– А где?.. – открыла рот я.

– В магазин пошел, – не отрываясь от «Космополитена», сказала девица. – Он написал вам программу. Просил вас задержать, если придете. Садитесь куда-нибудь.

Я опустилась на стул у компьютера – единственный, на котором не оказалось женских вещей. Для девицы меня не существовало. Я же внимательно осмотрела ее. Лет двадцать, крашеная блондинка с выщипанными бровями, лишних килограммов семь, накладные ногти, с которыми домашним хозяйством заниматься невозможно. И жуткая неряха! Значит, вот как без меня «скучал» милый друг?!

Минут через пятнадцать в двери повернулся ключ, и появился милый друг с двумя пакетами в руках.

– Я пришел! – радостно крикнул он от двери.

– Пива мне сюда принеси, – рявкнула с дивана девица, не удосужившись встать.

– Сейчас, зайчик!

Я молчала.

Не прошло и минуты, как милый вбежал в комнату с бутылкой «Невского» и замер при виде меня. Я все так же молча встала и принялась по одному извлекать из сумки диски, которые привезла в подарок, и так же молча швыряла ими в стену над головой любимого. Он орал, что все мне объяснит, я не обращала внимания. Девица оторвалась от «Космополитена» и с интересом наблюдала за прыгающим и мечущимся у двери в комнату милым другом. Диски быстро закончились, мое сокровище рвануло ко мне, бросилось на колени с бутылкой пива и простерло ко мне руки. С бутылкой «Невского» это смотрелось весьма оригинально.

– Марина! – прохрипел он.

– Я не пью пиво, – сказала я. – Где мои вещи?

– В шкафу в черном пакете, – подала голос девица с постели. – Я как чувствовала, что вы придете, и не стала выкидывать. Мне самой было так обидно, когда мои шмотки одна шалава на помойку снесла. А там был такой кружевной гарнитурчик… Я ему до сих пор не купила замену. Слушай, дай мне пиво. Женщина же тебе сказала, что не пьет!

Милый друг так и стоял на коленях и смотрел на меня взглядом побитой собаки. Я молча проследовала к шкафу, забрала пакет с вещами, попрощалась с девицей, она кивнула и снова углубилась в «Космополитен». Любимый попытался меня удержать, я сказала «Брысь!» и квартиру покинула.

Разревелась я уже на улице, в небольшом скверике. Ревела долго, потом просто тупо сидела, потом посмотрела в зеркало на зареванную рожу, похвалила себя за то, что не пожалела денег на дорогущую английскую несмываемую тушь, и пошла ловить машину.

Остановился парень лет тридцати, очень приятной наружности.

– Что случилось?! – воскликнул он при виде моей зареванной и припухшей физиономии. – У вас горе?

Ну я и выдала ему по полной программе. Мне просто нужно было перед кем-то выговориться.

– Говорить «не расстраивайтесь» и «он вас недостоин» глупо, – заявил водитель. – Поэтому не буду. Но я вас понимаю. Я в армии с собой пытался покончить, когда моя невеста вышла за моего друга… У всех в жизни бывают подобные ситуации. К сожалению… А чего вам сейчас больше всего хочется?

– Напиться, – сказала я.

Он рассмеялся.

– Ко мне поедете?

Я подумала и кивнула. В другой ситуации я никогда не согласилась бы поехать к незнакомому мужчине. Ни в коем случае! Но по крайней мере раз в жизни мы делаем безумные поступки.

Дом стоял в старой части Питера, мы поднялись на последний этаж, там парень завел меня в просторную кухню, обставленную по последнему слову техники. Никаких звуков из других частей квартиры не доносилось. Он спросил, что я пью, принес бутылку французского вина, открыл, разлил по бокалам. Я помню, что поразилась букету и смаковала его на языке.

Больше ничего не помню.

И вот теперь я лежу на широкой кровати, на прохладных шелковых простынях, абсолютно голая. Лежу одна. Рядом со мной простыни не примяты. Одeжда? Где моя одежда? Ах вот она, на стуле слева, аккуратно развешана. На полу у кровати стоят купленные в Англии «клоги женские для города». Мешка с одеждой нет.

Мне стало стыдно. Что обо мне подумал тот парень? Наревелась, напилась и вырубилась… Так, а между нами что-то было?

Надо встать, сходить в ванную и отправляться домой. И также надо извиниться, и поблагодарить хозяина, и надеяться, что не встречусь с его мамой. Парень-то был такой приятный…

Я села на кровати и замерла.

В углу в обнимку спали два каких-то мужика, которых я лежа не разглядела. У одного была спереди облевана футболка. Я тупо уставилась на них. Кто это такие?!

Вдруг тишину квартиры разрезал крик:

– Торпеду к бою! Противник по левому борту!

Прозвучала еще какая-то фраза, но ее я не разобрала. Я замерла на кровати. Где я?!

Чуть-чуть придя в себя, я стала внимательно осматривать стены. Нет, вроде бы не качаются. Значит, я не на корабле. Хотя с какой стати мне быть на боевом корабле? Или торпеды на подводной лодке?

Стены были обклеены темно-бордовыми обоями с серебристыми гербами Российской империи. Что-то они мне напоминали… Ах да, очень похоже отделан малый тронный зал в Эрмитаже, там еще над троном висит картина с изображением Петра Первого с какой-то богиней.

Я обернулась. Над кроватью висел портрет мужчины и женщины в старинных одеждах. Лицо мужчины показалось мне знакомым. Но точно не Петр и вроде бы не из царей… Ладно, потом вспомню. Или не вспомню.

Где-то в глубине квартиры готовили залп орудий левого борта. Противник уже выстрелил, но не попал. Послышались и другие голоса. Мужские и женские. На полу у стены заворочались.

– Что за гомики? – буркнула я себе под нос.

– Мы не гомики, – ответили мне с акцентом. – Мы – безработные финские алкоголики.

– Что?!

Мне стало страшно. Куда я попала?!

Один из мужиков сел, второй, с облеванной футболкой, продолжал спать, даже отвернулся к стене. У сидевшего была помятая, довольно испитая физиономия. Если бы этот мужик не пил, то, думаю, был бы очень симпатичным.

– Вы кто? – спросила я.

– Хювя хуомэнта! – прозвучало в ответ.

– Ну и имечко, – буркнула я себе под нос.

– Меня зовут Лассе, – сказал мужик по-русски. – «Хювя хуомэнта» – это «доброе утро» по-фински. А мы вчера… не знакомились?

Я покачала головой, судорожно соображая. Кто был вчерашний парень? Может, он – сутенер?! И привез меня к каким-то финнам?! Вот вляпалась… Никогда больше не буду садиться в машины к незнакомым мужчинам! Какая же я дура! Как я могла согласиться поехать к незнакомому мужику?!

– Где тут можно попить? – спросил безработный финский алкоголик.

Я пожала плечами, потом вспомнила, что не одета, натянула одеяло повыше и бросила взгляд на свою одежду на стуле. Мужик за моим взглядом проследил и объявил, что пойдет на разведку, а мне предложил пока одеваться. Как женщина, я его явно не заинтересовала. Неужели я так плохо выгляжу? Или опохмелиться хотелось сильнее? Пожалуй, алкаш безобидный. Но все равно нужно побыстрее делать ноги.

Так, он не знает, где здесь можно попить… Значит, он здесь не живет?!

– Лассе! – крикнула я в широкую спину. Этому мужику бы лес рубить, а он не работает и пьет.

Он повернулся.

– Залп!!! – проорали где-то внутри квартиры.

– Где мы? – одновременно спросили мы с Лассе друг у друга, замерли на мгновение, потом рассмеялись. Улыбка удивительно преобразила лицо финна. Оно стало добродушным и каким-то беззащитным.

«А он очень даже ничего», – пронеслась мысль, но я себя тут же одернула. Хватит мне вчерашнего.

– Ты… э-э-э… русская проститутка?

«Боже, как же я выгляжу, если меня принимают за шлюху?!»

– Нет, я учительница английского языка, – вздохнула я.

– Тогда что ты здесь делаешь? – искренне удивился Лассе.

– Не знаю, – вздохнула я.

Тут в дверь постучали и, не дожидаясь нашего ответа, ее открыли, и в комнату просунулась голова.

– Проснулись? – спросила голова.

– Заходи, – Лассе резко распахнул дверь, и нашему взору представился невысокий мужик в рабочем синем комбинезоне с круглым, как блин, лицом. – Где тут пить?

– Крокодил! – заорал мужик в рабочем комбинезоне. – Люди пить хотят. Тащи сюда! – Потом он повернулся ко мне: – Вам чего?

– Сока или воды.

Мужик повернулся к Лассе и вопросительно посмотрел на финна.

– Антакаа минулле, олкаа хювя олутта.[1]

– Чего?! – завопил круглолицый. – Ты же вроде бы только что по-русски лопотал! По-нашему давай!

– Пива. Если нет – воды, – сказал Лассе по-русски.

– Соку и пива, – крикнул мужик в рабочем комбинезоне.

– Заряжай! – крикнули из другого конца квартиры.

– Это кто? – робко поинтересовалась я.

– Понятия не имею, – признался круглолицый мужик. – Вы случайно не хозяйка?

Я покачала головой и спросила у мужика, кто он.

– Аварийка. Нас на протечку вызвали. Но ничего не течет, и дверь закрылась! Вы не знаете, как отсюда выйти?

В дверях появился высокий молодой парень в таком же комбинезоне, как у круглолицего крепыша, вручил Лассе банку пива (финского!), приблизился к кровати и вручил мне стакан апельсинового сока.

– Китос,[2] – поблагодарил Лассе длинного.

– Они что-нибудь знают? – спросил длинный у крепыша, кивая на нас.

– Похоже, что нет.

– В чем дело? – спросил Лассе, отрываясь от банки.

– Давайте приводите себя в порядок, потом все поговорим.

– А… здесь много народа? – спросила я.

– Полно. Кто проснулся – не представляют, как сюда попали. Но проснулись не все.

Судя по выражениям лиц крепыша и длинного, они верили, что хотя бы кто-то из оказавшихся в квартире знает, как сюда попал.

И, значит, кто-то не знает, как выбраться!

* * *

Лассе вышел из комнаты, я быстро оделась, достала из сумочки зеркальце, пришла в ужас и решила срочно бежать в ванную.

С финном мы столкнулись у туалета. У Лассе, выходящего из-за двери с писающим мальчиком, было странное выражение лица.

– Что-нибудь не так? – обеспокоенно спросила я.

– Э-э-э… я никогда не бывал в квартирах русских… Только где проститутки… У вас так принято, да? – он кивнул назад, потом распахнул передо мной дверь.

В первое мгновение я не поняла, о чем речь. Меня просветил появившийся из-за спины Крокодил. Сантехник заявил, что они впервые столкнулись с подобным, хотя за годы работы посетили в Питере немало квартир.

«Слава богу, мы все-таки в Питере», – порадовалась я.

В туалете отсутствовала туалетная бумага. На стеночке справа от унитаза висели восемь полотенец на пластмассовых крючочках разного цвета. В правом углу в специальной небольшой раковине лежал душ на длинном шланге. Над раковиной было два крана.

– Может, у депутатов так принято, – пожал плечами Крокодил.

– А при чем здесь депутаты? – не поняла я.

– Это квартира депутата Верещагина, – пояснил снова появившийся крепыш.

И тут я поняла, кого мне напоминал мужик на картине… И как это я его сразу не узнала? Его же рожа не вылезает из телевизора! Правда, в телевизоре он обычно в современном костюме, а не камзоле века этак восемнадцатого…

Ванна поразила своими размерами. Судя по пульту управления сбоку (или как он там называется), я поняла, что это джакузи. Никогда в жизни не видела джакузи в квартире, только в витрине магазина, мимо которого проходила, не заглядывая внутрь. Не по моим деньгам и не для моей квартиры.

Мне очень хотелось сунуть голову под холодную воду, но я не стала этого делать, ведь потом долго сушить мои косы. Я тщательно почистила зубы новой зубной щеткой, которых тут предлагалось на выбор штук десять, смыла несмываемую тушь специальным кремом, который в этой ванной нашелся, потом долго плескала в лицо холодную воду.

Уже в комнате я еще раз внимательно посмотрела на картину над кроватью, узнала Верещагина, потом расчесалась, заплела одну косу, подвела глаза – и тут мой взгляд упал на мобильный телефон.

Надо же позвонить маме и тете Свете!

Экран был пустой. То есть на нем не было никаких значков. Батарея не могла разрядиться, я его вчера заряжала! Я потыкала в разные кнопки – безрезультатно. Но здесь же должен быть телефон? И сейчас у всех есть мобильные! Правда, почему-то в душе зародилось нехорошее предчувствие.

Наконец я покинула комнату, где продолжал спать друг Лассе, и пошла на голоса.

В просторной кухне сидело шесть человек: Крокодил, он же – Гена, его круглолицый товарищ, которого звали Вова, а чаще – Колобок, Лассе, дядечка пенсионного возраста с мокрой головой и бородой, рыжий мутноглазый мужик неопределенных лет с видом дебила и подбитым глазом, к которому он то и дело прикладывал какого-то бронзового божка, и женщина лет двадцати пяти в помятом брючном костюме.

Я поздоровалась. Все собравшиеся ответили и продолжили завтрак.

– Открывай холодильник, дочка, пока другие не проснулись, – предложил пожилой дядечка, перед которым стояла сковородка с яичницей, по-моему, из десятка яиц. – Меня зовут Иван Васильевич.

– Который меняет профессию?

Мужчина задумался, потом кивнул и заявил, что можно сказать и так. Но вообще-то он уже давно ждал нового воплощения. Видимо, это оно и есть.

«Псих, что ли?» – подумала я.

Иван Васильевич словно прочитал мои мысли и сообщил, что в последние годы пришел к выводу, что буддисты правы, но сам он буддизм принять еще не успел. Он также признался, что с удовольствием отправился бы в Тибет.

– И что вас останавливало?

– Отсутствие денег и документов, – поведал он невозмутимо, наворачивая яичницу в своей новой реинкарнации.

– Ник Хаус, гражданин Америки, – представился рыжий с постной физиономией. – А это моя племянница Лен Винтребром.

Женщина кивнула. Я тоже представилась, открыла холодильник, выбрала колбасу, плавленый финский сыр и йогурт, сделала бутерброды и присоединилась к завтракающим.

– Марина, что ты помнишь из вчерашнего? – спросил меня Колобок.

Я поморщилась. Визит к милому другу вспоминать совсем не хотелось.

– Вы помните, как вы оказались в этой квартире? – спросил американец. Обращаясь ко мне, он отводил руку с бронзовым божком от глаза, но как только заканчивал говорить, сразу же прикладывал снова.

– Да, – ответила я.

– Как?! – воскликнули все остальные хором. Я обвела их ошалелым взглядом.

Ник, Лен, Иван Васильевич и Лассе не помнили вообще ничего и даже не знали, в каком районе находятся, а Колобка с Крокодилом, как я уже слышала, вызвали на протечку. Дверь оказалась открытой, они вошли – и тут за ними закрылась решетка. Решетки также есть на всех окнах. Мы в ловушке.

– А мобильные телефоны? – спросила я.

– У тебя работает? – воскликнула Лен.

– Наверное, батарейка села, – вздохнула я, потом опять посмотрела на лица окружавших меня людей.

– Мы проверили телефоны у всех, кто находится в квартире, – сказал Колобок. – У всех вынуты SIM-карты.

– А ваши? – я посмотрела на Колобка, потом на Крокодила.

– Исчезли, – объявил Крокодил.

– То есть как?! Вы вошли в квартиру с телефонами?

– Да, – кивнул Вова. – Тут мистика какая-то происходит. Мы посмотрели ванну, туалет, кухню, не обнаружили никакой протечки и отправились искать хозяев. Увидели всех… Потом Ник проснулся. А затем что-то произошло…

– Мы все очнулись на полу, – взял на себя рассказ американец. – Мы втроем. Гена, Вова и я. Мы не поняли, что с нами произошло. Но мы потеряли сознание. Когда мы очнулись, у всех в аппаратах не оказалось SIM-карт. Когда пропала моя, я точно не знаю. Я не смотрел сразу же после того, как очнулся.

– Сколько вы оставались без сознания? – поинтересовалась я.

– Примерно час-полтора.

– Вы не почувствовали никакого запаха или…

Все трое покачали головами.

– Левый торпедный аппарат… – раздалось из глубины квартиры.

Все дернулись.

– Он все время орет, – сказал Иван Васильевич, наворачивая огромную яичницу. – Моряк, наверное.

И тут в дверях кухни появилась маленькая старушка, вежливо и тихо со всеми поздоровалась, потом вдруг расплакалась.

Я бросилась к ней и принялась ее утешать. При виде этого хрупкого создания почему-то сразу же возникало желание взять его под защиту, как ребенка.

– Я сошла с ума? – подняла она на меня глаза. Когда-то, думаю, она была очень красивой женщиной и пользовалась успехом у мужчин.

– Вы тоже не помните, как здесь оказались?

Старушка отпрянула от меня, потом посмотрела на замерших за столом людей, потом снова на меня.

– Мы точно не в сумасшедшем доме? – уточнила она.

Кого что волнует…

– А я подумала, что это племянница меня в психушку запихнула. Она ждет не дождется, когда я умру. Все ей не терпится в мою квартиру переехать. Но она ее все равно не получит! – весело воскликнула старушка и проследовала к столу. – У вас замечательно пахнет кофе!

Иван Васильевич вскочил, пододвинул старушке табурет и побежал наливать кофе.

– Может, бутербродик? – спросил он у нее.

– Я не ем хлеб, – объявила она.

– А почему? – поинтересовался Колобок, намазывая толстый кусок булки маслом.

– Я – балерина. Всю жизнь на диете. Привыкла… – Старушка представилась Агриппиной Аристарховной Сургановой.

Фамилию я слышала. По-моему, у нас даже альбом есть, где она запечатлена на черно-белых фотографиях.

– Да, деточка, – подтвердила она. – Я была солисткой Кировского… – ее взгляд стал мечтательным. – Я танцевала с Нуреевым…

Агриппина Аристарховна сказала, что выходила на сцену до сорока шести лет, а потом стала учить молодых. Сейчас она ведет кружок танцев для девочек, потому что пенсии катастрофически не хватает. За квартиру приходится платить больше, чем государство выделяет бывшей балерине. А еще ведь нужно кушать, несмотря на то, что Агриппина Аристарховна ест, как птичка. И лекарства… Занятие балетом не проходит просто так. Болят суставы, очень болят. В сырую погоду дают знать о себе все старые травмы. А если учесть, что в Питере сырая погода стоит практически постоянно…

И еще племянница, претендующая на квартиру.

– Это она все устроила. Я уверена, – объявила Агриппина Аристарховна.

– Что именно? – уточнила я.

– Вот это все, – бывшая балерина плавным жестом обвела кухню, имея в виду, наверное, всю квартиру.

– То есть вы считаете, что ваша племянница привезла нас всех сюда? – уточнил Лассе, внимательно прислушивавшийся к разговору.

– Да, со своим мужем, – кивнула Агриппина Аристарховна.

Я поинтересовалась, кто у племянницы муж и чем она сама занимается. Оказалось, что племянница – врач-психиатр, а муж у нее работает в службе психиатрической скорой помощи. По мнению бывшей балерины, они собрали в этой квартире людей, от которых кто-то хочет избавиться. У мужа племянницы есть в распоряжении машина, есть различные препараты, которыми они вполне могли воспользоваться для усыпления людей и отшибания памяти. Ведь никто же не помнит, как здесь оказался.

Поскольку я единственная помнила, как здесь оказалась, то описала парня, который привез меня на эту квартиру. Я точно ехала не в машине «Скорой помощи», а в обычных «Жигулях». Номер, к сожалению, не запомнила.

– Нет, муж племянницы выглядит совсем по-другому. Он метр девяносто ростом, грудь бочонком, ручищи – словно два бревна. И зовут его Петром, а не Константином, как вашего, Мариночка.

– Он не мой, – заметила я.

– Имя могло быть вымышленным, – сказал Иван Васильевич.

– Внешность не подходит, – напомнила бывшая балерина. – Хотя племянница с мужем могли и кого-то из коллег попросить. Им бы только мою квартиру заполучить…

Мне версия Агриппины Аристарховны не казалась убедительной. Даже если ее родственники хотят от нее избавиться, при чем тут все мы?

– Если это все организовала ваша племянница, то ей требовались деньги, – вдруг высказал свое мнение американец Ник Хаус. – Насколько я знаю, врачи у вас получают очень мало. Если ваша племянница и ее муж – врачи, то у них не может быть средств…

– Если они психиатры и сидят на отмазке, то еще как могут, – перебил Колобок.

Вова пояснил иностранцам, что в нашей стране и нашем городе есть и хлебные врачебные места. Например, врачи-психиатры, которые помогают людям не попасть в тюрьму или армию, имеют за это очень неплохие деньги. В советские времена, поведал он, конфискация имущества не применялась к тем, кого признавали психом. Заведующие магазинами платили за диагноз даже больше, чем сейчас платят за отмазку от тюрьмы и армии – если сравнить, что можно было купить на те деньги и что – на нынешние гонорары.

– Значит, вы утверждаете, что нас всех заказали? – подал голос финн. – И родственники уважаемой дамы, – он кивнул на Агриппину, имя и отчество которой, видимо, произнести не мог, – нас всех сюда привезли?

– Да, я так считаю, – уверенно заявила бывшая балерина. – Только нужно подумать, кто мог заказать вас всех, – сказала она нам.

– Что за чушь?! – воскликнул Иван Васильевич. – Я-то уж точно никому не нужен.

Ник Хаус поинтересовался у пожилого мужчины, чем он занимается по жизни.

– По профессии – историк, в настоящее время – лицо без определенного места жительства.

Иван Васильевич обрисовал нам свою грустную ситуацию. Как мне показалось, он специально старался для Агриппины Аристарховны, зная сочувствующую натуру русских женщин. Мне на самом деле стало его жалко.

Иван Васильевич вышел на пенсию, чтобы ухаживать за больной женой. Его просили остаться на кафедре, поскольку молодежь на такую зарплату идти работать не желала, и он обещал вернуться, когда… Он не произносил вслух, что имел в виду, но все и так понимали. Жена умирала тяжело и долго. Из квартиры было продано все, что можно, – требовались деньги на лекарства.

Чтобы похоронить жену по-человечески, продать уже было нечего. Иван Васильевич решил обменять однокомнатную квартиру на комнату в коммуналке. Он уже давно об этом думал, но перевозить умирающую жену не решался. Деньги на похороны нужны были, конечно, немедленно.

Он обратился в одно очень известное агентство по недвижимости, где его внимательнейшим образом выслушали, деньги на похороны дали. Он подписал какую-то бумагу – а потом и сам не понял, как оказался на улице.

– Вы должны были нанять юриста! – закричал Ник Хаус и на ломаном русском стал объяснять историку, что тому требовалось сделать тогда и что нужно сделать сейчас.

Собравшиеся за столом русские только горько усмехались. Я сама читала в газетах немало похожих историй, поэтому прекрасно понимала, что никаких шансов у Ивана Васильевича вернуть квартиру или даже получить комнату в коммуналке нет.

– Но почему вы не обратились в милицию?! – воскликнул Ник Хаус и тут, видимо, вспомнил, что читал в памятке для выезжающих в Россию американцев.

– Я же тебе рассказывала, как я ходила в русскую милицию, – процедила сквозь зубы Лен. – Они ничего не будут делать.

Рыжий американец сразу же сник.

– Так, может, те люди все-таки решили от вас избавиться? – подал голос Лассе. – На всякий случай. Сколько времени прошло с тех пор, как вы лишились квартиры?

– Два года. И квартира была в Невском районе, а я все это время живу в Центральном. Мне стыдно встречать бывших соседей, да и вообще… Но если меня не убили сразу, зачем сейчас?! И, боюсь, меня не узнать. То есть сейчас, после того, как я привел себя в порядок…

– Да, по сравнению с тем костюмом, в котором вы спали у собачьей миски… – задумчиво произнес американец.

Я открыла рот. Агриппина Аристарховна издала какой-то непонятный звук. Иван Васильевич решил вызвать к себе побольше жалости и поведал, как сегодня проснулся.

– То есть вы не сами легли у собачьей миски? – уточнил Лассе.

– Конечно, нет! – воскликнул Иван Васильевич.

Проснувшись, он тут же решил воспользоваться возможностью принять ванну, и позаимствовал немного одежды у хозяина. Ему теперь она все равно не нужна.

– Почему? – спросила я.

Колобок с Крокодилом и американцы переглянулись.

Мой вопрос повторили бывшая балерина и финн.

– Дамам лучше не смотреть, – объявил Иван Васильевич.

И тут тишину квартиру прорезал женский вопль.

За ним последовал второй, но уже другой женщины. Потом пошел отборный мат в исполнении обеих.

– Кто здесь еще? – прошептала Агриппина Аристарховна.

– Здесь много народу, – пояснил рыжий американец. Лассе мне подмигнул. Колобок закатил глаза. Крокодил заявил, что он нечто такое и предполагал.

– Это они из-за мужчины? – спросила Лен.

– Пошли проверим, – встал со своего места Колобок. – Может, мужику помощь нужна.

– Если дерутся две женщины? – уточнил финн.

– Если они дерутся из-за него, то потом вполне могут объединить силы и броситься на причину их проблем, – изрек Крокодил, явно вспоминая что-то из своего прошлого.

Где-то в глубине квартиры кто-то начал яростно драться. Все собравшиеся за столом встали и тронулись на звук, то есть звуки. Может, нас услышат соседи снизу или сбоку и позвонят в милицию?! Или они приучены не жаловаться на депутата?

Мы не успели дойти до комнаты, где шло сражение. Невесть откуда, вроде как со всех сторон, зазвучал механический голос. Он был не мужской и не женский, он словно эхом отдавался в голове…

– Вас осталось тринадцать грешников… – сообщил голос.

Мы все замерли и не шевелились. Признаться, у меня мурашки пробежали по коже. У Лассе на лбу выступил холодный пот. Агриппина Аристарховна стала падать в обморок, но ее тут же подхватил Иван Васильевич, чему, похоже, был очень рад. Колобок с Крокодилом выругались.

– Что еще за глупые шутки?! – воскликнул Ник Хаус, не отнимая бронзового божка от глаза.

Лен осталась невозмутима.

Драка в комнате на какое-то время тоже прекратилась, но вскоре женские вопли возобновились.

– Вы осматривали всю квартиру, когда приехали по вызову? – спросила я у Колобка с Крокодилом.

Мужчины кивнули.

– Сколько нас здесь? Сколько было, когда вы пришли?

Мужики переглянулись.

– Посчитайте, – предложил Лассе. – По пальцам. У вас двоих хватит пальцев? Если нет, воспользуйтесь моими.

Я не совсем понимала, почему Колобку с Крокодилом так трудно. Или они не всех запомнили?

– Живых четырнадцать и два трупа, – наконец сделали вывод мужчины.

– У нас и два трупа есть?! – я выпучила глаза.

Колобок с Крокодилом грустно кивнули.

– Кто? – спросила Агриппина Аристарховна.

– А когда их убили? – поинтересовался Лассе. – До вашего прибытия или после?

– Ты что, нас подозреваешь?! – взвился Колобок.

Лассе не стал отвечать на этот вопрос, но пояснил, что раз, по словам господ, они теряли сознание после прибытия, то трупы могли появиться как раз в период их пребывания без сознания.

– Они были, когда я очнулся, – сообщил американец. – После нашей отключки новых не появилось. Тогда у господ только пропали SIM-карты.

– Трупы были, когда мы приехали, – добавил Крокодил.

– А где они? – уточнила я.

Колобок кивнул в сторону нужной комнаты и добавил, что вместе с трупами спит тип, который ведет морской бой с противником орудиями левого борта. Кстати, что-то он давно приказов не отдавал.

– Я тебя сейчас убью, тварь! – донесся до нас женский вопль.

– Сука!!!

– Пойдемте-ка туда, – предложил Иван Васильевич. – А то наше количество на самом деле уменьшится. Или они уже мужика убили?

Первым в комнату, где дрались, вошел Крокодил, за ним следовал его друг, потом Лассе, потом я, затем американцы, Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной остались в дверном проеме.

На полу лежала девица бомжового вида в грязном рваном платье. Верхом на ней сидела роскошная жгучая брюнетка – в длинном вечернем – и лупила бомжиху туфлей по голове. Обе ругались, как вокзальные шлюхи. Пожалуй, у дамы обороты даже получались позаковыристее. На кровати сидел мужик в костюме и при галстуке и тупо хлопал глазами. Видимо, он только что очнулся и, как и мы все, не понимал, где находится.

– Лялька! – вдруг воскликнул Иван Васильевич. – Ты?!

– Спасите, дядя Ваня! – завопила бомжиха, которая сразу же узнала его в новой реинкарнации.

Иван Васильевич мгновенно бросился на помощь. Ему оказал содействие Лассе, потом подключился Крокодил. Дама в вечернем кусалась, царапалась, лягалась, ругалась. Трое мужчин с ней с трудом справились. Успокоилась она фактически только после того, как Крокодил хорошенько врезал ей по физиономии, а потом схватил сзади и прижал к себе. Иван Васильевич занимался Лялькой.

– Ой, вас и не узнать, дядя Ваня! – воскликнула Лялька. – Вы, оказывается, такой красивый мужчина!

Агриппина Аристарховна откашлялась. Лялька бросила взгляд на нее и объявила:

– Все поняла. А мы где?

– Ляля, что ты помнишь? – ласково поинтересовался Иван Васильевич. Мы все замерли, ожидая ответа.

– Меня мужик снял, – пожала плечами Лялька. – За ширево.

– И ты… э-э-э… укололась?

– Наверное. Не помню. А где мы, дядя Ваня? И эти все кто?

Лассе спросил, помнит ли Лялька мужчину, который ее снимал. Девица перевела взгляд на финна, и у нее тут же стало меняться выражение глаз… Она явно оценивала Лассе – с точки зрения того, сколько с него можно получить.

– Я – безработный финский алкоголик, – с самым невозмутимым видом объявил Лассе.

– Поняла, – кивнула девица.

– Вы можете описать мужчину? – подал голос американец.

Лялька тут же внимательно посмотрела на него – точно так же оценивающе, как смотрела до этого на Лассе. После осмотра, во время которого бомжиха заострила особое внимание на фингале, по ее лицу стала расплываться призывная улыбка.

– Он не про твою душу, – подала голос Лен и взяла Ника под руку.

– Поняла. А чего он к глазу прикладывает? Медь же надо, а это – бронза.

– Медь не нашли, – пояснил Колобок. – Слушай, Ник, ты на ночь обязательно компресс с мочой поставь. К утру все снимет.

– С чем?! – воскликнули хором американцы.

– У вас в Америке разве не практикуется уринотерапия? – удивленно спросил Иван Васильевич. – Прекрасное средство и, так сказать, всегда с собой.

– У меня тетя очень его уважает, – подала голос я.

– Да, моча хорошо помогает в случае отеков, – кивнула бывшая балерина и поведала собравшимся, как ставила компрессы в молодые годы на вечно болящие ноги.

Лялька тем временем бросила взгляд на Колобка.

– Про мужика расскажи, который тебя снял, – приказал он. – Потом о другом поговорим.

– Симпатичный, – задумчиво произнесла Лялька. – Я еще удивилась, что это он на меня позарился? Такие ко мне обычно не подходят. Потом я подумала: извращенец. Но мне нужно было ширнуться…

– Брюнет? Блондин? Высокий? Среднего роста? Лет сколько?

– Ростом вот как он, – Лялька показала на Ника Хауса, то есть где-то метр семьдесят шесть – семьдесят восемь. – Русоволосый. Приличный.

Описание подходило «моему» Константину – и еще тысяче других мужчин. Я описала Константина и во что он был одет, но девица больше ничего внятного сказать не могла, обратила взор на Ивана Васильевича и спросила, как это он стал таким красавчиком. Он пояснил, что здесь есть ванная с горячей водой, шампунем, пеной, мылом, полотенцами и вообще всем, что душеньке угодно. Правда, туалет без туалетной бумаги, но туда уже положили газетку. Хотели труды Карла Маркса и Фридриха Энгельса, недавно найденные Иваном Васильевичем на помойке, но он не дал. Также есть женская одежда. Правда, Ляльке, наверное, будет великовата.

– Не беда! – воскликнула Лялька и вспрыгнула на ноги. До этого она сидела на полу. Двигалась она довольно резво. И не скажешь, что ее только что лупили по голове.

Иван Васильевич отправился провожать Ляльку в ванную. За ними пошла Агриппина Аристарховна, видимо, присматривать за историком. Вскоре из ванной до нас донесся счастливый визг Ляльки. Оставшиеся в комнате обратили внимание на даму в вечернем платье и мужчину в костюме.

Что-то в лице женщины показалось мне знакомым. Может, чья-то мамаша? Хотя я веду уроки только среди средних и старших классов, а у нее не может быть таких детей. Или чья-то сестра? Или просто физиономию отреставрировала? У наших деток много таких мамаш.

– Отпусти, – бросила она через плечо Крокодилу. – Я не про твою душу.

– Это еще почему? – буркнул себе под нос Крокодил, но отпустил, а от нас отвернулся. Конечно, прижимая такую красотку к телу, нельзя было не возбудиться.

Женщина быстро огляделась, явно в поисках зеркала, проследовала к нему и критически себя осмотрела. По-моему, она напоминала кобру: такая же голова, да и движения… И красива она была так же, как бывают красивы гады…

– Ванна здесь одна? – спросила она через некоторое время.

– Да, – ответила я.

– Теперь и не пойдешь туда… – задумчиво произнесла она. – Эта вшей своих напустит…

Как выяснилось, Лялька попыталась снять с шеи роскошной брюнетки колье, от чего дама тут же проснулась – и ринулась в бой, защищая свое имущество.

– Как вас зовут? – спросила Лен.

– А ты что, не знаешь? – дама изогнула одну умело выщипанную бровь.

– Я вижу вас в первый раз в жизни, – отчеканила Лен.

Холеная дама, по всей вероятности, привыкла, что ее везде узнают и относятся с поклонением. Я точно ее где-то видела…

– А… это ты путалась с чеченским террористом? – прохрипел мужик с постели.

Жгучая брюнетка аж подпрыгнула. И тут я вспомнила, кто это. Правда, в светской хронике эта штучка выглядит совсем по-другому. Известная журналистка Ксения Болконская пишет о звездах шоу-бизнеса и моде и ведет программу на одном из телеканалов. Прославилась она в основном своими скандальными романами, а не творчеством. С другой стороны, она вхожа в «большой свет» и регулярно подкармливает общественность сплетнями, которые определенной части публики интересны. Ее приглашают на все тусовки, она посещает модные курорты, смело экспериментирует с нарядами, сочетая несочетаемое. Она даже название собственного стиля придумала – «идеальная несочетаемость». И еще она очень любит давать советы женщинам – с телеэкрана и в печати. Видимо, считает, что другие должны брать с нее пример и стремиться к недосягаемому идеалу, которым она как раз и является. Ее неоднократно именовали в СМИ «суперженщиной». Лично у меня она вызывала раздражение, как, впрочем, и у массы моих знакомых. Я не знаю ни одного человека, который бы следовал ее «советам и рекомендациям».

– Значит, чеченский след, – медленно произнес Ник Хаус. – Я ожидал чего-то подобного…

– Слушай, ты кто такой? – резко повернулась к нему Ксения. – Я с Шамилем уже больше года назад как рассталась! Это вся страна знает!

– Я – гражданин Америки, – гордо объявил Ник Хаус. – И о вашем существовании никогда не знал, от чего не страдаю.

– Она с Сашей путалась, – с гневным выражением лица объявила Лен.

– Какой еще Саша? – нахмурилась журналистка. – Депутат, что ли? Да я с ним пару раз только встретилась. Его болтовню слушать невозможно! А… потом еще этот певец был, который хотел от голубизны отмыться. Я с ним на нескольких тусовках появлялась. Вроде все.

Она вопросительно посмотрела на Лен.

– Александр Паскудников, – объявила та.

– О, Сашуля! Так мы просто друзья! Он такая лапушка! И как такого классного мужика угораздило жениться на какой-то придурочной американке?!

Я бросила взгляд на Лен, которая просто на глазах наливалась гневом. На нее также смотрели Колобок с Крокодилом.

– Паскудников про криминал передачу ведет, да? – уточнил Крокодил у Ксении Болконской.

– Да, – она кивнула. – Классный мужик и журналист отличный. А любовник… – Ксения закатила глаза и улыбалась мечтательно-похотливой улыбкой.

«Они же вроде «просто друзья», – подумала я.

Собиравшаяся в душе Лен буря вырвалась на поверхность. «Александр Паскудников, – кричала она, – ее бывший муж, с которым она недавно развелась, редкостный негодяй. Именно он заставлял Лен ходить в магазин, готовить, стирать и убирать и не желал, – вопли достигли опасной громкости, – брать на себя обязанности по ведению домашнего хозяйства».

– Слушай, тебя такой мужик замуж взял, а ты еще выеживаешься?! – воскликнула Ксения, потом вдруг резко замолчала. – Говоришь, развелась? Сашуля свободен?!

Ксения в два прыжка оказалась рядом с Лен, сгребла ее в объятия и расцеловала.

– Я тебя люблю! – воскликнула Ксения. – Ох ты моя лапочка!

– Оставьте меня в покое! – попыталась высвободиться из объятий Лен. – Сдерживайте свои эмоции!

– Да, Сашуля говорил, что ты холодная, как рыба. – Ксения отступила на шаг назад, но продолжала широко улыбаться. – То-то он все бегал на сторону. И чего он на тебе женился?

– Бабки? – подал с кровати голос мужик, о котором мы позабыли.

Тут все повернулись к нему, и Лассе попросил его представиться.

– Белохвостиков Кирилл Петрович, тридцать семь лет, холост, беспартиен, не состоял, не привлекался. Родился в Ленинграде, живу в Санкт-Петербурге.

– А по жизни чем занимаешься? – поинтересовался Крокодил.

– Мастер по ремонту телевизоров.

– А-а-а!!! – вдруг завопила Лен, в ужасе глядя на свое предплечье.

Со своего места я не могла рассмотреть, что ее так испугало. Смогла Ксения.

– Подумаешь, вошка, – хмыкнула журналистка. – Если в волосах заведутся, керосинчиком потравишь. Я в детстве каждый год из лагеря привозила.

– У вас шикарные волосы, – заметил Кирилл Петрович. – Это от керосина?

– Возможно, – кивнула Ксения и критически осмотрела крашенную в ярко-рыжий цвет американку. Волос на голове у Лен было раза в два меньше, чем у Ксении.

Лен тем временем сбросила «подарок» на пол, а потом яростно стала бить по тому месту ногой. Ксения в эти минуты себя оглядывала, но, похоже, никаких лишних существ на себе не обнаружила. Лен трясло. Ее обнял Ник Хаус, правда, с опаской, и стал приглядываться, но тоже никого не нашел.

– А где это мы? – подала голос Ксения. – Я вроде на дне рождения Аглаи была.

– Кто такая Аглая? – спросил Лассе.

Ксения странно посмотрела на финна. Тот быстро представился своим традиционным образом. По-фински, правда, ничего не говорил.

– А… тогда понятно. Но ты по-русски хорошо говоришь, – заметила журналистка. – Неужели работу не найти?

– А зачем? – удивился Лассе и пояснил, каким образом оказался в Петербурге и что тут делает.

Финским безработным родное государство выплачивает по четыреста евро в месяц. В принципе, на эти деньги можно прожить и в Финляндии, но в Питере можно позволить гораздо больше. Кроме того, финские фирмы, которые берут к себе на обучение, стажировку или практику безработных, получают от государства большие налоговые льготы. Поэтому многие компании, имеющие представительства в Петербурге, отправляют туда «на стажировку» финских безработных – вроде как обучаться иностранному языку в языковой среде. Фирмы получают льготы, финские безработные прекрасно живут в Питере на четыреста евро, как правило, снимая квартиру на двоих. Например, Лассе с другом Юрки скидываются по сто евро и имеют квартиру с мебелью и посудой. Они вдвоем числятся на стажировке в одной известной молочной компании и примерно раз в неделю выходят на работу. Часть продукции молочной фирмы поступает в Петербург в упаковке с надписями на русском языке. Однако продукция, которая поставляется в Россию малыми партиями, изготовляется только в финской упаковке, и в Россию приходит вместе с этикетками на русском языке, которые уже приклеивают в Петербурге. Кто-то должен их клеить. Специального человека в штате нет, сотрудники питерского офиса не желают брать эту работу на себя, поскольку дополнительная плата на нее не выделяется. Очень кстати оказываются финские безработные, «стажирующиеся» в фирме. В результате довольны все, кроме государства Финляндия, конечно. Но кто будет ставить его в известность?

– А кому вы тогда здесь нужны? – спросил Колобок и сделал широкий жест рукой, словно обводил всю квартиру.

Лассе пожал плечами.

– А что ты помнишь из вчерашнего? – спросила я. – Хоть что-нибудь помнишь?

Лассе мне улыбнулся и сказал, что они с другом Юрки, который так пока и не проснулся, весь вечер просидели в недорогом пивбаре, куда часто заходят, причем кабак, как и квартира, которую они снимают, располагается в районе Ленинского проспекта. По пути домой они с другом решили немного отдохнуть на скамеечке у детской площадки, где днем выгуливают детей, а вечерами собак. Но когда они сели на скамеечку, не было ни тех, ни других. Проснулся Лассе уже в этой квартире.

– Мы в Центральном районе, да? – уточнил он у Колобка.

Тот кивнул.

Кирилл Петрович, так и сидевший на кровати, попросил объяснить ситуацию. Сам он сказал, что вчера после работы пил с другом, потом поймал частника, чтобы ехать домой. Он думает, что заснул в машине. Пили в районе Лиговки. Но уж что-то больно крепко он спал… Он не помнит за собой, чтобы засыпал в костюме, галстуке и ботинках. Внешность шофера Кирилл Петрович описать не мог.

– Ты сказал, что ты – мастер по ремонту телевизоров? – уточнил Колобок.

– Ну.

– А ты чего, на работу в костюме и при галстуке ходишь?

– Я по специальности мастер. Но теперь у меня своя небольшая ремонтная фирма. Как директор, хожу на работу при галстуке.

– Понятно.

Я посмотрела на Ксению Болконскую и попросила рассказать нам, что последнее помнит она.

– Пили у Аглаи. Она живет на Каменноостровском. То есть Петроградский район. Народу было человек сто. Все напились. Потом начались танцы. Кто-то уходил, кто-то приходил. Все, как обычно. Я вроде с каким-то мужиком ушла. Не помню.

– Вы, русские, все алкоголики! – с чувством воскликнула Лен. Тут ее взгляд упал на Лассе, и она отвернулась.

– Сэ эй олэ нин, – сказал финн.

– По-русски давай! – рявкнули хором Кирилл Петрович и Колобок.

– Это не так, – перевел Лассе. – Не все. И финны не все.

– Ой, нет, помню! С американцем! – завопила Ксения, будто не слышавшая других. – Точно с американцем! Он Аглаю в Америке продавать собирается! Но нализался… Спирт с глюкозой не потянул!

Я поинтересовалась, откуда на вечеринке у такой раскрученной певицы, как Аглая, может быть спирт с глюкозой. Я ожидала бы коллекционное шампанское и коньяк.

– Ничего ты не понимаешь, – довольно презрительно посмотрела на меня Ксения Болконская. – У нас часто устраиваются тематические вечеринки.

– Спирт с глюкозой – это, по-моему, что-то медицинское, – заметил с кровати Кирилл Петрович.

– Так Аглая же – медсестра по профессии. Вот и вспомнила, как в больнице работала. У них главным напитком был как раз спирт с глюкозой. У американца не пошло… Да и у меня, признаться, башка с непривычки болит…

– Итак, вы ушли с американцем?.. – снова заговорил Лассе.

– Не помню я! И вообще, может, я не с американцем ушла? – задумчиво произнесла Ксения.

– Вас осталось тринадцать грешников… – произнес механический голос непонятно откуда.

Мы все дернулись и замерли на мгновение. Потом все заговорили одновременно. К нам прибежали Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной. Мы слышали, как в ванной льется вода. Потом Лялька опять радостно завизжала.

Я обвела взглядом собравшихся. Двое американцев – Ник с Лен, финн Лассе, Колобок с Крокодилом, журналистка Ксения Болконская, мастер по ремонту телевизоров Кирилл Петрович, бывшая балерина, бомж, я и Лялька в ванной. Одиннадцать. Юрки спит в комнате, где проснулись мы с Лассе. Еще должен быть моряк. Разве есть кто-то еще?

Лассе объявил, что идет проверять друга, быстро вернулся и сообщил, что с ним все в порядке, просто еще не проспался, но в этом нет ничего удивительного.

– Пойдемте посмотрим на трупы, – предложила бывшая балерина.

– Агриппина Аристарховна, уж от вас-то я этого не ожидал! – воскликнул Колобок.

– Почему? – удивилась маленькая старушка. – Я должна своими глазами убедиться, что вам ничего не привиделось, мальчики. Мне в жизни встретилось много мужчин, которым регулярно что-то виделось или снилось… Это, похоже, у нас национальное… Вот мы с Мариночкой, Леночкой и Ксенией посмотрим и тогда уже будем точно знать, есть трупы или нет.

– Не называйте меня Леночкой, – попросила американка. – Я – Лен. А Леночкой меня называл мерзавец Паскудников. Не по его ли милости мы тут все оказались?

– Сашуля не мог устроить такую подлянку, – уверенно заявила Ксения. – Он – милый, добрый человек, он любит людей…

– И больше всех – свою мертвую мамашу! – взвизгнула Лен.

– Мама – это святое, – сказал Крокодил.

– Неужели у вас не учат уважению к родителям? – подал голос с кровати Кирилл Петрович, который, похоже, никак не решался ступить на пол. Возможно, опасался, что пол под ним начнет качаться, как палуба? Кстати, что-то моряк давно не орал.

Об отношении к родителям в Америке поведала я, которой доводилось об этом слышать от самих американцев. У них считается нормальным сдать родителей в дом престарелых и не ухаживать самим за больными. Да, конечно, их дома престарелых не идут ни в какое сравнение с нашими, и там средний американец может позволить себе нанять сиделку, но сам факт… Как правило, дети покидают дом после окончания школы, уезжают учиться в другой город и с тех пор уже живут отдельно.

Я могла бы еще долго говорить про их семейный уклад, но меня перебила Лен.

– Да, у вас по несколько поколений живут вместе. Я это принимаю. В этом есть рациональное зерно.

– При чем здесь рациональное зерно?! – рявкнул Кирилл Петрович. – В наших семьях совсем другие отношения! Нет вашего рационализма! Нет вашего стукачества на соседей! То-то ваши мужики толпами сюда едут на наших женщинах жениться! Надоели вы им! Им душевного тепла хочется! Только я не понимаю, как наш мужик мог на американке жениться! Ксения, он вообще нормальный? Журналист-то классный, я его статьи всегда читаю и передачи смотрю. Но как человек?

– Да он ее пожалел, – махнула рукой Ксения. – Тебя же обокрали сразу же после приезда в Россию, да? А он у тебя интервью брал после приезда следственной бригады?

Лен не ответила и отвернулась.

– Ее пожалели, а она выпедривалась вместо того, чтобы спасибо сказать, – хмыкнула Ксения.

Лен развернулась и заорала, путая русские слова с английскими. Из ее воплей я поняла, что Александр Паскудников, ее бывший муж, исполняя волю покойной матери, держал урну с прахом матери на самом видном месте в спальне. Там у него вообще был этакий «мамин уголок» – ее большой портрет, урна с прахом, мамины иконы и подсвечники. Каждый вечер перед сном Саша зажигал свечи, разговаривал с мамой и рассказывал ей о событиях дня. Лен в это время ждала его в постели. Иногда не дожидалась и засыпала.

Я поняла, почему Лен была холодной. Я бы, наверное, тоже в таком случае утратила желание заниматься любовью.

– Я – сирота, – прошептал мне в ухо Лассе.

Я посмотрела на него заинтересованно. Мужчина, к которому не прилагаются родственники, всегда был мечтой моей жизни. Ой, как же там мама и тетя Света?! Они же с ума сходят! У меня же не отвечает мобильный телефон, не отвечает домашний! И я должна была уже приехать на дачу! Как же им сообщить, что со мной все в порядке?! То есть, конечно, не все… Но как-то же можно, наверное, связаться с внешним миром?!

– А стационарный телефон здесь есть? – прервала я поток обсуждения Александра Паскудникова и его любви к покойной маме.

– Был бы – уже давно бы выбрались отсюда, – хмыкнул Колобок.

– У депутата нет телефона?! – всплеснула руками бывшая балерина.

– Провода перерезаны, – пояснил Крокодил.

– Можно попробовать соединить, – задумчиво произнес Кирилл Петрович.

– Не получится, – сказал Крокодил. – Розетку с мясом вырвали. Телефон отпадает.

– А окно здесь мы можем разбить? – спросила я.

– Нет, – ответил Лассе. – Они здесь бронированные.

– Вот депутатская сволочь забаррикадировалась! – прошипела бывшая балерина.

– Но, как я понял, ему это все равно не помогло? – подал голос Кирилл Петрович, делая пробный шаг. Его сильно качнуло.

– Пошли посмотрим, депутат или нет, – заявила Ксения и первой тронулась к выходу из комнаты. – Я была с ним знакома при жизни, даже один раз перепихнулись.

– Случайно не здесь? – уточнила я.

– Нет, – покачала головой журналистка. – Я к женатым домой никогда не хожу. Но узнать – узнаю.

Все двинулись в зал, Кирилл Петрович заскочил на кухню – умыться. Ванна так и была занята Лялькой.

При подходе к комнате, в которой лежали трупы (по словам Крокодила и Колобка), мы услышали молодецкий храп, причем звук, как мне показалось, каким-то странным образом усиливался. Вскоре я поняла, почему. Незнакомый мужик в гражданской одежде спал на спине под двойной батареей. Дышал он как раз между двух частей. Видимо, поэтому храп и казался громче, и приказы доносились до нас, когда мы сидели в кухне.

Вид мужчины и женщины, у которых было снесено по полголовы, был неприятен, и это еще мягко сказано. Я быстро вышла в коридор, за мной тут же последовал Лассе. Я отвернулась лицом к стене и тяжело дышала. К горлу подступила тошнота.

– Тебе нехорошо? – заботливо спросил Лассе и обнял меня за плечи.

Я прижалась к его широкой груди.

Навстречу нам шел Кирилл Петрович.

– Ну? – спросил он.

Мы с Лассе одновременно поморщились.

– Они ведь скоро разлагаться начнут, – заметил Кирилл Петрович, ни к кому конкретно не обращаясь. – Лето ведь. Слушайте, где здесь курят?

– Я бы тоже покурил, – сказал Лассе. – Окна не открываются. На лестницу не выйти. Может, в туалете?

– А что за дверь у входа? – спросила я. – Может, у депутата большая кладовка?

– Если кладовка, то должна быть забита вещами, – заметил Кирилл Петрович. – Тем более у депутата.

– Думаешь, он ворованное в свою кладовку складывает? – усмехнулась я, потом вспомнила, что труп депутата лежит рядом. Если это он, конечно.

– Надо сходить и посмотреть, – заявил Лассе и первым отправился к двери. Я последовала за ним. За нами, разминая сигарету, шел Кирилл Петрович, которому я быстро пояснила, что есть в холодильнике.

– Интересно, мы здесь надолго? – спросил он, не ожидая ответа.

Лассе отвел защелку в сторону, распахнул дверцу, нащупал на стене выключатель, щелкнул им и открыл рот. Я выглянула у него из-под руки и заорала.

Место в кладовке было. Но на этом месте лежал огромный мужик, из груди которого торчала рукоятка ножа.

* * *

Первым к кладовке подбежал Крокодил, посмотрел на мертвеца и бросился к нему.

– Валера! Друг! – вопил Крокодил. Я ничего не понимала.

Потом принесся Колобок, подскочил к Крокодилу сзади и зашипел ему в ухо:

– Что ты несешь, кретин? Заткнись!

Но Крокодил рыдал, и не крокодиловыми слезами. Он явно потерял близкого человека.

– Лучше бы здесь ничего не трогать до приезда милиции, – спокойным тоном заметил Кирилл Петрович.

– А когда она приедет?! – закричала американка. – И ваша милиция никогда не приезжает! Я вызывала вашу милицию! Мне посоветовали проспаться!

– А что ты сказала по телефону? – поинтересовалась Ксения, подошедшая сзади. – Что муж заставляет тебя мыть посуду? И бьет тарелки о твою голову, если не моешь?

– Не отвечай ей, Лен, – Ник Хаус положил руку на плечо племянницы.

Я повернулась к Ксении и уточнила, опознала она депутата или нет.

– Документы в кармане – его, но половины морды нет, а так я не могу… Девку опознала. Не жена. Это актриса одна. В сериалах на вторых ролях в последнее время снималась. Но вместе с депутатом я ее не видела. Может, скрывались. Может, только что сошлись.

Иван Васильевич о чем-то шептался в углу с бывшей балериной. Лассе удалился в кухню, и я услышала звук открывающегося холодильника. Вскоре он вернулся с двумя банками пива и коробкой сока. Сок вручил мне, одну банку пива дал Кириллу, вторую взял себе.

Кириллу пиво явно очень помогло.

– Эй, мужики, – крикнул он Колобку и Крокодилу. – Объясните-ка нам, откуда вы этого типа знаете. И вообще кто он такой?

– И как-то подозрительно вы здесь появились, – заметил Ник Хаус.

– Мы подозрительно? – повернулся Колобок. – Мы приехали по вызову! Выгляните в окно вон с этой стороны. Увидите нашу машину. А вот вы все…

– Погоди, – сказал Лассе. – Мы должны разобраться, почему мы все здесь. Что нас всех объединяет? Я лично не могу ничего предложить. Раньше я знал только одного Юрки. Всех остальных я вижу впервые в жизни.

Я не знала никого вообще. По телевизору и в газетах видела Ксению Болконскую и депутата Верещагина (если, конечно, убитый – он), убитую актрису видела в сериалах, Агриппину Аристарховну – на старых фотографиях. В жизни ни с кем не встречалась.

Ксения знала депутата и бывшего мужа Лен. Американцы знали друг друга. Бывшая балерина и бомж – никого. Кирилл Петрович, как и я, был знаком по телевизору с депутатом, актрисой и Ксенией.

С Колобком и Крокодилом на самом деле было что-то не так.

– Это Генкин друг из Новосибирска, – нехотя пояснил Колобок.

– Что я его жене скажу?! Что я ребятам скажу? – всхлипнул Крокодил.

– Он с нами на вызов поехал. Хотел посмотреть, как депутаты живут.

– Откуда вы знали, что едете к депутату? – спросил Лассе. – У вас что, когда аварийку вызывают, надо место работы называть?

– Фамилию надо. И адрес. Мы поняли, что к депутату.

Я спросила, почему их друг решил спрятаться в кладовке. Он решил остаться в квартире и ее обчистить?

– Я не знаю, как он оказался в кладовке! – закричал Колобок. – Нас же вырубили! Мы без сознания сколько времени были! Я не знаю, где в тот момент находился Валерка! Может, газ специально пустили, чтобы его убить?

– А есть за что? – уточнил Лассе.

– Кто знал, что он едет сюда? – спросила Ксения.

– Сеструха моя, – ответил Колобок. – Она у нас диспетчером работает. Но неужели вы думаете, что кто-то устроил все это, чтобы убить Валерку?! Никто не знал, что он здесь будет! А моя сеструха уж точно…

– Его как раз могли убить, потому что он лишний, – сказал Лассе задумчиво. – Он здесь не планировался. Вы просто прихватили его с собой.

– А кто планировался? – спросила я. – Все остальные?

Таким образом мы снова вернулись к тому же вопросу: почему мы все здесь? Что нас всех объединяет? Почему выбрали нас?

Иван Васильевич предложил вернуться на кухню и продолжить обсуждение там. Все согласились. Что стоять у двери? Да и на труп смотреть не было никакого желания. Крокодил, правда, не хотел отрываться от друга, но Колобку удалось убедить его к нам присоединиться. Валере из Новосибирска уже ничем не поможешь, а совместное обсуждение проблем может дать какой-то результат.

Крокодил заявил, что Валеру надо помянуть.

– Где тут бар? – спросил Кирилл Петрович. – У депутата обязательно должен быть.

Судя по выражению лица, Кирилл Петрович явно нацелился провести дегустацию дорогих иностранных напитков, которые сам не покупал.

– Где трупы, – пояснил Колобок и посмотрел на Кирилла Петровича. – Пошли вместе выбирать.

Они направились в сторону гостиной вместе с Иваном Васильевичем, который не мог пропустить выбор спиртных напитков. Лассе мгновение колебался, потом виновато мне улыбнулся и тоже пошел за ними. Остальные проследовали в кухню. Я стала накрывать на всех, Агриппина Аристарховна мне помогала, Ксения уселась в уголке у окна с сигареткой. Лен мыла посуду. Ник стоял рядом и прикладывал божка к глазу. Вслед за нами зашел Крокодил и тяжело плюхнулся на табуретку. В выборе спиртных напитков он не участвовал. Он явно сильно переживал смерть друга.

– А где вы служили? – спросила я, имея в виду и его самого, и убитого Валеру.

– В Чечне, – с хмурым видом пробурчал он.

Ник аж подпрыгнул и уронил божка, правда, быстро поднял и снова приложил к глазу.

– Значит, точно чеченский след! – завопил он. – Ваш друг убил кого-то из чеченских полевых командиров, а теперь его родственники устроили кровную месть! И мы вынуждены невинно страдать из-за того, что вы…

– Заткнись, пока зубы целы, – процедил Крокодил и сжал кулаки с побелевшими костяшками.

При виде разозленного гиганта Ник стушевался и отвернулся к мойке. Похоже, американец понял, что если не замолчит, ему уже никакая моча не поможет. Лен стояла с напряженной спиной и всем своим видом выражала неудовольствие. На губах Ксении играла легкая улыбка. Балерина о чем-то напряженно думала.

Я спросила у Лен, как она оказалась в этой квартире. В смысле – что она помнит последнее.

– Ты знаешь, что странно… – глядя на племянницу, вдруг произнес Ник, и на лице у него отразилось удивление.

– Договаривай, – попросила я, правда, подумала, что тут все странно.

– Мы с Лен оказались в одной комнате, – сказал Ник.

– И что из того? – хмыкнула Ксения. – Вы оба – американцы, да еще и родственники…

– Вот именно! – воскликнул Ник. – Кто об этом знал? Значит, те, кто все это устроил, выяснили, что я приехал к племяннице…

– Вас брали по отдельности? – перебила я.

Лен пояснила, что примерно месяц назад стала по утрам встречаться с мужчиной. Лен после пробуждения совершает пробежки в ближайшем к дому парке. Месяц назад она переехала от Паскудникова – снова сняла квартиру, и недалеко от нового дома каждое утро видела другого бегуна. Вначале они стали просто здороваться, познакомились примерно неделю назад, а вчера этот мужчина впервые пригласил Лен поужинать. У Ника было на вечер запланировано свидание, и Лен согласилась.

– Вы были в одном ресторане с Ником? – уточнила я.

Лен покачала головой и продолжила рассказ. Они посидели в кафе неподалеку от дома, потом отправились погулять в парке, в котором бегали по утрам. Последнее, что помнит Лен, – это как они садились на скамеечку. Проснулась она в этой квартире, на кожаном диване, в одежде. Американка попробовала вспомнить, что было вчера. Вначале она решила, что выпила лишнего и отправилась в гости к новому знакомому, который оказался джентльменом и даже не стал ее раздевать.

– А в ресторане ты свою половину счета оплатила? – ехидно поинтересовалась Ксения. – Или у вас только мужики от женщин этого хотят, а бабы стараются на халяву проскочить?

– Оплатила, – ледяным тоном отчеканила Лен. – Я не хотела, чтобы у мужчины насчет меня были какие-то иллюзии.

– И он позволил? – спросила я.

– Он хотел платить сам, но я смогла доказать ему свою позицию, – со мной Лен разговаривала вежливо.

Проснувшись и открыв дверь в коридор, она в ужасе уставилась на трех спящих на полу мужчин, в одном из которых узнала своего дядю. Лен принялась их будить, потом они с Ником обменялись впечатлениями. Ник рассказал про свой поход в ресторан и про пробуждение. Он проснулся на ковре в той же комнате, где спала Лен, и поразился при виде племянницы.

– Компьютер! – вдруг воскликнула Лен. – Мы же проснулись в кабинете!

– Зачем тебе компьютер, деточка? – посмотрела на американку балерина Сурганова.

– Электронная почта! – почти хором сказали Ник, Лен, я и Ксения.

Лен первой рванула из кухни, за ней понесся Ник, потом бежали я, Ксения и Агриппина Аристарховна, решившая не отрываться от коллектива. Крокодил остался в кухне. В коридоре мы столкнулись с возвращающимися с выпивкой возбужденными мужиками. Депутатский бар явно произвел впечатление на всех.

– Что случилось?! – воскликнул Лассе.

Я быстро пояснила.

– Я лучше выпью, – объявил Иван Васильевич. – Я все равно в компьютерах ничего не понимаю.

– Вова, где водка, блин? – донесся из кухни крик Крокодила.

– Я тоже не пойду с вами, – сказал Колобок, и они с Иваном Васильевичем проследовали в кухню. Как раз сообразят на троих.

Лассе, Кирилл и я пошли в комнату, где проснулись Лен с Ником. Это был кабинет депутата. Там стоял компьютер с огромным жидкокристаллическим монитором. Признаться, я таких и не видела. Также имелось лазерное многофункциональное устройство, мебель была кожаная.

– Странно, что ноутбука нет, – заметил Лассе.

– Почему? – посмотрел на него Кирилл Петрович.

– Ну, депутат все-таки…

– На работе, наверное, – пожала плечами Ксения. – Но я согласна, что ноутбук должен быть. Сейчас у всех есть.

– У меня нет, – сказала я.

Ксения посмотрела на меня презрительно и заявила, что у нее нет знакомых, у которых его бы не было.

– У многих моих знакомых нет и большого компьютера, – с самым невозмутимым видом сказала я. – И ничего, живы.

Ксения дернула плечиком.

– У меня нет ноутбука, – сообщил Кирилл Петрович. – И как-то обхожусь.

– У меня нет никакой подобной техники, деточка, – сообщила Агриппина Аристарховна. – И ни у кого из моих знакомых нет.

Лассе молча улыбался. Как я поняла, у него тоже нет ноутбука и, вероятно, и стационарного компьютера. Зачем ему, если он в молочной фирме наклейки приклеивает? Ксения от нас отвернулась. Лен с Ником тем временем колдовали над депутатской машиной. Однако их усилия не увенчались успехом.

Вначале я подумала, что в компьютер запущен хитрый вирус, который стер из памяти всю имеющуюся информацию, за исключением одной директории и множества игрушек. На экране одно за другим появлялись матерные слова и выражения и похабные картинки с участием героев мультфильмов.

Электронная почта отсутствовала.

– Разве такое может быть? – спросил Ник.

– Вполне, – сказала я. – У нас в стране почта есть далеко не у всех. И у депутата она вполне может быть только на работе. Может, он на этом компьютере только в игрушки играет?

Я в самом деле не очень верила, что слуга народа дома работает, если вообще где-то работает. Не уверена, что то, чем он занимается в Законодательном Собрании, можно назвать этим словом.

– А вот это почему лезет? – спросил Ник, кивая на экран.

Я пожала плечами.

– Ты, наверное, на что-то нажал… – открыл рот Лассе.

Ксения хмыкнула.

– Да комп этот явно только для развлекухи, – высказала она свое мнение. – Раз в нем только игрушки, картинки и матюги.

– Игрушки и картинки я могу понять, – снова заговорил Ник, – но эти ваши слова…

– Может, они так нравятся депутату, что он хочет их постоянно видеть перед глазами, – с невозмутимым видом сказала Агриппина Аристарховна. В эти минуты она напоминала Лису Патрикеевну. Наверное, представляет сейчас, как будет своим подругам рассказывать об увиденном. Я тоже расскажу про «начинку» депутатского компьютера.

Единственная имеющаяся директория включала файлы с очень злобными эпиграммами и небольшими рассказиками.

– Ой, так он же журнал издает! – воскликнула Ксения.

Болконская поведала нам, что Верещагин на средства из депутатского фонда организовал выпуск журнала, в котором печатная площадь предоставляется всем, кто хочет сделать гадость ближнему. Поссорившиеся слуги народа, а также поэты и писатели поливают друг друга грязью. Поскольку не все депутаты и чиновники обладают поэтическими талантами, а некоторые вообще не умеют выражать свои мысли ни в устной, ни в письменной форме, они нанимают для этой цели бедных писателей и поэтов, которым в обмен на услуги по сочинительству предоставляется возможность полить грязью более удачливых коллег. Гонорары журнал не выплачивает, чиновники и депутаты в дополнение к печатной площади приплачивают сочинителям из собственных средств, ну, или из народных. Ксения не знала, как в каждом конкретном случае оформляется оплата. За поливание грязью коллег труженики пера получают только моральное удовлетворение.

Услышав это, я прильнула к экрану. Прочитав несколько опусов, я решила, что если бы мне попался в руки этот журнал, то у меня возникло бы только одно желание – вымыть руки. Агриппина Аристарховна попросила прочитать ей что-нибудь вслух, поскольку не хотела идти за очками.

– Это оплачивается из депутатского фонда? – воскликнул Кирилл Петрович, глядя на экран округлившимися глазами. – Фактически на наши деньги? С меня дерут налоги на э т о?

Он бросил взгляд в сторону гостиной, где лежал убитый депутат.

– Я бы оправдал киллера, – сказал он, и я с ним полностью согласилась.

Поскольку от компьютера толку в нашей ситуации не было, а читать мерзкие пасквили никому не хотелось, Лен выключила машину.

– А телевизор? – вдруг сказал Вова.

– При чем здесь телевизор? – посмотрел на него американец. – По телевизору нельзя отправить сообщение.

– Нужно посмотреть, что говорят в новостях, – сказала я. – Моя тетя Света вполне могла уже организовать поиски.

– Так быстро? – посмотрел на меня Кирилл Петрович.

– Ты не знаешь мою тетю Свету.

– Мне повезло?

– Очень. Правда, шесть из семи ее бывших мужей и шестнадцать из семнадцати любовников до сих пор ходят к ней в гости. Но ты не подходишь по возрасту.

– А что случилось с одним мужем и одним любовником? – поинтересовался Лассе.

– Муж женился на моей маме, а любовник переехал в Москву.

В квартире депутата Верещагина было два телевизора, и оба оказались неисправны. Кирилл Петрович, как мастер по их ремонту, быстро снял крышку с одного, заглянул внутрь и сообщил, чего там не хватает. Мне это ничего не говорило, но Колобок его вроде бы понял. С вторым телевизором было то же самое.

Вскоре мы всей толпой вернулись в кухню.

Там уже пили водку. На столе также стояла бутылка виски, две бутылки вина и бутылка «Таежного бальзама».

– Вот это – классная вещь, – сказал Иван Васильевич, показывая на бальзам. – Мы пока не открывали, вас ждали.

Историк протянул руку к бутылке с бурой, густой и тягучей жидкостью. Когда он ее открыл, сразу же почувствовался запах хвои. Иван Васильевич пояснил, что этот бальзам нужно обязательно разбавлять водкой, потому что если взять в рот так, то создается впечатление, будто жуешь несколько елочных иголок, а то и целую ветку.

– Валера из Новосибирска был, – сказал Крокодил. – Его как раз подойдет «Таежным бальзамом» помянуть.

– А в Новосибирске что, тайга? – спросил Лассе.

Все присутствующие задумались. В Новосибирске никто не был. Крокодил давно собирался, но так и не доехал. Теперь, видимо, отправится вместе с телом.

Мне лично бальзам не очень понравился. Пах он, конечно, великолепно, но я все-таки предпочла вино. Мужчины тем временем с восторгом рассказывали о депутатских запасах. Хоть кто-то что-то положительное увидел в нашем заточении. Как я поняла, запасов спиртного нам хватит надолго. С едой было хуже. Хотя ведь должна же в доме храниться картошка, макароны, крупы, консервы… Или депутаты не запасаются всем этим, как принято в моей семье?

Я выступила с предложением провести ревизию припасов.

– Ты считаешь, что мы здесь надолго? – спросил Лассе.

– Вас осталось двенадцать грешников… – произнес механический голос.

Кто-то замер на месте, кто-то вскрикнул, все стали ошалело переглядываться. Меня затрясло. Неужели еще один труп?! Что здесь происходит?!

– Лялька! – воскликнул Иван Васильевич, забыл про стакан и рванул в ванную.

Лассе, ни слова не говоря, побежал в спальню к другу.

– Надо бы моряка проверить, – неуверенно заметил Колобок, ни к кому конкретно не обращаясь.

– А когда вы спиртное выбирали, он храпел? – спросила я.

Колобок с Кириллом переглянулись и почесали в затылках. Понятно: процесс так увлек, что больше ни на что не обращали внимания. Бар депутата был интереснее спящего моряка и трупов, да еще, как выяснилось, Лассе проводил урок финского языка, сообщил, что водка по-фински – виинаа, что всех удивило. Я, признаться, считала, что водка на всех языках водка. Правда, Лассе объяснил новым собутыльникам, что если они в Финляндии произнесут русское слово, их все поймут. Он лично не встречал ни одного финна, который бы его не знал.

Лассе быстро вернулся и махнул нам, предлагая последовать за ним. Его друг умер? Никто не задавал вопросов. Из ванны доносился какой-то плеск. Агриппина Аристарховна последовала туда, остальные, за исключением Крокодила, тронулись за Лассе.

Его друг так и спал на полу. Но почему он еще спит? Хотя все ведь люди разные. Каждый по-своему реагирует… На что? Нас отравили каким-то газом? Ввели какой-то препарат? Я сама считала, что мне вчера что-то подмешали в питье. Лассе с Юрки… На детской площадке? Или они там вырубились, пьяные, а им потом еще что-то добавили? Лассе отошел быстро, а Юрки…

Он однозначно был жив и храпел.

Но Лассе, нагибаясь к другу, заметил под кроватью, на которой спала я, какие-то рулоны бумаги и вытащил один.

Это был предвыборный плакат депутат Верещагина с пририсованными рогами. На каждом роге значилась дата и имя. Имена во всех случаях были мужские.

Мы извлекли из-под кровати другие рулоны. Половина оказалась с рогами, вторая половина еще «не отработана».

Я хихикнула. Ксения просто схватилась за живот и заявила, что обязательно напишет статью об увиденном с очередной порцией советов и рекомендаций для женщин.

– Не у всех женщин есть изображения мужей на предвыборных плакатах, – невозмутимо заметил Кирилл Петрович.

– Да сейчас за бабки кому угодно любой плакат сварганят, – заявила Ксения. – Берешь фотографию мужика – и вперед. Я как раз так и посоветую… – Она задумалась и добавила: – И бабки за рекламу сдеру с какой-нибудь типографии, которая согласится подобные плакаты шлепать в массовом порядке. Так, можно ведь и приклеивающиеся рога организовать… И плакат с «пустыми» рогами для вписывания даты и имени… Да тут масса вариантов для творчества! – Ксения широко улыбалась и потирала руки в предвкушении.

Затем ее взгляд упал на глянцевый журнал на прикроватной тумбочке, и она рванула к нему.

– Так, «Стильная дамочка», в который я как раз пишу. Да, вон тут моя статья про гонады морских ежей!

– Про что? – спросил Лассе.

Все остальные тоже в непонимании уставились на Ксению. Она перевела взгляд на меня.

– Ты тоже не знаешь?

Я покачала головой.

– Марина, ты словно с необитаемого острова приехала! Хотя я вижу потенциальную читательскую аудиторию… И ты говоришь, что вас таких много? Хм-м… Наверное, мне стоит печатать свои советы и рекомендации в какой-то общегородской газете, которую читает публика типа тебя. Что ты читаешь?

– «Комсомольскую правду» и «Санкт-Петербургские ведомости», – ответила я.

– Нет, туда не возьмут, – заявила Ксения.

Кирилл Петрович предложил какую-то из рекламных газет – «Из рук в руки» или «Рекламу-шанс». Я с ним согласилась и протянула руку за журналом. Мне все-таки хотелось узнать про гонады морских ежей.

Из страницы пространных рассуждений я вынесла, что половые железы (или гонады) этих самых ежей являются важной составляющей исключительно эффективных кремов для тела. По просьбе собравшихся я пересказала им суть прочитанного. Ее почему-то спрашивали у меня, а не у Ксении.

– А что будет, если я намажусь таким кремом? – поинтересовалась я у известной журналистки.

– Ты видишь, какая у меня кожа? – Ксения выставила передо мной гладкую загорелую руку.

– У Марины такая же, – сказал Кирилл.

– Ты ничего не понимаешь! – рявкнула Ксения.

– А этот крем ведрами выпускают? – спросил Лассе. – Я так понимаю, если для тела…

– Что за сборище кретинов? – буркнула себе под нос Ксения и собралась уйти.

Но дорогу ей преградила Лен и молча оголила живот, потом заявила, что, по ее мнению, лучшее в России – это дешевые натуральные кремы из трав, которыми она и пользуется и всегда везет с собой в Америку. Ксения стала убеждать американку в том, что она не права. Я задумалась, сколько же она получила от производителей (или ловцов?) морских ежей или кремов, чтобы их так рекламировать.

Лен с Ксенией так орали друг на друга, что мне хотелось заткнуть уши. Правда, также хотелось и поблагодарить американку за защиту нашей косметики.

От воплей проснулся Юрки, принял сидячее положение и захлопал глазами, совершенно не понимая, где находится. Лассе что-то стал ему объяснять на неизвестном мне языке, вероятно, финском, потом быстро сходил в кухню и вернулся с пивом и водкой. Взгляд Юрки стал более осмысленным.

В дверном проеме возник Иван Васильевич в мокром костюме. Выглядел он жалким и несчастным.

– Что случилось? – воскликнула я.

– Вас осталось двенадцать грешников… – прозвучал механический голос.

Иван Васильевич резко дернулся, потом всхлипнул.

– Лялька захлебнулась, – выдавил он из себя. – Я пытался делать искусственное дыхание… Почему я отпустил Ляльку одну в ванную?!

– Но кто же знал… – открыла рот я.

– Она что, поскользнулась? – спросил Кирилл Петрович. – Но мы бы, наверное, услышали…

– Что? – подал голос Ник. – Грохота не было. А плескалась она громко с самого начала. И визжала. Но не кричала.

– Я не успела принять ванну, – невозмутимо сказала Лен. – Она в самой ванне?

– Нет. Я ее достал… – сообщил Иван Васильевич. – Она на полу лежит.

– Надо было оставить для полиции, – встрял Лассе.

– Да я думал, что спасу ее! – закричал Иван Васильевич. – Что еще можно! Я умею делать искусственное дыхание!

– Я бы вообще-то в холодный душ залез, а то башка трещит, – сказал Кирилл Петрович. – И вот ему бы тоже неплохо, – он кивнул на Юрки. – Может, раз она мертва, мы ее в кладовку перенесем? – он обвел всех взглядом. – И ванна будет свободна.

– Как можно… – открыла рот я.

На плечо стоявшего в дверном проеме Ивана Васильевича легла рука.

– Кухня? Рассол? – спросил хриплый мужской голос.

– Тебе вон туда, – повернулся Иван Васильевич, потом бросил взгляд на Колобка. – Вова, проводи человека.

Вова быстро нас покинул и повел проснувшегося наконец моряка к холодильнику.

Юрки тем временем снова улегся на пол и отмахнулся рукой от что-то нашептывающего ему в ухо Лассе. Тот пожал плечами и разогнулся.

– Что мы сейчас будем делать? – спросил Ник Хаус, обводя нас всех взглядом.

– Я иду на кухню, а вы как хотите, – объявила Ксения и первая нас покинула.

– Лялька… – промямлил Иван Васильевич.

– Пойдемте в ванную, – сказал Лассе. – Если мертвую все равно вынули из самой ванны, где она умерла, то, наверное, на самом деле лучше перенести ее в кладовку. Ванная нам всем нужна, а с покойницей… – он пожал плечами.

Иван Васильевич развернулся, Ник с Лен последовали за ним, потом шли мы с Лассе. Кирилл Петрович, как я заметила, решил прихватить глянцевый журнал и ознакомиться с творчеством Ксении или еще с какими-то советами по уходу за лицом и телом.

Агриппина Аристарховна сидела на табуретке в коридоре и вздыхала. От нее пахло валидолом.

– Вы нашли здесь лекарства? – спросила я у нее.

– У меня свои в сумочке, – сообщила она. – А вообще-то ты права, Мариночка. Надо бы поискать. Может, в ванной? Ой… – она содрогнулась.

– Лучше не ходи туда, – сказал мне Лассе.

Я и так не собиралась. Желания видеть труп у меня не было. И я не знала, смогу ли пользоваться ванной, зная, что там произошло. Хотя если я не увижу мертвую Ляльку…

Отнести ее в кладовку вызвался Иван Васильевич. Милицию никто больше не вспоминал.

Не успел Иван Васильевич вернуться, как из кухни на автопилоте вышел моряк и, глядя осоловелым взглядом, спросил:

– Ванная?

Лассе открыл перед ним дверь в туалет. Моряк что-то буркнул себе под нос, но в предложенное заведение вошел, а когда вышел, опять спросил про ванную. Ему показали направление.

– Эй, ты куда в одежде?! – закричал Иван Васильевич. – Ипполита решил поизображать?

– Я – Ипполит, – хрипло сообщил моряк. Послышался плеск воды.

Иван Васильевич рванул за моряком в ванную, за ними последовал Ник Хаус, туда же заглянул Лассе.

– Отставить! – командирским голосом рявкнул моряк.

– Да разденься ты, Ипполит чертов! – орал Иван Васильевич. – Ты не на 3-й улице Строителей!

– Вы ему лучше спинку потрите, – посоветовал Кирилл Петрович и отправился на кухню.

– О каком Ипполите идет речь? – спросила у меня Лен. – При чем здесь какая-то улица Строителей?

Я, как могла, попыталась вкратце пересказать «Иронию судьбы, или С легким паром» и то, как там Ипполит мылся в ванне в пальто.

– Ну и что? – спросила американка.

– А то, что вам никогда не понять наш юмор, – заявила возникшая рядом с нами Ксения. – А нам ваших червей.

Теперь уже я в непонимании уставилась на Ксению. О чем это она? При чем здесь черви?

Оказалось, что Лен попыталась в России избавляться от пищевых отходов так, как делают некоторые граждане Америки у себя на родине. Лен с Сашкой Паскудниковым поженились в апреле и на майские праздники впервые выехали на дачу, унаследованную Паскудниковым от любимой мамочки. Мамочка в свое время получила на работе шесть соток. На всех соседних участках проживали бывшие мамины коллеги. При виде дачи мужа Лен загорелась идеей очищения окружающей среды, которую в Америке активно проповедовали ее семья и почти все знакомые. Применить заграничное новшество на практике около многоквартирного дома в Питере не получалось. Вернее, Лен не решалась.

В общем, Лен нашла по Интернету фирму, продающую червей, которые поедают пищевые отходы.

– Где она, эта фирма? – поинтересовалась я. – В России?

Выяснилось, что да, одна такая есть у нас в городе. В Америке, конечно, с червями гораздо проще, там их многие держат. У нас, правда, не оказалось «горячей линии» для червевладельцев, как в Америке, но Лен позвонила на родину. Паскудников, узнав об этом, долго не мог успокоиться. Существование подобной линии произвело на криминального репортера большое впечатление, как, впрочем, и на всех, кому он про нее рассказывал.

В общем, Лен купила червей, чтобы они поедали их с Сашкой пищевые отходы и чтобы упомянутые отходы не гнили бы на свалке, непомерно увеличивая количество мусора, которого у русских и так слишком много.

Отходы она решила вывозить на дачный участок, где и поселила червей. Участок ведь собственность мужа, значит, они вполне могут на нем в индивидуальном порядке бороться за экологию.

Но соседи по садоводству не разделяли энтузиазма американки. Вонь с шести соток Паскудниковых быстро распространилась на соседние, и подруги умершей мамы стали названивать Сашке на мобильный. Вначале он не понял, о чем вообще идет речь, поскольку жена действовала не только без его согласия, но и не поставив его в известность.

Он съездил на дачу, увидел червоводню, пришел в ужас и, естественно, червей уничтожил, а дома закатил дикий скандал. Жена попыталась объяснить ему, что еще не успела организовать уничтожение пищевых отходов должным образом, и червям нужно до полугода, чтобы по-настоящему освоиться. Поскольку купленные ею в России черви почему-то не жрали их с Сашкой пищевые отходы, Лен и звонила на горячую линию в Америку, где ей посоветовали купить для червей специальную подкормку для улучшения аппетита. Она как раз рыскала в Интернете в поисках места продажи этой подкормки в России, но никак не могла найти. Лен убеждала мужа, что в случае правильной организации не будет никаких проблем. Черви будут съедать отходы, потом Лен купит специальный корм для привлечения на участок птиц, которые будут поедать часть червей, и способствовать сохранению баланса в природе, а то черви быстро размножаются. Но до пернатых дело не дошло. Есть им было уже некого.

– Мы все удивлялись, как Сашуля с ней не развелся после подобного, – заявила Ксения.

– Я сама себе удивляюсь, что не развелась с ним после того, что он сделал! – сверкая глазами, заявила Лен. – Из-за такого отношения к экологии планета находится в опасности! Я не нашла понимания ни у кого у вас в стране! Все надо мной только смеялись!

– Да, повеселились мы знатно, – подтвердила Ксения. – Вся тусовка этих червей неделю обсуждала.

Лен хотела что-то ответить, но тут из ванны высунулась голова Лассе, и он попросил нас найти для мужчины какую-то сухую одежду.

– Где Иван Васильевич брал одежду? – крикнула я.

– В кабинете! Где компьютер! – послышался ответ.

Мы отправились туда на пару с Ксенией. Я спросила, сколько времени Паскудников прожил с Лен.

– Два года, – ответила журналистка. – Или дай посчитаю… Поженились они тогда в апреле… Сейчас конец июля… Ну да, два. Чуть больше. Не представляю, что он в ней нашел.

– Может, в Америку хотел выехать? – высказала предположение я.

– А на фига ему? – искренне удивилась Ксения.

– Ну, я не знаю. Я с ним не знакома.

– Такой классный мужик… – Ксения мечтательно улыбнулась.

Мы открыли стоявший в кабинете шкаф, в котором одежды висело и лежало столько, что за всех находящихся в квартире мужчин можно было не беспокоиться.

– Ты случайно не знаешь, где депутатская жена? – спросила я. – В смысле, когда она может вернуться?

– А шут ее знает. Может, с ребенком за границей, раз он тут с актрисой развлекался.

Затем Ксения резко повернулась ко мне.

– Думаешь, кроме нее, нас никто не выпустит?

– А ты что думаешь?

Ксения замолчала и пожала плечами.

– А собака? – продолжала я. – Где она, если жена с ребенком за границей? Домработница у него есть?

– Наверное. Я не знаю. Я в этой квартире впервые и вообще понятия не имею, как жил Верещагин. И я не понимаю, что мы все здесь делаем!.. Так, а это что такое?

Ксения достала из-под груды свитеров голубую коробочку с изображением какого-то странного аппарата. По виду он напомнил мне приспособление для разогрева детских бутылочек. Я видела такие у подруг.

Ксения извлекла прибор и разразилась диким хохотом. Я взяла его у нее из рук. На предмете вокруг отверстия красовалась сделанная чем-то красным надпись: «Толя, помни обо мне!» В коробке лежала еще какая-то приставка.

– Что это? – спросила я.

– Ты на самом деле такая дура или притворяешься?

В кабинет заглянул Лассе, открыл рот, чтобы задать вопрос, и так и замер, неотрывно глядя на прибор у меня в руках.

– А вот горячий финский парень знает, что это такое, – хохотала Ксения. – Сам пользуешься или как?

– Мне не нужно, – гордо ответил Лассе и распрямил плечи.

Ксения наконец смилостивилась и пояснила мне, что это искусственная вагина. Видимо, жена депутату подарила. Может, думала, что он тогда в командировках по бабам ходить не будет.

– А это что? – Я вытащила из коробки приставку, о цели которой тоже не могла догадаться.

– Дайте одежду, – встрял Лассе. – Моряка надо одеть.

– Может, ты и это возьмешь? – Ксения протянула ему прибор. – Предложи моряку, если тебе не надо.

Лассе хмыкнул, но взял и одежду, и коробочку. После его ухода Ксения объяснила мне, что приставка – это помпа, а вообще приспособление очень помогает, если всю ночь заниматься любовью. Не нужно прилагать усилий, чтобы завести мужчину в третий, четвертый, десятый раз. Минута – и он снова в боевой готовности.

– А это не вредно? – спросила я, выбирая свитер. В квартире было прохладно, и я решила воспользоваться депутатским гардеробом, раз сама без чемодана. И вообще, где мой мешок с одеждой?

– Мне – нет, а на мужиков мне плевать, – захохотала Ксения, потом вдруг резко замолчала и прошептала: – Мамочки! Богоматерь!

Следующим я услышала грохот падающего тела, резко развернулась и увидела лежащую на полу Ксению.

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Я закрыла, потом снова открыла глаза, судорожно огляделась вокруг. Никого. Ничего.

Бросив свитер на пол, я опустилась на колени рядом с Ксенией. Жива, но в глубоком обмороке. Ксения?! Эта светская львица, редкостная стерва, выеживающаяся перед всеми нами?!

Что же она такое увидела?

Я опять в страхе огляделась. Компьютерный монитор не светился, телевизора в этой комнате нет…

– Ксения! – я коснулась ее щеки. Не реагирует. Надо идти за нашатырем.

Я быстро натянула свитер (не хватало только простудиться) и выскочила в коридор. Ко мне шли Лассе и Кирилл Петрович.

– Что… – по моему лицу они поняли, что что-то случилось.

– Вас осталось одиннадцать грешников… – проинформировал механический голос. На этот раз после сообщения прозвучал мерзкий механический смех.

Меня качнуло. Лассе с Кириллом подскочили одновременно и одновременно подхватили меня с двух сторон. У меня дрожали руки.

– Что за хрень? – раздался громкий голос, который недавно командовал морским боем, и из ванны появился моряк в депутатской одежде. – О, да тут и бабы есть! – при виде меня моряк расплылся в широкой улыбке.

– Вас осталось одиннадцать грешников… – опять сообщил голос.

Моряк замер в задумчивости, потом взглянул на нас троих. Ребята меня уже не поддерживали. Из кухни показался Иван Васильевич.

– Ипполит, ты идешь или нет? Тебе давно налито!

Ипполит посмотрел на Ивана Васильевича, потом на меня.

– Ипполит, лучше выпей. Женщина уже занята, – сказал Иван Васильевич, который явно понял, перед какой дилеммой стоит Ипполит.

– Отобью, – заявил моряк.

– Где прибор? – спросила я у Лассе.

Он подошел к стоявшему в коридоре комоду, выдвинул верхний ящик, извлек голубую коробочку и молча вручил Ипполиту.

– Вас осталось одиннадцать грешников…

Почему-то на этот раз никто не обращал внимания на это сообщение. Я, признаться, сама немного успокоилась и даже удивилась. Или Лассе с Кириллом решили, что мы остались без Ксении, и не очень расстраиваются по этому поводу? Но ведь Ксения жива! Или была жива, когда я ее оставила.

– Нужен нашатырь, – сказала я. – Где тут лекарства хранятся?

– Нет, мирамистин, – сказал моряк, который только что открыл коробочку. – Кто пользовался? – он посмотрел на мужиков.

– Ксения без сознания, – сказала я.

– Не может быть, – хмыкнул Кирилл Петрович. – Чтобы эта стерва сознание потеряла? Никогда не поверю.

– Вас осталось одиннадцать грешников…

– Мужики, – Ипполит посмотрел на Кирилла, Лассе и Ивана Васильевича. – Я не уверен, но мне слышится голос… Признаться, раньше я голосов никогда не слышал. Может, права теща, и у меня на самом деле белая горячка прогрессирует?

– Какой голос? – спросила я.

– Б…ь! – разнесся на всю квартиру вопль Ксении.

– А я-то надеялся, – хмыкнул Кирилл. – Значит, наш друг ошибся.

– Остальные?.. – я посмотрела на Кирилла, потом на Лассе.

– Пьют в кухне, – ответил Иван Васильевич. – Только вас ждем. Пошли.

– Вас осталось одиннадцать грешников…

Ипполит потряс головой. Мне опять стало не по себе. Иван Васильевич развернулся и первым зашел в кухню, за ним зашла я, потом Лассе, потом Кирилл, потом моряк. Ксения материлась в кабинете.

– Юрки! – воскликнул Лассе после того, как обвел взглядом сидевших за столом. Крокодил уже навалился на него грудью и спал.

Лассе вылетел из кухни, за ним побежала я, за нами Кирилл Петрович. Иван Васильевич подхватил Ипполита под локоток и усадил.

– Не обращай внимания, – успела услышать я слова историка. – Давай лучше выпьем.

Юрки лежал все на том же месте, на полу, только теперь не спал. У него оказался пробит череп. Рядом валялась какая-то окровавленная статуэтка.

При одном взгляде на голову Юрки меня чуть не стошнило, я вылетела в коридор, и меня опять затрясло. Там меня поймал в объятия Колобок, который тоже последовал за нами. Лассе с Кириллом Петровичем осматривали труп.

– В ванную? – обеспокоенно спросил меня Вова. – Проводить? Или лучше выпьешь? Давай вискаря, а?

Я кивнула. Тошнота на самом деле отступила, все-таки не кисейная барышня (по крайней мере, люблю так думать), а выпить на самом деле не помешает.

Потом я вдруг замерла на месте.

– Ты чего? – Вова смотрел на меня с искренним беспокойством.

– Так ведь его же кто-то убил, – сказала я и почувствовала себя полной дурой за подобное замечание.

В это мгновение из комнаты, где утром проснулась я, вышел Кирилл Петрович. Он слышал мои последние слова.

– Ценное замечание, – хмыкнул он.

– Ты что, не понимаешь?! – взорвалась я, потом перевела взгляд на Вову.

Вышел Лассе с посеревшим лицом.

– Я понимаю, – сказал он. – То есть я понимаю, что имела в виду Марина, но не то, почему мы здесь и за что здесь всех убивают.

– В с е х? – шепотом переспросил Колобок и быстро-быстро заморгал. Пожалуй, до него тоже дошло. – Ты хочешь сказать, что нас здесь всех собрали…

– Пойдемте в кухню, – по-деловому сказала я. – Там сейчас остальные. Мы должны обсудить этот вопрос, то есть вопросы.

– И держаться вместе, – добавил Лассе.

Из кухни доносились громкие голоса. Народ уже хорошо принял и закусывал. Меня поразила раскрасневшаяся Агриппина Аристарховна, видимо, не привычная к возлиянием. Ее за плечи обнимал Иван Васильевич. Крокодил поднял голову от стола и молча пил, ни с кем не чокаясь. Лен шушукалась с Ником, который опять прикладывал бронзового божка к оплывшему глазу. Моряк устроился рядом с Иваном Васильевичем и вслух рассуждал, что ему с нами неплохо. Водка есть, закуска есть, причем и то, и другое качественное. Он так давно не пил и не закусывал. И еще – бабы!

Тут его взгляд упал на меня, появившуюся в кухне. Моряк оценивающе оглядел меня с головы до ног и поинтересовался, замужем ли я.

– Занято, – сказал Кирилл Петрович.

– А это мы сейчас посмотрим… – моряк принялся подниматься из-за стола.

С другой стороны ко мне подошел Лассе и обнял за плечи. Я оказалась между ним и Кириллом.

– У нас три трупа, – объявила я, глядя на моряка. – Давайте отложим выяснение отношений на потом.

– Пять. Пять трупов, – поправил меня Лассе. – Еще ваш депутат с любовницей.

Моряк открыл рот, закрыл и сел.

– Не понял, – сказал он.

Чтобы уточнить, кого убили на сей раз, от стакана оторвался Крокодил. Мы пояснили. Лен с Ником прекратили шушукаться. В эту минуту радовалась жизни, по-моему, только Агриппина Аристарховна. Да, наверное, и Иван Васильевич наслаждался обстановкой, пусть и с трупами, но не на помойке.

Мы все расселись за столом, всем налили.

– Еда заканчивается, – сообщил Колобок.

– А искали? – уточнила я, собиравшаяся сделать это раньше.

Поиски решили оставить на потом. Слово взял Лассе, что меня, признаться, удивило. Я ожидала, что говорить будет Кирилл Петрович. Он все-таки директор фирмы, а Лассе – финский безработный алкоголик. Хотя, может, потому что он – финн, он более законопослушен?

Вначале Лассе вкратце обрисовал ситуацию в целом. Нас всех непонятно каким образом доставили в эту квартиру. Фактически процесс попадания помню только я. Вову с Геной вызвали на протечку, после чего за ними закрылись решетки, и мы все оказались здесь замурованы. У всех из мобильных телефонов пропали SIM-карты. Стационарный телефон не работает и восстановлению нашими силами не подлежит. Электронной почты нет. Телевизоры выведены из строя, и мы даже не можем узнать, ищут нас или нет. Радиоприемник отсутствует. Окна не открыть и даже не заорать, чтобы прохожие вызвали милицию. Стены толстенные – дом дореволюционной постройки, значит, соседи ничего не слышат и не услышат.

Среди нас трое, или пятеро, мертвых. Валеру из Новосибирска зарезали огромным ножом, Лялька утонула в ванне, и неизвестно, сама или ей помогли, Юрки получил статуэткой по голове, причем тот, кто дал ему этой статуэткой, точно знал, куда нужно бить: убили одним ударом. Ляльку, вероятно, все-таки подержали под водой, пока не захлебнулась.

– Но почему этих людей?!. – воскликнула Лен. – Что они такого сделали?

– Ты не о том спрашиваешь, – сказала я.

Лассе кивнул.

– Дело в том, что один из нас – убийца, – он медленно обвел взглядом собравшихся.

За столом воцарилось молчание, потом от входа в кухню раздался вопль Ксении, про которую мы забыли.

Она вошла в кухню и обвела всех мутным взглядом. Она была растрепана, держалась за затылок. На вечернее платье женщина накинула один из депутатских пиджаков.

Первым сориентировался моряк, быстро набулькал в чистый стакан виски и подскочил к Ксении.

– Выпейте, девушка, вам сразу же полегчает. И садитесь со мной. Вон тут есть местечко. Меня зовут Ипполит.

– Ей бы не надо спиртное после удара головой, – заметила я.

– Вы же заняты, так, по крайней мере, не мешайте мне, – бросил на меня взгляд моряк.

– О чем это он? – повернулась ко мне Ксения.

– Приложи к голове что-нибудь холодное, – вместо объяснений посоветовала я. – Вы, Ипполит, лучше достаньте Ксении банку пива из холодильника и приложите к шишке.

– Будет сделано, – моряк вскочил с места, пиво извлек, Ксению усадил и лично приложил пиво к голове.

– А мочу? – подал голос Ник Хаус.

– Мочу потом, – ответила я. – Вначале – холодное. Медяшки никакой точно нет?

– В пределах видимости нет, – сообщил Вова. – В основном фарфор и бронза.

– Ты упала? – спросила Лен без особой заботы в голосе.

– Или тебя толкнули? – добавил Кирилл Петрович.

– Она потеряла сознание, – пояснила я. – Ксения, что ты увидела? Я, признаться, ничего не поняла. Я слышала только одно слово, а потом звук удара. Повернулась – ты лежишь.

– Какое было слово? – повернулся ко мне Лассе. – И кто его произносил? Этот механический голос или…

– Ксения. Она сказала «Богоматерь».

Ксения закрыла лицо руками и заговорила.

* * *

Ее мать первый раз собралась в монастырь, когда Ксении было одиннадцать лет. Папа тогда как раз публично партбилет сжег. Дома был дикий скандал, во время которого Ксения узнала, что ее прадедушка со стороны матери, красноармеец, в свое время совратил прабабушку-монашку.

Прабабушка ушла в монастырь после гибели жениха, блестящего офицера, во время Первой мировой войны. Она считала, что погиб жених не просто так – это наказание им обоим за грех. Из-за нее молодой человек расторг помолвку с другой девушкой, которую потом едва спасли, вовремя вынув из петли. В общем, она отправилась замаливать и свои, и его грехи, и еще семи поколений. Где-то она слышала, что монахиня в семье отмаливает грехи именно такого количества родственников.

Потом произошла революция, но монашки в дальнем монастыре ничего про нее не знали, пока им в дверь не постучались красноармейцы. Считалось, что их освободили и прочистили головы от «опиума для народа». Происхождение в данном случае значения не имело, но новый муж все равно посоветовал жене помалкивать, что она дворянских кровей. Парень он был простой, из крестьян, но очень практичный. Жили они неплохо. Муж был комиссаром по снабжению, или начпродом, соответственно семья в голодные годы не голодала.

По просьбе прабабки красноармеец (то есть уже начпрод) выяснил, что случилось с ее родственниками. Сбежать за границу они не успели и были расстреляны как «контрреволюционная сволочь». Особняк в центре Петербурга перешел в собственность новой власти.

Бывшая дворянка, монашка, а ныне жена советского комиссара поплакала, а потом вдруг вспомнила про семейные драгоценности, которые всегда хранились в тайнике. Если ее семья не сбежала за границу, значит, есть шанс, что драгоценности так и лежат на месте.

Она поделилась мыслями с мужем, и однажды темной ночью они направились в особняк, фактически, чтобы взять свое. Предварительно комиссар выяснил, что ночью там остаются дежурить трое товарищей, и справедливо предположил, что товарищи или напиваются в стельку, или развлекаются с бабами. В те времена никакой сигнализации и тревожной кнопки не было.

Революционным наганом прадедушка-комиссар прикончил троих товарищей (правда, без баб), причем стрелял только в одного, других убил рукояткой. Супруги нашли драгоценности, снова закрыли тайник, прабабушка прихватила кое-что еще из неразворованных вещей, и они покинули особняк.

Преступление списали на ту же «контрреволюционную сволочь». Вроде бы за него даже кого-то расстреляли.

История семьи передавалась из поколение в поколение. В новые времена дворянскими корнями воспользовался папа Ксении, известный депутат, правозащитник и глава фонда «Возрождение». Сам он, правда, к ним не имел никакого отношения, поскольку дворяне были со стороны мамы. Но личные связи решают все, а раздаваемыми в новые времена титулами ведали его давние приятели, с которыми он вместе и в партии (в смысле, Коммунистической) успел побывать, и народу послужить в роли избранника.

Но мама упорно желала в монастырь отмаливать грехи членов семьи. Папе, собравшемуся тогда в Законодательное Собрание, жена-монашка никак не подходила, поэтому мама какое-то время пробыла в частной психушке, где с ней хорошо поработали высококлассные гипнологи.

Желание идти в монастырь временно отпало, папа прошел в Законодательное Собрание. Он, видимо, был сильно похож на прадедушку со стороны матери, и семья нормально питалась в эпоху перемен, в отличие от одноклассников Ксении. Ей навсегда врезалась в память гречка в огромном холщовом мешке в квартире у одноклассницы. Гречку где-то достали в конце 1990 года и чуть ли не молились на нее. Гречкой каждый день питалась вся семья. Про консервы из кукумарии то ли с водорослями, то ли с морской капустой Ксения тоже узнала от одноклассников. Она жила словно в параллельном мире. В одном мире сосед собирал окурки и продавал в стеклянной банке, в другом были икра и семга. Ксения не знала, что такое незащищенность, неуверенность в будущем, очереди, потеря сбережений всей жизни.

Их семья не потеряла ничего. А потом Ксения уехала в Париж, в Сорбонну, изучать французский язык. Там же она заинтересовалась миром моды.

По возвращении в Россию Болконская узнала, что папа купил еще две квартиры. Теперь им принадлежала половина лестничной площадки, которую он отделил бронированной дверью. В одной квартире, трехкомнатной, прошло детство Ксении, ее папа соединил еще с одной трехкомнатной, и получились роскошные апартаменты, где они теперь и обитали вдвоем. Однокомнатная квартира была выделена матери и ее «богомолкам», как выражался папа.

Мама больше не угрожала уходом в монастырь, но ежедневно ходила в церковь, носила черные одежды, забыла про косметику, волосы не красила и выглядела старухой. Общалась она с тетками, внешне очень похожими на нее саму. Вся ее квартира была заставлена иконами, там постоянно горели свечи и лампадки. Спала мама на соломенном тюфяке, соблюдала посты, с мужем и дочерью практически не общалась.

Вначале папа боялся, что новые мамины подруги могут у него что-то спереть, и даже посадил парня в камуфляже в их коридорчике за бронированной дверью, но мама объяснила, что все они чтут заповеди и для них «не укради» – не пустые слова.

Парень в камуфляже вскоре исчез. Ни мама, ни тетки на имущество папы и Ксении не претендовали и даже наставить их на путь истинный не пытались. Папа решил, что, возможно, и неплохо иметь их под боком. Если на самом деле придут воры, богомолки их остановят. И любой серьезный вор вначале изучает обстановку. А если за бронированной дверью постоянно такая толпа пасется?

Умелые имиджмейкеры использовали погружение депутатской жены в религию ему на пользу. На необходимых мероприятиях он появлялся вместе с дочерью, перед телекамерами молился, с попами фотографировался, про жену говорил уважительно, а фонд «Возрождение» занимался, в частности, и восстановлением монастырей. Правда, насколько знала Ксения, основной задачей папы как главы фонда был умелый раздел бюджетных денег и пожертвований иностранных спонсоров. А на восстановлении монастырей монахи работали бесплатно. Фонд закупал только самые дешевые строительные материалы.

В последнее время рядом с матерью стала появляться некая старица Авдотья. Возраста она была неопределенного, Ксении даже иногда казалось, что ей лет сто, но живые, яркие глаза смотрели пронзительно и, кажется, проникали в самые сокровенные уголки души.

Как-то Ксения столкнулась со старицей Авдотьей в коридоре за бронированной дверью. Старица стрельнула своими пронзительными глазами и спросила:

– Хочешь, судьбу предскажу?

Ксению тогда как раз волновал вопрос выбора между двух любовников. Один был на восемнадцать лет старше и очень богат, второй старше на два, и денег имел раза в три меньше, чем старый, и, главное, не очень спешил тратить их на Ксению. Старый был почти бесполезен в постели и ревнив, молодой оказался классным любовником и плевать хотел, с кем еще делит постель Ксения. В идеале она хотела бы иметь при себе обоих.

Но старица Авдотья заговорила совсем о другом. Она пояснила, что грех, который лежит на их семье, могла бы отмолить мать, если бы ушла в монастырь. Но отец этого не допустил, чем еще более осложнил положение. Поэтому расплачиваться придется Ксении, и неизвестно, когда грянет гром.

Старица Авдотья сказала, что ей нужно опасаться Богоматери. После того как она увидит образ Богоматери, Ксения умрет.

Ксения рассказала о словах старицы Авдотьи отцу.

– Бред, – ответил он. – Ты увидишь образ Богоматери, если войдешь в любую церковь. Завтра с утра пойдем вместе.

С Ксенией ничего не случилось. Вечером отец принес в дом большую икону и поставил в комнате Ксении. С дочерью опять ничего не случилось.

Старица Авдотья куда-то исчезла.

Ксения спросила про нее у отца. Дочь подозревала, что он мог приложить руку к ее исчезновению. Он этого не делал, более того, после исчезновения нанял частных детективов, чтобы выяснили, кто она такая и откуда взялась. Мама с богомолками говорили, что она – «странница» и теперь отправилась в путь. По их словам, старица Авдотья видит будущее и помогает людям встать на путь истинный. В нашем городе она подсказала нескольким людям, которых высшие силы хотят спасти, что им нужно сделать, чтобы это спасение получить.

Частные детективы никаких следов Авдотьи нигде не обнаружили. Папа решил, что это аферистка, которая поняла, что у них в доме ей ничего не обломится, и поспешила сделать ноги. Ксения успокоилась.

Мама опять настойчиво заговорила про монастырь и добилась разрешения совершить паломничество к каким-то мощам. Вместе с тетками они отправились в путь в четверг. Вернуться должны во вторник.

* * *

– Я бы не подумал, что ты такая впечатлительная, – заметил Кирилл Петрович.

– Деточка, а может, в тебя вселился дьявол? – раскрасневшаяся Агриппина Аристарховна очень внимательно посмотрела на Ксению. – Вообще-то люди к Богоматери за помощью обращаются, а не в обморок падают при виде ее.

– Богоматерь была с лицом старицы Авдотьи, – пояснила Ксения. – Образ вдруг появился на стене… Она смотрела на меня взглядом Авдотьи… ну точь-в-точь! Я… не знаю, что со мной произошло.

– Возможно, эта Авдотья владеет гипнозом, – подал голос Ник Хаус. – Она заложила в подсознание Ксении программу…

– Ты, кажется, психоаналитик? – посмотрел на Ника Лассе. – Может, поможешь Ксении?

– Я специализируюсь по козлам, – отчеканил американец.

– Что?! – воскликнули остальные почти хором.

– Не понял, – сказал Колобок.

– А зачем козлам психоаналитик? – очень вежливо поинтересовался Кирилл Петрович, прикусывая губу. Как я поняла, он сдерживал хохот.

– А на каком языке ты с ними разговариваешь? – встряла я.

Иван Васильевич хмыкнул. Ипполит расхохотался. Ксения улыбнулась. Все иностранцы оставались невозмутимы.

– Я не вижу ничего смешного, – с самым серьезным видом заявила Лен. – Точный перевод дядиной должности – козлиный психолог. У вас в городе уже работают специалисты по кошкам и собакам, а у нас в Америке есть специалисты и по другим животным. Возможно, это дойдет и до вас.

Кирилл Петрович буркнул себе под нос что-то нецензурное. Я не разобрала всю фразу, но с общим смыслом согласилась.

От американки Лен мы узнали, как работают указанные специалисты. Например, вы вынуждены оставлять собаку одну дома. Она воет и мешает соседям. Приглашаете собачьего психолога – и он работает с собакой, конечно, во имя душевного здоровья собаки, а не спокойствия соседей. Психолог разбирается, как животному можно помочь, и помогает. То же самое – если, например, кот писает в неположенном месте. Следует разобраться, почему. Он обижается на хозяев? По какой причине? Он хочет к чему-то привлечь внимание хозяев? За что-то им мстит?

Например, остающемуся дома в одиночестве зверю рекомендуется включать магнитофон с записью голоса хозяина. Есть специальные собачьи фильмы. Можно настроить видеомагнитофон на определенное время. Кошачьих пока нет даже в Америке, но они явно появятся в ближайшее время.

– С кошками и собаками мне понятно, – сказала я. – И я только приветствую работу подобных психологов. Но зачем они козлам?

– Скорее козам, – пояснил Ник. – Если коза вдруг начинает давать мало молока или, например, начинает лягаться во время дойки, приглашают меня. Я с ней работаю.

– Ты говорил, что приехал сюда помогать Лен, – встрял Колобок. – Если бы ты был человеческий психоаналитик…

– Ей как раз больше подойдет козлиный, – захохотала Ксения. «Отошла», – подумала я. – Это он правильно сделал.

– Да это Паскудников – козел! – рявкнула Лен.

– Я не стал бы на твоем месте бросаться такими словами, – заметил оторвавшийся от стакана Крокодил и пояснил иностранцам, что за «козла можно и ответить». Наши про это и так все знали.

Оказалось, что Лен как раз знала все про «козлов» в тюрьмах и про то, что «все мужики – козлы», и именно поэтому так и называла Паскудникова.

На защиту Сашули бросилась Ксения. Если бы они с Лен не были разделены большим столом, думаю, вцепились бы друг другу в волосы.

– А ну, отставить! – гаркнул Ипполит, когда бабы особенно разошлись.

Поскольку орал он почти Ксении в ухо, она заткнулась на полуслове, медленно развернулась к Ипполиту и произнесла всего одно слово. Думаю, понятно, какое. Ипполит явно действовал инстинктивно, Ксения получила в глаз и второй раз за день лишилась чувств. Подхватывал ее, правда, тоже Ипполит.

За столом воцарилась тишина.

– Где в этом доме все-таки нашатырь? – спросила я. – И другие лекарства? Неплохо бы найти. Мужчины, сопроводите кто-нибудь меня в ванную.

Мгновенно вызвались Лассе и Кирилл Петрович. За нами увязался Колобок.

– Правильно, теперь все ходят только в компании, – сказал Крокодил. – Убивают тех, кто остался один.

Признаться, заходила я в ванную с опаской, хотя и знала, что Ляльки там давно нет. Но я также знала, что со мною трое мужчин, которые явно не были знакомы до появления в этой квартире. Они не могут действовать заодно. Они не могут…

Хотя кто-то из троих может оказаться убийцей. Мне было в это сложно поверить, но требовалось смотреть фактам в глаза. Кто-то убивает.

Можно исключить Ксению, Агриппину Аристарховну и меня саму. Американцы тоже навряд ли. И вообще, какое им дело до Валеры из Новосибирска, дешевой проститутки и наркоманки Ляльки, а также финна Юрки?

Лассе? Нет, не может быть. Я не могла поверить, что этот приятный мужик – хладнокровный убийца. И зачем финскому безработному алкоголику… Хотя мыслит он здраво, даже очень здраво. Я, правда, с другими финскими безработными алкоголиками не знакома, но Лассе производит впечатление умного, рассудительного и наблюдательного человека. Хотя почему финский алкоголик не может быть таким? И он – единственный, кто был знаком с Юрки, который как-то странно все время спал.

Кирилл Петрович? По-моему, самая темная лошадка из собравшихся, но опять же, зачем ему было убивать этих троих?

Бомж и бывший историк Иван Васильевич? Так у него руки трясутся. Как бы он справился с таким бугаем, как Валера? И Ляльку он, похоже, знал и любил. Стал бы он ее топить? И Юрки чем ему помешал?

По-моему, лучше всего на роль убийц подходили Колобок с Крокодилом. Мастера-ремонтники, вызванные к депутату… Вообще-то я ни про каких частных ремонтников не слышала. Мы в случае протечек ночью всегда звоним в аварийку. Хотя я, конечно, допускаю, что такие службы есть, тем более в районе, где проживает много богатых людей. Но если это такая «крутая» фирма, то она должна бы дорожить репутацией. А они почему друга с собой потащили? Я бы, например, такую троицу на порог не пустила. У нас дома в случае вызова приезжает один человек. Хорошо, пусть два, раз это частная служба. Но трое? Причем два таких бугая, как Крокодил и убитый Валера?

Но даже если киллеры – это Колобок с Крокодилом, зачем им было убивать Ляльку и Юрки? Зачем им я? Зачем им Агриппина Аристарховна? Бомж Иван Васильевич? Почему мы все здесь?! Мы же – совершенно разные люди. Зачем нас здесь всех собрали?!

Размышляя таким образом, я обыскивала многочисленные шкафчики в ванной. Мне помогал Колобок. Лассе с Кириллом Петровичем стояли у открытой двери, в коридоре, и держали в поле зрения одновременно нас и подступы к ванной.

– Маринка, – шепотом обратился ко мне Колобок.

Я аж дернулась.

– Сильно перегаром воняет, да? Ты извини.

«Вообще-то сильно, – подумала я. – Мог киллер так напиться?»

Я махнула рукой.

– Маринка, мне страшно, – прошептал Колобок. – Как ты думаешь, кто тут всех?..

Я неопределенно пожала плечами. Не говорить же – вы с Геной?

– А ты? – спросила я у него.

– Наверное, американец. Мутный мужик.

– Зачем?

– У меня мама постоянно повторяет, что они задумали уничтожить русскую нацию и действуют всеми возможными способами. Им нужны наши сырьевые ресурсы и рабы, которые будут их для них добывать и обрабатывать, а другие люди не нужны. Поэтому они всеми способами уничтожают всех лучших представителей…

– Юрки – финн, – напомнила я.

– Его – чтобы следы запутать. Ты Валерку при жизни не знала. Это ж такой мужик был. Красавец! Сколько детей он мог еще сделать! Сибиряк! Это же цвет нации…

Я задумалась. Нет, не про цвет русской нации, который при жизни не знала, а про то, что Валера в этой квартире не должен был появиться. Кто-то нас всех здесь собрал. А если Колобка с Крокодилом на самом деле сюда завлекли? Они прихватили Валеру, который был не нужен организаторам этого… мероприятия. Скажем, так. И от него избавились, усыпив Колобка, Крокодила и американца. Лялька могла утонуть сама. Поскользнулась в ванной и… Слышимость в квартире плохая. Вода в джакузи бурлила. Дверь была закрыта.

Но Юрки?

Его регулярно проверял Лассе. Что я знаю про их отношения? Ничего. Чем они могли на самом деле заниматься в Питере? Чем угодно. И Лассе воспользовался возможностью. Я просто не видела другой кандидатуры, которой финн почему-либо мешал. С ним никто ведь даже поговорить не успел. Он же все время спал.

– А зачем мы здесь, по твоему мнению? – спросила я у Вовы.

Он развел руками – и вдруг в его глазах появился ужас. Он смотрел куда-то мне за спину.

Я резко обернулась – и успела заметить только какую-то вспышку. Или даже не вспышку. Что-то почти неуловимо мелькнуло.

Призрак? Душа Ляльки?

Я снова повернулась к Вове. Он быстро-быстро моргал и открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба.

– Ты… ты видела? – заикаясь, спросил он.

– Призрак?

– Ты видела призрак?! – воскликнул Вова уже громко.

К нам тут же подскочили Кирилл Петрович с Лассе.

– Что случилось? – спросил финн, внимательно глядя на нас с Вовой.

– Там было… – Вова показал на широкую стену ванной, к которой примыкала джакузи.

– Лекарства нашли? – невозмутимо поинтересовался Кирилл Петрович.

Я кивнула и показала на нужный шкафчик. В двух других хранилось огромное количество парфюмерно-косметических средств, причем мужских оказалось не меньше, чем женских. Любил депутат ухаживать за своей «очень чувствительной кожей». Интересно, а он слышал про гонады?

После этой мысли я себя одернула. Человек мертв, а мне все шуточки. Хотя, по-моему, про морских ежей я теперь до конца жизни буду помнить.

Ой! Не надо про конец жизни. Надо думать, как отсюда выбраться!

– Так что вы видели? – не отставал Лассе.

– «Не укради», – сказал Вова.

– Чего?! – воскликнул Кирилл Петрович.

– Надпись появилась вон на той стене, – Вова показал. – И быстро исчезла.

– Я видела нечто типа вспышки. Она длилась долю секунды, – добавила я. – Надпись я не рассмотрела. – Что-то мигнуло…

– Шиза, – сказал Кирилл Петрович. – Интересно, кому что следующему померещится?

Лассе тем временем молча осматривал стену напротив той, где появлялась надпись. Кирилл Петрович хмыкнул и вышел из ванной. Вова понял, что делает Лассе, и подключился к финну. Однако они не нашли никаких проекционных установок.

– О чем задумалась, Марина? – спросил Лассе.

– Что здесь можно украсть?

– Ну, в квартире депутата… – подал голос Вова и тут же замолчал.

Лассе внимательно посмотрел на него.

– Надпись предназначалась тебе, – сказал финн. – Богоматерь – Ксении, тебе – именно эта заповедь. Почему?

– А я-то откуда знаю?! – закричал Вова. – Может, если бы ты шкафчики осматривал, то ее бы тебе продемонстрировали.

– Не думаю, – сказал Лассе.

– Что можно украсть в ванной? – подала голос я. – Да, это все дорогие косметические средства. Но какой идиот станет их воровать?

Лассе предложил еще раз все тут внимательнейшим образом осмотреть.

– Думаешь, депутат деньги в ванной хранит? – хмыкнул Вова. – Хотя… Может быть, в стиральной машине в грязном белье.

И Вова резко прыгнул к машине, заглянул внутрь, грязного депутатского белья не нашел, как и денег. В стиральной машине лежала грязная вонючая одежда Ивана Васильевича. На круглом, как блин, лице отразилось разочарование.

– Осматриваем кремы, – тем временем давал указания Лассе. – Запускаем пальцы в каждый и проверяем содержимое. В кремах могут быть камни.

– О-о… – Вова аж поперхнулся.

Я тоже внимательно посмотрела на Лассе, но он уже повернулся к нам спиной. Мы переглянулись с Вовой. Интересный какой финн оказался.

Но мы с Вовой тоже подключились к процессу. Хотя надпись «Не укради» появилась перед глазами Вовы, я вынуждена признать, что мне очень хотелось бы иметь какой-нибудь из кремов депутатской жены. Я не могу себе такие позволить. Нет, я, конечно, не потащила бы ничего отсюда домой, просто не могла справиться с завистью. Правда, насчет косметических средств депутатских жен в Библии ничего нет. Нельзя желать дома ближнего своего, жены, раба, вола… Я мысленно попросила прощения за слишком вольные мысли. Одним кремом мазнула щеку. Как приятно… Интересно, как депутатская жена выглядит в жизни? Какая у нее кожа?

– А тут с гонадами морских ежей ничего нет? – спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Лассе хмыкнул, Вова расхохотался.

– Это сколько ж крема надо, чтобы тело намазать… – покачал головой он. – Марина, ты тело чем-нибудь мажешь?

За свою жизнь я мазала его только кефиром после долгого лежания на солнце, в чем и призналась.

– Вот если выйду замуж за депутата… – с улыбкой сказала я.

– Или за иностранца, – добавил Вова, потом бросил взгляд на Лассе и кашлянул.

– Марина, я буду очень рад, – невозмутимо сказал Лассе, – но на мое пособие по безработице кремы с морскими ежами у тебя точно не появятся. Хотя морского ежа я достать смогу. У тебя есть аквариум?

– У меня есть, – послышался голос Ксении, которая появилась неслышно. Кирилла Петровича у двери не было.

Левый глаз у журналистки заплывал. На глазах. Правда, она к нему никаких божков не прикладывала.

– Нашатырь, как я понимаю, больше не нужен? – спросил Лассе, вынимая пальцы из очередной банки с кремом.

– Пенталгин есть? – спросила Ксения у меня.

Я кивнула, нашла упаковку и протянула ей, потом попросила показать крем, который она рекламировала в журнале. Ксения оглядела запасы депутатской жены и покачала головой.

– Что с моряком будешь делать? – поинтересовался Вова.

– А ты сходи и взгляни, – предложила ему Ксения со змеиной улыбкой.

Мы с Вовой переглянулись и вдвоем отправились на кухню. Ксения осталась с Лассе.

Моряк лежал на полу, и Крокодил с Иваном Васильевичем колдовали над его лицом. Бомж закрывал Ипполита телом, поэтому я в первый момент не поняла, что лицо у моряка теперь стало несколько плоским…

– Пластическая операция потребуется, – невозмутимо заметил Кирилл Петрович, который курил в уголке у плиты.

– А что она сделала? – спросила я.

– Изображала умирающую, потом выбрала момент и врезала ему локтем, – пояснил Крокодил.

Лен с Ником опять шушукались в уголке, не обращая ни на кого внимания. Ник так и не выпускал божка из рук. Может, он решил его оставить для самообороны? Балерина сидела на стульчике, сложив ручки на коленях, и следила за оказанием первой помощи.

– Локтем можно сломать нос? – уточнила я.

– А ты посмотри, – предложил Иван Васильевич, отодвинулся и снял мокрую тряпку, которую прикладывал к лицу Ипполита. Крокодил прикладывал лед. Они, как я поняла, чередовались. Вроде бы лед нельзя долго держать, или я ошибаюсь? Или его нужно через тряпку прикладывать? Точно я не знала.

Зрелище было ужасным. Ипполита бы следовало доставить в больницу, но об этом сейчас не могло быть и речи. Врача мы тоже вызвать не могли. А наибольшим приближением к врачу среди нас был козлиный психолог…

– Он выживет? – спросила я.

– А почему бы ему не выжить? – подал голос Кирилл Петрович. – Подумаешь: нос сломали. Не он первый, не он последний. Давайте лучше его на кровать отнесем.

– На какую? – поднял голову Крокодил.

– Да на любую. Здесь же во всех комнатах лежачие места есть. Он, пожалуй, только в детской не поместится. Но там на полу шкура есть.

– А кто где будет спать? – вдруг спросила Агриппина Аристарховна.

– В смысле? – повернулась я к ней и взглянула на часы. Седьмой час. Вечера! Да мама с тетей Светой уже с ума должны были сойти! Я не приехала на дачу, телефоны не отвечают – ни домашний, ни мобильный… Они ведь вполне могли приехать в город. Или одна из них. Нет, скорее обе.

Что они сделают? Пойдут в милицию, но там заявление не примут. Должно пройти три дня после исчезновения человека. А меня масса людей видела в аэропорту. Мама знает телефон моего милого друга, то есть бывшего милого друга. И адрес его у меня в записной книжке есть. У меня их две – одну ношу с собой, другая постоянно «живет» дома у телефона. Мама его вычислит. И что потом?

Да если он ей расскажет про мой визит… Мама решит, что я села в машину к какому-то негодяю и меня увезли в неизвестном направлении… Как же ей сообщить, что со мной все в порядке?! То есть, конечно, не все в порядке, а…

– Вы здесь ночевать собираетесь? – подал голос Ник Хаус.

– А у вас есть другие предложения? – поднял голову Иван Васильевич. – Я лично совсем не возражаю. – Он хмыкнул.

– Не все живут на помойке, как вы, – заметил американец.

– Во-первых, не на помойке, – заявил Иван Васильевич.

– Во-вторых, он теперь будет жить у меня, – добавила балерина. – Мне нужен телохранитель. От моих родственников.

– А меня не усыновите? – вдруг подал голос с пола Ипполит и принял сидячее положение. Он взял лед из рук Гены и тряпку из рук Ивана Васильевича, завернул лед в тряпку и стал прикладывать сам. Насколько я видела, кровь уже не шла. – Хорош? – посмотрел на меня моряк.

– До свадьбы заживет, – сказала я.

– Я только развелся и жениться снова не собираюсь. Ни-ког-да, – произнес он по словам. – Агриппина Аристарховна, я серьезно. Я пока жилплощадь делю, мне жить негде. Я тоже буду телохранителем. За постой заплачу. Мусорить не буду. Я привык за собой убирать. Пью я тихо. Только теща на меня бочки катила. Заявляла, что я во сне разговариваю!

Мы дружно покатились от хохота.

– Что, правда, что ли?! – поразился моряк. – Ну ничего себе… Но это меня теща довела. Это от нервов, – тут же пришел к выводу Ипполит. – После развода я успокоюсь и не буду доставлять никаких беспокойств. Так возьмете меня на постой?

Агриппина Аристарховна радостно закивала.

Я поинтересовалась у моряка, служит ли он сейчас или ушел на покой. Ипполит оказался молодым пенсионером, который теперь, как и многие бывшие военные, трудится в частном охранном агентстве.

После выхода в отставку Ипполит с женой и двумя сыновьями вернулся в родной город – и тут начались проблемы. В гости слишком часто начала захаживать теща. Она и послужила причиной развода.

– Так, может, тебя теща заказала? – вдруг спросила Агриппина Аристарховна. – Меня – точно змея-племянница, которая на мою квартиру претендует, а тебя – теща, чтобы жилплощадь не делить.

– Нет, – уверенно покачал головой Ипполит. – Мы обо всем договорились. У тещи хоромы, а я претендую только на однокомнатную квартиру. Старший сын уже у девушки живет, а жена с младшим поедут…

– Ты уверен? – перебил Кирилл Петрович. – Мало ли, что у тещи хоромы… Жилплощадь в Питере дорогая и…

– Ты хочешь сказать, что меня сюда теща определила?! – моряк аж подпрыгнул.

Я спросила, что последнее он помнит.

Оказалось, что Ипполит пил вместе с приятелем, приехавшим в Питер в отпуск. Приятель продолжает служить в Североморске. Пили они два дня, не просыхая, перемещались из кабака в кабак, ночевали у каких-то баб. Все в тумане. Когда именно он отключился, Ипполит сказать не мог.

– Тебя есть за что убивать? – спросил Крокодил.

Ипполит перевел взгляд на него.

– Ты думаешь, что нас здесь всех?..

– Какие у вас версии? – подала голос я. – Зачем нас здесь собрали? Почему нас?

И тут у меня внутри все похолодело. Возможно, людей в квартиру подбирали по какому-то принципу, но появились и лишние. Валера, например, и я сама. Кто знал, что я сяду именно в ту машину? И ведь я, за исключением Вовы и Гены, – единственная, кто помнит, как здесь оказалась. Значит, я на очереди?

– Пока ничего не придумал, – признался Ипполит. – Хотя обычно, когда мне по морде дают, это меня мобилизует. Но считаю, что по одному оставаться нельзя. По двое тоже. Нужно ходить минимум по трое, как полагалось советским морякам за границей…

– Ксения с Лассе! – воскликнула я. – Вова! Пойдем со мной.

Вслед за мной также устремился и Кирилл Петрович. Остальные остались в кухне.

В ванной никого не оказалось. Мы в испуге переглянулись.

– Но этот молчит, – робко сказал Вова, неопределенно взмахнув рукой. Вероятно, он имел в виду механический голос. «Да, на самом деле что-то помалкивает», – подумала я. Значит, Лассе с Ксенией живы?

– Пошли комнаты проверим, – предложил Кирилл Петрович и первым тронулся по коридору.

В той, где проснулась я, так и лежал мертвый Юрки.

– Его бы надо в кладовку перенести, – заметил Кирилл Петрович.

– Давайте вначале Лассе с Ксенией найдем, – сказала я.

– Ты где спать сегодня собираешься? – посмотрел на меня Кирилл. – Агриппина права. Ночевать нам всем сегодня явно здесь.

– Может, все в одной комнате? – подал голос Вова. – И дежурство установим.

– Одиннадцать человек? Тесновато, – заметил Кирилл Петрович. – Лучше в двух. Или в трех. Марина, твои родственники когда по-настоящему беспокоиться начнут?

– Уже должны были.

– А ты с кем живешь? – спросила Вова.

* * *

В каждой семье свои скелеты в шкафу. Если у Ксении прадед-красноармеец совратил монашку, то у нас дедушка-профессор ушел к аспирантке. В первой семье была дочь, моя тетя Света. Аспирантка родила дедушке вторую дочь, мою маму, а потом сбежала с каким-то морским офицером на Дальний Восток. Дедушка остался с маленькой дочкой – и вернулся вместе с ней в первую семью.

Мать тети Светы, которую я звала бабушкой, была добрейшей души человеком и непутевого мужа назад приняла. Она никогда не работала, дед продолжал давать ей деньги, теперь же она занялась дочерью мужа, моей мамой. Она прекрасно понимала, что дедушка не способен ухаживать за ребенком и в состоянии только сварить картошку и поджарить яичницу. Каша для ребенка для него являлась невероятным подвигом.

Разница у тети Светы и мамы – пятнадцать лет. И если бабушка приняла маму как своего ребенка (тем более, она сама всегда хотела второго, но больше родить не могла), то тетя Света восприняла появление сестры в штыки. Правда, вскоре ревнивицу начали интересовать мальчики, и ей стало не до моей мамы. Тетя Света успела семь раз побывать только в официальном браке, количество неофициальных, по ее словам, равнялось семнадцати. Мужья от нее все быстро сбегали, хотя потом нередко захаживали в гости. Тетя Света восхитительно готовит. Ее кухню, как я понимаю, не смог забыть ни один мужчина. Как, впрочем, и ее характер. Третьим сбежавшим законным мужем был мой отец.

Хотя он больше был тете Свете не нужен, ей очень не понравилось, что он женился на маме. Детей у тети Светы не было, насколько я понимаю, она унаследовала у бабушки гинекологические проблемы, а у моей мамы родилась я: дочь бывшего мужа тети Светы и нагулянной дедушкой девочки.

Насколько я понимаю, тетя Света нацелилась разрушить семью моих родителей. Сама я не помню, как все происходило, – мне было два года. Информацию я собирала по крупицам – у мамы, отца и соседей. Больше всего я почерпнула от одной нашей бабки-сплетницы, проживающей на первом этаже.

В общем, тетя Света приехала в гости выяснять отношения. Она страсть как любит это дело. В тот раз, после очередного развода, она вдруг решила забрать папу к себе назад.

– Попользовалась моим мужем – и хватит, – заявила она маме.

Папа, в присутствии которого это заявление было сделано, возмутился и заметил, что к тете Свете он не вернулся бы, даже если бы она осталась единственной женщиной на Земле. Более того, папа в довольно грубой форме попросил тетю Свету нашу квартиру покинуть и больше там не появляться. Его поддержала мама.

В следующий раз она заявилась, когда папа был дома один. Папа работал в смену и мог в будний день находиться дома. Соседка с первого этажа видела, как тетя Света гнала полуголого папу вокруг дома, держа в руке метлу. Видели это и другие соседи. Соседи вызвали милицию.

Милиции в присутствии соседей тетя Света заявила, что застала моего отца в постели с бабой, хотя на самом деле она просто его разбудила, когда он в одиночестве отсыпался после смены. По словам тети Светы, она пыталась защитить честь сестры. Папа молчал, не желая унижаться еще больше, доказывая, что никакой бабы не было, а это тетя Света пыталась его совратить. У нее ничего не получилось с совращением, тогда она схватила метлу. Папа попытался увернуться и вообще не желал драться с женщиной, даже с тетей Светой. В результате ему пришлось спасаться бегством.

После этой истории он заявил, что не хочет иметь никаких дел с нашей семьей. Мама его не винила, но очень страдала. Замуж она больше не вышла. Папа был женат еще дважды, сейчас проживает один, в однокомнатной квартире. Я убеждаю его снова съехаться с мамой. Я знаю, что им было бы хорошо вместе. Я могла бы перебраться в папину однокомнатную, они с мамой проживали бы в нашей двухкомнатной. Или наоборот. Или я жила бы с ними. Я просто хочу, чтобы они были счастливы.

Но папа говорит, что пока жива тетя Света, об этом не может быть и речи, и я его понимаю. Папа – единственный из бывших тети-Светиных мужей и любовников, который никогда после расставания не ходил к ней столоваться. По его словам, лучше бульон из кубиков, чем борщи с тетей Светой в придачу.

Мама поддерживает отношения с тетей Светой. Она говорит, что ей ее жалко. Та осталась совсем одна: ни мужа, ни детей, ни подруг, что неудивительно. Дача у нас общая, оставшаяся от дедушки. Тетя Света пашет там, как бульдозер, вскапывая каждый сантиметр. Когда у нее бывали мужья или любовники, на даче также пахали и они. Я стараюсь с ней поменьше общаться, но она в последние годы клянется мне в любви. Возможно, понимает, что, кроме меня, за ней в глубокой старости ухаживать будет некому. Я почему-то уверена, что тетя Света переживет нас всех. Мне завещано все ее имущество.

Но в сложившейся ситуации я радовалась тому, что тетя Света у меня есть. Мама вполне может решить, что я у милого друга и просто забыла позвонить, раз дома меня нет, а мобильный отключен. Тетю Свету подобное объяснение не устроит. Она будет говорить маме:

– А если, не дай бог, что-то случилось? Если у мужика – пусть дальше развлекается, а если нет? Надо проверить, или я потом себе этого никогда не прощу.

Я представила, с каким выражением лица она это повторяет и как собирается ехать в город. Мама едет вместе с ней, чтобы не наломала лишних дров. Мама понимает, что каких-то дров тетя Света точно наломает, и хочет проследить, чтобы их было поменьше.

Ох, не поздоровится милому другу и его новой пассии…

* * *

– Но твоя тетя Света никоим образом не сможет узнать, где ты находишься, – заметил Кирилл Петрович.

– К сожалению.

– Но тебя будут искать, – сказал Вова. – Это хорошо. Меня тоже должны искать. Сеструха, наверное, уже начала действовать. И она же знает адрес!!! Генка!!!

Крокодил выскочил в коридор. Колобок бросился к нему, и они стали о чем-то шептаться. Кирилл Петрович посмотрел на меня и пожал плечами.

– Пойдем искать Лассе с Ксенией, – сказала я.

Они оказались в комнате, где проснулись Ксения, Кирилл Петрович и Лялька. Ксения лежала на светло-бежевом диване с мокрым полотенцем на голове. Лассе сидел рядом в кресле. Не похоже, чтобы они тут занимались чем-то предосудительным. Хотя бы потому, что Ксении сейчас явно не до мужиков.

Правда, она не могла не давать советы. Она объясняла Лассе, каким бизнесом ему стоит заняться в Петербурге. В Финляндии, где делают хорошую спортивную обувь и обувь вообще, по желанию клиента подбирают стельки после компьютерной диагностики стопы. Ксения про эти стельки статью писала и теперь рекомендовала Лассе заняться производством подобных стелек у нас в городе. Лассе сомневался, что производство будет рентабельным. Ксения быстренько произвела подсчеты и заявила, что такая стелька у нас будет стоить около тысячи рублей.

Мы с Кириллом Петровичем зашли как раз во время этого объявления.

– А обычная стоит десять, – заметил Кирилл Петрович. – Ну двадцать-тридцать рублей. Не слушай ее, Лассе.

– Можно подготовить хорошую рекламу! – возбудилась Ксения. – Для тех, кто беспокоится о своем здоровье, состоянии ног и…

– Это не для России, – сказала я.

– В Финляндии такие стельки пойдут. Согласен, – кивнул Кирилл Петрович. – В Европе. В Америке. Но не у нас.

– У нас основная масса людей не будет покупать обувь за тысячу рублей, а ты говоришь про какие-то стельки, – заметила я.

Лассе объявил, что если бы стал заниматься бизнесом в России, то выбрал бы что-то на массового потребителя – дешевую травяную косметику, например, но она уже и без него производится.

– Мир идет вперед, а наши люди живут словно в джунглях! – завопила Ксения. – В мире уже личную косметику производят! А они хотят дешевку! Да вы тут все из каменного века!

Я попросила пояснить про личную косметику – для общего образования. Блесну потом в учительской. Коллеги, наверное, решат, что я этого наслушалась от модных деток. Мы много информации получаем от них.

Ксения пояснила, что ряд известных косметических фирм предоставляет теперь и подобную услугу. Специальный сканер снимает ваши личные показатели – расовая принадлежность, чувствительность, жирность, влажность, пигментация, эластичность, гладкость и что-то еще. Эти данные передаются в компьютер, он их обрабатывает, потом они передаются на производственную линию. В результате получается косметика, идеально подходящая для кожи данного человека.

– У тебя уже есть? – спросила я.

– Пока нет, – ответила Ксения. – Но я пытаюсь пробить себе командировку в Париж на одну из фирм-изготовителей. У меня же есть цикл передач и статей «Испытано на себе».

– Испытания оплачивает тот, кто заказывает статью? – усмехнулся Лассе.

– Конечно.

– А если они пройдут неудачно? – поинтересовалась я. – Кто физиономию-то будет реставрировать?

Ксения хмыкнула и не удостоила меня ответом. Правда, в этот момент физиономия у нее стала кислой.

– Она опять видела Богоматерь, – меняя тему, сообщил Лассе.

Ксения в очередной раз приняла вид умирающей.

– На стене, где Вова видел надпись, – продолжал Лассе.

– С лицом Авдотьи? – уточнила я.

– Да. На этот раз она укоризненно качала головой.

– И ты опять упала без сознания?

– Нет. Просто ухватилась за Лассе. Но когда он повернулся, изображение уже исчезло. Марин, что еще от головной боли принять можно?

– Про индивидуальную косметику и стельки знаешь, а про средства от головной боли нет? – удивился Кирилл Петрович. – Да, у богатых точно свои привычки.

– Богатые тоже плачут, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Лассе.

– Полежи просто. Не делай резких движений. Не пей. Не кури.

– Как я на людях покажусь с такой мордой?! – воскликнула Ксения.

– У вас на телевидении нет гримеров? – удивился Лассе.

– А индивидуальная косметика для сокрытия фингалов есть? – ухмыльнулся Кирилл Петрович. – Ведь они у кого-то более синие, у кого-то с желтоватым отливом, у некоторых фиолетовые…

– Заткнись, а? – попросила Ксения. – И без тебя тошно.

Я спросила, должен ли кто-то уже забить тревогу из родственников или знакомых Ксении. Она грустно покачала головой. Мать, как она уже нам рассказала, отправилась куда-то на богомолье, да и в любом случае она не стала бы искать Ксению. Она бы просто не обратила внимания, что Ксения не пришла домой. Это случается довольно часто. Ксения грустно улыбнулась. Отец уехал куда-то на охоту на все выходные. И он тоже в любом случае не посчитал бы отсутствие Ксении чем-то необычным.

– А на мобильный тебе кто-то звонит? Подруги? Любовники? Кто-то может забить тревогу?

– Звонить-то, наверное, звонят, – она пожала плечами. – Но, видимо, решат, что я где-то с любовником. Или куда-то улетела. Нет, тревогу бить никто не начнет.

– А когда начнут? – поинтересовался Лассе. – Когда кто-то из твоих родственников или знакомых забеспокоится?

Ксения задумалась.

– В среду, – наконец выдала она. – Во вторник вечером намечается презентация, которую я просто не могу пропустить. Я там должна быть и как журналистка, и просто как тусовщица. Если я не приду, народ начнет по-настоящему меня искать. Но во вторник все напьются. Так что в среду, думаю, сообщат в милицию.

– А что за презентация? – из чисто женского любопытства поинтересовалась я.

– Какие-то средства по уходу за кожей. Новая линия. Японская, – хмыкнула Ксения. – Никогда в жизни не пользовалась японской косметикой. А вот Аглая, у которой я на дне рождения вчера была, точно чем-то японским пользовалась после того, как ляжки срезала.

– Что она делала? – воскликнули мы хором с Лассе и Кириллом Петровичем.

– Да она вся перештопана, – махнула рукой Ксения и пояснила, что среди наших эстрадных див давно пора устроить конкурс «Мисс пластическая операция» и призы давать по нескольким номинациям, в частности, за их частоту и за количество отрезанного. Среди представительниц шоу-бизнеса масса помешанных на пластических операциях. Вместо психиатров они идут перекраивать морды и тела, потом от силикона лопаются.

– То есть как лопаются? Это ты фигурально говоришь?

– Нет, буквально. Уже были случаи.

– А ты сама? – спросил Лассе.

– У меня все натуральное! – гордо ответила Ксения. – И вообще, я не понимаю, как можно добровольно пойти на отрезание подбородка!

Мы втроем изобразили три вопросительных знака.

– Ну, не полностью, конечно. Частично.

И Ксения назвала одно довольное известное имя. Дива, по словам журналистки, подбородок обрезала, нос перекроила, а скулы нарастила.

– Из подбородка? – уточнила я.

– Не знаю, – сказала Ксения и отвернулась.

Я посмотрела на Лассе и спросила, будут ли искать его и Юрки. Он покачал головой. Они с утра в пятницу в очередной раз клеили наклейки на молочную продукцию, следующий раз их вызовут не раньше, чем через неделю. Но он сомневается, что фирма так уж озаботится их с Юрки недоступностью.

– А кто будет наклейки клеить? – усмехнулся Кирилл Петрович.

– Сотрудников посадят, которые будут ругать нас русским матом. Может, позвонят на мобильные телефоны. Когда мы не отзовемся, решат, что просто напились. Вот если мы не придем в третий раз… То есть не скоро.

– А вам не нужно отмечаться на бирже труда? – спросила я, зная, как моим знакомым приходилось раз в две недели там появляться.

– Ты забыла: мы же изучаем русский язык в России, работая в представительстве финской компании. Да и финские налогоплательщики будут недовольны, если безработные за их счет будут два раза в месяц кататься на биржу.

Кирилл Петрович заявил, что в понедельник забеспокоятся сотрудники его фирмы. Он живет один, домработница приходит раз в неделю, по пятницам. Правда, он считал, что в милицию сотрудники фирмы пойдут не раньше вторника, а то и среды. Вначале поищут своими силами.

В комнату вошли Вова с Геной. Выглядели они очень недовольными и, по-моему, расстроенными.

– Ну, так когда вас начнут искать, друзья мои? – спросил Кирилл Петрович. – Мы тут обсуждаем наши шансы на спасение.

– Но ведь вы же приехали на машине! – воскликнула я. – Она же должна стоять…

– Уже не стоит, – процедил Крокодил. – В том-то все и дело.

– Надежда только на мою сеструху, – сказал Вова.

– То есть как не стоит? – не понял Кирилл Петрович. – Она же вроде у вас фирменная. Ну, в смысле, с логотипом и…

– Вот именно! – заорал Гена. – Кому нужен наш «каблук» с надписью «Аварийная»?! Какой идиот станет его угонять?

– Значит, организаторы нашего шоу, – невозмутимо заметил Лассе. – Больше некому.

– Когда твоя сестра начнет бить тревогу? – Ксения теперь сидела на кровати, но так и держала мокрое полотенце у лба. Косметику она смыла и больше не красилась. Я не уверена, что узнала бы ее в таком виде на улице. Вполне милая девушка, а не стерва с великосветских тусовок.

– Уже должна была начать, – процедил Вова.

– А у ваших друзей найдется арсенал, чтобы вскрыть депутатскую дверь? – невозмутимо спросил Лассе.

– Да дверь-то мы и сами в состоянии, вот решетки… – заорал Вова, потом осекся. Крокодил влепил ему хороший подзатыльник.

Я, Ксения и Кирилл Петрович в непонимании уставились на двух мастеровых. Лассе же невозмутимо сообщил собравшимся, что заглянул в ящички для инструмента двух сотрудников частной аварийки и обнаружил там набор взломщика.

– Какого черта ты полез, куда тебя не просили?! – заорал Вова.

– Правильно сделал, что полез, – тут же нашелся Кирилл Петрович. – Это дает нам хоть какой-то шанс отсюда выбраться.

– Ребята, нас совершенно не интересует, зачем вы сюда пришли, – заговорила я. – Я права? – я обвела взглядом собравшихся. Все кивнули. – Тем более я лично знаю массу людей, которые сказали бы: «Флаг вам в руки». Вы же не у бедного последнее отнимаете, а у слуги народа нахапанное за время радения за благо избирателей.

Кирилл Петрович хмыкнул, но меня полностью поддержал.

– Да мои мама с тетей Светой для вас специально пироги фирменные испекут и стакан нальют. Так что приходите в гости.

– Придем. Я пироги люблю, – улыбнулся Вова и посмотрел на друга. – Видишь, как народ нас поддерживает.

– Интересная жизнь у вас в России, – заметил Лассе. – У нас бы никому в голову не пришло воров пирогами потчевать.

– Воров-депутатов и воров-чиновников у нас тоже пирогами угощать не будут, – заметила я. – А тех, кто экспроприирует у экспроприаторов…

– Мариночка, можно я тебя поцелую? – спросил Вова и от всей души влепил мне братский поцелуй, потом повернулся к остальным и сообщил, что, к его великому сожалению, их инструмент не позволяет справиться с решетками. Дверь они открыли без проблем.

– А перепилить несколько прутьев? – спросил Лассе.

– Их месяц можно пилить, – пояснил Крокодил. – Сплав какой-то очень хитрый. И ты видел, как они плотно прилегают друг к другу?

– Но должен же быть какой-то рычаг, какая-то кнопка, которая снова поднимает эти решетки! – воскликнула Ксения.

Вова с Геной сказали, что совершенно не представляют, где ее искать. Все возможные места, по их мнению, они уже осмотрели.

Я повернулась к Ксении и спросила, видела ли она подобную защиту у кого-то из своих знакомых. Она покачала головой. Лассе заявил, что, по его мнению, решетки должны открываться где-то снаружи, чтобы забравшиеся воры не могли выбраться из квартиры.

– Или на пульте охраны в милиции, – заявила Ксения.

– Если бы квартира была связана с пультом охраны, то милиция уже была бы здесь, – заметила я.

– Логично, – согласился Кирилл Петрович. – Депутат установил автономную систему защиты. Но должен же быть какой-то выход?!

– Черный ход, – вдруг ударила мне в голову мысль.

– Точно! – хлопнул себя ладонью по лбу Вова. – Как мы не сообразили?

– Объясните про черный ход, – попросил финн.

Я с радостью сделала это. Дом старый, дореволюционной постройки. Вероятно, здесь в царские времена жил или какой-то купец, или чиновник. Имелась комната прислуги. В советские времена тут, конечно, устроили коммуналку, но черный ход остался. Даже если здесь и сделали отдельные квартиры, то все равно входов было два: в одну квартиру – из бывшего парадного подъезда, в другую – с черного хода. Депутат, похоже, тут все перепланировал. Или не все, это сказать невозможно. Но интересующая нас дверь вполне может быть заставлена мебелью.

– Но может быть и заложена кирпичом, – заметил Кирилл Петрович.

– Современный кирпич разбить можно, – хохотнул Крокодил. – В особенности если его какие-нибудь гастарбайтеры клали. А депутат навряд ли нанимал дорогих строителей.

– Если за бюджетные деньги, то мог и дорогих, – заметила я.

– В любом случае надо смотреть, – заявил Вова.

– Вы хотите двигать мебель? – уточнил финн.

– А у тебя есть другие предложения? – посмотрел на него Кирилл Петрович. – Мужиков у нас много. Сейчас еще Ипполита с американцем подключим. Старика трогать не будем. Он пусть женщинам помогает вещи из шкафов вынимать.

– Зачем вынимать вещи из шкафов? – спросил Лассе.

– Да чтобы легче двигать было! – заорал Вова. – У вас в Финляндии что, с вещами мебель двигают?

– Всю мебель двигать не надо, – заявил Крокодил. – Только в предполагаемых местах расположения черного хода. Давайте думать, где он может быть.

– В противоположной от главного входа части квартиры, – как само собой разумеющееся, сказала я. – То есть в той комнате, где лежат трупы. В смысле, депутата и любовницы. В зале. Там ведь явно ломали стены.

– Ой, да еще ведь второго финна надо бы убрать в кладовку, – скривился Вова. – А вдруг нам в самом деле придется здесь ночевать? Лассе, пошли, поможешь. Твой ведь приятель.

– От этого труп не становится приятнее, – скаламбурил финн.

– Кстати, а почему ты оказался тут с Ксенией? – вдруг прищурился Кирилл Петрович. – Мы все сидели в кухне, а вы…

– Зачем ты спрашиваешь мужчину, с какой целью он оказался вдвоем с красивой женщиной? – засмеялся Вова.

– Я не об этом спрашиваю, – холодным тоном заявил Кирилл Петрович.

– Именно по той причине, которую ты имеешь в виду, или я думаю, что имеешь в виду, – невозмутимо ответил Лассе. – Я не мог оставить Ксению одну, а ей требовалось полежать. Ведь тех, кто остается в этой квартире один, убивают. И вообще, господа, вам не кажется, что важнее найти убийцу, а не искать черный ход?

– Ну, знаешь ли… – протянул Вова.

– Мотать отсюда надо – и не будут никого убивать, – взорвался Крокодил.

– Ты хочешь сказать, что меня тоже хотят убить? – Ксения повернулась к Лассе.

Он пожал плечами.

– Давайте все-таки искать выход, – сказала я. – Все вместе. Лучше, если мы покинем эту квартиру. Пусть убийцу ищет милиция. Или не ищет. Я хочу домой.

Кирилл Петрович первым тронулся из комнаты, но замер, услышав вопли из кухни, потом сорвался с места. Мы все последовали за ним, даже Ксения довольно резво вскочила с постели, на которой недавно изображала умирающую.

В кухне Ипполит храпел под столом, положив под голову мягкое сиденье, которое снял с одной из табуреток. Морской бой пока не вел. Иван Васильевич сидел, подперев голову рукой, и время от времени икал. Он явно был сильно пьян, объелся и соображал туго. Лен, Ник и Агриппина Аристарховна в ужасе тыкали пальцами в угол у холодильника.

Мы все уставились туда и не увидели ничего, кроме собачьих мисок, теперь пустых.

– Что случилось? – спросил Лассе.

– Кто-то из стены вышел? – хохотнул Кирилл Петрович. – Собачка приходила полакомиться, а в мисках пусто? Иван Васильевич, ты собачий корм ел?

– Вообще да, но не сегодня. Зачем, если тут столько еды?

– Вы в самом деле ели собачий корм? – поразилась Ксения.

– Ел, – кивнул Иван Васильевич и икнул. – На помойке с приятелем нашли половину упаковки и съели под пивко.

– Ты посоветуй в вашей тусовке провести очередную тематическую вечеринку, – с невозмутимым видом сказала я Ксении. – Пиво с собачьим кормом.

Вова загоготал.

– А надо будет как-нибудь попробовать, – сказал Крокодил. – Собаку ведь не обманешь, как человека. Она дрянь есть не будет. Мой Зырхан точно определяет, хорошая колбаса или плохая. А раз он корм жрет, значит, и нам можно.

– Человеческая еда закончится, перейдем все на собачий корм, – сказала я. – По крайней мере, его запасы тут внушительные.

– Дай, я попробую прямо сейчас, – заявил Крокодил и направился в угол кухни, где стоял огромный пакет, килограмм на двадцать, запустил туда руку и достал пригоршню.

Лен с грохотом опустилась на табуретку. Они с Ником в ужасе следили за Крокодилом, который собрался есть собачий корм. Тот же с невозмутимым видом засунул несколько сухариков в рот. Все молча следили за процессом пережевывания. Ник даже бронзового божка отвел от глаза.

– Нормально, – пришел к выводу Крокодил. – Поживем на этом корме. Вова, будешь? – он протянул пригоршню другу.

– Пока нет, – ответил Колобок.

– Еще кто-нибудь желает? – Крокодил обвел всех собравшихся взглядом. Никто не желал, и он бросил не съеденные сухарики назад в мешок, потом посмотрел на Ксению. – Пригласишь меня на тематическую вечеринку. Можешь в виде дегустатора. Не за бесплатно, конечно.

– И я пойду, – вставил Иван Васильевич и опять икнул.

– А мы видели домового, – прозвучал голос Агриппины Аристарховны.

– И поэтому кричали? – уточнил Лассе.

Старушка кивнула. Я посмотрела на прибалдевших Ника с Лен.

– Вы видели домового? – уточнила я у них.

– Мы видели… человечка, – сказала Лен. Ник кивнул.

– Садитесь. Я все расскажу, – сказал американец.

– Не садитесь, а присядьте, – поправил Вова и пояснил, что слово «сесть» имеет в России двойное значение, которое почему-то не преподают в американских университетах. Вова многозначительно посмотрел на Ника. Тот оставался невозмутим.

Мы все-таки расселились за столом, налили, поняли, что спиртное, принесенное из депутатского бара, закончилось, гонцы (Крокодил, Колобок и Кирилл Петрович) отправились за новой партией. Когда они вернулись и долили, начался допрос американцев и бывшей балерины.

По их словам, Ипполит выразил желание вздремнуть после обеда по русской традиции, а историк Иван Васильевич еще прочитал американцам лекцию о том, что русский православный человек обязательно должен после обеда спать. В качестве примера привел Лжедмитрия, которому, в частности, вменялось в вину то, что он этого не делал. Не спит после обеда – значит, не русский православный. Подозрительно. Сам Иван Васильевич объявил, что обычно после обеда спит, но тут не может не воспользоваться возможностью продегустировать деликатесы.

Иван Васильевич сидел к холодильнику спиной, Агриппина Аристарховна боком, а американцы лицом. И вдруг из стены вышел человечек, ростом немногим больше метра, щупленький, старенький, с густой бородой, на плече держал какую-то палку, с которой свисал мешок. Длинные волосы были небрежно раскиданы по плечам, на голове красовался треух. Одет был в свободные порты и рубаху навыпуск, подпоясанную веревочкой. Человечек стал грозить пальцем американцам, а когда к нему повернулась Агриппина Аристарховна, покачал головой. Потом он развернулся и снова исчез в стене.

– У троих людей одинаковых галлюцинаций быть не может, – заметил Кирилл Петрович. – Тем более Ник с Лен почти трезвы.

– Я читал, что у вас в России встречаются домовые, – заговорил Ник.

– В пособии для отправляющихся в нашу страну? – хохотнул Вова.

– Нет, в книге о России. Я прочитал много книг о России. И я читал про вашу нечисть.

– И кто, с точки зрения американцев, является у нас нечистью? – захохотал Вова. – Депутаты и чиновники?

– Нет, в той книге рассказывалось про домовых, русалок, леших, Бабу-ягу и прочих. Но там говорилось, что домовые живут в избе и увидеть их можно только в подполе в полночь. Нужно спускаться спиной вперед со свечой, которую купил в церкви в пятницу. На третьей ступеньке сверху нужно наклониться, посмотреть у себя между ног в дальний угол подпола – и там увидишь домового.

– Если раньше не свалишься и шею себе не сломаешь, – заметил Кирилл Петрович. – Ты не видел наших лестниц, которые ведут в подпол. Если на них наклониться так, чтобы посмотреть у себя между ног…

Захохотали все, кроме иностранцев и спящего Ипполита. Я тоже представила, как на нашей даче спускаюсь в подпол. Там нужно очень крепко держаться за перила и молиться, чтобы лестница под тобой не обломилась. Тетя Света давно замужем не была. Лестницу чинить некому.

– Но в наше время домовые живут за плитой, – сообщила Агриппина Аристарховна. – У меня дома живет. Я ему кусочки хлебца кладу. Когда у меня вещи в доме вдруг пропадать стали, а потом появляться в самых неожиданных местах, мне знающие люди подсказали, что это домовой на меня обижается, раз я его не подкармливаю. Я стала подкармливать – и вещи пропадать перестали.

– Если вещи пропадают, а потом появляются – это склероз, – заметила стервозная Ксения.

– А в тебя вообще дьявол вселяется! – не осталась в долгу Агриппина Аристарховна. – Если ты при виде Богоматери в обморок грохаешься. Смотри: придушит тебя какая-то нечисть среди ночи…

– Если вас среди ночи душит нечисть, то нужно ругнуться матом, – дал совет Ник Хаус. Как выяснилось, это он тоже почерпнул из книг о России.

– Да, когда душат, ругнуться полезно, – согласился Колобок. – И еще попытаться в пах врезать. Еще эффективнее будет.

– Один из нас – убийца, – спокойным, ничего не выражающим тоном напомнил Лассе.

Все замолчали и замерли на своих местах.

– Агриппина Аристарховна, вас будет кто-нибудь искать? – первой задала вопрос я. – Кто-то сообщит в милицию о вашем отсутствии?

Пожилая балерина грустно покачала головой. Ивана Васильевича спрашивать не имело смысла.

– Ник? Лен?

– У меня отпуск на две недели с понедельника, – вздохнула американка. – Я хотела показать Нику город и пригороды. В газете не забеспокоятся. Живу я теперь одна. Я же говорила, что снова сняла квартиру. Конечно, наши родственники будут звонить Нику и мне из Америки, но, наверное, решат, что у нас опять что-то со связью. Сюда они не помчатся, – она вздохнула. – Надо выбираться самим.

Мы сказали, что собираемся искать черный ход.

– Я готов двигать мебель, – тут же вызвался Ник. – Пойдемте.

– Вначале нужно выпить, – объявил Крокодил. – Давайте все – за наше избавление из заточения.

– Торпеду к бою! – раздалось из-под стола.

* * *

Спящего моряка разбудили, стакан для опохмелки налили и объяснили задачу. Он кивнул и тоже выразил готовность двигать мебель. Затем мы всей толпой отправились в комнату, где лежали трупы депутата с любовницей. Я взглянула в их сторону с опаской.

– Прикрыть бы их надо, – заметила я вслух.

– Ищи простыни, – предложил Вова. – Как раз стенку надо освобождать. Лассе, пошли твоего друга оттащим в кладовку.

– А если найдем выход? – ответил финн. – Лучше пока оставить для милиции все, как есть. Вот если не найдем, и нам придется здесь ночевать…

– А через камин нам не выбраться? – вдруг спросила Агриппина Аристарховна.

Камин тоже находился в «зале», который, вероятно, сделали из двух, а то и трех комнат коммуналки. Он был отделан мрамором, перед ним лежало штук семь очень ровненьких поленьев. Не знаю уж, для красоты или их на самом деле можно использовать.

– Если только вы полезете, Агриппина Аристарховна, – сказал Кирилл Петрович. – Больше в дымоход никто не пройдет. Да и вы, пожалуй, застрянете.

– А ты откуда знаешь, какой здесь дымоход? – подал голос Лассе. – Вот в доме моих родителей…

«Он же вроде сирота? – подумала я, вспоминая, что говорил финн. – Или врал? Как все мужики?»

– Если депутат тут такую систему защиты установил, – Кирилл Петрович кивнул на окна, – то уж о дымоходе явно позаботился, чтобы к нему через него с крыши не залезли. Там, возможно, тоже решетка. Но он не должен быть широким. В принципе полкирпича достаточно, главное, чтобы прямой был. Если он вообще не для красоты. Тогда труба вообще может быть заложена.

Лассе подошел к окну и попытался оценить толщину стен.

– Вы ее не пробьете, – сказал он мужикам, которые сходили к двери и вернулись с арсеналом Вовы и Гены, а также с найденными у депутата инструментами. – Здесь кирпича четыре.

– Правильно, должно быть не меньше трех, – пояснил Кирилл Петрович. – В Петербурге считалось, что для тепла нужно не меньше. И клали их на яйцо – то есть на раствор, на яйце замешанный.

Я вспомнила одну свою подругу, живущую на Шпалерной в дореволюционном доме. Там очень тепло зимой, когда включают отопление, но летом – дикий холод. В этой квартире тоже было холодно, и мы все уже воспользовались одеждой депутата или его жены.

– Так ведь раньше камины или печки были в каждой комнате и регулярно топились, – пояснил Кирилл Петрович. – А на лето в городе господа не оставались, жили за городом или уезжали на воды. Зимой же в этой квартире должно быть даже жарко. Странно, что нет подогрева пола. Были бы у меня такие деньги, я бы обязательно сделал.

– А может, есть, и мы не нашли? – подал голос Ипполит.

– Пол паркетный. Должны быть плитки.

Во время всего этого разговора мы выгребали барахло из стенки. Барахла было много. Двумя простынями накрыли покойников. Но теперь на них никто не обращал внимания. Человек ко всему привыкает. В эти минуты мне было не страшно. Вокруг столько людей, все держатся вместе. Работали все с большим энтузиазмом – появился шанс выбраться. Да и если мы начнем долбить стену, соседи этого не смогут не услышать. А сейчас уже десять вечера. Может, вызовут милицию?

Стенку явно делали по спецзаказу – я таких высоких никогда не видела, а здесь она явно рассчитывалась под потолки. Посуду и многочисленных слоников мы аккуратно составляли на тумбу и камин. Книги стопками клали в углу, одежду, скатерти, постельное белье валили кучами на диван, потом стали относить в кабинет, который располагался ближе всего к залу.

Наконец стенка оказалась пуста.

– Вы ее целиком собираетесь двигать? – спросил Лассе у Колобка с Крокодилом.

– Нет, по секциям.

– А у вас что, стенки цельнокройные или как там это называется? – подала голос Ксения.

– У нас разные есть. У меня дома, например, секции скреплены. Их вначале нужно разделить.

«Интересно, что за дом у безработного финна? – подумала я. – Он его сейчас сдает?»

– Нет, здесь, к счастью, просто рядом стоят, – сказал Крокодил и взялся за крайнюю левую.

Вскоре все секции стояли посередине комнаты, придвинутые задними стенками друг к другу. Мы же смотрели на сплошную голую стену. В зале обоев не было, стены были просто покрашены нежно-бежевой краской. Поэтому сдирать ничего не требовалось.

Но неужели все зря?! Хотя хоть как-то себя заняли.

– Значит, черный ход просто заложили кирпичами, – подал голос Ипполит.

– Это было бы видно, – заявил Колобок.

Лассе опять отправился к окну. Я присоединилась к нему.

– Что выглядываешь? – спросила я.

– С чем соприкасается эта стена. Мне кажется, что там уже другой дом. То есть мы раскрыли стену нашего, соприкасающуюся со стеной другого. Нужно посмотреть, где тут еще есть подъезды. Депутат, похоже, перестроил все. Выход на черную лестницу замурован. Но он там, где эта лестница есть!

По указанию Лассе народ группами отправился к окнам высматривать подъезды. Мы все радовались нашим белым ночам, которые официально уже закончились, но все равно света было достаточно, чтобы рассмотреть козырьки.

После выглядывания в окна все пришли к выводу, что двигать нужно стенку в коридоре.

– Столько времени зря потратили! – воскликнул Крокодил.

– Ты куда-то торопишься? – спросила Ксения.

– Да, представь себе! Я домой хочу!

– А после этого случая прекратишь воровать?

– Если в мужья возьмешь.

– Как хорошо нашим бабам, – сказал Ипполит. – Может, мужей здесь найдут.

Ксения, Лен и я резко повернулись к моряку. Агриппина Аристарховна ворковала в уголке с Иваном Васильевичем. Насчет нее Ипполит, похоже, не ошибся.

– Ты думаешь, мы здесь оказались ради поиска мужа? – заорала Ксения, вперив руки в боки.

– Или кто-то решил для нас сделать доброе дело и поэтому и засадил нас тут с вами? – подключилась я.

– Я никогда больше не выйду замуж за русского, – гордо объявила Лен. – После Паскудникова…

– Так финн есть, – Колобок кивнул на Лассе.

– Я не могу содержать семью на пособие по безработице, – объявил Лассе.

– Так иди работать! – заорала Лен. – Почему ты уподобляешься русским мужчинам?

– Ты хочешь сказать, что русские мужчины не работают? – с возмущением посмотрел на нее Кирилл Петрович. – Как я понял, твой бывший муж постоянно пропадает на работе.

– Он не работает, а пьет то с милицией, то с ФСБ, то с какими-то бандитами!

– А как иначе ему добывать информацию? – подала голос я. – В России все делается через стакан.

– Правильно, – поддержала меня Ксения. – Пить не будешь – никакую сделку не заключишь. А Сашуля – такой успешный журналист потому, что у него везде есть собутыльники. Как ты правильно заметила, и в милиции, и в ФСБ, и среди бандитов. А как же иначе? Это его работа.

– Я видела, что русские мужчины только пьют и опохмеляются! – завизжала американка. – Все друзья, все приятели Паскудникова, все соседи. Да в пятницу вечером невозможно в транспорте ехать! А праздники! За стеной поют, сверху дерутся, тела падают, штукатурка сыплется, на улице вопли после одиннадцати! Я столько раз звонила в милицию, и они ни разу не приехали по моему вызову!

– А зачем им было приезжать? – удивленно посмотрел на нее Колобок. – Люди празднуют. И во всех домах празднуют.

– У вас слишком много праздников!

– Это что, плохо? – спросил Кирилл Петрович. – И разве жизнь в России так уж плоха?

– Я, например, узнал много нового, – заявил Лассе. – А ты, Лен, разве ничего не узнала?

Лен призналась, что в День космонавтики, который в их с Паскудниковым доме был отмечен выбрасыванием одного пьяницы из окна с третьего этажа, она с удивлением узнала новое про первый полет в космос. Она всегда считала, что первыми в космос слетали американцы. Оказалось – нет. А пьяница-космонавт даже ничего не сломал и спал на газоне. Лен бросилась к нему, чуть не потеряла сознание от запаха перегара, опять звонила в милицию, и это был единственный раз, когда милиция приехала по ее вызову. Собутыльники космонавта от милиции узнали, что друг уже давно на газоне. Оказалось, что он просто заснул на подоконнике, выпал и даже не проснулся. Милиции налили в честь праздника, Лен рассказали историю космонавтики, которую знали все пьяницы, а потом указали направление следования.

– Что, правда русский первым в космос летал? – удивленно воскликнул Ник.

В ответ на его реплику послышался трехэтажный мат. Собравшиеся защищали честь страны. Странно, что Нику не дали во второй глаз. Лен сказала, что ее бывшие соседи из дома Паскудникова говорили о космонавтах с еще большим жаром, чем мы. На нее также очень большое впечатление произвело разгадывание соседями кроссвордов и перекрикивание с балконов по поводу небесных тел, состоящих из нужного количества букв. У нее сложилось впечатление, что строение Галактики – это одна из основных тем обсуждения в доме Паскудникова. В Америке она не знает ни одного человека, кто бы это обсуждал. Вероятно, большинство не имеет о нем ни малейшего представления.

Внезапно раздался крик Агриппины Аристарховны:

– Домовой!

Но когда мы повернулись, он снова исчез в стене.

– Что за чертовщина? – пробурчал себе под нос Кирилл Петрович, потом предложил приступать к разбору стенок к коридоре.

– Странно, что у вас появляется домовой, – заметил Ник Хаус.

– Ты имеешь в виду: у вас в России, то есть у нас? – уточнила я.

– Я имею в виду в Петербурге.

– Слушай, Ник, ты же сам нам рассказывал, как читал какую-то книгу про Россию и про нашу нечисть, – напомнил Колобок.

– Я согласен, что домовой в избе – это нормально, – начал объяснения американец.

Все русские покатились со смеху. Лен с Лассе молчали, Ник невозмутимо продолжил, когда мы отсмеялись.

Хотя он и является специалистом по козлам, Ник в университете прослушал несколько курсов психиатрии, в частности социальной и судебной. Сейчас кое-что из услышанного всплыло у него из памяти в связи с разговорами о нашем Дне космонавтики.

Вова закатил глаза, Крокодил с Ипполитом пробурчали себе под нос, что надо бы снова выпить. Я тоже закатила глаза, правда, слушала с интересом, как, впрочем, и остальные.

По утверждению Ника (и его преподавателей), черти и прочая нечисть фигурировали в галлюцинациях до начала освоения космоса. Они, конечно, и теперь встречаются, как и розовые крокодильчики, но в гораздо меньшем количестве. После освоения космоса появились инопланетяне. Мы сейчас находимся в городской квартире, в Петербурге, поэтому, по мнению Ника, из стен должны лезть как раз они.

– Дом-то старый, дореволюционный, – заметил Вова.

– Я не уверен, что для наших психов инопланетяне так же актуальны, как для американских, – высказал свое мнение Кирилл Петрович. – Я, конечно, не врач, но газеты читаю. Наши люди с развитием технического прогресса стали утверждать, что их зомбирует КГБ. Через радиоприемники, телевизор.

Я кивнула. Я тоже про такое неоднократно слышала, причем и из первоисточников – в смысле, от тех, кого зомбируют.

Но Ник не унимался. Он заявил, что теперешние психи утверждают, будто их вовлекли в войну спецслужб на межгалактическом уровне.

– Это ваши американцы могли такое придумать, – уверенно заявил Ипполит. – Нашим психам такое в голову не придет. У нас чего-нибудь попроще. Или Наполеон, или тот, у кого папа юрист.

– Теперь еще появились потомки Христа. Спасибо Дэну Брауну, – сказал Кирилл Петрович. – В районе, где я живу, пятерых теток изнасиловали. Насильника взяли на шестой. А он, оказывается, сеет семя Иисуса!

– Теперь сеет в психушке? – уточнил Вова.

– Естественно, – кивнул Кирилл Петрович. – Причем в психушке он познакомился с Марианной, страдавшей по Луису Альберто с начала девяностых, и она решила продлить род Иисуса. Этот потомок ее убедил!

Я с самым невозмутимым видом поинтересовалась у Ника, каким образом американские психи бывают задействованы в войне спецслужб.

– Или участники, или жертвы, – пожал плечами Ник. – Чаще, конечно, жертвы.

– То есть ты утверждаешь, что в этой квартире из стен должны лезть более современные персонажи? – уточнил финн Лассе. – В соответствии с техническим прогрессом?

– Да, – кивнул Ник.

– А если хозяин читает по слогам? – подал голос Кирилл Петрович.

Ник моргнул в непонимании.

– Он же – ваш депутат, – напомнил Лассе.

– Как депутат Законодательного Собрания такого города, как Петербург, может читать по слогам?! – воскликнула Лен. – Вы можете в это поверить?

Она остановила свой взгляд на мне. Я кивнула. Я неоднократно общалась с родителями своих «новорусских» детишек, правда, депутатов среди них нет, но они примерно из тех же кругов. Вначале до меня тоже не доходило, как взрослый человек, родившийся в Петербурге, может читать по слогам, потом привыкла.

Ксения заявила, что лично знает нескольких таких товарищей, то есть господ, правда, не депутатов. Но среди них есть чиновник, глава охранного агентства, а уж среди звезд шоу-бизнеса и представителей мира моды – таких вообще полно. Потом она вспомнила одного крутого парня, убитого несколько лет назад в Питере, фамилию которого даже я помнила. Покойный знал слов двадцать, от силы пятьдесят, в основном изъяснялся междометиями, естественно, писал с ошибками в каждом слове, но правоохранительные органы до сих пор ищут его недвижимость по всему миру, а счета то и дело всплывают в зарубежных банках.

Нику стало дурно.

– В таком случае – да, у вас, конечно, должны жить только элементарные сущности, – слабым голосом произнес он.

Кирилл Петрович предложил приступать к дальнейшим поискам выхода из квартиры. Мы занялись выгребанием барахла из стенок, стоявших в коридоре.

Одна была заполнена одеждой, другая всяким хламом, третья – о счастье! – съестными припасами. Съестные припасы заинтересовали всех, и мы стали прикидывать, сколько сможем продержаться на этих консервах, крупах и макаронах.

– Мариш, свари макароны, пока мы тут двигаем, – попросил Вова.

– А если ход найдем? – поинтересовался Лассе.

– Так пока пробиваем… Мариш, поставь воду.

Лассе отправился вместе со мной.

– Я не могу оставить тебя одну, – заявил он. – Это опасно.

В кухне я нашла большую кастрюлю, литров на шесть, наполнила до половины водой и поставила на огонь. У депутата имелась и тушенка, так что ужин нам обеспечен. Конечно, хотелось бы ужинать дома… И вообще уже для ужина поздновато…

– Ты умеешь готовить? – спросил Лассе.

– Да, – кивнула я. – Любая русская женщина умеет готовить. А ты?

– Себя накормить могу. Мы же с Юрки квартиру снимаем. Приходится.

Он подошел сзади и обнял меня, потом потерся носом о затылок, склонил голову и потерся о шею. Я порадовалась, что перегаром от него совсем не пахнет. Пахло приятным одеколоном, в котором, по-моему, соединились запахи перца и лимона. Наверное, Лассе воспользовался депутатскими запасами в ванной. Если для меня старался – я очень рада. А если для Ксении?

– Ничего не бойся, – прошептал он.

Вместо того чтобы расслабиться, я наоборот – вся напряглась.

– Ты чего?

Я повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Это ты?.. – прошептала я.

– Что я?

– Убиваешь?

Лассе покрутил пальцем у виска. И правильно сделал, – тут же подумала я. Неужели я рассчитывала получить ответ на этот вопрос?

Но почему он это сказал? И почему он убивает, если это он? Зачем финну убивать Валеру из Новосибирска и дешевую проститутку?

– Но почему ты…

Договорить я не успела. Лассе накрыл мои губы своими. Признаю: было очень приятно. Я закрыла глаза и наконец расслабилась. Его язык играл с моим и забирался все глубже и глубже… Его руки гуляли у меня по спине, потом крепко прижали к его телу. Этот мужчина меня хотел. Сейчас. Подобное имитировать невозможно.

Я открыла глаза, чтобы сказать ему: не здесь, не сейчас, но не успела. Мой взгляд упал на стену рядом с холодильником – и я завопила истошным голосом.

Лассе выпустил меня из объятий и мгновенно повернулся. Но изображение уже исчезло. В кухню ворвались Колобок с Крокодилом, вслед за ними появилась Ксения, потом подтянулись и остальные.

Я хватала ртом воздух.

– Кого видела ты? – поинтересовалась Ксения и добавила: – Надеюсь, теперь никто больше не считает, что у меня галлюцинации?

Я видела великана с лосем. Великан занимал всю стену от пола до потолка. Я не помнила, чтобы в русских народных сказках встречалось что-то подобное.

– Хийси, – вдруг сказал Лассе.

– Что? Кто? – послышалось со всех сторон.

– Злой дух леса, – пояснил финн. – Не ваш, наш.

Лассе объяснил, что изначально Хийси – это название священной рощи, в которой хоронили людей. Там не рубили деревьев, даже запрещалось ломать ветки. Отсюда произошло финское название царства мертвых – Хиитола. У эстонцев оно именуется Хиидела. В финской мифологии именем Хийси в дальнейшем стали называть привидение или дух умершего, появление которого предвещает смерть. Также Хийси может быть и злым духом леса. В таком случае он изображается в виде великана или с жеребенком, или с лосем.

– Если я тебя правильно поняла, у нас Хийси должен бы быть привидением, появление которого предвещает смерть, – сказала я. – Дух леса нам ни к селу ни к городу.

– Но тогда почему он с лосем? – невозмутимо посмотрел на меня Лассе. – Это неправильно. С лосем или с жеребенком Хийси мог появиться только как дух леса.

– Но предназначался он явно для тебя, Лассе, – заметил Вова. – Марина, у тебя нет финских кровей?

Я покачала головой. Но ведь Хийси видела я, а не Лассе! Что это может означать? Это мне посылали знак?..

Меня качнуло. Лассе меня тут же подхватил. А ведь он меня только что предупреждал…

Значит, не бояться?

– Но почему мы с Лен в таком случае видели вашего домового? – подал голос Ник Хаус.

– Чем ты опять недоволен? – повернулся к американцу Колобок.

– А вы свою мифологию знаете? – спросил Гена. – Или индейскую? Может, вы видели кого-то из индейских богов. Вы просто его не знаете.

– Домового видела и я, – напомнила Агриппина Аристарховна. – Целых два раза. Никаких индейских перьев на нем не было.

– А на индейском боге должны быть перья? – уточнил Лассе.

Ему никто не ответил.

– И я тоже видел домового, когда он появлялся во второй раз, – подал голос Иван Васильевич. – Точно, наш. Я так его и представлял.

– Хийси видела Марина, – напомнил Лассе. – А не я. Я никого не видел. И вообще это, может, и не Хийси был. Мудрят что-то организаторы шоу. Эй, господа, вы плохо подготовились, – сказал он в потолок. – А если такие умные, то покажите, пожалуйста, доброго духа леса. Как его зовут, говорить не буду.

– Значит, тебя прихватили не просто так? – подал голос молчавший до этого Кирилл Петрович.

– В смысле? – повернулся к нему Лассе.

– Организаторы шоу, как ты их называешь, приготовили для тебя финского духа леса или кто он там. Это ж какую работу нужно было провести! Народ, кто-то еще когда-нибудь слышал про Хийси?

Все покачали головами.

– Значит, брали именно тебя. Или тебя и Юрки. Зачем?

Все замолчали.

– Но я видела настоящего домового, – первой нарушила молчание Агриппина Аристарховна. – Живого!

– Иван Васильевич? – посмотрела я на историка.

– Живого, – кивнул он.

– Выглядел очень натурально, – согласился Ник.

– Марина, вода кипит, – сказал Лассе.

Я быстро бросила макароны и стала помешивать, народ попросила принести банки три-четыре тушенки.

– Правильно, дочка, – сказал Иван Васильевич. – Давно пора перекусить.

Потирая руки, он первым уселся за стол, специально выбрал место спиной к холодильнику. Историк явно не хотел видеть ни нашего домового, ни финского духа. А вообще, почему американцам не инопланетяне привиделись?

Из коридора послышался витиеватый мат. Выражались Кирилл Петрович, Вова и Гена, которые, как я поняла, отправились выбирать тушенку.

Из кухни тут же выскочила Ксения, за ней побежали американцы, потом метнулся Лассе, правда, остановился в дверях и стал бросать взгляды то в коридор, то на меня у плиты. Я не могла бросить макароны. Агриппина Аристарховна села на стульчик рядом с Иваном Васильевичем.

– Что там? – крикнула я Лассе. В коридоре, похоже, все говорили одновременно.

Но его ответа я не услышала. Уголком глаза я заметила какое-то движение у холодильника. Я резко повернулась, на мгновение забыв про макароны, и застыла с ложкой в руке.

В углу у холодильника, у самой стены, приплясывал домовой – точно такой, как описывали те, кто его уже видел. Бывшая балерина как раз бросила взгляд на меня, поняла, куда я смотрю, тоже повернулась и сказала:

– Здравствуйте, молодой человек!

Домовой исчез.

Агриппина Аристарховна повернулась ко мне.

– Это он, – сообщила она.

– Я поняла, – ответила я.

Лассе метнулся к холодильнику, но было уже поздно.

– Нас всех хотят свести с ума? – спросила я у него.

– Не думаю, – ответил он с самым серьезным видом. Финн о чем-то напряженно размышлял. – Одинаковых галлюцинаций у нескольких совершенно разных людей не бывает.

– Значит, это настоящий домовой, – уверенно заявила Агриппина Аристарховна. – Нужно дать ему покушать. Хлеба у нас больше нет. Молоко только концентрированное. Ну ничего, мы ему макарончиков с тушенкой положим. Марина, в чистую тарелочку обязательно положи.

Я кивнула.

Макароны сварились. Лассе подержал дуршлаг, я их слила.

– Эй, тушенку кто-нибудь принесет? – крикнула в коридор.

Вскоре появился Вова с обалдевшим видом. Тушенку, правда, к груди прижимал. Целых четыре банки.

– Ипполита убили, – сообщил он.

– То есть как?! – воскликнула я.

– Шею свернули.

– А сам он не мог?.. – подал голос Иван Васильевич.

– Пойдите и посмотрите, что с ним, – взорвался Вова, банки выпали на пол. Я их подняла, на автопилоте достала открывашку из ящика стола и стала открывать первую. – Марина, дай я, ты еще банки открывать будешь, когда мужики есть. – Вова вырвал открывашку у меня из рук и чуть ее не сломал. Я заметила, что у него трясутся руки.

Я судорожно размышляла. Лассе постоянно находился со мной. Он просто не мог. Иван Васильевич не отходит от Агриппины Аристарховны, да и навряд ли смог бы свернуть шею такому здоровому лбу, как Ипполит. Вова явно в ужасе. Ник? Гена? Кирилл Петрович?

Или нечисть?!

Чтобы как-то отвлечься, я разогрела тушенку и смешала с макаронами.

– Ужин готов! – крикнула я через несколько минут и стала расставлять тарелки.

– Надо за выпивкой идти. Опять закончилась, – объявил Кирилл Петрович. – Кто со мной?

Вызвались Вова и Гена. Ксения помыла бокалы и рюмки и выставила на стол. Ник и Лен вернулись в кухню. Лен трясло. Ник обнимал ее за плечи и был мрачнее тучи. Лассе вышел в коридор и вскоре вернулся, тоже мрачнее тучи. Когда он подошел ко мне, я спросила, где труп.

– В стенке, – ответил он.

– Будем перетаскивать в кладовку? – по-деловому уточнил Иван Васильевич. – И ведь твоего дружка бы надо, Лассе.

– Здесь кто-то есть, кроме нас? – громким шепотом спросила Ксения.

Я посмотрела на нее. А это мысль. Здесь наверняка кто-то есть. Не нечисть, а живой человек, из плоти и крови, который и убил Валеру, Ляльку, Юрки и Ипполита. Ведь у других на самом деле не было возможности.

Нет, убить Валеру возможность была. У Вовы и Гены. Все мы еще спали. Но я не думала, что американец мог договориться с двумя нашими ворами Вовой и Геной и их покрывать. Их отключили одновременно. Да и Гена искренне переживал. Значит, не они? Или у них есть сообщник? Если только они не убили Валеру сразу же…

Кто мог утопить Ляльку? Да кто угодно. Тогда мы как-то друг за другом не следили. Кто дал в висок Юрки? Проще всего это было сделать Лассе. Он несколько раз заходил проверять, не проспался ли приятель. Но свернуть шею Ипполиту Лассе никак не мог. Он находился со мной. Но ведь вроде бы и все остальные были на кухне. То есть вначале в коридоре разбирали стенки, а потом, после того, как я увидела Хийси и заорала, бросились сюда.

Я постаралась воспроизвести в памяти картину. И я точно вспомнила всех, кто где стоял. Все были здесь!

Значит, в квартире есть кто-то еще. Сильный и хладнокровный убийца. Только зачем ему убивать нас всех?!

– Послушайте… – заговорила Ксения.

Закончить фразу она не успела.

Из зала донеслись вопли Кирилла Петровича, Вовы и Гены. Там явно шла драка.

* * *

Лассе схватил за руку меня и Ксению и потащил нас обеих туда. За нами последовали американцы и Агриппина Аристарховна с Иваном Васильевичем.

У входа в зал мы все замерли. Кирилл Петрович держал за шкирку… домового. Только он был одет в черные джинсики и темно-синюю куртку-ветровку, из-под которой проглядывала клетчатая рубашка, обут был в старенькие кроссовки, на полу валялась черная шапочка. Никакой палочки я не увидела, а вот рюкзачок имел место быть. Его содержимое исследовал Вова.

– Он! – радостно воскликнула Агриппина Аристарховна, словно к ней вернулся блудный сын. – А мы его даже покормить не успели.

– Я с удовольствием, – вполне человеческим голосом сообщил домовой.

– А где твоя борода? – спросил Иван Васильевич. – Когда ты успел ее сбрить? И подстричься?

– Чего?! – воскликнул домовой.

Кирилл Петрович хорошенько его тряхнул.

Ни слова не говоря, Ник Хаус приблизился к домовому и осторожно дотронулся до него пальцем. Выражение лица у американца было такое, словно он трогал какую-то мерзкую букашку. Потом американец нагнулся и понюхал лилипута.

– Ты чего, псих?! – заверещал маленький человечек.

– Я – гражданин Америки, – заявил Ник Хаус.

– Это одно и то же, – заметил домовой, потом изогнулся, посмотрел в лицо Кириллу Петровичу и попросил жалобным голосочком: – Отпусти меня, пожалуйста. Я сейчас же уйду.

– Куда это ты собрался, Шедевр? – спросил Крокодил, отвинчивая пробку с бутылки водки и делая хороший глоток.

– Точно – шедевр, – качая головой, заметил Иван Васильевич.

– Это его фамилия, – поднял голову от рюкзачка Вова. – Родька Шедевр.

– Вы знакомы? – хором спросили Лассе и Ник.

– К сожалению, – ответил Вова.

– А может, к счастью? – подала голос я, потом посмотрела на Шедевра. – Простите, а у вас нет случайно мобильного телефона?

– Нам нужно срочно позвонить в милицию, – вставил Ник Хаус.

– Для того чтобы звонить в милицию, у меня никогда нет телефона, – с гордостью поведал маленький человечек.

– А вы не позволите мне позвонить маме? – очень вежливо спросила я. – А то мама очень волнуется.

– Милая девушка, у меня нет с собой телефона.

– Он его не берет на дело, – сообщил Вова. – А ну как в трубе зазвонит.

– В трубе? – переспросил Лассе.

– Он из камина вылез, – сообщил Кирилл Петрович.

– А ты вроде бы говорил, что никто не пролезет, – напомнила я ему.

– Ну я же не был знаком с Шедевром, – заметил он. – Нормальный человек, конечно, не пройдет.

– А из стены как вы выходили? – поинтересовалась Агриппина Аристарховна.

Шедевр в непонимании уставился на нее. Ему объяснили, где его недавно видели. Глаза на маленьком сморщенном личике округлились.

– Кто-то опять надо мной насмехается, – вздохнул маленький человечек. – И так всю жизнь.

– Так нам что, еще великана с лосем ждать?! – воскликнула Ксения. – Если этот появился в натуре…

– Пусть поскорее приходит, – сказал Лассе. – В дымоход никто из нас не протиснется, а в дыру, в которую пройдет великан с лосем, вылезем мы все.

– Отпустите меня, – опять жалобно попросил Шедевр.

– Жди больше, – хмыкнул Кирилл Петрович. – Ты нам сейчас расскажешь, как здесь оказался.

– Через трубу залез. Я же вам уже сказал! И вы сами видели, как я из камина вылезал! Что вы еще от меня хотите?

– По чьей наводке ты сюда попал? – спросил Крокодил.

Я тут же обернулась к Гене. А ведь они с Вовой тоже по чьей-то наводке здесь появились – ведь они воры-взломщики. Это они раньше нам рассказывали, что их вызвали на протечку, а на самом деле кто им дал адрес?

– Я не открываю свои источники информации, – гордо объявил Шедевр. Кирилл Петрович одной рукой поднял его над полом. Ткань затрещала.

– Кто дал тебе наводку? – медленно повторил Кирилл Петрович, делая ударение на каждом слове. – Кто эта паскуда?..

Шедевр кивнул.

– Не понял? – внимательно посмотрел на него Кирилл Петрович.

– Паскудников! – радостно завизжала Лен. – Эта гнусная сволочь! Значит, это он мне так мстит! Это как раз в его стиле!

– Что в его стиле?! – Ксения вперила руки в боки. – Запирать людей в чужих квартирах вместе с трупами? Убивать? Никогда не поверю! Я с ним не один год знакома!

Затем Ксения подскочила к Шедевру и потрясла у него перед носом кулаком с длинными ногтями, накрашенными в черно-белой гамме. Из-за них она не могла нормально сжать кулак.

– Ты хочешь сказать, что все это организовал Сашуля? Не верю!

– Он просто сказал, что Верещагин с актрисулькой собираются на день рождения к Иванову. К другому депутату. А я сам узнал, что баба депутатская – верещагинская – с сыном за границей. И вообще он не мне говорил. Я под столом сидел и слушал. Я всегда так делаю. Слушаю. Меня редко замечают. И в этот раз не заметили. А Паскудников тоже на тот день рождения собирался и хотел у Верещагина что-то про какую-то поляну выяснить, на которую Верещагин полез. Но это я плохо слушал. Меня не это интересовало. Я понял, что в квартире никого не будет. А я давно сюда собираюсь. В этих домах очень удобно по трубе лезть, только надо точно знать, что никого не будет.

– Вот то-то и оно, – заявила Ксения, гневно глядя на Лен. – Я знала, что Сашуля – не наводчик и не мог устроить такую подлянку. Даже тебе.

– Макароны остынут, – объявила я. – Пойдемте ужинать.

– Отпустите меня! – опять запричитал Шедевр.

– Ты же есть хотел? Вот и поужинаешь с нами, – Кирилл Петрович потащил Шедевра на кухню.

Вова, Гена и Иван Васильевич прихватили спиртное. Я бросила взгляд на закрытые простынями трупы. Вообще в зале теперь царил хаос. Секции стенки отодвинуты от стены, кучи барахла на диване, креслах, полу… Мне было жаль депутатскую жену, которой придется все это раскладывать по местам. Да еще и мужа увидит убитого с любовницей…

Мы с Лассе шли последними.

– Где Ипполит? – спросила я шепотом.

Лассе молча приоткрыл одну стенку в коридоре. Ипполит неподвижно лежал внизу, поверх обуви. Я отвернулась.

– А лестница? – спросила я.

– Пока не успели отодвинуть стенки. Нас словно остановили, чтобы мы до нее не добрались. Вова! – вдруг крикнул он.

Колобок почти сразу же вышел к нам в коридор. Другие, как мы слышали, рассаживались в кухне по местам.

– Чего? – спросил Вова, посмотрел на Лассе, на меня, потом кинул взгляд на дверцу, за которой лежал мертвый Ипполит.

– Вас сюда кто направил? – спросил Лассе.

Вова колебался.

– Мы не собираемся ничего сообщать в милицию, – заговорила я. – Но ты же сам должен понимать, что вас подставили…

– Мы сильно задержались, – сказал Вова.

– Что?! – не поняли мы с Лассе.

– Мы должны были прийти сюда позавчера. А по пути Генка встретил Валеру. Ну и пошла пьянка. Было у меня нехорошее предчувствие… Но они меня не послушали. Ведь депутат со всей семьей в отпуске. То есть нам сказали, что все в отъезде. Никого нет. Не на два же дня в отпуск ездят? А Валера еще сказал, что хочет посмотреть, как мы работаем. И мы поперлись сегодня. Идиоты.

– Но человек, который…

– Исключено. Во-первых, он сам имеет хороший процент. Во-вторых, репутация. Репутация даже важнее. Он должен был понимать, что после такого ему нужно делать ноги на другой конец земного шара. Да и там найдут. Мы же не будем молчать. Я вообще-то начинаю думать, не в Валере ли дело. Не специально ли он оказался на нашем пути…

– А потом его убрали, – закончила фразу я. – И все концы в воду.

Колобок кивнул.

– Что ты знаешь про Валеру?

– Про него у Генки надо спрашивать. Я знаю, что они вместе в Чечне были, а чем он потом занимался… – Вова развел руками. – Я сейчас все больше склоняюсь к мысли, что он не зря появился. Ну какой идиот пойдет воровать вместе с человеком, которого не видел несколько лет? А меня он вообще в первый раз в жизни видел. А тут он заявил: пойду с вами, помогу. Крокодил завелся: давай, конечно. Я сам просто как под гипнозом был.

Мы с Лассе переглянулись.

– А чем вообще занимался Верещагин? – спросил Лассе. – Про какую поляну говорил этот лилипут?

– Видимо, не туда влез. На чужую территорию. Я так понял. За что-то же его пристрелили? А круг его интересов… Фиг знает. Наверное, широкий, – Вова улыбнулся.

– Пошли ужинать, – сказала я.

На кухне бурно обсуждались возможности спасения. Крокодил с Шедевром вспоминали общих знакомых, которые реально способны справиться с решетками.

– Вы собираетесь его отпускать? – кивнул Лассе на лилипута. – Вы уверены, что он приведет подмогу?

– Конечно, приведу! – возмущенно закричал Шедевр. – Если и не из-за вас, то из-за ребят, – он кивнул на Крокодила и Вову. – Значит, входная дверь просто открывается? Проблема – решетки? Я правильно понял?

После ужина мы все-таки решили послать Шедевра за подмогой. Мы провели голосование. «Против» были Ник, Лен и Кирилл Петрович. Все остальные, включая Лассе, высказались «за».

Мы все отправились провожать его в путь. Однако лилипуту пришлось остаться с нами. Веревка, при помощи которой он спустился, исчезла.

– А по дымоходу ты никак не можешь выбраться? – спросил Лассе.

Шедевр покачал головой. Он явно ужасно расстроился. Перспектива оставаться в депутатской квартире его не прельщала. Если нас освободит милиция, то ему не поздоровится. Иностранцы молчать точно не будут. Хотя он ничего не украл…

– Значит, двигаем стенки, – объявил Лассе. – Другого пути я пока не вижу.

Мы все собрались в коридоре. Никто не отделялся от коллектива. Всем было боязно оставаться даже вдвоем.

– А ведь голос давно молчит, – вдруг заметил Иван Васильевич. – И про Ипполита он не объявлял.

– Хийси появлялся, – напомнила я.

Стоило Лассе, Вове и Гене привалиться к первой секции, как начался барабанный бой. Он звучал со всех сторон, давил на уши, на психику. Ритм был совершенно непривычный. Барабанный бой словно проникал внутрь тебя, скользил по спине, скатываясь вниз, и будил в человеке звериное желание выть. Потом зазвучала песня на непонятном языке, которого не знал никто из собравшихся. Барабаны звучали все громче, песня поднялась фактически до крика, потом внезапно наступила тишина.

У меня звенело в ушах. Все молчали и озирались по сторонам. Что еще ждать от этой странной квартиры? Но больше ничего не звучало, не играло, не пело. Никаких новых видений тоже пока не появлялось.

– Накаркали, – пробурчал Гена, глядя на Ивана Васильевича.

– Что это было? – наконец спросил Вова.

– По-моему, что-то африканское. Шаманское, – высказал свое мнение Кирилл Петрович. – Только знать бы, для какого ритуала предназначается подобный барабанный бой.

– Явно ни для чего хорошего, – хмыкнула я. – Может, э т о должно звучать перед принесением жертвы?

– А может, перед перевоплощением? – подал голос Лассе.

– Ты реинкарнацию имеешь в виду? – оживился Иван Васильевич. – Как у буддистов? А в Африке есть буддисты? Кто из присутствующих бывал в Африке?

– Я, – сообщил Ник. – Там масса всяких культов. Но я согласен с Лассе. Эта музыка – если ее, конечно, можно назвать музыкой – звучала перед перерождением. То есть она предвещает перерождение. Перемену. Мне, по крайней мере, так показалось.

– Чью? – спросила я.

– Спроси, – Кирилл Петрович показал глазами вверх.

– Голос мне нравился больше, – призналась Агриппина Аристарховна.

– Может, мы найдем что-то новое, – пришел к выводу Вова.

– По-моему, музыка была полна драматизма, – заявила бывшая балерина. – Она нагнетала напряжение. Готовила нас к важному открытию. Вова прав. Мы должны сейчас что-то найти. Что-то очень важное.

– Еще раз попробуем подвигать? – спросил Лассе у Вовы с Геной.

– Давайте, – кивнул Вова.

Все напряглись в ожидании барабанного боя или еще какой-нибудь гадости. Однако стояла тишина – за исключением создаваемых нами звуков. Ребята отодвинули секцию в сторону.

Нашему взору представилась дыра сантиметров тридцать в высоту и пятьдесят в ширину. Туда помещалась рука до локтя. В дыре лежал один лист бумаги.

Лассе извлек его и тупо уставился. С двух сторон от него в лист также смотрели Вова и Гена. Мы все придвинулись к компании. Лассе пустил лист по кругу.

На одной стороне красовалась отпечатанная на цветном принтере фига с длинными ногтями, накрашенными под Гжель, на другой – таблица Менделеева.

– Какой интересный рисунок! – воскликнула Ксения, рассматривая ногти.

Пока остальные рассматривали изображенное на бумаге, журналистка рассказала, как была на презентации, проводимой одной известной ногтевой корпорацией, и брала интервью у ее арт-директора. Никто из присутствующих даже не слышал о существовании подобных фирм, занимающихся разработкой модных тенденций в области покрытий для ногтей и средств ухода за ними. Эти корпорации диктуют моду на цвет, длину и форму ногтей, проводят показы, на одном из которых и побывала Ксения Болконская. После заявления журналистки о том, что ногти так же изменяют облик, как каблуки удлиняют ноги, Вова, Гена, Кирилл Петрович и Иван Васильевич расхохотались и стали вспоминать случаи из жизни, связанные со встречами с женскими ногтями. Вскоре выяснилось, что и Лен есть что вспомнить. Драгоценного Сашулю русские поклонницы не желали отдавать американской жене.

После того как лист вернулся к Лассе, финн обвел всех взглядом и попросил высказать мысли по поводу находки, за исключением мыслей о ногтях. Про них мы, кажется, уже получили полную информацию.

– А вылезти никак нельзя? – первым открыл рот Шедевр. – Дыра глубокая. Если еще чуть-чуть пробить – будет улица. Здесь должна найтись какая-то веревка. В крайнем случае можно связать простыни. Меня они точно выдержат. Я выберусь.

Лассе покачал головой.

– Ты не хочешь меня отпускать?! Почему?!

– Выгляни в ближайшее окно. Там выступ стены. Я не знаю, зачем они в ваших домах, но эта дыра, похоже, уходит как раз в него. В этом месте стены толще всего.

Шедевр бросился в комнату, где проснулись Кирилл Петрович, Ксения и Лялька. За ним побежали Вова и Гена и вскоре вернулись с грустными лицами. Похоже, Лассе оказался прав. Тайник был устроен в самом толстом месте, что логично.

Но что здесь лежало?

– Может, депутата убили как раз из-за этого? – Ксения кивнула на дыру.

– А ты знал, за чем сюда шел? – Кирилл Петрович посмотрел на Шедевра и уже вознамерился схватить его за шиворот, но лилипут увернулся.

– Нет, я просто к депутату шел. Деньжаток перехватить. Может, еще что-то интересное нашел бы.

– Но этот тайник…

– А как бы я стенку двигал?! – закричал маленький человечек. – Мне это не по силам!

– Логично, – согласился Кирилл Петрович и посмотрел на Вову и Гену.

Они оба пожали плечами. Парни, судя по виду, были очень удивлены этому тайнику.

– А депутата случайно не пытали? – спросила я. – Может, к нему специально приходили, чтобы…

Я не закончила фразу.

– Пошли посмотрим, – сказал Кирилл Петрович.

Мы вернулись в зал, правда, я не стала подходить близко к трупу, как и другие женщины. Крокодил достал из бара еще одну бутылку водки и отхлебнул. Труп осмотрели Кирилл Петрович, Лассе и Ник. Они пришли выводу, что следов пыток нет. Депутата (если это он, конечно) просто застрелили.

Чтобы иметь возможность добраться до тайника?

– Что здесь могло быть? – спросила Лен.

– Драгоценности, деньги, документы, – пожал плечами Вова. – Что угодно. Опись нам не оставили. Вот только кому, интересно, предназначалась фига? И при чем здесь таблица Менделеева?

– А на ней нет никаких отметок? – спросила я. – Может, какие-то подсказки?

Мы опять пустили лист по кругу, но ничего интересного не обнаружили, как ни приглядывались.

Лассе предложил подвинуть остальные части стенки.

Заложенный кирпичом черный ход мы нашли, только сил пробивать его сейчас ни у кого уже не было. Мы просто кучей сунули в стенки извлеченные оттуда вещи – чтобы не мешали проходу по коридору. Часть вещей, правда, осталась. Мы не хотели заваливать ими Ипполита.

Ночь с субботы на воскресенье.

– Значит, ложимся спать? – Лассе обвел всех взглядом. – Давайте решать, кто где. Чем больше человек вместе, тем лучше.

– Послушай, а откуда ты знаешь таблицу Менделеева? – вдруг прищурился Ник. Обращался он к финну. – Откуда ты знаешь, что это она?

– Ты меня за полного идиота держишь? – по-моему, Лассе приготовился схватить Ника за грудки.

– Если у вас в Америке не все ее опознают, то это не значит, что в Европе живут такие же неучи, – вставил Иван Васильевич. – Кто из Европы ехал в вашу Америку? Преступники, проститутки, неудачники, всякая шваль. Лучшие люди оставались на старом континенте. В результате по уровню образованности средний американец значительно уступает среднему европейцу, я уж не говорю про русских.

– Да как вы смеете?! – заорал Ник, преисполненный чувства патриотизма.

– Я констатирую факт, – невозмутимо заявил Иван Васильевич.

– Я согласен с нашим уважаемым историком, – заявил Лассе.

– Ты вообще кажешься мне подозрительным, – продолжал Ник, глядя на Лассе.

– Это еще почему? – спросил Кирилл Петрович.

– Откуда финский безработный алкоголик так хорошо знает русский язык?

– Многие безработные финские алкоголики хорошо знают русский язык, – невозмутимо заметил Лассе. – Чаще лучше, чем работающие. Ты, кстати, тоже его хорошо знаешь.

– Я его изучаю двадцать пять лет! И я окончил университет! Я…

– А я фарцовкой занимался, пока ты еще ни одного козла не видел.

Американцу пришлось объяснять, что такое фарцовка. Потом Лассе рассказал, как русские «челноки» стали возить в Финляндию дешевую водку, про «пьяную тропу», тянувшуюся в те годы к автобусному вокзалу в Хельсинки, про то, как жаждущие выпить финны приходили встречать автобусы из Питера. Он объяснил, что такое «пьяные туры» в Питер, практиковавшиеся еще в советские времена. Многие финны знают русский язык, по крайней мере могут объясниться. Ну а его самого жизнь заставила выучить русский.

– И явно не за то, что на нем разговаривал Ленин, – хмыкнул Иван Васильевич.

– Что?! – в непонимании воскликнул Ник.

– Мне просто вспомнился один наш революционный поэт, – невозмутимо сказал Иван Васильевич. – Тебе не понять…

– Из русской поэзии я знаю только похабные стишки, которые не могу прочитать при дамах, – Лассе сделал легкий поклон в мою сторону. – Их регулярно читали в моем любимом пивбаре в районе Ленинского проспекта. Я не мог не запомнить. Тем более почему-то похабщина всегда запоминается лучше всего.

– Почитай, а? – попросил Вова. – Хоть как-то развлечемся.

– Вы хотите здесь устроить концерт? – взвилась Лен. Как выяснилось, соседи Паскудникова каждые выходные и праздники устраивали песнопения. Репертуар был очень разнообразный.

– Если нам предстоит еще долго сидеть в этой квартире, то почему бы и нет? – сказала Агриппина Аристарховна. – Каждый вспомнит какие-то стихи. Или в Америке стихов не учат?

Ник стоял с мрачным видом. Лен отвернулась и не удостоила нас ответом.

– Пойдемте лучше еще перекусим и выпьем, – предложил историк.

– И как вы питаетесь! – вдруг воскликнула Лен. – Это же просто ужасно!

– Вот ты правильно питалась, – ехидно заметила Ксения, – а Сашуля от тебя к русским бабам бегал, которые его с шипящей сковородкой ждали.

Я хмыкнула. Вова с Геной расхохотались. Кирилл Петрович напомнил, что путь к сердцу мужчины, по крайней мере русского, лежит через желудок. Лассе сообщил, что и финского тоже. И финскому, как и русскому, нужно обязательно наливать рюмку. Если женщина его будет встречать за накрытым столом с выпивкой и хорошей закуской, он будет идеальным мужем.

– Труп твоего дружка еще нужно в кладовку отнести, – опять напомнил Вова.

– Да, ваша комната для сна прекрасно подойдет, – заметил Гена. – Самая большая кровать, палас на полу. Половина из нас точно может там разместиться.

Труп Юрки завернули в простыню и отнесли в кладовку. Ипполита так и оставили в стенке.

– Все женщины могут лечь на депутатскую кровать, – высказал предложение Вова. – Вчетвером они там прекрасно поместятся.

– Я лягу только рядом с Ником, – объявила Лен. – Я вам всем не верю.

– Да пожалуйста, – воскликнула Ксения. – Не больно-то и хотелось. И вообще я предпочитаю спать с мужчинами. В данном случае будет лучше с двумя.

– И кого желаешь видеть рядом с собой? – поинтересовался Кирилл Петрович.

– Она предпочитает звезд эстрады, – хихикнул Вова.

Ему вдруг вспомнилось интервью с двумя известными певцами, которое недавно брала Ксения. Я тоже вспомнила ту передачу и хихикнула. Первый, этакий брутальный блондин, сценический образ – Иванушка-дурачок, любящий Родину и распевающий патриотические песни, рассказывал, как любит есть морепродукты с тела партнерши. Второй, романтический брюнет с томным взглядом, говорил об усиливающем половое влечение коктейле – устрицах с виагрой. По его заявлению, после устриц с виагрой он в состоянии удовлетворить всех поклонниц, пришедших на его концерт.

– Кто это такие? – спросил Ник.

– Наши звезды, – ответил Кирилл Петрович. – Один любит Родину, второй – женщину.

– А по-моему, оба – педики, – призналась я.

Ксения кивнула. Вова, Гена и Кирилл Петрович расхохотались.

– Марина, а ты не хочешь, чтобы с твоего тела ели морепродукты? – с самым серьезным видом спросил Лассе.

– Мне кажется, после этого тело долго будет вонять рыбой. Я не могу сказать, что мне нравится этот запах.

Ксения сообщила, что один ее стареющий любовник попробовал рекомендованный звездой шоу-бизнеса коктейль. Никаких улучшений в постели она не заметила, а у него потом весь день страшно болела голова.

– Морепродуктов в этой квартире все равно нет, – напомнила я. – Поэкспериментировать мы не сможем.

– Крабовые палочки есть, – сказал Иван Васильевич.

– Но они хороши в салате, – заявил Вова. – С рисом, майонезом, яичком. Марин, сделай завтра с утра, а?

– И ты будешь это есть с Марины? – спросила Ксения.

– Что я, педик, что ли, как эти певцы? – обиделся Вова. – Я салат за столом ем. От еды надо за столом удовольствие получать. И вообще мне виагра не требуется. Как с устрицами, так и без.

– Так кого ты бы желала сегодня видеть с собой в постели, Ксения? – опять поинтересовался Кирилл Петрович. – Без устриц и без виагры.

– Тебя.

– Польщен. Я, правда, не любитель шведских троек. Меня одного тебе будет достаточно? Я справлюсь и без крабовых палочек.

Ксения задумчиво оглядела его с головы до ног, потом кивнула и заявила:

– Попробуем. Ты тут – лучший экземпляр.

– Это как понимать?! – закричал Вова.

– На вкус и цвет товарищей нет, – сказала я, чтобы сгладить очередной разгоравшийся конфликт, правда, не международный.

– Зачем тебе баба после чеченского террориста? – хлопнул Вову по плечу Иван Васильевич.

– Да забудьте вы про Шамиля! – заорала Ксения. – Это вообще была рекламная акция!

– А что ты рекламировала? – спросила я. – Боеголовки? Ракеты дальнего радиуса действия? Гранаты? Что-то я пропустила эту рекламу. Или она шла на арабские страны, потому что их женщины никогда не согласятся сниматься обнаженными на пушке? Или ты на боеголовке снималась?

– Да это мои лучшие снимки! – завопила Ксения.

– Обнаженной на пушке? – обалдело переспросил Лассе. – Ты снималась…

– Ты в самом деле обнаженной снималась? На пушке? – Я не могла поверить. Я же шутила, а попала в точку.

– Для «Плейбоя», – гордо сообщила Ксения. – Да, я снималась с разными видами оружия. Очень эротично получилось.

Ник с Лен выпучили глаза.

– И у вас допустили эти снимки к публикации? – шепотом спросила Лен.

– А почему бы нет? «Плейбой», кстати, ваш журнал.

– А Шамиль-то здесь с какого бока? – поинтересовался Кирилл Петрович.

– Он спонсировал фотосессию. Там много снимков было. В журнал вошли лишь несколько. Остальные Шамиль себе забрал. На память. И мы тогда с ним несколько раз на людях появились.

– Идея сфотографировать тебя с оружием принадлежала Шамилю? – спросил Лассе.

Ксения кивнула и пояснила, что «Плейбой» с радостью за нее ухватился. Тем более весь реквизит обеспечил Шамиль.

– Может, теперь таким образом поставки оружия проводятся? – хмыкнул Вова. – А что, идея оригинальная.

Ксения открыла рот. Видимо, подобное ей в голову не приходило.

– Вы все – сумасшедшие, – объявил Ник, подхватил под ручку Лен, и они отправились в кабинет, в котором проснулись.

Правда, вначале американцы заглянули в зал и выбрали себе там постельное белье и пледы. Подушки имелись и на диванчике в кабинете.

– Эй, а ты на глаз компресс с мочой ставить собираешься? – крикнул вслед Нику Вова. – Тогда к завтрашнему утру будешь как новенький. Если хочешь, мы все можем пописать, чтобы уж точно помогло.

Ник не удостоил Колобка ответом.

– Не верит в наши народные средства, – демонстративно покачал головой Вова.

– А разве на глаз мочу ставят? – с самым серьезным видом спросил Лассе.

– В Финляндии уринотерапия известна? – уточнил Иван Васильевич.

– Да, – кивнул Лассе. – Но не для лечения глаз.

– Дело не в глазе! – закричал Вова. – А в отеке!

– Я понимаю, – кивнул Лассе. – Но все равно это опасно!

– Какие вы все, иностранцы, занудные, – заметил Гена и предложил Вове еще выпить на сон грядущий.

– Халаты тут есть? – спросила Ксения, глядя на меня.

– Наверное, – пожала плечами я.

– Иди в ванную, – бросила она через плечо Кириллу.

– Я буду в комнате, где проснулись мы с тобой, дорогая, – сладким голосом сообщил он. – Правда, тогда я был не в форме.

Кирилл Петрович пожелал нам всем спокойной ночи и первым отправился в ванную. Мы с Ксенией пошли на поиски халатов, обнаружили их быстро, а когда вернулись в коридор, выяснилось, что обсуждение там продолжается.

Лассе доказывал необходимость спать всем вместе.

– Гриппочка, ты как хочешь? – спросил Иван Васильевич у бывшей балерины. – Я – как ты. В любом случае смерти я не боюсь. Я, как уже говорил, в душе – буддист. Сегодня у меня произошла первая реинкарнация, будет вторая – я не расстроюсь. Я в этой жизни пакостей людям не делал, так что ни жабой, ни крысой не стану. Решай – куда?

– Пойдем в детскую, Ваня, – сказала Агриппина Аристарховна. – Где я проснулась. Там есть детский диванчик. Мы пододвинем к нему кресло. Ты вытянешь на него ноги, а мне места в любом случае хватит.

– Опасно оставаться только вдвоем! – не унимался Лассе.

– Молодой человек, мы свое уже пожили, тем более я не представляю, на что мне жить дальше… У меня не осталось драгоценностей…

* * *

Агриппина Аристарховна расплакалась и поведала нам свою грустную историю.

Их было две сестры. Мать в свое время мечтала стать балериной, но сломала ногу, она неудачно срослась, и на балетной карьере пришлось поставить крест. Мать надеялась, что мечту воплотят в жизнь ее девочки. Однако старшая балериной становиться не желала. Она была очень близка с отцом-архитектором и в результате пошла по его стопам.

Младшая, Агриппина, мечту матери исполнила и много лет блистала на сцене Кировского (теперь Мариинского) театра. У Агриппины было много высокопоставленных любовников, и благодаря одному из них она получила квартиру в старом доме на Фонтанке, которую переделали под потребности балерины. После перепланировки получились две небольшие комнатки – мамина и дочкина, а между ними – огромный танцзал, со станком, зеркалами. Там Агриппина занималась молодой, теперь там же иногда готовила девочек. Но ученицы бывали не всегда…

В годы балетной молодости Агриппине дарили драгоценности. Она обожала наряды, обожала появляться каждый раз в новом платье и с новыми бриллиантами.

Семья раскололась надвое. Отец Агриппины долго болел перед смертью, старшая дочь ухаживала за ним. Наверное, поэтому его внучка и пошла в медицину.

Потом для Агриппины пришло время сходить за сцены. Балерина переживала это очень тяжело. Она начала учить других, но это было совсем не то. Да и любовники как-то быстро исчезли. Денег платили мало. Потом умерла мама. Это было сильнейшим ударом.

Агриппина стала понемногу распродавать драгоценности, вазы и все остальное, что ей надарили. Слава богу, мама была экономным человеком, все сберегла. На питание они тратили мало – Агриппина всегда ела, как птичка.

Потом она стала сниматься в рекламе и даже в сериалах. Она понимала, что драгоценностей до конца жизни не хватит. Бралась за любую работу. Но за квартиру приходилось очень много платить. Начались проблемы со здоровьем. Болели суставы, иногда так, что криком хотелось кричать, потом стало еще и пошаливать сердце. Лекарства стоили дорого.

Как-то без предупреждения в гости приехала племянница, которую Агриппина Аристарховна увидела впервые в жизни. Она сказала, что ее мать, сестра Агриппины, очень больна, и попросила помочь материально. Требовались деньги на операцию, которая смогла бы спасти жизнь сестры. Агриппина отказалась, объяснив племяннице, что ей и так тяжело. Сестра умерла.

Потом племянница предлагала сделать семейный обмен. Но Агриппина очень не хотела уезжать из квартиры, с которой было связано столько приятных воспоминаний. И ведь там был танцзал, где она готовила учениц. А если она его лишится? Ведь если племянница с мужем и двумя детьми переедут в ее квартиру, то ведь точно опять проведут перепланировку.

Агриппина продолжала продавать драгоценности и с ужасом думала о том, что будет дальше. Вскоре она не сможет работать вообще. Что тогда? У нее никого нет, она ни разу не была замужем, детей нет, отношения с племянницей напряженные. Та не будет за ней ухаживать. Агриппина не знала, что делать.

Вчера, в пятницу, она опять снималась в сериале. Там требовалась маленькая старушка. Возвращаясь домой, Агриппина Аристарховна поняла, что должна отдохнуть. Ей вдруг стало трудно дышать. Она быстро положила под язык нитроглицерин, с трудом дошла до парка, который виднелся впереди, села на скамеечку и…

Очнулась в этой квартире.

* * *

– Если я сегодня умру, я умру счастливой, – заплакала старушка. – Я встретила Ивана Васильевича, я встретила вас всех. Мариночка даже вспомнила меня по фотографиям… Мне было так приятно.

Я бросилась к пожилой женщине, обняла ее, прижала к себе.

– Не надо думать о смерти, – сказала я.

С другой стороны подскочил Иван Васильевич и стал гладить Агриппину по плечику.

– Что значит – не на что жить? – подал голос Вова. – Вам нужно снять маленькую однокомнатную квартирку, а вашу сдавать. Я сам вам помогу найти клиентов и прослежу, чтобы вам платили. Гена!

– Да, и я помогу, – кивнул Крокодил. – Я вообще не могу смотреть, как наши старики в помойках копаются! Европейский город называется!

Агриппина Аристарховна прослезилась. Иван Васильевич принял ее из моих рук и прижал к себе.

– Замуж за меня пойдешь, Гриппа? – спросил он. – Вот только документов у меня нет…

– Шедевр! – рявкнул Гена.

– Ась? – Родька выглянул из зала.

– Ты как туда успел проскочить? – спросил Лассе.

– Я все успеваю, – ответил Шедевр. – Я дырку ищу.

– Какую дырку? – не понял Лассе.

– Любую. В которую пролезть. Или которую быстро расширить. Я же маленький. Я много куда могу… А чего надо?

Вова сказал, что Ивану Васильевичу нужны документы. Лассе удивленно спросил, какое отношение к этому может иметь лилипут. Ведь паспорта же выдают соответствующие органы! Ему пояснили, что Шедевру в руки чего только не попадает, а если он постарается, то и специально документ раздобудет. Шедевру, в свою очередь, объяснили, в какую ситуацию попал Иван Васильевич.

– Буду иметь в виду, – кивнул Родька.

– Но что он сделает? – не понимал Лассе. – Изготовит фальшивые?

– Зачем фальшивые? Настоящие будут. Только на другое имя. Дата рождения, конечно, не совпадет, но я же видел клиента. Что-то близкое подыщем.

– То есть ты украдешь документы? – не успокаивался Лассе. – Но ведь тот, у кого украли, заявит о пропаже! И как Иван Васильевич сможет жениться, если…

– Человек будет из другого города. Их много по нашим кабакам шляется. Конечно, документы можно заказать, но это дорого стоит. У Ивана Васильевича ведь таких денег нет. Я правильно понимаю? – он посмотрел на историка.

Тот грустно кивнул и уточнил:

– А такая услуга сколько будет стоить?

– Сделаю бесплатно, – махнул маленькой ручкой Шедевр. – Может, зачтется при реинкарнации. Или ты мне когда-нибудь как-нибудь поможешь.

Он посмотрел на Ивана Васильевича.

– Всегда готов! – ответил тот.

Иван Васильевич и Агриппина Аристарховна пожелали нам спокойной ночи и отправились в кухню вдвоем попить чаю. Потом они собрались спать в детскую.

Оставшиеся пошли в комнату, где проснулись мы с Лассе.

– Марина однозначно на кровать, – объявил Вова. – Я могу на паласе. Со стороны Марины, чтобы к ней никто не подобрался.

Я улыбнулась.

– Кровать широкая, – сказала я. – Два человека тут могут спать, совершенно не мешая друг другу и не касаясь друг друга. Это не считая Родиона.

– Я на полу, – махнул маленькой ручкой Шедевр. – В ногах.

– Может, все-таки кресла для тебя сдвинуть? – предложила я.

– Давай, Шедевр! – воскликнул Гена. – И кресла поставим в ногах. Иностранец, ладно уж, давай тоже в кровать. А я с твоей стороны на паласе.

– Марина, я буду вести себя, как джентльмен, – пообещал Лассе.

– Не сомневаюсь, – сказала я и подумала, что если кто-то из присутствующих – убийца, он не посмеет действовать среди такого большого количества народа. Лассе, Вова и Гена не могут быть из одной компании.

Я предложила сходить в зал и поискать среди барахла одеяла или пледы, которыми смогут укрыться Вова, Гена и Родион.

– Я – шубой, – заявил Вова. – Никогда в жизни не укрывался норковой шубой. А у депутатской жены их целых две. В смысле норковые. Там ведь еще какие-то висят. Марина, ты в мехах разбираешься?

– С этим вопросом лучше к Ксении, – заметила я. – Но обязательно укройтесь. Здесь холодно.

Сама я принялась за поиски какой-то длинной футболки, в которой спать. Естественно, я не собиралась ложиться голой в комнате, где, кроме меня, будут спать еще четыре мужика, один из них – со мной на кровати. И было прохладно, а я мерзлячка. Правда, я предпочла бы провести ночь в холодильнике, но в своей квартире, а не здесь. Когда же этот кошмар закончится?! И смогу ли я заснуть? И вообще, стоит ли? Может, лучше бодрствовать? Безопаснее?! Но, признаться, спать хотелось. Глаза уже закрывались.

Поиски одежды для сна я проводила в спальне. Лассе отправился в ванную. Шедевр вертелся рядом и вместе со мной внимательнейшим образом осматривал содержимое полок, заявив, что наши люди часто прячут в белье деньги и драгоценности.

– У депутата и его жены, наверное, все в банках, – заметила я.

– Навряд ли, – серьезно сказал маленький человечек.

И оказался прав.

Пока лилипут осматривал находку, Вова с Геной вернулись с шубами. Я нашла, что хотела, и еще приготовила футболку для Лассе. Колобок и Крокодил собирались спать в одежде.

– Как ты намерен это отсюда выносить? – спросили они, глядя на пачки долларов в руках Шедевра.

– Ну не обязательно же нас будут обыскивать! – воскликнул Шедевр.

– А на кого вы рассчитываете? – поинтересовался вернувшийся Лассе. – Кто, по вашему мнению, будет нас спасать?

– Родион, ты знаешь, когда должна вернуться депутатская жена? – спросила я.

– Они с сыном во вторник уехали, – сообщил маленький человечек. – Куда-то на заграничный курорт. Наверное, недели на две.

– Так сколько ж нам здесь торчать?! – в ужасе воскликнула я. – У меня мама и тетя Света с ума сойдут! Кстати, а где депутатская собака?

Все пожали плечами. Вова сказал, что у депутата, вероятно, есть загородный особняк, в котором вполне может быть постоянно проживающая прислуга. Часто нанимают семейные пары. Возможно, собака там. Но эта прислуга явно не приезжает сюда.

С другой стороны, должна быть домработница и в этой квартире. Она если появится, то перед приездом жены. То есть в понедельник, причем следующей недели, а не той, которая начнется через день. Конечно, надо надеяться, что она убирает и в отсутствие хозяйки. Тогда вполне может появиться буквально через день.

Она явно вызовет милицию. Поэтому лучше ничего из квартиры не брать.

– Марин, – Вова многозначительно посмотрел на меня.

– Насчет меня ты можешь не беспокоиться, – заверила я его, потом посмотрела на Гену и Шедевра. – Ты и Гена – аварийка. Родион… Может, тебе будет лучше спрятаться, а потом как-то выбраться?

– Я так и думал, – кивнул он.

– Лассе, ты помнишь, что ребята – аварийка?

– Помню, – усмехнулся он. – Они же даже в фирменных комбинезонах. А фирма зарегистрирована? Ведь органы проверять будут.

– Все тип-топ. Мы даже успели моей сеструхе позвонить, сразу же после того, как решетки опустились, – сообщил Вова.

– То есть она точно знает, что вы в капкане? – воскликнула я. – И адрес?

– Есть надежда, что нас освободят до милиции, – кивнул Гена. – Но уж тогда я с этой депутатской квартирой… не знаю, что сделаю!

– Я тебе с радостью помогу, – сказал Лассе. Я от него этого не ожидала. – Не волнуйтесь, ребята. Я с вами. По-моему, у нас одна проблема. То есть две. Ник и Лен.

– Отпечатки пальцев все сотрем, – пожал плечами Вова. – И как они будут нас искать?

– Не они, а милиция, – напомнил Лассе. – Ник с Лен знают, что Марина – учительница английского языка, которая только что вернулась из Англии. У нее есть мама и тетя Света. По этим данным можно найти при желании. Они знают фирму, где мы с Юрки клеим наклейки. Элементарно найти. Балерину тоже. Ксения вообще известная личность. Кирилл Петрович опять же представлялся. Владелец фирмы по ремонту телевизоров. Трудно будет найти Ивана Васильевича, если он не поселится у Агриппины Аристарховны. И вы сами, ребята. Фирма зарегистрирована. У вас даже машина есть с логотипом. Ты, Родион, личность вообще примечательная. По-моему, лучше все-таки дождаться милиции. Ничего не брать. Говорить правду о нашем попадании сюда. Естественно, последнее к вам не относится, – он посмотрел на Вову, Гену и Шедевра. – Вы должны придерживаться версии с аварийкой. Позвонили, решетки закрылись, вы ничего не знаете. В общем контексте это пройдет. А Родиону на самом деле лучше бы спрятаться. Найдешь куда?

– Найду, – тоненьким голоском заявил маленький человечек. – Только с долларами. – Он посмотрел на Вову с Геной. – Ребята, я с вами потом поделюсь.

– Лучше не рискуй, – сказал Лассе.

– Да уж, тут никаких баксов не надо, – хмыкнул Вова. – Выбраться бы.

Внезапно тишину квартиры пронзил яростный громкий собачий лай. У меня создалось впечатление, что где-то рядом внезапно появилась злобная овчарка, защищающая свою территорию.

Вова выругался. Шедевр подпрыгнул и выронил одну пачку долларов. Гена застыл.

Лассе первым рванул из комнаты. Я побежала за ним, хотя, признаю, у меня дрожали руки и ноги. Собака продолжала лаять.

Внезапно распахнулась дверь детской и появился Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной на руках. Бывшая балерина была без сознания. На лице Ивана Васильевича был написан ужас.

В коридор выскочил Кирилл Петрович, прикрывший чресла полотенцем.

«Для тридцати семи лет у него очень хорошая фигура», – подумала я.

– Так и импотентом можно стать! – заорал Кирилл.

Потом появилась Ксения, запахивающая халат.

– Откуда взялся пес? – спросила она и зевнула.

Собака продолжала злобно лаять в детской.

– Что случилось? – воскликнул Лассе.

В коридор, шатаясь, вышли Вова, Гена и Шедевр. Американцы не появились. Иван Васильевич попытался что-то сказать и не смог. Я метнулась к Агриппине Аристарховне.

– Вова, нашатырь из ванной! – крикнула я через плечо. – Где ее сумочка? – посмотрела я на Ивана Васильевича.

Он промычал что-то неопределенное.

Гена выхватил из стенки очередную шубу депутатской жены, сорвал с нее светло-голубой тканевый мешок и бросил на пол у ног Ивана Васильевича. Тот аккуратно опустил на шубу Агриппину Аристарховну. Она уже начинала шевелиться.

Я дала ей понюхать нашатырь, она открыла глаза. Лассе тем временем смело вошел в детскую, откуда доносился лай. До меня донесся какой-то шум, но не сильный, потом лай резко стих.

Лассе возник в дверном проеме. Выглядел он совершенно спокойным.

– Кто-то включил игрушку, – объявил он. – Я выключил.

Вова проскочил мимо него в детскую. За ним просочился Шедевр, потом зашел Гена. Кирилл Петрович с Ксенией смотреть не стали, пожали плечами и удалились в свою комнату. Им явно было интереснее продолжать прерванный процесс.

– Что случилось? – спросила я у Ивана Васильевича. – Ребята, сумочка Агриппины Аристарховны там?

Вова тут же появился с сумочкой. Я нашла нитроглицерин и положила старушке под язык.

Иван Васильевич рассказал, что как только они вошли в детскую, от кучи игрушек донесся лай. Они оба аж подпрыгнули. Агриппина Аристарховна явно не выдержала переживаний и упала в обморок. Собака лаяла, как настоящая.

– Иди посмотри на нее, Марина, – сказал историк. – Я уж тут сам с Гриппочкой.

В детской Лассе демонстрировал принцип работы игрушки. Он сказал, что у его племянника такая была, потом сестра от нее избавилась, потому что что-то в ней сломалось, и она начинала лаять, когда заблагорассудится.

«Значит, у сироты еще и племянник имеется», – подумала я.

Огромная игрушечная собака, на которой пятилетний ребенок вполне может ездить верхом, включается на спине. После этого, если кто-то окажется в радиусе действия сенсорного датчика, расположенного в носу, собака начинает лаять. Вероятно, Агриппина Аристарховна и Иван Васильевич как раз и оказались в радиусе его действия. Выключается лай тоже на спине собаки. Если кнопка не включена, датчик не реагирует на проходящих мимо людей.

– Ты хочешь сказать, что ее кто-то включил совсем недавно? – уточнила я.

– Да, – кивнул Лассе. – Раньше же сюда многие заходили – и собака не лаяла.

– Она не могла сама включиться? – спросил Вова.

– Попробуй сам и посмотри, может или нет, – предложил Лассе.

– Хм-м, не похоже, – пришел к выводу Вова. – А кто помнит, где она стояла раньше?

– Собака точно была, – сказал Гена. – Я обращал внимание. Но, по-моему, так и стояла. Если ее сдвинули, то незначительно.

Мы все переглянулись. Значит, в квартире кто-то есть? Кроме нас?

– Возможность имели американцы, – сказал Лассе. – Кстати, это американская игрушка. Может, конечно, уже лицензионная, но у моего племянника была американская.

– Пошли к ним, – первым развернулся Вова. – Мне этот Ник сразу же не понравился.

* * *

Отправились Вова, Гена, Лассе, я и Шедевр. Иван Васильевич повел Агриппину Аристарховну в кровать. Их не интересовали разборки. Им хватило пережитого ужаса. Они сказали, что постараются заснуть. Они так устали, что хотят только лечь.

– Может, снотворного? – предложила я. – В шкафчике в ванной есть.

– Я уже принял снотворное на грудь, – объявил историк. – А Агриппине лучше не надо. Не волнуйся, Марина. Мы, старики, крепкие. Нас так просто не возьмешь. Я еще, может, твоим детям лекции в университете читать буду.

Американцы не спали и тихо переругивались. Лен устроилась на кожаном диванчике, Ник на паласе, правда, бросил на пол сложенные скатерти. Подушка нашлась, как и плед.

Вова начал с обвинений и долго орал. Американцы тоже орали. Они ничего не понимали, потом наконец разобрались, в чем их обвиняют, и стали обвинения яростно отрицать.

– А почему вы не вышли на лай? – спросила я.

– Нам были видения на стене, – сообщила Лен.

– Какие еще видения?! – заорал Вова.

– Богоматерь? – спросила я.

– Нет, словесные.

– «Не укради»? – подал голос Гена. – Или вам было «Не убий»?

– Не лжесвидетельствуй, – сообщила Лен.

– А в Библии разве такое есть? – спросил Вова.

Я задумалась, потом предложила проверить. Должна же у депутата быть Библия, или он только перед телекамерами молится? Признаться, я вообще не помнила, молится ли Верещагин. То есть, конечно, в прошедшем времени. Камасутру я у него точно видела.

Но мы не стали искать Библию и проверять. В данной ситуации это было несущественно.

Существенно было то, что надпись появлялась на английском языке, то есть предназначалась для определенных лиц. Или лица. Для Лен.

Американцы сообщили, что Нику приготовили другую надпись. Ему некто таинственный заявил, что его место – в так называемом sperm camp. Эта надпись была на двух языках одновременно. «Пошел в sperm camp».

– Это что такое? – уточнил Вова. – Марина, ты поняла? Это у них в Америке так на три буквы посылают?

Я знала значение обоих английских слов, но как-то не могла их соединить. Место Ника в лагере спермы? Что это такое? Ему что, донором предлагают стать? Для кого?

Оказалось, что в Америке существуют лагеря для улучшения качества спермы. Туда ездят мужчины в возрасте свыше тридцати, жены которых никак не могут забеременеть из-за низкого содержания пригодных для оплодотворения сперматозоидов в сперме мужа. Лагеря устраиваются на базе бывших армейских. Там занимаются физической подготовкой – для повышения уровня тестостерона, а также проводится различная фаллоцентрическая стимуляция – по крайней мере, это так называется. Едят только имеющие форму фаллоса продукты, например, сосиски и сардельки, даже картофельная запеканка и пирожки выпекаются специально так, чтобы они имели нужный облик. И выкладывается в специально отлитые формы. Мужчины обнимают деревья, что, оказывается, тоже способствует этому виду стимуляции, читают специально подобранную литературу, помогающую почувствовать себя половым гигантом. Их окружают плакаты с изображением голливудских красоток, возбуждающие желание.

– Ксения должна обязательно об этом написать статью, – хмыкнул Вова. – Вот только в какое издание?

– В журнал «Крокодил», – предложил Гена. – Нашим мужикам это не нужно.

Гена с Вовой гордо расправили плечи.

– Знаете что… – взорвался Ник.

Чтобы погасить очередной зарождающийся межнациональный конфликт, я спросила у Ника, кто в России мог знать про подобные лагеря. Ник или Лен кому-то о них рассказывали?

– Паскудников знал, – процедила Лен. – И долго издевался над Ником.

– Ты был в таком лагере? – воскликнул Вова. – И как?

– Подал на развод, – объявил американец. – Меня туда бывшая жена запихнула.

– Наша женщина никогда не отправит мужчину… – открыла рот я.

– Так, давайте прекратим выяснение отношений, – перебил меня Лассе, до этого молчавший. У меня вертелся на языке вопрос насчет Финляндии, но я промолчала. – Значит, из ваших знакомых в России про такие лагеря и про пребывание Ника в одном из них знал только журналист Александр Паскудников? – уточнил он.

– Не только, – вздохнула Лен.

Она пояснила, что посоветовала одной семейной паре, друзьям Паскудникова, которые никак не могли родить ребенка и уже два раза делали ЭКО, отправить супруга в такой лагерь и даже пообещала содействие, поскольку ее дядя Ник там проходил курс стимуляции. Правда, вместо благодарности Лен выслушала очередную проповедь бывшего мужа насчет американского образа жизни, неприемлемого для русских людей. Гости долго смеялись. Лен подозревала, что и они, и Паскудников поведали про эти лагеря массе своих знакомых. Если уж про червей, по словам Ксении, слышала вся тусовка, то про лагеря тем более.

– А я-то надеялся, что круг сужается, – вздохнул Лассе.

– Да конечно, все это организовал Паскудников! – закричала Лен. – Сомнений быть не может! Только он способен на подобную подлость!

– Но я с ним не знаком, – заметил Лассе. – Я даже не знал о его существовании до появления здесь.

– А мы – его поклонники, – объявил Вова, имея в виду себя и Гену.

– Я считаю его очень талантливым человеком, – сказала я. – Но я с ним не знакома и никак не могла перейти ему дорогу. А Агриппина Аристарховна? А Иван Васильевич? Зачем ему было привозить нас всех сюда? И зачем убивать?

– Вон он же слышал, как Паскудников в ресторане… – открыл рот Ник, показывая на молчащего Шедевра.

– Да он же не готовил убийство! – закричал Родька тоненьким голоском. – Он, наоборот, с депутатом собирался встречаться в чьем-то загородном особняке! А я подслушал. Я часто под столами ползаю и слушаю, что говорят. Люди не подозревают о моем присутствии и выбалтывают то, что не предназначено для лишних ушей. Я просто воспользовался услышанной информацией. Но Сашка не занимается организацией убийств и ограблений. Он о них сообщает народу. После того как они уже случились.

– У него есть цикл об иностранных преступниках, – вдруг объявила Лен. – Это ежемесячная программа. Паскудников выезжает в разные страны и там общается с криминалитетом.

– Да, есть такая, – закивал Вова. – Классная программа. Я всегда смотрю.

– В Финляндии он точно был, – невозмутимо продолжала Лен, словно не слышала Вову.

– И что? – спросил Лассе.

– Может, он что-то откопал про вас или вашего друга.

– Во-первых, откапывать нечего, – заявил финн. – Во-вторых, я давно живу в России. В-третьих, какое это имеет отношение к нам?

– Лен, ты неправильно интерпретировала ситуацию, – встрял Ник.

«Неужели он берет нашу сторону?»

– Наоборот, Паскудников мог собрать законопослушных граждан, которые мешают ему и его дружкам творить всякие мерзости.

– Я обязательно должен посмотреть передачи этого журналиста, – хмыкнул Лассе. – Я никогда не слышал, чтобы о ком-то столько говорили.

– Пойдемте спать, – вздохнул Вова. – Все устали, день был долгий, напряженный.

– А почему Лен обвинили в лжесвидетельстве? – так и не успокоился Лассе.

– Уймись, а? – попросил Гена. – Небось она на Паскудникова поклеп наводила, так? В милицию жаловалась?

Лен демонстративно дернула плечиком и отвернулась.

Я взяла Лассе под руку.

– Пойдем. Утро вечера мудренее, как говорят у нас в России.

* * *

Разместились мы, как и планировали: мы с Лассе – в супружеской постели депутата, только в разных концах, Вова на полу рядом со мной, Гена – на полу рядом с Лассе, Шедевр на полу в ногах. Не наступить бы на него, если ночью пойду в туалет. Хотя опасно, наверное…

Все пожелали друг другу спокойной ночи, выключили свет. Интересно, удастся сразу же заснуть или нет? И, главное, удастся ли завтра проснуться? Лассе протянул ко мне под одеялом руку и сжал мою ладонь. Я чуть-чуть приблизилась к нему. Лассе поднял мою руку к губам и поцеловал.

И тут я внезапно почувствовала, как руки и ноги у меня деревенеют… Меня словно парализовало. От поцелуя?! Я попыталась вырвать руку у Лассе – ничего не вышло. Да и он сам лежал неподвижно, прижав губы к моей ладони! Его что, тоже парализовало?!

Глаза мои оставались открыты, и я различала очертания всех предметов в комнате. Слух тоже никак не пострадал, как и обоняние – запах перегара от новых друзей не исчез. Вова, Гена и Шедевр также не шевелились. Что с нами сделали? Кто? На нас пустили какой-то газ?

Потом на стене напротив появилось изображение. Старик с седой бородой, в голубой накидке ехал на колеснице, оснащенный молнией, топором и мечом. Это еще кто такой? Судя по выражению лица, старик вдруг разозлился и бросил молнию вниз. Так он поступал несколько раз, потом изображение исчезло.

Затем перед глазами мелькали какие-то непонятные фигуры в белом, кружили в танце, я видела какое-то озеро, купола церкви, по виду – нашей, потом на стене появился сад и обнаженные мужчина с женщиной. Они бегали по саду, потом любили друг друга, потом купались, опять резвились под яблонями…

На одной из яблонь появилось знакомое пресмыкающееся. Это что, Адам и Ева?

Женщина исполнила на стене танец со змеей, который я ожидала бы увидеть в стриптиз-клубе. Потом у змея выросли две дополнительных головы, и мужчина стал с ними сражаться. Мужчина победил и снова овладел женщиной.

Все было показано так реалистично и одновременно романтично, что меня охватило дикое желание. Я ощутила в воздухе запах цветущих яблонь и свежескошенной травы. Я поняла, что меня сейчас разорвет от желания.

И вдруг я почувствовала, как губы Лассе впились мне в руку с новой силой. Паралич ослабевал, я могла шевелить рукой, ногой…

Нас с Лассе фактически бросило друг к другу. Мы вцепились друг в друга неистово, словно занимались любовью в последний раз в жизни, перед концом света. Мне было все равно, что в комнате, кроме нас, находятся еще трое малознакомых мужчин… Я должна была удовлетворить эту неистовую страсть. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного…

Я вскрикнула, потом вскрикнул Лассе. Вся в поту, я рухнула на подушки, тяжело дыша. Слева от меня раздался тихий мужской стон. Я нашла в себе силы взглянуть, что происходит на полу.

Слава богу, Вова не набросился на меня, не помешал нам с Лассе. Но на него тоже подействовали «картинки».

Я бросила взгляд на стену. Изображение исчезло.

– Все очнулись? – прошептала я. Теперь мне стало стыдно. Трое малознакомых мужчин видели и слышали, как я наслаждалась в объятиях четвертого. Я никогда не думала, что смогу делать это на людях, в присутствии зрителей. Но о том, чтобы сдержать порыв, сегодня не было и речи. Я бы не смогла остановиться. Мне было плевать на всех. Было только неистовое желание и мужчина, способный его удовлетворить.

– Что за эксперименты над нами ставят? – простонал Вова.

С пола, со стороны Лассе, раздался храп.

– Генка что, заснул?! – в неверии воскликнул Вова.

Лассе склонился с кровати и сообщил, что Гена спит на животе. Вероятно, он ничего не видел. Повезло. Или наоборот? У меня ведь в жизни никогда не было таких бесподобных ощущений.

– Шедевр! – шепотом позвал Вова.

– Ну? – над кроватью появилась растрепанная Родькина голова.

– Ты видел?

– Видел. А что это был за старик? Зевс? Но он разве старик?

– Я думаю – Укко, – сообщил Лассе. – Я же просил показать доброго бога леса. Только господа ошиблись, – финн хмыкнул. – Они показали не Тапио, а Укко.

От Лассе мы узнали, что Тапио – добрый седобородый старик, который посылает удачу охотникам. Ему в лесу оставляют мелкие приношения. У него есть жена – Миэликки, хозяйка леса.

Нам же показали Укко, который ездит на колеснице по небесной дороге, поражает громом и молнией злых духов. Считается, что духи могут скрыться от него только в воде. У Укко есть жена Рауни. Когда Рауни ругается, Укко сердится и гремит гром.

– Так он положительный герой или отрицательный? – спросила я.

– Ну, если поражает злых духов? Положительный. Он – громовержец.

– И что это означает для нас? – уточнил Шедевр. – Он ведь на стене много раз молнии метал. Мы – злые духи или наоборот? В представлении организаторов всего этого, я имею в виду?

– А ты у них спроси, – посоветовал Лассе. – Я, признаться, вообще ничего не понимаю. И не помню что-то, чтобы Адам сражался с трехглавым змеем.

– Давайте спать, – предложила я. – Завтра все обсудим.

– Интересно, а в других комнатах что показывали? – спросил Вова.

Я не слышала, что ему ответили и ответили ли вообще. Я заснула.

День второй. Воскресенье

Когда я проснулась, за окном был белый день, ярко светило солнце.

«Надо бы на озеро сегодня сходить», – пронеслась мысль. Потом я вспомнила, где нахожусь. И где должна была бы находиться.

Я бросила взгляд на часы, которые так и оставались у меня на руке. Начало третьего! Ну ничего себе, поспала! Правда, я еще не перешла на питерское время после Англии (а разница три часа, по Лондону одиннадцать, начало двенадцатого), да и легли вчера поздно. А сколько событий было… И еще газ, или чем нас там травили.

И мы вчера с Лассе… Да я же не предохранялась, и он не предохранялся! А если я забеременела? Ребенок же может родиться идиотом после всех этих отравлений! Только этой проблемы мне не хватало для полного счастья.

Я посмотрела на другую часть кровати. Лассе еще спал. Тогда я свесилась и взглянула на Вову. Тот тоже еще спал. Генка так и храпел. Однако проснулся Шедевр.

– Доброе утро, – прошептала я. – То есть добрый день.

– И тебе того же, – ответил Родька и сообщил, что идет на разведку.

– Лучше подожди, пока кто-то из мужиков проснется, – посоветовала я. – А то не ровен час…

– Я маленький и юркий, – сказал Шедевр. – Я от бабушки ушел и от дедушки ушел. Знаешь такую сказку?

– И даже знаю, чем она закончилась.

– Но я все равно схожу.

Родька неслышно выскользнул из комнаты, я снова откинулась на подушки и закрыла глаза. Подремлю. Неизвестно ведь, что день грядущий нам готовит. Я подозревала, что ничего хорошего.

Потом меня вдруг охватил страх. А если это мой последний день? Мое последнее утро? Я в последний раз вижу солнце? За что мне это наказание?! Я стала вспоминать свои грехи и изводить себя самоедством.

Потом мне стало так жалко себя… На глаза навернулись слезы. Я вспомнила маму. Почему я не обнимала ее лишний раз по утрам, почему не говорила ей, как ее люблю? Почему я не заставила их воссоединиться с отцом? Ведь они так подходят друг другу! Я дала себе слово, что если выберусь отсюда, то постараюсь устроить жизнь дорогих мне людей. Я каждый день буду говорить им обоим, как я благодарна им за все, что они для меня сделали, за то, что я появилась на свет.

А тете Свете я скажу… Нет, я никому не должна делать гадостей. Вообще-то тетю Свету неплохо бы еще разок отправить замуж. В периоды замужеств она почти не приставала к маме.

Если тетя Света обретет мужа, мы будем ее редко видеть. Вот только где найти такого идиота, который захотел бы на ней жениться? Хотя семь таких уже было. Один из них – мой собственный отец. Нет, у папы это была просто ошибка молодости, которую он исправил женитьбой на маме. Но остальные-то куда смотрели?

А не найдется ли в этой квартире подходящей кандидатуры? На роль идиота подходил только Ник. То есть мы с ним тогда породнимся? И они вместе с тетей Светой будут приезжать к нам с мамой в гости? А на нашей даче Ник поселит червей, которые будут жрать наши пищевые отходы? Нет, спасибо, не надо. Одной тети Светы хватает за глаза и за уши. Хотя если Ник заберет ее с собой в Америку… Нет, туда она сама не поедет, да и за иностранца замуж не пойдет.

А Шедевру сколько лет? Нет, Родька мне понравился. Я не буду подкидывать ему такой «подарок».

Стоило мне вспомнить Родьку, как он нарисовался в дверях. Выглядел он прибалдевшим.

Тут как раз проснулся Лассе, улыбнулся мне, поцеловал руку (это так принято у горячих финских парней?), потом заметил Родьку и, главное, выражение его лица.

– Что случилось? – прошептал Лассе.

– Я тоже уже не сплю, – послышался голос Вовы. – Доброе утро.

Вова сел на полу, потом поднялся и сел на кровать. Мы с Лассе тоже сели. Генка так и храпел.

– Рассказывай, – попросила я Шедевра.

– Ксения с Кириллом спят. В одной постели. Старички тоже.

Он замолчал.

– А американцы? – Лассе напрягся.

– Ник спит с надувной женщиной на полу.

– С кем? – воскликнула я.

– А где он взял бабу? – обалдело спросил Вова. – Пусть и надувную? Марина, ты видела в шкафах надувных баб?

Я покачала головой.

– Кто-нибудь видел? – Вова посмотрел на Лассе, потом на Шедевра.

– Тебе ее принести? – спросил Родька.

– Мне она вчера бы не помешала, – буркнул Вова.

– А Лен? – Лассе напряженно смотрел на маленького человечка.

Родька замялся.

– Она с надувным мужчиной? – хихикнул Вова.

– А разве надувные мужчины бывают? – спросила я. – Я всегда считала, что продаются только… э-э-э… запчасти.

– Бывают, но редко, – пояснил Лассе. – Родион?

– Она повесилась, – сообщил Шедевр. – На люстре. На поясе от махрового халата.

– Блин! – воскликнул Вова.

Лассе произнес что-то на неизвестном мне языке. Я сама открыла рот.

В это мгновение проснулся Гена, обалдело сел на полу, обвел нас всех взглядом и спросил, что случилось. Ему пояснили. Он тоже выругался.

– Лен в кабинете? – уточнил Лассе. – В той комнате, где они с Ником вчера устроились?

Шедевр кивнул.

– Чего делать будем? – спросил Вова.

– В кладовку отнесем, – невозмутимо ответил Гена и зевнул.

Я сидела молча. Мне было страшно. Неужели убьют нас всех? Но за что?! Или Нику с Лен показали вчера такой «фильм», от которого она полезла в петлю? Сама? Ее достала жизнь в России, жизнь с Паскудниковым, а пребывание в этой квартире стало последней каплей?

– Марина, что ты сейчас хочешь? – послышался голос Лассе.

– Сунуть голову под холодную воду, – ответила я. – Мне кажется, что я вижу дурной сон.

– В ванную идем все вместе, – объявил Лассе.

– Как ты себе это представляешь? – подал голос Гена и опять зевнул.

– Один пользуется, остальные ждут в коридоре. Дверь на защелку не закрывать!

Немного придя в чувство, чему способствовал холодный душ, я отправилась на кухню варить кофе. Лассе, Вова, Гена и Шедевр поплелись за мной. Мы пока не будили остальных, Лен, кроме Шедевра, никто не видел и желания такого не испытывал.

После нас на кухне появился Кирилл.

– Ой, кофейком как приятно пахнет, – почесывая живот, Кирилл повел носом. – Как прошла ночь? – он обвел всех нас взглядом.

– Ты сам что-нибудь видел? – спросил Вова.

– Я спал, как убитый, – признался Кирилл. – Признаться: давно так хорошо не высыпался.

– А Ксения как?

– Говорит, что ее кто-то трахнул, кроме меня. – Кирилл хохотнул. – Придет из ванной, сама все расскажет. Я чего-то не понял. Марин, налей мне кофейку, пожалуйста. И чего-нибудь бы съесть было неплохо. Омлетик и пару сосисок.

– Омлет я сейчас сделаю на всех. Из всех яиц. А сосисок вроде бы нет…

– Есть. В стенке. Консервированные, – объявил Вова. – Я как раз хотел попробовать. Видел такие в супермаркете и решил, что больно дорогие.

– Неси, – сказал Лассе. – На всех.

– Я не помню, сколько там банок. А банки маленькие.

– Неси все, какие найдешь.

– Вова, если есть консервированная ветчина, то тоже принеси, пожалуйста, – попросила я.

– Все тащи, – крикнул вдогонку Гена.

Шедевр отправился вместе с Вовой. Мы услышали скрип раскрывающихся створок, потом по полу покатились банки. Затем в кухню ворвались Вова с Шедевром с очумелыми лицами.

– Что случилось? – воскликнули мы все хором.

– Там… там… – Вова мог только показывать пальцем и хлопать ресницами. Он был в ужасе.

– Мумия, – закончил фразу Родька.

– Му-ми-я? – переспросили мы все по слогам.

– А Ипполит где? – поинтересовался Гена, делая глоток кофе. Ему, по-моему, все стало по барабану.

– Ипполит не мог превратиться в мумию за одну ночь, – сказал Лассе. – Он даже… разложиться не мог.

– Но превратился, – сказал Шедевр и предложил нам взглянуть самим.

Гена остался за столом, остальные тронулись в направлении стенки. Вова, подобно швейцару, раскрыл нужную створку, сам, правда, больше внутрь не заглядывал.

Мне хватило одного взгляда – и я тут же бросилась в ванную. Кофе вылетел обратно. Мужчины оказались покрепче.

В шкафу, в том месте, где мы вчера оставили мертвого Ипполита, лежало ссохшееся тело в каких-то истлевших лохмотьях.

Я долго плескала холодной водой в лицо. Голову под кран не сунула только потому, что знала: мои волосы сохнут очень долго. Я стараюсь не пользоваться феном, чтобы их не портить. Конечно, сейчас можно было им воспользоваться, но мне не хотелось в эти минуты заниматься своими волосами. Мне хотелось домой, к маме.

Когда я вышла из ванной, меня ждал Вова с бутылкой водки.

– Может, примешь? – спросил он.

– Ничего не хочу. Кусок в горло не полезет. И готовить не могу. Сами давайте.

Из комнаты, где спали Кирилл с Ксенией, выплыла журналистка – при полном макияже, в летних брючках и легком свитерочке, явно позаимствованных у депутатской жены. Лицо она замаскировала классно – и не скажешь, что вчера к нему кто-то приложился.

– Чего это ты такая зеленая? – вместо приветствия спросила у меня Ксения. – Или это тебе после четырех мужиков не в кайф?

– Дура, – плюнул Вова, открыл бутылку и сделал большой глоток.

– Говорят, ты тоже не с одним мужиком за ночь совокупилась? – не осталась в долгу я. Может, поругаюсь с Ксенией, и мне сразу же станет лучше?

– Да, с привидением, – сообщила Ксения. – Мне очень понравилось. Рекомендую.

– А чего же мне говорила, что нет? – рядом с нами появился Кирилл Петрович.

– Может, она хотела тебе польстить, – заметила я. – Или сейчас хочет меня кольнуть.

– А с кем лучше, с привидением или с живым мужиком? – поинтересовался Шедевр.

– Каждый по-своему хорош, – заявила Ксения. – Но с привидением, кроме меня, никто не занимался любовью. Я, по крайней мере, никого не знаю.

– Статью обязательно напиши, – посоветовала я. – По личным впечатлениям.

– А зачатие от привидения порочное или непорочное? – задумчиво произнес Кирилл Петрович.

– Если у Ксении, то порочное, – высказал свое мнение Лассе, который тоже к нам присоединился и с беспокойством смотрел на меня.

– Послушай, ты, горячий финский парень…

– Доброе утро! – послышался голос Ивана Васильевича. – Как спалось?

– А вам? – спросил Лассе.

– Давно так не высыпался, – ответил историк.

Мы переместились на кухню. Место у плиты занял Вова, который все-таки принес сосиски в банках. Я взбила омлет, Вова вылил смесь в большую сковороду.

После обсуждения ночи и ночных видений выяснилось, что из присутствующих крепко спали Гена, Кирилл Петрович и Иван Васильевич. Они не могли сказать, парализовало их или нет, и никаких видений на стенах или призраков в квартире не видели. Ивану Васильевичу, правда, снились розовые слоны, которые гуляли по городу и купались в фонтанах. Агриппина Аристарховна видела тот же «фильм», что и мы с Лассе, Вовой и Шедевром, правда, он на нее не подействовал так, как на нас. Возможно, все дело в возрасте. На нее самое большое впечатление произвели фигуры в белом. Она почему-то решила, что это неприкаянные души. Мы же все их запомнили хуже всего.

Ксения фильмов не видела, как, впрочем, и отдельных картинок и надписей. После занятий любовью Кирилл заснул, а ей не спалось. Потом у нее стали деревенеть руки и ноги… Однако она, как и мы, продолжала все видеть и слышать.

Дверь в комнату тихо раскрылась, и на пороге появилась фигура в белом. Сразу Ксения не смогла определить, мужчина это или женщина. Фигура побродила по комнате, но Ксения не могла наблюдать за всеми ее действиями – голову было не повернуть. Потом фигура стала ласкать парализованную Ксению. Руки явно были мужские.

Все произошло как раз в тот момент, когда паралич начал спадать. Потом Ксения вроде бы лишилась чувств. Когда она снова открыла глаза, никакой фигуры в белом в комнате не было, Кирилл все так же спал бревном. Ксения закрыла глаза и быстро заснула.

– Как ты мог не проснуться, я не понимаю! – заорала Ксения на партнера. – Он же меня… фактически рядом с тобой!

– Я ничего не слышал, – невозмутимо пожал плечами Кирилл. – Может, тебе все приснилось? Может, это были видения на стене, как у ребят, и ты теперь принимаешь их за явь?

– Ты считаешь, что я – сумасшедшая?!

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос? – хохотнул Кирилл.

По-моему, эти двое стоили друг друга. И «утро супругов» разыгрывали прекрасно. Но продолжению шоу помешал Ник, появившийся в кухне вместе с надувной женщиной, очень похожей на Бритни Спирс. На шее у нее вместо ожерелья шла надпись: «Моряк, возьми меня с собой».

– Кто подсунул мне эту гадость?! – вместо приветствия заорал американец. сотрясая женщиной в воздухе.

– Ты чего, опять недоволен?! – воскликнул Вова. – Мы тут, понимаешь, страдаем без баб, а он где-то нарыл хотя бы резиновую и еще выеживается! Да мне бы отдал, я был бы счастлив!

– И я возьму, – сказал Гена. – Где тут бабы лежат?

Ник замер с открытым ртом.

– Говори: где бабу нашел? – не унимался Вова.

– Я не искал, – поумерив пыл, ответил Ник. – Мне ее подсунули.

– Почему мне никто баб не подсовывает? – буркнул себе под нос Вова.

– Бабы под диваном, – прозвучал механический голос. – Там же насос. Ха-ха-ха…

Все замерли на своих местах.

– Опять заговорил, – наконец прошептал Вова.

– Бабы под диваном. Там же насос. Ха-ха-ха…

– Но, по крайней мере, не говорит про уменьшение количества, – хохотнул Кирилл Петрович. Он, как я заметила, сегодня пребывал в отличном настроении. Благодаря Ксении?

– Вас осталось десять грешников, – тут же прозвучал механический голос.

– А десять-то почему? – подала голос Ксения. – Да, Лен нет. Чего Лен не вышла, Ник?

– Лен висит на люстре, – сообщил Шедевр.

Кирилл Петрович подавился кофе. Ксения открыла рот. Агриппина Аристарховна схватилась за сердце. Иван Васильевич крякнул.

– Да, Лен висит на люстре, – подтвердил Ник. – И я хотел бы знать, как она там оказалась! – американец сверкнул глазами. Я обратила внимание, что подбитый левый глаз сегодня у него выглядит значительно лучше. А где бронзовый божок?

– В самом деле, что ли? – прошептала Ксения.

– Я требую объяснений! – завизжал Ник.

– Ты еще консула потребуй, – посоветовал ему Кирилл Петрович.

– Да, я обязательно обращусь в консульство! – вопил Ник. – И я буду выступать по американскому телевидению по всем каналам. Я буду предупреждать граждан Америки, чтобы не ездили в дикую Россию, где законопослушных людей хватают на улицах и тащат в какой-то вертеп!

– Почему вертеп? – спросила я. Но Ник не обратил на меня внимания.

Ник обещал большие неприятности нашим правоохранительным органам, нашим дипломатическим службам и лично Александру Паскудникову.

– А Сашуля-то здесь при чем? – очнулась Ксения. – Он два года с Лен прожил и ее на люстре не повесил. Да ему за это орден надо дать.

– Что ты несешь?! – воскликнула я. – Она же умерла.

– Ты уверен, что она мертва? – уточнил Лассе у Ника.

– Она уже холодная. И… Сходи и сам посмотри!

Лассе посмотрел на Кирилла.

– Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? – уточнил тот. – Признаться, как-то не горю желанием.

– Бабы под диваном, – напомнил механический голос.

– Мне не надо, – сказал Кирилл. – Вон пусть Вова сходит.

– Ладно, пошли уж, – Вова поднялся из-за стола. – Ген, составь компанию!

Лассе, Вова, Гена и увязавшийся за ними Шедевр нас покинули. Ник бросил куклу на пол у холодильника и сел за стол. Завтракал американец с аппетитом, несмотря на смерть племянницы.

Вскоре вернулись мужчины и подтвердили смерть Лен, только, конечно, не смогли по виду определить, сама ли она это сделала или ей помогли.

– Но если сама, она должна была с чего-то прыгать, – вдруг ударила мне в голову мысль.

– Стул рядом валяется, – сообщил Лассе.

– А резиновых баб нашли? – поинтересовался Кирилл Петрович.

– Да, под тем кожаным диванчиком лежат, на котором спала Лен.

– А вчера они были? – спросила я, обводя всех взглядом.

К сожалению, никто под диванчик не заглядывал и точно сказать не мог. Возможно, и были.

– Значит, ты во сне ее надул? – посмотрел Вова на Ника. – Ты же на полу спал. Наверное, увидел бабу и…

– Я не сумасшедший! – закричал американец.

– Меня вон привидение изнасиловало, так что ты вполне мог надуть куклу в состоянии транса, – невозмутимо заявила Ксения, намазывая крекер икрой минтая.

– Кто? Что? – Ник выпучил глаза.

Я спросила у американца, не посещали ли его ночью какие-то видения. Лассе спросил, нормально ли у него двигались руки и ноги, и пояснил про наше странное состояние.

Но Ник крепко спал. Видений после тех, про которые они с Лен рассказали нам ночью, больше не было. Он ничего не видел и не слышал. Главное – не слышал, иначе он остановил бы Лен от рокового шага. Или спас бы.

В результате перед нами встал все тот же вопрос: что делать? Кто виноват, нас волновало гораздо меньше. По-моему, в эти минуты каждый думал только о спасении собственной жизни.

– Может, начнем заложенный кирпичом черный вход разбирать? – предложил Вова. – Таким образом появляется хоть какой-то шанс.

– Давайте посмотрим, что здесь есть под кроватями, – предложила я. – Под нашей мы нашли портреты депутата с рогами, под кожаным диванчиком оказались надувные женщины. Мы еще не смотрели в детской, у Кирилла с Ксенией и в зале. Может, найдем что-то интересное?

– Я смотрел: ничего там нет, – объявил Шедевр. – Я дырку искал, – пояснил он.

– Так чего ж не сказал про надувных женщин?! – обиделся Вова. – Тебе, может, не надо, а мне…

– Их вчера не было, – сказал Родька.

Все замерли на своих местах.

– Ты хочешь сказать, что они появились ночью? – уточнил Лассе.

– Я не знаю, когда они появились, но я вчера тут все облазил. Только в нашей комнате под кроватью лежат плакаты. Под другими кроватями ничего нет. То есть не было.

– Пошли, – тут же встал Лассе. Вова тоже поднялся, за ними увязался Шедевр. Кирилл Петрович сделал большой глоток кофе и отодвинул чашку. Я последовала за мужчинами. За нами потянулась Ксения. Агриппина Аристарховна с Иваном Васильевичем вызвались помыть посуду. Гена невозмутимо курил в углу. На лице было написано: как мне все надоело!

В зале и в детской ничего не оказалось. В комнате Кирилла и Ксении, или гостевой спальне, нас всех ждал шок.

Под светло-бежевым диваном лежала еще одна мумия, только эта была в новых белых одеждах. При виде них Ксения грохнулась в обморок, успев произнести три слова:

– Я с этим?..

* * *

Придя в себя, Ксения в одиночку выхлебала полбутылки коньяку, которую ей принес Вова. Остальные, за исключением Агриппины Аристарховны и меня, тоже приложились к различным спиртосодержащим напиткам. С такими темпами депутатских запасов спиртного нам надолго не хватит.

– Так все-таки пробиваем стену или нет? – подал голос Вова.

– Да, – сказал Лассе.

– Да, – кивнул Гена.

– А если лестница заложена? – спросил Кирилл Петрович.

– Как заложена? – подал голос Ник.

– Да как угодно! Это – верхний этаж, дальше – чердак. Выход заложен кирпичом. Там вполне может быть какая-нибудь свалка. Строительный мусор, который не донесли до помойки, старая мебель, бог знает что.

– Надо попробовать, – высказал свое мнение Шедевр. – Вы только пробейте дырочку, в которую я просочусь – и я приведу помощь.

– Вы можете привести консула? – поинтересовался Ник, который извлек из кармана бронзового божка и снова периодически прикладывал к глазу.

– За консулом я точно не пойду, – ответил Шедевр. – Но спасателей приведу.

– А если пробивать потолок? – вдруг подал голос Иван Васильевич. – Дом старый. Значит, перекрытия старые. Навряд ли депутат тут все менял…

Все подняли глаза вверх.

– Высоковато, – заметил Вова.

– Но его же белили! – воскликнула я. – В квартире должна быть стремянка. Люстры находятся довольно высоко, чтобы поменять лампочки, недостаточно встать на табуретку.

– Вроде бы я видел в кладовке, – растягивая слова, произнес Вова. – Куда мы покойников складываем.

– А если обвалится? – спросил Кирилл Петрович.

– Ты, по-моему, вообще не хочешь отсюда выходить, – заметил Гена.

– Я хочу остаться в живых, – очень серьезно ответил Кирилл Петрович. – И совсем не хочу быть погребенным под обвалившимся потолком. Если перекрытия старые – а они наверняка не менялись – то здесь все может рухнуть к чертовой матери. Давайте лучше черный ход пробивать. Это безопаснее. И соседи услышат.

– Через потолок скорее выберемся, – заявил Иван Васильевич. – Черный ход заложен кирпичами. И слоев как минимум три. Кирилл прав насчет лестницы – там может оказаться черт знает что. А через чердак мы всяко выйдем. Они тут часто общие с соседними домами. Мы по ним от ментов неоднократно уходили.

– Но именно на этом чердаке вы не бывали? – уточнил Кирилл Петрович.

– На этом нет, – признал историк.

– Кто в курсе, что устраивают депутаты на чердаках над своими квартирами? – хохотнул Кирилл Петрович и посмотрел на Ксению. Она была единственной, кто мог знать ответ на этот вопрос.

Ксения пожала плечами.

– А у тебя что над квартирой? Над всеми вашими квартирами? – поинтересовался Вова.

– Другие квартиры. Я живу в современном доме. Вернее, советской постройки. Года этак семьдесят пятого. Отец категорически против новостроя. В советские времена была строгая проверка качества, а теперь сами знаете – дома принимаются за взятку.

– То есть как за взятку? – подался вперед Ник Хаус.

– А так. Дал взятку – дом принят, пусть и с недоделками и нарушениями технологии. Не дал взятку, но все идеально (хотя такого у нас просто быть не может) – дом не примут, – пояснил Кирилл Петрович.

Ник Хаус рот открыл, потом закрыл.

– Так что, если соберешься покупать у нас жилье, выбирай или старый фонд, как некоторые депутаты, или дом постройки советских времен, как… Ксения, кто у тебя сейчас папа?

– Президент фонда «Возрождение». Я же говорила уже.

– А что возрождаем-то? – поинтересовался Иван Васильевич.

– Культуру, – недовольно сказала Ксения. – И это мы уже обсуждали.

– Какую культуру? – подалась вперед я.

– Всякую, – пожала плечами Ксения. – Это вам лучше у папы спросить. И вообще, при чем здесь мой папа? – Она явно заводилась.

– И он два часа будет говорить, но ничего конкретного не скажет, – хмыкнул Вова, словно не слышал последнего вопроса Ксении. – Вот ты сама нам скажи, что твой папа возродил?

– Нам нужно думать, как отсюда выбраться!

– Я помню, как они марафон проводили по сбору средств на возрождение Петербурга, – вдруг сказала Агриппина Аристарховна. – Я еще все удивлялась, почему «марафон»? Тогда людям предлагалось сдавать лом драгоценных металлов, а лучше драгоценности в фонд «Возрождение», а также перечислять средства на восстановление музеев. У меня знакомая работает в Пушкинском доме. Так вот к ним через некоторое время пришла какая-то бизнесвумен и уточнила, получили ли они переведенные ею средства. Они не получили.

– Точно, было такое! – вспомнила я. – Реклама шла очень активная. А «марафон» по телевизору был. Моя мама даже что-то хотела пожертвовать, но мы с тетей Светой ее отговорили. У меня вообще слово «фонд» вызывает настороженность. А тетя Света при нас позвонила какому-то знакомому чиновнику – бывшему любовнику, – и он сразу же сказал: «Вы что, сдурели? Ни в коем случае ничего не перечисляйте».

Лассе слушал, подперев щеку рукой. Ник сидел с открытым ртом и выпученными глазами.

Ксения дернула плечиком и закурила, глядя в окно, затем вдруг резко повернулась к нам.

– А если нам на окна плакаты повесить? – внезапно предложила она. Может, тему хочет сменить? Не хочет обсуждать папины подвиги на ниве возрождения культуры?

– Какие плакаты? – спросили остальные почти хором.

– «Помогите», «SOS», что-то в этом роде. Ведь вон с того дома увидят. И с другой стороны тоже. Здесь же везде жилые дома. Хоть где-то кто-то должен быть!

– А где взять такие плакаты? – спросил американец.

– Нарисовать! – закричала я. – У ребенка же должны быть фломастеры или карандаши. А депутатские плакаты – с рогами – на оборотной стороне белые. Пошли, народ! Все окна заклеим плакатами! Ксения, ты – гений!

Журналистка победно улыбнулась.

– За такую мысль можно и папу-вырожденца простить, – буркнул Вова. – То есть возрожденца. То есть… – Вова махнул рукой.

Ксения хотела его стукнуть, но Вова увернулся и первым выскочил в коридор.

Мы всей толпой бросились в комнату, где ночевали мы с Лассе, Вовой, Геной и Шедевром. Родька юркнул под кровать и выбросил нам все плакаты. Потом мы с Лассе и Вовой отправились в детскую искать карандаши и фломастеры.

Как только мы туда вошли, чертова собака опять яростно залаяла. Я подпрыгнула.

– Кто ее опять включил, мать вашу! – заорал Вова.

Лассе молча направился в игрушечному животному и выключил его.

– Она вообще-то могла испортиться, – заметил он. – У одних моих знакомых испортилась. Они ее выбросили в мусорный бак, и всю ночь, пока не приехали мусорщики, она там периодически начинала лаять. А представляете, какой звук получается изнутри металлического бака? На них потом соседи в полицию жаловались.

– У вас в Финляндии что, много таких игрушек? – удивленно спросил Вова.

– Так они и у вас есть, как я посмотрю.

У депутатского ребенка оказались большие запасы карандашей, фломастеров и красок. Вова решил, что лучше всего подойдут краски. Лассе взял фломастеры. От карандашей мы решили отказаться. Лассе отнес орудия труда части компании, устроившейся на кухне за большим столом, и вернулся к нам с Вовой. Я разместилась в детской за письменным столом, Вова с Лассе приподняли шкуру, которую Ксения посчитала верблюжьей, и стали рисовать на полу.

– Марина, что ты пишешь? – спросил Вова.

– «Освободите нас».

– А мне что писать?

– «У нас трупы». Лассе, а ты по-фински писать будешь?

– Зачем? – удивился он. – Кто из домов напротив читает по-фински? Наверное, я напишу просто SOS.

– А «Позвоните в 02» не хочешь? – хмыкнул Вова.

– Это мысль, – сказала я. – Пиши лучше про «02».

– Никогда в жизни я так не хотел видеть родные ментовские рожи, – признался Вова, – никогда в жизни не ждал их приезда.

Лассе хмыкнул.

– Тебе трудно поверить во все, что ты здесь слышишь? – спросил Вова у финна.

– Да нет. Я же в Россию с подросткового возраста езжу. Я же говорил. Но европейцу – и американцу – трудно вас понять. Вот хотя бы этот фонд «Возрождение». Я так понимаю, что через него воруют? Отмывают деньги? То есть занимаются исключительно незаконной деятельностью?

Мы с Вовой кивнули. Мы в этом нисколько не сомневались.

– Все это знают?

Мы опять кивнули.

– Но фонд продолжает существовать и процветает, а его организаторов, владельцев, или как они там называются, не то что в тюрьму не сажают, их вообще не привлекают ни к какой ответственности! Они воруют дальше и, более того, считаются сливками общества! Например, если бы в Финляндии кто-то перечислил деньги на благотворительность и они не дошли до адресата, было бы проведено тщательнейшее расследование, а потом полетели бы головы виновных. И так было бы в любой европейской стране. Цивилизованной, – тут же добавил Лассе. Не знаю уж, про какую страну он подумал. Вероятно, про кого-то из СНГ.

Мы с Вовой переглянулись и пожали плечами. Как говорится: это наша Родина.

Вскоре плакаты были готовы, и мы отправились к остальным. Там тоже постарались. Американец написал по-английски «HELP!!!», Агриппина Аристарховна по-русски «Помогите!!!». Иван Васильевич – «Спасите». Гена – «Звоните на ТВ», у Ксении получилось самое длинное послание, на целых двух плакатах. Она давала телефон папы и просила срочно ему позвонить. Шедевр написал «Нас убивают!». Кирилл Петрович ограничился SOS.

– Ну что, развешиваем на окнах? – спросил Вова.

– Поверх решеток? – Ник критически осмотрел решетки в кухне.

– Нет, протиснем между них. Бумажки-то тонкие. И решетки тут не такие плотные, как на двери.

– Надо бы скотчем прилепить, – сказала я.

– Это мысль, – кивнул Вова. – У Шедевра рука пролезет.

Скотч нашли в кухне, в выдвижном ящике стола, и принялись за работу. В результате мы пришли к выводу, что нам проще приклеивать плакаты к решетке со стороны стекла. Мы протискивали их между прутьев и закрепляли. Вскоре вся квартира была украшена физиономией депутата Верещагина с рогами и призывом «Спешите делать добро!». Депутат смотрел сквозь решетку. Мы все очень надеялись, что хоть кто-то обратит внимание на наши плакаты и позвонит в милицию, на телевидение, как просил Гена, или отцу Ксении, или хотя бы подойдет к двери! Интересно, нас услышат, если мы будем кричать? Например, если бы в дверь позвонили…

– Может, белый флаг вывесить? – предложил Кирилл Петрович.

– В смысле – простыню или наволочку?

– Не пойдет, – покачал головой Вова. – Народ не отреагирует.

– А если красный? – спросила я. – Я в одном шкафу видела красную скатерть.

– Нет, плакаты лучше всего, – сказал Лассе.

– Так мы будем пробивать потолок и черный ход? – уточнил Иван Васильевич.

– Наверное, лучше пробивать, – сказала я. – Хотя бы ради шума. Он тоже привлечет внимание, а тут еще и плакаты.

– Я – за черный ход, – сказал Кирилл Петрович. – И за стремянкой не нужно к трупам идти.

– Интересно, а они в мумии превратились? – вдруг задумчиво произнес Гена. – Пошли посмотрим?

Вова покрутил пальцем у виска.

– Нужно посмотреть, – сказал Ник. – Если они все превратились в мумии, то мы будем знать, что находимся в аномальной зоне.

– Ты в этом сомневался? – спросил Гена.

– А у нас под кроватью откуда мумия взялась? – взорвался Кирилл Петрович.

– Может, это кто-то из наших покойников? – высказал предположение Иван Васильевич, уже изрядно опохмелившийся.

– Перебрался под кровать?! – воскликнула я.

– Но ведь ангел-то был, – не унимался Иван Васильевич. – Который к Ксении приходил. И мумия ведь в белых одеждах.

– Ксения, что ты про него помнишь? – спросил Лассе. – Как он тебя… ласкал?

– Как мужчина, – пожала плечами она.

– И у него все было, как у мужчины? – уточнила я.

Ксения кивнула.

– Может, это как раз тот, кто все это подстроил? – Вова сделал широкий жест рукой, словно обводя всю квартиру.

– Или мужики, претендующие на Ксению, превращаются в мумии? – хохотнул Гена. – Кто-то там в камни превращался…

– Чего?! – Ксения завизжала, как базарная баба, у которой кто-то попытался свистнуть товар.

– Ты что хочешь этим сказать? – напрягся Кирилл Петрович.

– С тобой она согласилась добровольно, – стал рассуждать Гена с самым невозмутимым видом. – Ипполит к ней приставал, а она не хотела, и этот в белом, ангел или кто он там, тоже без приглашения. А Ксения у нас, наверное, ведьма или черная вдова. И все мужики, которые к ней прикасаются без ее согласия, превращаются в мумии. Про Шамиля, кстати, давно не было слышно.

– Ты сам веришь в то, что несешь? – спросила Ксения.

– Знаете ли, в этой квартире поверишь во что угодно, – заметила Агриппина Аристарховна. – Почему бы и нет? Ведь мумии же откуда-то появились!

– А ангел откуда взялся? – спросила Ксения.

– Кто-то же пускает газ, – напомнил Лассе.

– Кто-то убил Лен, – сказал Ник. – Кто-то убил Юрки. Кто-то утопил эту… в ванне. Кто-то зарезал вашего друга, – он кивнул Гене. – Кто-то убил Ипполита.

– И мою веревку кто-то выдернул из дымохода, – напомнил Шедевр.

– Вот именно, – кивнул Ник. – Значит, здесь кто-то есть, кроме нас. Или был. Мы же не исключали эту версию.

– Но где он прятался?! – воскликнул маленький человечек. – Я вчера все облазил и никого не нашел!

– Хорошо, пусть это тот, кто находился здесь с нами без нашего ведома, – серьезно сказал Лассе. – Но труп за одну ночь не может превратиться в мумию. Она год сохла, если не больше!

– Пошли посмотрим в кладовке, – сказала Ксения и встала. – Мне тоже интересно.

– Ты свихнулась, – прошептала я, вспоминая, как кофе покидал мой организм.

– А я тебя с собой не приглашаю, – ответила Ксения. – Ну, мужчины, кто со мной? Заодно стремянку возьмем.

Со всех сторон зазвучал барабанный бой. Потом началось то дикое пение, которое мы уже слышали. Звуки нарастали, затем внезапно стихли – и мы услышали вой милицейской сирены.

Признаться, я никогда в жизни не радовалась никакому звуку больше, чем этому. Милицейская сирена казалась мне райской мелодией, я готова была слушать ее вечно…

– Как оперативно отреагировали, – заметил Кирилл Петрович.

– А если не сюда? – подал голос Лассе.

– Не каркай! – воскликнула Ксения.

– Давайте стучать во все стены, – предложила я. – Просто стучать.

Родька Шедевр тем временем встал на подоконник и смотрел вниз на происходящее на улице.

– Сюда! – объявил он. – Выходят из машины. Ой, а это еще кто? «Криминальная лаборатория» на борту написано. Они же на трупы приезжают.

– Так у нас много трупов, – напомнил Ник.

– Они-то это откуда знают? – спросил Лассе.

– Но мы же им написали, – невозмутимо напомнил Ник.

Иван Васильевич хмыкнул. Вова сказал, что не удивился бы, если бы наши менты вообще не приехали по вызову людей из дома напротив, увидевших в окнах депутата подобные плакаты. Могли бы посоветовать звонить санитарам.

– Что пройдет сквозь решетку у двери? – посмотрела я на Вову с Геной. – Хорошо бы нам постучать во входную дверь. Так мы скорее привлечем внимание.

– Можно стучать в решетку, – заметил Лассе. – Металлом о металл. Это будет громко.

Мы всей толпой высыпали в коридор, и Вова с Геной какими-то инструментами стали со всей силы лупить по решетке.

Мы с трудом услышали звонок – щебет птичек.

Вова с Геной тут же работу прекратили, и мы все стали орать, чтобы нас из квартиры выпустили. Однако у депутата была прекрасная звукоизоляция, да и дверь толще, чем я видела у кого-либо. Правда, у меня нет знакомых депутатов и чиновников.

До нас доносились только голоса, фраз мы разобрать не могли, правда, надеялись, что создаваемый нами шум должен был привлечь повышенное внимание.

– Странно, что голосов с лестницы не слышно, – заметил Лассе. – Как хозяин переговаривается со звонящими в дверь?

– Должно быть какое-то переговорное устройство, – высказал свое мнение Ник. – Но оно, вероятно, отключилось, когда сработала система защиты. Или система защиты включает блокировку звуков. Поэтому и создается впечатление повышенной звукоизоляции.

На прилегающих стенах мы ничего не нашли. Вова с Геной снова стали стучать по решетке. Потом мы все еще немного поорали. С другой стороны опять звонились и что-то говорили.

– На наши окна смотрят, – раздался из-за наших спин голос Родьки Шедевра. – Головы задирают и читают.

Мы с Лассе последовали за Шедевром в кухню.

– Марина, лезь на подоконник и махай им.

Лассе меня подсадил, я увидела на тротуаре под окнами и на противоположной стороне большое количество народа в форме и без. Любопытных граждан собралось больше, чем представителей органов. Правда, я не думала, что меня увидят из-за решетки, даже если снять плакаты.

К нам подтянулся Вова, вслед за мной слазал на подоконник, хмыкнул и слез.

– Что ваша милиция делает в таких случаях? – спросил Лассе.

Вова, Шедевр и я рассмеялись.

– Я думаю, что звонят начальству, – высказал свое мнение Вова. – А начальство в воскресенье вечером уже пьяное. Сейчас лето, значит, на даче. Мобильные телефоны теперь у всех есть, но, конечно, могут быть выключены или валяться в кармане фирменного кителя.

– Предположим, дозвонятся, – не успокаивался Лассе. – Будем думать о хорошем. Дальше что?

– Попытаются найти депутата. Что это депутатская квартира, уже явно выяснили. Станут искать жену, еще каких-то родственников… Это надолго. Но, по крайней мере, они поняли, что здесь что-то не так. И квартира непростая. Ради простого гражданина активность в воскресенье вечером проявлять бы не стали. А из-за депутата, у которого произошло ЧП, могут пошевелиться. Хотя бы ради депутата, ради своих погон.

Следующие два часа прошли в наших метаниях между окнами к входной дверью. Мы стучали по решетке, по стенам, мы гадали, когда нас освободят.

Невозмутимым оставался Иван Васильевич, который устроился в кухне и решил, по его словам, перекусить на дорожку. Я поняла, что голодна, и присоединилась к нему. Ведь если нас освободят, то допросы вполне могут длиться до завтрашнего утра. Я объяснила это Лассе, и он составил мне компанию. Вскоре подтянулись остальные.

– Ну что, прощальный ужин?

Стоявший на подоконнике Шедевр объявил о прибытии телевизионщиков.

– Отлично! – воскликнула Ксения. – На телевизионщиков у меня надежд больше, чем на милицию. Они не уедут, пока не разберутся.

– Снимают окна, – комментировал Шедевр.

Вдруг Ник, ни слова не говоря, метнулся из кухни, вернулся с очередным депутатским плакатом, схватил фломастер с холодильника и написал по-английски «Требую американского консула!». Этим плакатом он заменил надпись SOS. Все телекамеры были направлены на наше окно, в котором менялась надпись.

– Ты собираешься требовать консула? – спросил Ник у Лассе.

– Нет, ни в коем случае. Я хочу остаться в России, – сказал он.

Вова тут же похлопал Лассе по плечу. С другой стороны его похлопал Кирилл Петрович.

– За это дело надо выпить, – предложил Гена и поднял тост за горячих финских парней.

На этот раз мы пили китайскую водку со змеей, найденную Шедевром в каком-то углу. Видимо, депутатскую заначку. Вова сказал, что такая водка в супермаркете стоит две с половиной тысячи рублей. Он все хотел попробовать, но денег было жалко, как и на сосиски, в особенности когда подсчитаешь, сколько на эти деньги можно купить бутылок нашей водки. Бутылка оказалась не такой уж большой, и в ней много места занимала змея и какие-то оранжево-красные ягоды. В результате всем досталось по наперстку. Но никто не расстроился – мы единогласно признали выпитую жидкость гадостью и воздали хвалу отечественному продукту. Лассе заявил, что русская водка – вообще его самый любимый напиток, как и у многих финнов, и вообще для них водка – это символ нашей страны. При слове «Россия» они как раз о ней и думают. Ник Хаус заявил, что удивился ее вкусу (еще во время распития с бывшим родственником Паскудниковым). В Америке водка не имеет вообще никаких привкусов. Наибольшее впечатление на американца произвела перцовка.

Потом мы разрезали змею на маленькие кусочки и тоже попробовали. Пришлось долго заедать очередной порцией макарон с тушенкой. Никак было не отделаться от мерзкого привкуса во рту. И как только китайцы пьют и едят эту гадость? И еще за две с половиной тысячи?!

Когда мы уже пили чай, за окном началось развитие событий. Подъехали две машины с поднимающимися люльками. С таких иногда устанавливают рекламу и чинят уличные фонари. Как мы вскоре поняли, машины раздобыли телевизионщики. Они встали под нашими (то есть депутатскими) окнами, в них залезло по два человека – репортер и оператор (судя по телекамере) – и люльки поплыли вверх.

Одна приближалась к кухонному окну, вторая – к залу, куда и рванула часть нашей группы. В кухне остались мы с Лассе, Ник Хаус и балерина с Иваном Васильевичем.

– Ник, плакат свой снимай! – крикнул Лассе.

– Это еще зачем?

– Да чтобы нас они лучше видели!

Я помогла Нику, и вскоре окно ничто не закрывало, не считая решетки, естественно. Но Ник плакат не выбросил, а держал перед собой, закрывая им свою грудь.

Репортером оказался Александр Паскудников, которого я теперь воспринимала почти как родного. Паскудников прижался носом к стеклу с другой стороны, и я увидела, как у него от удивления округляются глаза. Неужели этого журналиста еще чем-то можно удивить?

Хотя он, наверное, никак не ожидал увидеть бывшего родственника в квартире депутата.

– Ксения! – закричала я. – Паскудников здесь!

Вскоре к нашей компании присоединилась журналистка Болконская. Глаза у Паскудникова округлились еще больше. Ксения с мольбой простерла руки к Сашуле.

Сашуля в первую очередь был репортером, поэтому тут же освободил место оператору, который и заснял Ксению в непривычном амплуа – умоляющей о спасении страдалицы. А она напустила на лицо такое страдальческое выражение, словно ее тут заставляли вагоны разгружать. То есть квартиру убирать или мебель двигать.

Я помахала в телекамеру рукой. В кои-то веки в кадр попала! Пусть ученики посмотрят. Это поднимет мой престиж в их глазах. И если мама с тетей Светой по крайней мере увидят меня живой, то хоть чуть-чуть успокоятся. Потом у меня мелькнула мысль, и пока оператор снимал других, я быстро написала фломастером на очередном плакате депутата номер тети-Светиного мобильного телефона и показала его Паскудникову.

Видимо, он решил, что это мой. А может, и не решил, но в любом случае он тут же извлек из кармана трубку и, сверяясь с написанными мною на плакате цифрами, стал его набирать.

Потом Саша что-то сказал в трубку, затем долго слушал ответ. Потом еще что-то говорил, как-то странно на меня посматривая. Жаль, я не умею читать по губам.

Наконец Паскудников кивнул, связь отключил, трубку сунул в карман, посмотрел на меня, показал на наручные часы и поднял руки ладонями ко мне с растопыренными пальцами. Я это поняла как «десять минут».

Значит, тетя Света близко? Неудивительно. По крайней мере, они с мамой теперь знают, что я жива. Это – главное.

Вскоре люлька пошла вниз. Паскудников на прощание помахал нам всем рукой. Но мы считали, что его еще сегодня увидим. Он явно дождется нашего вызволения.

– Марина, морду намажь, – сказала Ксения. – У тебя косметика с собой?

– Карандаш для глаз и помада, – ответила я.

Ксения критически меня оглядела.

– Я где-то слышал, что сейчас в моде естественность, – заметил Лассе. – У Марины прекрасный, здоровый цвет лица и…

– Помолчи, – оборвала его Ксения.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Мне очень приятно его слушать. Лассе, продолжай, пожалуйста.

– Да, Лассе, у тебя очень хорошо получается, – подал голос Иван Васильевич. – Я сам всегда терпеть не мог накрашенных девиц. И всегда знал – если студентка вся расфуфыренная, то знаний у нее – ноль. А если девушка скромно одета и…

– Да помолчите вы! – топнула ногой Ксения. – Я Марине помочь хочу!

– Накраситься? – спросила я.

– Денег заработать.

Я удивленно уставилась на Ксению. Она никак не походила на представительницу благотворительной организации. Но поскольку деньги мне всегда нужны, я поинтересовалась, каким образом. Она пригласит меня на свою передачу?

– И это можно. Только мы не платим за участие. Чаще платят нам – за рекламу. Или – никто никому. Но это в тех случаях, когда герой программы точно соберет большую аудиторию у телевизоров и мы привлечем дорогих рекламодателей. Но сейчас речь не о нашей кухне. Мои знакомые ищут женщину для рекламы средств по уходу за волосами. У Марины роскошные волосы. Она подойдет.

– А после этих средств они у меня не вылезут? – спросила я.

Лассе рассмеялся. Иван Васильевич последовал его примеру. Агриппина Аристарховна посоветовала мне не соглашаться и уточнила, чем я обычно мою голову.

– Сывороткой, потом хозяйственным мылом. Раз в месяц намазываю голову ячным желтком, хожу два часа, потом смываю.

Ксения закатила глаза, потом пояснила, что от меня не требуется испытывать рекламируемые средства на себе. Мне нужно будет их рекламировать. За хорошие деньги.

– Ну тогда можно попробовать, – сказал Иван Васильевич.

Агриппина Аристарховна кивнула. Лассе заявил, что будет меня сопровождать на съемки рекламных роликов – чтобы, упаси бог, мне на них не испортили волосы, и ими восхитился.

– Я согласна, – сказала я Ксении и спросила: – А тебе нужно делать откат?

– Мне компания заплатит, – невозмутимо ответила Ксения. – Значит, договорились. Напиши мне прямо сейчас все твои телефоны, я тебе свои напишу, и в самом деле накрасься. Волосы распусти, нечего их в косе держать. Как раз мои знакомые посмотрят на тебя без специальной подготовки. И очень хорошо пойдет реклама с тобой после того, как ты станешь героиней криминальной хроники. Твоя морда несколько раз засветится на экране, я тебя на самом деле к себе в программу приглашу, а потом все будет.

Лассе предложил нам всем переместиться в комнату, где ночевали мы с ним. Там лежала моя сумочка и стояла часть косметики депутатской жены.

Ксения проследила за моим макияжем, сама расчесала мне волосы, небрежно раскидала их по плечам, критически осмотрела и удовлетворенно кивнула. В эти минуты она выглядела настоящим профессионалом своего дела, а не испорченной стервозной дочкой главы фонда «Возрождение». Потом Ксения сбегала в свою комнату, забыв про мумию под кроватью, вернулась с сумочкой, вручила мне визитку, я написала ей свои телефоны. Сама Ксения и так была в форме. Она накрасилась и уложила волосы еще утром, правда, оставалась в одежде депутатской жены, но вечернее платье не очень подходило для ситуации. Теперь она решила обновить лак на ногтях, но презрительно отозвалась о наличных запасах.

– А у тебя сколько флакончиков с лаком? – спросил Иван Васильевич.

– Можно подумать, я их считаю, – дернула плечиком Ксения, снимая старый лак. В воздухе тут же запахло соответствующей жидкостью.

– А примерно? – поинтересовалась я.

– Ну, где-то пятьдесят, – дернула плечиком Ксения. – Что вы все на меня так вылупились? Это нормально! К каждому платью должен быть свой лак! Тем более сейчас в моде сочетание цветов! А то, как красят ногти наши женщины, – это вообще ужас!

– Какое сочетание сейчас в моде? – спросила я для общего развития.

– Я об этом целый день могу говорить и не успеть все рассказать. Встретимся после освобождения – и я тебе лучше покажу. Но сейчас, например, можно явиться на тусовку вообще без ювелирных украшений и сделать акцент на ногтях. Естественно, они будут не бледно-розового цвета, – хмыкнула Ксения.

У депутатской жены она выбрала малиновый лак, а потом украсила ногти капельками «металлики».

Иван Васильевич покрутился перед зеркалом и спросил у нас с Лассе, не отберут ли у него, по нашему мнению, депутатский костюм.

– Я самый простенький выбрал, – грустно сказал он.

– Не отберут, – сказали мы. – И кто знает, что он депутатский? Да ему он и в самом деле больше не нужен.

– Кстати, а где ваше барахло? – спросила Ксения.

– В стиральной машине, – ответил Иван Васильевич. – Я с самого начала собирался постирать…

– Вот пусть там и остается. И вообще выберите себе еще какой-нибудь свитерок. Думаю, больше вас к депутатскому гардеробу не допустят.

– Ксения… – открыла рот Агриппина Аристарховна.

Я же удивлялась такой щедрости журналистки. Или она на самом деле задумала сделать на нас на всех деньги? Что, интересно, будет рекламировать Иван Васильевич?

Ксения же вылетела из комнаты и вскоре вернулась с вполне приличным коричневым с мелким желтым рисунком свитером.

– Надевайте под пиджак, – сказала она. – Давайте-давайте. Так вы будете выглядеть представительнее.

Лассе озвучил мой вопрос вслух.

– По-моему, дед очень подойдет для рекламы пельменей.

– Почему? – спросила я.

– А пельмени мне дадут поесть? – тут же поинтересовался Иван Васильевич.

– Дадут. Еще, может, обожраться ими придется во время съемки.

– Это не страшно, – заметил Иван Васильевич.

– А почему он подходит? – поинтересовалась я. – По какому принципу ты отбираешь людей? Со мной еще понятно.

– Дедушка с окладистой бородой. Бороду сметанкой запачкаем. У Ивана Васильевича вид дедушки, любящего вкусно покушать.

– Это не только вид, – заметил историк.

– А я? – спросила Агриппина Аристарховна.

– А вы ведь уже снимались? Вы же сами рассказывали. И я вас вспомнила.

– Напомни обо мне, пожалуйста, своим знакомым, Ксения. Я готова сниматься в любой рекламе. Ради денег, не ради славы.

Агриппина Аристарховна утерла уголок глаза платочком. Иван Васильевич тут же обнял ее за плечи.

– Не волнуйся, Гриппочка, – сказал он. – Теперь у тебя есть я. Если нужно, я целую тонну пельменей сожру, чтобы тебя обеспечить.

– Ксения, а куда твой папа девает свои старые вещи? – спросила я.

– На помойку. А… Я поняла, что ты имеешь в виду. Пожертвовать Ивану Васильевичу? Я подберу что-нибудь. Вы тоже оставьте мне свои координаты.

Иван Васильевич крякнул.

– Он будет жить у меня, Ксения, – заявила Агриппина Аристарховна и продиктовала свой домашний адрес и телефон. Ксения и им с Иваном Васильевичем вручила свою визитку.

Лассе тем временем стоял у окна. Ему предложений не прозвучало. И что он мог рекламировать? Русскую водку с финской рожей? Я сейчас думала, что по нему сразу же видно: иностранец. Или прибалт, или финн.

– Милицейское начальство подъехало, – объявил он. – Пошли на кухню. Они, наверное, будут подниматься там.

Мы снова переместились в кухню. Из зала слышались возбужденные голоса наших товарищей по несчастью. В основном говорил Вова.

Следующий раз в люльке поднялись Паскудников, который сам держал камеру, какой-то пузатый и усатый дядька лет пятидесяти пяти в мятых серых брюках и светло-бежевой рубашке с расстегнутым воротом и… моя тетя Света, которая мертвой хваткой впилась в руку дядьки.

При виде меня тетя Света начала бурно выражать эмоции, простирала руки ко мне, ими размахивала, попала дядьке по уху, а Паскудникову в глаз, не закрытый телекамерой. Дядька явно порадовался, что тетя Света от него отцепилась, но радовался он рано. Она сгребла его в объятия и смачно поцеловала в обе щеки, потом отодвинула от Паскудникова камеру и поцеловала и его. Сашуля снова быстро закрылся камерой.

Ник Хаус снова демонстрировал свой плакат, которым то и дело сотрясал. Лассе стоял у стеночки, скрестив руки на груди, и на первый план не лез. Ксения поворачивалась к камере то одним боком, то другим. Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной стояли, держась за ручки, и улыбались.

Потом дядька что-то крикнул вниз, и люльку опустили.

Мы услышали, как Вова с Геной прошли к входной двери и снова стали по ней барабанить. В кухню заглянул Кирилл Петрович.

– Как я понимаю, есть надежды на скорое освобождение, если сам генерал прибыл.

– Какой генерал? – спросила я.

– Эмвэдэшный, – Кирилл Петрович удивленно посмотрел на меня. – Ты что, телевизор не смотришь? Или только Ксению и иже с ней? Ерепенников собственной персоной.

– То-то он мне знакомым показался! – воскликнула Ксения. – Правда, я его видела только в форме.

«Интересно, откуда его вытащила тетя Света?» – подумала я.

Потом прибыли еще какие-то машины, тетя Света, как я видела, давала интервью всем каналам, потом привезли незнакомую мне немолодую женщину, к которой тут же рванули журналисты. Рванула и тетя Света. Судя по всему, между тетей Светой и незнакомой мне теткой началась перепалка, и их насилу оттащили друг от друга. Тетю Свету оттаскивал лично генерал Ерепенников при содействии двух подчиненных. Вторую тетку тоже удерживали трое мужиков. Журналисты все снимали.

– Ксения, это кто такая? – спросила я.

– Понятия не имею, – ответила журналистка. – Она не из тусовки.

Потом, как мы увидели, вся толпа отправилась в подъезд, включая тетю Свету и незнакомую тетку. Тетку почему-то пропустили вперед. Замыкали шествие журналисты.

– Дверь открывают! – закричал Вова из коридора.

Мы дружно понеслись туда. Я осмотрела нашу компанию, собравшуюся в коридоре. Ксения еще раз проверила свой внешний вид в зеркале. Кирилл Петрович тоже пригладил волосы. Одет он был в свой родной костюм, в котором очнулся в квартире. Лассе был в свитере. Вова с Геной изображали сотрудников аварийки. Агриппина Аристарховна с Иваном Васильевичем продолжали держаться за руки. Ник Хаус стоял в спортивных брюках и олимпийке, позаимствованных у депутата. В руке он держал всю ту же бронзовую статуэтку, которую то и дело прикладывал к глазу. Видимо, хотел получше выглядеть перед телекамерами. Или, наоборот, продемонстрировать, как над гражданином Америки издевались в России, чтобы потребовать компенсацию морального ущерба.

Шедевр отсутствовал. Наверное, не хочет встречаться с представителями органов.

Открылась входная дверь. Из-за решетки мы увидели тетку, которую не знали, и генерала Ерепенникова с весьма помятой физиономией. Видимо, тетя Света оторвала его от процесса вливания внутрь крепких спиртных напитков. За ними на лестничной площадке толпилось много разнообразного народа в штатском и форме.

– Мариночка, деточка! – раздался вопль тети Светы. – Ты не голодная?

Потом тетя Света отодвинула генерала в сторону и приникла к решетке.

– Я здесь, – сказала я.

– Что ваша Мариночка делает в квартире моего сына?! – закричала неизвестная тетка, лицо которой приобрело багровый оттенок.

– Значит, ваш сын и есть тот маньяк, который захватил и силой удерживал мою племянницу! – не осталась в долгу тетя Света.

– Женщины, пожалуйста, – робко сказал из-за их спин генерал. Видимо, приготовился снова разнимать.

– Мне бы тоже хотелось это знать, – ответила я тетке.

И тут все наши заговорили одновременно. У генерала, выглядывавшего из-за двух женщин, глаза полезли на лоб.

– Погромче, пожалуйста, – крикнули с лестничной площадки, видимо, кто-то из журналистов. – И лучше все-таки по одному.

По одному никак не получалось. Я подключилась к общему хору. Пожалуй, молчал только Лассе. Он вообще ушел в сторонку, стараясь не привлекать к себе внимания. Громче всех вопил Ник Хаус, требуя консула и размахивая плакатом. Потом он случайно развернул плакат, и лицам с другой стороны решетки представился депутат с пририсованными рогами.

Тут уже громче всех завопила депутатская мать.

Генералу, видимо, все это надоело, и он гаркнул настоящим командирским голосом:

– Отставить!

Дом от этого крика содрогнулся, но не обрушился. Все-таки его в восемнадцатом, в крайнем случае в девятнадцатом веке строили, и не на сэкономленном сырье. На следующий день мы узнаем, что туча, уже почти нависшая над городом, в этот момент развернулась и отправилась в Финляндию, где начались затяжные дожди, которые ожидались в Питере.

Замолчали все. Тишина была такая, что все услышали писк комара, просочившегося сквозь решетку в квартиру. Комара убил Вова.

– Ой, вон же Ксения Болконская! – воскликнула тетя Света. – Ксения, я только позавчера прочитала вашу статью про гонады морских ежей и хотела у вас уточнить…

– Нет!!! – заорали мы все хором, за исключением Ксении.

– Ксения! – не унималась тетя Света.

– Я сама тебе потом все расскажу про эти гонады! – воскликнула я.

– А ты откуда про них знаешь? – удивилась тетя Света.

– И я могу, – подал голос Вова. – Мы теперь все про них знаем.

Тетя Света для разнообразия замолчала.

– Открывайте решетку, – отдал приказ Ерепенников.

– Но… – попробовала возразить депутатская мать.

– Они никуда не сбегут, – сказал генерал и бросил гневный взгляд на нас.

Как мы и ожидали, решетка каким-то хитрым образом открывалась снаружи. Депутатская мать приказала всем отвернуться и вежливо попросила тетю Свету проследить за тем, чтобы на самом деле отвернулись – или она решетку не откроет и тетя Света не воссоединится со мной. Это возымело действие.

Первой в квартиру ворвалась тетя Света, сгребла меня в объятия, рыдала, целовала меня и рассказывала, что они с мамой пережили. От тети Светы меня спасло вежливое покашливание, раздавшееся рядом. Тетя Света от меня оторвалась, схватила генерала Ерепенникова за руку и представила:

– Это Николай Павлович. Он у нас в городе главный в милиции. А это моя единственная племянница Мариночка.

– Вы не представляете, как я рад, что мы вас нашли, Марина, – с чувством произнес Ерепенников.

– Представляю, – ответила я и посмотрела в глаза генералу.

Он усмехнулся в усы.

– Американский консул здесь? – раздался голос Ника Хауса. Я поняла, что он тоже мог бы командовать на плацу. – Почему вы не вызвали консула? Я – гражданин Америки… Так, домовой исчез!

Ник, на которого в эти минуты смотрели все собравшиеся и были направлены все телекамеры, вдруг развернулся и ринулся по коридору в направлении зала. Он так и держал бронзового божка в одной руке, а депутатский плакат в другой. Теперь он еще орал, что обязательно нужно найти домового, пока он не сбежал по дымоходу.

– Кто это? – спросил у меня Ерепенников. На меня также вопросительно смотрели двое его подчиненных. Двое юрких журналистов подсунули мне под нос микрофоны.

– Гражданин Америки Ник Хаус, козлиный психолог. Если у вас есть козлы, то когда они будут чем-то расстроены, нужно приглашать Ника.

– Который в специальном лагере улучшал качество спермы, – добавил Кирилл Петрович. – Хотя надо было бы качество мозгов.

Генерал хмыкнул в усы.

– Тогда понятно, – сказал один из его подчиненных. Из зала доносились вопли Ника, считавшего, что домового обязательно нужно сдать в руки милиции.

– Я думаю, мы обойдемся без домового, – сказал генерал Ерепенников. – Марина, вы можете вкратце объяснить, что здесь произошло?

Я предложила отправиться в кухню, где мы сможем все разместиться. Туда проследовали генерал, двое его подчиненных, тетя Света и Агриппина Аристарховна с Иваном Васильевичем. Решетка больше не закрывала окно. Ксения давала интервью журналистам. Депутатская мать с воплями носилась по квартире. Больше всего ее возмутили плакаты, где на пририсованных рогах значились мужские имена и даты. Но труп сына она еще не видела. Сотрудники органов тем временем разбрелись по квартире. Как я понимала, «экскурсию» для них проводили Вова с Геной. Ник Хаус продолжал что-то орать из зала. Где был Лассе и куда подевался Кирилл Петрович, я не знала. Шедевр так и не появился.

После рассказа о наших приключениях, в котором приняли участие историк и балерина, на кухне надолго воцарилось молчание. Потом к нам заглянул еще один подчиненный Ерепенникова.

– Ну? – посмотрел на него генерал.

– Два трупа в зале, один в кабинете, четыре в кладовке…

– Почему четыре? – перебила я. – Три должно быть.

Иван Васильевич кивнул.

– Да, три, – подтвердила Агриппина Аристарховна.

– Этот мужик из Новосибирска, Лялька и финн, – сказал Иван Васильевич. – Трое.

– Трое, – повторила балерина. – А вы мумии нашли?

– Какие мумии? – У сотрудника, заглянувшего в кухню, вытянулось лицо.

Мы объяснили, где их искать.

– А кого еще-то могли убить? – посмотрел на меня Иван Васильевич. – Молодой человек, кто в кладовке-то?

– Три мужских трупа. Один женский. Вы можете их опознать?

Иван Васильевич встал.

– Женщины, оставайтесь здесь. Мы сами, – сказал историк.

– Как ты все это выдержала, Мариночка? – покачала головой тетя Света.

– Я счастлива, что жива, – ответила я чистую правду. – Мне стало по-настоящему плохо только при виде мумии в стенке. Да вообще-то на остальных я особо и не смотрела. Пожалуй, видела только депутата и актрису. Кстати, а это на самом деле депутат? – посмотрела я на Ерепенникова. – А то мы тут не могли определиться.

– Сейчас опознание проведут – мать же его здесь.

Это оказался депутат, и когда мы с тетей Светой чуть позже покидали квартиру, его мать рыдала над трупом.

Потом вернулся Иван Васильевич с сотрудником органов, правда, Вова с Геной уже опознали четвертого. Это оказался моряк Ипполит.

– А мумия-то тогда откуда взялась? – воскликнула я.

– А вторая, в белых одеждах? – напомнила Агриппина Аристарховна.

– Будем разбираться, – заявил генерал Ерепенников.

* * *

Генерал выделил нам с тетей Светой машину с указанием доставить до дома и проводить до квартиры. Видимо, хотел убедиться, что сегодня больше тетю Свету не увидит. На завтра меня пригласили в прокуратуру давать официальные показания.

– Мне тоже подъехать? – уточнила тетя Света.

– Нет, не нужно. Марина сама справится. Правда, Марина?

Я кивнула и тут вспомнила, что у меня нет SIM-карты. Я попросила у кого-то из милиционеров разрешения позвонить в компанию сотовой связи, чтобы заблокировать карту, если на ней, конечно, еще остались деньги.

– Остались все. И она давно заблокирована, – сообщил Ерепенников. – Завтра с утра можете заехать в офис компании, и вам ее восстановят. Я лично им позвоню, – генерал бросил взгляд украдкой на тетю Свету.

Перед выходом из квартиры мы столкнулись с Вовой и Геной, которые курили в коридоре вместе с двумя представителями органов. Вова в своем стиле размахивал руками и бурно расписывал свои переживания.

– Тетя Света, я ребятам обещала твои пироги. Они – мастера на все руки. Я знаю, как ты любишь мужчин с руками, – я подмигнула Вове.

– Если что починить – звоните нам. В нашей фирме всем Мариночкиным родственникам гарантирована большая скидка. Ой, Марин, телефон оставь, – сказал Вова.

Я быстро нацарапала ему на бумажке свои телефоны, а он назвал номер «диспетчера» и свой мобильный. Потом Вова мне многозначительно подмигнул, показывая глазами на лестницу. Этого никто, кроме меня, не видел – мы через секунду лобызались на прощание, – но я не поняла, что он имел в виду. Может, пойму, выйдя на лестницу? Затем мы лобызались с Геной и наконец квартиру покинули.

На площадке мне первыми бросились в глаза два белых контура, которыми, как я знала по фильмам и книгам, обводят места, где лежали трупы.

– А это что? – спросила я у двух дежуривших на лестничной площадке милиционеров в форме.

– Вы не в курсе? – спросил один.

– И здесь кого-то убили?!

Милиционер кивнул.

– Боже! – воскликнула я.

– Николай Павлович сказал, что это два каких-то типа с богатым криминальным прошлым, – затрещала тетя Света. – Я видела, как их выносили. Руки в татуировках, бр-р-р…

Я поняла, что мы этого не видели, потому что труповозка явно стояла у самого подъезда, и процесс загрузки остался вне поля нашего зрения из-за решеток на окнах. И я также поняла, что означал поданный Вовой знак. По всей вероятности, это были те, кто пришел нас спасать по сигналу Вовиной сестры. Но их-то кто убил? Организаторы «шоу», чтобы не помешали?!

– В ноль-два позвонили соседи, рано вернувшиеся с дачи, – сообщил один из милиционеров. – Иначе вас бы, наверное, еще долго не вызволили.

– То есть они давно здесь лежали? – обалдело спросила я.

– Патологоанатом определил время смерти между часом и тремя ночи. Судя по арсеналу, они собирались забраться в квартиру депутата.

– Как жаль, что их убили, – вздохнула я.

Оба милиционера хмыкнули.

– Пойдем, Мариночка, – потянула меня тетя Света. – Шоферу же потом еще Николая Павловича забирать.

Однако сразу добраться до генеральской машины нам не удалось. Мне пришлось ответить на многочисленные вопросы журналистов. Помня об обещании Ксении устроить меня в рекламу, я старалась выгодно демонстрировать свои волосы. Ксению увезли какие-то приятели. Ивана Васильевича с Агриппиной Аристарховной тоже обещали доставить до дома балерины на машине, благо он находился не очень далеко.

Как раз когда мы отъезжали, к дому подъехала машина с дипломатическими номерами. Значит, прибыл консул – или кто-то из консульства. Ник достанет кого угодно.

Лассе я больше не видела.

Я не сомневалась, что по крайней мере с русскими участниками событий еще встречусь неоднократно. Возможно, мне не будет покоя от Ника, но я напущу на него тетю Свету. Она устроит с Ником дискуссию об американском президенте и проводимой им политике. А если тетя Света начинает говорить о политике, то у нормального человека возникает желание взять веревку и повеситься. Хотя Ник-то – козлиный психолог…

Однако на самом деле мне хотелось видеть Лассе… А я ведь даже не знаю адрес его съемной квартиры. Где-то на юго-западе… Это же огромный район. Правда, он называл свой любимый пивбар, но не пойду же я туда пить пиво? И я знаю фирму, где он клеит наклейки. Нет, гордость не позволит мне его там спрашивать.

Если он захочет, он найдет меня сам. В особенности если я буду сниматься в рекламе. Я должна сниматься. Хотя бы для того, чтобы напомнить Лассе о себе.

А если он не смотрит телевизор?

По дороге тетя Света болтала с шофером Николая Павловича, на которого, видимо, произвела неизгладимое впечатление. Я молчала, погрузившись в размышления. Во-первых, как я уже говорила, о Лассе. Во-вторых, я думала про трупы на площадке. Почему этих людей убили? Чтобы не добрались до нас? Чтобы не вызволили нас? И чтобы над нами продолжался этот странный, жестокий эксперимент?

Но в чем он заключался?

И почему трупы не убрали с лестничной площадки, если не хотели, чтобы нас из квартиры вызволили? Ведь они должны были вскоре привлечь внимание. Например, уборщицы. Она не могла не появиться на лестнице. Это же не моя родная панельная девятиэтажка, на жильцов которой всем плевать, а дом, в котором депутат проживает.

Мне нужно будет обязательно созвониться с Вовой и расспросить его. Ерепенникову я, конечно, сказала, что Вова с Геной из аварийки.

Наконец мы с тетей Светой прибыли в нашу с мамой квартиру. Мама примчалась с дачи, и мы немного поревели в объятиях друг друга. Тетя Света отправилась разогревать ужин.

– Кстати, мужику твоему и его новой бабе я морды набила, – сообщила тетя Света. – Но они претензий не имеют.

Я попросила рассказать, как она меня искала. Мама только всхлипывала. Я ее очень люблю, но уверена: она не смогла бы так быстро до меня добраться, да еще и задействовать милицейского генерала.

Тетя Света стала мне звонить еще в пятницу вечером, чтобы уточнить, когда я собираюсь на дачу в субботу. Отвечал автомат. Мама сказала тете Свете, что я явно у любимого, а телефон выключила. Но утром я не ответила и не приехала. Тетя Света отправилась в город. Мама нехотя сказала ей, где записан адрес моего милого друга.

Тетя Света наведалась туда, разобралась с ситуацией, по ее словам, «провела воспитательную работу с этим негодяем и его новой бабой», объяснив моему бывшему, как правильно расставаться с женщинами, рассказала про семерых своих мужей и семнадцать любовников и про то, как они с ней расставались. Он внял. Я не уверена, связался бы он со мной, если бы раньше познакомился с тетей Светой. Я стараюсь не знакомить с ней кавалеров. Правда, для их отпугивания и расставания она подходит прекрасно.

После моего бывшего милого тетя Света отправилась в милицию. Там не хотели принимать заявление. Субботний вечер и ночь тетя Света терзала всех своих бывших мужей и любовников. Один сообщил ей адрес дачи генерала Ерепенникова, на которой бывал и распивал с генералом крепкие спиртные напитки. Также бывший любовник сообщил тете Свете, что генерал Ерепенников недавно овдовел. Не знаю уж, почему он хотел сделать генералу гадость – может, тот ему когда-то мало налил или больше не приглашает в гости?

Тетя Света позвонила маме на дачу, велела ехать в город первой электричкой, чтобы сидеть на телефоне, а сама на машине, оставшейся от одного из мужей, поехала на дачу к генералу.

Что генерал делал в воскресенье утром на даче? Правильно, маялся после вчерашнего вместе с сыном-капитаном, сбежавшим на дачу к отцу от жены и орущего младенца.

Тетя Света быстро оценила ситуацию и взяла в свои руки приведение страдающих после вчерашнего мужиков в чувство. Это она умела прекрасно. Опыт был огромный, а рецепты опробованы на разных организмах.

Вскоре и генерал, и сын были как огурчики. Потом тетя Света быстро организовала «здоровую пищу» и за столом обрисовала сложившуюся ситуацию. Тетя Света считала, что я попала в руки какого-то маньяка, в машину которого села по глупости.

Генерал Ерепенников с сыном быстро поняли, что им лучше отправиться на место службы и приступить к поискам маньяка немедленно. Тетя Света загрузила обоих в свою машину и по пути завезла в наше районное отделение милиции. После сановного визита к моим поискам приступили до завершения положенных трех дней.

В Управлении собралась оперативная группа, созванная генералом, потому что маньяк – это серьезно. За три дня он неизвестно что может сделать с молодой женщиной. Тетя Света с сожалением признала, что я не в нее пошла, а больше похожа на своих мать с отцом, в особенности отца, который успел засветиться в ее мужьях. Тетя Света пояснила оперативной группе, что если бы она сама попала в руки маньяка, то он бы быстро оставил свое ремесло. Думаю, что оперативная группа с ней согласилась.

Пока оперативная группа поднимала дела по известным маньякам и опрашивала граждан в районе моего предполагаемого исчезновения, а также снимала показания с побитых тетей Светой моего бывшего милого друга с его теперь уже бывшей девушкой, тетя Света знакомилась с генералом Ерепенниковым. Он рассказывал ей о своих болезнях, а тетя Света говорила, как ему в каком случае нужно питаться.

А потом тете Свете на мобильный позвонил известный журналист Александр Паскудников. Тетя Света быстро разобралась с ситуацией, передала трубку генералу Ерепенникову, и вся оперативная группа, созданная для поисков меня, во главе с Николаем Павловичем и тетей Светой отправилась к депутатскому дому.

Там они встретили своих многочисленных коллег, которые сообщили про трупы двух известных квартирных воров, найденные перед депутатской дверью.

Но тетю Свету, генерала Ерепенникова и, пожалуй, всю оперативную группу эти воры совершенно не интересовали. Для них было главным, что жива я. Сотрудники органов явно радовались в душе, что вскоре навсегда расстанутся с тетей Светой.

Маме и тете я рассказала о случившемся в гораздо больших подробностях, чем генералу на кухне. Правда, детали общения с Лассе опустила. Не нужно расстраивать маму и побуждать тетю Свету на новые подвиги. Она давно хочет выдать меня замуж за иностранца из Европы, чему я активно сопротивляюсь.

На этот раз у нее, слава богу, такого желания не возникло.

– Американец – полный придурок, – сообщила она моей маме. – А финский алкоголик нам тем более не нужен. Он вообще ни слова не сказал, пока я находилась в квартире. А вот молодой человек из аварийки мне очень понравился. Обязательно пригласим его на пироги. И дымоход нам на даче давно пора почистить. Этот молодой человек найдет вашего Шедевра?

– Он не чистит дымоходы, – сказала я.

– У нас почистит, – уверенно заявила тетя Света. – За то, что вы его не заложили.

В эту минуту зазвонил телефон. Я сняла трубку.

На другом конце провода откашлялись и попросили Марину.

– Это я, – голос мне показался знакомым, только телефон иногда искажает то, к чему привыкнешь в жизни. – Иван Васильевич.

– Что случилось? – мгновенно воскликнула я. Тетя Света тут же оказалась рядом.

– Агриппину Аристарховну обокрали.

Как я поняла из объяснений историка, они еще на какое-то время задержались в депутатской квартире, поскольку от них, как от нас с тетей Светой, избавиться не спешили. Старики еще раз дали показания, уже по отдельности, потом молодые люди из органов повезли их к дому бывшей балерины.

Агриппине Аристарховне в машине стало нехорошо, и Иван Васильевич вместе с одним молодым человеком повели ее на третий этаж. Второй молодой человек остался в машине. Агриппина Аристарховна вручила молодому человеку ключи, но тот мгновенно понял, что дверь не заперта, а просто захлопнута. Он вошел в дом вместе со стариками.

Агриппина Аристарховна лишилась сознания. В квартире все было вверх дном. Не побили только зеркала в танцевальном зале, но пол вскрыли, кажется, отодрав каждую паркетину. В двух маленьких комнатах вдобавок выкинули все из шкафов и перевернули. В кухне царил тот же хаос.

Молодой человек вызвал следственную бригаду, и на место также прибыл генерал Ерепенников, находившийся неподалеку. Агриппине Аристарховне и Ивану Васильевичу порекомендовали сегодня ночевать в другом месте.

– Здесь оставаться совершенно невозможно. И Гриппу нужно отсюда вывезти. Как ты понимаешь, Марина, мне ее везти некуда, – Иван Васильевич грустно усмехнулся.

– Приезжайте, Иван Васильевич. Адрес есть где записать?

– Пишу.

– Может, за вами приехать? Тети-Светина машина стоит у нас под окном. У меня есть права.

– Куда ты поедешь? – закричала над ухом тетя Света. – Я сама съезжу.

– Нас молодые люди подвезут, – сказал Иван Васильевич, явно слышавший вопль тети Светы. – Марина, главное – разместить Гриппу. Я могу…

– И думать не смейте, Иван Васильевич! Разместим вас обоих. А потом я вам помогу порядок в квартире навести. Я в отпуске.

«И лучше буду заниматься этим, чем пребывать на даче с тетей Светой», – добавила я про себя.

Мама тут же засуетилась, чтобы приготовить гостям постель. Мы решили, что они вдвоем лягут на раскладной диван, где спит мама, который они еще когда-то делили с отцом. Мы с мамой ляжем на мой, а тете Свете придется размещаться на раскладушке.

– Нет уж. Я домой поеду, – объявила родственница и, к нашему великому счастью, вскоре отбыла. Перед отъездом наказала нам ей завтра до часу дня не звонить. Она будет отсыпаться после двух таких напряженных дней. Однако вечером тетя Света велела мне отзвониться и рассказать, как меня приняли в прокуратуре. Также она сообщила, к кому обращаться в случае невежливого обращения – один из ее бывших любовников занимал теперь большой пост в Москве. Слава богу, сегодня она не успела до него добраться. Но он был на очереди.

* * *

Агриппина Аристарховна выглядела откровенно плохо. Мама выгребла запасы своих таблеток, потом мы напоили пожилую женщину травяным чаем и уложили. Иван Васильевич отправился вместе с нами на кухню.

– Ремонт я сам сделаю, – сказал он. – Как раз будет чем заняться. Но сам факт…

– Я помогу все разобрать и разложить по местам, – повторила я свое предложение. – Хоть завтра вечером. А она смогла определить, что украли?

– Ничего! В том-то и дело! Все же продано. У нее из прошлого осталась пара колец – они были у нее на пальцах, кулон на цепочке – тоже на ней, серьги. В квартире были еще одни серьги и брошь. Они на месте.

– А статуэтки, какие-то призы? – спросила моя мама.

– Вроде все там. По крайней мере, в осколках. Нас с Гриппой спрашивали, не исчезали ли у нас ключи, пока мы находились в депутатской квартире. У меня, как вы понимаете, их давно нет, а Гриппа ничего сказать не могла. Сумочка все время лежала в детской.

– Забрать их могли только ночью, когда нас всех парализовало… Хотя нет, я же все видела и слышала! Значит, только когда все спали. Признаю: спала я очень крепко. Я не услышала бы, если бы кто-то вошел в комнату.

– И в предыдущую ночь, с пятницы на субботу, когда вас всех в ту квартиру доставили, – напомнила мама.

– Но неужели нас всех собрали в депутатской квартире, чтобы обокрасть?!

– Марина, надо завтра замки поменять, – с самым серьезным видом сказал Иван Васильевич. – Купи прямо с утра. Я врежу. Инструмент у вас есть?

– У соседей найдется. Но если бы хотели обокрасть меня, то здесь бы уже побывали. Мама, ты когда приехала?

– Сегодня с утра. Времени было достаточно. Но что у нас брать?

– Может, просто совпадение? – посмотрела я на Ивана Васильевича. – Или за квартирой Агриппины Аристарховны следили. Увидели, что не пришла домой, и влезли.

– Дверь открывали не отмычкой, а «родным» ключом. Так милиция сказала.

– А еще где-нибудь у нее не могли снять слепок с ключа? Раньше?

Иван Васильевич пожал плечами. Я ничего не понимала. Ну не верила я, что Агриппину Аристарховну изолировали, чтобы влезть в ее квартиру. Слишком много усилий. Нехорошо так думать, но ее ведь можно одним пальцем перешибить. Если бы воры захотели, они бы забрались к ней в ее присутствии. И все бы забрали. Нет, просто совпадение.

Телефон зазвонил опять.

Это оказалась Ксения Болконская, которую за время отсутствия тоже ограбили. Она спрашивала, не могу ли я сегодня переночевать у нее, желательно вместе с тетей Светой.

Я пообещала приехать, правда, одна.

В результате мама осталась в квартире с Иваном Васильевичем и Агриппиной Аристарховной. К двери они приставили пару стульев. Если воры полезут – раздастся грохот. Но с другой стороны, если бы у нас хотели побывать, то уже побывали бы.

С Иваном Васильевичем мы распрощались до одиннадцати утра завтрашнего дня. На это время нас всех пригласили в прокуратуру.

* * *

Когда я поднялась на этаж, то первым делом увидела человека, устанавливающего новые замки. С возможностями и связями Ксении мастера можно найти и вечером в воскресенье.

В квартире царил хаос. Полы, правда, не вскрывали. Но тут воры нашли все, что хотели, и без вскрытия полов.

У Ксении украли все драгоценности, хранившиеся дома. По приблизительным подсчетам, на сумму около восьмисот тысяч долларов.

– Почему ты не держала их в банке? – воскликнула я.

– Я их регулярно ношу. То есть носила. И это очень кстати. Завтра буду рыться по журналам, просмотрю старые кассеты с записями передач и с тусовок. Это должно хоть как-то помочь органам. И мои знакомые журналисты подключатся. Фотографии моих драгоценностей поместят в газетах, что-то покажут по телевизору, все запустим в Интернет. Ворам будет это сложно продать.

– Ты уверена?..

– Так появляется хоть какой-то шанс что-то вернуть – и выйти на этих негодяев. Паскудников обещал по своим каналам поспрашивать.

Ксения схватилась за голову и зарыдала. Я обняла ее и стала гладить по спине. Вот уж не ожидала, что буду утешать Болконскую! Но сейчас мне было ее по-настоящему жаль. Она так искренне страдала! Ведь она любит эти побрякушки, и их потеря для нее, возможно, трагична, как для другого – потеря близкого человека.

Отсек с квартирами, принадлежащими семье Ксении, и сами квартиры, как и в случае Агриппины Аристарховны, открывали «родными» ключами. Ничего не переворачивали только в квартире у мамы, все иконы остались на месте, хотя там имелись и старинные. Более того, воры не нашли папин сейф, в котором хранились деньги и документы.

– Почему ты не держала там драгоценности? Хотя бы часть?!

Ксения пожала плечами. Задним умом мы все сильны.

Папина треть пострадала слабо. Порылись в шкатулке с запонками, но Ксения не могла точно сказать, пропали какие-то или нет. Сам папа не был охоч до драгоценностей. У него имелась пара булавок для галстука с бриллиантами, которые хранились в сейфе, сам он постоянно носил большой крест и перстень.

То есть однозначно покушались на драгоценности Ксении.

– Там было что-то на самом деле дорогое? – спросила я. – Я понимаю, что тебе все жалко. Ты все любила. Но, может, охотились за чем-то конкретным? Какой-то авторской вещью? Фаберже или кто-то чуть менее известный?

Ксения кивнула и рассказала, как к ней попал исключительно дорогой комплект, который вроде бы Николай Второй заказывал для Матильды Кшесинской. Потом у них произошла размолвка, и он разрешил мастеру продать комплект другому покупателю, которому он очень понравился. Это был богатый купец, который хотел сделать подарок молодой жене.

В период «марафона» по сбору средств на восстановление Петербурга фондом «Возрождение» молодая жена была уже древней старухой и доживала последние дни. Она попросила сиделку пригласить к ней руководителя фонда, чтобы, как она выразилась, «посмотреть ему в глаза».

– И твой отец поехал?

– Да. Его люди провели расследование – кто такая эта столетняя старуха. Да ей даже было больше ста лет… Она задала отцу массу вопросов. Хотя она давно не вставала с постели, голова у нее оставалась светлой. Но мой отец кому угодно мозги запудрит. Если бы ты его когда-нибудь слышала…

– Я слышала.

– Ах да, конечно. Так вот, старуха рассказала про родственников, которым не желала оставлять подарок своего давно умершего мужа. Она хотела, чтобы украшения пошли на восстановление Петербурга.

Ксения замолчала. Мне и так было все ясно.

– И она еще сказала, что если отец не пустит его на благие цели, то все равно его потеряет… И она заставит его страдать с того света…

Ксения закрыла лицо руками.

– Отец сказал, чтобы я пореже в нем появлялась. Только на закрытых вечеринках, среди проверенных людей. Ни в коем случае не на публике. Я в нем ни разу не фотографировалась! На тех закрытых вечеринках вообще не принято фотографировать. И дамы там появляются в таком… – она закатила глаза. – Никто, в общем-то, особого внимания на тот комплект и не обращал. У других были не хуже. И тоже явно с долгой историей. Последний раз я надевала его года полтора назад.

– Ты можешь составить список тех, кто бывал на тех вечеринках?

– Для милиции? Ты в своем уме? С ними лучше не связываться. Если я назову их имена, мне самой не поздоровится. Да и милиция их в любом случае не сможет допросить. Но я уверена – это не они. Они не стали бы опускаться до подобного, – Ксения обвела рукой разгромленную квартиру. – Это кто-то более мелкий. Возможно, он даже не знает истинной ценности того комплекта.

– Ты назвала сумму восемьсот тысяч долларов. Она включает этот комплект?

– Нет. Я про него вообще не говорила милиции. Папа велел не упоминать. Я ему позвонила. Но он приедет только завтра утром.

Если бы я умела свистеть, присвистнула бы. Восемьсот тысяч долларов без комплекта! И он, вероятно, еще столько же, если не больше. Затраты на размещение нас в проклятой квартире были значительно меньше, а питались мы за счет депутата. Но опять же я-то тут при чем? И бомж Иван Васильевич? И финский алкоголик Лассе?

– Кто-то еще знал, что этот комплект у тебя? – спросила я. Мистика мистикой, но мне казалось, что окружающими нас таинственными силами кто-то умело руководит.

– Нет. Даже мама, но в любом случае ее драгоценности уже давно не интересуют. Ее богомолки его на мне не видели. Вообще-то многие знали, что у меня масса драгоценностей… – задумчиво произнесла Ксения. – Как я тебе уже сказала, я постоянно появлялась то в одних, то в других. Наверное, в самом деле просто брали все оптом.

– Но у Агриппины Аристарховны раньше тоже были старинные драгоценности, – напомнила я. – Она почти все продала. Но этого могли и не знать те, кто за ними приходил. Надо завтра поговорить с ней.

– Хорошо, пусть к Агриппине и ко мне приходили за драгоценностями, – согласилась Ксения. – Но у тебя-то, как ты сама говоришь, брать нечего? И у тебя воры не были.

– В нашей семье точно нет ничего подобного, – уверенно заявила я.

Ксения о чем-то глубоко задумалась.

– Ты все-таки попала в верещагинскую квартиру случайно, – сказала она. – Ты могла сесть в любую машину. Никто не знал, что ты выйдешь именно в этот момент. Ты вполне могла… еще прогуляться, или я не знаю что.

– Идти топиться, например, – хмыкнула я. Теперь встреча с милым другом казалась мне такой далекой…

– Вот именно. Марина, тебя привезли для комплекта.

– Для какого еще комплекта? Что ты несешь?! – взорвалась я. – А Ивана Васильевича зачем в таком случае туда доставили? С томом сочинений Маркса и Энгельса! У него где драгоценности? В подвале, где он жил? Или он на чердаке жил? Я не помню. Но все эти подвалы и чердаки в центре города давно обследовали «черные» археологи. Если там и было что-то, то давно сплыло!

– Его, например, могли взять, чтобы запутать следствие. И тебя тоже. У нас у всех нет ничего общего. Знаешь, наверное, что лист проще всего спрятать в лесу? Вот и тут тоже…

– А Верещагина с любовницей зачем убили? Тоже чтобы запутать следствие?

– Папа считает, что за дело. Депутат куда-то не туда полез. Папа завтра приедет и все объяснит. В общем, он не очень удивился.

– А чем Верещагин занимался, кроме депутатства?

– Торговлей лесом. Фирму возглавляет его двоюродный брат. А он сам, как депутат, способствовал заключению сделок и быстрому прохождению товара и денег. И захотел слишком многого. Его предупредили. Он не понял. Но мне лично совершенно непонятно, какое мы все имеем отношение к Верещагину. Даже если убийцы хотели запутать следствие, то почему выбрали нас?

То есть мы опять вернулись ко все тому же вопросу.

«А если кто-то из находившихся в квартире на самом деле не спал?» – вдруг подумала я и поделилась сомнениями с Ксенией.

– В каком смысле не спал? – в первый момент не поняла она.

– Когда появились Вова с Геной.

– А они сами не могли?..

– Не думаю. И зачем им убивать депутата Верещагина и его любовницу? Какое отношение они имеют к торговле лесом?

– Лес… Финляндия… – вдруг медленно произнесла Ксения, а потом, хохотнув, вспомнила, как недавно читала в одной газете, что мы – по нашим официальным данным – поставляем в Финляндию в два раза меньше леса, чем они – по их официальным данным – от нас получают.

– Лассе?..

– А почему бы и нет? Ты подумай хорошенько, Марина. Он похож на алкаша?

– Я не знакома ни с какими финскими алкоголиками.

– Но с нашими-то знакома?

Я молча закатила глаза.

– Лассе похож на тех алкоголиков, которых ты знаешь? – не унималась Ксения.

– Не очень, – признала я и воскликнула: – А ведь он должен был после утренней опохмелки плавно перейти в запой! Ну или, по крайней мере, к вечеру убраться до невменяемого состояния. Я вспомнила: я еще в советские времена видела пьяных финнов в центре Питера. Они ходили, как на автопилоте. Мне их мама показывала в воспитательных целях, а когда тетя Света начинала убеждать меня в плюсах выхода замуж за иностранца, мама всегда приводила в пример финнов. Зачем финский алкоголик, когда и наших более чем достаточно. Мне, признаться, никогда не хотелось замуж за иностранца как раз потому, что мне в детстве часто показывали на пьяных финнов. Как поедем с мамой в центр города, так они там толпами ходят… Правда, должна признать: если от наших всегда разит только перегаром, у финнов он смешивается с хорошим одеколоном. Иногда одеколон даже перебивает запах перегара.

«И как приятно пахло от Лассе!» – вспомнила я, только не стала говорить этого вслух.

Ксения рассмеялась, мы внимательно посмотрели друг на друга.

– Не похож, – дружно признали мы.

– Но морда с утра у него была помятая, – вспомнила я. – В субботу с утра, когда мы все только проснулись.

– Допускаю, что он в пятницу мог выпить. Например, он пристрелил Верещагина с бабой, ну и выпил после сделанной работы. Но к вечеру субботы он не напился! Да он вообще практически не принимал на грудь! Вспомни, Марина! Как какие-то возлияния совместные у наших начинались, Лассе куда-то отправлялся.

– Например, с тобой сидел. Ну тогда, когда тебя на кровать проводил.

– Вот именно. А наши все в это время пили. Ты можешь себе представить, чтобы алкаш…

Я усмехнулась.

– И виды он имел на тебя. По крайней мере на период пребывания в квартире. Алкаш выбрал бы водку, – уверенно заявила Ксения.

Мы опять внимательно посмотрели друг на друга.

– Хорошо, пусть Лассе убил Верещагина и заодно его любовницу. Предположим из-за каких-то «лесных» дел. Но каким образом он нас всех собрал в той квартире? – спросила я. – Я точно садилась в машину не к нему, и точно не к финну. Тот мужик чисто говорил по-русски. А у Лассе на самом деле акцент. Он не коверкал речь. Русский у него не родной. Хотя, отдать должное, он его прекрасно знает.

– Может, сообщники? – неуверенно предположила Ксения.

– Зачем?

Она пожала плечами.

– И зачем киллеру оставаться в квартире с жертвами?

– Может, он хотел поискать какие-то документы? Ведь дыру-то мы нашли! – ответила Ксения.

– И нас всех собрали в квартире, чтобы мы организовали поиски? Бред. Если бы поиски нужно было организовать, это сделали бы и без нашего участия. Стены там толстенные. Соседи ничего не услышали бы. И не услышали, как мы двигали мебель. А вся эта мистика? Ксения, для всех этих «штучек» требовалось провести большую подготовительную работу. И работал не один человек. Скорее – целая бригада. Зачем?

Мы опять посмотрели друг на друга.

Тут раздался звонок в дверь.

Мы обе аж подпрыгнули и в ужасе посмотрели друг на друга.

– Ты кого-нибудь ждешь? – прошептала я.

– Ой, так ведь там же мастер работает! – вспомнила Ксения и улыбнулась. – Замки меняет. Он, наверное, не захотел заходить без предупреждения…

Я молчала.

Ксения тоже замолчала, напряглась, быстро огляделась вокруг, схватила тяжелую бронзовую статуэтку, я подхватила еще одну, и мы направились к двери.

На пороге стояла моя мама в очень возбужденном состоянии. Мастер трудился у двери однокомнатной квартиры.

– Я сказал, чтобы лучше позвонили, – обернулся мастер и вернулся к делу.

– Мама? – обалдело произнесла я.

– Вы почему трубку не берете? – вместо ответа спросила она.

– Я телефон отключила, – ответила Ксения. – А то все знакомые как с цепи сорвались. Следующие несколько дней спокойной жизни у меня не будет.

– Слава богу, – облегченно вздохнула мама, проходя в разгромленную квартиру Ксении. – Ну ничего себе! – воскликнула она. – Это кто ж так?..

– Я тоже хотела бы это знать, – ответила Ксения. – Чаю выпьете? Может, останетесь?

– Нет, поеду. Там Иван Васильевич волнуется. Мы решили, что лучше мне съездить, а он с Агриппиной Аристарховной побудет.

– А что вы вдруг стали звонить? – уточнила я. – Я же тебе отзвонилась, что доехала.

– Нам стали обрывать телефон, – сообщила мама. – Твои ученики. Родители учеников. Директриса. Сюжет уже прошел по каким-то каналам. Там вы двое, девочки, и Ник Хаус.

Мама взглянула на часы.

– Ксения, у тебя телевизор работает? Сейчас как раз очередной выпуск должен быть.

– Не знаю, – ответила Ксения. – Я не включала.

Но телевизор работал. С ним явно не проводили никаких манипуляций, как в квартире депутата.

Сообщение о нашем вызволении заняло почти весь выпуск. Какие новости в воскресенье? А тут такое…

На самом деле показывали Ксению, меня и бегающего по квартире Ника с бронзовым божком. Мы с Ксенией счастливо улыбались в телекамеры и выгодно демонстрировали свои внешние данные, Ник требовал то американского консула, то домового. Камера лишь мазнула по Вове с Геной в рабочих комбинезонах, показала, как Иван Васильевич помогает спуститься по лестнице Агриппине Аристарховне. Лассе с Кириллом Петровичем ни разу не мелькнули в кадре. Шедевр, как мы знали, исчез раньше, но это было понятно и объяснимо. Труп депутата не демонстрировали. Чтобы люди поняли, о ком идет речь, показали плакаты с рогами.

Мы переглянулись с Ксенией, потом поделились нашими сомнениями с моей мамой. Пусть со стороны взглянет на ситуацию.

– Нужно подумать, кому выгодно.

– Что именно? – уточнила Ксения. – Убийство депутата выгодно тем, кто торгует лесом. Актрису явно убили заодно. Оказалась не в том месте не в то время.

– А не может такого быть, что убийство депутата с любовницей и ваше заточение никак не связаны друг с другом? – высказала предположение мама. – Ваши знакомые… воры пришли туда, потому что в квартире никого не должно было быть. Я правильно поняла?

Я кивнула. Именно это говорил Вова. И Шедевр поэтому сквозь дымоход полез. Депутат с любовницей должны были находиться в каком-то загородном особняке, где их ждали в гости. Жена депутата с ребенком находится на заграничном курорте. То есть квартира должна была быть свободна.

Но депутат не успел уехать. А механизм был уже запущен. Квартира подготовлена.

Значит, нас собрали там по воле депутата? Это он проводил над нами этот эксперимент? И его сообщники решили довести его до конца.

– Навряд ли все, что с нами делали, можно было организовать без ведома хозяина, – заявила Ксения. – Ведь всех доставляли по очереди. Ну пусть по парам. А решетки не закрывались! Или те, кто это делал, знали, как их открыть. Значит, с ведома депутата.

– Опять возвращаемся к Лассе, – вздохнула я. Мне было неприятно думать, что он меня использовал, а я, как дура… А ведь он мне понравился…

– Значит, Лассе – сообщник депутата, – сделала вывод Ксения. – Он никакой не безработный финский алкоголик, а торговец лесом, партнер Верещагина.

– Или представитель конкурирующей фирмы, – сказала мама. – А убитый Юрки – партнер Верещагина.

Мы с Ксенией схватились за головы, которые пухли от версий.

– А ведь мы знаем фирму, в которой он клеит наклейки, – напомнила я Ксении. – Давай завтра после прокуратуры заедем туда. Адрес по «Желтым страницам» посмотрим или в Интернете. Компьютер у тебя в порядке?

Ноутбук оставался не тронут, Ксения быстро его включила, пошарила в Сети и нашла адрес фирмы, даже с планом. Она располагалась на одной из линий Васильевского острова.

– Мы скажем, что ищем Лассе, как товарища по несчастью, – продолжала я. – Не успели обменяться телефонами. А мы хотим все вместе собраться. Наверняка кто-то из фирмы смотрел сегодня телевизор. Пусть Лассе и не показывали, но мы-то с тобой чуть ли не во всех кадрах фигурируем!

– Я скажу, что хочу пригласить его в свою программу, – заявила Ксения.

– Про программу лучше не надо, – покачала головой я. – А если он по какой-то причине не хочет «засвечиваться»?

– Скажете, что хотите пригласить его на русские пироги, – подсказала мама. – На настоящую русскую кухню. Если он там в самом деле работает, вам дадут телефон. Или – в самом худшем случае – подтвердят, что он там все-таки работает. А это уже немало.

Мы с Ксенией кивнули и наметили на завтра план действий. С утра восстанавливаем SIM-карты, потом в прокуратуру, потом на Васильевский, потом в телецентр. Ксения будет искать кадры, где она снята в различных драгоценностях, а со мной снимут расширенное интервью. Она уже договорилась.

– А дача? – робко напомнила мама. – Ты же в отпуске, Мариночка. Тебе отдохнуть надо. А то почти месяц в Англии, теперь вот это все…

– Вы что, не хотите, чтобы ваша дочь денег заработала, да еще и прославилась? Вернее, она уже прославилась, так этот шанс нужно использовать! – закричала Ксения. – Что она не видела на вашей даче? А на огород тетю Свету выпустите. Она явно способна его лучше любого трактора вспахать. Марина, хватайся за шанс, который тебе дала жизнь! Ты фотогенична. Это поняли все журналисты. Значит, можешь сниматься в рекламе. Значит, тебя сейчас можно сделать телеведущей какой-то передачи.

– Но Марина же работает в школе…

– Значит, я уволюсь из школы, – сказала я. – Уж туда-то я всегда смогу вернуться.

– Вообще-то правильно, – вздохнула мама. – Используй шанс, которого не было у меня. Я своими не пользовалась.

Мама вздохнула. Я подсела к ней, обняла, сказала, что на дачу обязательно приеду, чтобы помочь на огороде. И вообще не нужно на нем так убиваться.

– Ксенечка, вы только не оставьте Мариночку, – всхлипнула мама. – Чтобы она не оказалась у разбитого корыта…

Ксения очень внимательно посмотрела на нас обеих.

– Во-первых, мне это выгодно. Мои знакомые рекламщики и телевизионщики будут мне обязаны. Во-вторых… – Ксения в задумчивости посмотрела в окно, прикусила нижнюю губу. Мы с мамой молчали. – Во-вторых, я позвонила тебе, Марина, потому что мне больше звонить было некому. Я сегодня это поняла.

– Но ты же сама говоришь, что тебе обрывали телефон, и поэтому ты его выключила!

– Стервятники обрывали. Охочие до сенсации журналюги. Им на меня плевать! На мои чувства плевать! А после того, как завтра пройдет сюжет о том, что у меня украли драгоценности, они все будут слюни пускать! Увидите: во всех газетах в красках распишут, как меня обокрали. Это будет смаковаться, как самое любимое лакомство! Я живу в мире змей, пираний и гарпий. Мы все улыбаемся друг другу, но друг друга ненавидим. Все всем завидуют – хоть чему-нибудь, и радуются провалу, промаху, неудаче других. Кого я могла к себе пригласить сегодня? Когда мне страшно здесь оставаться одной? А никого! Я была бы счастлива, если бы тут была мама со своими богомолками. Теперь я ее понимаю. Она ушла в религию, потому что не смогла больше жить в том мире, где живем мы с отцом. И этот мир мне до недавнего времени нравился… Блеск, тусовки, вечерние платья и драгоценности, роскошные курорты, но за всем этим – пустота. Друзей нет. Чувств нет. Кроме ненависти и зависти, конечно, – быстро добавила Ксения. – И еще тоски… Кругом фальшь, лицемерие.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Мы с мамой переглянулись. Я стала утешать уже Ксению.

– Мариночка, может, тогда не надо? – робко подала голос мама. – Не надо тебе сниматься? Живи, как жила раньше. Пусть беднее, пусть без блеска, но…

– Надо, – Ксения отвела руки от лица. – Я хочу хоть кому-нибудь помочь. Просто помочь. Может, потом зачтется, – она грустно усмехнулась. – Не беспокойтесь, – она посмотрела на мою маму. – В «тусовку» Марина не войдет. Она… не подходит. И я теперь считаю, что это – комплимент. Но она заработает денег. Она получит удовольствие. Это приятно, когда тебя узнают на улице. Приятно видеть свои фотографии в журналах, смотреть себя по телевизору. Используй свой шанс, Марина, а я помогу.

Мы обнялись, расцеловались, потом еще и поревели друг у друга на плече. Если бы неделю назад мне кто-то сказал, что мы будем вместе плакать с Ксенией Болконской у нее дома и я окажусь единственной, кто сможет ее утешить, я рассмеялась бы этому человеку в лицо. Мое отношение к Ксении сильно изменилось, и это произошло за последние несколько часов. Я никогда не могла предположить, что буду жалеть стервозную, наглую журналистку.

В дверь опять позвонили. Это мастер пришел сообщить, что смену замков закончил. Ксения получила все ключи, с ним расплатилась, потом вызвала маме такси и всучила ей деньги, хотя мама не хотела брать. Ксения заявила, что сама за руль сесть не в состоянии, нам с ней нужно выспаться, и вообще она счастлива, что с нами познакомилась, и оплата такси для нее – не деньги.

Мама уехала, а после того, как нам отзвонилась (мы включили телефон на время), мы с Ксенией отправились спать.

День третий. Понедельник

В офисе компании сотовой связи сотрудники кидали на меня странные взгляды. Меня явно узнавали. Я задумалась, приятно мне это или нет. Непривычно, решила я. Но меня уже узнают. Посмотрим, что будет дальше.

Пока я восстанавливала SIM-карту, Ксения оставалась в машине. Она карту получила раньше – мы пользуемся услугами разных операторов. Тогда в машине сидела я. Теперь Ксения сказала, что ей нужно сделать множество звонков, а я и сама справлюсь. Представляю, как на нас бы смотрели, если бы мы появились вместе.

Потом мы поехали в прокуратуру. По пути нас тормознули гаишники, но тоже сразу же узнали, денег не взяли, поинтересовались, как мы себя чувствуем. Ксения как раз попросила подсказать, как нам лучше сквозь пробки пробраться к прокуратуре. Нас проводили туда на машине с мигалкой.

– Вот видишь, что дает известность, – заметила Ксения, следуя за милицейской машиной. – И это ты только один раз в кадр попала. Так что наши приключения пошли нам с тобой только на пользу.

«Нужно подумать, кому выгодно», – сказала моя мама.

Нам с Ксенией. Но не мы же все это организовывали! Я вообще не знала лично никого из тех, кто оказался в квартире Верещагина.

А если этой славой воспользуется кто-то еще?

А если… Ксения?

Я решила пока об этом не думать и подождать развития событий.

* * *

Перед прокуратурой уже стоял «каблук» Вовы с Геной и дежурили журналисты. Наше приближение засняли несколько телекамер, потом нам с Ксенией под нос сунули несколько микрофонов.

– Все потом, все потом, – дежурно улыбалась Ксения. По-моему, я улыбалась более искренне.

Ксения схватила меня за руку и потащила к двери в прокуратуру.

– Привыкай, – буркнула она так, чтобы услышала только я.

Вова с Геной сидели не у следователя, а чинили вдруг потекший унитаз. То есть к нашему прибытию уже не чинили, а принимали благодарность сотрудников.

– Вы к нам почаще приходите, – сказала одна полная женщина.

– Нет уж, спасибо, – ответил Вова.

– Свидетелями, только свидетелями, – быстро исправилась она.

Все засмеялись, но стали просить у ребят телефон и вспоминать своих нерадивых сантехников из ЖЭКа, или как он там теперь называется.

– Вот что значит частная служба, – качали головами женщины. – И за что мы только такие деньги коммунальным службам платим?

– Но вы же – прокуратура, – удивилась я. – Неужели ничего нельзя сделать?

В ответ женщины только закатили глаза. Я поняла, что наши коммунальные службы, пожалуй, не может победить никто. Они были, есть и будут. И будут такими, какими были всегда, только платить с каждым годом приходится все больше.

Вова с Геной сияли от выслушанных в их адрес дифирамбов. Может, на самом деле сменят профессию? Думаю, хорошие сантехники в состоянии заработать не меньше квартирных воров, и работа гораздо менее опасная и благодарная. При первой же возможности я шепнула об этом Вове.

– А как же экспроприация у экспроприаторов? – усмехнулся Колобок. – Ты ж сама говорила, что население это поддерживает? – Вова хитро на меня посмотрел.

– Я о тебе беспокоюсь, – ответила я.

Вова чмокнул меня в щеку.

– Целуетесь? – прозвучал рядом голос Ксении. – Забыли, где находитесь?

– А что, в прокуратуре целоваться запрещено? – удивился Вова. – Или пока мы в той квартире парились, какой-то новый закон приняли о запрете поцелуев в общественных местах?

– Или запрете поцелуев между мужчиной и женщиной? – добавила я. – А сексуальные меньшинства теперь признаны большинством?

Вопрос услышал подошедший к нам следователь.

– Целоваться не запрещено, – сказал он. – Но давайте пройдем ко мне в кабинет. Вначале я хочу поговорить со всей вашей компанией, а потом будем встречаться уже по отдельности.

– Послушайте, нам работать надо, – сказала Ксения.

Вова с Геной кивнули. Я промолчала.

– Чем раньше разберемся, тем скорее освободитесь, – многозначительно изрек следователь и первым тронулся по коридору.

– А почему вы решили собрать нас всех вместе? – спросил Вова, обращаясь к спине следователя. – Вроде бы так не делается?

– Хотел для начала на вас на всех посмотреть. На всех вместе.

– Думаете увидеть, что в нас общего? – хмыкнула Ксения. – Мы сами долго гадали и ничего не придумали.

– Будем рады, если это удастся вам, – сказала я.

У него в кабинете были приготовлены семь стульев, не считая его собственного. Следователь долго и шумно устраивался за своим столом. Мне он почему-то напоминал барсука, благоустраивающего нору.

– А почему семь? – спросил Вова. – Должно быть девять.

– Иностранцы не в моей компетенции. Они по другому ведомству проходят.

– И ФСБ подключилась?! – воскликнула я.

– А вы как думали? – посмотрел на меня следователь поверх очков, потом вздохнул и добавил: – И слава богу. Вы же все знакомы с гражданином Америки Ником Хаусом.

Вова закатил глаза, Ксения показательно застонала, Гена просто покрутил пальцем у виска, я скривилась.

– Но мы ждем пожилую пару и Кирилла Петровича Белохвостикова. Что-то запаздывают.

Я предложила позвонить к себе домой, где сегодня ночевали Агриппина Аристарховна и Иван Васильевич. Следователь с большим удивлением узнал про ограбление квартир бывшей балерины (то есть про разгром квартиры) и Ксении Болконской. Этими делами занимались другие сотрудники, и до него информация еще не дошла. Имел место обычный бардак, когда левая рука не знает, что делает правая.

Следователь отправился куда-то в недра своего заведения выяснять детали двух преступлений, которые, вероятно, будут объединены в одно дело. Он явно подозревал, что его предстоит вести ему (интересно, как его назвали официально?), а мы стали обмениваться впечатлениями. Вова с Геной тоже впервые услышали про ограбление Ксении и балерины.

– К вам никто не залезал?

Они оба покачали головами и быстро шепотом поведали про панику в их кругах. Еще в квартире Верещагина Вова заподозрил, что убитые на площадке воры-взломщики, которых никто из нас не видел, – это их с Геной друзья, прибывшие на выручку. Так и оказалось. Сестра отреагировала оперативно, и ночью двое мужиков, теперь покойных, отправились в запомнившийся нам на всю жизнь дом.

– Но почему они вначале не позвонили в дверь? – спросила я. – Мы бы тут же стали стучать в ответ и… Или у вас не принято?

– Звонок не работал, – сообщил Вова. – Когда приехали мы, звонок работал. Когда депутатская мать прибыла со всей ментовской оравой – тоже работал. Ребята успели отзвониться моей сеструхе, она попросила все равно проверить квартиру. Она уже с ума сходила от неопределенности. Что случилось потом, не знает никто. Вероятно, и не узнает…

– Да во все случившееся невозможно поверить! – воскликнул Гена. – Если бы не вчерашние репортажи в «Новостях», нам бы ребята точно не поверили. И Шедевр еще все подтвердил, – Гена усмехнулся.

– А он где прятался? – поинтересовалась я.

– Внутри детского диванчика. Когда все успокоилось, вышел. И наши инструменты там лежали – в смысле те, которыми двери открывают. Спасибо Родьке – все вынес.

– Как я понимаю, он вынес не только инструменты? – расхохоталась Ксения.

– Ты ожидаешь получить ответ на этот вопрос? – посмотрел на нее Вова.

– А нам всем не предъявят иск за расхищение депутатского имущества? – спросила я.

– Пусть вначале депутатская жена с матерью докажут, что у Верещагина хранилось в квартире, – хмыкнул Гена. – Но, судя по воплям матери, ей будет не до нас. Она с невесткой намерена разбираться из-за рогов, которые и вчера по телевизору показывали, и явно в ближайшее время будут смаковать во всей желтой прессе.

– А заснят с депутатским имуществом только Ник Хаус, – напомнила я. – С бронзовым божком.

– Еще Иван Васильевич, – сказал Гена.

– Ты имеешь в виду самый старый депутатский костюм? – посмотрела на него Ксения и хмыкнула. – Думаю, из-за него иск не предъявят.

– И какой адрес ответчика указывать? – добавила я. – Подвал? Чердак?

– Ивана Васильевича мы в обиду не дадим, – сказал Вова.

– Кстати, а ваш «каблук» где стоял? – спросила я.

– У моего дома, – сообщил Гена. – На обычном месте. Я, признаться, прибалдел.

Мы с Ксенией открыли рты. Сама машина точно не могла вернуться к родному дому.

– Нас не заставят убирать квартиру депутата? – спросила я через несколько минут.

Этот вопрос услышал следователь, вернувшийся в кабинет вместе с Иваном Васильевичем и Агриппиной Аристарховной. У них, оказывается, возникли проблемы на входе, потому что у Ивана Васильевича отсутствовали документы. Представитель органов как раз давал историку консультации по их восстановлению и сообщал, что на агентство по недвижимости, лишившее его квартиры, заведено уголовное дело за другие грешки. Ничто не должно помешать Ивану Васильевичу быть в числе свидетелей.

– Документы восстановите – по каким угодно делам буду свидетелем, – сказал историк.

– Может, и квартиру восстановим.

– Он будет жить у меня, – в очередной раз объявила Агриппина Аристарховна, потом вспомнила, в каком состоянии находится ее квартира, и заплакала.

Мы все бросились ее утешать, а следователь заметил, что старики квартиру Ивана Васильевича вполне могут сдавать. Вот им и прибавка к пенсии. Но сейчас об этом пока говорить рано.

– А на ваш вопрос, Марина Вячеславовна, отвечаю: квартиру убирать не заставят. Нет таких законов. Если мать Верещагина с какими-то претензиями к вам обратится, отсылайте ее ко мне. Я найду, что ей сказать.

– А то, что мы съели?

– И выпили? – добавил Вова, изображающий святую простоту.

Следователь только усмехнулся.

– Так, где же Кирилл Петрович? – он посмотрел на часы.

– Ребята, кто-нибудь взял у него телефон? – Иван Васильевич обвел нас всех взглядом.

Мы покачали головами.

– Ксения? – историк посмотрел на журналистку.

– А мне-то зачем?

– Совместно проведенная ночь – не повод для знакомства, – хмыкнул Колобок.

– Вова, – многозначительно сказала я.

Наш милицейский собеседник усмехнулся опять.

– Мне его телефон не нужен, – объявила Ксения, закинула ногу на ногу и спросила, можно ли в кабинете курить.

Курить было можно, и Ксения, Вова, Гена и Иван Васильевич достали сигареты. Следователь объявил, что телефон есть у него. Вчера его коллеги у всех нас записали координаты для связи.

«А чего ж раньше молчал? – подумала я. – Или хотел наши разговоры послушать?»

Однако по домашнему номеру Кирилла Петровича никто не отвечал. С мобильными у всех нас, как известно, были проблемы, и Кирилл Петрович, вероятно, еще не успел восстановить SIM-карту. Рабочий телефон он сотрудникам органов не дал.

– Название его фирмы помните? – спросил нас следователь.

Мы все стали переглядываться и судорожно вспоминать. Пожалуй, Кирилл Петрович его вообще не называл. Мы все помнили только, что он ремонтирует телевизоры.

– Найти, конечно, можно, но долго, – сказал, наконец, милиционер и предложил приступать к делу без Кирилла Петровича.

Мы поведали ему о случившемся с нами, периодически перебивая друг друга и дополняя рассказ. По-моему, у следователя на голове дыбом встали остатки волос.

– Да, американцу обеспечено долгое общение с психоаналитиками, – сказал он в конце. – А вы не знаете, почему на него такое впечатление произвел домовой? Мне коллеги рассказали, как он его искал и требовал, чтобы и наши сотрудники подключались к поискам и предъявили ему иск в расхищении чужого имущества.

Мы все пожали плечами с невинным видом. Шедевра мы, естественно, не заложили.

– Вы уверены, что это был домовой? – не отставал следователь.

– Вы еще спросите про Хийси, Укко и все остальное, что мы там видели, – хмыкнула я.

– Я, единственная, видела Богоматерь, – напомнила Ксения.

Вова благоразумно промолчал.

Вскоре следователь с нами распрощался, сказал, что будет изучать дело самым внимательным образом, и мы еще неоднократно увидимся.

Мы радостно собрались покинуть здание прокуратуры, но тут на столе зазвонил телефон.

– Да, они все еще у меня, – сказал милиционер и жестом попросил нас снова опуститься на стулья.

Мы переглянулись. Что еще могло случиться?

– Да. Да, – говорил он, потом посмотрел на нас. – Вы на скольких машинах приехали?

– У нас человек может сесть только в кузове, – пояснил Вова. – У нас «каблук». Мы вдвоем впереди ездим.

– У меня «БМВ», – сказала Ксения. – Марина приехала со мной. Могу взять еще троих.

– Вот как раз и разместимся, – обрадовался следователь и сказал в трубку, что мы скоро будем.

– Куда это мы должны еще ехать?! – воскликнул Вова. – Нам за простой денег никто не платит!

– Вашего Кирилла Петровича застрелили сегодня ночью, – таков был ответ. – То есть мои коллеги думают, что вашего. Вы должны посмотреть и сказать, с этим ли человеком вы провели выходные.

– Я бы многое отдал, чтобы так не проводить выходные, – буркнул под нос Вова.

– Мы едем в его квартиру? – уточнила я.

Он кивнул.

– Но тогда там сейчас должна работать ваша бригада! Почему никто не подошел к телефону?

– Да, точно, – встрял Вова. – Ведь ваши должны были снимать трубку и спрашивать…

– Провода обрезаны, – объявил сотрудник прокуратуры.

Мне стало страшно.

* * *

Мы все-таки поехали на квартиру к Кириллу Петровичу. Вова с Геной следовали вдвоем на своем «каблуке», а Ксения, следователь, Иван Васильевич, Агриппина Аристарховна и я – на «БМВ» журналистки. За нами от здания прокуратуры ехали машины телевизионщиков. У дома Кирилла Петровича к ним присоединились другие.

«Ну точно, стервятники», – подумала я.

– Улыбайся, улыбайся в камеру, – прошептала Ксения. – Не забывай про рекламу.

Признаться, в эти минуты мне было не до рекламы. В голове крутились совсем другие мысли. А если нас всех все равно убьют? Если кто-то решил с нами разделаться и за пределами злосчастной квартиры, раз нам удалось оттуда вырваться? Или кого-то грабят, а кого-то убивают? Тогда что предназначено мне?!

В квартире Кирилла Петровича – довольно сильно захламленной однокомнатной берлоге – мы встретили генерала Ерепенникова, который собственной персоной прибыл на место. Похоже, он взял дело под личный контроль.

– Как поживает ваша разлюбезная тетушка? – спросил у меня Николай Павлович.

– Думаю, что прекрасно, – ответила я. – А она вам еще не звонила?

– По какому вопросу? – крякнул генерал.

– Ну как же? А проконтролировать ход расследования? Вы еще плохо знаете мою тетушку, – вздохнула я. – Вам будет не так-то просто от нее отделаться.

– Какой способ вы посоветуете? – поинтересовался генерал.

– Сходите с ней в загс. Мужья ей надоедали быстрее всего.

Услышав мой совет, Ксения долго смеялась. Я же с невозмутимым видом сообщила генералу, что в случае женитьбы на моей тете Свете его никогда не будут вызывать на работу в выходные, потому что в выходные он будет пахать на даче, то есть на двух дачах – своей и нашей – как комбайн. Телефон она собственноручно ему отключит, а прибывших за ним коллег подключит к работе, а после парочки таких опытов за ним никто не будет приезжать.

– Но кормить будет очень вкусно, – добавила я в виде пряника в конце.

Генерал хмыкнул в ус и стал серьезным.

Оказалось, что Кирилла Петровича обнаружили его сотрудники. Они не видели его вчера по телевизору, его фамилию среди освобожденных из квартиры не называли. Как мы все знали, в основном показывали Ксению, меня и Ника Хауса. Сегодня утром, когда директор не появился на работе, а его телефоны не отвечали, двое его подчиненных (и одновременно друзей-собутыльников) отправились к Кириллу Петровичу домой. Все знали, что он живет один. Мало ли что могло случиться? Может, человек умирает, а рядом никого нет?

Но к их приезду он уже давно умер. Время смерти патологоанатом определил между двенадцатью и двумя часами ночи.

Дверь была не заперта и только прикрыта, Кирилла Петровича застрелили в собственной постели. Ему снесли полголовы – примерно как депутату.

– Из того же оружия? – поинтересовался Вова.

– Пока баллистической экспертизы не проводили.

– Что-нибудь украли? – спросила я.

– Трудно сказать. Вернее, этого никто не может сказать. Но похоже, что бардак здесь, так сказать, свой, родной. Нет ни выброшенной на пол из шкафов одежды, ни вывернутых ящиков, ни вскрытого пола. Я не думаю, что здесь что-то искали.

– А сотрудники его опознали? – уточнил Гена.

– Да, – кивнул генерал.

– Тогда что вы хотите от нас? – не поняла Ксения.

– Я хочу, чтобы вы сказали, этот человек был с вами в квартире Верещагина или нет.

– Можно я не буду смотреть? – дрожащим голосом спросила Агриппина Аристарховна.

– Можно. Остальных достаточно.

– Но если снесли полголовы? – поморщилась Ксения.

– Ты должна его опознать и без головы, – хмыкнул Вова.

– Жди больше, – огрызнулась Ксения. – Я с ним раз перепихнулась. Ты думаешь, я всех мужиков, с которыми спала, могу опознать по телу?

– Но ведь он был последний? – уточнил генерал. – Я правильно понял? Вы видели какие-то шрамы, родинки?

Ксения покачала головой и напомнила, что было темно. Свет они не зажигали.

– Все равно, взгляните, пожалуйста.

В комнату нас заводили по отдельности. На кровати лежал обнаженный мужчина с хорошим телом. Вроде бы Кирилл Петрович. Я вспомнила, как он выскакивал в коридор, прикрыв чресла полотенцем, после того, как в детской залаяла собака. Тогда он, пожалуй, показался мне постройнее… Но в тот вечер он был в движении, а не лежал неподвижно… От лица ничего не осталось. Как его можно было опознать, я не знаю.

Я так и сказала. Я не могла сказать ни да, ни нет. Но с другой стороны, кто еще мог лежать в квартире Кирилла Петровича, в кровати Кирилла Петровича?

– Тело вроде его, – сказала Ксения. – А фотографий в квартире нет?

Кто-то из следственной группы протянул ей найденный альбом с кодаковскими снимками.

– Он, – сказала Ксения.

Вова, Гена, Иван Васильевич, Агриппина Аристарховна и я опознали Кирилла на снимках. В квартире Верещагина с нами был этот человек.

Но что еще ждать нам, оставшимся в живых?

День восьмой. Суббота

Через пару дней убитого точно опознали как Кирилла Петровича Белохвостикова, директора фирмы по ремонту телевизоров, холостого и беспартийного. Кто-то вспомнил, что он ломал руку, нижняя челюсть осталась почти неповрежденной, и его опознали по зубам. Правда, застрелили его из другого оружия – не того, из которого были убиты Верещагин и актриса.

Нас всех еще раз вызвали в прокуратуру, теперь по одному. Насколько я знаю, все дали одинаковые показания. Следователь сказал, что, вероятно, больше не будет нас беспокоить – если только не откроются новые обстоятельства. Пожалуй, он решил, что дело – глухой висяк. Можно было догадываться, кто заказал депутата Верещагина, но найти реальных убийц не представлялось возможным.

Кто запер нас всех в его квартире? Тайна, покрытая мраком.

Я поучаствовала в паре телевизионных программ, дала интервью нескольким газетам, снялась в двух рекламных роликах, за которые сразу же получила деньги.

Ксения появлялась на телеэкране не меньше моего, остальных почти не снимали. Они, конечно, промелькнули в каких-то кадрах, но не более того. Ника Хауса и Лассе не снимали вообще, кадры с Ником в квартире не повторяли.

Удивительно, но Ивану Васильевичу паспорт сделали к концу недели, и они с Агриппиной Аристарховной подали заявление в загс. Нас с Ксенией и Вову с Геной пригласили на свадьбу. Пол в квартире Агриппины Аристарховны восстановили тоже к концу недели – Ивану Васильевичу помогли Вова, Гена и еще пара каких-то их приятелей. Когда Иван Васильевич спросил, как он может им заплатить, Вова шепнул ему, что все оплачено из депутатских денег.

Мы с Ксенией заехали в представительство финской фирмы на Васильевском острове и получили подтверждение, что Лассе Матикайнен работает у них по направлению финской биржи труда. Так сказать, учит русский язык, общаясь с носителями языка. Ни адреса, ни телефона нам не дали. Мы оставили свои координаты, но от Лассе не поступало никаких вестей.

На субботу я пригласила всю компанию к себе. Тетя Света обещала приготовить кое-что из своих фирменных блюд. Мужчины вызвались обеспечить напитки – как крепкие, так и безалкогольные. Моя мама отбыла на дачу, поэтому во главе стола, как и следовало ожидать, восседала тетя Света.

Кроме нее, собрались помолвленные Иван Васильевич и Агриппина Аристарховна, Вова с Геной, Ксения, Родька Шедевр и я.

Вначале мы помянули всех погибших и первым делом обсудили смерть Кирилла Петровича. Никто не знал точно, за что его застрелили. Однако мы все были уверены, что он как-то связан со случившимся – или с убийством депутата Верещагина, или с нашим заточением.

Но мы все равно не знали, зачем нас там держали. А неизвестность ведь страшит больше всего… Меня лично больше всего напугала смерть Кирилла Петровича. Я не прекращала о ней думать. Или события в депутатской квартире стали понемногу стираться из памяти?

Драгоценности Ксении пока нигде не всплыли, хотя фотографии были переданы во все официальные скупки, ломбарды, а также лицам, которые занимаются перепродажей краденого. Тут уже папа Ксении напряг все свои связи, милиция пошла по известным адресам и предупредила: лучше с этими драгоценностями не связываться, а сообщить куда следует, чтобы органы в свою очередь закрыли глаза кое на какие грешки.

Возможно, еще просто прошло мало времени.

У Агриппины Аристарховны на самом деле не украли ничего. Но что-то искали.

– Интересно, а что за клад был у депутата? – вдруг спросил Шедевр, в очередной раз наполняя тарелку.

– Слушай, ты такой маленький и такой прожорливый! – воскликнула тетя Света, которой чувство такта было незнакомо. – Мне не жалко – ешь на здоровье, но как в тебе все это умещается?

– Я маленький, но вместительный, – ответил Шедевр. – И желудок у меня луженый. За свою жизнь приходилось не только пищу глотать.

– А еще что? – спросила тетя Света.

– Камни. Драгоценные.

– И как?

– Все вышли, – гордо сообщил Шедевр.

– Ты считаешь, что был клад? – вернулась к вопросу Ксения. – В том тайнике, да?

Шедевр думал, что это старинный тайник. Вероятно, в него когда-то был встроен сейф. Ему доводилось в старых домах вскрывать дореволюционные сейфы, встроенные подобным образом. Правда, во всех случаях, кроме одного, его ждало разочарование – с найденными бумагами и ассигнациями теперь можно было сходить только в туалет. В одном случае он обнаружил драгоценности.

– Слушай, а их у тебя не осталось? – спросила Ксения.

– А что? – прищурился Родька.

– Да я бы купила. Папа обещал выделить денег, если я найду что-то, что мне понравится. А мне нравятся старинные драгоценности. Родион, я серьезно. Тем более, если они из старинного сейфа… Кто сможет доказать, что они краденые?

– Оставь телефон. Я тебе позвоню, – обещал Шедевр.

– А если выяснить, кому дом принадлежал раньше? – сказала я, обводя взглядом собравшихся. – Просто интересно, мог там быть сейф или нет? Кто там жил до революции? Что с ними стало? Где их потомки?

– Я не понял, ты какие-то драгоценности хочешь найти? – уточнил Вова. – Так бабушка надвое сказала, были они там или нет. Вон Родька только что объяснил…

– Мне просто интересно, что там могло быть. И если Верещагина убили из-за этого клада, он должен быть по-настоящему значительным.

– Верещагина убили из-за лесных дел, – напомнила Ксения.

– А если чтобы добраться до клада? – подала голос тетя Света. – Мне больше нравится версия клада. Интереснее. На самом деле нужно выяснить, кто жил в этой квартире. Может, мне генералу Ерепенникову позвонить? – задумчиво произнесла она.

– Не надо генерала! – произнесли остальные почти хором.

– Никакой милиции! – воскликнул Вова. – Иначе я не участвую!

– Выясним через фонд моего отца, – объявила Ксения. – У него вполне могут быть эти данные.

– Он и старые дома возрождает? – уточнил Гена.

– Хочешь, я тебя с ним познакомлю и ты сам спросишь? – окрысилась Ксения.

– А как ты представишь Гену? Крокодилом? – встрял Шедевр.

Ксения махнула рукой.

– А как твой папа вообще относится к женихам? – не унимался Шедевр. – Почему ты до сих пор не замужем? У тебя было столько любовников, даже я могу с десяток перечислить. Я бы на месте твоего отца забеспокоился и…

– Заткнись! – рявкнула Ксения.

– В общем-то, совсем необязательно выходить замуж за всех мужиков, с которыми спишь, – задумчиво произнесла тетя Света, вероятно подсчитывая, что в таком случае у нее было бы не семь бывших мужей, а двадцать четыре.

В этот момент в дверь позвонили.

– Ты еще кого-то приглашала? – посмотрела на меня тетя Света.

Я покачала головой, потом бросила взгляд на то место, где сидел Шедевр. Родька таинственным образом исчез, причем вместе с полной тарелкой.

– Может, кто-то из учеников или их родителей? – высказала я версию и направилась к двери.

– Мальчики, сходите с Мариной на всякий случай, – дала указание тетя Света.

Вова с Геной тут же поднялись. Шедевр вынырнул из-под стола и попросил пустить его в стенной шкаф у входной двери. Опять настойчиво позвонили. Я вначале закрыла Шедевра, потом прильнула к глазку.

На лестничной площадке стоял Ник Хаус с белой розой в руке.

Я открыла дверь. Глаза у Вовы и Гены полезли на лоб, как, впрочем, и у американца. Он явно не ожидал застать у меня гостей.

– Здравствуйте, – промычал Ник и замер на пороге.

– Чего встал? Проходи, раз пришел, – по-хозяйски пригласил Вова.

– А вы здесь?.. – Ник переводил взгляд с Вовы на Гену и обратно.

Из комнаты появилась Ксения.

– Мы все здесь, – сказала она.

– Живете?! – в ужасе спросил американец.

– Нет, мы просто решили собраться в квартире у Марины. Твоего телефона не знали, поэтому не пригласили.

За Ксенией из комнаты выплыли Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной. Ник хлопнул рыжими ресницами. Оплывший глаз у него прошел. Следы можно было обнаружить, только если хорошо приглядеться. И в целом он выглядел лучше, чем в квартире Верещагина, – был одет в летние белые брюки и белую рубашку с коротким рукавом.

Последней появилась тетя Света, подошла к обалдевшему американцу и троекратно поцеловала, потом забрала у него из руки розу, крикнула Вове, чтобы принес зеленую вазу из комнаты, а сама с розой отправилась в кухню.

Ник прошел к гостиную и уселся на освобожденное Шедевром место. Ему налили штрафную, положили салатиков и большой кусок фирменного тети-Светиного пирога.

– А как ты узнал, что мы сегодня собираемся у Марины? – поинтересовался Вова. – Мы прокуратуре об этом не докладывали.

– Я не знал, – ответил Ник.

– Почувствовал, что ли? – подал голос Иван Васильевич. – Экстрасенсорные способности открылись?

В это мгновение в комнату вошел Шедевр, молча проследовал к столу, взял кусок пирога и снова удалился. Как я поняла, Вова отодвинул защелку на стенном шкафу.

У Ника широко открылся рот.

– Домовой? – шепотом спросил он.

– В России во всех квартирах живут домовые, – невозмутимо сказал Вова.

– Но почему у Марины тот же, что у Верещагина?

«Он в самом деле считает Шедевра бестелесной сущностью?» – подумала я. Или никогда не видел лилипутов? Правда, я сама тоже никогда не видела.

– Не отвлекайся, Ник, – сказала тетя Света. – Лучше расскажи, как жил эту неделю.

Как выяснилось, Ник в больших количествах поглощал шоколад и занимался «оформлением тела» – по крайней мере он так выразился.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я. – Ты намерен везти тело в Америку? Не проще ли урну с прахом? И дешевле, – добавила я, подозревая, что для Ника это будет важным аргументом.

– Я и повезу урну, – пояснил Ник. – Но мне требовалось получить массу документов, чтобы мне разрешили Лен кремировать и вывезти из России.

– Ах да, труп же проходит по уголовному делу! – воскликнул Вова.

Тетя Света тут же вспомнила брата своего последнего мужа, которому дали по голове в подъезде, после чего он умер в больнице через два дня, не приходя в сознание. Родственники хотели его кремировать, чтобы подхоронить урну к родителям. Пришлось побегать за разрешением. А тут еще иностранка.

– Лен убили, – объявил Ник. – Она не сама повесилась. Это доказала экспертиза.

Мы выпили за упокой души.

– Ты там что-то про шоколад говорил, – напомнил Вова. – Он как-то связан со смертью твоей племянницы?

– Напрямую, – заявил Ник и рассказал, что шоколад утоляет жажду мести. К такому выводу пришел один американский доктор психологии, с которым Ник лично знаком. Этот ученый как-то сканировал волны головного мозга и изучал активизацию различных долей мозга под воздействием эмоций, голода и жажды. Потом он выдал средство для удовлетворения мести, за которым не последует тюремный срок. Ник решил, что в его ситуации оно подходит великолепно.

Сообщив это, Ник внимательно обвел нас всех взглядом.

– Ни с кем из вас больше ничего странного не случалось? – спросил он.

Мы сказали про смерть Кирилла Петровича. Но про нее он уже знал. Американец был в курсе и запоя Лассе, которого насилу узнал. Лассе снимает квартиру не очень далеко от дома Паскудникова, где два года жила Лен. Направляясь в гости к бывшему родственнику, Ник Хаус и встретил Лассе.

– Его нужно взять в дом, – объявила тетя Света. – Иначе мужик пропадет. В хороших руках из любого может человек получиться.

– В чей дом? – подала голос Ксения.

– Он – не собака, – заметила я.

– Лассе выглядит хуже, чем дворовый пес, – объявил Ник.

– Ты предлагаешь нам его спасать? – уточнил Вова. – Как-нибудь обойдемся. Пусть этим занимается финская биржа труда или вообще государство Финляндия.

– А с тобой происходило что-то необычное? – поинтересовался Иван Васильевич, наливая очередную рюмку.

– Да, – кивнул Ник. – У меня со среды на стене появляется надпись «It’s time to go home» – пора возвращаться домой. Я подал заявление в милицию, я рассказал об этом следователям, но мне никто не верит. И они говорят, что у них нет свободных людей, чтобы сидеть у меня в квартире.

– Это верно, – кивнул Вова.

– А ты не пробовал ее сфотографировать? – спросила Ксения.

– Я долго сидел с фотоаппаратом наготове, но она в это время не появлялась.

– А если камеры установить? – предложила я.

– Это дорого, – ответил Ник. – Я уже интересовался. А ваша милиция за свой счет этого делать не хочет.

– По-моему, наша милиция такие услуги не оказывает, – заметил Вова. – Нужно обращаться в частное детективное агентство.

– Я и обратился, – сообщил Ник.

– Ты к нам за деньгами пришел? – спросил Гена. – Или к Марине? Марина, не давай ему на камеры слежения.

– Она вообще ни на что мужикам денег не дает, – заявила тетя Света. – И я сама никогда не давала ни одному, а у меня их было семь и семнадцать. Все было наоборот. – Потом тетя Света посмотрела на американца. – Ник, ты хочешь, чтобы ребята по очереди посидели в твоей квартире? Чтобы подтвердить твои слова?

Ник кивнул.

– А ты уверен, что эта надпись будет появляться, если там, например, сяду я? – спросил Иван Васильевич. – Или Агриппина Аристарховна? Вспомни: в квартире Верещагина все видели разные вещи.

– Домового видели все, – упрямо напомнил Ник. – И надо проверить, не увидите ли вы свои видения. – Он посмотрел на Ксению.

– Нет!!! – замахала руками журналистка. – Хватит мне одного раза.

– А почему бы и нет? – задумчиво произнес Вова. – Если накроешь поляну, мы вполне можем в следующий раз собраться у тебя. Как, народ? Сходим в гости к Нику?

– Кстати, а где ты сейчас живешь? – спросила я.

– В квартире Лен. Она оплачена на два месяца вперед.

– А когда ты собираешься уезжать? – поинтересовалась тетя Света.

– В следующее воскресенье. К тому времени, как мне сказали ваши сотрудники органов, я смогу получить урну с прахом Лен.

– В принципе завтра можно сходить, – пожал плечами Гена. – Завтра воскресенье. Успеешь стол накрыть?

– Я закажу еду из ресторана.

– Все могут? – обвела взглядом стол тетя Света и объявила, что пойдет с нами и даже испечет пирог.

Вова послал ей воздушный поцелуй и сказал, что жалеет о своем позднем рождении. Если бы он был чуть постарше…

– А Лассе будем приглашать? – подала голос Агриппина Аристарховна.

– Зачем нам этот алкоголик?! – воскликнула тетя Света. – И где его искать? Под забором каким-нибудь? Или в пивнухе? Обойдемся.

«Неужели он на самом деле типичный финский алкоголик?» – подумала я. Но спасение пьющих мужиков – не мое амплуа. Я не верю в то, что женщина может отлучить мужчину от бутылки, как не может и вылечить наркомана. Наоборот, есть опасность самой подсесть на иглу или спиться. Нет, это не для меня.

Но мне было хорошо с ним…

Перед тем как покинуть мою квартиру, Ник попросил нас с тетей Светой подъехать чуть пораньше – чтобы помогли ему оформить стол, как принято у русских.

Мы записали адрес и пообещали прибыть.

Последним уходил Шедевр.

– Мне приходить? – спросил он у нас с тетей Светой.

– Будь на связи, – ответила я. – Если что – пригласим. Но перед американцем лучше бы тебе лишний раз не засвечиваться.

Когда мы с тетей Светой уже помыли посуду и собирались ложиться спать, в дверь опять позвонили.

– Кто-то что-то забыл? – спросила тетя Света.

Я пожала плечами.

– Осторожно, Марина! Обязательно спроси, кто. Или подожди. Лучше я сама открою.

Тетя Света оттолкнула меня, подошла к двери и спросила, кто там. Никто не ответил. Никто больше не звонил. Тетя Света приникла к глазку.

– Никого! – сообщила она. – Может, твои ученички балуются?

– Мои ученички не живут в нашем районе, да и большинство из них сейчас находятся на дорогих иностранных курортах.

У меня невольно возникла мысль о нечистой силе. И Ник сегодня рассказывал про надпись на стене… По спине пробежал холодок.

Тетя Света тем временем взяла в туалете швабру, дверь открыла и выглянула на площадку, держа «оружие» наготове. Чьей-то физиономии могло не поздоровиться. Но на площадке и ступеньках никого не оказалось.

– Шутники чертовы! – воскликнула она, потом быстро добавила: – Ой, пакет какой-то стоит!

Я высунулась из-за тети Светы и увидела за дверью черный пакет. В таком лежали мои вещи, которые я забрала из квартиры милого друга.

– Не тронь! – завопила тетя Света. – А если бомба?

– Ну не саперов же вызывать? – ответила я и в пакет заглянула.

Там и в самом деле лежали мои вещи. Ничего нового в нем не оказалось.

День девятый. Воскресенье

Лен снимала двухкомнатную квартиру, площадь которой была раза в два больше той, где живем мы с мамой. Как мы и договаривались с Ником, мы с тетей Светой приехали первыми и очень удивились, увидев накрытый по всем правилам стол. Вчера из слов Ника мы поняли, что он о накрывании стола не имеет ни малейшего представления. Он даже самолично приготовил пасту – макароны с каким-то хитрым соусом. Салаты, правда, стояли в коробочках.

– Ты хотел с нами поговорить? – догадалась тетя Света, выкладывая пироги на тарелки. Ни доски, ни большого блюда в квартире не нашлось, хотя она сдавалась с набором посуды, кастрюль, сковородок и, конечно, мебелью. Иначе иностранка ее бы никогда не сняла.

Ник кивнул и предложил нам выпить вина. Видимо, ему было сложно начать разговор.

Мы выпили.

– Ну, Ник, назвался груздем – полезай в кузов. Знаешь такое русское выражение? – заговорила тетя Света. – Помни: меня очень трудно удивить. У меня было семь мужей и семнадцать любовников…

– Я помню, – сказал Ник. – А воры среди них были?

Тетя Света странно посмотрела на Ника, потом призналась, что был карточный шулер, чиновник, сидевший на выдаче лицензий, и санитарный врач.

– Я про воров спросил.

– Ну, их, конечно, нельзя напрямую назвать ворами… – начала тетя Света. – С шулером тебе понятно? Я с ним на юге познакомилась… – мечтательно добавила тетя Света.

Ник кивнул.

– Чиновник, который в нашей стране сидит на выдаче каких-либо лицензий…

– Это мне тоже понятно. У нас в последнее время печатается много инструкций для собирающихся в Россию и для имеющих дело с русскими. Я читал инструкции для американских бизнесменов. Там очень подробно описывался процесс получения лицензий. Но врач?

– Санитарный врач, – подчеркнула тетя Света. – Он точки общепита проверял. В советское время. Помнишь, Мариночка, какие ты в детстве деликатесы ела? Ты тогда училась… во втором и третьем классе. Потом я с тем мужем развелась. Нужно было срочно имущество на меня переписать…

Тетя Света ностальгически улыбнулась.

– И где это имущество сейчас? – поинтересовалась я. Что-то раньше я про него не слышала.

– Квартиру я отдала назад, когда тот муж вернулся из мест не столь отдаленных. А дачу продала. Я на те деньги жила в период междумужья… Мы так и договаривались.

«Какие интересные факты из истории нашей семьи вдруг открываются», – подумала я, но вслух ничего не сказала.

– Ник, а почему ты спросил про воров? – уточнила я. – Если тебе воры нужны…

– У нас есть знакомые, – закончила фразу тетя Света. – Но ты лучше нам с Мариночкой скажи, что тебе нужно украсть. Может, мы и без воров обойдемся?

– Идеальным вариантом было бы, если бы вы сходили вместе со мной… – задумчиво произнес Ник.

– Куда? – спросили мы хором с тетей Светой. – Воровать?!

– В квартиру журналиста Паскудникова, – объявил гражданин Америки Ник Хаус. – Где Лен два года жила.

– Он не желает отдавать ее вещи?! – воскликнула тетя Света. – Так зачем тебе воры? Мы и с милицией сходим. С милицейским генералом. А он сколько хочешь подчиненных пригонит. Паскудников все добровольно отдаст. И еще сверху добавит. Тоже мне, проблема!

– Вы не поняли…

– Так объясни! Что ты все вокруг да около ходишь? Скажи прямо, что нужно?

– Проверить квартиру Паскудникова на наличие бриллиантов, – отчеканил Ник Хаус.

Мы с тетей Светой застыли.

– Каких бриллиантов? – первой пришла в себя тетя Света.

– Крупных, – сказал американец.

– И много бриллиантов? – поинтересовалась я.

– Была пригоршня.

– А теперь с начала и подробно. И винца нам всем еще налей. Больше, больше лей. До верха. Так, а теперь свой стакан залпом. Выпил? Молодец. Теперь рассказывай, – давала указания тетя Света.

И Ник Хаус поведал о конфликте супругов Паскудниковых, который привел к разводу. Эту версию Ник слышал от Лен, правда, Лен, кроме Ника, никто не поверил.

Американская жена в очередной раз ругалась с русским мужем, причем перед «маминым уголком». Лен была доведена до такого состояния, что схватила урну с прахом мамы Паскудникова и запустила ею в стену. В любом случае в спальне не было ни тарелок, ни чашек, ни ваз. В принципе для кидания в стену подходила только урна и подсвечники из «маминого уголка».

Урна разбилась, и на пол посыпались блестящие камушки. На несколько штук упали лучи заходящего солнца, и камни стали блестеть и переливаться всеми гранями.

«Бриллианты!» – мгновенно решила Лен.

Но больше она ничего подумать не успела. Паскудников набросился на нее, как раненый лев, и со всей силы врезал в глаз. Раньше он руки не распускал никогда. Лен упала, да еще и ударилась об угол кровати.

Когда она пришла в сознание, Паскудникова рядом не обнаружила. Самым удивительным было то, что урна стояла на месте, целая и невредимая. На полу валялся разбитый старинный подсвечник и сломанные свечи.

Лен моргнула, потом услышала голоса. Это Паскудников заходил в квартиру с соседками, бывшими подругами его мамы.

Они вошли в комнату, где Лен уже сидела на полу.

– Вот полюбуйтесь, – сказал Сашка, показывая на подсвечник. – У меня просто слов не хватает.

– Ой, и свечи сломались! – заголосила одна из соседок. Вторая схватилась за голову. – Плохая примета. Сашенька, ты обязательно в церковь сходи, панихидку закажи.

– Обязательно схожу, – сказал Саша. – Мое терпение лопнуло, – объявил он, глядя на Лен сверху вниз. – Я подаю на развод.

Лен заорала, что это она подает на развод и вообще потребует завести на Паскудникова уголовное дело за нанесение ей тяжких телесных повреждений и за незаконную торговлю бриллиантами.

– А бриллианты тут при чем? – спросила соседка.

В дверях появился еще один сосед, которого трезвым Лен не видела никогда.

– Чего эта лягушатница несет? – Он всегда называл Лен «лягушатницей».

– Какие бриллианты? – спросил Паскудников. – У тебя что, совсем ум за разум зашел? Ты сломала мамин подсвечник, ты оскорбляла память моей матери, а теперь еще на меня поклеп наводишь?

– Да, мы из-за стенки все слышали, – заявила вторая соседка. – Саша, у тебя ангельское терпение. Ты два года эту мерзавку в доме держал! Да такую жену, как ты, – посмотрела она на Лен, – русский мужик должен был с первой недели вожжами охаживать, а Саша тебе еще что-то объяснить пытался, как человеку! А ты, вместо того чтобы добром на добро отвечать, какую-то околесицу несешь!

Вскоре в квартире Паскудниковых собрался чуть ли не весь подъезд, соседи вызвали милицию, которая, естественно, приняла сторону Паскудникова, тем более что разбитый подсвечник как вещественное доказательство все еще лежал на ковре. Соседи подтвердили, что слышали скандал и оскорбление Лен памяти Сашкиной матери.

Лен пыталась говорить, что она кидала в стену урну с прахом матери. На это ей ответили, что у нее проблемы с памятью и вообще нормальный человек даже в страшном сне не может кинуть урну с прахом усопшего в стену. Несколько соседей сказали, что она ненормальная. Одна мамина подруга заявила, что как-то попыталась воздействовать на американку словом Божьим и наставить на путь истинный, а она только морду скривила вместо того, чтобы внимать, когда и что ей следует делать.

Лен потребовала у прибывшей милиции вскрыть урну с прахом матери Паскудникова, потому что там он хранит краденые бриллианты.

– Я не краду бриллианты! Я вообще ничего не краду! – завопил Паскудников с пеной у рта. – А в урне – прах моей мамы!

– Нет, ворованные бриллианты! – топнула ногой Лен, которая к тому времени уже стояла, хотя у нее безумно болела голова.

Паскудников долго орал, все соседи его поддерживали, но Лен решила стоять насмерть. В результате Паскудников, обложив жену трехэтажным матом, схватил урну и протянул милиционеру.

– Открывайте! При свидетелях!

Сам он рухнул на колени перед портретом матери и стал истово креститься с воплем «Мама, прости!». Соседи тоже стали креститься. Милиционер, как и все собравшиеся, осенил себя крестным знамением и урну раскрыл.

Там оказался только пепел. Внутрь заглянули все соседи. Урну поставили на место, хором прочитали «Отче наш», потом кто-то принес святой воды, комнату окропили, а Лен Сашка предложил собирать вещички и катиться на все четыре стороны, причем немедленно. Он больше не позволит ей ночевать в своей квартире ни одной ночи. Лен на прощание пригрозила Сашуле адскими муками. Он ответил, что так далеко не заглядывает, и снова предложил убираться, на этот раз ко всем чертям.

Лен отправилась к подруге американке, позвонила домой в Америку, на следующий день сама подала на развод. Развод был очень бурным, хотя имущество супруги не делили. Квартира являлась собственностью Паскудникова еще до брака, дача и машина тоже. Лен на них не претендовала. Она требовала возбудить против Паскудникова уголовное дело. Но на суде выступили все соседи и милиция, чуть ли не все районное отделение полным составом. Соседи называли Лен исключительно «гадиной, которая на нашего Сашеньку поклеп навела». В общем, Паскудников был белый и пушистый, а Лен – мерзавка. Их развели, и на Паскудникова никаких уголовных дел не завели.

Потом из Америки приехал Ник, и мы все оказались в злосчастной квартире, где Лен убили, что теперь доказано.

– Ты считаешь, что Лен убили из-за того, что она видела бриллианты? – уточнила я.

– Значит, вы верите, что бриллианты были? – мгновенно посмотрел на меня Ник.

– Я не исключаю этого варианта, – сказала я.

– Вполне, – кивнула тетя Света. – Паскудников производит впечатление проходимца. Но я не верю в то, что в той квартире вы все оказались из-за бриллиантов.

– Я точно к ним не имею никакого отношения, – рассмеялась я. – Хотя у Ксении украли драгоценности. У Агриппины Аристарховны пытались найти драгоценности… Здесь никто не рылся?

Ник покачал головой.

– Ты хочешь, чтобы мы забрались в квартиру Паскудникова и вместе с тобой ее обыскали? – уточнила тетя Света.

Ник кивнул.

– Вы лучше меня знаете места, где русские устраивают тайники. Помогите мне, пожалуйста. Конечно, мы все найденное разделим поровну. Я спрашивал у вас про воров, чтобы еще и у них уточнить, где лучше искать. Ключ от квартиры у меня есть. Он остался у Лен, а когда я ходил к Паскудникову после вызволения из квартиры депутата, то специально проверил: замки те же.

– Приедут Вова с Геной – у них спросим, – сказала тетя Света.

– Я… – пролепетал Ник.

– Они – нормальные ребята, – сказала я. – И они помогут. Если мы найдем бриллианты, как ты их собираешься вывозить в Америку?

Ник задумался.

– А ребята помогут, – уверенно заявила тетя Света. – И если там пригоршня… – она прикинула. – Всем хватит.

– Ксения, – напомнила я.

– Да, проблема, – задумалась тетя Света.

– Нужно сказать, что всех нас в квартиру заключил Паскудников, – предложил американец.

– Не поверит, – сказала я. – А вот в контрабандные бриллианты поверит. И ей как раз нужно восстанавливать утерянное.

– Ей нужно сказать, что ее драгоценности могут лежать у Паскудникова! – воскликнула тетя Света.

– Он – этакий перевалочный пункт при транспортировке камней и драгоценностей, – добавила я. – Тогда Ксения самолично всю квартиру перероет. Уж очень она была зла на воров.

– Она поверит, что это мог сделать ее Сашуля? – Ник скривился при упоминании бывшего родственника.

– Он явно знал, что у нее есть, – сказала я. – И мог собрать фотографии, где она изображена с разными драгоценностями. Ник, не волнуйся, я это возьму на себя.

– Так вы сходите со мной?! – радости Ника, казалось, не было предела.

– Мы сходим все вместе, – объявила тетя Света.

* * *

Наконец прибыли остальные гости. Вова с Геной принесли арбуз. При виде него Ник дернулся, как от гранаты с вырванной чекой.

– Ты чего? – удивленно спросил Вова. – Арбуза никогда не видел?

Ник продолжал в ужасе смотреть на зеленый шар.

– Ник, чего ты испугался? – спросила я. – Думаешь, внутри бомба заложена? Я что-то не слышала про теракты с участием арбузов. Или у вас в Америке были?

Наш американский друг сообщил, что, по статистике, 64 % его соотечественников боятся арбузов. Проводились специальные исследования, целью которых было выяснить, какие продукты пугают потребителей. Граждане заявили, что камуфляжный окрас арбузов заставляет их думать о вооруженных конфликтах и террористах.

– Арбузы появились до камуфляжа, – заметила тетя Света.

– По-моему, никто из русских не назовет окрас арбуза камуфляжным, – сказала я.

Иван Васильевич кивнул и заметил, что камуфляж не является обязательной формой террористов.

– Ник, тебе не козлов надо лечить, а арбузофобию, – заявил Гена. – Вначале у себя, потом у своих соотечественников. Как можно при виде арбуза начинать думать о террористах?!

В ответ на это Ник сообщил, что некоторые его соотечественники боятся арбуза в разрезанном виде. Он у них ассоциируется с разинутой пастью чудовища. Вова покрутил пальцем у виска.

Ник взял себя в руки, все заняли места за столом, роль рассказчицы взяла на себя тетя Света. Удивительно, но Ксения быстро поверила в возможность организации кражи у нее дома Паскудниковым. Он один из немногих знал про комплект, подаренный на восстановление Петербурга умирающей старушкой.

– Если я найду у него что-нибудь из своего, я ему самолично яйца оторву! – прошипела Ксения.

– Надо выяснить, когда его не будет дома, – сказал Вова.

– Соседи, – напомнил Гена.

– Сейчас лето. Все на дачах, – сказал Иван Васильевич. – В особенности, если там живут подруги его мамы.

– Мы с Ваней постоим на шухере, – объявила Агриппина Аристарховна.

– Откуда вы такие слова знаете?! – удивленно воскликнул Вова.

– Сейчас их все знают, Вовочка. А мы посидим на скамеечке перед подъездом. Двое пожилых людей на скамеечке перед подъездом не привлекут внимания.

– Идти нужно ночью, – заметил Гена. – А двое пожилых людей ночью у подъезда точно привлекут внимание. Лучше вы погуляете по окрестностям. И если вдруг увидите милицейскую машину, позвоните нам. Я отдам вам свою трубку.

– Марина, позвони нашему маленькому другу, – дала указание тетя Света. – Он определенно нам поможет.

– А когда пойдем? – спросил Ник Хаус. – Мне улетать в следующее воскресенье…

– Сегодня. Чего откладывать? – заявила тетя Света. – Быстро доедаем, допиваем… Сколько у нас машин?

На машинах приехали Ксения и Вова с Геной. Там у них также лежал и инструмент, который понадобится для попадания в квартиру, если вдруг у Паскудникова все-таки появился новый замок.

– Погодите, – сказала я. – А если Паскудников дома?

– Сейчас выясним, – объявила Ксения. – Все молчат. Я звоню.

Она запустила набор нужного номера и заворковала в трубку.

– Сашуля? Это Ксения. Ой, я слышу какой-то женский смех. Я ревную, Сашуля. Ты где? В ночном клубе? И будешь до утра? Как жаль… А я хотела тебя пригласить к себе… Утешить бедную девочку. Мне так плохо, Сашуля… Точно до утра? У тебя важная встреча? Да, понимаю, работа… Работа прежде всего. Ну позвони как-нибудь. Целую, дорогой. Чмок-чмок. Звони, заходи.

Ксения отключила связь и объявила:

– Подлец! Деловая встреча у него. Когда едем?

Вова посмотрел в окно и объявил, что надо бы часок подождать. Как раз все доедим и обсудим детали. Я пошла в коридор вызывать Шедевра, которому предстояло прибыть непосредственно к дому Паскудникова. Ксения не только больше не пила, а еще и приняла «антиполицай», как и Вова, которому тоже предстояло сесть за руль. Я сяду с Ксенией на переднее место пассажира, на заднем сиденье разместятся Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной. Внутри «каблука» поедут Ник Хаус с тетей Светой. Моя родственница объявила, что не хочет оставлять американца одного.

«Чтобы не передумал?» – мелькнула у меня мысль, но уточнять я не стала.

Я также рассказала собравшимся про возвращенный мне пакет с вещами, который оставался в машине у Константина, подвозившего меня в злополучную пятницу.

Никто не смог предложить никаких вразумительных объяснений. Нигде в вещах мой адрес не значился.

Ночь с воскресенья на понедельник

Не успели мы отъехать от дома, где снимала квартиру Лен и теперь жил Ник, и преодолеть первый поворот, как нас тормознули гаишники. Вернее, они тормознули «каблук» Вовы с Геной, который ехал за «БМВ» Ксении. Журналистка тут же дала задний ход, и мы все выскочили из машины.

Вова уже открывал «каблук», откуда вылез пьяненький Ник Хаус с бутылкой русской водки, которую, видимо, взял для храбрости, и объявил нашим гаишникам, что он – гражданин Америки, а затем спросил, по какому праву нас всех остановили. Разве здесь нет левого поворота?

– Он здесь, видимо, платный, – буркнула себе под нос Ксения. Ее услышала только я.

– Он, – сказал один гаишник другому.

– Они все, – сказал второй, обводя нас всех взглядом. Мы как раз собрались у дверей «каблука». – Из той квартиры.

Из припаркованного у края тротуара грузовика выскочили третий гаишник и пассажир, с которого, похоже, только что содрали штраф, и тоже уставились на всех нас, словно на зверюшек из зоопарка.

– Точно. Все из телевизора, – сказал мужик-водитель. – А можно с вами сфотографироваться? У меня фотоаппарат с собой. Ну, пожалуйста?

Мы милостиво кивнули, и сотрудники ГАИ, вместо того чтобы повышать свое материальное благосостояние, отработали штраф, исполняя роль фотографов. Мужик был безумно счастлив. Он фотографировался с нами по отдельности и со всеми сразу. Фотоаппарат оказался еще и у одного гаишника, и сотрудники органов тоже с нами сфотографировались на память.

– Поезжайте спокойно, – сказали нам на прощание. – Мы сейчас всем постам передадим, что это вы едете.

И мы поехали. Только свернули, не доезжая до следующего поста.

Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной, как мы и договаривались, остались прогуливаться вдоль дома, мы же все вошли в подъезд, не отягощенный ни кодовым замком, ни домофоном.

Ник указывал путь. Мы с ним, Ксенией и тетей Светой поехали на лифте, мужчины отправились вверх по лестнице пешком. Встретились все у квартиры. Гена открыл дверь предоставленным Ником ключом, первым вошел и подтвердил отсутствие сигнализации. В свое время Лен удивлялась, что муж не ставит квартиру на охрану. Он утверждал, что, во-первых, к нему, как к криминальному репортеру, ни один вор не сунется, а во-вторых, его охрана – это соседки, которые всегда начеку.

Правда, сегодня ночью они начеку не были. Вова с Геной еще во дворе вычислили окна Паскудникова и его соседей. Все были темными.

Отсутствию какой-либо сигнализации или чего-то типа «тревожной кнопки» очень удивилась Ксения. Она вдруг вспомнила, что у Сашули были приятели – два брата, увлеченные электроникой. Паскудников приобретал у них какие-то хитрые штучки и хвастался перед Ксенией. «Штучки», например, помогали глушить любую прослушку. Сашуля их использовал при встречах с информаторами.

– Глушилки и сигнализация – это разные вещи, – заметил Гена.

Командовал парадом Вова. Он поставил Ксению дежурить у двери на случай появления соседей, которым она должна была открыть и сообщить, что ждет дорогого Сашулю. В таком случае ей на самом деле придется остаться. Но мы все-таки надеялись, что до этого не дойдет.

Ник для начала провел нас к «маминому уголку», который на самом деле производил впечатление. Я назвала бы его алтарем. Вообще в этой комнате преобладал черный цвет, на полу стояли огромные напольные подсвечники. Я таких никогда в жизни не видела. В центре «маминого уголка» висел большой портрет пожилой женщины, размером где-то метр на метр, в толстой, резной раме. Резьба, отдать должное, была очень красивой, вначале именно она привлекла мое внимание, и только потом я посмотрела на лицо женщины. Я не нашла в нем ничего особенного, правда, сходство с Паскудниковым просматривалось.

Портрет окружали иконы разных размеров, в разных окладах. Тут был и Спаситель, и Богоматерь, и Николай Угодник, и Георгий Победоносец. Перед портретом стояла тумба, накрытая вышитой скатертью. На ней красовались три подсвечника на три свечи каждый. Центральное место на тумбе занимала урна, перед которой лежало яичко в скорлупе и кусок хлеба.

Двуспальная кровать располагалась прямо напротив.

Признаться, я не смогла бы заниматься любовью ни с одним мужчиной в такой обстановке, о чем и сказала вслух. Тетя Света со мной согласилась и сходила за дежурившей у входа Ксенией, временно ее заменив на посту.

Ксения рот открыла и закрыла. Она раньше никогда не бывала в квартире Паскудникова.

– Да он форменный псих, – прошептала журналистка. – Если бы из наших кто-то это увидел…

По-моему, в этой комнате хорошо бы смотрелся гроб.

Ник достал фотоаппарат и все сфотографировал. Я и не знала, что он его с собой прихватил. Хотя все правильно.

– Потом для меня отпечатай несколько фотографий, – попросила Ксения.

– Обязательно, – пообещал Ник.

Вова сказал, что сам с Ником и мною займется спальней, а Гена и тетя Света пусть исследуют гостиную, также служившую и кабинетом. Та комната выглядела абсолютно нормально.

В это мгновение я услышала, как раскрылась входная дверь, хотя звонка и не было. Минуты через две в спальню быстро заглянул Шедевр и кивнул мне, потом также быстро скрылся. Как я поняла, он будет помогать тете Свете с Геной. Ксения сказала, что осмотрит прихожую. Правда, опытные в таких делах мужчины считали, что там навряд ли что-то можно найти.

Первым делом Вова занялся урной. Она оказалась очень крепко закрыта, и Вове потребовалось использовать даже специально прихваченный инструмент.

– Лен говорила, что открывалась легко, – шепотом сообщил Ник. – Ну, в смысле, когда содержимое демонстрировалось всем соседям.

Вова справился довольно быстро, но нас ждало разочарование.

Он велел нам с Ником просмотреть содержимое шкафа, в основном белья, а сам стал осматривать подсвечники, но тоже не обнаружил ничего интересного. В тумбе лежали Библия и различные книги религиозного содержания, как современные, так и старинные.

Исследование шкафа не дало совсем никаких результатов. Ник скорчил кислую физиономию.

– Не расстраивайся, – шепотом сказала я. – И не жалей, что мы пошли сюда. Вот если бы не пошли, ты бы этого себе никогда не простил.

– Но вы верите мне? Вы верите Лен? – всхлипнул Ник.

– Если бы не верили, то не пришли бы, – ответила я.

В это мгновение в спальню просунулась голова Гены, и он молча поманил нас рукой. Мы мгновенно сорвались за ним.

В кабинете-гостиной стоял системный блок со снятой крышкой. Компьютерная начинка составляла лишь малую его часть. Остальная часть представляла собой тайник, заполненный драгоценностями.

Тетя Света вернулась в комнату с Ксенией. Та округлившимися глазами уставилась в содержимое.

– Вон он, – прошептала журналистка и запустила руку в тайник. – Мой комплект.

Она извлекла дивное ожерелье, потом порылась в содержимом и нашла серьги с длинными подвесками, кольцо и браслет.

– Забирай, – сказала тетя Света. – Только вначале пусть Ник все сфотографирует. И чтобы видно было, где тайник.

– А остальное твое? – уточнил Гена.

Ксения покачала головой.

– Повнимательнее посмотри.

– Я, конечно, не откажусь, – сказала журналистка. – Но я – человек честный.

В нашей ситуации подобное заявление звучало несколько странно, но я все равно стала о Ксении лучшего мнения.

– Давайте позвоним Агриппине Аристарховне, – предложила я. – Вдруг она тоже что-то узнает.

– Но она же говорила, то ничего не украли! – напомнил Вова.

– Позвони, – сказала тетя Света.

Бывшая балерина вскоре появилась в квартире и тоже опознала один комплект, правда, проданный ею в прошлом году.

– Вы помните, кому продавали? – уточнил Гена.

– Да, конечно. Всегда одному человеку. Это старый ювелир. Мы знакомы сотню лет… – произнесла она мечтательно.

Мы все поняли, что это или бывший поклонник, или бывший любовник.

Агриппина Аристарховна назвала имя и адрес. Вова с Геной его не знали. Однако в гостиную просочился Шедевр, который нас явно подслушивал, и сообщил, что знаком со стариком и имеет с ним общие дела.

– Опять он! – воскликнул Ник и моргнул.

– Успокойся, – я положила руку на плечо Ника. – Он хороший.

– Забирайте, Агриппина Аристарховна, – сказал Вова.

– Но как же?..

– Продадите еще раз.

– Родион, ты заглянешь к ювелиру на днях? – спросила я шепотом, отходя от Ника.

– Обязательно, – кивнул он. – Мне самому интересно.

Тетя Света, рассматривавшая драгоценности, вдруг заявила, что все они сделаны в одном стиле. Похоже, что это работа одного мастера.

– Вы знаете, кто изготовлял ваши комплекты? – посмотрела она вначале на Ксению, потом на Агриппину Аристарховну.

Обе покачали головами.

– Ксения, но ты же мне рассказывала… – начала я.

– Я не помню или никогда не знала фамилию ювелира. Надо у папы спрашивать. Наверное, он сможет выяснить.

– Родион! – позвала тетя Света. Шедевр тут же нарисовался. – Спросишь у ювелира, чья это работа.

– Обязательно, – ответил маленький человечек.

– Что будем делать с остальным? – обвела всех взглядом тетя Света.

Ник предложил остальное оставить и отправить снимки в Управление МВД с указанием адреса тайника.

– Надо лично в руки отдать, – сказала Ксения.

– Кстати, а где ты собираешься проявлять снимки? – поднял голову Вова. – В обычном «Кодаке»? Знаешь, я бы не советовал.

– В консульстве, – ответил Ник. – Я уже договорился.

Гена кашлянул.

– Не нужно беспокоиться, – сказал Ник. – Тем более мы все в перчатках, и вас на снимках не будет. Я обещаю.

Мы на самом деле были все в хирургических перчатках, которыми нас обеспечили Гена и Вова. И мы старались перебирать вещи так, чтобы не оставить следов. Нам пока не хотелось, чтобы Паскудников знал про обыск.

– Вы можете взять что-то на память, – сказал Ник Гене и Вове. – Только оставьте хоть что-нибудь в тайнике.

– Нет, я, пожалуй, не стану связываться с драгоценностями, – сказал Вова. Гена кивнул. – Завинчивай назад, – обратился Колобок к другу.

– Я возьму, – пропищал Шедевр. – Гена, дай мне какую-нибудь брошечку…

– Сам выбирай, – Гена отодвинулся в сторону.

В это мгновение у меня зазвонил телефон. Все резко дернулись, потом застыли на своих местах.

Я посмотрела на экран. Иван Васильевич по Генкиному мобильному.

– Что случилось? – спросила я обеспокоенным голосом. Гена стал быстро закручивать винты. Остальные бросились наводить порядок.

– Сейчас к вам зайдет Лассе, – сообщил Иван Васильевич совершенно спокойным тоном. – Он возвращался домой и заметил меня. А Гриппочка там еще долго?

Я сообщила новость остальным.

– А откуда он здесь взялся? – удивился Вова.

– Он недалеко снимает квартиру, – напомнил Ник. – Я же вам рассказывал.

– Ах да, – сказал Вова. – Так ищем дальше или хватит?

– В кухне надо посмотреть. В банках с крупой, – напомнил Гена.

Мы с тетей Светой отправились в коридор провожать Агриппину Аристарховну и встречать Лассе, остальные тронулись в сторону кухни и принялись шуровать в банках.

Дверь я держала приоткрытой, поэтому Лассе звонить не пришлось. Признаться, при его приближении у меня учащенно забилось сердце. Все-таки это последний мужчина, с которым я была. И мне было хорошо…

– Привет, – сказал Лассе и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. На меня пахнуло перегаром.

– Так-так, – сказала тетя Света. – Значит, это и есть добрый молодец? Горячий финский парень? Хорошо, хоть не негр и не китаец.

«При чем здесь негры и китайцы?» – подумала я, однако отметила настороженность тети Светы.

Лассе от меня отвернулся и внимательно посмотрел на тетю Свету.

– А вы откуда взялись? – спросил он.

– Я тебя про то же могу спросить.

– Привет! – пропищал Шедевр, высунувшись из спальни. Я даже не заметила, как он туда проскользнул.

– Привет, друг, – поздоровался Лассе.

Тетя Света тем временем оглядывала финна с головы до ног.

– Вы мне еще зубы посмотрите, как коню на базаре, – предложил Лассе.

– Открывай рот, – невозмутимо ответила тетя Света.

– Да вы что?! – возмутился Лассе. – Я вам кто?! Зверь в зоопарке?

– Ты мне – странный тип, взявшийся невесть откуда в очень подходящее время. И ты не пьян, хотя и пытаешься косить под пьяного. Меня не проведешь. У меня семь мужей было и любовников семнадцать.

– И все они пытались косить под пьяных? Разве русские, наоборот, не пытаются показать жене, что трезвы?

Из кухни показался Вова, поздоровался с Лассе за руку и вручил ему хирургические перчатки с указанием вытереть все, до чего уже успел дотронуться.

– Только до Марины, – ответил Лассе и повернулся ко мне. – Марина, с такой тетей ты никогда не выйдешь замуж. При виде такой потенциальной тещи…

– А, по-моему, так из тети Светы получится великолепная теща, – заявил Вова. – Я всегда о такой мечтал. Тетя Света, возьмите меня в зятья?

– Марина, покажи мне, что вы нашли? – не обращая внимания на Вову и тетю Свету, попросил Лассе.

– А почему ты думаешь, что мы что-то нашли? – удивилась я.

– Но вы же не просто так сюда полезли? Чтобы гражданин Америки Ник Хаус…

– Я должен восстановить честное имя моей племянницы! – объявил появившийся из кухни Ник.

– Ее разве обвиняли в воровстве? – удивился Лассе.

– Ее обвиняли в галлюцинациях и лжесвидетельстве! А она видела бриллианты!

– Какие бриллианты? – Лассе явно удивился.

– Ты точно не пьян, – покачала головой тетя Света.

– Так от такой информации быстро протрезвеешь, – заметил Лассе. – И что, ничего не нашли?

Ник быстро рассказал Лассе про урну и подсвечник. Лассе изъявил желание посмотреть «мамин уголок».

– А в раме и окладах смотрели? – спросил он у нас.

– Точно! В раме может быть! – согласился Вова, быстро приставил стул к тумбе, влез, и они на пару с Лассе сняли со стены портрет, оказавшийся весьма тяжелым.

– А рама и раньше эта была? – уточнил Лассе у Ника.

Американец кивнул.

Портрет с рамой водрузили на кровать и принялись за исследование. Я, признаться, ожидала скорее найти за портретом сейф, но стена оказалась абсолютно гладкой. С ней явно ничего не делали. Только обои за ней не выгорели, как в остальной части комнаты.

Мастер на все руки Вова довольно быстро сообразил, как отделить нижнюю часть рамы, потом заглянул в левую часть, в правую – и обнаружил некое подобие затычки, извлек ее – и на кровать посыпались блестящие камни.

На самом деле я не ожидала, что мы найдем бриллианты. Я верила Лен и Нику, но в то, что бриллианты так и хранятся у Паскудникова, не верила. Хотя это вполне могла быть другая партия.

Ник направил на камни фотоаппарат и сделал несколько кадров. Он также заснял разобранную раму.

Шедевр потянул меня за рукав сзади. Я вышла вслед за ним в коридор.

– Дверь за мной закрой, – попросил Родька. – Я ухожу. Мне хватит. А насчет ювелира я тебе позвоню. Пока.

Я вернулась в спальню, где шло обсуждение вопроса, брать камни или не брать. Ник считал, что они по праву принадлежат ему, и это будет хоть какой-то компенсацией за смерть Лен. Вова с Геной желали забрать часть – не просто же так они работали. Они предпочитали камни, а не ювелирные украшения. Ювелирные украшения можно опознать, как опознали свои Ксения и Агриппина Аристарховна, с камнями труднее. Лассе тоже хотел себе камушек и просил всего один.

– И вообще вы уверены, что это бриллианты? – спросил он. – Кто-то из вас способен это определить на глаз?

– Тогда зачем тебе камень? – посмотрел на него Вова.

– Хочу быть богатым, а не жить на пособие по безработице, – улыбнулся Лассе. – Дайте камушек – и я уйду. Я скромный. Мне только один.

– Послушайте, здесь всем хватит! – воскликнула тетя Света и взяла дележку на себя.

«Они не передерутся?» – задумалась я.

Лассе получил один камень, как и просил, все остальные тетя Света пересчитала и вручила по пять Нику, Вове, Гене, Ксении, а нам взяла шесть на двоих.

– А Агриппина Аристарховна и Иван Васильевич? – напомнила я. – Мы обязательно должны с ними поделиться.

– Знаешь что, Марина… – открыл рот Ник.

– Я отдам им по камню из своих трех.

Вова с Геной пошушукались и объявили, что отдадут по одному своему камню. Таким образом у них останется по три.

– Как по три? – воскликнул Ник. – Из пяти вычесть один получается четыре.

– Нужно еще вычесть один, – сказал Вова.

– Почему?!

– Налог домовому. И тебе рекомендую.

Ник демонстративно отвернулся.

– Марина, оставь себе два камня, – благородно сказала Ксения. – Отдадим ты один и я один. В результате у стариков получится по два. А я тебя отведу к своему ювелиру. Он тебе такие серьги из двух оставшихся сделает…

– А домовому? – посмотрел на Ксению Вова.

Она показала ему кукиш.

– Пяти нам с Мариной хватит, – объявила тетя Света. – Ксения, говоришь, у тебя хороший ювелир есть? Сделаем кольцо, кулон и… Что-нибудь еще придумаем. Марина, я их тебе потом завещаю.

– И у домового много знакомых ювелиров, – хмыкнул Гена. – Девочки, после знакомства с нами у вас с ювелирами никаких проблем не будет. Наша рекомендация – лучшая из лучших.

– Закрывайте и вешайте назад, – велела тетя Света после раздела камней. – И уходим. Девочки, пошли посмотрим, все ли нормально. Не много ли мы следов оставили?

Мы быстренько обежали квартиру и встретились с мужчинами у входной двери. Только мужчин было трое. Лассе ушел по-английски.

– Ох, подозрительный мужик, – сказала тетя Света уже у меня дома, где она сегодня собиралась ночевать.

– Ты про Лассе?

– А про кого же еще? Остальные мне понятны. И Вова с Геной, и Шедевр, и американец. А этот Лассе – кот в мешке…

– А кто он, по-твоему?

– В том-то и дело, что я не могу определить! Не вписывается он ни в какие привычные схемы!

– Он все-таки финн, – напомнила я.

– А Ник – американец. Но с ним все ясно. А если еще какое-то время в России поживет, то вообще может стать нормальным человеком. Ты завтра что собираешься делать? То есть уже сегодня?

Я напомнила, что мы с Ксенией завтра собирались в офис фонда «Возрождение», чтобы попытаться найти первых владельцев дома, в котором находится квартира депутата Верещагина.

– А жена его вернулась из-за границы, то есть вдова?

– Надо будет у Ксении спросить. По-моему, в прессе и по телевизору об этом ничего не говорили.

– Ладно, давай спать, – сказала тетя Света. – День был трудный, и еще неизвестно, что нас ждет в ближайшие.

День десятый. Понедельник

Мы с Ксенией долго рылись во всевозможных базах данных фонда «Возрождение», возглавляемого ее папой, но дом с квартирой депутата Верещагина фонд, похоже, совершенно не интересовал. Что с него поимеешь? Квартиры с второго этажа по четвертый все были распроданы, а на первом так и остались коммуналки, которые теперь уже явно никто не расселит.

– Но должны же быть какие-то архивы! – воскликнула Ксения.

– Кто вообще работает в фонде? – уточнила я у нее. – Есть настоящие специалисты или к твоему отцу устраивают родственников и знакомых?

– У фонда есть консультанты, – сказала Ксения.

– Давай посмотрим список консультантов. Может, нам кто-то подойдет?

– Вас интересует история квартиры? – уточнил один дядечка, которому позвонила Ксения и наплела, что телеканал, на котором она работает, хочет снять фильм про квартиру, где мы все содержались. – В таком случае вам лучше обратиться к «черным» археологам.

– А при чем здесь они? – удивилась Ксения. – Может, лучше все-таки в детективное агентство?

– Я не говорю, что они вам помогут. Я просто предполагаю, что возможность есть. И они могут узнать историю квартиры, если хорошо заплатите. У наших частных детективов все-таки несколько другая специализация.

Консультант фонда оставил нам два номера мобильных телефонов.

– Кстати, а фильм про квартиру – это мысль, – заметила Ксения, которая во время разговора с консультантом просто придумала этот предлог.

Она позвонила еще каким-то знакомым, там загорелись идеей, и следующие полчаса журналистке было совсем не до «черных» археологов. Она общалась с каким-то знакомым режиссером, потом с владельцем телекомпании и в результате сообщила мне, что «ребята» прямо сегодня сядут писать сценарий. Через неделю будет готов. Снимем сериал о наших приключениях. Серий на десять вполне можно растянуть.

– Ты себя сыграешь? – уточнила Ксения.

Я кивнула.

– На Вову и Гену артистов подберем.

– Почему? Ты думаешь, они не согласятся?

– Может, и согласятся, но они не фотогеничные. Ты их видела на пленке? Агриппина Аристарховна подойдет, если ей здоровье позволит. Иван Васильевич тоже. На роль американца у меня есть знакомый с рожей дебила. На финна тоже знаю, кто подойдет. Вот Шедевр…

– Давай без Шедевра. Не надо Родьку засвечивать.

– Подумаем, – сказала Ксения. – Может, вместо него кого-нибудь одноногого взять? Уроды оживляют фильм.

– Какой же Родька урод? – обиделась я за Шедевра.

– Ну, не совсем обычные люди, – отмахнулась Ксения. – Не придирайся к словам. Нам гораздо важнее решить, где снимать.

– В смысле?

– В самой квартире или другую под нее переоборудовать? Если в верещагинской, то получится быстрее. А нам надо быстрее, пока у народа из памяти это не стерлось.

– Послушай, но ведь съемка фильма – это долгий процесс… – заговорила я.

Ксения расхохоталась.

– Это раньше был долгий процесс. А теперь одну серию снимают за день. Все решают бабки. Сейчас сгоняем в офис телекомпании, там все обсудим и проедем с тобой к Верещагину.

– Но его мать же вроде там не живет, а насчет жены ничего не слышно! Я же тебя утром спрашивала.

– Вот и выясним все на месте. И адрес матери выясним. Верещагин-то на том свете, а его родственникам теперь деньги нужны.

– Он же лесом торговал! – напомнила я.

– Торговал. А расходы? Он на «лесные» деньги просто обустраивался.

Я хмыкнула. Я своими глазами видела это «обустройство».

– Думаешь, он просто так в депутаты подался? – продолжала Ксения. – Мне папа все подробно объяснил. А сколько Верещагин в депутатах-то ходил? Совсем мало. Значит, много нахапать еще не успел. По крайней мере на всю жизнь родственникам не хватит. А сдадут квартиру под съемку – получат бабки. Через год они вообще никому не будут нужны. Поехали!

– Но как же «черные» археологи?

– Успеется, – махнула рукой Ксения. – Для фильма что-нибудь придумаем. А потом, когда будет время, займемся выяснением. Или вечером им позвоним. Археологи не к спеху, а съемка «горит».

Я оставила номера мобильных телефонов у себя, и мы с Ксенией сорвались с места. Энергия у нее била через край. Вообще Ксения пребывала в прекрасном настроении, не то что после кражи драгоценностей. Может, настроение улучшилось после обнаружения комплекта?

Она, конечно, рассказала отцу, где мы его нашли. Я предполагала, что ее отец по своим каналам примет определенные меры и журналиста Паскудникова в ближайшее время ждут не самые веселые деньки. Я не думала, что отец Ксении станет обращаться в официальные органы, хотя их отдельные представители вполне могут действовать неофициально за хорошие бабки.

С другой стороны, остальных украденных у Ксении драгоценностей в квартире журналиста не нашлось. Но Паскудников, вероятнее всего, знает их местонахождение.

Я решила спросить у Ксении, что она намерена предпринимать в отношении Сашули.

– Зарублю ему карьеру, – бросила через плечо Болконская, срываясь с места после того, как сменился сигнал светофора.

– Как?

– Я еще не придумала. Но придумаю на досуге. Это будет для него самым страшным наказанием. Для человека, постоянно мелькающего на телеэкране, привыкшего, что его везде узнают, отлучение от телекамер хуже смерти. По крайней мере, я для себя ничего хуже представить не могу. И Сашуля такой же. Мы с ним не первый день знакомы. А у Сашули в прошлом уже были проблемы с законом. Друзья его отмазали, но ведь все можно вспомнить?

– Какие именно проблемы?

– Он нечист на руку. Воровать тоже надо уметь. И если уж красть, то миллион, – Ксения хохотнула. – А Сашуля ворует по-мелкому. Это несерьезно. Вот что ты, например, думаешь о человеке, который украл миллиард долларов?

– Я им восхищаюсь, – честно ответила я. – Это ж какую голову надо иметь!

– Вот именно! А если человек ворует сто долларов?

Я презрительно хмыкнула.

– Вот в этом весь Сашуля. Но журналист он талантливый, нужно отдать ему должное.

– Ты намерена использовать сделанные Ником снимки?

– Официально нет. Папа сказал, что лучше не надо. В смысле, они не должны появиться нигде в прессе. Как их объяснить? Мы же незаконно вторглись в Сашкину квартиру. Но неофициально они пойдут в дело. Сегодня вечером я встречаюсь с Ником.

– То есть твой папа через своих знакомых предъявит Паскудникову снимки и спросит, где остальное?

– Примерно так, – пожала плечами Ксения. – Меня методы совершенно не интересуют. Мне важно вернуть мое, а Сашуля должен ответить за содеянное.

– А что он сделал, Ксения? Он ведь вполне может и не знать, что этот комплект – твой.

– Он это точно знал. Я вспомнила, как его ему показывала.

– Он мог его не узнать, когда он у него появился вместе с другими вещицами.

– Ты никак Паскудникова защищаешь? Хотя не исключено, что ты права. И камешки точно не мои. Но все это нужно выяснять у Сашули. Папа этим займется.

* * *

Вскоре мы оказались в здании телекомпании, где я присутствовала при обсуждении новых проектов и впервые в жизни стала свидетельницей того, как на сенсации делаются деньги.

Машина уже работала. Подробные репортажи с места события и интервью с участниками уже прошли, и я сама неоднократно появлялась на телеэкране и давала интервью различным газетам. Теперь пришла очередь многосерийного фильма и книги. В офисе мы в Ксенией встретили даму бальзаковского возраста с «беломориной». Ксения с дамой расцеловалась. Та оказалась «мастерицей быстрого пера», как выразился глава телекомпании. Ее имя широкой публике неизвестно, зато в узких кругах его знают очень хорошо. Ей принадлежит немало шедевров, так сказать, на злобу дня. Свой первый она написала после трагедии в Чернобыле – и пошло-поехало. На каждом ее произведении стоит новое имя, иногда известное имя, иногда совсем новое. Она способна ваять и любовную лирику, и крутой боевик. Главное – пишет очень быстро.

Дама при нас получила заказ и отбыла трудиться. Больше всего меня поразила «арифметика» – обговаривалось точное количество любовных сцен (всего пять, две с извращениями), мордобоев (семь), выстрелов (четыре), погонь (две), трупов (десять), уродов (две штуки), призраков (три штуки), лиц нетрадиционной сексуальной ориентации (одна лесбиянка и один педик, которые в конце женятся, чтобы родить ребенка).

«Откуда они все? Какое они имеют отношение к «нашей» квартире?» – хотелось спросить мне, но я разумно промолчала. Эти люди, вероятно, посчитали бы меня идиоткой.

Затем Ксения с начальством принялись за обсуждение съемок сериала. У меня от услышанного волосы вставали дыбом. Они тоже мерили все «штуками».

– Поехали договариваться насчет квартиры, – объявила журналистка примерно через два часа, когда план мероприятий был утвержден.

Я встала слегка прибалдевшая, и мы отправились к квартире, в которой провели запомнившиеся мне на всю жизнь выходные. Вместе с нами отправился оператор, чтобы лично осмотреть место.

* * *

Ксения нажала на кнопку звонка. Он эхом отдался в квартире. К двери никто не подошел. Ксения нажала еще раз.

– Вот зараза! Значит, еще на курорте! Поехали к депутатской матери.

– Ты будешь ей звонить? – уточнила я.

– Нет, лучше нежданчиком. И где ей еще быть вечером? Дома должна сидеть.

– А похороны депутата уже были?

– Конечно. Как ты их пропустила? Столько народу собралось! А гроб какой был! Красного дерева, с резьбой, вензелями… Почему ты не пришла-то?

– А с какой стати мне там быть?

Ксения что-то подсчитывала в уме.

– А-а, вспомнила. Ты тогда в рекламе снималась. Точно. И я в запарке забыла тебе сказать. А по телевизору ты не видела?

Я покачала головой.

– Их только один раз в новостях показали, – вставил оператор. – Вас живых было смотреть интереснее.

– М-м-м… – промычала Ксения.

– А жена, то есть вдова? – не унималась я. – Ладно, мне не сообщили, но ее-то должны были вызвать с курорта? И вообще, подождать ее приезда?

– Точно. Жены не было, – задумчиво произнесла Ксения. – Странно. Вот как раз у депутатской матери и выясним, где она. Может, до сих пор в неведении?

– Но как такое может быть?!

– Просто. Свекровь хочет все прибрать себе. И еще, возможно, лишить невестку родительских прав. Депутат с рогами же по всем каналам демонстрировался. Кому приятно смотреть на сына в таком виде?

– Но есть же другие родственники. Друзья. Знакомые, – не могла успокоиться я.

– И что? Может, ее телефон не знали. Может, он у нее выключен. Может, она всех подруг растеряла после замужества. Я многих знаю, чьи подруги не смогли выдержать удачной партии бывшей голодранки.

– Но все те мужики, которые упоминались в рогах?

– А что мужики? Думаешь, кто-то из них теперь ее замуж возьмет? Как бы не так!

Я только покачала головой. Я не была знакома с женой, то есть теперь вдовой Верещагина, но мне было ее заочно жаль. Если женщина пускается во все тяжкие, как она, то в этом виноват мужчина. И если она после каждого полового акта пририсовывает мужу на фотографии рог, ей, по-моему, можно только посочувствовать. Наверное, жизнь с Верещагиным ей медом не казалась.

* * *

В подъезде, где жила мать Верещагина, был установлен домофон. Ксения представилась – и тут же была послана по известному русскому адресу. Но ее это не смутило и не остановило. Она снова набрала номер квартиры и, как только хозяйка ответила, заявила, что приехала договариваться насчет съемки за деньги.

Но ее опять послали и пообещали вызвать милицию, если не уберется.

– Значит, бабок Верещагин много оставил, – заметил оператор.

– Надо искать вдову, – сказала я. – Может, у нее родители живы? Ты выяснишь ее девичью фамилию?

Ксения пообещала выяснить, но тут дверь подъезда открылась и вышла молодая мамаша с ребенком.

– Пошли! – крикнула Ксения и первой рванула в подъезд. Мы с оператором бросились за ней.

– Ксения, а может, не стоит… – робко сказала я ей в спину.

– Если закрывают дверь – лезь в окно. Это жизненное кредо истинного журналиста, – заявила Болконская. – Иначе в нашем мире не пробьешься.

Дверь нам открыли. В предыдущий раз я видела депутатскую мать в человеческом облике, теперь же на пороге стояла настоящая ведьма. Растрепанные седые волосы были неровно затянуты полотенцем, на нас смотрели безумные глаза, у ног вертелся черный котище с рваными ушами. Где-то в глубине квартиры заливалась лаем собака. В руке хозяйка держала здоровенный нож.

Первым вниз по лестнице, забыв про лифт, рванул оператор. Я последовала за ним. Ксения все-таки решила не общаться с депутатской матерью, но в отличие от нас поехала на лифте.

– Может, ей иск впаять? – задумчиво произнесла Ксения, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Депутаты защитят мать одного из своих, – заметил оператор. – Придумают какую-нибудь презумпцию невменяемости, и ты еще окажешься виновата.

– Пошли отсюда, – сказала я, и мы расстались до завтра.

Как только я вошла в свою квартиру, зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Марина? – спросил знакомый голос с легким акцентом.

– Лассе? – Я, признаться, не ожидала его услышать. И телефон я ему свой не давала. Значит, он приложил усилия, чтобы его узнать? Хотя в наше время это не проблема. Ой, мы же с Ксенией оставляли наши координаты в финской молочной фирме!

Он попросил разрешения зайти в гости. Я тут же бросила взгляд в зеркало. Надо чуть-чуть обновить макияж и…

– А ты когда будешь?

– Я у твоего дома.

– Заходи, – сказала я.

В первое мгновение я его не узнала. На пороге стоял исключительно симпатичный блондин в светло-бежевом летнем костюме. На лице не было ни следа возлияний, никакой одутловатости. От него пахло одеколоном, который я помнила – в нем смешивались запахи перца и лимона. Депутатский? Или Лассе сам таким пользуется? В одной руке он держал три огромные белые розы, в другой – торт. Все это он вручил мне, так окончательно и не пришедшей в себя.

Я подвинулась с прохода. Лассе скинул модные светлые туфли, сам нашел тапочки. Я так и стояла истуканом.

Лассе разогнулся, посмотрел на меня и улыбнулся.

– Цветы нужно поставить в вазу. Где у тебя вазы?

Я кивнула в сторону большой комнаты, где проживала мама и где мы всегда накрываем стол для гостей.

Лассе отправился в комнату. Стол уже был давно сложен после последнего приема большой компании товарищей по несчастью, в котором он не участвовал. Вскоре гость вернулся с вазой, проследовал на кухню, где открыл кран.

Я наконец отлепилась от стены и проследовала за ним.

– Концы надо обрезать, – механически сказала я.

Лассе мгновенно извлек из кармана швейцарский армейский нож (или, по крайней мере, я решила, что это он), обрезал концы и поставил розы в вазу.

– Торт на стол поставь или в холодильник, – улыбнулся он.

– Ты есть хочешь? – спросила я, приходя в себя.

– По русской традиции, гостя вначале накормить надо, а потом вопросы задавать? Марина, я обязательно приглашу тебя в ресторан, и сегодня бы пригласил, но нам нужно поговорить без свидетелей и желательно у тебя дома.

Он стал серьезным.

– Что случилось? – воскликнула я. – Что еще случилось?

– В каком смысле? – посмотрел на меня Лассе.

– В самом прямом! Еще кого-то убили из наших?

– Насколько я знаю – нет. Марина, может, мы сядем? Давай я сварю кофе, и мы поговорим.

Я опустилась на табуретку, подперла рукой щеку. Лассе прекрасно ориентировался на кухне. Кофе у него получился восхитительным. Он сам нашел чашки, все расставил, открыл торт, разрезал, положил кусок мне и кусок себе.

– Я – большой сладкоежка, – признался он, откусывая весьма внушительный кусок.

– А еще ты кто? – спросила я. – И что с твоим лицом?

– Тебе не нравится мое лицо? – удивился Лассе. – А я-то надеялся тебе понравиться.

– Мне нравится это лицо, а не то, которое я видела раньше. Хотя и то было ничего. Что ты с собой сделал? Пластическую операцию явно не успел бы. Или тут гонады морских ежей поработали?

– Сказывается общение с Ксенией? Кстати, ты очень хорошо смотришься на экране. Ты поразительно фотогенична. Хотя Ксения не стала бы заниматься благотворительностью. Ты не уточняла, сколько она получает из причитающихся тебе гонораров?

– А тебе-то что? – я разозлилась.

– Знаешь ли, меня волнует твоя судьба. Хочу тебе помочь. Бескорыстно.

– Что-то в последнее время вокруг меня много говорят о бескорыстии, – заметила я. – Лассе, кто ты?

Он положил недоеденный кусок торта на тарелку, вытер руки о салфетку и извлек из кармана удостоверение. Такое мне не доводилось видеть никогда в жизни.

Лассе оказался сотрудником Интерпола. Текст на удостоверении был на двух языках – на английском и, как я подумала, финском. На каком же еще? Цветная фотография принадлежала нынешнему Лассе.

Я прочитала все, что было написано на запаянной в полиэтилен корочке, молча посидела какое-то время, потом прочитала еще раз.

– Это правда? – я подняла глаза на Лассе.

Он кивнул.

– И что ты делал в квартире Верещагина?

– Я попал туда не по своей воле. Я…

– Убивал ты?!

– Нет.

– Ты вообще убивал людей?

– Да, – глядя мне прямо в глаза, ответил Лассе. – Но только в целях самообороны. Когда стоял вопрос: или я, или меня. Я не знаю, что произошло в той квартире. И до сих пор не разобрался, зачем нас всех там собрали, хотя у меня есть кое-какие версии. Но они сейчас проходят проверку.

– И ты хочешь для этого задействовать меня?

– Нет, – покачал головой Лассе. – Ты не можешь помочь в той проверке. У тебя нет квалификации, технического оснащения, опыта в конце концов. Этим делом занимаются профессионалы. Вначале я убедился, что нас там собрали не из-за меня – я опасался именно этого. Но дело явно в другом. Труп легче всего спрятать среди других трупов, причем совершенно разных.

– То есть ты считаешь, что все-таки убивали из-за кого-то одного? Чтобы спрятать труп среди других непохожих? Но тогда на кону должны стоять очень большие деньги! Ведь операция явно стоила немало.

– Если так, то целью было убить Лен.

– Лен? А она-то при чем? Она что – из ЦРУ?

– Ты считаешь, что всех агентов ЦРУ надо убивать? – удивился Лассе.

– Я вообще никак не считаю! Я об агентах ЦРУ вообще не задумываюсь! У меня и без них проблем хватает. Но если ты оказываешься финским интерполовцем…

– Я – эстонец, правда, у нас в роду были финны, – сказал Лассе. – Я родился в Таллине. У меня там квартира, у меня там живут родители, сестра…

– Эстонец?! – я открыла рот.

– Это плохо или хорошо? – посмотрел на меня Лассе. – Кто, по-твоему, лучше – финн или эстонец? Ты кого бы предпочла?

– Главное – какой человек, – автоматически ответила я.

– И не негр, и не китаец, как сказала твоя тетя Света. И зубы у меня хорошие, значит, кальция в организме хватает.

Мы оба рассмеялись.

– Почему Лен? – вернулась я к обсуждавшейся теме.

– Потому что она была женой Паскудникова и явно видела или слышала что-то лишнее – кроме тех бриллиантов в урне. Хотя и их, возможно, достаточно… Ты знаешь, почему он на ней женился? На самом деле, не в версии Ксении Болконской? Во-первых, он явно подозревал, что ему может потребоваться срочно покинуть пределы России. И вдруг подвернулась Лен. Во-вторых, он мог использовать ее для транспортировки грузов, о чем она не подозревала. Или собирался использовать. Она прекрасно подходила на роль и курьера, и «паровоза», который бы вытянул Сашулю из страны. По крайней мере, другой иностранки в пределах видимости не наблюдалось. Для Сашули это точно был деловой брак. Могу привести одно доказательство. В свадебное путешествие Лен ездила одна.

– Когда у него над головой сгустились тучи?

– Наши русские коллеги вышли на след торговцев бриллиантами. Никто долго не знал, что через Питер проходит тропа. Она тщательно скрывалась, и выхода на нее не было. Потом удалось найти одно звено. Цепь стали раскручивать. Работали в сотрудничестве с европейскими коллегами. Бриллианты шли в Европу.

– Бриллианты? – шепотом повторила я. – Значит, Лен…

– Она на самом деле их видела. И вы нашли камни именно того типа, который интересует нас. Анализ камня, который я забрал в квартире Паскудникова, уже провели. Он подобен тем, которые хлынули из России в Европу.

– Из одного месторождения? Разве это можно определить?

Лассе посмотрел на меня с улыбкой, как на маленькую девочку, потом налил нам еще кофе.

– Они – одного типа. Обработка одна и та же, – пояснил он.

– Это поддельные бриллианты?! – воскликнула я.

– Не совсем. Частично.

– Как бриллианты могут быть поддельными частично?! Они или поддельные, или настоящие!

– Марина, я же говорил, что у тебя нет достаточной квалификации и знаний… Это изначально низкосортные алмазы, которые проходят определенную технологическую обработку – я не буду углубляться в детали, я сам не могу объяснить всех тонкостей, поскольку переработка низкосортных алмазов в дорогостоящие – не моя специализация.

– Что получается в результате?

– Камни чистой воды, – усмехнулся Лассе. – И определить, что они прошли процесс обработки, можно только на дорогостоящем оборудовании, которого нет в большинстве стран!

– Ты говорил – бриллианты. Значит, они еще и проходят огранку?

– Да, русская огранка высоко ценится. Стоимость бриллианта зависит от каратов, цвета, чистоты и огранки. Здесь все получается по высшему классу.

– И в этой цепочке задействован Паскудников?

Лассе кивнул.

– У него много знакомых в криминальных кругах. И сам он – весьма скользкий мужик.

– Как вы на него вышли?

– Он стал снимать репортажи о зарубежных преступниках других стран.

Я кивнула. Это была очень популярная программа, которая выходит раз в месяц. Я сама ее всегда смотрела и еще удивлялась, что Паскудникову удавалось собрать этот материал за границей. Значит, ему помогали.

– Конечно, помогали. Он показывал какую-то мелочь. Но это все равно привлекло наше внимание. Иностранец не мог добраться и до подобных вещей. Тем более он работал без привлечения сотрудников правоохранительных органов европейских стран. Значит, привлекал криминалитет. Но тот же не станет помогать просто так какому-то русскому журналисту. Значит, «попросили» вышестоящие боссы. За что? За переработанные бриллианты. Они приносят баснословные прибыли.

– Как он их вывозил?

– Видимо, где-то в аппаратуре. Точно я, конечно, сказать не могу. Когда он поедет в Европу в следующий раз, весь его багаж разберут до молекул.

– И ты за ним следил? Ты же снимаешь квартиру где-то поблизости?

Лассе кивнул. Для него специально была разработана «легенда», оформлены необходимые документы. Изменять внешность Лассе научили давно. Так он стал финским алкоголиком.

– А Юрки?

– Он в самом деле финский алкоголик, проживавший в Петербурге.

– Отправленный биржей труда?

– Нет. Но все то, что я говорил в квартире Верещагина, на самом деле практикуется. Просто ни Юрки, ни я не клеили никакие наклейки. Мы оба числимся в той молочной фирме, и я иногда там даже появлялся, говорил исключительно по-фински. Я вообще знаю финский, русский, английский, немецкий, не говоря про эстонский. Рядовые сотрудники меня считали каким-то представителем головного офиса. Начальству было велено оказывать мне всякое содействие.

По словам Лассе, он подобрал Юрки в каком-то пивбаре. Того как раз выгнала русская женщина, у которой он жил, и финн заливал горе пивом. Ему очень не хотелось возвращаться в Финляндию, очень не хотелось работать. Лассе же подумал, что Юрки ему как раз подходит для «легенды». Два финских алкаша, которые постоянно пасутся в местном пивбаре и сидят на скамеечке на детской площадке, быстро примелькаются. Их на самом деле стали воспринимать как часть местного колорита. Тем более Лассе вполне прилично говорил по-русски. Пару раз он отвозил Юрки в молочную фирму, и тот там что-то грузил или разгружал – за определенную плату.

– Он жил у тебя?

– Да.

– Неужели он не спрашивал, почему ты его содержишь? Ведь ты его содержал, я правильно поняла?

– Финны не задают таких вопросов. Если тебя поят бесплатно, пей и не спрашивай, почему. Это русские обязательно стали бы интересоваться, лезть с разговорами, копаться в душе. Юрки же просто пил, ел, спал, жил.

– Да это же просто овощ какой-то! – воскликнула я.

– Меня это как раз устраивало. По-русски он знал всего несколько слов, в основном матерные. На финском в Питере, конечно, говорят, но я не очень рисковал. С кем Юрки станет общаться? Финнов я в нашем районе больше не видел.

– И ты все время следил за Паскудниковым?

– Да.

К Паскудникову ходила в гости масса людей. Он часто зависал в том же баре, что и Лассе с Юрки. Там он встречался с информаторами всех мастей, просто общался с народом. С Лассе и Юрки тоже познакомился и даже угощал пивом.

Про расставание Паскудникова с Лен и то, что ему предшествовало, Лассе узнал в тот же день. Естественно, соседи не могли это не обсуждать. Русские алкаши рассказали Лассе про «мерзкую американку, которой бриллианты в урне с прахом привиделись». Лассе был уверен, что они ей совсем не привиделись.

В тот день Лассе сам наблюдал, как Паскудников вылетел из дома, прыгнул в машину и куда-то понесся. Лассе поехал следом – у него недалеко стояла неприметная «шестерка». Паскудников встречался с каким-то мужиком, который передал ему спортивную сумку. С ней Паскудников вернулся домой. А потом из дома стали доноситься дикие крики всех соседей разом. Затем приехала милиция.

– То есть ему передали новую урну?

– Видимо, да. Пока Лен оставалась без сознания, он все поменял. Должен признать: действовал он оперативно.

– А ты обыскивал его квартиру?

– Нет, Марина, я не работаю такими методами. Вот когда вы туда уже влезли… – он улыбнулся. – Признаться: я не ожидал подобного от Ника. От Вовы с Геной – ожидал бы. Однако они не знали про бриллианты. Но Ник…

– Он ведь не ради кражи туда лез, а ради восстановления доброго имени Лен, – заметила я.

– Правда? А что же он тогда бриллианты забрал? И каким образом он теперь его будет восстанавливать? Кстати, перед кем он вообще его собирался восстанавливать? Перед соседями Паскудникова? Да они про нее уже вообще могли забыть! Посудачили – и хватит. Других тем полно. Например, обворованная квартира Ксении Болконской.

Я замерла на месте, потом спросила, как, по мнению Лассе, драгоценности Ксении – самый дорогой комплект – оказались у Паскудникова и как туда попал комплект Агриппины Аристарховны, давно проданный ювелиру.

– Раньше Паскудников не занимался никакими драгоценностями, – уверенно заявил Лассе. – Только камнями. Может, был конкретный заказ? Или его попросили вывезти это за рубеж? Я не знаю, и меня, признаться, вопрос с драгоценностями мало волнует. Если я что-то выясню в процессе, то поставлю в известность ваши правоохранительные органы, лично генерала Ерепенникова. Но мое дело – это переработанные алмазы, которые после прохождения технологического процесса и огранки уходят отсюда в Европу.

– А как ты все-таки попал в квартиру Верещагина?

Лассе усмехнулся.

Они с Юрки в очередной раз сидели на детской площадке напротив дома Паскудникова. Юрки был в хлам пьян, Лассе только притворялся пьяным. К ним подошел русский мужик, угостил пивом. Естественно, отказаться было нельзя. Это было бы странно.

– Пиво было со снотворным?

– Не думаю. Нам чем-то брызнули в лицо. Очнулся я в квартире Верещагина и долго не мог понять, что происходит.

– При тебе не было никаких документов?

– Конечно, были – на имя гражданина Финляндии Лассе Матикайнена. По моему мобильному никому не звонили, ничего не проверяли, из него, как и у всех, просто вынули SIM-карту и выбросили. Если бы позвонили, это бы не только меня не раскрыло, а наоборот, запустило бы механизм по моему поиску.

– У тебя не было других возможностей связаться со своими? Какой-нибудь сигнальной кнопки?

Лассе лишь рассмеялся и покачал головой.

– Почему ты все время ходил проверять Юрки?

– Я хотел, чтобы он подольше поспал – пока я не разберусь с ситуацией и не выясню, знает ли кто-то из присутствующих финский. Никто не знал. То есть Юрки не поймут. Когда его убили, я вообще запутался. С какого рожна? Потом я подумал, что нас перепутали. Но меня тоже не могли раскрыть.

– Тебя, конечно, смутило присутствие Лен, Ника и Ксении, которая постоянно вспоминала Паскудникова.

– Еще бы!

– Может, все дело в кладе, который лежал в тайнике в стене? – высказала предположение я.

Лассе неопределенно пожал плечами.

– Тело Юрки отправили в Финляндию?

Лассе кивнул, помолчал и сказал, что и ему нужно будет вскоре покинуть Санкт-Петербург. На самом деле он уезжает завтра. Он пришел попрощаться и предстать передо мной в своем истинном обличье.

Я грустно улыбнулась. Мне на самом деле стало грустно… Такой шикарный мужик, еще и оказавшийся не финским алкоголиком, а эстонским интерполовцем, меня покидает. Наверное, навсегда.

Словно прочитав мои мысли, Лассе сказал, что недели через две, самое позднее, через месяц, снова приедет в Питер. У него тут много дел.

– Паскудников?

– Я из-за него и уезжаю. У него билет на среду. Он должен ехать в Голландию, снимать репортажи то ли о наркоманских притонах, то ли о проститутках. Я буду его там встречать.

– Но если он должен был везти те бриллианты, которые мы… – я не договорила.

– Вот мы и посмотрим, повезет он что-то или не повезет? Как скоро его коллеги способны подготовить новую партию? И способны ли? И вообще, доживет ли он до отъезда?

– Но, Лассе, неужели вы допустите убийство? Почему ты сейчас не следишь за Паскудниковым?

– Во-первых, мне, если честно, плевать, убьют Паскудникова или не убьют. Во-вторых, за ним следят, только не я. Мне сейчас там лучше не появляться. В-третьих, убийство попытаются предотвратить. Его квартира на прослушке, – добавил он и улыбнулся.

– Ты установил прослушивающие устройства?

Он кивнул.

– А он понял, что мы?.. Что кто-то?..

– Пока нет. Не станет же он каждый день проверять свои тайники? Видимо, он полезет в них завтра вечером. Только, пожалуйста, не вздумай туда ездить. С тебя станется. Кстати, о бриллиантах…

– Я должна сдать их в пользу государства? Или тебе лично в руки? – спросила я нейтральным тоном.

Признаюсь: мне не было их жаль. Легко расстаться с тем, что легко досталось. Но сам факт… Сдавать нашему государству?! Нет, это не для меня. По мне, так лучше в унитаз спустить.

Именно это мне посоветовал Лассе.

– Ты серьезно?

– И тете Свете своей скажи.

– Она скорее удавится. И ведь они же на самом деле представляют какую-то ценность!

– Если ты отнесешь их в скупку, они принесут тебе немало денег. Ни в одной скупке нет оборудования для необходимой проверки. Его нет ни в одном ювелирном магазине, ни в одной ювелирной фирме Петербурга!

– Но как же вы проверили тот камень?! Неужели оно есть в представительстве Интерпола или штаб-квартире, или что тут у вас?

– Я сразу же отправил его с дипломатической почтой… по нужному адресу. Ответ пришел незадолго до того, как я собрался к тебе.

– Мне сдать камни тебе?

– Можешь сдать мне. Оформим, как вещественные доказательства.

– Моего вторжения в квартиру Паскудникова? Нет уж, спасибо. Лучше в унитаз. Кстати, я не буду нигде давать никаких свидетельских показаний и от всего откажусь, как и остальные наши. Мы там были в перчатках. Твое слово против всех нас.

– Да никто не собирается вас ни к чему привлекать, – махнул рукой Лассе. – Как вы, русские, не любите иметь дело с правоохранительными органами, которые пекутся о вашем же благе!

– Да уж, пекутся, – хмыкнула я. – А наши слуги народа уж так служат народу, просто жуть!

– Марина, у тебя с этими камнями могут возникнуть проблемы. Я не говорю, что точно возникнут, но могут. Не сейчас, через какое-то время. Избавься от них. Но не носи в скупку – и официальную, и неофициальную. Ты никак не должна фигурировать в их продаже. Они изготовлены нелегально. Существует опасность, что коллеги Паскудникова могут на тебя выйти через них. А они гораздо опаснее, чем органы. Это баснословные барыши! Марина, ты должна избавиться от камней ради собственной безопасности! И сказать об этом своей тете Свете!

– Но остальные! Вова, Гена, Ксения, Шедевр, Агриппина Аристарховна, Иван Васильевич, Ник Хаус в конце концов!

– С Вовой, Геной и Шедевром проведут работу. Они быстро соображают.

– А Агриппина Аристарховна, Иван Васильевич? Им же деньги нужны!

– А разве жизнь им не дороже? Съезди к ним завтра и предложи камни спрятать. Надолго спрятать! И тете Свете своей скажи! Марина, ты не осознаешь всей серьезности ситуации! Если камни вдруг всплывут, их производители не остановятся ни перед чем!

– Лучше я отдам свои тебе.

Я отправилась в свою комнату, открыла шкатулку, достала два небольших переливающихся камушка и принесла Лассе. Он небрежно сунул их в карман пиджака, словно это были и не бриллианты…

Внезапно тишину квартиры пронзил телефонный звонок. Я бросилась к аппарату, по пути взглянула на часы. Дело близилось к полуночи. Что еще случилось?!

Звонил Вова. Он тоже хочет напроситься в гости? Я решила сказать ему, что слишком устала и собираюсь спать.

Но Вова совсем не напрашивался в гости. Он звонил сообщить, что Шедевр обнаружил мертвого скупщика драгоценностей – того, к которому всегда обращалась Агриппина Аристарховна.

– Его убили?

– Нет, он умер сам, только ему помогли. Ему связали руки, завязали глаза и заткнули рот кляпом, потом провели обыск. Многого не взяли. Я вообще не знаю, что у него взяли! Но Шедевр сказал, в квартире осталась масса ценных вещей.

По словам Вовы, который знал о случившемся от Родьки, дверь в квартиру оставили незапертой. Старика, видимо, не хотели убивать и рассчитывали, что его обнаружит кто-то из клиентов или соседей – и развяжет. Но он умер до того, как кто-то его нашел – если нашел. И если клиенты вдруг обнаруживали дверь незапертой… Кто-то уходил сразу же. Если кто-то увидел мертвого скупщика, то не остался, чтобы вызвать милицию, как не остался и Шедевр.

То есть вопросов ювелиру уже не задать.

Мы распрощались с Вовой и пообещали держать друг друга в курсе относительно развития событий.

Я вернулась в кухню. Лассе курил у форточки.

– Я все слышал, – сказал он. – Значит, кого-то интересовали вполне определенные драгоценности Ксении и Агриппины Аристарховны. Не найдя нужного у старой балерины, воры отправились к скупщику.

– Агриппина Аристарховна говорила, что продала комплект год назад!

– А она точно помнит? И ведь скупщик мог не сразу избавиться от товара. Может, ждал нужного клиента… Почему-то Паскудников выбрал именно эти два комплекта – у Болконской и Агриппины. Или не Паскудников, а те, кто стоит за ним. Кстати, если сможешь, сфотографируй их и перешли мне по электронной почте. Я постараюсь что-то выяснить. Ради собственного интереса.

Лассе написал мне номер своей электронной почты, и номер мобильного, и номер телефона в Таллине, и номер родителей…

Потом он подошел ко мне, и обнял меня, и стал целовать глаза, щеки, губы, шею… Затем он отнес меня в спальню и нежно раздел. Вначале он снял с меня тапочки, потом долго гладил ноги, поднимаясь все выше и выше… Затем он разделся сам. Он лег рядом, и на этот раз его язык и губы шли сверху вниз, все ниже и ниже, и заставляли мое тело трепетать. Ласкал он потрясающе. А какие говорил комплименты! Это было божественно, это было прекрасно. Я не помню, сколько раз мир кружился, а потом взрывался вокруг меня. Заснули мы под утро.

День одиннадцатый. Вторник

Я не слышала, как он ушел. Я спала в изнеможении. Меня разбудил телефонный звонок. Надрывался мой мобильный, который лежал рядом с кроватью.

– Ты чего, дрыхнешь еще? – прозвучал в трубке бодрый голос Ксении. – Двенадцатый час. Люди уже давно работают.

– Ты работаешь? – прохрипела я, ощупывая кровать рядом с собой. Она давно остыла.

– Я выяснила адрес дачи. Давай съездим. Если и не застанем никого, то хоть искупаемся. Там озеро рядом. Я туда как-то на шашлыки ездила. Так что купальник не забудь и полотенце.

– Какая дача? – не поняла я. – Кого не застанем?

– Маринка, ты что, вчера напилась? К верещагинской жене мы едем! Я выяснила ее девичью фамилию. У Верещагина есть своя дача, где живет его мать. А у родителей жены – своя. И жена, то есть вдова Верещагина всегда ездила туда, и ее мать сидела с ребенком. А с мамашей Верещагина они не ладили и старались поменьше встречаться. И внука она не жаловала, потому что считала, что он не от ее сына. Невестку она всегда звала потаскухой.

– Наверное, у нее были для этого основания, – заметила я, окончательно просыпаясь и вспоминая плакаты.

– Ты через сколько будешь готова? Когда за тобой заехать?

Я сказала, что получаса мне хватит. Ксения обещала быть через сорок минут.

* * *

Мы расцеловались при встрече. Я поинтересовалась, не звонил ли ей случайно Паскудников.

– Думаешь, обнаружив пропажу моего комплекта, он станет звонить мне?! – Ксения расхохоталась, а потом сказала то же, что и Лассе: сомнительно, чтобы он каждый день проверял тайники. – Да и не подумает он на меня. На нас. С какой стати? А вот если кто-то Сашуле морду начистит за потерю краденого, я буду очень рада.

Я спросила про дом, где находится квартира Верещагина. Не связывалась ли Ксения с «черными» археологами, потом вспомнила, что телефоны остались у меня самой, а вечером мне было не до них. Но Болконская сообщила, что ее отец нанял частного детектива, который должен разобраться с квартирой. Глава фонда «Возрождение» часто пользовался его услугами.

– Каким образом разобраться?

– Выяснить всю подноготную. Кто там жил, чем промышлял Верещагин, кроме леса…

– И что твой отец будет со всего этого иметь?

– Что-нибудь будет, – уверенно сказала Ксения. – Надо вначале разобраться с ситуацией, а потом думать, как использовать полученную информацию. Может, еще и компенсацию морального ущерба удастся получить. Папа на моральном ущербе собаку съел. Кто ему только ее не выплачивал… Пойдет на курсы английского, потом в суд подает, что его языку не научили. А у него способности к языкам начисто отсутствуют.

– А тут с кого? С вдовы Верещагина?

– Может, и с нее, а может, и еще с кого-то. Марин, не волнуйся. Я тебе все скажу, когда что-то станет точно известно. Пока папа еще ничего не успел выяснить. У него ведь и другие дела есть.

Я сказала про звонок Вовы и смерть скупщика.

– Хм-м-м… – произнесла Ксения и стала звонить папе.

Вскоре мы подъехали к нужному поселку, спросили дорогу у какой-то женщины с ребенком. Наконец Ксения притормозила у нужного дома.

– В советские времена были деньги, – с ходу определила Ксения. – Сейчас с бабками не очень.

– Верещагин не давал теще? – хмыкнула я.

– Сейчас все узнаем.

Мы постучали в дверь. Открыли нам не сразу же. Признаться, я поразилась при виде женщины в черном платке, черной кофте и юбке. Женщина явно плакала. Выглядела – краше в гроб кладут. Неужели так переживает смерть зятя?

– Здравствуйте, – сказала я. – А Ира здесь?

Женщина вначале тупо смотрела на меня, не обращая внимания на Ксению, потом у нее в глазах промелькнуло узнавание.

– Анечка? Анечка Николаева?

– Я – Марина Коржикова, – механически поправила я. – Анна Николаева – это моя мама. Николаева – мамина девичья фамилия. А вы…

– Ах да, конечно. Ане же столько лет, сколько мне… Но вы так на нее похожи… Проходите.

Она пустила нас в дом.

Внутри царил траур. Были занавешены зеркала, зашторены окна, горели свечи… Неужели она так любила зятя? – не могла поверить я. И ведь девять дней уже прошло. Или это ее дочь так убивается, а мать вместе с ней?

Нас провели на летнюю веранду, где стоял стол, накрытый льняной скатертью. По крайней мере, там отсутствовали шторы и воздух оказался не спертым. Как мы поняли, в доме никого больше не было.

– Марина, мой отец работал вместе с твоим дедом, – пояснила хозяйка. – И когда они встречались, то часто брали с собой твою маму и меня. Они любили гулять в Московском парке Победы. Мы катались на каруселях, а они говорили о своих формулах… Потом мы выросли, мой отец и твой дедушка умерли. Мы иногда встречались с твоей мамой… Потом разошлись. Она жива? Здорова?

Я вкратце рассказала о маме и записала наши телефоны. Думаю, маме будет приятно увидеть подругу детства. Ведь у нее теперь их с каждым годом остается все меньше и меньше.

– А вы знакомы с Ирой? – спросила теща Верещагина. – Вот какое совпадение…

– Мы незнакомы.

– Но тогда почему?.. – Женщина посмотрела на меня, потом на Ксению. – А я вас знаю. Вы – журналистка…

Ксения кивнула.

– Что-то такое я про вас слышала в последнее время… – думала вслух женщина.

Ксении, пожалуй, надоели эти воспоминания, и она сказала про квартиру Верещагина, где нас удерживали насильно.

– Ах да! Марина, и вы там были? Какой кошмар!

Мне показалось, что эта женщина не в себе.

– А с Ирой мы можем поговорить? – спросила я.

Ее мать странно посмотрела на меня.

– Ах да, вы же не знаете… – она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Мы с Ксенией переглянулись. У меня в душе зародилось нехорошее предчувствие.

– Я говорила ей, чтобы не выходила замуж за этого проходимца! Я говорила ей, что замуж нужно идти по любви… А она мне отвечала: ты посмотри, к чему привела твоя любовь. Она хотела стабильности, обеспеченности. Она не хотела думать о куске хлеба и не хотела работать… С одной стороны, я ее понимаю. Но с другой… Разве так можно? И что получилось в результате? Жили, как чужие люди. Она же сюда с разными парнями приезжала! То есть осенью и зимой сюда, а летом в нашу с отцом квартиру…

– Что с ней?! – не выдержала напряжения я.

– Ее убили, – снова зарыдала мать. – На Кипре. Они там с внуком моим отдыхали.

– А мальчик?

– Жив. У соседей сейчас. Муж за ним ездил и оформлял… тело. Моей доченьки!..

– Как она погибла? – спросила Ксения напряженным голосом.

– Ее утопили в ванне.

– Когда?

– В ночь с понедельника на вторник. Неделю назад. У нее в номере. Ее нашел ребенок… Боже!

– Может, она поскользнулась? – высказала предположение я, хотя не очень верила в это.

– Полиция тоже так сказала. Но муж выяснил, пока был на Кипре, что она уже третья, кто там тонет в ванне – из русских женщин. Про тех говорят, что они вроде бы кому-то стучали. Но Ира-то кому? Это явно из-за Верещагина. Его убили здесь, а ее там, будто она что-то про его дела знала! Она ими никогда не интересовалась!

Мы выразили соболезнования, порадовались, что внук все-таки остался жив, хотя, конечно, получил психологическую травму, и вскоре отбыли.

– Поехали искупаемся, – выруливая из поселка, предложила Ксения.

– Знаешь, я…

– Как раз освежимся после этого дома. Ну, дела. Насчет Кипра она правильно сказала. Я тоже слышала про тех двух девок.

– Их вместе?..

– Нет, по отдельности. Но в одной гостинице. В самой дорогой в Лимассоле. А потом там было еще одно темное дело с нашим мужиком. Он припарковал какой-то крутой, недавно купленный «Мерседес», словно зомбированный поднялся на самый высокий мост – я не помню, где он находится, – и сиганул вниз на глазах у изумленных киприотов. И вроде бы с делами у него был полный порядок. По крайней мере киприоты ничего не выяснили.

Я вспомнила еще двух наших питерских «авторитетных бизнесменов» то ли с переводчицей, то ли секретаршей, которые тоже лишились жизни на Кипре…

– Ксения, тебе не страшно? – спросила я.

– А зачем, по твоему мнению, мой отец частного детектива нанял?! – взорвалась она. – Если это все дела Верещагина – то и фиг с ним. А если нет? Убивают-то, как выяснилось, не только в квартире, но и после выхода из нее. Кто и, главное, почему пристрелил Кирилла Петровича? Если он что-то не то видел в той квартире, то и мы видели! И даже не знаем, что там такого ценного! Если дело в драгоценностях, и нас с Агриппиной Аристарховной хотели изолировать, чтобы обчистить квартиры, то при чем тут все остальные?

– А если бриллианты?

– Верещагин не имел отношения к бриллиантам. Совершенно никакого. Это папа выяснил. Правда, то, что с ними связан Паскудников, его не удивило. И меня тоже.

– К краже твоих драгоценностей Паскудников однозначно имел отношение. И к разгрому в квартире у Агриппины Аристарховны. И к смерти скупщика. Пусть опосредованно, но имел.

– Согласна, – кивнула Ксения. – С этим вопросом мы разобрались. Пусть не окончательно, потому что далеко не все мои цацки найдены, но папа обещал решить этот вопрос, – она улыбнулась. – Но почему нас собрали в квартире?

Вдруг она резко повернулась ко мне. Мы в эти минуты обсыхали на одеяле, прихваченном Ксенией.

– А если дело в Верещагине? Ты ведь, пусть и опосредованно, была с ним связана!

– Через детскую подругу мамы?! Ксения, это полная чушь! Я не имею никакого отношения к торговле лесом, я никогда не встречалась с Верещагиным лично, я не знала лично Иру Верещагину и ее мать. И если американцы имели отношение к Паскудникову, то не имели к Верещагину!

– А если Паскудников как-то связан с Верещагиным? – задумчиво произнесла Ксения. – То есть был связан?

– Ты сможешь это выяснить?

– Сейчас мы позвоним этой заразе.

Ксения извлекла из сумки мобильный телефон.

– Сашуля? Я скучаю. Когда ты утешишь бедную девочку?.. Некогда разговаривать? Завтра улетаешь в Голландию? Ах да, снимать репортаж. Твоя ежемесячная программа. Когда вернешься? В субботу? Позвони мне. Я буду ждать, дорогой. Люблю. Целую.

Ксения отключила связь, выругалась, потом замерла на месте.

– Значит, сегодня вечером или завтра утром он вскроет тайник. Хотела бы я оказаться рядом в этот момент, чтобы увидеть его морду! – воскликнула Ксения, правда, ехать к Сашуле в гости без приглашения не предложила, как, впрочем, и дежурить у его дома.

День двенадцатый. Среда

Вечерняя девятичасовая программа новостей в среду началась с сообщения об аресте в Голландии петербургского журналиста Александра Паскудникова вместе с оператором. Им предъявили обвинение в перевозке партии контрабандных бриллиантов. Предполагаю, что наши таможенники кусали локти. Бриллианты были спрятаны в аппаратуре. Очень хитро спрятаны. По телевизору давались какие-то детали, но поскольку я не знаю строение телекамеры, то не поняла, где именно они там находились. Промелькнули кадры разобранной телекамеры и двух фотоаппаратов. Я уловила только, что камушки все «сидели» в разных местах, словно части аппаратуры.

И Паскудников, и оператор, как говорится, ушли в глухую несознанку. Они заверяли сотрудников голландской таможни, представителей Интерпола и полиции в том, что груз им подбросили, а они сами ни сном ни духом.

«Значит, груз все-таки был?» – подумала я. Паскудников смог раздобыть новую партию за короткий срок? Молодец. Оперативно действовал. Про драгоценности в выпуске новостей ничего не говорилось. Значит, он не взял остатки из тайника в системном блоке? Или они предназначались не для Голландии?

После выпуска позвонил Вова и попросил разрешения приехать вместе с Геной.

Вскоре они уже сидели у меня. Они тоже слышали про Паскудникова. Более того, они сообщили, что к ним приходили «серьезные дяди» и рекомендовали отдать бриллианты.

– Вы отдали?

Парни кивнули.

– У тебя были?

Я кивнула, не вдаваясь в подробности, да ребята их и не спрашивали.

– Странно, что не потребовали никаких письменных объяснений. Они как будто все знали. Сказали: гоните, ребятки, брюлики из квартиры Паскудникова, и мы навсегда забудем о вашем существовании. И вам будет после этого спокойнее жить.

– Как вы считаете, откуда эти «серьезные дяди»? – спросила я.

– После «Новостей» – что из Интерпола, и они явно не очень жаждут общаться с нашими органами. Правильно делают. Но где же этот гад Паскудников брал бриллианты?!

– Ты хочешь там же брать? – улыбнулась я. – Ты не считаешь, что это опасно для жизни?

– Считаю, – вздохнул Вова.

День четырнадцатый. Пятница

В пятницу с утра мне позвонил неизвестный мужчина с акцентом и сказал, что он от Лассе и просит разрешения заехать ко мне домой. Он задержит меня не более чем на десять минут.

– У меня ничего нет, – как дура, выпалила я.

– Я знаю, – на том конце провода явно улыбнулись. – Если хотите, мы можем встретиться в парке. Мне нужно, чтобы вы опознали двух человек по фотографии. Или не опознали.

Я все-таки пригласила его домой.

Мужчина предъявил мне несколько снимков, явно сделанных на улице. Сфотографированные не знали, что их снимают. Одного я никогда не видела. Второго узнала.

Это был тот мужик, в машину которого я села в злополучный вечер той пятницы… Он представился мне Константином и отвез в квартиру Верещагина, а сам исчез.

– Кто он? – спросила я.

– Выясняем. Он брызнул чем-то в лицо Лассе и Юрки. И с этим человеком Александр Паскудников встречался поздно вечером во вторник.

– Он передал ему бриллианты? В смысле, Константин Паскудникову?

– Никто из них никому ничего не передавал. Они разговаривали на улице. Мы не смогли записать их разговор. Использовалась очень мощная техника. По всей вероятности – этим парнем. Она глушила всю нашу. А мы по-настоящему хорошо оснащены.

– Но по выражениям лиц что-то можно было определить?

– Паскудников был страшно обеспокоен. Этот парень его успокаивал.

– Но вы «проводили» его до дома?

– Он ушел. Мы проводили его до дома, в котором, как выяснилось позже, его никто не знает. Он вошел в квартиру живущих на даче людей. Никто не видел, как он вышел. Единственный вариант – перебрался через балконы. Но он не проживает ни в одной из возможных квартир. Ни в одной его не знают – из тех, где кто-то есть.

– А он не может сидеть в одной из тех, которые вы считаете пустыми?

– Мы не считаем их пустыми. Мы точно знаем, – улыбнулся мужчина.

Он объяснил, что сейчас в распоряжении спецслужб имеется техника, определяющая через дверь, через стену, есть ли в помещении живой организм. Причем эта техника определит, человек это или, например, маленькое животное. Она не делает различия между кошкой, мелкой собакой или обезьяной, но человека определяет однозначно.

– А если крупная обезьяна? – улыбнулась я. – Человекообразная? Ваша техника определит, что это именно обезьяна?

Он покачал головой и добавил, что, к счастью, ни ему самому, ни его коллегам пока с такими особями в квартирах сталкиваться не приходилось. Хотя кого только не держат в Петербурге и Москве…

– В нашем случае мы пришли к неутешительному выводу: интересующий нас человек от нас ушел. Но вы хоть что-то о нем сказали.

– По-моему, моя информация вам ничего не даст, – вздохнула я. – На самом деле я ничего про него не знаю. А кто второй? – полюбопытствовала я.

– С этим человеком Паскудников тоже встречался во вторник вечером. Конечно, он встречался со многими людьми, но всех остальных мы – как бы лучше выразиться? – соотнесли с именами и должностями. Этот садился к нему в машину, они говорили о какой-то ерунде. Мы не знаем, передал он что-то Паскудникову или нет. Было не рассмотреть. Но, вероятно, передал. Потом этот тип завис в баре – не дорогом и не дешевом, снял женщину, поехал к ней. Потом тоже исчез.

* * *

Вова с Геной ни «Константина», ни второго мужчину не опознали, как и Иван Васильевич с Агриппиной Аристарховной. Шедевра интерполовцы не нашли. Он в эти дни был неуловим. Вова с Геной считали, что Родька временно затаится. Ник тоже не видел ни одного, ни второго. «Фонарь» ему ставил совсем другой. Ксения не могла сказать ничего определенного. Она общалась со слишком многими людьми, напилась и не помнила, с кем ушла в тот злополучный вечер от Аглаи.

В пятницу вечером мы с ней были на презентации какого-то шампуня, куда она меня затащила. Прямо туда на мобильный Ксении позвонил отец и велел нам обеим как можно скорее прибыть к ним домой.

– А я только мужика снять собралась, – недовольно пробурчала Ксения, однако приказу отца повиновалась.

Выглядел ее отец представительно. Я впервые встречалась с ним в жизни. Он меня внимательно оглядел пронзительными очень темными глазами. Его взгляд заставлял думать о рентгеновской установке. Вероятно, он так оценивает каждого человека – на сколько потянет в у.е. и можно ли что-то с него поиметь для «Возрождения».

– Нанятый мною детектив представил отчет, – без предисловий объявил председатель фонда.

– По дому Верещагина? – уточнила я.

Отец Ксении кивнул и пояснил, что квартира, в которой в последние годы проживал депутат, в конце девятнадцатого – начале двадцатого века принадлежала одному купцу. Тот много ездил по свету, в частности на Восток, и мудро вкладывал деньги в драгоценные камни и золотые монеты, понимая, что деньги – бумага, а металл вечен. Вероятно, он тайник и сделал. До него в квартире проживали врач и инженер.

В дальнейшем купец на своей шкуре испытал нелюбовь советской власти (и это еще мягко сказано). Но он выжил, как и один из его сыновей. У сына родились две дочери, которые в свою очередь родили по сыну. Дочери погибли в автокатастрофе, зятья остались живы. В машину, на которой они ехали вчетвером, врезался «КамАЗ». После похорон патриарх семьи сказал зятьям:

– Вы скоро снова женитесь. У вас будут другие дети, а я не хочу, чтобы мои внуки росли с мачехами. Они будут жить со мной.

И два парня жили с дедом до самой его смерти. Деда они боготворили. А он, в свою очередь, постарался дать им разнообразное образование. Оба были помешаны на электронике, но прошли «курс обучения» и у старого вора, знакомого деда, и у ювелира, тоже знакомого деда. Возможно, дед подыскал им и других специалистов. Всех за такой малый срок детективу разыскать не удалось.

Парни до сих пор не женаты, по месту прописки появляются редко. Точное их местонахождение не знает никто.

– Но хоть фотографии детективы раздобыли?!

– По рассказам лично знающих братцев людей художник, раньше работавший в милиции, нарисовал портреты. Все, кто знал братьев лично, их по ним опознали.

И отец Ксении выложил перед нами два рисунка на стандартных листах бумаги А4.

На одном рисунке был изображен Кирилл Петрович, на другом – парень, известный мне как Константин.

Мы с Ксенией вначале уставились на рисунки, потом друг на друга.

– То есть этот самый Константин убил брата? – спросила я.

– Нет, – покачал головой отец Ксении.

– А кто его убил? – спросила журналистка.

– Человек, изображенный на этом рисунке, по всей вероятности, жив.

– Но…

– Подождите, девочки, – глава фонда «Возрождение» поднял правую руку, ладонью к нам. – В квартире, куда вас приглашали на опознание, был убит Кирилл Петрович Белохвостиков, директор фирмы по ремонту телевизоров и владелец той однокомнатной квартиры. Но в квартире депутата Верещагина с вами находился не он! Просто вот этот тип, – отец Ксении щелкнул пальцем по рисунку, – воспользовался некоторым сходством с настоящим Кириллом Петровичем, вероятно, что-то еще подкорректировал во внешности, раз вы «узнали» его на фотографиях настоящего Кирилла Петровича.

– Была у меня мысль… – медленно произнесла Ксения.

– Когда? – посмотрел на нее отец.

– Когда мне его голого показывали. Значит, точно не он был.

Я вспомнила, что тоже тогда не была полностью уверена. Убитый показался мне более упитанным. Да и мужчина в депутатской квартире выглядел моложе тридцати семи лет.

– И что дальше? – спросила я у отца Ксении.

– Оба брата покинули пределы России. Один, «Кирилл Петрович», в ночь после вашего освобождения выехал в Москву. В понедельник оттуда вылетел на Кипр.

– На Кипр?! – воскликнули мы с Ксенией одновременно. – Где убили Иру Верещагину?

– Никто не знает, кто ее убил, хотя я поставил бы как раз на «Кирилла Петровича». Этот вывод просто напрашивается. Правда, Ирина Верещагина какое-то время была любовницей другого брата, того, которого Марина называет «Константином».

Мы с Ксенией переглянулись.

– Ничего не понимаю, – наконец призналась Ксения. – Они украли клад из стены? То есть фактически забрали свое наследство? И действовали через женщину? А теперь убили ее, чтобы не сболтнула лишнего? Но ведь это точно было сделано до нашего появления в квартире! В смысле кража. При нас никто мебель не сдвигал и стену не пробивал! Украдкой это сделать было невозможно! А когда мы сдвинули стенку, то там была уже дыра с фигой!

– Тут можно только гадать… – вздохнул отец Ксении. – Я считаю, что у купца тайник был. И революционные власти до него не добрались. Вспомни свою прабабку, Ксения. В том особняке комиссары тоже клад не нашли. Твоя прабабка с прадедом смогли его забрать. А сын купца не смог, но явно передал потомкам план, в каком месте его искать. Депутат перепланировал квартиру, но ту стену не трогали. То есть нашел его не депутат, иначе бы, наверное, дыру заделал.

– Значит, все-таки братья? – спросила я. – Один проник в квартиру в виде любовника депутатской жены и…

– …выяснил, когда в квартире никого не будет, – добавила Ксения. – А потом депутат неожиданно вернулся – и его пристрелили вместе с подвернувшейся под руку актрисой. Потом на Кипре «Кирилл Петрович» утопил жену депутата, чтобы не сболтнула лишнего. И концы в воду.

– Но решетки! – воскликнула я. – Предположим, они забрали клад и убили депутата. Но как они вышли из квартиры?!

– Эти решетки устанавливали как раз два брата-разбойника, – сообщил отец Ксении. – Тогда «Константин» и сошелся со скучающей депутатской женой. Теперь, кстати, к ним жаждет обратиться куча народа. Они получили великолепную бесплатную рекламу. Никакой сигнализации не нужно. Но ребята временно недоступны. Или теперь будут недоступны всегда.

– Константин был точно знаком с Паскудниковым, – я напомнила про предъявленные интерполовцем фотографии. – Журналист как-то был задействован?

– У этих двух братьев многие известные в городе личности приобретали хитрые электронные штучки их собственного изготовления. Приобретал и Паскудников. У него дома во время обыска нашли кое-что из них. В торговле бриллиантами братья точно не участвовали. Их страсть – электроника. И они, как я понял, искали свой клад. Ведь никто же не знает, сколько там было и что именно. Вероятно, они решили, что им хватит богатств на всю оставшуюся жизнь, зачистили концы и выехали из страны.

– Но клад-то надо еще вывезти! – воскликнула я.

– А вы знаете, как ездил Паскудников с бриллиантами? – отец Ксении хитро посмотрел на дочь, потом на меня. – Это не дошло до журналистов, но мой частный детектив узнал от высокопоставленного знакомого в органах.

– В камере и фотоаппарате возил, – сказали мы с Ксенией.

– Да если бы он бриллианты просто так в камеру и фотоаппарат засовывал, то уже давно сидел бы в какой-нибудь европейской тюрьме, а то и в нашей! Чтобы их найти, требовалось камеру и фотоаппарат разобрать на детали, что и сделали голландцы. Не знаю уж, кто их надоумил. Эти камера и фотоаппарат были напичканы какой-то электронной дрянью, то есть, конечно, не дрянью, а как раз наоборот, не позволяющей засечь бриллианты – хоть как ты их через «телевизор» гоняй!

– Но, папа, почему обокрали нашу квартиру? Почему вломились к Агриппине Аристарховне? У нас и у нее искали старинные комплекты. Для кого?

– Наши органы послали факс голландцам, чтобы поспрашивали Паскудникова. Может, кто-то из наших в командировку съездит. Может, журналиста депортируют. Хотя навряд ли. Да и Паскудников, наверное, предпочтет европейскую тюрьму, – отец Ксении хохотнул. – Я думаю, Ксения, что ограбление нашей квартиры прошло по наводке Паскудникова. Он видел у тебя тот комплект. С другой стороны, ведь взяли все? Может, Сашке просто отдали тот комплект, как процент со сделки? Это надо у него самого спрашивать. Я не уверен, что охотились именно за комплектом. Когда сюда вломились? Ведь могли и в ту злосчастную пятницу, когда ты была на вечеринке у Аглаи. Я уехал на охоту, а мать на богомолье. Агриппина Аристарховна… Может, совпадение?

– Так, с кладом, убийством депутата и ограблением вашей квартиры более или менее понятно, – вздохнула я. – Может, все было и не совсем так, но ваша версия кажется мне очень убедительной. Но наше заточение в квартире Верещагина? Мы-то им были зачем?! В смысле двум братьям-разбойникам? Я, Вова, Гена, Иван Васильевич, наркоманка Лялька? Остальные?

Отец Ксении развел руками. Тут и он, и частные детективы оказались бессильны.

Можно было предложить только одну версию: чтобы запутать следы. Но тогда зачем «Кирилл Петрович» находился с нами в квартире? Зачем он убивал? Если, конечно, убивал он… А мумии откуда взялись? И зачем?!

Отец Ксении опять развел руками.

Конец августа

Прошло полтора месяца. Я снималась в рекламе, участвовала в презентациях, а с сентября мне предстояло начать вести на телевидении новое ток-шоу. Я уволилась из школы и активно готовилась к роли ведущей.

Подписывая мое заявление, директриса сказала, что «ей очень жаль, но она все понимает», и пригласила заходить, по крайней мере прийти на линейку первого сентября и рассказать деткам вживую про то, «как я провела лето». Я обещала. Я не хотела, чтобы детки и бывшие коллеги начали меня считать одной из телевизионных фиф, которых не берет ни целлюлит, ни прыщи. И еще нужно предупредить, чтобы ни в коем случае не покупали «чудо-тазик», который рекламирует наш канал. Тазик якобы выводит шлаки через нижние конечности. Несколько известных людей, включая артистов советских времен, полощут в тазике пятки. Я для этой рекламы не подошла по возрасту, но народ-то предупредить надо! По крайней мере знакомых.

У тети Светы бурно развивался роман с генералом Ерепенниковым, который первым из ее мужей и любовников не трудился в поте лица на нашей даче. Он организовал для этого курсантов из школы милиции. На соседней даче в эти дни трудились курсанты Военно-медицинской академии – там тоже появился новый родственник, с которым генерал коротал субботние вечера. Моя мама сказала, что не может на все это смотреть, и весь август жила у папы. Я была этому очень рада.

Генерал Ерепенников передавал мне поступающую из Голландии информацию. К сожалению, Паскудников многого не знал. Он выполнял роль курьера и имел дело всегда с одним человеком, который и передавал ему груз. Этот человек был запечатлен на фотографиях интерполовцев, которые мне показывали вместе со снимками «Константина». Журналист даже не знал, что возит переработанные камни! Он был уверен, что это бриллианты чистой воды.

Драгоценности он собирался вывозить в другой раз, совсем для другого заказчика, но таким же образом, однако не успел и вообще не понял, куда пропали два комплекта. Он долго не хотел признавать наличие бриллиантов в урне с прахом мамы, которые потом перекочевали в раму с ее портретом, но в конце концов был вынужден это сделать.

Это были «изъятые» им лично бриллианты, – как сообщил он шепотом следователю. Он даже в европейской тюрьме боялся громко говорить о том, что надул таких серьезных людей. Паскудников был уверен: серьезные люди прознали, что он «крысятничает», и поэтому и сдали его Интерполу.

Он заявил, что не знает, кто обокрал квартиру Ксении и кто влезал к Агриппине Аристарховне. Паскудников все время повторял, что он – только курьер. Что давали, то и вез. Сам не воровал.

Но даже если и так, его ждал большой тюремный срок. А журналистская карьера закончилась.

Я не жалела о случившемся – у меня началась совершенно новая жизнь, которая мне нравилась. Страх, в общем, прошел. Расстраивало меня только одно – Лассе не звонил и не приезжал. Я вспоминала, как мне было хорошо с ним, но с сожалением понимала, что для него это, вероятно, был рядовой эпизод. Он работал, а для того чтобы получить у меня информацию – и камни, – требовалось сыграть роль первоклассного любовника. Артист он великолепный, как я успела убедиться. Правда, первоклассного любовника ему не требовалось играть… Он был первоклассным любовником. Он разыгрывал интерес ко мне… Интерес, конечно, присутствовал, но не тот, о котором я мечтала.

Мне было очень тяжело признать, что я ему не нужна.

Поэтому я так и увлеклась новой работой, чтобы постараться забыть Лассе, но нет-нет да и вспоминала. Конечно, я не звонила ни по одному из телефонов, и фотографии драгоценностей по электронной почте не послала.

Если бы мужчина захотел – связался бы со мной сам. Но он явно не хотел… А я не хотела навязываться. Я не тетя Света, которая берет быка за рога, а мужика за известную часть организма. То и дело, засыпая, я пускала в подушку слезу. Но я так уставала, что засыпала очень быстро.

В конце августа я как-то проснулась от телефонного звонка.

– Быстро в офис! – рявкнул директор телеканала вместо приветствия. Я никак не ожидала его услышать и не должна была быть в офисе с утра.

Я наложила легкий макияж и вылетела из дома.

В директорском кабинете сидели гонцы из Голливуда. При моем появлении мужчины вскочили с мест и стали мне широко улыбаться. Я ничего не понимала.

– Тебя приглашают в Голливуд, – объявил директор канала. – Готовы заплатить нам штрафные санкции, только чтобы мы тебя отпустили. Говорят, что сделают из тебя звезду.

Я хлопнула глазами, потом спросила у представителей Голливуда, откуда они вообще узнали о моем существовании. Неужели у них крутят рекламу японских средств для ухода за волосами, в которой я снималась? Про отечественные шампуни я даже не спрашивала.

– О, нет! – воскликнул один из американцев. – Мы видели ваши съемки в естественной обстановке. Когда вы не знали, что вас снимают. Когда на вас не было профессионального грима. И вы без всего этого, без нужных ракурсов все равно смотритесь очень хорошо. После того как мы оденем вас, как нужно, с вами поработают наши гримеры, а наши операторы будут снимать вас под самым выгодным углом, вы станете великолепны. Прочитайте условия предлагаемого нами контракта. Обсудите его с вашим юристом. У нас еще есть дела в России, и мы хотели бы получить ваш ответ в понедельник.

Мы разговаривали в четверг.

Несколько прибалдевшая, я отправилась домой с контрактом. Предлагаемая сумма казалась мне баснословной. С чего бы это они так расщедрились?

Вечером позвонил Лассе и попросил разрешения заехать в гости. Забыв о гордости и своих обещаниях самой себе отказать ему, если все-таки позвонит, я согласилась. Я сказала себе, что посоветуюсь с Лассе насчет контракта. Я считала, что он может дать мне в данном вопросе лучший совет. И вообще если я уеду в Америку… Я должна сделать самой себе прощальный подарок!

Он опять выглядел шикарно. Он принес мне цветы, вино, конфеты. Я вела себя как ни в чем не бывало, словно мы расстались вчера или позавчера. Может, в Америке я о нем забуду? В Голливуде же много шикарных мужиков…

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Изучаю условия контракта. Меня зовут в Голливуд.

– Неудивительно, – невозмутимо заметил Лассе. – Реалити-шоу имело там огромный успех, а канал, по которому его демонстрировали, совершил рекордный скачок в рейтинге. Сейчас там идет повтор.

– Какое реалити-шоу? Я не снималась ни в каких реалити-шоу. По крайней мере пока.

– Снималась, Марина. И я снимался. Хорошо хоть в гриме, иначе пришлось бы ложиться под нож пластического хирурга. Или искать другую работу.

Я в непонимании уставилась на Лассе.

– Ты вообще о чем говоришь?

– Американцы тебе не объяснили? А я как раз привез тебе диски. Компьютер у тебя есть? Или мне за своим ноутбуком в машину сходить?

– Ты оставил ноутбук в машине?! Давно не был в России? Конечно, иди за ним. В нашем городе только последний идиот оставляет ноутбуки в машине, как, впрочем, и все остальное, – добавила я, потом сказала «Ой!» и закрыла рот рукой.

Лассе только усмехнулся, ушел из моей квартиры и все-таки вернулся, хотя я не исключала, что он покинет ее навсегда. Как я могла назвать его идиотом? Как у меня это вырвалось?

Но вскоре я забыла про свои переживания, я забыла про ужин, я забыла про все на свете. Лассе что-то готовил и подносил мне. Я механически отправляла пищу в рот.

Я смотрела, как Вова с Геной подъезжают к дому Верещагина на своем «каблуке», как из задней части выходит Валера из Новосибирска, которого я никогда не видела живым, как они поднимаются по лестнице. Гена быстро открывает дверь квартиры. Валера восхищается мастерством друга, а Колобок стоит с кислой миной.

Они разговаривали по-русски, но русская речь была приглушена (хотя и различима), и сопровождалась переводом на английский язык.

Потом за ребятами захлопываются решетки, они приходят в ужас, осматривают квартиру. Вот первый кадр со мной. Я лежу на кровати, волосы раскиданы по подушке и частично закрывают лицо, видна обнаженная грудь…

Ребята заглядывают в другие комнаты, появляется Ник Хаус, Валера прячется в кладовке. Вова, Гена и Ник падают без сознания – и их падение сопровождается появляющимся на экране словом «Газ!». Некий тип в противогазе, взявшийся невесть откуда, извлекает SIM-карты из телефонов ребят и быстро покидает квартиру. Решетки опускаются на место.

– Это ты потом, если захочешь, посмотришь в подробностях, – сказал у меня над ухом Лассе. – Я хочу, чтобы ты сейчас посмотрела…

– Как убивают?

– Этого нет.

– У тебя нет?

– В шоу это не показали. Запись смонтирована. Удалены определенные куски, в частности все убийства. Зрителям, кстати, предлагалось определить, кто убийца. Это «реалити-шоу-загадка». Так было в анонсе.

– И кто убийца, по мнению американских зрителей?

– Я занял первое место. Второе Ксения.

– А я?

– Ты в конце списка. Перед Иваном Васильевичем, Агриппиной Аристарховной и Шедевром. Результаты голосования тоже на диске. Я оставлю его тебе на память. Тут, кстати, записано, как мы все оказались в той квартире.

Я увидела себя, голосующую на дороге. Голос за кадром сказал:

– Может, взять еще одну женщину? Женщин у нас маловато. А эта симпатичная и с хорошей фигурой. Украсит шоу. Берем!

В машине снимали в основном меня, Константин появлялся только мельком. По этим кадрам его не узнать. Потом мы в квартире, я пью вино и засыпаю в кресле. Мужчина, снятый со спины, раздевает меня и укладывает в постель.

Ксению увели в хлам пьяную с вечеринки и фактически доставили багажом. Ляльке дали уколоться и привели без труда. Агриппине Аристарховне стало плохо в парке, ей сделали какой-то укол, доставили в квартиру и поудобнее устроили в кресле. Лассе с Юрки забрали с детской площадки, как он мне и рассказывал.

Лен забрали в парке, оставив на скамейке мужчину, с которым она в тот вечер ужинала. Ника подобрали в кустах у ресторана, где он лежал после получения в глаз. Ивана Васильевича вытащили из подвала, где, оказывается, находились мумии. Это были трупы бомжей, на которые организаторы шоу натолкнулись случайно, подыскивая место для установки техники неподалеку от квартиры Верещагина. Только Иван Васильевич понятия не имел про такое соседство. Мумии были до поры до времени припрятаны.

Они лежали в так называемом нижнем подвале – в некоторых дореволюционных домах такие имелись. В большинстве случаев теперь подвалы закрыты, попасть туда невозможно. Но при желании… Возможно, помещение когда-то намертво закрыли, не проверив, не остались ли люди. Организаторы шоу нашли вход и явно решили, что мумии оживят представление.

А Иван Васильевич спал в верхнем подвале.

– Но его же вроде бы взяли в другом месте! – воскликнула я. – Он сам говорил…

– А ты уверена, что он все правильно помнит? Судя по всему, его взяли рядом с домом Верещагина. Вероятно, старик просто забыл, как там оказался. Может, пил с кем-то из товарищей… Может, от облавы уходил и заснул. Я склонен верить записи, – сказал Лассе. – Ивану Васильевичу не посчастливилось выбрать подвал, где лежали мумии.

– Наоборот, посчастливилось, – заметила я.

Лассе улыбнулся.

Ипполита взяли абсолютно пьяного. Он полз куда-то вдоль стены дома и что-то бурчал себе под нос про левый торпедный аппарат. Где-то заклинило. Кирилла Петровича, как и меня, подобрала машина, из которой его вынесли за руки и за ноги.

– Но Кирилл же… – воскликнула я. – Или ты не знаешь?

– Я все знаю, – ответил Лассе. – Но ведь кто-то из организаторов должен был находиться в квартире, чтобы контролировать процесс?

– Убивал он?

– Да. Больше некому.

– Для шоу?!

Лассе кивнул.

– А газ? Видения? Это тоже все он?

– Тут или он давал сигнал сообщникам, или они следили за происходящим по мониторам. Я думаю, что и то, и другое.

– А где они находились? В подвале?

– Если ваши правоохранительные органы захотят, то найдут место. Правда, я считаю, что там уже ничего не осталось. Все демонтировали в первую же ночь после нашего освобождения. Ваши правоохранительные органы просто опечатали дверь и не подумали оставить внутри охрану. Квартиру мы с коллегами осматривали в понедельник и ничего не нашли. Санкций на осмотр помещений вокруг у нас не было. Сообщники Кирилла Петровича также могли сидеть в каком-нибудь отсеке подвала, который и не заметишь сразу… А оттуда нажимали нужные кнопки. Строение дореволюционных домов непредсказуемо. А у братцев-разбойников, не исключено, имелся план всего дома.

– Наверное, они сидели в нижнем подвале, если он есть в том доме. Или он не в том?

– Стены больно толстые… – медленно произнес Лассе. – Хотя, судя по использовавшейся высококлассной технике, могли и в нем. Я лично считаю, что основной сигнал принимали в каком-то из соседних домов. Из подвала, возможно, пускали газ. Например, через дымоход. Там вполне мог быть временно протянут провод.

– Но когда они установили все оборудование в квартире Верещагина? Когда ставили решетки по заказу депутата?

– Нет, позже. Сейчас найду.

Он нашел место на диске, где жена Верещагина, которую я видела только на фотографиях, просит любовника собрать на мужа доказательства неверности. Он предлагает ей поехать отдохнуть, а на время отсутствия установить в квартире записывающую аппаратуру. Она с радостью соглашается.

– А ее-то как записали? – спросила я. – Значит, уже была камера?

– Как видишь. А на остальное получили ее санкцию. Только она ведь не знала, какую именно аппаратуру они ставят.

– И таким образом она подписала себе смертный приговор?

– Не знаю, планировали ли они убивать ее изначально. Может, и нет. Но потом решили на всякий случай избавиться. Ведь убийство депутата они не планировали!

– А ты откуда знаешь?

– Это есть на пленке. Все так прямо и объясняется. Изначально нас хотели собрать без трупа депутата, просто в чужой пустой квартире, и держать до приезда хозяина. Депутат должен был появиться в понедельник. Но потом организаторы поняли, что убийство хозяина придает дополнительную пикантность ситуации, и решили мгновенно запустить процесс.

– Ничего себе пикантность!

– Более того, они ведь не знали, как будут дальше развиваться события. Отказаться от проекта? Но ведь в него уже были вложены деньги. Наверняка ждал заказчик. Сообщить вдове? Она расскажет правоохранительным органам про записывающую аппаратуру, братцев будут таскать на допросы, какие съемки шоу? А уже подобраны люди, Паскудников «заказал» Лен…

– Убийство депутата записано? – спросила я.

Лассе кивнул и с усмешкой пояснил, что эту запись прислали ему в подарок, пока он находился в США. На пленке «Реалити-шоу» убийства нет, только готовые трупы. Лассе достал очередной диск и вставил в дисковод.

Я увидела двух киллеров без масок. Я услышала их слова, последний крик Верещагина и актрисы, падающей на колени и умоляющей не убивать ее.

Депутата убили за «лесные» дела.

– Эти кадры переданы в ваши правоохранительные органы, – сообщил Лассе.

– Зачем они прислали это тебе? – спросила я, не уточняя, кто такие «они».

Он пожал плечами.

– Возможно, чтобы не лез в это дело. И ваши органы не лезли в «Реалити-шоу», а удовлетворились киллерами. Ведь ваших на самом деле больше всего интересует убийство депутата, а не, например, наркоманки-проститутки.

– А тайник? – спросила я.

– Неизвестно. Про него на диске ничего нет.

– Но зачем все-таки было убивать? – покачала головой я. – Ну пусть бы заперли нас в этой квартире…

– Во-первых, как я и сказал – для оживления шоу. Во-вторых, Паскудникову нужно было избавиться от Лен. Она видела бриллианты. Он обратился к своим знакомым в криминальных кругах. Каким-то образом «заказ» дошел до организаторов реалити-шоу. Вообще-то тут была проведена очень большая организационная работа. Кандидатов явно выбирали заранее. Но ты, например, попала случайно. Мы с Юрки были запланированы. Ивана Васильевича взяли, поскольку оказался рядом с мумиями. И типаж хороший. К Агриппине хотели залезть, как и к Ксении. Каким-то образом братцы-разбойники выяснили, что у старой балерины много дорогих ювелирных украшений, подаренных поклонниками. Вероятно, от скупщика, который сам пострадал. Кстати, знаешь, кто к Ксении забирался? Паскудников собственной персоной. Его какие-то соседи видели в тот вечер. Естественно, они не подумали, что он идет грабить. Теперь он уже сам признался и в воровстве, и в желании убить бывшую жену, а вначале только и повторял: «Я курьер! Я курьер! Больше ничего не знаю».

– Но ключи! Ведь двери же открыли «родными» ключами!

– Слепки явно сделали, когда мы все оказались в квартире. К Агриппине, наверное, ходил кто-то из братьев. А Паскудников заплатил за смерть Лен украденными у Ксении драгоценностями. Ему сказали, что Ксении и всех ее родственников точно не будет. Видимо, там тоже стояла прослушка, и старица Авдотья была нанятой актрисой.

– Платить украденными у Ксении, своей коллеги, драгоценностями за смерть бывшей жены?! Какой кошмар! – воскликнула я.

– Паскудников боялся за свою жизнь, Марина, и всеми способами пытался замести следы. Он по натуре трус. Если бы бриллиантовые короли узнали, что он засветился, а еще хуже – крысятничает, ему бы не сносить головы. Они, правда, и так узнали, поэтому он активно сотрудничает со следствием и умоляет не депортировать его в Россию. Кстати, ты так и не прислала мне фотографии комплектов Ксении и Агриппины Аристарховны. Забыла?

Я неопределенно пожала плечами.

– Если все-таки сможешь, я проверю еще одну версию. Конечно, лучше бы иметь оригиналы, но на это надеяться на приходится.

– Какую версию?

– Мог быть особый заказ на изделия определенного ювелира. Поэтому и брали Ксению с Агриппиной Аристарховной, а не найдя нужного комплекта у Агриппины, отправились к скупщику. Ребята просто хотели заработать дополнительные деньги. Или это было обязательным условием. Если честно, я поражен и восхищен тем, как все было организовано, запущена информация для Вовы с Геной, и для Шедевра…

– Но Вова говорил, что они должны были прийти на день раньше! Что они опоздали из-за Валеры из Новосибирска. Гена его встретил, и они отложили поход к депутату.

– Возможно, организаторы хотели записать двух сходящих с ума в квартире воров, – пожал плечами Лассе. – Потом пустить газ, усыпить их и добавить остальных. Возможно, поэтому и записалось убийство депутата. Камеры уже работали. Только Вова с Геной не пришли и появились на следующий день. Организаторы и тут мгновенно сориентировались.

– Веревку Шедевра убрал второй брат?

– Кто-то из группы. Я не думаю, что тут действовали только Кирилл Петрович с Константином. Да ведь и Кирилла в квартиру заносят вдвоем – за руки и за ноги. Ребята – молодцы, если бы только не убивали… Я всегда восхищаюсь талантливыми людьми, – сказал Лассе. – А шоу сделано талантливо. Ты просмотри его на досуге с первой до последней серии – как оно шло в Америке. По-настоящему захватывает.

– Но неужели американцы – в смысле власти – смотрели на это сквозь пальцы?

– Это же Россия, – пожал плечами Лассе, кивая на экран. – Да, у хозяев телеканала поинтересовались, откуда они это взяли. Те сказали, что пришли русские и предложили купить готовый продукт. Они посмотрели и купили. Хозяева телеканала – тоже бывшие ваши граждане. И их юристы – бывшие ваши. На пленке не записано, как убивают участников реалити-шоу, Марина! Там просто появляются трупы. Запись убийства депутата прислали лично мне. В шоу нет сцен насилия, жестокости. Трупы есть, так они и в фильмах есть. С другой стороны, где доказательства, что это трупы? Может, это просто розыгрыш! Шоу! Может, все подстроено. Публику забавляли.

– Но наши-то органы нашли трупы!

– А кто с нашими связывался из Америки? И вообще сейчас в мире большой спрос на реалити-шоу. Люди ведь здесь не играют, а ведут себя естественно. Здесь записаны настоящие эмоции. На это интересно смотреть.

– Тогда где логика? Интересно смотреть на эмоции, а трупы – розыгрыш?! Тогда какое реалити-шоу?! Лассе, я не понимаю, почему правоохранительные органы Америки не занялись этими убийствами! Ведь это убийства!!!

Лассе удивленно посмотрел на меня.

– А с какой стати им заниматься этими убийствами? Своих хватает. Пойми: им нет дела до того, что где-то в России кого-то убили, а кого-то не убили. И вообще, все могло быть разыграно, но не профессиональными артистами, а людьми с улицы. Было первоклассное шоу, его интересно смотреть. Все! Я отдал копии шоу и записи убийства Верещагина генералу Ерепенникову. Если ему удастся что-то сделать, я буду рад. Но я не особо на это рассчитываю.

Эпилог

В понедельник Лассе вместе со мной отправился на переговоры с американцами, которые должны были проходить в их номере в «Астории».

Когда американец открыл нам дверь, его лицо при виде Лассе исказилось. Но он ничего не успел сказать – Лассе толкнул его в номер и закрыл за нами дверь.

– Значит, теперь ты американец из Голливуда, Илья? – спросил Лассе по-русски. В кабинете директора телеканала мы с «американцем» говорили исключительно по-английски, и я не догадалась, что это наш бывший соотечественник.

– Кто он, Лассе? Один из братьев с новым гримом?

– Нет, это директор американского телеканала, которому «принесли готовый продукт». А вон и один из братьев. Ты его знала как Константина.

Я повернулась к сидевшему в кресле мужчине. Ноги его лежали на журнальном столике. Он лениво курил сигару. Появление Лассе его, похоже, нисколько не взволновало.

Я никогда не узнала бы в нем человека, к которому села в машину в ту злополучную пятницу. Да ведь и общались мы с ним недолго и давно. И вообще он, по-моему, сделал пластическую операцию. Вот если бы приехал Кирилл Петрович…

Я стояла с открытым ртом.

– У нас на самом деле выгодное предложение для Марины, – объявил быстро пришедший в себя Илья.

– И какое же? Очередное реалити-шоу?

Илья кивнул.

– В ваших реалити-шоу много трупов, – сказала я.

– Вы останетесь живы. Вы очень полюбились американским зрителям. А положительных героев у американцев не убивают. Это в русской литературе они могут погибнуть, но никак не…

– Оставьте русскую литературу в покое, – воскликнула я. – Я не буду больше участвовать ни в каких реалити-шоу! Хватит с меня!

– На этот раз вы будете знать, что вас снимают, – заметил Константин, затягиваясь сигарой.

– И убивать вместо вашего брата?

– А вы не хотите сменить место работы? – вместо ответа мне Константин задал вопрос Лассе. – Вы бы нам тоже очень подошли. Вы вместе с Мариной. Шоу на фоне пальм, на белом песке и в голубой воде?

– Знаете что… – процедил Лассе.

– Знаем, что нам двоим вы предъявить ничего не сможете. И вы тоже это знаете. Разве не так? – Константин повернулся ко мне. – Следующее шоу будет на тропическом острове. Вы же никогда не бывали на тропических островах, Марина? А тут по системе «все включено»…

– С репатриацией останков? – спросила я. – Нет, спасибо. Я лучше поработаю ведущей ток-шоу на питерском канале. Жизнь дороже. Я не верю, что останусь жива на острове. Вы же зачищаете тех, кто знает лишнее.

– Тогда мы вынуждены попросить вас откланяться, – произнес Илья. – Мне очень жаль, Марина.

Я посмотрела на Константина.

– Можно вопрос?

– Вы не хотите на нас работать, а…

– Вы заработали на мне немало денег, так что на один вопрос, наверное, сможете ответить.

– И что вы хотели узнать, Марина? – произнес Илья. Лассе молчал.

– Вы нашли клад вашего прадеда? – спросила я у Константина.

– Да, – кивнул он после некоторого периода раздумий.

– И вам все мало? – подал голос Лассе. – Там же столько должно было быть, что хватит и детям, и внукам.

– Правильно, – кивнул Константин. – Поэтому теперь мы с братом будем работать исключительно для удовольствия.

Он широко улыбнулся.

Мы с Лассе покинули номер.

* * *

– Ты расстроена? – спросил меня Лассе, когда мы сидели в ресторане.

– Нет, – честно ответила я. – А ты? Что бы ты хотел с ними сделать?

– Мое хотение к делу не пришьешь. И в любом случае я продолжаю заниматься производителями хлынувших в Европу переработанных алмазов. Я просто временно переключался на шоу, потому что меня в нем засняли. Я знал всех участников… Но с этим покончено. Это в прошлом. Теперь надо думать о будущем.

Он ослепительно улыбнулся белозубой улыбкой, извлек из кармана маленькую коробочку и вручил мне. Я открыла ее. Там лежало красивое кольцо. Крупный бриллиант в центре обрамляли мелкие.

– Здесь все настоящие, – сказал Лассе. – Проверено на специальном оборудовании.

Я рассмеялась. Он надел кольцо мне на палец.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он.

И если на первое предложение сегодняшнего дня я ответила «нет», на второе я ответила «да». И ничуть не пожалела о своем решении.

Примечания

1

Дайте мне, пожалуйста, пива (фин.). (Прим. автора.)

2

Спасибо (фин.). (Прим. автора.)

Content

Мария Жукова-Гладкова
Путь к сердцу мужчины

День первый. Суббота

День второй. Воскресенье

День третий. Понедельник

День восьмой. Суббота

День девятый. Воскресенье

Ночь с воскресенья на понедельник

День десятый. Понедельник

День одиннадцатый. Вторник

День двенадцатый. Среда

День четырнадцатый. Пятница

Конец августа

Эпилог

Примечания