Александр Александрович Фетисов

Диалектика познания

§1. Элементарный подход и системный

Согласно традиционным взглядам перед исследователем исследуемые предметы обычно рисуются в виде следующей фигуры:

Где:

τ - исследуемый предмет: его внутреннее содержание (и сущность);

Ф - оболочка предмета: его форма.

Предмет, содержание (и сущность) представляются исследователю внутренне однородными, а оболочка может принимать различные формы. Искусство исследователя оценивалось и состояло в том, чтобы не ошибиться - не отождествить форму с содержанием; уметь вскрывать внешнюю оболочку и уметь распознавать под внешней оболочкой внутреннее содержание предметов. Такое исследование надо признать традиционным; оно в практике познания до сих пор имеет большое распространение.

Однако действительность бывает иной. Подавляющее большинство предметов, нуждающихся в исследованиях, отнюдь не такие простые и безобидные, какими вначале представляются на фигуре №1. Большинство исследуемых предметов являются системными предметами и системными объектами. Они внутренне неоднородны, структурны, постоянно находятся в изменении. Они «живут» как внутренней, так и внешней жизнью.

Их надо с самого начала представлять себе более сложной фигурой №2:

Где:

τ - исследуемый системный объект;

r_1+r_2+r_3+r_4+r_5 - его составляющие (исследуемые части, исследуемые предметы);

Ф - оболочка объекта (форма);

h - представления об объекте, сложившихся к началу исследования;

Н - оболочка этих представлений.

Перед исследователем, таким образом, всегда встает более сложное образование. Для того чтобы проникнуть в его содержание (и сущность) исследователю приходится преодолевать ряд препятствий:

1. прорывать внешнюю оболочку (Н);

2. преодолевать толщу представлений (h);

3. вскрывать внутреннюю оболочку (Ф);

4. распознавать открывающиеся части r_1+r_2+r_3+... (предметы) в их развитии и взаимодействии.

И все это надо рассматривать и проделывать во времени (с учетом изменения объекта и предметов).

Чем развитее объект - тем больше возникает препятствий на пути его исследования. «Развитость» объекта усложняет его познание, это бесспорно, но с другой стороны, развитость помогает полнее и быстрее его познать:

«анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны»

- говорил К. Маркс. Более развитые объекты сложнее в познании, но вместе с тем, по ним полнее и глубже можно раскрывать предшествующие формы развития.

Но не только одна физическая развитость создает трудности на пути познания того или иного объекта. Не меньшие затруднения создают те представления (Н), которые успевают сложиться вокруг объекта к моменту научного исследования. Если сам объект (τ) с набором предметов (r_1+r_2+r_3+r_4+r_5) и оболочкой (Ф) представляет, так сказать, естественные (обязательные) трудности, то сложившиеся взгляды (h) с оболочкой (Н) представляют необязательные препятствия. И, тем не менее, несмотря, на их «необязательность», они-то чаще всего и составляют основное ядро затруднений при изучение системных объектов и предметов.

Объект (τ) - это активное начало познания; он никогда не стоит на месте; переходит от низшей на высшую ступень развития. Представления (h) напротив, по своей природе пассивны; лишь через долгие промежутки времени они регистрируют прогресс, проделанный объектом (τ), и претерпевают радикальные изменения лишь тогда, когда радикально изменяется сам объект, - да и то все это происходит со значительным отставанием по времени и значительным искажением содержания. Объект (τ) все время живет и непрерывно изменяется, представления (h) существуют лишь в силу привычки, покрываясь, время от времени окостеневшей оболочкой (H).

Исследователь, не знакомый на практике с самим реальным объектом, ни разу не ощутивший его биения и дыхания; знакомый с ним лишь через представления (h) - такой исследователь не в состоянии правильно подойти к объекту.

Исследователь, не вооруженный к тому же ясным пониманием структурности, развития изменчивости объекта, может безнадежно увязнуть в представлениях (h+Н), так и не достигнув реального объекта (τ). История познания полна подобными примерами (Кант, Гегель и другие).

Традиционное представление недооценивает роли представлений (h+Н). Нам надо знать, как они образуются вокруг реальных объектов (). Необходимо научиться различать, узнавать, с чем в действительности мы имеем дало каждый раз, как только обращаемся к тому или иному конкретному объекту или предмету.

Имеем ли мы дело:

1. с самим исследуемым объектом ();

2. с его названием, знаком, словом;

3. с индивидуальным (субъективным) понятием;

4. с понятием - принятым, наиболее распространенным, бытующим или

5. с научным понятием.

Разумеется, что целью любого исследования должно являться, в конечном счете, научное понятие (5).

Если только что перечисленное изобразить графически, оно представится, как показано на схеме 3:

На схеме показана последовательность образования представлений (h).

Сначала объявляется исследуемый объект (1). Здесь необходимо различать момент «объявления» объекта и момент его «появления». Зародиться, развиться и появиться, как нечто целое, объект может задолго до его объявления перед людьми. Люди вначале могут очень долго не замечать появившегося объекта; может пройти немало времени, прежде чем они обратят на него свое внимание и откроют факт его существования. Вот этот момент открытия мы и будем называть «Объявлением» объекта.

На схеме показана последовательность образования представлений (h).

Сначала объявляется исследуемый объект (1). Здесь необходимо различать момент «объявления» объекта и момент его «появления». Зародиться, развиться и появиться, как нечто целое, объект может задолго до его объявления перед людьми. Люди вначале могут очень долго не замечать появившегося объекта; может пройти немало времени, прежде, чем они обратят на него свое внимание и откроют факт его существования. Вот этот момент открытия мы и будем называть «Объявлением» объекта.

Почти одновременно с объявлением объекта возникает его название (2) - имя, знак, слово.

Название, имя, слово сопровождается индивидуальными (субъективными) представлениями (3)(3)(3)... Их насчитывается столько, сколько людей сталкивается с объектом (1). Это то, что, выше было названо представлениями (h).

После этого проходит немало времени, и индивидуальные понятия (3)(3)(3), предварительно сильно перебродив, складываются в общепринятые представления (4). Это то, что было названо внешней оболочкой (Н). Вот она-то и представляет самый большой тормоз на пути познания объекта (1).

Общепринятые понятия (4) способны длительное время пребывать в неизменном состоянии, являя собой как бы суть, содержание объекта (1). Общепринятые понятия в моменты их наибольшего окостенения обычно заносятся во все толковые и энциклопедические словари. Эти понятия не отражают содержания и сущности действительных объектов, и в лучшем случае, отражают лишь пройденные этапы в развитии изучаемых объектов.

Пока господствуют общепринятые представления, познание объекта по существу затормаживается, Но сколь долго б такое положение не длилось, рано или поздно создается обстановка, когда объект (1) в своем развитии уходит настолько далеко вперед от общепринятых представлениях (4), что между ними образуется совершенно нетерпимый разрыв. Люди в таких случаях останавливаются перед альтернативой: либо отказаться совсем от изучаемого объекта (1), либо отказаться от общепринятых представлений (4). Спор в решительные моменты разрешается в пользу объекта (1). Но даже в такие моменты обозначаются два пути познания объекта (1), ведущие к принципиально разным результатам:

- либо решительное продвижение от общепринятых понятий (4) к научным понятиям (5) и объекту (1);

- либо ряд постепенных и незначительных продвижений - с тем, чтобы каждый раз только-только отрываться от общепринятых представлений и не приближаться вплотную к исследуемому объекту.

Выбор пути познания в прошлом определялся специальными условиями, в которых совершался процесс познания, но многое зависело и от чисто гносеологических причин, влияющих на выбор пути к реальным объектам. Сейчас нас интересуют гносеологические причины, поскольку в современных условиях и тем более в наших советских условиях именно они приобретают решающее значение в вопросах познания.

Уже из сказанного можно сделать ряд полезных выводов относительно методов исследования системных объектов и предметов, но картина не будет полной, если не остановиться более обстоятельно на процессе развития исследуемых объектов и на образовании понятий, которые вокруг них складываются.

Схему 3 удобнее развернуть и представить в следующем виде (схема 4):

Где:

— —> (пунктирные стрелки) - линия движения объекта;

———> (непрерывные стрелки) - линия движения понятий;

(3) (3) (3) - индивидуальные, субъективные понятия, складывающиеся к моменту (t_3);

(4) - общепринятые понятия, складывающиеся к моменту (t_4);

(5) - научное понятие, выработанное к моменту (t_5);

(1)5 - содержание исследуемого объекта, сложившееся к моменту (t_5);

(1)n- содержание исследуемого объекта в момент его появления (tn);

(1)о - содержание того же объекта в момент его объявления (tо);

(2) - название объекта,  приобретаемое в момент (t_2) - чуть позднее момента (tо);

На схеме 4 показан развивающийся объект. В этом случае его движение будет совершаться по восходящей линии (1)n-(1)0-(1)5при одновременном наполнении (росте) содержания. При деградации объекта прямая линия окажется нисходящей, а его содержание убывающим в объеме: при стабильном объекте прямая (1)n-(1)0-(1)5 горизонтальна, а содержание - застывшее.

Схема 4 справедлива при условии, если мы будем иметь дело с «естественными» объектами, - развитие и изменение которых не зависит или очень мало зависит от складывающихся вокруг объектов понятий. В таком случае, действительно, восхождение, деградация или стабилизация объектов будут совершаться по прямой или по слегка изломанной прямой (1)n-(1)0-(1)5.

Иного характера движение наблюдается в случаях, когда приходится иметь дело не с «естественно» развивающимися, а с «искусственно» создаваемыми объектами - развитие которых зависит от сознательной деятельности человека, т.е. от складывающихся понятий. Путь развития таких объектов представится совсем иначе, нежели это было показано на схеме 4.

Из схем 4 и 5 можно видеть, что пути движения (развития) «естественного» и «искусственного» объектов могут значительно отличаться один от другого и в то же время, внешне, если судить по конечным положениям этих объектов - (1)5, пути развития обоих будут ошибочно представляться одинаковыми - всегда в виде восходящей прямой. Эта видимость рождает ряд ошибочных иллюзий.

Прежде всего, забывается, что объекты познания, которым общим ходом движения предназначено неуклонно идти вперед, даже они по ряду причин могут находиться на нисходящей ветви развития. И, в частности, это может происходить потому, что в определенные моменты недооценивается роль понятия. Это относится главным образом к искусственным объектам, однако и естественно образующиеся объекты могут зависеть от сознательной деятельности человека, т.е. от складывающихся понятий.

Вообще говоря, понятия и представления могут влиять и на искусственные, и на естественные объекты, как в положительную, так и в отрицательную сторону. Разница между объектами лишь в том, что естественные объекты до определенного момента могут развиваться самостоятельно, без влияния человека, в то время как искусственно возникающие объекты уже с первого, момента их возникновения нуждаются в неотступном участии человека.

Из этого различия вырисовывается и различная роль понятий. Если на естественно развивающиеся объекты человек своими недостаточно осознанными действиями может воздействовать лишь косвенно и случайно, в результате чего в линии развития (1)n-(1)0-(1)5 лишь могут образовываться изломы, то действие человека на искусственно им же создаваемые объекты приводит к тому, что объекты всегда спускаются вниз по кривой (1)0-(1)4-(1)5 (схема 5).

Возникает вопрос: обязательны ли подобные падения искусственных объектов или это всего лишь отдельные случайности или следствие отживающих социальных причин; и вполне возможно, что реальная действительность совсем не похожа на ту, которая показана на схеме 5? Вопрос этот относится к числу принципиальных вопросов соотношения между познанием и практикой. Вспомним, что нами ведется речь не о любых объектах, а только о таких, которые нуждаются в исследовании и познании. Если объект уже исследован и познан, то действия человека или те понятия, которые складываются вокруг объекта, могут лишь способствовать его развитию. Если же объект не познан и подлежит только-только исследованию, которое по ходу развития объекта может завершиться выработкой научного понятия лишь в отдаленном будущем, то в таком случае могут воздействовать на развитие объекта эти начальные и промежуточные понятия - те, которые еще весьма далеко отстоят от научных? Будут ли они содействовать развитию объекта или тормозить это развитие?

Не надо при этом забывать, что речь идет об объекте, т.е. о реальности, существование которой, в конечном счете, не зависит от людей и их понятий. Люди и понятия могут ускорить или затормозить развитие такого объекта, но отнюдь не отменить его существование.

Вопрос о влиянии на объект промежуточных понятий казался бы ясным вопросом и ответ на него мог бы последовать тоже вполне ясный, однако сейчас испытываются затруднения, как в смысле постановки вопроса, так и ответа на него. Среди многочисленных исследователей признается допустимым по одному и тому же поводу не одно, а много понятий, не заботясь особенно о том, насколько все эти понятия соответствуют реальному объекту и ходу его развития. Это, во-первых. И, во-вторых, поскольку многие исследователи довольно твердо усвоили марксистское положение об абсолютной и относительной истине, а также о неуловимости, в конечном счете, абсолютной истины, то из всего этого делают вывод, будто любое промежуточное понятие, которое им удается выработать в ходе исследования, можно отождествлять с относительной истиной.

В качестве относительной истины, с легкой руки таких исследователей, начинает рассматриваться любое индивидуальное понятие (3) и что еще хуже, общепринятое понятие (4). Такой обстановка складывается не только в практике, но и в теории познания. В частности, в теории считается вполне корректным признание гипотез в качестве одного из верных средств познания. В арсенале познания имеются еще и аксиоматический и интуитивно-эвристический методы. Гипотезы, аксиоматика, интуиция и эвристика получают признание не только в школах субъективного идеализма, но и в последнее время ими всерьез начали интересоваться в среде исследователей, причисляющих себя к материалистам-диалектикам.

Взгляды Маркса и Ленина, сводящиеся к тому, что с определенного момента гипотетические методы познания не являются научными методами, не получили соответствующего разъяснения. Среди широких слоев исследователей до сих пор остаются недостаточно выясненными те положения марксистско-ленинской теории, понимание которых приобретает особенно важное значение теперь, - в период научно-технической революции. Надо признать, что о планомерном и сознательном проведении начавшейся научно-технической революции говорить не придется, пока все мы твердо не усвоим и, что особенно важно, ясно не поймем тех научных положений теории познания, на которых в свое время останавливали внимание Маркс, Энгельс и Ленин.

§2. Из марксистской теории познания

Сколь близко марксистские положения нам не были б внешне знакомы, мы вынуждены повторять их снова и снова потому, что сейчас вопрос стоит не просто о знании, а о неизмеримо большем - о понимании.

Понимание, как известно, не равноценно знанию. Знать человек может очень многое и в то же время понимать может очень мало. Если предшествующая эпоха была характерна борьбой только за знания, то наша эпоха характерна борьбой за понимание. Эта борьба уже началась.

Острая нужда в понимании ощущается во всех областях человеческой деятельности. Повсеместно накоплен огромный практический и теоретический материал, и чего не хватает сейчас - это обобщения и, осмысливания накопленного, т.е. понимания. Наш народ находится перед грандиозным взлетом человеческой мысли, в сравнении с которым взлеты и подъемы классовой науки, совершённые ею за предшествующие века, покажутся просто забавой.

Взлет мысли назрел, он необходим, - сейчас это чувствуют все, - но он возможен только на путях марксистско-ленинского понимания процессов развития. Поэтому мы обязаны повторять без конца следующие положения марксизма.

В природе, обществе и мышлении - все находится во взаимосвязи и взаимодействии, следовательно; рассматриваться и изучаться все должно тоже во взаимосвязи и взаимодействии, т.е. системно. И, тем не менее, многое в настоящее время продолжает рассматриваться и изучаться не системно, а элементарно. Энгельс уже II половину XIX века характеризовал как эпоху надвигающегося синтеза, и, тем не менее, даже в середине XX века повсюду продолжают господствовать методы анализа. Трудно придумать большее несовпадение и несоответствие, чем несовпадение между господствующим методом в познании и действительным положением вещей в природе, обществе и мышлении.

Маркс подчеркивал, что развитая диалектико-материалистическая мысль не нуждается в гипотезах, а тем более в скороспелых. Гипотезы нужны на низком уровне развития науки там, где отсутствуют достоверные знания и понимание. Цена любой гипотезе не больше, чем любому субъективному представлению. Если же скороспелые гипотезы к тому же становятся распространенными теориями - то это приносит делу развития и прогресса не меньше вреда, нежели общепринятые представления.

Изучаемый диалектически и материалистически предмет не нуждается в гипотезах; его надо брать таким, каков он есть в действительности. А для того, чтобы не ошибиться в конечных выводах, Маркс рекомендовал соблюдать ряд правил;

- не полагаться на одну логику. Изучаемые предметы надо еще рассматривать исторически, т.е. в развитии и изменении;

- не дать обмануть себя различного рода распространенными представлениями, которые окружают исследуемый предмет. Поэтому Маркс говорил: «подвергай все сомнению» - это замечание относится, прежде всего, к представлениям и особенно к общепринятым.

В познании исходить надо из высшей ступени развития объекта. Нельзя представлять себе исследуемый объект как логическое завершение предшествующей истории. По анатомии обезьяны нельзя понять анатомию человека; да и сама обезьяна останется не понятой до конца, если не будет раскрыт человек.

И, тем не менее, большинство исследователей продолжает придерживаться традиционных путей в познании - идет от обезьяны к человеку, от простого к сложному, немало не считаясь с тем, что сложное не сводится к простому.

Маркс, Энгельс и Ленин неоднократно подчеркивали, что задачей всякой науки является выработка понятий. А для этого каждая наука должна основываться не па одних формальных аксиомах, но и на полноценных понятиях, - это, во-первых. И, во-вторых, наука, по мере ее развития, должна наполняться не тощими дефинициями, но и реальными понятиями, отражающими реальную действительность.

Некоторые разделы современной математики, а вместе с нею и теоретической физики содержат много символов, которым не найдено еще объяснений в реальной действительности. Это называется опережением практики, могуществом науки, ее силой; в действительности же это скорее показатель ее слабости.

Получившая в последние годы большое распространение в науке идея «черного ящика» в принципе глубоко чужда марксистско-ленинской теории[1] познания:

«Задача науки заключается в том, чтобы видимое, лишь выступающее в явлении движение свести к действительному внутреннему движению», (К. Маркс и Ф. Энгельс, соч.; т. 25, стр. 343).

Идея «черного ящика» ограничивает исследователя лишь видимым и оставляет нетронутым действительное движение, находящееся в «черном ящике». Поэтому подлинная наука и этот «ящик» в принципе не совместимы.

Марксистский тезис: - критерием истины является практика, и только практика, - в наше время не решаются оспаривать даже 100%-ные буржуазные теоретики. Но как только дело действительно доходит до практики, многие исследователи проявляют удивительное непонимание. Далее чем другие уходят от практики те из исследователей, кто хлопочет, чтобы, в самом деле, не закончила своего существования «чистая» наука. Некоторые из ее представителей соглашаются вообще обходиться без практики. Но есть и другая категория исследователей, которые напротив, шага в науке не могут сделать без практики. «Истинным», «научным», «правильным» они считают лишь то, что исходит из практики и приходит к той же самой практике, не задумываясь над вопросом - о какой практике должна идти речь?

Те и другие, несмотря на их кажущееся несходство, во всех своих исследованиях приходят одинаково к бесплодным результатам, потому что те и другие забывают основное положение марксизма:

Наука не просто должна объяснять мир, т.е. не только удовлетворять простое любопытство людей, но она должна и переделывать мир, - постоянно иметь в виду практику, которая каждый раз являла бы собой шаг вперед. Наука в любом своем исследовании должна находиться на переднем крае развития Природы, Общества и мышления.

Лишь революционная практика может стать критерием истины - вот это простое положение забывают как те, кто занят лишь чистой наукой, так и те, кто вращается в кругу одной и той же неизменной практики.

***

Трудно предположить, чтобы среди исследователей сейчас имелись люди, ничего не знающие о перечисленных положениях марксистской теории познания. Все «знают» эту теорию. И задача сейчас состоит не в том, чтобы и далее заучивать ее положения, а в том, чтобы понять и применять их на практике. Как не возможно современное производство только на основе знания конструкции изделий без знания технология их производства, - точно так же невозможно современное научное исследование без знания технологии этого исследования. Мало понять исследуемый объект, что возможно лишь в конце исследования, надо знать и понимать еще пути достижения его - метод исследования.

О том, что метод должен быть диалектическим - об этом говорят все исследователи, но что собой представляет этот метод в практическом смысле - вот здесь-то и возникает у каждого исследователя свое собственное, присущее только ему, понимание. В словесном толковании диалектического метода больших расхождений не наблюдается: большинство исследователей толкует о методе фразами и определениями, позаимствованными у классиков марксизма. В понимании же методов наблюдается значительный разнобой.

Причина застоя в развитии диалектического метода обычно связывается с условиями, в которых находились наши исследователи в предшествующий период; немалую роль играли так же и пережитки прошлого в самой науке и т.д., бесспорно, все это сказалось и продолжает сказываться и сейчас на развитии диалектического метода. Однако надо признать, что в настоящее время главная причина застоя в развитии этого метода в нашей стране связывается не с общественными, а с гносеологическими факторами.

Поставим вопрос:

Имеем ли мы сейчас науку, которая называлась бы «Диалектический метод», содержащую все необходимое, чтобы любой исследователь мог бы черпать из нее ответы на все интересующие его вопросы относительно того, как на практике вести исследования диалектически?

На этот, казалось бы, простой вопрос, еще и теперь мы не можем ответить положительно. Такой науки, доведенной до практического руководства, у нас еще не имеется.

Люди, которые сами не сделали ни одного самостоятельного шага на пути диалектики, по существу ясно не представляющие себе, что означает диалектика и диалектическое мышление, умеющие в результате этого мыслить лишь формально, - такие люди обычно говорят нам: изучайте Гегеля, изучайте Маркса, Энгельса, Ленина и вы найдете у них ответ на вопрос, что такое диалектика, что собой представляет диалектический метод и диалектическое мышление.

Исследователь совершит большую сшибку, если некритично подойдет к этому совету и ограничится только изучением классиков. Классиков-диалектиков надо изучать - это бесспорно. Более того, к ним снова и снова надо возвращаться и каждый раз на более высоком уровне понимания, - все это верно.

Но не менее верно и то, что самому исследователю тоже надо работать над диалектикой. На классиков надейся, а сам не плошай. Без самостоятельного мышления и на своем собственном участке диалектике и диалектическому метолу научиться нельзя.

Исследователь может выучить наизусть все положения диалектики, может их твердо запомнить, а затем всю свою жизнь правильно цитировать и при всем этом может не понимать ни диалектики, ни того, что цитирует - если он не научится самостоятельно мыслить на своем собственном участке. Все известные диалектики мыслили самостоятельно и меньше всего руководствовались в своих исследованиях сложившимися представлениями - это факт общеизвестный. Если исследователь не в состоянии вырваться из плена общепринятых представлений - это верный признак, что он не мыслит диалектически.

Диалектическая мысль всегда самостоятельна, но самостоятельная мысль не всегда может быть диалектической. Для того чтобы эта связь действовала одинаково в обоих направлениях, в исследованиях необходимо соблюдать те требования марксистской теории познания, о которой говорилось выше.

Повторим их:

1. Приступая к исследованию, не надо придумывать гипотез и скороспелых теорий. Их время прошло; сейчас они только вредят. Исследуемый объект надо брать таким, какой он есть в действительности, и изучать его.

2. В природе, обществе и мышлении все должно изучаться системно и в системе. Исследуемый объект необходимо представлять себе внутренне неоднородным; все части которого находятся в непрерывном изменении и взаимной связи.

3. Начинать исследования надо с наиболее развитого объекта, - находящегося на высшей ступени развития.

4. В исследованиях нельзя полагаться только на логику. Надо руководствоваться еще и тем, что исследуемый объект имеет свою собственную логику - законы:

5. Начинать исследования необходимо не гипотезами, не тощими дефинициями, не условностями, не аксиомами и не символами, а полноценными понятиями, отражающими реальную действительность. Продолжать и заканчивать исследование надо тоже полноценными понятиями.

6. К сложившимся представлениям об объекте следует относиться критически, подвергать их всяческому сомнению я в то же время в этих представлениях надо видеть отражение прошлых ступеней развития исследуемого объекта.

7. Критерием истинности добытых в результате исследования знаний может быть только передовая практика. Исследование, совершившее порочный круг той же самой тактике не может быть названо научным исследованием.

§3. Понятия

«Объект» и «Предмет»,

«Содержание» и «Сущность»,

«Объективности» и «Реальность» .

Для того чтобы далее перейти к тому, что можно было бы назвать алгоритмом диалектического метода, нам необходимо уточнить ряд понятий. Что мы будем подразумевать под:

- объектом и предметом исследования;

- содержанием и сущностью объекта:

- объективностью и реальностью.

Все эти понятия, как и ранее перечисленные марксистские положения, могут стать для нас ясными лишь в ходе конкретных исследований, но сложность заключается в том, что эти понятия необходимо иметь сформулированными уже до начала исследования. Мы не хотели бы в ходе нашей конкретной темы заниматься столь отвлеченными понятиями как «содержание и сущность», «объективность и реальность» и др., но без них невозможно даже приступить к теме.

Возможно ли в ходе того или иного конкретного исследования наполнить все эти понятия конкретным смыслом, если мы заранее не будем знать их, хотя бы формально? Исследователи давно говорят «предмет науки», в последнее время начали говорить «объект науки» - какое между этими двумя понятиями различие и что общего? Что общего и в чем различие между «содержанием» и «сущностью»; между «объективностью» и «реальностью»?

Совсем недавно все эти понятия представляли лишь теоретический интерес для узкого круга специалистов - лингвистов и философов. Теперь над, ними прямо или косвенно, сознательно или несознательно работает огромное число исследователей различных специальностей: и каждому из них наряду с чисто практической стороной приходится заново и как-то по-своему разрешать общетеоретическую сторону перечисленных вопросов. Но все это делается мимоходом, между прочим, и без соответствующего сознания. Отсюда и та чрезмерная пестрота в исходных представлениях, в терминологии и в конечных выводах.

Под «ПРЕДМЕТОМ» исследования мы будем подразумевать часть, входящую в какое-то целое, а это целое будем называть «ОБЪЕКТОМ». Объект состоит из ряда связанных между собой предметов. Объект внутренне неоднороден, т.к. он состоит из разнородных предметов; предмет же, если мы его рассматриваем в составе объекта, напротив, всегда внутренне однороден. Объект может изменяться только благодаря изменению входящих в него предметов. Но изменение предметов не всегда приводит к изменению объекта.

«СОДЕРЖАНИЕ» есть внутренняя сторона объекта - его содержимое, состоящее из постоянного количества и переменного качества.

«СУЩНОСТЬ» есть внешняя сторона объекта - совокупность, состоящая из переменного количества и постоянного качества.

Более подробно об этих понятиях мы будем говорить, когда перейдем к теории систем, здесь же ограничимся приведенными определениями, поскольку сейчас нам важно подчеркнуть лишь общее и различие.

Остановимся на «объективном» и «реальном». Принято, например, говорить и думать «объективная реальность». До сих пор ошибочно представляется, что объективное и реальное могут существовать лишь совместно. Наше мышление весьма неохотно идет на отделение этих понятий. Широко распространено мнение о том, что лишь объективное реально, действенно и представляет силу, лишь оно играет всегда главную роль в развитии, потому ему и должно уделяться главное внимание в исследованиях.

Что же касается субъективного и того, что не является непосредственно самим материальным объектом, - то это будто не реальность, фикция, с которой можно не считаться как в исследованиях, так и в практической деятельности людей. Такая точка зрения (неправильная) сложилась в результате долгого и чрезмерного подчеркивания всего материального в качестве первичного и объективного в противовес вторичному и необъективному. Это привело к тому, что все вторичное и необъективное, начало рассматриваться как нереальное, т.е. недействительное; причем даже в тех случаях, когда эта «нереальность» и «недействительность» оказывает весьма большое действие на развитие материальных объектов.

Недооценка реальности многих необъективностей в момент исследования ведет к раздуванию их роли в практике. Если классический идеализм открыто, не таясь, впускает субъективизм и волюнтаризм в практику, то «чрезмерный» материализм делает это скрыто. Не замечая необъективных реальностей во время исследования, он тем самым позволяет проскальзывать им в практическую деятельность людей.

Обратимся к схеме 5 и ответим на следующий вопрос:

Что из представленного на этой схеме надо признать той реальностью, которая должна отражаться в научных исследованиях?

Объект 1 - бесспорно, представляет собой реальность на всех стадиях своего развития. Исследователь обязан проследить все узловые точки на пути движения объекта: 1п, 1о ... 1_4, 1_5. Кто задержится, отстанет и оторвется от объекта - тот перестанет замечать разницу между реальным и нереальным, другими словами, тот попадает к призракам. Бесспорно, что объект - реальность и основной предмет внимания в любом исследовании...

Название объекта - 2. Факт, что название, слово вначале условно, субъективно и присваивается объекту случайно, никто не станет оспаривать. Например. Объект 1_0 первоначально был назван словом «система» условно и случайно. С таким же успехом он мог бы назваться словом «табуретка». В связи с чем электронно-вычислительные машины в настоящее время именовались бы «табуретками» и никто над таким названием не смеялся бы - так же как не смеются теперь, когда их называют «системами».

Само по себе «слово» не есть реальность, но оно является необходимым атрибутом, без которого не может осуществляться процесс познания. Слово, ставшее достоянием миллионов людей, перестает быть условностью и нереальностью; оно становится весомой силой как в случаях, когда наполняется положительным смыслом, так и тогда, когда в словах вообще не содержится никакого смысла. Современная буржуазная пропаганда - печать, радио, телевидение, театр, кино - ежедневно наполняют головы людей миллиардами пустопорожних слов. Если бы эти слова не имели никакого веса и не оказывали влияния, буржуазная пропаганда не стала бы тратиться попусту на столь бесполезное дело. В том-то и дело, что слова имеют большой вес.

Слова могут помогать освоению реального объекта 1, а могут и тормозить это освоение, но во всех случаях слова 2 не остаются безучастными к объекту 1.

И, тем не менее, здесь мы сталкиваемся лишь с видимостью реальности. В действительности дело не только в словах, но и в существующих в головах людей представлениях. Слова являются возбудителем этих представлений. Только совокупность = слово + представление становится реальностью.

Индивидуальные понятия - 3  3... Когда слышится слово «система», оно непременно вызывает какое-то индивидуальное, субъективное представление. Если от всех имеющихся в головах людей субъективных представлений отделить и вынести за скобки само слово «система», то в скобках останется чрезвычайно пестрая сумма слагаемых. Для одного это слагаемое обрисуется как машина, состоящая из многих движущихся частей; для другого - как животное или растение; для третьего - как предприятие или отрасль; для четвертого - как атом, молекула, электрон; для пятого - как склад вещей, в котором все вещи находятся в строгом порядке; для шестого - как электрическая цепь; для седьмого - как движущийся грузовик, подвешенный на упругой пружине; для восьмого - как набор математических формул; для девятого - как набор слов, образующих логическую конструкцию и т.д. и т.п. И это вполне естественно, поскольку каждый из нас не может представить себе иначе объект, как исходя из собственного опыта.

Реальны ли наши индивидуальные понятия? Реальны ровно настолько, насколько мы сами реальны. А каждый из нас, как известно, не есть фикция, а есть существующая реальность, хотя, может быть, и не особенно большая. Следовательно, любое индивидуальное понятие 3, должно нами расцениваться как реальность, требующая к себе известной доли внимания со стороны исследователя. Разумеется, имеется в виду лишь то понятие, которое достаточно сильно возбуждено словами 2.

Индивидуальная совокупность ΔХ, по своей абсолютной величине есть реальность. Но этого нельзя сказать относительно суммы этих совокупностей. Пестрая сумма субъективных представлений, окружающих исследуемый объект, не есть реальность

Любая отдельно взятая совокупность ΔХ, хотя по своей абсолютной величине и невелика, но все же реальность; сумма же этих совокупностей

не представляет реальности - как таковая она не воздействует на объект 1.

Картина меняется, как только в сумме

начинается процесс организации, когда внутри ее, вокруг отдельных узловых понятий начинает стягиваться остальная масса индивидуальных понятий. После чрезмерной дифференциации всегда наступает процесс упорядочения, - это свойственно как вещам материального мира, так и миру понятий.

Разъединенное множество субъективных понятий, пройдя стадию усиленного брожения, начинает объединяться вокруг узловых понятий. Определяются ведущие направления; между ними разгорается борьба, и вскоре наступает один из тех решающих моментов развития, от которых во многом зависит дальнейшая судьба Объекта.

Если в результате борьбы одерживает верх самое массовое и самое приемлемое для большинства людей понятие, - оно становится общепринятым понятием 4. В этот момент оно заносится в словари Даля, Вебстера и др. Объект же в этот момент катится по нисходящей вниз (см. схему 5).

Что же происходит в действительности? Почему при господстве общепринятых представлений Объект в своем развитии должен непременно катиться вниз. Наиболее просто на этот вопрос следовало бы ответить так:

Общепринятые представления (4) не отражают правильно объект (1), поэтому они могут сказываться на объекте лишь отрицательно.

Но сразу же возникает другой вопрос:

индивидуальные представления (3) тоже не отражают объект (1) - почему же они не сказываются столь отрицательно на объекте?

Для того чтобы разобраться в возникающих здесь «тонкостях», возвратимся к выражению (6) и зададим себе еще один вопрос:

Правильно ли мы поступаем, если преобразуем выражение (6) в выражение (7)

где слово (2) играет роль оператора. Закономерен ли такой переход? Если придерживаться приемов мышления, выработанных в математике, формула (6) и формула (7) отражают одну и ту же реальную действительность. Но, если руководствоваться самой действительностью, то наше действие - переход от формулы (6) к формуле (7) - незаконно, неправомерно, т.к. эти формулы отражают собой разные реальные действительности.

Действительность (6) представляет собой разъединенное множество, не суммированную еще сумму

а действительность (7) представляет объединенное множество, уже суммированную сумму

Казалось бы, ничего плохого не случилось, когда в выражении (6) мы вынесли за скобки оператор (2) и получили более компактное выражение (7), - такие операции производятся ежедневно, повсеместно, в огромном числе, и никто пока их не считает незаконными. Но при этом нередко забывается одно весьма существенное обстоятельство.

Здесь надо заметить, что вынесение за скобки операторов может иметь реальный смысл в тех случаях, когда в скобках остаются слагаемые, отражающие собою вещи и явления, во-первых, качественно однородные, во-вторых, одновременно существующие, либо выражающие собой застывшие формы и отвлеченные понятия, - с ними можно предпринимать любые математические действия. На них, кстати, и сложились все нынешние наши представления.

Но как только нам приходится сталкиваться не просто с формами, не с отвлеченными понятиями, а с реальными процессами и реальными вещами, которые часто выступают качественно разнородными и протекают не одновременно, и каждое из которых живёт своей собственной индивидуальной жизнью - с такими «вещами» и «явлениями» надо быть весьма осторожными. Многие математические операции, которые мы предпринимаем, могут стать незаконными.

Выражение (6), вполне законное с точки зрения формы, становится незаконным, как только от него делается переход, с помощью чисто математического приема к выражению (7). Почему это действие не законно? Потому что вес слагаемые члены в выражении (6) в период господства индивидуальных представлений могут существовать лишь разъединёно.

Сумма

хотя вообще и существует вокруг объекта (1), но из всей этой суммы на объект может воздействовать одновременно только одно из слагаемых. Вот почему, кстати, выше подчеркивалось, что реальностью для объекта на стадии индивидуальных представлений может стать только отдельно взятое представление ΔХ, а не сумма этих представлений

Таким образом, прежде чем совершить чисто математический переход от выражения (6) к выражению (7), необходимо, чтобы совершился переход и действительности от состояния индивидуальных представлений к состоянию общепринятых представлений, а это, надо заметить, процесс длительный и неизмеримо более трудный, нежели простая математическая операция,

Только тогда абстрактно существующее скопление реальностей превратится в реально существующую для объекта сумму.

Воздействие этой суммы на объект, бесспорно, более значительно, нежели воздействие отдельного индивидуального представления, поскольку это - все же сумма, а не отдельное слагаемое. Здесь имеется в виду различие, как в абсолютных величинах, так и в знаках воздействия. Если сопоставить две суммы

и

- можно заметить, что та и другая есть большое скопление противоречий, но с той разницей, что:

- первая из них представляет собой подвижное скопление; вторая - застывший конгломерат;

- первая размещается во вне объекта; вторая входит внутрь объекта;

- первая воздействует на объект лишь отдельными своими подвижными слагаемыми, вторая обрушивается на объект одновременно и всей сноси застывшей массой;

- первая порождает в объекте, хотя и слабое и в целом беспорядочное движение (похожее на броуновское) и все же это - движение, в котором можно наблюдать отдельные попутные общему развитию объекта направления;

- зато вторая порождает внутри объекта одно неразрешимое противоречие, которое лишает его развития и движения.

Вот почему наивысшему расцвету общепринятых представлений всегда соответствует наинизшая точка развития объекта.

Возвращаясь к вопросу о «реальностях», необходимо сказать, что общепринятые представления (4) после объекта (1), являются наиболее весомой реальностью.

Остается сказать о второй половине вопроса - насколько «объективна» эта «реальность». Носят ли общепринятые представления (4) объективный характер, неизбежны ли они или их возможно обойти в ходе развития объекта?

Вопрос о том возможно ли миновать ту или иную стадию развития, всегда представлял большой практический и теоретический интерес. Все помнят тот спор, который вел В. И. Ленин в период 1905-1917 гг. по вопросу - «буржуазная или социалистическая революция в России?». Огромный интерес в настоящее время вызывает вопрос о «системах». Надо ли на путях познания этого объекта проходить стадию общепринятых представлений или возможно непосредственно от индивидуальных представлений перейти к научным представлениям (5)?

Строго придерживаясь примеров и опыта прошлого, на этот вопрос следовало бы отвечать, что стадия общепринятых представлений неизбежна и в этом смысле объективна. Но это не та объективность, которая вытекает из самого объекта, - не его следствие, а следствие привходящих исторических причин. Неизбежность и объективность общепринятых представлений связываются с определенной стадией развития общества.

Первая из причин чисто социальная. Когда эксплуататорский класс становится господствующим, его представления превращаются в общепринятые. В классовом обществе стадия общепринятых представлений неизбежна и, следовательно, «объективна». Вторая причина неизбежности связывается с общим уровнем развития науки. Если этот уровень не высок, а объем накопленных в обществе знаний невелик, стадия общепринятых представлений становится неизбежной объективностью и, напротив, при достаточно высоком уровне развития науки необходимости проходить стадию общепринятых представлений не возникает: появляется возможность непосредственного перехода от индивидуальных к научным представлениям.

В современном советском обществе общепринятые представления объективно перестали быть неизбежностью. Классовая обстановка в нашем обществе сейчас такова, что нет никакой необходимости отдавать прежнюю дань этим представлениям. Если что и мешает советским исследователям добиваться научных понятий во всех своих исследованиях, - то это недостаточное развитие самой науки.

§4. Основной объект исследования

Тезис о недостаточном развитии современной науки кое-кому покажется странным и опрометчивым. Особенно сейчас, когда со всех сторон идут донесения о больших успехах науки и когда подавляющим большинством голосов наука признана той реальной силой, которая начала играть решающую роль в жизни общества. Мы отдаем себе отчет, что утверждение о недостаточности современной науки противоречит и общепринятым представлениям, и кажущейся действительности, и именно поэтому не откажемся лишний раз подчеркнуть свое первоначальное утверждение. Оно будет полезно, прежде всего, самой науке.

Сейчас становятся отчетливо ясными дальнейшие пути развития и уже виден крутой поворот в этом развитии, поэтому совсем не страшно повторить

Успехи науки велики и все же это не то, что требуется от нее в наше время.

Нам требуется вести народное хозяйство на научных основах. Но оно не ведется. Почему?

Может быть потому, что перед наукой еще никогда такая задача не возникала, ее никто не ставил.

Может быть, науке и в самом деле кто-либо продолжает мешать и потому она ещё не пробовала решать поставленную задачу. А сама наука вполне готова решить эту задачу?!

А, возможно, наука ее уже решила и ждет своего дня, или она занята более важными и неотложными делами, нежели налаживание общественного производства?!

Известно, что нет более важных и более неотложных дел, нежели общественное производство.

Науке давно и убедительно предлагается заняться общественным производством.

Науке сейчас никто и ничто не мешает серьезно заняться производством.

Десять лет назад можно было сослаться на культ, а ранее - на войну, а еще ранее - на тех «некультурных» руководителей, которые, ничего не смысля в науке и производстве, не хотели вести общественное производство на научных основах, но что мешает его вести научно теперь?

Допустим, все, что имело место и случилось с наукой в прошлом, от самой науки мало зависело, в таком случае, почему сейчас, в 1965 г., наука ничего радикального не может предложить в качестве ответа на поставленный жизнью вопрос:

Как построить общественное производство на научных основах?

Специалисты в области экономики в качестве научного средства предлагают: более умелое использование экономических рычагов, совершенствование материальных стимулов, укрепление хозрасчета, налаживание планового ценообразования, совершенствование планирования, управления и организации производства и совершенствование технологии производства - словом, все то же, что предлагалось 30 лет назад.

«Новое», что появилось в последнее время, это - предложения, направленные на расширение прав предприятий и производственных объединений, на укрепление, так называемых, «прямых связей» между производителем и потребителем, на признание прибыли (коммерческой прибыли) в качестве основного критерия производства. Другими словами, предлагаются по существу те же старые, давно всем известные вещи, которые никак нельзя отнести к современным научным средствам для налаживания общественного производства. Во-первых, материя, как известно, в обратном направлении в природе не развивается, а во-вторых, основные завоевания Октябрьской революции, как подчеркивал В.И.Ленин, никогда не могут быть утрачены.

Но если даже и случится, что кое-где и на какое-то незначительное время восторжествует прибыль в понимании проф. Либермана, то это будет означать отнюдь не утрату завоеваний, а совсем наоборот. Это явится, с одной стороны, хорошим отрезвляющим напоминанием для тех, кто не помнил и никогда не знал, что собой представляет капитализм на практике и, с другой стороны, - хорошим ускорителем для выработки правильного научного понимания - как построить социалистическое производство на подлинно научных основах.

Коммерческая прибыль в качестве основного критерия для социалистического производства, как и другие, исторически устаревшие вещи, конечно, нельзя рассматривать всерьез. Это понимает каждый, кто хоть немного знаком с экономической теорией Маркса. Экономисты еще не нашли правильного ответа на основной вопрос социалистического производства. И надо сказать: они его не смогут найти, если и далее будут изучать социалистическое производство лишь в односторонне-экономическом аспекте. Социалистическое общественное производство давно следовало рассматривать, изучать и строить в естественнонаучном аспекте, поскольку в этом производстве должны играть решающую роль не стихийные силы, которые порождаются классовыми причинами.

Присмотримся, а как на поставленный вопрос отвечают представители «естественных» наук? Самое примечательное в воззрениях «естественников» то, что общественное производство, взятое в целом, ими не рассматривается. Свои обязанности в отношении общественного производства они не распространяют далее техники и технологии. Организация, планирование, управление, руководство, регулирование и координация - вся та область, которая в социалистическом обществе приобрела первостепенное значение, и в которой по существу решается судьба самого общества, его производства, техники, технологии и самой науки - этой областью представители «естествознания» до самого последнего времени не интересовались. Считалось, что организация, планирование и т.д. - это область экономических, исторических, правовых, административных и вообще общественных наук, но только не область естествознания.

Математике, физике, химии, биологии и другим «чистым и точным» наукам такие понятия, как «организация», «управление» и т.д. не были знакомы, а если и были знакомы, то на уровне - не выше общепринятых представлений. Научных понятий для этих категорий у «точных» и «чистых» наук не имелось, и надо сказать, что их до сих пор не имеется.

Своеобразная обстановка в одно время сложилась в нашей стране в связи с 6-ю выше перечисленными функциями общественного производства. Организацией, планированием, управлением, руководством, регулированием и координацией в стране было занято огромное число людей. С той или другой стороны к этим 6-ти функциям общественного производства непосредственное отношение имело все взрослое население страны. Все понимали и понимают, насколько велико для жизни общества и страны значение этих общественных функций... И, тем не, менее, научных понятий для них не было выработано.

Все мы оперировали не научными, а общепринятыми понятиями и даже более - субъективными понятиями. На тему «Организация и Планирование» написано большое число книг и журнальных статей, но если возникает вопрос, что такое организация и что такое планирование, то в ответ каждый из авторов дает свое собственное, субъективное определение. Единого ответа добиться даже теперь невозможно, когда, казалось бы, уже очень многое прояснилось.

Если задать вопрос автору, написавшему полновесный вузовский учебник под названием «Организация общественного производства», - чем отличается организация от технологии производства и вообще что значит «организация» в связи с «технологией», а «технология» в связи с «организацией», - то легко можно убедиться, что ясного ответа не последует. Ни на страницах учебника, ни устно определенного ответа получить невозможно. Все ответы будут длинные и неясные; из них невозможно понять разницу между «организацией» и «технологией».

Если спросить, какова разница между управлением и регулированием, то членораздельного ответа не добиться даже теперь, когда, казалось бы, имеются налицо такие научные дисциплины, как теория автоматического регулирования и кибернетика - наука об управлении.

Каково различие между управлением и руководством, между руководством и координацией, между организацией и управлением, между организацией и планированием и т.д. и т.п. Каково содержание и в чем сущность всех этих естественных и производственных функций - эти вопросы не получили до сих пор положительного разрешения как в общественных, так и в естественных науках. В связи с этим или благодаря этому предпринимались попытки решить организационные вопросы чисто эмпирическим путем - методом, как теперь его принято называть, «слепых вариаций и селективного отбора». Делались различного рода перестройки планирования и управления и организации народного хозяйства... и только в последнее время до конца стало ясно, что без научных оснований современное производство создать невозможно.

И это естественно, поскольку социалистическое и коммунистическое производство должно быть, прежде всего, научно организованным производством.

Капитализм может еще какое-то время существовать, и даже кое-где «процветать» и без науки и научной организации народного хозяйства - у них все это восполняется частной инициативой, предпринимательством, ловкостью. Социализм же не может основываться и существовать на принципах предпринимательства, только одной инициативы и ловкости - социализму нужна наука.

Буржуазная наука никогда не была заинтересована в научной разработке и освещении информационных функций производства. Научную организацию она подменила тейлоризмом, т.е. в лучшем случае тем, как наиболее производительно работать отдельному рабочему и отдельному коллективу у станка или конвейера. Управление она подменила менеджерством и психологией; регулирование - работой автомата; планирование - теорией игр, теорией массового обслуживания и тем, что называется теорией операции и комбинаторикой. Руководство, т.е. научное предвидение, она заменила предсказаниями и предсказательством.

Наша советская наука, напротив, уже с первых дней своего существования приступила к серьезному изучению информационных функций производства. В этом можно убедиться, если ознакомиться с периодической литературой 20-х годов. Но перед наукой возникли огромные трудности как объективного, так и субъективного свойства.

К объективным факторам необходимо было отнести, прежде всего, экономическую и общую отсталость страны, затем грандиозность, новизну, необычность вставшей проблемы в чисто научном смысле и, наконец, малочисленность научных кадров, до конца усвоивших диалектику - материалистические идеи марксизма.

К субъективному фактору надо было отнести то, что после В. И. Ленина не осталось равноценного ему марксиста-диалектика, который смог бы:

во-первых, ясно увидеть вставшую основную проблему и

во-вторых, суметь правильно поставить эту проблему для практического разрешения.

Требовалось иметь в одном лице и прозорливого марксиста-диалектика, имеющего большой опыт в самостоятельном теоретическом мышлении, и человека, обладающего известной властью или, что было бы более важно, имеющего авторитет среди широких слоев партии и народа.

На тему объективного и субъективного, о роли масс и отдельной личности в истории написано много книг, но чего не хватает в книгах, это - описания конкретной обстановки, сложившейся у нас в стране сразу же после смерти В. И. Ленина в вопросах строительства нового общества и дальнейшего развития науки. Надо было увидеть основную проблему, вставшую перед страной, - обнаружить объект исследования. Затем надо было правильно сформулировать эту проблему, - взять в исследование наиболее развитый объект, которого не существовало еще в действительности. И, наконец, суметь поставить найденную и сформулированную проблему для практического и теоретического разрешения перед наукой и массами. Это была гигантская задача как в смысле ее значения для дальнейшего развития страны, так и по сопутствующим ей трудностям.

Известно, что увидеть проблему и правильно ее сформулировать - половина всякого исследования, притом, наиболее трудная половина, т.к. для этого требуется диалектика и самостоятельная мысль, - требуется Разум. После того, как найдена и правильно сформулирована проблема, для завершения ее требуется лишь знание, умение и то, что мы называем Рассудком.

Проблемы возникают в те моменты, когда назревают крутые повороты в развитии Объекта. Обнаружить ту или иную проблему - это значит понять, какой именно предстоит совершить поворот в развитии. И для этого в первую очередь надо быть диалектикам

До сих пор вызывает большое удивление, почему В.И.Ленин в самый, казалось бы, неподходящий момент - в августе 1917 года, вдруг снялся вопросом о государстве. Люди слабо знакомые с диалектикой развития и не имеющие личного опыта в самостоятельной творческой работе, ошибочно полагают, что правильные решения могут вырабатываться, так сказать, по ходу действия, по мере развертывания событий, с помощью одной лишь рассудочной деятельности, эмпиризма. Ленин же был, прежде всего, диалектиком и потому ясно сознавал, что с помощью только одной рассудочной деятельности и одного эмпиризма можно легко попадать лишь в ямы, из которых потом не так легко выбираться. Для того чтоб этого каждый раз не случалось, необходимо заранее предвидеть события, а это значит, надо было заранее исследовать и не только один единственный предмет - «революцию», но и в полом объект - «Государство и революцию».

Но бывают, однако моменты, когда в деле обнаружения объекта исследователям не может помочь даже диалектика. Это случается, когда объект исследования еще не созрел. Объект в таких случаях какое-то, иногда длительное, время остается необнаруженным, неуловимым, и потому исследователю невольно приходится сначала обращаться к его отдельным частям (предметам).

Возьмем социализм. В 1919 г. на VIII съезде партии между Лениным и Бухариным возник спор. Бухарин упрекнул В. И. Ленина за то, что в проекте второй программы партии отсутствовала политико-экономическая характеристика социализма. Содержание ответа, который дал В. И. Ленин Бухарину, можно было бы выразить так:

«Мы с вами, Н. И., оба - члены комиссии, оба - работали над проектом программы и оба - здесь на съезде обсуждаем сейчас эту программу. Тему о социализме мы с вами не один раз уже обсуждали. Если вам ведомо, что собою представляет социализм, внесите предложение - дайте его определение, мы его здесьже обсудим и, если надо, впишем в нашу программу.

Что касается меня, то я не знаю, что собою представляет социализм и мне не ведомо пока его научное определение, за исключением, конечно, некоторых общих мест, которые, к сожалению, ничего не разъясняют и по этой причине не могут быть внесены в программу. Такое положение надо считать естественным, поскольку самого социализма никто еще и нигде не наблюдал. Огорчаться сейчас этим не стоит, т.к. настанет день, и мы непременно узнаем, что такое социализм, дадим ему определение и внесем это определение в нашу программу. Благо, нами принимается не последняя программа».

Таков смысл ответа В. И. Ленина всем тем, кто руководствуется не научными, а общепринятыми понятиями и методами. Объект исследования в 1919 году еще не созрел, и его невозможно было обнаружить даже такому диалектику-марксисту, каким был В. И. Ленин.

Никто так много не работал над научными документами, как Ленин, и никто не представлял себе столь ясно, как Ленин, какими должны быть эти документы. Они должны освещать не только пройденный этап развития, не только обстановку момента, но должны освещать прежде всего перспективу развития. Ленин прекрасно понимал, что перспектива не может быть раскрыта с помощью общепринятых представлений: нужны научные понятия и научные исследования. Любой документ, который выходил из-под его пера - это, прежде всего научное исследование. Ленин исходил из практики и возвращался каждый раз к практике, но к какой? Он не вращался в порочном кругу неизменной и застывшей практики текущего дня и общепринятых представлений; он всегда имел в виду передовую практику - будущее.

Таким образом, существо объективных затруднений, вставших перед наукой, сводится к тому, что к определенному моменту главный объект исследования недостаточно созрел, а когда объект созрел, возникло препятствие уже субъективного характера - страна лишилась В. И. Ленина.

К концу 20-х годов предстояло начать крутой поворот, как в практике, так и в теории. В практике встал вопрос: как строить новое общественное производство и откуда взять средства для этого строительства. В теории этот вопрос мог быть сформулирован несколько иначе - как может развиваться общественное производство и человеческое общество на своей собственной основе?

По существу встал вопрос о создании теории и практики развития. До этого момента человечеству были знакомы процессы Роста и расширения; были хорошо знакомы такие явления, как упадок и деградация; развитие же было почти неизвестно. Сердцевина и становой хребет человеческого общества - общественное производство - рассматривалось в лучшем случае с позиции Роста и расширения; на этот счет плохие или хорошие, но все же имелись и имеются теории. Теория же о Развитии если и имелась, то находилась в самом зачаточном состоянии.

Представления сложились такими, что Развитие всегда приравнивалось к росту и расширению, причем мыслилось, что основой того и другого могут быть лишь источники, находящиеся во вне развивающегося объекта. Тезис Маркса о возможности развития общественного производства на собственной основе оставался нераскрытым и недоказанным как в теоретическом, так и в практическом смысле.

Даже напротив, предшествующая история подтверждала прямо противоположный тезис о невозможности создания производства, развивающегося на собственной основе. Все примеры прошлого подсказывали возможность развития лишь на источниках, привнесенных извне - антагонизмах.

В науке теория развития находилась в самом начальном и зачаточном состоянии. Имеются в виду три открытия ХIХ в., которые Энгельсом были названы «великими»; (1) Закон сохранения и превращения энергии; (2) деление и размножение органической клетки; (3) теория Дарвина. Последняя даже приобрела название теории Развития. Хотя эти открытия и составили целую эпоху в науке, однако для теории развития они могли бы составить всего лишь ее преддверие; т.к. они коснулись лишь внешней стороны проблемы. Их предстояло углубить и расширить с тем, чтобы со временем объяснить до конца те процессы в природе, которые называются одним словом саморазвитие. Но они не были углублены и не были расширены.

Времени прошло много - более ста лет, но проблема Развития и сейчас еще не решена. Несмотря на огромное число частных открытий, несмотря на многие частные успехи науки, главная проблема Развития не разрешена. Это и есть самое убедительное доказательство тезиса о недостаточности современной науки.

§5. О завершенности великих открытий XIX века в естествознании

Тезис об отставании современной науки от общественной практики можно до конца понять лишь в связи с самой теорией Развития в тот самый момент, когда будут выяснены основные ее положения. НЕ РАНЕЕ!

И до того момента, пока они еще не выяснены, споры и сомнения неизбежны. Потребуется немало усилий и, может быть, пройдет еще немало времени прежде, чем все исследователи смогут убедиться в отсутствии у нас теории Развития.

Для ускорения созревания вокруг этого спорного предмета научных понятий необходимо привести ряд положений и обстоятельств, которые помогут полнее понять вставший вопрос о Развитии.

Почему великие открытия XIX века, которые составили эпоху в науке, все же нельзя было назвать теорией Развития? Если отвечать коротко и только о самом главном, можно так сказать:

а) Закон сохранения и превращения энергии многое объяснил, но не объяснил самого главного в этом законе - энергию - ее содержание и сущность. Выяснено лишь превращение одной формы энергии в другую и притом выяснена только одна сторона - количественная, но не содержание, скрывающееся за этими формами, не механизм превращения и не качественная сторона сущности энергии. Энергия в открытом законе остается необъясненной и нераскрытой до сих пор.

б) Деление и размножение органической клетки объяснили только внешнюю сторону явления - сам факт, состоящий в том, что органическая клетка размножается путем деления Причина деления и размножения, механизм их остаются невыясненными до настоящего момента, несмотря на огромное число накопленных фактов в области деления и размножения.

в) Теория Дарвина, хотя и была названа теорией «развития» в животом и растительном мире, однако, самого Развития она не объяснила, т.к. в ней подчёркивается всего лишь одна сторона, притом для развития неглавная и несущественная - естественный отбор, основанный на борьбе за существование - на антагонизмах.

Подлинное развитие в природе основывается не на антагонизмах. Теория Дарвина для своего времени явилась большим шагом вперед, направленным против религиозно-метафизических основ феодализма, и не далее!... После того как был закончен переполох в церкви, вызнанный теорией Дарвина, эта теория начала верно служить и до настоящего времени служит делу утверждения буржуазных взглядов. Антагонистическое общество всегда нуждалось в теориях, особенно и естественнонаучных, которые подтверждали бы и оправдывали его порядки примерами, позаимствованными из натуральной природы и естественной истории. Как будет показано позднее в теории систем, действительное развитие, прогресс, где бы они ни протекали - в обществе или природе - не нуждаются в таких побудителях, какими являются антагонизмы. Антагонизмы, как будет показано, играют заметную роль лишь на низших ступенях развития живой природы. Уже на средних и тем более на высших ступенях основой действительного развития и подлинного прогресса являются не антагонизмы, а взаимопомощь и эквивалентное взаимодействие.

Теория Дарвина сослужила хорошую службу становлению и укреплению буржуазного общества и не могла служить, разумеется, социалистическому обществу в тот момент, когда оно на практике подошло к проблеме Развития.

Закон сохранения энергии и её превращения также, как закон Дарвина, для своего времени явился большим шагом вперед, но он также не был углублен и продолжен. Вскоре закон сохранения энергии целиком был приспособлен к представлениям буржуазного общества.

Буржуазия интересуется только количественной стороной окружающего мира и мало интересуется качественной стороной. Больше всего она страшится слияния обеих сторон вместе, в единое целое. Закон сохранения и превращения энергии вскрыл лишь количественную сторону энергии, притом не всей, а только ее сущности: он не покрыл качество сущности и не вскрыл обоих сторон содержания. Следовательно, если подходить даже чисто формально, то Законом открыта одна четвертая часть «Э н е р г и и», а три четвертых остались неоткрытыми.

И, тем не менее, такое «открытие» вполне устроило буржуазные представления о развитии. Было открыто количество для внешней стороны энергии - и этого оказалось достаточно, чтобы энергию с успехом поставить на службу «развития» капиталистического о производства. Имеется в виду рост и расширение этого производства, но отнюдь не развитие его, поскольку подлинное развитие буржуазию по настоящему никогда не интересовало.

Науке после всего этого была предоставлена возможность «совершенствовать» открытый закон; углублять же его никто не собирался. Содержанием его мало кто интересовался. Вопрос - что собою представляет энергия с содержательной стороны - в науке XIX в. серьезно не вставал и никем не ставился. Все удовлетворялись количественной стороной - эквивалентами. В результате уже с середины XIX в. из физики по настоящему начала исчезать материя; все заменялось энергией.

Если в период господа Механики из научных исследований материя не исключалась, напротив, худо-бедно, все рассматривалось на основе материи, то уже классическая физика в пору ее наивысшего расцвета характеризуется методом чисто энергетического подхода к окружающим явлениям в природе. Все начало оцениваться с позиций энергии. Химии было предоставлено в распоряжение вещество, т.е. материя без движения; физика многие явления природы начала изучать на основе энергии без материи.

Произошло умерщвление природы. Классическая наука по существу отказалась от материалистического подхода к ее познанию и почти целиком обратилась в сторону «чистой» мысли. Материальные тела стянулись в нематериальные точки; реальное движение превратилось в траектории и скорости; движение материи - в количество движения и импульсы; реальные связи, наблюдаемые в природе, - в механические силы; взаимодействие - в односторонне действующие силы притяжения или отталкивания; сама материя превратилась в массу и инерцию покоя и т.д. и т.п. А все это цементировалось и освещалось ущербным понятием «энергия».

В классической физике казалось все ясным и понятным в окружающем мире. Можно сказать, что многовековая работа по созданию стройного здания буржуазного мировоззрения почти целиком была завершена. Оставались лишь отдельные и мелкие детали, которые по какой-то досадной причине не укладывались и не находили себе места в сотворенном здании мировоззрения. Это - (1) опыт Майкельсона, (2) излучение черного тела и (3) что-то неладное происходило с пространством и временем. Имелись, конечно, и другие детали, но о них в тот момент не стоило всерьез беспокоиться.

Так закончился «милый сердцу» XIX в - век восходящего капитализма. А затем, пишут историки науки - вдруг начался переворот сложившихся представлений - настоящая революция в физике.

Говорят, что причиной переворота явился скромный «квант действия», незаметно проникший в физику на пороге XX века. Этот квант был вначале настолько неприметен, что загадочную его «революционную» силу не сумел обнаружить его собственный изобретатель Макс Планк.

Другие говорят, что две неприметные тучки на ясном небе классической физики: опыт Майкельсона и излучение черного тела, - вдруг разрослись до огромных размеров, заволокли ясное небо физики и разразились бурея с грозой. Надо заметить - все, что угодно, но эта гроза с бурей не освежили атмосферу науки.

Третьи историки начало переворота в физике связывают, так сказать, с естественным ходом развития науки: сначала открытие радиоактивного излучения, затем открытие радиоактивного распада и, наконец, открытие двух теорий относительности Эйнштейна, объяснившие, якобы, то неполадки в пространстве и времени, толчки которых уже давно ощущались многими физиками.

Так объясняют и историки, и некоторые физики причины начавшейся революции в физике XX века. Саму же революцию они усматривают в том, что классическая физика уступила свое монопольное место, значительно была потеснена релятивистской и квантовой физикой. Таковы представления, но не такова реальная действительность.

Действительность, кто захочет в ней разобраться без предрассудков, состоит в том, что никакой научной революции в физике еще не происходило. Дело обстоит как раз наоборот тому, о чем говорят буржуазные историки и физики. То, что они принимают за революцию, всего-навсего буря в стакане воды: (1) лихорадочные попытки выбраться из тупика, в который попала буржуазная физика в ходе своего «естественного развития» и (2) попытки, похожие на конвульсии, направленные на то, чтобы объяснить необъяснимые явления, которые все более обнаруживаются людьми по мере проникновения их вглубь материи.

Современный буржуазный физик и историк предпринимают героические усилия, чтобы убедить своих современников и себя в том числе, что релятивистская и квантовая физика - большой шаг вперед по сравнению с классической физикой; будто две теории относительности Эйнштейна объяснили те загадочные неувязки во времени и пространстве, перед которыми в беспомощности останавливались многие великие умы, начиная с Ньютона. Но буржуазный физик при этом (1) не хочет задуматься над теоретико-познавательными основами, на которых им возводится здание современной физики и (2) упорно не хочет понять, что физический мир, с которым ему приходится сталкиваться в XX веке, принципиально отличен от того мира, который ему пришлось изучать в XIX веке. Буржуазный физик не хочет и не может согласиться с тем простым фактом, что он не подготовлен как в методологическом, так к в мировоззренческом отношении к пониманию микромира. Он может добывать множество отдельных фактов, может всю свою жизнь трудиться и не без успеха накапливать частности этого мира, но как только дело доходит до того, чтобы связать воедино добытые факты, накопленные частности, - объяснить мир, - здесь буржуазный профессор становится совершенно беспомощным и здесь, как отмечал В. И. Ленин, ни одному слову буржуазного профессора верить нельзя.

Лучшее, что можно было бы придумать в целях прогресса физики, это - не слушать буржуазного физика, что бы он далее не писал и не говорил относительно микромира. Он и без того за последние полстолетия столько наговорил, нагромоздил такой Монблан, что в нем не разобраться и нескольким поколениям потомков, если бы у них вдруг возникла большая охота заниматься раскопками. Нам же, современникам буржуазного физика, приходится невольно заниматься раскопками, этим почти бесполезным делом, и тонуть при этом в шумах, источаемых физиком и его историками. Другого пути нет. В своем «несчастье» мы сами повинны, потому что (во-первых) слишком долго прислушивались к Копенгагену или Принстону и (во-вторых) не смогли найти своего самостоятельного пути в микромир.

Прежде всего, нам следует удостовериться, что современная физика составлена наполовину из математики и на вторую половину из механики, а современная механика (квантовая) в свою очередь состоит наполовину из той же математики и наполовину из классической механики. Таким образом, какой бы вопрос ни рассматривался в современной физике, это - 3/4 математики плюс 1 /4 ньютоновской механики.

Насколько современная математика наполнена реальными понятиями реальных вещей действительного мира; чем она отличается от классической того времени, когда завоевала себе нынешний авторитет - об этом будем говорить позднее, при рассмотрении «меры количества». Сейчас, забегая несколько вперед, подчеркнем лишь следующее.

Если классическая математика в пору ее расцвета (XVIII в.) уже до отказа была наполнена, как отмечал Энгельс, тощими понятиями, то за истекшие с той поры полтора века она наполнилась еще более тощими понятиями. Современная математика, если исключить из нее списание (1) форм застывших вещей, (2) стационарных процессов и (3) ее собственный инструмент (внутренний) - не дает новых понятий и ничего нового в себе не содержит кроме абстрактных гипотез. Она не представляет собой источника, откуда современная физика могла бы черпать для себя понятия, объясняющие те новые явления и процессы, с которыми ей приходится сталкиваться в действительном микромире.

И вообще, относительно математики распространено большое заблуждение, будто с ее помощью можно открывать новые объекты в природе. Математика всего-навсего инструмент, которым можно лишь обрабатывать открытые объекты - полнее их познавать. Этот инструмент дает возможность яснее понимать уже открытые объекты и явления и даже выявлять в них отдельные, ранее как бы скрытые стороны; более того, с помощью математики можно составлять сложные совокупности из старых объектов и вещей, которые могут даже казаться новыми объектами и вновь открытыми явлениями, - но все это - лишь новые комбинации и старые заблуждения. Математика не открывает и не создает вещей. Она сама создается по мере их открытия.

И, тем не менее, современная физика на 3/4 наполнилась математическим содержанием в надежде на то, что таким способом она сможет решить возникшие перед нею задачи - это, во-первых. И, во-вторых, современная физика пытается решать новые задачи, с одной стороны, старым математическим инструментом и, с другой - с помощью абстрактных математических гипотез, нимало не смущаясь, что и инструмент не подходит к задачам, и гипотезы неизвестно что собою отражают. Инструмент не подходит к изменчивым объектам микромира потому, что он был изготовлен совсем для других целей - для мёртвых, застывших вещей и явлений макромира. Гипотезы не подходят потому, что они целиком позаимствованы из «чистой» мысли. Обо всем этом подробнее будет говориться позднее, сейчас же нам важно подчеркнуть простое и ясное обстоятельство - математика - не то решающее средство, с помощью которого современная физика смогла бы проникнуть в тайну развивающейся материи.

Неблагополучие в современной физике не заканчивается тремя четвертями ее содержания, оно идет далее и распространяется на последнюю четверть - на классическую механику, вкрапленную в современную физику. Если три четверти современной физики - это ее метод, притом метод формальный, то последняя четверть - это ее мировоззрение.

Мы уже отмечали ограниченность основного мировоззренческого понятия физики - «энергии». В классической механике его недостаточность в какой-то мере еще была терпима, поскольку там рассматривались мертвые и неизменяющиеся тела, знакомые лишь с одним видом движения - механическим перемещением в пространстве. Иная обстановка в микромире, объекты которого знакомы не только с механическими процессами перемещения, они могут еще коренным образом изменяться в ходе этих процессов; могут неизвестно как и почему терять часть своей массы; более того, они могут «терять свои траектории» и при этом бесследно исчезать сами. Словом, они ведут себя настолько странно и непонятно, что необходимость в коренной смене представлений становится очевидной.

Соглашаются с этим и специалисты - физики. Бор, в частности, тоже «соглашался»... он много раз высказывался за то, чтобы сменить существующую терминологию (!?). Сменить не представления, не понятия и не мировоззрение, а только терминологию - и в этом основная беда современной физики. Буржуазный физик не свободен в выборе своих научных представлений. Объект исследования всем своим поведением и всеми своими частями подсказывает исследователю - «я не тот, за кого вы меня принимаете». Физики имели дело с объектами макромира - там сложились все их научные представления; теперь им приходится иметь дело с объектами микромира - здесь действуют другие закономерности. Казалось бы, что сначала следовало понять эти закономерности, а затем...

Все спешат делать открытия, и никто не хочет думать над существом вставшей во весь рост проблемы. Существо ее как раз в том и состоит, чтобы взять микромир и исследовать его таким, какой он есть в действительности; не навязывать ему свои традиционные взгляды, сложившиеся в другом месте и по другому поводу, и не придумывать скороспелых гипотез, которые направляют мысль людей по ложным следам.

В макромире можно было не знать и не понимать материального содержания энергии, в микромире без этого понимания шага нельзя ступить, тем более что энергия - основное понятие квантовой физики, которое цементирует и освещает все ее здание.

В мире действия «грубых» механических сил можно было ограничиться узким пониманием лишь их происхождения и можно было, не задумываться над материальным содержанием «силы». В микромире, напротив, надо ясно представлять себе, прежде всего, её материальное содержание, а также развернутое происхождение - без этого понимания невозможно и невероятно составить какое-либо хоть приблизительно реальное представление о микромире. Понятие «масса» в роли «меры материи» не вызывало возражений в макромире. Но это понятие в качестве меры материи в микромире становится совершенно непонятным. Здесь масса начинает вести себя количественно неопределенно, что для меры (если это - мера) вообще недопустимо. Если масса - мера, то она должна находиться в строго определенном отношении к тому объекту, который ею выражается количественно. Это азбука науки, а в микромире вдруг возникает так называемый «дефект массы», т.е. дефект меры. Одно из двух: (1) либо «масса» не есть мера материн и тогда ее поведение в микромире перестанет быть загадкой, но в этом случае возникает вопрос - а что же тогда в микромире является мерой материи (?); (2) либо «масса» остается «мерой», в таком случае не остается понятий.

Словом, как бы ни стараться, в обоих случаях наука здесь улетучивается, поскольку она остается либо без меры, либо без понятий.

Если «энергия» - цемент любой физики, то «масса» является одним из ее фундаментальных устоев, но не ясным. Вторым фундаментальным устоем является «скорость». Но в квантовой механике понятие скорости - как путь, делённый на время - не существует. В квантовой механике пространственные координаты микрообъекта и его скорость не могут сосуществовать вместе: здесь либо скорость, либо координаты. Отсюда вытекают необъяснимые явления: движение без скорости или движение без пройденного нуги. Не будучи в состоянии объяснить столь непонятное и странное поведение микрообъектов, квантовая механика выдвинула так называемый принцип неопределенности, который наиболее мягко можно охарактеризовать как «современный агностицизм» или как отказ от научного познания мира. Принцип неопределенности - это «могучее» и одновременно спасительное средство современной буржуазной физики; панацея от всех ее бед, которые её обступили со всех сторон. Подобно тому, как средневековый теолог или алхимик, сталкиваясь с чем-либо непонятным в своих исследованиях, прибегал каждый раз к спасительному имени «бог» и «нечистая сила» или современный виталист прибегает к имени «жизненная сила» - точно так же современный буржуазный физик прибегает к «принципу неопределенности». Этот принцип не только успокаивает нервы, но и позволяет как-то объяснить окружающий мир.

Стоит совершить грех однажды, остальные явятся сами собой. Принцип неопределенности помог внедрить в квантовую механику ряд других «принципов» и «фундаментальных понятий», которые также как и основополагающий принцип, не содержат за собою ничего определенного. А если и содержат, то совсем не те реальные вещи, которые в них вкладываются.

(1) Волновая функция, (2) принцип суперпозиции состояний, (3) операторы, (4) действия над операторами, (5) непрерывный спектр, (6) предельный переход, (7) проблемы измерения или проблема взаимосвязи макрообъектов с микрообъектами - и мы полны уважения к научным терминам квантовой механики, но все же хотим знать, а самое главное понять - что скрывается за этими терминами, во-первых, объективного и, во-вторых, реального? (см. §3)

Если не иметь в виду математическую символику и действия с символикой, не принимать во внимание формально логические конструкции, не принимать всерьез высказывания, основанные только на интуиции и эвристических догадках - что в этом случае останется из числа фундаментального своего, собственного в квантовой физике такого, что можно было бы назвать объективным и реальным?

Мы далеки от мысли, чтобы сказать: «Ничего не останется», но мы не скажем, что все оставшееся окажется отражением объективного и реального. В квантовой физике все понятия нуждаются в серьезном переосмысливании и самое главное - в серьезной постановке на реальную почву.

Мы не можем сейчас задерживаться на теоретических положениях квантовой механики - на это потребовалось бы очень много времени и это сейчас не принесло бы никакого положительного результата. Пока не создана подлинная научная «квантовая механика» (теория Развития), все споры и все сказанное относительно современной механики, пусть они окажутся сто раз правильными, - все равно останутся неуслышанными и непонятыми. Но мы не можем не остановиться на некоторых обстоятельствах и не высказать замечаний, которые нам понадобятся впоследствии.

Прежде всего, надо подчеркнуть то обстоятельство, что современная квантовая физика - это не устоявшиеся общепринятые представления, а всего лишь некоторая совокупность субъективных взглядов, первоначально сложившихся в головах очень небольшого числа физиков: Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, Шредингера, Зоммерфельда, Планка, Паули. Дирака, Борна, де Бройля - общим числом чуть более десятка.

И надо сказать, что квантовую физику, если не считать студентов, молодых преподавателей и людей, знакомых с современной физикой только по газетам, - до сих нор никто до конца не понимает. Даже многие ее создатели, и те, далеко не все ее понимали.

Возьмем Эйнштейна. Его биография наиболее яркая в современной физике. То, что случилось с Эйнштейном, похоже на волшебную сказку, с той разницей, что в волшебных сказках даже наиболее фантастические и запутанные события к концу всегда распутываются и проясняются. События с Эйнштейном, напротив, не прояснялись и к концу еще более запутывались. Вокруг Эйнштейна рождались легенды, написано много замечательных книг, рассказано немало умилительных историй и пишутся научные исследования, посвященные таинственному творческому духу создателя необыкновенной теории относительности.

В чем причина столь шумного успеха столь скромного и бесспорно честного человека, каким был Эйнштейн? Если ответить коротко, можно так сказать:

буржуазия чтит своих героев.

Чем хуже идут дела, тем больше шума создастся вокруг тех людей, кто найдет путь к спасению или хотя бы вселит на этот счет иллюзию. Мы уже отмечали - к определенному моменту буржуазная физика попала в тупик в вопросе времени и пространства. Все предшествующие теории, более чем вековая работа мысли буржуазных физиков и «стройное» здание буржуазного мировоззрения - все было построено на изотропности пространства и времени: на предположении, что пространство и время, будто внутренне однородны, т.е. абсолютны.

«Время - абсолютно»; «Пространство - абсолютно»; «все Тела - абсолютно тверды»; скорости движения - любые вплоть до бесконечно больших. Словом, до определенного момента дела шли прекрасно: пространство и время представлялись «абсолютно существующими реальностями», которые позволяют к тому же истолковывать себя геометрически, - т.е. в виде математических величин.

Некоторое неудобство для буржуазного мировоззрения представлял лишь средневековый «Эфир», заполнявший пустоту в геометрическом пространстве. Однако, в силу его «нематериальности», а так же благодаря предпринятым мерам по наделению его свойствами абсолютно твердого тела, это неудобство было преодолено и в то время никого особенно не беспокоило.

Но вот на стыке XIX и XX веков, с таким трудом и такой любовью возведенное здание буржуазного миропонимания вдруг заколебалось и на глазах у всего мира было готово рассыпаться в прах. Со всех сторон шли донесения об открытиях, которые отрицали изотропность пространства и времени.

Открытия и добываемые факты со всей бесспорностью утверждали, что время и пространство не столь абсолютны и не столь внутренне бессодержательны, какими казались до того момента. Теперь, согласно открытым новым фактам, они казались внутренне неоднородными, структурными и противоречивыми - т.е. содержательными. И теперь, следовательно, их никак уже далее нельзя было интерпретировать только геометрически (количественно). Есть случаи, а таких случаев - весь микромир, когда пространство и время нельзя представлять себе как метрические величины.

Большие неожиданности так же принес и «безобидный», приспособленный к буржуазному пониманию феодальный «Эфир». Теперь он казался уже не абсолютно твердым телом; в нем появились ясные намеки на неоднородность, структурность, противоречивость. Эфир становился содержательным, хотя и по-прежнему оставался нематериальным.

В целом удар по классическим представлениям был настолько неожиданным, что любовно сотворенное мировоззрение заколебалось и было готово похоронить под своими обломками всех его создателей. Многих охватил страх, кое-где началась паника. Один из столпов классической физики Лоренц сказал:

«Я потерял, уверенность, что моя научная работа вела к объективной истине, и я не знаю, зачем жил; жалею только, что не умер пять лет назад, когда мне еще все представлялось ясным».

Шли лихорадочно поиски выхода. Как сохранить цельное мировоззрение, не меняя его в принципе - такой вопрос стоял и перед многими другими физиками, которым предстояло не умирать в ближайшем будущем, а долго жить. Без цельного мировоззрения могут долго жить лишь лавочники, но не физики, не химики и не математики, которые призваны и вынуждены как-то более или менее правдоподобно объяснять окружающий их мир. Поэтому, чего бы не стоило, надо было найти выход из тупика.

Историки говорят, что положение спас берлинский профессор Планк открытием кванта. Это неправда. Квант понадобился позднее, а не в тот решающий судьбу мировоззрения момент. В тот момент, когда все сооружение буржуазной физики трещало по всем швам, надо было спасать время и пространство - в прежнем их понимании: так, чтобы (1) они по-прежнему представлялись бы объективно существующими реальностями и (2) их можно было бы представлять себе геометрически, т.е. только количественно. Без этого умолкли бы многочисленные батареи и пушки математического формализма, заменяющего собою буржуазное мировоззрение.

В тот момент решалась судьба не только отдельного ученого Лоренца, Планка и др. - быть или не быть им с понимаем окружающего мира - вопрос шел о неизмеримо большем. Представление о реальности и объективности геометрического времени и геометрического пространства и вытекающая из этого представления возможность количественной меры - это снаряды для могущественной математической артиллерии, которая составляет главную ударную силу буржуазного мировоззрения. Остаться без этих снарядов, как подсказывала реальная обстановка микромира, это значило бы лишиться основного методологического оружия, отсюда, само собою, и мировоззрения.

Все, что угодно, но артиллерия должна стрелять. Артиллерия - это основное оружие буржуазии. Нужен был Наполеон, который расстрелял бы картечью непокорную материю, выглянувшую из микромира. Вернее, нужен был скромный интендант и скромный человек, который обеспечил бы артиллерию снарядами.

Почему мы говорим непременно «скромный»...? Потому, что надо было спешно добыть снаряды для умолкшей артиллерии и при этом не задавать лишних вопросов - откуда взялись эти снаряды? И такой скромный человек нашелся. Это был не Макс Планк - скромный профессор Берлинского университета. В роли спасителя буржуазного мировоззрения в физике выступил, не ведая о том, Альберт Эйнштейн - скромный молодой ученый из Берна.

Для роли спасителя буржуазных представлений молодой Эйнштейн подходил по всем своим статьям, как с точки зрения полученного образования и воспитания, так и с точки зрения личных качеств.

1. Он был молод и потому еще ничего по-настоящему не успел разглядеть вокруг себя. Он не разделял той реальной физической действительности, которую с пылом молодости приступил изучать. В частности, он ничего толком не знал о материи и её движении на высших уровнях развития - о биологической ступени, о человеке и человеческом обществе.

2. Он был честен. И потому все явления вокруг себя принимал за чистую монету. Он не знал, что между явлениями, с одной стороны, содержанием и сущностью - с другой, всегда имеются глубокие различия.

3. Он был доверчив и потому целиком доверял всему тому, чему был обучен в Цюрихском университете и что читал впоследствии в «Анналах физики». Он не видел большой разницы между миром, реально существующим в объективной действительности, и миром, реально существующим в головах люден; между миром объективным и миром, отраженным, Эйнштейн не видел разницы между «объективностью» и «реальностью».

4. Он был скромен и в силу своей большой скромности не выходил за пределы собственного миропонимания, сложившегося в кругу семьи, в стенах университета и конторе по регистрации патентов. Иначе он знал бы о 2000-летней борьбе между идеализмом и материализмом. В частности, он мог бы знать о существовании диалектического метода в познании, о существовании материалистического мировоззрения, согласно которым геометрическое время и геометрическое пространство не есть объективные реальности существующего мира, а всего лишь формы существования материи. Причем эти формы существуют только в головах людей. И вопрос о том, могут ли они быть иногда реальными, решается отнюдь не в теориях относительности, а на практике, в зависимости от реальности самих людей, в чьих головах они находятся, и кто ими пользуется.

5. Молодой Эйнштейн к тому же, как вечный истинный ученый, был рассеян и невнимателен. При изучении Ньютона, чьи воззрения на природу безраздельно признавались в Цюрихском университете, Эйнштейн не заметил одной существенной детали. Ньютон, оказывается:

а) не безраздельно признавал геометрическое время и пространство. Он их не считал абсолютными;

б) абсолютными Ньютон признавал физическое время и пространство. Вот этой, казалось бы, существенной детали в воззрения Ньютона не заметил Эйнштейн при изучении классической физики в Цюрихском университете. И о ней, кстати, очень не любят вспоминать все те, кто впоследствии разделил физику на «физику Ньютона» и «физику Эйнштейна».

в) Эйнштейн не только в зрелом возрасте, но и в молодости был очень вежливый, мягкий и обходительный человек. Он всю свою жизнь думал и созерцал, и очень мало действовал. Ни по какому поводу он не вступал в решительные действия, ни с кем и ни с чем по-настоящему не боролся. Это наложило своеобразный отпечаток на мышление Эйнштейна, он не видел разницы между истиной, добытой в действии и борьбе, и «истиной», полученной созерцательным путем.

И, наконец - наиболее специфическая черта Эйнштейна. В истории мало известно людей, кто так много и упорно мог думать, как Эйнштейн. Он начал задумываться уже в школе, продолжал думать в университете и думал в Берне.

Он даже полюбил это занятие. К тому же, Эйнштейн был бескорыстен, и благодаря этому мог думать до самозабвения, забывая себя и все окружающее. Беда лишь в том, что все это он проделывал в отрыве от реального объекта, на голом месте и с пустыми руками, хотя и с полной головой традиционных и субъективных представлений.

Исследуемого объекта он не видел, да и не мог видеть в связи с его специфичностью. Сам Эйнштейн мало экспериментировал и не любил экспериментировать. К тому же, эксперименты над материей и движением в микромире в 1905 году...(!?)... если даже сейчас, 60 лет спустя, такие эксперименты ничего непосредственно наблюдаемого не дают. Положения Маркса, что исследование сложных объектов необходимо начинать с наиболее развитого объекта, Эйнштейн, конечно, не знал. Да и представлял ли себе Эйнштейн ясно, какой именно объект природы он взялся исследовать?

Теперь зададим три вопроса:

1. Подготовлен ли был Эйнштейн решать проблему времени и пространства?

2. Мог ли он правильно (объективно) решить эту проблему?

3. Мог ли он, если не объективно, то хотя бы случайно натолкнуться на правильное решение проблемы?

§6. Главная методологическая задача в естествознании

На первые два вопроса непредубежденный читатель вынужден ответить отрицательно. Эйнштейн, как в смысле методологии, так и в смысле мировоззрения не был подготовлен к решению сложной проблемы «Время и Пространство».

Само собою, разумеется, что Эйнштейн не мог и не был в состоянии научно разрешить указанную проблему. Чудес на свете не бывает. У 25-летнего молодого человека, совершенно неопытного, неподготовленного и не знающего существа вставшего вопроса, не было и не могло появиться возможности разрешить ту самую проблему, которую не могли и не брались разрешать сотни более опытных и подготовленных его коллег физиков.

В самом деле, как мог правильно решить вставшую проблему безоружный Эйнштейн в 1905 году, сидя к тому же в одиночестве в провинциальной патентной конторе, если ту же самую проблему «Пространства и Времени» в тот же самый исторический 1905 год не могли разрешить тысячи рабочих с оружием в руках на баррикадах Красной Пресни?

Историки Эйнштейна и в самом деле очень многого недопонимают в проблеме «Пространство и Время».

В тот исторический момент объект исследования не созрел, и не созрели силы для его разрешения. Забегая далеко вперед, можно сказать - только теперь, 60 лет спустя, проблема, за которую брался неосознанно в 1905 году молодой Эйнштейн, вполне созрела и вполне может быть решена сознательно.

Даже в 1930 году, несмотря на ее полную зрелость и большую остроту, она не могла положительно разрешиться, потому что не было подготовленных в науке сил и не было человека, который мог бы ее научно сформулировать и поставить.

Все это говорится и пишется для непредубежденного читателя и слушателя, от которых, в конечном счете будет зависеть дальнейшее развитие науки. Предубежденный же читатель многого не поймет, он будет по каждому поводу долго спорить и еще очень долго будет играть словами. Однако, и предубежденный читатель, если он умный, не станет долго оспаривать первых двух вопросов. Он не станет доказывать вопреки фактам, будто Эйнштейн объективно был зрелым и был объективно в состоянии решить проблему «Пространства и Времени». На этих двух позициях наш умный противник, если он не захочет окончательно потерять чувство меры объективного и реального, не станет сопротивляться. Здесь он даже может согласиться с нами - чудес на свете не бывает.

Зато на третьем вопросе - мог ли Эйнштейн натолкнуться на решение проблемы случайно, в силу своих гениальных способностей - вот на этой позиции наш умный противник будет драться отчаянно. Я чуть не сказал - «насмерть» - что было бы неправильно, т.к. более всего наш противник боится смерти. На вопросах «случайности» и «гениальности» он нам навяжет самый грандиозный бой; причем навяжет его на самых далеких подступах; и драться он будет отчаянно не только за самого себя, но главным образом за непредубежденного читателя в надежде на его наивность.

В основе необычного упорства и воинственности нашего умного противника лежит тот факт, что «Случайность», «Вероятность», «Гениальность» и «Провидение» в середине XX века стали основными категориями современного буржуазного общества, подобно тому, как это имело место в разлагающемся феодальном обществе.

История повторяется и, как известно, на высшем уровне. Если классическая пора буржуазной науки - это детерминизм; и умный капиталист, находясь на восходящей ветви своего развития, открыто насмехался над «случаем», «вероятностью» и над «гениальностью» глупого феодала, то теперь буржуазная наука сама стала прибежищем случайностей и скоплением «гениальностей». В средневековом университете ведущей кафедрой была кафедра теологии, в современном буржуазном университете ведущей является кафедра теории вероятностей.

И все потому, что в современном капиталистическом производстве господствует Случай, Вероятность и Провидение.

Ведущим звеном остается пока производство, а затем уже наука, следовательно, если в производстве господствует случайность, то само собою, разумеется, она господствует и в науке. Наш оппонент сто раз прав, когда подтверждает этот всем известный факт; отсюда он вполне может оказаться правым и в том отношении, что Эйнштейн мог совершить открытие на основе Случайности и своей гениальности - в этом мы не спорим. Эйнштейн, действительно, мог совершить открытие случайно и на основе гениальности.

Но весь вопрос в том, - какое открытие? Вот по этому вопросу придется спорить. История говорит о том, что на основе таких факторов, какими являются «случайность» и «гениальность» могут совершаться лишь незначительные, не узловые открытия - не те, которые составляют эпоху, а, так сказать, частные и по частным вопросам, которыми полна окружающая природа.

Что касается великих открытий по узловым вопросам развития, которые не по рекламным соображениям, а по праву могут называться «великими», - такие открытия случайно не делаются. И отдельная человеческая гениальность при великих открытиях, как показывает опыт Истории, заметной роли не играет; здесь более значительную роль играет решимость бороться и сама борьба за великое открытие.

Эйнштейн не боролся за «Пространство и Время», а всего лишь их тихо созерцал, - это факт общеизвестный. После опубликования в «Анналах физики» двух статей далее все совершалось не по инициативе Эйнштейна и во многом без его участия. Герман Минковский представил специальную теорию относительности как геометрию в четырехмерном пространстве, а Марсель Гроссман обосновал математически общую теорию относительности. Лоренц и Пуанкаре, чьи работы во многом уже предвосхитили принцип относительности, отодвинулись в сторону от этого принципа, авторство целиком признали за молодым Эйнштейном:

«Что ж, Эйнштейн может себе это позволить», - с такой почтительностью отзывался Лоренц об Эйнштейне. Женевский университет, который славился медицинским, но отнюдь не физическим факультетом и в котором, кстати, даже не преподавалось курса теоретической физики, вдруг проникся особым уважением к молодому и неизвестному физику-теоретику и первым присвоил ему диплом почетного доктора.

Хотя и говорят историки, что опубликование первых работ по теории относительности не сразу принесло всеобщее признание Эйнштейну, однако это - большая историческая неправда. Именно сразу и без промедления. Более того, даже традиционный путь признания, который проходят все великие открытия в буржуазном обществе: «бред» - «вред» и т.д. - ради Эйнштейна был серьезно нарушен. Уже опубликование первых двух работ принесло одобрение и признание Эйнштейну. То, что историки называют «Ледяным молчанием» некоторых его коллег, - а всего лишь некоторая растерянность и естественное смущение добропорядочных людей, которым предстояло совершить не совсем порядочное дело:выразить свое одобрение тому, чего они не понимали.

Теорий относительности по существу никто не понимал - ни в момент их появления, ни позднее, ни теперь, 60 лет спустя. Их не понимал сам автор-создатель. В молодые годы, когда мир казался ясным и понятным, Эйнштейн довольно охотно брался за объяснения существа своих теорий - легко писал и говорил о часах, о наблюдателях, об искривлении и четырехмерности пространства, об относительности времени и т.д. Но затем подступили сомнения, и он начал все более уклоняться от дачи пояснений. Вскоре настал момент, когда всех, желающих постичь смысл трудных теорий, Эйнштейн отсылал к популяризаторам, в которых никогда и нигде не было недостатка и которые значительно бойчее «понимали» сложности трудных теорий. И, наконец, настало время, когда Эйнштейн начал открыто высказывать сомнения, в справедливости своих теорий.

«Нет ни одной идеи, в - которой я был бы уверен, что она выдержит испытание временем, и меня охватывают сомнения на правильном ли я пути вообще».

Так говорил Эйнштейн и, казалось бы, что яснее сказать нельзя, но популяризаторы уже не слушали Эйнштейна. Обе теории относительности уже не принадлежали их создателю. Эти теории так же, как сам их создатель, принадлежали буржуазным популяризаторам и буржуазному обществу. Эйнштейн пытался возмущаться совершаемым над ним насилием:

«Почему, собственно, люди всегда болтают о моей теории относительности? Ведь я сделал и другие полезные вещи, быть может, даже лучшие. Но этого широкая публика вообще не замечает».

Однако, никакие сомнения и протесты, а тем более перечисленные возражения, делу выяснения истины уже не помогали. Обе теории относительности, хотя их толком никто не понимал, были окончательно взяты на вооружение буржуазным мировоззрением. Понимания проблем буржуазному обществу не требуется, даже напротив, фундаментальные проблемы в классовом обществе, как известно, всегда глубоко запрятываются от посторонних взглядов. Обе теории относительности, благодаря их универсальной неясности, явились прекрасным средством для запрятывания проблемы «Пространство и время». Известный артист Чаплин как-то раз сказал Эйнштейну:

«Вам люди аплодируют потому, что Вас никто не понимает, а мне - потому, что меня понимает каждый».

И потому буржуазное общество на Чаплина всегда смотрело косо, а из Эйнштейна это общество уже при жизни сделало Икону, которую возили на заседания в буржуазные парламенты и на показ к феодальным королевским дворам. Надо сказать, что злую шутку сыграла жизнь с Эйнштейном:

1) Человек кристально чистый и, тем не менее, никто так много не сделал для идеологической защиты нечестного буржуазного общества;

2) Человек, который всю свою жизнь стремился к научной истине и к жизненной правде, и, тем не менее, никто так не способствовал запутыванию научной истины и жизненной правды, как Эйнштейн.

В последние годы своей жизни Эйнштейн если не сознавал, то ясно чувствовал, что с ним стряслось что-то неладное. Его не покидало чувство неудовлетворенности. В 1955 году, когда исполнилось 50 лет со дня появления специальной теории относительности, Эйнштейн писал Максу фон Лауэ:

«... в данном случае речь идет о развитии идеи, в котором многие принимали большое участие и которое еще далеко не закончено. Поэтому я решил не принимать никакого участия в юбилейных торжествах, которые намечается провести в различных местах. За свою долгую жизнь я понял, что мы гораздо дальше от подлинного понимания процессов, происходящих в природе, чем это представляет себе большинство наших современников. А шумные торжества мало соответствуют действительному пониманию вещей».

Врожденная деликатность не позволила Эйнштейну выразить свои чувства яснее. Если бы не деликатность, то, быть может, Эйнштейн написал бы Максу фон Лауэ иное письмо:

«Дорогой Макс! Мы с Вами, как и многие другие наши коллеги-физики и математики, целых пятьдесят лет принимаем участие в развитии ложной идеи относительности. Прошло уже полвека, как мы навязываем миру и всем нашим современникам теорию, которая не отражает подлинных процессов, происходящих в природе. Поэтому я решил далее не принимать никакого участия во всех этих делах...»

Именно так мы обязаны истолковать, если не мысли, то Чувства, которые не покидали Эйнштейна в последние годы его жизни. Историки неудовлетворенность Эйнштейна обычно связывают с его ролью в создании атомной бомбы. Это неправильно, потому что атомная бомба появилась бы и без участия Эйнштейна. Главная причина неудовлетворенности была связана с теориями относительности: жизнь оказалась истраченной впустую, и это, бесспорно, чувствовал Эйнштейн.

***

Почему, рассматривая метод, мы уделяем так много внимания Эйнштейну? Это покажется непонятным, для многих читателей. Поэтому мы вынуждены пояснить. Метод неотделим от мировоззрения. Эйнштейн - основа современной буржуазной науки не только в смысле мировоззрения, но и в смысле метода. Показать, в чем ошибался Эйнштейн, значило бы вскрыть мировоззренческую и методологическую тайну современной буржуазной науки. Недаром последние полвека главные теоретические бои идут вокруг Эйнштейна, хотя сам Эйнштейн, как уже нами отмечалось, принимал весьма малое в них участие.

Как нападающая сторона, так и обороняющая, свои усилия направляли и направляют на «Пространство и Время», - это нами уже отмечалось. И, наконец, нами было отмечено, что центральным пунктом борьбы является абсолютное геометрическое время и пространство.

Эйнштейн двумя своими теориями помог защитить от наседающей практики абсолютное время и пространство. Дело же с самого начала было представлено так, будто Эйнштейн, развивая науку дальше, отверг абсолютное время и пространство Ньютона.

Буржуазные историки любят подчеркивать разницу между эпохой Ньютона и эпохой Эйнштейна в науке. Мы же повторяем, что принципиальной разницы между этими двумя «эпохами» не имеется, дело обстоит как раз наоборот потому, что любят подчеркивать историки и о чем более полувека кричит со всех крыш буржуазная наука. Обе теории относительности не только не отвергали Ньютонова абсолютного пространства и времени, а, напротив, наилучшим способом защитили его от наседающей со всех сторон экспериментальной и теоретической практики.

Истории науки не мало известно Великих Заблуждений, но все они происходили, так сказать, естественным путем - от недостатка накопленных знаний. Заблуждение же, связанное с теориями относительности, - это уже не естественно сложившееся Заблуждение, а скорее искусственно созданное. Оно проистекает не из недостатка накопленных знании, а напротив, можно сказать, от их «избытка». Как экспериментальных, так и теоретических данных в физике накоплено огромное количество, но буржуазный физик их неправильно понимает и неправильно истолковывает, и вряд ли он вообще сможет понять в ближайшем будущем - в чем гвоздь современной физики.

А гвоздь современной физики именно в проблеме «Пространства и Времени» и именно в тех двух теориях относительности, которые, пытаясь осветить проблему, уводят здоровую человеческую мысль в дебри и заросли математического формализма. Даже те учёные, которые считают теорию относительности бесспорным заблуждением, и кто пытался и пытается ее открыто оспаривать, - и те не уловили до конца всех особенностей и специфики вставшей проблемы. Если говорить коротко, специфику проблемы можно выразить следующим образом.

Когда-то, очень и очень давно люди не имели в своем распоряжении таких абстракций, какими являются «Время и пространство». Но затем, под влиянием общественной практики, люди постепенно выработали абстрактные понятия «Времени» и «Пространства». С тех пор они им представляются абсолютными, реально существующими. Это была первая узловая точка в развитии познания окружающего мира первая большая ступень в интеллектуальном развитии человеческого общества. А теперь люди, под влиянием все той же общественной практики, должны подняться на следующую ступень своего развития и обязаны завязать вторую узловую точку в развитии познания, - отказаться от абстрактности и абсолютизма Времени и Пространства - перейти к более понятным вещам окружающего мира.

Во-первых, не все буржуазные ученые понимают, что подобная коренная смена представлений есть объективное условие всякого развития. Во-вторых, если первый узел развитии завязался постепенно, в течение многих столетий и тысячелетий, то вторая узловая точка в развитии, под влиянием назревшей общественной практики, должна была завязаться в очень короткий срок, в какое-нибудь полстолетие, - а это для многих буржуазных ученых и очень трудно и очень болезненно. И, наконец, третье - что собою представляют «более понятные вещи», которые должны придти на смену абстрактному и абсолютному времени и пространству?

Не развивая мысли далеко вперед, здесь мы скажем:

«более понятные вещи» есть сам окружающий нас реальный мир, отражением которого должна стать не теория относительности, а Теория Развития материи в природе.

И попутно добавим - разработать эту теорию могут лишь люди, вооруженные материалистическим мировоззрением и диалектическим методом.

Герц, Лоренц, Умов, Миткевич, Тимирязев, Дирак, Яноши, Тонини, Сапер, Мун, Гизе, Цинцен, Голлинг, Бенидикс, Спенсер, Венцель, Махарович, Лебедев, Блохинцев, Александров и, наконец, сам Эйнштейн - все эти люди, которые оспаривали и оспаривают теорию относительности, с разной лишь степенью охвата и остроты; не задержали своего внимания на главном пункте теоретической борьбы.

Они не обратились к диалектическому материализму и потому:

одни из них позволили увлечь себя целиком в дебри математического формализма, где, как будет показано позднее, вообще невозможна сознательная борьба за содержание и сущность исследуемых проблем;

другие ученые, сознавая всю бесплодность обсуждения проблем в зарослях математического формализма, пытались выйти на содержательный и сущностный простор «Пространства и Времени». Но, оставшись без единственно знакомого им с детства математического метода, который заменял им и мировоззрение, они оказались в совершеннейшей беспомощности: и без метода, и без мировоззрения.

В связи с этим любопытнейшую картину в поведении некоторых ученых можно было наблюдать в недалеком прошлом и можно еще и теперь наблюдать.

Все ученые, которые справедливо отказывались рассматривать проблему «Пространства и Времени» в зарослях математического формализма, и утрачивали благодаря этому остатки своего прежнего мировоззрения, и которым по существу уж более нечего было терять, долгое время совершали лихие кавалерийские наскоки и наезды на теорию относительности; - со свистом, с гиком и... без какого-либо позитивного оружия. Атаки были шумливые, веселые, но безрезультатные. Особенно лихие наскоки на теорию относительности можно было наблюдать в 20-е и 30-е годы. Наибольшую известность в этом своеобразном спорте у нас в СССР приобрела группа ученых, возглавлявшаяся Тимирязевым, - сыном известного русского ученого.

Как и следовало ожидать, лихие кавалерийские атаки в наше время не могли принести положительных результатов. Сейчас, если не считать отдельных высказываний[2] и отдельных ученых[3], лобовые атаки на теории относительности в СССР уж более не практикуются. За рубежом они эпизодически еще повторяются, но носят локальный и выродившийся характер и их уже никто не принимает за серьезное занятие.

Зато большое распространение в наше время получили: «молчаливый бунт» и «бунт со связанными руками». Классический образец молчаливого бунта в физике преподали Герц, Лоренц и Планк. Они молчаливо отошли от главного пункта борьбы в естествознании - «Пространства и Времени», - сославшись на непонимание этой проблемы. Их примеру в настоящее время следует огромное число буржуазных ученых. Это бунт «молчания».

Классическим примером «бунта со связанными руками», как мы уже отмечали, может служить сам Эйнштейн. Он не был согласен с фундаментальными и принципиальными положениями квантовой физики, которые с логической неизбежностью вытекают из его же собственных идей пространства и времени; он сомневался в своих собственных идеях; он пробовал в связи с этим протестовать, но делал все это настолько робко и нерешительно, что его никто не хотел услышать. Он бунтовал со связанными руками.

Эйнштейн был намертво связан как методом, так и мировоззрением. От методологических пут он пробовал избавиться, препоручая математическую обработку своих идей Минковскому, Гроссману и др. Более того, Эйнштейн даже иногда довольно пренебрежительно отзывался о господствующем методе в буржуазной науке. Например:

«Главное все же содержание, а не математика. С помощью математики можно доказать все что угодно».

Таков был взгляд Эйнштейна на господствующий метод, но из этого правильного взгляда он не сделал правильного вывода. Он наивно полагал, что достаточно не самому, а Минковскому или Гроссману заниматься математической стороной исследований, как благодаря этому он - Эйнштейн - может избавиться от методологических пут буржуазного общества.

Еще более непреодолимыми для Эйнштейна оказались путы мировоззренческие. В речи «О методе теоретической физики» в 1933 году Эйнштейн высказал следующий взгляд:

«Несомненно, опыт может руководить нами при выборе пригодных материалистических концепций, но он не источник, из которого эти концепции черпаются: безусловно, опыт остается единственным критерием пригодности математических построений физики, но истинный творческий принцип содержится в математике. В некотором смысле, поэтому я считаю правильным, что чистая мысль способна охватить реальность, как об этом догадывались древние».

Помимо явной эклектики, которая имеется в вопросе математики, здесь у Эйнштейна можно наблюдать еще явный идеализм в основном вопросе мировоззрения. Академик С.И.Вавилов так охарактеризовал его в 1934 году:

«Практическая бесплодность последних этапов развития теории относительности - опытное доказательство ошибочности этой умозрительной, идеалистической дороги».

Вот это и есть бунт со связанными руками. С одной стороны, огромное усилие, напряжённейшая работа на протяжении всей жизни ученого, неистребимое желание разобраться в окружающем мире, а с другой стороны, сознание безрезультатности всех этих усилий и желаний. С одной стороны, чувство огромной силы и огромных возможностей, а с другой, - чувство беспомощности и ощущение связанных рук. Академик С. И. Вавилов, много размышлявший над проблемами физики, пришел даже к выводу, что для правильного познания окружающего мира человеку надо измениться биологически.

Дело, конечно, не в биологии. Дело заключается в диалектическом материализме. Пока в физику и в математику не войдут диалектика и материализм, бунты беспомощности, «связанных рук» и «молчания» будут продолжаться. До сих пор общепринятым является представление, что буржуазное мировоззрение - это оковы будто только для рабочих, крестьян и мелких служащих; что касается крупных физиков, математиков и т.д. - для них, как будто, буржуазное мировоззрение не представляет собой опасности; будто они могут добывать научные истины, раскрывать тайны природы и оставаться при этом полноценными людьми даже в условиях буржуазного мировоззрения. Такое представление в настоящее время надо признать полностью устаревшим и потому неправильным.

Когда-то, например, в XVII, XVIII и XIX вв. когда наука еще находилась на недостаточно высоком уровне развития, когда она занималась лишь формами и установлением внешних связей в природе, совмещение научной деятельности с буржуазными взглядами и методами не являлось делом противоестественным. В те старые времена ученый мог совмещать свои буржуазные взгляды и даже буржуазную деятельность с плодотворной научной деятельностью. Исаак Ньютон мог верить в бога и в то же время был в состоянии открыть закон всемирного тяготения. Антуан Лавуазье мог открыть тайну горения вещества и одновременно приобрести репутацию наиболее свирепого парижского откупщика, за что восставшие парижане ему чуть ли не первому отрубили голову на гильотине. Пафнутий Чебышев успешно занимался математическими открытиями в области механики и не менее успешно занимался спекуляцией земельными участками и строительством доходных домов в Петербурге. Софья Ковалевская одновременно могла сочетать и страсть к математике, и страсть к спекуляциям.

Словом, в то старое время буржуазные взгляды не особенно мешали научной деятельности людей. Ученый мог не разрушаться как человек и даже мог не переживать особенных трагедий внутреннего разлада. Теперь иная обстановка. Теперь перед учеными исследователями в качестве объекта стоят не формы и не одни только внешние связи явлений внешнего мира; теперь перед исследователем предстал скрытый, внутренний мир, в том числе и его собственный скрытый мир. Объектом исследований являются сокровенные тайны материи и её развитие. Предполагать, что неразвивающийся исследователь с застывшим мировоззрением и методами уровня XVII - XIX вв. вдруг сможет проникнуть в сокровенные тайны развивающейся материи - такое предположение теперь смешно и трагично.

В наше время необходимо полное тождество между субъектом и объектом: Объект развивается, следовательно, и исследователь обязан развиваться и не стоять на месте. Если это тождество не будет строго соблюдаться, то в ходе взаимодействия субъекта с объектом неизбежно произойдет разрушение либо субъекта, либо объекта точно. Таков закон развития в природе. Буржуазные исследователи, в страхе за судьбу буржуазного субъекта, встали на второй путь - путь разрушения объекта.

Разрушение исследуемого объекта в настоящее время осуществляется как в теоретическом, так и в практическом направлениях. Свидетелем тому являются:

в теории - современная квантовая физика и современная математика, утратившие реальные представления о реальных вещах природы;

в практике - обезображенная природа, которая стараниями буржуазных практиков и теоретиков с каждым годом все более и более обезображивается.

Буржуазные исследователи, в погоне за целостностью буржуазного субъекта упускают из виду то немаловажное обстоятельство, что субъект, о чьей сохранности они так пекутся, одновременно является и объектом, который ими беззаботно разрушается. Разрушая объект, исследователь в то же время разрушает самого себя. Отдаленная опасность гибели человека творца, о которой много писалось в XIX в. и которую никто из числа буржуазных ученых в то время не принимал всерьез, в XX в. стало реальностью. Буржуазный ученый и исследователь гибнет у всех на глазах.

Об Эйнштейне мы уже говорили. Дополним лишь следующее. Эйнштейн в молодом возрасте создал две теории относительности, в справедливости которых в зрелом возрасте он сильно сомневался. После теории относительности Эйнштейн более 20 лет занимался «единой теорией поля». Теории поля Эйнштейн не создал и к таковой не приблизился, хотя ему много раз казалось, что вот-вот ее откроет. Умер Эйнштейн, так и не выяснив для себя двух вопросов:

(1) что полезного он дал буржуазной науке и буржуазному обществу;

(2) что полезного он дал человеческому обществу для его освобождения от угнетения.

Известно, что в недалеком будущем люди будут оцениваться только по второму критерию. И благодарные потомки будут ставить памятники своим известным предкам отнюдь не в зависимости от принесенной ими пользы буржуазному обществу, а в зависимости от того, насколько их известные предки помогли действительному освобождению человечества от всех видов угнетения, в том числе, и от духовного. Людям, которые создали атомную бомбу, взорвавшуюся в Хиросиме; и тем людям, которые способствовали ее взрыву; а также людям, которые всю свою жизнь придумывали сложные и непонятные теории, не способствующие духовному раскрепощению человечества, - таким людям благодарные потомки вряд ли поставят памятники и вряд ли вспомнят о них добрым словом.

После Эйнштейна наиболее заметными фигурами современной буржуазной физики можно признать Нильса Бора и Вернера Гейзенберга - больших диалектиков в чувствах и больших эклектиков в мыслях.

Известно, что на начальной стадии познания - на ступени чувств и ощущений почти все люди большие диалектики. Но затем, когда они от ступени чувств и ощущений переходят к мыслям, к формированию полученных от объекта впечатлений, т.е. к тому, что принято называть понятиями, - вот здесь-то, и случаются чаще всего срывы и падения. Одни из исследователей, - которые по тем или иным причинам более склонны к идеализму и метафизике, - берут у исследуемого объекта одну или даже несколько сторон, свойств и черточек и раздувают их в своей голове, доводят до таких чрезвычайных размеров, что уже больше не возвращаются и не могут возвратиться к исследуемому объекту. Другая категория исследователей, которые склонны более к метафизике и к материализму, - берут те же отдельные стороны, свойства и черточки у объекта и раздувают их - только не в собственной голове, а в самом объекте, - неотступно придерживаясь, следуя и не отрываясь от объекта, а вернее от ранее намеченных сторон, свойств и черточек. В обоих случаях имеет место гипертрофия с той разницей, что у первых она в голове, а у вторых в объекте. Первые ничего уж более не замечают, кроме собственных измышлений, вторые ничего не видят кроме раздутых ими же отдельных сторон в объекте. Первые - это метафизики-идеалисты, вторые - метафизики-материалисты или, как их иначе принято называть, вульгарные материалисты. Из первых в буржуазном обществе в XIX в. получались неплохие математики и физики-теоретики, из вторых - государственные деятели, генералы и твердолобые.

Но есть третья категория исследователей природы: - смесь первой категории со второй; гибрид метафизика-идеалиста с вульгарным материалистом. В голове у гибрида, как правильно подметил Энгельс, каша из всякой всячины, политая эклектическим соусом. Это то, что принято называть «эклектиками», из которых в буржуазном обществе формируется многочисленная рать меньшевиствующих деятелей.

Эклектик - это человек, который наполовину отошел от метафизики и наполовину не пришел к диалектике. На первой ступени познания - в области чувств и ощущений, он ничуть не хуже стопроцентного диалектика. Он охватывает чувствами и ощущениями исследуемый объект во всех его проявлениях - широко, глубоко и диалектично (потому, что сам объект диалектичен). Здесь наш эклектик целиком с объектом, - и он может даже жить его жизнью.

На второй ступени познания - в области абстрактного мышления и выработки понятий - эклектика также почти невозможно отделить от диалектика: тот же глубокий всесторонний анализ, тот же учет связей, развития, движения и все это в историческом аспекте - в точности, как у диалектика. Отличить эклектика от стопроцентного диалектика, пока дело происходит в области чувств, анализа и абстрактного мышления, бывает очень и очень трудно.

Но вот наступает последний момент в процессе познания - Синтез. Сведение чувств, ощущений проанализированных частей объекта и абстрактных мыслей в единое целое - в живущий и развивающийся объект. Вот тут-то с эклектиком и случается нечто непредвиденное и непонятное, - Целого, Живущего, развивающегося и самого объекта у нашего эклектика не получается. Вместо всего этого - груда тщательно прочувствованных и тщательно проанализированных, но бессвязных частей - куча, конгломерат и в лучшем случае мертвый агрегат, перед которыми в детской беспомощности вынужден остановиться эклектик.

Беспомощность никогда не ценилась. В буржуазном обществе ценится расторопность, удача, гениальность и счастье. Исследователь, который не сможет представить ни себе, ни другим добытую им груду бессвязных вещей как нечто цельное, и не сможет продать эту груду, если не целиком, то хотя бы в розницу и по частям - такой исследователь не находит для себя места в буржуазной науке. Поэтому современные буржуазные исследователи вынуждены приспосабливаться к условиям, с той лишь разницей, что одни это делают более беззастенчиво, а другие более стыдливо. Представителем первых в современной физике является Вернер Гейзенберг, представителем вторых является Нильс Бор.

Современная буржуазная физика, в отличие от классической, представляет собой значительно большую мировоззренческую путаницу и неразбериху, разбираться в которой каждый раз становится делом просто невозможным, да и необходимости к этом большой уже не возникает, потому что современные буржуазные физики отошли от соблюдения каких-либо приличий в обосновании своих концепций и от соблюдения тех приличий, которыми славилась классическая буржуазная наука. Для облегчения ориентировки в путаных концепциях современных буржуазных физиков следует постоянно иметь в виду лишь следующее положение:

какую бы «новую» мировоззренческую или методологическую концепцию буржуазный физик ни придумывал и как бы мудрено он ее ни обосновывал - все равно ничего принципиально нового придумать и обосновать он уже не в состоянии. Его время прошло.

Все то, что время от времени выдается за «новое», при ближайшем рассмотрении оказывается лишь новой комбинацией таких старых мировоззренческих направлений, какими являются (1) метафизический идеализм, (2) вульгарный материализм, (3) эклектика.

Метафизический идеализм в его чистом виде - дела минувшие. Он был характерен для классической поры буржуазной науки. Вульгарный материализм в науке вообще никогда не ценился, уважением не пользовался. Уважали его лишь в военном деле и в политике. К тому же в политике он ценился тоже не всегда, а в тех исключительных случаях, когда буржуазии требовались твердолобые «материалисты». Черчилли[7], но отнюдь не метафизические идеалисты Рузвельты и не эклектики Кеннеди.

В современной буржуазной науке нужны эклектики, - поскольку они гибче, изворотливее и путанее, и потому в них легче обнаружить «диалектиков». Например, Нильс Бор, если не официально, то, всяком случае, косвенно и молчаливо признается диалектиком и чуть ли не материалистом диалектиком. Причем впадают в ошибку относительно Нильса Бора не только многие ученые за рубежом, по и некоторые советские ученые. Сама ошибка эта осуществляется по весьма простой схеме. Копенгагенское истолкование микромира или как оно иначе называется «Копенгагенский туман», в основу которого положена философия Бора, представляет собой большую путаницу, которая для многих представляется как «диалектика». Это, во-первых. И, во-вторых, Копенгагенское истолкование активно защищается в настоящее время такими людьми как Розенфельд, который, как признается многими зарубежными учеными, придерживается материалистической диалектики. Следовательно, думают зарубежные ученые, Бор и материалистическая диалектика есть нечто между собой очень близкое. В Советском Союзе в защиту Копенгагенского истолкования выступает академик Фок, который стоит на позициях материалистической диалектики, следовательно, думают советские студенты и преподаватели, Бор и диалектика - есть нечто одинаковое.

Есть, однако, и второй способ для того, чтобы совершить все ту же ошибку - признать Бора диалектиком. Когда задается на лекциях во всех университетах вопрос:

как вы, профессор, лично относитесь и как нам, студентам, относиться к «Копенгагенскому туману», застлавшему пути к пониманию мира (?).

На этот вопрос ни в одном университете удовлетворительного ответа не получают. Как бы ни был эрудирован их профессор, каких бы взглядов он ни придерживался, в какой бы стране ни жил, и какую бы религию ни исповедовал, все равно он в лучшем случае вынужден признаться:

«... и вопрос не в том, как нам всем относиться к «Копенгагенскому туману». Вопрос в том, что ничего другого, кроме этого тумана, мы пока не знаем».

11)[4] Последний пункт нашего рассмотрения, связанного со статьей Вижье и общепринятыми представлениями, будет касаться вопроса завершенности теорий.

Рассматривая постулаты классической физики, Вижье пишет:

«Эта система законов природы представляет собой завершенную систему: существует конечное число строго детерминированных законов природы, что позволяет с абсолютной точностью предвидеть дальнейшую эволюцию вещей».

Относительно релятивистской физики Вижье пишет следующее:

«Эйнштейн сохранил, наконец, последнюю основополагающую гипотезу классической механики - идею о том, что её теория была необходима для завершения системы. Согласно Эйнштейну, зная законы электромагнетизма и гравитации, распределения сингулярностей поля, можно вычислить эволюцию вселенной раз и навсегда».

И, наконец, о квантовой физике Вижье пишет так:

«Последний и. самый важный пункт квантовой физики касается завершенности теорий. Согласно теореме Неймана, система законов квантовой механики полностью исчерпывает все, что можно знать, и все, что мы узнаем когда-либо о физической реальности. Для индетерминистов раз навсегда данные волновой функции и уравнения, описывающие ее, являются полностью детерминистическими уравнениями, и мы никогда не узнаем ничего другого о свойствах природы. Вероятностная интерпретация квантовой теории сохраняет, таким образом, идею завершенности квантовых законов и постулирует, что при ее помощи достигается конечная ступень познания».

У всех, таким образом, получается завершенность теорий в точности как у господина Дюринга, добившего «истину в последней инстанции». Наши дети не позднее 1980 года не на шутку задумаются, и будут ломать себе голову, - каким образом их отцы могли доходить до такого состояния мысли, чтобы всерьез думать о законченности и завершенности своих теорий, добытых к тому же не на столбовой дороге развития материального мира, а каждым где-то в своем индивидуальном закоулке существования.

У Германа - героя «Пиковой дамы», запала в голову завершенная теория: как добыть себе богатство с помощью трех счастливых карт. У Чичикова имелась совершенно законченная теория как стать херсонским помещиком. У Пуассона - совершенно законченное понимание вероятности, на основе которого он вывел свою знаменитую формулу нормального распределения. У Гаусса - законченное понимание «частотной» вероятности, положенная им для вывода закона простых чисел. У Карнапа и Кейнса гвоздем засела мысль, будто главное в жизни людей логика и логическое воспроизведение окружающего мира. В классической физике - завершенные законы, позволяющие с абсолютной точностью предвидеть дальнейшую судьбу всех вещей и явлений. В релятивистской физике Эйнштейна - знай, он, что собою представляют сингулярности и поля - можно было бы вычислить раз и навсегда эволюцию мира. В квантовой физике все совершенно. Даже вероятностные функции сделались совершенными и завершенными. «После нас знать уже более ничего нельзя», - так говорят индетерминисты из квантовой физики. «Наша теория наиболее совершенна и все остальные теории вытекают из нее; она, в этом смысле, венец всей предшествующей деятельности человечества и его истории», - так говорят индетерминисты, ставшие незаметно для себя детерминистами.

Короче говоря, все теории представляются завершенными. Даже многие сырые гипотезы претендуют на завершенность. Только одна теория Маркса не завершена.

В чем причина - спросят нас в 1980 году - почему наши отцы были столь торопливыми в своих утверждениях? Неужели они не понимали, что ни одна теория, какой бы полной она ни была, не может быть завершенной?

Понимали. Но не совсем и не до конца. Наши дети, если они действительно начнут ломать себе головы над подобными вопросами, никогда не поймут, что такое человек классового общества на деле. Выше мы уже не раз отмечали: одно дело - понимание, а другое - знания, которые складываются в голове человека. Не человек владеет своими представлениями, а сложившиеся представления владеют человеком. Рабство в классовом обществе лишь меняет свои формы, но не отменяется по существу. В капиталистическом обществе, где все производится и все рассматривается как готовый к потреблению продукт, было бы чудовищной несправедливостью не рассматривать завершенной любую скороспелую теорию и любую сырую гипотезу. Чем, собственно, хуже Н.Винер, создавший скороспелую науку кибернетику, того калифорнийского овцевода, который ежегодно стрижет с овец сырую шерсть и продает ее на рынке в виде готового к потреблению продукта? Если бы Н. Винер проявил в этом вопросе излишнюю щепетильность и стал бы дожидаться завершенности своей кибернетики - этим он затормозил бы прежде всего общественный прогресс, не говоря уж о том, что он разорился бы начисто и умер бы никому неизвестным Винером.

Среди капиталистов жить - значит надо по-капиталистически вести себя и по-капиталистически мыслить. Сырая овечья шерсть; пряжа, изготовленная из шерсти; сукно, изготовленное из пряжи, и, наконец, костюмы, изготовленные из сукна - все это в капиталистическом хозяйстве рассматривается и расценивается как завершенные продукты. Точно так же рассматриваются и расцениваются в спешке рожденные гипотезы, сырые теории и скороспелые науки. Неважно, при этом, что в университетах головы молодых людей до отказа набиваются сырым материалом и полуфабрикатом - пусть с этим сама молодежь справляется - это её частное дело. Важно, чтобы добыча гипотез и теорий была поставлена на солидную ногу, а сырье и полуфабрикаты находили для себя постоянный сбыт.

Текущий XX в. знаменуется, с одной стороны, огромной добычей сырья и полуфабриката, а с другой стороны, завершенностью готовых изделий плюс хорошо поставленным рекламным делом. Процесс, который в настоящее время принято скромно называть успехами науки и техники, является следствием капиталистического способа производства, которому свойственна с одной стороны - дифференциация, - т.е. расщепление, разложение, размельчение производимого продукта, и с другой стороны, - всеобщий рост и расширение. Здесь все растет, взращивается и расширяется, невзирая на реальные потребности и, не считаясь с реальным платежеспособным спросом; и в то же время, здесь все мельчает и умаляется, отсюда - огромные горы объемов и наименований произведенного продукта и отсюда же мизерность, мелочность отдельно взятого и отдельно произведенного продукта.

Кибернетика, теория информации, теория операций, комбинаторика, много видов математического программирования, теория вероятностей, теория игр, теория графов, теория массового обслуживания, математическая логика, обыкновенная, формальная и многие другие «логики», теория исчислений, теория алгоритмов, обе теории относительности, теория поля, теория чисел, теория континуума, теория комплексного переменного, теория функций, теория групп, теория множеств и множество других теорий; классическая физика, релятивистская физика, квантовая физика, физика атомного ядра, химическая физика, физическая химия, геофизика, биофизика и многие другие физики - все это свидетельство роста и расширения наименований производимого при капитализме продукта и одновременно свидетельство его разложения и измельчания.

Конечной целью капиталистического производства является, как известно, производство стоимости. Люди, невнимательно в свое время изучавшие экономическую теорию Маркса, постоянно сбиваются на «конкуренцию»; они ошибочно полагают, что рост и одновременно измельчание производимого продукта являются следствием не закона стоимости, а закона конкурентной борьбы.

Центральным пунктом марксизма является экономическая теория Маркса, а ядром экономической теории является стоимость. Понять до конца стоимость - это значит на 99% понять марксизм. Поскольку 100 %-х марксистов всегда было не так уж много, то не трудно сообразить сколь мало было людей, до конца понимающих стоимость, а отсюда понимавших причины и следствие капиталистического способа производства.

Характерной чертой капиталистического производства всегда являлось низкое качество производимого продукта. Низкое качество - правило капитализма, подавляющее же большинство людей, в том числе и проживающих в Советском Союзе, между тем, ошибочно полагает, что капитализм безразличен к качеству и ему временами будто даже свойственно повышение качества под влиянием конкурентной борьбы. Вопрос качества производимого продукта - один из наиболее запуганных и ревниво охраняемых вопросов современного капитализма. Подобно тому, как 100 - 150 лет назад капитализм XIX века тщательно охранял от посторонних глаз тайну своего богатства - прибавочный продукт и прибавочную стоимость, вскрытые Марксом - точно так же современный капитализм охраняет тайну качества производимого продукта. Дамы-модницы не на шутку ломают себе головы, негодуют, возмущаются и даже горько плачут - почему так получается: не успевают купить себе модные красивые чулки, не успевают в них толком покрасоваться, как чулки сразу же распускаются. Неужели нельзя так наладить производство дамских чулок, чтобы они не распускались; ведь наука и теника достигли таких головокружительных вершин!? Люди летают уже в космос. Мало того, что тратятся деньги, напрасно растрачивается еще общественный труд, выбрасываются на ветер материал, сырье, и даже утрачиваются, если хотите, надежды... обманутые надежды, не говоря уж о слезах и расстроенных нервах. Нам, мужчинам, конечно, можно посмеяться над горем дам и можно даже советовать им покупать себе чулки образца XIX века - «в резиночку», но каково дамам, особенно тем, кто хочет нравиться и у которых чулки - не последняя статья расхода в бюджете.

Капитализм XIX века был простоват; он выпускал простые чулки, «в резиночку» - не рвущиеся. Он гнал наверх количество, а что касается качества, то оно его занимало лишь постольку, поскольку оно было связано с издержками производства и с конкуренцией - не более! Специальному рассмотрению качество не подвергалось; как самостоятельная статья созидания качество не рассматривалось, качество чаще являлось средством разрушения. Поэтому качество производимого продукта тогда на определенной стадии капитализма, как правило, было застывшим. Эпизодически вокруг качества возникало, конечно, и оживление, но это, повторяю, происходило лишь эпизодически, и было связано лишь с издержками производства и конкуренции. Солидный капиталист того времени, борясь за репутацию своей фирмы, к качеству выпускаемого продукта относился весьма и весьма солидно и никак уж не легкомысленно. Если позволяли обстоятельства, он даже шел на некоторое улучшение качества в целях расширения своей клиентуры, увеличения сбыта, т.е. в целях опять же количества. Но даже это, повторяем, - лишь отдельные эпизоды, не правило и не созидание. Правилом капитализма XIX века было количество плюс застывшее[5] качество.

Современный капитализм XX века, напротив, не столь безразличен к качеству выпускаемого продукта. Он в этом отношении даже является как бы антиподом своего предшественника. Теперь он молится уже не одному количеству, вот уже лет 30 он по-настоящему молится второму своему богу - качеству. Однако надо сказать, что молитвы его к этому богу возносятся им довольно своеобразным способом - чисто по-капиталистически: шиворот-навыворот.

Если к количеству капиталист обращается, так сказать, в прямом смысле, всеми способами увеличивая, взращивая и расширяя его, причем открыто, на виду и не таясь, выдает его как созидание, - то с качеством капиталист обращается весьма и весьма своеобразно. В глубине души к качеству он остается по-прежнему глубоко равнодушным и даже слегка побаивается качества, на виду же он показывает всякую заботу о нем, а в действительности умаляет, пригибает и унижает качество. Причем, все это делается через эстетику, красоту, изящество, через моды, модниц и опять же благодаря предрассудкам.

Старшее поколение модниц - то, которое было воспитано на чтении романов конца XIX века и начала XX века и в частности на романах Голсуорси, Ромена Роллана, Анри Барбюса, Анатоля Франса - писателей полугумманистов полуреалистов, которые изображали полуправду о человеке наряду с полуправдой о капитализме - воспитанные на таком материале модницы сами твердо усвоили и передали модницам младшего поколения один весьма большой предрассудок. Смысл его сводится к тому, будто капитализм XIX века в ряде вопросов еще оставался созидательным, добрым и гуманным. Если дело касалось купли-продажи овечьей шерсти, то в этом вопросе пощады от него ждать было нельзя, а что касается красоты, эстетики, изящества - ко всему этому капиталист будто сам был неравнодушен и, следовательно, мог быть в какой-то мере бескорыстен. Он иногда мог даже поступаться собственными интересами, отдавая дань красоте и изяществу и поступаться изяществом и красотой в пользу других людей - так сказать безвозмездно. Он мог производить иногда продукты лучшего качества, не требуя за это от общества дополнительной платы. Так думали модницы.

У модниц, как видим, в вопросах качества, красоты, изящества и капитализма имело место полное смешение понятий. Но, если перевести их смысл на более понятный язык, значительно преобразовав и наделив их более конкретным смыслом, то содержание предрассудка, переданного по наследству, сведется к двум пунктам:

1. Все то, что трудно достается - должно дорого цениться и дорого продаваться;

2. Что дорого продается - значит, это хорошо, правильно, красиво, изящно и лучшего качества.

Второй пункт этого своеобразного кредо составил дополнительный раздел в современной политической экономии капитализма. Маркс в трех томах «Капитала» проанализировал первый пункт. Он установил тот факт, что в основе продажной цены продукта находится стоимость, а в основе стоимости - общественно необходимый труд. Маркс разобрал эту связь в не искаженном виде, для немодифицированного капитализма, - когда в основе всех созданных в обществе ценностей ещё находился труд, необходимый - производительного работника.

Что касается непроизводительного работника, то его труд и его роль в капиталистическом обществе почти не рассматривались; Маркс их лишь слегка затронул в IV томе «Капитала», поскольку в то время непроизводительный работник еще не играл заметной роли в создании материальных ценностей общества.

Теперь, спустя 100 лот после проделанного Марксом анализа, обстановка в капиталистическом обществе значительно изменилась. В 1959 году в США доля непроизводительного работника составила уже 54 процента, а доля производительного работника уменьшилась до 46 процентов от общей численности «самодеятельного населения»[6]. Нельзя, конечно, утверждать, что подобное же соотношение сложилось в США и в вопросе создания реальных ценностей, однако, с точки зрения численности, факт налицо: обстановка в капиталистическом обществе заметно изменилась в пользу непроизводительной части населения.

Почувствовав на своей стороне численное превосходство, непроизводительный работник начинает заявлять о своих правах, правда, еще очень робко и чаще устами модниц и модников, но довольно определенно:

«все то, что трудно достается - должно дороже цениться».

По-существу, если вдуматься, в этом требовании содержится явный намек на принцип оплаты «по труду» - еще несвойственный капитализму. Непроизводительный работник явно спешит, опережает исторические события, и потому капиталист ему решительным образом отказывает. Капиталист продолжает оплачивать труд непроизводительного работника по своему собственному, специфическому принципу - «по результатам труда». Благодаря этому непроизводительная часть населения, казалось бы, разлагается и расслаивается обычным капиталистическим способом: выделяются крупные акулы, рядом с ними хищные щуки, затем караси и, наконец, мелкая плотва. Это обычный капиталистический вид расслоения и в этом смысле непроизводительная прослойка общества не избежала общей участи всех других классов. Так было в свое время с дворянством, буржуазией, крестьянством и даже с рабочим классом; теперь очередь расслаиваться дошла до непроизводительного работника.

Но он сильно запоздал по времени. Все его исторические предшественники расслаивались и разлагались так сказать нормальным способом: сначала из мелкой однородной плотвы выделялся окунь, затем из окуня рождалась щука и только из щуки образовывалась большая океанская акула. А поскольку этот процесс шел долго и непрерывно, то каждый структурный элемент общества, в тот или иной момент времени, внутренне представлял собою плавную и «спокойную» иерархию, без особо резких внутренних границ и переходов. Во вне элементов, между элементами пролегали резкие и обостренные границы, но это - во вне и между, а внутри элементов такие обострения и резкости были относительной редкостью и, во всяком случае, были нехарактерными. Это был, так сказать, классический стиль расслоения. В своем чистом виде его можно встретить и сейчас в слаборазвитых странах

Структурная обстановка современного капиталистического общества другая. Она перестала быть «классической». Выйдя на историческую сцену и приготовившись сыграть на ней свою самостоятельную роль, непроизводительный работник встретил далеко не классическую обстановку: капиталистическое общество в целом и его отдельные слои в настоящее время не представляют собой плавной и спокойной иерархии. Историки пишут, что наиболее плавную иерархию представляло общество рабовладельческого Египта 5000 - 7000 лет назад. Это неправда. Самая плавная иерархия имела место в войсках Чингисхана - идеальная остроконечная пирамида с Чингисханом во главе. Пирамиды древнего Египта имеют, как известно, уступчатые формы; они составлялись из параллелепипедов, означающих собой отдельные слои общества.

Вся последующая история классового общества, если подойти к нему со стороны структур, есть борьба между двумя видами пирамид: плавной и остроконечной Чингисхана и уступчатой и не всегда остроконечной Египетской. Шли века, менялись правители и господствующие классы, передвигались и смещались по лестнице иерархии классы и классовые прослойки, а борьба все времена шла вокруг одной и той же структурной формы - пирамиды: менялись лишь ее виды (рис. 5. - фиг. 1, 2, 3....8):

Временами пирамида то вытягивалась острой вершиной ввысь (фиг. 1); то снижалась, расползаясь вниз (фиг. 2); то она лишалась вершины, становясь усеченной (республикой) (фиг. 4); то становилась республикой деспотической диктатуры (фиг. 3) - все это образцы классической (плавной) или военной иерархии.

Но истории, как мы уже отметили, была известна и уступчатая иерархия - египетская, и потому пирамиды классические, временами сменялись пирамидами египетскими (фиг. 5-8). Первый пример наиболее устойчивой египетской пирамиды показала буржуазная Англия (фиг. 7). Для своего времени это было «монументальное» сооружение.

Еще более «монументально» выглядит классовое сооружение, воздвигнутое современным капитализмом в США (фиг. 8). Вот с ним-то и приходится сейчас сталкиваться непроизводительному работнику. По-существу в этом обществе уже нет иерархии. Общество разделилось на 2 части: верхняя - ничтожно малая, наделена всеми правами человека, нижняя - непомерно многочисленная, человеческих прав не имеет. Остались один на один лицом к лицу два непримиримых врага - ситуация, с точки зрения прогресса и ближайших перспектив человеческого общества, надо сказать, весьма благоприятная. Классовое общество, просуществовавшее многие века, заканчивает последнюю стадию разложения - это отрадно. Наступает последний момент, когда каждый человек, независимо от его места в обществе, может сказать словами Маркса - «вот здесь Родас прыгай!» «Вот здесь Роза танцуй!» Короче говоря, наступает момент, когда все слои общества, в том числе и господствующие, вплотную подходят к сознанию, что прежней жизнью жить нельзя. По Ленину это будет называться «всеобщей революционной ситуацией».

Позднее, когда нам придется рассматривать «Системы», «структуры» и «организацию», мы обстоятельнее остановимся на этом вопросе, сейчас же скажем, что «системы», состоящие всего-навсего из двух взаимодействующих элементов, по существу это - уже не системы.

Такие «системы» обречены на немедленную гибель; они саморазрушаются на первом серьезном изменении обстановки.

Буржуазная Англия в период ее наивысшего расцвета в XIX веке, по крайней мере, если иметь в виду только одну метрополию, по существу, была тоже двухэлементной системой (фиг. 7), но эта система спасалась от саморазрушения благодаря наличию в составе Британской империи третьего структурного элемента - обширной колонии. Кроме того, умной буржуазии Англии долгое время удавалось создавать иерархию внутри рабочего класса - разлагать его подачками за счет ограбления колоний. Помимо того, английская буржуазия, используя свое промышленное превосходство, постоянно стремилась создать на континенте Европы и других частях света для своей системы четвертый структурный элемент. И. надо сказать, это ей почти всегда удавалось. Всегда находились страны, которые для Англии играли роль четвертого структурного элемента, с которым она вступала во взаимодействие. И, наконец, последнее. Буржуазная Англия раньше, чем какая-либо другая страна, стала буржуазной республикой и, тем не менее, дольше, чем кто-либо другой, терпела и до настоящего момента терпит королевскую власть. Многие историки сей непонятный факт объясняют живучестью в Англии традиций, приверженностью к старине и слабостью английской буржуазии к аристократам, королям и королевам. А на самом деле королевская власть для английской буржуазии играет роль пятого структурного элемента в системе. Пусть этот элемент не материален, но в мире, где господствуют далеко не научные представления, места материальных элементов вполне могут заменяться миражами, предрассудками и традициями.

Буржуазная Англия, таким образом, представляла собою вполне устойчивую систему. С точки зрения численности структурных элементов вполне устойчивой представлялась и царская Россия. Но в России имела место с одной стороны гипертрофия структурных элементов, а с другой - гипертрофия внутриэлементной иерархии.

Вообще говоря, для классовой общественной системы Иерархия - необходимое условие для создания устойчивости и живучести системы. Но Иерархия при этом должна иметь разумные размеры и пределы. Этого не учитывали господствующие классы России. Чрезмерная иерархия в разрезе всего общества ведет к гипертрофии отдельных классов и, следовательно, к обострению межклассовых противоречий.

Чрезмерная иерархия внутри классов, классовых слоев, сословий делает их неоднородными, т.е. внутренне слабыми и, следовательно, слабыми вообще.

Умная английская буржуазия избегала гипертрофии, как первого, так и второго рода, и благодаря этому за 400 лет ее господства в Англии не было ни одного серьезного выступления рабочего класса, похожего на революцию. Господствующие классы России, напротив, страдали большой привязанностью к гипертрофии обоего рода, надо сказать, что изрядную дозу этой привязанности они оставили нам после себя в наследство. В России накануне пролетарской революции имело место деление людей не только по имущественному признаку, но и сословное, национальное, религиозное, по образовательному цензу и по различного рода как приобретаемым, так и наследственным привилегиям.

С точки зрения численности структурных элементов Россия была системой вполне устойчивой, но благодаря глупой и неумеренной общественной и внутриклассовой иерархии царская Россия, по существу, даже не была системой, а всего лишь конгломератом, механическим соединением, состоящим из отдельных внутренне слабых частей. Это и привело к тому, что при первом серьезном потрясении она рассыпалась.

Ничуть не более устойчивую систему представляет современное капиталистическое общество в лице такой образцовой в капиталистическом отношении страны, какими являются США. Нам с этим вопросом необходимо ознакомиться с возможно наибольшей в данный момент обстоятельностью - иначе нельзя понять, что происходит в настоящее время в науке и в частности, почему все научные теории представляются в наше время, вопреки реальным фактам, завершенными.

Перед нами общество, состоящее из двух внутренне однородных частей. Что дает нам основание утверждать, будто это общество неустойчиво? Во-первых, то, что оно состоит из двух, а не большего числа взаимодействующих частей; и, во-вторых, эти части внутренне однородны, - вот эти два обстоятельства и позволяют нам отнести гражданское общество США к числу недолговечных, которое обречено на саморазрушение.

А все же почему мы решаемся утверждать, что такое общество непременно разрушится? Где доказательства? Выше уже отмечалось, что система может быть устойчивой лишь при условии, если в ней содержится не менее трех взаимодействующих элементов, а поскольку в нашей системе только два элемента - значит дело за толчком. А доказательства - от скольких структурных элементов зависит устойчивость систем, - повторяем, мы беремся привести позднее при рассмотрении Систем, структуры и организации. Главное, что предстоит нам выяснить - это:

- почему в современном капиталистическом обществе исчезает старое классовое деление;

- почему это общество неизбежно приходит к двухэлементному составу и

- почему в каждом из этих элементов исчезает прежняя иерархия, исчезает та предпосылка, которая во все времена являлась одновременно и силой и слабостью классового общества.

Но, если обратимся к современной Америке, то сразу же бросается в глаза нечто противоположное тому, что мы собрались утверждать. Прежде всего, ничего принципиально нового не обнаруживается в этом обществе в смысле классового строения. Америка - чисто капиталистическая страна; она складывалась и развивалась, минуя стадию феодализма, поэтому в ней было и есть только два класса: капиталисты и рабочий класс; крестьянства как такового не было в прошлом, нет и в настоящем Америки. Крестьянство, кстати, исчезает во всех капиталистически развитых странах.

И второе, мы намерены утверждать, будто внутри классов Америки исчезает иерархия. А между тем никогда и нигде еще не было столь решительного имущественного деления людей как в современной Америке. На одном полюсе класса капиталистов предприниматель с годовым доходом, не превышающим 10 тысяч долларов, на другом - Морганы, Дюпоны и Форды с доходами, исчисляемыми миллиардами долларов. На одном полюсе рабочего класса американский полубезработный со средним доходом 100 долларов в месяц, на другом - выборный профсоюзный босс с доходами в 50000 долларов в месяц. На одном полюсе клерк министерства, на другом Государственный секретарь - миллиардер. На одном полюсе сельскохозяйственный рабочий, имеющий почасовую оплату в 1 доллар, а на другом - хозяин ранчо в Техасе, он же вице-президент Джонсон. На одном полюсе негры и законтрактованные рабочие в Мексике - брасерос, работающие на плантациях Юга, а на другом полюсе миллионеры плантаторы. Вряд ли надо доказывать советскому читателю, что в США создано невиданное имущественное неравенство (иерархия) как между классами, так и внутри классов.

Однако если рассматривать вопрос неравенства глубже, то имущественное деление людей в США - дела прошлые. Сейчас на первое место выдвинулось не так имущественное, как деление - по количеству денег. В XIX в. говорили и сейчас в странах, где капитализм не стал еще глубоким и всеобъемлющим как в США говорят: «Этот фабрикант имеет столько-то заводов и фабрик; этот помещик имеет столько-то десятин или акров земли; это - владелец железной дороги, а это - владелец доходных домов, казино, ресторанов и т.д. и т.п.

С развитием капитализма такое деление стало неудобным. В эпоху господства финансового капитала оказалось более удобным людей оценивать количественно: «счёт этого человека в банке 10000 долларов, этого 100000, а этот человек - миллионер, а этот - миллиардер». Словом, пока в Европе строго соблюдалась отсталая феодальная классификация (рабочий, крестьяне, бароны, графы, князья и короли) в США появилась и начала применяться собственная классификация - количественная, - которая оказалась ничуть не хуже европейской.

Но затем и такое деление стало неудобным. Собственно титулы миллионер и миллиардер оставлены еще в силе, но считать имущество и деньги в банке оказалось затруднительным, тем более что деньги выступали величинами не всегда постоянными и не всегда от имени отдельного лица. Людей стали оценивать проще - не по вложенному капиталу, а по получаемым доходам, сейчас в США принято говорить: «этот человек «стоит» 10000, этот «стоит» - миллиард» - значит у первого доход 3 0000 долларов в год, а у второго - миллиард.

Казалось бы, ничего существенно не изменилось в американском капитализме благодаря такому упрощенному учету: не все ли равно, как считать - по вложенному в дело капиталу или по полученным доходам - разница, казалось, только в облегчении арифметических подсчетов. Действительность же оказывается не столь неизменной, как это подсказывают наши о ней представления. Реальная капиталистическая действительность Америки значительно отличается от той действительности, которая имело место в той же Америке ну, скажем, 20-30 лет назад. Ранее для того, чтобы тому или иному капиталисту можно было получить то или иное монопольное объединение в свое фактическое владение, ему, или группе их, надо было иметь в руках контрольный пакет: на 51 % собственных капиталов можно было приобрести не более 49 % чужих капиталов.

Нынешняя действительность США другая. Теперь точно никто не знает, сколько фактические владельцы монополий приобретают чужого капитала. Ясно только одно, что пропорция 51:49 значительно снизилась и имеет тенденцию еще более снижаться в пользу фактических владельцев монопольных объединений Америки, фактическая власть в общественном производстве, как и во всей общественной жизни страны, принадлежит теперь не вообще капиталистам и монополистам, а определенным монополистам. Американский народ в настоящее время разделился: на одной стороне 200 млн. человек американцев, а на другой стороне 200 американских семейств (фиг. 8 на рис. 5).

Москва, 1967 год

Примечания

[1]

Здесь не имеется в виду применение автоматического регулирования к некоторым процессам.

[2]

См. А. К. Манеев. «К критике обоснования теории относительности». Изд. АН БССР, Минск, 1960г.

[3]

Проф. Т. Лебедев

[4]

П/п №№ 1) -- 10) в рукописи отсутствуют. Ред.

[5]

Застывшее всегда отсталое, значит плохое.

[6]

«Самодеятельное население» - новый термин, появившийся в последние годы в буржуазной социологии.

[7]

Черчилль дважды «спасал» английскую буржуазию - в Первую и во Вторую мировую войну.

Content

Александр Александрович Фетисов
Диалектика познания

§1. Элементарный подход и системный

§2. Из марксистской теории познания

§3. Понятия

§4. Основной объект исследования

§5. О завершенности великих открытий XIX века в естествознании

§6. Главная методологическая задача в естествознании

Примечания